Гэри Шмидт

Битвы по средам

Посвящается Салли Бултуис, Камил Де Бэр и всем добрым душам из книжного магазина «Уголок Винни-Пуха», которые — с мудростью и любовью — помогают детям и книгам найти друг друга

Сентябрь

Миссис Бейкер ненавидит лютой ненавистью одного-единственного семиклассника.

Меня.

И — зуб даю — без всяких причин! Окажись предметом её ненависти Дуг Свитек, было бы понятно.

Наш Дуг Свитек однажды составил список разных способов, которыми можно довести учителя до белого каления. Списочек из четырёхсот десяти пунктов. Начинается он безобидно: «Впрыснуть дезодорант в ящик учительского стола», но дальше идут пункты похлеще. Сильно похлеще. К сто шестьдесят седьмому номеру список хулиганских выходок уже попахивает уголовщиной. О том, что кроется за номером четыреста и тем более четыреста десять, лучше вообще умолчим. Если коротко: за такие шалости детей отправляют в колонию. Насовсем.

В прошлом году Дуг Свитек опробовал шестой способ из своего списка на миссис Сидман. Место действия: питьевой фонтанчик перед учительской. Подсобные средства: жвачка, чтобы заткнуть фонтанчик, и полинезийская фруктовая краска для волос, с которой в ту пору экспериментировала миссис Сидман. План Дуга сработал. Под брызнувшей из фонтанчика струёй краска тут же потекла, и на лице учительницы появились разводы цвета манго. Они расцвечивали её лицо не день, не два, а довольно долго — покуда кожа, попорченная въедливой краской, полностью не отшелушилась.

Дуга Свитека тогда исключили из Школы. Временно, конечно. На две недели. Собирая вещички, он объявил нам, что на будущий год испробует номер сто шестьдесят шесть: надо, мол, проверить, какой срок ему за это влепят.

Накануне возвращения Дуга Свитека директор нашей Камильской средней школы объявил на утренней линейке, что миссис Сидман «по собственному желанию переведена на работу в школьную администрацию». Он предложил нам поздравить её с новым назначением. Только как поздравишь, если она и носа из своего кабинета не высовывает и — даже когда дежурит на перемене — к нашему классу и близко не подходит? А случись кому из нас к ней приблизиться, она тут же достаёт шапочку от дождевика — знаете, такую жёлтую, клеёнчатую, в них все школьники осенью ходят — и напяливает на голову. Боится, что опять краска потечёт.

Так что, сами понимаете, миссис Сидман не позавидуешь. И Дуга Свитека она возненавидела не просто так, а вполне за дело.

Но я-то ничего подобного не совершал! Никогда. Я вообще стараюсь держаться подальше от Дуга Свитека, чтобы меня, не дай Бог, не уличили в сообщничестве, если он вдруг затеет пункт сто шестьдесят шесть.

Но это не помогает. Миссис Бейкер меня всё равно ненавидит. Причём намного сильнее, чем миссис Сидман — Дуга Свитека.

Я понял это сразу, в понедельник, в первый учебный день в седьмом классе, когда миссис Бейкер устроила перекличку. Кстати, по нашим фамилиям можно понять не только кто есть кто, но и кто где живёт. Так уж заселялся наш городок на острове Лонг-Айленд. У кого фамилии кончаются на — берг, — цог или — штейн, живут в северной части города. А у кого на — елли, — ини или просто на — о — те на юге. Границей между еврейской и итальянской частями города служит Ли-авеню. Если выйти из школы и идти по Ли-авеню долго-долго — пересечь главную улицу и пойти дальше, мимо аптеки МакКлина, булочной Гольдмана и магазинчика, где торгуют всякой всячиной по пять или десять центов, а потом миновать один жилой квартал, Публичную библиотеку и ещё один квартал, — упрёшься прямо в наш дом. Отец всегда говорит, что наш дом стоит точнёхонько в центре города. Не на северной стороне и не на южной. Посерединке. «Идеальный дом», — с гордостью говорит отец.

Может, и идеальный, но на самом деле так жить трудно. Посерединке — всё равно что нигде. Утром по субботам все, кто живут на севере, отправляются в синагогу — в храм Бет-Эль. А в середине субботнего дня все, кто живут на юге, отправляются на мессу в собор Святого Адальберта. Месса начинается так поздно, потому что католические священники, идя в ногу со временем, постановили, что их прихожанам надо хорошенько выспаться в выходной. Зато наша семья в воскресенье, причём спозаранку, в полном составе отправляется в пресвитерианскую церковь Святого Эндрю — слушать пастора МакКлелана, древнего старичка, который, судя по возрасту, мог своими ушами внимать проповедям ветхозаветного Моисея.

Ну что, сопоставили расписание? Так вот и получается, что собрать нормальную команду для бейсбола можно только в воскресенье после обеда.

До прошлого лета, пока среди моих одноклассников ещё были прихожане церкви Святого Эндрю, я кое-как справлялся. Но потом начались совсем тяжёлые времена, потому что отца Бена Камминса взяли на работу в Гротон, и они всей семьёй перебрались в Коннектикут, а Ян МакАлистер переехал в Билокси, потому что его отца, нашего прежнего пастора, перевели работать капелланом на военную базу, а на его место в церковь Святого Эндрю назначили пастора МакКлелана, личного друга ветхозаветных пророков.

Быть единственным пресвитерианцем в классе очень тоскливо. Особенно по средам, когда ровно без четверти два половина класса отправляется в еврейскую школу при синагоге Бет-Эль, а без пяти два другая половина класса отбывает в собор Святого Адальберта — постигать католический катехизис. Раньше в классе оставались три ученика-пресвитерианца. А теперь — один.

Я.

Думаю, именно эту подставу миссис Бейкер и заподозрила, когда наткнулась на мою фамилию, устроив перекличку в первый день сентября. Её голос как-то сразу изменился, задребезжал, точно от моей фамилии внутри у неё сработала секретная кнопка.

— Холлинг Вудвуд, — произнесла она.

Я поднял руку.

— Здесь.

— Вудвуд, — повторила она.

— Да.

Миссис Бейкер проводила перекличку стоя, с журналом в руках, но сейчас присела — не на стул, а на край стола. Тут бы мне и смекнуть, что дело неладно. Ведь учителя обычно не садятся на стол в первый день занятий. Не принято.

— Вудвуд, — повторила она упавшим голосом. И задумалась. А потом спросила: — Ваша семья посещает храм Бет-Эль?

Я покачал головой.

— Значит, собор Святого Адальберта? — с надеждой спросила она.

Я снова покачал головой.

— Выходит, по средам вы не получаете религиозного образования?

Я кивнул.

— То есть вы остаётесь здесь, со мной?

— Навроде того.

Она смерила меня тяжёлым взглядом. И, по-моему, глаза у неё стали почти квадратными.

— Вы только что совершили преступление против родного языка! Наречия, которое вы употребили, не существует! Что ж, раз по средам вы остаётесь со мной, предлагаю ответить так: «Я думаю, в среду днём всё-таки придётся поработать».

Тут-то я и понял, что она ненавидит меня лютой ненавистью. Потому что у неё стало такое мрачное лицо, словно солнце закатилось и не появится на горизонте до июня.

Возможно, моё лицо тоже изрядно помрачнело. Во всяком случае, чувствовал я себя прескверно — точно меня вот-вот вырвет. Ну, знаете, когда разом и озноб бьёт, и пот прошибает, а в животе революция. Помню, я тогда подумал, что зря всё-таки мама дала мне на завтрак омлет с ветчиной, сыром и брокколи. Тоже мне праздник! Начало учебного года. Лучше бы я съел хлопья. С ними если уж вырвет, то полегче, не такой зелёно-жёлтой гадостью.

Что чувствовала миссис Бейкер, я не знаю. Может, её тоже затошнило, но она этого не показывала. Она снова заглянула в список.

— Даниел Запфер, — произнесла она и, увидев поднятую руку Данни, одобрительно кивнула.

Но потом, прежде чем назвать следующую фамилию, она снова посмотрела на меня. И, клянусь, глаза у неё были квадратные.

— Мей-Тай Йонг.

Отыскав в классе руку Мей-Тай, она кивнула. И опять посмотрела на меня.

— Мирил-Ли Ковальски.

И снова, едва взглянув на руку Мирил, учительница посмотрела на меня.

И так — каждый раз, после каждой фамилии. Прямо испепеляла меня взглядом. Ух, как она меня ненавидит!

* * *

В тот день я брёл из школы очень медленно. Дорогу до Идеального дома я знаю наизусть и всегда могу не глядя сказать, что уже дошел, потому что тротуар под ногами становится совсем другим. Бетонные плитки вычищенные, без единого пятнышка, без единой трещинки. И точно такими же чистейшими плитками выложена дорожка, которая ведёт от улицы к нашему крыльцу. А вдоль дорожки высажены кусты азалии, все одной высоты и по цвету подобраны: розовые чередуются с белыми. Дорожка и азалии приводят к идеальному крыльцу — с тремя ступеньками, как у всех домов в округе. Поднимаешься и попадаешь в идеальный двухэтажный дом, выстроенный в так называемом колониальном стиле: на первом этаже с каждой стороны по два больших окна, а на втором — мансардные окна на скошенной крыше. У нас в квартале все дома такие, но наш выглядит опрятнее, потому что отец раз в два года вызывает маляров. Они возвращают дому первозданную белизну и заново красят чёрной краской металлические ставни, приделанные для красоты. Внешняя сетчатая дверь, которая не пускает в дом мошкару, тоже металлическая, но некрашеная, серовато-алюминиевая. Естественно, она никогда-никогда не скрипит.

Войдя в дом, я бросил сумку с учебниками на нижнюю ступеньку лестницы и крикнул:

— Мам? Ты тут?

Пора бы перекусить. Например, съесть кексик «твинки» с ванильной начинкой и запить шоколадным молоком, в котором шоколада больше, чем молока. Но одним «твинки» не наешься, надо парочку. От сладкого мозги лучше работают. Вот наемся и подумаю, как прожить с этой миссис Бейкер и её ненавистью до конца учебного года, целых девять месяцев. А ничего не придумаю — значит, ничего не поделаешь, такая судьба.

— Мам? — снова позвал я.

Мимо гостиной я прошёл, даже не заглядывая, поскольку на диванах и креслах, обтянутых плотным тугим полиэтиленом, никто никогда не сидит. Тут всё точно в магазине. На продажу. Ковёр буквально стерильный, словно на него не ступала нога человека. Впрочем, так оно и есть. И на новёхоньком рояле, что стоит у окна, никто никогда не играл. У нас в доме никто не умеет. Но случись кому сюда зайти, потыкать пальцем в клавиши, понюхать искусственные тропические цветы, поправить галстук перед сверкающим зеркалом, он был бы потрясён. Непременно. Ведь жизнь архитектора Вудвуда из компании «Вудвуд и партнёры» — само совершенство.

Мама оказалась на кухне. Она там поспешно выгоняла в распахнутое окно остатки дыма и прятала только что потушенную сигарету: подразумевалось, будто я и знать не знаю, что она курит. А если знаю, то делаю вид, что не знаю, И уж, конечно, никогда, ни при каких обстоятельствах я не должен упоминать об этом при отце.

И тут меня осенило. Ещё прежде, чем я съел «твинки».

Мне нужны союзники! Иначе война с миссис Бейкер проиграна. Без вариантов.

— Как первый день прошёл? — спросила мама.

— Мам, — доверительно сказал я, — миссис Бейкер меня ненавидит.

— Не за что миссис Бейкер тебя ненавидеть. — Мама закрыла окно.

— Ненавидит, и всё тут.

— Она же тебя совсем не знает.

— Ну, бывает ведь любовь с первого взгляда. Значит, и ненависть тоже. Тут долгие разговоры и рассуждения не нужны. Посмотрел один раз — и всё. Кранты. С миссис Бейкер именно такой случай.

— Я уверена, что миссис Бейкер — замечательный человек. И ненавидеть тебя у неё нет никаких причин.

Ну откуда, откуда у всех родителей такие представления о жизни? Словно с рождением первого ребёнка у них в организме просыпается какой-то ген и они начинают изрекать одни прописные истины. А тебя даже не слушают, вроде как ты на иностранном языке говоришь. Твои слова срабатывают только как спусковой механизм: раз — и заезженная пластинка закрутилась опять.

Что ж, наверно, на то они и родители.

* * *

Но союзник-то мне нужен! Поэтому сразу после ужина я отправился вниз, в подвал. Там у нас стоит телевизор, и отец проводит все вечера перед экраном.

— Пап, миссис Бейкер меня ненавидит.

— Ты что, подождать не можешь? Я смотрю Уолтера Кронкайта!

Мы вместе досмотрели репортаж Кронкайта о новых жертвах во Вьетнаме, о расширении воздушных операций и о том, что туда послали ещё две бригады сто первой воздушно-десантной дивизии.

Наконец началась реклама.

— Пап, миссис Бейкер меня ненавидит.

— Что натворил?

— Ничего. Она меня просто так ненавидит.

— Один человек может ненавидеть другого, но за дело. Поэтому возвращаюсь к первому вопросу. Что ты натворил?

— Ничего.

— Речь ведь о Бетти Бейкер, да? Она тебя учит?

— Наверно. Миссис Бейкер.

— Так-так. Бетти Бейкер из семьи Бейкеров.

Ну вот, отец тоже включил пластинку. У каждого родителя она своя, но ребёнка они не слышат. Хоть ты тресни.

— Наверняка, — подтвердил я. — Из семьи Бейкеров.

— Эта семья — владельцы магазина «Бейкеровская Империя спорта». Они как раз собрались расширяться, будут строить новое здание и рассматривают компанию «Вудвуд и партнёры» в тройке основных претендентов на контракт.

— Папа!

— Отвечай, Холлинг! Что ты натворил? Из-за чего миссис Бейкер тебя возненавидела? И из-за чего остальные Бейкеры могут возненавидеть всех Вудвудов? Ты сознаёшь, что из-за тебя «Империя спорта» выберет другого архитектора, а компания «Вудвуд и партнёры» лишится выгодного контракта и потеряет репутацию, и мы в конце концов обанкротимся, и к нашему крыльцу сбегутся кредиторы с кипами официальных бумаг, и в каждом документе будет куча неприятных юридических закорючек, и окажется, что компании «Вудвуд и партнёры», которую ты должен унаследовать, больше нет в природе? Так что плакало твоё наследство.

К этому времени в животе у меня оставалось не очень-то много от завтрака, но именно остатки утреннего омлета с ветчиной, сыром и брокколи снова поднялись вверх и настойчиво попросились наружу.

— Думаю, всё не так плохо, — промямлил я.

— Пусть так будет и впредь! — велел отец.

Да, в союзники брать некого.

* * *

Оставалась только сестра. Но просить старшую сестру стать твоим союзником — это… всё равно что искать союзников на необитаемом острове.

Я всё-таки подошёл к её двери. И постучал. Громко постучал, ведь у неё там вовсю орала группа «Манкиз».

Сестра открыла дверь и встала на пороге — руки в боки. Её новая помада пламенела на губах, как новая пожарная машина.

— Миссис Бейкер меня ненавидит, — выпалил я.

— Какое совпадение! Я тоже.

— А помочь можешь?

— За помощью — к маме.

— Мама говорит, что миссис Бейкер не за что меня ненавидеть.

— Тогда — к отцу.

Я промолчал. Как говорится, воцарилась тишина. Если, конечно, забыть про вой «Манкиз».

— А, ну да! Это может повредить бизнесу, — сообразила сестра. — Он не станет рисковать репутацией. Так, наследничек?

— Что делать-то?

— Я бы на твоём месте сбежала в Калифорнию.

— Есть другие идеи?

— Говоришь, миссис Бейкер тебя ненавидит?

Я кивнул. Прислонившись к дверному косяку, она смерила меня оценивающим взглядом, с головы до ног.

— Холлинг, это вряд ли. Ты ещё хлюпик. Ненависть — слишком сильное чувство.

И она захлопнула дверь у меня перед носом.

* * *

В тот вечер я снова взялся перечитывать «Остров сокровищ» Стивенсона. Не хочу особенно хвастаться, но «Остров сокровищ» я читал уже четыре раза, «Похищенного» дважды и «Чёрную стрелу» тоже дважды. Я даже «Айвенго» до половины дочитал. Потом, правда, сдох. Занудный этот Вальтер Скотт. Я тогда переключился на «Зов предков» Джека Лондона — эта книжка как-то веселее пошла.

В «Острове сокровищ» я сразу открыл место, где Джим Хокинс уводит у пиратов «Испаньолу». Вот он сидит на верхней перекладине мачты, а Израэль Хендс лезет к нему с кинжалом в зубах. У Джима, конечно, преимущество: два пистолета против одного кинжала. Так что боцману с ним вроде как не совладать. Но боцман всё равно хочет прикончить Джима! Ненавидит он этого парня, ничего уж тут не поделаешь. А Джим посмеивается. Потому что он не хлюпик, он крутой, и его есть за что ненавидеть.

А потом Израэль Хендс бросает нож, и Джима спасает только везение. Мог бы погибнуть, запросто.

Ну а мне-то что делать? Тоже прикажете на везение надеяться?

Во вторник миссис Бейкер весь день не сводила с меня глаз. Словно призывала на мою голову Божью кару. Как Израэль Хендс на голову Джима Хокинса.

Первый раз я поймал на себе её взгляд рано утром, когда вышел из-за перегородки, где находится раздевалка, и направился к своей парте.

Вы спросите, почему у нас, семиклассников, как у малышей, раздевалка в классе, а не шкафчики на первом этаже, как во всех нормальных средних школах? Как раз потому, что наше здание раньше было началкой. Потом, в какой-то момент, городские власти постановили возвести для начальной школы новое здание, и его построили рядом со старым, соединив их стеклянным переходом. Туда ещё кухню приделали. А потом старое здание подремонтировали и отдали Камильской средней. Так и вышло, что на третьем этаже, где учится наш седьмой класс, во всех кабинетах — раздевалки. Как у первоклашек. И нам приходится вешать там одежду и оставлять свои вещи, хотя на дворе тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год и во всём цивилизованном мире семиклассники держат свою личную собственность в шкафчиках, под замком.

Короче, выхожу я из раздевалки и ловлю на себе взгляд миссис Бейкер. Подалась вся вперёд, нависла над столом — у меня аж мурашки по спине побежали.

Я хотел сесть за парту, но внезапно понял: это ловушка. Она заминировала мою парту или капкан тут поставила — как капитан Флинт. Раньше я о таком и думать не думал. Но теперь прямо почувствовал. Кожей, печёнками — не знаю. Мне было откровение или наитие. Про наития и откровения иногда рассказывает пастор МакКлелан. Типа, если тебе грозит опасность, Бог предупреждает свыше. Прислушаешься — спасёшься. Не прислушаешься — пеняй на себя.

Я осмотрел свою парту. Ни проволоки, ни шнура от взрывателя не видно. Теперь проверим винты. Похоже, винты на месте и сиденье подо мной не развалится.

А вдруг что-то лежит внутри, в парте? Что-то ужасное, взаправду ужасное? Какая-нибудь дохлятина — остатки от прошлогодних уроков биологии, которые затащили в кабинет миссис Бейкер прошлогодние семиклашки, её бывший класс?

Я снова взглянул на миссис Бейкер. Она на меня уже не смотрела: отвела глаза, а на губах улыбочка такая, еле заметная. Выдала она себя этой улыбкой, ей-Богу, выдала. Засада точно есть.

Я побоялся заглядывать в парту и попросил это сделать Мирил-Ли Ковальски, которая влюбилась в меня ещё в третьем классе — это не я придумал, она сама так говорила.

— Это ещё зачем? Что в парте? — спросила она.

И это истинная любовь? Откуда столько подозрительности?

— Просто…

— Просто — это не ответ.

— Просто… вдруг там сюрприз?

— Для кого?

— Для тебя.

— Для меня?

— Ага.

Она приподняла крышку парты. Заглянула. Поискала-пошарила под всеми учебниками — под «Родным языком для нас с тобой», «Математикой для нас с тобой» и «Географией для нас с тобой».

— Тут ничего нету!

Я тоже рискнул заглянуть внутрь.

— Значит, я ошибся.

— Нет, это я ошиблась. — Она с досадой отпустила крышку. Крышка громко хлопнула. — Ой, прости, — сказала Мирил. — Не дождалась, чтоб ты туда пальцы сунул. А жаль.

Сами понимаете, в седьмом классе от любви до ненависти один шаг.

* * *

На большой перемене я опасался выходить. Вдруг миссис Бейкер подговорила кого-нибудь из своего бывшего класса — нынешних восьмиклассников — и они учинят надо мной ужасную расправу? Там, например, учится старший брат Дуга Свитека. Он уже бреется! А ещё его трижды забирали в полицейский участок — и у нас, и в соседнем штате, — и он даже провёл одну ночь в настоящей тюрьме. За что — никто не знает. Но, думаю, за озорство в районе трёхсот девяностых номеров. Или даже в конце списка. Под номером четыреста десять. Дуг говорил, что их отец подкупил судью, иначе брату грозила бы смертная казнь.

Мы верили.

— Почему вы не идёте на перемену, мистер Вудвуд? — спросила миссис Бейкер. — Все уже на улице.

Я решительно взял в руки «Родной язык для нас с тобой».

— Да я хотел тут, в классе, почитать.

— Идите отдыхать. — Глаза миссис Бейкер сверкнули, выдавая её недобрые намерения.

— Так я и тут отдыхаю.

— Мистер Вудвуд! — произнесла она угрожающе. А потом встала и скрестила руки на груди. И до меня дошло, что мы остались один на один, без свидетелей, да и мачты, на которой спасся Джим Хокинс, тут нет.

Я вышел из класса.

На улице я топтался на одном пятачке, сторонясь всех и каждого и держась в поле зрения миссис Сидман. Меня так и подмывало попросить у неё жёлтую клеёнчатую шапочку — пусть эта шапка спасёт меня от неведомой, но неотвратимой беды.

И тут, словно в Камильской средней наступил День страшной расплаты, ужаса и покаяния, я услышал:

— Эй, Вудвуд!

Брат Дуга Свитека. В опасной близости. В моём личном пространстве.

Я передвинулся поближе к миссис Сидман. Она вцепилась в свою шапочку обеими руками и отошла подальше.

— Вудвуд! В футбол играешь? У нас одного не хватает. — Брат Дуга Свитека надвигался неумолимо, всей своей волосатой грудью. Волоски курчавились даже под шеей, выше футболки.

— Иди поиграй, — сказала миссис Сидман. — Если не пойдёшь, из второй команды придётся кого-то исключить.

Если не пойду — проживу лишний день, подумал я.

— Ну чё, Вудвуд? — окликнул брат Дуга Свитека. — Идёшь?

И что мне оставалось делать? Я двинулся навстречу судьбе.

— Встанешь левым крайним, — велел он.

Это я и без него понял.

— В защите, — добавил он.

Это я тоже знал заранее. Уж такая мне выпала судьба.

— А я нападающий, — добавил он. — В другой команде.

Это я тоже понимал. Без него.

— Твоя задача — меня остановить, не дать прорваться к воротам.

Я кивнул.

— Не слабо?

Допустим. Допустим, что тебя можно остановить. Дай мне танк с крепкой бронёй, тремя пулемётами и гранатомётом — и я тебя остановлю.

— Попробую.

— Попробуй. — Брат Дуга Свитека засмеялся. Готов поклясться: обернись я в ту секунду, наверняка бы увидел миссис Бейкер у раскрытого окна на третьем этаже. Она там тоже смеялась.

Вообще у футбола есть свои преимущества. Бегай себе туда-сюда, даже не дотрагиваясь до мяча. А если всё-таки придётся дотронуться, его можно запулить куда подальше, чтобы никто не вздумал у тебя его отнимать. Такой тактики я и решил придерживаться, чтобы брат Дуга Свитека не мог ко мне подобраться и осуществить коварный план миссис Бейкер.

Но не тут-то было. Брат Дуга Свитека, по всей видимости, получил чёткие указания. Едва завладев мячом, он огляделся и устремился ко мне. Нет — на меня. Не как все нормальные нападающие, которые норовят обойти защитника, а прямиком на меня. Он рычал. Он ревел. Он выл. Он летел — как сгусток какой-то мезозойской праматерии, вырвавшейся из недр земли. И летел он на меня.

Я успел подумать, что миссис Бейкер смотрит из окна и радуется.

— Иди на него! — крикнул Данни Запфер. — Наперехват! — Голос у него дрожал. Наверно, Данни представил, как брат Дуга Свитека ударит сейчас ногой по мячу и мяч, просвистев, врежется ему, вратарю, в грудь. Точно торпеда.

Я не двинулся с места.

Данни снова завопил. Кажется, он снова кричал: «Наперехват!» Но я не уверен. Может, он как-то иначе кричал, не словами. Представляете переливы гласных звуков, подряд, всё выше и выше — до ультразвукового писка? Вот так он и верещал.

Но это, собственно, не важно. Никто и ничто не заставило бы меня в тот миг шагнуть навстречу брату Дуга Свитека. Забьёт так забьёт. В конце концов, это просто игра.

Я сделал шаг к боковой линии, подальше от ворот.

Брат Дуга Свитека тут же изменил траекторию. Он по-прежнему нёсся прямо на меня.

Я отбежал ещё дальше, почти на бровку.

Он летел на меня.

По-дельфиньи верещал Данни Запфер, по-мезозойски рычал брат Дуга Свитека, а я ощущал, что меня затягивает в водоворот и вся моя жизнь катится в тартарары — сейчас, в этот самый миг. Ещё мгновение — и конец.

И вот тогда я снова вспомнил Джима Хокинса, вспомнил, как он пробрался, вскарабкался через борт на «Испаньолу», как увёл её из-под носа у пиратов и сдёрнул с мачты «Весёлого Роджера» — знаменитый пиратский флаг, а потом сидел на перекладине мачты, а боцман лез на него с кинжалом в зубах.

Выходит, я правда хлюпик?

Метнув взгляд на окно, где только что стояла миссис Бейкер и где теперь её уже не было — наверно, побоялась, что обвинят в соучастии, — я рванул к воротам. И встал перед воротами. И ждал там брата Дуга Свитека.

Со стороны я, должно быть, круто смотрелся.

Стоял я, значит. Стоял и стоял, пока весь этот ор и рёв, а главное, жалость к самому себе не накрыли меня с головой.

Я зажмурился. Между прочим, никто не требует непременно смотреть судьбе в глаза. Итак, я зажмурился и чуть посторонился.

Не весь.

Я не успел переместить правую ногу.

И волосатый брат Дуга Свитека об неё споткнулся.

Всё тут же стало в сто раз громче и сильнее: и ор, и рёв, и вой, и свист, с которым тело брата Дуга Свитека летело к воротам, и вопли Данни Запфера, и мои собственные вопли, поскольку ногу обожгло дикой болью. А потом раздался такой глухой металлический хруст: штанга продавилась под головой брата Дуга Свитека.

И всё стихло.

Я открыл глаза.

Брат Дуга Свитека, покачиваясь, встал на ноги. К нам в полной панике бежала миссис Сидман. То есть она, скорее, ковыляла, но старалась изо всех сил. Наверно, ей уже мерещился газетный заголовок: «Недосмотр дежурного администратора». Добежав, она схватила брата Дуга Свитека за руку, а он всё пошатывался, и глаза его смотрели вроде как на неё, но в разные стороны.

— Ты в порядке? — спросила она.

Он кивнул, после чего его тут же вырвало. Прямо на неё.

Недавно съеденным бутербродом с ливерной колбасой и яйцом. Вам было бы приятно снова увидеть уже съеденный бутерброд с ливером? Вот именно.

И жёлтая клеёнчатая шапочка миссис Сидман не помогла.

На том футбол и кончился. Напоследок ко мне подбежал Данни Запфер, довольный и счастливый, и по-приятельски хлопнул по плечу.

— Ну, ты его вырубил! — сказал он.

— Но я не собирался его вырубать, — возразил я.

— Нет, ты видел, как он летел? Как ракета!

— Я не хотел! — завопил я.

— Я ещё ни разу не видал, чтоб чел так вырубался.

Тут подскочил Дуг Свитек.

— Ты вырубил моего брата?

— Да не хотел я его вырубать. Не хотел.

— А все говорят — вырубил! Я сам всю жизнь мечтал это сделать. С тех пор как родился.

— Он как ракета летел! — твердил Данни Запфер.

Я похромал обратно в школу, стараясь не глядеть на несчастную миссис Сидман, которая одной рукой поддерживала шатающегося брата Дуга Свитека, а другой — закрывала нос жёлтой шапочкой. Ливерная колбаса, она такая. Пахучая. У дверей меня ждала Мирил.

— Ты правда вырубил брата Дуга Свитека?

— Да не хотел я…

— Тогда как вышло, что он влетел в штангу?

— Он споткнулся.

— Обо что?

— Об мою ногу.

— Ты нарочно?

— Вроде как…

— Но подножки против правил!

— Да он же втрое больше меня!

— И что из этого? Можно правила нарушать? Идиота из него делать?

— Не делал я из него идиота!

— Ага, и из меня тоже! Зачем заставил к тебе в парту лезть? Там сюрприз, там сюрприз! А сюрприза никакого и нет.

— При чём тут брат Дуга Свитека?

— При том! — бросила Мирил и ушла, гордо чеканя шаг. Ну вот, опять. Хорошенькое объяснение! Когда она так говорит, я чувствую себя последним тупицей. При чём «при том»?

Когда мы вернулись в класс, лицо у миссис Бейкер было кислое. Ещё бы! Ведь покушение на меня не удалось. Её коварный замысел потерпел полный крах. Она ходила с этим кислым лицом до конца учебного дня и скривилась ещё больше, когда по школьному радио объявили, что брат Дуга Свитека отделался сравнительно легко, что врачи дней десять за ним понаблюдают, а потом он вернётся в школу. И ещё что до конца недели нужны дежурные на спортплощадку.

Миссис Бейкер посмотрела на меня.

Как же она меня ненавидит!

Остаток дня мы занимались по учебнику «Родной язык для нас с тобой» — рисовали схемы предложений. Как будто это кому-нибудь нужно. Разве что англичанам? Но здесь, в Америке, — никому.

Миссис Бейкер поочерёдно вызывала нас к доске: разбирать предложения и рисовать схемы. Мирил она дала такое предложение:

Ручей течёт с высокой горы.

А Данни Запферу — такое:

Он забил круглый мяч в ворота.

Мей-Тай досталось коротенькое:

Девочка шла домой.

Это и понятно. Ведь Мей-Тай совсем недавно, летом, переехала сюда из Вьетнама и пока знает мало слов. Штук десять, не больше.

А вот предложение Дуга Свитека:

Я прочитал книгу.

Тоже куцее предложение, хотя по другой причине: Дуг у нас книжек не читает, и, наверно, ему предлагалось над этим задуматься.

А вот предложение, которое досталось мне:

Мы не даём цены тому, что наше,

но стоит только потерять — и вдруг

откроем в нём прекрасного так много,

что нет утраченному и цены.[1]

И как, по-вашему, изобразить это в виде схемы? Тот, кто написал такую жуть, точно не разобрал бы её по составу. А уж для семиклассника — полная безнадёга. Я молча топтался у доски.

— Что же вы, мистер Вудвуд? — якобы ободряюще спросила миссис Бейкер.

Меня аж пот прошиб. Забацай Стивенсон такое предложение в «Острове сокровищ», его бы и читать никто не стал.

— Видимо, вы невнимательно слушали мои объяснения, иначе несомненно справились бы с заданием, — укоризненно сказала миссис Бейкер. Ага, сама объяснила, как нажимать кнопку и включать свет, а от меня ждёт, что я атомный реактор построю. — Начните с «мы не даём цены тому, что наше», — продолжила она и изобразила улыбку. Но лицо было по-прежнему кислое. А глаза мерцали в предвкушении победы. Так мерцали бы глаза Джона Сильвера, окажись он в двух шагах от сокровищ капитана Флинта.

Но праздновать ещё рано, миссис Бейкер! Игра не окончена!

Динамик на стене ожил, каркнул, кхекнул и…

…произнёс мою фамилию.

Меня вызывают к директору!

Спасён!

Я положил мелок и радостно повернулся к миссис Бейкер.

Но она тоже почему-то обрадовалась! Почему?

— Немедленно, — донёсся потрескивающий голос из динамика.

И внезапно я понял: там полиция. Миссис Бейкер на меня донесла. И за мной прислали полицейских. Меня посадят в тюрьму — за то, что я вырубил брата Дуга Свитека. Ведь мой отец никому никаких взяток давать не станет. Он просто посмотрит мне в глаза, скажет: «Что ты натворил?» — и преспокойно выслушает мой смертный приговор.

— Немедленно, — повторила миссис Бейкер.

Путь до кабинета директора некороткий. А в начале учебного года он кажется даже длиннее, потому что натёртый пол громко скрипит под подошвами кроссовок, словно жалуется на мучения, которые ты причиняешь ему каждым шагом. А ещё на тебя со всех сторон пялится народ, и все знают, что ты идёшь к директору, мистеру Гвареччи. И все счастливы, что он вызвал тебя, а не их.

Да, он вызвал меня.

Когда я дошёл, мне велели подождать под дверью. Чтоб я хорошенько поволновался.

Наш мистер Гвареччи мечтает быть не директором, а диктатором. В какой-нибудь небольшой стране. Данни Запфер считает, что он просто дожидается, чтобы люди из ЦРУ устранили Фиделя Кастро и поставили его руководить Кубой, которую он тут же переименовал бы в Гвареччубу. А Мирил уверяет, что директор подыскивает себе местечко где-нибудь в Европе. Может, и так. Беда только в том, что в ожидании новой должности мистер Гвареччи по-прежнему директорствует в Камильской средней школе и оттачивает на нас свои замашки. Замашки диктатора небольшой страны.

Когда меня наконец запустили в кабинет, директор восседал за столом во внушительном кресле и сильно возвышался надо мной и над стульчиком, на который мне велели сесть.

— Холлинг Вуд, — произнёс директор сипловатым, сбивающимся на писк голосом. Словно он сорвал его, выступая с балкона перед дрожащими от страха народными массами.

— Вудвуд, — поправил я.

— В личном деле написано Холлинг Вуд.

— А у меня в свидетельстве о рождении написано Холлинг Вудвуд.

Мистер Гвареччи улыбнулся специальной директорской улыбкой.

— Не будем пререкаться, Холлинг Вуд. Это непродуктивно. Всё, что написано в личном деле, — правда. Иначе школа не могла бы функционировать.

Заметили приёмчик из диктаторского арсенала? Очень подходит для управления небольшой страной.

— Холлинг Вуд, — покорно повторил я.

— Вот и славно, — похвалил мистер Гвареччи и снова заглянул в личное дело. — У нас с тобой имеется проблема. Тут сказано, что математику за шестой класс ты сдал на крайне низкий балл.

— Сдал, — подтвердил я.

Ещё бы я не сдал математику! Её даже Дуг Свитек сдал, а у него оценки вообще ниже плинтуса.

Мистер Гвареччи взял со своего стола какой-то листок.

— Миссис Бейкер прислала мне записку. Она полагает, что тебе следует вторично пройти курс математики за шестой класс.

— На второй год остаться?

— Вероятно, она сомневается в твоей способности усвоить курс седьмого класса при таких результатах за шестой.

— Но…

— Не перебивай меня, Холлинг Вуд. Миссис Бейкер предлагает, чтобы в среду днём, в час сорок пять, ты отправлялся на урок математики в класс миссис Харнет.

Господи, куда же бедному семикласснику спрятаться от миссис Бейкер, мистера Гвареччи, а заодно и от всей Камильской средней школы? Потому что она у этого семиклассника в печёнках сидит! Где бы так спрятаться, чтобы вовсе ни о ком из школы не вспоминать! Может, есть такое место? Может, оно — на борту «Испаньолы», которая летит, подгоняемая ветром, к тропическому острову и бросает там якорь? И ты сходишь на берег, где шумят зелёные пальмы и пестреют крупные пахучие цветы?

А может, это место — Калифорния, где я открою… Как там было, в том идиотском предложении? Вот, вспомнил: «прекрасного так много»!

Тем временем мистер Гвареччи снова уткнулся в моё личное дело. И покачал головой.

— Впрочем, — сказал он, — тут зафиксировано, что экзамен за шестой класс всё-таки сдан.

Я кивнул. И затаил дыхание. Вдруг в душе диктатора небольшой страны победит добро? Ну вдруг?

— Сомнения миссис Бейкер, безусловно, правомерны, — продолжал он. — Но и оценка за шестой класс у тебя, безусловно, положительная.

Я промолчал. Чтобы не спугнуть.

— Так что… пожалуй, оставим пока всё как есть, — произнёс директор.

Я снова кивнул.

— Но имей в виду, Холлинг Вуд! Я буду следить за твоей текущей успеваемостью! — Он хищно потянулся ко мне через стол. — Сорвёшься — окажешься в шестом классе. Глазом моргнуть не успеешь.

Вы никогда не встречались с диктаторами маленьких стран? Так вот, это тоже их тактика: народ надо держать в постоянном нервном напряжении.

Мистер Гвареччи взял ручку и что-то черкнул на записке миссис Бейкер, в верхнем углу. Потом сложил лист и достал из ящика конверт. Не сводя с меня взгляда, он вложил лист внутрь и, лизнув липкую полоску, плотно заклеил конверт. Сверху он надписал: «Для миссис Бейкер». И отдал мне конверт.

— Передашь сам, — сказал он. — Конверт должен остаться запечатанным. Я проверю.

Я взял конверт — запечатанный — и отнёс его миссис Бейкер. Запечатанным. Она его открыла сама, уже когда я сел за парту. Прочитав решение директора, она медленно отложила листок. И посмотрела на меня в упор.

— Пре-сквер-но.

Она произнесла все три слога по отдельности, словно разбирала слово по составу.

Весь остаток дня я пристально наблюдал за миссис Бейкер, но она — хоть и собиралась меня убить — ничем своих намерений не выдала. Лицо — как каменное, как гранитные лица четырёх президентов, выточенные в горе Рашмор. И оно не переменилось ни разу: ни когда у Дуга Свитека сломалась новая ручка и вся его парта оказалась залита синими чернилами; ни когда миссис Бейкер раскручивала на стене свёрнутую в рулон карту мира, а она свалилась ей чуть ли не на голову; ни когда голос мистера Гвареччи из трескучего динамика объявил, что лейтенанта Тибальта Бейкера отправляют во Вьетнам в составе сто первой воздушно-десантной дивизии и все мы должны пожелать удачи ему, а заодно и миссис Бейкер. Лицо у неё было как каменное.

Так всегда бывает с людьми, которые замышляют недоброе.

Октябрь

Все среды сентября прошли одинаково: в меловой пыли.

Без четверти два приходил автобус из храма Бет-Эль, и полкласса ныряло в его утробу.

А без пяти два автобус из собора Святого Адальберта забирал всех остальных, даже Мей-Тай, потому что из Вьетнама её вывезла католическая служба милосердия и католики считали своим долгом обратить её в свою веру.

Оставались только мы с миссис Бейкер. Одни. Лицом к лицу. Часы на стене начинали тикать очень громко.

В первую среду миссис Бейкер, судя по всему, сидела и размышляла, как, не нарушая закон, напомнить мне, что пресвитерианство — это пре-сквер-но.

— Давать вам новый материал с опережением бессмысленно, — рассуждала она вслух. — Лучше завтра послушаете на уроке вместе со всеми.

В итоге я отмывал доску от мела. А потом переставлял на полках ряды учебных словарей Торндайка. Потом снова мыл доску, потому что на ней оставались потёки. Потом я выходил на улицу и выбивал сухие тряпки о стену школы. Белая меловая пыль кружилась в воздухе и оседала прямо на меня. Толстым слоем. Проникала в глаза, в нос, в горло. Я знал, что меня ждёт: активно прогрессирующая болезнь лёгких, которая сведёт меня в могилу очень скоро. Ещё до конца учебного года. И всё из-за того, что я — пресвитерианец.

Так прошла и вторая среда сентября, и третья, и четвёртая. И начало октября тоже. Разве что доску я мыл теперь дочиста с первого раза. Зато миссис Бейкер тут же придумала для меня дополнительные задания: я снимал стенды, прикреплял на них разные учебные материалы тонюсенькими булавками, а потом возвращал на стену и следил, чтобы висели прямо, а не косо. Ещё я снимал шваброй паутину с асбестовых потолочных плит и протирал нижнюю часть оконных стёкол, залапанную нашими пальцами. И открывал окна. Чтобы циркулировал свежий воздух. Так ставила задачу миссис Бейкер.

Проветривать класс в самом деле необходимо. Ведь за загородкой, в раздевалке, народ вечно бросает остатки завтраков, а то и целые завтраки, поскольку нам часто пытаются скормить малосъедобные продукты. Вроде бутербродов с ливером.

Рассованные по углам объедки жутко воняют. Неудивительно, что, когда я навострился делать всё, даже окна, очень быстро, миссис Бейкер предложила мне убрать в раздевалке.

Я и убрал. Не тронул только заготовки Дуга Свитека к проделке номер сто шестьдесят шесть. Он успел припрятать пудинг из тапиоки, слипшуюся пастилу, несколько птичьих перьев, пузырек с красными чернилами и еще один непрозрачный вонючий пластиковый пакет, куда я даже не рискнул заглядывать, потому что там лежало что-то ужасное. Возможно, дохлое. Все свои заготовки Дуг сложил в картонную коробку из супермаркета и засунул её на полку над вешалкой.

Я всё так и оставил, трогать не стал.

Думаете, я не стерпел тяжкий гнёт? Пожаловался? А ведь стоило! Меня заставляли разбирать чужие плесневелые объедки, стирать паутину, таскать тяжеленные словари. Но я молчал. Хотя за чистыми, протёртыми моей рукой окнами стояла золотая осень и воздух лился такой прохладный, терпкий и сладкий, что его хотелось не вдыхать, а пить, а на обочинах тлели кучки палых листьев и ароматный дымок щекотал мне ноздри… Я сто раз спрашивал себя: что ты тут делаешь? Зачем глотаешь меловую пыль? Зачем нюхаешь протухший ливер?

Но я не пожаловался. Ни разу. Вы спросите почему?

Потому что ко второй неделе октября осталось только две компании, которые могли рассчитывать на контракт с «Бейкеровской Империей спорта»: «Вудвуд и партнёры» и «Ковальски и партнёры». И каждый вечер после ужина, но до начала телепрограммы Уолтера Кронкайта отец спрашивал:

— Ну что, Холдинг? Как дела с миссис Бейкер?

— Замечательно, — бодро отвечал я.

— Так держать! — говорил отец.

Поэтому я помалкивал.

Вы небось думаете, что, раз уж я страдал за пресвитерианскую веру, Бог позаботился обо мне? Вознаградил? Например, сделал так, чтобы «Нью-Йорк Янкиз» выиграли первенство по бейсболу? Не тут-то было. Нет на свете справедливости, нет, и всё тут. Вместо «Янкиз» вперёд вышли бостонские «Ред Сокс». Ну что за команда? Второй раз им ни за что не выиграть, помяните моё слово. Даже если они купят трёх Карлов Ястржембски. А где ж они их купят?

Брат Дуга Свитека в школе не показывался. Сам Дуг объяснял это так: десять дней под наблюдением врача братец провёл с кайфом, но когда выяснилось, что помимо его обычных странностей никаких отклонений нет, он понял, что скоро придётся вернуться в класс. И накануне выписки, когда ближе к вечеру они с матерью зашли в школу взять задание, он устроил спектаклик: схватил с доски тряпки и вытряс их себе на голову. Поскольку у его учительницы никто по средам тряпки не выбивает, весь накопившийся в них мел оказался у него на голове. Потом он взял два длинных куска мела, засунул себе под верхнюю губу — наподобие клыков — и так, рыча и воя, удалился в коридор.

В школе к тому времени почти никого не осталось, но по несчастному стечению обстоятельств именно в этот вечер миссис Сидман, которая окончательно решила уволиться даже из администраторов, пришла забрать какие-то личные вещи.

Говорят, отзвуки её воплей гуляли по зданию до самого утра.

Врачи оставили брата Дуга Свитека дома. Ещё на месяц. Наутро миссис Бейкер смотрела на меня так, словно это я во всём виноват. Интересно, в чём? Какое я к этому имею отношение? Просто она меня ненавидит, а в таком случае истина, закон и права человека — всё, что так ценится в Америке, — уже никого не интересуют.

В среду, когда мы все встали, чтобы отправиться на урок географии к мистеру Петрелли, миссис Бейкер смотрела на меня уже не так злобно. Когда мы проходили мимо учительского стола с «Географией для нас с тобой» под мышкой, она мне даже улыбнулась. И эта улыбка меня не на шутку встревожила. Так улыбаются злые гении, которые не сегодня-завтра осуществят свой план покорения мира и уже предвкушают, как всё население планеты будет извиваться в их железной хватке.

Я с трудом удержался, чтобы не припустить бегом. Конечно, по школе бегать запрещено, но уж больно мне хотелось поскорее оказаться в кабинете географии, под крылом мистера Петрелли. Там я буду в полной безопасности.

Мистер Петрелли уверен, что наши знания надо проверять на каждом уроке, у каждого, и пачками заготавливает формы, где мы должны проставлять галочки и крестики. Он выдёргивает листы из ротапринта, не давая им просохнуть, и выглядит поэтому как заправский печатник — все руки в краске. Краска на спирту, так что запах в кабинете стоит специфический.

— Сегодня вы работаете в парах. Заполняете листы вместе. Даю вам на это ровно сорок три минуты, — объявил он.

Слыхали? Сорок три! Всё-таки учителя отсчитывают время по-особому, не как все нормальные люди.

Мирил подсела ко мне, чтобы работать в паре. А я всё размышлял: что же означала улыбка миссис Бейкер?

— Ты здоров? — поинтересовалась Мирил.

— Я? Здоровее всех.

— А чего ручку вверх ногами держишь?

— Спасибо, что заметили очевидное, детектив Ковальски.

— Не за что. Обращайтесь. Слушай, давай ты будешь отвечать, а я — записывать ответы.

— А почему не наоборот? Ты будешь отвечать, а я записывать.

— У меня почерк лучше. Какой штат был первым?

— Делавэр. Как думаешь, миссис Бейкер похожа на злого гения?

— Только в твоём больном воображении. Какой штат объявил о независимости вторым?

— С воображением у меня всё в порядке. Пенсильвания. Миссис Бейкер меня ненавидит.

— Ничего подобного. Ты просто параноик. Называй третий штат.

— Ага, я — параноик, спасибо на добром слове. Нью-Йорк.

Мирил заглянула в учебник.

— Нет, не Нью-Йорк. Нью-Джерси.

— Самая умная?

— Самая начитанная.

А за окном — не очень-то чистым окном в кабинете мистера Петрелли — сиял один из тех удивительных осенних дней, когда небо синее-синее, солнце ещё греет, трава ещё зелёная, а листья багряные и жёлтые. Редкие, лёгкие как дыхание облачка плыли высоко-высоко.

— Четвёртый штат помнишь? — спросила Мирил.

Так мы с ней и проработали до большой перемены. Кстати, я уже не опасался выходить на улицу: брат Дуга Свитека сидел дома с сотрясением мозга, а все, кого миссис Бейкер могла подговорить на повторное покушение, видели первое и боялись, что я их тоже вырублю. Поэтому, выйдя от мистера Петрелли, я побежал в класс — оставить учебник в парте и быстренько выскочить на школьный двор. Я рассчитывал подышать свежим октябрьским воздухом и вернуться целым и невредимым.

Я прямо не чаял поскорее оказаться на улице.

Тут-то и выяснилось, почему миссис Бейкер улыбалась мне так зловеще.

Ровно в тот момент, когда школьные часы пробили полдень, она объявила:

— Все свободны. А вы останьтесь, мистер Вудвуд. У меня есть для вас одно дело.

Я взглянул на Мирил.

— Ну? Слыхала?

— Ты — параноик, — процедила она и вышла из класса.

— Мистер Вудвуд, — сказала миссис Бейкер, — внизу, на кухне, лежат пирожные, которые миссис Биджио пекла для меня всё утро. Будьте так любезны, принесите их сюда. Только не обнадёживайте одноклассников — пирожные предназначены не для них. Это угощение для жён военнослужащих, которые сражаются во Вьетнаме. У нас сегодня днём встреча в соборе Святого Адальберта. Идите.

— Это всё задание? — уточнил я.

— Вы вечно что-нибудь подозреваете, мистер Вудвуд. А подозрительность мужчину не красит.

Я отправился к школьной поварихе. Подозрения мои остались при мне, но я решил, что дело простое и я ещё успею погулять. Подумаешь, сгоняю на первый этаж, потом вернусь на третий, потом — снова на первый, на улицу. Правда, до кухни долго бежать: она расположена в дальнем конце длинного коридора. Наверно, для того, чтобы в классах не пахло едой. Иногда это помогает, иногда нет, и во всей школе воцаряется этакий перечно-гамбургеровый дух. И дух этот не развеивается очень долго — точно под половицами сдох какой-то зверёк.

Наша повариха, миссис Биджио, похоже, полностью лишена обоняния. Либо из-за марлевой маски, которую она носит не снимая, либо просто потому, что за долгие годы работы в Камильской средней школе нюх ей отшибло напрочь.

Да, но у меня-то маски нет, и обоняние у меня острое, поэтому у дверей кухни я на всякий случай остановился и набрал в лёгкие побольше относительно чистого воздуха. Потом я вошёл. И тут же понял, что зря боялся. Ничем дурным тут сегодня не пахло. Пахло выпечкой — вкусной, сладкой, ещё тёплой. Запах масляной сдобы, ванильного крема и сахарной пудры… Все эти чудные ароматы наполняли горячий от плиты воздух. На длинных столах, подальше от мерзкой школьной еды, которую собирались скормить сегодня на обед ученикам Камильской средней школы, стояли двенадцать подносов с профитролями: одни политые шоколадом, другие посыпанные пудрой, но все лёгкие, воздушные — само совершенство!

— Тебя миссис Бейкер прислала? — спросила миссис Биджио.

Я кивнул.

— Ну, бери сначала вон тот, — велела повариха.

Я подумал о благодарности. Вернее, о неблагодарности. Почему бы миссис Биджио не поощрить меня за помощь? Неужели ни одна живая душа не оценит мой порыв, моё желание помочь? Неужели никто меня не угостит? Одной-единственной профитролькой?

Нет, не угостит. Это ясно как день.

— Взял? Ну, вперёд! Смотри не урони, — добавила она.

«Не уроню, будьте уверены», — подумал я. А ещё — «Не за что». Это в ответ на «спасибо», которого мне никто не сказал.

Я взял по подносу в каждую руку.

— По одному носи! — всполошилась миссис Биджио.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Вы чего, хотите, чтобы я двенадцать раз сходил вверх-вниз?

— О, всё-таки считать тебя мистер Шамович научил, — похвалила она. — Ну, бери один и беги.

Всю большую перемену я носил подносы с пирожными в класс миссис Бейкер. И каждый раз она встречала меня улыбкой.

— Ставьте на полку у окна. Там немножко дует с улицы, они подсохнут и не заклёкнут.

Я всё время помнил об отце, о будущем компании «Вудвуд и партнёры». И не жаловался. Я стерпел, когда миссис Бейкер попросила меня открыть окна пошире и мне пришлось для этого снова снять и переставить все подносы — по одному — с полки, а потом, открыв окно, вернуть их на полку. Я не жаловался.

— Спасибо, — сказала миссис Бейкер, когда часы пробили половину первого и мои одноклассники устремились обратно за парты.

Увидев профитроли, Данни Запфер радостно хлопнул меня по плечу. Видно, рассчитывал, что всем достанется. Шиш, не достанется! Все это поняли, когда миссис Бейкер велела нам взять «Математику для нас с тобой» и стройными рядами отбыть в кабинет мистера Шамовича.

Поверьте на слово: когда знаешь, что на полке у окна осталась стоять дюжина подносов с благоуханными воздушными пирожными, никакая наука на ум не идёт. Хотя нет! Простейшая арифметика тут как раз кстати! Подносов двенадцать, а нас двадцать три, да ещё сама миссис Бейкер. Итого — полподноса на брата. Или сестру. Думаю, это уравнение решил не только я, но и все мои одноклассники, причём очень быстро. И, встретив по пути в кабинет мистера Шамовича параллельный класс, который как раз направлялся к миссис Бейкер, держа под мышками «Родной язык для нас с тобой», мы занервничали. Вдруг они посягнут на наши пирожные?

Но пирожных никто не тронул. Когда мы вернулись, нагруженные теорией множеств, подносы по-прежнему стояли у окна, овеваемые лёгким ветерком из полуоткрытых, вымытых моими руками окон. Однако миссис Бейкер вела себя так, словно никаких профитролей в классе нет. В сущности, раз их нельзя съесть, лучше б их там и не было. Почему мы должны их нюхать, если вся эта роскошь предназначена не нам, а жёнам, чьи мужья воюют во Вьетнаме? Так что лучше бы эти пирожные уже стояли в соборе Святого Адальберта. Нам-то они всё равно не достанутся.

Без четверти два еврейская половина класса устремилась на автобус, присланный из храма Бет-Эль.

Напоследок Данни Запфер шепнул мне:

— Если, пока нас не будет, она даст тебе профитролину — убью!

Согласитесь, не самый богоугодный текст. Да ещё из уст парня, который едет готовиться к бар-мицве.

Когда без пяти два католическая половина класса уходила на свой автобус, Мирил прошипела:

— Если, пока нас не будет, она даст тебе пирожное, готовься к номеру четыреста восемь.

В чём конкретно заключается номер четыреста восемь, я точно не помнил, но думаю, что Мирил пообещала мне примерно то же, что Данни Запфер.

Даже Мей-Тай, уходя, сощурила и без того узкие глаза и сказала:

— Я знать твоя дом.

Зловеще звучит, согласитесь.

Но я понимал, что никакая кара мне не грозит. Потому что пирожное мне точно не достанется. Шансов получить профитроль не больше, чем увидеть у нас в классе президента Линдона Джонсона.

Впрочем, когда все ушли, в класс кое-кто всё-таки вошёл. Только не президент. Прибежал пятиклассник, притащил какую-то коробку.

— Спасибо, Чарльз, — сказала ему миссис Бейкер. — Всё собрал?

— Вроде всё.

— И у мистера Петрелли? И у мистера Шамовича?

Чарльз кивнул.

— А вниз, к миссис Харнет, заходил?

— Ага.

— А к мистеру Лудеме?

— Ага.

— Спасибо. Ставь на стол.

Чарльз водрузил коробку на учительский стол, бросив на меня сочувственный, как мне показалось, взгляд. Потом он вышел, отряхивая на ходу руки.

Руки его, судя по всему, были в мелу.

— Мистер Вудвуд, — начала миссис Бейкер, — последние события навели учителей на одну мысль. Тряпки во всех классах грязные. Поэтому я попросила Чарльза собирать их по средам и приносить сюда. Будьте любезны ими заняться.

Вот и настала пора бунтовать. Или хотя бы пожаловаться. Я подошёл к столу. Заглянул в коробку. Штук тридцать тряпок и губок. Белые от мела, накопившегося в них с начала сентября. Весь мел, со всей школы — за полтора месяца учёбы.

Да, пора жаловаться.

Но тут я вспомнил о будущем компании «Вудвуд и партнёры». И подхватил коробку.

— Я буду в копировальной комнате, — добавила миссис Бейкер.

«Чудненько», — машинально подумал я.

Но тут миссис Бейкер сказала такое, отчего мир у меня перед глазами поплыл и чуть не перевернулся.

— Если управитесь быстро, получите в награду пирожное.

Должно быть, я побледнел.

— Что с вами, мистер Вудвуд? Не ожидали?

Честно? Не ожидал. Я похоронил всякую надежду получить профитроль. Такое воздушное пирожное… Наверно, прямо тает во рту… Это не со мной «что», это с миссис Бейкер «что». Её подменили? Тогда какая из двух миссис Бейкер настоящая? Та, что была раньше, или нынешняя?

Мысленно сравнивая ту и эту, я понёсся вниз через две ступени и выбежал с коробкой на школьный двор.

Октябрьское небо по-прежнему безмятежно синело — точно поджидало меня с самого полудня, когда мне так и не довелось попасть на улицу. Пахло бейсболом, свежескошенной травой — это уже в последний раз перед зимой косят — и пожухлыми, но не упавшими пока листьями. И я вдохнул все эти запахи разом.

Только вот мел… Он, знаете ли, тоже пахнет. А если ты взялся выбивать тридцать тряпок и губок, тебя вообще окутывает целое меловое облако — не продохнёшь. Тот мел, который чудом не попал ко мне в лёгкие, взвихривался вокруг, застилая и стену, о которую я выбивал тряпки, и окна. Кстати, за последний месяц учителя уже привыкли, что по средам окна на первом этаже лучше закрывать.

Я выбивал изо всей мочи. Меня наградят! Чудесным пирожным с кремовой начинкой. Лёгким, воздушным. И никому, совершенно никому не нужно об этом знать — ни Данни Запферу, ни Мирил-Ли, ни Мей-Тай.

Облако мела клубилось уже на высоте второго этажа. По счастью, окна там тоже были закрыты.

Может, миссис Бейкер даст мне даже две профитрольки? Ведь у неё целых двенадцать подносов. Две штучки погоды не сделают.

Ветерок закрутил меловое облако и поднял его ещё выше, до верхнего этажа школы.

А вдруг миссис Бейкер расщедрится и даст мне ещё и третье пирожное — чтоб я отнёс его домой и съел там?

Меловая завеса окутала всё здание: окна седьмых классов уже почти не видны. Эх, кто-то забыл закрыть нижние створки!

Это же кабинет миссис Бейкер! Я сам открыл там окна — для циркуляции воздуха. Для того чтобы чудесные, воздушные пирожные сохранили своё совершенство и не заклёкли!

Подхватив коробку с тридцатью тряпками и губками, двадцать три из которых уже воскурили свой меловой дым прямиком в окна миссис Бейкер, я бросился наверх со всех ног.

Но опоздал.

Меловое облако уже проникло в класс. И, вспомнив про силу земного притяжения, опустилось на пирожные. На каждой профитролине лежал мел, точно густой снег. Или нет — точно сахарная пудра. Как будто миссис Биджио посыпала их добавочным слоем пудры.

— Ну что? Выбираете себе пирожное? — раздался голос миссис Бейкер. Она входила в класс с пачкой синих ротапринтных листов.

— Да… нет… я…

— Выбирайте скорее, — велела она. — Пора нести подносы вниз, ко мне в машину.

Я выбрал пирожное. Надкусил. Мел заскрипел на зубах, точно песок.

Потом я доставил все подносы к машине — по одному — и помог миссис Бейкер погрузить их в салон. Хорошо бы жёны отправленных во Вьетнам военнослужащих не заметили, что пирожные белые не от пудры… Своё я доесть так и не смог. Поднявшись за очередным подносом, я закинул недоеденную профитролину в раздевалку — в угол, где тухли остатки завтраков.

* * *

Вы, наверно, представляете, как разлетаются слухи в маленьком городе? Как каждый рассказчик вносит свою лепту и история обрастает всё новыми и новыми подробностями? Как кончается тем, что в ней не остаётся ни капельки правды? Именно это и произошло с историей о пирожных, которые миссис Бейкер привезла в собор Святого Адальберта. К тому времени, когда слухи достигли ушей моего отца — а на это потребовалось меньше суток, поскольку это было первое, что ему поведали, когда он поутру переступил порог своей конторы, архитектурного бюро «Вудвуд и партнёры», — рассказ звучал так: совершено покушение на жён доблестных воинов, сражающихся во Вьетнаме! Ну, разве это не преувеличение? Разумеется, сначала гнев всех присутствовавших дам обратился на миссис Бейкер, но они всё-таки сообразили, что она вряд ли сыграла бы с ними такую шутку. После все подумали на миссис Биджио, которая тоже посещает такие сборища, поскольку её муж тоже воюет во Вьетнаме. Но миссис Биджио поклялась, что она ни в чём не виновата, а виновата компания, выпускающая такую дурную сахарную пудру, но она им напишет и выведет их на чистую воду. Тогда дамы, то есть жёны, решили не исключать миссис Биджио из своего сообщества, но больше не доверять ей приготовление пищи. Никогда.

Миссис Биджио разволновалась, расплакалась и попыталась убедить жён, что пирожные вовсе не такие плохие. Для этого она положила в рот целую профитролину, прожевала и проглотила.

Врач в больнице Святого Игнатия объяснил, что, если бы миссис Биджио не сдерживалась и вволю покашляла, наверно, обошлось бы без такого тяжёлого приступа.

Вернувшись вечером с работы, отец посмотрел на меня каким-то неожиданно небезразличным взглядом и спросил:

— Холлинг, как там у тебя с миссис Бейкер? Всё нормально?

— Всё путём.

— Ты, случаем, не помогал ей вчера стряпать пирожные?

— Нет.

— Ты, случаем, не пробрался вчера на школьную кухню, не подсыпал какой-нибудь дряни в сахарную пудру миссис Биджио?

— Нет. Никуда я не пробирался.

— Значит, всё в порядке?

— В полном.

— И ты ничего не знаешь о…

Но он не договорил. Поскольку Бог, опомнившись, решил меня защитить — ведь вся эта кутерьма заварилась именно потому, что я был, есть и буду правоверным пресвитерианцем. Бог не дал отцу закончить свой вопрос, а мне — ответить, иначе мне пришлось бы… сказать неправду. Чтобы избежать столь небогоугодного дела, Бог прислал за стол мою сестрицу. Она уселась напротив меня. На щеке у неё красовался ярко-жёлтый цветок.

Отец долго смотрел на цветок, а потом посмотрел на маму.

— Скажи своей дочери, что у неё на щеке жёлтый цветок, — произнёс он.

— Я знаю, где у меня что, — с вызовом сказала сестра.

— Зачем он тебе? — спросил отец.

— Разве не понятно?

— Нет. Или ты пытаешься нам доказать, что ты дитя цветов? Хиппуешь, что ли?

Сестра промолчала.

Зависла такая тишина, точно весь мир затаил дыхание.

— Ну уж нет! — прогремел отец. — Ты моя дочь, а не дитя цветов!

— Дети цветов прекрасны и никому не приносят зла, — парировала сестра.

Отец прикрыл глаза.

— Мы против войны, мы за взаимопонимание! Мы верим в свободу! — продолжала сестра. — Мы хотим помогать друг другу, делиться всем, что имеем. Мы изменим мир.

— Дети цветов, — проговорил отец, внезапно открыв глаза, — это хиппи, которые живут с кем попало, ходят в драных джинсах, обвешанные всякими бисерными фенечками, и никогда не меняют носки.

— Сегодня пятьдесят тысяч детей цветов митинговали против войны у стен Пентагона. Все они считают, что ты не прав.

— К счастью, правота не определяется арифметикой.

— Но президент Джонсон тоже не истина в последней инстанции.

— Благодарю, мисс Аналитик, растолковала политическую ситуацию, — издевательски сказал отец. — А теперь изволь проанализировать вот что: человек, с которым ты сейчас беседуешь, выдвинут в текущем, тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году на звание «Бизнесмен года». Это большая честь, и человек стремился к этой чести всю сознательную жизнь. Кроме того, это позволит ему получать более выгодные и крупные заказы. Так вот: такую честь не окажут человеку, чья дочь причисляет себя к детям цветов. Поэтому пойди умойся.

Наступила ещё одна бесконечно долгая пауза. Весь мир затаил дыхание. Казалось, ещё немного — и мир потеряет сознание от недостатка кислорода.

Потом сестра встала, резко отодвинув стул, и ушла к себе наверх. Вернулась она уже без цветка, только с недостёртым жёлтым пятном на щеке.

— Передай-ка мне миску с бобами, — сказал отец.

Ближе к ночи сестра открыла дверь в мою комнату и остановилась на пороге.

— Спасибочки за поддержку, Холдинг, — сказала она с намёком.

— Зачем тебя поддерживать-то? Чтоб цвела и пахла?

— Чтобы я поверила в себя. И поверила, что я — часть высокого и прекрасного дела.

— Тогда не разрисовывай себе щёки жёлтыми цветуёчками. Глупо выглядишь.

— Да? А ты и без цветуёчков глупо выглядишь, и рисовать ничего не надо.

— Говоришь, за поддержкой пришла?

— Только представь, Холлинг! Около Пентагона собралось пятьдесят тысяч человек! Пятьдесят тысяч! Происходит что-то важное, прямо сейчас, у нас на глазах! И это только начало. Может, тебе пора повзрослеть? Глядишь, и человеком станешь.

— Каким? Хиппарём?

— Таким, который осознаёт себя личностью. Станешь настоящим Холлингом Вудвудом.

— А я, по-твоему, кто?

— Ты-то? Наследничек. Ты тот, кто должен унаследовать компанию «Вудвуд и партнёры». Никакой самостоятельной ценности не представляешь.

— Какая разница, унаследую — не унаследую? Я всё равно Холлинг Вудвуд.

— Да, ты Холлинг Вудвуд. Но тебе и это по барабану. Почему ты позволяешь ему собой помыкать? Почему никогда не поспоришь, не возмутишься?

— Зато ты споришь, возмущаешься. А толку чуть.

Сестра невольно потёрла щёку.

— Вот-вот! Его не переспоришь, — добавил я.

— А я буду спорить! И ты спорь. Пусть знает, что не ему решать, кто ты есть и кем станешь.

— Но цветок ты стёрла, ага? Выходит, открыла рот и — закрыла. Спорить бесполезно.

— Очень полезно! Для меня самой, — выпалила сестра и, убежав к себе в комнату, врубила группу «Манкиз». На всю громкость.

* * *

Наутро миссис Бейкер подстерегла меня у раздевалки.

— Мистер Вудвуд, я полагаю, наш распорядок работы по средам надо изменить.

От таких слов внутри у меня что-то сжалось. И я поневоле вспомнил всё, что ел на завтрак.

— Д-да? А з-зачем? — промямлил я.

— Это необходимо. Подробности обсудим в среду. Но больше никакой уборки и прочих мелких поручений. Впрочем… одно всё-таки будет.

— Одно?

— Да, разовое. В награду получите ещё одно пирожное.

Завтрак поднялся в животе ещё выше.

— Ладно, — пробормотал я. — Поручение выполню. Только пирожных не надо.

— Вот как? — деланно удивилась миссис Бейкер и прошла к своему столу.

Она явно задумала новую стратегию. Кардинально новую. Но какую?

— Так, значит, ты ел пирожное?! — возмутилась Мирил.

— Да не то чтобы…

— Но миссис Бейкер сказала: получите ещё одно пирожное! И ты сказал: ладно. Выходит, одно уже съел!

Тут подскочил Данни Запфер.

— Она дала тебе пирожное?

— Я его не ел.

— Ага, положил на полку и любуешься! Так я и поверил!

— Правда! Не ел!

— Короче, ты нам всем должен пирожные, — заключила Мирил. — Точно такие же профитроли.

— Это как понимать?

— Повторяю для тупых и глухих: ты… нам… всем… должен… принести… пирожные.

— Где я возьму столько пирожных? Для всего класса?

— Это твои трудности, — сказал Данни Запфер. — Гони пирожные или умри.

Мей-Тай глядела на меня сощурив глаза.

Если вы ещё не знаете или уже не помните, я вам скажу: семиклассником быть несладко. Особенно когда тебя все норовят убить.

В тот день по дороге домой я заглянул в булочную Гольдмана, которая по-настоящему называется «Самолучшая выпечка». У Гольдмана продаются профитроли в сахарной пудре и без всякого мела. Но дорогущие — ужас! Чтобы накопить на двадцать два пирожных, надо целых три недели не тратить карманные деньги. Ни цента.

Нет, всё-таки мир устроен очень несправедливо.

В понедельник я сказал Данни, Мирил и Мей-Тай, что мне нужно три недели. Они согласились. Ну, вроде как согласились. Однако угрозы типа «пирожные или смерть» звучали каждый день, обрастая всё новыми красочными подробностями разнообразных казней, которые мне светят, если одноклассники не получат долгожданных профитролей. И признаюсь честно: у Данни, конечно, богатое воображение, но по сравнению с кровавой бойней, которую выдумывала для меня Мирил-Ли, его наказания — детский сад. Я почти обрадовался, когда в среду все разъехались по своим храмам и мы с миссис Бейкер остались одни.

Верите? Мне было спокойнее один на один с миссис Бейкер!

Хотя я до сих пор не просёк, в чём заключалась её новая стратегия.

— Мистер Вудвуд! — торжественно произнесла учительница. — Мы с вами упустили много возможностей.

— Каких? — Я опешил.

— Интеллектуальных. С этого дня мы каждую среду будем читать Шекспира.

— Шекспира, — послушно повторил я.

— Повторять мои слова совершенно не обязательно. Я считаю, что Шекспир вам вполне по силам.

Я покорно кивнул.

— Для начала мы с вами прочитаем вслух «Венецианского купца» — хочу убедиться, что вы справляетесь с языком. Всё-таки пьеса написана в конце шестнадцатого века. Ну а потом будете читать сами.

Читать Шекспира. Ишь, чего учудила! Учителя заставляют детей читать Шекспира, когда хотят уморить их окончательно. Насмерть. Особо изощрённым способом. Она собирается убивать меня медленно, еженедельно, целых восемь месяцев! Кто ж это выдержит?

— Вы уверены, миссис Бейкер? Хотите, я лучше тряпки повыбиваю?

Учительница покачала головой.

— Нет. Уборки больше не будет. Единственное поручение — почистить клетку. Сикоракса и Калибан не могут жить в такой грязи.

Я посмотрел в дальний угол, на стол с клеткой. На Сикораксу и Калибана.

Я вам ещё про них не рассказывал, верно? Сейчас-то придётся, но вы, если хотите, пропустите следующий кусок. Потому что Сикоракса и Калибан — крысы.

Живой уголок в нашей школе имеется в каждом классе: тут аквариум, там хомячки или песчанки. В крайнем случае белые мыши.

У нас — крысы.

Миссис Бейкер объясняет этот выбор очень просто: их подарил ей лейтенант Тибальт Бейкер. Он увидел их в витрине зоомагазина — маленькие пушистые комочки с розовыми носиками. Они копошились в чистых ароматных кедровых опилках. Лейтенант не удержался, вошёл, поднёс палец к прутьям клетки, и один из крысят этот палец лизнул. Лейтенант сразу понял, что малышам нужен дом.

Домом стал наш класс. Миссис Бейкер ни за что в жизни не расстанется с подарком Тибальта Бейкера, хотя сама к крысам и близко не подходит. Боится.

Вообще-то никто из моих одноклассников туда по доброй воле тоже не подходит, даже бесстрашный Дуг Свитек. Потому что Калибан и Сикоракса давно выросли и не похожи на пушистые комочки. Они превратились в настоящих зверюг, весом не меньше пяти, а то и шести кило. Это на глаз, конечно, поскольку никто их не взвешивал. Кое-где на этих тушах торчат буроватые шерстинки, но в основном наши крысы плешивые. И шелудивые: всё время чешутся. Заметив, что на них смотрят, Калибан и Сикоракса бросаются на прутья клетки, норовят высунуть облезлые носы, клацают огромными жёлтыми зубами и издают утробные звуки, которые и описать нельзя. Нет таких слов, чтоб их описать, потому что звуков таких в природе тоже нигде больше нет.

Думаю, от наших крыс можно чем-нибудь заразиться. Чумой, например.

— А как чистить клетку, если они там сидят? — спросил я.

— В шкафу, в самом низу, есть клетка поменьше. Насыпьте туда немного корма и поставьте клетки вплотную друг к другу, дверца к дверце. Потом раздвиньте разом обе дверцы, Сикоракса с Калибаном перебегут в маленькую клетку, и вы спокойно займётесь уборкой.

Звучит слишком просто. Нет ли тут подвоха? Я посмотрел на миссис Бейкер, но поймать её взгляд не смог. Она уже открыла старинный том с зелёной обложкой и перелистывала тонкие шуршащие страницы.

— Поспешите, мистер Вудвуд. Нас ждёт чудесная пьеса, — сказала учительница.

Я нашёл в шкафу вторую клетку, выполнил все наставления миссис Бейкер, и — вопреки моим опасениям — всё получилось. Крысы, видимо, так проголодались, что ничто, кроме корма, их не интересовало. Наверно, подсунь я им посыпанные мелом пирожные — умяли бы за милую душу. Короче говоря, не успел я открыть выдвижные дверцы, как Сикоракса с Калибаном принюхались, клацнули жёлтыми зубами и рванули пировать. А я, предусмотрительно закрыв обе дверцы, схватил большую клетку и, стараясь не прислонять её к себе и почти не дыша, понёс на помойку. Там я вывалил в бак всё, что накопилось на дне клетки, и понёс её дальше, к крану, торчавшему из стены школы. По счастью, к крану был прикреплён шланг, так что я мыл клетку, стоя от неё на почтительном расстоянии. Чтобы никакую заразу не подцепить.

Потом я открутил в туалете полрулона бумажных полотенец, насухо вытер крысиное обиталище и, притащив его обратно в класс, щедро насыпал внутрь опилок — оказалось, что в глубине шкафа имеется большой запас опилок, целое ведро. Напоследок я наполнил плошки кормом и водой.

Тем временем Сикоракса с Калибаном снова принялись совать ободранные носы меж прутьев и скалить жёлтые клыки. Но делали они это уже не так рьяно, как обычно, — наверно, всё-таки немножко наелись. И глаза у них сейчас были нормального размера, не как плошки. Обычно-то эта парочка пялится на тебя, точно в них бес вселился.

Я снова плотно прижал клетку к клетке и раздвинул дверцы. Крысы устремились домой.

— Кстати, — произнесла за моей спиной миссис Бейкер, — учителя изучают Шекспира с детьми вовсе не для того, чтобы их уморить.

Она читает мои мысли! Я так опешил, что, конечно, обернулся на голос миссис Бейкер.

А в это время… Ну, сами понимаете, я не виноват!

— Мистер Вудвуд! — Миссис Бейкер вскочила.

Оказалось, что Сикоракса и Калибан лезут не куда положено, а наружу, энергично раздвигая на миг отпущенные мною клетки. Их усатые носы победоносно задрались вверх, а жёлтые зубищи кровожадно тянутся к моим пальцам. Я попытался исправить ошибку, но опоздал: обе крысы уже проникли меж клеток и истошно заверещали, едва я сжал клетки чуть сильнее. В чёрных глазках Сикораксы и Калибана вспыхнул адский огонь. Крысы верещали как резаные и скребли когтями по прутьям, которые мешали им выбраться на вожделенную свободу.

— Не делайте им больно! — закричала миссис Бейкер, спеша на выручку крысам. Ну не мне же.

Не делать им больно? Да пожалуйста! Я ослабил хватку, клетки чуть раздвинулись, Сикоракса, извернувшись, зашипела, вскарабкалась на Калибана и почти вырвалась на волю. Мешал ей только мой большой палец. И она бросилась прямо на него — раскрыв пасть с жёлтыми клыками.

— Ай! — Я отпрыгнул подальше от клеток.

— Ш-ш-ш! — сказал Калибан и тоже вылез из щели.

— С-с-с! — откликнулась Сикоракса и спрыгнула на пол.

— Ш-ш-ш! — повторил Калибан и последовал за ней.

— Ой! — воскликнула миссис Бейкер и одним махом взлетела на парту Данни Запфера.

— Ой! — повторил я, потому что Сикоракса с Калибаном пробежали по моим ногам — прямо по ногам! — и ринулись в раздевалку, в угол, где валялись пакеты с плесневелыми остатками завтраков.

Дышали мы с миссис Бейкер тяжело, точно после стометровки. Она с трудом произнесла:

— Бегите за мистером Вендлери. Скорее.

Я побежал. Сначала по крышкам парт, потому что не жаждал снова испытать прикосновение крысиных лап. А потом пулей вылетел вон.

Школьному завхозу мистеру Вендлери я не сказал, зачем он нам понадобился. Просто привёл его в кабинет миссис Бейкер, а то бы он, чего доброго, вообще не пошёл.

В классе я залез обратно на парту, и мы с миссис Бейкер принялись наперебой рассказывать завхозу, что произошло. Глаза у него постепенно расширялись и округлялись всё больше. Наконец он кивнул и принёс из подсобки лопату, какой сгребают снег, и две метлы. Мётлы он выдал нам и велел:

— Гоните их с той стороны, а я буду караулить с лопатой.

— Гнать? — тупо повторил я.

— Только осторожно! — умоляюще сказала миссис Бейкер. — Чтобы не сделать им больно!

— Значит, гнать? — снова, уже понастойчивее, повторил я. Но меня никто не услышал.

— Я их не трону, — заверил учительницу мистер Вендлери. — Если они не тронут меня.

Он, кстати, как в воду глядел. Тронули.

Пока же мы с миссис Бейкер слезли с парт. На пол.

— Гнать, говорите? — спросил я в третий раз.

— Смелее, мистер Вудвуд, — ободрила меня миссис Бейкер.

Но вообще-то ни она, ни я особенной смелости не преисполнились. Просто тихонько двинулись к раздевалке с мётлами наперевес. А когда мы поняли, что надо тыкать мётлами в тухлые остатки еды, решимости у нас ещё поубавилось. Но мы потыкали. Потом мы потыкали в висевшие на крючках куртки и мешки с обувью — и из рукава куртки Дуга Свитека с писком выскочили крысы. К их когтям пристали уже сильно несвежие остатки не доеденной мною профитролины. Решимости у нас не осталось вовсе.

Крысы, истошно вереща, устремились на мистера Вендлери. Мы — следом.

— Ой!

Когда мы выскочили из раздевалки, завхоз уже забрался на парту Данни Запфера.

— Они там! — закричал он, тыча пальцем под батареи.

Но крысы не собирались сидеть там долго.

Сначала послышалось шипенье. Потом по стене зацарапали когти. А потом топот когтистых лап раздался уже наверху. Он доносился с потолка, из-за асбестовых плит. Крысы ушли в пространство между потолком и крышей. Только засохший кусочек пирожного валялся возле батареи.

— Я, пожалуй, схожу за мистером Гвареччи, — поспешно сказал завхоз.

Миссис Бейкер, которая за это время успела каким-то образом перебраться с парты на собственный стол, посмотрела на меня, потом на остатки пирожного, потом снова на меня и сказала вслед завхозу:

— Поскорее, мистер Вендлери.

И всё. Про пирожное ни слова.

Уж не знаю, в чём заключается её новая стратегия, но она не так уж плоха.

Вскоре на место происшествия прибыл мистер Гвареччи. Прибыл запыхавшись, поскольку ни директора школ, ни диктаторы небольших стран бегать не привыкли. Он осмотрел пустые клетки, заглянул в раздевалку и, наконец, приложил ухо к стене.

— Ничего не слышу, — сказал он.

Мы тоже давно не слышали никаких звуков.

— Может, убежали? — с надеждой проговорил мистер Вендлери.

— Вопрос в другом, — перебил его мистер Гвареччи. — Как крысы выбрались из клетки?

Ну какая ему разница? Как будто ответ на этот вопрос что-нибудь изменит.

— Я чистил клетку, — честно признался я.

— Это я виновата, — поспешно сказала миссис Бейкер. — Я напрасно позволила мальчику чистить клетку.

— Да, пожалуй, — согласился директор и задумчиво потёр подбородок. — Так или иначе… они на свободе… Но об этом никто не должен знать. Слышите? Пока… гм-м… беглецы не будут пойманы, об этом инциденте никто не должен знать. Никто, кроме присутствующих. — Мистер Гвареччи понизил голос и отчеканил: — Ни одна. Живая. Душа.

Так началась кампания «Гвареччи против беглецов».

Замечу кстати, что, когда Калибан и Сикоракса выбрались из клетки, я на самом деле говорил не «ай» и не «ой». И миссис Бейкер не ойкала. И мистер Вендлери тоже.

Мы употребляли выражения позабористей.

* * *

Не скажу, чтобы я так уж жаждал остаться с миссис Бейкер один на один. А пришлось. Потому что директор с завхозом ушли разрабатывать план.

До сих пор миссис Бейкер так ничего и не сказала про остатки пирожного. Но я понимал, что разговор этот она непременно заведёт, рано или поздно. Оказалось, не поздно и не рано, а сразу же. Как только за мистером Гвареччи и мистером Вендлери закрылась дверь, учительница скрестила руки на груди и, окинув меня задумчивым взглядом, сказала:

— Значит, вы так и не съели пирожное?

Я покачал головой. С видом вполне невинным.

— А притворялись, будто съели.

Я промолчал. Будущее компании «Вудвуд и партнёры» висело на волоске.

— Вы поступили мудро, пирожные оказались невкусные.

Садитесь.

Вот и всё. Честное слово! Больше она к этой теме не возвращалась.

Я уже хотел слезть с парты и сесть по-нормальному, но вспомнил, что это опасно, и принялся озираться.

— Мистер Вудвуд, спускайтесь, — нетерпеливо потребовала миссис Бейкер.

Меня так и подмывало напомнить ей, что сама она до сих пор стоит на собственном учительском столе, но раз уж У компании «Вудвуд и партнёры» снова появились шансы, я не стал рисковать.

Чтобы подать мне пример твёрдости и решительности, миссис Бейкер, оглядевшись, перебралась на стул и боязливо спустила на пол сначала одну, а потом и другую ногу.

— Ну, идите на место, — повторила она.

Потом она выдвинула самый нижний ящик стола и достала оттуда ещё одну толстенную книгу, уже не с зелёной, а с чёрной обложкой. Сдув с неё паутину, она подошла к моей парте и положила этот кирпич прямо передо мной. От книги пахло пылью и плесенью.

— Сочинения Уильяма Шекспира, — объявила миссис Бейкер. — Пища для души и ума, если таковые имеются. Открывайте пьесу «Венецианский купец».

Я открыл.

Поджимая ноги, мы с ней попеременно читали эту пьесу до конца учебного дня. Буковки там мелкие-мелкие, глаза сломаешь, а иллюстрации совсем дурацкие: нелепые человечки в картинных позах — ручки подняты вверх, ладошки разведены в стороны, вроде распустившихся цветочков. А наряды-то какие нелепые! В таком виде и на люди стыдно показаться!

Самое интересное, что стратегия миссис Бейкер всё-таки не сработала. Она ведь хотела меня уморить этим Шекспиром, хоть и прикидывалась, будто это не так. Но ничего у неё не вышло. «Венецианский купец» оказался неплохой вещицей, нескучной.

Хотя до Стивенсона Шекспиру, конечно, далеко. И всё, что связано с ростовщиком Шейлоком, поначалу показалось жуткой тягомотиной. Но потом-то он себя проявил! Он готов вырезать у Антонио сердце, если тот просрочит с выплатой по векселю. Ведь и Джон Сильвер поступил бы точно так же!

А потом входит Порция и произносит слова, от которых всё вообще с ног на голову переворачивается. Она говорит, что

Земная власть тогда подобна Божьей,

Когда с законом милость сочетает.

Когда миссис Бейкер прочитала эти слова, у меня аж мурашки по всему телу побежали.

Только Шейлок — мне не чета, его так просто не прошибёшь. У него руки чешутся пырнуть должника ножом. Но тут снова вступает Порция, снова всё переворачивает шиворот-навыворот, и дело кончается тем, что судья отпускает Антонио.

Не действует по принужденью милость;

Как тёплый дождь, она спадает с неба

На землю и вдвойне благословенна:

Тем, кто даёт и кто берёт её.

Меня эти слова прямо до нутра пробрали.

Так что новый коварный замысел миссис Бейкер тоже провалился.

* * *

В ту ночь мне приснился брат Дуга Свитека, только он был Шейлоком и стоял надо мной с футбольным мячом в руках. И готовился запулить мне его прямо в лицо — за то, что я его вырубил. А потом подходит Мирил-Ли, и брат Дуга Свитека смотрит на нее, и я тоже смотрю на нее и жду, что она скажет про милость, которая как тёплый дождь и не действует по принужденью, а Мирил открывает рот и говорит:

Вперёд: вот голова его, вот мяч.

Так бей же!

Поневоле вздрогнешь!

И тут я смотрю на миссис Бейкер, которая — судья на этом суде. Она улыбается, а на щеке у неё нарисован жёлтый цветок. Я оглядываю зал суда и вижу отца. И думаю: может, он всё-таки подкупит судью? Отец спрашивает: «Ну, как там у тебя с миссис Бейкер? Всё нормально?» Я отвечаю: «Конечно, просто зашибись!» — «Но что ты наделал?» — спрашивает отец. А миссис Бейкер продолжает улыбаться.

Я вам так скажу: писал Шекспир неплохо. Но если б он знал, что у нас тут происходит — про нас с Мирил, про брата Дуга Свитека и про миссис Бейкер, — он бы завернул сюжет покруче.

* * *

Мы продолжали разбираться с «Венецианским купцом» и в самом конце октября пьесу дочитали. И тут миссис Бейкер попросила меня высказаться. Проанализировать образ Шейлока.

— Он вроде неплохой, да? — сказал я.

— Конечно неплохой, — согласилась миссис Бейкер.

— Он такой человек…

— Какой?

— Ну, он хотел бы жить по-своему Поступать, как ему хочется.

Миссис Бейкер задумалась.

— А у него получается? — спросила она, помолчав.

Я покачал головой.

— А почему?

— Так ему же не дают. Все вокруг ждут от него определённых поступков. И он так и поступает. Деться ему некуда.

— Потому-то жанр этой пьесы — трагедия, — заключила миссис Бейкер.

Ноябрь

В ноябре, как водится, зарядили дожди. Дни стояли сырые и мрачные, туман стелился над Лонг-Айлендом, то и дело вытягивая язык, чтобы лизнуть стену или крышу. Идеальная дорожка, которая ведёт к Идеальному дому, теперь всегда была мокрая. С азалий опали последние бело-розовые цветы, а следом за ними и листья. Кустики стояли голые и так стыдливо ёжились, что отец обкрутил их мешковиной, и вся она тоже вскоре отсырела. В первую субботу ноября я в последний раз выкосил траву на лужайке перед домом, а после за газонокосилку взялся отец и исправил все мои огрехи: ясное дело, газон перед Идеальным домом должен выглядеть идеально до самой весны. Ещё через неделю нам пришлось забраться на крышу и вычистить водостоки, поскольку, едва начинался дождь, в желобах и трубах накапливалась грязная вода и, перехлёстывая через край, пачкала чистейшие стены Идеального дома. Отца это страшно бесило.

А уж как он взбесился, увидев протечку в гостиной! Туда ведь никто не заходит, так что никто не знал, сколько времени вода сочилась через перекрытие и капала с потолка на пол. Когда мама пришла пылесосить, пятно на потолке уже разрослось — стало примерно с крышку ведра — и покрылось плесенью. В тот вечер отец взял стремянку и полез это пятно потрогать. Задрал голову — а тут как раз отвалился кусок штукатурки, заплесневелый такой. Отцу даже в рот немного попало.

Ужин прошёл очень тихо. Мрачно.

Но на то и ноябрь, самый мрачный месяц года. В ноябре вообще сомневаешься в существовании солнца и неба, и если вдруг проклюнется лучик солнца и засквозит голубое небо меж туч, хочется за это сказать отдельное спасибо. А когда становится ясно, что ни лучиков, ни синевы уже не будет, начинаешь мечтать о снегопаде. Чтобы весь этот безнадёжно серый мир засиял белизной, чтоб глаза резало от белизны.

Но в ноябре на Лонг-Айленде снега не жди. Идёт дождь. Идёт и идёт, беспросветно.

Думаю, следующую пьесу Шекспира миссис Бейкер выбрала из-за погоды. Называется «Буря».

Только и этот её коварный замысел потерпел крах. Потому что «Буря» оказалась даже лучше «Венецианского купца». Если честно, «Буря» почти затмила «Остров сокровищ», а это, сами понимаете, дорогого стоит.

Удивительно, сколько разных прикольных штук насовал Шекспир в эту «Бурю»! И шторм на море, и покушения всякие, и ведьм с волшебниками, и невидимых духов, и революцию. Напиваются они там в стельку, так что засыпают мертвецким сном. А главное, там есть злое чудище по имени Калибан, представляете? И мать его звали Сикораксой! Кстати, мне кажется, сама миссис Бейкер эту пьесу не читала, иначе она бы её мне не дала. Потому что детям такое, по-моему, читать не стоит. Разве что в кратком пересказе.

Калибан — чудище из пьесы, а не наша сбежавшая крыса — употребляет бранные слова. Такие… вполне крепкие. По сравнению с ними словечки, которые говорил, стоя на парте, мистер Вендлери, — детский лепет. Даже брат Дуга Свитека так не ругается, а уж он-то умеет. Иногда такое сказанёт — жёлтый школьный автобус покраснеет от стыда.

Я решил выучить все шекспировские проклятия. Хотя достоверно не знал, что они означают. Ну и пусть. Главное, произносить их поубедительнее. Смачно. Я принялся тренироваться у себя в комнате, мысленно адресуя ругательства сестре.

Вихрь юго-западный дохни на вас

И волдырями обмечи вам кожу!

Вы небось думаете, что это не очень забористо. Но если произносить слова медленно и угрожающе, особенно волдырями, получается страшненько. А если ещё глаза сощурить, так по-настоящему страшно! Зато остальные проклятия, которые изрыгает Калибан, наоборот, надо говорить быстро и громко:

Багряная чума вас задави!

Или вот это:

Пади на вас все жабы, гады, чары Сикораксы!

А вот это ещё почище:

Пади на вас нечистая роса

Гнилых болот, которую сбирала

Мать вороновым колдовским пером!

О чём тут речь, я толком не знаю, но если сказать последние три слова с нажимом, результат гарантирован.

Ну, убедились теперь, что миссис Бейкер этой пьесы не читала? Знай она, что тут такое непотребство, ни за что бы не дала мне книгу.

Я репетировал каждый день после ужина. Снимал рубашку — мне казалось, что так получится пострашнее, — вставал перед зеркалом в своей комнате и начинал с жаб и гадов. Мне эта фразочка виделась самой забористой. К тому же на слове С-с-сикоракс-с-сы у меня аж слюна брызгала во все стороны. По-моему, впечатляюще!

Накануне второй среды ноября я говорил эту фразу без запинки, а на слове жабы буквально квакал, да так, что кровь стыла в жилах. Вечером, во время репетиции, в дверь постучала мама.

— С тобой всё в порядке? — встревоженно спросила она.

— Да. А что?

— Мне послышалось, ты сам с собой разговариваешь.

— Я репетирую… выступление, — ответил я и, в сущности, даже не соврал.

— Ладно, репетируй. Не буду мешать, — сказала мама и ушла.

Я ещё немного поработал над «чумой», так как она годится на все случаи жизни.

Потом в дверь постучал отец. Наверно, в телевизоре случилась рекламная пауза.

— Холлинг, твой голос даже из подвала слышен, — сказал он. — Что, собственно, происходит?

— Шекспира разучиваю.

— На кой он тебе сдался?

— Для миссис Бейкер.

— Для миссис Бейкер? — Отец удивился.

— Угу.

— Тогда зубри дальше. — И отец ушёл обратно к телевизору.

Я снова обратился к жабам и прочей нечисти и репетировал, пока в дверь не постучала сестра.

— Холлинг!

— Что?

— Заткнись, а?

— Пусть тело волдырями вам ветер юго-западный покроет! — провозгласил я.

Сестра распахнула дверь.

— Что ты вякнул?

Пред лицом шестнадцатилетней сестры, которая того и гляди запулит в тебя чем-нибудь тяжёлым, Шекспир бессилен.

— Уже молчу, — поспешно сказал я.

— И не вздумай снова орать, — предупредила сестра. — Рубашку бы надел, что ли. Супермен выискался.

Она захлопнула дверь.

Я решил, что репетицию пора сворачивать.

Утром я отправился в школу намного раньше обычного: там ведь тоже можно порепетировать, пока одноклассники не подтянутся. На третьем этаже, посреди широкого коридора перед нашим классом, я застал такую картину: мистер Вендлери одной рукой придерживал стремянку, а другой подавал стоявшему на ней мистеру Гвареччи мышеловки, вернее крысоловки с пружинами. Я видел только ноги директора, поскольку он вынул одну потолочную плиту и влез в отверстие почти до пояса.

— Давайте последнюю, — скомандовал он завхозу. — Так, хорошо. А теперь сыр.

Мистер Вендлери пошарил в боковом кармане комбинезона и, достав целлофановый пакет с кубиками сыра, протянул вверх. Рука директора опустилась и, забрав пакет, снова скрылась.

— Отодвигаем пружинку, — озвучивал свои действия директор, — кладём кусочек сыра…

И тут раздался щелчок. А потом с неба пала не божья роса, не манна небесная, а — мистер Гвареччи.

— О-о-о! — произнёс он.

Если честно, произнёс он, конечно, не «О-о-о!», а совсем-совсем другое слово. Получилось не так красочно, как у Шекспира, и не так выразительно, как читает Шекспира миссис Бейкер, но вполне внушительно.

Директор приподнял голову. Лицо у него было красное, а пальцы — ещё краснее. Он размахивал и тряс рукой, словно старался стряхнуть её с себя вовсе.

— О-о-о! — произнёс он снова. (Он, конечно, говорил не «О-о-о», ну да вы и сами поняли, верно?)

— А попробуйте «Сгнои тебя чума», — предложил я.

Мистер Гвареччи посмотрел на меня с пола.

— Ты откуда взялся? — спросил он.

— Ещё можно: «Пусть вредная роса падёт на вас». — Я был готов поделиться с ним всем, что выучил.

Мистер Гвареччи снова затряс прищемлёнными пальцами и простонал:

— В такую рань ученикам в школе не место.

— Он видел, что мы ставим крысоловки, — недовольно сказал мистер Вендлери.

— Это тот семиклассник, который выпустил крыс. Он и так всё знает, — отозвался директор.

Завхоз скорчил страшную мину и поднёс палец к губам.

— Ни звука! — велел он мне.

— Пусть ж-ж-жабы-крыс-с-сы заедят меня, если проговорюсь, — пообещал я. И слюной брызнул на «крыс-с-сах» для убедительности.

Мистер Гвареччи посмотрел на меня странным взглядом, а потом медленно встал, собрал упавшие вместе с ним крысоловки и снова полез на лестницу. Я его за такое упорство зауважал. Пальцы-то у него, наверно, сильно болели.

— Иди в класс, Холлинг Вуд, — скомандовал он.

Миссис Бейкер оказалась на месте. Она сидела за столом и глядела на потолок, прислушиваясь к доносившимся сверху звукам: крысы топотали и скреблись прямо у нас над головой. Мы стали слушать вместе. Наконец всё стихло.

— Никому ни слова, мистер Вудвуд, — предупредила учительница.

— Ни слова, — повторил я и прошёл к своей парте.

— Вы дочитали «Бурю»? — спросила она.

— Да.

— Что ж, сегодня днём обсудим. — Он кивнула и взялась за проверку наших сочинений, которые стопкой лежали перед ней на столе. Красные пометки запестрели на белых страницах, как следы бубонной чумы.

Репетировать было решительно негде. Тем не менее я надумал тренироваться потихоньку — чтобы в критической ситуации не забыть ругательства Калибана. И вот, уткнувшись носом в парту, я прошипел: «Водянкой дуй на вас, о дьявольские твари». Я тут, конечно, слукавил, соединил слова из двух разных мест пьесы. Но мне показалось, они будут хорошо сочетаться. Да, звучит неплохо. Я произнёс их снова, представляя Калибана и Сикораксу — не ведьму Сикораксу и её сынка Калибана из «Бури», а наших крыс. Чем не дьявольские твари?

— Водянкой дуй на вас, о дьявольские твари! — шептал я страшным шёпотом.

— Вы хотите что-то сказать? — спросила миссис Бейкер.

Я выпрямился.

— Нет.

— Значит, у вас в парте никто не прячется? И вы ни с кем не разговариваете?

Я замотал головой.

— Кроме нас с вами тут никого нет, мистер Вудвуд, — сказала миссис Бейкер, отложив красную ручку. — Мы в последнее время часто общаемся один на один, верно? Поэтому я и решила, что вы хотите мне что-то сказать. Я ошибаюсь?

— Я не… я ничего…

— Мистер Вудвуд! Что вы сказали?

— Водянкой дуй на вас, о дьявольские твари!

Миссис Бейкер помолчала.

— Так и сказали? — уточнила она.

— Да.

— Забавно. В пьесе такой строки нет, слова взяты из разных мест. Вы, похоже, решили переписать Шекспира?

— Зато ритм получился.

— Ритм, — повторила она задумчиво.

— Ага. Мне нравится.

Миссис Бейкер ещё помолчала, а потом кивнула.

— Мне тоже, — сказала она и снова принялась кропить наши сочинения бубонной чумой.

Вот и весь разговор.

Но я сидел, совершенно потрясённый.

Эти два проклятия она опознала! Выходит, она знает, что в пьесе ругаются?

Значит, она её читала?!

Читала — и мне подсунула? Ничего себе!

Похоже, замыслы у неё даже более коварные, чем я думал…

И всё-таки я попробую вворачивать ругательства Калибана при каждом удобном случае. И стану выбирать слова попроще.

На большой перемене я обнаружил, что мама упаковала мне с собой бутерброд с болонской колбасой, но забыла положить в него майонез. Зато она положила туда жухлую веточку сельдерея, которая валялась в холодильнике ещё с прошлой недели. Но самое ужасное, что печенье оказалось с плесенью. Я в сердцах вспомнил любимое слово Калибана — труха! — и, отбросив еду, вышел на улицу.

Брат Дута Свитека нёсся по футбольному полю, а шестиклашки, завидев его, бросались врассыпную, словно он — ветр юго-западный, что враз покроет им всё тело волдырями!

— Кривляка обезьянья! — прошипел я себе под нос. Так, чтобы брат Дуга Свитека не услышал. — Пёстрый паяц!

В туалете восьмиклассники устроили настоящую дымовую завесу, так что даже запах хлорки не ощущался.

— Как превращу вас в обезьян противных, низколобых! — пробормотал я. Так, чтобы никто не услышал.

На географии мистер Петрелли объявил новую тему: «Река Миссисипи в твоей жизни». Я поднял руку и сказал, что никогда на Миссисипи не бывал и в обозримом будущем туда не собираюсь. Поэтому никакой роли эта река в моей жизни не играет.

— Вудвуд, ты же не пуп земли. Разве всё в жизни сводится к личному опыту? — Учитель пожал плечами.

А чего пожимать плечами, если сам сказал, что тема урока — «Река Миссисипи в твоей жизни»? Разве «твоя» — это не моя? Или моя жизнь — это не моя жизнь? Но спорить с ним бесполезно. В нашей школе, особенно на уроках мистера Петрелли, самый правильный ответ — вовремя заткнуться.

Учитель между тем продолжал рассуждать:

— Например, сделайте доклад о…

— Нетопырях, жуках и жабах — слугах Сикораксы, — прошептал я тихонько. Но прямо в точку.

Пение у нас ведёт мисс-Вайолет-на-шпилистых-шпильках. Это не из Шекспира. «Шпилистые шпильки» когда-то придумал Данни Запфер. Потому что более тонких и высоких каблуков никто из нас никогда не видел. Так вот, в тот день мисс-Вайолет-на-шпилистых-шпильках решила, что у нас в классе слишком много альтов, и велела мне переместиться в группу сопрано.

— Почему я?

— У тебя чудный высокий голос, Холлинг.

— Я не могу петь сопрано.

— Споёшь. Ты отлично вытягиваешь высокие ноты.

Я отправился к девчонкам.

— У тебя чудный высокий голос, Холлинг, — едко повторил Данни мне вслед.

— Клеврет, — буркнул я.

Мирил потеснилась, и я встал рядом с ней, за один пюпитр.

— А ты и не знал, что умеешь женским голосом петь? — съязвила она.

— Кроты слепые! Змеи своим шипеньем вас сведут с ума! — ответил я.

Ух, как здорово! Я и вправду поднаторел, комбинируя разные строчки.

Мирил схватила меня за руку.

— Как ты сказал?

Тут мисс-Вайолет-на-шпилистых-шпильках постучала дирижёрской палочкой, призывая нас к тишине. Потом она вскинула руки, взмахнула ими медленно и величественно — и мы запели попурри из американских якобы народных песен, от которых наши сердца якобы обязаны преисполниться любви к родной стране. Я сделал вид, что изо всех сил стараюсь вытягивать верхние ноты. А их оказалось предостаточно.

Мирил так и не отцепилась от моего локтя.

— Как ты сказал? — снова спросила она в паузе между куплетами.

— Я только лишь странник на бренном пути… — пел я.

— А ну повтори, что сказал! — прошептала Мирил.

— Бреду сквозь земные печали и горе…

Рука Мирил угрожающе потянулась к моему горлу.

Мисс-Вайолет-на-шпилистых-шпильках снова постучала дирижёрской палочкой. Хор смолк.

— Мирил-Ли! — громко сказала учительница.

Мирил опустила руку. Щёки её пылали ярким румянцем, какой увидишь только в мультиках по телевизору.

— Мирил-Ли Ковальски, — повторила мисс Вайолет. — Я отправила Холдинга в группу сопрано не для того, чтобы ты с ним заигрывала.

На этих словах лицо у Мирил стало такое… такое… будто она мечтает провалиться сквозь землю. Точнее, чтобы земля разверзлась и поглотила её разом, окончательно и бесповоротно. Всё у неё стало круглым: глаза, рот, ноздри и даже веснушки.

Мисс Вайолет постучала палочкой, и мы запели развесёлую песенку в стиле кантри:

Люди — плуты, хитрецы и обманщики,

Все мечтают поднабить свои карманчики…

Тут Мирил наступила мне на ногу и принялась давить и давить — со всей силы. Я сдержался и даже не ойкнул. А сдержаться-то не очень просто. Сразу вспомнишь о мире, полном скорби, и о бренном людском пути тоже не забудешь.

Потом была физра, и мы накручивали круги по стадиону вместе с восьмиклассниками. От них — особенно от брата Дуга Свитека — разило табачным дымом.

— Эй, Вудвуд! — окликнул меня тренер Кватрини. — По-твоему, это бег?

Когда имеешь дело с учителем физкультуры, милость вообще не действует — ни по принуждению, ни без. Никак.

А бежать я не мог по одной простой причине: до самого конца попурри, пока мы пели «В дороге я грущу» и до третьего куплета «Блюза моей печали», Мирил ввинчивала каблук мне в ногу. И если у медиков существует диагноз «внутриножное кровотечение», то я себе этот диагноз поставил однозначно.

— Отродье ведьмы, — пробормотал я себе под нос. Так чтобы не слышал тренер Кватрини. — Пёстрый шут! Клеврет!

Зато меня услышал брат Дуга Свитека. Оказалось, он бежит по соседней дорожке как раз позади меня.

— Это чё? — спросил он.

— Что «чё»?

— Чё ты сказал? — Брат Дуга Свитека снизил скорость, поскольку хотел добиться от меня ответа, а я едва ковылял. — Чё такое «клеврет»?

— Ну… это… — Я замялся.

— Говори! — потребовал брат Дуга Свитека.

— Это типа…

— Сам не знаешь!

— Ну, клеврет… он съел кучу клевера, объелся, и теперь его вот-вот вырвет. Будет весь в блевоте.

На этом моя фантазия иссякла. Я мог думать только о ноге. Сами понимаете: внутриножное кровотечение.

— Говоришь, клевером объелся? — сказал брат Дуга Свитека вполне миролюбиво. — Всего-навсего?

— Ага.

— A-а… Тогда ладно. Побёг я. — И он рванул вперёд, оставляя за собой терпкий табачный запах.

* * *

Когда одноклассники отчалили — кто в синагогу, кто в собор Святого Адальберта, миссис Бейкер выдала мне проверочный тест по пьесе «Буря». Сто пятьдесят вопросов. Сто пятьдесят! Да самому Шекспиру на добрую половину этих вопросов слабо ответить!

— Что ж, — произнесла миссис Бейкер, — покажите, что вы прочитали и усвоили, мистер Вудвуд.

Взяв тест, я уселся за свою парту и достал карандаш.

— Кстати, в тесте нет ни одного вопроса по крепким выражениям, которые употребляет Калибан, — добавила миссис Бейкер. — Их-то вы точно усвоили, можно не проверять.

Да, учителя, как видно, и вправду обладают каким-то шестым чувством. Или ген у них такой есть, учительский. Как ни назови, всё равно мурашки по коже. Наверно, когда человек открывает в себе этот ген, он и принимает решение стать учителем. Просто с такими сверхспособностями ничего другого не остаётся — только в учителя.

Я принялся за работу. Карандаш скрёб по бумаге, а наверху, за потолочными плитами, скреблись Калибан и Сикоракса.

Тест я сдал за пять минут до конца учебного дня. Миссис Бейкер невозмутимо приняла у меня листы и, достав из нижнего ящика толстый красный фломастер, сказала:

— Постойте рядом, мистер Вудвуд. Сейчас вместе посмотрим, что у вас получилось.

Прозвучало это так, словно мне предлагалось встать рядом с зубным врачом и посмотреть, как мне будут сверлить дырку в зубе.

Первые четыре ответа оказались неправильными, и миссис Бейкер один за другим перечеркнула их жирными красными крестами. Прямо-таки насмерть ранила мой тест, и он, истекая чернильной кровью, ждал нового нападения.

— Н-да, начало не самое удачное, — заметила миссис Бейкер.

— Не действует по принужденью милость, — произнёс я.

Она подняла глаза и — улыбнулась! Настоящей, не учительской улыбкой! Надо же! Оказывается, миссис Бейкер умеет улыбаться.

— А на весах всего лишь мяса фунт. Не больше и не меньше, — произнесла она.

Если бы!..

Впрочем, не то Бог и в самом деле явил мне свою милость, не то я просто втянулся, но ответы на последующие вопросы были чаще правильные, чем неправильные. Чернильная кровь перестала хлестать из зияющей раны, превратилась в ручеёк, а потом и вовсе иссякла. На последние тридцать вопросов я ответил без единой ошибки.

— Что ж, мистер Вудвуд, поздравляю. Кривая вывезла.

Что ещё за кривая? Куда вывезла? Наверно, какое-то ругательство Калибана, на которое я не обратил внимания.

— К следующей среде переделайте всё, что сделали в тесте неверно. И перечитайте «Бурю» заново.

— Заново? — вырвалось у меня. Прочитать четыре раза «Остров сокровищ» — дело понятное. Но не пьесу Шекспира! Пусть даже самую хорошую.

— В «Буре» помимо витиеватых проклятий есть много интересного. Вы обнаружите это при повторном прочтении.

— Повторном?! — Я возмутился и даже не порывался это скрыть.

— Повторение — мать учения, вы об этом слышали? — Миссис Бейкер усмехнулась. — Кстати, это не фигура речи, а чистая правда. Перечитайте, не пожалеете.

Вот так.

В целом эта среда выдалась не такой уж плохой. Не считая внутреннего кровотечения. В стопе. И наружного — в начале теста. Кровищу миссис Бейкер моему тесту, конечно, пустила, не без этого. Ну и сам тест в сто пятьдесят вопросов длиной — тоже не подарок. Да ещё эта дикая идея перечитать «Бурю»… Но в остальном — неплохо.

Я — прихрамывая, но бодро — шёл домой и размышлял, что, если начать прямо сегодня и читать по одному акту за вечер, к следующей среде я как раз уложусь, без особого напряга. Дело на этот раз должно пойти побыстрее, ведь текст уже знакомый.

Короче — жизнь налаживалась. Я повеселел, и мир вокруг меня тоже. Сами знаете, как это бывает: идёшь себе, а тут солнце из-за тучки выглянет, воробьи зачирикают, ветерок тёплый ластится. И получается, что ты счастлив и весь мир счастлив вместе с тобой.

Удивительное ощущение!

Но не слишком ему доверяйте. Особенно в ноябре. Особенно на Лонг-Айленде.

Потому что на вашем пути может случиться булочная. Например, булочная Гольдмана. И когда вы, прихрамывая, будете идти мимо, на вас пахнёт свежей сдобой, а на витрине вы увидите целую горку пирожных с кремовой начинкой. Румяных, кругленьких, воздушных… И вы, как и я, вспомните, что за эти пирожные вас запросто могут убить. Шейлок уже занёс кинжал над сердцем Антонио. Над моим сердцем…

Я решил, что пирожные для одноклассников надо раздобыть непременно. Целее буду. В конце концов, можно попросить у родителей денег вперёд, за следующую неделю.

Только шансов что-то выклянчить мало. Не больше, чем у Шейлока получить назад свои дукаты.

Впрочем, вечером я воспрянул духом и понадеялся, что шансы всё-таки есть, потому что отец принёс домой радостное известие: «Вудвуд и партнёры» подписали контракт с «Бейкеровской Империей спорта». Они будут проектировать новое здание и перестраивать все старые — всю сеть спортивных магазинов семейства Бейкер. А их великое множество — почти в каждом городке на Лонг-Айленде. Отец подхватил маму, закружил, и они, танцуя, прикружили в Идеальную гостиную, под свежеоштукатуренный и побелённый потолок. Оттуда они утанцевали на кухню, потом снова в гостиную, на крыльцо, вниз по ступеням и принялись танцевать на Идеальной дорожке, что ведёт от улицы к нашему дому. Наверно, азалии под мешковиной порозовели от смущения.

Вы, может, не в курсе, так я вам скажу: если пресвитерианцы пускаются в пляс перед собственным домом, у всех на виду, значит и вправду случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Мы получили контракт, мы получили контракт, мы получили контракт, мы получили контракт, — пел отец во весь голос, словно рассчитывал, что в помощь ему сейчас грянет целый симфонический оркестр. Как в фильме «Звуки музыки».

Когда они с мамой впорхнули обратно в прихожую, я решил, что удачней момент и придумать трудно.

— Пап, пожалуйста, дай мне сейчас денег за следующую неделю…

— Мы получили контракт, ни за какие коврижки, мы получили контракт…

* * *

В ту ночь мне снился Калибан, который подозрительно смахивал на Данни Запфера. Он сидел в ногах моей постели и рассказывал, как ужасно — весь обмётанный прыщами и волдырями — закончу я свое земное существование, если на следующей неделе не принесу профитроли. Потому что три недели, которые я себе выпросил, чтобы исполнить требование одноклассников, неумолимо подходили к концу. «Берегись! Берегись!» — повторял Калибан-Данни. И, видимо, не шутил.

И вот в пятницу я пришёл в булочную Гольдмана и выложил на прилавок все свои деньги — два доллара и сорок пять центов.

— Два доллара и сорок пять центов, — объявил мистер Гольдман, пересчитав монеты. — Это же целая куча денег! Можно столько всего купить! Чего желаете?

— Двадцать две профитролины.

Быстро перемножив всё в уме, мистер Гольдман сказал:

— Нужно добавить ещё два доллара и восемьдесят центов.

— Мне не сейчас нужно… на следующей неделе…

— Всё равно не хватает двух долларов и восьмидесяти центов.

— Я могу поработать. Могу посуду мыть…

— На что мне твоя работа? У меня и свои две руки имеются. Посуду моют, денег не просят.

— Я убирать могу! Подметать, пыль вытирать…

Мистер Гольдман, уже молча, продемонстрировал мне свои две руки, которые прекрасно справляются с любой работой.

Я вздохнул.

— Неужели вам совсем-совсем никакая помощь не нужна?

— Нужна. Но иного рода. Мне нужен мальчик, который знаком с творчеством Шекспира. Но где в наше время такого сыщешь? Да нигде! Школы стали никуда не годные… Шекспира не проходят… кошмар!

Думаете, я все выдумал? Нет! Он так и сказал: «Мне нужен мальчик, который знаком с творчеством Шекспира».

— Я знаком! — произнёс я.

— Ну ещё бы! Тебе же профитроли нужны, а денег не хватает.

— Я правда читал Шекспира.

Мистер Гольдман подтянул белый фартук и сказал:

— И что ты там начитал? Рассказывай.

Я припомнил кусок из «Бури», причём вовсе не проклятия Калибана! Миссис Бейкер напрасно решила, что меня заинтересовали только ругательства.

Уж близок замысел мой к завершенью.

Не слабнут чары, и послушны духи,

И Время уж не гнётся, не кряхтит

Под ношею своей. Который час?

Мистер Гольдман захлопал в ладоши — да-да! — а потом резво вскочил на стоявший за прилавком табурет. Надо признать, что мистер Гольдман — дяденька довольно внушительных размеров и вряд ли часто сигает с пола на табурет. Он поднял руки над головой и снова похлопал — вокруг него образовалось легчайшее белое облако. Конечно, не из мела, а из муки. Голос у него вдруг переменился, и этим иным, нездешним голосом он не то проговорил, не то пропел под какую-то далёкую, только ему слышную музыку:

Шестой. И обещал ты, что работа

К шести часам закончится.

Я раскинул руки пошире и попытался представить, что стою не в обычной одежде, а в ниспадающем одеянии с широкими рукавами… Я — Просперо.

Да, да, мой дух. Скажи мне — что король и свита?

У меня получалось сносно, даже грозно. Мистер Гольдман снова захлопал в ладоши, и его снова окутала мерцающая на солнце мучная пыль.

Всё в том же состоянье — пленены

И сбиты в кучу и не могут выйти

Из рощи липовой, что защищает

От ветра келью.

Мистер Гольдман слез с табурета и протянул мне руку, которая, несмотря на хлопки, оставалась белой от муки. Он широко улыбался — так что щёки его превратились в две округлые булочки.

Вот так я попал в труппу Шекспировского театра Лонг-Айленда и получил роль в спектакле, премьера которого состоится в следующем месяце, под Рождество.

Ещё я получил двадцать два пирожных всего за два доллара и сорок пять центов. Даже двадцать четыре, потому что они продаются дюжинами.

И это было здорово!

Когда в понедельник я вошёл в класс, стало понятно, что, не будь у меня в руках длинной коробки с пирожными, мне несдобровать. Данни Запфер, Мирил-Ли, Дуг Свитек и Мей-Тай точно бы вырезали у меня из груди по «фунту мяса». Я поставил коробку на полку у окна и снял крышку. И все увидели двадцать четыре пирожных с кремовой начинкой. Румяных, кругленьких, воздушных… Каждому по пирожному. На большой перемене.

Миссис Бейкер их тоже увидела. И ничего не сказала. Но масляно-ванильный аромат профитролей витал в воздухе и дразнил нас весь урок. Даже миссис Бейкер украдкой посматривала в конец класса, и ноздри её слегка раздувались. Данни то и дело оборачивался и улыбался мне, довольный и счастливый. Мирил делала вид, что пирожные её нисколечко не волнуют. Прикидывалась, как всегда. Она же известная притворщица.

До большой перемены мы дотянули с трудом. Спятили бы, наверно, если б пришлось ждать ещё один урок. Даже миссис Бейкер не скрывала нетерпения. Но наконец, наконец, наконец-то школьные часы пробили полдень! Мы кое-как протолкнули в горло положенные бутерброды, и Данни направился к коробке с профитролями. Румяными, кругленькими, воздушными… Он приближался к ним почтительно, даже благоговейно, но тут миссис Бейкер произнесла:

— Погодите, мистер Запфер.

Данни воззрился на неё так, словно ему не дали забить верный гол.

Мирил посмотрела на меня так, словно заминка вышла по моей вине.

— Пир переносится на конец перемены, — сказала миссис Бейкер. — Пока идите гуляйте, а после возвращайтесь на пару минут пораньше и разбирайте пирожные.

— Спорим, она себе три шутки возьмёт, пока нас не будет? — громко прошептал Дуг Свитек.

— Ошибаетесь, мистер Свитек, — отозвалась миссис Бейкер. — Она не возьмёт себе три штуки. Ей сейчас нужно быстро съездить в собор Святого Адальберта и поставить свечку. Она вернётся к следующему уроку. А сейчас — все на выход. Побыстрее.

Мы вышли из класса.

День был, конечно, ноябрьский. Холодный и серый. И всё вокруг, разумеется, было серым: небо, воздух, трава, моросящий дождик. Серость и тоска. Мы не бегали, не играли, а стояли, сбившись в кучки, продрогшие и немного голодные, потому что бутерброды мы проглотили наспех, а в классе нас ждали двадцать четыре пирожных с кремовой начинкой. Румяных, кругленьких, воздушных…

— Будут невкусные — пеняй на себя, — угрожающе сказала Мирил.

— Не беспокойся, вкусные, — ответил я.

— Будут несладкие — пеняй на себя, — чуть изменив угрозу, проговорил Данни.

— Не беспокойся, сладкие, — ответил я.

Когда до конца отведённого на отдых часа оставалось семь минут, Данни Запфер объявил, что это предел, ждать больше невозможно, и даже если миссис Бейкер ещё не вернулась, мы всё равно заслужили наши пирожные. Мы всем классом ринулись в школу — как лавина, как смерч, как цунами — через две ступеньки, на третий этаж, к двери…

И замерли.

На полке, в развороченной коробке с остатками пирожных, посреди кремового месива стояли Калибан и Сикоракса. Стояли на задних лапах, а в передних держали кусочки румяных, кругленьких, воздушных профитролей. Крысы крутили мордами, перепачканными ванильным кремом и сахарной пудрой. Их плешивые животы тоже были измазаны кремом. И длинные голые хвосты тоже.

В этот момент подошла миссис Бейкер и заглянула в помещение поверх наших голов. Крысы оскалились и клацнули жёлтыми зубищами.

А миссис Бейкер неожиданно закричала:

— Пади на вас все жабы, гады, чары Сикораксы! Багряная чума вас задави! К чертям идите!

Последнее проклятие я, кажется, тоже видел у Шекспира, но как-то не догадывался пристегнуть его к предыдущим.

Сикоракса и Калибан прекрасно поняли, куда их послали. Они торопливо выбрались из вязкого крема и перепрыгнули на батарею. Затем мы услышали, как они лезут вверх по трубам, топочут по потолку и — тишина.

Долгая, ничем не нарушаемая тишина.

Потом Мирил повернулась ко мне.

— Ты всё равно должен нам профитроли.

— Десять день, — подхватила Мей-Тай.

— Десять дней? — переспросил я в ужасе.

— Три недели мы тебе уже давали, — заявил Данни Запфер. — Теперь десять дней, не больше.

— Десять дней, — повторил я.

— Мистер Вудвуд, что ж вы всё повторяете? Это не тот случай, когда «повторение — мать учения», — заметила миссис Бейкер. — Принимайтесь-ка за уборку.

И я принялся.

Что же мне так не везёт-то?

* * *

Обычно неделя перед Днём благодарения выдаётся полегче остальных. Все живут ожиданием лишних двух выходных, праздничного обеда и футбольного матча между командами Сиоссета и Фармингдейла.

Но в этом году неделя оказалась непростой. Во всяком случае, для меня.

И тянулась она долго.

Во-первых, все почему-то решили, что Калибан и Сикоракса сожрали пирожные по моей милости. Нет, не почему-то, это Мирил виновата. Это она три дня кряду шептала за моей спиной всякую несусветицу — даже знать не хочу, что она там напридумывала.

Во-вторых, когда в среду после уроков я получил от мистера Гольдмана текст для предстоящей репетиции Шекспировской труппы, выяснилось, что мне предстоит играть Ариэля в «Буре». Вообще-то Ариэль — дух. Но многие считают, что Ариэль — фея. И вообще — женская роль. И встаёт вопрос: пристало ли семикласснику Камильской средней школы играть фею? Особенно после того, как он себя уже скомпрометировал, оказавшись — по прихоти мисс Вайолет-на-шпилистых-шпильках — в хоре среди сопрано.

— Мистер Гольдман, может, не стоит? Ну как я буду играть Ариэля?

— Держи костюм, — сказал он и вручил мне жёлтые, цыплячьего цвета рейтузы, тонкие-тонкие, то есть, в сущности, колготки, да ещё с перьями на… ну, короче, вы догадываетесь, куда можно пришпандорить перья на колготки.

В-третьих, меня обязали принести в класс ещё двадцать два пирожных. Когда в разговоре с отцом я заикнулся об авансе — нельзя ли, мол, получить трёхнедельный аванс на школьные завтраки? — он поднял меня на смех.

— Тебе надо в комики податься! — проговорил он между приступами хохота. — Иди в напарники к Бобу Хоупу. И поезжайте вместе во Вьетнам, в Сайгон, перед солдатами выступать.

— Я вообще-то не шучу, — пробормотал я.

— Нет, шутишь, — возразил отец. — Никто из моих детей, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, не просит денег вперёд.

— Ладно, пошутил.

— То-то!

В-четвёртых, когда я сказал Мирил, что вряд ли добуду пирожные до следующей среды, она посоветовала особо об этом не распространяться. А когда я сообщил ей, что мой отец — скряга, потому что только что заключил выгодный контракт с «Империей спорта», а мне даже монетки лишней не даёт, она почему-то расплакалась.

Честное слово!

— Мирил, да не реви! Всё не так ужасно. Я попробую раздобыть пирожные вовремя…

— Дурак ты, — сказала она сквозь всхлипы. — Ничего не понимаешь.

После этого она замолчала и до конца дня ни с кем не разговаривала.

В-пятых, во вторник, то есть накануне той среды, когда кончался срок, отведённый мне на добычу профитролей, в класс пришёл мистер Гвареччи и спросил у миссис Бейкер, что такое «клеврет». Она поинтересовалась, для чего ему это нужно, а он сказал, что в кабинете у него сидит брат Дуга Свитека и привели его туда за то, что он обозвал мистера Лудему «клевретом».

Миссис Бейкер посмотрела на меня в упор…

Ну а в-шестых… В-шестых, наступило утро среды, и я вошёл в класс с пакетиком, где лежали жалких пять пирожных — больше купить на те деньги, что родители давали мне на неделю, не удалось. Вошёл и понял: мне конец. Но пытался доказать, что, если разделить пять штук на всех, получится почти по четвертинке. Это же лучше, чем ничего!

Мирил замотала головой.

— Ты — труп, — изрёк Данни Запфер.

И я не стал с ним спорить. Помереть даже лучше, чем напялить цыплячьи колготки с белыми перьями сами знаете на чём.

Но вдруг… Помните поговорку: свет в конце туннеля? Чтоб его увидеть, не обязательно умирать. Иногда он просто вспыхивает и развеивает самый чёрный мрак. Внезапно, без всякого повода.

Представьте, приходим мы с большой перемены, а в углу на полке стоит коробка. Длинная такая коробка из булочной Гольдмана. А в ней — двадцать четыре пирожных! Румяных, кругленьких, с ванильным кремом!

— Мистер Вудвуд вас просто разыграл, — сказала миссис Бейкер. — Угощайтесь.

И мы не стали ждать повторного приглашения.

* * *

Когда мои одноклассники разъехались по своим храмам, миссис Бейкер спросила:

— Как вы считаете, мистер Вудвуд: в «Буре» счастливый конец?

Я ответил, что счастливый. Наверно, потому, что моя собственная история с пирожными только что закончилась так благополучно.

— А как же Калибан? Разве он не заслужил счастливого конца?

— Нет. Он чудище. И должен потерпеть поражение. В этом и состоит счастливый конец. Как Годзилла… он же должен быть убит в конце фильма? А Калибана надо…

— Что с ним надо сделать?

— Нельзя же, чтобы он оказался победителем.

— Это верно, победить он не должен. Но мне всегда жаль, что Шекспир не придумал и для него хороший конец. Пусть бы и чудищу тоже досталась капелька счастья. Но для этого нужно, чтобы сам он изменился, чтобы стал лучше, чем думает о нём Просперо. Мы все иногда бываем ужасны. И нашу ужасную сущность Шекспир воплощает в этом образе, в Калибане. Но в каждом человеке есть и другая сущность. Та, что после поражения позволяет душе вырасти, стать лучше. Вот я и думаю, что хорошо бы в конце пьесы увидеть, как меняется Калибан.

Она захлопнула книгу.

— После поражения никто не вырастает, — возразил я. — Поражение — это конец.

Миссис Бейкер улыбнулась.

— Две недели назад прошли первые испытания ракеты-носителя «Сатурн-5». Меньше года назад мы потеряли трёх астронавтов, но уже испытываем новую ракету, чтобы в один прекрасный день пройти по Луне, чтобы расширить пределы нашего мира. — Она вдруг закрыла лицо руками и сквозь пальцы договорила: — Шекспир порадовался бы такому исходу.

А потом она отняла руки от лица и спрятала книгу в нижний ящик стола. Мы молчали, и в классе было тихо, только дождик шелестел за окном.

— Спасибо вам за пирожные, — сказал я.

— Не действует по принужденью милость, — ответила учительница. — Как тёплый дождь она спадает с неба…

Миссис Бейкер смотрела на меня и улыбалась неучительской улыбкой. Опять.

И тут в класс вошла миссис Биджио. То есть не совсем вошла. Она остановилась на пороге, прислонившись к дверному косяку, одна рука — возле губ, другая — на ручке двери. Пальцы дрожат.

Миссис Бейкер вскочила.

— Эдна! Нашли его?

Миссис Биджио кивнула.

— Он жив?..

Миссис Биджио открыла рот, но ответить не смогла. Нет, она не молчала, она издавала какие-то звуки, я не возьмусь их передать или описать. Звуки горя. Если вы их услышите, непременно узнаете.

Миссис Бейкер подбежала к ней, обняла, довела до своего стула, усадила, вернее выпустила из рук, а миссис Биджио осела, точно сдувшийся воздушный шарик.

— Идите домой, мистер Вудвуд, — сказала миссис Бейкер.

И я ушёл.

Но те звуки я никогда не забуду.

* * *

На следующий день я узнал, что муж миссис Биджио погиб во Вьетнаме, на какой-то безымянной высоте, ночью. Он был разведчик. И просто не вернулся с задания. После его гибели командиры решили, что эта высота не такая уж важная. И не стали за неё сражаться.

Спустя три недели тело морского пехотинца, старшего сержанта Энтони Биджио доставили на родину. Его похоронили на кладбище возле собора Святого Адальберта, где он когда-то крестился, а потом венчался. В «Городской хронике» на первой странице поместили фотографию миссис Биджио. В одной руке она держала свёрнутый треугольничком американский флаг, который до этого был накинут на запаянный наглухо гроб. Другой рукой она закрывала лицо.

Ещё через два дня в «Городской хронике» появилась другая фотография: на здание католического приюта, где жила Мей-Тай, напали какие-то вандалы. Они написали на фасаде большими чёрными буквами: «Вьетнамцы — вон отсюда! Убирайтесь домой!»

* * *

В «Буре» вполне правильный, хороший конец: Просперо позволяет королю встретиться с сыном, позволяет Миранде найти свою любовь, наказывает злого герцога, отпускает на волю Ариэля и возвращает себе герцогский титул. Все, кроме Калибана, счастливы, здоровы, прощены, все уплывают восвояси за море. Никаких бурь, полный штиль. Счастливый конец.

У Шекспира.

Но на самом деле всё не так.

Потому что волшебников в жизни нет. Да и волшебного мало.

И милость иногда вовсе не действует — не важно, по принужденью или без. Не действует, и всё тут.

Декабрь

В первую среду декабря из динамиков донёсся голос мистера Гвареччи. Он объявил, что в январе всем учащимся средних и старших школ штата предстоит пройти тестирование для определения уровня знаний, умений и навыков. Поэтому в каникулы все мы должны усердно заниматься и выполнить пробные тесты по всем предметам. Нельзя ударить в грязь лицом, нельзя подвести родную школу! Он не сомневается, что ученики вверенного ему учебного заведения приложат все силы и оправдают его, директорские, надежды!

Не скажу наверняка, но, по-моему, глаза у миссис Бейкер стали квадратными.

Остальные утренние новости оказались скучными, как декабрьская морось за окном. Мистер Гвареччи это, видимо, понимал и решил напоследок нас развлечь: прочитать послание от миссис Сидман. Всем нам она пожелала прекрасного праздничного настроения в эту чудесную праздничную пору. Она надеется, что даже сейчас, во время войны, мы сможем на досуге — то есть на каникулах — поразмыслить над такими глубокими и значительными понятиями, как мир и добрая воля. Она искренне в нас верит!

Мистер Гвареччи добавил, что письмо это миссис Сидман прислала из Коннектикута, где она в тиши и уединении приводит в порядок себя и свои мысли.

На самом деле и без письма миссис Сидман вся школа пребывала в приподнятом, праздничном настроении. В вестибюле на первом этаже мистер Вендлери установил огромную ёлку и обкрутил её серебряными гирляндами. С каждой ветки свисали крупные, величиной с грейпфрут, шары — на этот раз пластмассовые, потому что в прошлом году мистер Вендлери своими глазами видел, как скверно брат Дуга Свитека поступил со стеклянными. Там, где шары висели пореже, серебрились и развевались от сквозняка мишура и дождик, а когда входная дверь хлопала особенно сильно, нити слетали, кружились по вестибюлю и вылетали на улицу. Мистер Вендлери явно полагал, что зелень ёлке не к лицу, поэтому не только понавешал на ветки всё что можно, но и щедро опрыскал их искусственным снегом. Словно в наших краях снег зимой — обычное дело. Хотя снег на Лонг-Айленде ни на одно Рождество не выпадал — с самого Иисусова рождения.

В противоположном конце вестибюля установили ханукию — это такой еврейский девятисвечник, тяжёлый и старинный, который принадлежит семье мистера Шамовича уже больше двухсот лет. На бронзовых чашечках застыли потёки белого воска от свечек, истаявших ещё в России. Мы рассматривали ханукию, стоявшую, как положено, на белом льняном покрывале, бескрайнем как сама История, и, казалось, чуяли сладковатый запах воска из тьмы веков.

За первую предрождественскую неделю второклассники склеили множество разноцветных бумажных цепей, и их развесили по всем холлам и коридорам младшей и средней школы. А четвероклассники навырезали ханукальных светильников из картона и обернули их блестящей алюминиевой фольгой. Первоклассникам поручили сделать для каждой свечки «огонь», и скоро блестящие ханукии красовались над дверью каждого класса. В пятом классе учится Чарльз, который не только умеет собирать по кабинетам грязные тряпки и губки, но и обладает потрясающим каллиграфическим почерком, поэтому в него влюблены все девчонки в обоих пятых классах и даже некоторые шестиклассницы. Просто за то, что он умеет красиво, с завитушками, написать «Счастливого Рождества!» и «Весёлой Хануки!». Эти надписи появились на всех стенах в школьных коридорах, и преданные поклонницы тайком обводили и подкрашивали буквы, чтобы выразить искусному художнику свою безмерную любовь.

Данни Запфер сказал, что его от этих дур тошнит и вот-вот вывернет наизнанку.

Во всех уголках школы ощущалось приближение праздников. Стёкла в дверях каждого класса разукрасили фигурками из гофрированной бумаги. Мистер Петрелли повесил на свою дверь гирлянду из мигающих фонариков, а на подоконник поставил ханукию с оранжевыми лампочками. Мистер Лудема у нас родом из Голландии, так что поставил на подоконник деревянные башмаки и набил их сеном — для ослика — и углями, наверно потому, что он классный руководитель брата Дуга Свитека. По голландской легенде, плохим детям на Рождество достаются одни угольки.

А миссис Бейкер свой класс украшать не стала. Ничем. Даже сняла ханукальный светильник, который первоклассники прикрепили над дверью. И не дала повесить в классе Чарльзовы поздравления с завитушками. Когда на большой перемене миссис Кабакофф принесла нам кувшин с яблочным сидром, оставшимся от праздничного пира второклассников, где они изображали пилигримов, миссис Бейкер улыбнулась своей вежливой ледяной улыбкой, которая на самом деле выражает не приветливость, а нечто совершенно противоположное, а потом заставила Данни Запфера поставить кувшин на самую верхнюю полку в раздевалке. Ещё выше тухлых завтраков.

Миссис Бейкер праздникам явно не радовалась.

И я, если честно, тоже. А всё из-за мистера Гольдмана и предстоящего спектакля Шекспировской труппы Лонг-Айленда. Спектакля, в котором мне предстояло играть Ариэля.

Духа.

В сущности, фею. Феечку!

Никакие уговоры на мистера Гольдмана не действовали.

— Любой мальчик на твоём месте был бы счастлив! — восклицал он. — Шутка ли! Получить такую роль! Да не где-нибудь, а в рождественском представлении Шекспировской труппы! Мне бы в твои годы так везло!

Я, надо признаться, везунчиком себя не ощущал. Особенно когда надевал жёлтые колготки с перьями. Ведь я рассчитывал жить в нашем городе и после спектакля.

Я показал колготки маме, надеясь, что она всё-таки побеспокоится о будущем сына.

— Они не ярковаты? — спросила мама.

— Ярковаты. А ещё у них перья…

— Перья — это прелестно. Они будут колыхаться при ходьбе. Я прямо поверить не могу: мой сын на сцене! Играет Шекспира!

— Мам, как ты не понимаешь?! Жёлтые обтягивающие штаны! Перья! Девчачья роль! Если в школе узнают, мне конец.

— Никого из твоей школы там не будет. А если даже будут, ты всем понравишься.

Я попробовал поговорить с отцом.

Показал ему колготки как раз в тот момент, когда Уолтер Кронкайт объявил об очередной бомбардировке во Вьетнаме. Я рассчитывал, что жёлтый цвет привлечёт его внимание, должен привлечь, несмотря на новости.

Я оказался прав.

— Ты это надевать собрался? — спросил он.

— Заставляют.

— Жёлтые портки с перьями?

— Угу.

— Кто это придумал?

— Мистер Гольдман.

Отец делал вид, что не смотрит на колготки. Но у него не получалось, потому что они были самым ярким пятном в комнате — глаз не отвести.

— Мистер Гольдман, говоришь?

Продолжение этого разговора вам, вероятно, покажется знакомым.

— Да.

— Бенджамин Гольдман, который держит булочную?

— Именно.

Бросив взгляд на цыплячьи штаны, отец сощурился, словно защищал глаза от пронзительно-жёлтого цвета. И задумался.

— Настанет день, — наконец изрёк он, — когда мистер Гольдман захочет расширить своё дело. Например, построить целую сеть булочных. Тогда ему придётся нанять архитектора.

— Папа!

— И он наймёт того архитектора, который уже сделал для него доброе дело…

— Папа! Я не могу это надеть!

Он вложил колготки мне в руки.

— Носи, сынок. Только в школе не проговорись. Не дай Бог, кто-нибудь пронюхает и придёт на спектакль.

К сестре я даже не подступался, но она зашла ко мне в комнату сама.

— Мама рассказала про твои штаны. Покажешь?

Я показал.

— Если в школе узнают… — начала она.

— Не узнают.

— Ты прямо страус — сам в перьях, а голову в песок. Ну, прячься-прячься, надейся, что не заметят. Только если заметят — моли Бога, чтоб никто не узнал, что ты мой брат. — Высказав свою недвусмысленную угрозу, она хлопнула дверью.

— Ничего себе, дитя цветов! — возмутился я ей вслед. — Хиппи обязаны любить ближних!

Молчанье было мне ответом.

После первой репетиции в костюмах настроение моё ничуть не улучшилось, хотя вся Шекспировская труппа Лонг-Айленда принялась аплодировать, когда я стянул натянутые поверх колготок джинсы и предстал на сцене во всей красе.

Думаю, они захлопали, потому что надо же как-то прореагировать на перья. Засмеяться в голос они не решились, ведь знают: стоит кому-нибудь хихикнуть, и я тут же сделаю сами понимаете что. А искать нового ребёнка на роль Ариэля им не улыбалось. Да и не нашли бы они второго такого болвана, который, начитавшись Шекспира, сам припрётся в булочную Гольдмана за двадцатью двумя пирожными, не имея в кармане денег.

— Мистер Гольдман, — произнёс я, когда аплодисменты стихли. — Я не могу в этих рейтузах играть.

— Почему нет? Они тебе малы? Велики?

— Я похож на фею.

— Это же прекрасно! Так и надо! Ариэль — дух!

— А если на спектакль придёт кто-нибудь из моей школы? Представляете, что они скажут?

— Они скажут: да это же наш Холлинг Вудвуд! Он играет в одном из величайших произведений Шекспира! Одну из лучших ролей мирового репертуара! Верь моему слову, мальчик, так и будет!

— Мистер Гольдман, вы просто давно не учились в седьмом классе.

— Я вообще не учился в седьмом классе. Там, откуда я родом, в этом возрасте уже никто не ходил в школу. Мы работали в поле, кто с лопатой, кто с мотыгой… У нынешних детей счастливое детство: и в школу они ходят, и дома одни забавы, а не работа. А тебе ещё и Шекспира играть предложили! Чтоб я так жил! И мечтать больше не о чем!

Это он, положим, загнул. Я могу, особо не напрягаясь, составить список из четырёхсот десяти пунктов, о которых вполне можно помечтать. Но что толку? С мистером Гольдманом и его биографией не поспоришь. Нечем крыть.

И я заткнулся. Честно, не жалуясь, отрепетировал «Бурю» с начала до конца, одетый в жёлтые цыплячьи колготки с перьями на… ладно, признаюсь: с перьями на заднице! Только вообразите! У меня сзади нашиты белые перья, которые к тому же трясутся при каждом движении!

В общем, праздником в моей жизни не пахло.

* * *

Эти колготки с перьями чуть не испортили мне весь декабрь. Но возникло одно обстоятельство, которое вмиг придало бодрости и мне, и моим одноклассникам. Оно настроило нас веселиться — несмотря на унылую и совершенно не праздничную атмосферу в кабинете у миссис Бейкер.

Это замечательное, невероятное, потрясающее обстоятельство называлось Микки Мантл!

Самый великий бейсболист «Янкиз». Почти как Бейб Рут.

Микки Мантл.

О его пришествии объявила миссис Бейкер.

— Думаю, кое-кому это покажется интересным, — сказала она. — На следующей неделе к нам в город приедет Микки Мантл.

Класс ахнул, словно нам явились Калибан и Сикоракса — не шекспировские чудища, а наши крысы — и заклацали своими жёлтыми зубищами.

— Покажется интересным? — обалдело повторил Данни.

— Кое-кому? — уточнил я.

— Кто такой Микки Мантл? — спросила Мирил.

— Кто есть Микки Мантл? — спросила Мей-Тай.

— Бейсболист, — ответила миссис Бейкер.

— БЕЙСБОЛИСТ! — поправил её Данни.

— У него в этом сезоне соотношение «хиты — удары» — ноль двести сорок пять! — сказал Дуг Свитек.

Все вытаращили глаза.

— А в прошлом было ноль двести восемьдесят восемь! — со знанием дела добавил Дуг Свитек.

Данни Запфер посмотрел на меня и удивлённо спросил:

— Откуда он это знает?

— Что есть «ношение хитудары»? — спросила Мей-Тай.

— Брат моего мужа наладил прочные связи с клубом «Янкиз» и договорился, что Микки Мантл посетит «Бейкеровскую Империю спорта». Мне сообщили по секрету, что сей великий человек — сомнительный пример для подрастающего поколения — не просто будет размахивать бейсбольной битой, но и подпишет мячи. Всем, кто захочет.

Класс радостно загудел, словно нас уже отпустили на каникулы.

— Мистер Запфер, по этому случаю не обязательно лезть на парту, — осадила Данни миссис Бейкер. — Передайте родителям, что знаменитость посетит нас в следующую субботу и будет жонглировать битами и подписывать мячи вечером, с восьми до половины десятого. Заметьте, что, если бы он изволил явиться в будний вечер, накануне школьного дня, я бы и сообщать вам об этом не стала. Ни за что на свете.

Класс загудел ещё громче. Какое счастье, что Микки Мантл приедет в выходной!

— Да кто такой этот Микки Мантл? — снова спросила Мирил, но мы её дружно проигнорировали.

Микки Мантл!!!

Если бы миссис Бейкер на этом остановилась, я бы радовался вместе со всеми. Одной новости — да ещё такой новости! — вполне достаточно. Но нет счастья в жизни…

— Хочу сообщить вам ещё кое-что, — произнесла миссис Бейкер.

— Ещё одна знаменитость? — заинтересовался Данни. — И опять в «Империи спорта»?

— А его я знаю? — с надеждой спросила Мирил.

— Знаете, причём очень хорошо, — ответила учительница. — Нет, Данни, к спорту это не имеет отношения. Попытаетесь отгадать? Или сказать ответ?

Вечно эти учителя так. Заинтригуют, потом наводящие вопросы задают. Нет чтобы сразу всё выложить… Мы ждали.

— Мистер Гольдман, президент Шекспировской труппы Лонг-Айленда, поведал мне, что они ставят на Рождество спектакль по пьесам Шекспира. И один из учеников нашего класса играет главную роль в отрывке из «Бури».

Я вжал голову в плечи. В последнее время мне уже казалось, что миссис Бейкер перестала меня ненавидеть. Видимо, померещилось.

— Поскольку я являюсь ответственным секретарём Шекспировской труппы, имею честь пригласить вас всех на дебют Холлинга Вудвуда. Спектакль назначен на следующую субботу. На тот же вечер, когда досточтимый мистер Мантл будет жонглировать битами в «Империи спорта». Но спектакль закончится за полчаса до торжественного явления мистера Мантла. Так что вы везде успеете.

Пади на вас все жабы, гады, чары Сикораксы! Ну, миссис Бейкер! Ну, удружила! Пожалуй, она ещё пирожных купит, чтоб заманить моих одноклассничков на спектакль.

— Тем, кто решит посетить спектакль, — неумолимо продолжала миссис Бейкер, — полагается дополнительный зачётный балл по моему предмету.

Господи! Ещё хуже, чем пирожные.

Миссис Бейкер посмотрела на меня и улыбнулась. И я вспомнил эту улыбку. Именно так она улыбалась, когда натравила на меня брата Дуга Свитека. Он, кстати, покушался на мою жизнь! Ну почему мне никто не сказал, что миссис Бейкер — секретарь Шекспировской труппы?!

Живи мы в прекрасном и справедливом мире, сейчас непременно случился бы природный катаклизм или на Америку кто-нибудь сбросил бы атомную бомбу. Потому что в прекрасном и справедливом мире вторая новость, которую сообщила нам миссис Бейкер, несомненно должна быть стёрта из памяти моих одноклассников. Иначе позора не избежать. Господи, за что?

Впрочем, первая новость всё же перевесила. Спасибо Микки Мантлу. Его предстоящий приезд так всех взбудоражил, что о моём дебюте все и думать забыли. Все, кроме Мирил. Потому что она не знала, кто такой Микки Мантл. И кроме Мей-Тай, которая тоже не знала, кто такой Микки Мантл. И кроме Данни Запфера, хотя он как раз отлично знал, кто такой Микки Мантл. Все трое обступили меня на перемене.

— Почему сам не сказал? — спросила Мирил. — Может, ты девчонку играешь?

— Не играю я девчонку. Я играю роль в пьесе «Буря».

— Про «Бурю» мы уже слышали от миссис Бейкер, — сказал Данни. — Кого играешь-то? Давай, колись.

— Ариэля играю.

— Ариэль не склоняется. Это женское имя, — заявила Мирил. — Ты играешь Ариэль!

— А вот и нет! Ариэль — воин.

Ну, наврал я, наврал, сам знаю. Но пресвитерианцам иногда разрешается врать. Изредка. Когда надо позарез.

— И с кем воюет твой воин?

— С мятежниками. Они отобрали у Просперо трон и хотят убить его самого и его дочь.

— Прикольно, — сказал Данни Запфер. — Значит, ты сражаешься за них, как верный рыцарь?

— Ага.

— И на тебе рыцарские доспехи, латы и тому подобное?

— Тому подобное.

— Раз так, схожу посмотреть. На доспехи, — решил Данни. — Главное, чтоб вы там вовремя закончили. До Микки Мантла.

— А Ариэль всё-таки девчачье имя, — упрямо сказала Мирил.

Но эту идею никто не подхватил, и я тоже промолчал. Мы пошли в класс.

Возле самой двери Мей-Тай неожиданно меня остановила — прямо преградила путь. Сначала она просто долго смотрела на меня и молчала, а потом прошептала:

— Быть воин плохо.

Я как-то опешил, не сразу нашёлся что ответить, а она просто пошла не оглядываясь к своей парте.

Да что она в этом понимает?

* * *

На следующей репетиции я спросил мистера Гольдмана, нельзя ли облачить Ариэля в доспехи.

— У нас нет никаких доспехов!

— Как нет? А как же вы ставите пьесы, где есть воины?

— А мы их не ставим. Что же, нам целый арсенал закупать, чтобы сыграть «Юлия Цезаря»? Дорогое удовольствие. А почему, собственно, Ариэль должен быть в доспехах?

— Потому что он — рыцарь волшебника Просперо. Он сражается, вступает в единоборство с врагом.

Мистер Гольдман покачал головой.

— Рыцарь? Единоборство? Холдинг, ты — дух! Проще говоря, фея. Иди, надевай костюм. Начинаем прогон.

Н-да, доспехов мне не видать как своих ушей.

В следующую среду, как только все разъехались по своим храмам, миссис Бейкер извлекла из ящика знакомый том Шекспира.

— Мистер Гольдман говорит, что вам надо немного помочь с трактовкой некоторых моментов. А в остальном вы замечательно справляетесь с ролью.

— Правда?

— Правда. Откройте четвёртый акт. Я буду читать за Просперо. Начнём с реплики «Чего желает мой могущественный хозяин» — и до конца.

— Он сказал, что я замечательно справляюсь?

— Да. И что вам надо кое в чём помочь. Начинайте.

— Мне мысль твоя — закон. Что ты прикажешь? — произнёс я.

— Нет-нет, мистер Вудвуд. Представьте, ведь вы и сами умеете творить чудеса. Но вы — в рабстве у волшебника Просперо, и если сослужить ему добрую службу, это будет последнее задание. Он даст вам свободу! Вы ждёте этого момента так давно! Нельзя произносить эти слова буднично. Вы же не автобуса на остановке ждёте. Вы ждёте освобождения! Свобода уже совсем близко!

— Мне мысль твоя — закон. Что ты прикажешь?

Миссис Бейкер скрестила руки на груди.

— Побольше страсти, мистер Вудвуд. Вам это важно! Решается ваша судьба!

— Мне мысль твоя — закон! Что ты прикажешь?!

— О! То, что надо! Вы поймали верный тон. А теперь вступает Просперо.

Дальше я верный тон уже не терял, потому что… Потому что, когда миссис Бейкер начала читать за Просперо, мне показалось, что в класс вошёл самый настоящий Просперо в развевающемся плаще, с книгами, полными волшебной науки. Она была Просперо, а я — Ариэль, и вот я выполнил последнее задание и Просперо сказал: «Мой Ариэль, вернись, свободный, к стихиям — и прости!» И вдруг я почувствовал то, что наверняка чувствовал в тот момент Ариэль: передо мной открылся целый мир, я волен делать в нём что хочу, лететь куда хочу. Я абсолютно свободен.

И в моей власти придумать счастливый конец.

— Думаю, мистеру Гольдману понравится, — сказала миссис Бейкер.

И не ошиблась. В тот вечер на репетиции я реально мог бы взмыть в небо, мог отбросить и позабыть пустые, проведённые в услужении годы. Я ощущал себя таким воздушным, лёгким, свободным!

Во всяком случае, на сцене.

В школе я чувствовал себя совсем иначе. Потому что миссис Бейкер то и дело напоминала моим одноклассниками, что билеты на спектакль Шекспировской труппы Лонг-Айленда следует купить заранее, а я то и дело намекал им, что спектакль очень длинный, он наверняка затянется и шансов успеть после его окончания на встречу с Микки Мантлом практически нет.

Ну да. Снова враньё. Но пресвитерианцам Бог прощает, когда — позарез.

* * *

Шли дни. Ханукальные и рождественские украшения в Камильской средней школе начали потихоньку ветшать, репетиции и прогоны подошли к концу. Наступила суббота. Я напялил жёлтые колготки с перьями на заднице, натянул поверх них джинсы, взял свой самый новый бейсбольный мяч, и отец, подкинув меня на машине до Фестиваль-театра, сказал: «Ну, сын, не подведи». Представление Шекспировской труппы началось. Только не с «Бури», а с отрывка из пьесы «Генрих IV», где мистер Гольдман играл Фальстафа.

Глядя в щель из-за кулис, я видел почти все лица сидевших в зале людей. Их собралось немного. И неудивительно! Если у человека имеются хотя бы зачатки здравого смысла, он уже давно торчит в «Империи спорта». Так, вон миссис Бейкер в третьем ряду, в самой середине, рядом с миссис Биджио. Вид у миссис Бейкер такой учительский-преучительский, словно она сейчас начнёт размахивать красной ручкой и всё вокруг перечеркнёт крест-накрест. Наверно, выбрав учительскую профессию, любой человек со временем обретает такой видок, это неизбежно. Можно даже не сопротивляться.

За миссис Бейкер и миссис Биджио, в четвёртом ряду, сидят… родители Данни Запфера! Обалдеть!

Наверно, Данни рассказал им про спектакль, и они захотели посмотреть, как я выйду на сцену в доспехах. Им этот спектакль, видимо, показался интереснее, чем праздничная программа Бинга Кросби «Снежное Рождество», которую сейчас показывают по телевизору и которую мои родители не пропускают ни-ког-да. Ни при каких обстоятельствах. Родители Данни предпочли мой дебют в пьесе Шекспира, а не бархатный голос Бинга Кросби, который в сотый раз затянет «Я мечтаю о белой от снега тропе». Впрочем, мистер Запфер явно скучает: позёвывает, прикрывая рукой рот, и пытается незаметно ослабить галстук на шее.

Как выяснилось, если ты загримирован, в зал из-за кулис долго смотреть нельзя: глаза начинают слезиться, да и в носу щекотно. А если начинаешь вытирать глаза и нос рукавом, стирается весь грим.

В щель я видел практически весь зал, кроме первого ряда. И, слава Богу, никого больше из школы в зале не приметил. Ни одного знакомого лица. Это сильно облегчило мне выход на сцену с криком: «Мне мысль твоя — закон! Что ты прикажешь?» Даже цыплячьи колготки с юбочкой из белых перьев как-то позабылись.

Я держал верный тон с начала до конца. Когда игравший Просперо мистер Гольдман посылал меня на разные подвиги — то залучи ему на остров предателей, то запугай Калибана, то стибри у людей еду из-под носа, — я выполнял его поручения отчаянно и страстно. Потому что на кону стояла моя свобода. Я жаждал получить эту свободу так же сильно, как подпись Микки Мантла на бейсбольном мяче. Я честно выполнил первый наказ Просперо, то есть вызвал бурю и доставил неаполитанского короля со свитой на остров невредимыми. Услышав обещание Просперо «Свободу ты через два дня получишь», я возликовал. А потом Просперо, встав на краю сцены, попросил публику:

Дыханьем благостным снабдите

И в путь направьте парус мой!

Я буквально захлёбывался от восторга и одновременно трясся от страха: а ну как не дунут, не наполнят ветром паруса?

* * *

«Власть чар моих теперь пропала», — говорит в эпилоге Просперо. Но когда я вместе с другими актёрами вышел кланяться, стало понятно, что чары здесь, они властвуют над нами и над залом — все зрители дружно аплодировали стоя!

И над миссис Бейкер они властвовали, потому что она улыбалась — мне! Именно мне!

И над мистером и миссис Запфер они властвовали тоже — они приветственно махали мне руками!

И — над Данни, над Мирил и над Мей-Тай. Да-да, оказалось, что они сидят в первом ряду!

Только подумать! Данни Запфер, Мирил-Ли Ковальски и Мей-Тай Йонг!

Я смотрел на них вниз, с авансцены, а они на меня — вверх. На цыплячьи колготки с перьями.

Но на колготки они, судя по всему, не обращали внимания. Потому что все трое плакали. Точно-точно, по щекам у них текли слёзы — я это ясно видел, ведь они тоже встали и на их лица падал свет прожекторов.

Вот что Шекспир делает с людьми!

Зрители хлопали и хлопали, хлопали и хлопали, и Мирил, не стесняясь, стирала слёзы, но внезапно в глазах у Данни мелькнула тревога. Ну конечно! Он вспомнил про Микки Мантла.

— Девять пятнадцать! — сказал он мне одними губами, тыча пальцем в свои часы. А потом повернулся и призывно замахал родителям.

Занавес наконец опустился. Свобода! Я не стал ждать, когда продолжавшие аплодировать зрители наполнят ветром мои паруса. Я ринулся за кулисы. В мужскую раздевалку.

И обнаружил, что она заперта.

Заперта!

Я постучал в дверь. Бесполезно.

Я услышал, что меня снова зовут на сцену, на поклоны.

Я принялся колотить в дверь. Никого.

В отчаянии я побежал обратно за кулисы. Мистер Гольдман всё ещё раскланивался и, похоже, не собирался уходить со сцены.

Но он оставил за кулисами голубую, в меленький цветочек, накидку волшебника Просперо.

Схватив накидку, я завернулся в неё и побежал на улицу, где меня должен ждать отец. Если он рискнёт превысить скорость, мы успеем на Микки Мантла.

Выскочив через служебный вход, я устремился на площадь перед театром. Оказалось, что к вечеру даже подморозило, и шёлковая накидка поверх жёлтых колготок — слабая защита от холода.

Отца на площади не было.

Видимо, рождественское телешоу Бинга Кросби ещё не завершилось.

Ариэль стоял у Фестиваль-театра. В жёлтых колготках. В голубой накидке, прикрывавшей белые перья на заднице. Праздник для Ариэля кончился.

Я высматривал хоть какую-нибудь машину с включёнными фарами. Ни одной в поле зрения, кроме отъехавшей машины Запферов. Но они уже далеко. Я решил, что надо ждать отца. Пять минут. Если произнести «Миссисипи», получается как раз секунда. Я произнёс «Миссисипи» триста раз.

Отцовской машины не было.

Из театра начали выходить зрители. На меня показывали пальцем.

И тут ветер, который уже пронизывал меня до костей сквозь накидку и колготки, принёс чудесный, восхитительный запах выхлопных газов, и из-за поворота, весь в слякотной грязи, кряхтя вырулил городской автобус — чудесный, восхитительный, самый красивый на свете, с новогодними шариками на боковых зеркалах.

Я бросился на другую сторону, к остановке. Видок у меня, наверно, был впечатляющий: накидка-то развевалась на ветру, точно крылья голубого дельтаплана. Но я всё равно не верил, что автобус остановится ради меня.

Он всё-таки затормозил — далеко за остановкой. Я подбежал к двери. Но открывать её водитель не спешил. Шарики покачивались на зеркалах, а он смотрел на меня сквозь стекло, точно на диковинного зверя, сбежавшего из зоопарка. Или на чокнутого, сбежавшего из психбольницы.

Я насчитал ещё пятнадцать «Миссисипи», прежде чем он открыл двери.

— Парень, ну ты и вырядился! Ты кто?

— Я этот… Джон Уэйн.

— Джон Уэйн отродясь такого не носил.

— Мне срочно надо в «Империю спорта».

— А у Джона Уэйна есть тридцать центов?

Я попытался сунуть руку в карман. Кармана на месте не оказалось.

— Так я и знал, — сказал водитель.

— Ну пожалуйста, — взмолился я. — Мне очень-очень срочно надо попасть в «Империю спорта»!

— Потому что там Микки Мантл мячики подписывает?

— Да.

Он взглянул на часы.

— Ты мог бы успеть. Жалко, что у тебя нет тридцати центов.

— Не действует по принужденью милость! — провозгласил я в отчаянии.

Водитель воззрился на меня, словно я говорил по-китайски.

— Умоляю! — Я, кажется, нашёл верный тон.

Водитель с сомнением покачал головой.

— Ладно, Джон Уэйн, так и быть. Нас, правда, за это увольняют. Зайцев возить не положено. Но уж больно на улице холодно, замёрзнешь ещё. Ты, кстати, в курсе, что, когда твой плащик раскрывается, из-под него перья торчат?

— В курсе, — ответил я и плюхнулся на сиденье.

Кроме меня, в автобусе никого не было. Милость действовала. По моему принуждению.

Мы ехали, взрезая фарами темень. Нет, не ехали, а тащились. Водитель притормаживал у каждого светофора, даже если там ещё горел зелёный. Каждый знак «стоп» он проезжал, точно переходящий дорогу пешеход: останавливался и крутил головой направо-налево.

— А вы не могли бы ехать чуть быст… — начал я робко.

— Слушай, парень. Я сегодня вышел на работу, вместо того чтобы смотреть по телеку шоу Бинга Кросби. Да ещё рискую, везу тебя зайцем. Так что либо молчи, либо выходи.

Я замолчал. И поплотнее завернулся в голубую шёлковую накидку.

Когда мы добрались наконец до нужной остановки, от которой до «Империи спорта» надо ещё пробежать целый квартал пешком, я чуть не плакал. Даром что дух-воин-рыцарь-Ариэль… Выпуская меня, водитель посмотрел на часы.

— Девять тридцать семь, Джон Уэйн. Поторопись.

Он открыл дверь, я начал спускаться и вдруг услышал вслед:

— А мяч ты под плащом прячешь?

Я замер. Мой мяч остался в Фестиваль-театре. Запертый в раздевалке вместе с одеждой.

Я чуть не разревелся. Чуть. Потому что, если на семикласснике надета голубая накидка в цветочек, а под ней цыплячьи колготки с белыми перьями, и он при этом ещё и ревёт, проще сразу свернуться калачиком в тёмном закоулке и умереть.

Водитель покачал головой.

— Джон Уэйн всегда готов к любым неожиданностям, — сказал он. — И я тоже.

Он извлёк из-под сиденья коробку со всякой всячиной.

— Чего только люди не оставляют в автобусах, — произнёс он загадочно и… Нет, я не выдумываю, это правда! Он достал из коробки новёхонький белый бейсбольный мяч! Все швы чистые, красные, точно им вообще никогда не играли.

— Пацан, пацан, как ты вообще на свете живёшь? — Водитель вздохнул. — И одежда непотребная, и денег ни цента, и мяч где-то посеял…

Я и не думал ему отвечать. Я смотрел на мяч. Его белизна вытеснила любые мысли.

Водитель снова покачал головой.

— Пусть тебе в жизни побольше добрых людей встретится, — сказал он и отдал мне мяч. Новенький белый бейсбольный мяч. — С Рождеством, — добавил он.

И я снова чуть не заплакал.

Я понёсся к «Империи спорта», сжимая в руках мяч. Голубая накидка развевалась сзади. Что делали перья, не скажу. Не знаю.

Я успел! Чудом, но успел! Я ворвался в магазин, и — вот он, Микки Мантл.

Он сидел за столом, не в фирменной полосатой форме команды «Янкиз», а в обычной футболке и в джинсах. Ладони у него оказались огромные, как лопаты, а бицепсы — точно каменные. Длинные ноги торчали из-под стола. Имея такие ноги, можно обогнать скорый поезд. Он зевал. Зевал, даже не прикрывая рот рукой. Наверно, у него выдался долгий и тяжёлый день.

Толпа уже схлынула, у стола — только Данни Запфер с отцом. Микки как раз возвращал им подписанный мяч. Момент был торжественный, освещение приглушённое, как в церкви во время таинства. Данни принял мяч с благоговением.

— Спасибо, — выдохнул он, почти потеряв дар речи.

— Играй, малыш, — ответил Микки Мантл.

Тут к столу приблизился я.

И протянул нашему идолу новёхонький белый бейсбольный мяч.

— А этот можете подписать? — прошептал я.

Он взял мяч, занёс над ним ручку и — взглянул на меня. Микки Мантл, сам Микки Мантл смотрел прямо на меня!

Он спросил:

— Ты кто? Что за форма?

Я застыл. Что отвечать?

— Ты фея?

Я кхекнул.

— Я Ариэль.

— Кто?

— Ариэль.

— Женское имя.

— Ариэль — воин.

Микки Мантл осмотрел меня с головы до ног.

— Допустим, воин, — проговорил он. — Но парням в жёлтых формах с перьями я мячи не подписываю. — Микки Мантл взглянул на часы и повернулся к мистеру Бейкеру, владельцу магазина. — Уже больше чем полдесятого. На сегодня всё.

Он отбросил мой новенький белый мяч на пол. Мяч прокатился по моим ногам и запутался в складках накидки.

Ну всё. Сейчас мир должен расколоться пополам. Я брошусь в пропасть меж двух половинок, и никто меня больше не увидит. Никто обо мне не услышит.

Обо мне, Холдинге Вудвуде. Мальчике в цыплячьих колготках с белыми перьями на заднице. Мальчике в голубой шёлковой накидке в цветочек.

Мальчике, которому Микки Мантл отказался подписать мяч.

А Данни Запфер это видел! Всё видел: и жёлтые колготки, и накидку, и мяч. Всё.

И этот Данни Запфер подошёл к столу и положил свой бейсбольный мяч перед Микки Мантлом. Положил свой мяч, только что подписанный величайшим бейсболистом всех времён и народов. Положил прямо перед этим бейсболистом.

— Пожалуй, мне он не нужен, — сказал Данни, отрывая руку от мяча. Непросто ему было её оторвать. Наверняка.

— Ты чего, парень? — спросил Микки Мантл.

— Вы… клеврет! — выпалил Данни. — Пошли отсюда, Холдинг.

Я подобрал с пола подаренный водителем мяч и отдал Данни. А потом мы повернулись и ушли. Не попрощавшись с Микки Мантлом.

Просто молча ушли.

* * *

Идолы и боги умирают трудно. Они не исчезают, не стареют, не засыпают крепким сном. Они умирают, выжигая всё твоё нутро пламенем и болью. Такой болью — словами не описать. А самое худшее, что ты боишься никого больше не полюбить, ни в кого больше не поверить. Не захотеть поверить. Потому что нельзя выжигать нутро дважды.

* * *

Запферы отвезли меня обратно в Фестиваль-театр, и я направился в мужскую раздевалку. Она оказалась открытой. Мистер Гольдман встретил меня с распростёртыми объятиями.

— О, мой прекрасный Ариэль! — воскликнул он, и вся труппа, точнее вся мужская часть труппы, громко зааплодировала. — Где же ты пропадал? Где скрывался наш герой, звезда сегодняшнего спектакля? Что-то случилось?

Я покачал головой. Ну как я объясню мистеру Гольдману, что боги умирают. Его-то боги при нём, и он с ними никогда не расстанется.

— Исполнил дело я вполне? — спросил я строкой из Шекспира.

— О да, вполне. Свободу получи!

Да, я получил свободу. Вообще от всего и от всех. Переоделся, запер жёлтые колготки в шкафчик. На прощанье мистер Гольдман велел мне заглядывать в булочную — он угостит меня профитролями совершенно бесплатно. И я ушёл в холодный зимний вечер, первый по-настоящему зимний вечер за эту зиму. Темень стояла кромешная, светили только далёкие звёзды в вышине. И свет их был ледяным.

Запферы дожидались меня в машине.

Мы всю дорогу молчали.

Родители внизу смотрели телевизор. Из-за холода обогреватель работал на всю катушку, и потоки тёплого воздуха колыхали серебряные колокольчики на белой искусственной ёлке, которая никогда не роняла ни единой зелёной иголочки в нашем Идеальном доме. Колокольчики тихонько позвякивали.

— Надо же, ты раньше, чем я рассчитывал, — сказал отец. — Бинг Кросби начнёт петь «Снежное Рождество» как раз после этой рекламы.

— Как прошёл спектакль, Холлинг? — спросила мама.

— Хорошо.

— Надеюсь, мистер Гольдман остался тобой доволен? — спросил отец.

— Он сказал, что всё зашибись.

— Отлично.

Я ушёл к себе наверх. А вслед мне неслись «бриллиантовые кроны, сияющие склоны, блеск детских глаз…»

Короче — всё зашибись.

С праздничком.

* * *

В понедельник мы пришли в школу, до каникул оставалось три учебных дня. Три дня расслабухи. Потому что учителя даже не рассчитывают, что в преддверии каникул мы способны что-нибудь усвоить. А в последний день в каждом классе устраивают чаепитие, дарят друг другу подарки и поглядывают в окна: вдруг случится чудо и именно сегодня на Лонг-Айленде выпадет снег.

В эти дни даже школьные завтраки предполагаются с сюрпризом. Ничего особенного, но, например, кексик с толстым слоем глазури или пицца, где для разнообразия попадается сыр, или гамбургеры, которые — тоже для разнообразия — не стремятся попасть в Книгу рекордов Гиннесса как самые тонюсенькие в мире. Или что-то шоколадное…

Только в этом году миссис Биджио не до шоколада. Она не готова отмечать это Рождество — даже если после него грянет конец света. В этом году с фантазией у неё худо, так что в первый день мы завтрака очень ждали, на второй день просто ждали, а на третий уже и не ждали. Ну дадут чего-нибудь — и ладно.

Но я не ропщу. Я хорошо помню, как миссис Биджио пришла в ту среду, в ноябре, в кабинет миссис Бейкер, помню звуки её горя. А теперь ещё знаю, что такое выжженное нутро.

Мои одноклассники тоже не жалуются. Потому что боятся миссис Биджио. Ну, в самом деле, кто вздумает жаловаться, когда подходит твоя очередь взять завтрак, а миссис Биджио пялится на тебя так свирепо, и руки у неё упёрты в бока так решительно, и волосы забраны под косынку так туго?.. Нет, жаловаться язык не повернётся.

Мы терпели, даже когда она в последний день раздавала подарки.

— Хватай и не кочевряжься, — велела она Данни Запферу, который посмел задуматься у подноса.

— Бери что дают, — сказала она Мирил, когда та полюбопытствовала, что внутри.

— Небось ждёшь ещё одну профитроль? — сказала она мне. — Не рассчитывай.

А Мей-Тай она сказала так:

— Бери. Хотя тебе счастье не положено. Тебя вообще тут быть не должно. Ишь, живёт себе королевой в приюте для беженцев. А американские мальчики встречают Рождество в ваших комариных болотах. Они должны получать подарки! Не ты!

Мей-Тай взяла с подноса что причиталось и прошла дальше. Она смотрела в пол.

Она наверняка не видела, что миссис Биджио надвигает свою косынку всё ниже и ниже, на глаза. Потому что в глазах у неё слёзы.

А миссис Биджио наверняка не видела, что Мей-Тай тоже почти плачет.

Зато я видел. Я видел их лица. И думал, что в эту минуту внутри у них обеих умирают боги. Но вдруг ещё можно кого-то спасти?

* * *

Думаете, миссис Бейкер постаралась скрасить для нас эти последние предканикулярные дни? Компенсировать недостаток вкусностей? Нет, об этом она даже не помышляла. Мы продолжали разбирать предложения по составу и строить схемы, обращая особое внимание на глаголы несовершенного вида. Ещё она убедила мистера Шамовича начать с нами уравнения, которые впору помещать не в «Арифметику», а в «Алгебру для нас с тобой». Думаю, с ними бы и Альберт Эйнштейн не справился. А мистер Петрелли тоже пошёл на поводу у миссис Бейкер и заставил нас делать устные доклады на тему «Река Миссисипи в моей жизни».

С географией мы справились за полтора дня, но сама миссис Бейкер мучила нас три дня кряду. Во всей Камильской средней школе только наш класс потел над разбором предложений — за закрытой неукрашенной дверью, в душном, неукрашенном классе. Но мы и тут не роптали. Потому что при первых признаках недовольства миссис Бейкер скрещивает руки на груди и смотрит на недовольных так долго и упорно, что восстание можно считать подавленным на корню.

Мы неуклонно двигались к весёлому Рождеству…

И вот в среду, после большой перемены, когда мои одноклассники готовились разъехаться по своим храмам, а я готовился ещё полтора часа рисовать схемы предложений, поскольку читать новую пьесу Шекспира мы пока не начали, миссис Бейкер сказала:

— Мистер Запфер и мистер Свитек, я договорилась с вашими родителями, что вы тоже останетесь сегодня в школе. Вместе с мистером Вудвудом.

Данни с Дугом посмотрели на меня, потом друг на друга.

— А что? Я не против, — сказал Данни.

— Я счастлива, — миссис Бейкер улыбнулась. — Остальных ждут автобусы! — объявила она.

Наши одноклассники застучали крышками парт и рванули в раздевалку.

— Чего делать-то будем? — спросил Данни.

Я пожал плечами.

— Или тряпки выбивать, или предложения разбирать. Или Шекспира читать.

Мы оба взглянули на Дуга Свитека.

— Слушай, ты ничего не натворил? Номер сто шестьдесят шесть? — спросил я.

Он замотал головой.

— Ты уверен? — уточнил Данни на всякий случай.

— По-вашему, у меня крыша съехала?

Ну, вообще-то, с Дугом всяко бывает.

Но оказалось, он и вправду ничем не провинился.

Когда все ушли, миссис Бейкер достала из нижнего ящика стола — нет, не подумайте, не три тома Шекспира! Она достала три новеньких бейсбольных мяча в белоснежных сетках, с плотными швами, — хоть сейчас в игру! Потом она снова наклонилась и достала из ящика три бейсбольные перчатки. В классе сразу запахло кожей.

Всё это она вручила нам. Мы тут же надели перчатки и закинули мячи в их глубокие карманы.

— Брат моего мужа, которого мистер Запфер и мистер Вудвуд, вероятно, видели в субботу в «Империи спорта», попросил передать вам эти рождественские подарки. От компании. Он рассказал мне, что произошло в тот вечер в магазине. И мы с ним придумали этот подарок. А сейчас у вас будет возможность его опробовать. Отправляйтесь в спортзал. И не вздумайте кидать мяч по дороге, школьные коридоры этого не выдержат. Кстати, джентльмены, отвисшую челюсть только плохие художники в плохих мультфильмах рисуют. Приставьте челюсти обратно.

Мы отправились на улицу. Данни улыбался до ушей.

— В зале сейчас пусто, уроков нет, — сказал он. — Она и правда устроила нам подарок!

Но подарок получился даже круче, чем мы думали.

В спортзале, под трибунами школьной спортплощадки, нас ждали!

Джо Пепитон и Хорас Кларк! Ждали нас! В бейсбольных формах! Номер двадцать пять и номер двадцать. Самые великие бейсболисты «Янкиз» со времён Бейба Рута!

Джо Пепитон и Хорас Кларк!

Вы мне верите?!

— Кто из вас Холлинг? — спросил Хорас Кларк.

Я молча ткнул себя пальцем в грудь.

— А кто Дуг?

Дуг Свитек медленно поднял руку.

— Ага, значит, вот этот, третий, — Данни, — заключил Джо Пепитон.

Данни кивнул.

Хорас Кларк поднял руку в перчатке.

— Ну что, Холлинг? Потренируемся?

Я встал в пару с Хорасом Кларком, а Дуг и Данни перекидывались мячами с Пепитоном.

Потом поменялись, и Данни встал против Хораса Кларка, а мы с Дугом — против Джо Пепитона. Потом мы вышли на улицу, под тёплое солнышко, на бейсбольную площадку, где с октября никто не играл. И Хорас встал ловить мячи, а я встал питчером и подавал быстрые мячи — фастболы — и даже один наклбол — с пальцев. Честное слово! Потом Данни встал отбивать, Хорас — на подачу, а мы с Пепитоном ушли в полевые. Потом питчером стал Джо Пепитон, а в поле ушли мы с Дугом. А после этого Хорас Кларк устроил нам тренировку на внутреннем поле. Мы встали по базам, Пепитон на «доме», Данни на первой, Кларк на второй, Дуг на шорт-стопе между первой и второй, а я на третьей, и все мы стали кидать друг другу мяч, всё быстрее и быстрее, а Кларк командовал: «Пошёл мяч! И-и-и — пошёл мяч! И-и-и…» Мячи мягко и послушно, с лёгким чпоком ложились в перчатку. А перчатка умопомрачительно пахла кожей. Ветерок гонял желтоватый, подсвеченный солнцем воздух, ласкал лицо.

Потом Хорас и Джо подписали наши мячи и перчатки. И подарили каждому из нас по два билета на открытие сезона в апреле. И надели на Дуга и Данни свои бейсбольные кепки.

А мне… Мне Джо Пепитон отдал свою куртку!

Верите?

Я получил куртку Джо Пепитона!!!

И они уехали.

Но мне показалось, что та пустота, то выжженное нутро, к которому я уже стал привыкать, снова заполнилось. И чары не кончились, нет!

Перепрыгивая через две ступеньки, торопились мы на третий этаж — надеялись застать миссис Бейкер. Мистер Вендлери хозяйничал в холле: снимал ханукальные и рождественские украшения. В школьных коридорах царил таинственный полумрак, из-под закрытых дверей не сочился свет.

Миссис Бейкер уже ушла, но на двери класса висела записка:

Мистер Вудвуд, к первой среде января прочитайте трагедию Шекспира «Макбет».

— Эх, жалко, не застали, — сказал Данни.

Класс, однако, оказался не заперт. Дуг прошёл в раздевалку и вернулся с увесистой картонной коробкой, на которой значился номер сто шестьдесят шесть. Глянул на нас, пожал плечами и потащил коробку вниз по лестнице.

Больше мы её не видели.

* * *

На следующий день президент Джонсон объявил о прекращении бомбёжек во Вьетнаме — на всё Рождество.

И начались каникулы.

Январь

Новогодний выпуск «Городской хроники» был полностью посвящён выдающимся достижениям жителей нашего славного города от мала до велика, которые внесли вклад в нашу культурную жизнь в истекшем году. Ничего особенно выдающегося они, в сущности, не сделали. Ну, библиотекари, само собой — развивают грамотность, приучают к чтению, а члены Киванис-клуба занимаются благотворительностью. Ещё, понятное дело, надо почтить ветеранов Второй и даже Первой мировой. В списке за что-то оказался и мистер Гвареччи. И мой отец тоже — за успехи архитектурного бюро «Вудвуд и партнёры» и за то, что члены городской Коммерческой палаты таки выбрали его Бизнесменом года. Возле каждой заметки помещалась фотография соответствующей знаменитости крупным планом. Но, как всегда в газетах, фото пропечатались некачественно, зернисто, а люди выглядели напыщенно и отрешённо, словно размышляли, какой бы ещё вклад внести в жизнь города.

Кроме портретов в газете поместили ещё одно фото. Журналисту удалось запечатлеть не только человека, но и само культурное событие.

Шекспировский Ариэль взвился над сценой Фестиваль-театра, болтая ногами в воздухе — будто и вправду летел.

Фотография занимала почти половину первой страницы.

В сопроводительной статейке подробно описывался мой костюм и всё, что к нему прицепили. Так все, абсолютно все жители города узнали, что я играл Ариэля «в жёлтом трико с перьями». На заднице.

— Никто эту газету читать не станет, — успокаивала меня мама. — Сегодня же Новый год. Ну кто открывает газеты в Новый год?!

Как выяснилось, брат Дуга Свитека читает газеты. Во всяком случае, в Новый год. Или любит фотографии разглядывать. Он разглядел всё: кто на фото и что он делает. И тут его обуял порыв вдохновения вперемешку с обидой — короче, все те чувства, которые обуревали шекспировского Макбета накануне убийства Дункана.

Возможно, какую-то долю секунды он всё же сомневался. Может, вспоминал, как мы с ним по-человечески поговорили, как я объяснил ему, кто такой «клеврет»… Но потом вдохновение и обида пересилили. В конце концов, он не кто-нибудь, а брат Дуга Свитека. А против собственных генов бороться трудно. Они просто срабатывают. Тут уж ничего не попишешь.

О том, что произошло дальше, мы узнали от Дуга Свитека, который пришёл в школу после каникул с фингалом под глазом, что вовсе не является приметой хорошо и весело проведённых праздников. Он сказал, что синяк уже успел поменять все цвета радуги и сильно уменьшился в размерах. Но мы всё равно впечатлились. Даже не верится, что у человека на лице может расцвести такой лилово-жёлто-зелёный синяк. Или красняк.

Поначалу-то Дуг не хотел нам рассказывать, что с ним случилось. Держал язык за зубами, даже когда Данни пригрозил посадить ему ещё один разноцветный фингал, для симметрии. Но когда я обещал ему пирожное с кремом — из тех бесплатных пирожных, которые ждали меня в булочной Гольдмана, — Дуг сдался. Судя по всему, народ за эти профитроли жизнь готов отдать.

И вот что мы услышали: брат Дуга обнаружил газету сравнительно рано утром, когда все ещё спали после встречи Нового года. Он знал, что горожане будут дрыхнуть ещё очень долго, потому что накануне в полночь все смотрели по телевизору, как в Нью-Йорке, на Таймс-сквер, по шпилю небоскрёба спускается знаменитый хрустальный шар. Брат Дуга оделся, вышел на улицу и собрал первые страницы со всех газет, лежавших на крылечках окрестных домов — у нас в городе их в почтовые ящики класть не принято.

Всю эту кучу он принёс домой, к себе в комнату, и не поленился вырезать с каждой страницы картинку с подписью:

ХОЛДИНГ ВУДВУД

В РОЛИ ФЕИ АРИЭЛЬ ЛЕТИТ СПАСАТЬ СВОЕГО ХОЗЯИНА-ВОЛШЕБНИКА.

Конечно, ничего подобного в пьесе не происходит, но так уж устроены журналисты. Впрочем, разве в этом главная беда?

Вырезав всех Ариэлей, брат Дуга Свитека отправился в подвал и нашёл там остатки жёлтой масляной краски — он красил ею свою гоночную тележку, чтобы носиться по улицам, распугивая детвору. А потом он обратился за помощью к Дугу. О чём уж он его попросил, история умалчивает. Что ему на это сказал Дуг — тоже неизвестно. Он нам не докладывал. Понятно только, что требование брата он выполнить отказался и схлопотал за это фингал.

Когда будете отвечать на вопрос: «Что сделает для вас настоящий друг?» — не забудьте такой пункт: «Настоящий друг готов ради вас получить фингал».

Что происходило дальше, я представляю без всяких рассказов.

В первый день после каникул брат Дуга Свитека явился в школу ни свет ни заря. Это должно было кого-нибудь насторожить. Но — не насторожило. Конечно, если бы мистер Гвареччи вышел в то утро охотиться на Калибана и Сикораксу и увидел в такую рань брата Дуга Свитека, он наверняка заподозрил бы недоброе. Но директор в это время руководил разгрузкой многочисленных коробок, в которых нам прислали «Тесты на проверку соответствия образовательным стандартам». Тесты, к которым я не готовился, поскольку миссис Бейкер сказала директору, что категорически отказывается давать своему классу тестовые задания на рождественские каникулы. Итак, брата Дуга Свитека никто не застукал, и он гордо и вдохновенно, прямо по Шекспиру, воплотил свой замысел в жизнь.

Он обошёл всю школу и налепил повсюду фотографии Холлинга Вудвуда в роли «феи Ариэль» в пронзительно-жёлтых, несмываемо-жёлтых, глаз-не-отвести-каких-жёлтых, выкрашенных масляной краской колготках. Некоторые картинки он засунул в шкафчики к восьмиклассникам. Некоторые наклеил даже на потолок. И в каждую кабинку в мужском туалете. И в каждую кабинку в женском туалете — мне об этом Мирил рассказала. Я красовался на питьевых фонтанчиках, на дверях каждого класса, на пожарных выходах, на площадках между этажами. Он умудрился наклеить меня над арками в главном вестибюле — все потом удивлялись, как он туда дотянулся без лестницы. Я желтел везде — даже на баскетбольных щитах за корзинами, и в застеклённых стендах с призами, и в канцелярии, перед кабинетом директора, где жёлтая фея Ариэль сразу бросалась в глаза любому, кто сюда входил.

К началу уроков вся школа пожелтела, словно поляна с одуванчиками. По счастью, брат Дуга Свитека закрасил жёлтым всю фигуру, вместе с перьями на заднице. Раскрась он перья отдельно, белым цветом, мне впору было бы эмигрировать на необитаемый остров.

В любом случае, едва войдя в вестибюль, я понял, что это мой последний день в родной школе.

Стоит подумать о кадетском училище. Где-нибудь в Алабаме.

Нет, вы хоть представляете, каково идти по коридорам, когда все до единого, как только ты приближаешься, начинают ухмыляться? Именно ухмыляться, а не улыбаться. И вовсе не потому, что они рады тебя видеть. А каково зайти в сортир, где полно восьмиклассников? А каково прийти на урок физкультуры, где тренер Кватрини, этот пёстрый паяц, объявит, что сегодня мы тренируем растяжку, чтобы все смогли летать, как фея Ариэль?

Нет, вам этого не вообразить, даже не пытайтесь. Просто поверьте, что среда выдалась долгая и тяжёлая.

А в довершение всех радостей, когда мои одноклассники отправились в свои храмы, миссис Бейкер заставила меня отвечать на сто пятьдесят вопросов по трагедии Шекспира «Макбет».

— Не стоит расслабляться, — бодро сказала она, выдав мне листы с вопросами.

Всё-таки она меня ненавидит.

К следующему утру мистер Вендлери сорвал почти все картинки. Он не добрался только до запертых на ключ застеклённых стендов и арок под потолком в вестибюле. А в женском туалете Мирил сама всё отодрала.

Эх, настоящая дружба дорогого стоит!

Только брат Дуга Свитека припас картинок и для повторной атаки. Они появились на школьных стенах в пятницу. И в понедельник — в столовой. И во вторник — на сцене в актовом зале. Мистер Вендлери не успевал их срывать.

Во вторник вечером я плёлся домой, радуясь, что избавлен от лицезрения себя в непотребном виде хотя бы до утра. Но на пороге Идеального дома меня поджидала сестра. В руке у неё была знакомая раскрашенная картинка.

— Это, — брезгливо сказала она, — приклеили скотчем на мой шкафчик.

Ясно. Эпидемия распространилась и на старшую школу.

— Объяснись, Холлинг, — потребовала сестра. — С какой стати такая мерзость имеет ко мне хоть какое-то отношение?

— Я же не виноват, что кругом идиоты.

— Кругом? — Она взглянула на картинку и снова перевела взгляд на меня. — А сам-то? Кто тут, по-твоему, главный идиот?

— Я это тебе на шкафчик не наклеивал.

— А жёлтые колготки кто напяливал? Я знала, что этим кончится, знала! Плевать я хотела, чем ты там в театре занимаешься. Но только — пока это касается лично тебя. А теперь это касается меня! Эту фотку прилепили на мой шкафчик! Спасибо, ославили на всю школу! Мой младший братик летает по небу, как жёлтый цыплёнок. В подштанниках.

— В трико. И брат, а не братик.

— Да, ты прав! У меня есть брат, уже вполне взрослый, который не стесняется носить колготки. — Она сунула картинку мне за пазуху. — Срочно улаживай это дело. Или умри.

Вот не думал, что в седьмом классе опасности, причём смертельные, подстерегают тебя на каждом шагу…

Я начал прикидывать варианты. Пирожные с кремом тут не сработают. А вот кадетская школа в Алабаме — неплохая идея. Может, отцу даже понравится.

С этой надеждой я прожил до ужина, за которым отец объявил, что городские власти решили построить для нашей школы новое здание и компании «Вудвуд и партнёры» предложено участвовать в конкурсе на лучший проект.

Он объявил это и многозначительно взглянул на мою сестру.

— Сама видишь, как важно, что Коммерческая палата выбрала меня Бизнесменом года.

— А-а-а, — протянула она с усмешкой. — Я-то думала, тебе главное — прилепить на дверцу машины их прикольный значок с магнитиком.

Отец перевёл взгляд на меня.

— Круто, пап, — выдавил я.

— Именно. — Он кивнул. — И то, что сын у меня учится в этой школе, прибавляет шансов на выигрыш. Члены жюри понимают, что компания «Вудвуд и партнёры» вложит в этот проект всю душу. Если получим — нам все дороги будут открыты!

— Пап, а я хотел в кадетскую школу поступить, — произнёс я.

Отец взял свою чашку с кофе. Сделал один глоток.

— Думаю, Ковальски на этот конкурс и не сунется, — продолжил он.

— Папа, я хочу в военную школу, — настойчиво повторил я. — В штате Алабама.

— Холлинг, глупости не обязательно повторять дважды. Одного раза вполне достаточно.

— Почему военная школа — глупость? — спросила сестра.

— Сегодня стало известно, что «Нью-Йорк Мете» решили платить Бадди восемнадцать тысяч в год. Нет, вы представляете? Восемнадцать тысяч за игру в бейсбол?! Причём игроку, который по мячу толком не попадает. Дурацкая идея. Отправить Холлинга в военную школу — идея чуть менее дурацкая, но не намного.

— Учиться в нашей старшей школе — вообще полная дурость и нелепость, — заявила сестра.

Отец закрыл глаза. Отпил ещё один глоток кофе. Похоже, он укреплял свой дух. Готовился к бою.

— Правила в старшей школе одно краше другого! — продолжала сестра. — Девочкам нельзя носить короткие волосы! Мальчикам нельзя носить длинные волосы! Юбку короткую не надень, брюки — ни в коем случае, свитер в обтяжку — ни-ни, а джинсы, по их понятиям, оказывается, бывают слишком голубые! Да, слишком! Голубые! Даже водолазки носить нельзя, потому что они тоже слишком — уж не помню что! Бре-е-ед! Но главный бред вот в чём: на головы несчастных людей, у которых не то что джинсов, вообще никакой одежды нет, каждый день валятся бомбы, а директора волнует наш внешний вид!

— Ты не будешь всё это носить! Потому что ты — не хиппи! — произнёс отец, по-прежнему с закрытыми глазами.

— Какое отношение эти запреты и правила имеют к моему образованию? Зачем директор их выдумывает?

Отец открыл глаза.

— Затем. Это его право. — Отец поставил чашку. — Восемнадцать тысяч долларов! Уму непостижимо!

Так идея о кадетской школе в Алабаме увяла на корню.

После ужина сестра зашла ко мне в комнату.

— Ты чего без стука? — возмутился я.

— Военная школа — дикая идея.

— А почему ты за ужином совсем другое говорила?

— Идея дикая вовсе не потому, почему думает отец. Идея дикая потому, что после такой школы прямой путь во Вьетнам, в Сайгон.

— И что?

Она вытаращилась на меня удивлённо и презрительно.

— Знаешь, наверно, таким дуракам туда и дорога. Тебя и спасать не стоит. Ты вообще в курсе, что во Вьетнаме идёт война? Война! Каждую неделю там погибают двести солдат. Их присылают обратно в Америку в чёрных пластиковых мешках. Штабелями грузят в самолёты. Тут их закапывают в землю, а родным выдают на память красиво сложенный американский флаг. Был человек — и нету.

Она замолчала.

— Я не переживу, если ты… если тебя…

Она снова замолчала. А потом повторила:

— Дикая идея, Холлинг.

И ушла.

И тут же из её комнаты донеслось пение борца за мир Пита Сигера.

* * *

На следующий день народ благополучно отчалил кто в синагогу, кто в собор Святого Адальберта, причём уехали даже Данни Запфер и Дуг Свитек, которые до последней минуты околачивались в классе, надеясь, что миссис Бейкер опять устроит нам какую-нибудь сногсшибательную встречу.

Миссис Бейкер подошла к моей парте и вернула тест — мои сто пятьдесят ответов на её сто пятьдесят вопросов по «Макбету».

— Макбет и Малькольм, конечно, начинаются с одной и той же буквы, но это разные персонажи, — заметила миссис Бейкер.

— Я знаю.

— То же самое относится к Дункану и Дональбайну, хотя у них не только первая, но и последняя буква совпадают.

— Ну да. Разве я их перепутал?

— Малькольм и Дональбайн — сыновья короля, а не…

— Вообще-то Шекспира нелегко читать, — сказал я в своё оправдание. — Особенно когда он всем похожие имена придумывает.

Тут глаза у миссис Бейкер точно стали квадратные. Сам видел, не вру.

— Шекспир писал не для того, чтобы облегчить вам процесс чтения, — сказала она.

Похоже, рассердилась не на шутку.

— Он писал, чтобы приоткрыть нам, что значит быть человеком. И выбирал для этого самые удивительные и прекрасные слова, которые существуют в нашем языке.

Миссис Бейкер задержала на мне взгляд. Долгий взгляд. А потом прошла обратно к своему столу.

— Шекспир пытался нам объяснить, что человек живёт не только ради власти или удовлетворения своих желаний. Он предупреждал, что гордость, соединённая с упрямством, грозит настоящей катастрофой. А зло не способно победить любовь, зло рядом с любовью — ничто, глупая шутка.

Мы помолчали.

Потом я произнёс:

— Зло — не такая уж ерунда. Вы видели, что наклеил на стены брат Дуга Свитека?

— Видела. Замечательная фотография, вы — в замечательной роли.

— В жёлтых колготках.

— Пусть злопыхатели страдают, а шутники пусть зубы обломают.

— Это откуда? Ведь не из «Макбета»?

— Нет. А про Ариэля скоро забудут, сами удивитесь, как скоро.

Я вздохнул.

— Вам легко говорить. Ваше фото на все стены не налепили…

— Это верно.

— Вот вы и не знаете, как это ужасно. Вам-то не о чем беспокоиться.

Тьфу ты… Что это меня занесло?

Миссис Бейкер внезапно побледнела. Выдвинув нижний ящик, она наклонилась и спрятала туда Шекспира. А потом задвинула. С громким стуком.

— Работайте, мистер Вудвуд. Исправляйте ошибки в тесте.

Я занялся «Макбетом».

Больше мы друг другу в тот день ни слова не сказали. Даже не попрощались.

* * *

Я шагал домой, а надо мной нависали серые облака, похожие на рваную, расползающуюся изнанку какой-то одежды; отдельные клочья свисали, и из прорех выползал клубящийся холодный туман. К концу дня холод стал холоднее, туман туманнее, а к ужину заморосило. Влага пронизывала насквозь, проникала всюду. У всех испортилось настроение, особенно у моей сестры, которая считала, что для её волос пригоден только климат Южной Калифорнии, потому что там волосы будут упругими и пушистыми, а здесь, на унылом, холодном и туманном Лонг-Айленде, они висят как сосульки.

Ну не дурость?

* * *

Я лёг и слушал, как морось превратилась в дождь, и он звучно забарабанил в стекло, а потом всё стихло. В комнате стало совсем холодно. Я подошёл к окну, но ничего не увидел, только размытое пятно света от уличного фонаря проступало сквозь ледяную корку на стекле.

Наутро весь город сковало льдом. Выгляни вдруг солнце, заиграй лучами, получилась бы картина невиданной красоты, созданная волшебником Просперо. Но рваные серые облака висели ещё ниже, чем вчера, из них снова вытекал туман, и город скорее напоминал ужасное логово трёх злобных ведьм из «Макбета».

По пути в школу лёд у меня под ногами становился всё более гладким и скользким — корку постепенно смягчал туман. Когда я шёл мимо библиотеки, можно было, слегка оттолкнувшись, проскользить по тротуару довольно далеко. Когда я миновал булочную Гольдмана, можно было уже не отталкиваться, тем более что последние два с половиной квартала до школы дорога шла под уклон. Я поставил ступни ровно, покрепче, чуть согнул ноги в коленях и поехал с горки, как на коньках. Даже не останавливался на перекрёстках — город-то пустой. Подъезжая к школе, я уже нёсся на такой скорости, что мог бы обогнать брата Дуга Свитека на его драндулете.

Внезапно он и вправду появился, словно оттого, что я о нём подумал. Совсем как три ведьмы, которые появляются, как только Макбет о них вспоминает. Брат Дуга Свитека стоял у дальнего конца школьного забора и ждал, когда из-за поворота вывернет школьный автобус: он явно рассчитывал повиснуть сзади и прокатиться по обледенелой улице.

Так поступают восьмиклассники, чья цель в жизни — колония для малолетних преступников.

В такую погоду ни один водитель не отважился покинуть гараж — кроме водителей школьных автобусов, которые честно объезжали город. Ведь директор у нас — мистер Гвареччи, а он не закроет школу ни на день в преддверии Единого тестирования, которое проводится нашим штатом и всеми другими штатами тоже. Так сказал мистер Петрелли, и думаю, это правда. Тестированию не должно помешать ничто, даже если Советский Союз забросает всё восточное побережье США атомными бомбами.

Школьные автобусы буксуя тащились по льду. Они не успевали собрать учеников к началу уроков, и достаточно было взглянуть на лица водителей, чтобы понять, как все они злятся на мистера Гвареччи. А миссис Бейкер злили наши опоздания, поскольку растянулись они на всё утро. Мне показалось, что во всей школе радуется жизни только мистер Лудема, классный руководитель брата Дуга Свитека, потому что брат Дуга Свитека всё утро не учился, а катался на запятках школьных автобусов.

Он явился, только когда прибыл последний автобус. На котором, кстати, приехал Данни Запфер.

— Типичный мелкий диктатор, — проворчал Данни, входя в класс. — Вообразил, что погодой управлять может. Лёд везде, а он требует, чтоб мы явились в школу. И мы являемся! Он требует, чтоб водители сели за руль, — и они садятся! Диктатор школьных автобусов всего мира! — Данни вскинул руки над головой. — Диктатор наших несчастных душ!

Данни такой. Его иногда заносит.

Впрочем, ученикам и автобусам диктатор приказать может, а вот электричеству не прикажешь. В тот день энергетическая компания Лонг-Айленда обесточила большую часть потребителей, в частности Камильскую среднюю школу. Во всем здании — ни огонька. Дорога к знаниям освещалась только через окна, но в такой пасмурный мрачный день, когда плотные слои облаков застят солнце, эту дорогу мы видели плохо.

Мы просто сидели за партами в полутёмных классах, не снимая верхней одежды. И слушали, как шуршат и топочут то за стеной, то за потолком Калибан и Сикоракса — выискивают местечко потеплее. Батареи-то холодные. А вот человеческое тело тёплое. Наверно, крысы хотели прижаться к нам, погреться. Я представил, как сейчас зашатается, а потом рухнет стенка и оттуда покажутся острые когти, облезлые шкуры и жёлтые клыки. И прежде чем Бирнамский лес пойдёт в поход на Дунсинан, нам придётся спасаться бегством. И вопли наши раскатятся далеко-далеко.

Так мы и готовились к общенациональному тестированию. На уроках миссис Бейкер — рисовали схемы предложений, у мистера Шамовича — решали примеры. Когда мы шли на математику, а параллельный класс — на родной язык, мы не предупредили их про шебуршение Сикораксы с Калибаном. Решили, что, если стена рухнет, мы непременно услышим. У мистера Петрелли мы зубрили про европейские страны: кто из них с кем граничит и кто что экспортирует. Меж тем в школе становилось всё холоднее, и к полудню пальцы наши задубели так, что карандаши вываливались из рук.

На большой перемене миссис Биджио вошла в класс с картонными стаканчиками на подносе. Сильно запахло шоколадом. Верно, ей стало стыдно за несюрпризные сюрпризы, которыми она потчевала нас перед Рождеством.

— Как я всё это разогрела, даже не спрашивайте, — сказала она миссис Бейкер. — Но, боюсь, мистер Гвареччи кое-чего недосчитается. Например, письменного стола.

Представляете?! В такой день она принесла нам горячий шоколад!

Миссис Бейкер засмеялась — настоящим, не учительским смехом — и села за стол, грея руки о стаканчик, который миссис Биджио дала ей первой.

А повариха пошла по рядам, и мы разбирали стаканчики с подноса, один за другим. Дуг Свитек попытался взять два, но миссис Биджио решительно и недвусмысленно наступила ему на ногу, и он тут же вернул один обратно.

Когда подошла очередь Мей-Тай, она не протянула руку. Даже головы не подняла.

А миссис Биджио не остановилась. Обошла все ряды и вышла из класса с одним благоуханным стаканчиком на подносе.

— Что ж, — сказала миссис Бейкер. — Продолжим разбор предложений.

Мы застонали.

— Давайте-давайте, — ободрила нас миссис Бейкер. — Пока сахар питает мозг.

Мы принялись работать, а она пошла между рядами. И поставила свой стаканчик на парту Мей-Тай. Может, кроме меня и ещё кто-то это заметил, не знаю.

Однако не думайте, что миссис Бейкер вскормлена милосердья молоком (это, кстати, из «Макбета») и возлюбила ближнего своего. Она даже не выпустила нас на перемену! Надо учиться, тест на носу!

К концу школьного дня облака подсобрали свои полоскавшиеся на ветру лохмотья, начали сгущаться и постепенно прогибаться, словно под увесистым грузом. Этот груз становился всё тяжелее, брюхо неба почти стлалось по земле — вот-вот прорвётся. И за пару минут до звонка прорвалось! Огромные мокрые снежинки повалили на обледенелые дороги — как раз в тот момент, когда школьные автобусы съехались на стоянку и водители принялись с опаской высматривать брата Дуга Свитека.

Перед тем как мы вышли из класса, миссис Бейкер зачитала нам объявление директора. Он прислал его на бумажке, поскольку радио без электричества не работало.

Завтра во всех школах штата состоится тестирование на соответствие учебным стандартам. Пропуск занятий допускается только по личному разрешению директора. Погодные условия не являются оправданием для непосещения школы.

Школа в любых условиях будет работать, и тестирование состоится.

Миссис Бейкер положила листок на стол. И посмотрела на слой снега, под которым уже скрылся зеркальный лёд.

— Что ж… — Она вздохнула. — До завтра.

Примерно так же попрощался с нами и мистер Петрелли: «Даже если вместо дождя и снега с неба упадут атомные бомбы…»

Уходя, я сообразил, что за весь день миссис Бейкер не сказала мне ни слова.

Да уж, ляпнул я вчера глупость.

* * *

До ночи ветер намёл на улицах сначала небольшие, а потом огромные, причудливой формы сугробы. Разобравшись со снегом, он набросился на дома: завывал, чуть не срывая карнизы и сточные желоба, и всё искал хоть малюсенькую лазейку — так ему хотелось проникнуть внутрь. Время от времени энергетическая компания Лонг-Айленда подкапливала энергию и давала ток. Тогда весь свет в доме вспыхивал сразу, у сестры начинало орать радио, а фонарь на улице освещал заваленную снегом дорожку: не пройти, не проехать. Потом свет снова вырубался, и мы оставались в холоде, со свечками.

Вы небось думаете, что мы, все четверо, сбились потеснее, накрылись одеялами и переживали зиму, как первые американские поселенцы: распевали песни и рассказывали друг другу всякие истории, греясь у костра — то бишь у камина? Ошибаетесь. И дело вовсе не в том, что в домах на Лонг-Айленде нет каминов, во всяком случае таких, у которых можно греться.

Наша семья коротала время так: каждые полчаса, когда обычно кончается один сериал и начинается другой, мама подходила к телевизору и несколько раз нажимала кнопку, пробуя его включить. Потом переводила на другой канал и снова пробовала включить.

— Думала, хоть этот работает, — говорила она.

После этого она ещё раз переключала канал и снова пыталась врубить телевизор. Не добившись результата, она уходила на кухню и — мало нам холода! — открывала там окно, чтобы мы не учуяли, что она курит. Мы притворялись, что не чуем дыма и не замечаем гуляющих по дому сквозняков. Только поплотнее заворачивались в одеяла.

Телефонные звонки приводили отца в ярость.

— Не могу поверить! — кричал он. — Эти горе-работнички уже спрашивают, приходить завтра или нет. Знают же, что у компании «Вудвуд и партнёры» срочный контракт! Подумаешь, снежку немного нападало. Они, видимо, не хотят у меня работать. Скатертью дорога! Я не магнат, чтобы платить бейсболистам по двадцать четыре тысячи долларов в сезон. Двадцать четыре тысячи — за Эда Крейнпула! Уму непостижимо! А завтра, глядишь, они и Тому Сиверу заплатят столько же! Да они просто сбрендили!

Сестра страшно, просто ужасно страдала по трём причинам. Первая причина для страданий — отсутствие электричества, поскольку, чтобы куда-нибудь выйти, она должна накраситься, а без света накраситься невозможно. Вторая причина для страданий (страдания, кстати, перечисляются по нарастающей) — опять-таки отсутствие электричества, поскольку в восемь часов, то есть именно сейчас, по телевизору начинался концерт группы «Битлз», и все люди в стране его увидят, все, кроме неё, и пережить это абсолютно невозможно, потому что Ринго Старр каким-нибудь образом узнает о её предательстве и никогда-никогда её не простит. Ну а в-третьих… Поскольку тестирование в старшей школе назначено на час позже, ей завтра придётся идти домой одновременно с младшим братом, тем самым, который играл фею в жёлтых колготках. Так вот, если этому брату дорога жизнь, пусть он лучше идёт по другой стороне улицы, подальше от неё, чтобы никто даже не заподозрил, что их связывают родственные отношения.

Короче говоря, песни первых поселенцев в нашем доме не звучали.

Снег валил всю ночь. К утру Лонг-Айленд стал похож на Аляску. На крайний север Аляски.

Но программу дня это никак не меняло. Да наступи новый ледниковый период, это ничего не изменило бы в день всеобщего поголовного тестирования. Так решил мистер Гвареччи. У сестры поутру заработало радио, и по нему объявили, что все школы сегодня работают. Хотя снегу за ночь нападало больше, чем за три предыдущие зимы, вместе взятые. Школьникам просто посоветовали выйти из дому пораньше, чтобы снегопад — надо же, его всё-таки заметили! — не помешал им попасть на тестирование вовремя.

Я честно вышел из дому пораньше и, по колено в снегу, двинулся к школе. Ветер всё так же завывал и бросался на меня, точно цепной пёс. Я шёл налегке — только с тремя тонко оточенными твёрдыми карандашами в кармане: тестовые бланки положено заполнять карандашом Т2. Поскольку электричества в городе по-прежнему не было, я надел специальное термобельё — длинные штаны и футболку, — а сверху ещё обычную футболку и свитер. И две пары шерстяных носков. До школы я добрался весь в поту. Зато не замёрзну на тестировании! Мне будет тепло и уютно, ну и пусть носки слишком толстые и пальцы не шевелятся — не беда.

Расчистить дороги ещё не успели, но на Ли-авеню уже выехало довольно много автобусов. Они увязали в снежной каше, образуя заторы. Брат Дуга Свитека снова прицепился к школьному автобусу и, счастливый, медленно ехал на нём прямиком в колонию. Он радовался жизни, а о моей жизни и не вспоминал, хотя на прошлой неделе вконец испоганил её раскрашенными газетными вырезками.

Когда он в очередной раз проехал мимо, цепляясь за автобус лишь одной рукой, что-то внутри меня перещёлкнуло, очнулось, проснулось — не знаю толком, как это назвать, даже не знаю, чувство это или идея. У пресвитерианцев это принято называть грешным помыслом. Только, пожалуй, на самом деле это — жажда мести. Потребность, что ли. Вот Малькольм и Дональбайн тоже думали о мести. Кстати, заметьте, я отлично помню имена сыновей короля из «Макбета». Когда брат Дуга Свитека поравнялся со мной в очередной раз, мой план уже обрёл вполне конкретные очертания. Я представил снежок, представил, как я его леплю, как наклоняюсь, зачерпываю рыхлый снег и леплю идеально круглый снежок, чтобы летел прямо, никуда не сворачивая. Я даже представил, как я на него плюю, несколько раз плюю, чтобы на нём образовалась гладкая ледяная корка.

Из-за угла Ли-авеню показался автобус.

Я всё это увидел заранее, совершенно отчётливо: вот я закидываю для броска правую руку и выставляю вперёд левую ногу, вот автобус проезжает мимо и сзади за него цепляется брат Дуга Свитека, вот я выпускаю снаряд, и в последнее мгновение враг поворачивается ко мне лицом, и снежок попадает прямо ему в нос. Как в десятку в тире.

Конечно, я не очень верил, что мой план сработает. Например, снежок может угодить в автобус. Или я вообще промажу. Или попаду, но не в лицо и не сильно, так что брат Дуга Свитека даже не заметит. Или его вообще на этом автобусе не окажется. Или я не решусь бросить снежок.

Но я бросил.

И всё произошло в точности так, как я себе представлял.

Честно.

Когда он стёр с лица снежную жижу, смешанную с моей слюной, и смог открыть глаза, чтобы посмотреть, кто осмелился на такую наглость, я уже вешал пальто на крючок в раздевалке. И чувствовал себя как Джим Хокинс на борту «Испаньолы», уводя её из-под носа у свирепых пиратов капитана Флинта.

Удавшаяся месть сладостна. Она сладостна вдвойне, когда тот, кому мстишь, не знает, кто именно ему отомстил.

К тестированию я приступил совершенно счастливый.

И пребывал в совершенно счастливом состоянии до большой перемены. Тесты я щёлкал как орешки: вписывал ответы один за другим в кружочки тремя тонко оточенными твёрдыми карандашами. В частях речи я разбирался почище Роберта Льюиса Стивенсона, а примеры на десятичные дроби пеклись быстро, как куличики в песочнице. С Фолклендскими островами я покончил в два счёта, а когда дело дошло до длинного текста про реку Миссисипи, я мысленно поблагодарил мистера Петрелли, который сделал эту реку частью моей жизни.

Во время большой перемены, когда все мы точили свои твёрдые карандаши, наконец дали свет. Грянуло дружное «ура». Батареи тут же ожили и забулькали, в них даже что-то застучало, словно мистер Вендлери колотил по трубам гаечным ключом. В классе резко потеплело. Вскоре исчез парок от нашего дыхания и от каждого произнесённого слова. И, судя по шуршанию, Калибан с Сикораксой отправились наверх, в своё логово за потолочными плитами.

Мы сняли пальто, шапки, перчатки и шарфы и приступили ко второй, словарной части теста. Составители насовали туда таких слов, которых не употреблял даже Шекспир.

Через какое-то время я снял свитер. От батарей уже пахло раскалённым железом. Они излучали настоящий жар, совсем как юго-западный ветер, от которого, если верить Калибану, всё тело покрывается волдырями.

Потом нам дали листы с заданиями по орфографии. В местах, где с проржавевших радиаторов слезла краска, металл приобрёл цвет пылающего закатного солнца.

Я скинул ботинки и одну пару шерстяных носков. Здорово, что можно наконец пошевелить пальцами. Данни сидел вообще босиком.

Так, теперь короткий раздел про римские цифры, а потом дроби. Обычные, не десятичные. Класс уже превратился в тропическую оранжерею. А на мне, напомню, было особо тёплое бельё, которое я надел, рассчитывая на двадцать пять градусов мороза. Я вспотел буквально весь, вплоть до ногтей. И цветом, наверно, уже походил на ржавую раскалённую батарею.

Переходим к глаголам несовершенного вида. Ага, есть! Это, доложу я вам, проще простого.

Только я скоро вырублюсь от жары. Мокрые от пота пальцы уже не держат карандаш, он скользит… И кружочков, в которые надо вписывать ответы, я уже не вижу, пот затекает в глаза.

Я поднял руку и попросился в туалет.

Миссис Бейкер взяла в руки «Руководство по проведению тестирования», присланное в школу вместе с тестами, и зачитала:

Учащимся не разрешается покидать своё место, пока они работают над определённым разделом теста.

Исключением является только ситуация, представляющая серьёзную опасность для здоровья.

Затем миссис Бейкер отложила «Руководство» и повернулась к батареям, которые прямо-таки излучали жар. Впору загорать.

Мне казалось, что моя ситуация точь-в-точь совпадает с той, что упомянута в «Руководстве»: моему здоровью грозит серьёзная опасность. Но не станешь же при всём классе объяснять, что просишься в туалет, потому что тебе надо снять… ну, в общем, то, что тебе надо снять.

К разделу, посвящённому структуре сложных предложений, мы приступили без паузы. Миссис Бейкер нам даже вздохнуть не дала. К этому моменту вся вода из моего организма уже испарилась и впиталась в немногие несинтетические части термобелья. Одежда чавкала от каждого движения, бумага под руками пропиталась потом и напоминала — и видом, и запахом — кукурузные хлопья, оставленные в молоке на целую ночь.

В половине третьего мы, наконец, сдали работы. Я боялся, что мои пропотевшие бумажки вообще расползутся по дороге и до учительского стола я их не донесу.

Мирил сдавала свои листы, белые, точно накрахмаленные, одновременно со мной.

— Ничего страшного, правда? — спросила она.

— Ерунда, — подтвердил Данни, натягивая носки.

— Ерунда на постном масле, — сказал Дуг Свитек.

Тест показался простым даже Дугу Свитеку!

— С тобой всё в порядке? — встревоженно спросила меня Мирил.

— Теперь все желающие могут сходить в туалет, — объявила миссис Бейкер.

Я первым выбрался из класса, чавкая на каждом шагу. В холле сразу стало легче: тут нет батарей. Моё тело постепенно переходило из жидкого в слегка желеобразное состояние, набирало скорость, и последние метры я бежал, хотя правилами Камильской средней школы это строжайше запрещено. Бегать по школе грех — такой же, как гордыня, зависть и гнев. Я ворвался в туалет, срывая на ходу верхнюю футболку и воображая, как сейчас скину насквозь промокшее нижнее бельё.

В туалете толпились восьмиклассники. Все курили.

Брат Дуга Свитека, прислонившись к раковине, дымил как паровоз.

— Вот этот, — произнёс один из его приспешников, указав на меня.

— Этот? — повторил брат Дуга Свитека, бросил на пол сигарету и наступил на неё огромным ботинком. Похоже, дал мне понять, что со мной будет то же самое.

Потом он подошел и, выставив вперёд палец, ткнул меня в грудь. Ощутимо ткнул, несмотря на термобельё. И произнёс:

— Ты запулил в меня снежком?

— Когда? — спросил я. Это тактика такая. Иногда потянуть время даже полезнее, чем сразу всё отрицать. Но в этот раз не сработало.

— Ты. — Он опять резко ткнул меня в грудь, выдавив из толстой ткани мой пот. — Покойник. — Он ткнул меня ещё сильнее и вытер мокрый палец о свою рубашку.

Знакомая, однако, угроза. Меня снова хотят убить. Я представил, каково было шекспировскому Банко. В моём воспалённом, залитом потом мозгу он возник прямо здесь, в школьном туалете, исколотый, изрубленный, совсем потерянный, но он всё силился меня о чём-то предупредить.

— Покойник, — повторил брат Дута Свитека.

Я попятился к двери. А брат Дуга Свитека не сводил с меня маленьких крысиных глаз.

Я вернулся в кабинет миссис Бейкер и, чавкнув, сел за парту.

Пади на вас все жабы, гады, чары Сикораксы!

— Тебе лучше? — спросила Мирил.

— Лучше всех, — бодро ответил я.

* * *

На улице по-прежнему шёл снег, но сильно потеплело, и снежинки понимали, что им уже полагается быть дождевыми каплями, но не успевали вовремя растаять. Зато когда они, влажные, попадали на снег, выпавший раньше, на нём образовывалась настоящая наледь. Миссис Бейкер хмурилась, глядя в окно. Я понимал, что она думает о том, каково будет школьным автобусам ехать по этому бутерброду — сверху ледяная корка, под ней снег, под ним снова лёд. Возможно, она заодно думала, каково придётся ей самой, как будет заносить на этом бутерброде её машину.

Последние полчаса учебного дня, после общего тестирования, ученики Камильской средней школы провели по-разному. Одни учителя отвели это время для чтения — народ читал кто что хочет или рассказывал байки. Другие учителя вообще устроили чаепитие и принесли в класс воздушные пирожные с кремом.

Но миссис Бейкер, как известно, праздники ненавидит. Она заставила нас открыть «Родной язык для нас с тобой». И мы начали изучать новый параграф: «Нестандартные формы глаголов». Сосредоточиться было трудно, почти невозможно: я до сих пор чувствовал на себе взгляд крысиных глазок брата Дуга Свитека. Да и мокрый я сидел, насквозь мокрый. Но миссис Бейкер меня и не вызывала. Даже когда я поднимал руку. Даже когда я во весь голос завопил, что могу объяснить, что отличает правильный глагол от неправильного.

Уф-ф-ф… наконец прозвенел звонок.

Я вышел из класса, высматривая, не подстерегает ли меня брат Дуга Свитека. В голове так и тикало: ты-покойник-ты-покойник-ты-покойник. Не встретив врага в коридорах, я добрался до вестибюля, пройдя под высокой аркой, где на недосягаемой для мистера Вендлери высоте до сих пор красовалась фотография Ариэля в жёлтых колготках. И в глубинах моей души снова засвербила жажда мести. Главное — не терять бдительности. Где он, тот, кому надо отомстить? Пока не видно. На улице меня окутал холодный воздух, он хлынул через незастёгнутое пальто внутрь, под две футболки, и моё пропитавшееся потом термобельё мгновенно остыло, а заодно остыло и разгорячённое тело. И пылающее лицо.

— С тобой всё в порядке? — с подозрением спросил Данни Запфер.

— Всё зашибись, — ответил я. Вполне честно, без лукавства.

Я бодро пересёк школьный двор и вышел на Ли-авеню. Судя по всему, брат Дуга Свитека уже отправился домой. У ворот буксовали автобусы, а мистер Гвареччи стоял у забора и неодобрительно взирал на их попытки. А может, он стоял там, чтобы кандидаты в колонию для несовершеннолетних преступников не смогли уцепиться за бампер. Но кандидатов в поле зрения не было.

Сдаётся мне, мистер Гвареччи этому обстоятельству только радовался. Ему хватало того, что на другой стороне улицы стоял репортёр «Городской хроники» и снимал, как автобусы, проехав несколько метров, начинают буксовать, фонтаном откидывая снег из-под колёс, и выделывают такие зигзаги, что с их жёлтых крыш слетает снег. А после встают как вкопанные и никак не могут снова сдвинуться с места.

Когда я добрался до первого перекрёстка, автобус за моей спиной начал фырчать и трещать, как мотоцикл без глушителя. Он пытался набрать скорость и одновременно объехать машину миссис Бейкер, которая медленно-медленно выезжала со стоянки. Всё, что случилось дальше, случилось именно из-за этого.

За три секунды.

Сам я всего не видел, потому что снег пошёл гуще и лепил прямо в лицо.

Но, как мне потом рассказали, выглядело это так.

Я дошёл до перекрёстка. Брат Дуга Свитека и другие кандидаты в колонию ждали на другой стороне улицы. Стояли плотно, по-военному, сомкнув ряды. Они уже прицелились: левая рука вытянута вперёд и указывает на цель, то есть на меня, а в правой руке у каждого снежок — огромный, как шар для боулинга. Фонари на улице уже горели, их желтоватый свет прорезал серую сумеречную мглу и падал на блестящие, обледенелые бока снежков.

Во всяком случае, надеюсь, что снежки казались жёлтыми именно из-за фонарей.

Думаю, на оценку ситуации у меня ушла секунда.

В следующую секунду допотопный двигатель школьного автобуса затрещал, точно пулемёт, и автобус боком заскользил к перекрёстку. На красный свет. Его зад проехал мимо меня, вертясь то так, то эдак, я успел заметить в окне лицо Данни. Испуганное, но счастливое. На следующий день он мне рассказал, что в жизни не слышал, чтоб водитель школьного автобуса так матерился.

Подтверждаю, я тоже краем уха кое-что расслышал. Хотя водитель — женщина, между прочим.

Тут наступила третья секунда. Я отвернулся от автобуса — посмотреть, что делают брат Дуга Свитека и его преступная шайка. Но не успел. Потому что автобус вынесло на зебру, а по ней, уже посреди улицы, ни на кого не глядя, замотав шарфом уши и голову, потому что берегла от влаги свои южнокалифорнийские волосы, шла моя сестра.

Шла на час позже, потому что тоже сдавала тесты.

Я бросился вперёд.

Помню, заскрежетали тормоза, кто-то закричал: «Мистер Вудвуд!», а сестра закричала: «Ой!», потому что я врезался в неё с разбегу и успел отпихнуть в сторону из-под скользящей махины автобуса.

Помню, как она откатилась в сугроб у тротуара, но это я видел уже не боковым зрением, а сверху, метров с полутора, так как в этот миг меня задел задний бампер автобуса — задел как раз то место, на котором Ариэль носил перья, — и дальше я пересекал Ли-авеню уже по воздуху.

Приземлился я в сугроб возле булочной Гольдмана.

Открыв глаза, я увидел лицо сестры. Лицо мистера Гольдмана. И, чуть дальше, лица брата Дуга Свитека и его дружков. Ещё лицо женщины — водителя автобуса. И лицо Данни. Лицо мистера Гвареччи. Ближе всего — лицо миссис Бейкер. Она приподняла мою голову.

— Холлинг, болит что-нибудь? — спросила она.

— Другая часть тела. Не та, которую вы держите.

Сестра заплакала.

Да-да, по-настоящему.

— Холлинг, — сказала она, — ты спас мне жизнь.

— Не драматизируйте, это лишнее, — остановила её миссис Бейкер. — Подставьте руки, чтобы голова у него не лежала на снегу, а я подгоню машину.

Становилось холодно. Мой пот в утеплённом бельё постепенно превращался в лёд. Я заёрзал.

— Вроде ничего, двигаюсь.

— Срочно надо в больницу, — сказал мистер Гвареччи. — Нас отвезёт миссис Бейкер. А пальцами на ногах шевелить можешь?

Ну разумеется, нет! Как шевелить пальцами в толстенных шерстяных носках?

— Нет. Но со мной всё в порядке.

Подъехала миссис Бейкер.

— Помогите ему сесть в машину, — велела она брату Дуга Свитека. — И вы помогайте, — скомандовала она остальным малолетним кандидатам в колонию.

Они окружили меня плотным кольцом.

— Миссис Бейкер! — взмолился я.

— Спокойствие, — произнесла она.

И брат Дуга Свитека со товарищи дружно подняли меня из сугроба и, аккуратно пройдя по льду, уложили на заднее сиденье машины. Рядом со мной сел мистер Гвареччи. Он придерживал мою голову, хотя болело у меня совсем в другом месте.

На переднее сиденье села сестра, и мы — лёд не лёд — помчались по Ли-авеню к больнице. Притормозили только раз: высадили сестру около нашего дома, чтобы она сообщила маме, куда меня везут. Перекрёстки миссис Бейкер проезжала, не останавливаясь на светофорах, просто непрерывно гудела, и все расступались. Поворачивала резко, и под конец машину всё-таки занесло, так что мы едва не задели крылом подъезд приёмного покоя.

Туда я, прихрамывая, вошёл сам, но мистер Гвареччи вёл меня под руку.

Объясняя, где у меня травма, миссис Бейкер испытывала явные затруднения. Тут ей и Шекспир не помог. В конце концов она сказала «мягкое место», и медсестра понимающе кивнула.

— Вы — отец? — спросила она мистера Гвареччи.

— Я — директор школы.

— А вы, должно быть, его мама? — Медсестра перевела взгляд на миссис Бейкер.

— Я его учительница. Наверно, для точного диагноза нужен рентген таза?

— Я сообщу врачам о ваших диагностических планах, — ответила медсестра. Она явно пошутила. У них ведь свои шутки, похлеще учительских. — В любом случае, прежде чем что-либо предпринять, мы должны пообщаться с его родителями.

Мистер Гвареччи отвёл меня обратно в зал, где люди ждали приёма. Там миссис Бейкер составила рядком три стула и уложила меня со словами:

— Лежите на боку и не шевелитесь. Я позвоню вашему отцу.

Пока она ходила, мистер Гвареччи стянул с меня обувь, чтобы я смог шевелить пальцами, и даже — Бог его ведает где — нашёл одеяло.

Миссис Бейкер вернулась мрачная.

— Ваш отец поговорил с регистрационной сестрой по телефону и дал согласие на все необходимые обследования и процедуры. Он сказал, что, поскольку тут всё под контролем, он не видит необходимости в своём присутствии. Он подъедет, как только освободится.

Поправив на мне одеяло, она села рядом с мистером Гвареччи.

Мы ждали, ждали, ждали… Судя по всему, травма «мягкого места» не требует особо скорой помощи. В приёмный покой привозили куда более серьёзные случаи. Уже совсем стемнело, а мы всё ждали. Пришла медсестра, включила стоявший в углу переносной телевизор. Сначала по экрану побежали полосы, а потом появилось лицо Роберта Кеннеди, который объявил, что непременно выставит свою кандидатуру против действующего президента Линдона Джонсона, потому что военную политику нынешнего правительства терпеть дольше невозможно. Потом заговорил Уолтер Кронкайт, с лицом — серьёзнее некуда, и доложил о последних событиях во Вьетнаме. Показали фотографии: американские солдаты прорубают путь сквозь джунгли; американские солдаты поймали вьетнамского шпиона; американские солдаты стоят возле запасов провианта.

В зале было очень тепло, даже душно, к тому же я лежал под тяжёлым одеялом. Термобельё на мне оттаяло и снова начало греть. Я зевнул.

— Наверно, я сейчас засну, — пробормотал я, чтобы слышала миссис Бейкер.

Но она не ответила. Странно. Я с трудом повернулся — вы когда-нибудь поворачивались только верхней частью тела, потому что с травмой задницы иначе нельзя? — и увидел, что миссис Бейкер стоит у телевизора, прижав руки к лицу Она вглядывалась в картинки, словно искала кого-то знакомого.

Того, о ком тревожится. За кого боится.

Кого любит.

И мы с мистером Гвареччи не стали её больше окликать.

Вскоре за мной пришла медсестра и действительно отвела на рентген таза. Ужасно неудобное и стыдное мероприятие. Вам такое делали? Потом мы снова ждали, и наконец вышел доктор. Он сообщил, что с костями всё в порядке. Что ягодичные мышцы — вот оказывается, как это по-научному называется! — поболят ещё недельку, что синяк сначала побагровеет, потом позеленеет, но это не страшно, потому что там только мягкие ткани. Миссис Бейкер осталась подписывать какие-то бумаги, а мистер Гвареччи сам надел на меня обувь, довёл до машины, уложил на заднее сиденье и укрыл одеялом, которое взял с собой. Чтобы я не простыл. Потом вышла миссис Бейкер. Мистер Гвареччи сел с ней рядом, впереди, и мы поехали домой. Они вместе проводили меня до двери Идеального дома.

— Спасибо большое, что довезли его, — сказала мама. — В такую погоду так трудно вести машину.

И я похромал на кухню, ужинать. Ужинал я теперь стоя.

На столе лежал свежий номер «Городской хроники».

Я, Холлинг Вудвуд, красовался на первой полосе — летел по воздуху, почти параллельно земле, над перекрёстком Ли-авеню и Главной улицы. Значит, всё это правда. Я летел. На подписи под фотографией значилось:

Герой нашего города Холлинг Вудвуд взмыл в небо, чтобы спасти сестру.

Сестра тоже попала в кадр. Не целиком. Только задница.

* * *

Насчёт «поболит» доктор оказался прав. Как менял цвета мой синяк, сказать трудно, толком не посмотреть. Уж очень больно было поворачиваться. Ну да ладно, терпеть можно. Особенно потому, что, когда я в понедельник пришёл в школу, вся она была облеплена фотографиями Холлинга Вудвуда, героя нашего города, летящего на помощь сестре. Кто потрудился их повесить, не знаю. Но налепил он их везде: на шкафчики восьмиклассников, на потолки, в мужской туалет и в женский тоже, на питьевые фонтанчики, на двери всех классов, на пожарные выходы, на площадки между этажами, на арки в вестибюле и даже на баскетбольные щиты в спортзале.

Представляете, идёшь по школе, по своей родной Камильской средней школе, и все тебе улыбаются! Потому что рады тебя видеть!

Идёшь себе, как Макдуф с головой Макбета. Идёшь, чтобы показать её Малькольму — помните, кто это? Ага, один из сыновей короля. И все кричат ура. Потому что это значит, что королём теперь станет Малькольм. Зато сам Малькольм думает в эту минуту о другом. О том, что ему больше не нужно никому мстить.

Потрясающий у меня получился день. Верите?

* * *

У Тома Сивера тот понедельник тоже получился удачным. «Метсы» объявили, что заплатят ему в следующем сезоне столько же, сколько Эду Крейнпулу.

Двадцать четыре тысячи!

Уму непостижимо!

Февраль

В первую пятницу февраля отец пропустил и Уолтера Кронкайта, и новости на канале Си-би-эс, поскольку в этот вечер его чествовали в Киванис-клубе как Бизнесмена года и он с самого утра готовил благодарственную речь. Честно говоря, к торжествам мы готовились целый день всей семьёй, поскольку мама и сестра должны были прийти туда в длинных платьях, а мы с отцом — в смокингах. Смокинг — штука ужасно неудобная, да ещё носить его надо с какими-то дурацкими разлапистыми туфлями, к которым моя ступня совершенно не приспособлена.

Большую часть времени сестра потратила на нытьё. Особенно её не устраивала идиотская фиолетовая орхидея, которую Киванис-клуб прислал лично ей — прикрепить на плечо. Нам всем прислали по цветку, нам с отцом — белые гвоздики, которые надлежало прицепить на лацканы пиджаков. Я пытался успокоить сестру, доказывал, что белая гвоздика ничем не лучше фиолетовой орхидеи, но это не помогало. Тогда я напомнил про жёлтые колготки с перьями на заднице, которые мне пришлось надеть на спектакль. Ведь они намного хуже фиолетовой орхидеи, правда? Но сестру это почему-то не утешило. Скорее наоборот.

Ну а когда отец сказал, что раз она — дитя цветов, это её шанс, сестра вообще распалилась не на шутку.

— Ты насмехаешься над всем, во что я верю! — заявила она отцу.

— Убери волосы с лица, — сказал он в ответ.

И сестра отправилась наверх, в ванную, — убирать волосы с лица.

Я пошёл следом.

— Взяла бы свою орхидею и спустила в туалет, — посоветовал я.

— А ты почему свою гвоздику не спустишь?

— Может, и спущу.

Она кивнула на унитаз:

— Приступай.

Но до этого дело не дошло.

Потому что в этот миг до нас донеслись грохот и утробные стоны рояля — в Идеальной гостиной рухнул свежеотремонтированный потолок. Слоистая штукатурка раздробила крышку рояля, вспорола пластиковую упаковку на стульях, раздавила искусственные тропические цветы, сорвала со стены и вдребезги разбила огромное зеркало. Сверкнув напоследок, осколки перемешались со штукатуркой и бетонной пылью, и всё это стало оседать и въедаться в обречённый, не подлежащий спасению ковёр.

Мы, все четверо, смотрели на это из прихожей, вдыхая тяжёлый, мерзкий запах плесени.

Если бы члены жюри Коммерческой палаты услышали всё, что говорил отец в эту минуту, они бы, скорее всего, передумали и не выбрали его Бизнесменом года, потому что одно из требований касается деловой этики, то есть уважительного стиля деловых отношений, который надо соблюдать в нашем городе. А о какой этике речь, когда отец, побагровев от ярости, орал, что плотника и штукатура, которые чинили наш потолок, он сотрёт в порошок и поубавит количество халтурщиков в этом городишке. При этом он неистово, в клочья, рвал свою гвоздику… Наверно, лишившись своих дукатов, Шейлок повёл бы себя точно так же. Просто у него не было гвоздики.

К счастью, ни плотников, ни штукатуров в тот вечер в Киванис-клубе не предвиделось.

Ехали мы всю дорогу молча, а когда шли по дорожке к входу, я вынул из петлицы гвоздику и отдал отцу. Он её взял, по-прежнему молча, и пока мама засовывала гвоздику ему в петлицу, я, скосив глаза, показал сестре на свой пустой воротник и ухмыльнулся.

Она усмехнулась в ответ, а потом, улучив минутку, сбегала в туалет и вернулась оттуда без орхидеи. И с милой улыбочкой шепнула мне:

— Спустила в туалет, как ты велел, чучело.

Так что оба мы пришли на церемонию без цветов, но в зале царил такой мрак, что цветов всё равно никто бы не увидел. Свет исходил только от стоявших на столах свечек, да ещё мерцали кончики сигарет у курильщиков. Нет, вру, на главном столе, который стоял перпендикулярно длинному столу, буквой Т, всё-таки горели две лампы, но освещали они не зал, а стену позади стола. Отца усадили за короткий стол, а нас — за длинный, вместе с женами и родственниками других членов Киванис-клуба. Мама отказалась от предложенной сигареты — с трудом отказалась, я сам видел, — и принялась болтать с другими дамами, а мы с сестрой просидели весь ужин молча. Сменяли друг друга блюда и речи: жареное мясо с картофельным пюре и фасолью в масле, приветствия главных бизнесменов, лимонный пирог с безе, где слой безе втрое больше, чем слой лимона, и наконец благодарственное слово отца.

Вот он встал, по-прежнему багровый от ненависти к плотникам и штукатурам. Но всё-таки сдержался, обошёлся без opa и ругани, и все ему аплодировали, потому как всем понравилось, что «в нашем городе расширяются возможности для бизнеса» и что «он рад быть членом этого делового сообщества» и «надеется в один прекрасный день оставить свой процветающий бизнес в нашем процветающем городе своему сыну, чтобы его наследник и дальше с честью нёс доброе имя компании „Вудвуд и партнёры“». Тут раздался прямо-таки гром аплодисментов. Все сидевшие за главным столом разом посмотрели на меня, и я — как и ожидалось — улыбнулся, ибо я и есть Сын-Наследник-Компании-Вудвуд-и-Партнёры.

Сестра пихнула меня ногой под столом.

Все жабы, гады, чары Сикораксы!

Когда мы наконец добрались до дому, отец позвонил этим халтурщикам. И сказал, что ему наплевать, что сейчас пятница и поздний вечер. Ему наплевать, что завтра суббота. Он требует, чтобы они явились завтра, рано утром, восстановили потолок и возместили ущерб, причинённый их разгильдяйством.

И они пришли. Рано утром.

* * *

Будь у меня право голоса, я направил бы плотников и штукатуров — ну, после того как они починят потолок у нас дома — разбираться с потолком в нашем классе, потому что шли недели, а мистеру Гвареччи и мистеру Вендлери никак не удавалось поймать, схватить, выудить, отравить, загнать в угол наших крыс или убедить, уговорить, умолить их сдаться. Но права голоса у меня нет. Между тем уже восемь асбестовых потолочных плит заметно просели, что означало одно из двух: или Калибан с Сикораксой сильно потолстели, или потолок из-за их беготни начал ветшать. Каждое утро миссис Бейкер с опаской смотрела на новые бугры на потолке и всё больше мрачнела.

— Представь, — предложил я Данни. — Посмотрит она однажды утром вверх и увидит, что они прогрызли в потолке дырку и пялятся на неё оттуда. Что она сделает?

— Помнишь, как орала водительша, перед тем как на тебя автобус наехал?

— Помню. И что?

— Миссис Бейкер будет орать в десять раз громче.

Мы ждали и надеялись, но потолочные плиты пока держались.

В начале февраля миссис Бейкер велела мне прочитать «Ромео и Джульетту». Я одолел пьесу за три вечера.

* * *

Скажу прямо: в Камильской средней школе этой парочке пришлось бы туго. И не потому, что Ромео носил колготки — как, во всяком случае, явствовало из иллюстраций. Просто он не очень-то умный. И у Джульетты по части ума слабовато. Что за идиотизм: выпить снадобье, которое тебя почти убьёт? Что значит почти? Человек или жив, или мёртв, почти не считается. И вот эта умница пьёт такое снадобье, а Ромео потом пьёт снадобье, которое его совсем убьёт, потому как он-то не знает, что она выпила невсамделишную отраву. А потом Джульетта, у которой достало ума понять, что Ромео умер по-настоящему, хватается за кинжал, потому что тоже хочет умереть окончательно и бесповоротно, а кинжал для этого дела надёжнее. С кинжалом почти умереть невозможно.

История — зашибись. Таким героям, пожалуй, и в школу надо с провожатыми ходить.

Вы согласны?

А вот миссис Бейкер со мной не согласилась. Она вообще не видит, что у Ромео с Джульеттой непорядок с головой. Потому что она — учитель, а учителя читают книги совсем не так, как нормальные люди.

— Мистер Вудвуд, вы почувствовали, какая это прекрасная и трагическая история?

Ну, и что прикажете отвечать?

— Нет, как-то не почувствовал.

— А что почувствовали? Понравилась вам пьеса?

— Тупая пьеса.

— Что ж… Ваше мнение идёт вразрез с мнением критиков, которое сформировалось за последние триста семьдесят пять лет. Вы готовы своё мнение как-то обосновать? Почему «тупая»?

— Потому что в реальной жизни они бы никогда не сделали… то, что сделали.

— Что именно? Не полюбили бы друг друга?

— Нет, то, что в конце случилось.

— Яд? Кинжал?

— Ну да. Для чего? Глупо же.

— А что они, по-вашему, должны были сделать?

— Сбежали бы вместе в Мантую.

— А родители?

— Наплевали бы на родителей.

— Не уверена, что жизнь так проста. Ромео и Джульетта предназначены друг для друга. Они не властны над своей судьбой, она предначертана свыше. Их ведут звёзды. Потому-то эта история так прекрасна и одновременно трагична.

Ну вот, опять. Прекрасна. Трагична. А по мне, так тупая и глупая история.

Мирил ужасно обрадовалась, что я читаю «Ромео и Джульетту», потому что спектакль Шекспировской труппы Лонг-Айленда её воодушевил и она тоже принялась читать Шекспира.

— Такая романтичная история! Правда, Холдинг?

— Угу.

— И ты её читаешь как раз перед Днём святого Валентина.

— Угу.

— Это День влюблённых, самый романтичный праздник в году. Тебе понравилась сцена на балконе? — Мирил заломила руки. — О, Ромео! Ромео! Зачем же ты — Ромео?

— Мирил, а давай сходим куда-нибудь вместе? В День святого Валентина?

Я аж оглянулся: не стоит ли кто у меня за спиной? Потому что сам я это произнести не мог. Точно не мог.

— Что? — Мирил удивилась не меньше.

Я по-прежнему пытался понять, каким таким образом я это сказанул. Всему виной миссис Бейкер, это её происки. Шекспир, видите ли, «писал, чтобы приоткрыть нам, что значит быть человеком». И все эти разговорчики про прекрасное и трагическое. Сопротивляться бесполезно, потому что Шекспиром пропитался сам воздух. Вдыхаешь его — и собой уже не владеешь, начинаешь говорить всякую чушь.

Да, но сейчас-то что делать? Слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Поэтому я повторил:

— Давай куда-нибудь сходим в День святого Валентина.

Мирил приосанилась. Задумалась. А потом сказала:

— Нет.

С этого места, если вы ещё не поняли, и начинается трагедия.

— Почему нет? — спросил я.

— Потому что ты обзывал меня слепым кротом. И потому что хвастался, что твой папа получил контракт на «Империю спорта».

— Это было три месяца назад! И вовсе я не хвастался.

— Всё равно. Слепым кротом обозвал? Обозвал! И ещё грозил… сейчас вспомню… что мне на голову упадёт гнилая роса из грязного болота!

На самом деле речь, конечно, шла о зловредной росе, которую ведьма Сикоракса, мать Калибана из «Бури», собирала пером совиным с гибельных болот. Но я же поумнее Ромео и знаю, когда лучше заткнуться.

А дальше трагическая часть закончилась. И началась прекрасная.

— Мирил, — произнёс я. — Опасней мне твои глаза, чем двадцать их мечей.

— Чьих двадцать мечей?

— Это Шекспир. В нём не надо искать смысл. Зато он выбирал самые удивительные и прекрасные слова, которые существуют в нашем языке.

— А слепой крот — тоже самые удивительные и прекрасные слова, которые существуют в нашем языке?

— Я б их теперь навеки зачеркнул!

Мирил улыбнулась.

— Ладно, давай куда-нибудь сходим.

Я же обещал, что эта часть будет прекрасной?

Хотя до сих пор не понимаю, каким образом у меня вырвались эти слова — «давай», «сходим» и так далее… Сам не ожидал.

В тот вечер за ужином я размышлял, куда бы повести Мирил в День святого Валентина, учитывая, что карманные деньги мне давали по минимуму — на двадцать два пирожных надо копить три недели. Представляете глубину моего отчаяния, если в какой-то момент я даже готов был спросить мистера Гольдмана, не найдётся ли для меня роли ещё в каком-нибудь спектакле? Не дай Бог, в «Ромео и Джульетте», конечно, потому что опять придётся ходить в колготках. На колготки я не соглашусь никогда — чего бы мне ни посулили взамен.

Я спросил у мамы:

— Если у меня есть три доллара и семьдесят восемь центов, куда я могу пригласить человека?

За столом повисла тишина.

— Мороженого поесть можно, — предложила мама.

— Сейчас февраль, — напомнил я.

— Тогда в торговый центр, в «Уолворт». Съедите там по гамбургеру, запьёте колой.

— В «Уолворт»… — протянул я.

— А потом в кино сходите, — добавила мама.

С математикой у неё явно непорядок.

— С кем ты идёшь? — спросил отец.

— С Мирил.

— Что за Мирил?

— Мирил-Ли Ковальски.

— Мирил-Ли Ковальски? Дочь Пола Ковальски? Главы фирмы «Ковальски и партнёры»?

— Наверно…

Он рассмеялся.

— Тогда поторопись.

— Куда?

— Если «Вудвуд и партнёры» получат контракт на школу, фирма «Ковальски и партнёры» прикажет долго жить. — Он снова засмеялся.

— Веди её в «Уолворт», — сказала сестра.

— Это прилично?

— Прилично. Чтоб она сразу поняла, что ты неимущий и гулять с тобой не стоит.

Если вы думаете, что достаточно кого-то спасти и эта кто-то будет благодарна тебе по гроб жизни, так вы ошибаетесь. Эта кто-то считает себя свободной от любых обязательств по отношению к спасителю! И всё потому, что на фотографии в «Городской хронике» от кого-то осталась только задница.

А отец задирал нос даже больше обычного, потому что именно в тот день он принёс домой макет проекта, который «Вудвуд и партнёры» подготовили на школьный конкурс. Он был абсолютно уверен в победе. Макет стоял на обеденном столе, расчищенном от столовых приборов и всех лишних предметов. Я смотрел на макет и думал, что отец, видимо, прав. Он победит. Никаких колонн, объяснял он. Никакого кирпича, объяснял он. Никакой симметрии. Всё новое, современное. Скруглённые углы, скруглённые стены. Крыша — несколько стеклянных куполов — возвышается над вестибюлем, над спортивным залом и над несколькими крыльями: в одном — кабинеты для занятий естественными науками, в другом — гуманитарными. Когда я рискнул сказать, что макет какой-то… неквадратный, отец ответил, что на дворе тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год и надо идти в ногу со временем. Архитектура тоже не стоит на месте. Подойдя к макету, он снял крышу и стал показывать, что они напридумывали внутри.

— Смотрите, это единое трёхъярусное пространство под куполами, вдоль галерей располагаются классы. Окна всех классов выходят на солнечную сторону. Совершенно уникальный проект для средней школы, ничего подобного мир ещё не видел.

В общем, контракт у него в кармане.

А у меня в кармане — всего три доллара и семьдесят восемь центов. И я пригласил Мирил на День святого Валентина…

После ужина, пока сестра мыла, а я вытирал посуду, она опять не удержалась. Сказала гадость.

— Ну и что ты подаришь Мирил, когда придёшь на свидание?

— Никакое это не свидание. Почему я должен ей что-то дарить?

— Ясное дело, свидание! Что же ещё? Надо подарить цветы или коробку конфет. Это же День святого Валентина!

— У меня денег нет. Только три доллара и семьдесят восемь центов.

— Ну, купи одну розу. Пусть её красиво упакуют, ленточку привяжут. Это, конечно, не поможет, Мирил быстро раскусит, что ты крохобор.

— Я не крохобор. Но денег-то нет.

Сестра пожала плечами.

— Одно слово — нищий.

* * *

На следующий день я спросил у Данни, куда бы он сходил с девушкой на День святого Валентина.

— Почему «бы»? — спросил он. — Я пойду.

— С кем?

— С Мей-Тай.

— Ты пригласил Мей-Тай?

Он кивнул.

— И куда пойдёте?

— В «Таверну Миллеридж».

— Куда?!

Если вы не знаете, «Таверна Миллеридж» — самый дорогой ресторан у нас в округе.

— А потом мой папа повезёт нас в «Камелот».

— В «Камелот»?! — Я ушам своим не поверил.

Данни снова кивнул.

— Круто, — сказал я.

Вам никогда не случалось ненавидеть лучшего друга? Я прикинул, что за такой вечер Данни потратит долларов семнадцать, а то и восемнадцать. И розу тоже купит. Наверняка. Все жабы, гады, чары Сикораксы!

В последнюю среду перед Днём святого Валентина мы с миссис Бейкер читали вслух последние два акта «Ромео и Джульетты». Неплохая пьеса, в общем. Но Ромео всё равно недотёпа.

Сюда, мой горький спутник, проводник

Зловещий мой, отчаянный мой кормчий!

Разбей о скалы мой усталый чёлн!

Ну, ясно как дважды два. Яд сейчас выпьет! Если бы я решил умереть от любви, придумал бы что-нибудь покруче. Но в остальном Шекспир молодец, хорошо сочинил про подземелье, факелы, мечи и прочее. Надо было и в другие сцены такого насовать.

Когда мы дочитали, в глазах у миссис Бейкер стояли слёзы. Так всё прекрасно, так всё трагично!

— Мистер Вудвуд, вам непременно надо увидеть эту пьесу на сцене. Её представят в Фестиваль-театре на День святого Валентина. Непременно сходите.

Надеюсь, вы радуетесь вместе со мной, что я не предложил своих услуг мистеру Гольдману? Иначе точно пришлось бы играть в колготках. Видимо, у меня есть дар предвидения. И этот дар спас меня от новых перьев на заднице.

— Я в этот вечер занят. Пригласил Мирил куда-нибудь сходить.

— Замечательно! И куда же?

— Ещё не знаю. Где недорого. Потому что у меня только три доллара и семьдесят восемь центов. И я на них ещё розу должен купить.

— Да, вариантов немного.

— Моя сестра говорит, что Мирил сразу поймёт, что я крохобор.

— Дело не в том, сколько денег мужчина тратит на женщину, — произнесла миссис Бейкер. — Важно, сколько души он ей отдаёт.

— Как Ромео?

Она кивнула.

— Как Ромео.

— Но он плохо кончил, — заметил я.

— Верно. Но, между прочим, Джульетте ничего от него было не нужно. Только он сам.

— Шекспир как раз про это пишет, чтобы приоткрыть нам, что значит быть человеком?

— Давайте вы сами ответите на этот вопрос? В следующую среду мы ещё раз всё обсудим, а потом напишете сочинение по «Ромео и Джульетте». Тесты вам уже не нужны. Вы готовы к более серьёзному осмыслению Шекспира.

Не надо отвечать на сто пятьдесят вопросов по «Ромео и Джульетте»? Отлично!

* * *

В День святого Валентина мистер Гвареччи объявил по школьному радио, что миссис Биджио испекла для всей школы кексики и ровно в час дня представители от каждого класса должны спуститься в столовую и забрать подносы. Вы небось думаете: ерунда, кексики какие-то? Так я вам скажу: миссис Биджио печёт их так, что пальчики оближешь. Отказаться невозможно, даже если она полила эти кексики розовой глазурью и сердечек понатыкала по случаю Дня влюблённых.

Все уроки прошли в ожидании кексиков. Нам даже мерещилось, будто мы чуем, как они пекутся, как их аромат, преодолев коридоры и лестницы, щекочет наши ноздри. В пять минут второго Данни вежливо спросил миссис Бейкер, не забыла ли она о кексиках.

— Мистер Запфер, разве я когда-нибудь о чём-нибудь забываю? Приведите пример.

Примеров у Данни не нашлось.

— Полагаю, торопиться некуда, — безмятежно заметила миссис Бейкер, взглянув на часы. — Миссис Биджио напекла столько кексов — на всех хватит.

И миссис Бейкер начала читать нам вслух трагическую любовную лирику — стихотворение Альфреда Теннисона, знаменитого английского поэта и, как у них там водится, лорда.

13:14. Мы по-прежнему ждём, когда миссис Бейкер пошлёт кого-нибудь в столовую за кексиками. Над нашими головами скребутся Сикоракса и Калибан — наверно, аромат свежей выпечки проник и за потолочные плиты.

13:17. Ждём. Потолок ходит ходуном.

13:18. Наконец миссис Бейкер посылает меня к миссис Биджио. Данни кричит вслед, чтобы я поторапливался. Он у нас вечно голодный.

13:18:30. Бегу по коридору.

Миссис Биджио ждала меня с последним подносом кексиков-валентинок. Она подтолкнула его ко мне через широкий прилавок, а следом направила какой-то конверт — он скользнул прямо мне в руки.

— Открывай, не бойся, — сказала миссис Биджио.

Я открыл. В конверте — два билета в Фестиваль-театр, на «Ромео и Джульетту». На сегодняшний вечер.

— Миссис Биджио… — От растерянности я даже не знал, что сказать.

— У меня абонемент на весь сезон, но сегодня я как раз не могу пойти. Так что бери, не стесняйся. Не возьмёшь — пропадут. До меня дошли слухи, что они тебе пригодятся. Чтоб не прослыть крохобором.

— Очень даже пригодятся! Спасибо большое!

Вечером мистер Ковальски отвёз нас с Мирил в театр, на «Ромео и Джульетту». Мы сидели в третьем ряду, как раз посередине. Мирил не выпускала из рук розу с красивой ленточкой, мой подарок по случаю Дня святого Валентина. Мистер Гольдман играл отца Лоренцо. Он даже разок подмигнул мне, прямо со сцены. Сцены самоубийств сыграли неплохо, но я всё равно думаю, что Ромео недотёпа. Жаль, его не посетила тень Банко, чтоб мозги вправить. Да и Калибан был бы кстати в этой пьесе — например, кинжал бы у Ромео стибрил.

Зато Мирил всё безумно понравилось. Всю последнюю сцену она всхлипывала.

— Правда, замечательно? — спросила она, когда зажёгся свет.

— Нет повести печальнее на свете… — пробормотал я.

— Именно! Так прекрасно и так печально!

А потом мы с ней пошли в «Уолворт», в кафе, и я заказал две колы.

Короче, вечерок провели классно.

Пока пили колу, мы попробовали сыграть сцену на балконе. Почти весь текст вспомнили, а что не вспомнили — заменили своими словами. Парень за стойкой начал на нас многозначительно поглядывать — он явно намекал, что мы засиделись. Тогда, чтобы его успокоить, я заказал ещё две колы. У меня оставался ещё целый доллар и тридцать семь центов, и я вовсе не хотел, чтобы Мирил записала меня в крохоборы.

— А ты ещё будешь в каком-нибудь спектакле играть? По Шекспиру? — спросила Мирил.

Я вспомнил, как она всхлипывала в финале «Ромео и Джульетты», и ответил:

— Конечно.

Ложь. Даже не пресвитерианская, а просто наглое враньё. Но после того как мы с Мирил сыграли сцену на балконе, мне отчего-то не хотелось объяснять ей, что Ромео — недотёпа, что пьеса мне не нравится и что играть Шекспира я не буду, потому как все его герои напяливают на себя сами знаете что.

Мирил посмотрела на часы.

— Скоро мой папа подъедет, — сказала она. — Надеюсь, он не забудет нас забрать.

Я отпил ещё глоток колы. Вот бы мистер Ковальски о нас забыл!

— Он сейчас ни о чём, кроме проекта школы, думать не может, — продолжала Мирил. — Целыми днями колонны двигает, туда-сюда, туда-сюда. А потом говорит: «Нет, недостаточно классично. Эта школа должна выглядеть как Капитолий. Истинная классика».

Мирил здорово подражала отцу. Она всплёскивала руками, выкатывала глаза и говорила низким голосом. Пожалуй, ей-то — прямая дорога на сцену.

— Классика, классика, классика! С утра до вечера одно слово твердит!

— А у моего отца в проекте вообще нет колонн, — заметил я. — Он приносил домой макет. Там всё по-современному.

— Это как?

— Никаких колонн, ни одной прямой стены, а стёкол так много, что придётся нанять в помощь мистеру Вендлери ещё двух человек. Одному столько не вымыть. Это и значит по-современному.

Я попросил у парня за стойкой карандаш. Он дал его нехотя — всё-таки мы у него доверия не вызывали — и потребовал быстро вернуть. Я изобразил стеклянные купола над главным вестибюлем и спортзалом, над кабинетами естественных и гуманитарных наук, показал скруглённые углы и стены, нарисовал двери классов, выходящие на галереи — в залитое солнцем внутреннее трёхъярусное пространство. Всё это уместилось на белой бумажной салфетке.

— Таких проектов для школ мир до сих пор не видел, — заключил я.

Мирил внимательно рассмотрела мой рисунок. Потом сделала ещё глоток колы. Волосы у неё каштановые — я не говорил? Так вот, они каштановые, а от ламп, которые развешаны в «Уолворте» по стенам, они стали рыже-золотыми.

Мистер Ковальски приехать не забыл. Мы допили колу, я вернул карандаш парню за стойкой, Мирил забрала на память разрисованную мной салфетку, и мы, взявшись за руки, пошли к машине. Сидя на заднем сиденье, я всю дорогу думал, как же мне попрощаться с Мирил. И вот мистер Ковальски подъехал к Идеальному дому. Пора прощаться. Только как? Но Мирил пришла мне на помощь.

— Уже светает, — произнесла она. — Увы, тебе пора.

— Пусть эти очи смежит сладкий сон, — ответил я.

На мистера Ковальски я в этот момент не смотрел. Я и без того знал, что глаза у него выкатились на лоб от изумления.

Так закончился День святого Валентина.

* * *

Мистер Ковальски недаром бредил словом «классика». Заседание школьного попечительского совета, которому предстояло решить судьбу проекта, назначили уже на следующую неделю. Оно начнётся ровно в четыре часа дня в административном здании старшей школы: сначала выступит мистер Ковальски — расскажет о своём замысле и покажет макет, потом выступит мой отец — расскажет о своём замысле и покажет макет, а уж после этого попечительский совет за закрытыми дверями примет решение о том, какая архитектурная фирма достойна выполнить их заказ: «Ковальски и партнёры» или «Вудвуд и партнёры».

Я знал все эти подробности, поскольку отец требовал, чтобы я непременно присутствовал на заседании. Пора привыкать к бизнесу, пора учиться делать успешные доклады и выигрывать конкурсы, короче говоря — пора набираться опыта. Его наследник должен сызмальства понимать, что архитектура — это поле брани. Кровавой брани.

Наверно, Макбету архитектурное поприще пришлось бы по душе.

Войдя после уроков в конференц-зал старшей школы, я увидел членов совета за учительским столом. Они передавали друг другу папки с эскизами и внимательно их рассматривали. Отец и мистер Ковальски сидели за настоящими партами — обстановочка школьная, но, прямо скажем, странная. Между «экзаменаторами» и «экзаменуемыми» стоял длиннющий стол с двумя макетами, закрытыми белыми простынями. Вроде как секретные материалы. Военная тайна.

Я пристроился на стуле у отца за спиной.

Начали с кучи формальностей, типа повестки дня; порешали мелкие вопросы, срочные вопросы, процедурные вопросы, пообсуждали всякую всячину. Отец сидел невозмутимый, но время от времени поглядывал на часы и выравнивал лежавшую перед ним стопку бумажек — речь он написал заранее. Мистер Ковальски, кажется, нервничал куда сильнее: беспрерывно курил, прикуривая сигарету от сигареты, а пауза между затяжками длилась не больше трёх секунд. Наконец к нему обратился председатель попечительского совета, мистер Бредбрук. Он восседал во главе стола — прямо Господь Бог, только в костюме и при галстуке. Он тоже курил, но не так отчаянно, как папа Мирил.

— Мистер Ковальски, теперь мы готовы вас выслушать. Прошу уложиться в восемь минут, — добавил он.

Мистер Ковальски бодро подхватил свои бумажки и мгновенно оказался возле макета. Там он вдруг оцепенел и какое-то время стоял молча. А потом повернулся к нам и посмотрел — нет, не на моего отца! — он посмотрел прямо на меня.

Честное слово!

А отец смотрел на него. Потом он обернулся ко мне, точно требовал объяснить, что, собственно, происходит.

Но я не знал. И пожал плечами.

— Осталось семь минут, — объявил мистер Бредбрук.

Мистер Ковальски откашлялся. Ещё раз кашлянул. Посмотрел на бумаги у себя в руках. Ещё покашлял. И, наконец, заговорил, снова глядя мне в глаза.

— Господа, — произнёс он. — Я позволил себе нарушить конкурсные правила и на последнем этапе работы внёс в первоначальный замысел, с которым вы уже знакомы, значительные изменения. Касаются они в основном интерьеров. В сущности, я кардинально изменил концепцию. И сейчас вместо чертежей, которые вы видели ранее, я принёс новые. Поэтому прошу дать мне чуть больше положенного времени, чтобы я мог подробно объяснить идею нового проекта. Я уверен, что Бизнесмен тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, избранный городской Коммерческой палатой, не станет возражать и компания «Ковальски и партнёры» получит несколько лишних минут на доклад. Ведь это послужит улучшению делового климата в нашем городе.

— Это против правил, — сказал мистер Бредбрук. — А ваша новая концепция увеличит затраты?

— Совсем незначительно, — ответил мистер Ковальски.

Мистер Бредбрук задумался.

— Гм-м… Если мистер Вудвуд не против, я готов предоставить вам дополнительное время. Что скажете, мистер Вудвуд?

Что оставалось делать Бизнесмену года? Он пожал плечами и согласно кивнул. Но я-то сидел сзади и видел, что шея У него аж побагровела. Разумеется, он против! Даже очень против! С какой стати Ковальски получает лишнее время?!

Мистер Ковальски откинул простыню со своего макета. И снова откашлялся.

— Как видите, господа, фасады решены в классическом стиле, в лучших традициях американской архитектуры, поскольку именно сегодня нашим детям надо как можно чаще напоминать о величии страны и её традиций.

Да, эта школа действительно напоминала здание Капитолия в Вашингтоне: широкие ступени вели под колоннаду, за которой виднелся вход. Сверху вздымался купол с узкими окошками-прорезями. По обе стороны от купола простирались крылья здания — красивые и тоже с узкими высокими окнами. Имелся у здания и хвост — длинный спортзал с сияющими окнами в несколько рядов с обеих сторон, и с южной, и с северной. Наверно, мистер Ковальски придумал самый светлый спортзал на планете!

— Однако на дворе тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год, господа, — продолжал мистер Ковальски. — И надо идти в ногу со временем. Наши дети должны не только помнить о старых традициях, но и пользоваться новейшими достижениями науки и техники. Надеюсь, интерьеры этого здания покажутся вам достаточно современными. Мы стремились воплотить в них наше прошлое и будущее, все чаяния нашей великой нации.

С этими словами он раздал экземпляры новых чертежей всем членам совета. К нам с отцом он всё это время стоял спиной, ни разу не повернулся.

Затем он снял с макета крышу и начал медленно объяснять, что значит современный стиль.

Никаких колонн. Ни одной прямой стены. Центральный купол возвышается над единым многоярусным пространством — внизу вестибюль, выше кабинеты для занятий естественными и гуманитарными науками. Всё залито солнцем, поскольку купол прозрачный. Современнее некуда.

— Это совершенно уникальный проект для средней школы, ничего подобного мир ещё не видел, — закончил мистер Ковальски и сел за свою парту. На нас он по-прежнему не смотрел. Просто сел, закурил и принялся жадно втягивать в себя дым. Все свои бумаги он запихнул в папку.

Ошеломлённые члены совета принялись переговариваться, восклицать, несколько человек захлопали, но не мистер Бредбрук. Поскольку богам суетиться не пристало.

Отец повернулся и взглянул на меня в упор. Красный, почти багровый, едва сдерживая гнев, он отчётливо прошипел:

— Холлинг, твоя работа?

Я молчал.

— Думаешь, это игра? На кону престиж компании «Вудвуд и партнёры», от этого контракта зависит моё и твоё будущее. Признавайся, что ты натворил?!

Он говорил тихо, но таким голосом, который грозил большой бедой. Я по опыту знал, что через пару минут отец будет не шептать, а орать. Так что можно готовиться.

Но, положа руку на сердце, мне было всё равно, что и как он скажет.

Потому что до меня внезапно дошла страшная правда.

Я олух, почище Ромео. Он по сравнению со мной просто гений.

Только сейчас я понял, чем занималась Мирил в День святого Валентина, пока мы с ней пили колу в «Уолворте». Она шпионила! Выведывала нашу семейную тайну! А я выложил ей всю подноготную про отцовский проект! Об острую скалу разбей ладью, поломанную бурей! И дай мне склянку с ядом! Я такой глупец, что, пожалуй, выпью его, как Ромео. С меня станется. Я идиот и сволочь. Ничем не лучше Микки Мантла.

Я вскочил и заплакал в голос, как первоклашка.

— Холлинг! — угрожающе произнёс отец уже более громким шёпотом.

Я пулей вылетел из зала.

Отец вернулся домой таким же багрово-красным и не рассказал, как прошёл его доклад. Возможно, для начала он потребовал, чтобы соперник предъявил чертежи, а потом обвинил мистера Ковальски в плагиате — в использовании чужих идей. Идей компании «Вудвуд и партнёры». Нет, прямо в лоб не обвинил, а как бы предположил. Ну, отец умеет излагать так, будто ему ведомо нечто — уж он-то знает, но не проговорится. А потом он наверняка доказал им, что мистер Ковальски обязан отозвать обновлённую версию проекта, потому что это совсем не тот проект, который прошёл все предыдущие этапы конкурса. Так честные бизнесмены не работают. Да, думаю, он гнул свою линию до конца, только багровел с каждой минутой всё больше.

Доведись вам присутствовать на этом заседании, сами бы убедились, что архитектура — это поле брани. И мой отец умеет пускать кровь не хуже Макбета.

* * *

Февраль на Лонг-Айленде — никакой месяц. Он сам не может решить, куда приткнуться, к зиме или к весне. Остатки снега превращаются в грязно-бурую комковатую кашу, а потом в жижу, которая течёт вдоль улиц, забивая водостоки. Прошлогодняя трава отсырела, потемнела. Да всё вокруг отсырело, будто наш остров окунули в тёмную воду и он никак не просохнет. А по утрам всегда серо и холодно.

Между мной и Мирил погода установилась точно такая же: сырая, тёмная, бурая, грязная, серая, холодная. Мы друг на друга даже не смотрели. На следующий день после заседания попечительского совета мы держались как можно дальше друг от друга, а на большой перемене она убежала на улицу раньше всех, хотя обычно предпочитает оставаться в классе. На хор она вообще не пошла, поэтому я стоял один за нашим пюпитром и вытягивал партию сопрано для мисс-Вайолет-на-шпилистых-шпильках. А когда миссис Бейкер велела нам разбиться на пары для составления схем предложений и собиралась, как всегда, посадить меня с Мирил-Ли, я сказал, что пересяду к Дугу Свитеку. В пятницу дела шли точно так же: сыро, темно, буро, грязно, серо и холодно. Мирил пришла в школу в солнцезащитных очках, хотя солнца не было и в помине. Миссис Бейкер попросила её снять очки в помещении, но выяснилось, что Мирил выполняет предписание врача и он велел ей не снимать очки. Возможно — до конца учебного года.

Всех в классе это страшно развеселило. Кроме меня.

Пока они смеялись, я смотрел в окно.

К следующей среде я написал для миссис Бейкер сочинение по «Ромео и Джульетте»: как в этой пьесе Шекспир приоткрывает нам, что значит быть человеком.

Начал я так:

Шекспир часто приоткрывает нам, что значит быть человеком. Например, в «Ромео и Джульетте» он предупреждает, что нельзя быть очень доверчивым, нельзя доверять людям.

А закончил так:

Если бы Ромео не познакомился с Джульеттой, всё у него сломилось бы хорошо. Но их свели звёзды, а против звёзд не пойдёшь. Они познакомились, а потом у неё возникла куча планов, о которых она даже не потрудилась ему рассказать, и в результате он принял яд и умер. Это хороший урок нам на всю жизнь.

Всё это я понял благодаря Мирил. Если бы она не сделала то, что сделала, я бы так и не разобрался, что именно хотел нам сказать Шекспир, о чём предупредить и что значит быть человеком.

Я сдал сочинение, и миссис Бейкер тут же его прочитала. Дважды.

— Значит, — медленно проговорила она, — вы полагаете, что, убив себя в конце пьесы, Джульетта поступила правильно?

— Да, — твёрдо сказал я.

— Понятно. — Миссис Бейкер положила моё сочинение в папку и отодвинула на край стола.

В отличие от Джульетты Мирил и не подумала заколоть себя кинжалом. Когда я в тот день вышел из школы, она стояла у ворот. Поджидая меня, она так долго топталась на куче колотого льда, что лёд превратился в кашу.

— Я не виновата, — сказала Мирил.

— Чего ты тут вообще делаешь? Ты же в собор Святого Адальберта уехала.

— Я просто показала ему твой рисунок, потому что ты очень красиво нарисовал. Я не знала, что он использует эту идею.

— Ага, поверил.

— Честное слово! Правда!

— Как скажешь, Мирил. Правда так правда. Только ты рассказала ему про проект моего отца, всё-всё, что я говорил, до последнего слова. А через два дня он выставляет проект с новой начинкой — фасад прежний, а внутри всё как в нашем проекте! Но ты к этому никакого отношения не имеешь!

— Я не говорила, что не имею. Я говорила, что не знала, что он так поступит.

— Так я и поверил! Знаешь, тебе эти чёрные очки надо до конца жизни носить! Когда глаз не видно, врать намного проще.

Мы долго стояли молча. Потом Мирил сняла очки и кинула куда-то мне за спину.

Наверно, она хотела швырнуть их мне в лицо.

Кинула и — ушла прочь.

Но я успел увидеть, почему все последние дни она ходила в школу в тёмных очках.

Я подобрал очки и сунул себе в карман.

В тот вечер мне всё время мерещилось, что эти очки летят над моей головой. Снова и снова. И я представлял покрасневшие от слёз глаза Мирил. Снова и снова.

На следующий день Мирил вовсе не было в школе. А я то и дело посматривал на её пустую парту.

На большой перемене я пошёл в библиотеку и написал ещё одно сочинение по «Ромео и Джульетте».

Начал я так:

Шекспир часто приоткрывает нам, что значит быть человеком. Например, в «Ромео и Джульетте» он предупреждает, что очень трудно одновременно любить и свою семью, и девушку Джульетту.

А закончил так:

Если бы Ромео не познакомился с Джульеттой, они жили бы до сих пор. Но нужна ли им такая жизнь? Об этом Шекспир и призывает нас подумать.

В конце дня я вручил новое сочинение миссис Бейкер. Она его тут же прочитала. Дважды. Затем достала из папки, которая так и лежала на столе, мою предыдущую работу и бросила в мусорную корзину, а новое сочинение положила в папку и, убрав в стол, взглянула на меня.

— И что вы теперь намерены делать? — спросила она.

В тот вечер я взял семьдесят девять центов, оставшихся от Дня святого Валентина, добавил туда доллар из суммы, выданной на неделю родителями, и купил на эти деньги две колы и розу в упаковке с ленточкой. Держа всё это в руках, я позвонил в дверь — и открыл мне сам мистер Ковальски.

— Ты — мальчик Вудвудов, верно? — Он, похоже, очень удивился.

— А Мирил-Ли дома? — спросил я.

Он раскрыл дверь пошире, и я вошёл. Поколебавшись, он кивнул на лестницу:

— Её комната наверху.

Поднимался я медленно. И чувствовал на себе его взгляд, но не оборачивался. Зачем ему знать, что я чувствую на себе его взгляд?

Я постучал.

— Уходи, — сказала Мирил, не открывая двери.

Я снова постучал. И услышал, как, резко отодвинув стул, она встала и подошла к двери.

— Сказала же… — произнесла она, распахнув дверь, и осеклась. Даже рот не закрыла.

— Я тут подумал… вдруг ты пить хочешь, — проговорил я.

Она так и стояла с открытым ртом.

— Хочешь?

— Что?

— Пить.

— Хочу. — Она кивнула, глядя на бутылки с колой у меня в руках.

Я вручил ей одну бутылку и достал из кармана открывалку. Обожаю чпок и шипенье, которое издаёт бутылка колы, если её аккуратно открыть и начать потихоньку выпускать газ, не позволяя пене подняться до края горлышка. Когда я слышу эти звуки, сразу представляю, как можно сидеть рядышком с тем, кто тебе дорог, пить колу, а рядом лежит роза, а ещё я представляю Ромео и Джульетту — как они идут куда-то рука об руку и говорят друг другу: «Какие же мы олухи!» И ссоры — как не бывало. Вот о чём я думаю, когда слышу, как открывают новенькую, чистенькую бутылку колы.

* * *

В четверг, когда попечительский совет собрался окончательно решать, с кем подписывать контракт, «Ковальски и партнёры» отказались участвовать в конкурсе. Контракт достался компании «Вудвуд и партнёры».

— Поганцы какие, — твердил отец. — Решили меня обскакать, да ещё на дармовщину! Теперь у этих недотёп мало шансов выплыть. И поделом. Это бизнес, тут всё всерьёз, не понарошку. Ковальски никогда не умел делать серьёзные ставки. Зато «Вудвуд и партнёры» способны играть по-крупному. — Отец потирал руки, точно актёр в роли Шейлока.

И тут во мне словно что-то перещёлкнуло. Я понял, что есть, есть основания сравнивать отца с Шейлоком. Не потому, что он любит дукаты, а потому, что он стал в точности таким, как все ожидали. Интересно, а мог он стать другим человеком? И зависело ли это от его личного выбора? Были у него варианты? Или жизнь — это такая ловушка? Или он об иной жизни и не мечтал никогда?

Вот теперь он получил этот контракт, и Коммерческая палата наверняка снова выдвинет его в Бизнесмены года. На этот раз — шестьдесят восьмого. Именно этого все от него и ждут.

Я впервые в жизни размышлял о том, нравится ли отцу, как сложилась его судьба.

И нравится ли мне, как складывается моя судьба.

Или мы оба — шуты судьбы? Как Ромео.

* * *

В пятницу мы с Мирил на пару составляли схемы предложений. И завтракали вместе. И вызвались вместе делать новый проект мистера Петрелли под названием «Роль калифорнийской золотой лихорадки в моей жизни». Он попросил сделать главный упор на значимость этого исторического периода лично для нас. Потом мы вместе пели партию сопрано на уроке мисс-Вайолет-на-шпилистых-шпильках. А когда пришло время мыть доску в конце учебного дня, мыли её вместе.

Поэтому мы вместе стояли у доски, когда вошёл мистер Гвареччи и передал миссис Бейкер телеграмму в конверте. Она вынула жёлтый бланк, прочла, выронила и бросилась вон из класса. Мистер Гвареччи остался стоять растерянный. Потом он ушёл, а мы подобрали телеграмму, чтобы положить на стол. Ну и не удержались, прочитали. Я не всё запомнил, но вот самое важное:

СБИТ ТРАНСПОРТНЫЙ ВЕРТОЛЕТ ТЧК КХЕСАНЬ ТЧК ЛЕЙТТ БЕЙКЕР ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ ТЧК

Март

Уолтер Кронкайт каждый вечер освещает в своей программе события в Кхесани, и новости становятся всё мрачнее. Гарнизон военной базы — пять тысяч человек — отрезан, обложен со всех сторон, продовольствие и боеприпасы им доставляются только по воздуху, не на самолётах даже, а на вертолётах. И каждый вертолёт, прорываясь сквозь блокаду, подвергается мощнейшему обстрелу, ведь базу осаждает двухсоттысячная вьетнамская армия. Морские пехотинцы, обороняющие Кхесань, буквально зарылись в землю, в землянки с метровым накатом, иначе от шквального огня не спастись. Вьетнамцы не только беспрерывно бомбят базу сверху, они ещё и делают подкопы, чтобы взорвать пехотинцев снизу. По некоторым данным, подкопы обнаружены совсем близко от опоясывающей базу колючей проволоки, и теперь пехотинцы прослушивают землю стетоскопами, как врачи, и ходят с рогатинами, как ведьмы, — в Средние века так искали воду и клады.

Ну, сами понимаете, если военные взялись за стетоскопы и рогатины, значит дело плохо.

Тем не менее Белый дом утверждает, что противник постепенно выдыхается, а потери американской армии незначительны. Главное же: американцы никогда, ни за что не отступят и не отдадут врагу военно-морскую базу Кхесань.

Программу Кронкайта мы смотрим после ужина всей семьёй, даже сестра спускается к телевизору. Смотрим молча. Не только потому, что отец вопит не своим голосом, если кто вздумает прервать его любимого Уолтера Кронкайта. Впрочем, иногда отец сам горестно мотает головой и шепчет: «Пять тысяч мальчиков! Господи Боже! Пять тысяч мальчиков в западне». Нам показывают фотографии этих мальчиков: в лабиринтах траншей, в землянках. Они, хоть и в шлемах, зажимают руками уши — видимо, грохот пальбы и взрывов там оглушительный. Отец берёт маму за руку, и они молча переглядываются.

Сестра сидит с прямой спиной. Наверно, от возмущения. Наверно, её так и подмывает сказать что-нибудь типа: «Я же вас предупреждала», или: «Если бы президент Джонсон послушался разумных людей и вовремя оттуда убрался», или: «В Вашингтоне совсем сбрендили». Но она молчит. Когда на солдат, которые, зажав уши, прячутся в щелях в земле, ежедневно сбрасывают по пятьсот бомб, даже детям цветов, мечтающим о мире во всём мире, остаётся только смотреть и надеяться.

Думаю, весь наш город это и делает. Смотрит и надеется.

И миссис Бейкер надеется. Я точно знаю.

Хотя держится она так, что нипочём не скажешь, что у неё беда. Ходит по школе, будто слово «Кхесань» — просто имя собственное в предложении, схему которого задано составить. За окном весна, и миссис Бейкер смотрит на нас как на свой сад, где осенью она сеяла и сажала, а теперь дождалась бутонов и всходов. Она целый год сгребала сухие жухлые листья, подсыпала плодородной почвы, разравнивала, поливала… Поверьте, мы дали неплохие, крепкие ростки. Особенно Мей-Тай, которая теперь разбирает предложения и строит схемы лучше всех учеников в обоих седьмых классах. Скажете, ничего особенного? Но для миссис Бейкер это — личная победа.

На уроке она ведёт себя как обычно, никто и не заподозрит, что её что-то беспокоит.

Ну разве что восемь асбестовых потолочных плит, которые сильно просели и круглятся теперь над нашими головами, точно паруса, надутые попутным ветром.

Мы, кстати, до сих пор не понимаем, что там за вес такой наверху. Может, Калибан и Сикоракса устроили у нас над головой склад провизии — готовятся к лету, когда нас тут не будет и остатков завтраков, соответственно, тоже? Или сами крысы так растолстели, что стали поперёк себя шире? Так или иначе, никто, даже любознательный Данни Запфер, не жаждет, чтобы потолок вместе с его непонятной начинкой обвалился нам на макушки.

Поэтому в первую среду марта, когда миссис Бейкер села проверять тетради, а я начал читать очередную пьесу Шекспира — на этот раз «Юлия Цезаря», который был поумнее Ромео, но тоже плохо кончил, — в класс вошёл мистер Вендлери с лестницей, восьмью новыми потолочными плитами и огромной колотушкой.

Миссис Бейкер удивилась.

— А зачем этот… молоток? — спросила она.

Мистер Вендлери размахнулся колотушкой, как Юлий Цезарь — мечом.

— Кто их знает, этих крыс? Вдруг разъелись на воле да на казённых харчах?

Миссис Бейкер перевела взгляд на потолок.

— Да-да, очень похоже.

Мистер Вендлери установил лестницу под одной из провисших плит. Поизучал края, взял колотушку в правую руку и поднялся на три ступеньки. Затем протянул левую руку к потолку. Тихонько постучал. Мы прислушались.

Тишина.

Он потрогал плиту левой рукой, попытался вдавить её обратно, вровень с остальным потолком.

Тишина.

Легонько ударил колотушкой.

По-прежнему тихо.

Мистер Вендлери спустился с лестницы и взял в углу мусорную корзину.

— Кто подержит внизу эту штуку, пока я буду снимать плиту? — сказал он. — А то вдруг что-нибудь вывалится.

— Что-нибудь? — уточнила миссис Бейкер.

— Или кто-нибудь, — ответил мистер Вендлери.

Миссис Бейкер посмотрела на меня. Всё-таки она меня ненавидит, не иначе.

Я покорно встал с корзиной под восьмью скособоченными потолочными плитами, а мистер Вендлери взял колотушку и начал подталкивать одну из плит вверх — именно так они вынимаются из потолка.

— Далеко стоишь, — сказал он мне. — Если что упадёт — не поймаешь.

Я на шаг приблизился к лестнице.

— Вот сюда, — велел мистер Вендлери, указав на точку под потревоженной плитой, куда вот-вот должны были свалиться крысы или награбленное ими добро.

Затем он приподнял плиту колотушкой более решительно, и мы снова прислушались, ожидая топота крысиных лап.

Тишина.

Мистер Вендлери слегка наклонил плиту, чтобы она вышла из пазов… И тут на меня посыпалась всякая всячина: обрывки домашних работ и писем от учительско-родительского комитета; размноженные на ротапринте листки с заданиями; красно-сине-белые обёртки от жвачек «базука», которые собирает Данни Запфер; изгрызенные карандаши Т2; разноцветные куски картона с уроков труда; салфетки из столовой; остатки чёрной кроссовки — помню, как Дуг Свитек искал её месяца полтора; обрывки газетного фото, где я лечу над сценой в жёлтых колготках; жалкие остатки «Миссисипи в моей жизни», то есть в жизни Мирил-Ли Ковальски, у которой пропал этот доклад… всё сыпалось как прошлогодний снег.

— Подставляй корзину! — закричал мистер Вендлери.

Собственно, я так и делал, но хлам сыпался мимо — мне на голову, в лицо, за шиворот. Наверно, я заорал, потому что миссис Бейкер вскочила и корзину у меня забрала.

— Предлагаю поискать другой способ для сбора мусора, — сказала она мистеру Вендлери, стряхивая с меня истерзанную крысами макулатуру.

Завхоз вышел из класса и вернулся с куском брезента. К этому времени я уже более или менее овладел собой — во всяком случае, дрожать перестал.

Мистер Вендлери вручил мне колотушку.

— Что я должен делать? — обречённо спросил я.

— Бить всех желтозубых! — воскликнул он.

— Ясно, — отозвался я упавшим голосом. Ещё неизвестно, что хуже: стоять под бумажным потоком, который валится из крысиного обиталища, или бить этих крыс колотушкой.

Меня снова затрясло, но я всё-таки встал с колотушкой наперевес. Согласитесь, я проявил настоящую отвагу и выдержку, вполне в духе Джима Хокинса, а учитывая все обстоятельства, даже почище. Ещё неизвестно, как бы повёл себя герой Стивенсона, если б ему за шиворот насыпали жёванного крысами хлама.

Но Сикораксу и Калибана мы так и не увидели. Мистер Вендлери поочерёдно заменил все восемь скособоченных плит на новые, спустился и оглядел дело своих рук.

— Потолок — как новенький! — довольно сказал он.

— Вы уверены, что он хорошо закреплён? — спросила миссис Бейкер.

Ах, как я ждал ответа «уверен»! Уверен, уверен, уверен!

— Ещё бы не уверен! — ответил мистер Вендлери. — Чистая работа!

— Что ж, — произнесла миссис Бейкер, — тогда возвращайтесь к «Юлию Цезарю», мистер Вудвуд.

Ну, допустим, вернулся. Скажу честно: Шекспир плохо читается, если ты только что стоял с колотушкой наперевес, готовясь бить всех желтозубых, и если мистер Вендлери до сих пор расхаживает по классу, тыча палкой в потолок, — проверяет, не вспучились ли другие потолочные плиты. И нет никаких гарантий, что ни одна из этих с виду крепких плит не вывалится. И потревоженные Сикоракса и Калибан вместе с ней. Нам на головы. То-то все будут счастливы!

Меня так и подмывало залезть на парту и читать «Юлия Цезаря» там. Но Джим Хокинс этого бы не одобрил.

Уходя, мистер Вендлери пообещал, что завтра непременно заглянет проверить, как держатся новые потолочные плиты.

— Спасибо вам, — сказала миссис Бейкер.

И снова взялась за тетради. Мне кажется, она тоже с радостью залезла бы на парту. И поджала ноги.

Кстати, когда рядом учитель проверяет тетради, читать Шекспира тоже трудновато. Только и думаешь о том, по чьим работам так размашисто гуляет красная ручка, где лежит в этой стопке твоя собственная тетрадь и скоро ли её черёд. Вспоминаешь, что знания твои по теме «Придаточные определительные» не самые лучшие. Короче говоря, не читался в тот день Шекспир, обстановка не та. Хотя «Юлий Цезарь» вроде бы неплохая пьеса. Там есть, например, такая строка: «Чурбаны, камни! Нет, вы хуже их!» Не так сочно, как ругательства Калибана, но звучит сильно.

Ещё меня отвлекало, что миссис Бейкер поминутно вытирала глаза. Она нас ещё несколько дней назад предупредила, что сильно простужена, хотя это и так ясно. Глаза у неё всё время на мокром месте и красные, как у кролика. И сморкается громко, внушительно. А иногда она вроде как забывается и смотрит куда-то далеко, в никуда, словно нас нет вокруг.

Простуда длилась и длилась, даже, пожалуй, ухудшалась. Мирил подсчитала, что за один урок миссис Бейкер расходует по полкоробки мягких бумажных салфеток, а это уже тянет на мировой рекорд, потому что салфеток там штук пятьдесят.

В пятницу таким вот простуженным голосом она объявила, что на уроках у нас будут присутствовать члены попечительского совета — придут проверять и учеников, и учителя. Договорила она, уже хлюпая носом, словно булькала из-под воды. Но наша миссис Бейкер — стойкий оловянный солдатик.

Нет, она просто — миссис Бейкер. Этим всё сказано.

— Будьте вежливы с членами совета, — напутствовала нас она. — Я жду от вас идеального поведения и достойной демонстрации полученных за этот год знаний.

— Когда они придут? — спросила Мирил.

Но прежде чем сообщить вам, что ответила миссис Бейкер, я должен объяснить кое-что ещё, иначе вы мне просто не поверите. Так вот, у Шекспира, когда Юлий Цезарь собирается в Рим, где с ним приключится много неприятностей, прорицатель всё это ему заранее предсказывает. Конкретно вот что: «Тебе грозят бедою иды марта».

Ну а теперь слушайте, что произошло, когда Мирил спросила, в какой именно день нас посетит комиссия.

Ещё до того, как ей ответила миссис Бейкер, я произнёс:

— Тебе грозят бедою иды марта.

Миссис Бейкер взглянула на меня, глаза у неё стали квадратные, и так, не сводя с меня взгляда, она проговорила:

— Через неделю, мисс Ковальски.

А через неделю как раз пятнадцатое марта — мартовские иды!

— Да вы прорицатель, мистер Вудвуд! — добавила миссис Бейкер.

— Сам себя иногда боюсь, — отозвался я.

— Будьте осторожны, — заметила миссис Бейкер. — Такие способности могут оказаться обременительными.

Интересно, зачем так витиевато? Сейчас небось потребует, чтобы я разобрал слово «обременительные» по составу. Корень «брем», от «бремя», это точно.

Позже в тот день произошёл ещё более странный случай.

Наш физрук, тренер Кватрини, объявил, что собирает команду мальчиков для бега по пересечённой местности. Поскольку соревнования будут осенью, сколотить сборную надо сейчас, из седьмых и восьмых классов, чтобы весной и летом побегать кроссы и быть к сентябрю в хорошей форме. Он сказал, что в отборочном этапе участвуют все ученики до единого и для начала нам надо пробежать три километра в темпе.

— Что значит «в темпе»? — поинтересовался я.

— Как на соревнованиях, — пояснил тренер.

— А как на соревнованиях? — шёпотом спросил я у Данни Запфера.

— Быстро, — ответил он.

Сначала тренер Кватрини устроил нам трёхминутную разминку. Потом заставил побегать наперегонки из конца в конец зала. После — ещё две минуты разминки, а затем он вывел весь класс на улицу, где свежий мартовский ветерок продувал любую футболку насквозь. Учитель выстроил нас в шеренгу на стартовой полосе, взял в руки секундомер и — дал свисток.

Данни оказался прав. Бежать «в темпе» — значит быстро. Очень быстро.

Не берусь сказать, сколько раз тренер Кватрини произнёс слово «быстрее», но если слова умирают от частого употребления, это как раз тот случай. Он обрёк слово «быстрее» на смерть, истерзал его, как враги — Юлия Цезаря. Ещё и приговаривал: «В десять раз быстрее! Ускоряйся! Поднажми!» И давал нам нелестные характеристики, прямо не в бровь, а в глаз: «Сонные тетери! Черепахи! Улитки брюхоногие!» Думаю, роль Калибана в спектакле «Буря» ему подошла бы как нельзя лучше.

Когда мы наконец финишировали и, перегнувшись пополам, уперев руки в колени, пытались втянуть в себя хоть глоток воздуха, а воздух ни за что не желал втягиваться, тренер Кватрини напомнил, что для окончательного формирования школьной команды нам предстоит пробежать отборочный кросс, а он будет куда сложнее сегодняшнего.

Все жабы, гады, чары Сикораксы!

Но это ещё не всё, странности впереди!

В голове у меня чётко прозвучало: отборочный кросс — через неделю. На мартовские иды.

Не успел я осознать, о чём, собственно, думаю, как тренер произнёс:

— Отборочный кросс ровно через неделю. И тогда придётся бежать! Бежать, а не ползать, сонные мухи!!!

Эй, я и вправду пророк? Где-то глубоко в душе? Во всяком случае, если речь идёт о мартовских идах…

Я тренировался все выходные. Не потому, что боялся, что тренер Кватрини опять обзовёт меня сонной мухой. Я боялся с непривычки сдохнуть на отборочном кроссе. Ведь в пятницу я уже едва не сдох, а бежать-то придётся намного быстрее. Поэтому в субботу я пробежал пять километров, а в воскресенье — шесть с половиной. Хотя в выходные положено отдыхать.

Но я бегал. На то имелась ещё одна веская причина.

Отец жутко рассердился на сестру. А значит, заодно и на всех домочадцев. Поэтому лучше бегать, выжигая лёгкие стылым мартовским воздухом, чем слушать, как отец выжигает своими криками весь кислород в доме — так что там вообще дышать нельзя.

Я, кстати, ничем не провинился, так что орать на меня совершенно не за что.

А рассердился он на сестру, потому что из-за контракта с Камильской средней школой работы у него в конторе сильно прибавилось и ему понадобился сотрудник — на вторую половину дня и на субботнее утро. Отец на самом деле никого нанимать не хотел, ведь человеку надо зарплату платить, и решил, что сестра вполне способна поработать секретарём за один доллар и тридцать пять центов в час. Пообещал платить чистыми, то есть не вычитать из этих денег налоги.

Объявил он о своём решении в пятницу за ужином.

— Не смогу, — ответила сестра, раскладывая по нашим тарелкам бобы. Свою тарелку она пропустила.

— Разумеется, сможешь! — воскликнул отец. — Тебе как раз пора начинать трудовую деятельность.

— Я уже начала.

Все мы уставились на неё с большим удивлением.

— Интересно, где? — завёлся отец.

— В группе поддержки Роберта Кеннеди. Готовимся к выборам.

— Ты работаешь на Бобби Кеннеди?

— Мистер Гольдман разрешил нам собираться в пекарне, в задней комнате.

— Бобби Кеннеди? — повторил отец с раздражением. — Ещё один никчёмный сынок из этой миллиардерской семейки? Да он за всю жизнь палец о палец не ударил!

— Роберт Кеннеди остановит войну и положит конец дискриминации, которая расколола страну. Он уберёт из правительства пузатых стариков, которые желают контролировать всё на свете.

Отец — совсем не пузатый и пока ещё не старик — видимо, представил себя на их месте и обиделся за правительство. Голос его зазвучал заметно громче:

— Может, ещё на этого поработаешь, как его? На Мартина Лютера Кинга?

— Может, и поработаю. Только он и Кеннеди переживают за страну. А страна вот-вот взорвётся.

— Он же коммунист!

— Ты прямо аналитик! Кинг возглавил забастовку мусорщиков — значит, он коммунист? Железная логика!

— Разговор окончен, — отрезал отец. — В понедельник выходишь на работу.

Догадываетесь, что тут началось? Мы-то с мамой молчали, но до десерта в тот вечер дело так и не дошло. Вот поэтому я и придумал себе занятие на субботу и воскресенье: наматывал километры по пересечённой местности.

Хотя ничем не провинился.

Не скажу, что мне совсем плевать на политику. На самом деле я рад, что Бобби Кеннеди всё-таки решил баллотироваться в президенты. Жуть как надоели морды Линдона Джонсона и его увешанных медалями генералов. Они вещают из ящика о победоносной войне и отступающих врагах, которые того и гляди сдадутся, а в это время во Вьетнаме происходит совсем другое! Телеканал Си-би-эс честно показывает фото американских солдат, которые бредут по колено в воде по рисовым полям, держа автоматы над головой, или вытаскивают с поля боя раненых товарищей с запёкшейся на лицах кровью, или сидят в окопах, зажимая руками уши, потому что Кхесань непрерывно бомбят. Посмотришь телевизор пару раз, и сразу хочется, чтобы кто-нибудь сказал наконец правду. Может, этот Бобби Кеннеди как раз такой человек?

Коли так, пусть он и станет у нас президентом. Буду только рад.

Так что я тоже спорил с отцом. Хоть и молча.

* * *

В понедельник на уроке физкультуры тренер Кватрини заставил нас пробежать пять километров «в темпе». Знаете, это много. На исходе третьего километра, особенно когда тебя всё время понукают бежать быстрее и обзывают «брюхоногой улиткой», поневоле задумаешься, стоит ли жить на свете. Впереди ещё четыре круга по стадиону, в глазах темно, воздух разрежённый, пальцы рук немеют, ноги как колоды, а в боку что-то — наверно, печень — нестерпимо болит и того и гляди лопнет. Но это ещё не самое худшее. Потому что лёгкие высохли и растрескались, как земля в пустыне: не вздохнуть, не охнуть. Мысль одна: получится сделать ещё один вдох, или этот последний?

После финиша тренер Кватрини сообщил:

— В пятницу побежите восемь.

Восемь километров! На мартовские иды!

В среду миссис Бейкер спросила, как идёт моя подготовка к кроссу.

— Смерть придёт в свой час урочный, — ответил я. — Это неизбежно.

Миссис Бейкер улыбнулась.

— Вы что же, рассчитываете принять смерть на отборочном забеге, мистер Вудвуд?

— Сами знаете, что случилось с Юлием Цезарем в аккурат на мартовские иды, — мрачно сказал я. — Но это цветочки по сравнению с отборочным кроссом.

— Потому что вы при беге неправильно держите корпус.

— Бегу как все…

— Ладно, объясню иначе. Вы бегаете точно воды в рот набрали и сильно напрягаетесь. И кулаки сжимаете, верно?

Это точно. У меня даже отметины от ногтей остаются.

— Вы хотите сказать, что можно бегать быстрее? — спросил я.

Миссис Бейкер отложила свой экземпляр «Юлия Цезаря». И достала из нижнего ящика стола пару белоснежных кроссовок.

— Что ж, Цезарь выйдет, — произнесла она.

Я опешил.

— Вы уходите?

— Я сопровождаю Цезаря. На беговую дорожку.

— То есть… Мы идём вместе?

— Боитесь, обгоню? — Миссис Бейкер засмеялась.

— Чего не боюсь, того не боюсь.

— И напрасно, мистер Вудвуд. Я бы на вашем месте боялась. Вспомните, что случилось с Цезарем из-за того, что он недооценивал окружающих.

Мы вышли на школьный стадион. Миссис Бейкер — в снежно-белых кроссовках.

Клянусь, всё так и было.

— Попробуем поставить вам корпус, — сказала она. — Наклонитесь-ка чуть вперёд. Нет, не назад — так вы удерживаете себя от следующего шага, а надо, чтобы тело само как бы падало в следующий шаг. Ну же, наклонитесь!

Я наклонился.

— Пробегите пятьдесят шагов, а потом назад.

Я пробежал.

— Ещё раз.

Пробежал.

— А теперь всерьёз, на скорость.

Пробежал.

— Отлично! Эту премудрость вы усваиваете быстрее, чем схемы сложных предложений. Теперь разберёмся, как двигать руками, потом поставим голову, а после научимся правильно дышать.

К концу тренировки миссис Бейкер изменила в моём беге всё, самым коренным образом.

— Выгляжу по-идиотски, — пробурчал я. — Похож на бегущего кросс Ромео.

— На самом деле вы теперь похожи на бегуна Джесси Оуэнса, который получил четыре золотые медали на Берлинской Олимпиаде тысяча девятьсот тридцать шестого года.

Четыре золотые медали! Тут крыть нечем. Поэтому домой я в тот вечер припустил бегом — летел по сумеречным мартовским улицам, как Джесси Оуэнс, наклонившись вперёд: руки-ноги ходят туда-сюда точно поршни; голова неподвижна, она — лишь продолжение тела; кулаки не сжаты; дыхание ровное.

В четверг на уроке физкультуры тренер Кватрини собрал вместе все четыре класса. Мы бегали в зале. Я использовал технику Джесси Оуэнса. И обогнал самого Данни Запфера! На глазах у восьмиклассников. Тренер крикнул мне «быстрее» всего один раз за всю дистанцию.

Техника Джесси Оуэнса сработала!

После уроков я поднялся в кабинет миссис Бейкер, чтобы сообщить ей об успехе.

— Завтра у нас обоих большой день, — сказала она.

— Мартовские иды, — подтвердил я.

— Будем надеяться, что выйдем из этого испытания целыми и невредимыми.

Надеюсь, вы поняли, что это очередной учительский трюк. Она так разговаривает, чтобы я запомнил побольше красивых выражений и обогатил свою речь.

— Миссис Бейкер, вы мне очень помогли… с бегом…

— Спасибо, мистер Вудвуд.

— Я тоже хочу вам добром отплатить.

— Что ж, отплатите.

— Давайте я помогу вам подготовиться к завтрашнему дню? Ведь завтра придут члены попечительского совета.

— Вы хотите стать моим тренером? Подготовить к уроку?

— Ага.

— А вы когда-нибудь преподавали родной язык в седьмых классах?

— Нет. Но вы тоже никогда не бегали на длинные дистанции.

— Допустим. — Миссис Бейкер вздёрнула одну бровь. — Так что советует тренер?

— Не шутить. Над учительскими шуточками всё равно никто никогда не смеётся.

— Понятно. Отставить шуточки.

— И руки вот так скрещивать не надо. — Я скрестил руки на груди. — А то кажется, что вы в нас сейчас стрелять начнёте.

— Да? Ну, послежу за собой.

— И не делайте квадратные глаза, ладно? Даже если кто-нибудь глупость сморозит.

— Да я… никогда!..

Я не стал спорить, просто посмотрел на неё построже. И она сдалась.

— Хорошо. Квадратные глаза отставить. Что-то ещё, тренер?

— Ещё… Давайте придумаем тайный шифр. Если кто из нас толково выступит, чтобы вы могли его незаметно похвалить.

— Что ж, идея хорошая. Только это, наверно, не шифр. Шифруются обычно слова или буквы. А вы имеете в виду особый сигнал, верно?

— Почему? Можно слова! Например, «азалия» будет означать «хорошо», а «хризантема» — «очень хорошо».

— Спасибо, мистер Вудвуд. Думаю, обойдёмся без шифровки. Можно я буду хвалить учеников вслух? Не цветами, а осмысленными, соответствующими случаю словами? Что касается учительских шуток, квадратных глаз и скрещённых рук, непременно учту ваши советы.

Я кивнул.

— Спасибо, тренер, — добавила миссис Бейкер. — Давайте я вам кое-что покажу, прежде чем вы уйдёте.

Она наклонилась и достала из нижнего ящика деревянную коробочку.

— Открывайте, — предложила миссис Бейкер.

Я открыл.

Внутри, на бархатной тёмно-красной ленте лежала большая серебряная медаль с надписью:

«Олимпийские игры — XVI — Мельбурн — 1956 год».

Миссис Бейкер откинулась на стуле.

— Это за эстафету четыре по сто метров. Вы же не думали, что я всю жизнь провела в школьных стенах?

Я вдруг понял, что именно так и думал. Наверно, все ученики думают, что учителя рождаются сразу взрослыми, прямо в классе, да ещё вооружённые красной ручкой.

— Идите домой, мистер Вудвуд, — сказала миссис Бейкер. — А завтра бегите как Джесси Оуэнс.

* * *

Наступили мартовские иды. Рассвет в пятницу пятнадцатого марта занялся какой-то буро-зелёный, цвета воды в стоячем пруду. Всё утро низкие зелёные и бурые облака нависали прямо над головой. Изредка, случайно столкнувшись, они раздвигались, приподнимались точно занавес, пропускали луч света, а потом снова смыкались плотно и мрачно.

Мы говорили шёпотом. И ждали, что события грянут прямо с неба.

Или с потолка, набранного из асбестовых плит.

Поскольку ожидание всегда быстро надоедает, я решил между делом, а точнее — между определительными придаточными и значимыми глаголами, рассказать Данни Запферу, где и как убили Юлия Цезаря. Сцена убийства — когда в Цезаря всаживают кинжал — намного лучше, чем та, где Джульетта сама в себя всаживает кинжал. Я решил разыграть эту сцену для Данни в лицах, со звуковыми эффектами — у меня они, кстати, получаются очень хорошо, недаром всё-таки я играл в «Буре», опыта набрался.

И тут миссис Бейкер выступила резко, прямо как Брут, решивший наконец разделаться с Юлием Цезарем. Уж не знаю, что на неё повлияло — зелёно-бурое небо, затянувшаяся простуда или что-то другое, но выступила она так:

— Мистер Вудвуд, я пять месяцев кряду разбирала с вами пьесы Шекспира не для того, чтобы вы принизили и опошлили его творчество. Это не дурной детектив, где все по очереди пыряют друг друга ножиком.

Я задумался. И решил, что она несправедлива.

— Но ведь правда пыряют! Все его герои убивают друг друга или себя. Макбет — Дункана, Макдуфф — Макбета, Брут — Цезаря, а потом себя. И Джульетта себя убивает, после того как Ромео отравился, но сначала Ромео отправил на тот свет Тибальта…

— Это всё, что вы вынесли из Шекспира?

Тут я вообще обиделся. Знает же, что это не так.

Миссис Бейкер протянула руку.

— Отдайте книгу.

Я откинул крышку парты.

— Шекспир пишет о могуществе добра, о честности и верности, — произнесла миссис Бейкер. — В его пьесах властвует любовь! Любовь, перед которой все армии, битвы, пушки… просто ничто… — Она смолкла, только губами шевелила, договаривая что-то про себя. А потом прошептала: — Весь Шекспир — о вечной любви. Отдайте мне книгу.

Я протянул ей том Шекспира, и тут класса открылась, вошёл мистер Гвареччи, а за ним — мистер Бредбрук и ещё два члена совета.

— Миссис Бейкер! — окликнул её директор.

Мы с миссис Бейкер продолжали держаться за книгу, я её так и не выпустил, а она не забрала.

— Миссис Бейкер, вы, разумеется, знакомы с мистером Бредбруком, председателем попечительского совета. А это мистер Смилзо. Ну, а миссис Сидман вы отлично знаете. Она вернулась из Коннектикута. Она теперь тоже член совета.

Миссис Бейкер со всеми поочерёдно поздоровалась.

— Как приятно видеть вас снова, миссис Сидман, — сказала она.

Та улыбнулась. А глаза её так и бегали, так и зыркали во все стороны. Она пыталась скрыть тревогу, но явно ждала чего-то ужасного.

— Миссис Бейкер — в числе наших лучших учителей, — сообщил гостям директор.

— И у неё сегодня будет возможность это продемонстрировать, — добавил мистер Бредбрук, а потом, кивнув на книгу, которую мы продолжали держать вместе, спросил: — Ну-ка, ну-ка, с чем вы хотите познакомить пытливый юный ум?

Миссис Бейкер взглянула на меня, потом на него и отпустила Шекспира.

— Это драматургия, классика, — пояснила она немного растерянно. — Шекспир.

Мистер Бредбрук подошёл к моей парте — рассмотреть книгу поближе. Потом взял толстый том в руки, взвесил на ладони. Оценивающе поглядел на позолоченные обрезы, потрогал пальцем красную ленточку-закладку, прикреплённую к корешку.

— Неужели школа закупает такие дорогие книги? — с тревогой спросил он.

— Это мой личный экземпляр, из дома, — отозвалась миссис Бейкер.

Мистер Бредбрук повеселел и, с облегчением вздохнув, перевёл взгляд на меня.

— Как думаешь, юноша, понравятся тебе пьесы великого драматурга?

— Я уже прочитал несколько, хорошие пьесы.

Мистер Бредбрук оживился.

— В твоём возрасте я легко запоминал большие отрывки и часто читал вслух, на уроках и на концертах. Возможно, тебе тоже захочется выучить что-нибудь наизусть из Шекспира. Возможно, в один прекрасный день ты даже захочешь что-нибудь прочитать для публики, на свой вкус.

— Уже читал, — буркнул я.

— Или миссис Бейкер сама подберёт тебе отрывок для чтения. Думаю, тебе понравится. Заучишь пару строк. — С этими словами он погладил меня по голове. Честное слово, без дураков! Протянул руку и пригладил вихор на макушке.

Данни Запфер чуть со стула не свалился.

— Он знает наизусть довольно много, — сказала миссис Бейкер.

— Да ну? — Мистер Бредбрук удивился. — Так давайте послушаем мальчика!

Миссис Бейкер взглянула на меня пристально, но я ничего не смог прочесть в её глазах. Ну, допустим, там — смертельная угроза. Наверно, я к этим угрозам уже так привык, что перестал их распознавать.

— Итак, Холлинг Вуд? Ты знаешь что-нибудь наизусть? — требовательно спросил мистер Гвареччи.

Я чуть не брякнул: «Чурбаны, камни! Нет, вы хуже их!», но что-то во взгляде миссис Бейкер подсказало мне, что от таких цитат лучше воздержаться.

И от проклятий Калибана, пожалуй, тоже.

И тогда я прочитал монолог Антония о Бруте:

Был благороднейшим из римлян Брут.

Всех заговорщиков подвигла зависть

На Цезаря — всех, только не его.

Один лишь он радел о благе общем

И был высокой мыслью вдохновлён.

Прекрасна жизнь его была. Сложились

В нём так черты, что может встать природа

И всем сказать: «Он человеком был!»

Мирил принялась аплодировать.

А вслед за ней все, даже Дуг Свитек.

Я посмотрел в глаза миссис Бейкер.

— Азалия, — одними губами произнесла она.

— О чём эти стихи? Что он прочитал? — спросил мистер Бредбрук.

— Шекспир пишет о могуществе добра, о честности и верности, — ответила ему миссис Бейкер. — Теперь я попрошу мистера Гвареччи и наших гостей сесть — вон на те места, в конце класса, и мы начнём урок.

Она прошла к доске.

— Давайте составим схему этого предложения, — сказала она и размашисто написала на доске:

Чурбаны, камни, — нет, вы хуже их!

— Кто догадался, каким членом предложения являются «чурбаны и камни»? И что в предложении опущено? — спросила она у всего класса.

Дальше мы целый час бойко демонстрировали гостям свои знания, успешно отвечая на самые каверзные вопросы миссис Бейкер. И Дуг Свитек поднимал руку! Он, кстати, первым сообразил, как сделать из камней и чурбанов двусоставное предложение. Сама миссис Бейкер тоже не подкачала: никаких учительских шуточек, никаких скрещенных на груди рук. А когда Дуг Свитек, видимо воодушевлённый своим успехом в грамматике, обозвал поэта Теннисона лордом Теннисом, миссис Бейкер не сделала квадратных глаз. Она даже не моргнула!

В общем, все мы выступили образцово-показательно. Прямо лучший класс Америки за шестьдесят восьмой год! Миссис Бейкер была так довольна происходящим, что под конец даже позволила мне изобразить сцену убийства Цезаря. И очень зря. Потому что не стоит забывать о пророчествах, особенно в мартовские иды. Как только я произнёс: «И ты, Брут? — Пади же, Цезарь!» — упал вовсе не Цезарь! Представляете: край ровной, ни чуточки не выпирающей потолочной плиты внезапно оттопырился, и с потолка свалились Сикоракса и Калибан. Прямо на колени миссис Сидман.

Она онемела. Остальные заорали, все до единого, включая мистера Бредбрука и мистера Гвареччи, и, перепрыгивая через парты и стулья, разбежались по углам. Миссис Сидман осталась за партой совершенно одна, вернее — с двумя огромными крысами, которые мотали головами, силясь понять, что с ними только что произошло.

А потом они задрали морды и оскалили жёлтые зубищи.

Я тоже перепугался, чего греха таить. Вообще-то мы, конечно, расслабились с этим вечно провисающим потолком. Жили под ним, жили, боялись-боялись — и привыкли. Решили, что раз он до сих пор не обвалился, то уже никогда не обвалится. Зато теперь мы оказались лицом к лицу с громадными плешивыми желтозубыми красноглазыми злыми чудищами. И мечтали только об одном: смыться отсюда куда подальше. Замечу, и прошу запомнить, что первыми на учительский стол забрались члены попечительского совета. Все остальные распределились по партам в углах класса, по подоконникам и батареям.

Присутствие духа сохранили лишь два человека в классе. Мей-Тай сняла туфлю, замахнулась и стояла, свирепая-пресвирепая, готовясь разить желтозубых.

А вторым смельчаком, как ни странно, оказалась сама миссис Сидман, которая, видимо, постановила для себя, что ничто, никакое чрезвычайное происшествие в Камильской средней школе отныне не лишит её самообладания.

Она ухватила крыс, одну на хвост, другую за шкирку — поди ещё найди шкирку у такой раскормленной зверюги! — стащила со своих коленей и подняла, разведя руки в стороны. Чудища сучили лапами, шипели, клацали зубами, но ничего не могли поделать — миссис Сидман держала их железной хваткой. Она стояла с крысами, как победитель, как Макдуфф с головой Макбета.

Тут вопли из нашего класса достигли ушей мистера Вендлери, и он незамедлительно появился на пороге.

— Куда их деть? — гордо спросила миссис Сидман.

— В подвале есть клетка, — ответил он.

— Показывайте дорогу, — потребовала миссис Сидман.

Он двинулся вперёд, предусмотрительно закрывая двери всех классов на пути миссис Сидман. А жаль. Было бы справедливо, чтобы вся школа увидела, как самый храбрый и благородный член попечительского совета шествует в подвал, держа в руках побеждённых, истошно верещащих врагов.

Потом остальные члены совета удалились в кабинет директора на срочное совещание, а мы принялись поднимать опрокинутые парты и приводить в порядок кабинет миссис Бейкер. На это мы потратили остаток учебного дня. Но восстановить удалось не всё. Кто-то — думаю, мистер Бредбрук — умудрился не просто смахнуть с учительского стола глобус, но и пробить в нём брешь, так что теперь вместо Гималаев зияла огромная дыра. Красные переплёты учебных словарей Торндайка перекосились, а некоторые и вовсе отклеились — ведь мы нещадно скидывали их на пол, когда, спасаясь от крыс, освобождали для себя книжные полки. Две парты вообще приказали долго жить — лежали на полу грудой дощечек.

Даже армия Юлия Цезаря, перейдя Рубикон, вряд ли оставила после себя такой разор и упадок.

* * *

Ну а на вторую половину дня тренер Кватрини, как вы помните, назначил отборочные забеги. К этому времени об истории с Калибаном и Сикораксой знала уже вся школа, и мы рассчитывали, что тренер нас пожалеет и забеги отложит… Не тут-то было! Возможно, в какой-то другой школе какой-то другой тренер и отложил бы забеги, поскольку бегуны пережили психологическую травму в виде падающих с потолка гигантских крыс. Но тренер Кватрини решил, что нас такой эпизод должен только взбодрить. Мотивировать!

— Мотивация для бега — первое дело, — объявил он. — Чтобы быстро бегать, надо очень этого захотеть. Желание бегать быстро и называется Мотивацией. С большой буквы.

Маршрут для нас он проложил какой-то невообразимый и уж точно за пределами человеческих возможностей. Старт — от дверей спортзала, потом — вокруг школьной парковки, где Сикоракса с Калибаном злобно шипели в клетке в ожидании специалиста из «Охраны природы». Дальше — вдоль теннисных кортов, а потом — на Ли-авеню, мимо булочной Гольдмана и обратно к главному входу в школу, вдоль началки и, наконец, к дверям спортзала.

— Четыре круга. — Для пущей наглядности тренер Кватрини показал четыре пальца. — Вы должны пробежать четыре полных круга. В темпе. Семь лучших бегунов попадут в основную общешкольную команду для осеннего кросса. Подозреваю, что это будут восьмиклассники. Остальные черепахи — в запасе. Те, кто добегут.

После этой ободряющей речи он дал свисток, и мы побежали.

Небо, надо сказать, с утра ничуть не посветлело. Зелёные облака окончательно перемешались с бурыми и надвинулись на землю ещё ниже; из них сеялся не дождик, а какая-то влажная взвесь. Казалось, мы двигаемся сквозь вьетнамские джунгли и вдыхаем скорее влагу, чем воздух. Я бежал, наклонившись, освободив руки. И особо не торопился. Пробегая мимо Калибана и Сикораксы, пнул на прощание клетку, а крысы в ответ зашипели и стали злобно бросаться на прутья. К этому моменту меня уже распирало от мокрого воздуха. На второй круг я пошёл, ощутимо снизив скорость, и плёлся где-то в последних рядах; впереди и даже значительно впереди меня бежали все восьмиклассники и многие семиклассники.

Если снаружи и внутри тебя одна вода, ты не бежишь, а попросту тонешь, и тут уж не до Джесси Оуэнса.

Зато на третьем круге дела пошли повеселее. Мирил поджидала меня у главного входа в школу. Она держала в руках высушенную розу с ленточкой.

Знаете, оказывается, это вдохновляет!

К началу четвёртого круга я нагнал Данни, обогнал нескольких восьмиклашек и увидел впереди спины лидеров. Вот я пробежал мимо дверей спортзала, услышал «А ну поднажми!» тренера Кватрини и понёсся вокруг стоянки, куда как раз зарулил джип из «Охраны природы», чтобы отвезти Калибана и Сикораксу навстречу новому повороту в судьбе.

Тучи тем временем сгустились ещё плотнее, всё вокруг стало вязким и туманным, точно я не бежал, а плыл под водой, зеленоватой стоячей водой. Даже звуки стали приглушёнными, я слышал собственные шаги словно издалека.

И вдруг, совсем не приглушённо, а очень явственно, раздался вопль крысолова, который только что на моих глазах пересаживал крыс из нашей клетки в свою. Вопль — треск от падения клетки — ещё вопль — и громкое клацанье крысиных зубов. Я оглянулся. Эти демоны, эти чудовища гнались за мной, царапая когтями асфальт, острые морды мотались в такт прыжкам, а в глазах горел огонь: жажда убийства. Закричать я не мог — для крика мне попросту не хватало воздуха. Я мог только бежать. Но чем быстрее я бежал, тем сильнее ненавидели меня эти желтозубые твари. Я то и дело оглядывался и видел, что они не желают отставать, они алчут моей крови, несутся по пятам — аж усищи развеваются на ветру. Крысы беспрерывно клацали жёлтыми зубами, и я представлял… как убийцы всаживают в Цезаря кинжалы… и точно так же эти крысы вонзят сейчас клыки в мои пятки. Я припустил вперёд изо всех сил.

Не окажись на моём пути теннисных кортов, погоня длилась бы до сих пор. Но корты меня спасли. Я резко свернул внутрь и захлопнул за собой калитку, сделанную из ячеистой сетки. Калибан с Сикораксой с разбегу ткнулись в неё мордами и принялись судорожно искать лазейку.

А потом они полезли через забор! Да-да, они лезли через забор, жадно пялясь на меня красными глазками!

Теперь я знаю: страх — лучшая Мотивация. Мотивация с большой буквы. Я метнулся в дальний конец кортов и перемахнул там через забор, опередив врагов.

В это время мистер Гвареччи, привлечённый истошными криками крысолова, пытался уговорить его поймать крыс на кортах. Мол, они сами себя загнали в замкнутое пространство, осталось только войти и забрать их. Однако крысолов не горел желанием оказаться в одном пространстве с крысами. «Вы видели эти зубы?!» — воскликнул он, влез в джип и отъехал на безопасное расстояние.

А Сикоракса с Калибаном одолевали второй забор. Когда они плюхнулись на землю, чтобы возобновить погоню, школьный двор уже опустел. Меня, впавшего от ужаса в ступор, Данни просто утянул за руку.

Поэтому всё, что изложено дальше, — только догадки, мы этого не видели.

Итак, в тот момент, когда Калибан и Сикоракса перевалились через второй забор и бросились искать меня на стоянке, туда как раз подъехал школьный автобус. Женщина-водитель потом рассказывала, что, заметив крыс, попыталась свернуть, но они выскочили и встали на задние лапы прямо перед ней. Она отчаянно давила на тормоза, автобус замедлил ход, но ещё ехал, а крысы и не думали убегать. Наоборот — стояли как вкопанные. Подняв передние лапы и закинув назад головы, они угрожающе клацали жёлтыми зубищами и вращали налитыми кровью глазами. Адское зрелище.

А потом автобус заскользил, размазывая останки крыс по мокрому асфальту. И встал.

Крысолов уехал, поскольку делать ему было уже нечего; зелёно-бурые тучи наконец прорвались, и из этих хлябей пролился настоящий дождь. Налетел шквальный ветер. Природа бесновалась не так уж долго — ровно столько, сколько нужно, чтобы завершить последний круг и добежать до дверей спортзала. Внезапно всё кончилось. Небо расчистилось. Вот такие выдались мартовские иды — день на переломе марта.

* * *

В тот день был зафиксирован абсолютный рекорд в кроссе на пять километров для всех школ Лонг-Айленда, не только средних, но и старших. Люди говорили, что никогда прежде им не доводилось видеть семиклассника, который бегал бы с такой скоростью.

Таким образом, я попал в общешкольную команду, получил Мотивацию с самой большой буквы и усердно тренировался, благо погода наладилась и к концу марта дни заметно удлинились. Даже когда отец с сестрой возвращались с работы из офиса компании «Вудвуд и партнёры» — а возвращались они к ужину, — ещё не начинало темнеть. Тренировался я вместе с командой — единственный среди них семиклассник — сразу после уроков, когда жёлтое тёплое солнце стояло высоко, а небо голубело во всю ширь. Я бежал, наклонившись вперёд, ноги-руки как поршни, голова неподвижна относительно корпуса, кисти свободны, дыхание под контролем.

Я бежал как Джесси Оуэнс. У меня была Мотивация. Да-да, с большой буквы.

* * *

Между тем история с крысами превратилась в легенду. Люди ходили смотреть на место их гибели. Брат Дуга Свитека раздобыл два зуба, якобы принадлежавшие Калибану, и показывал их любому, кто заплатит двадцать пять центов.

Главной героиней легенды являлась миссис Сидман, даже первоклашки рисовали её портрет с Калибаном в одной руке и Сикораксой в другой. На этих картинках она получалась настоящим воином, каким в идеале должен быть Ариэль — суровым, серьёзным и могучим. Один третьеклассник даже изобразил герб миссис Сидман: её саму и поверженных крыс у её ног. Чарльз, тот самый пятиклассник с хорошим почерком, написал под гербом девиз «Смерть врагам!» — с завитушками на каждой букве.

Единственным отрицательным героем в этой легенде получилась Мей-Тай, и я никак не мог разобраться почему. Ведь никто, кроме неё, не остался защищать миссис Сидман, мы разбежались по углам, а она стояла и готовилась разить крыс собственной туфлей! Почему же ей никто не нарисовал герб? Почему её не чтут как славного воина, вернее воительницу? Вместо этого люди начали её обсуждать — и за спиной, и даже почти в лицо. Говорили, что вьетнамцы едят крыс. Что она не защищала миссис Сидман, а рассчитывала съесть крысбургер. Два крысбургера, каждый о четырёх лапах. Несли всякую галиматью.

Однажды в конце марта, когда жёлтые цветы уже облепили ветки форзиции, когда нарциссы подняли к небу свои жёлтые трубочки и, дурея от собственного аромата, зацветала сирень, мы стояли в столовой, и миссис Биджио выдавала каждому по куску запеканки с тунцом. Когда очередь дошла до Мей-Тай, кто-то из восьмиклассников, тех самых, по ком плачет колония, предложил:

— Дайте ей лучше запеканку с крысятиной.

А потом он повернулся к самой Мей-Тай и добавил:

— Катись к себе домой, будешь крыс каждый день лопать.

Мей-Тай заплакала. Просто стояла там и плакала.

Тогда Данни поднял свой поднос — увесистый такой, с запеканкой, двумя стаканами шоколадного молока и персиковым желе — и с размаху опустил его на тупую голову малолетнего преступника. А потом, прежде чем этот идиот открыл глаза, чтобы посмотреть, кто посмел его тронуть, Данни двинул ему кулаком в морду. И расквасил нос.

Данни за это исключили из школы на четыре дня.

И на эти четыре дня мистер и миссис Запфер увезли его на экскурсию в Вашингтон, потому что они очень гордились таким сыном.

Вернувшись, он рассказал нам, как поднимался на лифте на монумент Вашингтона, как ходил по Белому дому, как Хьюберт Хамфри махал простым людям из лимузина, какая лестница ведёт в Капитолий и как удобно бежать по ней через две ступеньки, как полицейские расставляют повсюду ограждения, чтобы сдерживать демонстрантов, которых Мартин Лютер Кинг собирается в начале апреля привести в столицу. Ещё он рассказал, как подошёл к президенту Линдону Джонсону и пожал ему руку. Ну, это он, конечно, загнул. А остальное, наверно, правда.

Ну а вот это — чистая правда, сам видел, сам ел. Когда мы вернулись с большой перемены, миссис Бейкер и миссис Биджио вошли в класс с двумя подносами жареных бананов. Честное слово! Жареные бананы, посыпанные толчёными орехами и кокосовой стружкой и политые карамельным сиропом. Тёплым карамельным сиропом. Вы представляете этот запах? Сладкий, фруктовый, дикий, пряный, тягучий… вкусный… Нет, его и описать толком нельзя. Только подумаешь, только представишь, сразу слюнки текут.

Миссис Бейкер держала поднос, точно святые дары, точно мирру и ладан.

— Бананы сделаны по вьетнамскому рецепту, — объявила она. — Миссис Биджио специально приготовила их для нашего класса.

Мы оживились.

— Карамельный сироп называется «ньёк мау», — продолжила миссис Бейкер. — Мей-Тай Йонг, я правильно произнесла?

Мей-Тай растерянно пожала плечами и улыбнулась. Миссис Бейкер засмеялась. А потом они с миссис Биджио пошли по рядам, раздавая тарелки. И на каждой лежал жареный банан в карамельном сиропе.

Дойдя до парты Мей-Тай, миссис Биджио остановилась, поставила тарелку перед девочкой и сказала:

— Прости, Мей-Тай. Прости меня, пожалуйста.

* * *

В тот вечер Уолтер Кронкайт сообщит, что войска Вьетконга, который правильно называть Национальным фронтом освобождения Южного Вьетнама, прорыли кучу туннелей, почти добравшись до наших морских пехотинцев, да и бомбёжки в Кхесани участились. В тот вечер по телевизору снова покажут, как американские солдаты сидят пригнувшись в окопах и зажимают уши. И Белый дом снова объявит, что наши потери незначительны.

А пока мы ели бананы по вьетнамскому рецепту с тёплым «ньёк мау». Или с тёплой «ньёк мау». И пели песню про бананы, которой нас обучила Мей-Тай. С таким же успехом песня могла быть не про бананы, а про слонов — всё равно мы не понимали ни единого слова. Когда мы расходились по домам, миссис Биджио и Мей-Тай обнялись и не хотели расставаться.

Апрель

На следующей неделе в школьных радионовостях миссис Сидман перечислила учеников, которые вошли в основной состав сборной и будут представлять Камильскую среднюю школу на осеннем кроссе. «Мы очень рады, что у нас есть такие сильные бегуны, — добавила она, — и особенно рады за Холдинга Вудвуда, единственного семиклассника, который принят в команду, поскольку на отборочных соревнованиях он показал абсолютно лучший результат. Он пробежал пять километров на целую минуту быстрее, чем восьмиклассники — его товарищи по сборной. Мы всем желаем успеха!»

Я перепугался. Когда слышишь такой текст, поневоле начинаешь ёжиться. Мне ведь с этими восьмиклассниками в одной раздевалке переодеваться. И никого из своих рядом не будет.

Между прочим, мои одноклассники бурной радости и поддержки не выразили.

— Интересно, почему Холдинг показал абсолютно лучшее время? — громко, куда громче, чем требовалось, спросил Данни Запфер, когда радио смолкло. — Наверно, ноги уносил — боялся, что крысы съедят.

— Причин много, — отозвался я. — Разных.

— Разных? — повторил Данни. — Да ты просто струсил!

— Струсил! — подтвердила Мирил.

— Струсил! — сказала Мей-Тай.

— Да ладно вам, — буркнул я, но тут все в классе скатали бумажные шарики, увесистые такие, из целого тетрадного листа, и стали в меня пуляться.

Обидно до жути! Ну как отбиться от двадцати двух бумажных шаров, которые летят в тебя одновременно?

Миссис Бейкер при этом, сами понимаете, не присутствовала. Её вызвали к телефону в канцелярию ещё до радионовостей, и она оставила с нами мистера Вендлери.

К её возвращению пол вокруг моей парты и сама парта были засыпаны бумажными шариками, и я уже готовился принять упрёки на себя, поскольку виноват всегда тот, в кого пуляются. И убирать тоже ему. Так устроен мир.

Но в этот раз всё произошло не так.

Потому что звонил миссис Бейкер не кто-нибудь, а представитель Вооружённых сил США. Армия Вьетконга сняла блокаду Кхесани, и сейчас туда направляются двадцать тысяч солдат, чтобы вывезти морских пехотинцев с базы и найти всех, кто, как лейтенант Бейкер, пропал без вести.

— Эта операция носит название «Пегас», — сказала миссис Бейкер. — Кто-нибудь возьмётся объяснить метафору?

А про бумажные шарики вокруг моей парты она ничего не сказала. Ни слова.

Кстати, вы заметили, что утренние новости по школьному радио объявляла миссис Сидман? Это потому, что мистер Гвареччи ушёл. Уволился! Или его уволили! Миссис Бейкер, правда, сказала, что он переведён на другую административную работу, но означало это только одно: диктатура отменяется. А на его место назначили миссис Сидман. Наверно, попечительский совет решил, что раз миссис Сидман способна схватить за хвост и шкирку двух громадных крыс и выдворить их из школы, то с учениками она и подавно справится. Думаю, они не ошиблись в выборе.

Никто не видел, как мистер Гвареччи собрал вещи и отбыл на поиски небольшой, удобной для диктатуры страны.

Зато все видели миссис Сидман в первое утро её директорства. Она стояла в вестибюле школы и встречала входящих учеников. Она знала всех или почти всех по именам. Она сказала «доброе утро» раз триста. Она стояла уверенно, с прямой спиной, скрестив руки на груди — в позе, которая не рекомендуется учителям, но для директора годится. Вполне.

Говорят, она даже не побоялась посмотреть в глаза брату Дуга Свитека. Долго и пристально.

Пока миссис Сидман принимала дела в Камильской средней школе, президент Линдон Джонсон собирался сдавать дела в Белом доме. Уолтер Кронкайт объявил об этом ещё тридцать первого марта: президент не готов играть в узкопартийные игры, когда «сыны Америки каждый день подвергаются опасности на полях сражений за океаном, а будущее Америки каждый день подвергается опасности здесь, внутри страны». Линдон Джонсон решил не выдвигать свою кандидатуру на выборы. По телевизору показали, как он это говорил. Лицо у него было какое-то опрокинутое.

— Президент хочет избежать унижения, — прокомментировала сестра во время рекламной паузы. — Он же знает, что наверняка проиграет, а Бобби Кеннеди выиграет.

— Не Кеннеди, а Никсон, — возразил отец. — А Джонсон точно проиграет, потому что втравил Америку в такую войну!

— В любом случае он умывает руки потому, что не хочет проиграть, а не потому, что заботится о будущем страны.

Отец в ответ глубоко вздохнул.

— Интересно, все дети цветов так лихо жонглируют словами и так быстро делают выводы? — спросил он.

— Да, если выводы очевидны, — парировала сестра.

Они говорили всё громче, казалось — очередной ссоры не избежать, но тут, по счастью, закончилась реклама.

Опрокинутое лицо президента Джонсона ещё долго стояло у меня перед глазами и мешало смотреть остальные новости. Наверно, такое лицо было у Банко — перед тем как Макбет его убил. Ведь в тот миг он понял, что все его надежды рухнули.

Когда отец выключил телевизор, мы узнали ещё одну новость: лавочку закрывает не только президент.

— Ковальски тоже пришёл конец, — сказал отец.

Мы уставились на него, ожидая продолжения.

— Что ты имеешь в виду? — спросила мама.

— То самое, — ответил отец. — Капут. Финита ля комедия. Окончательно и бесповоротно. Я же говорил, что он не умеет делать серьёзные ставки. Через пару недель объявят о закрытии компании «Ковальски и партнёры». Мы останемся единственным солидным архитектурным бюро в этом городе. — Он перевёл взгляд на меня. — Помнишь, я обещал, что, если получим контракт на школьное здание, нам все дороги будут открыты? А, Холлинг?

Я кивнул. Я помнил.

— Что теперь будет с Ковальски? — спросил я.

Отец пожал плечами.

— Архитектура — это поле брани. Кровавой брани.

На следующий день мы с Мирил провели большую перемену рядом, но в основном молча. Потом она наконец заговорила. За нас обоих.

— Возможно, я перееду.

Я смотрел на неё и ждал продолжения.

— Я, возможно, перееду, — повторила она.

— Куда?

— К бабушке. В Кингстон.

Я кивнул.

Ещё минута или две прошли в молчании.

Я знал: надо что-то сказать. Более того: начитавшись Шекспира, надо знать, что говорится в таких случаях. Но все слова куда-то делись.

Поэтому Мирил снова сказала за нас обоих:

— Все жабы, гады, чары Сикораксы!

Именно. В точку.

Мирил не знала, когда именно переедет. Может, даже скоро, через две-три недели. Поэтому мы притворились, что до переезда целая вечность. Не говорили о нём. Старались о нём не думать. Но иногда просто смотрели друг на друга и — всё понимали без слов. Наверно, так было и у Ромео с Джульеттой.

* * *

Отвлечься помогали тренировки. Надо бежать быстро, так быстро, чтобы уже ни о чём не думать, потому что кровь пульсирует в расширенных до предела сосудах, рвётся наружу — за кислородом, которого не хватает; ты вдыхаешь, втягиваешь его в себя, а его всё равно не хватает, а ещё над тобой стоит тренер и сопровождает своё неизменное «быстрее» кучей разных слов-понукалок, от которых покраснел бы даже Калибан. Мы одолевали в день больше километров, чем проезжают на работу и с работы многие жители пригородов. Нас заносило в такие места, что я не узнавал ни домов, ни улиц — наверно, вообще за пределами нашего округа. Мы пробегали мимо других школ, и со спортплощадок нас приветствовали баскетболисты, чьи тренировки нашим не чета: пара стометровок для разминки, а потом можно целый день мячиком перекидываться. Много раз мы пробегали мимо клумбы с красными тюльпанами перед собором Святого Адальберта и мимо кустов белой сирени перед синагогой Бет-Эль. И мимо распахнутых окон булочной Гольдмана, откуда лился чудный запах свежих профитролей. Однажды даже добежали до побережья и перемахнули по мосту в парк Джонс-Бич и, не догадайся миссис Сидман прислать за нами автобус, умерли бы прямо там — упали бы на пляже и сдохли.

Но бежал я с каждым днём всё быстрее и быстрее. Честное слово. Хотя держался позади восьмиклассников и финишировал каждый раз последним.

Обгонять восьмиклашек опасно для здоровья, сами понимаете. Их много, а семиклассник один… Как-то раз я забылся, вырвался вперед, так они с меня трусы стащили, прямо на ходу.

Кому захочется повторения?

Благоразумнее держаться замыкающим. И заранее — по едва уловимым признакам — чувствовать, когда бегущий впереди вздумает сплюнуть. А то ещё в тебя угодит.

Данни всё это тоже понимал, потому как его — единственного семиклассника — взяли в запасную команду Камильской средней школы. Они тоже тренировались, и он тоже бегал замыкающим — позади злобных, плюющихся как верблюды восьмиклассников, по которым плачет колония для несовершеннолетних.

Миссис Бейкер в упор не понимала, с какой стати я всё время бегу последним, хотя легко могу обогнать всех до единого. Она решила на месяц отложить Шекспира и взялась тренировать меня по средам самолично, поскольку спорт развивает тело, а это так же важно, как развитие ума и души. Каждую среду я бежал пять километров, а она засекала время. И с каждым разом я бежал на пару минут быстрее, хотя до моего первого рекорда — когда я удирал от Сикораксы и Калибана — было ещё далеко. В тот раз я со страху, наверно, обогнал бы самого Джесси Оуэнса. Миссис Бейкер меня хвалила, говорила, что корпус наклонён правильно, ноги двигаются гораздо лучше, да и кулаки я больше не сжимал. Однако дышал я по-прежнему не очень грамотно, поэтому после пяти километров она заставляла меня бегать на короткие дистанции, туда-сюда, в диком темпе, так что меня чуть наизнанку не выворачивало от усталости. Кстати, такие тренировки — Мотивация с большой буквы. Сразу задышишь грамотно, потому что иначе просто сдохнешь.

Миссис Бейкер ничуть не смущало, что по средам у меня получается две тренировки — ведь после уроков меня ждал тренер Кватрини. Она часто повторяла: «Кто хочет научиться бегать — бегает. Другого способа не изобрели». А потом добавляла: «Можно недотренироваться. Перетренироваться — никогда». Я с ней не согласен, но такая уж у неё метода.

Мирил вообще не понимала, зачем я трачу время на бег вместо того, чтобы делать наш с ней совместный проект «Роль калифорнийской золотой лихорадки в моей жизни». Она уже собрала все материалы и начала раскрашивать контурную карту.

— На этот раз кока-колой и розой не отделаешься, — заявила она. — Тебе не отвертеться.

Да я, собственно, и не собирался вертеться. Я же не болван типа Ромео.

Поэтому в один прекрасный день я оказался на кухне у Мирил, и мы вовсю обсуждали роль калифорнийской золотой лихорадки в нашей с ней жизни. И тут вошёл мистер Ковальски и рассказал ужасную новость, которую он услышал по пути домой: убит Мартин Лютер Кинг. Убит в Мемфисе, где он возглавил марш в поддержку бастующих рабочих. Выстрел прозвучал как раз в тот момент, когда он попросил свою сторонницу, певицу Махалию Джексон, спеть забастовщикам песню «Веди меня, Господь».

А меня повела Мирил — взяла за руку и повела в гостиную, к телевизору. Уолтер Кронкайт как раз заканчивал обзор новостей. Новость была одна: убийство доктора Кинга. Кронкайт подтвердил, что это правда. Он так волновался — по-моему, его даже трясло.

— Мир изменился необратимо, — сказал мистер Ковальски.

Мирил сжала мою руку. Крепко-крепко.

В тот вечер сестра не стала ужинать. А отец не стал настаивать. Он сидел за столом мрачный, с опрокинутым — как у президента Джонсона — лицом и посматривал на лестницу, точно ждал, что сестра вот-вот спустится, а потом снова утыкался в свою тарелку с бобами и бормотал:

— Как такое могло случиться? Как?

На следующий день повсюду прошли массовые протесты: в Чикаго, в Саванне, в Вашингтоне, в Толедо, в Детройте, в Питтсбурге, в Нью-Йорке.

— Страна разваливается, — сказал отец.

Во вторник, когда мы всей школой собрались в спортзале у телевизора, отец остался дома, чтобы тоже посмотреть, как два мула тащат по улицам Атланты, что в штате Джорджия, старую зелёную фермерскую повозку с гробом Мартина Лютера Кинга. За ужином отец не проронил ни слова. Сестра тоже.

* * *

В тот вечер перед сном я напомнил отцу, что завтра на стадионе клуба «Янкиз» открытие сезона, а у нас есть билеты. Вы ведь помните, как ведущие игроки команды «Янкиз» подарили мне, Данни и Дугу по два билета? Отец ещё тогда пообещал поехать со мной на стадион и даже написать записку в школу, чтобы меня отпустили с последних уроков. Теперь записка нужна непременно — иначе тренер Кватрини не отпустит с тренировки.

— В мире так неспокойно, а тебя несёт в общественное место, где тьма народу, — проворчал он. — Неужели нельзя обойтись без бейсбола?

— Это же открытие сезона!

Он покачал головой. И записку писать не стал. Поэтому я сам её сочинил, а отцу дал утром подписать. Уходя в школу, я попросил его заехать за мной ровно в двенадцать, поскольку игра начинается в два, а нам ещё надо доехать до Нью-Йорка.

— Да-да, конечно, — ответил он.

То же самое произнёс, прочитав записку, и тренер Кватрини.

Но добавил:

— Рассчитываешь, что я поверю? Почерк-то детский!

— Я сам написал, а отец подписал.

— Он хоть прочитал, что подписывает?

Меня так и подмывало ответить: «Нет, отродье ведьмы! Нет, пёстрый паяц! Ничего мой отец не читал. Он подписывает всё подряд, не глядя! Ему можно подсунуть что угодно, хоть чек на кругленькую сумму!»

— Прочитал, — ответил я.

Тренер Кватрини смял записку и метнул в меня, точно мячик.

— На следующей тренировке ты у меня попляшешь, — пообещал он.

Ну, это я и без него понимал.

Миссис Бейкер, узнав, что я ухожу в двенадцать, решила, что утро не должно пропасть даром и я за эти часы вполне успею всё, что запланировано на целый день. Когда я справедливо заметил, что Данни и Дуга вообще нет в школе, что они устроили себе выходной и, возможно, уже сидят на стадионе и смотрят, как разминаются Хорас Кларк и Джо Пепитон, миссис Бейкер указала, что я строю слишком длинное предложение и неверно его интонирую, а значит — не справлюсь с расстановкой знаков препинания и мне надо работать над языком без устали, поэтому вот тест на синтаксис, который мне надлежит немедленно выполнить. Я принялся за работу, поскольку меня грела надежда вскоре попасть на стадион, а перед этим меркнут любые, даже синтаксические трудности. Кроме того, я-то всё сделаю сейчас, а Дугу с Данни придётся потеть завтра. Это тоже греет.

К полудню ладони у меня были перепачканы синим — от свежих ротапринтных листов, — но все упражнения на расстановку запятых в сложноподчинённых предложениях я выполнил и даже написал дополнение к нашей с Мирил работе про золотую лихорадку — эссе о том, как пагубна страсть к наживе. Всё это я отдал в руки миссис Бейкер, когда одноклассники уже вышли на перемену.

— Пожалуйста, сами отнесите ваше эссе мистеру Петрелли, — предложила миссис Бейкер. — А к этому времени ваш отец уже подъедет.

Я так и сделал. Мистер Петрелли принялся читать эссе и не отпустил меня, пока не дочитал, пока не указал на преимущества сложносочинённых предложений и недостатки сложноподчинённых, пока не посоветовал избегать штампов, пока не указал на множество исторических неточностей. Я переминался с ноги на ногу и жутко нервничал, боясь, что отец — важный, представительный, в костюме-тройке, Бизнесмен шестьдесят седьмого и без пяти минут шестьдесят восьмого года — уже ждёт меня в кабинете миссис Бейкер.

Когда географ меня, наконец, отпустил, я понёсся по коридорам сломя голову, чтобы мой важный, представительный отец не ждал чересчур долго.

Но торопился я зря. Отца в классе не было.

Мы с миссис Бейкер посмотрели на часы.

12:11.

Одиннадцать минут пополудни, а его ещё нет!

Я побежал в канцелярию и набрал номер архитектурного бюро «Вудвуд и партнёры».

— Простите, его нет на месте, — ответила секретарша. — Он всё утро на объекте, на строительстве школы, мы ждём его не раньше половины третьего.

— Но ровно в два он должен быть на бейсбольном матче! — закричал я.

— Не думаю. В четыре тридцать у него назначено важное совещание в Коммерческой палате. Вряд ли он пропустит его ради бейсбольного матча.

Она права. Вряд ли.

Я положил трубку и вернулся в класс.

Когда я вошёл, миссис Бейкер читала Шекспира.

— Та-а-ак… — протянула она, взглянув на моё лицо. А потом посмотрела на часы и снова сказала «так», совсем упавшим голосом.

В класс забежала Мирил.

— Разве ты не… — начала она, увидев меня, но осеклась. Чего зря спрашивать? Я же тут, а не там.

Один за другим возвращались с большой перемены мои одноклассники. Один за другим они смотрели на меня и отводили глаза. А что тут скажешь?

Я уселся за парту, униженный, точно президент Джонсон, проигравший на выборах. Сердце колотилось очень громко. Даже странно, что никто вокруг этого не слышал.

Возможно, в моей жизни случались времена и похуже, но в ближайший час я ничего хуже припомнить не мог.

Всё изменилось без пяти два, когда все мои одноклассники разъехались получать религиозное образование и миссис Бейкер сказала:

— Мистер Вудвуд, я могу вас отвезти на стадион. К началу уже не успеем, но что-то непременно увидим.

Её слова были как музыка, как сказка! Я чуть не расплакался.

И радостно выхватил из кармана билеты.

— Вы когда-нибудь ходили на матч «Янкиз», миссис Бейкер?

— По своей воле — никогда. Позвоните-ка маме, спросите, можно ли вам со мной поехать.

Я позвонил, но мамы дома не оказалось. Я позвонил сестре в старшую школу.

— Ты для этого вытащил меня с урока? Какая мне разница, когда ты вернёшься?

Выслушав эту тираду, я счёл, что разрешение родственников получено.

И вот мы с миссис Бейкер уже едем по Лонг-Айлендской автостраде в Нью-Йорк. Я каждые три минуты смотрю на часы, а миссис Бейкер аккуратно, на скорости семьдесят километров в час, едет по полосе, где разрешено сто.

— Тут вообще-то можно быстрее ехать, — подсказываю я. — Сто или даже сто десять.

— Не люблю рисковать. И нарушать закон тоже не люблю.

— Но когда вы везли меня в больницу, вы ехали намного быстрее.

— Верно. Но сейчас мы едем не в больницу, а на бейсбольный матч.

— На открытие сезона! — возразил я. — Это очень важно. А у вас опять глаза квадратные.

— Я даже не знаю, как выглядят квадратные глаза. Не умею я их… квадратить. Кстати, матч всё-таки — не больница.

Так и ехали семьдесят километров в час, всю дорогу. На платном Уайтстоунском мосту она долго собирала мелочь, а на стоянке долго искала место, чтобы ни справа, ни слева не было машин. Поскольку такого места категорически не находилось, запарковались мы чуть ли не за три километра от стадиона. А оттуда не бежали, а шли…

Короче говоря, на наши места, в ложу, мы пробрались только в конце третьего иннинга. Места оказались шикарные — у первой базы, совсем рядом со штабом «Янкиз», так близко, что хоть пересчитывай полосочки на форме у игроков. Мистер Запфер усадил меня впереди, рядом с Данни и Дугам, а сам сел сзади — с миссис Бейкер и мистером Свитеком. Данни не спросил, почему я приехал с миссис Бейкер, а не с отцом. Хотел спросить, я знаю, но не стал. Впрочем, я уже перестал расстраиваться. Ведь был апрель, открытие сезона, и «Янкиз» играли с «Калифорнийскими ангелами».

Матч получился что надо! Хорас Кларк и Джо Пепитон доставали мячи из самых безнадёжных позиций. Франк Фернандес сделал один хоумран ещё до нашего прихода, во втором иннинге, — жаль, мы опоздали, потому что это очко и решило судьбу всего матча. Зато Мел Стоттелмир сделал шат-аут — четыре броска подряд. Микки Мантл тоже не подкачал, поэтому мы с Данни при всём желании не смогли освистать его за плохую игру. А на разминке перед седьмым иннингом Хорас Кларк прицельно бросил в нашу ложу три мяча, а потом нам чуть не достался четвёртый, с фола Микки Мантла, только он ударился о балку над трибуной, отскочил и пролетел над нашими головами. Мистер Запфер купил нам всем, даже миссис Бейкер, по хот-догу с кислой капустой, а потом по второму хот-догу с кислой капустой, а ещё колу в запотевших стеклянных бутылках и огромные круглые бублики, а потом и по третьему хот-догу с кислой капустой. Мы возмущенно вопили, когда один придурок-соперник обозвал Джо Пепитона. Ну, Джо тоже, конечно, не выдержал, сказал пару слов. И мы все, даже миссис Бейкер, вскочили на ноги и радостно завопили, когда Мел Стоттелмир отбил десять ударов подряд.

Ух, какой матч!!!

А после матча — вы даже не представляете, что было после!

Джо Пепитон и Хорас Кларк приветствовали НАС! Повернулись к нашей ложе и кричали:

— Привет, Данни, Холдинг, Дуг!

Да-да, даже не единожды!

— Привет, Данни, Холлинг, Дуг!

Клянусь, все, кто это видели, мечтали оказаться на нашем месте!

— Привет, Джо! Привет, Хорас! — кричали мы в ответ.

— Хотите на поле? — спросил Хорас Кларк, но на вопрос мы уже не ответили — мы лезли через ограждение.

И тут Джо Пепитон заметил миссис Бейкер.

— Это вы — та дамочка? Вы в декабре затащили нас к пацанам в школу?

Думаю, миссис Бейкер никто прежде «дамочкой» не называл. И уверен, что ей это не понравилось.

Миссис Бейкер скрестила руки на груди, хотя я много раз предупреждал её, что так делать нельзя. Ни в коем случае.

— Да, вы приходили по моей просьбе. Хотя звонил вам брат моего мужа.

Она произнесла это таким ледяным тоном, от которого притихли бы самые буйные семиклассники.

Но Пепитона не прошибёшь. Он подошёл поближе и сказал:

— Но ведь вы не просто училка? Вы бежали эстафету на Олимпиаде в Мельбурне! Заключительный этап, верно?

Ничего себе! Сначала «дамочка», потом «училка». Интересно, как она это выдержит?

— Да, это я, — ответила миссис Бейкер.

— Я же смотрел эту эстафету! Вы получили палочку пятой, надежд почти не было. И за сто метров чуть на первое место не вышли! Серебро с отставанием всего три десятых секунды!

— Две десятых, — поправила его миссис Бейкер.

— Эй, Хорас! — окликнул друга Джо Пепитон. — Только посмотри, кто к нам пришёл! Зови Хоука! Тут дамочка, которая сделала нашу эстафету четыре по сто метров в Мельбурне. И Кокса тоже позови.

Так вот и получилось, что фотографы, жаждавшие запечатлеть после матча команду «Янкиз», нашли своих героев вокруг «дамочки», чьи ноги за какие-то сто метров вывели страну на четыре места вперёд. После того как эстафету обсудили ещё раз пять во всех подробностях, миссис Бейкер попросила игроков показать нам стадион. И они показали! Представляете, Джо и Хорас провели нас и на самую верхотуру, к открытым трибунам, откуда поле кажется с ладошку, и в самый низ, в раздевалки для спортсменов, куда миссис Бейкер решила не заходить, и в разные стадионные службы, а потом мы спустились обратно на поле, и зрители, ещё не успевшие уйти с трибун, видели, как мы с Данни встали подавать, Джейк Гиббс — ловить, а отбивать наши мячи встал сам Джо Пепитон! И миссис Бейкер ни разу не сделала квадратных глаз, ей всё нравилось!

Потом я нанёс точный удар по мячу и обежал все базы до единой, по порядку: от дома к первой, оттуда ко второй, к третьей и — обратно к дому. Я впитывал чудесные запахи стриженой травы и жёлтой песчаной пыли на ромбе игровой площадки. Песок поблёскивал на закатном солнце, которое освещало и меня, Холлинга Вудвуда, центрового команды «Нью-Йорк Янкиз»! Я ждал следующего удара биты.

Если человеку посчастливилось играть на стадионе с игроками любимой команды, если человек понимает, что такая удача выпадает не каждый день, а возможно, в первый и последний раз в жизни, надо использовать это счастье на все сто!

Я пробил, Джо Пепитон отбил, солнце село, а миссис Бейкер стояла у «дома» и оглядывала стадион хозяйским глазом, словно намеревалась его купить.

— А почему наверху строительные леса? — спросила она.

Может, и вправду купит?

— Ремонт, — ответил Джо. — Тут много всего ремонтировать надо. Но не по мелочи, а системно. Начальство ищет архитектора.

— Вот как? — Миссис Бейкер оживилась.

— Босс говорит, нужен крепкий архитектор классической школы. Чтобы толк знал.

— Давайте-ка я поговорю с вашим боссом! — предложила миссис Бейкер.

— Если отобьёте мой удар, отведу вас к нему хоть сейчас, — сказал Мел Стоттелмир.

Миссис Бейкер прищурилась. А потом перевела взгляд на меня и сказала:

— Дайте мне биту, мистер Вудвуд.

После этого она осталась встречаться с боссом, а мистер Запфер повёз нас с Данни домой.

* * *

Через два дня в «Городской хронике» появилась фотография: миссис Бейкер, Данни, Дуг и я в окружении игроков «Янкиз». В школу я надел куртку Джо Пепитона, Дут пришёл в его бейсбольной кепке, а Данни — в кепке Хораса Кларка. Шестиклассники попросили меня поставить им автограф на бейсбольный мяч. Я не отказал.

Зато тренер Кватрини никакого автографа у меня не попросил. Он одержал слово, и следующая тренировка оказалась тяжёлой и долгой — как две, вместе взятые. Ещё он сказал, что верит в демократию и всеобщее равенство, а раз так, тренировку удваиваем всей команде. В итоге мы всемером неслись по весеннему бездорожью, словно за нами гнались Кассий и Брут с длинными острыми клинками в руках.

* * *

Наконец наступили весенние каникулы — точно благодатный дождь пролился на иссохшую землю. Как ждали мы их, какую радость даже сами эти слова — «весенние каникулы» — вселили в наши сердца!

Ве-сен-ни-е ка-ни-ку-лы! И погода выдалась весенне-каникулярная, тёплая! Всё вокруг зеленеет. Мы вчетвером — Данни, Мирил, Мей-Тай и я — каждый день встречаемся в «Уолворте» и наедаемся гамбургерами и надуваемся колой на все карманные деньги.

Ве-сен-ни-е ка-ни-ку-лы! Старшеклассники тоже отдыхают, и сестра пребывает в распрекрасном настроении. У неё появился парень по имени Чит — да-да, это не обезьянье прозвище, а самое настоящее имя. У Чита есть своя машина, жёлтый «фольксваген-жук» с нарисованными на дверцах цветами, розовыми и оранжевыми. Обладатель «жука», тощий, высоченный и лохматый, приходит каждый день, и они с сестрой уединяются в подвале — слушают её транзисторный приёмник, а потом выходят на свет божий, во весь голос распевая про жёлтую субмарину, и хохочут как безумные. Чит втискивается в маленькую машинку, сложив своё длиннющее тело, точно лестницу, и они едут кататься.

Ве-сен-ни-е ка-ни-ку-лы! Теплынь, зелень. Понятное дело — ненадолго. Но когда каникулы только начинаются, кажется, будто посреди учебного года тебя наградили неделей лета — настоящего, долгого, с запахом травы и земли на школьной бейсбольной площадке; с солоноватым океанским ветерком, который не теряет свежести, пока летит сюда над Лонг-Айлендом; с нежными, ещё клейкими нарядами клёнов и золотыми лучами солнца, что сквозят меж листьев. В каникулы из гаража достаются теннисные ракетки — надо проверить, не ссохлись ли за зиму. В каникулы появляется первый кролик — забегает из леса и прыгает по лужайке перед домом. А соседи выставляют на крыльцо знакомую табличку: «Отдадим котят в хорошие руки».

И вот каникулы кончаются. И ты возвращаешься в школу обнадёженный. Ты понимаешь, что весна — не только конец зимы, но и преддверие лета. Почти лето. Что ты дотянешь до конца учебного года, до конца июня, ведь в окно с океана веет ветром счастья.

* * *

Тренер Кватрини заставил нас поклясться здоровьем наших ещё не рождённых первенцев, что в каникулы мы будем бегать как оголтелые. Он пообещал, что непременно прознает, если мы пропустим хоть день, и даже за этот один-единственный день мы дорого заплатим.

А первую тренировку после каникул он начал со следующего объявления: «Каждый член команды обязан побить рекорд Холдинга Вудвуда, поставленный в отборочном забеге, не меньше чем на тридцать пять секунд. Все без исключения. И Холлинг Вудвуд в том числе».

Но ведь тогда я убегал от крыс! А сейчас крыс нет и гнаться за мной некому.

Восьмиклассники, доложу я вам, сильно возмутились. И недовольство их было направлено на меня. Как и плевки, которые ветер все до единого нёс в мою сторону — только уворачивайся. Но я терпел и по-прежнему держался замыкающим, никого не обгонял, поскольку бежали мы по улицам, где жили многие ребята из школы, и мне вовсе не улыбалось, чтобы «товарищи по команде» прямо тут, у всех на глазах, стянули с меня спортивные трусы.

Хорошо ещё, что брат Дуга Свитека не попал в сборную школы. От него вообще не знаешь, чего ждать. Да чего угодно!

Когда мы, на полном издыхании, наконец добежали и остановились у дверей спортзала, тренер Кватрини сделал второе объявление: ещё до летних каникул состоится забег по пересечённой местности для средних школ Лонг-Айленда. Важно заранее подогреть интерес зрителей — тогда осенью кросс станет гвоздём сезона.

— Соревнования назначены на ближайшую субботу, так что вам придётся встать рано и обойтись без мультиков. Настроение у меня самое мрачное. Бегаете вы так, что рыдать хочется. Чтоб явились в школу к семи утра как штык! В семь ноль одну автобус уже уйдёт. Кросс проводится в парке Салисбери. Пять километров на скорость. Победитель получает сберегательную облигацию на сто долларов. Да где уж вам… и не мечтайте!

Пади на вас все жабы, гады, чары Сикораксы!

За ужином я сообщил о субботнем кроссе родителям.

— Замечательно! — почему-то обрадовалась мама.

— Ага. Просто зашибись, — подтвердил я.

— А кто вас тренирует? — поинтересовался отец.

— Тренер Кватрини.

Отец на мгновение задумался.

— А зовут его как?

Я пожал плечами.

— Его все так и зовут — тренер Кватрини.

Отец недовольно хмыкнул и принялся за еду.

— А сколько ты должен пробежать? — спросила сестра.

Я объяснил.

— Сдохнешь по дороге, — предрекла сестра.

— Не сдохну.

— Упадёшь, и тебя затопчут.

— Это уже было. Или вроде того. С автобусом.

Сестра ухмыльнулась.

— Холлинг Вудвуд — герой нашего города! Хочешь, в твою честь парад устроим?

— Слушай, когда ты уже поступишь в колледж и свалишь отсюда? — не выдержал я.

Она снова ухмыльнулась и ответила:

— Ещё не скоро. А жаль.

— Она ни в какой колледж не уедет, — произнёс отец. Воцарилась тишина.

— Что? — Сестра даже привстала.

— Тебе не надо поступать ни в какой колледж, — повторил отец. — У тебя есть прекрасная работа. Никуда не поедешь.

Снова тишина, ещё более длительная.

— Ты слышал, что у Роя Уайта соотношение «хиты — удары» — ноль четыреста двадцать девять? — Это я решил отвлечь отца.

— Я поступаю в Колумбийский университет, — твёрдо сказала сестра.

Отец расплющил вилкой фасолину.

— Колумбийский, значит, — проговорил он. — В Нью-Йорк, значит, собралась, на Манхэттен. Так, погоди-ка… Уж не тот ли это университет, где сейчас занятия отменили? Они там, видите ли, против войны протестуют.

— Это университет, где студенты борются за прекращение войны и против расизма.

— Мир сошёл с ума, — сказал отец. — А в университетах — самый рассадник вольнодумия и есть. Нет, сиди дома и ходи на работу. Целее будешь.

— Целее? От чего ты меня бережёшь? От мыслей?

— Останешься дома, — повторил отец.

Сестра, опустив голову, ковыряла на тарелке мясной рулет.

Кстати, бэттинг у Роя Уайта и вправду ноль четыреста двадцать девять, он побил свой прошлогодний результат на целых двести пять очков. Чем не тема для беседы за ужином?

* * *

Когда в субботу утром я убегал на соревнования, мои домашние ещё спали. Да я и сам толком не проснулся — в такую-то рань! Глаза не открывались, и до школы я добрался на автомате. Представляете: едва рассвело, жуткий холод, да ещё туман — такой, знаете, мокрый, до костей пробирающий туман, когда сначала влажнеет вся одежда, а потом холод заползает под кожу и думать можешь только об оставшейся дома тёплой постели, которую ты зачем-то покинул, сам же покинул, почти по доброй воле, а ещё жалеешь, что не надел термобельё, и недоумеваешь: кто и зачем придумал этот дурацкий кросс? А потом открываешь глаза и видишь у автобуса тренера Кватрини, который орёт на всех в поле зрения, и снова недоумеваешь: зачем я здесь? Зачем все мы здесь?

Приехали в Салисбери-парк. Снова туман. Высокая, совершенно мокрая трава. С деревьев, с каждого листика капает. Снова холод: видишь каждый свой выдох — облачко пара. Особенно много облаков плавало вокруг тренера Кватрини, потому что он беспрерывно отдавал приказы: куда сложить вещи, где ждать, где не ждать, где размяться, где построиться. Наверно, он так грелся.

На соревнования съехались сборные — и основной состав, и запасные — со всего Лонг-Айленда, примерно из двадцати школ. Некоторые школы даже снабдили своих бегунов командной формой. А остальные просто прикрепили к футболкам выданные тренерами номера. Мне достался номер сто тринадцать, не самый, как вы понимаете, счастливый. Данни бежал под заветным номером двадцать пять, номером Джо Пепитона. Я попросил его поменяться.

— А ты бы поменял двадцать пятый на сто тринадцатый? — спросил он.

— Конечно, — ответил я.

— Врёшь, — сказал он и не поменялся.

Но когда начался забег запасных команд, я всё равно болел за Данни — кричал, улюлюкал, стоя рядом с родителями Данни и кучей маленьких запферят, а ещё — с мистером Ковальски и Мирил-Ли. Да-да, все они пришли поболеть за нас ранним субботним утром.

Мирил. Этим всё сказано.

Поначалу я различал Данни среди бегунов: они стартовали всей толпой. Человек триста в белых футболках. Потом они углубились в лес, топот шестисот ног стих, а мы устремились к повороту, где дорога делает петлю — где вот-вот покажутся лидеры. Да! Данни бежал в группе лидеров, хотя школы прислали в основном восьмиклассников, и все они были крупнее и чуть не на голову выше Данни.

— Расслабь руки! — крикнул я.

— Ладно, тренер, — ответил он, снова устремляясь в леса.

— Не болтай! — крикнул я ему вслед, хотя он меня, наверно, уже не слышал.

Мы ринулись к следующему изгибу дороги. Данни бежал в первых рядах группы лидеров, вполне уверенно бежал. Даже продемонстрировал мне, что руки расслаблены.

— Давай, Данни! — закричала Мирил.

— Ползи быстрее! — крикнул я.

И он припустил ещё быстрее, точно спринт бежит. И скрылся в лесу.

Мы снова бросились к стартовой линии и вопили как ненормальные, когда десятка лидеров ушла на второй круг.

Но впереди ещё три круга.

Все мы — и Запферы, и Мирил с отцом — метались туда-сюда, чтобы видеть Данни каждый раз, когда он выскакивал на открытое место.

На пятый крут он уходил первым.

Орали мы неистово, все, даже тренер Кватрини орал и прыгал на обочине не хуже маленьких Запферов.

Данни опять исчез в лесу, изрядно оторвавшись от группы восьмиклассников, а мы — уже в пятый раз — побежали к первому повороту, где он должен был показаться вновь.

Но показалась группа лидеров-восьмиклассников. А потом и другие бегуны, раскрасневшиеся, потные. Их дыхание стыло на холодном воздухе.

— Мы его пропустили? — прошептала Мирил.

Нет, не пропустили. Данни, хромая, с окровавленными коленками, бежал где-то во второй сотне. На нас он даже не взглянул.

Его родители ахнули. Кто-то из запферят спросил:

— Почему у Данни кровь?

— Должно быть, споткнулся и упал, — ответила миссис Запфер.

Она просто не знает, что может случиться, если группа восьмиклассников догонит в лесу лидера-семиклашку.

Мы побежали к следующему повороту — ждать Данни. Но он отставал всё больше и больше.

К финишу он пришёл. Всё-таки не последним.

Родители тут же подхватили его под руки — отец с одной стороны, мама с другой — и повели к машине. Мы с Мирил посторонились, но успели увидеть, что Данни чуть не плачет. Уверен — не от боли. Он прошёл мимо нас, не поднимая глаз. Его братья и сёстры поспешили следом. Кто-то из малышей плакал навзрыд — боялся, что коленки у Данни никогда не заживут.

Видимо, кросс — это тоже поле брани. Кровавой брани.

Настал черёд сборной. Я встал в самую гущу толпы, позади всех наших восьмиклассников. В последних рядах встал.

— Встань ближе к линии! — заорал тренер Кватрини.

Я сдвинулся на сантиметр вперёд.

Я стоял почти в конце, поэтому мистер Запфер легко нашёл меня среди ста сорока бегунов.

— К тебе просьба, — сказал он. — От Данни. Только не знаю, поймёшь ли.

— Попробую.

— Он сказал: «Сделай клевретов». Ты знаешь, кто такие клевреты?

Я кивнул.

— А моя просьба вот какая, — продолжил он и наклонился поближе. — Урой их, ладно?

Непростое это дело — урыть сто тридцать девять человек, когда раздаётся выстрел стартового пистолета и топот ног мешается с ударами твоего сердца. Я вдруг подумал, что сестра окажется права: я упаду, и меня затопчут. Нет, так не годится. Я выбрался ближе к обочине и набрал скорость, чтобы вырваться вперёд к тому моменту, когда дорога превратится в тропинку. К первому изгибу дороги я обогнал многих и упорно держался замыкающим в знакомой группе восьмиклассников, «товарищей по команде». Ко второму повороту мы, все вместе, обогнали большинство бегунов из других школ. После первого круга наша семёрка вышла в лидеры. То есть они, шестеро, всем скопом бежали впереди, а я — чуть сзади.

Уходя на второй круг, я увидел на обочине такую картину: мистер и миссис Запфер и куча маленьких запферят стояли вокруг Данни! Он не уехал домой, он прыгал там с ободранными коленками и подбадривал меня что есть мочи. Даже футболку с себя содрал и крутил ею над головой.

Тренер Кватрини снова неистово вопил и размахивал руками, точно вот-вот взлетит.

Мирил стояла рядом с отцом неподвижно, сжимая сухую розу с ленточкой.

Чуть поодаль стояла… миссис Бейкер! В белых кроссовках.

Мы снова нырнули в глухой лес, где пахло хвоей, а под ногами стелились влажные иголки. Группа лидеров сильно вырвалась вперёд — мы бежали точно на обычной тренировке, где нас всегда только семеро. Оглянувшись, я увидел позади, вдалеке, какой-то народ, но очень мало. А на третьем круге нам стали попадаться люди, ещё не завершившие второй. Туман к этому времени рассеялся, стало теплеть. Я бежал легко, точно летел, мог бы даже глаза закрыть, только знай переставляй ноги — как поршни — вперёд-назад.

Нет, нельзя закрывать глаза, а то ненароком догонишь восьмиклашек. Вон они уже оглядываются, чтобы не дать мне проходу. Я сбавил темп.

Когда мы пересекали стартовую линию, чтобы уйти на последний круг, тренер Кватрини скакал так, словно у него корчи или падучая. Что уж он там вопил, не знаю. Даже не уверен, что он вопил на знакомом мне языке. Во всяком случае, не цитаты из Шекспира. Маленькие запферята тоже прыгали, Данни размахивал футболкой, а Мирил — сухой розой, которая от этого теряла лепестки. Миссис Бейкер тоже что-то кричала. Честное слово.

Мы снова влетели в лес, в прохладу. Я бежал седьмым.

На первом повороте стояла миссис Бейкер. Одна.

— Холлинг, — окликнула она.

Я взглянул на неё, а она тихонько сказала:

— Пора обгонять.

Вот и всё.

Я набрал скорость, не отпуская лидеров. Я бежал за ними по пятам. Тропинка сузилась, извиваясь среди густого подлеска. Потом снова расширилась среди вековых сосен. Увидев меня на хвосте, восьмиклассники растянулись во всю ширь — только бы не пропустить меня вперёд.

И я сошёл с тропы — побежал вдоль неё, по толстому, мягкому слою иголок, продираясь сквозь колючие ветви кустов. Я бежал и бежал, а когда снова выскочил на тропу, «товарищи по команде» оказались позади. Теперь все мы наддали, точно на стометровке, но восьмиклассники бежали по Салисбери-парку, а я… Я бежал по прохладной траве стадиона моих любимых «Янкиз», за мячом, улетевшим вправо, — с подачи Джо Пепитона. Я буквально летел, едва касаясь ногами земли, и видел, как великий Ральф Хоук, тренер «Янкиз», кивает головой и говорит: «Этот парень что надо!»

А потом все люди на стадионе в Нью-Йорке вскочили на ноги и заорали, потому что «Калифорнийские ангелы» попытались достать до мяча, который я только что отбил далеко влево, и я миновал первую базу, вторую, третью, и Данни встречал меня, радостно размахивая футболкой. И вот — финиш. Все так орали и бесновались от счастья, что я даже не слышал, что говорила миссис Бейкер, которая не дала мне поваляться на земле, а подняла и заставила ходить. И сухой стебель розы, который дала мне Мирил, всё время выпадал из рук.

Но всё-таки я почувствовал, когда Мирил потянулась к моему лицу и…

Ага, всё вам расскажи.

Май

В начале мая миссис Сидман объявила по радио, что предстоит «Месячник расширения знаний об атомной бомбе».

Думаете, нас это встревожило? Ничуть. Потому что это повторяется каждый год, уже много лет: май месяц в Камильской средней школе непременно посвящён атомной бомбе. Только зазеленеет трава, только зацветёт-зазолотится форзиция — и на тебе: очередной месячник гражданской обороны.

Но миссис Сидман принялась за дело всерьёз — возможно потому что шёл только первый год её директорства, — и приготовила для нас Мотивацию с большой буквы.

— Поскольку мы с вами живём так близко от Нью-Йорка, Камильская средняя школа — вполне возможная цель для Советского Союза, если они вздумают сбросить на Америку атомную бомбу, — сказала она. — Сегодня же начинаем учения. Как только прозвучит сирена, прошу всех действовать согласно правительственной инструкции для гражданских лиц на случай атомного взрыва. Нам пристало быть готовыми к такому повороту событий.

— Нам пристало… — задумчиво повторил Данни. — Что пристало? Куда пристало?

— «Нам пристало» — означает «нам следует», мистер Запфер, — пояснила миссис Бейкер. — Например, если ученик хочет на уроке задать вопрос, ему пристало поднять руку. А теперь попробуйте образовать от этого глагола причастие.

Нет, всё-таки учителя неисправимы.

Вряд ли советский лидер Леонид Брежнев в тиши своего кабинета в Кремле только и мечтает о том, как бы сбросить атомную бомбу на Камильскую среднюю школу. В это никто из нас не верит. Тем не менее, когда в конце учебного дня взвыла сирена, нам стало жутковато. Миссис Бейкер вскочила и захлопала в ладоши, чтобы мы поскорее выполнили инструкцию, то есть залезли под парты. Глаза у неё стали почти квадратными, но я видел, что она сдерживается, выполняет мои советы. Никаких разговоров! Прикрыть руками голову! Абсолютная тишина! Дышать тихо и глубоко! Ага, именно так: тихо и глубоко. Представляете, в Белом доме думают, что мы враз разучились дышать, и написали в инструкции, как это делается! Когда все мы наконец устроились под партами — а заняло это довольно много времени, потому что Мирил не хотела садиться на пол и прошлось искать, что подстелить, — миссис Бейкер выполнила свою часть инструкции: открыла дверь класса, зашторила все окна, выключила свет и принялась ходить по рядам, меж парт.

Клянусь, глаза у неё теперь точно были квадратные.

Если ты сидишь под партой, скрючившись в три погибели, прикрываешь руками голову и стараешься дышать тихо и глубоко, очень скоро на ум тебе приходят три соображения:

1. Твой позвоночник не приспособлен для выполнения этой инструкции.

2. Надо срочно, просто-таки немедленно вытянуть ноги, иначе они затекут, онемеют и ты разучишься ходить. Возможно, даже навсегда.

3. Тебя вот-вот вырвет, потому что ты смотришь на парты снизу, а Данни целый год лепил к днищу своей парты изжёванные жвачки, и они там теперь висят гроздьями, как серые осиные гнёзда.

Тем не менее мы честно высидели положенные по инструкции восемнадцать минут, за которые ветер должен выдуть из класса первую волну радиоактивных частиц, облако раскалённого воздуха должно рассосаться, ядерный гриб должен перестать разрастаться и всё живое в окрестностях должно сгореть — кроме нас. Потому что мы всё это время просидели, скорчившись под партами, прикрывая головы руками и дыша по инструкции. Тихо и глубоко.

Мы вылезли, когда в класс заглянула миссис Сидман и сказала, что всё у нас получилось замечательно и скоро мы будем готовы к бомбёжке.

Что ж, звучит утешительно. Даже обнадёживающе. Брежнев там, в Кремле, наверно, перепугался. Ведь теперь ему не застать нашу школу врасплох.

На самом деле в те дни многие нуждались в утешении. Особенно восьмиклассники, «товарищи по команде», которые приняли своё поражение в Салисбери-парке очень близко к сердцу. То есть сборная-то наша выиграла, мы обогнали всех остальных спортсменов из всех остальных школ. Мистер Кватрини даже отменил две тренировки подряд — по случаю победы. Фотографию всей команды, с кубком, поместили в «Городской хронике». Что, спрашивается, им ещё надо?

Оказывается, много всего надо.

«Товарищам по команде» надо, чтобы ты открыл свой шкафчик в спортивной раздевалке — и оттуда вывалилась вся твоя одежда. Измазанная кремом для бритья. И кеды без шнурков. Или, наоборот, со шнурками, но завязанными на столько узлов, что за весь день не развяжешь. Ещё им непременно надо закинуть твои спортивные трусы на балку под потолком спортзала. Или намочить их — хоть отжимай. Причём вовсе не водой из-под крана. Разберите слово «намочить» по составу и сами всё поймёте.

Похоже, к восьмому классу с людьми что-то случается. И все они становятся придурками. Словно в каждом просыпается ген брата Дуга Свитека.

Может, именно это и случилось с Гамлетом, принцем датским? У него и имечко странное, похоже разом на «омлет» и на «галету», и с мозгами явно непорядок. Неужели не ясно, что, если отец потрудился встать из гроба и рассказать тебе, что он не сам умер, а убит, пристало как-то реагировать? Кстати, в этом значении от этого глагола причастие образовать нельзя. Потому что «пристающий» и «приставший» — совсем про другое.

Так или иначе, восьмиклассников в эти дни я сторонился, а на тренировке бежал сзади, на почтительном расстоянии. Плеваться они, правда, прекратили, но вздумай я их обогнать, на дороге наверняка остался бы мой окровавленный хладный труп.

Однако печаль и ярость «товарищей по команде» ничто в сравнении с печалью и яростью, которые обуревали в те дни моего отца. Он тоже нуждался в утешении — после того, как третьего мая прочитал в «Городской хронике» заметку под заголовком:

Наши архитекторы реконструируют

СТАДИОН КЛУБА «ЯНКИЗ»

в Нью-Йорке

Думаю, вы уже поняли, что в заметке речь шла не о компании «Вудвуд и партнёры», а о компании «Ковальски и партнёры». В заметке встречались слова «многомиллионный заказ», «взаимные обязательства на три года», «всенародная слава», а главное:

В 1968 году Ковальски — самый вероятный кандидат на звание «Бизнесмен года», которое ежегодно присуждается городской Коммерческой палатой.

Да, на этом фоне заказ на здание Камильской средней школы — сущая безделица.

Несколько дней мы ужинали в полной тишине. Отец — уткнувшись взглядом в тарелку с бобами.

Однажды сестра не выдержала и сказала:

— Между прочим, лабораторные крысы, которых кормили только бобами, уже сдохли. Так что мы — на очереди.

— Вот видишь! — оживился отец. — Ты вполне способна расширять свои знания и без Колумбийского университета. И это замечательно. Никто в здравом уме и твёрдой памяти в Колумбийский университет теперь не поступает. Он вообще скоро закроется, потому что студенты там только митингуют, учиться им недосуг. Топчутся на улице, скандируют лозунги, вместо того чтобы работать и упорным трудом зарабатывать на жизнь.

— Как только окончу школу, сразу подам документы в Колумбийский университет, — твёрдо сказала сестра.

— Ты подашь туда документы, когда рак на горе свистнет! Когда… когда бобы по небу полетят! — Отец взбесился.

И тут сестра наглядно продемонстрировала, что бобы полететь могут, если не по небу, то хотя бы по кухне. Её тарелка просвистела возле самого моего лица и врезалась в стоявший в углу макет будущей школы.

Все жабы, гады, чары Сикораксы!

Больше сестра к столу не спускалась. С этого дня она забирала еду наверх, к себе в комнату, и ела там одна, а «Битлы» пели ей про жёлтую субмарину.

Бобы она теперь не ела вовсе.

Впрочем, отец всё же нашёл для себя утешение. На следующий день после памятного ужина с летающими бобами он вернулся домой на кабриолете! На новеньком «форде-мустанге», самом модном автомобиле этого года. Сам «мустанг» белый, а обивка внутри красная, из настоящей кожи. И транзисторный приёмник есть! Двигатель — триста девяносто лошадиных сил! Четыре скорости! На четвёртой можно просто улететь — выжать больше двухсот пятидесяти километров в час! Хромированный передний бампер слепит глаза, особенно если на него светит солнце. Мотор урчит мощно, и вообще весь автомобиль такой… могучий…

Самая красивая, самая совершенная машина — такую только сам Бог мог подарить людям!

Отец с матерью теперь каждый вечер отправляются на ней кататься, сразу после программы Уолтера Кронкайта. Пока отец аккуратно, задним ходом выруливает с нашей дорожки на улицу, мама машет нам с сестрой и радостно смеётся, точно школьница, которая едет на свидание. Отец же сосредоточен и всё время крутит головой: нельзя, чтобы его «форд-мустанг» оказался в опасной близости от других машин, а то ненароком отскочит у них из-под колёс камешек и поцарапает его сокровище.

На работу он на «форде» не ездит, оставляет на весь день перед домом. Наверно, считает, что новая машина лучше смотрится на фоне Идеального дома, или не хочет, чтобы Чит парковал на этом месте свой жёлтый «фольксваген-жук». Отец боится, что люди подумают, что это он, архитектор Вудвуд, — владелец такого пёстрого, точно попугай, автомобиля, с цветочками на дверцах. Кандидаты на звание «Бизнесмен года» на таких не ездят. По вечерам, когда в темноте уже не разглядеть ни белый «форд», ни сам Идеальный дом, отец выгоняет из гаража наш старенький универсал и ставит «форд» на его место — бережёт от ржавчины, от ночной росы. Любит он эту машину. И следит за ней. Прямо как за своей репутацией.

Эх, вот бы оказаться за рулём! Включить радио. Опустить верх — чтоб ветер свистел в ушах. Левая рука лежит на руле, повторяя его изгиб. Правая — переключает скорости. На самую-самую большую. Надо же проверить, способен ли этот мустанг на прямом участке дороги скакать со скоростью двести пятьдесят километров в час!

Однако даже новенький красавец-автомобиль не мог утешить отца, когда сестра сбежала из дома в Калифорнию. Искать себя.

Обнаружилось это утром. Отец уже ушёл на работу, а мама поднялась на второй этаж — разбудить сестру — и обнаружила на её кровати записку:

Когда вы это прочтёте, я буду уже далеко. Мы с Читом едем в сторону Скалистых гор. Позвоню, когда смогу. Не волнуйтесь. И не пытайтесь меня разыскивать.

Вот и всё.

Вечером мама накрыла стол на троих. И не сварила бобов. И молчала, пока отец орал, что сестра сделала свой выбор и ей с этим выбором жить, что он не даст ей ни цента — ни цента! — что бы с ней ни стряслось, и пусть она поостережётся ему звонить, а то нарвётся — он выскажет всё, что о ней думает. Неужели неблагодарная дочь не понимает, что она порочит его бизнес и репутацию, что этот проныра Ковальски того и гляди станет Бизнесменом года, а она своим идиотским побегом понижает шансы отца ещё больше? И вообще — почему на ужин нет бобов?

В тот вечер мама не поехала с отцом кататься на «мустанге». Он уехал один, даже не включив программу Уолтера Кронкайта.

А я мыл и вытирал посуду. Тоже один.

Интересно, как там сестра? Уютно ли ей ехать в тесном жёлтом «жуке» с лохматым Читом, который складывается, как лестница, чтобы сесть за руль? Каково мчать по шоссе на запад, на закат? Она едет искать себя. Интересно, что именно она хочет найти? И что найдёт? В любом случае ехать по шоссе на «форде-мустанге» в триста девяносто лошадиных сил куда приятнее, чем на «жуке».

* * *

В доме у нас стало очень тихо. Отец перестал поливать растущие вдоль дорожки кусты азалии, и они стали вянуть и чахнуть на глазах. Ещё я скучал по музыке. Не было и бобов — но по ним я, честно сказать, не скучал. А ещё никто ни с кем не разговаривал, разве что коротко, по делу. И то все старались тщательно подбирать слова, чтобы ненароком не затронуть больную тему.

По-моему, именно так общались Клавдий, Гертруда и Гамлет. О чём вообще можно разговаривать, если постоянно прикидываешь, что думают остальные и понимают ли они, что ты думаешь о том, о чём вовсе не должен думать? А ещё ты боишься, что то, о чём ты не должен думать, но всё равно думаешь, будет постоянно терзать тебя и вселять в тебя страх. Примерно так.

Как вы уже поняли, в мае миссис Бейкер дала мне читать трагедию Шекспира «Гамлет, принц датский». Наверно, в наказание за пропущенный апрель. Пьеса — жуткая тягомотина, даже «Ромео и Джульетта» повеселее. Призрак, конечно, хорош, и могильщики тоже, но если у тебя в героях — человек, который мало делает и много говорит, единственный способ это показать — написать для него много слов. А читать-то скучно. Поэтому, стоило мне наткнуться на какой-нибудь монолог Гамлета, а заодно и Полония, да и вообще на любой длинный текст, я его быстренько перескакивал. И, по-моему, ничего важного не пропустил. И так всё понятно.

Я поделился этим соображением с Мирил. Кстати говоря, она теперь никуда переезжать не собирается. Больше того: она знает, кто такой Микки Мантл, и даже выучила календарь игр «Янкиз» на весь сезон.

— Мне кажется, так читать неправильно, — сказала она.

— Почему?

— Нельзя перескакивать, пропускать куски.

— Я пропускаю только скучное.

— Откуда ты знаешь, что скучное, если ты туда даже не заглядываешь?

— Чувствую.

— Всё равно ты не имеешь права сказать, что прочитал всю пьесу.

— Подумаешь, пропустил монологи из «Гамлета, принца датского»! Жизнь мне это не испортит.

— А если испортит?

Затем я рассказал о новом методе чтения Шекспира миссис Бейкер.

— Ясно, мистер Вудвуд. Но разве сама пьеса, именно эта пьеса, не противоречит такому подходу?

— А в чём проблема? Пропускаю скучное и читаю дальше.

— Проблема в том, что в этой пьесе, самой великой из всех шекспировских пьес, ничего скучного нет. — Она посмотрела на меня довольно сердито и уже подняла руки, чтобы скрестить их на груди, но вовремя опомнилась.

— Разве?

— А вы прочитайте всё подряд, без пропусков. Даже Полония.

— А если скучно станет?

— Не станет.

— Да уже стало.

— Тогда советую начать сначала. Это история о сыне, которого призывают отомстить за отца, который, без сомнения, был жестоко убит. Но сын не уверен, что в его собственной семье можно хоть кому-нибудь доверять. Что бы вы сами, вы, мистер Вудвуд, сделали в такой ситуации?

— Я бы задавил убийцу. Сел бы за руль «форда» и задавил.

— А если без крайностей?

— Ну, стал бы искать, кому можно доверять. Обсудить-то надо.

Она кивнула.

— Перечитайте пьесу, мистер Вудвуд.

На следующий день сирена в Камильской средней школе взвыла сразу после большой перемены. Видимо, Леонид Брежнев не отступился от своих преступных замыслов.

Мы снова залезли под парты и закрыли головы руками. Никаких разговоров! Абсолютная тишина! Дышать тихо и глубоко!

— Глупость какая, — пробормотал Данни.

— Прекратите разговоры! — потребовала миссис Бейкер.

— Но у меня вопрос! — настаивал Данни.

— После отбоя воздушной тревоги.

— Вопрос про тревогу!

Миссис Бейкер вздохнула.

— Ну, мистер Запфер? В чём дело?

— А вам не опасно так стоять? Может, вам тоже под стол залезть?

— Спасибо за заботу. Я сознаю, что иду на риск.

— А если и вправду бомба? Прямо на школу? Прямо сейчас?

— Тогда мы сегодня больше не сможем рисовать схемы сложноподчинённых предложений.

— Хорошо бы… — прошептал Данни себе под нос.

Данни, конечно, зря задирался, но на самом деле он просто нервничает. Неотвратимо приближается его бар-мицва, и он боится её куда больше, чем атомной бомбы. Дёрганый весь ходит и огрызается, если я пытаюсь его успокоить.

— Послушай, — как-то раз сказал я, — ты же целый год зубрил иврит.

— Не год, а годы, — поправил он.

— Значит, ты готов! Что там страшного?

— Что страшного? Да всё! Всё подряд! Только представь: рядом стоит раввин и ещё куча родственников, все на тебя пялятся — родители, бабушки-дедушки, тёти-дяди, братья двоюродные, сёстры троюродные, седьмая вода на киселе! Я некоторых за всю жизнь в глаза не видел! Привезут даже двух двоюродных бабушек, которые иммигрировали из Польши в девятьсот тринадцатом году, и деда, который сбежал от русского царя. Нет, ты представь: все смотрят тебе в рот, умиляются, плачут, а сами только и ждут, чтобы ты ошибся. Ошибёшься, они хором подскажут верное слово, но посмотрят на тебя так, словно ты — позор семьи и в синагоге тебе не место. Что страшного, что страшного…

— Слушай, а влезь там под парту, а? — предложил я. — И дыши тихо и глубоко. Вдруг пронесёт?

— Ага, сейчас тебе в нос жвачку засуну — точно пронесёт.

Но мы с Мирил и Мей-Тай решили, что без жвачки в носу мы как-нибудь обойдёмся, а Данни и правда надо помочь. Поэтому большую перемену мы теперь проводим, слушая, как Данни читает наизусть текст — тот, что ему предстоит читать на церемонии. Мы слушаем, хотя не понимаем ни единого слова. Даже не знаем, правильно он их произносит или нет.

Каждый день к концу большой перемены Данни мечтает сбежать в Калифорнию.

— Я больше не могу, — говорит он.

— Можешь, — отвечаем мы.

— Я не хочу! — говорит он.

— Хочешь! — отвечаем мы.

— Мне на эту бар-мицву наплевать, — говорит он.

— Не наплевать, — говорим мы.

Всё это похоже на спектакль, а я, как вы помните, в спектаклях толк знаю.

Длится эта история уже много дней. Мы, можно сказать, втянулись. Но приходится отвлекаться на гражданскую оборону. Учения происходят ежедневно, и сирена завывает в самый неподходящий момент. Сидя под партами, Мирил и Мей-Тай тихонько напевают мелодию из нового фильма про короля Артура, мюзикла «Камелот», а миссис Бейкер ничуть не возражает, хотя по идее нам положено сидеть тихо. Данни продолжает репетировать на иврите, что совсем не просто, учитывая, что надо закрывать голову руками. Я же пуляюсь в него шариками из трубочки, а это, если одновременно закрывать голову руками, ещё труднее, чем говорить на иврите. Что до Дуга Свитека, он просто засыпает. А спит он очень слышно, всерьёз спит. Ну а потом расстраивается, сами понимаете. Заснуть на уроке — последнее дело, особенно если все вокруг слышат твой храп. Проснёшься — а над тобой все ржут. Не приведи Бог. Конечно, это не так унизительно, как жёлтые колготки с перьями на заднице. Но что-то в этом роде.

Очередная сирена завыла в среду днём, в середине месяца, когда «Янкиз» выбивали в среднем по ноль целых сто восемьдесят семь тысячных на игрока и болтались где-то на девятом месте, совсем как в прошлом году, а одноклассники разъехались по храмам. Такие знойные безветренные дни случаются в мае, чтобы напомнить, что впереди июль. Я послушно залез под парту и тут же ощутил, что воздух — тяжёлый и липкий и что я скоро вспотею. И вспотел. Ну за что такая несправедливость? Сижу тут один, а все остальные — кто в синагоге Бет-Эль, кто в соборе Святого Адальберта, где учебную тревогу никто не объявляет.

Похоже, миссис Бейкер, хоть и не залезла под стол, моё недовольство разделяла.

— Нелепо всё это, — сказала она. — Верно, мистер Вудвуд?

Я выглянул из-под парты. Но рук на затылке не разомкнул.

— Миссис Бейкер, — произнёс я, хотя по инструкции должен был молчать и дышать тихо и глубоко.

— Да?

— Вы могли бы не называть меня «мистер Вудвуд»? Я — Холлинг. А мистер Вудвуд — мой отец.

Миссис Бейкер присела рядом, на парту Данни Запфера.

— Ты всё ещё сердишься на него? За то, что подвёл в день открытия сезона?

— Уже нет. Просто я… я теперь не хочу быть таким, как он.

— Но у тебя с ним много общего. Мирил-Ли показала мне твой рисунок. Чудесный рисунок. Сразу видно, что ты — прирождённый архитектор.

— Может, и так.

— А кем быть и каким быть — тебе самому решать.

Я кивнул. Именно. Я хочу решать это сам.

— Боишься, что тебе не позволят? — продолжила миссис Бейкер. — Что всё решат за тебя, верно?

— Ага. А я хочу проверить, смогу ли… ополчась на море смут, сразить их противоборством.

— Это удаётся немногим. Даже Гамлет никак не мог решиться.

Снова завыла сирена, она укоряла нас за болтовню и требовала абсолютной тишины.

— Нет, всё-таки нелепо! — Миссис Бейкер рассердилась не на шутку. — Мы тут читаем Шекспира, третий акт «Гамлета», а нас заставляют прятаться под партой от атомной бомбы. Шестнадцатый раз подряд, я считала. Неужели, чтобы грамотно сидеть под партой, нужно шестнадцать репетиций?

Глаза у неё в этот момент стали квадратные, я точно видел.

И тут она внезапно приняла какое-то решение.

Вместо того чтобы ходить по рядам — как положено по инструкции, — она отправилась в раздевалку и стала там копаться. Ищет что-то? Неожиданно раздался грохот, звон, и весь класс мгновенно наполнился таким ароматом, точно Джон Сильвер и его шайка-лейка распили бутылку рома, причём не одну. Очень много.

Из раздевалки послышался голос миссис Бейкер:

— Холдинг! Похоже, разбился кувшин с сидром, который миссис Кабакофф подарила нам зимой. Беги за мистером Вендлери.

Я побежал. Войдя вслед за мной в класс, он даже глаза вытаращил.

— Ничего себе запашок! Пивоварню открыли?

— И не говорите. — Миссис Бейкер вздохнула.

— Вам тут никак нельзя оставаться, — заявил завхоз.

— Вы полагаете? — неуверенно произнесла миссис Бейкер и перевела взгляд на меня. — Что ж, тогда отправляемся на полевую практику.

— На практику? — Я оживился.

— Поедем осматривать местные исторические достопримечательности.

Я задумался.

— Разве у нас есть достопримечательности?

Миссис Бейкер достала из нижнего ящика стола свои белые кроссовки.

— Есть, — уверенно сказала она. — Мистер Вендлери, вы уж, пожалуйста, проветрите хорошенько, когда вытрете лужу.

Мы вместе прошли в канцелярию, где секретарши, как и предписано, до сих пор сидели под столами. Миссис Бейкер объяснила миссис Сидман, что в классе разлился сидр и запах стоит как в пивоварне, поэтому ученику там делать нечего и, пока мистер Вендлери убирает, мы хотели бы отправиться на полевую практику. Пока миссис Бейкер говорила, бровь у директрисы вздёргивалась всё выше, всё удивлённее, но, поскольку миссис Бейкер ещё и руки на груди скрестила, спорить с ней миссис Сидман не стала. Скрещённые на груди руки — аргумент неопровержимый. Одна из секретарш вылезла из-под стола, дала миссис Бейкер заполнить особую форму, потом они позвонили моей маме — и мы наконец сели в машину миссис Бейкер и отправились осматривать местные исторические достопримечательности.

Пересекли Лонг-Айлендскую автостраду и, углубившись в хитросплетения улочек и просёлочных дорог в северной части города, остановились возле Квакерского дома.

— Это здание построено в тысяча шестьсот семьдесят шестом году, — сказала миссис Бейкер. — Только представь, Холлинг! Тогда ещё были живы современники Шекспира! А сто пятьдесят лет назад в этом доме находился перевалочный пункт так называемой подпольной железной дороги. Рельсов тут, конечно, не было, тем более под землёй. Но тут прятали беглых рабов. Дом стоял на маршруте, по которому их переправляли с юга на север.

Дорога снова запетляла меж домов.

— А вот это — первая на Лонг-Айленде тюрьма, — сказала миссис Бейкер. — В ней всего две камеры, одна мужская, другая женская. Первым сюда посадили мужчину, за кражу лошади. А первую женщину посадили за то, что она отказалась платить церковный налог, поскольку не ходила в церковь. Она боролась за свои права, за свою свободу. Вон, смотри, решётка на окне. Сквозь эти прутья она смотрела на волю.

Потом мы отправились на восточную оконечность города. Обогнули Хикс-парк.

— Здесь с годами многое изменилось, — сказала миссис Бейкер. — Но город когда-то начался именно отсюда, здесь пасли коров и овец первые поселенцы. Вон те старые дубы — нет, Холдинг, ты не туда смотришь, смотри на дубы! — были в ту пору маленькими деревцами. Вон то здание — видишь задний фасад на краю парка? — это церковная школа при Епископальном соборе Святого Павла. Во время Войны за независимость тут размещались британские солдаты. В соборе есть серебряная чаша для причастия работы Пола Ривира, героя этой войны. Она сохранилась, потому что кто-то из семейства Хиксов спрятал её в погребе.

На южной стороне города мы подъехали к синагоге — храму Мессии.

— Это четвёртый по счёту храм на этом месте, — сказала миссис Бейкер. — В первый попала молния, и он сгорел, второй спалили солдаты Её Величества, когда обнаружилось, что прихожане поддерживают революцию. Над третьим поработали поджигатели-антисемиты. И представь: Ковчег с Торой уцелел во всех трёх пожарах. Никаких повреждений. Он хранится тут до сих пор.

А на западе, в дальних пригородах, мы увидели не то хижину, не то сарай, и миссис Бейкер объяснила, что тут находилась первая школа, которую открыли аболиционисты, то есть люди, ратовавшие за отмену рабства.

— В этой школе негритянские дети учились читать и писать. Рабство процветает благодаря невежеству. Избавившись от невежества, люди начинали искать путь к свободе. Этот путь берёт своё начало именно здесь, Холдинг.

В ясный солнечный день с высокими белыми облаками, нарисованными на голубом небе, среди безмятежности без всяких признаков атомной бомбёжки, среди тюльпанов, глядящих в одну сторону, как солдаты в строю, среди благоухающих повсюду — кроме Идеального дома — азалий, среди шалых от весенних ароматов собак я вдруг увидел родной город совершенно по-новому, словно впервые в жизни, словно я только что сюда приехал. Или нет! Словно я только что проснулся. Можно каждый день ходить мимо домов и церквей и вовсе их не замечать, потому что идёшь по делам, о чём-то думаешь, что-то воображаешь… Тебе нет дела до домов и церквей. Но начни думать о городе — всё тут же изменится. Потому что ты не просто смотришь на дом, ты представляешь, как жилось людям прежде, когда-то, до твоего рождения. В тот день мы с миссис Бейкер воображали жизнь во времена Войны за независимость — конец восемнадцатого века. И девятнадцатый век воображали: беглых рабов, аболиционистов…

И я воображал себя — в той жизни.

И вроде как чувствовал ответственность за происходящее.

На обратном пути мы проезжали мимо собора Святого Адальберта, возведённого почти век назад на деньги бедных итальянских иммигрантов. Миссис Бейкер объяснила, что они кидали по монетке в церковную копилку.

— Давайте войдём внутрь? — предложил я.

Миссис Бейкер задумалась.

— Твои родители не будут против?

— Но ведь это местная историческая достопримечательность.

И мы вошли.

Никогда прежде я не переступал порога католической церкви, потому что, во-первых, там полно идолов, а во-вторых, там сильно пахнет благовониями и у людей кружится голова, поэтому они бухаются на колени и, стоя на коленях, обращаются к Богу. А пресвитерианский пастор говорит, что так молиться негоже.

Но в соборе Святого Адальберта я ничего подобного не увидел. Миссис Бейкер бросила мелочь в стоявший при входе ящик для подаяний, и мы прошли по центральному проходу к алтарю. Сквозь узкие окна-щели под купол проникало солнце, и в его косых лучах кружились золотые пылинки. А внизу — сумрачно и тепло. Я потрогал деревянные скамьи и подлокотники, тёмные и гладкие от прикосновения многих рук. Ковра в проходе не было, и мы слышали гулкий звук своих шагов. В центре алтаря висело распятие: бледный, белый Христос с ярко-красными ранами.

И я представил, как люди собираются тут уже целых сто лет. Как сидят, как дышат — тихо и глубоко. Сто лет.

— Миссис Бейкер?

— Что, Холлинг?

— Можно спросить?

— Конечно.

— Только это никак не связано с местными историческими достопримечательностями.

— Ничего страшного. Спрашивай.

— После матча на стадионе, когда Мел Стоттелмир отвёл вас к боссу, вы попросили его заключить контракт с «Ковальски и партнёры», да? Чтобы Мирил никуда не уехала?

Пауза.

— Холлинг, я думаю, тебе совершенно незачем знать, о чём и с кем я тогда говорила.

— Тогда можно другой вопрос?

— Какой? Он связан с историческими достопримечательностями города?

— Да.

— Ну, спрашивай.

— Если на Камильскую среднюю школу упадёт атомная бомба… ведь всё это исчезнет? Всё, что мы сегодня видели?

— Да, — произнесла она после ещё одной долгой-долгой паузы.

— И на самом деле не важно, сидим мы под партами или нет? И голову прикрывать бесполезно?

— Ты прав, — ответила миссис Бейкер. — Бесполезно.

— Тогда зачем нас заставляют это делать?

Она задумалась.

— Это успокаивает. Людям кажется, что, если они подготовятся заранее, ничего плохого не произойдёт. Кроме того… не исключено, что мы ощущаем собственное бессилие, словно мы не способны противостоять пращам и стрелам яростной судьбы.

— А на самом деле? Способны?

Она улыбнулась. Той, неучительской улыбкой.

— Мы можем учиться, — сказала она. — Например, строить схемы предложений. Кстати, выкатывать глаза на лоб совершенно неприлично, Холлинг. Мы можем и должны учиться всему на свете. И использовать эти знания, чтобы стать хорошими, добрыми людьми. Это первое. А второе…

В тот день я, пресвитерианец, впервые в жизни зажёг свечку в католической церкви. В сумрачном, тёплом, пахнущем воском соборе Святого Адальберта я зажёг и поставил свою свечу рядом со свечкой, которую зажгла миссис Бейкер. Не знаю, о чём молилась она, а я просил Бога, чтобы атомная бомба никогда не упала ни на Камильскую среднюю школу, ни на дом квакеров, ни на старую тюрьму, ни на храм Мессии, ни на Хикс-парк, ни на школу при Епископальном соборе Святого Павла, ни на собор Святого Адальберта.

Я молился за лейтенанта Бейкера, пропавшего без вести где-то во вьетнамских джунглях, близ Кхесани.

Я молился за Данни Запфера, который как раз сейчас готовится к бар-мицве.

Я молился за сестру, которая едет на жёлтом «жуке» в Калифорнию, а может, уже добралась и теперь ищет себя.

Я молился… ведь можно зажечь одну свечку и просить о многом? Это не возбраняется?

* * *

Когда я вернулся из школы, дома было пусто. Ни людей. Ни «мустанга». Ни универсала.

Даже почтовый ящик почти пуст — но в глубине что-то белеет. Сестру приглашают на митинг по случаю приезда Бобби Кеннеди на Лонг-Айленд перед выборами. Да, жаль, что её нет… небось прыгала бы до потолка от радости.

И тут я понял, что в доме пусто именно потому, что нет сестры. Наверно, так и понимаешь, что человек тебе дорог. Когда человека нет рядом и тебе его не хватает. И ты понимаешь, что пустота образовалась не только в доме, а в душе тоже. Как в том предложении, которое миссис Бейкер дала мне разбирать в начале года:

Мы не даём цены тому, что наше,

но стоит только потерять — и вдруг

откроем в нём прекрасного так много,

что нет утраченному и цены.

В тот вечер я впервые понял: я очень люблю сестру. И даже не знаю, чего мне больше хочется: чтобы она вернулась домой или чтобы нашла себя или что уж она там, в Калифорнии, ищет.

Вот какие мысли обуревают человека, если внимательно, не пропуская монологов, читать «Гамлета, принца датского». Поневоле задумаешься. И загрустишь. Правда, играть Гамлета на сцене Фестиваль-театра всё-таки лучше, чем Ариэля, потому что ты принц, а не феечка и на тебе чёрный плащ, а не жёлтые колготки.

А вечером, почти ночью, когда мама с отцом уже спали, зазвонил телефон. Сестра так и рассчитывала, что я не сплю и возьму трубку.

Я взял трубку и разревелся. И она тоже.

Мы ничего не говорили. Просто ревели. Как два идиота.

Среди всхлипов я расслышал, что она в Миннеаполисе — это, наверно, по пути в Калифорнию, — что она совсем одна и в кармане у неё только четыре доллара и она не знает, что делать, потому что билет на автобус до Нью-Йорка стоит сорок четыре доллара и пятьдесят пять центов, что я ни за что, ни за что на свете не должен проболтаться маме с отцом, что она звонила, потому что они будут её ругать, а она этого не выдержит, или они вообще не захотят с ней разговаривать, и что теперь делать, она не знает.

Я понял, что сестра себя пока не нашла.

— Ты сейчас где? — спросил я.

— На автовокзале. Откуда, думаешь, я узнала, сколько стоит билет до Нью-Йорка?

— Там есть пункт Вестерн Юнион?

— Ну конечно есть. На любом вокзале есть пункт Вестерн Юнион. — Она замолчала. Наверно, озиралась. — Холлинг!

— Что?

— А где же здесь Вестерн Юнион? Как они деньги переводят?

В этот момент телефонный оператор сообщила, что время наше истекает и, чтобы получить добавочные три минуты, надо бросить ещё тридцать пять центов.

— У меня больше нет монет! — закричала сестра.

— Утром найди ближайший пункт Вестерн Юнион, — затараторил я. — Я…

Тут связь оборвалась. Из-за каких-то дурацких тридцати пяти центов. Словно потомки изобретателя телефона Александра Белла обанкротятся из-за одного несчастного ночного звонка из Миннеаполиса на Лонг-Айленд.

Я даже не знал, услышала ли сестра мои последние слова. Но утром я стоял у дверей Торгового банка, который находится у нас — не догадаетесь! — на Торговой улице. Открывается он ровно в десять, когда я давно должен сидеть в школе. Так что последние пару часов я, выйдя из дома, прятался от любопытных глаз, а глаз могло быть немало, потому что Торговая улица совсем рядом с Ли-авеню.

Наконец банк открылся, и я вручил кассирше стодолларовую облигацию, которую мне дали за победу в кроссе.

— А почему ты не в школе? — не преминула спросить кассирша.

— Я боюсь, что на неё упадёт атомная бомба.

— Сегодня таких осадков не обещали. — Кассирша улыбнулась. — Что ты хочешь сделать с облигацией?

— Обменять на наличные деньги.

Она рассмотрела дату на облигации.

— Если обналичить её сейчас, ты получишь всего пятьдесят два доллара. А если сохранишь, через несколько лет получишь сто.

— Я не могу ждать несколько лет.

— Из-за атомной бомбы?

— Нет.

Она повертела облигацию в руках и призадумалась.

— А родители знают, что ты решил её обналичить?

— Знают.

Да-да, пресвитерианская ложь. И не говорите мне, что это неподходящий случай. Как раз подходящий. Когда надо позарез.

Кассирша потёрла облигацию, посмотрела её на свет и произнесла:

— Что ж, ладно. Пятьдесят два доллара. Надеюсь, ты потратишь их с толком.

Я кивнул. Она отсчитала деньги.

Чуть дальше на той же Торговой улице располагался пункт Вестерн Юнион. Я выложил купюры на прилавок и сказал:

— Мне надо отправить все эти деньги в Миннеаполис.

— Подружке на финтифлюшки? — пошутил приёмщик.

Дурацкая шутка. Даже не учительская. Так даже воспитатели в детском саду не шутят.

— Это сестре, — строго сказал я.

Приёмщик пересчитал мои доллары.

— Пятьдесят два. Куча денег. Куда посылаем?

— В Миннеаполис, в пункт Вестерн Юнион, который ближе всего к автовокзалу.

Приёмщик хмыкнул и взялся за справочник. Сначала он чуть не полчаса искал Миннеаполис.

— У них там вроде два автовокзала, — проговорил он, снимая очки. — Один на Хизер-авеню, а другой на Ла-Саль.

— Посылайте на Хизер-авеню, — решительно сказал я.

Он снова надел очки.

— Тебе это обойдётся в один доллар и семьдесят пять центов.

— Хорошо.

— Имя и фамилия получателя?

Я ответил, и он послал пятьдесят долларов двадцать пять центов в штат Миннесота, город Миннеаполис, в пункт Вестерн Юнион на Хизер-авеню, хотя я даже не знал, далеко ли моя сестра от улицы своего имени и поняла ли она, что я высылаю ей деньги. Я просто представлял, как она сидит на вокзале, где все куда-то едут, а она просто сидит… Или бродит по улицам Миннеаполиса и не знает, как добраться домой. Домой, где без неё так пусто…

Совсем как Гамлет, который больше всего хотел обрести родной дом, настоящий дом с родными людьми, потому что без дома он не мог найти себя.

Остаток дня я прятался, потому что город маленький, на него и целой атомной бомбы много, и если просто слоняться, тебя непременно заметят и доложат Бизнесмену года или миссис Бейкер. А тогда… лучше сбросьте на меня эту бомбу.

Весь следующий день я ждал звонка. Но сестра позвонила уже в ночь на пятницу. Из Чикаго.

Она на пути в Нью-Йорк!

В субботу утром, за завтраком, я сказал родителям, что в десять пятьдесят сестра прибывает в Нью-Йорк, на автовокзал Порт-Оторити.

Они посмотрели на меня так, словно я заговорил на древнееврейском.

— В десять пятьдесят? — повторили мама и закрыла рот ладонью. В глазах у неё заблестели слёзы.

— Да, — подтвердил я.

— Как она оттуда доберётся домой? — спросил отец.

— Думаю, она надеется, что ты за ней съездишь.

— Ага, — сказал отец. — Всё бросил и поехал за ней. Больше мне делать нечего. — Отец встал. — Уехала на «жуке», пусть на «жуке» и возвращается.

— Она одна, — объяснил я.

— Я не попрусь в Нью-Йорк в выходной день. И не рассчитывайте. Пусть на поезде едет.

— У неё денег нет.

— И чья это проблема? — взорвался отец.

— Не важно, чья это проблема, — твёрдо сказал я. — Если ты её не заберёшь, она не попадёт домой.

Отец посмотрел на меня внимательно.

— Ты вообще с кем так смеешь разговаривать?

— Ей нужна помощь.

— Вот и поезжай за ней сам. Ключи от машины в спальне на комоде. — Он засмеялся.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо, — сказал он и, выйдя на улицу, завёл газонокосилку.

Я сходил наверх и вернулся с ключами. Не от универсала. От «форда-мустанга».

— Холлинг, — окликнула мама, когда я спустился. — Он не всерьёз.

Я вышел в переднюю, снял с вешалки куртку.

— Холлинг, что ты делаешь?

Я побренчал ключами.

— Еду в Нью-Йорк. Надо забрать сестру с автовокзала в десять пятьдесят.

— Но ты не умеешь водить машину.

— Я в кино видел, как водят, — ответил я и направился к двери.

— Холлинг, — снова окликнула мама.

Я оглянулся.

— Тебе нельзя вести машину без взрослых.

— Тогда поехали со мной.

Она оглянулась на звук газонокосилки.

— Так тоже нельзя, — произнесла она. И голос у неё был печальный и потерянный. Как само одиночество.

Я пошёл в гараж, сел за руль «мустанга». Красная кожа в салоне по-прежнему вкусно пахнет. Руль удобно круглится под руками.

Не думайте, я уже водил машину, и не раз. Мама разрешала мне сесть за руль универсала на побережье, когда мы ездили на пляж. Там можно три, даже пять километров проехать и никого не задавишь, разве что чайку. Я даже на вторую скорость переключал, а пару раз и на третью. А «мустанг» меньше и удобнее универсала. Наверно, на повороте не успеешь подумать, а он уже послушается, свернёт.

Да, но ехать по пустырям вдоль пляжа — это совсем не то, что ехать по Лонг-Айлендской автостраде. И если я смогу на неё выехать и добраться в Нью-Йорк, я не буду знать, на каком повороте сворачивать.

Пади на вас все жабы, гады, чары Сикораксы!

Я вернулся в дом. Бросил ключи на кухонный стол.

Мама как раз затушила сигарету и собралась печь к обеду кекс.

Судя по неровному звуку газонокосилки, отец выкашивал углы лужайки, до последней травинки.

Я прошёл в гостиную, сел на затянутый полиэтиленом диван.

И тут позвонила Мирил.

Её папа едет на стадион «Янкиз», она с ним.

— А ты, Холдинг? За компанию?

— От стадиона далеко до автовокзала Порт-Оторити?

Мирил пошла спрашивать отца, а вернувшись, ответила:

— Довольно далеко, но если ты готов выехать прямо сейчас, мы тебя завезём. — И, помолчав, добавила: — По-моему, папа чувствует, что обязан сделать для тебя что-то хорошее.

Я влетел в кухню.

— Мам, дай, пожалуйста, денег на поезд. На два билета!

— На поезд?

— И ещё на два обеда.

Она смотрела на меня, широко открыв глаза.

— На два больших обеда, — уточнил я.

И мама пошла в спальню за кошельком.

* * *

Я успел.

В десять пятьдесят я стоял на нужной платформе автовокзала, шумного, суетливого места, где сам воздух загустел от выхлопных газов. В общем гуле мешалось великое множество звуков: вой, свист и скрежет тормозов, искажённые обрывки объявлений из громкоговорителя, зазывные крики мальчишек-газетчиков, да и просто шум толпы, втиснутой в большое, но замкнутое пространство. Пол усыпан окурками, фантиками, газетами — словно тут недавно снимали крышу и с неба вместо дождя пролились потоки мусора.

Но когда в десять пятьдесят прибыл автобус из Чикаго, все звуки разом смолкли. Гул, скрежет, свист, вой. Все. Словно Леонид Брежнев сбросил на них атомную бомбу и стёр с лица земли.

Я услышал их снова только после того, как сестра вылезла из автобуса, вынырнула из облака выхлопных газов, подбежала ко мне и мы обнялись. И эти объятия были дороже слов.

— Холлинг, — произнесла она наконец, — я так боялась, что выйду, а тебя нет.

— Я здесь, Хизер, — ответил я. — И всегда буду… Буду тебя ждать.

* * *

Поели мы там же, в Порт-Оторити: горячие чизбургеры, колу и пончики в шоколаде. А когда вышли с вокзала, купили ещё бублики с лотка и пошли в Центральный парк. Взявшись за руки. В парке, на огромном Овечьем лугу, мы легли на траву, и сестра рассказала, как ехала на запад, прямо на закатное солнце. Потом мы встали, обошли пруд и остановились у нагромождения — не то скал, не то обточенных временем валунов. Всё вокруг нас зеленело, переливаясь всеми оттенками зелени, какие только бывают на свете. Изредка в зелень вкраплялся нежно-розовый цвет усыпанных бутонами веток. Всё это роскошное убранство отражалось в чуть подрагивающей воде. Мы прошли по Горной тропе, прямо как по горам в Калифорнии, потом — на террасу Бетесда, залезли там на каменные стены и водили пальцами по выбитым на них письменам, пока какой-то заботливый взрослый на нас не наорал и не заставил слезть. Затем мы двинулись по Главной аллее, под высокими вязами, и дошли — вы не поверите! — до памятника Уильяму Шекспиру, который посмотрел на нас довольно строго, даже сурово. Впрочем, может, он, наоборот, нас стеснялся, потому что стоял там в колготках. У всех на виду.

Мы шли медленно. И почти всё время молчали. Я рассказал только о том, как мы весь месяц сидим под партами, готовимся к атомной войне. И ещё о трагедии Шекспира «Гамлет, принц датский». А сестра рассказала про Миннеаполис, про то, как не хотела садиться обратно в жёлтый «фольксваген-жук», как Чит уехал, как она нашла Вестерн Юнион и получила от меня деньги и как заснула впервые за последние несколько суток — в автобусе, по дороге в Чикаго.

Но в основном мы молчали. Весна, Центральный парк, рядом сестра. Больше ничего и не надо.

Потом мы сели в поезд, а от станции шли пешком. Домой. И совершенно не важно, что на ужин мама подала подгорелые чизбургеры. Главное — дом не был больше пустым.

Отец за весь вечер сказал только одну фразу:

— Ну что, нашла себя?

Сестра промолчала.

— Нашла себя, спрашиваю? — повторил отец.

— Она нашла меня, — ответил я.

* * *

В конце трагедии «Гамлет» на сцене громоздится гора трупов: Лаэрта закололи, королеву отравили, короля тоже отравили и закололи в придачу. Ну и с Гамлетом, в сущности, то же самое. Горацио, конечно, надеется, что ангелы прилетят и споют Гамлету, чтобы он почил с миром, но я сомневаюсь. Не видать ему мира даже после смерти. Может, он это понимал. Может, поэтому и одевался в чёрное. Может, поэтому и не смел быть счастливым. Искал себя не там, где надо.

Или просто рядом не оказалось человека, который бы подсказал, что искать себя вовсе не нужно. Нужно, чтобы тебя нашли.

Думаю, об этом нам и хочет рассказать Шекспир в этой пьесе. Так он приоткрывает нам, что значит стать человеком.

Кстати, нашли в эти дни не только меня. А ещё и лейтенанта Бейкера!

Честное слово!

Он провёл три месяца в джунглях — и его нашли!

В последнюю среду мая, ясную и прохладную, мы с миссис Бейкер читали Шекспира, и вдруг вошла миссис Сидман с конвертом в руках. Миссис Бейкер взяла его трясущимися руками, медленно распечатала, увидела, что там телеграмма. И не смогла её достать.

— Вам помочь? — спросила директриса.

Миссис Бейкер кивнула.

— Я открою телеграмму, а потом заберу Холлинга в канцелярию, чтобы не мешать, — добавила миссис Сидман.

Миссис Бейкер посмотрела на меня. И я понял, что она не отошлёт меня в канцелярию. Того, с кем вместе зажигал свечи, в канцелярию не отсылают.

— Не надо, — прошептала она.

Директриса забрала у неё конверт, достала бумажку и протянула миссис Бейкер.

Но та закрыла глаза. И прошептала:

— Читайте.

Миссис Сидман взглянула на меня, а потом прочитала первые слова телеграммы:

— Любимые глазки… тчк.

Помните, с каким всхлипом втягивается воздух, если до этого долго-долго не дышать? А звуки настоящей радости помните? Любые, какие угодно: пенье птиц в первое утро весенних каникул, или чпок, с которым открывается бутылка колы, или крики болельщиков, когда ты первым выбегаешь на финишную прямую. А ещё — журчанье ледяной воды в ручье среди камней, шелест листьев в конце мая в Центральном парке Нью-Йорка, шорох шин автобуса, который привёз тебе сестру.

Теперь соедините все эти звуки вместе.

И поверьте: то, что получилось, не идёт ни в какое сравнение с глубоким, отчаянно-счастливым звуком, который выплеснулся из груди миссис Бейкер, когда она услышала первые слова телеграммы.

Потом было ещё много звуков, она то плакала, то смеялась, то икала, и миссис Сидман её обнимала, а после, кивнув мне, увела попить воды.

Тогда я, хоть это, наверно, нехорошо, подобрал телеграмму и прочитал:

ЛЮБИМЫЕ ГЛАЗКИ ТЧК ВЫШЕЛ ДЖУНГЛЕЙ ТЧК ЗДОРОВ ТЧК ЖДИ КЛУБНИЧНОМУ СЕЗОНУ ТЧК ЛЮБЛЮ ТЧК

Сам Шекспир не написал бы лучше.

Июнь

Миссис Бейкер терпеть не может походы.

Я это знаю наверняка, потому что, когда речь заходит о походе, глаза у неё становятся квадратные. А в июне это случается всё чаще, потому что её класс, то есть наш класс, решил сходить в поход в ознаменование окончания учебного года. На две ночи в горы. К водопаду. В чащу леса.

— Там заболочено, — говорит миссис Бейкер.

— Будет здорово! — восклицает Данни.

— Там комары, — говорит миссис Бейкер.

— Комарики — это ерунда! — восклицает Мирил.

— На камнях жёстко спать, — говорит миссис Бейкер.

— Да мы и не будем много спать! — восклицаю я.

— Утром выпадает роса, — говорит миссис Бейкер.

— Умоемся! — восклицает Дуг Свитек.

— Рюкзаки и палатки тяжёлые, — говорит миссис Бейкер.

— Рюкзаки дотащим! — восклицает Данни.

— А палатки не возьмём, и на земле спать можно, — добавляю я.

— Теперь вернёмся к сложноподчинённым предложениям, — требует миссис Бейкер.

Вы спросите: зачем ей это надо? Зачем идти с классом в поход, если там болото, комары, камни и роса? Дело в том, что с тех пор, как она начала работать в нашей школе, она каждый год в июне ходит со своим седьмым классом в поход. Раньше с ними всегда ходил лейтенант Бейкер. Видимо, походы любит он, а его присутствие примиряло миссис Бейкер и с болотом, и с комарами, и с камнями, и с росой. Думаю, в этом году она решила не изменять традиции — ведь будь её муж дома, наверняка пошёл бы с нами. Она очень хочет, чтобы он уже поскорее был здесь. Как обещал — к клубничному сезону.

Поэтому миссис Бейкер, хотя терпеть не может походы, собралась вести нас в поход.

А ещё она всё время улыбается. Просто непрерывно. Хотя терпеть не может походы. Хотя возмущается и делает квадратные глаза. Хотя сердится и скрещивает на груди руки. Хотя ворчит, что мистер Вендлери плохо вытер разлившийся в раздевалке сидр и подошвы липнут к полу.

Она просто не может не улыбаться, ведь лейтенант Бейкер скоро вернётся домой.

Эта история обошла все газеты. Даже Уолтер Кронкайт в вечерней программе рассказывал о чудесном спасении лейтенанта Бейкера. О том, как сбили его вертолёт. Как он успел выпрыгнуть, прежде чем вертолёт ударился о землю и развалился. Как ему задело ногу пропеллером. Как он прятался в джунглях в окрестностях Кхесани и промывал рану, чтобы не загноилась. Как съедал в день по одной шоколадке из неприкосновенного запаса. Как пытался идти вдоль реки. Как больше идти не смог. Как его нашла местная женщина, у которой погибли на войне двое сыновей. Как она отвела его к себе домой, потому что не хотела, чтобы погиб ещё чей-то сын. Как она прятала его три месяца… а потом прилетел американский вертолёт, и лейтенанту Бейкеру удалось подать сигнал. Как его подняли на борт — втянули по верёвочной лестнице.

Чудесное спасение лейтенанта Бейкера — так сказал Уолтер Кронкайт.

Чудо. Такое же чудо Просперо устроил в «Буре» для короля: отдёрнул занавес, а там принц Фердинанд, его сын, утонувший и оплаканный, преспокойно играет с Мирандой в шахматы. Такое же чудо, как телефонный звонок среди ночи — от сестры, которая больше не хочет искать себя, а хочет найти тебя.

Миссис Бейкер улыбается, потому что радуется чуду.

Поход назначен на вторую неделю июня, на четверг и пятницу. А до этого надо учиться-учиться-учиться — не поднимая головы, не покладая рук, до упаду. Миссис Бейкер пообещала, что пот с нас будет лить в три ручья, что она спустит с нас три шкуры и мы будем на коленях молить о пощаде.

Впрочем, эти угрозы нас не пугают, потому что стращать-то она стращает, но при этом всё время улыбается. Занимаемся мы, конечно, усердно: рисуем схемы предложений, читаем рассказы Джона Стейнбека, разбираем образование и написание прилагательных и наречий латинского происхождения, учим формы неправильных глаголов, снова читаем рассказы Джона Стейнбека — сколько же он их насочинял! — и пишем эссе про любые три стихотворения, сочинённые до тысяча девятисотого года. Миссис Бейкер полагает, что к двадцатому веку достойная обсуждения поэзия иссякла.

Теперь втисните всё перечисленное в две недели. И это — не считая докладов, которых требовал от нас мистер Петрелли на тему «Освоение Запада и я». И не считая экзамена по математике, который устроил мистер Шамович.

И не считая пьесы Шекспира «Много шума из ничего», которая вообще ни в какие ворота не лезет. Хотя бы потому, что автор назвал её комедией. А смешного там, поверьте, ничего нет.

— Шекспир и не рассчитывал, что мы будем всё время смеяться, — сказала миссис Бейкер. — С чего ты взял, будто комедия непременно должна быть смешной?

— Конечно должна! А для чего ещё пишут комедии? Чтобы зрители хохотали до упаду. Разве нет?

— Нет, Холлинг. Их пишут совсем не для этого. — И она снова улыбнулась.

Уж не знаю, для чего Шекспир написал «Много шума», но шум этот даже не забавный. Ну разве пара строк тут, пара там. Всё остальное довольно мрачненько. И придурков в этой комедии хватает. Например, Клаудио с Геро даже до Ромео с Джульеттой не дотягивают, а те, как вы помните, большим умом не отличались. Кстати, вы заметили, что Шекспир не мастак придумывать имена? Так вот, этот Клаудио и эта Геро то влюбились, то разлюбились, то она притворяется, будто помирает, — тоже, кстати, знакомый поворот, верно? Неужели Шекспир не мог что-нибудь новенькое в сюжет ввернуть? Она, значит, померла, Клаудио сохнет и чахнет на её могиле, потом она оживает, и они снова любят друг друга. Конец.

Сюжетец — просто зашибись.

Не надо быть Шекспиром, чтобы понимать, что в реальной жизни всё не так. В жизни люди разлюбляют друг друга постепенно, не вдруг. Перестают друг на друга смотреть. Перестают разговаривать. Перестают варить на ужин бобы. После программы Уолтера Кронкайта один едет кататься на «форде-мустанге», а другая поднимается в спальню. И дома всё время тихо. А поздно вечером из-под дверей спальни просачиваются звуки печали. Просачиваются и на цыпочках гуляют по дому.

Так случается в реальной жизни.

Потому что жизнь — не сахар. Иногда человек в реальной жизни, как… Гамлет. Слегка напуганный. Неуверенный в себе. Немного сердитый. Человек мечтает изменить то, что на самом деле изменить не в силах. Тогда он начинает мечтать, чтобы оно как-то само собой изменилось. Но это вообще глупость. Само ничего не делается, никогда.

А иногда реальная жизнь прямо-таки стелется под ноги, и человек во всём уверен, как… Бобби Кеннеди. Завтра он, кандидат от демократов, победит на выборах, послезавтра станет президентом Соединённых Штатов, послепослезавтра остановит войну. И тут в него стреляют в упор.

Сестра заперлась у себя в комнате, поставила пластинку группы «Битлз» с песней «Элинор Ригби» и стала крутить её снова и снова, снова и снова, совсем тихонько, так что я, стоя под дверью, едва разбирал слова.

Послушав песню раз пятьдесят, я постучал.

— Хизер?

Она не ответила. «Битлы» запели снова.

Я опять постучал. Сестра увеличила громкость. «Битлы» пели про одиноких людей. «Битлы» не понимали, почему одиноких так много и откуда они все взялись. Странно. Я понимал.

Но продолжал стучать. Наконец музыка стихла, дверь открылась рывком и… Наверно, сестра сейчас размозжит мне башку. За её спиной «Битлы» снова пели, как отец Маккензи уходит прочь от могилы, отряхивая с рук землю. Хизер мою башку не тронула.

Я взял сестру за руку, и мы вышли из дома.

Мы пошли в собор Святого Адальберта. Выстояли там большую очередь, чтобы поставить свечки, а потом, хотя оба плакали — там все плакали, — читали одну и ту же молитву. И держались за руки.

В реальной жизни чудеса, конечно, случаются. Но редко.

Бобби Кеннеди скончался на следующее утро.

Мы с Хизер узнали об этом, сидя рядом около транзисторного приёмника. Она зарыдала, а я обнял её и держал. Ну чем ещё помочь, когда у родной сестры всё нутро от боли выворачивается наружу? Только держать. Если бы я не знал в эту минуту, что лейтенант Бейкер возвращается домой, а значит, какие-то чудеса всё-таки случаются, я бы отказался от Бога. Как Юлий Цезарь, который разуверился в Бруте, в смысле жизни и решил умереть.

* * *

Утром в четверг к школе подъехал автобус: класс миссис Бейкер отправлялся в поход, в Катскильские горы. Проходя мимо классов, где пыхтели-учились несчастные, не идущие в поход школьники, мы показывали им нос или высовывали язык. Потом мы всей гурьбой ринулись в автобус — занимать места. Потом, опять всей гурьбой, побежали в столовую — забирать сосиски, булки, консервы, бутылки с водой, порошок для разведения сока, пастилу, а потом ещё пастилу, и ещё хлеб, и спальные мешки на всех, и ещё шерстяные одеяла — на всякий случай. Убедившись, что всё загружено, что наши места никто не занял, мы напоследок бросились в туалет, потому что в горах туалет наш будет под кустиком, открытый всем ветрам. Но вот все мы сидим в автобусе, трижды пересчитанные миссис Бейкер, мистером Вендлери и даже миссис Сидман, которая решила ехать с нами, чтобы оказать нашей учительнице «моральную поддержку». Наконец мотор заурчал, и автобус выкатился на Ли-авеню.

Мы ехали по Лонг-Айлендской автостраде и горланили песни. Вспомнили всё, что только можно: и про миссис О’Лири, которая забыла в коровнике лампу, «а корова-то лягни да пожар нам учини», и бесконечную, в сто куплетов, «Блошка-на-мушке-мушка-на-лягушке-лежит-бревном-на-дне-морском», и про «Жабца-молодца, лентяя и глупца». Когда доехали до подвесного моста через Ист-Ривер, Дуг Свитек затянул: «Тыщу пивных бутылок», но миссис Бейкер прошла в конец автобуса, встала перед ним и — ей даже не пришлось ничего говорить. Она просто скрестила руки на груди. Довольно грозно.

Через час автобус свернул с автострады на шоссе, ещё через час — на двухполосную асфальтовую дорогу, потом на бетонку, потом на просёлок, который постепенно сузился, так что для колёсного транспорта осталось всего две колеи. По нему мы долго тряслись до тупика, а водителю, после того как все вылезли, пришлось дать задний ход — там не было места для разворота. Мы высыпали из автобуса как горох, и миссис Сидман сторожила, чтобы мы не разбежались, а миссис Бейкер выдавала рюкзаки.

Данни Запферу она дала рюкзак, набитый консервами. Такой неподъёмный, что Данни даже улыбаться перестал.

В моём рюкзаке тоже оказались консервы — четыре большие банки тушёных перцев чили, — а также все миски, ложки и поварёшки. Поправляя лямки у меня на плечах, миссис Бейкер сказала:

— Если с этим рюкзаком что-нибудь случится, нам придётся есть руками.

— А что может случиться? — спросил я.

— Отец Геро после помолвки рассуждал примерно так же.

На случай, если вы давно не перечитывали «Много шума из ничего», поясню: миссис Бейкер имела в виду, что случиться может что угодно.

Спотыкаясь о корни, мы последовали за миссис Бейкер по тропинке, которая шла всё время вверх. Вскоре мы двигались уже не весёлыми группками, а редкой цепочкой, и цепочка эта всё растягивалась и растягивалась — чуть ли не на километр.

День, несмотря на тяготы пути, выдался чудесным, прямо-таки счастливым. Наверно, его таким Бог задумал! Листва на здешних деревьях сохранила невиданную свежесть — у нас на Лонг-Айленде листья сохраняют такой цвет всего пару недель. А здесь, под лучами солнца, они даже источали запах, такой особенный запах, который бывает только в июне. Чуть впереди плыли несколько больших кучерявых облаков, и когда разлапистые клёны уступили место берёзам, облака стали видны лучше. Их гнали какие-то верховые, не ощутимые на земле ветра. Ветви у нас над головами стукались друг о друга, тёрлись и скрипели. Я слышал только эти звуки да ещё голоса туристов, которые топали где-то впереди и пели развесёлую песню про то, как лезли в гору пятьдесят тысяч бравых солдат императора Наполеона. Конечно, отчего ж не попеть, если рюкзак не набит железной утварью и увесистыми консервными банками с тушёными перцами.

Я шёл замыкающим. И через какое-то время это обстоятельство стало меня сильно удручать. Не то чтобы я шёл совсем один. Чуть впереди шла миссис Сидман. Она то и дело наклонялась — подбирала фуфайки и фляжки, которые растеряли мои одноклассники. Когда у директрисы совсем не хватало рук, она отдавала найденные предметы Данни или Мирил. А у меня поклажи и так выше крыши: полный рюкзак железа, миски-ложки-вилки на весь класс, да ещё четыре огромные банки с перцами. В общем, шёл я последним вовсе не потому, что мне это нравилось. И рюкзак к тому же попался старый, от него даже затхлостью какой-то воняло, и лямки плохо держались — приходилось всё время вздёргивать их обратно на плечи, тут же получая укол в спину. Наверно, вилкой. Или ножом. Вот и представьте: в спину меня колют, иду в гору, рюкзак тяжеленный, лямки режут плечи, а у Дуга Свитека в рюкзаке одна пастила… Короче, настроение портится неизбежно, и ни июнь, ни листва, ни поход посреди недели его не скрасят.

Короткие крутые подъемы среди берёз перемежались с относительно ровными, открытыми, залитыми солнцем участками. Потом начались голые скалы. Мне было уже жарко, поэтому я даже обрадовался, что набежавшие тучки скрыли солнце и стало чуть прохладнее. Вскоре настоящие деревья вообще кончились, мы попали в заросли карликовых сосен, и поднявшийся ветер остудил наши щёки и спины. Даже мой рюкзачище как-то полегчал, и, когда я поправлял лямки, вилки с ножами уже не кололись изнутри.

До стоянки мы добрались после полудня. Должен признаться, миссис Бейкер нашла прекрасное место. Хотя, наверно, это не она нашла, а лейтенант Бейкер, причём много лет назад. Овальная лужайка под высокими соснами, на излучине речушки, которая чуть ниже по течению образует водопад. Струи разбиваются о зелёные замшелые камни и скапливаются в небольшом, но глубоком прудике, откуда речка течёт дальше, плавно и мирно. Ни болота, ни комаров, ни мелких камешков, на которых будет неудобно спать. Я не преминул сказать об этом миссис Бейкер.

— Погоди радоваться, — ответила она.

Под руководством миссис Бейкер мы начали обустраивать лагерь. Дугу Свитеку она выдала лопату и велела окопать будущее кострище. Я обложил его камнями из речки. Мей-Тай с Данни, сложив сухие ветки домиком, развели костёр. Миссис Бейкер достала два котелка для перцев. Всех остальных миссис Сидман увела в лес за дровами, а потом заставила рассортировать собранное по размеру: тут крупные ветки, здесь помельче, тут совсем тоненькие. Потом миссис Бейкер разметила длинными ветками наши «спальни»: девчонки — с одной стороны от костра, мальчишки с другой. Пока мы выбирали себе места, миссис Сидман и миссис Бейкер поставили между «спальнями» штаб-палатку — как раз посередине.

Настало время готовить пищу. Мы с Данни подтащили наши рюкзаки к костру, к ногам миссис Бейкер. Мирил выложила на сковородку сосиски и подтолкнула сковородку в самый огонь. Сосиски заскворчали и начали быстро поджариваться.

Надо отдать должное миссис Бейкер. Для человека, который ненавидит походы, она справлялась со всем очень умело. Она даже заставила нас вырыть в лесу ямы для туалетов и вбить два колышка с табличками в форме руки с вытянутым указательным пальцем. Пальцы указывали, по какой из двух расходящихся тропинок идти «джентльменам», а по какой «леди». Пока сосиски жарились, я проследовал к отхожему месту для джентльменов: тропа вела вниз, через пересохшее русло ручья, снова вверх, а дальше — за огромную скалу величиной с Камильскую среднюю школу. Тут было тихо-мирно и удобно. Дуг Свитек вырыл яму под деревом и повесил рядом, на торчащие из плюща сучки, три рулона туалетной бумаги. Лопату Дуг оставил здесь же, всадил её в кучу земли, чтобы каждый мог за собой убрать.

В таком чудесном месте можно сидеть долго-долго. Смотреть, как зеленеет вокруг мир.

— Холлинг Вудвуд! — Миссис Сидман вопила не своим голосом.

Вы уже догадались, что произошло?

Так вот, скажу сразу: я ни в чём не виноват. Ну кто виноват, что мне достался старый рюкзак? Потёртый рюкзак, который расползается по швам? А когда идёшь вверх по крутому походному маршруту, когда за плечами дикая тяжесть и лямки врезаются, вполне можно и не почувствовать, что из этого рюкзака что-то вывалилось.

— Неужели ты не заметил, что рюкзак так полегчал? — спросила миссис Сидман.

Я задумался.

— Ну… Я заметил, что он не становится тяжелее.

Она повертела в руках ложку.

— Одна-единственная. — Миссис Сидман вздохнула.

— Можно ею помешивать перцы, — утешил я директрису.

— Консервный нож тоже лежал у тебя в рюкзаке, — ответила миссис Сидман.

Миссис Бейкер вручила мне две банки, сама взяла ещё две и сказала:

— Пойдём со мной, Холдинг.

Мы пошли к речке.

— Найди пару крупных камней с острыми краями, — велела миссис Бейкер.

Банки мы в итоге открыли. Думаю, вот так же, с размаху всаживая в них острые камни, открывали консервы поселенцы, когда они продвигались на запад Америки, осваивая новые территории. Сначала края банок гнулись, крышки вдавливались внутрь, но несколько прицельных ударов в одну точку — и из образовавшейся дырки брызгал соус. Вернувшись к костру, мы с миссис Бейкер выглядели так, словно одну банку вытряхнули на себя целиком.

Но миссис Бейкер смеялась как ни в чём не бывало.

Никто бы и не предположил, что она ненавидит походы.

Зато миссис Сидман разворчалась не на шутку. А потом, вываливая тушёные перцы из покорёженных банок, она один за другим поранила три пальца, и её дурное настроение от этого только ухудшилось. Раскровив очередной палец, она зыркала на меня очень сердито, и было понятно, что её директорское терпение почти иссякло и в голове у неё роятся совершенно непедагогичные мысли.

На природе, после долгой пешей прогулки, любая еда — вкуснотища. Особенно если это будний день, а ты не в школе, а в походе. Можно даже обойтись без ложки и миски: взять в каждую руку по сосиске, подцепить ими гущу с перцем, зажать и отправить в рот. И если наклониться при этом вперёд, можно даже на себя не накапать или почти не накапать. Почему миссис Сидман этого не понимает? Ума не приложу.

Опять же, кто заставлял миссис Сидман отправиться в поход в свитере цвета манго? Может, я виноват, что пятна от соуса чили плохо сочетаются с цветом манго? Да кто вообще ходит в поход в таких свитерах, тем более если они самые любимые?!

Так и сложилось, что к речке с грязными котелками пошёл именно я.

А Мирил увязалась помогать. Хотя мыть посуду её никто не заставлял. Просто она — настоящий друг. И было нам на речке хорошо: мы скребли и тёрли котелки, брызгались понемножку, то она, то я, а потом не выдержали и обрызгали друг друга с головы до пят. Промокли, конечно, до нитки, но зато отмылись от соуса чили. Чего не скажешь о свитере миссис Сидман.

Когда мы наконец домыли посуду, поднялся ветер, причём совсем не тёплый. Дул он откуда-то с верховьев реки. Мы составили чистые котелки один в другой возле остатков еды и встали у костра. Миссис Сидман даже позволила мне подкинуть туда веток, чтоб он разгорелся посильнее. Костёр — это хорошо. Но если ты насквозь мокрый, сохнуть у костра не очень-то удобно: с одного боку жарко, с другого холодно. Вот и крутишься всё время, как цыплёнок на вертеле.

Вообще предполагалось, что после обеда мы все пойдём купаться. Но ветер, прогнавший нас с Мирил от речки к костру, только усиливался, между нами и солнцем сгустились неслабые тучки, и вместо купанья мы затеяли игру «Найди флаг». Наша команда выиграла, поскольку Данни — хоть это и не по правилам — спрятал наш флаг на сосне, примерно на высоте третьего этажа. Потом мы забрались за водопад и пошли по тропе — кто-то сказал, что по ней ходят на водопой олени. Дальше мы увидели огромный луг, а на нём заброшенный каменный дом и отправились его обследовать. В подвале якобы должны были жить гремучие змеи, но мы с ними не встретились.

Когда мы вернулись на стоянку, уже сильно похолодало, и миссис Сидман опять послала нас за дровами. Пока мы собирали сучья и ветки, миссис Бейкер подогрела каждому по плошке жидкого шоколада. И вот что я вам скажу: в лесу, у костра шоколад намного вкуснее, чем… Да чем где угодно! Миссис Сидман тем временем начала распаковывать замороженные гамбургеры. Она снова сердито зыркала на меня, представляя, как будет греть их на сковородке и переворачивать единственной ложкой.

Все понимали, что это нереально. Потому как дело не в ложке, а в том, что у миссис Сидман порезы на трёх пальцах. И теперь, готовя нам ужин, она обожгла ещё четыре из оставшихся семи здоровых. Но, по-моему, даже миссис Бейкер понимала, что меня тут винить не за что.

А миссис Сидман не понимала.

И после ужина мы с Мирил снова отправились мыть посуду.

Вечер наступил незаметно. Мы накидали в костёр столько дров, что пламя взвилось почти до той ветки, где Данни прятал флаг. В сосновых дровах много смолы, которая в огне сперва расширяется — и костёр трещит, а потом взрывается — и из костра летят искры. Похоже на звездопад. Тучи над головой стянулись таким плотным слоем, что заката мы не увидели. Ветер всё свежел и крепчал, так что комары и носа не высовывали. Но миссис Бейкер их всё равно боялась.

— Погодите радоваться, — говорила она.

Это она зря, потому что комары тоже боялись — что их сдует. И за весь вечер, пока мы распевали песни, ни одна комариная морда к костру не подлетела. Из чего следует, что даже миссис Бейкер иногда ошибается.

В конце концов петь всем надоело, и миссис Сидман попыталась рассказывать страшилки, всякие истории про духов и привидений. Но страшилки из уст директоров выглядят как-то… Короче, не умеют директора их рассказывать. Невозможно восседать целыми днями в кабинете за канцелярией, а потом пугать учеников рассказами про призрака без головы. Нелепо это. Миссис Сидман, конечно, понижала голос и подпускала туда страха и дрожи, но мне сразу вспоминался наш пастор в церкви Святого Эндрю, старичок МакКлелан — именно таким дребезжащим голосом он поёт пресвитерианские гимны. Когда миссис Сидман добралась до конца страшилки и выкрикнула последние слова, которые — по идее — должны были ужаснуть нас до глубины души… никто не заорал. Никто даже не ойкнул. Миссис Сидман села и посмотрела на нас, словно собиралась оставить весь класс на второй год. Есть у школьных директоров такой особый взгляд. И миссис Сидман уже научилась так смотреть, хотя прослужила директором всего два месяца.

Потом, перед отбоем, миссис Сидман снова встала и произнесла речь-о-том-чего-следует-остерегаться-в-лесу. И мы снова слушали её вполуха. Ну чего ещё ждать в походе от учителей и директоров? Разумеется, они будут стращать тебя всякими опасностями, комариными укусами, пчелиным жалом, падениями в реку и ссадинами на коленках. Тебе настоятельно порекомендуют не отходить далеко в лес — так чтобы костёр оставался в поле зрения. Можно подумать, что кто-то собрался уйти ночью в чащу. Тебе непременно напомнят, для чего вырыты ямы, как туда дойти, зачем там лопата, а ещё — что надо экономить туалетную бумагу, потому что её не так много.

Однако миссис Сидман произнесла ещё и слово «змеи». И тут мы навострили уши.

— Здесь водятся ядовитые змеи, — сказала миссис Сидман. — При укусе в щиколотку нога раздуется, как дыня. А при укусе в голень — как арбуз. Если кого-то из вас укусит змея, надо очень быстро выпить вот эту жидкость. — Она показала маленький пузырёк. — Иначе до больницы уже не доехать. Лекарство надо выпить сразу, не позже чем через тридцать секунд после укуса. И то нет гарантии, что подействует. Поэтому я ещё сделаю надрез — посередине, между следами от змеиных зубов. — В руках миссис Сидман крутила нож, которому позавидовал бы сам Джон Сильвер. — Чтобы часть яда вытекла с кровью и лимфой.

Я с трудом сглотнул. В горле пересохло. Мирил схватила меня за руку.

Дуг Свитек застонал.

— Это посильнее страшилок про призраков, — прошептал Данни.

Меж тем миссис Сидман продолжала:

— Обязательно проверьте спальные мешки перед тем, как в них залезть. Думаю, имеет смысл вывернуть их наизнанку и вытряхнуть. На всякий случай. И не ложитесь под свисающие низко ветви. Змеи заползают вверх по стволу, потом на ветку и иногда падают с неё вниз. Вы же не хотите, чтобы на лицо вам свалилась змея?

Никто не ответил. Никто даже не шелохнулся. А Дуг Свитек побелел, словно он вот-вот вырубится.

— Я ложиться не собираюсь, — объявил Данни.

— Мы будем поддерживать огонь, — подхватила Мей-Тай.

— Я вам помогу, — сказал я.

Мирил сжала мою ладонь. Крепко-крепко.

Так вот и вышло, что после полуночи, когда все наши одноклассники уже вывернули наизнанку спальники, хорошенько их вытрясли, вывернули налицо, заползли внутрь с головой и плотно застегнули молнии, мы остались сидеть у костра. Мы — это Данни, Мей-Тай, Мирил, Дуг и я. И ещё миссис Бейкер. Видно, её тоже разобрало, насчёт змей. Мы сидели тесно, завернувшись в одеяла, и смотрели, как языки пламени становятся всё короче, как они синеют и умирают и золотистые угольки остаются мерцать, точно драгоценные камни.

Мы ничего не говорили. Просто молча сидели друг подле друга, глядя на угли, которые сначала сияют бриллиантами, потом голубеют сапфирами, потом краснеют рубинами. Время от времени миссис Бейкер вставала, подкидывала в костёр сухую ветку, и искры веером разлетались в темноте, а мы следили, как они летят и тают, исчезают, точно сны. Наверху ветер был сильнее, и ветки постукивали у нас над головами. А ещё до нас доносился рокот водопада.

Никогда прежде я не ощущал себя так далеко от Идеального дома. Почти что в другой галактике.

Наверно, мы просидели бы так всю ночь. Но тут начался дождь.

Нет, «начался» — слово неточное. Обычно, когда начинается дождь, ты чувствуешь на лбу и щеке пару капель, потом сознаёшь, что они капают чуть чаще, потом выбираешь, где спрятаться, потому что дождь скоро пойдёт всерьёз. Сейчас всё случилось иначе. Только что от костра летели искры, а через секунду в него потекла вода. Стеной. Словно Ной как раз затворил двери ковчега и начался Всемирный потоп.

Мы накинули на головы шерстяные одеяла, но было поздно. И бесполезно. Тогда мы просто завернулись в одеяла поплотнее, поскольку холодный ветер норовил заползти за шиворот вместе со струями дождя. Все остальные семиклассники повскакали, попрятались под деревья, стараясь уберечь безнадёжно промокшие спальники, и одновременно спрашивали нас, приходили ли ночью змеи.

Собственно, так и прошёл остаток ночи: все кричали и выжимали спальники, а миссис Бейкер и миссис Сидман кидали дрова в костёр.

Наконец рассвело, а рассвета мы, надо признаться, очень ждали. На стоянке не оставалось ни единого сухого места. Почва, трава, деревья — всё мокрое. И повсюду лужи. Земля под ногами чавкала, как болото. А может, чавкала вовсе не земля, а наши насквозь мокрые кроссовки.

Сонная миссис Бейкер, почти не открывая глаз, произнесла:

— Сыровато, вы не находите?

Миссис Сидман переоделась в длинное тёмно-зелёное пончо, которое закрывало её целиком — с головы до ног. Она оглядела наш жалкий лагерь и нас — мокрых, по колено в грязи. Спальники, как только дождь кончился, мы развесили по нижним веткам, сушиться, но из их углов до сих пор текло.

— Мы похожи на беженцев, — заметила директриса.

— Пожалуй, надо побыстрее сделать завтрак, — предложила миссис Бейкер.

Миссис Сидман кивнула и недовольно сказала:

— За ночь почти все дрова сожгли.

— Сейчас яичницу сделаем, — бодро ответила миссис Бейкер.

Яичница-болтунья получилась с приправой: сосновой корой с веток, которыми мы её перемешивали. Развели сухой апельсиновый сок, но он оказался мутным, потому что воду заранее не набрали, а за ночь речку взбаламутил ливень. На отсыревшие куски хлеба мы капали мёд, скатывали хлебно-медовые шарики и ели. Вполне даже вкусно.

Миссис Сидман подогрела на костре остатки перцев чили — на случай, если вдруг кто-то не вполне сыт. К перцам приложился только Дуг Свитек и, как потом выяснилось, очень зря.

Если бы дождь не кончился, мы бы там, конечно, не задержались. Залезли бы все под пончо миссис Сидман и пошли домой. Но ведь распогодилось! Когда мы с Мирил в очередной раз мыли посуду — причём не с берега, а зайдя по колено в воду, поскольку и так были мокрые, — тучи начали редеть и расползаться, и сквозь них пробилось солнце. Его лучи, точно кинжалы, вспарывали холодный воздух, и он, жалко пискнув, умирал, уступая теплу нового дня. Весь небосклон зазолотился от солнца, и мы радостно скинули с себя одеяла — нет ничего хуже запаха промокших шерстяных одеял — и принялись бродить вокруг лагеря в поисках дров. Неожиданно стало так жарко, что кто-то крикнул: «Айда купаться!» Мы тут же разбежались по нашим лесным туалетам, переоделись и нерешительно вошли в речку. Горные речки всегда холодные, при любой погоде. Пока мы перетаптывались и ёжились, Данни съехал по водопаду в нижний пруд. Вынырнул довольный и стал со смехом отфыркиваться, потому что вода всё-таки попала в нос.

— Полный улёт! — объявил он. И мы побежали вслед за ним — скатываться вниз в бурлящих струях, глотать воду и радоваться жизни.

Даже Мирил рискнула.

А потом и Мей-Тай — только если Мирил будет держать её за руку.

Так мы провели всё утро. Миссис Сидман и миссис Бейкер стояли на берегу у водопада и смотрели на нас сверху.

Я видел, что миссис Бейкер ужасно хочется попрыгать с нами. Время близилось к полудню, и там, наверху — на скалистой проплешине над водопадом, где они стояли, — наверняка сильно жарило солнце. Влага, которой за ночь пропитался лес, поблёскивала везде: на листьях папоротника, на сосновых иглах, на мшистых пнях. Поблёскивала — и стремительно испарялась. Лица наших учительниц тоже блестели. От пота.

Всё-таки трудно быть учителем. Ведь надо всё время помнить, что ты учитель, и вести себя соответственно. Например, нельзя прыгать вместе со всеми в прохладный прудик под водопадом, выныривать, хохотать, отфыркиваться от попавшей в нос воды.

На обед мы ели бутерброды с куриным салатом и с нарезанными в длину дольками огурца. С такой едой можно прожить без вилок. Потом вернулись к речке, и Данни стал нырять — нам такие прыжки и не снились. Он успевал сделать в полёте полтора оборота и, нырнув головой вперёд в самый водоворот, скрывался в пене под водопадом. Один раз он сделал два полных оборота, такое вообще никому не под силу, даже спортсменам-олимпийцам. А вынырнув, опять хохотал и фыркал, наглотавшись воды.

Так мы и провели остаток дня. Ни одной схемы предложений не нарисовали. Только плавали и ныряли в водопад, пока не спала жара. Ближе к вечеру вернулись в лагерь, и миссис Бейкер начала давать всем задания.

А с Дугом Свитеком приключилось вот какая история. Прикиньте, за полтора дня он ни разу не проследовал по тропинке к отхожему месту для «джентльменов». По малой нужде он ходил куда-то за два скалистых гребня, а по большой не ходил вовсе. Мы понимали, что ему хочется. Даже очень хочется, и это ощущалось. В воздухе. Но Дуг говорил, что не сядет над ямой посреди леса, даже если вырыл эту яму собственными руками.

Ну а с другой стороны, куда денешься? Если ты на ужин да ещё на завтрак ел перцы чили, долго в себе такой продукт не удержать. Это понимал даже Дуг Свитек, и в конце концов он сдался. Просто выбора не было.

Дуг ушёл туда, куда указывал палец на табличке. И очень долго не возвращался. Никто это не обсуждал, но все посматривали на тропу.

Возвращался он вприскочку, счастливый, сияющий, что тоже неудивительно.

И не имел ни малейшего представления о том, кто увязался за ним из чащи леса.

Мы тоже сначала не поняли.

— Из Дуга летит дым, — сказала Мей-Тай.

— Нет, это за ним летит дым, — поправил Данни.

Глаза у миссис Бейкер стали квадратные.

— Это не дым, — обречённо сказала она.

— Комары! — воскликнул я.

И мы бросились наутёк. Дуг не сразу разобрался почему. Зато когда комары облепили его руки и лицо, вопросов больше не возникало. Дуг тоже дал дёру. Он нёсся, не разбирая дороги, натыкаясь на кусты и деревья… И кто только придумал этих кровососов? Почему мир так несправедлив?

Комары неотступно следовали за нами и гудели, как маленькие аэропланы.

Мы забежали в речку и стали плескать на комаров водой.

Они зависли над нашими головами, ожидая, пока мы выйдем на сушу. Они над нами издевались.

Мы рванули в лес и стали отмахиваться от комаров сосновыми ветками.

А они продолжали над нами издеваться.

Тогда мы побежали к костру. Миссис Бейкер пообещала, что дым их отпугнёт.

Ерунда всё это. Дым комарам нипочём. Прятаться от них в дыму — всё равно что сидеть под партой и закрывать голову руками, когда на тебя сбросили атомную бомбу.

— Разделитесь на группы и продолжайте двигаться, — посоветовала миссис Бейкер. Полезный совет. Именно так следует вести себя людям, если в океане их окружили акулы. Акулы съедят крайнего, а тот, кто окажется в центре группы, авось уцелеет. Ну и, типа, надо всё время меняться местами. Мы так и делали. А я в центр вообще не попал — оба раза уступил свою очередь Мирил. Раз уж она помогала мне мыть посуду и чистить котелки. Она сказала, что я сэкономил ей пол-литра крови. И так на меня посмотрела… и так улыбнулась… За такую улыбку и пол-литра крови не жалко.

Когда — уже в сумерках — в лагерь с рюкзаком на плечах пришла миссис Биджио, она застала нас в самом жалком состоянии: сбившись в небольшие группки, мы вяло махали ветками, пытаясь отогнать комариные орды. Костёр почти потух, никакого ужина не намечалось. Миссис Сидман спряталась в палатке, плотно-преплотно затянув молнию.

Миссис Биджио скинула рюкзак и, вынув оттуда противокомариную брызгалку, принялась обрабатывать нас сверху донизу. Потом она бросила в костёр все имевшиеся дрова и послала полкласса принести из лесу ещё.

— Остальные идут к реке! — объявила она. — И приносят мне оттуда три больших плоских камня. Только грязные не тащите! Вымойте их хорошенько. И воду в котелки наберите, в оба! Господи, кто их только мыл? Это не мытьё!

Когда мы вернулись с камнями и котелками, полными воды, миссис Биджио достала из рюкзака чеснок, морковку, картошку, репу, кусок мяса и помидоры.

Мей-Тай открыла рот.

— Тхит бо кхо? — догадалась она.

— Будет, когда сварится, — ответила миссис Биджио. — Достань-ка мне карри и корень имбиря вон из того кармашка. Лимонного сорго я не нашла, но ничего, обойдёмся.

И они с Мей-Тай обошлись. Вода вскоре закипела, и они нарезали в один котелок картошку и репу, а в другой — мясо. А потом всё перемешали и добавили все остальные припасы из рюкзака миссис Биджио. И даже без лимонного сорго эта еда пахла так восхитительно, как пахнет только еда, приготовленная на костре. Знаете этот запах?

Когда на небе загорелась первая звезда, миссис Биджио разложила по мискам рагу — да-да, по мискам, которые она собрала, пока поднималась по тропинке к лагерю! И выдала нам ложки, которые она тоже собрала по дороге!

— За утварью глаз да глаз нужен, — сказала она директрисе, которая была так счастлива поесть горячего тхит бо кхо, что даже перестала подозревать меня во всех мыслимых и немыслимых прегрешениях. Хотя котелки я после ужина опять мыл.

И опять — с Мирил!

Мыть котелки — самое милое дело. Мы не против.

Мы всё ещё драили котелки, когда к речке спустились Мей-Тай и миссис Биджио: мыть поварские ножи, которые никому, кроме Мей-Тай, трогать не позволялось. И на берегу, в нашем присутствии, миссис Биджио сказала Мей-Тай, что вообще-то она планировала попасть в лагерь пораньше, но как раз сегодня утром состоялся разговор в католической службе милосердия, которая вывезла Мей-Тай из Вьетнама, и что, конечно, приют, в котором живёт Мей-Тай, очень хороший, и сёстры милосердия очень добрые, но если она не возражает, то есть если она захочет, она может жить с миссис Биджио, в её домике — домик, конечно, маленький, но она живёт там теперь совсем одна, и она подумала, что если Мей-Тай не против, то есть если она захочет — и тут Мей-Тай обняла миссис Биджио крепко-крепко, а миссис Биджио обняла Мей-Тай крепко-крепко… А потом только громко журчала вода меж камней.

Спасибо тебе, Боже. Ты всё-таки что-то видишь оттуда, сверху.

В ту ночь я лежал без сна. Казалось, вся заболоченная, чавкающая земля куда-то провалилась, оставив на поверхности под моей спиной только острые камни. Я лежал и смотрел, как мириады звёзд постепенно расцвечивали небо. А потом звёзды погасли — ушли спать. В полусне-полуяви я думал о Мей-Тай и миссис Биджио. И о лейтенанте Бейкере, который возвращается домой, к миссис Бейкер. И о Данни Запфере, который готовится к своей бар-мицве. И о Бобби Кеннеди. И о Мартине Лютере Кинге. И о том, что через пять лет меня тоже отправят во Вьетнам.

И о том, что выпала роса и спальник начинает промокать.

В общем, я ещё бодрствовал, когда край неба посветлел и стала заниматься заря. Воздух был ещё предрассветный, серый, и всё вокруг тоже казалось серым, а туман поднимался от земли — сначала белёсыми лоскутами, а потом волнами, а потом мне и вовсе показалось, что за ночь весь наш лагерь вознёсся на облака. Выбравшись из влажного от росы спальника, я — через серый воздух и белый туман — пошёл к речке. Она встретила меня весёлым плеском, словно поджидала. Я наклонился, потрогал воду. Холодная. Ледяная. Но я закатал штаны по колено и вошёл. Покатые валуны на дне скользили под ногами, гладкие и даже немного мягкие, а поток стремился отъединить мои ступни от камней и унести с собой.

Я взглянул вверх. Там, откуда текла река, вставало солнце. Гряды порождённых туманом облаков попятились и убрались восвояси под натиском косых лучей. Река вдруг зарябила, превратилась в серебристую ленту, засверкала, заискрилась — она несла с гор свет нового дня. Этот свет буквально слепил и, сколько ни наклоняйся, видна только яркая поверхность воды — ни моих ног, ни камней… Лишь опустив лицо к самой воде, я увидел, как бешено мчат струи на глубине, у самого дна. Она неиссякаема, эта сияющая, текущая с гор вода. И это солнце, что бликует на воде. Они пребудут всегда.

Никому, даже Мирил, я не рассказал, как встречал рассвет у реки. Узнай об этом на исповеди пастор МакКлелан, он бы наверняка заявил, что мне было святое видение. Узнай об этом миссис Бейкер, она бы наверняка сказала, что я стал свидетелем чуда, что каждый восход солнца — это чудо. Она в последнее время много думает о чудесах, сами понимаете. Узнай об этом Шекспир, он бы наверняка сказал: «Любую красоту я облеку в слова, лишь дайте волю». Но он неправ. Мне довелось увидеть то, что никакими словами не опишешь.

Только я об этом не рассказал никому.

Даже Данни, который надеялся на чудо до последнего дня. До самой бар-мицвы.

* * *

А неделю спустя, стоя посреди синагоги, Данни обречённо ждал худшего. Народу в синагоге собралось много, в основном Запферы всех возрастов и размеров. Миссис Бейкер, миссис Биджио и миссис Сидман сидели в первых рядах. Мей-Тай, Мирил и мы с Хизер сидели за группой престарелых Запферов. Мне приходилось постоянно поправлять кипу, такую маленькую круглую шапочку, едва прикрывавшую макушку. Эта кипа, которую я взял в коробке при входе в синагогу, всё время норовила сползти. Наши родители тоже пришли, даже отец. Наверно, он, по обыкновению, надеялся, что в один прекрасный день семье Запферов понадобится архитектор, и его приход на их семейную церемонию — вроде как инвестиция, задел на будущее. От мистера Ковальски отец сел подальше. Как можно дальше.

Мы смотрели на Данни. Вот он поправил талит — молельную шаль, которую его двоюродный дедушка накинул ему на плечи. Тяжёлые кисти шали болтались ниже пояса. Потом он повязал на левую руку и на лоб тфилин — коробочки на кожаных ремешках с отрывками из Торы. Я видел, что Данни по-прежнему ждёт худшего, но всё же надеется, надеется на чудо. Потом начались молитвы. Данни мрачнел, но надеялся. Потом он прошёл вместе с раввином и кантором к Ковчегу и достал свиток Торы. Все встали — я, придерживая на голове кипу, — а Данни понёс Тору к столу на возвышении. Раввин достал свиток из особого чехла, отомкнул замочек и раскрутил.

Данни тяжело вздохнул. Но он всё ещё надеялся.

И — верите? — чудо случилось!

Данни дотронулся до Торы кистью талита, поцеловал её, взялся обеими руками за ручки свитка. И запел:

Борху эт Адонай ха-меворах.

Все вокруг нас пропели ему в ответ:

Барух Адонай ха-меворах л-олам ва-эд.

Потом Данни снова пел низким, гулким голосом и наконец добрался до слов:

Барух ата Адонай, нотен ха-Тора.

На это люди хором, тоже низко и гулко, ответили:

Амен.

Тут Данни набрал в лёгкие побольше воздуха и начал читать из Торы.

Знаете, а может, и правда в мире, в реальном мире есть место чудесам? Перед нами стоял Данни Запфер, знакомый нам Данни Запфер, тот самый, который выращивает снизу под своей партой гроздья из жвачек. Который вопит не своим голосом, стоя в воротах. Который добежал кросс с разбитыми в кровь коленками и болел за меня, размахивая потной футболкой.

Тот самый. Но — другой. Он пел и читал вечные слова и превращался в тех, кто пел и читал эти слова прежде, он становился частью огромного хора, которым дирижировала не мисс-Вайолет-на-шпилистых-шпильках, а сам Господь Бог. И голос Данни был в этом хоре важен и значим.

Потом кантор и мистер Запфер встали над Данни и благословили его. И он повзрослел.

И снова начал читать, на этот раз из Книги Пророков. И взрослел на глазах.

А потом Данни достал из заднего кармана свою речь, «Двар Тора».

— Сегодня я становлюсь мужчиной, — начал он.

И это была чистая правда.

Он благословил халу — заплетённый в косицу хлеб — и вино, и все закричали «Лехаим!» За жизнь!

Данни действительно стал мужчиной. Он сел на место, улыбаясь и плача одновременно.

Родители с сестрой решили не оставаться на празднество, которое уже начиналось в зале приёмов при синагоге, и спросили, не подвезти ли меня домой. Я ответил, что пойду пешком. Но проводил их на стоянку, до машины.

Отпирая дверцу, отец сказал:

— Небось радуешься, что тебе не предстоит ничего подобного?

— Радуюсь. Наверно…

— Что значит «наверно»? Может, тоже хочешь накрыться скатертью и читать всякую тарабарщину?

— Тут дело не в словах, — возразил я. — За ними стоят более важные вещи.

— Пора ехать, — напомнила мама.

— Нет уж. — Отец упёрся руками в капот универсала. — Сначала разберёмся, что важного усмотрел Холлинг в сегодняшнем действе.

У меня свело живот.

— Данни стал мужчиной, — произнёс я.

— Ага, спел, почитал молитвы — и дело сделано?

— А ты думаешь, чтобы стать мужчиной, обязательно деньги зарабатывать? Сначала стать архитектором, а потом мужчиной?

Отец выпрямился.

— Именно! Именно так и можно стать мужчиной. Получить хорошую работу, научиться обеспечивать семью. Добиться всего своими руками. Так и только так.

— Садись в машину. Нам давно пора, — сказала мама настойчивее.

— А по-моему, не так, — ответил я отцу. — Не всё сводится к работе. Важнее другое. Важнее… решать за себя. Кто ты есть, кем будешь.

— Надо же, какой мыслитель! Даже в Калифорнию не съездил, а всё понял! — воскликнул отец. — Ну и кто ты, по-твоему, Холлинг?

Я почувствовал на себе взгляд Хизер. И почему-то, не знаю почему, вспомнил про Бобби Кеннеди, который мог… мог бы всё изменить.

— Ещё не знаю, — произнёс я наконец. — Когда пойму, скажу.

— Ну и каша у тебя в голове. — Отец сел в универсал и захлопнул дверцу.

Мама послала мне воздушный поцелуй — да-да, я не шучу! — и тоже села в машину.

Последней туда забралась сестра.

Она улыбалась.

Я перевёл дух.

* * *

Они уехали, а я вернулся в храм Бет-Эль, где до сих пор звучали отголоски чуда, а Данни до сих пор улыбался — не только потому, что мистер Гольдман принёс на его праздник огромные подносы с благоуханными, румяными, воздушными профитролями. Данни просто не мог не улыбаться. А вскоре и я заулыбался во весь рот — особенно когда начались танцы и Мирил взяла меня за руку. И ещё шире — когда она сказала:

— Ты как-то иначе выглядишь.

— Из-за кипы?

— Нет. Лицо другое.

Мирил… Алмаз прекраснейший, и нет ему цены…

Потом я пошёл раздобыть для неё колу и встретил миссис Бейкер. Она стояла в сторонке, около огромного блюда с клубникой в сахаре. Одну клубничину она держала в руке и тоже улыбалась.

Вообще-то я в курсе, что за пределами школы с учителями общаться не принято. Есть такое неписаное правило, которое нарушать не рекомендуется. Но я решил нарушить и спросил:

— А лейтенант Бейкер успеет вернуться, как обещал? Клубника ещё не сойдёт?

Продолжая улыбаться и не сводя глаз с клубничины, миссис Бейкер ответила:

— Успеет. Я точно знаю.

Тут уж улыбнулся я.

— Учителя всегда всё точно знают, да? И будущее видят?

— Конечно, — ответила миссис Бейкер. — Хочешь, предскажу тебе твоё будущее?

И вдруг среди развесёлой праздничной музыки меня словно накрыло волной — в ней смешались мысли, которые я передумал и перечувствовал во время бар-мицвы, и сияние серебристого потока, с которым тёк ко мне с гор солнечный свет…

— Не надо предсказывать, — остановил я миссис Бейкер. — А откуда вы про будущее знаете?

Она перевела взгляд с клубничины на меня.

— Помнишь, как в конце пьесы стоит дон Педро? Совсем один.

Я кивнул.

— Помню. Клаудио теперь с Геро, у них всё хорошо. У Бенедикта есть Беатриче, и у них тоже всё хорошо. Все всех нашли, у всех всё зашибись. Только дон Педро один. Все уходят танцевать, а про него забывают. Забывают даже, что это ему предстоит завтра разбираться с предателем. И что у него нет пары.

— Верно, — подтвердила миссис Бейкер. — Возможно, завтра от всей его страны ничего не останется. И он не знает будущего — ни страны, ни своего собственного.

— Комедия — обхохочешься, — сказал я.

— Комедия не обязательно должна быть смешной, — возразила миссис Бейкер.

— Это вы уже говорили.

— У Шекспира комедия отличается от трагедии тем, что герои отваживаются выбирать. Они знают, что можно выбрать счастливый конец. Поэтому я знаю будущее.

— А если его не видно?

— Как раз для этого и нужна отвага. Иначе не увидишь.

— Значит, раз это комедия, у дона Педро тоже всё сложится хорошо? Вы так думаете?

— Я думаю, он стал человеком. Человеком, который сумел дать ближним мир и мудрость, потому что познал войну и заблуждения. Человеком, который способен на большую любовь, потому что познал потери. Человеком, который понял, что он любим. Это тоже важно. — Она снова перевела взгляд на клубничину. — Но ты вроде просил не предсказывать твоё будущее?

Музыка заиграла с новой силой. Общий танец. Данни повёл в круг миссис Биджио, а Мей-Тай глядела на них и хохотала, согнувшись в три погибели. Миссис Сидман встала рядом с Дугом Свитеком, который совсем не выглядел счастливым. Родители Данни и Мирил вышли в круг все вместе, миссис Ковальски и миссис Запфер хихикали, потому что им пришлось скинуть туфли на высоких каблуках и танцевать в одних чулках.

А ещё там была Мирил…

Смеясь, люди проталкивались на свободные места. Круг всё ширился. Пойду-ка и я, встану вместе со всеми.

— Лехаим! — сказал я миссис Бейкер.

Она улыбнулась — той, неучительской улыбкой — и ответила:

— Хризантема.

* * *

Спустя одиннадцать дней, в среду, лейтенант Бейкер вернулся домой.

В этот день президент Линдон Джонсон как раз объявил, что морская пехота оставляет военную базу Кхесань.

Я поехал в аэропорт. Мы все поехали: я, Данни, Мей-Тай, Мирил, Дуг. Да весь класс! Мы стояли прямо на лётном поле. И держали в руках коробки с клубникой.

И вот приземлился военный самолёт.

Вы, наверно, хотите знать, что сделала миссис Бейкер, когда лейтенант Бейкер вышел из самолёта? И что сделал лейтенант Бейкер, когда увидел её около трапа?

Все жабы, гады, чары Сикораксы! Если сами не можете сообразить, тогда… тогда… Вихрь юго-западный дохни на вас и волдырями обмечи вам кожу!

Скажу только, что это был счастливый конец.

Примечания

1

Здесь и далее — цитаты из разных пьес Уильяма Шекспира в переводах А. Кронберга, Т. Щепкиной-Куперник, О. Сороки, А. Григорьева, М. Столярова, П. Козлова, И. Мандельштама, М. Лозинского, О. Варшавер.

Content

Гэри Шмидт
Битвы по средам

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Примечания