Красногорский Борис

Святский Даниил

Острова эфирного океана

Борис Красногорский, Даниил Святский

Острова эфирного океана

Астрономический роман

"Библиотека всходов"

Петроград.

Типография "Рассвет", Гороховая, 17.

1914.

(современная орфография)[1]

ГЛАВА I

Плавание по волнам эфира, эта заветная мечта человечества, осуществилась при помощи аппарата русского изобретателя Имеретинского, об устройстве и снаряжении экспедиции которого, а также о первом не совсем удачном подъеме, было рассказано в нашем первом романе "По волнам эфира".

20 сентября 19… года в 12 верстах от Петербурга, по Финляндской железной дороге, при помощи воздушных шаров аппарат Имеретинского вторично поднялся в верхние слои атмосферы, где под влиянием лучевого давления он полетел по волнам мирового эфира к заранее намеченной цели: он должен был попасть на Венеру, изучить которую хотели члены этой небесной экспедиции — сам организатор и ее душа, Имеретинский, дочь председателя клуба "Наука и прогресс", Наташа Аракчеева, астроном Добровольский и зоолог Академии наук, добродушный Карл Карлович Флигенфенгер.

Как только первый корабль вселенной, "Победитель Пространства", покинул земную атмосферу и удалился от нее на расстояние, позволявшее обозреть всю Землю, наши путешественники прильнули к окну вагончика, чтобы еще раз полюбоваться на свою родную планету, уже как на небесное тело.

— Вот мы, слава Богу, опять в свободном пространстве, сказал Флигенфенгер, радостно отирая руки. Надеюсь, что это путешествие будет продолжительнее первого.

— Посмотрите, какова погодка на матушке-Земле, — перебила его Наташа: вся видимая часть полушария от полюса до берегов Средиземного моря, покрыта сплошной пеленой облаков!

Так как путешественники отставали от планеты в ее движении по орбите, то находились сбоку относительно Солнца и видели только половину освещенного полушария. На громадном полудиске от 60° зап. дол. до 30° в. д. от Гринвича ясно вырисовывались ледники антарктического материка. Они сияли ослепительной белизной и рядом с ними воды Южного Ледовитого и Атлантического океанов казались совсем темными.

Отсюда можно было производить ценные географические съемки; все таинственные области южного полюса были видны, как на ладони. К несчастью, только наблюдения нельзя было производить долго, так как земной диск быстро начал убывать.

Африка была почти вся освещена и представляла довольно пеструю картину: желтые пески и камни Сахары, темная зелень экваториальных лесов, светлые пятна и тени гор — резко отделялись друг от друга.

Земля в пространстве

Лазурное Средиземное море отсюда, с высоты многих тысяч километров, нисколько не оправдывало своей славы: оно было просто темным причудливым пятном; зато тем ярче выделялись на нем гористые острова и полуострова Южной Европы. Хорошо также выступала восточная часть Южной Америки. Все остальное, т. е. север Атлантического океана и Европы, Гренландия и прочие полярные земли — было закрыто облаками, которые казались белым снежным полем и напоминали ледники антарктическая материка.

Любуясь этой красивой панорамой, путешественники испытывали грустное чувство отчужденности. Издали Земля была так хороша, так приветлива и спокойна, что забывались людские горе и злоба, которых так много на нашей старой планете. Еще раз мысленно простившись со всем, что они оставили на этом блестящем полудиске, висящем в глубине черного пространства, пассажиры принялись устраиваться в вагоне, где им предстояло прожить не менее 35 дней.

Флигенфенгеру на уборку нужно было немало времени, так как он по примеру предыдущего раза привез с собой ужасающее количество банок, склянок, пинцетов и проч. Теперь надлежало разместить все эти драгоценности в порядке на полках шкапов верхней комнаты.

Добровольский и Наташа, наоборот, имели немного багажа и потому стали помогать зоологу, что едва не вызвало ссоры между вечно враждующими друзьями.

Между тем Имеретинский, занятый управлением аппарата, не отходил от рычагов. Сначала он внимательно следил за показаниями манометра и как только "Победитель Пространства" вышел из атмосферы, повернул зеркало так, чтобы лучевое давление как раз уравновешивало силу земного притяжения и инерцию, которую имел аппарат в своем движении вместе с Землей. Таким образом "Победитель Пространства" был неподвижен относительно Солнца, а Земля убегала от путешественников со скоростью 20 килом. в сек.

Этот искусный маневр вполне избавил экспедицию от опасности быть унесенной от Солнца силой инерции, как то предсказывал Штернцеллер.

Имеретинскому оставалось только, следя по весам Гольцова за удалением Земли, все более косо поворачивать зеркало; а через 5 часов, когда Земля умчится на 520 тысяч километров, и сила ее притяжения станет в 4 раза слабее солнечной, он совсем прекратит действие лучевого давления, и аппарат начнет неудержимо падать на Солнце. Изобретатель решительно заявил, что на этот раз он не согласится ни на какие посторонние экскурсии, тем более, что Луна находилась между первой четвертью и полнолунием и освещено было опять ее видимое полушарие.

В 4 часа аппарат соскользнул с платформы воздушных шаров и повис в пространстве; через 10 минут он миновал толщу атмосферы; ровно в 9 часов Имеретинский повернул зеркало ребром к Солнцу. Его роль шкипера и машиниста небесного корабля была закончена, и он присоединился к остальной компании, занятой приготовлением ужина и чая.

— Господа, наше падение к Солнцу началось; увлекаемые силой тяготения, мы дней через 50 будем у цели путешествия.

Аппарат уже давно вышел из сферы земного притяжения и все предметы стали почти невесомыми, а вагончик повернулся нижней, более тяжелой стороной к Солнцу.

За ужином разговор сосредоточился на пути, который предстоял экспедиции.

— С какой средней скоростью пролетим мы наш путь? — спросила Наташа.

— А вот считайте. От Земли до орбиты Венеры 41 милл. килом.; 41 день составляет около 3.540.000 сек. — это дает 11 6/7, почти 12 клм. в сек. Как видите, скорость почтенная. Она в 15 раз больше самого быстрого ядра и только в два с половиной раза меньше земной.

— Прекрасно; а сейчас мы сколько пролетаем в секунду?

— 21 метр.

— Отчего же так мало?

— Первое время наша скорость будет возрастать всего на 5,8 миллим, в сек.; затем это ускорение дойдет до 112 м.; час тому назад мы были совсем неподвижны; за этот промежуток времени аппарат приобрел скорость 21 метр в сек.

Это пояснение давал Имеретинский; Добровольский сообщил еще несколько интересных данных.

— Через 24 часа "Победитель Пространства" будет приближаться к Солнцу уже на 504 метра в сек.; через двое суток на 1 килом. Дальше скорость будет возрастать еще быстрее.

— Но до чего же она дойдет у орбиты Венеры? — не без легкого страха спросил Флигенфенгер.

— Сейчас сосчитаю.

Астроном стал быстро делать какие-то выкладки.

— Через 41 день аппарат будет падать на Солнце со скоростью 26 килом. в сек. Лучевое давление очень легко преодолеет это движение. Замечательно различие между первым и 41-м днем нашего пути: в первый день "Победитель Пространства" пролетит всего около 22 000 килом., в последний же — более двух миллионов, т. е. почти в 100 раз больше. Вот влияние медленного, но верного приращения скорости. Затем мы еще 4 дня будем продолжать путь к Солнцу и за это время приблизимся к нему еще на 15 милл. килом., здесь мы повернем зеркало косо к солнечным лучам и еще через 4 дня нагоним Венеру, которая к тому времени успеет уйти на целых 40 милл. килом. по своей орбите. Этот крюк, удлиняющий путешествие на 8 дней, вызван нашим опозданием; ведь мы выехали на целый месяц позже назначенного срока. Если бы аппарат продолжал падать на Солнце, то еще через 23 1/2 дня, после пересечения орбиты Венеры, он погрузился бы в его раскаленную атмосферу с головокружительной быстротой 600 килом. в секунду.

— Ух! вздохнул Флигенфенгер. Тут и лучевое давление не поможет!

— Во всяком случае мы бы раньше изжарились, как куропатки на вертеле, да и наш аппарат расплавился бы и упал на Солнце в виде металлического дождя.

— Веселенькую картинку вы нам нарисовали, господа математики, — окончательно возмутился зоолог. Бросьте лучше ваши километры и, если возможно, покажите в телескоп цель нашего головоломного падения к Солнцу, которое вы изображаете какой-то междупланетной плитой для поджаривания невинных земных жителей.

— Ты хочешь посмотреть Венеру? Я сейчас это устрою; планета в весьма благоприятном положении. Добровольский установил трубу у левого (относительно Солнца) бокового окна и направил ее на самую яркую из всех бывших на небе звезд и планет.

Флигенфенгер с любопытством приложил глаз к окуляру.

— Серп Луны! — вырвалось у него восклицание удивления.

Добровольский улыбнулся.

— Нет, не Луны, а Венеры. Она находится между Землей и Солнцем и имеет фазы, как наш спутник. Простым глазом они не видны, и поэтому Коперник мог только предполагать их существование. Когда же Галилей в первый раз направил свою небольшую астрономическую трубу на Венеру, то увидел серп, подобный лунному. Это вполне согласовалось с выводами Коперника и служило блестящим подтверждением его системы.

Зоолог опять посмотрел в рефрактор и спросил:

— А где же моря и материки Венеры, которые мы должны открыть и изучить?

— Никаких подробностей в нашу трубу ты не различишь; кроме того, поверхность планеты почти постоянно покрыта облаками.

— Значит, на нее и смотреть не стоит? Грустно!

Флигенфенгер помолчал, затем опять спросил:

— Мы падаем прямо к Солнцу?

— Да.

— Но ведь Венера далеко в стороне? Этак мы, действительно, пролетим мимо нее и сгорим в адском пламени…

— Не беспокойся, друг мой, — ответил астроном, — твои праведные молитвы спасут нас от власти злого духа: пока мы будем 41 день падать в пустом пространстве, Венера успеет переменить место и даже уйдет по другую сторону, так что нам придется ее нагонять, как уже говорил Валентин Александрович.

Однако зоолог не удовлетворился объяснением.

— Ну, а если мы все-таки не попадем на нее; останется ли нам надежда как-нибудь увильнуть от Солнца с его ужасным жаром? Есть ли, например, еще планеты между Венерой и Солнцем?

— Мы всегда можем при помощи лучевого давления остановить свое падение к Солнцу и вернуться обратно на Землю; это во-первых; а во-вторых, за Венерой, ближе к Солнцу, несется Меркурий.

— Меркурий? А каков он из себя?

— Меркурий самая маленькая (не считая астероидов между Марсом и Юпитером) из планет. Он ближе всех к Солнцу и поэтому получает больше всего света и тепла. В перигелии (ближайшее к Солнцу положение) Солнце жжет там в 10 1/2 раз сильнее, чем на Земле.

— Гм, — пробурчал Флигенфенгер; — попасть в этакую передрягу тоже плохое утешение.

— Строение Меркурия изучено очень мало, но можно думать, что он во многом напоминает Луну и, подобно ей, является старым, одряхлевшим миром, почти лишенным атмосферы.

— Следовательно, он старше Земли и Венеры?

— Вероятно, нет. По гениальной гипотезе, высказанной впервые немецким философом Кантом, но подробно и совершенно самостоятельно разработанной французским математиком Лапласом…

— И широко распространенной английским химиком и персидским сапожником… — насмешливо перебил его нетерпеливый зоолог.

— Не мешай, а то я тебе ничего не скажу.

— Я нем, как вареная рыба. Итак?

Спиральная туманность.

— Итак, по гипотезе Канта-Лапласа все планеты произошли из общей громадной туманности, простиравшейся далеко за теперешние пределы солнечной системы. Туманность эта постепенно уплотнялась, сжималась и, вместе с тем, приобретала вращательное движение. От нее оторвался отдельный ком или целое кольцо и таким образом произошла первая планета, Нептун. Туманность продолжала сжиматься и последовательно образовала несколько колец. Самые внешние из них, в то же время и самые старые. Спутники также оторвались от туманной массы своих, еще не сформировавшихся планет. Из главной массы всей туманности образовалось Солнце. По этой гипотезе, имеющей наибольшее число приверженцев, самой старой планетой является Нептун, а самой молодой Меркурий.

— Ничего не понимаю, — сказал Флигенфенгер. Только что ты говорил, что Меркурий мертвый, отживший мир, а теперь он оказывается самым молодым.

Образование солнечной системы по гипотезе Канта — Лапласа

— Да, но он при этом и самый маленький. По этой именно причине он, Луна и другие небольшие тела солнечной системы раньше всех охладились и состарились. Зато планеты Сатурн и Юпитер, хотя и гораздо более старые, чем Земля, вероятно, не успели еще покрыться твердой корой. Чем меньше небесное тело, тем скорее проходит оно полный цикл развития.

— К сказанному вами я прибавлю несколько слов, — промолвила Наташа. — Вы вполне определенно называете Меркурий ближайшей к Солнцу планетой. Между тем существуют наблюдения, доказывающие, что есть небольшой мир между Солнцем и Меркурием.

— Вы говорите о так называемом Вулкане? Я не верю в его существование. Все, что приводилось в доказательство этого, не выдерживает критики: открытие Леверье неправильности движения Меркурия могут объясняться влиянием метеоритов и космической пыли, а все наблюдения над прохождением мнимой планеты через солнечный диск недостаточно точны и даже просто неверны. За Вулкан принимали обыкновенные круглые солнечные пятна.

— Я не решилась бы с вами спорить, если бы за мной не стоял авторитет моего отца, — ответила Наташа. — Он наблюдал однажды, кажется в 1895 году, что одно из этих небольших круглых пятен сошло с солнечного диска, но тотчас пропало в его лучах. Желая повторить свое наблюдение, отец все откладывал опубликование его, и так как ему больше никогда не удалось видеть Вулкана, то он так и не решился сообщить о нем в астрономическую прессу. Однако папа сам глубоко убежден в существовании планеты, правда, очень небольшой, между Меркурием и Солнцем.

— Это в высшей степени интересно и при свидании я непременно расспрошу графа.

На этом закончился спор Наташи с Добровольским.

В разговорах, наблюдениях, хозяйственных заботах и проч. незаметно проходило время, и когда путешественники спохватились, что пора спать, было уже 12 часов ночи по петербургскому времени. Правда "ночь" решительно ничем не отличалась от "дня": по-прежнему ярко, гораздо ярче, чем в полдень на Земле, светило Солнце; с противоположной стороны горели звезды, а в боковое окно лились бледные лучи Земли, все еще гораздо большей, чем нам обыкновенно кажется Луна. Это был ни день, ни ночь, а какое-то таинственное сочетание вечного мрака и вечного света, тепла и холода — всего, что мы привыкли резко разграничивать. Только абсолютная тишина никогда ничем не нарушалась, и путешественники, когда молчали, могли слышать удары собственного сердца.

Во избежание всяких случайностей, Имеретинский предложил всем мужчинам по очереди следить за аппаратом, пока остальные будут спать. Эта предосторожность могла спасти экспедицию от столкновения с болидом или другого непредвиденного несчастья. Добровольский и Флигенфенгер изъявили свое полное согласие, но Наташа возмутилась против того, что ее исключили из числа стражей общего спокойствия.

— Почему это, — горячилась она, — я не могу нести те же обязанности, что и другие? Когда я уезжала с Земли, то вовсе не рассчитывала лежать на боку и бездельничать, пока вы все будете работать! Уверяю вас, что мы, "слабые женщины", не хуже вас сумеем нести лишения и труды экспедиции.

Однако мужчины настояли на своем, правда, после долгих пререканий.

Наташа наконец объявила:

— Во избежание ссор я вам подчиняюсь, но считаю это новым насилием со стороны так называемого сильного пола.

— Мы все охотно принимаем на себя эту вину, — ответили "угнетатели".

Мы не будем день за днем описывать интересное путешествие, а ограничимся тем, что постараемся изобразить его общий характер, а подробнее остановимся только на отдельных эпизодах этой богатой приключениями экспедиции.

Путешественники быстро привыкли к особенностям окружающей обстановки и сумели примениться к ней.

Больше всего их стесняло отсутствие тяжести, но в конце концов они справились и с этим неудобством и даже стали находить в нем хорошие стороны: благодаря легкости собственного тела и всех остальных предметов, пассажиры почти не затрачивали мускульной силы; вследствие этого они потребляли меньше пищи и кислорода, чем на Земле, что составляло для них важную экономию. Вместе с тем воздержание нисколько не отзывалось на их здоровье; никто не худел в пути, а Флигенфенгер даже еще пополнел, что его, впрочем, вовсе не радовало.

От жарких, никогда ничем не омрачаемых лучей Солнца путешественников защищали черные занавески и двойные стенки вагона. Холода пространства они могли тем более не бояться.

Постоянные наблюдения, разговоры и проч. наполняли время и скучать не успевал никто. Даже зоолог, вообще мало интересовавшийся астрономией и физикой, с удовольствием любовался яркими звездами и планетами и терпеливо выслушивал целые лекции от Добровольского и Имеретинского. Кроме того, он разделил с Наташей хозяйственные заботы: молодая девушка заваривала и наливала чай и готовила завтрак, а Флигенфенгер изображал главного повара и стряпал обед. "Провиантмейстеры" экспедиции, как они сами себя называли в торжественных случаях, постоянно спорили, кто из них обладает большими кулинарными способностями. Наташа всегда критиковала обед и находила, что он приготовлен плохо: суп недосолен, мясные консервы пересушены, сухие овощи не проварены и безвкусны и т. д.; Флигенфенгер тоже не оставался в долгу и без стеснения бранил завтраки и особенно чай, который, по его мнению, молодая хозяйка совсем не умела заваривать. Имеретинский и Добровольский иногда до слез хохотали, слушая эти пререкания. Они обыкновенно помогали нападающему и, таким образом, подливали масла в огонь. Изобретатель прямо говорил, что оба повара безусловно плохи; астроном же, не высказываясь столь определенно, за всяким обедом и завтраком скептически осматривал все блюда.

Пока провиантмейстеры состязались в кулинарном искусстве, их беспощадные критики занимались астрономическими и физическими наблюдениями. Добровольский решил систематически осмотреть все небо и особенно подробно остановиться на планетах, из которых Марс и Юпитер находились в противостоянии к Солнцу и поэтому были удобны для наблюдений. Сатурн, этот мир чудес в солнечной системе, стоял довольно близко от центрального светила и наблюдать его было почти невозможно. Для изучения самых дальних планет, Урана и Нептуна, требовались более сильные инструменты, чем те, которыми располагала экспедиция.

Звездное небо из верхнего окна вагончика представляло удивительно красивую и величественную картину. Почти прямо в зените сиял царственный Юпитер. Огромная планета, как и все остальные светила, не имела следа тех расходящихся лучей, которые мы связываем с понятием "звезда", и которые происходят благодаря влиянию земной атмосферы. В безвоздушном пространстве Юпитер блестел в виде необыкновенно яркой и резкой точки на абсолютно черном фоне неба. Даже обыкновенный бинокль открывал диск планеты. По соседству с самым величественным из миров солнечной системы горел красный Марс, звезда кровавого бога войны.

Созвездие Ориона и Сириус

Несмотря на то, что аппарат пролетал каждый день сотни тысяч километров, фигуры созвездий нисколько не изменились, сравнительно с тем, что мы видим на Земле. Мало того, путешественники могли бы умчаться далеко за пределы Нептуна, этого стража планетной семьи, и все-таки относительное положение звезд осталось бы прежним. Они заброшены так бесконечно далеко в пространстве, что пройденные 4 миллиарда килом. были бы совершенно незаметны. Цифры, выражающие подобные расстояния, превосходят силу людского воображения.

Путешественники с удовольствием смотрели на старых знакомых: "Кита", с его удивительной переменной звездой, которую даже называют "Мира", на "Тельца" с красным "Альдебараном", на прекраснейшее из всех созвездий, гиганта Ориона и прочее.

Звездная куча в Центавре

Другую половину неба занимали менее знакомые светила южного полушария, так как небесный экватор проходил как раз над верхним окном вагона. Тут были: Эридан, Скульптор, Феникс и проч. Но главные диковинки южного неба, как то: знаменитый Южный Крест и великолепный Центавр, главная звезда которого (α) Альфа ближе всех от Солнца, открывались из бокового окна нижней комнаты. Альфа Центавра удалена от Солнца "всего" на 40 биллионов килом.; свет от нее доходит в 4 года, а курьерский поезд шел бы 50 миллионов лет без остановок. И это "ближайшая" звезда, другие находятся в десятки и тысячи раз дальше. Таковы бездны, которые открывает нашему воображению царица наук — астрономия.

Понятно, что Добровольский не скучал, изучая несравненные красоты неба. Изобретатель деятельно помогал ему и вместе с тем вел журнал экспедиции. Он каждый день по несколько раз отмечал скорость аппарата и все замечательное, что встречалось по пути.

Имеретинский особенно интересовался показаниями двух электрических термометров, в которых температура определяется по изменению силы тока. Один, привинченный с теневой стороны у верхнего окна, показывал температуру безвоздушного пространства: он стоял все время около абсолютного нуля, т. е. -273° Цельсия. Другой, наоборот, был укреплен у нижнего окна и непрерывно освещался жгучими солнечными лучами; он показывал с самого начала экспедиции 78° Ц. и все поднимался по мере приближения к Солнцу. Изобретатель мечтал по возвращении на Землю обработать свои наблюдения и опубликовать их под именем "Физики межпланетного пространства". Наташа, конечно, увлекалась и астрономией и физикой, она была как бы ассистенткой у обоих ученых. Все трое находили, что межпланетное пространство настоящий рай, и Добровольский иногда говорил:

— Многие предсказывали, что мы будем страшно скучать во время долгого переезда до Венеры. Они были совершенно не правы: я охотно прожил бы так не то, что 50 дней, а 50 месяцев!

Имеретинский и Наташа вполне с ним соглашались.

ГЛАВА II

Фауна межпланетного пространства

— А вы, Карл Карлович, не скучаете без ваших насекомых? — спросила как-то Наташа.

— Иногда, — ответил зоолог. — Но у меня все-таки есть работа: я рисую, хозяйничаю и проч.

И вот в один прекрасный день, шестой со времени отъезда, терпение Флигенфенгера было вознаграждено; настал праздник и на его улице.

Любуясь звездами из бокового окна, он заметил на расстоянии нескольких десятков сажен от вагончика небольшой предмет, ярко блестевший в солнечных лучах. Зоолог принял его за камешек. Любопытно было, что этот камешек почти не отставал от аппарата, хотя последний несся уже со скоростью 2 1/2 килом. в сек.

Флигенфенгер взял со стола бинокль. В ту же минуту у него вырвался невольный крик удивления.

На расспросы всех остальных путешественников он отвечал, задыхаясь от волнения и не отрываясь от бинокля!

— Смотрите… там… вероятно… какая-нибудь из Libellulidae!

Никто ничего не понимал.

Наташа пошла наверх и принесла подзорную трубу.

Мнимый камешек оказался насекомым, похожим на стрекозу.

Это было действительно в высшей степени странно: откуда могла взяться стрекоза в холодном эфире, за миллион килом. от Земли? Каким образом попало живое существо в это мертвое царство безмолвия? Тщетно задавали себе путешественники такие вопросы, никто не мог ответить на них.

Когда прошла первая минута волнения, то зоолог засвидетельствовал, что таинственное насекомое несомненно принадлежит к семейству Libellulidae, т. е. стрекоз. Но является ли оно одним из известных уже ученым видов или нет — этого зоолог не брался определить за дальностью расстояния.

Нежные крылышки насекомого переливались на солнечном свете; стрекоза постепенно отставала от аппарата, но окончательно скрылась из виду лишь через 4 часа.

Флигенфенгер все время изучал ее, стараясь уловить малейшие детали строения, и в конце концов получил прекрасный рисунок.

Само собой разумеется, что стрекоза была мертва, ибо ни один организм не может жить без воздуха и пищи и при температуре близкой к абсолютному нулю.

— Нельзя ли подойти поближе к ней и постараться достать интересное насекомое, попросил зоолог Имеретинского. Стрекоза из небесного пространства! Ведь это произвело бы фурор среди энтомологов всего мира.

Но изобретатель решительно восстал против каких бы то ни было нарушений маршрута. Ловля стрекозы замедлит падение аппарата и таким образом экспедиция потеряет несколько дней. Мольбы Флигенфенгера были тщетны и Имеретинский остался непреклонен. Через 4 часа, как сказано выше, стрекоза исчезла из виду.

— Меня больше всего удивляет, сказал Добровольский, что наша оригинальная попутчица летит не с такой же скоростью, как аппарат.

— Отчего? — спросил зоолог.

— Очень просто. Мы так сказать падаем с Земли на Солнце, тоже самое и стрекоза. А так как в безвоздушном пространстве все тела падают с одинаковой скоростью, то стрекозе нет причин отставать от нас.

— Но почему ты уверен, что стрекоза непременно земного происхождения? Отряд сетчатокрылых или точнее ложносетчатокрылых, к которому принадлежат Libellulidae, очень древнего происхождения. Он существовал на Земле задолго до появления млекопитающих. Может быть, наша стрекоза увидела свет на планете, которая переживает каменноугольный или меловой период.

— Да, конечно. Во всяком случае остается открытым вопрос, каким образом она преодолела притяжение своей планеты и вышла из ее атмосферы?

— Я думаю, — сказал изобретатель, что насекомое было подхвачено сильным восходящим током воздуха и унесено в его верхние слои; а там, действием какой-нибудь неисследованной электрической или магнитной силы, оно было брошено в межпланетное пространство и стало падать на Солнце. Теперь его, вероятно, задерживает лучевое давление и поэтому мы его обогнали.

Странная встреча целый вечер занимала умы путешественников, и разговор все время вертелся около стрекозы, которую Флигенфенгер назвал Libellula Aetheri (Стрекоза эфира).

Покидая пределы Земли, члены экспедиции думали, что путь до Венеры будет однообразен. Они представляли себе межпланетное пространство почти совершенно пустым и никак не ожидали, что путешествие их окажется столь интересным. Между тем почти каждый день приносил им что-нибудь новое, и впечатления быстро сменялись. Эфирный океан, особенно в ближайших к Солнцу частях, оказался вовсе не таким пустынным, как можно было предполагать. Он имел свои острова и подводные скалы и даже в лице Libellula Aetheri свою фауну.

Пассажиры "Победителя" внесли в свои дневники много ценных наблюдений и интересных приключений. Оригинальность окружающих условий и красота во всем своем великолепии развернувшегося звездного неба, конечно, только увеличивали привлекательность экспедиции.

Поэтому, если когда-нибудь установятся правильный сношения с Венерой и другими планетами, пусть никто не боится долгого и скучного переезда. 40 или 50 дней, проведенных в черных безднах пространства, пронизанных миллионами лучей Солнца и других небесных светил, среди метеоров и комет — не покажутся скучными. Мы не говорим уже о величии цели небесного путешествия, о несравненном наслаждении ступить на почву другого мира, где каждый шаг открывает новые тайны природы, где каждый взгляд развертывает неизведанные чудеса вселенной!

Не успели путешественники занести в свои журналы описание встречи со стрекозой, как новое впечатление дало им возможность лишний раз убедиться, что межпланетное пространство вовсе не так пусто, как стеклянный колокол, из которого выкачан воздух.

Последнюю часть ночи, или вернее, времени, предназначенного для сна, дежурил Добровольский. С самого начала он заметил, что ему все звезды кажутся какими-то туманными. Астроном объяснил это тем, что плохо выспался, и потому неясно видит. Но странное явление все усиливалось и наконец даже Солнце подернулось легкой дымкой. Крайне заинтересованный Добровольский разбудил своих спутников на полчаса раньше. Они все также заметили туман, окружающий вагончик. После этого сомнений быть не могло: аппарат действительно проходил туманную массу, т. е. скопление метеорной пыли.

Вскоре этому нашлось еще одно доказательство: вместо того, чтобы по-прежнему постепенно увеличивать свою скорость, "Победитель Пространства" стал замедлять падение. Сопротивление пылинок задерживало его. Аппарат потерял в скорости 1 килм. в сек., и также замедление в конечном результате должно было удлинить путешествие почти на целые сутки.

Если бы облако, в которое попал "Победитель Пространства", было больше, то, может быть, исполнилось бы мрачное предсказание Штернцелера; путешествие настолько затянулось бы, что у экспедиции не хватило бы провианта и кислорода. Однако и без того прохождение сквозь пыль продолжалось целых 22 часа, и только к утру восьмого дня Солнце засияло ярко по-прежнему.

Имеретинский решил воспользоваться случаем и во что бы то ни стало достать и исследовать некоторое количество метеорной пыли. Для этой цели изобретатель хотел выставить наружу сачок из плотной материи.

— Но как же вы это сделаете? — спросил его Добровольский. Ведь если открыть окно, то часть воздуха из вагона моментально вылетит, и мы рискуем остаться без азота. Заменить его нечем, а дышать чистым кислородом безусловно невозможно.

Имеретинский задумался.

— Да, открывать окно нельзя; но я попробую воспользоваться аппаратом для удаления углекислоты.

Идея оказалась удачной. К сосуду с жидкостью для поглощения вредных газов прикрепили небольшой сачок. Надо помнить, что сосуд этот периодически выдвигался наружу, при чем механизм был устроен так, чтобы не терялся воздух. Снаружи из жидкости выделялись растворенные газы, и через некоторое время сосуд возвращался обратно в вагон. Каждые двенадцать часов механизм заводился и действовал автоматически.

Когда сачок оказался снаружи, Имеретинский посредством веревочки, конец которой остался в вагоне, повернул его так, чтобы он, благодаря движению "Победителя Пространства", захватывал пыль. Сосуд дольше обыкновенного удержали снаружи и, таким образом, в сачок набралось достаточно метеорной пыли. Ловкий маневр удался вполне, и изобретатель принялся за анализ полученного вещества. Результат оказался таким, какого и следовало ожидать. В состав космической пыли входили те же элементы, которые найдены в метеоритах, т. е. прежде всего железо и в меньшем количестве магний, кремний и проч. Все эти элементы уже известны на Земле.

Окончив работу, Имеретинский сказал:

— Везде в пространстве мы находим те же вещества; они должны иметь общее происхождение.

Эта фраза послужила поводом для очень интересного спора между изобретателем и астрономом.

— Я не верю, возразил последний, в так называемое единство вещества. По-моему, все элементы так же стары, как сама материя: золото всегда было золотом, а водород — водородом.

— Как же вы смотрите в таком случае на мировой эфир?

— Да, да, — вставил Флигенфенгер, — я давно хотел спросить об этом. А то все слышу эфир, эфир, а что это за зверь — не знаю.

— Относительно эфира я придерживаюсь взгляда нашего знаменитого химика, Дмитрия Ивановича Менделеева. Эфир есть совершенно самостоятельный элемент; вероятно тот, который помещается в нулевой группе нулевого ряда периодической системы.

— Можно сказать — объяснили! — развел руками зоолог; ровно ничего не понимаю.

Но ученые, увлеченные спором, не обратили внимания на слова Флигенфенгера и продолжали в том же духе.

Чтобы читатель не оказался в неприятном положении Карла Карловича, мы позволим себе дать несколько кратких пояснений. Весь разнообразный мир, который нас окружает, состоит из немногих веществ. Цветы и деревья, камни и животные, воздух и вода — это все различные сочетания, то в виде простой смеси или раствора, то в более прочном, так называемом химическом соединении — сочетании простых веществ, элементов. Элементы (исключая может быть радиоактивных) никакими, теперь известными силами не могут быть разложены или превращены друг в друга. Современная химия знает около 80 элементов; в том числе несколько (напр. короний) известных только на Солнце или звездах; последние открыты при помощи спектрального анализа и до сих пор не найдены на Земле.

Долгое время химики не находили общего закона, связывающего все элементы. Ученые видели, что многие вещества обладают похожими свойствами и образуют определенные группы, напр. галоиды, щелочные металлы и проч. Однако причина сходства оставалась невыясненной.

В 1869 году Менделеев опубликовал свою "Периодическую систему элементов". Располагая элементы в ряд по их атомным весам (атом — самая мелкая частица элементарного вещества), можно видеть постепенное изменение их свойств. Через каждые семь элементов свойства повторяются. Таким образом, Менделеев получил семь групп и 12 рядов, кроме того, он выделил еще восьмую группу для железа, платины и проч. Зная атомный вес элемента, можно сказать, в каком ряду и в какой группе он находится и определить многие его свойства. Менделеев, действительно, вполне верно предсказал свойства нескольких элементов, которых недоставало в его таблице и которые впоследствии были открыты. Периодическая система сначала встретила много возражений, скоро однако блестяще опровергнутых. Теперь периодический закон общепризнан. В девяностых годах XIX в. Рамзай и друг., открыли еще элементы нулевой группы, о которой как раз говорил Добровольский. Эти элементы существенно отличаются от всех остальных тем, что не дают никаких химических соединений. Кроме того, это все трудно сжижаемые газы. В нулевом ряду нулевой группы, куда Менделеев поместил мировой эфир, должен стоять элемент газообразный, чрезвычайно легкий, абсолютно несжижаемый, упругий и проч. — все эти свойства действительно и приписываются эфиру. Теперь мы можем вернуться к прерванному спору.

— Несмотря на остроумие менделеевской гипотезы, — возразил Имеретинский, — она, мне кажется, устарела. Менделеев исходит из понятия об неизменяемости элементов, а между тем новейшие открытия в области радиоактивности показывают, что некоторые элементарные атомы могут распадаться и переходить в новый элемент.

— Радиоактивность еще настоящая terra incognita! И из-за подобных гипотетических данных отказываться от стройного химического учения, созданного вековой работой, я считаю, по крайней мере, преждевременным.

— Как бы то ни было, горячо ответил изобретатель, та гипотеза, за которую стою я, более современна, более красива и не менее научна.

— А в чем же она заключается?

— Еще знаменитый Лакиер, не говоря об алхимиках и древних философах, ратовал за сложность атома. Данные радиоактивности, а также сложность спектра многих элементов вполне подтверждают это предположение. Первичная туманность, из которой произошла вся огромная группа солнц (наше в том числе), называемая Млечным путем, — эта туманность была сгущением единой первичной материи — эфира. Эфир есть тот материал, из которого построены атомы всех элементов; они являются только различной группировкой частиц мирового эфира.

— Я не отрицаю вполне вашей теории. Мне только кажется более надежным предположение, что эфир не фантастическая первоматерия, а вполне реальный отдельный элемент.

Это не более доказано, чем моя гипотеза, на стороне которой стройность и широта взгляда. Меня всегда поражало, что Менделеев до конца жизни не признавал, что атомы элементов состоят из первоатомов. Ведь такое предположение великолепно объясняло бы зависимость свойства элемента от веса атома, т. е. числа составляющих его первоатомов. Таким образом периодическая система получила бы философскую основу.

— Все это прекрасно, — вмешался Флигенфенгер, — не получивший ответа на свой первый вопрос; но какой же общий вывод из вашего высокоученого спора? Что же такое, наконец, эфир?

— Эфир, — ответил Имеретинский, — это или новый элемент (мнение Менделеева и Бориса Геннадиевича), или же та первоначальная материя, из которой произошли, а, может быть, происходят и сейчас, все элементы. Это мое мнение.

— Карл Карловича, принимайте последнее: оно красивее, логичнее и более обще, — сказала Наташа.

Спор закончился несомненной победой Имеретинского, и Добровольский остался в очевидном меньшинстве.

Как уже сказано, только к утру следующего дня аппарат вышел из метеорной пыли. Впереди ярко сияло Солнце, тогда как сзади звезды и планеты оставались покрытыми густой дымкой.

Когда "Победитель Пространства" отошел на несколько сот тысяч километров от облака космической пыли, явилась возможность измерить его. Оно имело форму чечевицы, расположенной в плоскости солнечного экватора.

Аппарат за 22 часа пересек его почти во всю ширину, со средней скоростью 3 килом. в сек, поэтому облако имело от 230.000 до 300.000 килом. ширины. Издали, как его видели пассажиры вагона, оно казалось узкой полосой, протянутой по небу. Длину ее определили в 500.000 килом., а толщину в 25.000 килом. На основании этих расчетов, Имеретинский занес в журнал экспедиции:

"26-oе сентября. Прохождение сквозь метеорную пыль. Размеры скопления: длина 500 тыс. килом., ширина 230-З00 тыс. килом., толщина 25 000 килом. Форма чечевицеобразная. Состав — железо, магний, кремний, кислород, никель и проч, т. е. подобен наиболее обыкновенным метеоритам".

Восьмой день прошел без всяких приключений. Аппарат продолжал падать к Солнцу все быстрее и быстрее, приближаясь к месту встречи с Венерой. Пассажиры были чрезвычайно довольны своим путешествием. Они с увлечением изучали и наблюдали все окружающее и менялись впечатлениями. Флигенфенгер особенно радовался тому, что они первые улетели с Земли в неведомое пространство; он стал очень весел и даже реже ссорился с Добровольским и с Наташей из-за кулинарных талантов. Одно только огорчало зоолога: он заметно полнел и все больше походил на шар. Это обстоятельство приводило его прямо в ужас и он трагически восклицал:

— Я предвижу неизбежную катастрофу; на Венере я не пролезу в двери вагончика и таким образом окажусь замурованным!

Несмотря на прекрасное настроение, путешественники все-таки мечтали о том счастливом дне, когда они опустятся на таинственные материки Венеры.

— Ведь Колумб перед нами ничто! — В минуту увлечения заранее торжествовали Наташа с Карлом Карловичем; — он открыл всего какую-то несчастную Америку, а мы откроем новый земной шар.

Но хладнокровный астроном всегда скептически замечал:

— Цыплят по осени считают, подождите еще торжествовать.

— Чего же нам ждать? Не попадем мы на Венеру что ли?

— Во-первых, все может случиться, а во вторых, неизвестно, пригодна ли Венера для жизни человека и не покрыта ли она сплошным океаном.

— Нет, — решительно заявляла Наташа при полном сочувствии Флигенфенгера, — вы все это говорите с досады, что мы полетели не на ваш возлюбленный Марс. Я твердо верю, что "вечерняя звезда" не обманет наших надежд.

Имеретинский улыбался, слушая эти полные увлечения слова, а Добровольский только плечами пожимал да руками разводил. Как бы в подтверждение слов астронома, на другой же день случилась маленькая катастрофа, которая могла окончиться очень печально.

Путешественники сидели в нижней комнате и мирно разговаривали, мечтая о будущих исследованиях и открытиях. Увлеченные интересной темой, они ничего особенного не заметили, как вдруг Наташа страшно побледнела и чуть не упала со стула. Девушка была близка к обмороку. Ей скорей подали воды, но это, видимо, мало помогло и она вынуждена была лечь. Не прошло и пяти минут, как Добровольский и Флигенфенгер тоже почувствовали себя дурно; последний даже потерял сознание. Имеретинский, у которого также кружилась голова и неправильно билось сердце, сделал над собой усилие и осмотрелся кругом. Все было на месте и он сначала не заметил никакого беспорядка. Однако, изобретателю делалось все хуже; остальные путешественники уже были в глубоком обмороке. Неверными шагами, полубессознательно, поднялся Имеритинский наверх. Здесь силы оставили его окончательно и он упал на пол. Но через минуту он сразу почувствовал себя бодрее и сознание вполне вернулось к нему.

Припоминая все, что произошло, он сейчас же догадался в чем дело. В нижней комнате не действовал прибор для удаления углекислоты и там скопился этот вредный газ. Никто не заметил опасности, так как углекислота не имеет запаха. Если бы изобретатель, побуждаемый смутным инстинктом, не поднялся наверх, где продолжал работать воздухоочиститель, он также лишился бы чувств, и все вскоре задохнулись бы. Имеретинский поспешил вниз и открыл кислородный кран. Затем он осмотрел испортившийся прибор; оказалось, что все в нем цело, а просто Добровольский, на обязанности которого лежало заводить механизм, забыл это сделать в нижней комнате.

Через час воздух очистился, и путешественники вполне пришли в себя. Единственным последствием недосмотра явилась головная боль и вызванное ею дурное настроение. Оно в свою очередь послужило причиной большой ссоры между Добровольским и Флигенфегером, так что Наташа в отчаянии воскликнула:

— Как раз сегодня утром я радовалась, что вы перестали ссориться из-за всякого пустяка; и вот видно радость была преждевременна!

Это небольшое несчастие явилось как бы предзнаменованием будущей решительной катастрофы, первой молнией надвигающейся грозы, которая разразилась на следующий, десятый день.

ГЛАВА III

Битва в пространстве

Есть ли хоть одно великое открытие, хоть одна светлая идея которая не была бы омрачена завистью соперника или злобой и презрением непонимающих. Любовь и всепрощение христианства залиты кровью мучеников и жертв инквизиции и религиозной нетерпимости; Галилей, этот великий астроном и мыслитель, был подвергнуть публичному позору за любовь к истине. Джордано Бруно заплатил за то же жизнью; Колумб, широко раздвинувший тесные рамки средневекового мира, умер в бедности, всеми отвергнутый и забытый. История человеческой культуры дает еще десятки и сотни подобных примеров.

В девятнадцатом веке над человечеством повисло новое проклятие: всякое открытие является поводом для проявления международного соперничества и национальной ненависти. Изобретение летательного аппарата или подводной лодки несомненно угрожает всеобщему миру: люди сумели обратить ценное завоевание науки в орудие самоистребления, и флотилии воздушных и подводных броненосцев легли новой тяжестью на плечи народов. Каждое государство больше всего боится оказаться слабее соседей и лихорадочно увеличивает свои вооруженные силы, забывая о самых насущных потребностях. С другой стороны, все, что может увеличить богатство и силу иностранных держав, кажется ему опасным и достойным самого энергичного противодействия.

Гениальное изобретение Имеретинского расширяло сферу влияния России и давало ей могучее оружие в международном соперничестве. Это обстоятельство, как читатель скоро увидит, очень дорого стоило экспедиции.

Не всегда мрачные предчувствия предупреждают о грядущей беде; не всегда, по чьему-то красивому и образному выражению: "грядущие события бросают перед собой тень": не всегда по крайней мере люди умеют уловить эту тень. Часто несчастье является среди радости и веселья, когда его меньше всего ожидают. Оно, как молния из ясного неба, разбивает самые розовые надежды и казавшиеся неопровержимыми расчеты.

Так было и на этот раз.

30-го сентября путешественники чувствовали себя лучше, чем когда-либо и общее настроение было прямо праздничным. Обед проходил необыкновенно весело и оживленно, шутки и смех не умолкали.

Правда, необычайная обстановка этой межпланетной трапезы налагала на все свой отпечаток, но нисколько не влияла на расположение духа обедающих.

В разговоре часто можно было услышать фразы, имеющие смысл только там, где предметы почти ничего не весят и движутся исключительно по инерции, а не под действием силы тяжести.

— Господа, не хватает тарелок.

— Я сейчас прыгну наверх и достану еще.

— Бросьте мне, пожалуйста, воды в стакан.

— К вашим услугам.

Все нужно "бросать", "опускать" и т. д.; ибо ничто само не льется и не падает достаточно быстро. Если, например, кто-нибудь ронял ножик со стола, то он лишь через треть минуты достигал пола. Но путешественники за десять дней так привыкли ко всем этим странностям, что не замечали их, и необыкновенные обороты речи никого уже не удивляли.

В этот день Флигенфенгер превзошел самого себя и приготовил великолепный обед так, что Наташа должна была признать себя побежденной и уступить зоологу пальму первенства в кулинарном искусстве. Когда обед подходил уже к концу, Карл Карлович поднялся зачем-то наверх и, бросив случайно взгляд в верхнее окно, заметил звезду, которой, как ему казалось, раньше не было в этом месте. Он сообщил о новом светиле своим спутникам. Имеретинский и Добровольский немедленно встали из-за стола и, слегка подпрыгнув, поднялись в верхний этаж. Когда они направили на неизвестную звезду телескопы, на лицах их отразилось крайнее недоумение. Наташа тоже подошла к верхнему окну и услышала диалог, из которого ровно ничего не поняла.

— Похоже на Сатурн, только кольцо больше.

— Вы говорите пустяки, Сатурн далеко от Солнца!

— Полоса очень длинна.

— Да, диск сравнительно мал.

— Если тело движется, то по оси зрения, ибо оно не перемещается в трубе.

— Блестит, как полированный металл…

— Этого-то я и опасаюсь!.

— Я вас не понимаю.

Молодая девушка понимала еще меньше. Она видела, что недалеко от Юпитера и Марса, сзади, относительно движения аппарата, появилась новая, большая звезда медно-красного цвета; но, было ли это вновь вспыхнувшее в глубине вселенной солнце, или яркий болид, — при чем тут странные слова астронома и Имеретинского?

Между тем лицо последнего делалось все мрачнее и он продолжал говорить бессвязные фразы.

— Слова письма оправдываются, нас могут опередить. Но кто? Такая низость!.. чужое изобретение!..

В это время Наташа заметила, что звезда стала заметно ярче; вместе с тем она принимала как бы удлиненную форму. Она немедленно сообщила об этом изобретателю.

— Да, да… Но почему нагоняет? Тела ведь падают с одинаковой скоростью…

Видя, что Наташа теряет терпение, астроном уступил ей трубу.

На абсолютно черном небе, как драгоценный алмаз, сверкало прекрасное, но странное светило. Небольшой, совершенно круглый диск пересекался менее светлой полосой. Она далеко тянулась в обе стороны, как золотистая лента на черном фоне. Замечательно чистый и ровный свет непонятного тела невольно заставлял думать о полированном металле.

При виде этой удивительной картины, Наташа спросила.

— Что же это такое, Борис Геннадиевич?

— Я сам в недоумении. Никогда я не наблюдал такого странного светила. Может быть это какая-нибудь неизвестная крошечная планета между Землей и Венерой, окруженная кольцом вроде Сатурна, но тогда она двигалась бы в другом направлении, а не приближалась бы к нам.

— А она несомненно приближается и притом очень быстро!

— В чем дело, господа? — спокойно спросил Флигенфингер, поднявшийся из нижней комнаты. — Любуетесь открытой мною звездой? Ну что же, она не опасна?

— Не знаю, — ответил астроном.

— А вы, Валентин Александрович, как думаете?

Изобретатель отошел от телескопа. Он был видимо сильно взволнован и расстроен.

— Подождите, я ни в чем не уверен. Пусть "он" приблизится.

— Кто "он"? — спросили остальные в один голос. — Объясните, наконец, в чем дело.

Имеретинский молчал.

Как быстро и неожиданно меняется настроение и даже судьба людей! Десять минут тому назад путешественники были веселы и вполне довольны своим положением. Им и в голову не могло придти, что какое-нибудь препятствие угрожает экспедиции. До сих пор все шло так благополучно, так спокойно — и вдруг эта странная звезда и еще более странное поведение изобретателя! Пассажиры чувствовали приближение какой-то угрозы; новое светило казалось им зловещим и тревога охватила всех.

Между тем звезда приближалась. Ее оригинальную форму уже можно было разглядеть простым глазом. Путешественники, как прикованные, стояли у окна и следили за светилом. Флигенфенгером, сначала так легкомысленно отнесшимся к делу, теперь также овладела тревога, хотя он меньше всех понимал причину ее. Имеретинский направил на новое светило велосиметр Гольцова и сказал:

— Предмет приближается к нам со скоростью 1 килом. в сек. Я думаю, что через 5 минут он нас догонит, а через две или три минуты выяснится, верны ли мои предположения.

Путешественникам казалось, что время идет страшно медленно; секундная стрелка на часах как будто остановилась. Наташа хотела посмотреть в телескоп, но небесное светило не помещалось уже больше в поле зрения, а подробностей нельзя было заметить никаких на его гладкой, блестящей поверхности. Тогда молодая девушка сошла вниз и принесла свой бинокль. Лишь только она приставила его к глазам, как невольно воскликнула:

— Аппарат!

— Какой аппарат? Что вы говорите?

— Да, господа, — промолвил Имеретинский. — Наталия Александровна права. Нас нагоняет второй аппарат. Мы не одни в небесном пространстве!

Через минуту больше нельзя было сомневаться в справедливости этого поразительного факта. Непонятное светило вполне ясно уже приняло форму аппарата, подобного "Победителю", только гораздо больших размеров. Неожиданный соперник быстро нагонял первую экспедицию и вскоре должен был с ней поравняться.

Но кто же были пассажиры второго аппарата? Откуда взялись неожиданные попутчики? На эти вопросы никто из путешественников не мог дать ответа. Было только вполне очевидно, что кто-то похитил идею Имеретинского и, воспользовавшись его чертежами, построил собственный аппарат. Теперь неизвестные враги хотели, кроме того, обогнать "Победителя Пространства" и, таким образом, украсть у Имеретинского и его спутников славу первых небесных пионеров.

Пассажиры были так поражены событием, что сначала не хотели верить глазам. Им казалось, что они бредят или видят странный сон.

— А знаете, что меня больше всего удивляет? — сказал Имеретинский. — Вовсе не самое появление аппарата; кража моего проекта, анонимная записка, которую я получил перед отъездом, взрыв и покушения — все это показывало, что у нас есть враги и даже могло навести на мысль о соперниках; больше всего меня удивляет то, что второй аппарат летит скорее нашего.

— Что же тут такого странного? — спросил Флигенфенгер.

— Ах, Карл Карлович, видно, что вы не физик: мы падаем на Солнце в пустоте, а в пустоте все тела падают с одинаковою скоростью.

— Да, в таком случае, это действительно странно.

— Однако, чего вы все так приуныли? — продолжал зоолог. — Нас нагоняют? тем лучше; мы познакомимся с попутчиками и будем знаками разговаривать через окна. Ведь все равно, вся слава открытия останется за вами, Валентин Александрович, даже если они приедут раньше нас. Вор не имеет право на украденное добро.

— А чем вы докажете, — возразила Наташа, — что они украли проект, а не самостоятельно построили аппарат? Кроме того, материки Венеры откроют во всяком случае они, а не мы.

— Дело не в удовлетворении честолюбия, — сказал Имеретинский; — гораздо важнее то, что мы и на Bенере будем окружены врагами, как на Земле, если только еще раньше… — Он не докончил фразы.

Пассажиры опять подошли к окну.

Совсем рядом, в расстоянии саженей пятидесяти пролетел в пространстве второй аппарат. Вагон его по форме и по расположению окон был точной копией "Победителя пространства"; но зеркало имело гораздо большие размеры. Ребро его, повернутое к Солнцу, и было той полосой, которую путешественники видели раньше, — между тем как круглый диск мнимой планеты оказался дном вагона. Но теперь пассажиры экспедиции смотрели на аппарат-соперник сбоку, и его гигантское неосвещенное зеркало лежало темной тенью на звездном небе. Занавески на окнах были спущены; внутреннее убранство вагона и его таинственные обитатели оставались скрытыми от взоров путешественников. На блестящих стенках вагона ясно вырисовывалось латинское слово: "Patria".

Эго название на международном языке не открывало национальности строителей аппарата. Он был сделан из слегка красноватого металла, и это обстоятельство вызвало следующее замечание Имеретинского:

— Вы помните, что неизвестным похитителям моих чертежей не удалось украсть таблицу для составления свинцового и ванадийного максвеллия. Очевидно им пришлось строить свой аппарат из более тяжелого сплава; вследствие этого потребовалось зеркало больших размеров. На глаз, оно раза в два превосходит наше.

Между тем в движении "Patria" произошло важное изменение. Зеркало его повернулось сначала в одну, затем в другую сторону и через несколько минут аппарат, благодаря замедляющему действию лучевого давления, пошел рядом с "Победителем пространства".

Пассажиры последнего с любопытством следили за этими маневрами. Увлеченные наблюдениями над медленными и величественными поворотами огромного рефлектора, они не заметили, как в стенке вагончика "Patria" отодвинулся металлический щит и открылось какое-то отверстие. Затем оттуда что-то блеснуло…

Сильный толчок потряс "Победителя пространства". Путешественники очень удивились, но не поняли его значения. Через несколько секунд последовал второй удар. Имеретинский, крайне встревоженный, кинулся вниз к нижнему, т. е. переднему окну; все было пусто впереди и нигде не было видно ни тени болида или чего-нибудь подобного.

Третий и четвертый удары сбросили посуду с чайного стола. Пятый заставил зазвенеть верхнее боковое окно, обращенное ко второму аппарату. Что-то ударило в его раму. Тут изобретатель, вернувшийся в верхнюю комнату, увидел странное отверстие в стене вагона "Patria" и сразу понял опасность.

— Негодяи нас обстреливают! — воскликнул он.

В ту же минуту новый выстрел обрушился на вагон. За ним началась настоящая канонада, по-видимому, из нескольких скорострельных орудий.

Второй аппарат оказался снабженным какими-то особенными пушками, приспособленными для стрельбы в безвоздушном пространстве. Экспедиция наткнулась на настоящего корсара эфирного океана. Злоба людская успела завоевать его одновременно с культурой.

Положение было очень серьезным. Борьба между безоружным "Победителем Пространства" и его противником могла иметь только один исход — гибель первого. Имеретинский понял это и не терял времени. Сильным движением повернул он рычаг от зеркала на 90°. Горячие солнечные лучи ярко осветили отражающие листы. Влияние лучевого давления сказалось немедленно — падение "Победителя" стало быстро замедляться.

Нападающие заметили маневр изобретателя и также повернули свое зеркало к Солнцу. Аппараты очень мало удалились друг от друга, и бомбардировка продолжалась. Десятки снарядов ударяли в вагон, и он беспрерывно вздрагивал от толчков. Двойные металлические стенки местами прогнулись; закаленное стекло окна звенело и рама его искривилась.

— Мы не выдержим и двух минут такого огня, — взволнованно сказал Имеретинский. — Достаточно хоть одному снаряду удачно попасть в окно и первое стекло разобьется; следующий удар уничтожит второе стекло, и весь воздух из вагона вылетит в пустоту!..

— Так закройте скорее окно металлическим щитом! — предложил Добровольский.

— Все равно, это не поможет; стенки также долго не выдержат, а зато я лишусь возможности наблюдать за неприятелем. Наше спасение только в бегстве.

С этими словами изобретатель опять повернул рефлектор и поставил его косо к Солнцу.

Враги не успели так же быстро повторить движение, и "Победитель" выиграл несколько десятков сажен. Теперь снаряды ударяли реже, так как стало труднее целиться, но удары нисколько не ослабели, ибо не было воздуха или силы тяготения, которые задерживали бы полет неприятельских ядер.

Однако, через некоторое время аппараты опять сблизились, так как "Patria" направилась наперерез "Победителю". Имеретинский придумал новый маневр: он повернул зеркало и, пройдя перед своими противниками, очутился у них с другой стороны. Неизвестным врагам пришлось открывать орудия с другой стороны и заново пристреливаться.

Гонка продолжалась с переменным успехом.

Путешественники не теряли надежды уйти от неприятеля. Снаряды не раз ударяли в окна, но к счастью, всегда косо, и крепкое стекло не разбивалось от сотрясения. Стенки во многих местах прогнулись и искривились. Зеркало было порядочно изодрано и пробито; это, впрочем, не имело большого значения. Аппараты летели с одинаковой скоростью. Вскоре артиллеристам "Patria" удалось пристреляться, и огонь стал более метким.

Имеретинский вновь повернул зеркало прямо к Солнцу.

— Плохо то, — заметил он своим спутникам, — что мы не можем пустить аппарат полным ходом. Я уверен, что мы бы от них ушли.

— Так за чем же дело стало? — воскликнул Флигенфенгер.

— А вы разве забыли предостережете Штернцеллера: инерция при быстроте 250 килом. в сек. преодолеет силу солнечного тяготения, и мы умчимся в бесконечность. В таком случае мы не только не попадем на Венеру, но и на Землю никогда не вернемся.

— Да, перспектива незавидная: или погибнуть от голода и жажды в холодном мировом пространстве или быть вдребезги расстрелянными этими негодяями.

— Попробуем еще бороться и не будем терять бодрости, — сказал энергичный изобретатель. — Он все время следил за велосиметром, чтобы скорость не стала слишком большой.

Путешественники переживали жуткие минуты; одинокие и беззащитные они чувствовали себя во власти жестокого врага; им, лишенным какой-бы то ни было надежды на помощь и не имевшим никаких средств защиты, оставалось только рассчитывать на быстроту "Победителя Пространства". А снаряды все сыпались, не оставляя живого места на стенках вагона. Наконец наступила неизбежная развязка. Два ядра, одно за другим, ударили в цепи, соединявшие рычаги в вагончике с зеркалом, и разорвали их. Имеретинский, видя, что скорость полета быстро возрастаете хотел повернуть зеркало, но оно больше уже не слушалось его усилий; управление аппаратом стало невозможно!

Страшная истина во всей своей роковой простоте стала перед путешественниками, и они, не обменявшись ни единым словом, поняли друг друга. В безучастном межзвездном эфире разыгралась жестокая драма! Сначала два сверкающих аппарата, как гигантские птицы, неслись друг за другом, горя в солнечных лучах. Один из них, в десятках тяжелых снарядов посылал разрушение и гибель другому!

Произведение величайшего гения, плод чистой и возвышенной науки обратился в орудие истребления. Зависть и злоба еще раз торжествовали. Лишенный руля, "Победитель Пространства", как раненый зверь, со все увеличивающейся скоростью мчался от Солнца, увлекаемый неудержимой силой лучевого давления. "Patria" уже давно пропала в сиянии лучезарного светила и скрылась из вида.

Через несколько часов экспедиция минует орбиту Земли. Продолжая свой полет со скоростью четверти тысячи килом. в сек., аппарат промчится мимо Марса; затем промелькнет рой малых планет и гигант Юпитер; через 61 день останется позади таинственный Сатурн, а там останутся уже только последние члены планетной семьи, далекие Уран и Нептун! Через 7 долгих месяцев пролетят путешественники и их пределы и погрузятся в мрак бесконечной межзвездной бездны…

Там, в этом однообразном эфирном океане, где подобно песчинкам рассеяны огненные солнца, разыгрывается последний акт драмы. Там — смерть.

ГЛАВА IV

Во вражеском лагере

Экспресс проходит 100 килом. в час или 30 метр. в сек.; башенный стриж пролетает 135 метр. в сек.; звук распространяется со скоростью 1/3 килом. в сек.; пушечное ядро — 300 метр. в сек.; наконец, световая волна передается с невероятною быстротой: 300.000 килом. в сек.; она успевает 8 раз в одну секунду обежать землю по экватору и в 8 1/3 минуты пройти 150 миллион. килом., отделяющие нас от далекого Солнца.

Но есть еще одна сила, гораздо более быстрая чем свет; сила, для которой не существует ни пространства, ни даже всесильного времени; эта сила — мысль. Между тем, как свету нужно целых четыре года, чтобы дойти от ближайшей неподвижной звезды до Земли или 35 лет от Арктура; между тем, как от некоторых туманностей и звездных роев эфирная волна летит до нас десятки тысячелетий, — мысль мгновенно переносит нас через все неизмеримые пучины пространства! Вместе с тем ее не удерживают и грани времени, она свободно проникает в прошедшее и будущее.

Так пусть же эта всемогущая сила духа перенесет нас на Землю из тех холодных областей эфирного океана, где мчится разбитый "Победитель Пространства"; пусть она вернет нас ко времени начала этого рассказа, к декабрю 19…. года.

Все еще спало в роскошном дворце посольства.[2] Накануне, 1-го декабря, у посла, Эдуарда Федоровича Дикмана, состоялся большой раут, затянувшийся до поздней ночи, и поэтому усталые хозяева спали дольше обыкновенного. Лакеи приводили в порядок и чистили многочисленный залы и гостиные, а важный, увешанный медалями швейцар спокойно читал газету, когда тяжелая парадная дверь неожиданно растворилась, и на пороге ее показался господин небольшого роста, в одежде, мало говорящей в пользу его портного. Швейцар сначала презрительно поморщился и хотел выпроводить раннего посетителя, но потом вдруг спохватился: он моментально вскочил с места и, широко распахивая вторую дверь, низко поклонился. Эта почтительность мало гармонировала со скромной наружностью вошедшего. По его умному лицу, обрамленному густыми, белыми бакенбардами и длинными седыми волосами, нетрудно было узнать Густава Ивановича Штернцеллера. Астроном стоял в очень близких отношениях к послу и пользовался большим авторитетом в его глазах. Этим вполне объясняется поведение проницательного швейцара. С юношеской бодростью взбежав на лестницу, Штернцеллер спросил у одного из лакеев:

— Эдуард Федоровим встал?

— Никак нет; их превосходительство еще почивают.

— Так разбудите его немедленно.

— Но они вчера поздно…

— Без всяких но… Ступайте!

— Слушаю-с.

В ожидании Дикмана, астроном нервно шагал по зале. Через несколько минут дверь отворилась, и вошел посол. Он весьма мало напоминал лицо, занимающее важный пост представителя могущественного государства. Это был маленький, толстенький человек с короткими руками и ногами. Его некрасивое, заплывшее жиром лицо тем не менее сияло добродушием, а маленькие глаза глядели весело и приветливо. На этот раз он был одет совсем по домашнему: в мягком широком халате и вышитых ночных туфлях. Беспрерывно пыхтя и отдуваясь на ходу, господин Дикман подкатился к Штернцеллеру и испуганно спросил:

— Что случилось?

Астроном указал глазами на лакея. Посол отпустил его.

Когда лакей вышел, Штернцеллер подробно рассказал о бывшем накануне 244-м собрании клуба "Наука и Прогресс".

Дикман внимательно слушал и изредка повторяла

— Что же дальше?

Когда астроном кончил, он спросил:

— Это, конечно, очень интересно, но я-то тут при чем?

— Как вы не понимаете, Эдуард Федорович?!

Астроном наклонился к самому уху посла и начал ему что-то с жаром доказывать.

— Да, да, вы совершенно правы, — заволновался Дикман; я немедленно соберу маленькое дипломатическое совещание, а пока позвольте мне пойти окончить туалет. Сейчас к вам выйдет моя жена.

Посольский дворец оживился; забегали лакеи и писаря, захлопали двери, зазвонил телефон: Дикман обладал необыкновенной способностью поднять суету.

Одиночество Штернцеллера продолжалось очень недолго. Его нарушила супруга посла. Госпожа Дикман была полной противоположностью своего мужа: высокая, худая, вернее, высохшая, она более походила на зачахшую старую деву, чем на высокопоставленную даму. Все черты лица ее имели оригинальную наклонность тянуться куда-то вниз; длинный и тонкий нос, губы, подбородок, даже щеки отвисли и заострились. Вошедшую сопровождал личный секретарь посла, г-н Надель. Хотя Надель не имел официальной должности при посольстве, но фактически он им управлял. Добрый и слабовольный Дикман был всецело в руках хитрого, властолюбивого секретаря, которому приходилось делить свое влияние только с Штернцеллером. Зато последний и был у него не особенно в фаворе. После обмена приветствиями и нескольких приторных любезностей, почтенная дама спросила:

— Чем это вы так взволновали моего мужа, Густав Иванович?

— О, дело чрезвычайно серьезно; затронуты самые насущные интересы "Соседней Страны".

— Вероятно, опять какая-нибудь интрига Франции?

— Нет, могу вас уверить, что вопрос гораздо важнее.

— Вы меня заинтриговали.

Штернцеллер, не желая прежде времени разбалтывать свой секрет, перевел разговор на другую тему.

— Как удался вчера ваш раут? Конечно, он прошел блестяще и оживленно, как всегда у такой умелой и гостеприимной хозяйки?

— Вы мне льстите, Густав Иванович. Действительно было, кажется, не скучно. А отчего вы сами нас не навестили?

— К несчастью, никак не мог. Мое присутствие на ежемесячном собрании клуба было крайне необходимо.

— Опять какая-нибудь фантазия? — снисходительно улыбнулась фрау Дикман.

Разговор переходил с одной темы на другую.

Поговорили о политике, о погоде, о театре и наконец перешли к неисчерпаемому источнику сплетен, когда появился посол, свежий и веселый, как всегда.

— Прошу, господа, на чашку кофе. Через час соберутся приглашенные на совещание, а пока необходимо подкрепить свои силы.

Общество перешло в столовую.

Вскоре действительно стали съезжаться члены дипломатического корпуса, и тотчас после кофе Эдуард Федорович пригласил всех в гостиную и открыл совещание.

— Прежде всего, господа, я считаю своим долгом вас предупредить, что наше небольшое собрание носит совершенно конфиденциальный характер. Что меня побудило вызвать вас всех, объяснит Густав Иванович.

Штернцеллер рассказал еще раз о вчерашнем заседании клуба. Оказалось, что многие из присутствовавших уже прочли в газетах об изобретении Имеретинского. Слушая астронома, все недоумевали, к чему клонится его речь. Штернцеллер видел это и поспешил перейти к самому существу дела.

— Представьте себе, — сказал он, — что Россия открыла бы новый, огромный и чрезвычайно богатый материк; она, конечно, присоединила бы его к своим владениям. Разве такое усиление и обогащение славянского государства не было бы крайне невыгодным для нашей родины? Разве вы не сочли бы своим долгом по возможности воспрепятствовать непомерному усилению России, угрожающему европейскому равновесию?

Среди дипломатов послышался гул одобрения.

— Милостивые государи, — продолжал астроном, — та же опасность, только в еще более грандиозном размере угрожает Европе, если осуществится проект Имеретинского. Его экспедиция присоединит к русским колониям целые новые миры!

— Это недопустимо, — заговорили присутствовавшие, — небесное пространство должно остаться международными

— Я только одного не понимаю, Густав Иванович, — промолвил Дикман, — как можем мы помешать клубу в его предприятии?

Штернцеллер молчал, видимо не решаясь высказать свою мысль.

— Можно бы, например, устранить самого изобретателя, — предложил Надель своим резким, скрипучим голосом.

— То-есть, как это устранить? — спросил добродушный посол.

Секретарь саркастически улыбнулся.

— Другими словами, уничтожить человека, угрожающего величию нашей родины.

— Что вы, что вы! — замахал руками Дикман. — Я никогда не соглашусь на кровопролитие. Что хотите, только не это.

Бедный посол пыхтел больше, чем когда-либо и испуганно оглядывал своих коллег.

Настроение было довольно неопределенное; многие кажется сочувствовали Наделю.

— Примите во внимание, — прибавил последний, — что присоединение к России целой планеты поставит это отсталое государство во главе всего мира. Если планета окажется заселенной, то это колоссальные новые рынки для зарождающейся русской промышленности; если же она будет необитаема, то явится почти неисчерпаемым полем для колонизации. Население растет быстро, и земной шар становится тесен; кончится тем, что нам, культурным гражданам "Соседней Страны", придется селиться под флагом полуазиатской державы.

— Это ужасно, это ужасно! — растерянно повторял посол. — Но все-таки на ваше предложение я согласиться не могу. Придумайте что-нибудь другое.

Обыкновенно такой мягкий и податливый, Дикман на этот раз решительно восстал против своего секретаря. Тогда вмешался Штернцеллер.

— Хотя я лично вполне присоединяюсь к предложению Наделя и нахожу, что следовало бы начать именно с этого, однако, ввиду протеста Эдуарда Федоровича я хочу предложить другой план, более медленный и менее верный, но зато на него, конечно, согласится наш гуманный Эдуард Федорович.

— Да, да, говорите, Густав Иванович, — умоляюще промолвил бедный посол.

— Наша цель, — сказал астроном, — состоит в том, чтобы не дать Имеретинскому осуществить свой смелый замысел; я предлагаю ее расширить: постараемся сами, вместо него, отправиться на открытие новых миров. Таким образом, мы не только воспрепятствуем усилению России, но еще сделаем "Соседнюю Страну" величайшей колониальной державой.

— Браво, Густав Иванович! Мы вас слушаем, — одобрил его посол.

— К нашей цели мы пойдем двумя путями: во-первых, немедленно добудем у Имеретинского чертежи его аппарата и начнем постройку; конечно, это будет делаться у нас на родине и в полной тайне; во-вторых, всячески будем затягивать и препятствовать работам клуба. Я твердо надеюсь, что нам удастся первым окончить постройку и предупредить соперников.

— Прекрасно, великолепно! — восхищался посол. — На какую же планету отправится наша экспедиция?

— В этом вопросе для меня не может быть сомнения. Из всех небесных миров ближе всего по своим физическим условиям Венера. Она, я думаю, вполне подходит для колонизации. Эта планета и будет целью первой экспедиции.

План Штернцеллера был единогласно одобрен, и Дикман передал ему все руководство, а также снабдил необходимыми средствами.

Тут-то и началась та энергичная кампания против Имеретинского, которая причинила ему столько хлопот и неприятностей. В первый же день Штернцеллер организовал кражу проекта изобретателя. Затем всеми силами своего авторитета он восстал против того, чтобы экспедиция клуба отправилась прямо на Марс или Венеру. Будучи сам убежденным сторонником второй планеты, он желал первым вступить на нее и потому с удвоенной энергией удерживал от этого соперников. Впоследствии, когда Имеретинский все-таки добился своего, и клуб выбрал Венеру, старый астроном пожалел, что не склонил прогрессистов в пользу Луны. В таком случае экспедиция осталась бы безрезультатной с практической точки зрения, так как Луна безусловно необитаема для человека. Однако Штернцеллер не унывал; потерпев неудачу с выбором планеты, он решил прибегнуть к более действительным мерам и устроил взрыв аппарата. Имеретинский и его спутники пострадали при этом совершенно случайно; астроном не знал, что они как раз в это время будут осматривать аппарат. Необходимость строить его во второй раз сильно задержала экспедицию и давала Штернцеллеру большое преимущество. Несмотря на все затруднения, аппарат в конце концов все-таки был готов; старый астроном считал уже свое дело проигранным, когда узнал, что отъезд экспедиции назначен на З0-е июля, день встречи земли с августовским потоком.

О, он-то об этом не забыл.

Одно его слово могло удержать путешественников от гибельного шага; но Штернцеллер был готов на все, чтобы не дать им достигнуть Венеры. Он промолчал.

Однако экспедиция не погибла; метеорный поток принес ее обратно на Землю. Тогда Штернцеллер поднял газетную травлю против Имеретинского. Он пробовал вторично взорвать аппарат, но его слишком хорошо охраняли. В своей неутомимой борьбе астроном сделал одну ошибку, которой никогда не мог себе простить. Полемизируя с Аракчеевым, он указал, что при чересчур быстром движении инерция могла унести аппарат в бесконечность. Этим предупреждением он сам спас путешественников от неизбежной гибели; а Штернцеллер вполне сходился с Наделем и желал смерти Имеретинского. Если бы не постоянное и категорическое несогласие посла, тому бы несдобровать. Изобретатель и не подозревал, кому он обязан жизнью. Экспедиция уехала во второй раз; Штернцеллер сказал себе: "На Венере мы еще встретимся".

Между тем постройка аппарата в "Соседней Стране" довольно медленно двигалась вперед. Неудача вора, подосланного астрономом для кражи таблиц сплавов, лишила его возможности воспользоваться легким и прочным максвелием. Необходимо было самому наспех составить нужный сплав. Штернцеллер с честью вышел из затруднения: через месяц он получил сплав всего в два раза более тяжелый, чем вода; прочность его была вполне достаточна. Однако, максвелий был все-таки вдвое легче. Вследствие этого, зеркало для аппарата, который заранее назвали "Patria", пришлось делать в два с половиною раза больше, чем по проекту Имеретинского. Это обстоятельство затянуло работы. Штернцеллер почти все время лично следил за ними и по возможности торопил.

30-го июля "Patria" была лишь наполовину готова. Несмотря на крайнюю спешку, астроном не забыл вооружить свой аппарат; мало ли какие случайности ожидали его в пространстве и на Венере. В тайне Штернцеллер, конечно, лелеял мечту напасть на противников. После неожиданного спасения первой экспедиции, работы над "Patria" велись в две смены: и днем и ночью. Постройка шла в глубочайшей тайне в отдельном корпусе большого завода, под охраной военного караула. Рабочие на кресте присягнули о молчании. Таинственность была крайне необходима; если бы замыслы астронома, поощряемого правительством, стали известны, это легко могло бы вызвать войну между "Соседней Страной" и Россией или даже с коалицией европейских держав.

20-го сентября отправился "Победитель Пространства"; на следующий день, 21-го, за ним последовала "Patria". Она несла трех пассажиров; во главе экспедиции стоял, конечно, Штернцеллер. Спутниками его были: известный геолог Штейн и биолог Блуменберг. К чести их надо сказать, что они сначала не решались принять участие в путешествии, основанном на обмане и лжи, но хитрый астроном сумел пробудить их шовинизм, и ученые согласились. Вагон "Patria" был снабжен всем необходимым, не хуже "Победителя Пространства" и кроме того вооружен четырьмя сильными пушками, которые давали возможность стрелять в пустом пространстве, не теряя ни атома воздуха, заключенного в вагоне. Дальновидный Штернцеллер позаботился обо всем. Отъезд произошел не только без всякого торжества, но даже под строжайшим секретом. Весь замысел и его выполнение остались известными только очень немногим лицам. Граждане "Соседней Страны" умеют хранить тайны!

В верхние слои атмосферы "Patria" поднялась также при помощи воздушных шаров. Громадный аппарат казался гигантской золотой птицей, летящей в небесной лазури.

Перед самым отъездом у Штернцеллера внезапно созрел план, благодаря которому он мог надеяться догнать "Победителя". Астроном поделился им со своими спутниками.

— Вы конечно знаете, господа, — объяснил он, — что как все планеты, так и большая часть их спутников совершают свой путь приблизительно в одной плоскости, почти совпадающей с солнечным экватором. Это вероятно справедливо и для тех масс космической пыли, метеорных камней и проч., которые заполняют ближайшие к Солнцу пространства. Мы можем себе представить солнечную систему в виде слегка удлиненного диска. Если мы не просто отстанем от Земли, а уклонимся к северу, т. е. поднимемся как бы над планетной системой, то мы совершенно беспрепятственно достигнем Венеры. Наоборот, в плоскости солнечного экватора нас могут задержать скопления метеорной пыли. Я надеюсь, что наши соперники были менее дальновидны, мы их перегоним и первые спустимся на вечернюю звезду.

Штейн и Блуменберг отнеслись к проекту очень сочувственно. Как нам уже известно, предположения Штернцеллера вполне оправдались. Первые дни путешествия прошли без всяких приключений. Геолог и биолог несколько скучали, не имея возможности заниматься своей наукой, но они утешались во-первых, тем, что на Венере наверстают потерянное время, а во-вторых, целыми днями сидели над шахматами, так как оба были страстными любителями благородной игры. Астроном, наоборот, чувствовал себя вполне в своей сфере: он изучал звездное небо, производил различные физические наблюдения, следил за скоростью аппарата и проч.

27-го сентября с одной стороны "Patria" появилась беловатая туманная масса. Штернцеллер не сомневался, что это большое скопление космической пыли. Аппарат прошел совсем рядом с ним, или точнее, над ним относительно плоскости солнечной системы. Эта встреча крайне обрадовала астронома; он теперь вполне мог рассчитывать, что "Победитель Пространства" был задержан метеорною пылью. Между тем "Patria" продолжала падать к Солнцу со все возрастающей быстротой. Приятные мечты не помешали Штернцеллеру сфотографировать и зарисовать туманное скопление. На десятый день (одиннадцатый для первой экспедиции) астроном заметил на солнечном диске небольшое, чрезвычайно темное и резко очерченное пятнышко. Оно быстро росло и вообще мало походило на обыкновенные солнечные пятна. Через некоторое время Штернцеллер не сомневался больше: перед ними был аппарат Имеретинского. Они нагоняли своего соперника. Хищная радость блеснула в глазах старого астронома. Он гордо выпрямился и сказал голосом, в котором слышалась безжалостная угроза:

— Теперь мы можем считать себя победителями; я доказал и еще докажу, что для величия родины гражданин "Соседней Страны" не пожалеет ни себя, ни других, и что не какой-нибудь России бороться с нашей великой державой!

С этими словами он подошел к орудиям и стал заряжать их.

Штейн при виде этого поморщился.

— Послушайте, Густав Иванович, нельзя ли без насилия? Ведь мы и так их обгоним и первые водрузим родное знамя на Венере.

— Да, да, я тоже присоединяюсь к этой просьбе, — поддержал Блуменберг геолога.

Астроном насмешливо посмотрел на обоих и промолвил, не отвечая прямо на их слова:

— Вы, господа, мне конечно поможете, или вы больше не патриоты, и я принужден буду…

В этой отрывистой фразе было столько угрозы, что ученые как-то машинально подчинились властному характеру Штернцеллера и стали ему помогать.

Как нам уже известно, бой продолжался недолго; исход его был очевиден с самого начала. Когда астроном заметил, что ядра перебили у "Победителя" цепи для управления зеркалом, он радостно потер себе руки и прекратил пальбу. Расстроенные Штейн и Блуменберг спросили его, что же будет с разбитым аппаратом?

— О, успокойтесь, господа, — ответил он, не задумываясь, — ничего особенного: он полетит от Солнца и вероятно упадет обратно на Землю. Я ведь и сам не хотел бесцельной гибели экспедиции.

Но глаза астронома говорили другое. Видно было, что он прекрасно знает, куда толкнул пассажиров "Победителя", — знает, что межзвездное пространство редко отдает свои жертвы обратно.

Спутники его поверили лживым словам и очень обрадовались, что на их совести не будет убийства. Улетавший с головокружительной быстротой аппарат Имеретинского последний раз блеснул, как бриллиант в солнечных лучах и почти моментально скрылся. Он затерялся в тысячах звезд, горевших на черном небе и, наконец, совсем погас. На минуту пространство оживилось встречей двух небесных поездов; но эта была не простая встреча, а столкновение, швырнувшее один из них в бесконечность. На месте катастрофы опять водворилось предвечное, впервые нарушенное спокойствие!

Штернцеллер вновь повернул зеркало ребром к Солнцу. Маневры во время сражения не только остановили аппарат, но даже сообщили ему движение в противоположную сторону, т. е. от Солнца. Сила тяготения должна была преодолеть это движение и сообщить "Patria" прежнее направление и скорость.

— Наше небольшое приключение, — заметил астроном хладнокровно, — задержит нас дней на семь в пути; но припасов у нас, слава Богу, хватит.

ГЛАВА V

Борьба с бесконечностью

— Консервов?

— 152 килограмма; в том числе мясо, бульон, молочный порошок, сухие овощи, сухари, соль и проч.

— Водорода?

— 36 килограммов…

— Кислорода?

— 437 килограммов.

— Сокращая дневную порцию до 500 грам. твердой пищи и 1 литра воды, мы получим?

— Консервов на 76 дней и воды на 81 день…

— Выпуская для дыхания всего 500 грам. кислорода в день на человека, его хватит?

— На 75 дней.

— Прекрасно: употребив для дыхания часть кислорода, предназначенного для получения воды, и будучи умеренными в пище и питье, мы легко продержимся 80 дней.

— За это время многое может перемениться. Не правда ли, Валентин Александрович?

— Вы совершенно правы, Карл Карлович.

Этот разговор показывал, что путешественники не упали духом после роковой встречи с аппаратом "Patria". Первые минуты отчаянья и ужаса миновали и пассажиры "Победителя Пространства" несколько успокоились и собрались с мыслями. Деятельная и энергичная натура Имеретинского не позволяла ему пассивно отнестись к несчастью; из его спутников также никто не желал сложить руки и покорно ожидать, что будет дальше. Изобретатель прежде всего привел в известность, на сколько дней хватит запасов экспедиции; оказалось, что можно продержаться около 2 1/2 — 3 месяцев.

Удивительное существо человек: кажется, уж все ясно, кажется, не остается никаких иллюзий и рано или поздно конец неизбежен, — нет, он еще цепляется за последние минуты своей жизни, всячески старается их удлинить и не перестает надеяться до последнего вздоха.

К Имеретинскому это было применимо в полной мере: инстинкт жизни, инстинкт самосохранения был у него необыкновенно силен. В решительные минуты голова молодого ученого начинала работать с удвоенной энергией. Во время опасности он не только не терял присутствия духа, но даже наоборот, становился более спокоен и рассудителен — качество, неоценимое для руководителя экспедиции.

Подсчитав ресурсы путешественников, изобретатель подошел к окну и, машинально барабаня пальцами по стеклу, глубоко задумался.

Картина звездного неба по-прежнему развертывалась перед его взором во всем великолепии, но мысли Имеретинского были далеко. Он в сотый раз вспоминал все подробности своего предприятия и старался связать между собою различные препятствия, мелкие и крупные неприятности, начиная с черного шара на 244-м собрании клуба и кончая неожиданным нападением. Многое было ему неясно, хотя, с другой стороны, он уже подозревал главного врага и его мотивы. Постепенно его мысли перешли опять на критическое положение экспедиции. Он внимательно осмотрел зеркало аппарата. Отражающие листы были сильно порваны и местами отстали от рамы; последняя также порядочно пострадала, некоторые переплеты ее покривились и поломались. Однако все эти повреждения затрагивали в общей сложности ничтожную часть поверхности зеркала и оно могло служить по-прежнему.

"Доказательство налицо, — подумал изобретатель: — мы несемся от Солнца с полной скоростью".

Потом он проверил крепость стенок вагона, наружные листы были пробиты в нескольких местах; сквозных же отверстий к счастью не образовалось. Только внутренняя обивка отстала кое-где от исковерканной стены. Вагон также не настолько пострадал, чтобы его состояние угрожало опасностью для экспедиции.

Осмотрев еще раз тщательно аппарат для управления зеркалом, Имеретинский к своей неописуемой радости убедился, что кое-как им с трудом можно поворачивать зеркало. Это давало меленькую надежду на спасение. Все вздохнули свободнее.

Однако Добровольский заявил, что опасность еще не миновала.

— Мы несемся с такою скоростью, — сказал он, — что солнечное тяготение не преодолеет инерции; мы умчимся в бесконечность, даже если повернем зеркало ребром к Солнцу.

— У меня также являлась эта мысль, — сказал Имеретински. — Мы, действительно, ни в каком случае не будем в состоянии немедленно вернуться обратно; но мы можем посредством лучевого давления направить аппарат на любую планету, находящуюся от Солнца дальше, чем мы сейчас; мы можем направить свой полет на Марс или на спутники Юпитера. Там мы починим аппарат и вернемся на Землю.

— Молодец, Валентин Александрович! — воскликнул Флигенфенгер. — Борис, ты должен признать себя побежденным. Наше дело еще не проиграно; мы спустимся на Марс, изучим его; затем вернемся домой, вновь запасемся всем необходимым и отправимся на Венеру. Право, во всяком несчастии есть своя хорошая сторона: вместо одной планеты мы посетим две.

— Спуститься на Марс, — мечтательно промолвил Добровольский, — да ведь это мое заветное желание. Однако не будем строить воздушных замков: я все-таки сильно сомневаюсь, удастся ли рискованная затея.

— Я не понимаю одного, — сказала Наташа, — почему нам не направить "Победителя" прямо на Землю? Ведь она тоже дальше нас от Солнца. Это было бы гораздо благоразумнее, чем с разбитым аппаратом пускаться в далекую экспедицию.

— Что вы, что вы, Наталия Александровна, — замахал зоолог руками. — С какой стати откладывать путешествие? Опять возвращаться на скучную Землю, готовиться, строить, спорить

— Подожди, Карл! — перебил Добровольский разошедшегося приятеля и обратился к молодой девушке:

— Вы ошибаетесь; мы не можем сейчас вернуться на Землю: она не дальше нас от Солнца.

— Не может быть! — удивилась Наташа.

— Однако это так. Посмотрите на весы Гольцова: они показывают расстояние в 150 милл. килом. от Солнца. Мы пересекаем орбиту Земли.

— Значит, за те два с половиной часа, которые прошли со времени встречи с "Patria", мы прошли столько же, сколько за десять дней падения?

— Совершенно верно; первые дни мы падали сравнительно медленно и за десять дней пролетели всего 2.200.000 килом., несясь со скоростью 250 клм. в секунду, на это требуется всего 2 1/2 часа.

— Странно подумать, — продолжала Наташа после паузы, — десять дней тому назад мы были приблизительно на этом же месте, десять дней тому назад здесь несся огромный земной шар, где люди в течении многих тысячелетий жили и мыслили, ни разу не выходя за его пределы. Где он теперь? Куда умчался по своей орбите?

— Вот он, — ответил Добровольский, указывая на боковое окно, — вот она — наша родная Земля!

Путешественники столпились у окна. Среди массы других звезд, одна выделялась своей необыкновенной яркостью. Приглядываясь внимательно, можно было даже различить освещенный полудиск; земной шар был повернут боком. В телескоп картина изменилась: полудиск стал резким и довольно большим; на нем слегка вырисовывались микроскопические очертания материков. Вблизи виднелся маленький серп луны. Бесконечные моря, необъятные горы и леса, многомиллионные города и гордые своей обширностью государства, как они были малы пред лицом вселенной.

— На каком расстоянии от Земли мы находимся? — спросил Флигенфенгер.

— Сейчас сосчитаю; в сутки она проходит около 2,6 милл. килом.; следовательно, за десять дней она удалилась на 26 милл. килом. от этого места.

— Расстояние почтенное.

— И все-таки ни одна планета, — не считая Луны, конечно, — не подходит так близко к Земле. Оттого-то Земля и светит сейчас ярче, чем Венера в самом благоприятном положении.

Действительно, блеск родной планеты затмевал все другие звезды; предметы бросали от нее заметную тень. Венера как раз светила в противоположное окошко; она далеко уступала Земле в яркости и красоте. Зоолог, который пришел в свое всегдашнее веселое настроение, расшаркался, низко поклонился и торжественно произнес, обращаясь к великолепной звезде:

— Сударыня, позвольте вас поблагодарить за гостеприимство, которое вы оказывали мне в течение почти тридцати лет. Желаю вам счастливого пути и успеха во всех делах. Надеюсь по возвращении застать вас в добром здравии.

— Довольно тебе болтать! — остановил Добровольский поток его красноречия.

Шутка Флигенфенгера вернула всех к действительности и путешественники отошли от окна, где горела прекрасная планета, невольно притягивавшая их взоры.

20-го сентября в 4 часа 10 минут дня "Победитель Пространства" вышел из земной атмосферы и 4 часа 50 минут неподвижно висел в пространстве; за это время Земля ушла от него на 512.000 килом. В 9 час. вечера началось падение к Солнцу. До 2-х час. дня 30-го сентября было пройдено 2.050.000 килом. Тут на экспедицию напал второй аппарат. Битва и маневры продолжались около часа. В три часа дня были перебиты цепи, и аппарат с полною скоростью понесся от Солнца. В 5 часов 17 минут того же дня он пересек орбиту Земли в расстоянии 100.000 клм. от того места, где началось падение. Это уклонение произошло оттого, что зеркало было не вполне перпендикулярно к солнечным лучам.

Если бы "Победитель" продолжал лететь с полной скоростью прямо от Солнца, то он пересек бы орбиту Марса через 3 дня 13 1/2 часов. Но так как эта планета к тому времени находилась бы на 15 милл. км впереди по орбите, то, чтобы попасть на нее, аппарату необходимо было изменить путь, слегка повернув зеркало; это уклонение не уменьшит скорости движения, так как сила солнечного тяготения слишком слаба, чтобы заметно повлиять на быстроту аппарата, имеющего громадную инерцию. Расстояние до встречи с Марсом больше, чем до места пересечения его орбиты на 1,5 милл. клм. Поэтому путешественники должны через 3 дня 15 час. упасть или точнее "налететь" на Марс.

Однако при той головоломной быстроте, с которой они неслись, это означало или сгореть в его атмосфере или разбиться о его поверхность. Только в том случае, если атмосфера планеты окажется очень высокой и разреженной, экспедиция могла надеяться на спасение; тогда в редком воздухе аппарат постепенно замедлит свой полет и они сравнительно плавно (т. е. так, что вагон не разобьется вдребезги) спустятся на планету. Если к тому же они попадут в море, то спасение обеспечено. Однако, как мала вероятность на такое счастливое стечение обстоятельств!

Имеретинский поставил зеркало, как следовало, и сказал:

— Мы пересекли орбиту Земли вчера в 5 часов дня. Мы достигнем Марса через 3 дня 15 часов, т. е. 4-го октября в 8 час. утра.

— А так как сегодня 1-е, то нам осталось ждать трое суток, — прибавил Флигенфенгер.

— Столько же времени идет поезд от Петербурга до Одессы!

— Ну, наш экспресс во много раз быстрее; мы в данный промежуток времени пролетим не 2 тысячи, а 64 миллиона километров.

— Не ожидал, — заметил Добровольский, — что моя заветнейшая мечта осуществится так скоро. Вы помните, с каким азартом я защищал Марс при выборе планеты на заседании клуба.

— Как же, — ответил Флигенфенгер, — когда затем мы, кандидаты в члены экспедиции, окончательно решили вопрос, я долго колебался, на чью сторону стать, и высказался за Венеру только потому, что рассчитывал там найти более богатую фауну.

— А вы, Наталия Александровна, за какую планету подали бы голос?

Молодая девушка задумалась.

— Не знаю право; за обе сразу. Мне хотелось бы облететь вселенную. Я уверена, что мы и там и там найдем массу интересного. Я никак не могу освоиться со странной и радостной мыслью, что всего через три дня мы будем в новом мире, увидим иную природу, странных животных и, может быть, даже разумные существа!

Долго еще с увлечением говорили путешественники о чудесах, которые их ожидают; воображение рисовало им разнообразные и причудливые картины. В конце концов всех охватила лихорадка нетерпения; они готовы были утроить скорость аппарата и без того несшегося с непостижимой быстротой к желанной цели.

Поздно вечером, уже лежа на походных постелях, возбужденные и радостные пассажиры "Победителя" мысленно повторяли: "Через два с половиной дня"! С этой мечтой они и заснули.

В два часа пополуночи Имеретинский проснулся от странного ощущения чего-то необычайного. В комнате было светло. Мужчины спали в верхнем этаже, предоставляя нижний Наташе, и солнечные лучи никак не могли проникнуть к ним. А между тем из верхнего окна лился яркий, слегка желтоватый свет. Крайне удивленный изобретатель первую минуту подумал, что он видит сон, но взгляд, брошенный в окно, разуверил его: — вверху и справа на небе появилась огромная планета с ясно заметным диском.

"Уже Марс"! — мелькнула у Имеретинского мысль.

Однако он сейчас же увидел, что ошибся: Марс по-прежнему сиял недалеко от нового светила. Последнее росло с ужасающей быстротой. Оно уже почти достигало размеров Луны и в это время стало заметно, что края его неровны, сильно зазубрены и угловаты.

Изобретатель понял, что аппарат несется ему наперерез. Он поспешно разбудил Добровольского и Флигенфенгера и лаконично сказал им:

— Смотрите!

Самому же Имеретинскому было не до наблюдений; если б он оставил "Победителя" лететь в прежнем направлении, столкновение было бы неизбежно; поэтому он повернул зеркало так, чтобы пройти за небесным телом. Проснись он минутой позже, было бы уже поздно. Странное светило приняло угрожающие размеры, закрыв часть неба в десять или двенадцать раз большую, чем полная луна. Вид его был похож на гору, несущуюся в небесном пространстве. Аппарат описал дугу и, как молния, промелькнул мимо него, пройдя совсем близко. Исполинская глыба моментально исчезла, повернувшись к "Победителю" неосвещенной стороной, и в вагоне опять стало темно.

— Что это такое? — спросил зоолог, пораженный неожиданным явлением.

— Я сам не понимаю, — ответил изобретатель.

Добровольский тоже не мог дать объяснения. Однако он успел сделать кое-какие интересные наблюдения и набросать их наскоро на бумажке.

В это время к мужской компании присоединилась Наташа, услыхавшая шум наверху и слегка встревоженная. На ее нетерпеливые вопросы астроном мог ответить очень немного: встреченное небесное тело было очень невелико; оно имело всего 10–20 миль в окружности.

— Однако это все же слишком много для болида, — заметила девушка.

— Несомненно; скорость его, хотя и очень значительная, также не соответствует параболическим скоростям метеоритов.

— Вы успели разглядеть его поверхность?

— Очень мало. Она была очень неровной, как будто грандиозный ком грязи.

— Больше всего меня удивляет, — продолжал астроном, — что мы встретили это… не знаю как и назвать это небесное тело, так близко от Земли. Орбита последней находится всего в 30 милл. клм. Другое дело за Марсом; там на каждом шагу можно ожидать встречи с астероидом.

Имеретинский прервал его.

— Послушайте, а этот… как его?.. вот вылетело название из головы!.. Ну… да, Эрос!..

— Конечно, — радостно воскликнул Добровольский; и как это я раньше не подумал? Вот недогадливость-то! Ведь англичане не даром называют его "комком грязи".

— Эрос? — повторили Наташа и Флигенфенгер с недоумением.

— Да, да, — подтвердил астроном, — теперь все ясно! Вы все знаете, что между Марсом и Юпитером лежит пояс астероидов; это целые сотни маленьких планеток. Так вот в 1898 году берлинский астроном Вит открыл новую малую планету, названную Эрос. Она замечательна тем, что обладает очень вытянутой орбитой, часть которой лежит между орбитой Марса и Солнцем. Этот астероид раз в 30 лет подходит к Земле ближе всех других небесных тел, кроме Луны. Недавно, когда мы находились на расстоянии 26 миллионов километров от Земли, я сказал, что ни одна планета не бывает к ней так близко; это не верно: Эрос приближается всего на 22 миллиона. Его-то, очевидно, мы и повстречали. Астрономы давно подметили странную изменчивость блеска Эроса. Это в буквальном смысле переменная звезда и яркость ее колеблется до двух величин в течение всего 2 1/2 часов. При этом колебания настолько сложны, что для объяснения их сначала предполагали Эрос состоящим из двух тел, вращающихся одно около другого. Но такое объяснение давало бы все же более правильные колебания блеска, чем есть на самом деле. Оставалось допустить, что Эрос имеет неправильную форму вроде метеорита, при которой планета должна обращаться к Земле то большей, то меньшей частью своей поверхности и тем давать больше или меньше света, колебания которого делаются еще более прихотливыми вследствие разнообразных сложных отражений и игры света от неровной поверхности планеты.

— Хорошо, что неожиданная встреча окончилась так благополучно, — промолвил зоолог, зевая. — Пожелав этому предвестнику Марса всяких благ, я предлагаю вернуться к внезапно прерванному занятою, т. е., лечь спать.

Все охотно последовали благоразумному совету и вскоре в вагоне опять водворилась тишина. Вторая половина ночи прошла спокойно.

ГЛАВА VI

Звезда бога войны

Вид неба почти не менялся.

Мелькали десятки тысяч километров, понемногу разгибались пружины весов Гольцова, показывая удаление от Солнца и уменьшение силы его тяготения, но неподвижные звезды оставались в тех же точках неба, образуя знакомые фигуры. Только планеты меняли свою яркость и положение. Блеск Венеры и Земли заметно ослабел. Первая близко подошла к Солнцу и казалась узеньким серпом. Вторая давно потеряла первенство среди других небесных светил. Она уступила его Юпитеру и особенно кровавому Марсу.

Звезда бога войны росла. Каждый час увеличивал ее великолепие и блеск.

В верхней комнате вагона воцарились красноватые сумерки, напоминавшие свет от зарева пожара. Это приближение целого мира было необыкновенно величественно. Он надвигался сначала, как блестящая точка, затем, как видимый для невооруженного глаза диск, постепенно увеличивающийся. Чувствовалась какая-то неизбежность в стремлении аппарата к этому свободно несущемуся в пространстве гигантскому шару.

Мысли пассажиров уже давно были в новом мире. С тех пор как аппарат направили на Марс, они как будто забыли и про родную Землю, и про Венеру, и про все другие звезды и планеты; даже встреча с Эросом недолго занимала их внимание. Оба телескопа, которыми запаслась экспедиция, все время смотрели на Марс и место у окуляров никогда не пустовало.

Последнюю ночь, с 3-го на 4-е октября, по земному счету, никто из путешественников не смыкал глаз: они были слишком взволнованы.

Несмотря на то, что рефракторы экспедиции не отличались большой силой, Марс в них казался таким же, как Луна в хорошую подзорную трубу. При этом отчетливость изображения не оставляла желать ничего лучшего. Добровольский и минуту не отходил от телескопа; он видел тысячи интересных деталей и поспешно зарисовывал их. Увлеченный работой, астроном не замечал ни времени, ни усталости. До того ли ему было, когда он проникал в такие тайны строения Марса, которые навеки останутся недоступны земному наблюдателю.

Марс, видимый в телескоп

Развернувшаяся картина приближающегося мира была действительно прекрасна и полна интереса. Южное полушарие (астрономические приборы переворачивают изображение и дают север внизу, а юг наверху) было темнее северного. Тут лежали три больших моря: Южное, Эритрейское и Адриатическое[3]. Были ли это настоящие моря, полные воды? Этот вопрос путешественники надеялись разрешить через несколько часов. Марс, подобно Земле, имеет свои времена года, только они продолжаются почти вдвое больше, чем у нас. В это время южное полушарие переживало долгую зиму. Вся полярная область была покрыта белым, блестящим саваном снега, или похожего на снег вещества. Среди южных морей находились большие острова, пересеченные прямолинейными каналами. Но особенно много этих каналов отходило в северное полушарие, которое было занято огромным материком. Здесь они сходились и пересекались в некоторых местах, образуя внутренние озера, напр. Нильское, Изменийское и друг. Многие из каналов были двойными: рядом и совершенно параллельно шел второй канал. Геометрическая правильность их, рациональное распределение по всей поверхности материков, невольно заставляли думать о деятельности разумных инженеров, и путешественники сгорали от желания их увидеть.

Снеговое пятно на южном полюсе Марса

Изредка они обменивались отдельными фразами.

— Борис Геннадиевич, — спросила Наташа, — какое полушарие перед нами — восточное или западное?

— Одна треть западного и две трети восточного. Посмотрите, в южном полушарии ближе к востоку лежит большое круглое пятно.

— Вижу, вижу; с северо-западной стороны его огибает дугообразный канал.

Каналы на Марсе

— Так вот это Солнечное озеро с каналом Агафодемоном. Оно лежит как раз на середине восточного полушария. 90-й меридиан его пересекает. Это одна из наиболее любопытных областей Марса по правильности своих каналов, которые с одной стороны соединяют Солнечное озеро с южными морями, а с другой — с сетью каналов материка. Теперь взгляните на запад, у экватора. Видите там продолговатое очень темное пятно?

— Да, оно составляет залив Адриатического моря.

— Это Великий Сирт, один из самых глубоких водных резервуаров Марса; или же место, покрытое богатой растительностью. К юго-востоку от него тянется длинный Нильский Сирт — это самый широкий из каналов; он имеет З00 килом. ширины, т. е. столько же, сколько Балтийское море в самом широком месте.

— Как могущественны должны быть обитатели Марса, если это дело их рук!

— Ну, рук-то у них, может быть, и нет, — улыбнулся Имеретинский.

— Если бы ученые скептики, — сказал Добровольский, — могли видеть поверхность Марса так, как мы ее сейчас видим, то, вероятно, не возник бы спор о реальности этих великолепных каналов.

— А чем спор кончился?

— В начале 20-го века, в 1907 г., удалось сфотографировать каналы. Беспристрастное свидетельство фотографической пластинки не оставляло сомнения, что они действительно существуют.

— На Марсе больше суши, чем воды? — спросила Наташа.

— Да. То, что мы называем материками, занимает две трети его поверхности. Впрочем, береговые линии Марса крайне неустойчивы. Всякое весеннее таяние снегов затопляет многие части суши и изменяет ее очертания. Материки, должно быть, очень низменны и плоски; достаточно небольшого подъема уровня морей, чтобы залить значительные области. А, может быть, моря — это просто пояса растительности, которая меняется с временами года.

— Тогда материки — это песчаные пустыни?

— Именно. Если же наоборот, материки покрыты растительностью, то она должна иметь красно-оранжевую окраску.

— Возможно ли это? — усомнился Имеретинский.

— Вполне, — ответил Флигенфенгер. — Ведь и на земле многие водоросли имеют бурый и красный цвет. Зеленая окраска наших лесов объясняется тем, что листья содержат зерна зеленого хлорофилла. Представьте, что на Марсе его заменяет красный фито-эритрин или ксантофилл и вы получите кровавые луга и леса.

— Какая это, должно быть, странная картина! — промолвила Наташа. — Через 5 часов мы будем там, ибо уже 3 часа ночи.

Между тем аппарат быстро приближался к планете. Диск ее даже для простого глаза был очень хорошо виден, хотя поперечник его все еще составлял не больше одной пятой лунного. Марс был как бы маленькой красноватой луной. На поверхности его вырисовывались все новые и новые подробности.

— Обратите внимание, Борись Геннадиевич, — прервал изобретатель наступившее молчание, — на странное пятнышко неправильной формы в северном полушарии.

— Где именно?

— Около Ацидалийского моря, — справился Имеретинский по карте Скиапарелли,

— Да, это любопытно. Оно как будто не вполне одноцветно и даже..

— Что даже?.

— Сейчас; я поставлю самое большое увеличение. Несомненно, оно делится на мелкие правильные участки.

— Это, вероятно, город! — воскликнула Наташа. — Давайте спустимся прямо туда!

— Вы хотите слишком многого, Наталия Александровна, — возразил изобретатель. — Мы несемся с такой скоростью, что нам совершенно невозможно точно выбрать место, куда мы пристанем.

— Покажите-ка и мне ваш город, — попросил зоолог.

Добровольский нехотя уступил ему трубу.

— Мне кажется, что это просто участок почвы, покрытой трещинами; они пересекаются в беспорядке и под разными углами. Марсиане, судя по их каналам, народ аккуратный и не стали бы строить такой лабиринт.

— Для трещин это слишком правильно, — возразил астроном.

— А для улиц недостаточно правильно!

— Нисколько!

— Несомненно!

Чуть не произошла ссора между приятелями. Они оставались верны себе даже в эту важную и полную ожидания минуту.

— Бросьте вы свои пререкания, — остановил их Имеретинский, — скоро все сомнения сами собой разрешатся.

— Во всяком случае должны же быть где-нибудь города марсиан, — сказала Наташа.

— Ничего неизвестно; может быть их жилища разбросаны по всей планете.

— Скорей бы уж попасть туда!

Все снова предались своим мыслям и наблюдениям.

Марс не одиноко двигался в пространстве. Около него вращались две луны, получившие в качестве детей свирепого бога войны названия: Фобос и Деймос, т. е. Страх и Трепет. Однако эти небесные тела с диаметрами около 10 килом. были настолько малы, что даже на том близком расстоянии, с которого их наблюдали пассажиры аппарата, они не были видны простым глазом. Неудивительно поэтому, что земные астрономы открыли их лишь в 1877 г. при помощи большого экваториала Вашингтонской обсерватории. Ближайший спутник двигался настолько быстро, что Добровольский видел это движение; планетка обегает свою орбиту в 7 час. 39 мин. Другой употребляет на это целых 30 часов 17 минут.

— Жители Марса счастливее нас, — сказала Наташа, — у них две луны вместо нашей одной.

— Нет, я с вами не согласен, — возразил астроном. — Даже ближайший из спутников кажется в 36 раз (по площади) меньше Луны с земной поверхности и дает в 70 раз меньше света; а дальний — Трепет — просто горит в виде очень яркой звезды.

— Да, в таком случае и я не хотела бы променять нашу красавицу-Луну на эти две крошечные планетки.

— Крайне любопытным должно быть движение Страха по небу Марса. Он обращается вокруг планеты в три раза скорее, чем она сама вокруг своей оси, и поэтому он должен двигаться в направлении противоположном, чем все остальные небесные светила.

— А второй спутник?

— Трепет движется по небу крайне медленно, ибо его период мало отличается от суток Марса.

В разговорах и наблюдениях время быстро бежало и до цели путешествия оставалось менее 2 милл. килом. т. е. два часа пути. Диск Марса был уже всего в два с половиной раза меньше лунного. Благодаря вращению вокруг оси, появились новые части его поверхности. Солнечное озеро переместилось ближе к середине полушария; показались новые каналы и места их пересечений. Вместе с тем морей стало еще меньше, чем прежде: так в восточном полушарии материк простирался далеко к югу. Зато Великий Сирт, Адриатическое море и Эллада переместились в невидимое полушарие.

Телескоп открывал все новые чудеса на Марсе.

То, что земные астрономы называли каналами, оказывалось зелеными долинами, проходящими по пустыне, подобно узкой долине Нила, по которым шли действительные русла каналов. Приглядываясь внимательнее, Добровольский заметил, что материки с их красноватыми оттенками являются действительно обширными пустынями Марса. Подобные области занимали очень значительную часть всей поверхности планеты.

— Эти наблюдения, — сказал астроном, — дают нам основание думать, что преобладающая часть Марса является мертвой песчаной или каменистой пустыней, как предполагал Ловелл; но, конечно, мы только уже на самой планете окончательно разрешим вопрос.

Все выводы и наблюдения Добровольский вкратце записывал и набрасывал схематические рисунки. Впоследствии они дали богатый материал для капитального трехтомного сочинения о небесной экспедиции.

Если путешественники могли свободно и без помех наблюдать моря и материки Марса, то этим они были обязаны чистоте и ясности его атмосферы. Вопрос о том, есть ли в ней облака и пары, многократно обсуждался в астрономической литературе. Новейшие наблюдения разрешили его в утвердительном смысле. Путешественники вполне убедились в правильности такого воззрения. Умеренные области планеты оставались все время совершенно ясными; только в одном месте, под 50° с. ш., около Ацидалийского моря, легкая беловатая пелена тумана закрывала порядочный участок суши и моря. Этот туман медленно наползал на материк с запада, захватывая все большее пространство, но вместе с тем редея и делаясь прозрачным; к 7-ми часам утра он совсем рассеялся. Только у самого берега моря сохранилось продолговатое облако. Оно как раз закрывало ту сеть мелких линий, которую Добровольский считал за город. Эта досадная случайность очень огорчила его. Более постоянные облака держались в экваториальном поясе. Это были длинные и узкие белые ленты; некоторые из них имели 2–3 тысячи килом. длины. К югу от них по спиралям тянулись неясные сероватые полосы, сливавшиеся с облачным покровом, закрывавшим южную полярную область. Там, вероятно, шел сильный снег. Но только очень незначительная часть облачного покрова была настолько густа, что ее можно было сравнить с нашими облаками. По большей части это была легкая, полупрозрачная дымка. В общем же атмосфера Марса была очень чиста и в этом отношении сильно отличалась от земной.

— Интересно, какова высота атмосферы Марса? — заметил Имеретинский, — если она недостаточно высока, то мы можем сильно пострадать при падении на планету.

— Ничего, — весело возразил Флигенфенгер, — не в первый раз! Помните, как мы ввалились в Ладожское озеро?

— Тогда мы летели с гораздо меньшей скоростью, и слой воздуха на Земле очень высок и плотен.

— Относительно атмосферы Марса, — сказал астроном, — мнения сильно расходятся. Сначала ее считали похожей на земную. Затем возникли сомнения. Мое личное мнение таково: количество воздуха, приходящееся на каждую единицу поверхности, на Марсе значительно меньше, чем на Земле. Далее, так как сила притяжения там тоже меньше, то воздух не так сильно сдавлен, как на нашей планете; он более редкий. Вследствие этого я не думаю, чтобы высота атмосферы была мала; она, вероятно, достигает 200 или 300 километров.

— А какова ее температура и химический состав?

— Тоже вопрос спорный. Общая температура Марса почти в два раза ниже земной; поэтому и воздух планеты должен быть довольно холодным. Что же касается химического состава, то вероятно он подобен нашей атмосфере. Если бы воздух Марса состоял из других газов, чем азот и кислород, спектральный анализ давно обнаружил бы это. Мне кажется, что физические условия этой планеты во многом напоминают таковые же на высоких горных плато земного шара, напр., в Тибете, Центральной Америке и пр. Однако, повторяю еще раз, это мое личное мнение, не больше. Очень может быть, исследования покажут, что я ошибаюсь.

Путешественники с интересом выслушали эту маленькую лекцию о Марсе. Успеху ее, несомненно, очень способствовало то обстоятельство, что она сопровождалась иллюстрациями, каких еще не видел никто из смертных. Картина планеты развертывалась во все более величественном масштабе перед очарованными пассажирами "Победителя Пространства". К семи часам утра она достигла размеров полной Луны. Все те подробности, которые удалось увидеть земным астрономам, и еще многие другие открылись непосредственно невооруженному глазу.

Аппарат несся настолько быстро, что диск планеты заметно возрастал с каждой минутой. Яркий красноватый свет наполнил верхнюю комнату вагона. Обивка стен, шкапы и все убранство ее загорелось золотом и пурпуром. Необыкновенно красив был блеск самого вагона и нижней поверхности зеркала, как будто освещенных бенгальским огнем.

Восхищенная всей этой фантастической панорамой Наташа невольно воскликнула:

— Как прекрасен мир и как разнообразны картины природы! Сравнительно с ними ничтожны все вымыслы человеческого воображения!

А диск Марса захватывал все новые части неба. Звезды меркли в его лучах; только быстро движущиеся спутники блестели с правой стороны планеты. Прошло три четверти часа. Кажущиеся размеры Марса уже в 25 раз превосходили полную Луну.

Без десяти минут восемь аппарат прошел точку пространства, где притяжение Солнца и Марса были равносильны и уничтожали друг друга. Эта точка находится на расстоянии 130.000 килом. от последнего. Предметы потеряли всякий вес и оставленные на воздухе висели совершенно неподвижно. Весы Гольцова показывали полное отсутствие тяжести. Добровольский, которому как раз в этот момент захотелось пить, принужден был опрокинуть графин и сильно тряхнуть его, чтобы вода перелилась в стакан. От резкого движения астроном сам поднялся на воздух и остался спокойно висеть между потолком и полом, как в заколдованном замке. Эти явления очень понравились Флигенфенгеру. Он ради шутки проделал следующий опыт. Желая наполнить стакан водою, он держал его не под наклоненным графином, а над ним. Затем он его встряхнул. Вода совершенно так же, как только что у Добровольского, перелилась в стакан. Для картинности, зоолог сам при этом поднялся на воздух кверху ногами. Наташа глядя на него, хохотала до упада и даже всегда серьезный астроном не мог удержаться от улыбки. Путешественники не испытывали этой любопытной особенности некоторых точек пространства, выходя из сферы земного притяжения. Это объясняется тем, что тогда Земля у них находилась сбоку, относительно Солнца, и, таким образом, силы тяготения к обоим светилам не уничтожали друг друга, а давали известную равнодействующую, направленную между Землей и Солнцем. Интересное явление природы продолжалось одну минуту. Затем влияние Марса решительно пересилило и вагон стал быстро поворачиваться к нему своей нижней, более тяжелой частью. Имеретинский для управления аппаратом перешел в комнату первого этажа. Огромный диск Марса светил теперь в нижнее окно. Остальные путешественники последовали за изобретателем.

— Через восемь минут, — сказал последний, — мы должны спуститься на поверхность Марса. Чтобы несколько смягчить удар при падении, я направлю аппарат по косой линии; мы пройдем мимо обеих лун, которые вы видите с правой стороны планеты; затем, уклоняясь влево, мы опишем дугу и почти по горизонтальной линии пересечем атмосферу планеты; это замедлит наш стремительный полет. Кроме того, я постараюсь спуститься в южном полушарии, где больше воды; она сильно смягчает удары.

Все одобрили этот благоразумный и осторожный план.

Диск Марса занял уже значительный участок неба, когда между ним и аппаратом внезапно вырос второй спутник, Трепет. Его красноватая почва по цвету напоминала Марс; это был несомненно голый песок и камень. Поверхность местами была покрыта волнообразными холмами, трещинами и скалами, однако в общем была почти совершенно ровной! Когда пассажиры подлетели к нему еще ближе, они увидели типичную пустыню, окружающую вулкан; беспорядочно застывшие груды лавы, базальта и гранита, нигде ни кустика, ни травки, — не хватало только самого вулканического конуса. Кое-где валялись сероватые массы различных размеров. Добровольский предположил, что это метеоры, упавшие на планету. Эта безотрадная картина показывала, что на Трепете отсутствовала деятельность таких геологических факторов, как вода и воздух. Впрочем, это было ясно и без того по микроскопическим размерам спутника; его притяжение слишком слабо, чтобы удержать частицы воздуха и паров воды, если даже они образовались при застывании Трепета, то моментально рассеялись в пространстве или присоединились к атмосфере Марса.

Но путешественникам некогда было делать подобные умозаключения; аппарат несся прямо навстречу Трепету, и Имеретинский еле-еле успел уклониться от столкновения. Изобретатель немного ошибся направлением и поэтому чуть-чуть не налетел на планетку. Однако, только что "Победитель" миновал ее, как перед ним вырос другой спутник, Страх. Беглый взгляд показал Добровольскому, что он ничем не отличался от предыдущего. Избегая нового столкновения, Имеретинский повернул зеркало вправо. Этот опрометчивый маневр погубил дело. Если бы аппарат прошел с левой стороны Страха, он через несколько секунд попал бы в атмосферу главной планеты. Теперь же произошло нечто совершенно непредвиденное: увлекаемый огромной силой своей инерции, "Победитель" пролетел мимо Марса, даже не зацепив его атмосферы. Тщетно поворачивал Имеретинский зеркало — было уже поздно. Аппарат, описав крутую дугу, промчался на расстоянии около 1000 килом. от южного полюса и стал быстро удаляться. Чудная картина нового мира моментально пропала, так как аппарат летел перед неосвещенной стороной Марса. На полминуты в вагоне стало совершенно темно, потом он вышел из тени планеты, и яркие солнечные лучи опять наполнили его, кончились красноватые сумерки при свете Марса, настал опять ничем не омрачаемый однообразный день.

Путешественники были в отчаянии; сразу рушились все их мечты и надежды. Они уже мысленно освоились с оригинальной природой Марса и даже полюбили ее. И вдруг один неудачный поворот зеркала разрушил хорошо обдуманный план. Ни сила лучевого давления, ни притяжение планеты не могли преодолеть инерции стремительного полета. "Победитель Пространства" неудержимо удалялся в глубину вселенной.

В вагоне наступило долгое томительное молчание. Его нарушил Имеретинский. Он сильным движением повернул зеркало прямо к Солнцу и сказал с холодной решительностью, с несокрушимой энергией:

— Мы не попали на Марс; все равно вперед — на Ганимед!

ГЛАВА VII

Небесная странница

Сколько чудес вселенной уже видели наши путешественники, какие величественные страницы мироздания, до сих пор скрытые от взоров человека, развернулись перед ними! Пустота холодного, межзвездного пространства, мрачные картины лунных гор и долин, красные равнины Марса, его правильные каналы и белые полярные снега, его пустынные микроскопические луны, первый из астероидов, Эрос, грозный поток метеоритов и туманное скопление метеорной пыли — все эти тайны эфирного океана, окружающие тесный земной шар, раскрылись перед отважными исследователями. А сколько неизвестного еще лежало впереди! Сколько новых картин скрывала книга природы! Как бы желая вознаградить экспедицию за неудачу с Марсом, бесконечное пространство показало ее участникам еще много чудес за время их долгого пути.

Ободренные мужественными словами Имеретинского, путешественники подчинились неизбежному.

— На Ганимед, так на Ганимед! Это ведь самый большой из спутников Юпитера? — спросил Флигенфенгер.

— Да; он немного меньше Марса и значительна больше Меркурия.

— А сколько времени нам понадобится, чтобы достигнуть этой новой цели путешествия?

— Двадцать пять дней.

— Что?! Чуть не целый месяц!

— Совершенно верно. Нужно 3 1/2 недели, чтобы, имея скорость 250 килом. в сек., пролететь 540 милл. килом., отделяющие Марс от Юпитера.

— Сколько же времени пришлось бы потратить, чтобы достигнуть Нептуна?

— В восемь раз больше.

— Однако, я вижу, что для межпланетных расстояний никакая быстрота не является чрезмерной. Должен признаться, господа астрономы, что ваша наука изучает грандиозный предмет.

— Да, вселенную, — просто ответил Имеретинский.

— Что же нас ожидает на Ганимеде? — продолжал расспрашивать зоолог.

— Я думаю, что об этом мы поговорим после, — сказал изобретатель. — Теперь же мы 40 часов не смыкали глаз, следя за приближением Марса, и нам необходимо отдохнуть.

Это было совершенно справедливо: у всех глаза сами закрывались от усталости. Несколько часов сна восстановили силы путешественников и к полудню они встали свежие и бодрые, как всегда. Остальную часть дня они провели как обыкновенно; кто занимался наблюдениями, кто писал свои мемуары и т. д. Флигенфенгер продолжал вести хозяйство экспедиции. Вечером Добровольский дал следующий совет.

— Пролетая между Землей и Марсом, мы оставили наши ночные дежурства и из-за этого чуть-чуть не столкнулись с Эросом. Необходимо восстановить прежние строгие правила. Мы пересекаем теперь часть пространства, полную подводных камней, выражаясь описательно.

— Вы имеете в виду малые планеты?

— Именно; хотя астероиды расположены более скученно далеко отсюда, но некоторые из них подходят к самой орбите Марса и даже еще ближе к Солнцу. Поэтому надо быть осторожными.

— Ах да, малые планеты! — взволновался Флигенфенгер. — Это серьезная опасность, не меньшая, чем поток падающих звезд!

— Успокойся, Карл! — возразил ему астроном. — Большая ошибка думать, что астероиды расположены так же тесно, как метеориты в густом потоке их. В среднем, малые планеты удалены друг от друга на много миллионов километров.

— Вот как! А я полагал, что это целое небесное полчище, через которое пробраться будет не легко.

— Кто первый дежурит? — спросил Имеретинский.

— Давайте, бросим жребий для справедливости, — предложила Наташа.

— Хорошо, — улыбнулись мужчины ее хитрости, — только вы в нем не примете участия.

Первая очередь выпала Флигенфенгеру. Чтобы не скучать в одиночестве, он вооружился кистью, красками и тетрадью. Зоолог был очень недурным художником и его научные сочинения всегда были украшены прекрасными акварельными иллюстрациями.

Время от времени художник оглядывал небо впереди аппарата. Оно расстилалось все таким же черным и бездонным, украшенное тысячами звезд, горевших ровно, без мерцания. На Земле постоянно погруженный в свои научные занятия, Флигенфенгер как-то не замечал звездного неба; тем более, что оно часто бывает закрыто непроницаемым слоем облаков и всегда подернуто дымкой густой атмосферы. Здесь же, в глубине пространства, так сказать в самом небе, зоолог все с большею любовью смотрел на его вечную, неизменную красоту. Благодаря сведениям, почерпнутым из разговоров с товарищами, оно начинало открывать ему свои дивные несравненные тайны. Светила не являлись больше для Флигенфенгера однообразными блестящими точками, в беспорядке разбросанными по небосклону; он познакомился с природой и особенностями многих из них, и поэтому звездное небо было для него не только чудной картиной, но и раскрытой книгой, полной величественного содержания. Зоолог знал природу туманностей, этих зародышей новых миров, и мог рассказать эволюцию звезд, начиная с молодых белых, каковы Сириус или Вега, затем о желтых светилах среднего возраста, как Капелла или наше Солнце и, наконец, о старых, застывающих мирах, как Арктур или Альдебаран. Флигенфенгер мысленно представлял себе их дальнейшую судьбу: звезды окончательно остынут и перестанут посылать световые лучи. Но неправильности в движении еще светящихся звезд открывают их невидимое для глаз существование. Планеты являются такими охладившимися мирами; они горят не собственным светом, а отраженным, солнечным.

Залюбовавшись картиной неба и погрузившись в свои мысли, зоолог забыл про рисунок.

Перед ним мысленно проходили новые чудеса вселенной. Он видел двойные звезды, красные и синие, изумрудные и золотистые. Воображение отказывалось нарисовать великолепие дней и зорь на планетах, которые, вероятно, тяготели к этим цветным звездным парам. Если одно наше желтоватое Солнце наполняет Землю красками, то какова должна быть картина мира, освещенного оранжевым и фиолетовым или красным и аметистовым солнцами. И еще много других, столь же волшебных картин открылось Флигенфенгеру с тех пор, как он немного познакомился с астрономией.

Двойная звезда Кастор в созвездии Близнецы

То рисуя, то любуясь небом и мечтая, зоолог не заметил, как прошло время его дежурства. В час ночи он разбудил Добровольского, который должен был сменить его. Астроном потушил газ, при свете которого рисовал Флигенфенгер и немедленно принялся за наблюдения. Добровольский хотел направить трубу на ярко сиявший Юпитер, когда совершенно случайно заметил несколько вправо от него небольшое туманное пятно, видимое простым глазом. Справившись в каталоге, астроном не нашел в нем никаких указаний на существование туманности или звездного роя в данной области неба. Оставалось два возможных предположения: или это была новая туманность, или Добровольский наткнулся на комету. Через полчаса вопрос должен был выясниться; туманность, лежащая за биллионы километров от планетной системы, за этот промежуток времени нисколько не изменит своего видимого положения; между тем комета, благодаря быстрому движению аппарата и своему собственному, займет новое место на небе. Астроном тщательно определил положение неизвестного светила относительно двух соседних звезд, и приготовился ждать. Чтобы время прошло незаметно, он занялся пока осмотром других частей неба.

Через 30 минут, слегка волнуясь, он произвел вторичное измерение: туманное пятно переместилось.

Итак, это была комета.

В прежние времена эти странные светила наводили ужас на человечество. На них смотрели, как ка вестников грядущих бедствий, как на проклятие, посылаемое разгневанным божеством. Внезапно, так по крайней мере казалось, загораясь на небе, комета далеко протягивала свой хвост, как светлую, прозрачную вуаль.

Откуда она являлась? Куда исчезала? Никто этого не знал, и суеверный страх окружал светило.

Теперь астрономы в значительной мере проникли в тайну природы комет и лишили их сверхъестественного значения. Кометы, как всякое другое небесное светило, подчиняются великому закону, открытому Ньютоном, — закону тяготения. Многие из них принадлежат к солнечной системе и по вытянутому эллипсису обегают центральное светило. Но и в наше время многое остается загадочным в кометах. Они приходят, в виде круглой туманности с ядром, откуда-то из глубин пространства и обыкновенно, обогнув Солнце и украсившись длинным хвостом, удаляются обратно во мрак межзвездной глубины. При этом они постепенно теряют хвост и снова превращаются в простое туманное пятно.

Это настоящая небесные странницы. Миллионы лет рассекают они эфир, переходя от одной планетной орбиты к другой, на короткое время погружаются в жар огненных солнц и, как бы набравшись новых сил, продолжают свой путь. Сотни биллионов километров, которые даже свет пробегает годами, не пугают кометы. Они жительницы мрака и холода междупланетного пространства.

Кометы, вместе с хвостом, обладают огромным, прямо невероятным объемом; само гигантское Солнце, в миллион триста тысяч раз превосходящее Землю, ничтожно сравнительно с легкой кометой. Десятки миллионов таких, как Солнце, шаров потребовалось бы, чтобы занять пространство большой кометы с хвостом в 300 миллионов километров. И однако, эти колоссальные светила имеют ничтожный вес, составляющий стотысячные доли веса земного шара. Кометы так легки, так прозрачны, что самые слабые звездочки светят сквозь них, нисколько не теряя в блеске. Это настоящая, riens visibles, как их метко назвал французский астроном Бабинэ. Вот, какое светило видел перед собой Добровольский, вот та тайна, которую пространство хотело раскрыть перед путешественниками.

Астроном недолго занимался кометой. Она была еще очень далеко, на расстоянии 30 милл. килом. Между тем три разновременных измерения показали ему, что аппарат несется ей почти навстречу и пройдет в расстоянии нескольких сот тысяч километров от нее. Это будет через 1 1/2 дня. Тогда можно удобно изучить комету; теперь же небольшой рефрактор "Победителя" не открывал никаких подробностей ее строения. Поэтому Добровольский навел трубу на Юпитер и занялся наблюдениями над этой огромной планетой. Рядом с ней в виде небольшой звездочки блестел Ганимед, на который хотела спуститься экспедиция, чтобы остановить свой бешеный полет в черную глубину пространства и вернуться обратно на землю. Под утро астроном разбудила Имеретинского, и, ни слова не сказав ему о своем открытии, спокойно лег, чтобы продолжить прерванный сон.

Лишь на другой день вечером рассказал он остальным об ожидающем их интересном зрелище.

Путешественники собрались за чайным столом и вспоминали всю долгую эпопею приготовлений к экспедиции. Неудачи и споры строительной комиссии, волнения перед отъездом, ужасная катастрофа с метеоритами, второй отъезд и дальнейшие события — все это происходило перед ними длинной чередой.

Между прочим Наташа спросила:

— А помните ли вы, господа, как я с вами познакомилась? Встреча с Валентином Александровичем была довольно оригинальной.

— Еще бы, улыбнулся изобретатель, я как полоумный вломился к вам в дом в 12 часов ночи. Чего уж оригинальнее!

— Как это произошло? Мы не знаем, поинтересовались Добровольский и Флигенфенгер.

— Это было после того, как я увидел, что у меня украли чертежи аппарата. На следующий после 244-го заседания день.

— Как вы на нем великолепно говорили! — промолвил зоолог и даже глаза его загорелись при этом воспоминании; — после вашей речи я ревел и стучал, как бешеный бык. Удивляюсь, как мое горло выдержало.

— Да, кричал ты действительно здорово, подтвердил астроном. Мои уши до сих пор помнят эти приятные мгновения.

— Вы, конечно, как всегда и везде сидели рядом и все время ссорились? — сказала Наташа. — Я с самого начала нашего знакомства могла убедиться что таково ваше постоянное времяпровождение.

Оба приятеля промолчали.

— Мы все вместе осматривали аппарат, — продолжала молодая девушка подтрунивать, — и вы за два часа успели два раза поссориться.

А она еще не знала, что они только что перед этим поссорились из-за того, каким образом ехать к Имеретинскому.

Желая перевести разговор на другую тему, Флигенфенгер, как бы не слыша наташиных слов, сказал:

— Вот уже второй день мы летим без всяких встреч и приключений! Неужели так будет продолжаться до самого Ганимеда?

— Давай-то Бог, — ответил изобретатель. — Довольно с нас приключений!

— Да, но вместе с тем еще 20 дней…

— Всего девятнадцать, — поправил астроном.

— Ах, не все ли равно! Еще 19 дней пути в полной пустоте, это не особенно весело!

— Зато безопасно.

— Пройти рядом с каким-нибудь светилом тоже безопасно и притом очень интересно.

— Вот избаловался-то! — сказал Добровольский: — сегодня ему подай Марс, завтра Луну, а после завтра еще что-нибудь. Хоть и следовало бы наказать тебя за нетерпение, да уж так и быть, сжалюсь! Завтра твое желание осуществится!

— Каким образом? — спросили все в один голос.

— Ночью я сделал небольшое открытие.

— И до сих пор ничего нам не сказали? Это возмутительно!

— Наоборот, я не хотел испытывать ваше терпение. Зачем вас волновать заранее?

— Да, ну вас, — промолвила Наташа, — не тяните, говорите в чем дело!

— Извольте! Видите вы там, правее Юпитера, туманное пятно?

— Видим!

— Так это комета. Завтра, в два часа дня, мы пройдем недалеко от нее.

— Ура! — крикнул зоолог радостно, но затем прибавил: — а ведь ты, Борис, нас обманываешь?

— Вот мило; почему?

— Потому, что это не комета. Где же ее хвост?

— Ты, как видно, заражен общим предрассудком. Знай, что далеко не у всех комет бывают хвосты; и во всяком случае они образуются близ Солнца. А наша комета еще только приближается к нему и не успела обзавестись этим украшением.

— Очень жаль! Комета без хвоста — се n'est pas chic!

— Тем не менее это очень интересно. Завтра с утра начинаем наблюдения.

6-го октября, в два часа дня, комета не имела уже своего прежнего скромного вида. Она широко раскинулась по небу бледно светящимся облаком. Внутри, ближе к стороне, обращенной к Солнцу, находилось более яркое и плотное ядро. От него, тянулись лучи преимущественно вперед, т. е. к Солнцу; это были потоки газов; влияние центрального светила начинало уже сказываться. Телескоп открывал некоторые подробности строения ядра. Было ясно видно, что оно состоит из массы отдельных твердых тел, которые находились в энергичном движении, вращаясь друг около друга.

— Эта картина, — сказал Добровольский, — вполне подтверждает предположения астрономов. Мы можем теперь легко себе представить полную историю кометы и ее связь с метеорными потоками.

— С метеоритами? Это интересно! Расскажите нам, — попросили Наташа и Флигенфенгер.

Добровольский охотно исполнил их просьбу.

Строение ядра и хвоста кометы

— Происхождение комет нам совершенно неизвестно; может быть это первая стадия сгущения первичной материи, а может быть и совсем не то. Хотя вид и форма комет чрезвычайно варьируются есть случаи наиболее типичные, их я и буду придерживаться. Комета является в солнечную систему неизвестно откуда в виде ядра, состоящего из камней разной величины и окруженного светящейся, чрезвычайно разреженной атмосферой; последняя тянется на сотни тысяч верст от ядра. По мере приближения кометы к Солнцу, в ней начинают происходить большие изменения. Солнечный жар, а также может быть электрические влияния вырывают из ядра целые потоки газов; они сначала обращены к Солнцу, затем загибаются и, все увеличиваясь в размере, образуют хвост. После огненного крещения, во время перигелия, он достигает наибольшего развития, потом вновь постепенно уменьшается, рассеиваясь в пространстве.

— Почему же газы из ядра сначала устремляются к Солнцу, потом вдруг загибаются от него?

— Это вопрос, далеко не разрешенный. Тут вероятно, играют роль электрические и тепловые силы Солнца и лучевое давление. Но определенно еще ничего неизвестно. Многие ученые вообще отрицают материальность хвоста, и аргументы их очень вески. Полная прозрачность хвоста, обыкновенно имеющего громадную толщину, и, главное, та невероятная скорость, с которой конец его должен двигаться, — заставляют усомниться материя ли это? Головы некоторых комет проходили всего на 100 тысяч килом. от солнечной поверхности; следовательно, до центра было 750.000 килом. В это время голова имела скорость свыше 500 килом. в сек. Комета уже успела украситься хвостон в 300 милл. килом. длиной. Хвост не только поспевает за стремительным движением головы, но и остается все время обращенным в сторону, противоположную Солнцу. Что же происходит? Голова описывает дугу с радиусом в 750 тыс. килом., а конец хвоста имеет ту же угловую скорость при радиусе в 300 милл. килом. Следовательно, он имеет скорость в 400 раз большую или 500 х 400 = 200.000 килом. в сек. Это почти скорость света, и мы не знаем другого случая, чтобы материя имела такую скорость. Эти поразительные выводы и заставляют отрицать материальность хвоста комет. Слой газа или другой материи в 1 1/2 милл. килом. толщиной (такова была атмосфера кометы 1811 года) не может быть совершенно прозрачным и не может иметь быстроты, близкой к скорости световой волны.

Путь кометы около Солнца

— Я не понимаю, — сказал Флигенфенгер, — как могут быть хвосты не материальны, раз мы их видим?

— Вероятно, это какое-нибудь электрическое явление вроде северного сияния или того, что происходит в Круксовой трубке, т,е. стеклянном сосуде, из которого выкачан почти весь воздух. При пропускании сквозь него электрического тока, внутри получается довольно яркое свечение. Оно во многом напоминает кометные хвосты.

— Как жаль, что наша комета еще лишена своего лучшего украшения! — промолвила Наташа.

— До сих пор я не вижу, где связь комет с падающими звездами, — напомнил зоолог Добровольскому.

— Ах да, я и забыл. Если комета удаляется обратно в межзвездное пространство, то история ее бывает закончена с потерей хвоста. Но иногда притягательная сила одной из планет преобразует орбиту кометы из параболы или гиперболы в замкнутый эллипсис. Тогда она становится периодической и в определенное число лет обегает свою орбиту, каждый раз подходя близко к Солнцу. Известно довольно большое число таких комет. Постепенно солнечное тепло и сила тяготения разрушают туманное светило; атмосфера рассеивается в пространстве, а твердые тела, из которых состоит ядро, растягиваются по орбите, образуя кольцо метеоритов. Тот поток их, в который мы попали 28-го июля, является остатком третьей кометы 1862 года. Таким образом, мы может быть еще встретим теперешнюю комету во время одного из наших будущих путешествий.

— Не дай Бог! Довольно одного знакомства с метеорами!

Окончив свое объяснение, Добровольский продолжал наблюдения. Он зарисовал комету и отметил в записной книжке все, наиболее характерное и интересное. Затем он направил на светило спектроскоп.

— Знаешь, Карл, — обратился он к зоологу, — в природе комет есть одна черта, особенно интересная для тебя, как биолога.

— Что такое?

— Атмосфера их состоит преимущественно из углеводородов, т. е. соединений, рассматриваемых органической химией.

— Да, да я припоминаю, что это обстоятельство выставляется, как аргумент, сторонниками заноса жизни на Землю из пространства.

Долго еще беседовали путешественники о кометах, самых фантастических и таинственных из всех небесных светил. Между тем "Победитель" быстро летел в пространстве и через несколько часов прошел мимо кометы, которая потонула в солнечных лучах. Впереди опять расстилался бесконечный эфирный океан, черные глубины которого были украшены яркими звездами.

ГЛАВА VIII

Карлики солнечной системы

Четыре дня летел аппарат в глубине пространства, не встречая ничего, решительно ничего. Как гигантская серебряная птица рассекал он эфирный океан и кругом было абсолютно пусто.

Как передать это оригинальное и жуткое чувство пустоты? В полной мере его не испытывали ни мореплаватель, у которого всегда остаются перед глазами волны океана с его рыбами и дельфинами, ни даже воздухоплаватель, который может любоваться голубым небом, белыми облаками и далекой, но все же видимой Землей; только в межпланетных черных безднах вполне овладевает человеком пустота.

Однообразие ее утомило и пассажиров быстрой серебряной птицы, так как прошло уже четыре дня после встречи с кометой.

В вагоне царствовала полная тишина. Путешественники выдумывали себе разные занятия, стараясь убить время: Наташа читала увесистый том небесной механики, добросовестно стараясь разобраться в многоэтажных формулах; Имеретинский составлял чертеж какого-то фантастического и, по правде сказать, ни к чему не нужного оптического прибора; Добровольский вычислял орбиту кометы, в уме перемножая трехзначные числа. Около него примостился Флигенфенгер и набрасывал карандашом портрет приятеля.

Но вскоре астроном встал и со словами: "Я сейчас, только новый карандаш возьму", поднялся наверх.

Прошло несколько минут. Флигенфенгер начинал терять терпение.

— Скоро ты? — крикнул он.

Молчание.

— Борис, скоро ты? — вторично позвал зоолог.

— Нет, я больше не могу писать, — послышалось в ответ.

— Отчего? — удивился покинутый художник.

— Кажется Веста!

— Какая там Веста? — сердито воскликнул Флигенфенгер, — иди скорей, надо эскиз кончить.

— Нет, позвольте, — вмешался Имеретинский; — Веста это действительно очень интересно. Я тоже пойду наверх.

— Ничего не понимаю! — в отчаянии промолвил зоолог. — Разве можно с ним рисовать: я только что глаза начал и как раз уловил любопытную черточку, а он — "Веста" какая-то!

Между тем наверху из окна открывалась интересная картина изменившегося звездного неба. Оно стало необыкновенно богато яркими звездами. Всего существует около 20 звезд первой величины в обоих полушариях небесной сферы. Теперь же из одного только верхнего окна было видно не менее сорока светил такой яркости. Некоторые из них медленно перемещались.

Количество звезд второй величины также прибавилось. Вообще небо имело довольно странный вид. Казалось, что созвездия перепутались и перемешались; признать знакомые фигуры было очень трудно.

Флигенфенгер, убедившись, что на рисование нет больше никакой надежды, перешел вслед за другими в верхнюю комнату и здесь в удивлении остановился около окна.

— Что же это? — спросил он без волнения, — мы опять несемся в метеорный поток?

Картина действительно очень походила на то грозное, но великолепное зрелище, которое открылось перед путешественниками за несколько минут до катастрофы 28-го июля. Однако звезд было все-таки гораздо меньше. Астроном поспешил успокоить Флигенфенгера.

— Нет, — сказал Добровольский, — это не поток метеоритов. Мы просто проходим первый пояс астероидов.

— Разве таких поясов несколько?

— Дело в том, что малые планеты неравномерно распределены между Марсом и Юпитером. До сих пор мы могли только встретить отдельные, разбросанные на огромном пространстве астероиды. Сегодня же мы проходим первый пояс, где они расположены более густо. Это будет продолжаться до завтрашнего утра. Затем несколько часов мы пролетим по области, лишенной планеток, и вступим в главное скопление, которое тянется на 44 милл. килом., т. е. составляет для нас два дня пути.

— На каком расстоянии от Солнца находятся эти пояса?

— Первый на 2,39 радиуса земной орбиты = 360 милл. килом., а второй в среднем на 2,70 радиусов = 400 милл. килом. Это соответствует середине всего пояса астероидов. Еще одно скопление их мы встретим на расстоянии 3,15 радиусов. После этого до самого Юпитера малые планеты рассеяны очень редко.

— Какова полная ширина пояса малых планет?

— Обыкновенно ее считают в 300 милл. килом., но это не верно, ибо, с одной стороны, некоторые из них, например, Этра или встреченный нами Эрос заходят за орбиту Марса, а другие (Гектор, Патрокл и проч.) имеют среднее расстояние от Солнца, такое же, как Юпитер. Поэтому ширина пояса достигает 600 милл. килом.

— И сколько астероидов рассеяно на этом огромном пространстве?

— Не знаю! Вероятно много тысяч. Некоторые астрономы предполагали, что их всего около тысячи, но доказательство противного у нас на лицо. Их несколько сотен в небольшой области, которая нас окружает.

Звездное небо принимало все более необычайный и богатый вид. Некоторые светила, как бы по мановению волшебного жезла, быстро увеличивались в яркости, образуя заметный для глаза диск, затем они также быстро уменьшались и терялись в рое остальных звезд. Один маленький астероид пролетел совсем близко от бокового окна, на минуту осветив вагон бледно-розовым светом.

— Где же Веста? — спросил Имеретинский.

— Ах да, я забыл про нее. Видите там впереди чрезвычайно яркую звезду белого цвета. Это, вероятно, и есть Веста.

— Что вас заставляет думать так?

— Наблюдая ее очень медленное перемещение, я рассчитал, что планета находится на расстоянии не менее 3 милл. килом., от нас. Между тем в телескоп ясно виден ее поперечник: это доказывает, что мы имеем дело с одним из четырех самых больших астероидов, а из них только Веста находится на данном расстоянии от Солнца. Через 2 или 3 часа мы подойдем гораздо ближе и тогда я надеюсь подробно изучить ее.

Аппарат продолжал свой быстрый полет, окруженный астероидами. Иногда число их уменьшалось, но затем опять со всех сторон зажигались яркие звезды.

— Мы не рискуем налететь на одну из планеток? — спросила Наташа.

— О, нет, — ответил изобретатель. — Это только так кажется, что они близко от нас. Большинство из них удалено от нас на десятки и сотни тысяч километров. В действительности даже в местах наибольшего скопления астероиды крайне редко рассеяны в пространстве.

— Слава Богу, а то мы легко могли бы разбиться об один из них.

— Однако, побывать на одном из этих микроскопических миров тоже очень любопытно, — заметил Флигенфенгер.

— Вряд ли мы нашли бы там много интересного; кроме того, они все, за исключением Весты, лишены атмосферы и нам нечем было бы дышать.

— Отчего же природа так обидела их?

— Просто потому, что сила тяготения на них слишком слаба, чтобы удержать частицы газа от рассеяния.

— В таком случае Бог с ними; лучше летим на Ганимед.

Любуясь астероидами, Наташа не забывала своих хозяйских обязанностей. Она накрыла стол, так как было четыре часа, время, когда путешественники всегда пили чай. 200 милл. килом. отделяли их от родной планеты и все-таки они оставались связанными с ней своими потребностями. Время бодрствования и сна, часы еды и вообще распределение дня сообразовалось с вращением земного шара вокруг оси, с положением Солнца над улицами Петрограда. Затерянные в дебрях пространства, где не бывает ни лета, ни зимы, ни дня, ни ночи, пассажиры аппарата оставались сынами Земли. В семь часов утра они вставали и пили чай, в двенадцать обедали, в 4 пили второй чай, в половине девятого подавался легкий ужин; в полночь в вагоне водворялась тишина, и только один дежурный бодрствовал, оберегая всеобщий покой и безопасность. Таков был режим, установленный с самого начала экспедиции, и Имеретинский твердо настаивал, чтобы все ему следовали. Благодаря правильному образу жизни, ничье здоровье не пострадало, несмотря на отсутствие движения и вообще ненормальные условия. Только в самых исключительных случаях допускались отступления от принятого порядка; такова, напр., была ночь, когда путешественники ожидали падения на Марс.

За чайным столом разговор сначала не клеился и только, когда первый аппетит был удовлетворен, вернулись к вопросу, в данную минуту для всех самому интересному, к астероидам.

— Когда открыты малые планеты? — спросил зоолог.

— Их открытие, — отвечал Добровольский, — одна из очень любопытных страниц в истории астрономии.

— Расскажите, Борис Геннадиевич, — попросила Наташа, — вы ведь, кажется, кончили чай?

— Астрономы давно уже заметили, — начал Добровольский, — пробел, который существовал между Марсом и Юпитером. В конце 18-го века образовался даже целый научный кружок, для отыскивания предполагаемой планеты. Но видно, судьба берегла открытие астероидов, как и последней большой планеты, Нептуна, для 19-го века. 1-го января 1801 года, т. е, в первый день нового столетия, сицилийский астроном Пиацци, принадлежавший к названному кружку, заметил звезду, которой раньше не было в данной точке неба. Наблюдения следующей ночи показали, что звезда движется. Пиацци сначала принял ее за комету, но дальнейшее изучение ее движения показало, что он открыл новую планету, которой недоставало между Марсом и Юпитером. Светило окрестили Церерой. Пробел был заполнен, и астрономы успокоились. Представьте себе их удивление, когда Ольберс, в 1802 г., нашел еще одну планетку, совершавшую свой путь вокруг Солнца, недалеко от Цереры. Ей дали имя Паллады. Через несколько месяцев Гардинг открыл Юнону, а в 1807 г. тот же Ольберс — Весту, которую мы скоро увидим недалеко от нас. После этих четырех, быстро следовавших друг за другом открытий, семья астероидов не увеличивалась целых 38 лет. Лишь в 1845 году Гекке открыл пятую планету, и после того число их стало быстро возрастать. К началу XX-го века в каталоги было занесено уже больше 500 малых планет.

— Это действительно интересно! Но каково же происхождение этих оригинальных крошечных светил? Каковы условия, господствующие на них?

— Относительно происхождения астероидов предложено две гипотезы. Автором первой является Ольберс; он думал, что астероиды — это осколки одной большой планеты; впрочем, последняя не была бы особенно велика; масса ее, несомненно, не достигала бы массы Меркурия, самой маленькой из "настоящих" планет. Против гипотезы Ольберса обыкновенно возражают, что, если она верна, орбиты всех астероидов должны пересекаться в одной точке. По моему, это неправильно: возмущающее действие могучего Юпитера могло с течением времени совершенно изменить пути астероидов.

— Но разве самый факт, что планета разбилась на куски, возможен?

— Отчего же нет? Представьте себе, что Земля столкнулась с громадным метеором. Твердая кора ее может не выдержать удара, и внезапно освобожденные пары и газы внутреннего ядра взорвут Землю, которая распадется на куски. Для этого может быть даже достаточно собственных вулканических сил молодой планеты.

— Какая же вторая гипотеза?

Кольцеобразная туманность Лиры.

— Второе объяснение более вероятно. Вы помните, я вам говорил, что планеты образовались из туманности, распавшейся на концентрические кольца. Весьма возможно, что влияние Юпитера не дало материи соседнего с ним кольца собраться в одну массу, и оно разбилось на множество мелких комков. Вы спрашивали еще, каковы физические условия на малых планетах? Об этом почти ничего неизвестно. Следы атмосферы открыты только у Весты. У других как будто замечены какие-то изменения окраски; но все это очень неопределенно и гадательно. Вероятно, огромное большинство астероидов — это просто каменные глыбы, не более нескольких десятков километров в поперечнике, лишенные воды, воздуха и какой бы то ни было жизни. Самой крупной планетой является Церера: она имеет около тысячи килом. в диаметре. Это уже целый мир, и различие в размерах между ней и Марсом меньше, чем между последним и Юпитером. Только у двух планеток еще удалось измерить диаметры: Паллада — около 800 килом. и Веста — 381; Юнона не более 200 килом., а остальные астероиды еще гораздо меньше. Вот, приблизительно все, что мы знаем об этих карликах солнечной системы.

На следующий день рано утром аппарат вышел из первого сгущения малых планет, которое он пересек в течение 17-ти часов. Он вступил в область, сравнительно бедную астероидами. Небо приняло свой обычный вид. Только изредка яркой звездой появлялся на нем астероид; но аппарат быстро проносился мимо и все опять было темно по-прежнему.

Лишь к часу ночи 12-го октября достиг "Победитель Пространства" главного кольца малых планет, и пассажиры его двое суток могли любоваться их великолепием. Картина была еще прекраснее, чем за два дня перед тем. Чаще встречались цветные астероиды, да и числом их стало гораздо больше. Некоторые очень близко подходили к окнам вагона, но это были крошечные планетки в виде простых каменных глыб. Добровольскому удалось измерить несколько десятков диаметров; они колебались от 3 килом. до 37; больше всего попадалось астероидов с поперечником около 10 килом. Впоследствии, обрабатывая свои наблюдения, астроном высчитал, что масса всех малых планет составляет 1/2 массы Меркурия. Эта величина значительно больше общепринятой, которая равняется сотым долям массы той же планеты.

Да, можно смело сказать, что экспедиция не теряла даром времени: за двадцать два дня пути она собрала огромное количество материала по астрономии и физике межпланетного пространства. Несмотря на трудности и опасности, в самые тяжелые моменты пути, когда у многих других людей страх за себя, за свою жизнь поглотил бы все силы и внимание — даже тогда путешественники помнили об интересах науки и ставили их на первый план. И это было справедливо: разве не благодаря науке совершали они свое чудное путешествие? Разве не ее плодами пользовались, наслаждаясь великолепием вселенной и понимая ее тайны? Только труды целых поколений сделали возможной самую мысль о путешествии за пределы Земли, показав, что последняя только песчинка в бесконечном океане эфира, где плавают другие, гораздо более значительные миры. Точно также устройство аппарата основывалось на выводах чистой науки, на электромагнитной теории света, которая вызвала мысль о лучевом давлении. Сознавая все это, пассажиры "Победителя Пространства", не жалея сил, наблюдали и изучали окружающие чудеса планетной системы.

Лавировать между астероидами оказалось не так легко, как сначала думал Имеретинский. В общем они действительно были далеко рассеяны на огромном пространстве, но иногда аппарат попадал в затруднительное и даже опасное положение, благодаря чрезвычайной быстроте движения своего и самих малых планет. Многие астрономы давно предполагали что существуют двойные астероиды; они находятся так близко один от другого, что не только обращаются вокруг Солнца, но еще и друг около друга. Члены экспедиции на опыте убедились в существовали таких пар. Огибая довольно крупный астероид, около 30 килом. в диаметре, изобретатель не успел вовремя повернуть зеркало и попал между двумя астероидами, которых отделяли всего около 300 километров!

Тут уже сделать ничего нельзя было; судьба экспедиции находилась во власти случая. Путешественники пережили жуткий момент; однако, кончилось благополучно. Пройдя на порядочном расстоянии от первого астероида, аппарат, как молния, промелькнул мимо второго, едва не зацепив за его поверхность. Все облегченно вздохнули, избавившись от неожиданной опасности, а Флигенфенгер даже пошутил со своим всегдашним юмором.

Плавание продолжалось без приключений. 13-го октября поздно вечером аппарат вышел из главного кольца малых планет и вступил в широкую полосу, лишенную их. Все астероиды быстро потонули в лучах Солнца и только одна лишняя яркая звезда осталась на небе. Это крайне удивило астронома; однако, вскоре он увидел, что имеет дело с очень большим астероидом, около которого аппарат пролетит на другой день утром.

— Нам решительно везет, господа, — сказал Добровольский, — справившись в некоторых книгах; недавно мы проходили мимо Весты, единственной из малых планет, имеющих атмосферу; теперь судьба нам посылает навстречу самую крупную из них и раньше всех открытую, Цереру.

Встреча с Церерой была последним важным событием при пересечении кольца астероидов. 16-го октября аппарат прошел последнее значительное скопление их. Тут попадались только мелкие астероиды, устроенные по общему типу каменной глыбы с трещинами и неровностями, но почти всегда правильной, шарообразной формы; отклонения от нее были крайне редки и неясно выражены.

Начиная с 17-го путь перед "Победителем Пространства" лежал совершенно свободным. Самое большое, если раз в сутки вдали пролетал небольшой метеорит, не представлявший особого интереса. Однако, еще целых пять дней несся аппарат по области пространства, которую обыкновенно включают в пояс астероидов. Лишь 21-го октября он вышел за его границу на расстоянии 600 милл. килом. от Солнца. До Юпитера оставалось 177 милл. клм. среди холода и пустоты мирового пространства. За 21 день аппарат пролетел утроенное расстояние от Земли до Солнца. Через 8 дней он должен был спуститься на почву спутника самой величественной из планет. Если только ничто не помешает… Но ничто не могло помешать в свободном пространстве. Впрочем, как знать? Неудачный поворот зеркала мог отклонить путь аппарата от Ганимеда и второй раз оттолкнуть его в бесконечность: и притом оттолкнуть окончательно: дальше, за пределами Юпитера, не было планеты, на которую можно было бы спуститься так, как Сатурн, Уран и Нептун находились с другой стороны Солнца. Ганимед был последней надеждой.

И все-таки, повторим и на этот раз, как знать? Тайны пространства еще далеко не раскрыты. Может быть, оно хранить в себе силу, которая опрокинет все расчеты путешественников. Может быть неведомым путем в положении экспедиции произойдет полная перемена, принеся с собой гибель или спасение.

Завеса будущего непроницаема!

ГЛАВА IX

В глубине солнечной системы

Дни медленно проходили однообразной чередой.

Каждые сутки на 22 милл. килом. приближали аппарат к цели долгого полета. На Земле это составило бы 550 кругосветных путешествий, но в небесном пространстве — один только шаг. Пружина весов Гольцова разогнулась и показывала, что сила солнечного тяготения стала в 25 раз меньше, чем на расстоянии, равном земному, и в 45.000 раз меньше силы тяжести на поверхности Земли. В этих отдаленных областях пространства 1 клгрм. сгибал пружину настолько, на сколько 1,45 грамма на Земле. Аппарат вместе с пассажирами весил всего 60 грамм., т. е. 1/6 фунта. Не удивительно, что путешественники не замечали своего веса.

Вместе с уменьшением силы тяготения Солнца, ослабевали его свет и теплота. Видимый поперечник дневного светила уменьшился в 6 раз; оно грело и освещало в 25 раз слабее. Холод и мрак мирового пространства одерживали верх над солнечными лучами. И чем дольше аппарат продолжал бы свой полет, тем победа мрака становилась бы очевидней. На границе планетной системы, где медленно плывет далекий Нептун, Солнце в 900 раз слабее, чем на Земле; а еще дальше, в межзвездной бездне, пересечь которую осмеливаются одни кометы, Солнца больше нет совсем, оно становится простой звездой и теряется в их многочисленном сонме.

Но умы наших путешественников не были настроены так мрачно; они не заглядывали в бездонную глубину эфирного океана, пронизанного слабыми лучами далеких звездочек, — наоборот, все их внимание, все помыслы были направлены на Юпитер и его многочисленных спутников.

Юпитер! Как много это слово говорит каждому астроному. Величайшая из планет, младший брат Солнца, звезда, вполне достойная царя богов! Этот мир всегда приковывал к себе внимание людей и в предсказаниях средневековых астрологов играл руководящую роль.

Тем более понятен интерес, который он возбуждал у пассажиров "Победителя". Им, вероятно, предстояло прожить много дней в ближайшем соседстве с Юпитером, на почве спутника, находящегося в непосредственной зависимости от него. Целые дни проводили они у верхнего окна, наблюдая гигантскую планету и слушая объяснения Добровольского. Даже за обедом или чаем не прекращались разговоры о Юпитере. Не менее последнего интересовал путешественников Ганимед, — мир, с которым земные наблюдатели очень мало знакомы.

Страницы дневника Наташи были полны сведениями о системе Юпитера, а альбом тропических деревьев Флигенфенгера совершенно не двигался вперед. Зато зоолог нарисовал несколько великолепных изображений Юпитера в красках. Они послужили настоящим украшением астрономических сочинений Добровольского.

Отделенный от Солнца 777 милл. килом. Юпитер в 11,86 лет обегает свою длинную орбиту. Зато вокруг оси планета вращается очень быстро, именно в 9 час. 55 мин. Благодаря этому год Юпитера заключает целых 10.455 своих дней. Юпитеру принадлежит первенство среди планет; он в 1279 раз больше Земли и всего в 1000 раз меньше самого Солнца. Земля заняла бы ничтожную часть его поверхности. Гигантская планета является центром особой системы, так как 8 спутников окружают ее. Четыре из них довольно яркие звезды, среди которых первенство принадлежит Ганимеду. Они были открыты Галилеем, как только он направил на Юпитер первую астрономическую трубу. Остальные четыре спутника очень маленькие и слабые светила, открытые при помощи могучих оптических инструментов конца 19-го и начала 20-го века. Особенно интересным представляется последний, 8-ой спутник, найденный в январе 1908 года, как звезда 16-ой величины, и сначала принятый за малую планету. Он отстоит на 36 милл. килом. от Юпитера, т. е. в 100 раз дальше, чем Луна от Земли, и совершает свой оборот в 4 года. Может быть, это комета, задержанная могучей планетой и превращенная в спутник.

К несчастью, такие слабые звезды не были доступны небольшим трубам экспедиции, даже на том расстоянии, на котором находился аппарат. Путешественники могли наблюдать только четыре главных спутника и сам Юпитер. Зато последний представлял чудную картину, постепенно менявшуюся на глазах пассажиров "Победителя Пространства", благодаря быстрому вращению планеты вокруг оси. Диск Юпитера был разделен параллельными светлыми и темными полосами, которые местами распадались на отдельные, продолговатые пятна, расположенные в ряд. Особенно хорошо заметными являлись светло-желтая экваториальная полоса и прилегающие к ней темные и опять светлые полосы в тропическом поясе обоих полушарий. Путешественники, заинтересованные оригинальным расположением светлых и темных областей, попросили у Добровольного объяснений.

Юпитер

— Вас, вероятно, поразило, господа, — охотно ответил астроном, — что поверхность Юпитера представляет совершенно другую картину, чем то, что мы видели до сих пор. На Марсе, Луне и Земле светлые и темные области имеют неправильные очертания материков и морей, здесь же это просто прямолинейные полосы. Этот факт, вместе с некоторыми данными спектрального анализа, доказывает, что светлые полосы — это широкие ряды облаков, увлекаемые сильными ветрами, параллельными экватору. Темные полосы — это более глубокие части планеты, может быть, самая поверхность ее.

— Так, значит, на Юпитере есть воздух и облака? — спросил Флигенфенгер.

— Безусловно; и при этом атмосфера его очень густа и высока.

— Отчего же в таком случае мы решили спуститься на Ганимед, а не на сам Юпитер?

— О последнем не может быть и речи. Юпитер еще не вполне остывший мир, покрытый, вероятно, очень тонкой и горячей корой. Мы там моментально задохнемся или даже сгорим. На огромной планете совершаются очень бурные и энергичные процессы. Гигантские извержения и землетрясения, дожди горячей воды, сильнейшие вихри и ураганы — вот приблизительная картина этого необъятного мира. Иллюстрацией к моим словам может послужить то, что мы сейчас увидим. Смотрите!

На западном краю планеты, благодаря ее вращению, появилось громадное красноватое пятно. Облачные полосы огибали его и оно, как огромный кровавый шар, смотрело в пространство через толщу свободной от облаков атмосферы.

— Это знаменитое красное пятно, появившееся около 1870 года и теперь постепенно исчезающее. Относительно его, по моему мнению, возможно только одно объяснение; все остальные толкования не выдерживают критики. Это огненное море расплавленной лавы в 40000 килом. длиной. Земной шар мог бы свободно плавать в нем. Нечто подобное есть в миниатюре и на Земле, на Гавайских островах. Кратер вулкана Килауеа представляет постоянное озеро расплавленной лавы. Но как ничтожна эта диковинка земной природы сравнительно с необъятным пылающим океаном на Юпитере!

Путешественники с увлечением слушали рассказы астронома об огромной планете и ее бурной жизни, но вместе с тем не забывали настоящей цели своего полета, Ганимед; ему также посвящалось много часов наблюдений.

Ганимед третий из больших спутников Юпитера; он отстоит на миллион с лишком килом. от центральной планеты. Однако, чтобы не упасть на нее, подчиняясь могучему притяжению, он должен двигаться очень быстро, обегая свою орбиту в 7 дней 3 часа 42 мин. Этот спутник является целым самостоятельным миром, имеющим более 5000 клм. в диаметре (Марс 6700 клм.; Меркурий 4750 клм.).

Земные астрономы очень мало знают о его физических условиях и путешественники должны были пополнить этот пробел. Их наблюдения вполне подтвердили давно высказанное предположение, что Ганимед всегда обращен к Юпитеру одной и той же стороной, как Луна к Земле. Далее они зарисовали на нем пятна неправильной формы, вероятно соответствующие морям. Около северного полюса находилось очень яркое и отчетливое пятно, напоминающее таковые же на Марсе. Это пятно также давно было замечено земными астрономами. Ганимед окружала довольно высокая и ясная атмосфера; однако она была не вполне свободна от облаков.

— Наши наблюдения, — сказал по этому поводу Добровольский, — подтверждают мои лучшие надежды и расчеты. На Ганимеде мы найдем условия очень подходящие, чтобы прожить там недолгое время, необходимое для основательной починки аппарата. Я надеюсь также, что нам удастся найти там недостающие запасы. Ясная атмосфера позволить нам без затруднений подняться с планеты и вместе с тем даст возможность изучить Юпитер, который представляет великолепную картину с поверхности Ганимеда.

Научные занятия и наблюдения сокращали время; без них путешественники очень скучали бы в последние дни долгого пути.

26-го октября утром аппарат находился на расстоянии 70 милл. килом. от Юпитера. Огромное светило заливало своими лучами верхнюю комнату вагона. Хотя диск был еще значительно меньше полной Луны, но зато он сиял гораздо ярче нее и сила освещения не уступала самой светлой зимней ночи, когда лучи земного спутника, отражаясь в миллионах снежных кристаллов, позволяют свободно читать без лампы.

С самого утра этого дня путешественниками овладела какая-то тревога. Они не могли уяснить себе, в чем дело, но каждый чувствовал себя ненормально возбужденным. Это настроение вовсе не являлось результатом нетерпеливого ожидания того момента, когда экспедиция спустится на Ганимед; до этого оставалось еще более трех дней. Нет, причина общей тревоги была в ином. Но в чем же? Этого не знали сами путешественники.

В окружающем пространстве ничто не переменилось. По-прежнему ярко сияло горячее Солнце, а с другой стороны лились волны света от Юпитера. На нем не замечалось никаких особых перемен.

Звезды между этими двумя светилами померкли и побледнели, но не погасли совсем. Астероидов нигде не было видно. Венера, Земля и Марс давно потонули в лучах Солнца и разыскать их было очень трудно. Небо не давало никакого объяснения странного настроения пассажиров аппарата. Нервный и беспокойный Флигенфенгер особенно сильно чувствовал общее возбуждение. Он ни минуты не мог посидеть на месте и все время бегал взад и вперед, вверх и вниз по вагону.

— Что с нами случилось, господа? — спрашивал он в недоумении. — Кажется, вокруг все тихо и мирно, а между тем я чувствую себя ниже всякой критики.

— Причина нашего возбуждения, — ответил Имеретинский, — вероятно, в каких-нибудь неизвестных процессах, протекающих в пространстве. Ни глаз, ни другие органы чувств не открывают нам их сущности, но нервная система, этот нежный и тонкий аппарат, тем не менее реагирует на происходящее.

— Вы, я думаю, правы, — согласился астроном.

— Интересно бы знать, что это еще за невиданные процессы? — не унимался зоолог, — на Земле я никогда не испытывал таких странных ощущений.

— А я испытывала, — возразила Наташа.

— Вы? Когда? — удивились остальные.

— Когда я еще училась в пятом классе гимназии, меня лечили электричеством; и вот в начале каждого сеанса, пока ток был еще слаб, я переживала такие ощущения, как сегодня.

— Это очень любопытно! Отсюда можно предположить, что в окружающем пространстве проходят слабые электрические токи. Жаль, что у нас нет соответствующих приборов для наблюдения, — заметил Имеретинский.

К полудню путешественники почувствовали себя спокойнее; вероятно, электрическая волна, если такова действительно была причина непонятных явлений, прошла мимо. Однако в четыре часа явление повторилось вновь с еще большей силой. Но теперь возбуждение путешественников сменилось странной апатией и утомлением. Организм как будто устал от борьбы с неизвестными внешними влияниями. Часы медленно проходили; пассажиры "Победителя" скучали, но не имели ни энергии, ни желания приняться за какое-либо дело. Между тем, если бы они подошли к телескопу и взглянули на Юпитер, то увидели бы, что его атмосфера сильно волнуется, а красное пятно, с утра совершившее полный оборот и опять вернувшееся на видимое полушарие, стало ярче и даже несколько больше.

Уже в десятом часу вечера, задолго до обычного времени путешественники начали зевать и втайне подумывать о постелях.

— Который теперь час, — промолвил Добровольский, — вынимая свой карманный хронометр. Восемь? Странно! Валентин Александрович, у вас который?

— Тоже восемь; но я помню, что давно уже смотрел и было без четверти восемь.

— Да не стоят ли ваши часы? — спросила Наташа.

— Оказалось, что действительно все без исключения хронометры и часы остановились на восьми часах вечера. Пришлось высчитывать время по пройденному расстоянию, что было не особенно удобно. Попробовали вновь завести часы; это не помогло: стрелки оставались неподвижными.

— Это что еще за чудеса? — удивился Флигенфенгер. Ведь толчков вроде нашего падения на Землю не было.

Изобретатель и астроном ничего не ответили, сами недоумевая.

Вскоре Наташа, больше других сохранившая бодрость и энергию, заметила еще одно необычайное явление: все металлические предметы оказались слегка намагниченными. Она обратила на это общее внимание.

— В таком случае, — сказал Имеретинский, — все ясно!

— Что ясно? Почему?

— Несомненно, в пространстве, и через сам аппарат проходит слабый электрический ток, при том, вероятно, большого напряжения. Он и намагнитил все металлическое; он же вызвал у нас сначала возбуждение, а затем упадок энергии.

— Но откуда же взялся этот ток?

— Где его возбудитель?

— Почему мы его раньше не замечали? — посыпались на изобретателя вопросы.

— Этого, господа, я не знаю. Может быть на Солнце или на Юпитере происходят какие-нибудь большие электро-магнитные пертурбации, вызвавшие ток между ними.

Однако, как раз в эту минуту на Юпитере все было спокойно; казалось, поднявшееся там волнение совсем улеглось.

— Как бы там ни было, — заявил зоолог, — электрический ли это ток или что другое, но он меня совершенно усыпляет и я иду спать. Сейчас ведь ваше дежурство, Валентин Александрович?

— Да, до двух часов. Ложитесь и спите спокойно. Ваша очередь последняя.

Путешественники как-то медленно и нерешительно разошлись. Наташа спустилась вниз и долго возилась, приготовляя себе постель. Но лишь только она легла, как моментально заснула. Тоже самое произошло с Флигенфенгером и Добровольским. Сон так быстро овладел ими, как будто они приняли снотворное лекарство. В вагоне все затихло; только слышалось ровное дыхание спящих.

Имеретинский попробовал заняться астрономическими наблюдениями, но мысли его не могли останавливаться долго на одном предмете, и из работы ничего не выходило. Тогда изобретатель взял свои заметки и записки и начал приводить их в порядок. Через минуту он опять уже думал о совершенно другом, а листки бумаги медленно рассыпались по полу. Видя, что он сейчас не способен ни на какую работу, Имеретинский подобрал бумаги и, безнадежно махнув рукой, стал ходить по вагону от окна к окну, стараясь не тревожить спящих. Мысли беспорядочной толпой теснились в его голове: то это были воспоминания раннего детства, то сложная математическая формула, то события последнего времени.

Но невидимые токи делали свое дело, и борьба со сном или вернее с забытьем становилась все труднее. Имеретинский ускорял шаг, пил воду, даже мочил голову, несмотря на то, что путешественники были очень экономны в расходовании своих припасов, — ничего не помогало… ноги подгибались, а глаза сами собой слипались.

ГЛАВА X

700 миллионов километров

Имеретинский проснулся и открыл глаза.

Комната была залита ярким, белым светом: все в ней искрилось и горело. Вместе с тем в вагоне было так жарко, что изобретатель задыхался, и крупные капли пота выступили у него на лбу. Когда глаза его привыкли к свету, он увидел, что лучи проникают через верхнее окно.

— Что случилось? — пробормотал Имеретинский удивленно, — откуда это освещение?

Он взглянул наружу: прямо над головой сияло Солнце.

"Значит, аппарат перевернулся, — подумал он, — но по какой причине?"

Изобретатель немедленно разбудил Добровольского и Флигенфенгера и показал им, в чем дело. Все обливались потом в тропической жаре.

"Надо освежить вагон", — с этими словами изобретатель открыл кран от жидкого кислорода. Температура сразу упала, и путешественники облегченно вздохнули. Наташа услыхала шум и также поднялась наверх.

— Что случилось? — спросила она испуганно.

— Меня душил какой-то кошмар, — ответил Имеретинский, — во сне я закричал и от этого проснулся. В комнате было страшно жарко и в верхнем окне сияло Солнце. Смотрите: вот оно!

Огненное светило горело на черном небе, обливая вагон своими жгучими лучами.

— Аппарат, очевидно, повернулся по неизвестной причине.

— Может быть, мы вошли в сферу притяжения Юпитера?

— Пойдемте вниз, взглянуть на него, — предложил Флигенфенгер.

Путешественники перешли в нижнюю комнату. Наташа отдернула занавеску окна. У всех вырвался крик крайнего удивления: внизу тоже сияло Солнце!

Лучи обоих светил перекрещивались и смешивались, играя на блестящем зеркале и на стенах вагона.

Некоторое время все молчали, не будучи в состояли собраться с мыслями. Два солнца! — это действительно могло сбить с толку,

— А где же Юпитер? — промолвила Наташа.

Этот вопрос сразу уяснил все для Имеретинского и Добровольского. Они поняли, что видят перед собой именно Юпитер. На таком близком расстоянии, которого достиг "Победитель Пространства", эта планета приняла совершенно иной вид. Она казалась настоящим солнцем.

— Теперь также вполне понятны те электрические явления, которые нас поражали и мучили вчера, — сказал астроном. — Электричество на Юпитере, очевидно, высокого напряжения, и окружающее пространство представляет собою сильное электромагнитное поле.

Вскоре тревожная ночь принесла путешественникам еще один сюрприз.

— Который час? — спросил Флигенфенгер, — я окончательно потерял счет времени.

Остановившиеся накануне вечером хронометры теперь опять шли, но конечно успели теперь сильно отстать. Желая узнать час по пройденному расстоянию, Имеретинский подошел к весам и велосиметру.

— Господа, — воскликнул он, — мы почти остановились: аппарат двигается со скоростью всего одного километра в секунду!

У пассажиров сжалось сердце: неужели они так и останутся в межпланетном пространстве, навеки неподвижно повиснув между двумя солнцами? Но никто не высказал вслух этой тревожной мысли.

— Не испортился ли велосиметр? — спросил Добровольский.

Изобретатель поднялся наверх; второй велосиметр показывал тоже самое. Между тем движение аппарата заметно замедлялось; через десять минут он совершенно остановился. Дело принимало плохой оборот.

— Отчего мы стоим? — спросил Добровольский,

— Да, отчего? — поддержали его зоолог и Наташа.

Изобретатель улыбнулся их недогадливости.

— Неужели вы не понимаете? Для меня все ясно: лучевое давление Солнца и Юпитера уравновешиваются взаимно. "Победитель Пространства" находится под действием двух равных противоположных сил; они уничтожают друг друга.

— Что нас в таком случае ожидает? — спросили остальные встревоженно.

— Не знаю, — ответил Имеретинский, — наше положение надо обсудить.

Постепенно выяснилось сдедующее:

Аппарат остановился в 2 часа 55 минут ночи на расстоянии 60 миллионов километров от Юпитера и 711 миллионов килом. от Солнца.

Какие можно было отсюда сделать выводы? Что могли предпринять путешественники, чтобы выйти из опасного положения? Наташа предложила следующий план: повернуть зеркало ребром к Солнцу и Юпитеру. Когда прекратится влияние лучевого давления обоих светил, и аппарат начнет падать на Юпитер. Тогда он достаточно приблизится к планете, его не трудно будет направить на Ганимед.

Но этот проект был неприемлем по двум причинам: во первых, на Ганимеде, на расстоянии всего миллиона километров от Юпитера, пассажиры неизбежно погибли бы, благодаря сильной теплоте, излучаемой планетой; во-вторых, вычисления показывают, что точка равновесия для силы тяготения между Солнцем и Юпитером находится на расстоянии 23 милл. килом. от последнего. Поэтому аппарат станет падать не на Юпитер, а на Солнце.

— Чего же лучше, — воскликнул Флигенфенгер, — мы, таким образом, достигнем Земли!

— Да, приблизительно через два года: ибо Юпитер, остановившись на своей орбите, упал бы на Солнце лишь через 765 дней! — возразил Добровольский. — А запасов у нас осталось на 40 дней.

Было предложено еще несколько планов, но все после критики оказывались несостоятельными. В конце концов решили пока что оставить аппарат неподвижным между двумя главными светилами солнечной системы,

Так прошло 27-е октября.

Путешественники тщетно ломали себе головы над вопросом, как выйти из затруднения, как заставить аппарат лететь к Солнцу с достаточной быстротой? Всем было ясно, что долго оставаться в таком неопределенном положении нельзя, ибо провианта и кислорода осталось уже ненадолго.

Больше всех мучился Имеретинский. Он считал себя ответственным за судьбу экспедиции, так как это именно он вовлек своих спутников в рискованное путешествие. Поэтому он прилагал все усилия своего изобретательного ума, чтобы найти какой-нибудь выход их создавшегося положения. Целые часы сидел он неподвижно и строил тысячи проектов, но не мог остановиться ни на одном, как на действительно подходящем. Остальные пассажиры в большей или меньшей степени переживали тоже самое.

Прошел еще один день и настала ночь на 29-е октября.

Путешественники не спали, тревожные мысли гнали сон от их глаз; но все лежали неподвижно и в вагоне было тихо, как в гробу. Вдруг радостный крик изобретателя переполошил всех.

— Ура, я нашел, нашел! — воскликнул Имеретинский.

У спутников его мелькнула мысль, что голова ученого не выдержала напряженной работы, и он помешался. Действительно на то было похоже. Куда девались его обычная сдержанность и хладнокровие! Он отчаянно тормошил астронома и кричал:

— Борис Геннадиевич, вставайте; я нашел, мы спасены!

— Успокойтесь, ради Бога, и объясните, в чем дело, — отозвался Добровольский.

— Да, да; в двух словах: Юпитер и Солнце действуют на аппарат с одинаковой силой; но ведь лучи от планеты падают не на отражающую поверхность, а на раму зеркала, которая слабее отражает свет. Следовательно, если мы повернем зеркало полированными листами к Юпитеру, то его влияние увеличится и давление лучей его быстро понесет нас к Солнцу.

Говоря это изобретатель подошел к рычагам и, повернув зеркало, стал следить за показаниями велосиметра. Через несколько минут аппарат летел от Юпитера с полной скоростью по 250 килом. в сек. Тогда Имеретинский поставил рефлектор ребром к обоим светилам, и предоставил инерции и силе солнечного тяготения нести "Победителя".

Экспедиция была спасена. Гений ее молодого вождя еще раз нашел выход из, казалось, безвыходного положения. Уныние сменилось радостью, и путешественники горячо поздравляли и благодарили Имеретинского.

Когда все немного успокоились, изобретатель задал один вопрос, весьма естественный, но о котором забыли в первую минуту.

— Куда же мы направим свой полет?

— Конечно на Землю, — сказал благоразумный астроном.

— А почему бы не на Марс? Он ближе, — возразила Наташа.

— Или на Венеру, — предложил зоолог.

— О Марсе не может быть и речи, — справедливо указал Имеретинский. — Клуб послал нас на Венеру, и мы должны или ехать туда или предварительно вернуться на Землю, чтобы починить аппарат и запастись вновь провиантом.

— Сколько времени потребуется на путь до Венеры? — спросил Флигенфенгер.

Добровольский быстро сосчитал.

— До нее сейчас около 650 милл. килом.; мы пройдем это расстояние в тридцать дней.

— А припасов у нас?

— На 40 дней, если соблюдать крайнюю экономию.

— Так за чем же дело стало; не будем еще раз откладывать и летим прямо на Венеру.

Несмотря на то, что спуститься сначала на Землю было, очевидно, благоразумнее, предложение зоолога приняли единогласно. Слишком сильно было желание путешественников попасть наконец на другую планету; они уже довольно ждали этой счастливой минуты.

Имеретинский, соответственно такому решению, несколько изменил путь аппарата и направил его правее Солнца, туда, где Венера будет через 30 дней.

Путешествие продолжалось без особых приключений. Экспедиция в обратном порядке проходила области солнечной системы. Благодаря тому, что путь аппарата лежал правее (относительно направления движения к Солнцу), предыдущего полета он опять проходил мимо планет, которые путешественники уже видели раньше.

10-го ноября миновали орбиту Цереры; однако этот крупный астероид остался вправо на расстоянии 25 милл. килом. и найти его среди других планеток оказалось невозможным. 11-го и 12-го аппарат проходил главное скопление и пассажиры имели возможность вторично любоваться прекрасной картиной этой части солнечной системы. 14-го прошли первое скучение и орбиту Весты; последняя была в 20 милл. килом. и конечно на ней не удалось различить никаких подробностей.

Через 3 дня "Победитель" вышел из кольца астероидов, а 1-го путешественники вновь вступили в область Марса. Но ближе всего планета была на другой день; ее отделяло 5 милл. килом., и астрономические трубы экспедиции давали хорошую картину общего строения поверхности.

Странно, что Добровольский не обратил внимания на чрезмерную близость Марса. Если бы астроном произвел точное вычисление, то увидел, что экспедиция держась прежнего направления к Венере, должна была пересечь орбиту Марса на расстоянии 15, а не 5 милл. килом. Но Добровольский этого не заметил и, забыв про всякие расчеты, с увлечением вторично наблюдал интересную планету.

"Победитель Пространства" пролетел уже три четверти своего пути. До Венеры оставалось не более 150 милл. килом. Все это время небо представляло более оригинальную картину, чем когда-либо. На нем господствовали два солнца, хотя Юпитер, благодаря огромному расстоянию, стал во много раз слабее; из звезд выделялись своей яркостью Марс, Венера и Земля. Блеск последних все возрастал, и они скоро затмили своего красного соперника.

23-го ноября аппарат должен был пересекать орбиту Земли, но к этому времени неправильность его пути совершенно выяснилась и путешественники заметили, что летят вовсе не на Венеру. "Победитель" находился от Солнца гораздо дальше земной орбиты, и, главное, он направлялся не к Венере, а прямо к Земле. Это открытие произвело полный переполох между пассажирами. Они не знали, радоваться им или жалеть о неожиданном изменении маршрута.

Чем было вызвано искривление пути, сказать трудно. Вероятно тут действовало много причин. Во первых, по странной случайности большинство самых крупных астероидов осталось с правой стороны аппарата, Марс также был справа: наконец, солнечные лучи падали слева — все эти причины могли вызвать искривление пути вправо, что и произошло в действительности. Могли, конечно, повлиять еще и другие неизвестные причины.

Как бы то ни было путешественники вполне примирились с мыслью, что им опять не удастся попасть на Венеру; в глубине души они даже радовались скорому свиданию с друзьями и родственниками.

24-го и 25-го аппарат продолжал нестись прямо к Земле, а 26-го в 5 часов вечера он должен был нагнать ее. Пассажиры с утра стали готовиться к опасному моменту. Земля быстро увеличивалась в размерах и на ее диске развертывалась знакомая картина материков и морей. Луна приближалась к последней четверти и осталась далеко вправо.

В 4 часа дня сделали последние приготовления: повернув зеркало косо к Солнцу, замедлили полет аппарата и завинтили все окна, кроме нижнего; так как вагончик постепенно поворачивался нижней стороной к Земле и из этого окна было удобнее всего следить за положением "Победителя"; однако без трех минут пять закрыли и последнее окно; в это время уже видны были клубящиеся облака земной атмосферы. В пять часов две минуты аппарат вступил в верхние слои атмосферы; движение моментально затормозилось, а вагон нагрелся от трения о воздух. Пассажиры от толчка упали на пол и Имеретинский еле-еле успел открыть кран от жидкого кислорода. Без этой предосторожности путешественники легко могли бы задохнуться от сильного жара.

Прошло еще около минуты. Все ждали толчка при падении на Землю. Но ничего подобного не произошло; вагон, казалось, повис в воздухе. Подождали еще немного: все оставалось спокойным. Крайне удивленные пассажиры осторожно открыли окно: аппарат опять летел в эфирном пространстве, а Земля лежала далеко внизу, — гораздо дальше, чем несколько минут тому назад. Аппарат, очевидно, только зацепил верхние слои атмосферы и продолжал путь в прежнем направлении.

В первую минуту все растерялись, но потом, когда справились по весам и велосиметру, то увидели, что положение вовсе не опасно: "Победитель пространства", задев атмосферу, описал дугу и теперь мчался со скоростью 150 килом. в секунду прямо к Венере.

— Перед нами опять стоить вопрос, куда лететь? — сказал Имеретинский. — Мы можем при помощи лучевого давления остановить аппарат и вернуться на Землю или продолжать путь на Венеру, которой мы достигнем через З 1/2 дня.

Решение было очевидно заранее; члены первой небесной экспедиции не любили откладывать дело в долгий ящик: путешествие продолжалось.

Нельзя было не удивляться мужеству и энергии этих пионеров науки; усталые от борьбы и, казалось, разбитые врагами, они переносили тысячи опасностей и не раз смотрели в глаза смерти. И вот, желая честно исполнить возложенное на них поручение, жертвуя всем ради интересов науки, они добровольно лишают себя заслуженного отдыха и идут навстречу новым трудам и лишениям, быть может еще более тяжелым, чем уже перенесенные.

Через 3 1/2 дня они спустятся на Венеру. Что их ждет в этом таинственном месте? Какие чудеса и красоты, но также какие опасности таит оно в себе? На этом сосредоточились все мысли путешественников после того, как они миновали пределы Земли. Прежде всего им необходимо было решить, с которой стороны планеты, на какую часть ее поверхности направить аппарат? Вопрос обсудили и пришли к заключению, что для его разрешения надо вполне достоверно определить период обращения Венеры вокруг оси.

Благодаря близости к ней, а также другим благоприятным условиям, это удалось сравнительно легко. Имеретинский производил измерения при помощи спектроскопа. Добровольский непосредственно следил за движением пятна, которое он заметил на поверхности планеты. Результаты оказались вполне однородными: Венера совершала оборот вокруг оси за 23 часа, 57 минут, 36 секунд, т. е. почти тожественный с Землей и именно такой, какой был установлен для нее астрономом Филлигером.

Вековой спор был разрешен в смысле, наиболее благоприятном для экспедиции.

Если бы сутки на Венере сильно отличались от земных, это, по всей вероятности, так изменило бы ее условия, что она явилась бы безусловно необитаемой для человека. Наоборот, при сутках в 21 час, путешественники имели полное право рассчитывать на подходящие для нашей организации условия.

Принимая во внимание полученный результат, Имеретинский решил спуститься в западном полушарии, т. е. как раз с той стороны, с которой аппарат нагонял планету. Благодаря этому относительная скорость падения будет не так велика, и это ослабит удар.

— В атмосфере, — заключил изобретатель, — зеркало послужит нам парашютом, и я надеюсь, что мы вполне благополучно достигнем поверхности Венеры.

— Вы еще не сказали, — спросила Наташа, — под какой широтой мы постараемся высадиться?

— Я думаю, что осторожнее всего выбрать 60-ый или 80-ый градус широты северного полушария, так как там сейчас должна быть осень или уже зима; но зима на Венере вероятно мало отличается от нашего лета, наоборот лето Венеры было бы для нас пожалуй слишком жарким.

20-го ноября путешественники с самого утра были в сильном волнении. По расчетам Добровольского, аппарат 30-го, в 4 часа 20 мин. утра, должен нагнать Венеру. Следовательно, до этого момента оставалось меньше суток. Уже 70 дней, как они покинули Землю и с космической скоростью носились в межпланетном пространстве, за это время они пролетели свыше 1200 милл. килом., что составляет в 30 раз больше, чем между Венерой и Землей.

Прочитывая свои заметки, Наташа сказала:

— Вот уж, действительно, нет худа без добра: если бы мы не подверглись нападению, то не совершили бы нашего замечательного путешествия и не видели бы всех чудес солнечной системы. И однако это удлинило нашу экспедицию всего на 21 день; мы должны были приехать 9-го, а приедем 30-го ноября.

— Да, — поддержал ее Добровольский, — это произошло благодаря тому, что мы пользовались не медленным действием силы тяготения, а быстрой световой волной. Она дала нам возможность наглядно изучить почти всю астрономию. Мы видели Луну, Марс, комету, малые планеты, Юпитер и, наконец, Венеру; мы наблюдали их так близко, как это до сих пор никому не удавалось.

— Я твердо верю, — сказал Флигенфенгер, — что мы вскоре побываем и в более отдаленных областях солнечной системы, там, где совершают свой долгий путь Сатурн, Уран и Нептун.

29-го ноября был день итогов. Путешественники спешно заканчивали свои дневники и приводили их в порядок. Они осмотрели также все предметы, которые могли понадобиться на Венере: оружие, научные инструменты и прочее.

Между тем с правой стороны Солнца постепенно вырастало новое светило; оно уже не походило на обыкновенную звезду и сияло на небе небольшим ярким полудиском. Венера была так прекрасна, что имела полное право называться лучезарной. К вечеру до нее оставалось всего 3 милл. килом. Весы Гольцева свидетельствовали, что аппарат гораздо ближе к Солнцу, чем Земля. Велосиметр показывал скорость 160 килом. в сек.; приращение ее объяснялось солнечным тяготением.

Настала последняя ночь, которую путешественникам предстояло провести в небесном пространстве. Завтра, 30-го ноября, рано утром по земному счету, они ступят в почву нового мира.

— Мы спускаемся на западное полушарие, — сказал изобретатель, — поэтому мы увидим вечер, первый настоящий вечер с тех пор, как мы покинули Землю.

Несмотря на протесты Наташи и зоолога, он настоял, чтобы все немного отдохнули. Это было безусловно необходимо: мало ли что могло ждать их на поверхности Венеры. Какие опасности таила эта молодая планета, где жизнь должна быть такой бурной и интенсивной; какие стихийные катастрофы или неведомые чудовища подстерегали там путешественников? Но они думали не о том; воображение их не останавливалось на опасностях; забыли они также, что еще раньше их, вероятно, прилетели на Венеру те неведомые враги, которые преследовали их на Земле и даже в глубине пространства. Пассажиры мечтали о чудных красотах юного, полного жизни мира, о его могучих реках и водопадах, о синих бурных морях, о бесконечных зеленых лесах, о прекрасных птицах, о грациозных насекомых и бесчисленных стадах животных; наконец они надеялись и там найти какое-нибудь разумное, мыслящее существо.

В 2 часа утра все были на ногах. Уложили последние вещи, так чтобы они не разбились при падении; закрыли окна верхней комнаты, бросив прощальный взгляд на пламенный Юпитер, это уменьшенное подобие Солнца, и на красную звезду Марса, и затем перешли вниз. В нижнее окно виден был быстро выраставший диск Венеры, на который с волнением смотрели пассажиры вагона. В 3 часа Имеретинский повернул зеркало и замедлил ход аппарата. Теперь он несся прямо вдоль орбиты Венеры, постепенно нагоняя ее. В 4 часа планета закрывала почти полнеба. В атмосфере ее клубилась сплошная пелена облаков, скрывая поверхность от глаз путешественников. Изобретатель еще раз замедлил движение аппарата, и вот он тихо и плавно вступил в атмосферу северного полушария на границе освещенного полудиска.

Густой туман окутал вагончик. Пассажиры его поспешно завинтили рамы окон и легли на пол на тюфяки.

Падение аппарата постепенно ускорялось, несмотря на задерживающее влияние зеркала. Вместе с тем, благодаря трению о воздух, повышалась температура.

Через несколько секунд вагон вздрогнул от сильного толчка. "Победитель Пространства" достиг Венеры.

ГЛАВА XI

Первые шаги в неведомом мире

"Победитель Пространства" уже стоял на почве Венеры, но у наших путешественников не сразу явилась уверенность в том, что путь их благополучно закончен. Как-то не верилось, что все обошлось хорошо. В глубине души Имеретинский не был так спокоен, как говорил его наружный вид, и боялся рокового толчка. Первым подал признаки жизни неугомонный Карл Карлович Флигенфенгер:

— Однако, чего же мы будем ждать еще, господа? Кажется, ведь мы уже на Венере?

— Да, на Венере и без всякого ущерба, — отвечал Имеретинский, — отвинчивая болты входной двери.

Дверь раскрылась и свежий воздух пахнул в каюту "Победителя Пространства", смешавшись с последними следами земной "атмосферы", частички которой были принесены сюда первой небесной экспедицией.

Картина, представившаяся глазам путешественников, не была особенно привлекательной. Серая, местами свинцовая, тяжелая пелена облачности нависала над поверхностью планеты, уходя бесконечным покровом во все края горизонта. Унылый, гористый ландшафт, без признака растительности, с высившимися где-то вдали, на краю горизонта, остроконечными пиками гор, простирался вокруг них. С противоположной стороны плоскогорье уступами спускалось вниз и там, далеко внизу, сливалось с густым покровом тумана, заволакивавшего горизонт серой пеленой. Воздух был влажный, но теплый; дул легкий ветерок.

Горы Венеры при солнечном закате

Путешественники смотрели на расстилавшийся перед ними унылый ландшафт, смотрели друг на друга и долго не говорили ни одного слова. Но взгляды их показывали разочарование. Не таким представлялся им мир Венеры в их пылких мечтах!

— Однако, — сказала Наташа, — я воображала себе почву Венеры чуточку гостеприимнее и наряднее.

— Не спешите разочаровывать себя, — сказал Добровольский. — Ведь мы видим пока ничтожную часть нового мира и кто знает, что он еще таит в себе.

— Да, господа, — подхватил ободряюще Имеретинский, — Борис Геннадиевич прав. Не будем поспешны в своих заключениях, а лучше постараемся теперь же дать себе отчет, где мы и что нам предпринимать. Мне кажется, что "Победитель Пространства" высадил нас на большой высоте над уровнем океана, судя по характеру ландшафта. Наши астрономы были правы, когда говорили о высоких горах и густой облачности на Венере. Посмотрите вон на тот остроконечный пик, — ведь верхушка его, кажущаяся срезанной точно по линейке, вряд ли на самом деле такова. Она, по-видимому, уходит далеко в заоблачную высь и бывает видна нашим астрономам, как одно из белых пятнышек, выступающих на поверхности планеты. Меня беспокоит только эта проклятая облачность! Неужели же мы, в самом деле, так и не увидим отсюда ни Солнца, ни звездного неба?

— Однако, я вижу, и вы, Валентин Александрович, впадаете в пессимизм, — заметил Добровольский. — А разве вы забыли о пятнах Венеры, которыми любовались не только мы, подлетая к планете, но и наши астрономы еще со времен Кассини?

— Нисколько не забыл я о них, но, ведь, пятна могут быть объяснены неоднородными слоями облачности различной окраски.

— Вот так история! — вставила свое замечание Наташа. — Мы уже на Венере и все-таки еще почти ничего не знаем о ней.

— Позвольте, а где же Карл Карлович? — забеспокоился его закадычный друг.

Действительно, Карл Карлович куда-то исчез. Но через минуту Наташа первая заметила его и со смехом указала остальным. Флигенфенгер, с несвойственной его фигуре кошачьей ловкостью, с сачком в руках уже охотился по части своей специальности, подкрадываясь, по-видимому, к какому-то насекомому.

— Господа, Libelula aetero! — вскричал он, накрывая сачком стрекозу.

Предоставляем судить читателям, какова была его радость, когда он увидел тот самый вид стрекозы, который был встречен экспедицией в междупланетном пространстве. Не меньше обрадовались и остальные члены экспедиции. Эта стрекоза была несомненным свидетельством присутствия жизни на Венере!

— Судя по всему, — сказал Имеретинский, — мы действительно находимся очень высоко на планете. Этот вид стрекозы, очевидно, обитает наверху высоких гор. Вихри иногда уносят ее в верхние слои воздуха, где под влиянием лучевого давления она выбрасывается из пределов атмосферы планеты и становится "междупланетным" насекомым. Теперь вполне понятно, почему мы встретили ее в то время, когда направлялись с Земли на Венеру.

Между тем сумерки, в полосу которых попали наши путешественники, постепенно сгущались и небо принимало еще более суровый и негостеприимный вид. В воздухе становилось душно и вдруг сверху закапали сначала редкие, но потом все сильнее и сильнее, капли дождя, который ровно ни чем не отличался от земного. Путешественники поспешили в каюту "Победителя Пространства", который стоял на песчаной равнине несколько косо, врезавшись углом в почву.

Здесь продолжалась прерванная беседа, в которой не принимал участия только Флигенфенгер, заботливо возившийся со своей Libelula aetero и по этому случаю раскрывший все свои банки и принадлежности энтомологической хирургии. Он, казалось, забыл все на свете и даже, вероятно, то, что находился на Венере, а не в зоологическом кабинете Академии Наук в Петрограде.

Имеретинский и Добровольский пришли к заключению, что необходимо завтра же отправиться на разведку и главное — достать пищу, так как запасы, даже при их экономии, подходили к концу, и скоро вопрос о хлебе насущном должен был стать для них вопросом жизни или смерти. Находка стрекозы ободряла их и вселяла надежды. Подниматься еще выше в горы, конечно, было бы бессмысленно. Жизнь, очевидно, должна кипеть в долинах, расположенных много ниже той высоты, на которую, волею судеб, спустился их "Победитель Пространства". Уступы спускавшегося куда-то вниз плоскогорья, где висела полоса тумана, несомненно вели в ту страну, куда надо было отправиться на разведку. Но нельзя было терять также из виду их жилища — "Победителя Пространства". Прежде всего, нужно было конечно ориентироваться. Небо было в облаках и на звезды пока рассчитывать, очевидно, не было никакой возможности. Когда дождь перестал, Имеретинский сказал Добровольскому, что необходимо как нибудь определить страны света.

— Вы думаете, Валентин Александрович, — сказала Наташа, — воспользоваться для этой цели компасом? По аналогии с Землей ведь нужно думать, что магнитная стрелка будет здесь вести себя так же, как и на Земле?

— Нет, видите ли, это не совсем так…

— Почему же?

— К сожалению, стрелка компаса указывает не точку севера, а только то место, по направлению которого находится магнитный полюс Земли. В довершение всего, этот полюс меняет свое место с течением времени. Поэтому, для разных местностей на Земле и в разное время, отклонение ее различно. В настоящее время в России, во многих местах, магнитная стрелка смотрит прямо на север приблизительно на линии, идущей от Рижского Залива к Азовскому морю, но в Польше, например, или за Уралом, уклонение ее к востоку или западу достигает многих градусов. В Париже в 1910 г. отклонение ее к востоку достигало 15°. В каком месте северный магнитный полюс находится на Венере по отношению к географическому ее полюсу — нам совершенно неизвестно.

— Как же мы выйдем из этого затруднения?

— Мы с Борисом Геннадиевичем предвидели это и потому запаслись особым жироскопическим компасом, на стрелку которого не влияет магнитный полюс планеты. Однако, чтобы можно было применить к делу этот компас, необходимо одно, очень важное условие, а именно, чтобы планета, на которой мы будем производить определение, вращалась вокруг оси, подобно Земле. Наблюдения Бориса Геннадиевича вполне подтвердили мнение тех астрономов, которые находили вращение Венеры вокруг своей оси близким к земному. Но если бы оказался прав Скиапарелли, жироскопический компас не дал бы нам ничего.

— На каком принципе основано устройство жироскопического компаса и при чем тут движение Венеры вокруг оси? — спросил Карл Карлович, также заинтересовавшись разговором Имеретинского с Наташей.

— Вращение Земли влияет на всякое вращающееся тело таким образом, что ось этого тела постоянно стремится установиться параллельно оси вращения Земли. Вращающийся волчок-жироскоп таким образом постоянно будет стремиться указывать на Полярную звезду, т. е. в точности на север. Если его ось вывести из этого положения, то после нескольких колебаний в ту или иную сторону, она вернется на прежнее положение. Маховики паровых машин также стремятся встать в такое положение, чтобы их ось совпала с меридианальной плоскостью, но подшипники, конечно, препятствуют такому стремлению маховиков. Это свойство всякого вращающегося тела обнаруживается, конечно, лишь при весьма большом числе оборотов и при возможном сведении на нет всякого трения. Сейчас вы увидите этот инструмент.

Имеретинский открыл ящик, в котором бережно были уложены разнообразные инструменты, и достал оттуда жироскопический компас и несколько буссолей. Компас этот имел маленький маховичок, который делал до 200.000 оборотов в минуту от электромотора. Он помещался в коробке, которая на особой оси, соединенной с маховичком, плавала на поплавке в сосуде с ртутью. Таким образом в этом компасе не стрелка вращалась в приборе, а сам прибор вращался вокруг оси маховичка, при чем деления, нанесенные на верхней розетке коробки, позволяли определять показание этого компаса.

Когда жироскопический компас установили и пустили в ход его электромотор, то скоро убедились в его применимости на Венере. Опыт повторили несколько раз в разных местах. Ось компаса принимала довольно скоро надлежащее положение, так как путешественники спустились в средних широтах Венеры. Если бы они спустились где-нибудь у экватора планеты, то ось вследствие большой быстроты движения поверхности планеты, в этом месте не так бы легко устанавливалась в надлежащем положении, если же они попали бы прямо на полюс, то жироскоп вовсе не дал бы никаких определенных указаний. Установив, кроме жироскопического компаса, еще несколько обыкновенных буссолей, путешественники увидели, что северный магнитный полюс Венеры находится всего в нескольких градусах к западу от истинной точки севера.

После этих определений Имеретинский записал также показания весов Гольцева, которые подтверждали вычисления земных астрономов, что масса Венеры равняется 0,79 массы Земли. Но весы Гольцева давали более верный результат, с точностью до пятого десятичного знака. Особенной разницы в весе, впрочем, наши путешественники не чувствовали. Правда, им было как-то особенно легко и свободно двигаться на поверхности Венеры, но во всяком случае они находились в более нормальных условиях, чем герои Жюля-Верна на Луне.

Путешественники хотя и знали, что в северном полушарии, куда они спустились, в настоящее время стоит конец осени или начало зимы, но не имели верного представления о наклоне оси Венеры. Правда, уже подлетая к планете, они убедились, что мнения тех астрономов (например Скиапарелли), которые полагали, что наклон оси Венеры достигает 55°, были ошибочны. Даже на Земле у астрономов за последнее время этот взгляд постепенно был оставлен, и наклон оси Венеры считали близким к земному. Но чего-либо определенного по этому поводу нельзя было еще сказать. Во всяком случае определение продолжительности ночи, достигавшей 15 часов, показало нашим путникам, что допуская наклон оси на Венере тожественным с земным и принимая во внимание время года, надо было думать, что расчет их оправдался, и они действительно спустились где-то в 50–60° северной широты планеты.

ГЛАВА XIII

Флора Венеры

Определение стран света показало, что группа гор, которые скучились на горизонте, была расположена к югу от того места, где спустился "Победитель Пространства", долина же, над которой расстилался туман, лежала к северу и манила к себе путешественников, уверенных в том, что именно в этой стороне надо искать флору и фауну Венеры.

К утру дождь совсем перестал; влажность увеличилась еще больше, но в воздухе было по-прежнему тепло, как на Земле летом. Термометр показывал почти 20 °C. Зеркало "Победителя Пространства" было тщательно обтянуто брезентом и двери накрепко закрыты. Захватив с собою необходимые инструменты и последние запасы консервов, все члены экспедиции двинулись на разведку.

Вскоре "Победитель Пространства" скрылся за уступами скал. Несколько километров путешественники прошли, не заметив существенных перемен. Скалы, похожие на наши граниты и гнейсы, спускаясь уступами, делали путешествие очень легким и не утомляли путников. Вскоре стало заметно, что к основным горным породам примешиваются мергели и, наконец, известняки. В расщелине одной скалы Наташа заметила зеленевший кустик и тотчас же сообщила о своем открытии Флигенфенгеру. Этот кустик оказался для Карла Карловича совершенно новым растением, но он, не сомневаясь, отнес его к хвощам.

— Собственно говоря, — сказал Имеретинский, — уже этих двух находок — стрекозы и хвоща, — достаточно, чтобы прийти к твердому заключению о единстве жизни в мироздании. Сходные с земными условия порождают и тождественную земной фауну и флору. Мы на другом мире, но пока, в сущности, почти этого не замечаем.

Хвощовые, а также и плауновые стали попадаться все чаще и чаще и вскоре путешественники почти не заметили, как оказались окруженными со всех сторон щетинисто-зеленым ковром этих споровых растений.

— Однако, что за история, — сказал глубокомысленно Карл Карлович, — я насчитал уже до 20 видов споровых, но еще ни одного явнобрачного!

— Погодите, Карл Карлович, — вскричала Наташа, убежавшая несколько вперед. — Я нашла кажется и явнобрачное. По крайней мере вот какой-то кустик с большими красными ягодами. Быть может, их даже и есть можно?

Карл Карлович поспешил к Наташе. Догадка ее подтвердилась только отчасти. Эго было растение из хвойниковых, очень похожее на нашу Кузьмичеву траву (Ephedra vulgaris) или "степную малину", как называют ее калмыки. Хвойниковые, как известно, являются переходной ступенью от тайнобрачных (какими являются хвощи, плауны, папортники, т. е. растения, размножающиеся спорами без опыления), к явнобрачным или цветковым растениям. Так как калмыки употребляют ягоды эфедры в виде лакомства, то Карл Карлович, а за ним и Наташа не замедлили попробовать этот первый для них дар природы Венеры и нашли его очень вкусным. Имеретинский и Добровольский поспешили последовать их примеру и вскоре вся компания превратилась в беззаботных собирателей ягод.

— А как мы назовем это растение? — обратилась Наташа к Флигенфенгеру. — Я думаю, что так как это первый дар природы Венеры, то дадим ему имя этой же планеты — Ephedra Veneris.

Но Карл Карлович самым решительным образом запротестовал против этого и предложил запечатлеть в названии растения имя того, кто первый его открыл, как это делается иногда в ботанике, находя вполне справедливым наименовать кустик — Ephedra Natalis.

Полакомившись ягодами, путешественники отправились дальше. Вскоре на горизонте они ясно увидели группу деревьев и поспешили к ней. Каково же было их радостное изумление, когда они увидели, что это были хвойные деревья, очень похожие на ель, сосну и пихту, а одно их них очень напоминало кедр, имея в своих шишках орешки, вкус которых оказался ни чем не хуже настоящих кедровых! Находкой этого дерева вопрос о пище для них был отчасти уже решен. Оставалось только потрудиться над добыванием орехов, массовый запас которых давал хотя и скудное питание, но все же избавил бы их от голодной смерти.

— И все-таки удивительная история, — продолжал изумляться благодушный Карл Карлович, — нет ни одного настоящего цветкового растения! Неужели же их вовсе нет на Венере? Мой гербарий растений Венеры обогатился уже более, чем сотней видов, но тут все хвощи, плауны, хвойники и подобные им. Ведь этак, если дело и дальше пойдет так же, будет совсем похоже на каменноугольный период в истории Земли, когда и там преобладали подобные растения.

— А в самом деле! — подхватил мысль Карла Карловича Имеретинский. — Почему бы и не быть этому? Ведь Венера гораздо моложе Земли с точки зрения истории развития солнечной системы. Она еще не остыла настолько, как наша матушка-Земля. Вспомните полемику по вопросу, куда лететь лучше — на Марс или Венеру? Ведь многими приводились именно такого рода соображения, которым, по-видимому, и суждено сбыться. А если Венера моложе Земли, то очевидно и флора и фауна ее моложе наших. Каменноугольный период предшествовал на Земле современному богатству и разнообразию ее жизни. В таком случае, мы не только не встретим здесь человекоподобных существ, но даже и больших животных, так как в каменноугольный период большим развитием отличался, главным образом, класс насекомых.

— Ну и великолепно! — вскричал польщенный последним замечанием, Карл Карлович, — нам, следовательно, не придется сражаться с ихтиозаврами, мезозаврами, игуанодонтами, диплодонами и прочей нечистью.

— Только, знаешь что, Карл, — сказал ему на это Добровольский, — и надоешь же ты нам со своими банками и насекомыми!

— Неужели же ты отрицаешь значение энтомологии? — задорно возразил на это своему старому приятелю Флигенфенгер, и тут едва не произошла первая людская ссора на Венере, если бы не вмешалась вовремя Наташа, которой Карл Карлович беспрекословно повиновался.

Чем дальше шли наши путешественники, тем все приветливее и приветливее становился "негостеприимный" ландшафт планеты. Группы хвойных деревьев чередовались с лужайками, покрытыми ползучими плауновыми и хвойным кустарником. К ним начали присоединиться не только травянистые папоротники, но и настоящие древовидные. Догадка ученых все более и более подтверждалась. Но сомнения окончательно рассеялись, когда в одной группе хвойных и папоротниковых, Добровольский обнаружил на сыром месте настоящие сигиллярии, именно такие, какие и теперь сохранились на Земле в толще Донецких каменноугольных отложений. Издали эти деревья имели довольно странный вид: точно гигантские метлы или ламповые щетки стояли они, обратив свои игольчатые верхушки к небу, достигая высоты 20–25 метров.

— Почему, Борис Геннадиевич, этим деревьям дано такое странное название — сигиллярии? — спросила Наташа.

Древовидный папоротник

— Посмотрите на их кору. Видите — вся она имеет вид продольных бороздок, разделенных на шестигранные ячейки. Каждая такая ячейка напоминает своим замысловатым рисунком как бы отпечатавшуюся здесь печать, по-латыни sigillum, откуда и возникло название самого дерева у наших палеоботаников. Эти ячейки являются следами прикрепления опавших жестких шиловидных листьев, прижатых к стволу и сохраняющихся только на самой макушке. Кора сигиллярий очень тверда, но древесина их слаба, и в качестве строевого дерева они пожалуй никуда не годятся. А ведь некоторые деревья достигают полутора метров в диаметре и более двух обхватов в окружности. Те шишки, что вы видите у них на верхушках, являются плодами этих деревьев; они наполнены микроспорами и носят название стробилусов. В пищу они, вероятно, непригодны.

Сигиллярия

Добровольский вдавался все в большие и большие подробности, перечисляя разновидности и особенности сигиллярий.

— Однако, откуда же у вас, Борис Геннадиевич, столько сведений из палеоботаники? Ведь вы же астроном? — удивилась Наташа.

— О, да! — вскричал восхищенный своим другом Флигенфенгер, когда Добровольский заговорил на более понятном ему, чем астрономия языке, — ведь Борис астроном по недоразумению. В университет он увлекался палеонтологией и был настоящим палеоботаником; он изъездил весь Донецкий каменноугольный бассейн и побывал чуть не в каждой шахте; было время, когда его даже звали на конгресс палеоботаников, но потом он вдруг, ни с того ни сего, пристрастился к астрономии и забросил то, чему поклонялся раньше.

— Зато видите, как приятно сделать теперь такое открытие! Палеоботаник очень кстати в нашем составе экспедиции и пока, пожалуй, будет поважнее астронома, — заметил Имеретинский.

Короткий девятичасовой осенний день склонялся к вечеру. Экспедиция развела костер из сухих хвойных ветвей и расположилась вокруг него на ночлег. Костер нужен был главным образом для приготовления пищи. Температура же и ночью не спускалась ниже + 15 °C. Разговор за костром тянулся далеко за полночь. Спорили и делали предположения на основании впечатлений первого дня, о поверхности Венеры, об ее климате и атмосфере. Пришли в общем к благоприятному заключению.

ГЛАВА XIV

Незримая опасность

В течение нескольких дней, посвященных ознакомлению с природой Венеры, наши путешественники окончательно убедились в большом сходстве растительности ее с каменноугольной флорой Земли. Не было сомнения, что они попали на планету в то время, когда этот мир переживал еще одну из ранних эпох своей жизни, являющейся глубокой стариною на земном шаре. Легко разбираясь в геологических отложениях Земли и восстанавливая по остаткам картины давно прошедшего, земные ученые никогда не отваживались думать, что настанет момент, когда при других условиях это отжившее воскреснет и станет настоящим. Имеретинский, Наташа, Добровольский и Флигенфенгер были первыми счастливцами, на долю которых выпало не только изучать, но и переживать каменноугольную эпоху в истории развития солнечной системы.

Лепидодендрон

Вслед за сигилляриями наша экспедиция, как и следовало ожидать, обнаружила лепидодендроны, — деревья, близкие по родству к плауновым и достигающие до 30 метров высоты, а также многочисленные виды мощных древовидных папоротников превышавших величину общеизвестных видов на Земле чуть не в четыре раза. Леса Венеры, состоящие из этих деревьев, перемежались с зарослями каламитов, в виде мощных членистых и полых стеблей, покрытых мутовками продольных ребристых листьев. Эти растения были увеличенным подобием земных хвощей, к классу которых они и относятся палеоботаниками. "Вероятно и у нас на Земле наши хвощи ползающим насекомым кажутся такими же большими", подумала Наташа. Один громадный куст каламита живо напомнил ей отпечаток растения, который она видела в музее Горного Института в Петрограде.

Каламит

Но особенным торжеством для наших путешественников была находка саговой пальмы, обитавшей и в каменноугольном периоде Земли. Эти растения, носящие название цикадовых деревьев, ближе из класса всех цветковых относятся к споровым. Сердцевина их богата крахмалом и потому пригодна в пищу. Из современной цикадовой пальмы добывается саго — продукт, хорошо известный всем нашим хозяйкам, впрочем не столько в своем натуральном виде, сколько в подражании, добываемом из крахмальных зерен обыкновенного картофеля.

Первая же найденная цикадовая пальма была срублена, расколота вдоль, а богатый запас саго был собран и приготовлен в пищу. Для этого пришлось вынутую сердцевину дерева обильно промыть водою и потом протереть сквозь решето, сооруженное из мочалистой древесины сигиллярий. В сыром виде саго для пищи не пригодно.

Саговая пальма

Чем чаще и разнообразнее становится лес, тем сырее и сырее делалась под ним почва. Голые скалы встречались все реже и реже и только расщелины в склонах, образующие извилистые и узкие пещеры, кое-где еще попадались. Было ясно, что далее спускаться вниз было нельзя из-за сплошных болот, и потому путники подумывали уже возвратиться к оставленному ими "Победителю Пространства". Но, увлеченный своими энтомологическими изысканиями Карл Карлович Флигенфенгер готов был идти все дальше и дальше, несмотря на обилие открытых им новых видов. Казалось, жажде его любознательности не предвиделось конца. Своеобразный мир насекомых и их разнохарактерный вид, особенно многоножек, прямокрылых — стрекоз, кузнечиков и сверчков окружал наших путешественников, заинтересовывая их своим разнообразием. Особенно были обильны и прелестны стрекозы, которых, как известно, очень много найдено и на Земле в каменноугольных отложениях. Однажды все были страшно перепуганы появлением стрекозы, достигавшей величины нашей курицы, но потом такие крупные экземпляры стали попадаться чаще и чаще и кроме одного, весьма ревностного собирателя, Карла Карловича, никто на них уже не обращал внимания. Его банки буквально были набиты добычей; приходилось брать немногое, наиболее замечательное; с крупных же экземпляров делались фотографические снимки и рисунки. Встречались также скорпионы и пауки, пострашнее наших земных, хотя и очень похожие на них; они наводили страх на экспедицию во время ночевок у костра. Принимались все предосторожности, но все-таки однажды бедняга Карл Карлович едва не был ужален весьма крупным скорпионом, если бы во время не заметил непрошеного гостя друг его, Добровольский.

Паукообразное каменноугольного периода

После одной из ночевок, боясь, что большинство наконец решит вернуться обратно, Карл Карлович употребил маленькую хитрость и ушел вперед незаметно для остальных, засидевшихся за утренним завтраком из саговых лепешек на масле кедровых орехов. Скоро однако уловка Флигенфенгера была открыта и все волей-неволей потянулись по раз уже принятому направлению, под уклон. Но на этот раз путники сразу почувствовали себя почему-то усталыми, разбитыми, всем отчего-то нездоровилось. Особенно худо чувствовала себя Наташа; однако она упорно скрывала это от мужчин, стараясь не отставать и бодро идти вперед. Вдруг она сразу почувствовала, как в глазах ее пошли зеленые круги, и то, знакомое ей состояние, в котором она оказалась раз в вагончике "Победителя Пространства", казалось, вновь охватывало ее. Имеретинский увидел внезапно изменившееся лицо Наташи и бросился ей на помощь. В то же время Добровольский, случайно взглянув вперед, увидел вдали фигуру Карла Карловича, лежащую навзничь на земле. Заметив впадающую в обморок Наташу и мгновенно вспомнив ее обморок во время путешествия, Добровольский понял, что происходить нечто ужасное — они лишаются притока воздуха и дышат почти одной углекислотой. Об этом он сообщил Имеретинскому, чувствуя как в глазах его тоже начинает темнеть и мелькают зеленые круги.

— Да, это так, творится что-то неладное, но только отчего же? Ведь там это было понятно, а тут… Он не мог договорить фразы.

Вдруг счастливая мысль озарила Добровольского. "Назад, назад, наверх!" хотел он крикнуть, но скорее простонал, склоняясь к Имеретинскому, Последний очевидно уже сам сообразил, что они попали в какую-то ложбину с негодным для дыхания газом и, схватив Наташу на руки, опрометью бросился назад, наверх, цепляясь за прутья каламитов и мелкой хвойной поросли. Добровольский следовал за ним. Пробежав некоторое расстояние, все упали на землю, обессиленные и измученные. Но и этого, к счастью, было достаточно, чтобы получить приток свежего воздуха и очнуться. Предположения обоих оправдались — ниже был газ, негодный для дыхания. Поднявшись на ноги, Добровольский почувствовал еще большее облегчение и сообщил об этом Имеретинскому. Было ясно, что слои удушливого газа стелятся у самой поверхности почвы. Имеретинский помог Наташе влезть на стоящее вблизи невысокое дерево, где она вскоре совершенно оправилась. Но бедный Карл Карлович! Он становился жертвой своего увлечения! Не заметив так скоро перемены состава воздуха, как его друзья, или вернее, не обратив на это внимания, он спускался со своим сачком за насекомыми до тех пор, пока не упал в полном изнеможении…

Едва пришли в себя спасшиеся от удушливого газа, как надо было подумать и о спасении их общего любимца. К счастью, совершенно случайно в корзинах с вещами оказался один респиратор, тот самый, в котором Имеретинский чинил в междупланетном пространстве порванные цепи "Победителя Пространства". Его забыли положить к другим респираторам и, благодаря этому, он сыграл большую роль в спасении Флигенфенгера. Лихорадочно надев его на себя, Добровольский вдохнул кислород, придавший ему необходимую бодрость, бросился на помощь к своему другу.

Прошло полчаса томительного ожидания и наконец Добровольский показался с тяжелой ношей; вследствие большой тяжести Карла Карловича, бедному другу пришлось не столько нести, сколько тащить его по земле. Общими усилиями Карла Карловича вытащили на более высокое место. Его слабый пульс еще чувствовался, но он не приходил в себя. Пришлось прибегнуть к искусственному дыханию, которое только и спасло ему жизнь. Но обморочные состояния вскоре у наших путешественников снова возобновились, голова мучительно болела, и потому весь этот и следующий день экспедиция простояла на месте; затем решено было, на этот раз уже единогласно, возвратиться обратно к "Победителю Пространства".

Карл Карлович, едва оправившись от случившегося с ним несчастья, снова принялся за стрекоз и жуков. Поверяя свои исследования и наблюдения, он старался не упускать ни малейшей подробности.

Имеретинский, Добровольский и Наташа пытались объяснить себе происхождение и состав встреченного ими газа. Судя по всему, это была углекислота; за это говорили тождественные ощущения, испытанные Наташей при отравлении ею в вагончике "Победителя Пространства". Газ этот вследствие большой плотности, сравнительно с воздухом, очевидно стлался у самой поверхности почвы и заполнял собою низменную ложбину, в которую попал Карл Карлович, а затем и остальные. Но таким именно свойством обладает только углекислота — бесцветный газ, состоящий из углерода и кислорода (СО_2), который, как известно, можно даже "переливать" из одного сосуда в другой, вследствие его плотности; в нижних слоях земной атмосферы он находится в незначительном количестве, измеряемом 0,04 %. На Венере же он, очевидно, местами находился гораздо в большем количестве, но к счастью не везде, иначе наши путешественники были бы обречены на верную гибель.

— Собственно говоря, Валентин Александрович, мы должны были предвидеть эту опасность уже с того момента, когда окончательно пришли к убеждению о тожестве флоры Венеры с флорой каменноугольного периода Земли. Вспомните, ведь палеоботаника, чтобы объяснить мощное развитие флоры каменноугольного периода, допускала присутствие в тогдашней земной атмосфере большого процента углекислоты, необходимой растениям. Я полагаю, что на более низких пространствах Венеры пелена углекислоты висит сплошным покровом и проникнуть туда совершенно невозможно.

— Откуда же берется такое большое количество углекислоты? — спросила Наташа.

— Производителями, обильными источниками углекислоты оказываются на Земле очень часто вулканы и вулканические местности, — отвечал Имеретинский. — На экваторе есть местность Тунгуравилла, расположенная близ вулкана, где почва бывает часто усыпана мертвыми птицами, задохшимися пресмыкающимися, бабочками вследствие большого процента углекислоты, выделяющейся в этом месте. В Пуццуоли близ Неаполя существует знаменитая "Собачья Пещера", которую осматривают путешественники. Собака в такой пещере теряет сознание и может умереть через три минуты, человек же может погибнуть через 10 мин., если ляжет в ней на пол. Но стоя, он совершенно не чувствует ничего особенного в то время, как собака у его ног бьется и задыхается; все это происходит от того, что дно пещеры покрывает слой углекислоты от 20 до 60 сантиметров толщиною. Греческие пифии, садившиеся над расщелинами скал, одурялись именно этим газом и впадали в бредовое состояние, считавшееся прорицанием будущего.

— Да ведь пещеры и расщелины в скалах встречались и нам, — сказала Наташа, — помните Валентин Александрович, когда мы спускались вниз?!

— Совершенно верно. Надо думать поэтому, что вулканическая деятельность на Венере вне всяких сомнений и притом она более интенсивна, чем у нас на Земле.

ГЛАВА XV

Мир заключен

"Долина Смерти", как окрестили наши путешественники едва не погубившую их местность, оставалась уже далеко позади их, путь был хорошо знаком и если бы не поднятие вверх, они давно пришли бы к покинутому ими "Победителю Пространства". Но на полдороге Имеретинскому пришла мысль пройти еще немного в сторону, к западу. Любознательность ученого все еще не была удовлетворена той массой разнообразнейших впечатлений, которыми подарила их природа Венеры за эти дни. Собственно говоря, леса Венеры при всей их оригинальности для земного исследователя, с эстетической точки зрения, совсем не вызывали того чувства красоты, которое пробуждает у нас на Земле чернолесье. Их однообразие и угрюмость скорее напоминали безотрадное краснолесье с высокими соснами и елями и почти полным отсутствием травяного покрова. Правда, великолепные украшения коры сигиллярий и лепидодендронов возбуждали удивление, но леса, состоящие из этих гигантских деревьев, представляли угрюмое и безотрадное зрелище. Прямые стволы сигиллярий, покрытые прижатыми наверху жесткими листьями, действительно скорее были похожи на ламповые щетки, чем на деревья в нашем, земном смысле этого слова. Лепидодендроны, хотя и имели мощные разветвления наверху, широко разбрасывающие их корону в стороны, но зато ветви их, покрытые вместо листьев маленькими чешуйчатыми придатками, подобно современным плаунам, издали казались оголенными, как бы после осеннего листопада, и нисколько не соответствовали ходячему представлению о каменноугольной флоре, как о роскошном, девственном тропическом лесе. В довершение всего, эти леса не оглашались веселым щебетанием и пением птиц, как у нас на Земле. Бродя среди этих сказочных деревьев, нельзя было заметить ни одной бабочки, не было пчел, мух и даже совсем почти отсутствовали жуки. Только бесчисленные стрекозы и поденки реяли в воздухе, да в мелкой поросли хвощей и папоротников прыгали и стрекотали кузнечики, а по ночам устраивали свои унылые, однообразные концерты маленькие сверчки; по дуплам сигиллярий и лепидодендронов целыми кучами бродили черные тараканы, отыскивая себе пищу. Этот странный мир прямокрылых и сетчатокрылых стоял в прямой зависимости от своеобразной, бесцветковой флоры каменноугольного периода Венеры. Размножение растений спорами происходит без цветов; только у последних вырабатывается лакомый нектар для бабочек, мух, пчел и многих жуков — источник их существования, в благодарность за который эти насекомые разносят на своих телах пыльцу с цветка на цветок, производя опыление и оплодотворение цветковых растений. Отсутствие цветов, так услаждающих наше эстетическое чувство на Земле, влекло за собой и отсутствие целого ряда насекомых. Но Карл Карлович, несмотря на это, не унывал. Он уже успел специализироваться на стрекозах и кузнечиках, а полная классификация хотя бы только этих родов, обитающих в лесах Венеры, потребовала бы не мало времени.

Когда путники направились к западу, рельеф местности изменился, и они, то спускались в долину, то поднимались; через несколько дней горы стали видны не только к югу, но и к северу от них. Лес стал редеть. До сих пор они встречали только небольшие ручейки и источники, из которых утоляли жажду и запасались водой для своего хозяйства; большой реки им не попадалось. Направившись же в другую сторону, они прошли мимо красивой излучины многоводной реки, берега которой были густо покрыты высокой порослью различных хвощей. Желая улучшить свой невольно вегетарианский стол, путники решили попытать счастья в рыбной ловле и, расположившись на ночлег среди скал возвышенного берега реки, смастерили из крепких растительных волокон грубое подобие рыболовной сети. Перед наступлением вечера сеть была закинута в воду. Рыбная ловля доставила всем большое удовольствие. В ней не принимал участия только Карл Карлович, по обыкновению отправившийся в горы охотиться на насекомых. Улов оказался не особенно богатым, если не считать всевозможных двустворчаток, напоминавших наших беззубок (Anodonta) и других раковинок, которых тут же бережно отложили для Карла Карловича. Внимание наших рыболовов привлекли также десятиногие раки (Decapoda), очень напоминавшие собою наших обыкновенных раков и омаров. Это, очевидно, были такие же раки, как и находимые нашими палеонтологами в каменноугольных отложениях Северной Америки и называемые ими Антракопалемонами (Anthracopalaemon). Имеретински полагал, что они пригодны и для пищи, в чем наши путешественники убедились в тот же вечер. Из рыб же попалось лишь несколько экземпляров какого-то своеобразного вида, у которых голова незаметно переходила в туловище, покрытое плотными чешуйками, и также постепенно превращавшееся в хвост. Это были какие-то неуклюжие рыбы, без обычной округлости форм, какая присуща лишь земным их собратьям. Издали они скорее походили на серебряные прямые пластинки. Жарить их на ужин не решились без совещания с Карлом Карловичем и оставили на лужайке, возле места своей остановки, под развесистым папоротником.

Вечером все собравшиеся у костра делились открытиями этого дня. Карл Карлович присутствовал тут же, но был очень не в духе, так как его экскурсия в горы не дала почти ничего нового.

— Карл Карлович, вы много потеряли, не оставшись с нами, — обратилась к нему Наташа. — Ведь мы затеяли рыбную ловлю и не безрезультатно. Прежде всего — вот эти вкусные раки.

— Да, они ни чем не хуже наших омаров, — согласился Флигенфенгер. — В каменноугольный период на Земле они также водились во множестве.

— А вот это специально для вас, — продолжала Наташа, — подавая ему коробку от консервов, наполненную всевозможнейшими раковинками.

— Посмотрите-ка, Карл Карлович!

Глаза Флигенфенгера разгорелись, досада на неудачу в течение дня тотчас же пропала, и он сейчас же принялся их систематизировать.

— Карл Карлович, погодите! Успеете еще с этим-то. Вот, пойдите-ка лучше, я вам покажу Венериных рыб. Ах, если бы вы знали, какие это странные рыбы! Совсем не похожи на наших земных: какие-то прямые пластинки, вроде древнерусских серебряных гривен, которые я когда-то видела в музее.

Карл Карлович отправился с Наташей к месту, где их оставили, с электрическим фонариком. Каково же было их изумление, когда рыб не только на месте, но даже и поблизости не оказалось: они куда-то бесследно исчезли, хотя никто к ним не подходил! Карл Карлович даже обиделся на Наташу, подумав, что она просто-напросто шутит над ним. И только искреннее недоумение девушки перед случившимся непонятным исчезновением рыб, заставило его поверить, что это не было шуткой. Загадка осталась неразгаданной до следующего утра.

При наступлении ночи Добровольский обратил внимание на то, что облачность, все время покрывавшая небо, на западном горизонте, кажется не столь плотной, как в остальных частях неба. Это вызвало большую радость у наших путников, так как это явление предвещало ясное небо на Венере, которое до сих пор не было видно. Имеретинский сделал другое интересное наблюдение: одна из отдаленнейших гор, по направлению к северо-западу, оказалась ярко освещенной на своей верхушке. Не оставалось сомнений в том, что это действующий вулкан, о чем, впрочем, можно было уже догадаться после несчастного случая в "Долине Смерти".

В этот вечер почему-то все вспомнили о покинутой ими Земле, стали делиться последними впечатлениями, вынесенными оттуда, долго говорили о Петрограде, который весь сейчас окутан сырыми туманами, вспомнили о вечно погруженных в свои повседневные заботы, деловых петроградцах, которые давно уже, вероятно, забыли о попавших на Венеру, считая их погибшими. Наташе стало очень грустно: она вспомнила отца и брата, родных и близких… Имеретинский также живо представил себе образ Аракчеева и предложил замеченный им вулкан назвать в честь председателя клуба "Наука и Прогресс". Все одобрили предложение и вулкан был окрещен именем Аракчеева.

Утром следующего дня Наташа и Карл Карлович опять не могли разыскать загадочных рыб. Решено было снова закинуть сеть и выловить их для определения; действительно, среди пойманных разных рыбок оказалось и несколько подобных вчерашним. При одном взгляде на них, Карл Карлович убедился, что это был род рыб, очень похожий на существующий и поныне, земного цератодуса, открытого впервые в 1870 г. в Австралии (Ceratodus Forsteri). Цератодус — двоякодышащая рыба. Кроме жабер ее плавательный пузырь заменяет легкое при дыхании вне воды атмосферным воздухом. Карл Карлович сообщил, что на Земле цератодусы обитают в таких речных бассейнах, которые в жаркое время года пересыхают, и тогда эти рыбы дышат одним легким, спасающим их от смерти. Это приспособление выработалось еще у их предков, живших в каменноугольный период и обитавших, несомненно, в пресноводных бассейнах. Оставаясь часто без воды, эти рыбы приобрели способность передвигаться с места на место, благодаря упругости своего тела. Вот этим-то и объяснялось их таинственное исчезновение из-под папоротника; попросту говоря, они "ушли" туда где чувствуют себя, во всяком случае, привольнее чем на суше.

— Таким образом, — заметил Добровольский, — надо думать, что в летнее время температура на Венере столь высока, что даже такой водный бассейн, как этот, подвержен значительному высыханию, раз в нем мы обнаружили цератодусов.

— Да, поэтому мы и должны благодарить судьбу что попали на Венеру осенью, иначе нам было бы, пожалуй, очень жарко, — сказал Имеретинский. — Я даже не знаю — способны ли мы были вынести здешнюю летнюю температуру, если, как показывают наблюдения, средняя температура зимы, по крайней мере, той области на Венере, на которую мы спустились, гораздо выше средней температуры лета Европы.

Однажды наши путешественники были озадачены одним, очень странным наблюдением, сделанным Наташей. Рассматривая далекие окрестности в бинокль, она вдруг ясно на склоне одного холма заметила маленькую фигурку, по движениям сильно походившую на отдаленного пешехода, взбирающегося на гору. Когда Наташа передала бинокль Имеретинскому, сказав о том, что она видит, — было уже поздно, так как фигурка исчезла за склоном холма и более не появлялась.

— Что же это такое? Ведь невозможно же допустить существование здесь человекоподных существ при той фазе развития животного мира, какую мы констатировали на планете! — говорил Имеретинский.

— Остается одно из двух, Валентин Александрович, или это кто-либо из состава экспедиции "Patriae", удачно спустившейся на поверхность Венеры, или же это какое-нибудь животное, издали показавшееся похожим на человека.

Но Наташа энергично запротестовала против последнего предположения: она уверяла, что ясно видела пешехода, поднимавшегося в гору.

Через два дня догадка ее оправдалась. Выйдя на склон того самого холма, который был виден издали, наши путешественники заметили на лужайке, около скалистой пещеры, выходившей в нее со стороны холма, двух человек, сидевших на срубленных деревьях и углубившихся в какое-то занятие. Над пещерой развевался национальный флаг "Соседней Страны". Заметив наших путников, они встали и, сначала простояв несколько мгновений в полном изумлении, быстро направились к ним. Очевидно, они сообразили, каких гостей посылает им судьба! Будучи не в силах сдерживаться от нахлынувшего на них чувства радости и вместе с тем, сознавая свою вину перед появившимися, эти два, совершенно незнакомых экспедиции Имеретинского человека, разразились рыданиями и долго не могли проговорить ни одного слова. Картина была тяжелая, потрясающая! Наташа, сама вся в слезах, бросилась к ним первая и начала их успокаивать.

Когда первые минуты всеобщего замешательства прошли, Имеретинский, подавляя чувство неприязни, стараясь быть возможно хладнокровнее, в коротких словах объяснил им, как, благодаря только случайности — взрыву на Юпитере; они спаслись и попали все-таки на Венеру, вопреки желанию противников.

Один из них, седой старик Штейн, слывший знаменитым геологом в "Соседней Стране", придя в себя, начал говорить, заверяя Имеретинского, что он и его спутник совершенно не питают к ним вражеских чувств, он в кратких выражениях объяснил, как они согласились лететь на Венеру, как им неприятен был милитаристический оттенок, который некоторые влиятельные организаторы экспедиции старались ей придать…

Его спутник, молодой биолог, Блауменберг, заключил объяснения своего товарища следующим искренним заявлением:

— Я никогда во всю свою жизнь не прощу себе, что согласился на такие позорные условия в этой экспедиции!..

— Да, господа, — сказал Добровольский, — не дело ученых вносить дух войны в святую область науки, не знающей никаких политических и международных перегородок. Наука космополитична и интернациональна по своему существу.

— Но я не сказал вам ничего о третьем участнике экспедиции, — заметил Штейн. — Он погиб при падении "Patriaе" на Венеру. Аппарат сильно пострадал и мы едва остались в живых.

— А кто же этот третий участник? — спросила Наташа.

— Густав Иванович Штернцеллер…

Наташа и Добровольский были поражены. Штернцеллер — член клуба "Наука и Прогресс", игравший видную роль в кампании по поводу снаряжения Русской небесной экспедиции, — вдруг оказывался в стане врагов!

— Теперь для меня все ясно, — сказал Имеретинский. — Очевидно, Штернцеллер был главой вашей экспедиции и ее главным вдохновителем и организатором?

— Да, это так, — отвечал Штейн. — Но не будем судить уже мертвого. Вот там — он указал рукой, вы видите его могилу…

Вдали, под деревом саговой пальмы, виднелся крест, связанный из двух стволов лепидодендрона, и как-то странно было видеть эту первую человеческую могилу на Венере… А на некотором расстоянии от нее, на скалистых уступах холма лежали изуродованные остатки "Patria". Зеркало было сплющено в бесформенную массу, один угол аппарата глубоко вошел в скалы, другой был измят и оплавлен от теплоты, развившейся при падении.

Спутники Штернцеллера, оставшись без аппарата, были обречены на пожизненное пребывание на планете, так как возвратиться им не было никакой возможности. Как обреченные, они долго не могли взяться ни за какое дело. Постепенно, однако, они свыкались со своим положением; в поисках пищи они незаметно втянулись в научные занятия, каждый по своей специальности. Штейн исследовал горы, Блауменберг изучал флору и фауну планеты. За научными занятиями время пошло незаметно. Их удручала только мысль, что все работы, сделанные ими, были напрасны, так как должны были навсегда остаться неизвестными земным ученым и ни один из их соотечественников не узнал бы, что пионерами по непосредственному исследованию Венеры были ученые их могущественной Страны! Все будут их считать погибшими при падении на Венеру. Мало того, если экспедиция Имеретинского каким-нибудь чудом возвратится на Землю, ее участники, конечно, раскроют тайну, под покровом которой "Patria" улетела с Земли. И подозрение, конечно, падет на "Соседнюю Страну", в особенности, когда станет заметно безвестное отсутствие Штернцеллера. Можно себе поэтому представить, как велико было изумление и радость отчаявшихся злополучных ученых, когда они увидели "врагов", к которым в сущности они не питали никакой неприязни.

Когда все выяснилось, натянутость в отношениях обеих сторон сразу исчезла. Все заговорили дружественно о вопросах, одинаково волновавших ту и другую сторону и относившихся, конечно, всецело к Венере. Оказалось, что Штейн и Блауменберг, в общем, также пришли к заключению о переживаемом планетой каменноугольном периоде и сделали немало открытий в области геологии и биологии, при чем Штейн мог гордиться тем, что он первый выяснил общее стратиграфическое и орографическое строение Венеры. В составе экспедиции Имеретинского на эту сторону обращали меньше внимания. Блауменберг, однако, был в худшем положении, так как оказалось, что Карл Карлович успел сделать гораздо больше него. Но это отчасти объяснялось тем, что Блауменберг из всех отраслей биологии более интересовался растительным, чем животным миром. Но и в этом отношении, оказалось, Добровольский сделал важные открытия, которые как-то ускользнули от Блауменберга, собравшего, впрочем много материала, который Добровольским не был замечен. Что же касается астрономии, то она была недоступна для экспедиции Имеретинского, по причине вечно облачного неба. Зато ученые "Соседней Страны" могли несколько раз любоваться звездным небом Венеры, так как у них небо, хотя и изредка, но все же прояснялось. На беду никто из них ничего не понимал в этой науке и они не умели различать даже созвездий. Во всем этом они положились было на Штернцеллера, который еще дорогой производил из окна "Patria" очень важные наблюдения, но ведь он так трагически погиб при спуске на планету!..

Итак, незаметно, почти само собою как-то вышло, что "враждующие стороны" заключили мир и, надо сознаться, последний был заключен на очень почетных условиях для побежденных судьбой представителей Соседней Страны: они были приняты в состав Русской Экспедиции на правах самостоятельных исследователей, сохранявших всю полноту инициативы и свободы в их научных изысканиях.

ГЛАВА XVI

Небо Венеры

Прошло несколько дней. Однажды с самого утра стало заметно, что западный небосклон несколько просветлел. Штейн обратил на это внимание Добровольского и сказал, что всякий раз перед наступлением ясной и солнечной погоды облачный покров начинал исчезать именно с этой стороны, при чем небо никогда не прояснялось все. Облачный покров продолжал висеть на востоке. Из этого нужно было сделать вывод, что область совершенно ясного неба лежит где-то западнее от этого места. В движении облаков Венеры вообще и раньше Имеретинский заметил что-то особенное, не наблюдающееся у нас на Земле: облака почти не двигались, а если и двигались, то направление их движения менялось из одной стороны в другую и казалось, что все те же самые облачные массы, в течение целого ряда дней, держатся над одной и той же местностью: они никуда не уходят и к ним не приходят на смену другие. Это постоянство облачности было в высшей степени характерным явлением для Венеры.

В течение двух следующих дней просветление западного небосклона колебалось, то увеличиваясь, то уменьшаясь. Наташа, Имеретинский и Добровольский буквально не сводили глаз с этого места неба. Они были похожи в это время на тех астрономов, которые с тревогой в сердце следят за облачностью перед началом полного солнечного затмения. На этот раз наши друзья просто-напросто ждали момента взглянуть на звездное небо Венеры. Но и созерцание только звездного неба с поверхности соседней планеты обещало зрелище по важности и занимательности своей, пожалуй, не меньшее, чем полное солнечное затмение, вызывающее всегда лихорадочные приготовления у земных астрономов. Кроме того, им хотелось увидеть, каким выглядит Солнце отсюда. Штейн и Блауменберг уверяли, что оно кажется только немногим больше, чем с Земли, но печет настолько сильно, что они вынуждены были проводить дни в пещере из-за жары.

Через день, к вечеру, слой уменьшился настолько, что проглянуло синее-синее небо Венеры, каким оно видно на Земле только под тропиками. Все повеселели, а Добровольский начал приводить в порядок один из складных телескопов, захваченных ими в дорогу. Телескоп Штернцеллера настолько пострадал, что уже не был годен к употреблению: объектив разбился и труба измялась при падении. Все принимали участие в приготовлениях к наблюдениям и только Карл Карлович не обращал ровно никакого внимания на это и продолжал возиться со своими насекомыми. В глубине души он думал, что мир насекомых гораздо интереснее и ближе далеких звезд, но Добровольскому об этом, однако, ничего не сказал.

Перед своим заходом, Солнце выглянуло из-за облаков в виде громадного шара, вдвое большего, по сравнению с тем, каким оно кажется при заходе на Земле. Оно не бросало уже лучей и светило медно-красным цветом. На поверхности его простым глазом можно было видеть большие пятна. Этот год был временем максимума солнечных пятен, обычно достигающих большого развития на Солнце. Но Земля находится в среднем расстоянии от него 149 миллионов килом., Венера же вращается на значительно более близком расстоянии 100 миллион. кил. Это и позволяло нашим путешественникам отчетливее видеть солнечную поверхность. В телескоп были великолепно видны все детали строения пятен, солнечные факелы и грануляции его поверхности.

Определив азимутальный угол точки захода Солнца в этот день, Добровольский, однако, не мог пока использовать этого наблюдения для точного определения своего местоположения на планете, так как им совершенно ничего не было известно о наклоне оси Венеры. Наблюдения же земных астрономов на этот счет сильно расходились. Наблюдать хотя бы кусочек звездного неба в эту ночь также не удалось. Весь сегмент неба у горизонта, не покрытый облаками, долго был залит алым светом вечерней зари, причудливо освещавшей верхушки сигиллярий и папоротников ближайшего леса. Заря, несмотря на зимнее время года, горела очень долго.

На следующий день небо стало проясняться быстрее и к вечеру очистилось почти все от облаков, за исключением небольшого участка на западе, как раз там, где говорил Штейн. Вечерняя заря на этот раз почти всю ночь окрашивала своим розовым сиянием отдаленные верхушки остроконечных гор. Наступившие сумерки не давали полной темноты ночи. Была настоящая петроградская белая ночь, но только в январе и на Венере!

К большому разочарованию наших путешественников, звездное небо Венеры не дало той величественной картины, которая рисовалась в их воображении. Сумерки не позволяли долго видеть многих звезд, только когда достаточно стемнело, в сумраке небес стали выделяться звезды 1 и 2 величины. Зоркое зрение Наташи различало вдали от сумеречного сегмента даже звезды 3 величины. На востоке высоко стояли знакомые семь звезд Большой Медведицы, а на юго-западе низко над горизонтом виделись Три волхва созвездия Ориона, а его Ригель уже был под горизонтом. Над Орионом бросались в глаза три ярких звезды, из которых две, послабее, красного цвета и одна необычайно яркая нежно-голубого. Все они составляли правильный треугольник.

— Господа, — сказал Добровольский, указывая на голубую звезду, — вот наша родная Земля!

Земля, видимая с Венеры

Все устремили взоры на далекую яркую планету, лившую с высоты голубой свет и в мыслях каждого закружился рой воспоминаний, связанных с их родиной.

— Две красные звезды около Земли — одна, менее яркая, Альдебаран в созвездии Тельца, другая — Марс, который в данное время в противостоянии относительно Венеры. Земля была в противостояли немного раньше. Теперь, как видите, она уже значительно западнее меридиана. Диск Земли виден с Венеры под углом в 65", а вот, смотрите, рядом с Землей слабая желтенькая звездочка — это ее спутник, та самая Луна, которую воспели наши поэты и которая дала нашим астрономам самую подробнейшую из небесных географий. Она видна отсюда под углом 18", как слабая звездочка 3-й величины.

Когда на Землю навели телескоп, то она обрисовалась в нем в виде круглого диска, залитого нежным голубым светом с причудливыми зелеными и серыми пятнами и шапкою снегов у северного полюса.

— Зеленые пятна, — продолжал Добровольский, — это, очевидно, какие-нибудь материки — вероятно тропические области земли; серые пятна — места, окутанные облачностью; снега, преобладающие в северном полушарии, указывают на зиму, царящую теперь в Петрограде.

Наташе живо вспомнился при этом уютный кабинет отца, в котором он сидит, углубленный в чтение последней книжки ежемесячного астрономического журнала; промелькнул образ Сережи, снег за окном, лунная ночь, скрип полозьев саней, костры на перекрестках улиц, морозный воздух, огни подъезда Мариинского театра… Ей вдруг стало грустно и страшно захотелось, хоть на единую минутку, уйти из этого чужого мира, с какими-то уродливыми растениями, вечной безотрадной облачностью или раздражающим сумраком ночей. Мысли вдруг приняли другой оборот… Ей вспомнились белые ночи Петрограда, алая заря за силуэтом Петропавловской крепости, сумрачный отблеск гранита набережной Невы, ее глубокие синие воды, даже почудился холодный, стеклянный перезвон крепостных курантов, пронзительный свисток парохода, рожки автомобилей, Елагин остров, Стрелка, трели соловья и букет роз, который когда-то поднес ей Имеретинский, катаясь на Стрелке. Ах, эти розы! Как приятно было вдыхать их аромат! Не то, что в этом мире, где нет ни единого цветочка, не слышно щебетания птички!..

Наташа так замечталась, что не заметила, как мужчины перешли уже от Земли к другим светилам. Она увидела, что Добровольский достал угломерный прибор и определяет высоту над горизонтом какой-то звезды. Имеретинский подошел к ней и участливо осведомился о ее самочувствии.

Ниташа, однако, не хотела выдавать себя и старалась казаться веселой.

Добровольский определял высоту полюса над горизонтом, чтобы узнать географическую широту того места Венеры, на котором судьба свела их с участниками экспедиции Штернцеллера. Наблюдая перемещение звезд около полюса, он заметил, что полярной звездой здесь оказывается, не наша, земная — альфа Малой Медведицы, а красивая и яркая Вега. Уже беглого взгляда на север достаточно было, чтобы определить приблизительное их местоположение в северном полушарии Венеры, Вега блестела на полувысоте над горизонтом, следовательно они должны были находиться на какой нибудь средней параллели между полюсом и экватором планеты, так как известно, что географическая широта данного места равна высоте полюса над горизонтом. Точное измерение высоты полюса дало 52°9′, следовательно, они находились на 52° параллели Венеры. Сама Вега не была в точности полярной звездой и отстояла от полюса на несколько градусов, потому-то Добровольский не сразу мог найти точку полюса; ему нужно было сначала определить высоту Веги во время нижней ее кульминации, т. е. прохождения через меридиан А, потом верхней кульминации В и только после этого, разделив разницу между этими двумя определениями пополам и придав половину к высоте звезды при нижней кульминации, можно было найти высоту полюса и, следовательно географическую широту S, по формуле:

S = A + (B — A)/2

— Почему же однако полярная звезда здесь иная, чем на Земле, — спросил Флигенфенгер Добровольского. — Ведь мы все время допускали, что наклон оси Венеры приблизительно тот же, что у Земли. Стало быть мы ошиблись?

— Нет, Карл, это еще не опровергает нашего предположения и вот почему. Для Земли полюс эклиптики находится в самой середине Дракона, близ звезды 8 этого созвездия, и полюс неба, отстоящий от полюса эклиптики на 23 1/2° находится близ альфы Малой Медвецицы. Вследствие предварения равноденствий, т. е. волчкообразного колебания земной оси, полюс неба в течение 25.765 лет передвигается, описывая круг около полюса эклиптики с радиусом в 23 1/2°, и полярными поочередно бывают звезды Малой Медведицы, Цефея, Лиры и Дракона. Вега принадлежит к созвездию Лиры и потому и у нас на Земле 14.000 лет тому назад она была полночной звездой и ею же будет через 12.000 лет. А так как сейчас мы видим в качестве полуночной звезды Венеры все ту же Вегу, то отсюда следует прямой вывод, что и ось Венеры имеет тот же наклон, что и у Земли, но только не в ту сторону, в которую она наклонена сейчас у Земли, а совершенно в противоположном направлении. Если мы пустим на пол два волчка так, что каждый из них, вращаясь вокруг собственной оси, будет в тоже время описывать конус, слегка покачиваясь во время вращения, но наклоны их будут разными, то вот и получим наглядное представление о двух соседних планетах, Земле и Венере, одинаково наклоненных, но в разные стороны.

— Это все так, Борис Геннадиевич, — сказал Имеретинский, — но вот вопрос, в том ли месте находится полюс эклиптики на Венере, в каком мы видим его с Земли?

— Я не упускал этого из внимания, Валентин Александрович, — ответил Добровольский. — Наклон орбиты Венеры к земной составляет всего 3°23′ по определению наших астрономов, и стало быть, только на эту величину наклонение оси Венеры может разниться от нашей, но эта величина не так значительна и потому не может существенно изменить положение вещей. Конечно, нужно произвести еще целый ряд наблюдений в течение нескольких ночей, чтобы получить более точные результаты. Пока это лишь грубое определение.

— Однако, почему же мы видим только знакомые нам северные созвездия? — спросила Добровольского Наташа. — Ведь я помню, что наш преподаватель космографии в гимназии обращал внимание всех на то обстоятельство, что, благодаря предварению равноденствий, вид неба через тысячелетия меняется: одни созвездия становятся невидимыми, другие приходят им на смену из южного полушария.

— Это совершенно верно. Мы видим сейчас с Венеры картину неба такой, какою она была для нашей средней России 13.000 лет тому назад. Вы видите Орион, но скажите — где же Сириус?

Наташа посмотрела на Орион, мысленно продолжила линию Трех Волхвов влево, но Сириуса не нашла — он был под горизонтом.

— Ах, теперь понимаю. Сириус не может быть виден здесь! — сказала она.

— Да. Эта великолепная звезда, украшающая зимние ночи в России, в северном полушарии Венеры принадлежит к числу невидимых звезд и может быть наблюдаема только в южном ее полушарии.

— Но в таком случае, земные южные созвездия должны быть видимы здесь?

— Совершенно верно. Но сейчас мы наблюдаем зимнее небо, часть созвездий которого, видимых в это время на Земле, здесь скрывается под горизонтом. Зато летом в это время мы увидели бы южный небосклон, украшенный Центавром и Южным Крестом.

— Однако, Борис Геннадиевич, я полагаю, — сказал Имеретинский, — мы увидим эти красоты и не дожидаясь лета, если пожертвуем сегодня сном и посидим до рассвета, потому что к этому времени вид неба изменится и перед самым восходом Солнца появятся "Тайники юга".

Все с радостью ухватились за предложение Имеретинского. Ясная зимняя ночь на Венере незаметно прошла в наблюдениях и спорах. Вид неба постепенно менялся, южный небосклон почти всю ночь был занят тянувшимся длинным созвездием Гидры с мистической Чашей на спине и Вороном; ее красное сердце — Альфард еще не погасло на западе, как на юге-востоке появилось великолепное созвездие Центавра с двумя яркими звездами первой величины, а за ним и южный Крест тоже с яркой звездой, блестевшей у самого горизонта.

— Эти созвездия мы видим, — сказал Добровольский, — находясь под 52° северной широты Венеры. На Земле же с этой широты и даже более южной мы их не можем видеть, но 13.000 лет тому назад над равнинами какой-нибудь Курской или Орловской губ. эти созвездия действительно всходили на небо точно также, как мы видим их здесь, в то время как путеводной звездой севера для моряка Балтийского моря горела именно великолепная Вега…

— Борис Геннадиевич, — вдруг перебила его Наташа, — посмотрите, что это там такое черное, как бы клочок облачка? Она показала по направлению к самому горизонту, где в созвездии Южного Креста действительно чернелся точно обрывок тучки грушевидной формы.

— Это знаменитый "Угольный мешок", как назвали его португальские мореплаватели еще в XV веке, впервые обратившие внимание на него и на соседние с ним черные пятна в области Млечного Пути, в пределах которых буквально нет ни одной звезды. Гумбольдт полагал, что в этих местах слои звезд могут быть не столь плотными и что эти пустые пространства суть настоящие скважины, двери через которые наш взор может погружаться в самые глубочайшие бездны Вселенной.

— Однако существует ведь и другое объяснение, — сказал Имеретинский. — Некоторые считают эти "Угольные мешки" наиболее светящимися местами неба, представляющими собою действительно облака, остатки первоначальной туманности, из которой образовались звезды. Только температура этих "облаков" должна быть так велика и молекулы так мелки, что лучи, испускаемые ими, должны характеризоваться необыкновенной частотой своих колебаний. Эти колебания должны быть так быстры, что соответствующих им лучей мы не в состоянии видеть, и потому и сами эти скопления должны представляться нам темными массами огромных размеров, проектирующимися на светлом фоне Млечного Пути.

Добровольский однако не соглашался с этим воззрением и потому возник спор, который продолжался бы бесконечно, если бы не свежесть наступающая утра, заставившая наших друзей подумать о сне.

ГЛАВА XVII

На волосок от гибели

Изучение Венеры быстро подвигалось вперед. Распределив работы между собою по совместному соглашению, и сообразно своим специальностям, наши ученые ревностно собирали материалы и почти на каждом шагу делали важные наблюдения и открытия. Впоследствии все эти материалы составили многотомный труд, вышедший под редакцией Имеретинского почти на всех существующих на Земле языках, выдержавший целый ряд изданий и ставший своего рода "Новой библией", естественным откровением, истинным даром неба — "Голубиной Книгой", ниспавшей из мирового пространства на Землю.

Освоившись на новом месте жительства, наши друзья прежде всего подумали о составлении календаря Венеры. Добровольский сделал это еще в то время, когда не было никакой надежды на то, что облачный покров, висевший над планетой, когда-нибудь исчезнет. Известно, что Венера обращается Вокруг солнца в 224,7 суток. Для большего удобства и применительно к длине земных месяцев наш астроном разделил год Венеры на 8 месяцев, по 28 дней в каждом, за исключением последнего, в котором лишних 0,7 суток сосчитывались за 29-й день, через три же года на четвертый он предложил учредить високосный год, который должен был отличаться от земного тем, что был на одни сутки не длиннее, а короче обыкновенного. Наташа шутила над календарем Добровольского и говорила, что Борис Геннадиевич "все месяцы сделал февралями". А заботы о високосном годе она называла "напрасными хлопотами*, так как не питала особенного желания дожидаться этого торжественного случая и была уверена, что экспедиция возвратится на Землю гораздо раньше.

Короткие времена года Венеры заключали каждое по два месяца и время бежало гораздо быстрее, чем на Земле. Но климат ее был ровный и особенно резких перемен совсем не было заметно.

30 ноября 19… года, когда "Побетитель Пространства" спустился на Венеру, было первым числом первого месяца, первого года, первых ее обитателей; для большего удобства параллельно стилю Венеры велось земное счисление. Очень много путаницы было в переводе земного времени на время Венеры, так как обращение Bенеры вокруг оси происходило в 23 ч. 57 м. 36 с., т. е. на 2 минуты и 24 секунды скорее Земли, что по истечении года Венеры давало разницу почти в 9 часов. Поэтому параллельный календарь Добровольского был незаменим в их повседневной жизни и без справки по нему никогда нельзя было в точности сказать, какое число и какой час в данное время считается на Земле.

Все же астрономические наблюдения велись по земному календарю и по Пулковскому времени.

Добровольскому было много работы. Днем, а в период облачности и вечером, он сидел над своими бесконечными вычислениями, покрывая длинными колонками красивых цифр клетчатые листки бумаги, а в ясные вечера работал у телескопа. Наташа была деятельной помощницей, как прекрасная рисовальщица. Альбом астрономических наблюдений был заполнен ее великолепными рисунками. Добровольский делал не только визуальные наблюдения, но и фотографировал небесные объекты, а также исследовал их спектроскопическим путем. Днем он особенное внимание уделял изучению Солнца. Благодаря большей близости к нему и темно-синему небу Венеры, ему удалось из глубины пещер, расположенных на высоте гор, изо дня в день наблюдать солнечную корону, которую земные астрономы могут видеть только в короткие моменты солнечного затмения… Правда, Добровольский видел корону еще в то время, когда они носились в междупланетном пространстве, но тогда они летели далеко от Солнца и потому подробности строения короны были им недоступны, теперь же выступали в большом количестве. Наташа охотно зарисовывала их.

По ночам объектами, сосредоточившими на себе наибольшее внимание астронома, были планеты Земля и Меркурий. Добровольский пытался также разыскать планету Вулкан, существование которой предполагали между Меркурием и Солнцем, и одно время некоторые астрономы даже будто бы наблюдали ее во время солнечных затмений. Но все попытки Добровольского не привели ни к чему. Очевидно, это была простая ошибка наблюдателей, принявших какую-нибудь звезду за неведомую планету. Зато наблюдения над Землей и Меркурием были очень плодотворны. Землю он исследовал, главным образом, спектроскотическим путем, чтобы разрешить вопрос о том, какие линии в полученном спектре действительно принадлежат атмосфере Земли. Атмосфера Венеры была по своему химическому составу почти однородна с земной и только в нижних слоях ее был значительный процент углекислоты, едва не погубившей его друга, Карла Карловича Флигенфенгера. Спектроскопическое исследование Земли, между прочим, едва не послужило поводом к раздору между друзьями, которые, кстати сказать, в общем жили дружно на Венере. Карл Карлович решительно не мог понять, зачем понадобилось исследовать Землю спектроскопически, когда и без того там с помощью химии известно все то, что берется "открывать" его друг с Венеры.

Добровольскому стоило больших усилий втолковать ему, что он стремится вовсе не к этому. Изучая Марс спектроскопически, земные астрономы до сих пор не пришли к окончательному разрешению вопроса о присутствии паров воды на этой планете, именно потому, что трудно было выяснить, что в наблюдаемом спектре принадлежит действительно Марсу и что земной атмосфере. Усиление в спектре так называемых теллурических линий, происходящих от кислорода и водяных паров, по-видимому указывало на то, что в спектре Марса имеются водяные пары. Такое же усиление теллурических линий обнаруживалось и тогда, когда Добровольский наводил спектрограф на Землю; отсюда он сделал заключение о верности метода примененного к Марсу,

Меркурий — это планета-невидимка для земных астрономов. Во времена Коперника существовала даже пословица "Felix aslronomus, quod vidit Mercurium"[4] и сам Коперник умер, ни разу не видав этой планеты по причине близости ее к Солнцу. Еще реже удавалось исследовать ее в телескоп. На небе же Венеры Меркурий виден далеко от Солнца в периоды своих элонгаций, и в телескоп Добровольского на его диске можно было заметить много любопытных подробностей. В общем, этот небольшой мирок солнечной системы напоминал нашему астроному строением своей поверхности Луну, спектроскопическое же исследование показало полное отсутствие на нем атмосферы. Это был мертвый мир, как и спутник Земли.

Флигенфенгер только временами проявлял интерес к исследованиям астронома и то, главным образом потому, что питал к Добровольскому дружеские чувства, все же остальное время посвящал классификации и изучал прямокрылых и сетчатокрылых. Деятельным помощником астроному, как мы уже сказали, была Наташа, которая заведовала также и всем хозяйством экспедиции, при чем, однако, кулинарные обязанности несли все по очереди, при чем пальму первенства в этом деле она бесповоротно присудила Карлу Карловичу, за открывшиеся в нем кулинарные способности. Биолог Блауменберг был молчалив и все время бродил в соседних лесах или сидел над микроскопом, зарисовывая анатомическое строение сигиллярий, лепидодендронов и каламитов. Старик Штейн вечно пропадал в горах, откуда обычно возвращался поздно вечером. Имеретинский вел общий журнал экспедиции, ежемесячно подводя итоги сделанному и разрабатывая планы дальнейших работ. Он вел также метеорологические наблюдения, а временами уходил со Штейном в горы. Местом своего постоянного пребывания путешественники избрали холм, на котором их высадил на поверхность планеты "Победитель Пространства". Последний служил им постоянным жилищем, в котором все могли расположиться с комфортом, хотя с прибавлением двух новых человек было немного тесновато. Отсюда члены экспедиции уходили часто на большие экскурсии, но потом все сходились сюда и делились добытыми результатами. Временами заходила речь о том, как и когда они смогут возвратиться на Землю. Но в общем никто не торопился в обратный путь, так как работы по исследованию Венеры было еще очень много.

Имеретинский и его друзья любили подолгу беседовать со Штейном о геологическом строении и климатических условиях вообще на всей планете. Они ведь знали только незначительный ее участочек, так как за отсутствием средств передвижения не могли далеко проникнуть. Поэтому им приходилось на основании добытого материала делать догадки, подчас очень остроумные, и строить целые гипотезы о прошлом планеты и ожидающем ее будущем.

Молоток профессора Штейна, с которым он не разлучался, отправляясь в горы, извлек из толщи разнообразных геологических отложений Венеры множество окаменелостей, частью известных уже на Земле по находкам в пластах, подстилавших каменноугольную систему, частью же совершенно неизвестных, которые трудно было приурочить к тому или другому геологическому образованию, руководствуясь только классификацией, принятой земными палеонтологами. Очевидно, на Венере эволюция жизни шла с некоторыми уклонениями от земных условий, хотя, в общем, привела почти к однородному с земным каменноугольному периоду.

Климатические условия на Венере значительно отличались от земных. Наши ученые пришли к заключению, что здесь нет смены времен года вроде наших. Северным и средним широтам, куда они спустились, очевидно был присущ ровный климат: в течение всего года зеленеют деревья, многочисленный класс насекомых всегда находить себе пищу и приют, реки несут свои воды в океаны, постоянные токи восходящих паров приносят обильные осадки.

— Крыловская "попрыгунья стрекоза", — шутила Наташа, — должна чувствовать себя на Венере совершенно беззаботно и ей уже не надо стучаться к муравью. Здесь вечно под каждым листком ей "готов и стол и дом".

— Нет сомнений, — говорил Блауменберг, — что ровные климатические условия, царящие на Венере, очень близки к тем, который были на Земле во время каменноугольного периода. Ведь наши палеоботаники прекрасно знают, что флора каменноугольного периода, обнаруженная с одной стороны в Донецком бассейне, с другой же на Шпицбергене и Новой Земле, одинакова. Отсюда вывод ясен: на всем этом пространстве были сходные климатические условия. Это же справедливо и для южного полушария Земли.

— Однако, — заметил Добровольский, — не нужно забывать, что флора конца каменноугольного периода, обнаруженная в странах, окружающих Индийский океан — в южной Африке, в Афганистане, передней Индии, южной Австралии и Тасмании, значительно отличается по своему составу от общей каменноугольной флоры преобладанием только папоротниковых (Glossopteris) откуда и получила название Глоссептериевой флоры.

— Замечательно то обстоятельство, — заметил Штейн, — что эта флора встречается впервые в тех геологических отложениях, которые несомненно образовались при участии льда, так как лепные глины и песчаники каменноугольной системы содержат разбросанные в беспорядке валуны со шрамами. Отсюда делается предположение, что в южных и экваториальных областях Земли существовали громадные горы, с которых спускались ледники, оттеснившие обычную флору каменноугольного периода к северу, где было жарко.

— Вот именно я и хотел это сказать, — согласился Добровольский. — Если рассуждать по аналогии и допустить, что и мы находимся на Венере в тех же условиях, то, быть может, попади мы южнее — нас постигла бы гибель не от ультратропической жары, а от ледяных полей, спускающихся с гор Венеры. Ведь астрономы давно подметили, что южное полушарие планеты более гористо, чем северное. Горы Венеры возвышаются до 40 верст в высоту и верхушки их кажутся ярко блестящими, точно одетыми ледяными шапками.

Однако я держусь иного мнения, — возразил на это Штейн. — Мы уже не раз констатировали, что на Венере имеются вулканы. Я полагаю, что в южном гористом полушарии их еще больше. Собственно говоря, даже a priori нужно было предвидеть более значительное развитие вулканической деятельности на Венере, чем на Земле, потому что Венера более молодая планета с точки зрения эволюции солнечной системы. В таком случае вряд ли совместимы два явления — потоки огненной лавы и ледяные поля, спускающиеся с высоких гор.

Спор становился интересным. Каждая сторона по своему была права, у каждого из споривших были веские pro и contra, но вопрос мог быть разрешен, очевидно, только путем экспедиции на юг. Но далеко уйти без средств передвижения вряд ли можно было. Однако, все же после некоторых колебаний Штейн, Добровольский и Имеретинский втроем решились отправиться в это далекое путешествие, оставив Наташу с Карлом Карловичем и биологом, у "Победителя Пространства".

* * *

Прошло уже несколько дней после того, как отделившиеся путешественники направились на юго-восток от "Победителя Пространства". Дорогой спор ученых не прекращался. Добровольский думал было привлечь на помощь своему объяснению белые пятна Венеры, которые временами замечались астрономами. Постоянство этих пятен давало возможность определять период обращения Венеры вокруг оси. Не являются ли эти пятна ледяными полями Венеры? Однако Штейн не соглашался с этим. Он говорил:

— Пятна на Венере замечаются не только в южном полушарии, но и вообще по всему диску планеты. Я полагаю, что они обязаны своим происхождением прорывам в постоянном облачном слое планеты. То, что представляется с Земли большими белыми пятнами — это сплошные облачные массы, почти неподвижно висящая над теми областями планеты, которые изобилуют водными бассейнами. Непрерывно восходящие токи испарений питают эти облачные массы, поддерживая их и обусловливая их постоянство. В более гористых областях, где меньше воды, облака разрежаются и здесь мы видим меньшие темные пятна на Венере. Разрежению облаков содействуют здесь частые вулканические извержения, выносящие тучи пепла.

— Вот эти тучи пепла, — сказал Имеретинский, — мне кажется, позволяют нам объяснить то загадочное явление, которое наблюдали наши астрономы она Венере и назвали пепельным светом — голубовато-нежное сияние на неосвещенной части диска планеты.

— Обычно полагают, — сказал Добровольский? — что это отсвет полярных сияний, хотя, нужно сознаться, мы их здесь пока еще не видели.

— Нет, это не полярные сияния. Мне кажется что освещение темной стороны планеты в достаточной степени объясняется уже тем, что здесь, вследствие большой высоты и плотности атмосферы и вследствие почти вдвое большей рефракции (на Земле 33', а на Венере 55'), при несколько меньшем диаметре и меньшей массе планеты, оптические условия ее атмосферы позволяют сумеркам долго освещать небо после захода Солнца.

— Да, это совершенно верно, — согласился Добровольский. — Достаточно вспомнить тот факт, что во время прохождения Венеры через диск Солнца, перед самым вступлением планеты на его диск, она наблюдалась окруженной светлым кольцом атмосферы, светящимся со всех сторон; затем перед моментом нижнего соединения с Солнцем или вскоре после него, рога серпа Венеры наблюдались далеко переходящими геометрические свои пределы и иногда почти замыкались в кольцо — все это действительно подтверждает интенсивные оптические условия атмосферы Венеры, но при чем тут вулканы, — решительно не понимаю!

— Если бы одних нормальных оптических условий, присущих атмосфере Венеры было достаточно, чтобы вызывать ее пепельный свет, то земные астрономы видели бы его постоянно, — заметил Имеретинский. — На самом же деле он наблюдается изредка. Очевидно, нужны какие-нибудь особенные явления в атмосфере Венеры, чтобы его вызвать. Я полагаю, что здесь-то и сказывается влияние вулканических извержений. Тучи вулканической пыли, во время извержения на Земле вулкана Кракатау в 1883 г. и Лысой Горы на Мартинике в 1903 г., выброшенные на громадную высоту, вызвали великолепные явления ночного освещения неба в виде ярких зорь и светящихся облаков…

— Это не совсем точно, Валентин Александрович, — сказал Штейн, — не тучи пепла вызвали это явление, а что-то другое. Еще Плиний, описывая знаменитое извержение Везувия, во время которого погибли Геркуланум и Помпея, обратил внимание на то, что туча пепла и дыма, поднявшаяся из кратера вулкана, сначала прямо, как свеча, затем вдруг распространилась в стороны, подобно ветвям итальянской сосны-пинии, и дальше вверх не пошла. Эти пиниеобразные облака наблюдаются всегда при извержениях и всегда выше 11 километров не могут подниматься. Отсюда метеорологи сделали вывод, что на этой высоте встречается иной слой земной атмосферы, подобно потолку не позволяющий проникнуть туда более тяжелым частицам пепла, и пиниеобразные облака стелятся под этим "потолком". Этот верхний слой атмосферы назван был стратосферой. Светящиеся же облака, после извержений Кракатау и Лысой Горы, носились на высоте 70–80 километров. Надо полагать, что это были не продукты извержения в прямом смысле, а водород, выделившийся из частиц вулканического пепла и проникший вместе с парами воды в стратосферу. Поэтому ночные светящиеся облака состоят, вероятно, из кристаллов замерзших водяных паров с водородом, плавающих в стратосфере.

— Ваша поправка очень интересна и вполне убедительна. Я охотно ее принимаю. Допуская эти же условия и на Венере, мы должны себе представить еще более мощные парообразно водородные облака, в роде наших перистых (cirrus), держащихся в высоких слоях атмосферы и вызывающих то великолепное явление голубовато-нежного света, который нашими астрономами характеризуется как пепельный свет Венеры, — сказал, подумав, Имеретинский.

— Пожалуй и я готов согласиться с Вами, Валентин Александрович, — сказал Добровольский.

Особенно благоприятствуют Вашему объяснению наблюдения пепельного света Венеры, сделанные за последнее время Фогелем и Лозе. Они видели пепельный свет, простиравшимся не над всей неосвещенной частью диска, а на 30–40° от терминатора, что ясно намекает на сумеречное происхождение света. Но не забывайте, что есть еще одно объяснение этого загадочного явления. Дело в том, что некоторые астрономы, как, например, Трувело, видевшие неосвещенную часть Венеры, заметили, что она темнее окружающего фона неба. Поэтому они склонны думать, что пепельный свет Венеры — это просто негативное ее изображение, проектирующееся на более светлом фоне неба, освещенном зодиакальным светом и отдаленными частями солнечной короны.

— Эта гипотеза очень остроумна, Борис Геннадиевич, но в ней есть одно слабое место. Почему же, собственно, зодиакальный свет должен находиться только сзади планеты и служить ее фоном? Я думаю, что он окружает планету с обеих сторон. Мне кажется, даже наоборот, зодиакальный свет не только не будет подчеркивать контуры неосвещенного диска планеты, но, наоборот, станет размывать их и тем ослаблять настоящий пепельный свет, в реальности которого я не сомневаюсь.

В этом пункте разговора друзья наши вдались уже в такие тонкости, что вопрос поневоле должен был остаться открытым. Никто ведь еще не знает в точности об истинной форме и размерах зодиакального света и потому трудно решить вопрос, как далеко он распространяется за пределы Венеры не ослабевая в своей интенсивности.

* * *

Ученая экскурсия уже значительно удалилась от того места, где в недалеком расстоянии от хвойных лесов на уступах скал стоял "Победитель Пространства", у которого, как у "родного очага" остались оба биолога с Наташей. Путь экскурсантов лежал через негостеприимную страну. Всюду были глыбы гранитов и только скудная хвойная растительность временами разнообразила ландшафт. Через несколько дней пути, стали встречаться следы недавней вулканической деятельности: затвердевшие туфы, пепел, шлаки, рапилли и вулканические бомбы.

На горизонте, среди различных возвышенностей, внимание наших путешественников привлекла в особенности одна высокая гора с плоско срезанною верхушкою. Можно было думать, что это вулкан, недавно погасший или еще действующий. Свежие следы извержения говорили скорее за последнее, и Штейн высказал даже предположение, что быть может сейчас протекает одна из пауз, какие всегда наблюдаются у тех вулканов, деятельность которых носит затяжной характер. Конечно, этот вулкан, по направлению к которому шли наши путешественники, не подтверждал и не опровергал мнения Штейна о широко развитой деятельности вулканов в южном полушарии планеты. Путешественники знали, что им придется миновать еще не один такой вулкан, пока они приблизятся, хоть немного, к цели. Они не скрывали друг от друга, что, в сущности говоря, они идут в слепую. Неизвестно, что ждет их впереди, — быть может, неодолимые препятствия. Горная цепь может оказаться настолько большой и непроходимой, что послужит естественной преградой всякой их попытке к движению вперед.

Днем, передвигаясь вперед в гору, под унылым покровом облачного неба, среди голых скал, путешественники к вечеру сильно уставали и, располагаясь на ночлег, часто не в состоянии были даже развести костра за отсутствием топлива. Ночь проходила в научных спорах и только за этими спорами они забывались и отдыхали. Во время одной из таких ночевок Штейн, долго не смыкавший глаз после того, как Имеретинский и Добровольский уже спали безмятежным сном, вдруг заметил, что над вершиной той самой горы, которую он принимал за вулкан, облачность была слабо окрашена как бы отдаленным заревом пожара. Для него теперь уже не было сомнения, что где-то вблизи вулкана, быть может через одну из боковых его скважин, выступила раскаленная лава, блеск которой отражается в облаках. Днем он сообщил об этом своим спутникам и вечером, действительно, можно было наблюдать то же самое.

Путь свой экскурсанты держали немного восточнее вулкана и полагали, что он останется в стороне от них. Но последующие дни разрушили все их планы. Во время одной из следующих ночевок, все они были пробуждены необыкновенным гулом раздавшегося землетрясения. Облака над кратером вулкана светились сильнее, чем во все предыдущие ночи. На рассвете землетрясение повторилось. Им было отчетливо слышно, как в окрестных горах происходили какие-то сдвиги и перемещения скал, наводившие на них, никогда не испытанный ими, животный страх. Над кратером вулкана теперь уже можно было видеть небольшое облачко пепла и пара, которое, очевидно, и светилось ночью так ярко.

Старик Штейн был настойчив и ему долго не хотелось сдаваться. Указывая на облачный столб вулкана, он шутя говорил, что подобно древним евреям, блуждавшим в пустыне, они идут по указанию этого облачного столба, по ночам кажущегося огненным и освещающим им дорогу. Быть может оно и выведет их на настоящую дорогу.

Однако, вскоре все убедились, что идти вперед — значит рисковать жизнью. Подземный гул землетрясения повторялся в последние дни и потому решено было повернуть обратно. Но не успели они сделать и одного дня пути, как новый удар землетрясения привел их прямо в панический ужас. Оно сопровождалось не только сдвигами, но и образованием громадных трещин в горах, значительно затруднявших обратный путь. Через день они пришли к месту одной из предшествующих своих ночевок и к ужасу убедились, что их отделяет от нее поперечная трещина сказочных размеров, образовавшаяся во время землетрясения. В ширину она достигала от 10 до 30 метров, а глубина была неопределима, зияя загадочной черной щелью. Переходить ее им не было никакой возможности и потому оставалось одно из двух: или подниматься к востоку в гору или спускаться к западу, где вдали под пеленой тумана, по-видимому, синели леса. Но подниматься вверх, почти к вулкану, — это значило бы снова возвращаться назад, и потому оставался единственный выход — спускаться к западу вдоль трещины до тех пор, пока она не окончится, чтобы перейти потом к северу.

Рассуждать долго не было времени и все торопливо пошли к западу. Ночью решили не останавливаться и идти дальше. Временами, озираясь назад, они видели отдаленный свет, блестевший в клубах дыма над вулканом, который уже никак не был теперь спасительным маяком; наоборот, в его зловещем отблеске виделось грозное предостережете. На утренней заре, усталые, они присели отдохнуть. Трещина не уменьшалась и небольшими излучинами уходила вдаль, слегка направившись к северо-западу. Уклон местности был настолько значителен, что скоро вулкан скрылся за уступами скал и хвощовая и хвойная растительность стала попадаться все чаще и чаще. Было ясно, что еще ниже начнутся леса.

На следующий день, во время дневного привала, Добровольский обратил внимание на то, что у самой поверхности почвы заметен небольшой слой углекислоты, так как не удавалось развести костра. Огонь гас при приближении его к почве. Было ясно, что впереди лежала новая долина смерти, подобная той, в которой едва не погиб Карл Карлович, и потому спускаться вниз было опасно. Что же, однако, оставалось делать бедным путешественникам, загнанным жестокостью самой природы в такой непроходимый тупик: сзади гроза вулкана, впереди пропасть, в стороне долина смерти…

Вдруг оглушительный взрыв потряс окрестность. Облако пара с шипением поднялось над скалами в той точке горизонта, за которой приблизительно находился вулкан. Очевидно, произошло так долго подготавливающееся в недрах подземного мира извержение лавы на поверхность.

— Смотрите, — сказал через минуту Имеретинский, — лава течет ужасным потоком и кажется в нашу сторону! Надо спасаться!..

— Но куда же нам идти? — в отчаянии вскричал Добровольский. — Мы кажется, погибли…

— Господа, не будем терять присутствия духа! Давайте серьезно обсудим наше положение, — сказал Штейн. — Быть-может еще…

Но вдруг счастливая мысль озарила Имеретинского, при взгляде на отдаленную группу сигиллярий.

— Господа! — вскричал он, — ни одной минуты промедления! Мы устроим мост через пропасть…

— Что вы, какой мост? — с ужасом посмотрел на него Добровольский, но вспомнив, как уже однажды его друг спас их, когда пошел чинить разорванные цепи "Победителя Пространства" над пропастью междупланетного пространства, — он готов был поверить и теперь в спасение, хотя помощи не было видно ни откуда.

— Мы срубим одно только вот это дерево и, положив через пропасть, спустимся на ту сторону. Вы замечаете, что противоположный берег трещины лежит ниже нашего, следовательно, уклон, к нашему счастью, в ту сторону. Итак, за дело, не теряя времени…

Подрубить сигиллярию было делом одной минуты. Трудно подавалась только крепкая кора, внутреннюю же древесину можно было перерезать также легко, как мочалу. Срубленный высокий ствол рухнул вниз; благодаря легкости, путникам не стоило особенного труда стащить его к пропасти.

— Теперь, господа, все дело в том, чтобы суметь перекинуть его на противоположную сторону. Сделаем так. Положим дерево перпендикулярно к трещине, вот на это место, которое, наиболее возвышается над противоположным краем.

Все молча последовали за Имеретинским и общими усилиями положили ствол дерева на указанное место, отрубив верхушку.

— Попробуем толкнуть его теперь сразу так, чтобы оно скользнуло вдоль своей оси и противоположным концом попало на тот берег.

Сказано-сделано… но всего на какой-нибудь метр не достигнув противоположного края, дерево с треском зашумело в пропасть и вскоре скрылось в ее мрачной глубине. У всех опустились руки с досады от постигшей их неудачи. Однако, медлить было нельзя. Они начали рубить другое дерево, более тонкое, чем первое. В это время на скалах юго-западного горизонта что-то ослепительно блеснуло, как струя раскаленной стали на каком-нибудь металлургическом заводе. Это поток лавы спускался со скал прямо на наших путников, вздымая над собой клубы паров.

— Скорее, скорее господа, иначе мы опоздаем. Видите — гибельная лава уже надвигается! — вскричал Имеретинский.

На этот раз дерево толкнули удачно и оно опустилось противоположным концом на тот берег, выгнувшись над бездной под собственной своей тяжестью.

Первому предложили спуститься Штейну на ремне собственного пояса. За ним последовал Добровольский. Оба удачно соскользнули по продольной ребристой коре сигиллярии на противоположный берег. Имеретинский сидел на конце ствола, чтобы дерево не скользнуло по инерции дальше, вместе со своими пассажирами, и не обрушилось бы в пропасть. Но все обошлось благополучно. Тем временем он успел заострить и вбить кол возле конца дерева и бывшей у него веревкой привязать его к нему, Подвесившись на ремне своего пояса, он готов был соскользнуть на противоположный край трещины. Штейн и Добровольский, стоя на противоположном берегу нетерпеливо ожидали конца его приготовлений.

Вдруг клубы паров с шипением вырвались из трещины и покрыли ее густым облаком…

* * *

Наташа, Карл Карлович и Блауменберг, оставшиеся вблизи "Победителя Пространства", вскоре начали скучать без своих друзей. Когда же подземный гул землетрясения докатился и до них, они начали тревожиться. Начавшееся извержение лавы из кратера вулкана повергло их в полное уныние. Карл Карлович пытался скрыть свое волнение от Наташи и, как мог, успокаивал ее, стараясь уверить, что путники идут на большом расстоянии от места катастрофы. Блауменберг был молчаливее обычного и сидел все время над своим микроскопом.

Когда извержение окончилось и наступил период относительного спокойствия, Наташа стала часто ходить в том направлении, куда ушел Имеретинский и его спутники. Ей все казалось, что они, встретив неодолимые препятствия, скоро должны возвратиться. Напрасно, однако, смотрела она на окрестности в бинокль: никто не появлялся над унылыми скалами… Сердце ее мучительно сжималось от боли за дорогих друзей. Прошло уже много дней после катастрофы. Карл Карлович ломал себе голову над вопросом — живы или погибли его друзья? Все данные были за то, что они не остались в живых, но он отгонял эти навязчивые мысли и ему не хотелось допускать этой ужасной возможности. Он видел, как страдает Наташа, как она исхудала и побледнела за эти дни и всячески старался ее развлечь. Наташа грустно смотрела на него и говорила:

— Ах, Карл Карлович, оставьте, не надо! Я не могу допустить, чтобы они погибли. Ведь с ними Валентин Александрович, а помните, как он выручил нась там, в мировом пространстве? Не могли же стать они жертвой своей неосторожности…

В этот день Наташа с Карлом Карловичем спустились по направлению к "Долине Смерти", поискать новых насекомых в кустарниках. Так как местность к северу и западу отсюда была достаточно известна, то на этот раз они углубились к востоку. Каково же было их изумление, когда здесь они увидели идущих навстречу им своих друзей. Радости не было конца. Не только Наташа, но даже и Карл Карлович растрогался, увидев своего Бориса целым и невредимым. Путники сильно устали и измучились, но сознание, что они опять "дома", придало им сил, и Имеретинский начал рассказывать о своих приключениях. Он был на волосок от гибели и едва успел спуститься через пропасть, как она начала наполняться потоком лавы; ему пришлось употребить нечеловеческие усилия, чтобы, спускаясь на ремне собственного пояса, не потерять сознания от удушливых газов, поднимавшихся над клокочущей лавой, и не упасть в пропасть. Очутившись на противоположном берегу они бросились бежать без оглядки, и только отбежав уже на порядочное расстояние, убедились, что трещина в сущности спасла их, так как лава, устремившись в нее, долго не могла заполнить ее бездонной глубины и потекла, по-видимому, уже по руслу самой трещины. Только удушливые газы с облаками пара еще долетали до них, но и они скоро сменились проливным дождем с ужасными раскатами грома, заставившими их пробыть несколько дней в пещере. Гроза, оказалось, прошла и через ту местность, где оставалась другая часть экспедиции, подарив их проливным дождем и эффектными разрядами электричества. Особенное впечатление у Наташи оставил своеобразный шум Венериного леса во время бури, которая предшествовала грозе.

Когда все члены экспедиции вновь собрались за общим ужином у приветливого костра, их разговоры сосредоточились ни минувшей катастрофе. Она обсуждалась со всех сторон и, между прочим, выдвинулся общий вопрос о сущности вулканических явлений. Подобно тому, как и при извержениях на земном шаре, здесь наблюдается характерная подробность — появление громадного количества паров, выброшенных вулканом вместе с лавой. Обычно полагают, что из всех газов, выделяющихся из лавы при ее извержении на поверхность, преобладает водяной пар (99 %), и кроме того выделяются сернистая и хлористоводородная кислоты, углекислота, водород и другие газы.

— Нет сомнений, — говорил Имеретинский, — что и здесь при вулканических явлениях огромную роль играет вода, т. е. собственно, водяной пар, упругая сила которого, при высокой температуре громадна. Она-то и производит все явления вулканизма.

— Но как же попадает внутрь Земли вода? — спросила Наташа.

— Обычно полагают, что вулканы расположены вблизи морей, что вода последних через трещины на дне, а также медленно просачиваясь через горные породы и проходя через пустоты в земной коре, попадает внутрь Земли, доходя до расплавленных горных пород, и обращается в пар. Образующаяся через это соединение огненно-жидкая масса выбрасывается через трещины на поверхность. Этот взгляд впервые был высказан еще римскими писателями, затем его поддерживали Гумбольдт и другие. В последнее время, однако, он сильно оспаривается. В самом деле, ведь не все же вулканы находятся вблизи морей. Притом странно представить себе, чтобы вода — подходя к магме, поглощалась ею. Наоборот, естественнее предполагать, что вода, коснувшись магмы, моментально должна превращаться в пар и вырываться самостоятельно, оставляя магму внутри, что однако противоречит действительности.

— Да, это основательные возражения против теории Гумбольдта, — сказал Штейн. — Я охотнее склоняюсь к объяснению Зюсса, который полагает, что ни водяной пар, ни углекислота, выделяющиеся при извержениях, не могут быть результатом проникновения этих газов с поверхности Земли внутрь. Наоборот, они являются из внутренних глубоких частей Земли и представляют собою результат освобождения земного шара от газов, начавшегося еще с момента отвердения земной коры и продолжающегося и поныне. Таким путем выделились из недр Земли ее океаны и все вообще водные источники. Не вулканы питаются морскою водою, а наоборот, моря увеличиваются в объеме и массе после каждого вулканического извержения.

К вечеру следующего дня небо начало проясняться. Появилось долго не виданное Солнце и температура сильно поднялась. Ночью же все любовались великолепными серебристыми светящимися облаками, охватившими тонкой вуалью весь западный небосклон до самого зенита.

— Вы правы, Валентин Александрович, — сказал Добровольский, — обращаясь к Имеретинскому. Вот и светящиеся облака, как результат происшедшего извержения. Помните, вы объясняли ими пепельный свет Венеры?

— Да, Борис Геннадиевич, если бы Венера сейчас была близка к нижнему соединению с Солнцем относительно Земли, наши астрономы несомненно видели бы ее пепельный свет. Я продумал свое объяснение глубже и пришел к заключению, что те благодатные, сравнительно умеренные климатические условия, которые мы встретили на Венере, в значительной степени обязаны светящимся облакам,

— Это каким же образом?

— Не так давно американский астроном Эббот разрабатывал вопрос об изменении климата на земном шаре в зависимости от вулканической деятельности Земли. Он придает большое значение поглощающей способности светящихся облаков, задерживающих по его расчетам до 1/19 количества солнечных лучей, которые, следовательно, не достигают земной поверхности; таким образом, годичная температура на Земле после извержения какого-нибудь вулкана и появления светящихся облаков может упасть на три и даже более градуса. Теперь интересно знать, какую температуру приписывают наши астрономы Венере?

— По вычислению Христиансена, она должна равняться на поверхности планеты + 65 °C. Аррениус обращал внимание на большое альбедо планеты, т. е. на ее большую способность отражать солнечные лучи, и полагал, что вследствие этого средняя ее температура несколько ниже вычисленной Христиансеном. Вообще астрономы склонны были думать, что облачность планеты должна значительно умерять температуру, в чем мы и убедились самолично.

— Прекрасно. Теперь прибавьте к этому еще одно, забытое астрономами обстоятельство: тучи вулканическая пепла и верхние водородные облака, согласно поправке нашего уважаемого профессора, и вы увидите, что при теоретическом расчете нужно и это принять во внимание, и вот все эти обстоятельства в своей совокупности и обуславливают царящие здесь благодатные климатические условия, в значительной степени содействовавшие продуктивности наших исследований на планете.

ГЛАВА XVIII

Возвращение

— Однако, господа, Венера еще не пришла в нижнее свое соединение с Солнцем относительно Земли, нам нужно будет решить теперь же вопрос — оставаться ли нам здесь на "второй год" или же возвратиться с тем, что мы добыли, — сказал однажды Имеретинский всем членам экспедиции, когда речь зашла о новых планах по исследованию планеты.

При тех затруднениях, которые исследователи испытывали, не имея средств к передвижению, вряд ли можно было рассчитывать на особенное расширение познаний о планете. Поэтому, после пространных дебатов, решили возвратиться в это же ближайшее соединение планеты, до которого оставался всего один Венерин месяц. Особенно противились этому Штейн и Карл Карлович; последний не мог себе ясно представить, как это он останется без Венериных насекомых, так как ничего, кроме них, он теперь решительно не хотел знать, и все геологические, а тем более астрономические и метеорологические разговоры его совершенно не интересовали.

Когда стали обсуждать план возвращения, то оказалось, что по расчетам Имеретинского лучевое давление Солнца на той высоте, где опустился "Победитель Пространства", не могло бы сдвинуть аппарат с места, если в нем будет помещаться шесть человек и главные из собранных коллекций по геологии, минералогии, ботанике и энтомологии Венеры. Поднять аппарат на большую высоту они были не в силах и потому приходилось выбирать одно из двух — или оставить все коллекции, ограничившись лишь описанием и фотографированием их, или же взять их, но остаться кому-нибудь из состава экспедиции. Не брать коллекции, которые произвели бы целую сенсацию на земном шаре и служили бы блестящим доказательством их пребывания на Венере, никто не хотел и думать. Но кому же тогда обрекать себя на одиночное заключение в мире Венеры?

Наташа первая указала исход — бросить жребий, но встретила решительный протест со всех сторон.

— Неужели вы думаете, я решился бы улететь отсюда, если бы жребий упал на вас? — запротестовал не в меру разволновавшийся Карл Карлович.

— Пожалуйста, Карл, не воображай только себя каким-то рыцарем, с иронией заметил Добровольский; разумеется никто бы из нас при таких обстоятельствах не подумал бы лететь.

— Пожалуйста не придирайся! — заволновался еще более раскрасневшийся Карл Карлович, и ссора между приятелями уже готова была разразиться. Наташа и остальные старались успокоить Флигенфенгера.

— Я предлагаю другой выход, — сказал Штейн. — Мы с Блауменбергом, как ваши пленники, должны решить вопрос между собой. Я уже стар и вряд ли есть особенный смысл возвращаться на Землю. Ваше дело молодое, господа! Вы еще много можете принести пользы науке, а мне скоро и без того пора на покой.

Но и этот выход казался всем неприемлемым. Штейна успели уже все полюбить, как талантливого профессора и хорошего человека.

— Подождите, господа, — сказал Имеретинский, — еще подумаем, может быть и найдем какой-нибудь способ улететь всем сразу со всеми нашими коллекциями, а пока надо будет осмотреть и привести в порядок нашу "серебряную птицу". Надеюсь, вы все в этом мне поможете.

Зеркало "Победителя Пространства" еще в первые же дни после того, как он спустился на планету, было заботливо обтянуто брезентом. Важным изъяном в аппарате были перебитые цепи, но к счастью у "Patria" при крушении сохранились цепи. С согласия представителей "Соседней Страны" Имеретинский снял эти цепи и приспособил их к своему аппарату. Они были немного длинноваты, так как "Patria" отличалась большими размерами, и потому пришлось снять несколько звеньев, чтобы они соответствовали размерам "Победителя Пространства". Путем совокупных усилий, аппарату придали горизонтальное положение. Теперь оставалось только ждать приближения соответствующего астрономического момента и ясного неба, чтобы освободить зеркало от покрова и дать ему надлежащее положение, при котором, по расчетам Имеретинского, аппарат должен был соскользнуть с поверхности планеты под бомбардировкой солнечных лучей…

Последняя разлука Наташи с Имеретинским ясно показала ей, до какой степени привязалась она к этому человеку. Находясь все время вместе, оба они этого почти не замечали. В отсутствии Имеретинского Наташа сильно скучала и, когда он возвратился, ее радости не было конца. Она не отходила от и него расспрашивала о всех мельчайших подробностях их приключений. Имеретинский смотрел на эту девушку, так смело и самоотверженно решившуюся ехать с ними в рискованное путешествие, видел, как радостно светятся ее глаза и невольно заражался ее радостью. Невидимые нити симпатии уже давно соединили их сердца, но Имеретинский долго гнал от себя подобные мысли, считая это мальчишеством и глупым сентиментальничаньем в такое время, когда обстоятельства заставляли его быть объединяющим центром ответственной научной экспедиции. Но однажды, ясным вечером, когда остальные долго не отходили от телескопа Добровольского, направленного в небо, Имеретинский и Наташа остались вдвоем. Теплый, свежий воздух и смолистый аромат хвойных деревьев той лужайки, на которой они делали привал во время экскурсии, так располагали к поэзии, что Имеретинский сам не заметил, как начал говорить о мировой гармонии и красоте в природе, стал описывать в ярких красках свои душевные переживания, полноте которых он был обязан присутствию в составе их экспедиции Наташи. Он говорил, что уже давно любит ее, любит сильно за ее смелость и самоотверженность, как неизменного товарища и помощника во всех своих предприятиях. Но признаться в этом чувстве он боялся даже сам себе, теперь же видит, что должен сказать это прямо.

Наташа молча слушала Имеретинского, в которого верила, как в Бога, и которого давно уже любила первой девичьей всеобъемлющей любовью.

Последние дни пребывания наших путешественников на Венере прошли в приготовлениях и сборах. Больше всего ими был занят Имеретинский. Ему пришлось долго возиться с ремонтом "Победителя Пространства" и расчетами количества багажа, который они могли взять с собой. Это последнее было самым трудным делом, так как каждый из ученых специалистов считал "необходимым" взять ровно столько, сколько мог вместить в себе вагончик аппарата. Особенно был настойчив Карл Карлович. Он решительно хотел забрать все свои коллекции. Приходилось каждому урезывать, а для этого необходимо было самому вникать в то, что действительно важно и что второстепенно. В результате все были недовольны, за исключением лишь Наташи и Добровольского. Последнему почти нечего было брать, кроме записей и фотографических снимков. Решено было даже пожертвовать большинством инструментов, оставив их на Венере взамен на дары ее природы.

Незадолго перед отъездом, случилось одно происшествие, едва не кончившееся трагически. Карл Карлович, отправляясь на экскурсию в восточную лесную область, пригласил с собою Наташу. На берегу встретившейся им реки рос хвощовый кустарник, и в то время, как Флигенфенгер охотился за насекомыми, Наташа бродила вдоль речного берега, напевая какую-то песенку. Она совершенно не заметила, как из прибрежного кустарника высунулась сначала голова, потом и длинное чешуйчатое туловище чудовища, напоминавшего крокодила. Это был антракозавр (Anthracosaurus), водившийся и в каменноугольный период на Земле. Он принадлежал к группе стегоцефалов и действительно напоминал собою отчасти крокодила, хотя скорее походил на огромную неуклюжую ящерицу. Кроме двух главных глаз, на темени черепа выступал еще третий, непарный. Это отвратительное животное, увидев Наташу, дико вращало всеми своими тремя глазами и, широко расставив пасть, унизанную рядами остроконечных зубов, тоже долго дивилось невиданному дотоле "чудовищу", каким ему конечно представлялась беззаботно распевающая Наташа.

Ландшафт каменноугольная периода; направо антракозавр, а налево долихосома.

В первую минуту антракозавр, вероятно, не знал, что ему предпринять. Питался он тем, что давала водная стихия, и потому вряд ли у него могли явиться поползновения полакомиться Наташей. Скорее инстинкт самосохранения подсказывал ему, что нужно защищаться от "невиданного зверя", вызывающе шагавшего вдоль реки. Он двинулся вперед, но неуклюжее туловище зашуршало в хвощевой поросли и Наташа насторожилась. Еще мгновение — она видит чудовище и с истерическим криком бросается бежать. У Карла Карловича от этого крика выпали все банки из рук и он поспешил к ней. Увидев антракозавра, он в ужасе остановился, смешно расставив руки и ноги. Наташа была уже около него и ее трясло, как в лихорадке. Неизвестно, "устрашающий" ли вид Карла Карловича или же что другое, но только озадаченный антракозавр не рискнул двигаться дальше и счел более благоразумным возвратиться в родную стихию. Однако, эта встреча дорого стоила Наташе — она всю ночь бредила и стонала и Имеретинский серьезно боялся за ее здоровье, просидев у ее ложа до самого рассвета. Но на утро, как ни в чем не бывало, она снова беззаботно смеялась и шутила, говоря, что противный зверюшка испугался Карла Карловича и потому ушел, иначе ей бы несдобровать.

— Занимательный крокодил!.. с тремя глазами! — говорил Флигенфенгер.

— Я удивляюсь, — издевался над ним Добровольский, — как это тебе, Карл, показалось три, а не четыре или пять глаз у этого зверя?! У страха, вероятно, не только глаза велики, но их вообще больше обыкновенного.

— Я не понимаю тебя, Борис, — вспылил Флигенфенгер. — Стыдно тебе смеяться над тем, чего не знаешь! А еще изучал когда то палеонтологию!

— Не палеонтологию, а палеоботанику! — поправил его Добровольский.

— Нет, Борис Геннадиевич, вы напрасно смеетесь, я сама отлично видела, как этот зверь не сводил с меня всех своих трех глаз, — сказала Наташа.

— Вот видите, не я один это говорю, — приободрился Карл Карлович. — А ведь в каменноугольный период Земли у всей группы стегоцефалов, действительно, на черепе находилось теменное отверстие (foramen parietale), которое, по догадкам наших ученых, служило для выхода третьего непарного глаза. Подобное теменное отверстие встречается у многих пресмыкнющихся и почти совершенно отсутствуем у позднейших представителей класса земноводных. Теперь ясно, что догадка эта отвечает действительности.

Трагикомическая история с антракозавром еще не успела забыться, как случились новое несчастье, на этот раз, кончившееся плачевно. В одну из ночевок, скорпион, как ни старались уберечься от них наши путешественники, ужалил Блауменберга и несчастный молодой ученый погиб, несмотря на старания обезвредить его рану. Новая могила появилась на кладбище Венеры и, оставшийся одиноким, старик Штейн загрустил и даже забросил свои геологические изыскания.

Точно злой рок тяготел над экспедицией Штернцеллера! Наташа старалась, как могла, утешить бедного геолога и, желая его развлечь, расспрашивала о многих, непонятных для нее вопросах в области геологии. Это достигало цели: Штейн забывал горечь утраты и охотно давал Наташе разъяснения.

Между тем время отъезда настало. Вопрос о том, кому ехать, сам собою падал после смерти Блауменберга. За день до назначенного, согласно вычислениям Добровольского срока, все коллекции были тщательно собраны и уложены и все приготовления были закончены. Венера снова подходила к нижнему своему соединению с Солнцем относительно Земли. Восьмимесячный год ее заканчивался и планета покидалась нашими друзьями.

В назначенный день все разместились в вагончике, двери были тщательно закрыты и завинчены болтами. Зеркало "Победителя Пространства" было освобождено от брезента, но оставалось задернутым ширмой. День был ясный и солнечный, что, по-видимому, обеспечивало поднятие с Венеры, так как в облачный день лучевого давления было бы недостаточно, чтобы двинуть аппарат.

— Приготовьтесь, господа, сейчас отправляемся снова в путь! — уверенно сказал Имеретинский, отдергивая ширму и поворачивая зеркало под каскад солнечных лучей.

"Победитель Пространства" слегка вздрогнул и оставил Венеру, снова унося в междупланетное пространство наших друзей…

ГЛАВА XIX

Опять на родной Земле

Вылетев с Земли 20-го сентября 19… г., экспедиция клуба "Наука и Прогресс", преодолев массу препятствий, через два месяца и 10 дней все-таки достигла цели. Спустившись на Венеру, участники ее собрали массу ценных данных в области геологии, палеонтологии и биологии и широко раздвинули рамки других наук разнообразными открытиями.

Но этого не знали астрономы Земли; они, наоборот, считали экспедицию безвозвратно погибшей. Основанием для такого безотрадного вывода послужило наблюдение, сделанное на обсерватории Русского Общества Любителей Мироведения 26-го ноября 19… г. Дежурный астроном воспользовался ясным вечером этого дня для наблюдений неба в 48 дюймовый рефрактор обсерватории. Зеркало этого великолепного инструмента было заключено в оправу, коэффициент расширения которой в точности равнялся коэффициену расширения самого стекла. Это был сплав никелевой стали с одним секретным ингредиентом, который Общество держало в секрете, исключительно для того, чтобы его усовершенствовать, но не для того, чтобы эксплуатировать.

Ровно в девять часов астроном заметил в телескоп, недалеко от созвездия Ориона, странную звезду, быстро увеличивавшуюся. Он принял ее за громадный болид и, не теряя времени, стал за нею следить. Скоро он убедился, что имеет дело не с чем иным, как с аппаратом Имеретинского. Астроном проследил только начало пути: он видел, как "Победитель Пространства" влетел в атмосферу, но затем он исчез из поля зрения рефрактора. Наблюдатель немедленно сообщил депешей о своем наблюдении в центральную обсерваторию для астрономических телеграмм в Киль и в редакции главных газет. Сенсационное известие облетело весь мир.

Начались споры и догадки о значении неожиданной встречи; однако два факта можно было считать твердо установленными, а выводы из них были ясны для каждого, кто решался объективно взглянуть на них, несмотря на их трагичность.

1. Аппарат влетел в земную атмосферу не со стороны Венеры, а прямо противоположной.

2. Он имел такую скорость, что почти моментально раскалился.

Эти два факта не оставили никакого сомнения в судьбе экспедиции. Из них можно прежде всего заключить, что путешественников постигла какая-то катастрофа, и они попали вовсе не туда, куда хотели. Поэтому, вернее всего, что они уже раньше погибли и Земля встретила аппарат с четырьмя трупами. Если бы даже это было не так, то в земной атмосфере пассажиры неизбежно должны были сгореть, а аппарат расплавиться, что согласуется со вторым пунктом. Однако исчезновение аппарата можно было объяснить и еще двояко: он мог только зацепить верхние слои атмосферы и опять улететь в пространство; в таком случае аппарат, благодаря своей громадной скорости, должен был обогнуть Солнце и по параболе умчаться в бесконечность. Наконец, во втором, наименее вероятном случае, аппарат мог упасть на Землю, но если он при этом и не расплавился в атмосфере, то пассажиры его несомненно задохнулись в раскаленном вагоне.

Эти безотрадные выводы с железной необходимостью вытекали из установленных фактов и ни в ком не оставляли сомнений в трагическом конце смелого предприятия. Весь мир оплакивал гибель экспедиции, а в России 26-е ноября стало днем национального горя и траура. Но проходили дни за днями и люди начинали забывать о печальном событии; другие интересы, другие заботы и нужды отвлекали их от мыслей о первой небесной экспедиции. Казалось, ее героические труды и борьба навеки канули в Лету.

Только князь Гольцов упорно отвергал гибель экспедиции и повторял безутешному и сразу состарившемуся Аракчееву:

— Нет, они не погибли. Они на Земле или на Венере и рано или поздно вернутся. Я знаю, я чувствую это.

И разве энергичный секретарь клуба не был правь?

Наши друзья неслись в междупланетном пространстве, направляясь снова к родной Земле. Зеркало аппарата было поставлено прямо перпендикулярно к солнечным лучам, и потому этот последний переезд отнял немного времени. Когда путники были уже на полпути, Добровольский произвел свои последние "прощальные" наблюдения над Венерой. Она светила в виде громадного узкого серпа и нежно-голубоватый пепельный свет заливал все неосвещенное ее полушарие. Теперь для всех было ясно, что в реальности этого явления не может быть сомнения, и гипотеза Имеретинского о его происхождении становилась истиной, не требовавшей уже более доказательства.

18 мая 19… года "Победитель Пространства" вступил в верхние разреженные слои атмосферы Земли. Имеретинский повернул зеркало под прямым углом к Солнцу, и аппарат, готовый, казалось, пролететь мимо земного шара, ушедшего по своей орбите несколько в сторону, начал поворачивать к нему и догонять его, спускаясь в неосвещенном полушарии планеты. Зеркало великолепно сыграло роль парашюта, и "Победитель Пространства", в виде медленно катящегося по небу болида, спустился на поверхность Земли. Раздался сильный всплеск и шипение воды, быстро нагревшейся от накалившихся внешних стенок вагончика. Аппарат спустился в Каспийское море, близ селения Кумбаши, в нескольких верстах от города Ленкорани, Бакинской губернии. В поселке монахов Новоафонского подворья, занимавшихся рыбным промыслом в Кумбаши, несмотря на поздний час, падение аппарата в воду было замечено и сейчас же несколько рыболовов, сев в лодки, отчалили по направлению к месту падения.

Когда наши друзья и их серебряная птица были доставлены на берег, восторгам и радости их не было конца. Они благодарили изумленных монахов, помогших им так скоро выйти на берег и не в состоянии были заснуть вплоть до самого утра от богатства пережитых ощущений, и радуясь благополучному окончанию путешествия. На утро, подошедший пароход "Ленкоранец" взял их на борт и в тот же день доставил в Баку. Но еще прежде, чем он причалил к пристани, беспроволочный телеграф принес с палубы в город поразительную весть о возвращении экспедиции клуба "Наука и Прогресс". В тот же день вечерние газеты России и всех стран уже поместили жирным шрифтом дословно депешу переданную с "Ленкоранца":

"Достигли Венеры. Произвели важные наблюдения. Привезли коллекции. Благополучно спустились близ селения Кумбаши. Аппарат цел. Все здоровы. Шлем привет родным и знакомым.

Начальник экспедиции

В. Имеретинский."

В Баку на пристань встречать экспедицию собрался чуть не весь город. Местная администрация, представители ученых обществ и учреждений, депутации от рабочих, нефтепромышленников, представители татарскаго, армянского и грузинского населения Кавказа — все пришли встречать считавшихся заживо погребенными. На другой день на главной площади города состоялся многотысячный митинг, на котором Имеретинский сделал краткое сообщение о добытых экспедицией материалах и бывших с ними приключениях в дороге и на Венере.

Аракчеев, потрясенный радостью, едва не слег в постель. Он хотел во что бы то ни стало ехать в Москву навстречу экспедиции, но врачи отговорили его. На другой день утренние газеты пестрели статьями об экспедиции, но увы — в них не было, собственно, ничего нового. До своей речи на митинге в Баку Имеретинский многочисленным корреспондентам, осаждавшим его целым роем, не говорил ничего, желая, чтобы сведения об экспедиции не были искажены, а появились бы в виде его собственного непосредственного сообщения. Поэтому он отправил пространную телеграмму Аракчееву и в редакцию "Русских Ведомостей" и "Речи", где сжато описывал историю их последнего путешествия и изучения Венеры. Эта телеграмма могла быть выпущена редакциями газет только в виде экстренного прибавления, в утреннем же номере были только помещены портреты участников экспедиции и подробные сведения о местечке Бакинской губернии, Кумбаши, о котором до сих пор решительно никто ничего не знал. С этого же времени оно становилось историческою достопримечательностью. Описывался болотистый и лихорадочный климат этой местности, был помещен даже снимок Новоафонского подворья в этом поселке, подробно рассказывалось о рыбном промысле живущих там монахов и о том, как они солят в чанах рыбу, сколько ее вылавливают и продают и т. п.; сведения, в сущности, решительно не имеющие никакого отношения к делу. Изо всех частных сообщений было только одно интересно и загадочно — это сообщение корреспондента "Нового Времени" о том, что с экспедицией неотлучно находится профессор "Соседней Страны", Штейн. Газета терялась в догадках относительно его появления в Баку, она допускала, что он мог быть на геологических исследованиях ледников Кавказа и, узнав о возвращении экспедиции, прибыл поздравить ее участников, но в то же время делала недвусмысленный намек на всегдашние интриги "Соседней Страны" относительно России, не чуждые и корпорации ученых…

"Биржевые Ведомости" в своем вечернем выпуске комментировали сообщение "Нового Времени" по своему. Из каких-то "высокоавторитетных" источников они узнали, что тот, кого корреспондент "Нового Времени" считал профессором Штейном, в действительности не он, а личность в высшей степени загадочная, являющаяся по-видимому одним из жителей Венеры, которого взял с собою Имеретинский.

Однако через какой-нибудь час после этого вышло экстренное добавление к "Речи", где приводился текст сообщения Имеретинского. Из него видно было, что экспедиция клуба "Наука и Прогресс" встретила на Венере профессора Штейна, участника подобной же экспедиции, снаряженной в "Соседней Стране", но потерпевшей крушение при спуске на Венеру, при чем "другой участник экспедиции" погиб, третий же умер во время пребывания на планете от укуса скорпиона. Имена их не назывались. Это был тактический прием Имеретинского. Еще будучи на Венере, как-то раз перед самым отъездом, когда профессор Штейн был в горах, с общего согласия было решено, в случае благополучного возвращения на Землю, во избежание могущих быть осложнений в дипломатическом мире, умолчать впредь до выяснения обстоятельству о бывшей бомбардировке их "Победителя Пространства" смертоносными орудиями "Patria" в междупланетном пространстве, а также не называть имени Штернцеллера.

Все участники экспедиции свято соблюдали взаимное обещание и под различными предлогами уклонялись от бесед с корреспондентами газет, роем кружившихся над их триумфальным поездом.

Утренние газеты следующего дня посвятили большие передовые статьи вчерашнему сообщению Имеретинского. Профессор Штейн заслонил собою всю научную сторону экспедиции: о ней уже ничего почти не писалось и все внимание газет было сосредоточено на загадочной экспедиции "Соседней Страны", о которой до сих пор никто ничего не слыхал. Все ахали и удивлялись тому, как наши соседи хорошо умеют хранить тайны! Газеты отмечали неудовлетворительность сообщения Имеретинского, в недоумении ставили вопросы, стараясь сами на них ответить, и путались в догадках. Непонятно было, почему в сообщении Имеретинского не названы остальные участники экспедиции "Соседней Страны" и не сказано, на каком аппарате и когда спустились они на Венеру. "Новое Время" особенно настаивало на ответе на последний вопрос — до приезда туда экспедиции Имеретинского или после? Оно не сомневалось, что до приезда — и не безосновательно видело здесь интригу "Соседней Страны".

Вечером, когда Имеретинский и его друзья мчались в экспрессе в Петроград, Гольцев, пришедший к Аракчееву, сообщил ему, что во всех кинематографах Петрограда уже демонстрируется фильма, изображающая встречу экспедиции в Баку. Аракчеев не любил кинематографа, так как глаза его утомлялись после сеансов, но на этот раз он не мог выдержать и вместе с Гольцевым отправился смотреть свою дочь и ее спутников. Престарелый граф не мог удержать слез, когда увидел на экране свою Наташу веселой и смеющейся, под руку идущей с Имеретинским с пароходной пристани в Баку к поданным им лошадям…

* * *

Вереница гор Кавказа тянулась по обеим сторонам горизонта мимо окон вагона поезда Имеретинского; потом показались необозримые поля кукурузы. Вдали мелькали белеющие станицы, окаймленные богатой растительностью садов, словно живописные картинки, вставленные в зеленый багет. На станциях встречались кавказские типы — то стоит вдали размалеванная и крытая сверху белым полотном арба, нагруженная фруктами, с хозяином, стоящим тут же в продранном и полинялом бешмете, с курчавою папахой на голове; то сидит вблизи станционного здания, поджав под себя ноги, угрюмый персиянин с чашками весов в руках, отвешивающий покупателям аладжу, сливы или персики. Мелькают названия станций: Темирги, Чиръ-Юртъ, Хасавъ-Юртъ, Гудермсъ и проч. За станцией Котляревской переехали быстрый Терек, несущий свои мутные воды. Потом с левой стороны открылось знаменитое Бештау (Пятигорие), неразрывно связанное с воспоминаниями о М. Ю. Лермонтове. Недалеко отсюда виднелся Пятигорск, на самом же краю горизонта, благодаря прозрачности воздуха, можно было рассмотреть и белую шапку Эльборуса.

Наташе вспомнились горы Венеры, такие странные — высокие, тонкие и остроконечные, совсем не похожие на наши "родные"; ей казалось теперь, что все это уже было когда-то давно, словно во сне… Она была счастлива увидеть скоро своего отца и поведать ему свою девичью тайну о любви к Имеретинскому….

А поезд все мчался и мчался вперед среди паутины телеграфных проволок, распутывая ее впереди и запутывая вслед за собою… Переехали "Тихий Дон — красу полей" по грандиозному мосту и прибыли в Ростов, где на вокзале снова депутации и бесконечные приветствия.

За Таганрогом, по направлению к Харькову, началась степь. Временами вдали мелькает хуторок с белыми мазанками, с вьющейся синей струйкой дыма из печной трубы; заходящее Солнце приветливо освещает окрестность, груды скошенной на лугу травы и золотистые головы, выглядывающих из огорода подсолнечников; его лучи играют улыбкой на лице старушки, которая только что копалась в огороде, а теперь оторвалась от своей грядки и, приложив ладонь к глазам, в виде зонтика, пристально смотрит на мчавшийся поезд. Теплый ветер дует в окно вагона, навевая истому…

Вот в стороне, купа прекрасных пирамидальных тополей, выделяющихся среди ив и верб, словно какие-то зеленые минареты, отчасти напомнившие Наташе сигиллярий… Еще дальше виднеются шестикрылые ветрянные "млыны" и низенькая, белая деревенская церковь; вечерний благовест несется волной и тает в спокойном воздухе…

С каким наслаждением наши друзья ловили эти первые музыкальные звуки, которых они не слышали уже столько времени! Они казались им необыкновенно мелодичными в этих условиях…

В Харькове новая встреча в красивом здании вокзала роскошной архитектуры. Всеобщий энтузиазм был неописуем! Сама обстановка вокзала, казалось, была создана для встречи именно этой — небесной экспедиции. В зале первого класса красовались двое больших стенных часов, поддерживаемых изваянием муз и потолки, украшенные изображениями двенадцати знаков зодиака…

Москва, как всегда, особенно радушно встречала триумфальный поезд Имеретинского, весь украшенный цветами, зеленью и флагами. В Петербурге Городская Дума, в экстренном заседании, ассигновала крупную сумму на торжественную встречу и вечером, в день приезда, весь город был иллюминирован. В тот же день в Академии наук состоялось торжественное заседание, в котором, после речей представителей всех отраслей знания, знаменитый профессор богословия, Озеров, сказал глубоко прочувствованное слово на тему: "Куда пойду от Духа Твоего и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо, Ты там, сойду ли в преисподнюю и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря: и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя. (Псал. СXXXVIII, ст. 7-10)."

Сдержанность Имеретинского поразила профессора Штейна. Он ехал вместе с остальными только до Москвы, а отсюда направился восвояси. Дома он не мог молчать и, по присущей ему от природы правдивости, напечатал откровенную статью в единственном независимом органе "Соседней Страны", где называл Штернцеллера, как организатора экспедиции, не отрицал правительственную поддержку экспедиции и, описывая устройство "Patria", подчеркивал, что аппарат был сооружен по чертежам Имеретинского, что впрочем стало ему известно только впоследствии. Отдавая должную дань русскому великодушию, он с чувством глубокой скорби описывал бомбардировку "Победителя Пространства" на пути его к Венере.

Впечатление от статьи Штейна было громадное. Она появилась в переводе на русский язык во всех газетах, и Имеретинский видя, что обет их молчания падал самим собою, объяснил на столбцах "Речи" свою тактику и напечатал дополнительное сообщение о невольном путешествии к Юпитеру. Это новое откровение произвело еще большую бурю восторгов перед героизмом путешественников и почти затмило политическую сторону дела. К тому же запрос правительству, принятый в парламенте абсолютным большинством, успокоил политические страсти. "Вотум последнего бурного заседания парламента "Соседней Страны", писала "Речь", ясно показал, что благомыслящее большинство Страны не разделяет тактики руководящих сфер. Если экспедиция Штернцеллера и была отправлена не без их содействия, то во всяком случае, она была организована тайно и ответственность за это ни коим образом не может ложиться на всю Страну".

Когда все более или менее успокоилось, в Петрограде было назначено Соединенное заседание Императорской Академии Наук и клуба "Наука и Прогресс", на котором Имеретинский сделал окончательно обработанный доклад о путешествии и пребывании на Венере. В Императорском Географическом Обществе был сделан доклад Флигенфенгером, а в Обществе Любителей Мироведения и в Астрономическом Обществе — Добровольским.

Геологические, минералогические, ботанические и энтомологические коллекции экспедиции были размещены в музеях Академии Наук и в Институте Ломоносова, здание которого было наконец воздвигнуто в обширном приморском парке, разбитом городом там, где раньше заканчивался Большой проспект Васильевского Острова.

Через месяц на даче Аракчеева, расположенной вблизи одной из станций Финляндской железной дороги, скромно была отпразднована свадьба Имеретинского с Наташей, и в тот же день, с поездом Варшавской железной дороги, они выехали в Англию, куда Имеретинский был приглашен для доклада в Лондонском Королевском Обществе.

---

Примечания

1

Текст романа распознан и адаптирован со сканов издания 1914 г. Изменена только орфография и исправлены типографские опечатки. Все устаревшие обороты речи и выражения сохранены. (OCR)

Текст в дореволюционной орфографии, можно посмотреть на сайте:

http://epizodsspace.no-ip.org/

2

Важное примечание. Хотя в наших руках находятся неопровержимые документы, мы не считаем себя вправе вполне воспользоваться ими. Пусть имя государства, сыгравшего такую позорную роль в истории величайшего изобретения, останется скрытым; мы будем его просто называть "Соседняя Страна", употребляя эти слова, как имя собственное. Наша предосторожность, может быть, устранит серьезный дипломатический конфликт.

Автор.

3

Все названия приведены по картам Скиапарелли.

4

Счастлив астроном, видевший Меркурий

Content

Красногорский Борис и др Острова эфирного океана

Борис Красногорский, Даниил Святский Острова эфирного океана

ГЛАВА I

ГЛАВА II Фауна межпланетного пространства

ГЛАВА III Битва в пространстве

ГЛАВА IV Во вражеском лагере

ГЛАВА V Борьба с бесконечностью

ГЛАВА VI Звезда бога войны

ГЛАВА VII Небесная странница

ГЛАВА VIII Карлики солнечной системы

ГЛАВА IX В глубине солнечной системы

ГЛАВА X 700 миллионов километров

ГЛАВА XI Первые шаги в неведомом мире

ГЛАВА XIII Флора Венеры

ГЛАВА XIV Незримая опасность

ГЛАВА XV Мир заключен

ГЛАВА XVI Небо Венеры

ГЛАВА XVII На волосок от гибели

ГЛАВА XVIII Возвращение

ГЛАВА XIX Опять на родной Земле

Примечания