Джордж Р. Р. Мартин

ДИКИЕ КАРТЫ

ПРОЛОГ

Из книги Стадза Теркела «Дикие времена:

устная история послевоенных лет» («Пантеон», 1979)

ГЕРБЕРТ Л. КРЕНСТОН

Спустя несколько лет я смотрел фильм «День, когда остановилась Земля» и, увидев, как Майкл Ренни выходит из летающей тарелки, наклонился к жене и сказал:

— Вот как должен выглядеть настоящий посланец инопланетян.

Наверняка идея этой картины появилась после прибытия Тахиона, но вы же понимаете: этот Голливуд вечно все перекроит на свой лад! Я-то был там и хорошо помню, как все происходило на самом деле.

Начать хотя бы с того, что он приземлился в Уайт-Сэндзе, а не в Вашингтоне. У него не было никакого робота, и никто из наших в него не стрелял. Впрочем, знай мы, чем все это закончится, уж лучше бы подстрелили, разве не так?

Его корабль… в общем, никакая это не летающая тарелка, и ни черта он не походил ни на «Фау-2», ни на лунные ракеты с чертежей Вернера фон Брауна. Сплошное противоречие всем известным законам аэродинамики, да и эйнштейновской теории относительности тоже.

Он приземлился ночью, весь в огнях — настоящее чудо, в жизни не видал ничего прекраснее, — прямо посередине испытательного полигона, и ни тебе ракет, ни пропеллеров, ни винтов, вообще никаких видимых двигателей. Обшивка — словно из коралла или какого-то пористого камня, вся в разводах и прожилках, похоже на то, что можно увидеть в известняковых пещерах или в море, когда погрузишься поглубже.

Я был в том джипе, который первым прибыл туда. Когда мы вышли из машины, Tax уже болтался снаружи. Вот Майкл Ренни в фильме в этом своем голубовато-серебристом космическом костюме смотрелся что надо, а Тахион походил на помесь одного из трех мушкетеров с каким-нибудь цирковым клоуном. Скажу вам честно, все мы тогда порядком струхнули: и ребята-ракетчики, и ученые, да и армейские ничуть не меньше. Мне сразу вспомнилась та радиопередача из театра «Меркьюри». Тогда, в тридцать девятом, Орсон Уэллс заставил всех поверить, будто в Нью-Джерси вторглись марсиане, и я никак не мог отделаться от мысли, что теперь это произошло по-настоящему. Но как только прожектора осветили его, стоявшего перед кораблем, мы все успокоились — просто он был совсем не страшный и казался перепуганным еще больше нас.

Роста он был невысокого, пять футов и три, от силы четыре дюйма. На нем были зеленые обтягивающие штаны с приделанными прямо к ним сапогами и оранжевая рубаха с такими, знаете, бабскими оборочками на вороте и манжетах и еще что-то вроде жилета из серебристой парчи в облипку. Еще имелось пальто — какого-то невообразимого лимонно-желтого цвета с зеленой накидкой, которая хлопала на ветру и все норовила запутаться у него в ногах. На голову он нацепил широкополую шляпу с длинным красным пером, но когда я подошел ближе, то увидел, что на самом деле это не перо, а какая-то странная шипастая штуковина. Волосы рассыпались у него по плечам; сперва я даже принял его за девчонку. Кстати, они у него тоже были необычные, похожие на тонкую медную проволоку.

Короче говоря, я не знал, как вообще все это понимать, но помню, как один из наших немцев сказал: «Похож на француза».

Едва мы подъехали, как он, увязая в песке, поковылял прямиком к нашему джипу, таща здоровый мешок под мышкой. Он все говорил и говорил, как его зовут, а потом подтянулись остальные наши четыре джипа.

Я стал первым человеком, который обратился к нему. Это чистая правда: что бы там ни болтали, но я был первым. Я выскочил из джипа и протянул ему руку.

— Добро пожаловать в Америку.

И хотел представиться, но он даже рта мне раскрыть не дал.

— Герберт Кренстон, Кейп-Мэй, Нью-Джерси, — сказал он. — Ученый-ракетчик. Отлично. Я сам ученый.

По-английски он говорил лучше большинства наших немцев, несмотря на странный такой акцент, да и ни на какого ученого похож не был, но я сделал скидку на то, что парень прилетел из космоса. Меня больше волновало, откуда он знает мое имя, — ну, я его об этом и спросил.

Он нетерпеливо помахал своими оборками в воздухе.

— Я прочитал ваши мысли. Это несущественно. Время не терпит, Кренстон. Их корабль разбился.

Я подумал, что он явно чувствует себя не в своей тарелке: вид у него был грустный, ну, такой подавленный, понимаете, а еще усталый-усталый. Потом он рассказал об этой капсуле. Разумеется, речь шла о капсуле с вирусом дикой карты; теперь-то об этом известно всем и каждому, но тогда я ни сном ни духом не ведал, о чем это он лопочет. Капсула пропала, так он сказал, и ему нужно было ее вернуть, и Tax надеялся — ради нашего же блага, — что штуковина все еще цела. Он хотел встретиться с нашим высшим руководством. Должно быть, их имена ему тоже удалось выудить из моей башки, потому что он упомянул Вернера, Эйнштейна и президента, вот только назвал его «этот ваш президент Гарри С. Трумэн». Потом забрался прямо на заднее сиденье джипа.

— Везите меня к ним, — потребовал он. — Живо.

ЛАЙЛ КРОУФОРД КЕНТ, ПРОФЕССОР

В некотором смысле мне он обязан своим именем. Его настоящее имя — я, разумеется, имею в виду то, которым он назывался у себя на родине, — было невероятно длинным. Помнится, кое-кто из наших пытался сокращать его до той или иной части, но, по-видимому, у них, на Такисе, это было явным нарушением этикета. Он постоянно нас поправлял, и причем весьма заносчиво — ни дать ни взять старый зануда-учитель, отчитывающий школьников. В общем, нам нужно было как-то к нему обращаться. Наверное, подошло бы «ваше величество», поскольку он утверждал, что является принцем, но у американцев все эти раскланивания и расшаркивания не приняты. Еще он говорил, что он врач, хотя не совсем в том смысле, какой вкладываем в это слово мы, и нельзя не признать, он действительно разбирался в генетике и биохимии — видимо, как раз ими он и занимался. В нашей группе большинство имели ученые степени и обращались друг к другу соответственно, так что вскоре все вполне естественным образом стали тоже называть его «доктором».

Наши ракетчики были в восторге от корабля нашего гостя, в особенности их восхищало устройство и принцип работы сверхсветового ракетного двигателя. К несчастью, наш такисианский друг сжег его, так уж спешил появиться здесь прежде этих своих соплеменников, да и в любом случае, он вряд ли допустил бы кого-либо из наших, как военных, так и гражданских, внутрь своего звездолета. Вернеру с его немцами пришлось удовольствоваться теми сведениями, которые инопланетянин им дал — впрочем, явно без большого желания. Насколько я понял, наш гость не слишком хорошо разбирался и в теоретической физике, и в технологии космических перелетов, так что ответы, которые они от него получили, были не вполне вразумительными. Однако нам все же удалось понять, что двигатель основан на распаде неизвестных нам частиц, поэтому корабль способен перемещаться со скоростью большей, чем скорость света.

Инопланетянин упомянул ее название, но оно оказалось столь же непроизносимым, как и его имя. В общем, я, как и все образованные люди, в свое время учил древнегреческий, к тому же у меня всегда была особая склонность к терминологии, если можно так выразиться, — вот я и придумал «тахион». А армейские каким-то образом все перепутали и стали называть нашего гостя «этот тахионный парень». Выражение прижилось, и к нему стали обращаться «доктор Тахион» — под этим именем он стал известен прессе.

ЭДВАРД РЕЙД, ПОЛКОВНИК В ОТСТАВКЕ, РАЗВЕДКА АРМИИ США

Хотите, чтобы я это сказал, правильно? Каждый чертов репортеришка, с которым мне когда-либо приходилось говорить, хочет, чтобы я это сказал. Нате, получайте. Мы сделали ошибку. И заплатили за нее, да. Вы знаете, что нас едва не отдали под трибунал, всю следственную группу целиком? Так вот, знайте.

И что самое паршивое, мне непонятно, как еще мы должны были действовать. А так как я нес персональную ответственность, то не мешало бы это знать.

Да и что вообще нам было о нем известно? Только то, что он сам рассказал нам. Ученые носились с ним как курица с яйцом, но военным-то следует быть более осмотрительными. Попробовали бы сами побывать в нашей шкуре! То, что он рассказал нам, казалось полной чушью, а доказательств у него не было никаких.

В общем, он приземлился на этом своем чудном космическом корабле — надо сказать, выглядело это впечатляюще. Может, парень действительно прилетел из космоса, как он утверждал, а может, и нет. Не исключено, что это был один из секретных проектов нацистов, над которыми они работали еще с войны. Ведь реактивные двигатели у них были, и «Фау-2» тоже, и атомную бомбу они пытались создать. Может быть, его вообще запустили русские. Я не знаю. Вот если бы Тахион позволил нам осмотреть его корабль, наши ребята определили бы, откуда он, будьте уверены. Но он же не пускал никого внутрь своей штуковины, и это показалось мне очень подозрительным. Что он пытался скрыть?

По его словам, парень якобы прилетел с планеты Такис. Ну а я в жизни о такой планете не слыхал. Марс, Венеру, Юпитер — да, знаю. Даже Монго и Барсум. Но Такис? Я обзвонил десяток известнейших астрономов по всей стране, обращался даже к одному англичанину. «Где такая планета — Такис?» — спрашивал я их. Нет такой планеты, ответили они мне.

Он же вроде был инопланетянином, так? Что ж, мы обследовали его. Полное медицинское освидетельствование, рентген, уйма психологических тестов, все как положено. Результаты показали, что он человек. Как только мы его не крутили — человек, и все тут. Ни тебе лишних органов, ни зеленой крови, по пять пальцев на руках и на ногах, два яйца, один х… — все как полагается. Этот сукин сын ничем не отличался от вас или меня! Черт возьми, да он говорил по-английски! И по-немецки тоже. А также по-русски и по-французски и еще на нескольких других языках, уже не помню на каких. Пару раз я записывал наши беседы на пленку и потом давал прослушать лингвисту, так тот сказал, что у него центрально-европейский акцент.

А психиатры! Ха! Вы бы слышали их отчеты! Классический случай паранойи, твердили они. Мания величия… короче — шизоид. Чего только не говорили! Нет, ну вы понимаете, этот придурок заявил, что он принц из космоса, что он обладает какой-то там долбаной магической силой и прилетел к нам в одиночку, чтобы спасти всю нашу чертову планету. По-вашему, нормальный человек станет такое говорить?

Да, позвольте еще кое-что сказать насчет этой его чертовой магической силы. Признаюсь, именно она больше всего меня и встревожила. Ну то есть Тахион мог не только сказать, о чем вы думаете, он мог так странно на вас взглянуть и заставить вас вскочить на стол со спущенными портками, хотели вы того или нет. Я проводил с ним целые дни, и он убедил меня. Беда в том, что мой отчет не убедил наших генералов. Они решили, что это какой-то трюк, что он гипнотизирует нас, а потом при помощи всяких психологических штучек заставляет нас поверить, будто он может читать мысли.

Нет, он не просил многого. Он хотел всего лишь встретиться с президентом, чтобы мобилизовать всю американскую армию на поиски какой-то потерпевшей аварию ракеты. Руководить всем, разумеется, собирался сам Тахион — ни у кого другого не хватило бы квалификации. Но, так и быть, позволил бы нашим научным светилам быть у него на подхвате. Парень хотел радар, реактивные самолеты, подводные лодки, собак-ищеек и еще всякие странные приборы, о которых никто и слыхом не слыхивал. А отчитываться ни перед кем не хотел. Одевался он, сказать по правде, как какой-нибудь педик-парикмахер, а команды раздавать горазд был — можно подумать, на погонах у него три звезды, не меньше.

А все почему? Ну да, его история была хороша. На этой его планете, на Такисе, по его словам, всем заправляла пара десятков знатных семейств, что-то вроде королевского двора, но только все они якобы обладали этой самой магической силой и над всеми, у кого ее не было, верховодили. И эти семейства большую часть времени враждовали, как Хэтфилды с Маккоями. А у его родственничков было секретное оружие, над которым они работали вот уже пару столетий. Искусственно созданный вирус, взаимодействующий с генетической структурой организма хозяина, так он сказал. И Тахион к этому руку приложил.

Ну, я решил ему подыграть. «И как же действует этот микроб?» — спрашиваю. Можете себе представить, что он мне ответил? «Он действует по-всякому!»

Если верить Тахиону, то вирус должен был увеличивать эту их ментальную силу, возможно, даже наделять их какими-то новыми способностями, превращать их чуть ли не в богов, что как пить дать позволило бы его родственникам взять верх над всеми остальными. Но так получалось не всегда — чаще всего подопытные помирали. Tax все болтал и болтал, какой этот вирус опасный да смертоносный, так что в конце концов я даже струхнул немного. «Ну и какие у него симптомы?» — спросил я. Мы тогда, в сорок шестом, уже знали про бактериологическое оружие, и я поинтересовался просто так, на всякий случай: а вдруг он говорит правду, тогда хоть будем знать, что искать.

Ничего вразумительного парень мне не ответил. Симптомы, сказал он, могут быть самые разные, у каждого свои. Вы слыхали о микробах, которые так действуют? Лично я — нет.

Потом Тахион сказал, что иногда вирус не убивает людей, а превращает их в уродов. «Каких уродов?» — спрашиваю. В самых разных, ответил он. Я согласился, что штука, видать, действительно мерзкая, и спросил — а почему его родственники не испробовали ее на других семействах? Потому что иногда вирус срабатывает, ответил Tax; он переделывает своих жертв, наделяет их новыми способностями. Какими именно способностями? Самыми разными, какими же еще?

Короче говоря, получили они эту дрянь. Но испытывать ее на врагах не хотели: она могла дать им силу. Испытывать на себе и погубить половину семьи тоже не хотели. Плюнуть на нее тоже было жалко. В общем, они решили проверить ее на нас. Почему выбрали именно нас? Потому что мы генетически идентичны такисианам, сказал он. Единственная такая раса, о которой они знали, а этот микроб был рассчитан на такисианский генотип. Почему именно нам так повезло? Некоторые из них полагали, что наши эволюции шли параллельно, другие считали Землю потерянной или забытой такисианской колонией. Он не знал точно, да это его и не волновало.

Его волновал эксперимент — он считал, что это подло. Тахион утверждал, что высказывал возражения, но его не послушали. Корабль вылетел. И парень решил помешать. Он отправился следом за ними на другом, маленьком кораблике и спалил к чертовой матери этот свой тахионный двигатель, чтобы поспеть сюда вперед них. Когда Tax их перехватил, они велели ему убираться к черту — это своему-то! — и завязалось что-то вроде космического боя. Его корабль подбили, тем ребятам тоже изрядно досталось, и они рухнули, по его словам, где-то на востоке. Он потерял их — из-за повреждений корабля. Поэтому он приземлился в Уайт-Сэндзе, где, как он считал, ему смогут помочь.

Я все это записал на пленку. Потом военная разведка к каким только экспертам не обращалась: к биохимикам, к докторам, к специалистам по бакоружию — короче, всюду. Инопланетный вирус, сказали мы им, с совершенно произвольными и непредсказуемыми симптомами. Быть того не может, ответили они. Полная нелепица. Один из них даже прочитал мне целую лекцию — дескать, земные микробы ни при каких условиях не могут подействовать на марсиан, как в книгах Герберта Уэллса, а марсианские микробы, наоборот, на нас. А ту штуку насчет произвольных симптомов вообще все на смех подняли. И что мы, скажите на милость, должны были делать? Тогда все кому не лень отпускали шуточки по поводу марсианского гриппа и космической лихорадки. Кто-то — не знаю, кто — в каком-то отчете назвал его «вирусом дикой карты», и все остальные тут же подхватили это название, но никто не поверил ни на секунду.

Ситуация сложилась скверная, а Тахион только усугубил ее, когда попытался сбежать. И даже почти успешно, но, как говаривал мой старик, почти — не считается. Пентагон прислал вести допрос своего человека, некоего полковника Уэйна, и, думаю, это стало последней каплей. Тахион подчинил полковника Уэйна своей воле, и они вдвоем просто вышли из здания. Каждый раз, когда кто-то преграждал им дорогу, Уэйн приказывал пропустить их, а у парней его ранга есть свои привилегии. И еще Уэйн рассказывал байку, будто бы у него есть приказ отконвоировать Тахиона обратно в Вашингтон. Они конфисковали джип и даже успели доехать до космического корабля, но к тому времени один из часовых сообразил связаться со мной, и там их уже поджидали мои ребята, которым был дан приказ игнорировать все, что будет говорить полковник.

Мы вернули Таха обратно и еще усилили охрану. Несмотря на всю свою магическую силу, с этим он поделать ничего не смог. Этот парень мог заставить плясать под свою дудку одного, ну, может быть, трех-четырех, если старался изо всех сил, но не всех нас, а мы к тому времени уже научились не попадаться на его удочку.

Может, с побегом он и погорячился, но зато эта попытка принесла ему встречу с Эйнштейном, о которой он нас умолял. В общем, нам с Уэйном удалось добиться разрешения самолетом доставить заключенного в Принстон. Я рассудил, что один разговор с Эйнштейном вреда не сделает, а пользу принести может. На корабль нам ходу не было, а из самого Тахиона мы уже выжали все, что могли. Все-таки Эйнштейна считали величайшим умом в мире, вот я и подумал — вдруг ему удастся раскусить этого стервеца?

До сих пор находятся такие, кто считает, что во всем виноваты армейские, хотя это не так. Все мы крепки задним умом, но я был там и даже на смертном одре стану утверждать, что все меры, какие мы приняли, были разумными и логичными.

Но что действительно выводит меня из себя, так это когда начинают болтать, что же это мы ничего не сделали, чтобы найти эту чертову капсулу со спорами дикой карты. Может быть, мы допустили ошибку, да, но мы же не дураки и прикрыли свои задницы. Каждая распоследняя военная база в стране получила указания искать потерпевший аварию космический корабль, похожий на ракушку с фонарями. Я, что ли, виноват, что ни на одной из них наши указания не приняли всерьез?

Но поверьте мне хотя бы в одном. Когда все это дерьмо вырвалось из-под контроля, я за два часа отвез Тахиона на том же самолете через всю страну обратно в Нью-Йорк. Я сидел за ним и видел, как этот рыжий слюнтяй полдороги лил слезы. Я же… я молился за Джетбоя.

Говард Уолдроп

ТРИДЦАТЬ МИНУТ НАД БРОДВЕЕМ!

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ДЖЕТБОЯ!

Аэродромная служба имени Бонэма в Шантаке, Нью-Джерси, была закрыта из-за непогоды. Луч небольшого прожектора с крыши диспетчерской вышки пронизывал молочную пелену клубящегося тумана.

По влажному асфальту перед ангаром № 23 прошуршали шины. Дверца машины открылась и тут же захлопнулась. У двери с надписью: «Только для персонала», послышались шаги, затем дверь открылась.

Когда в ангар вошел Скуп Свенсон с камерой «Кодакавтограф», мешком с лампами и пленкой, то Линкольн Трейнор наконец оторвался от мотора старенького «П-40», который чинил для одного гражданского пилота — тот купил его на аукционе за двести девяносто три доллара. Судя по форме мотора, такой использовали в сороковом году «Летающие тигры».

— Здорово, Линк, — сказал Скуп.

— Здорово.

— Новости есть?

— Я их и не жду. Вчера он дал телеграмму, что будет сегодня вечером. Мне вполне достаточно.

Скуп чиркнул спичкой по коробку с тремя факелами на этикетке и закурил «Кэмел». Он пустил струю дыма в направлении знака: «Курение строго запрещено», который висел в дальнем конце ангара.

— Эй, а это что такое? — Свенсон подошел к хвосту самолета, где в ящиках стояли два длинных красных удлинителя крыла и два дополнительных подвесных топливных бака по триста галлонов каждый. — Откуда они?

— Вчера доставили из Сан-Франциско. А сегодня ему еще одну телеграмму прислали. Можешь тоже прочитать, раз ты будешь освещать это дело.

Линк передал ему приказ Министерства обороны.

Адресат: Джетбой (Томлин Роберт).

Местоположение: Аэродромная служба имени Бонэма, Ангар № 23. Шантак, Нью-Джерси.

Приказываю:

1. Считать Томлина Роберта уволенным с действительной службы в ВВС США начиная с 12.00 12 августа 1946 года.

2. Летательный аппарат (экспериментальный образец, серийный номер ДБ-1) настоящим вывести из эксплуатации в ВВС США и передать в личное пользование Томлину Роберту без сохранения материально-технического обеспечения за счет ВВС США и Министерства обороны.

3. Всю документацию, рекомендации и награды выслать адресату отдельным почтовым отправлением.

Уведомляю вас также, что, согласно нашим данным, Томлин Роберт летного свидетельства пилота не получал. Пожалуйста, свяжитесь с Управлением гражданской авиации для прохождения курса обучения и аттестации.

Чистого неба и попутного ветра.

Арнольд X. X.

Начальник штаба ВВС США.

Основание: Исполнительный приказ № 2 от 08 декабря 1941 г.

— То есть как это — нет летного свидетельства? — переспросил газетчик. — Я тут порылся в наших архивах… да у него досье в фут толщиной! Черт, да он летал быстрее и дальше, чем любой другой во всей авиации, и сбитых у него тоже больше всех — пятьсот самолетов и пятьдесят кораблей! И все это без летного свидетельства?

Линк стер с усов тавот.

— Угу. Этот парнишка с детства бредил самолетами. Еще в тридцать девятом — ему тогда было лет двенадцать от силы — Бобби узнал, что здесь есть работенка. Так он заявился сюда в четыре утра — сбежал из приюта. Они потом приезжали, хотели его забрать. Но профессор Сильверберг, конечно же, взял его и как-то утряс все проблемы.

— Сильверберг? Это тот, которого нацисты вышибли из Германии? Тот, кто сделал реактивный самолет?

— Угу. Опередил всех на годы, но был абсолютно не от мира сего. Я собирал этот самолет для него — мы с Бобби сделали его вручную. Но двигатели — чертовски удивительная штуковина — это Сильверберг. Фашисты с итальянцами и Уиттл в Англии тогда уже тоже начали над ними работать. Но немцы пронюхали, что здесь что-то затевают.

— И как парнишка научился летать?

— Думаю, он с рождения это умел. — Трейнор пожал плечами. — Сегодня он помогал мне гнуть металл. А завтра уже летал вместе с профессором на скорости четыреста миль в час. Да в темноте, да с неопробованными двигателями.

— Как им удалось сохранить все в тайне?

— Да им это не очень-то и удалось. Шпионы добрались до Сильверберга — хотели заполучить его и самолет тоже. Бобби удалось смыться. Думаю, они с профессором что-то подозревали. Сильверберг устроил такую заварушку, что фашисты прикончили его. Скандал потом был! Тогда на «ДБ-1» было всего шесть пулеметов тридцатого калибра — где профессор их добыл, ума не приложу. Но парнишка разобрался с машиной, битком набитой шпионами, и с катером, битком набитым посольскими. Все с дипломатическими визами… Секундочку, — спохватился Линк. — Сейчас как раз конец двухматчевой серии в Кливленде. По «Блю-нет». — Он повернул ручку приемника «Филко» в металлическом корпусе, который стоял на инструментальном стеллаже.

«Сандерс… Пейпенфасс… Волстед. Двойная игра. Ну вот и все. Итак, „Сокс“ проигрывает „Кливленду“ оба матча. Мы вернемся…»

— Заработал пять баксов, — сказал он. — Так на чем я остановился?

— На том, как фрицы убили Сильверберга, а Джетбой поквитался с ними. Он потом рванул в Канаду, да?

— Поступил на службу в канадские ВВС — нелегально. Участвовал в битве за Англию, потом среди «Тигров» воевал в Китае с япошками. Вернулся в Британию как раз к Перл-Харбору.

— И Рузвельт призвал его?

— Ну да. Понимаешь, вот какая забавная с ним вышла штука. Он прошел всю войну — столько, наверное, ни один другой американец не служил — с конца тридцать девятого по сорок пятый, а потом, уже в самом конце, пропал без вести где-то над Тихим океаном. Мы все целый год считали его погибшим. А около месяца назад его нашли на необитаемом острове, и теперь он направляется домой.

Послышался тонкий пронзительный вой, как будто пикировал винтомоторный самолет, доносился он откуда-то из тумана в вышине. Скуп вытащил третью сигарету.

— Как он собирается приземляться в такое молоко?

— У него всепогодный радиолокатор — он снял его с какого-то немецкого ночного истребителя еще в сорок третьем. Бобби мог бы посадить свой самолет на цирковой шатер и в полночь. Пошли!

Лучи двух посадочных фар пронзали клубящуюся мглу. Они добежали до конца взлетно-посадочной полосы, развернулись и поползли обратно к машине-такси. В тусклом свете аэродромных огней блеснул красный фюзеляж. Двухмоторный самолет с высоко расположенными крыльями сделал разворот и, спустя некоторое время, остановился.

Из основания крыльев между моторами торчали четыре дула двадцатимиллиметровых пулеметов, а слева, чуть пониже края кабины, зияло гнездо под пушку семьдесят пятого калибра. Единственными отметинами на фюзеляже были четыре звезды ВВС США и серийный номер «ДБ-1» на верхнем правом и нижнем левом крыле и под рулем направления. Радарная антенна на носу больше всего походила на гриль для сосисок.

Паренек в красных брюках, белой рубахе и синем шлеме с очками выбрался из кабины и начал спускаться по трапу. Ему было лет девятнадцать, от силы двадцать. И когда юноша — невысокий и крепко сбитый — стащил с головы шлем и очки, то под ними обнаружились кудрявые темно-русые волосы и карие глаза.

— Линк!

Он обнял приземистого механика и добрую минуту хлопал его по спине. За это время Скуп успел нащелкать кучу кадров.

— Здорово, что ты вернулся, Бобби! — сказал Линк.

— Меня уже сто лет никто так не называл, — отозвался тот. — До чего же приятно опять это слышать!

— Это Скуп Свенсон, — представил репортера Линк. — Он намерен снова прославить тебя на весь мир.

— Мне сейчас куда больше хотелось бы немного поспать. — Он пожал Свенсону руку. — Есть здесь поблизости какая-нибудь забегаловка, где подают яичницу с ветчиной?

Из тумана вынырнул катер и направился к пристани, где его поджидали трое: Фред, Эд и Филмор. С катера сошел мужчина с чемоданчиком в руках. Филмор наклонился и передал рулевому одну пятидолларовую купюру и две двадцатки. Потом подал руку мужчине с чемоданчиком.

— С возвращением, доктор Тод.

— Ох, как же я рад, Филмор! — На Тоде был мешковатый костюм и пальто, хотя на дворе стоял август. Шляпу он низко надвинул на лоб, и в скудном свете складских фонарей из-под нее что-то блеснуло.

— Это — Фред, а это — Эд, — представил Филмор. — Они только вчера приехали.

Парни дружно кивнули: «Здрас-с-сь».

Их поджидала машина, «Мерседес» сорок шестого года, который больше походил на подводную лодку. Пока Тод с Филмором садились, Фред и Эд окинули цепкими взглядами затянутые туманом узкие улочки. Потом Фред сел за руль, а Эд взгромоздился на сиденье справа от него — с обрезанным стволом десятого калибра.

— Меня никто не ждет, никто даже не забеспокоится. Все, кто что-то имел против меня, или мертвы, или за время войны разбогатели и стали уважаемыми людьми. Я — старый усталый человек. Я хочу тихо жить в деревне, разводить пчел, лошадей и играть на бирже.

— Что, никаких планов, босс?

— Абсолютно.

Он чуть повернул голову, как раз когда они проезжали мимо фонаря. Половина лица у него отсутствовала, а вместо нее поблескивала гладкая пластина.

— Во-первых, я больше не могу стрелять. Глазомер уже не тот.

— Ничего удивительного, — заметил Филмор. — Мы слышали, что в сорок третьем с вами что-то случилось.

— Да, я проворачивал одно выгодное дельце в Египте, пока Африканский корпус разваливался на части. Вывозил и ввозил людей — за деньги, естественно, — при помощи номинально нейтральной авиации. Так, приработка ради. А потом наткнулся на одного выскочку.

— Это на кого?

— На щенка, который летал на реактивном самолете — еще до того, как они появились у немцев.

— По правде говоря, босс, я не особенно внимательно следил за военными действиями. Я стараюсь не совать нос в территориальные конфликты.

— Знал бы я, чем все закончится, тоже не совал бы, — сказал доктор Тод. — Мы летели из Туниса. С нами тогда было несколько важных шишек. Пилот вдруг закричал. Грохнул взрыв. Когда я пришел в себя, было уже следующее утро, а я с еще одним человеком болтался на спасательном плоту посреди Средиземного моря. Все лицо у меня болело. А когда я наконец-то сел, что-то упало передо мной на плот. Это оказался мой левый глаз. Он лежал и смотрел прямо на меня. И тогда я понял, что у меня неприятности.

— Вы сказали, это был парень на реактивном самолете? — переспросил Эд.

— Да. Потом мы узнали, что он пролетел шестьсот миль, чтобы перехватить нас.

— Хотите поквитаться? — спросил Филмор.

— Нет. Это было так давно, что я почти не помню, как выглядела левая половина моего лица. Просто этот случай научил меня быть осторожнее. Будем считать, что это закалило мой характер.

— Значит, никаких планов, так?

— Ни единого, — покачал головой доктор Тод.

— Что ж, для разнообразия неплохо, — заметил Филмор.

Они смотрели на проносящиеся мимо городские огни.

Он постучал в дверь, чувствуя себя неуютно в новом коричневом костюме-тройке.

— Входи, открыто, — послышался женский голос. Что-то зашуршало; голос зазвучал приглушенно. — Я сейчас.

Джетбой потянул на себя тяжелую дубовую дверь и, минуя перегородку из стеклоблоков, вошел в комнату.

Полуодетая девушка — на ней была сорочка, пояс с подвязками и шелковые чулки — натягивала на себя платье.

Молодой человек опешил и отвернулся, залившись краской.

— Ой! — пискнула девушка (оказавшаяся очень хорошенькой), быстро справившись с платьем. — Ой. Я… кто это?

— Это я, Белинда. Роберт.

— Роберт?

— Бобби, Бобби Томлин.

Какое-то время она смотрела на него, прикрыв грудь руками, хотя уже была полностью одета.

— Ох, Бобби!

Белинда бросилась к нему, обняла и крепко поцеловала прямо в губы. Он мечтал об этом шесть лет.

— Бобби! До чего же я рада тебя видеть! Я… я ждала одного… одну подругу. Как ты меня отыскал?

— С трудом.

Она отступила от него на шаг.

— Дай-ка на тебя взглянуть.

В последний раз они виделись еще в приюте — тогда у четырнадцатилетней Белинды была репутация настоящей оторвы. Худая, как щепка, с волосами мышиного цвета, она с одиннадцати лет то и дело задавала ему изрядную трепку.

Потом Томлин сбежал — работал на аэродроме, вместе с британцами воевал против гитлеровцев. Всю войну — после того как Америка вступила в нее — он писал Белинде при каждой возможности. Из приюта ее поместили в приемную семью. В сорок четвертом одно из его писем вернулось с пометкой: «Адресат выехал в неизвестном направлении». А весь последний год он был оторван от мира.

— А ты изменилась, — сказал он.

— И ты тоже.

— Угу.

— Я всю войну следила за тобой по газетам. Даже писала тебе, но, думаю, мои письма никогда за тобой не поспевали. Потом говорили, что ты пропал без вести над океаном…

— Да, я был на необитаемом острове, но потом меня нашли. И вот я здесь. Как ты жила все эти годы?

— Отлично — как только сбежала от приемных родителей. — Лицо девушки на миг исказило выражение боли. — Не представляешь, какое это было счастье — вырваться оттуда. Ох, Бобби! — вздохнула она. — Как бы мне хотелось, чтобы все вышло по-другому. — Она всхлипнула.

— Эй. — Молодой человек обнял ее за плечи. — Сядь-ка. У меня тут кое-что для тебя есть.

— Подарок?

— Точно. — Он протянул ей замусоленный, в жирных пятнах пакет. — Все два последних военных года я таскал его с собой. Он и на острове со мной побывал. Прости, что не успел обернуть его во что-нибудь поприличнее.

Она нетерпеливо разорвала прочную оберточную бумагу. Внутри оказались экземпляры «Дома в медвежьем углу» и «Истории о скверном кролике».

— Ох! — воскликнула Белинда. — Спасибо тебе.

Это было одним из любимых воспоминаний Робина: девочка, грязная и усталая после бейсбольного матча, лежит на полу читальни с книжкой про Винни-Пуха.

— Та, что про Пуха, с автографом настоящего Кристофера Робина, — сказал он. — Парень служил на одной английской авиабазе. Он говорил, что вообще-то не дает автографов, что он простой летчик, как и все остальные. Но я пообещал ему, что никому ничего не расскажу. Хотя ему было известно, что я всех поставил на уши, чтобы раздобыть экземпляр. А со второй книгой вышла целая история. Я как-то возвращался на базу почти в сумерках, сопровождал несколько подбитых «Б-17». Поднимаю голову и вижу: летят два немецких ночных истребителя. Наверное, патруль. Хотели перехватить «Ланкастеров», пока те не долетели до Ла-Манша. Короче говоря, я сбил их оба, и они рухнули у небольшой деревушки. Но у меня закончилось горючее, и мне пришлось сесть. Увидел ровненькое овечье пастбище с озерцом в конце и зашел на посадку. Вылез я из кабины и вижу на краю поля пожилую даму с овчаркой. В руках у нее — дробовик. Подошла она поближе, разглядела двигатели и рисунки на фюзеляже и говорит: «Метко стреляете! Может, зайдете ко мне перекусить? Заодно и командованию своему позвоните». Мы видели, как два «Ме-110» догорают вдалеке. «Вы — тот самый знаменитый Джетбой, — продолжает она. — Мы читали о ваших подвигах в „Газете Сори“. Меня зовут миссис Хилис». И протягивает мне руку. Я ее пожал. «Миссис Уильям Хилис? А эта деревушка — Сори?» — «Да», — отвечает она. «Вы — Беатрис Поттер!» — говорю я. «Она самая». Белинда, эта полная пожилая дама в заношенном свитере и скромном старом платье действительно была Беатрис Поттер. Но когда она улыбнулась, клянусь тебе, во всей Англии стало светло!

Белинда раскрыла книгу. На одном из форзацев значилось:

«Американской подруге Джетбоя Белинде от миссис Уильям Хилис (Беатрис Поттер) 12 апреля 1943 года».

Джетбой пил кофе, который сварила ему Белинда.

— Ну и где твоя подруга? — поинтересовался он.

— Ну, он… она вообще-то уже должна бы подойти. Я могу спуститься в холл и позвонить ей. Договорюсь с ней на другое время, а мы с тобой посидим и поболтаем о старых временах. Я действительно могу позвонить.

— Не надо, — сказал Джетбой. — Сделаем так: я позвоню тебе на неделе; можем сходить куда-нибудь вечерком, когда ты будешь свободна. Было бы здорово.

— Еще как.

Молодой человек поднялся со стула.

— Спасибо за книжки, Бобби. Они меня очень порадовали. Очень.

— Здорово было снова увидеть тебя, Би.

— После приюта никто больше меня так не называл. Только позвони обязательно, слышишь?

— Непременно.

Он наклонился и поцеловал ее.

Когда Томлин спускался по лестнице, мимо него, насвистывая разудалый мотивчик, прошел какой-то набриолиненный и разящий «Олд Спайсом» хлыщ в модных мешковатых брюках на подтяжках, галстуке «бабочка» размером с хорошую вешалку и длинном пиджаке, из-под которого высовывалась цепочка от часов. Через пару секунд раздался стук в дверь — наверняка в квартиру Белинды.

На улице начало накрапывать.

— Замечательно. Прямо как в кино, — сказал Джетбой.

На следующую ночь в округе стояла могильная тишина.

Потом по всему Пайн-Баррензу залаяли собаки, замяукали кошки. Птицы в панике вспорхнули с деревьев, принялись кружить над землей, метаться в темноте.

Все радиоприемники на северо-западе Соединенных Штатов затрещали. Экраны телевизоров вспыхнули, громкость подскочила вдвое. Люди, собравшиеся у девятидюймовых «Дюмонтов», вздрогнули от неожиданности, ослепленные в своих собственных гостиных, у барных стоек и у витрин магазинов бытовой техники по всему Восточному побережью.

Те, кто в ту жаркую августовскую ночь оказался под открытым небом, стали свидетелями еще более впечатляющего зрелища. Высоко в небе появилась тонкая движущаяся полоска света, затем она расширилась, засияла нестерпимым светом, превратилась в голубовато-зеленый болид, который на миг замер в воздухе, а потом разлетелся сотней падающих искр, медленно угасших в звездной черноте неба.

Некоторые потом утверждали, будто несколько минут спустя видели еще одно, более мелкое светящееся пятно. Оно зависло в воздухе, потом стало стремительно удаляться на запад, постепенно тускнея. Все лето газеты только и писали о «ракетах-призраках», которые якобы видели в Швеции. Был мертвый сезон, и в прессе царило затишье.

Обратившиеся в метеобюро военных авиабаз получили ответ, что это, скорее всего, атмосферные помехи от метеорного дождя в Дельте Акварид.

В Пайн-Баррензе был один человек, обладавший другими сведениями, но он не спешил поделиться ими с остальными.

Джетбой, облаченный в свободные штаны, рубаху и коричневую летную куртку, вошел в вестибюль здания «Блэкуэлл принтинг компани», где над входом красовалась яркая красно-синяя вывеска: «Дирекция Кош комикс компани», и остановился у столика секретарши.

— Роберт Томлин на прием к мистеру Фарреллу.

Стены приемной пестрели обложками комиксов, обещавшими занимательное чтение, обеспечить которое было под силу только им. Секретарша, тощая блондинка в очках с поднятыми кверху краями оправы, отчего казалось, что на лице у нее примостилась летучая мышь, смерила его пристальным взглядом.

— Мистер Фаррелл скончался зимой сорок пятого. Вы были в армии или как?

— Или как.

— Хотите поговорить с мистером Лоубоем? Он теперь вместо мистера Фаррелла.

— Мне нужен тот, кто занимается «Комиксами Джетбоя».

Стены и пол здания вдруг задрожали: где-то в типографии заработали печатные машины.

— К вам Роберт Томлин, — сказала секретарша в интерком.

Шорох, скрипение.

— …никогда о таком не слышал.

Снова шуршание.

— По какому вы вопросу? — спросила секретарша.

— Скажите ему, что его хочет видеть Джетбой.

— Ой! — Она уставилась на него. — Прошу прощения. Я вас не узнала.

— А меня никогда не узнают.

Лоубой, бледный и чахлый, как травинка, выросшая под джутовым мешком, походил на гнома, из которого высосали всю кровь.

— Джетбой! — Он протянул руку, похожую на связку червей. — Мы все считали вас погибшим, пока на прошлой неделе не прочитали в газетах опровержение. Вы — настоящий национальный герой, вам об этом известно?

— Да никакой я не герой…

— Чем могу помочь? Я, конечно, рад наконец-то познакомиться с вами лично. Просто, думаю, вы должны быть очень занятым человеком.

— Ну, во-первых, я обнаружил, что с тех пор, как прошлым летом меня объявили пропавшим без вести и предположительно погибшим, на мой счет не поступало ни лицензионных платежей, ни гонораров.

— Что, правда? Должно быть, юридический отдел отправлял их на депонент до тех пор, пока кто-нибудь не предъявит на них права. Я отдам распоряжение, чтобы они разобрались с этим делом.

— Вообще-то я хотел бы получить чек прямо сейчас, перед уходом, — сказал Джетбой.

— Гмм. Не уверен, что это возможно. Все это чертовски неожиданно.

Томлин сверлил его взглядом.

— Ладно, ладно, сейчас позвоню в бухгалтерию.

Он заорал в трубку.

— Да, — сказал Джетбой. — Один мой приятель все это время получал мои экземпляры вместо меня. Я проверил сведения о правах собственности и тиражах за последние два года. Я знаю, что в последнее время «Комиксы Джетбоя» расходились тиражом по пятьсот тысяч экземпляров каждый номер.

Лоубой еще что-то крикнул в трубку. Потом положил ее.

— На это уйдет какое-то время. Что-нибудь еще?

— Мне не нравится, что происходит в книжке.

— Что там может не нравиться? Полмиллиона экземпляров в месяц расходятся влет!

— Во-первых, самолет становится все больше и больше похож на пулю. И потом, художники рисуют крылья совсем не там, где они должны быть!

— На дворе атомный век, сынок. Теперешним мальчишкам не по нраву самолеты, которые похожи на красную баранью ножку с торчащей спереди вешалкой.

— Ну а что делать, если они всегда так выглядели? Да, и еще одно. Почему в последних трех выпусках этот чертов самолет — синий?

— Это не ко мне! Меня вполне устраивает красный. Но мистер Блэкуэлл распорядился, чтобы больше нигде никакого красного — исключение только для крови. Он у нас рьяный легионер.

— Скажите ему, что самолет должен выглядеть как положено и цвет у него тоже должен быть такой, как на самом деле. Кроме того, раньше там были сводки со сражений. Когда на вашем месте сидел Фаррелл, комикс был о полетах и сражениях и о разоблачении диверсантов — о реальных вещах. И в каждом номере было не больше двух историй про Джетбоя по десять страниц каждая.

— Когда на моем месте сидел Фаррелл, в месяц продавалось не больше четверти миллиона экземпляров, — заметил Лоубой.

Роберт снова испепелил его взглядом.

— Я понимаю, что война окончена и всем хочется покупать новые дома и развлекаться до одури. Но взгляните только, что я нашел в выпусках за последние восемнадцать месяцев… Я никогда не сражался с человеком по прозвищу Гробовщик и не был в месте под названием гора Гибели. И это еще далеко не все! Как вам Красный Скелет? А мистер Опарыш? А профессор Кровопивц? А это что за чудище с кучей черепов и щупальцев? Я не говорю о злых близнецах по имени Штурм и Дранг Гогенцоллерны… А Членистоногий примат, горилла с шестью локтями? Откуда вы набрались этой чуши?

— Это не я, это писатели. Настоящие психи, только на бензедрине[1] и живут. И потом, это именно то, чего хотят читатели!

— А что с очерками про полеты и статьями о настоящих героях-летчиках? Мне казалось, мой контракт предусматривал, по крайней мере, два материала о реальных людях и событиях на каждый выпуск!

— Надо будет поднять документы. Но могу сказать вам сразу: ребятишкам это больше не интересно. Им подавай монстров, космические корабли и всякие прочие ужастики. Неужели не помните? Вы ведь тоже когда-то были мальчишкой!

Джетбой взял со стола карандаш.

— Мне было тринадцать, когда началась война, и пятнадцать, когда бомбили Перл-Харбор. Я шесть лет воевал. Иногда мне кажется, что я вообще никогда не был ребенком.

Редактор, похоже, не нашелся что ответить.

— Вот что я вам посоветую, — произнес он наконец. — Запишите все то, что вам не нравится, и отправьте список нам. Я озадачу ребят из юридического отдела, попробуем что-нибудь придумать, как-нибудь все уладить. Разумеется, все уже определено на три месяца вперед, так что изменений ждите не раньше чем к дню Благодарения. А то и позже.

Робин вздохнул.

— Я понимаю.

— Мне действительно не хочется вас огорчать, потому что «Джетбой» — мой любимый комикс. Нет, правда. Все остальные — просто работа. И та еще работа, скажу я вам: то все сроки летят, то какой-нибудь автор в запой уйдет или еще чего похуже, то в типографии что-нибудь напортачат. Сами можете представить. Но «Джетбой» — особый случай.

— Что ж, приятно слышать.

— Конечно-конечно. — Лоубой побарабанил пальцами по столу. — Да что же они там так копаются?

— Должно быть, переписывают всю бухгалтерию заново.

— Но-но! У нас здесь все честно!

— Я просто пошутил.

— А-а. Послушайте, газеты писали, что вы все это время проторчали на необитаемом острове или что-то в этом духе. Тяжко было?

— Одиноко. Рыбу есть надоело до чертиков. Скучно там было, и потом, я же все пропустил, в смысле, конец войны. Я просидел там с двадцать девятого апреля до последнего месяца. Иногда мне казалось, я свихнусь. Я просто не поверил своим глазам, когда однажды утром проснулся и увидел, что меньше чем в миле от берега стоит на якоре «Непокорный». Я развел костер, и они меня забрали. Месяц ушел у меня на то, чтобы отремонтировать самолет, отдохнуть и добраться до дому. Я страшно рад, что вернулся.

— Могу себе представить. Эй, а дикие звери там были? Ну там, львы, тигры и всякое такое?

Его собеседник рассмеялся.

— Островок был меньше мили шириной и милю с четвертью длиной. Там водились птицы, крысы и какие-то ящерицы.

— Ящерицы? Большие? Ядовитые?

— Нет. Совсем маленькие. И то, я, наверное, половину из них съел, пока жил там. За это время я здорово наловчился стрелять из рогатки. Из кислородного шланга смастерил.

— Ха! Еще бы!

Дверь открылась, и вошел высокий мужчина в сорочке, забрызганной чернилами.

— Это он? — спросил редактор.

— Я видел его всего один раз, но похоже, что так.

— Мне этого вполне достаточно! — кивнул Лоубой.

— А мне — нет, — отрезал бухгалтер. — Будьте добры, покажите какое-нибудь удостоверение личности и подпишите вот здесь.

Джетбой со вздохом подчинился. Он посмотрел на сумму, которая значилась на чеке, — нулей там было маловато. Он сложил его пополам и спрятал в карман.

— Адрес, по которому можно отправить следующий чек, я оставлю у секретаря. И на этой же неделе пришлю письмо со своими замечаниями.

— Непременно. Очень рад был познакомиться. — Редактор вскочил с места и протянул руку. — Надеюсь, наше сотрудничество будет долгим и успешным.

— Спасибо, я тоже на это надеюсь.

Джетбой и бухгалтер вышли.

Лоубой опустился в свое вращающееся кресло, закинул руки за голову и замер, уставившись в книжный шкаф у противоположной стены. Потом вдруг подскочил, схватил телефонную трубку и через «девятку» набрал номер. Он звонил ведущему автору «Комиксов Джетбоя». На двенадцатом гудке ему ответил сиплый похмельный голос.

— Давай, прочухивайся, это Лоубой. Вообрази только: пятидесятидвухстраничный специальный выпуск, целиком под одну историю! Вообразил? «Джетбой на острове Динозавров»! Уловил идею? Куча пещерных людей, какая-нибудь знойная красотка, этот, да как же его… дракон. Что? Ну? Да-да, тираннозавр. Может быть, шайка затаившихся в засаде солдат-япошек. Ну, ты понимаешь. Угу, самураи тоже неплохо. Какое время? Ну, пусть будет прошлое, только чтобы наша эра. Десятый век? О, господи! Ну, пусть будет десятый. Ты лучше знаешь, что нам нужно. Что у нас сейчас? Вторник. К пяти вечера в четверг, чтобы было готово, идет? Чем ты опять недоволен? Это же полторы сотни баксов за пару дней работы! Давай, до четверга.

Он нажал отбой. Потом позвонил художнику и объяснил, какая обложка ему нужна.

Эд с Фредом возвращались из поездки в Пайн-Барренз.

Они ехали на самосвале. В кузове еще несколько минут назад находились шесть кубических ярдов только что застывшего бетона. Восемью часами ранее там бултыхались пять с половиной кубических ярдов воды, песка, гравия и цемента и — еще один секретный ингредиент.

Этот секретный ингредиент нарушил три из «пяти нерушимых правил ведения не облагаемого налогом бизнеса без образования юридического лица в штате». Не то чтобы Эд с Фредом имели какое-то к тому отношение. Их вызвали час назад и попросили за пару кусков перегнать самосвал за лес.

В лесу, который находился не так далеко за городом, было темно. И не подумаешь, что и ста миль не отъехал от городка с населением более чем в пятьсот человек.

Фары выхватывали из темноты котлованы, где было свалено все, что угодно: от старых аэропланов до бутылей из-под серной кислоты. Некоторые из куч, судя по всему, появились совсем недавно. Над одними виднелось пламя и поднимались струи дыма, другие светились без огня. Под колесами гремели и трещали железяки.

Потом они снова въехали в темный сосновый лес, подпрыгивая на каждом корне.

— Эй! — крикнул Эд. — Стой!

Фред ударил по тормозам, заглушил двигатель.

— Черт побери! — выругался он. — Что случилось?

— Давай назад! Клянусь, я только что видел парня, который катил светящийся стеклянный шар размером с Кливленд!

— Нет уж, я не поверну назад ни за какие коврижки, — отрезал Фред.

— Ха! Да брось ты! Такое не каждый день увидишь.

— Черт, Эд! В один прекрасный день из-за тебя нас прикончат!

Это оказался вовсе не стеклянный шар. Им даже не понадобилось включать фары, чтобы понять, что штуковина также не является магнитной миной. Это был круглый контейнер, который светился сам по себе, переливаясь разными цветами.

— Похож на свернувшегося в шар неонового броненосца, — заметил Фред, который успел побывать в западных штатах.

Мужчина, кативший странную штуковину, прищурился на них, ослепленный светом фар. Он был оборванный и грязный, с табачными пятнами в бороде и похожими на спутанную проволоку волосами.

— Это мое! — заявил он и выступил из-за шара, прикрывая его руками.

— Потише, старикан, — сказал Эд. — Что тут у тебя?

— Пропуск в хорошую жизнь. Вы что, из авиации?

— Еще чего! Дай-ка взглянуть.

Мужчина поднял с земли камень.

— Не подходите! Я нашел это там, где разбился самолет. Вояки отвалят кучу денег, чтобы вернуть себе свою атомную бомбу.

— Что-то не похожа эта штуковина ни на какую бомбу, — заметил Фред. — Только взгляни на надпись на боку. Она даже не на английском.

— Конечно, нет! Это, наверное, какое-нибудь секретное оружие. Поэтому они его так и замаскировали.

— Кто «они»?

— Я и так рассказал вам больше, чем собирался. Проваливайте с дороги!

Эд взглянул на старого чудака.

— Ну-ка, ну-ка! Расскажи еще что-нибудь.

— Прочь с дороги, сопляк! Я как-то раз убил одного парня из-за банки мамалыги!

Фред сунул руку за борт куртки. Когда он вытащил ее, в ней был пистолет с дулом размером не меньше водосточной трубы.

— Он упал вчера ночью, — заговорил старик, вытаращив глаза. — Я даже проснулся. Зарево было — на все небо. Я сегодня весь день его искал. Думал, здесь будет полно парней из авиации и армейских тоже, но никого не было. В общем, я нашел его, когда уже почти наступил вечер. Разбитый в хлам, да. Крылья оторванные. Повсюду валяются люди, да так чудно одетые. И бабы тоже. — Он опустил глаза, и на его лице промелькнуло виноватое выражение. — В общем, все были мертвые. Самолет, наверное, реактивный был: ни пропеллеров, ничего такого я не нашел. А атомная бомба там так и валялась среди обломков. Я подумал, что авиационное начальство раскошелится, чтобы вернуть ее. Как-то раз один мой дружок нашел метеозонд, так ему за него дали целый доллар и еще четвертак. Я думаю, что эта штука в миллион раз важнее!

Фред рассмеялся.

— Доллар двадцать пять, говоришь? Даю десятку.

— Я могу получить миллион!

Он взвел курок.

— Пятьдесят, — сказал старик.

— Двадцать.

— Это нечестно. Но… согласен.

— Что ты собираешься делать с этой штуковиной? — спросил Эд.

— Отвезем ее к доктору Тоду, — пожал плечами Фред. — Он разберется. У него башка варит что надо.

— А вдруг это и вправду атомная бомба?

— Вряд ли на атомных бомбах делают распылительные насадки. Да и старикан дело говорил. Если бы вояки потеряли атомную бомбу, здесь их уже было бы полным-полно. Черт побери, да их вообще взрывали всего пять раз. Значит, бомб не может быть больше дюжины, и я предпочитаю верить, что этим ребятам известно, где они хранятся.

— Ну, это точно не мина, — сказал Эд. — Тогда что же это?

— Не все ли равно. Если за нее можно получить денег, доктор Тод с нами поделится. Он честный мужик.

— Для жулика, — заметил Эд.

Они хохотали и хохотали, да так, что не могли остановиться, а странная штука гремела в кузове самосвала.

Полицейские привели рыжеволосого человека в его кабинет и представили их друг другу.

— Прошу вас, присаживайтесь, доктор, — сказал А. Э., раскуривая трубку.

Рыжеволосый, казалось, чувствовал себя немного не в своей тарелке — впрочем, могло ли быть иначе после двухдневного допроса в армейской разведке?

— Мне рассказали о том, что произошло в Уайт-Сэндзе. Вы не пожелали разговаривать ни с кем, кроме меня, — сказал А. Э. — Насколько я понял, вам ввели пентотал натрия, но препарат не оказал на вас никакого действия?

— Я опьянел, — сказал человек, чьи волосы при таком освещении казались желто-оранжевыми.

— Но не заговорили?

— Я говорил, но не то, что они хотели услышать.

— Весьма необычно.

— Химия крови.

А. Э. вздохнул и посмотрел в окно своего кабинета в Принстоне.

— Что ж, хорошо. Я выслушаю вашу историю. Поверить не обещаю, но выслушать — выслушаю.

— Ладно, — сказал человек и набрал полную грудь воздуха. — Тогда начнем.

Он заговорил, сначала медленно, тщательно подбирая слова, потом все более и более уверенно. Чем быстрее звучала его речь, тем явственней проступал в ней акцент, происхождение которого А. Э. никак не мог определить. Так, наверное, мог изъясняться обитатель острова Фиджи, учившийся английскому у шведа. А. Э. еще дважды набивал свою трубку, потом набил в третий да так и оставил ее незажженной. Он сидел, чуть подавшись вперед, и время от времени кивал, а его седые волосы в послеполуденном свете окружали голову сияющим нимбом.

Наконец посетитель закончил.

А. Э. вспомнил о своей трубке, нашел спичку, зажег ее. Когда он закинул руки за голову, то обнаружилось, что на левом рукаве свитера — как раз на локте — имеется небольшая дырочка.

— Этому никто никогда не поверит, — сказал он.

— И пусть не верят, лишь бы только что-нибудь делали! — сказал человек. — Лишь бы ее вернули мне.

А. Э. взглянул на него.

— Если бы вам поверили, последствия этой истории затмили бы причину, по которой вы прилетели сюда. Если вы понимаете, что я имею в виду.

— Так что мы можем сделать? Если бы мой корабль был исправен, я сам начал бы поиски. Но корабль не может летать, поэтому я сделал то, что показалось мне наиболее разумным в такой ситуации. Приземлился там, где меня точно должны были заметить, и попросил о встрече с вами. Возможно, другие ученые, исследовательские институты…

А. Э. рассмеялся.

— Простите меня. Вы не отдаете себе отчета в том, как здесь делаются подобные дела. Нам понадобится армия. Собственно, армия и правительство и так будут участвовать в этом деле, поэтому нам необходимо сделать так, чтобы они с самого начала участвовали в нем на наших условиях. Проблема в том, что нам придется придумать какую-то историю, которая показалась бы им правдоподобной, но в то же время заставила бы их действовать. Я поговорю о вас с военными, потом позвоню кое-каким моим друзьям. Мы только что закончили тяжелейшую мировую войну, так что многое могло ускользнуть от внимания или просто потеряться в суматохе. Возможно, нам удастся организовать кое-что прямо отсюда. Вот только лучше делать все это из телефонной будки. Военные будут рядом с нами, поэтому мне придется говорить очень тихо. Скажите-ка. — Он потянулся за лежавшей на верху захламленного книжного шкафа шляпой. — Вы любите мороженое?

— Это лактоза и сахар, которые смешали в определенной пропорции и дали застыть при температуре чуть ниже точки замерзания воды?

— Уверяю вас, — усмехнулся А. Э., — это куда вкуснее, чем может показаться из вашего определения, и притом отлично освежает.

Они вышли из кабинета рука об руку.

Джетбой похлопал свой самолет по исцарапанному боку. Он стоял в ангаре № 23. Из своего закутка, на ходу вытирая руки о промасленную ветошь, вышел Линк.

— Эй, как все прошло? — поинтересовался он.

— Прекрасно. Они хотят издать мои мемуары. Сказали, что они будут бестселлером весеннего сезона, если я успею вовремя их закончить.

— Ты по-прежнему твердо намерен продать самолет? — спросил механик. — Мне ужасно жаль будет с ним расстаться.

— Ну, с этим этапом моей жизни покончено. Мне кажется, я налетался на всю жизнь. Даже пассажиром не хочется.

— Так что я должен с ним сделать?

Робин взглянул на самолет.

— Вот что. Поставь на него высотные удлинители крыльев и дополнительные топливные баки. Так он будет казаться больше и внушительней. Думаю, им может заинтересоваться какой-нибудь музей, — по крайней мере сначала я буду предлагать его музеям. Если ничего не выйдет, придется дать объявление в газеты. Пушки снимем потом, если его все-таки купит какое-нибудь частное лицо. Проверь, чтобы все было в ажуре. Вряд ли там что-то испортилось за время полета из Сан-Франциско, а на аэродроме Хикама его хорошенько осмотрели. В общем, сделай все, что тебе покажется нужным.

— Договорились.

— Позвоню тебе завтра, если не возникнет чего-нибудь неотложного.

ПРОДАЕТСЯ ИСТОРИЧЕСКИЙ САМОЛЕТ

Двухмоторный реактивный самолет Джетбоя, тяга двигателя 2х1200 фунтов, скорость 600 миль в час на высоте 25 000 футов, дальность полета 650 миль, подвесные топливные баки на 1000 л (баки и удлинители крыльев прилагаются), длина 31 фут, размах крыльев 33 фута (49 с удлинителями). Цена договорная. Выставлен для обозрения в ангаре № 23, аэродромная служба Бонэма, Шантак, Нью-Джерси.

Джетбой стоял перед витриной книжного магазина и разглядывал корешки с незнакомыми названиями. Сразу видно, что дефицит бумаги остался в прошлом. На следующий год здесь будет стоять и его книга, причем не какой-нибудь комикс, а рассказ о том, как он участвовал в войне. Томлин надеялся, что она получится достаточно хорошей и не затеряется среди множества изданий. Хотя складывалось такое впечатление, что (где-то он слышал это выражение) каждый парикмахер или чистильщик обуви, призванный на фронт, написал книгу о том, как он выиграл войну.

Только в одной этой витрине военных мемуаров насчитывалось шесть, и их авторы находились в чине от подполковника до генерал-майора. Может быть, парикмахеры-рядовые все-таки написали не так уж много книг? Впрочем, возможно, они написали некоторые из двух дюжин военных романов, выставленных в соседней витрине.

В витрине у двери под вывеской «Бестселлеры!» были выставлены две книги, не относившиеся ни к военным романам, ни к мемуарам. Одна называлась «Тучнеет саранча» и была написана неким Абендсеном (Готорн Абендсен, значилось на обложке, — явно литературный псевдоним). Вторая представляла собой толстый том, озаглавленный «Выращивание цветов при свечах в номерах гостиниц», и принадлежала перу особы столь скромной, что она назвалась «Миссис Чарльз Файн Адамс». Должно быть, это были какие-нибудь нечитабельные стихи, которые публика в своем сумасбродстве почему-то вознесла на вершину популярности. Что ж, о вкусах не спорят.

Джетбой засунул руки в карманы кожаной куртки и отправился в ближайший кинотеатр.

Тод смотрел, как над лабораторией поднимается дым, и ждал, когда зазвонит телефон. Целых две недели ушло на ожидание. Торкельд, ученый, которого он нанял для проведения исследований, докладывал каждый день. Эта дрянь не действовала ни на обезьян, ни на собак, ни на крыс, ни на ящериц, ни на змей, ни на лягушек, ни на насекомых… даже рыбы остались к ней равнодушны. Торкельд начинал думать, что ребята Тода заплатили двадцать долларов всего лишь за инертный газ в необычном контейнере.

Несколько минут назад в лаборатории что-то взорвалось. И теперь Тод ждал звонка.

Заливистая трель. Наконец-то!

— Тод… о господи, это Джонс из лаборатории, у нас здесь… — В трубке затрещали помехи. — Боже правый! Торкельд… они все… — На другом конце провода послышались удары. — О бо…

— Успокойтесь, — сказал Тод. — За стенами лаборатории все целы?

— Да, да. Только…

Судя по звукам, Джонса вырвало. Тод ждал.

— Прошу прощения, доктор Тод. Лаборатория все еще закрыта. Пожар… там на газоне небольшой пожар. Кто-то бросил окурок.

— Расскажите мне, что произошло.

— Я вышел на улицу покурить. Должно быть, в лаборатории уронили что-то. Я… я не знаю. В общем… они все мертвы, ну, большинство из них, так я думаю. Надеюсь. Я не знаю. Что-то… погодите-погодите. Там внутри кто-то двигается, я вижу отсюда, это…

В трубке что-то щелкнуло: кто-то подключился к линии. Слышимость стала заметно хуже.

— Тог… Тог… — произнес чей-то голос, вернее, нечто отдаленно напоминающее голос.

— Кто говорит?

— Торк…

— Торкельд?

— Га. Хеп. Хеп. Га.

Послышался странный звук — словно мешок с кальмарами с размаху шлепнули на волнистую крышу.

— Хеп.

Что-то хлюпнуло, как будто в захламленный ящик письменного стола вывалили желе.

Грохнул выстрел, и телефонная трубка стукнулась о стол.

— Он… он застрелил… Торкельд застрелился, — спустя несколько секунд сообщил Джонс.

— Я сейчас, — сказал Тод.

Когда все было кончено, Тод вернулся в свой кабинет. Картина вырисовывалась совсем не радужная. Контейнер остался цел, животные тоже были живы и здоровы. Под действием пробы из контейнера пострадали только люди. Трое погибли сразу. Один, Торкельд, совершил самоубийство. Еще двоих пришлось убить им с Джонсом. Седьмой куда-то делся, но никто не видел, чтобы он покидал лабораторию через двери или окна.

Тод уселся в кресло и долго думал. Потом протянул руку и нажал кнопку интеркома.

— Да, доктор? — В кабинет вошел Филмор с пачкой телеграмм и брокерских поручений под мышкой.

Доктор Тод открыл сейф и принялся отсчитывать купюры.

— Филмор, будь так любезен, съезди в Порт-Элизабет, в Северную Каролину, купи мне пять сдутых аэростатов типа «Би». Скажешь им, что я — торговец машинами. Договорись, чтобы на наш склад на юге Пенсильвании доставили миллион кубических футов гелия. Распакуй технику и передай мне полный список всего, что у нас есть. Все необходимое мы можем получить дополнительно. Свяжись с капитаном Маком и узнай, есть ли у него сейчас то грузовое судно. Найди мне Холли Сакса, мне нужен будет связной в Швейцарии. Кроме того, понадобится пилот, у которого есть разрешение на пилотирование дирижабля. Да, еще несколько водолазных костюмов и кислород, пара тонн балласта, прицел для бомбометания, навигационные карты… Совсем забыл: принеси мне чашку кофе.

— У Фреда есть летное свидетельство с правом управления дирижаблем, — сказал Филмор.

— Эта парочка никогда не перестает меня удивлять, — заметил доктор Тод.

— Босс, я думал, мы больше не ввязываемся в сомнительные предприятия.

— Филмор… — Тод пристально смотрел на человека, который был его другом вот уже двадцать лет. — Филмор, в некоторые предприятия приходится ввязываться, хочешь ты того или нет.

Старый Дьюи[2] — адмирал

Кандидатом побывал.

В президенты не прошел,

Разозлился и ушел!

Ребятишки во дворе прыгали через скакалку. Начали они в ту же самую секунду, как только вернулись из школы.

Сначала их гвалт раздражал Джетбоя. Он поднялся из-за печатной машинки и подошел к окну. Но не прикрикнул, а стал наблюдать за происходящим. Мемуары продвигались с трудом, то, что казалось сухими фактами, когда он на войне рассказывал об этом ребятам из наземной службы, превращалось в бахвальство, едва только слова ложились на бумагу.

«Три самолета — два „Ме-109“ и один „Та-152“ — вынырнули из облаков и атаковали подбитый „Б-24“. Он сильно пострадал от зениток. Лопасти двух пропеллеров были скручены винтом, надфюзеляжная турель отсутствовала. Один 109-й вошел в пологое пике, похоже, собираясь сделать бочку и обстрелять бомбардировщик снизу. Я зашел на широкий вираж и выстрелил. Увидел, что попал трижды, потом 109-й развалился.

„Та-152“ заметил меня и спикировал на перехват. Когда 109-й взорвался, я сбросил скорость. 152-й промчался менее чем в пятидесяти ярдах. Я даже заметил удивленное выражение на лице пилота. Когда он проносился мимо меня, я дал по нему одну очередь из своих двадцатимиллиметровых пулеметов. С его горбатого верха во все стороны брызнули осколки.

Я ушел наверх. Последний 109-й оставался в хвосте бомбардировщика, он палил из своих пулеметов и из пушки. Хвостового стрелка на нем не было, а подфюзеляжная турель не могла достать 109-й. Пилот бомбардировщика вилял, чтобы стрелки у боковых пулеметов могли прицелиться, но из двух действовал только левый.

Я находился более чем в миле от них, но развернулся и пошел вверх и вправо. Потом опустил нос вниз и дал одну очередь из семидесятипятимиллиметровой пушки за миг до того, как 109-й попал в перекрестье прицела.

Вся середина истребителя исчезла — сквозь нее можно было разглядеть Францию. Единственное сравнение, которое приходит мне на ум, — как будто я смотрел сверху на раскрытый зонт, а потом кто-то вдруг закрыл его. Истребитель полетел вниз, оставляя за собой след, похожий на рождественскую мишуру.

Немногочисленные оставшиеся на „Б-24“ стрелки не узнали мой самолет и открыли по мне огонь. Я дал им сигнал, что я свой, но у них, должно быть, вышел из строя радар.

Далеко внизу белели два немецких парашюта. Видимо, пилоты первых двух истребителей успели выброситься. Я полетел обратно на базу.

Когда мой самолет стали осматривать, оказалось, что одна семидесятипятимиллиметровая пушка отсутствует, а двадцатимиллиметровых гильз насчитали всего двенадцать. Я сбил три вражеских самолета.

Потом я узнал, что „Б-24“ рухнул в Ла-Манш и никто из экипажа не спасся».

«Кому нужна эта чушь? Война закончилась. Неужели найдутся такие, кому действительно захочется прочитать „Реактивного мальчишку“, когда книга увидит свет? Кто, кроме умственно отсталых, будет читать „Комиксы Джетбоя“?

Думаю, я и сам никому не нужен. Чем я могу заниматься? Бороться с преступностью? Так и вижу, как я на бреющем полете атакую машины банковских грабителей. Это была бы по-настоящему честная борьба, ничего не скажешь. Устраивать авиа-шоу в каких-нибудь захолустных городках? Гувер[3] покончил с этим, и потом, я больше не хочу летать. В этом году в отпуска на лайнерах полетит больше народу, чем побывало в воздухе за последние сорок три года в общей сложности, считая пилотов почтовых самолетов, сельскохозяйственной авиации и военных летчиков.

Что я могу? Разгонять тресты? Преследовать тех, кто во время войны занимался спекуляцией? Да уж, отличная работенка, нечего сказать. Карать старых мерзавцев, которые беззастенчиво обдирают государство, руководя приютами, моря голодом детей и жестоко обращаясь с ними? Нет уж, для этого нужен не я, а Спанки, Альфальфа и Баквит[4]».

Буги-буги-буги-бу,

Гитлер спит в своем гробу,

Ини-мини-Муссолини

Под землей лежит в могиле!

Ребятишки теперь прыгали сразу через две скакалки, крутящиеся в разные стороны.

Под землею гроб стоит,

Старый Гитлер там лежит.

А немецкие ребятки

Старику щекочут пятки!

Джетбой отвернулся от окна. «Может быть, стоит еще раз сходить в кино».

После той встречи с Белиндой он только и делал, что читал, писал и ходил в кино. До возвращения на родину последние два фильма, которые он посмотрел на двойном сеансе в переполненном зальчике авиабазы, были низкопробной чушью. «Этот нацистский зануда», снятый на студии «Юнайтед артистс» в сорок третьем, с Бобби Уотсоном в роли Гитлера и Фрэнком Фэйленом, одним из любимых актеров Джетбоя, был лучшим из этих двух. Второй был «Перекресток джаза» с Дики Муром в главной роли — о том, как кучка помешанных на джазе юнцов отплясывала в солдатской пивной, чтобы поднять боевой дух американской армии.

Получив деньги и найдя себе квартиру, он первым делом отправился на поиски ближайшего кинотеатра, где посмотрел «Он говорит: убийство» о доме, полном деревенских психов, с Фредом Макмюрреем и Марджори Мэйн, а также с актером по имени Портер Холл в роли близнецов-убийц Берта и Мерта. «Кто из них кто?» — вопрошал Макмюррей, а Марджори Мэйн хватала топор и топорищем била одного из них по спине, после чего тот рассыпался выше пояса, но при этом оставался стоять на ногах. «Вот этот — Мерт, — ответствовала Мэйн, бросая топор на поленницу. — У него спина с секретом». Джетбой считал, что это самый смешной фильм из всех, что он видел в своей жизни.

С тех пор он ходил в кино ежедневно, иногда умудряясь за день побывать в трех кинотеатрах и посмотреть от шести до восьми картин. Он привыкал к мирной жизни, как большинство солдат и матросов, смотря фильмы.

Он посмотрел «Потерянный уик-энд» с Рэем Милландом и все тем же Фрэнком Фэйленом, который на этот раз играл санитара из психушки, «Дерево в Бруклине», «Худой возвращается домой» с Уильямом Пауэллом в расцвете своего алкоголизма, «Приведи девочек», «Все дело в сумке» с Фредом Алленом, «Зажигательную блондинку», «Историю безымянного солдата» (в сорок третьем Джетбой стал героем одной из заметок Пайла), фильм ужасов под названием «Остров мертвецов» с Борисом Карлоффом, образчик нового итальянского кино под названием «Рим. Открытый город» и «Почтальон всегда звонит дважды».

Были и другие вестерны и детективы, которые он смотрел в окрестных круглосуточных кинотеатрах и забывал уже через десять минут после того, как выходил из кинозала.

Джетбой вздохнул. Столько разных фильмов, столько всего он пропустил, пока воевал. Он пропустил даже День победы в Европе и день капитуляции Японии — торчал на этом острове, пока его вместе с самолетом не вытащила оттуда команда «Непокорного». Если верить тому, что говорили матросы, они сами пропустили не только большую часть фильмов, но и большую часть войны тоже.

Оставалось с нетерпением ждать новых фильмов, которые должны были выйти в прокат этой осенью, и того момента, когда он сможет их посмотреть.

Он вернулся за пишущую машинку («Если я не буду работать, то никогда не закончу эту книгу. В кино можно сходить вечером».) и принялся перечислять все те захватывающие события, что произошли с ним двенадцатого июля тысяча девятьсот сорок четвертого года.

За окном женщины начали звать детей к ужину: их отцы уже вернулись с работы. Но несколько ребятишек все так же продолжали прыгать через скакалку, и их тонкие голоса звенели в вечернем воздухе:

Гитлер, Гитлер — гад паршивый,

Муссолини весь плешивый,

Соня Хени — на коньках,

Бетти Грэйбл — просто ах!

Лавочник[5] из Белого дома сбился с ног. Началось все с телефонного звонка, раздавшегося немногим позднее шести утра: паникеры из Государственного департамента принесли последние слухи из Турции. Советы потихоньку подтягивали свои силы к границам этой страны.

— Вот и позвоните мне, когда они перейдут эту чертову границу, и ни минутой раньше! — отрезал Откровенный Человек из Миссури.

А теперь еще и это.

Почетный Гражданин Индепенденса смотрел, как закрывается дверь. Последним, что он увидел, был исчезающий за ней каблук Эйнштейна. Его не мешало бы подбить.

Он откинулся на спинку своего кресла, приподнял толстые очки, энергично потер переносицу. Потом поставил локти на стол и сложил пальцы домиком. Взглянул на маленькую модель плуга, стоявшую на столе (она заменила модель винтовки «М-1» Гаранд, которая оставалась там с того дня, как он занял этот кабинет, до дня капитуляции Японии). В правом углу стола лежали три книги: Библия, растрепанный словарь и история Соединенных Штатов в картинках. Кроме того, на столе имелись три кнопки для вызова разнообразных секретарей, но он никогда ими не пользовался.

«Теперь, когда наконец наступил мир, я сдерживаю десяток войн, готовых разгореться в двадцати местах, промышленность лихорадит, а это сейчас чертовски некстати: всем нужны новые машины и холодильники, и люди не меньше моего устали от войны и тревог военного времени. А мне волей-неволей придется снова разворошить это осиное гнездо, поднять всех на поиски этой проклятой бактериологической бомбы, которая может взорваться, перезаразить всю страну и прикончить половину народу, если не больше. Лучше бы мы до сих пор дрались палками и камнями.

Чем скорее я вернусь в Индепенденс, тем лучше будет для меня и для всей этой поганой страны. Если только этот сукин сын Дьюи снова не соберется в президенты. Как говаривал Линкольн, я скорее проглочу кресло-качалку, чем позволю этому недоноску стать президентом. Это единственное, что сможет удержать меня в этом кресле, когда закончится срок Рузвельта.[6]

Чем скорее я объявлю эту охоту, тем раньше мы сможем оставить Вторую мировую в прошлом».

Он поднял телефонную трубку.

— Соедините меня с начальниками штабов, — велел он.

— Майор Трумэн слушает.

— Майор, это другой Трумэн, ваш начальник. Будьте любезны, позовите генерала Острендера.

Пока звали генерала, он смотрел мимо стоявшего на подоконнике вентилятора (терпеть не мог кондиционеры) в гущу деревьев. Часы на стене показывали десять двадцать три утра по восточному поясному времени. Ну и денек. Ну и год. Ну и век.

— Генерал Острендер у телефона, сэр.

— Генерал, у нас очередные неприятности…

Пару недель спустя они получили письмо.

«Переведите двадцать миллионов долларов на счет № 43021 в бернском отделении банка „Креди Сюисс“ до 23.00 14 сентября или прощайтесь с одним крупным городом. Вам известно о нашем оружии: ваши люди занимаются его поисками. Чтобы помешать нам использовать его во второй раз, вам придется заплатить уже тридцать миллионов долларов. Мы гарантируем, что оружие не будет пущено в ход, если деньги будут перечислены вовремя и мы получим инструкции, кому и где передать оружие».

Откровенный Человек из Миссури поднял телефонную трубку.

— Объявите полную готовность, — велел он. — Созовите Кабинет, соберите объединенный комитет начальников штабов. Да, Острендер…

— Да, сэр!

— Свяжитесь-ка с тем парнишкой-летчиком, как бишь его?

— Вы о Джетбое, сэр? Он больше не находится на действительной службе, сэр.

— Черта с два! Еще как находится!

— Слушаюсь, сэр.

Было 14 часов 24 минуты 15 сентября 1946 года, когда непонятный объект впервые появился на экранах радаров. Спустя семь минут он все так же продолжал медленно двигаться по направлению к городу на высоте приблизительно шестьдесят тысяч футов. В 14.41 взвыли первые сирены воздушной тревоги, молчавшие с апреля сорок пятого, когда в Нью-Йорке в последний раз проводили учения по гражданской обороне. Через десять минут повсюду царила паника.

Кто-то в штабе гражданской обороны впопыхах рванул не те рубильники. Повсюду, кроме больниц, полицейских участков и пожарных депо, погасло электричество. Замерли поезда метро. Перестали работать светофоры. Отказала половина аварийного оборудования, которое не проверяли с конца войны.

Улицы были запружены людьми. Полицейские пытались прорваться сквозь толпы, чтобы упорядочить движение. На перекрестках то и дело вспыхивали потасовки, у выходов из метро и на лестницах небоскребов началась давка. На мостах образовались заторы.

Приказы руководства противоречили друг другу: «Направлять людей в бомбоубежища». «Нет, нет, эвакуировать всех с острова». Двое полицейских на одном перекрестке кричали взбудораженной толпе совершенно противоположные распоряжения. Вскоре всеобщее внимание приковал какой-то предмет на юго-восточном краю неба. Он был маленький и блестящий.

С земли открыли бестолково-беспорядочный зенитный огонь.

Но предмет все так же продолжал свой полет.

Когда заговорили орудия из Джерси, началась настоящая паника.

— Это действительно проще простого, — сказал доктор Тод. Он взглянул вниз, на Манхэттен, который расстилался перед ним, как открытая сокровищница, а затем повернулся к Филмору и показал длинное цилиндрическое устройство, похожее на помесь самодельной бомбы и замка с шифром. — Если со мной что-то случится, просто вставь этот запал в фиксатор. — Он показал на замотанный изолентой носик с отверстием в контейнере, сплошь покрытом странными письменами. — Поверни до пятисот, а потом дерни за эту ручку. — Он указал на задвижку бомбового люка. — Она полетит вниз под собственной тяжестью, а с прицелами я перемудрил. Нам здесь ювелирная точность не нужна. Только обязательно проверь, чтобы все были в костюмах и шлемах. В таком разреженном воздухе кровь у вас просто вскипит. А эти костюмы как раз и сохранят нормальное давление в те несколько секунд, что бомбовый люк будет открыт.

— Думаю, все пройдет гладко, босс.

— Я тоже так думаю. Сбрасываем бомбу на Нью-Йорк, летим к кораблю, выкидываем балласт, садимся и — вперед, в Европу! После Нью-Йорка они раскошелятся, как миленькие. Откуда им знать, что мы сбросили всю бомбу целиком? Семь миллионов покойников убедят их, что мы настроены серьезно.

— Только поглядите! — сказал Эд с места второго пилота. — Вон там, внизу. Зенитки!

— Какая у нас высота? — спросил доктор Тод.

— Точнехонько пятьдесят восемь тысяч футов, — отозвался Фред.

— Цель?

Эд вздохнул и сверился с картой.

— Шестнадцать миль прямо по курсу. Вы все верно рассчитали с воздушными течениями, доктор Тод.

Джетбоя отправили на аэродром под Вашингтоном и приказали ждать. Оттуда он мог долететь до большинства крупных городов Восточного побережья.

Он то спал, то читал, а в промежутках беседовал о войне с другими пилотами. Однако большинство из них были слишком зелеными и могли застать разве что самые последние бои. В основном это были пилоты реактивных самолетов, обучавшиеся на «П-59» «эйркомет» или на «П-80» «шутинг-стар». Лишь немногие из собравшихся в комнате отдыха летали на винтомоторных «П-51». Отношения между винтомоторщиками и реактивщиками были несколько натянутыми. Уже поговаривали, будто Трумэн в следующем году собирается сделать авиацию отдельным родом войск. Однако все они принадлежали к новому поколению, и Робин в свои девятнадцать казался себе седым ветераном.

— Сейчас работают над каким-то самолетом, — говорил один пилот, — который сможет преодолеть звуковой барьер. Этим занимается Белл.

— Один мой друг с Мьюрока[7] говорит, что скоро они пересядут на «летающие крылья». Уже разрабатывают реактивный вариант. Бомбардировщик, дальность тринадцать тысяч миль на скорости в пятьсот, команда из тринадцати человек, койки на семерых, может оставаться в воздухе до тридцати шести часов! — вступил в разговор другой.

— Кому-нибудь что-то известно об этой тревоге? — спросил совсем молоденький и очень нервный парнишка с нашивками второго лейтенанта. — Это русские что-то затеяли?

— Я слышал, что нас отправляют в Грецию, — высказался кто-то. — Говорят, там отличная анисовка — «узо» по-гречески. Надо будет напиться.

— Лучше готовься пить чешскую картофельную водку. Нам повезет, если доживем до Рождества.

Джетбой вдруг понял, что скучал по этой атмосфере добродушного подтрунивания куда больше, чем ему казалось.

Интерком с шипением ожил, завыла сирена. На часах было 14.25.

Роберт Томлин обнаружил, что было еще кое-что, по чему он скучал куда больше, чем по летчицким шуткам, — это были полеты. Разумеется, когда накануне он летел в Вашингтон, то был всего лишь обычный перелет.

Теперь же все было по-иному. Он как будто перенесся назад во времени и снова оказался на войне. У него был курс. Цель. И задание.

Кроме того, на нем был экспериментальный флотский скафандр Т-2 — мечта производителя утягивающего белья: сплошь резина и шнурки, а также кислородные баллоны и настоящий космический шлем, как из «Планеты комиксов». Его снабдили этим скафандром вчера вечером, когда увидели его высотные крылья и дополнительные топливные баки.

— Давай-ка мы подгоним его под тебя, — сказал сержант авиации.

— У меня герметизированная кабина, — возразил Джетбой.

— Ну, на всякий случай. Вдруг ты им понадобишься, или что-нибудь пойдет не так.

Скафандр был слишком тесным и пока еще негерметичным. Его явно делали для человека с руками, как у гориллы, и грудью шимпанзе.

— Ты оценишь свободное место, если произойдет что-нибудь непредвиденное и эта штуковина раздуется, — пообещал сержант.

— Вам виднее, — пожал плечами Джетбой.

Теперь, когда вся эскадрилья поднялась в воздух, он был рад, что у него есть это снаряжение. Ему дали задание сопровождать «П-80» и вступать в бой только в случае необходимости. Вообще-то он никогда не был коллективистом.

Небо впереди было голубое, как фон в бронзиновской «Венере, Купидоне, безумии и времени», но с севера ползло большое облако. Солнце стояло за левым плечом.

Эскадрилья набирала высоту. Джетбой покачал крыльями; и все остальные распределились разноуровневым клином и расчехлили орудия. Они оставили винтомоторные самолеты далеко позади и клином потянулись к Манхэттену.

Это было похоже на рой рассерженных пчел, вьющихся под соколом.

Небо кишело реактивными и винтомоторными истребителями, набиравшими высоту, как облачный фронт урагана. Над ними висел шарообразный объект, который медленно двигался к городу. Там, где надлежало быть глазу урагана, бушевал зенитный огонь — плотнее, чем Джетбою доводилось видеть над Европой и Японией. Снаряды рвались слишком низко — на уровне верхних истребителей.

— Командование всем эскадрильям. Цель — пять-пять-ноль. Повторяю: пять-пять-ноль. Движется на восток-северо-восток со скоростью два и пять узла. Зенитки не достают.

— Прекратите огонь, — прозвучал в наушниках голос командира эскадрильи. — Мы попытаемся набрать высоту и отклонить его с курса. Эскадрилья «Ходиак», следуйте за мной.

Джетбой поднял глаза на небесную синь над головой. Объект продолжал свое медленное продвижение вперед.

— Что на нем? — спросил он командование.

— Командование — Джетбою. Как нам сообщили, там какая-то бомба. Чтобы набрать такую высоту, он должен быть легче воздуха или иметь как минимум пятьсот тысяч кубических футов объема. Отбой.

— Начинаю подъем. Если другие самолеты не смогут набрать нужную высоту, отзовите их.

В наушниках наступила тишина, потом послышалось:

— Вас понял.

«П-80» поблескивали над ним, как серебристые распятия, и он направил свой самолет вверх.

— Давай, дружище, — сказал он. — Покажем класс.

Самолеты один за другим уходили в стороны, скользя в разреженном воздухе. Джетбой слышал лишь собственное дыхание да тонкий пронзительный вой двигателей.

— Давай, малыш, — приговаривал он. — Ты справишься!

Непонятный объект наверху оказался самодельным летательным аппаратом, сооруженным из дюжины небольших дирижаблей с подвешенной к ним гондолой. Гондола, похоже, в прошлом была корпусом торпедного катера. Больше Джетбою разглядеть ничего не удалось. Воздух был фиолетовым и холодным, следующая остановка — открытый космос.

Последние «П-80» растворились в синеве. Кое-кто напоследок дал отрывистую очередь, некоторые делали бочку, как привыкли со времен войны, когда оказывались под бомбардировщиком. Один самолет потерял управление, начал падать и сумел выровняться только через две мили.

Самолет Джетбоя протестующе взвыл. Он почти не слушался штурвала. Томлин с большим трудом снова поднял нос кверху.

— Уберите всех с дороги, — сказал он командованию.

— Ну-ка, сейчас мы организуем тебе место для боя. — Эти слова предназначались самолету.

Вниз отправились подвесные баки — они летели тяжело, напоминая бомбы.

— Что, так-то лучше? — спросил он.

Двигатели взревели. Самолет, освободившийся от лишнего груза, рванул вверх и вперед.

Роберт нажал на гашетку. Пулемет застрекотал.

Он дал еще четыре очереди, пока не кончились боеприпасы. Тогда настала очередь обоих пятидесятимиллиметровых пулеметов в хвосте, но и там боезапас быстро кончился.

Джетбой перевернулся через нос и ушел в пологое пике, набирая скорость — как лосось, пытающийся сорваться с крючка. Через минуту, задрав нос своего «ДБ-1» вверх, он начал подъем, делая широкие круги.

Под ним лежал Манхэттен с семью миллионами жителей. Должно быть, все они сейчас смотрели в небо, зная, что это зрелище может стать последним в их жизни. Может быть, жить в атомный век и означает именно это — все время смотреть в небо и гадать: «Оно или не оно?»

Красный самолет вспорол воздух, точно бритва. Он был уже совсем близко от цели, ближе, чем удалось подобраться всем остальным, но все-таки недостаточно близко. У него оставалось всего пять выстрелов.

Самолет набрал высоту, и его начало трясти в разреженном воздухе, как будто он был каким-то красным зверем, пытающимся взобраться по длинному синему гобелену, который немного сползал вниз каждый раз, когда зверь делал рывок вверх.

Все, казалось, застыло в ожидании. А затем от гондолы к нему потянулась длинная тонкая цепочка трассирующих снарядов.

В ход пошла семидесятипятимиллиметровая пушка.

ИЗ ПОКАЗАНИЙ ПОЛИЦЕЙСКОГО

ФРЭНСИСА В. О'ХЬЮИ

(ПО ПРОЗВИЩУ ГОВОРЯЩИЙ КОП)

15 сентября 1946 года, 18.45

Мы приглядывали за Шестой авеню, пытались помешать людям передавить друг друга в панике. Потом они немного успокоились и стали следить за воздушным боем и всем, что происходило в небе.

У одного голубятника с собой оказался бинокль, так что я конфисковал его, поэтому хорошо видел почти все, что происходило. Тем самолетам не повезло, и от зениток, которые палили с Боуэри, тоже толку было немного. Я лично считаю, что армейские должны за это ответить, потому что пэвэошники так струхнули, что забыли завести таймеры на своих ракетах, и я слыхал, что часть из них упала на Бронкс и разнесла в клочья целый дом.

В общем, этот красный самолет, ну, то есть самолет Джетбоя, все набирал высоту и, наверное, уже полностью расстрелял все свои снаряды — так мне показалось, но все никак не мог попасть в шар.

Потом подъехала пожарная машина с включенными сиренами, и на ней был весь участок вместе со вспомогательным подразделением. Лейтенант крикнул мне, чтобы я забирался на машину, потому что нам было приказано ехать в западные кварталы и разобраться с транспортной аварией и беспорядками. Ну, я запрыгнул на машину, но все равно старался следить за тем, что творилось в небе.

Беспорядки почти кончились. Сирены воздушной тревоги все еще выли, но все просто стояли на месте, задрав головы.

Лейтенант велел хотя бы развести людей по зданиям. Я затолкал кого-то в какие-то двери, потом приметил еще одного зеваку с полевым биноклем.

Да, забыл сказать: все это время с этого дирижабля палило столько пулеметов, что он казался новогодним бенгальским огнем, и в самолет Джетбоя то и дело попадали. Тогда этот парень просто развернул самолет и полетел прямо на эту гробину — как ее? — ну да, на гондолу, и протаранил ее. Он, должно быть, тогда уже летел ужасно медленно, ну, потерял скорость, и его самолет просто врезался в бок этой штуки.

Эта летающая громадина слегка опустилась вниз, ненамного, самую малость. Потом лейтенант забрал у меня бинокль, и тогда я приставил ко лбу ладонь и попытался высмотреть, что мог.

Потом сверкнула эта вспышка. Я сперва решил, что все взорвалось, и нырнул под машину. Но, когда я выглянул оттуда, шары все еще были в небе.

— Берегись! Все в укрытие! — закричал лейтенант.

Все опять запаниковали, кинулись под машины, попрятались за что могли или попрыгали в окна. Все это было очень похоже на «Три бездельника».[8]

Через несколько минут обломки красного самолета засыпали улицы и причал…

Повсюду были дым и пламя. Кабина треснула, как яйцо, крылья свернулись винтом. Скафандр начал надуваться, и Джетбой вздрогнул от неожиданности. Его скрючило в дугу, и вид у него, наверное, был как у перепуганного кота.

Борта гондолы разошлись, как занавес, в тех местах, где в них врезались крылья истребителя. Оттуда вырвалась струя кислорода, и в расколотую кабину дохнуло морозом.

Пришлось отцепить шланги. В аварийном баллоне воздуха оставалось на пять минут. Он пытался справиться с носом самолета, но его руки и ноги словно были закованы в кандалы. Единственное, что представлялось возможным сделать в этом скафандре, — выпрыгнуть из самолета и дернуть за вытяжное кольцо парашюта.

Самолет накренился, словно грузовой лифт, у которого лопнул канат. Молодой человек рукой в перчатке кое-как ухватился за антенну радара и почувствовал, как она оторвалась от разбитого носа самолета. Он ухватился за другую.

Город был в двенадцати милях внизу, похожий на ощетинившегося иглами зданий дикобраза. Левый мотор, смятый и плюющийся горючим, оторвался и начал падать. Джетбой долго провожал его взглядом.

Воздух был лиловым, как слива, оболочки шаров пламенели в лучах солнца, а борта гондолы гнулись и рвались, точно сделанные из картона. Все сооружение содрогалось, как раненый кит.

Кто-то вывалился из дыры в металле и пролетел над головой Джетбоя, волоча за собой шланги, похожие на щупальца спрута. Следом за ним, вытолкнутые давлением в разреженный воздух, во все стороны разлетелись обломки.

Джетбой просунул руку в развороченный борт гондолы, нащупал стойку.

Лямка парашюта зацепилась за антенную решетку радара. Самолет повернулся. Джетбой ощущал его тяжесть. Он рванул лямку. Парашютный ранец оторвался: треснули ремни на спине и в паху. Самолет согнулся пополам, как змея с перебитым хребтом, потом провалился вниз; крылья его задрались и сомкнулись над разбитой кабиной — теперь он напоминал голубя и из последних сил пытался бить крыльями. Потом он перекрутился и начал разваливаться.

Какой-то человек вывалился из гондолы и теперь летел вниз, к сверкающему городу, бешено вращаясь, как поливальная установка.

Самолет начал оседать у него под ногами. Роберт повис на одной руке на высоте в двенадцать миль. Он обхватил правое запястье пальцами левой руки, подтянулся, протиснулся сквозь пробоину в борту гондолы и оказался внутри.

Там еще оставались двое. Один стоял за рычагами управления, другой — в центре, рядом со здоровым круглым контейнером и пытался вставить в отверстие в контейнере длинный узкий цилиндр. На обоих были водолазные костюмы, уже успевшие раздуться, поэтому парочка казалась сделанной из надувных мячей, которые затолкали в чересчур длинное нижнее белье. Передвигались они так же медленно, как и он.

Пальцы Джетбоя нашли рукоятку револьвера. Он рванул его из кобуры. Пистолет вылетел у него из руки, отскочил от пола и отправился в пробоину.

Тот, что стоял у рычагов, выстрелил в него. Джетбой бросился ко второму, который держал запал. Его пальцы сомкнулись на раздутом резиновом запястье в тот миг, когда его обладатель втолкнул цилиндрический запал в отверстие в круглом контейнере. Краем глаза молодой человек заметил, что все устройство стоит на открывающемся наружу люке.

У его противника была только половина лица: сквозь щиток водолазного шлема можно было разглядеть блестящую металлическую пластину.

Сквозь зияющую дыру в потолке рубки Джетбой увидел, что начал сдуваться еще один шар. Гондола накренилась, и они с лязгом ударились шлемами. Тот, что стоял за рычагами, натянул ранец парашюта и попятился к дыре в борту гондолы.

Новый толчок снова бросил Джетбоя на его врага. Они сцепились друг с другом, спотыкаясь о контейнер, каждый пытаясь ухватиться за скафандр противника и за запал. Железнолицый попытался дотянуться до ручки люка, но молодой человек отпихнул его. Гондола накренилась, и контейнер покатился, как великанский надувной мяч.

Джетбой смотрел прямо в единственный глаз железнолицего, а тот ногой отпихнул контейнер обратно на люк. Рука его снова поползла к ручке. Юноша крутанул запал в противоположную сторону. Его противник пошарил у себя за спиной и вытащил автоматический пистолет сорок пятого калибра. Рука в неуклюжей перчатке отпустила запал и передернула затвор. Джетбой увидел направленное ему между глаз дуло.

ПОКАЗАНИЯ ПОЛИЦЕЙСКОГО

ФРЭНСИСА В. О'ХЬЮИ

15 сентября 1946 года, 18.45

(Продолжение)

В общем, когда железяки закончили падать, мы все выбежали из своих укрытий и стали смотреть вверх.

Я увидел под этой летающей штуковиной какую-то белую точку. И тогда я отобрал у лейтенанта бинокль.

Это точно был парашют. Я надеялся, что это Джетбой — может, ему удалось выпрыгнуть из самолета, когда он врезался в дирижабль?

Вообще-то я не очень разбираюсь в таких вещах, но точно знаю, что открывать парашют на такой высоте нельзя, а не то огребешь кучу проблем.

Потом, прямо у меня на глазах, эти огромные шары взорвались, все сразу. Только что они были, а потом — бабах! — взрыв, и в воздухе только дым.

Люди повсюду вокруг радостно закричали. Джетбою удалось взорвать этих придурков до того, как они сбросили атомную бомбу на Манхэттен.

Потом лейтенант велел нам забираться в машину. Сказал, что мы попробуем найти паренька.

Мы запрыгнули на машину и попытались прикинуть, где он приземлится. Повсюду, где мы проезжали, люди стояли посреди горящих обломков, смотрели в небо и приветствовали парашютиста.

Я заметил в воздухе темное пятно, когда мы уже минут десять были в дороге. Те, другие самолеты, которые были вместе с Джетбоем, уже вернулись и летали повсюду, и «мустанги», и «сандерболты». Можно было подумать, что это обычное авиашоу.

Нам как-то удалось выбраться к мосту раньше других. Это было хорошо, потому что когда мы подъехали к воде, то увидели, что парнишка в скафандре бултыхнулся в воду футах в двадцати от берега и камнем пошел ко дну. Мы прыгнули в воду, подплыли к нему, я схватился за парашют, а один пожарный — за какие-то шланги, и мы вытащили его на берег.

В общем, это оказался не Джетбой. Потом его опознали по нашей картотеке как Эдварда Шило по прозвищу Скользкий Эдди. Так, мелкий жулик.

Надо сказать, ему изрядно досталось. Мы притащили из машины гаечный ключ и вскрыли его шлем, так вот, он был весь фиолетовый, что твоя свекла. Там, наверху, было недостаточно воздуха, и он, конечно же, отключился и обморозился так, что, я слышал, ему пришлось отнять одну ногу и все пальцы, кроме большого, с левой руки.

Но он выскочил из этой штуковины до того, как она рванула. Мы снова подняли головы, надеялись увидеть парашют Джетбоя или что-нибудь еще, но там ничего не было, только это большое мутное пятно плавало, да самолеты носились в воздухе.

Мы повезли Шило в больницу.

Вот и все.

ИЗ ПОКАЗАНИЙ ЭДВАРДА ШИЛО

ПО ПРОЗВИЩУ СКОЛЬЗКИЙ ЭДДИ

16 сентября 1946 года

…Потом он врезался на своем самолете прямо в нас. Стенки порвались. Фреда и Филмора унесло без парашютов.

Когда давление резко упало, мне показалось, что я не могу пошевельнуть ни пальцем, таким тугим стал мой костюм. Я попытался добраться до парашюта и увидел, что в руках у доктора Тода запал — он собирался прикрепить его к бомбе.

Я почувствовал, что самолет отвалился от гондолы. Следующее, что я помню: Джетбой стоит прямо перед дырой, которую сделал его самолет.

Когда я увидел, что у него с собой оружие, то вытащил свою пушку. Но он бросил свой пистолет и двинулся к Тоду.

«Останови его, останови его!» — заорал Тод в переговорник. Я выстрелил, но промахнулся, потом он совсем приблизился к Тоду и бомбе, и тогда я решил, что моя работа уже пять минут как должна была закончиться, а за сверхурочную мне никто не заплатил.

В общем, я стал готовиться выпрыгнуть и слышал в своих наушниках весь этот скрежет и вопли и как они трепали друг друга. Потом Тод заорал и вытащил свой револьвер, и, клянусь, он всадил в Джетбоя четыре пули, а ведь они были друг к другу ближе, чем я к вам. Потом они оба упали, а я выскочил из пробоины в борту.

Вот только я сдуру слишком рано дернул за кольцо, и парашют открылся не так, как надо, весь перекрутился, и я стал терять сознание. Но в самый последний момент он все-таки раскрылся.

Следующее, что я помню, — как очнулся здесь и узнал, что мне теперь нужно покупать на один ботинок меньше, понимаете, о чем я?

…Что они говорили? Ну, я почти ничего не разобрал. Попробую вспомнить. Тод сказал: «Останови его, останови его!» — и я выстрелил. Потом я рванул к пробоине. Они что-то орали. Джетбоя я слышал только тогда, когда их шлемы соприкасались — по переговорнику Тода. Должно быть, они то и дело брякались друг о друга, потому что я слышал, как они оба тяжело дышат.

Потом Тод достал пушку, четырежды выстрелил в Джетбоя и рявкнул: «Умри, Джетбой! Умри!», а потом я прыгнул, а они, наверное, дрались еще секунду, и потом я услышал, как Джетбой сказал: «Я не могу умереть: я еще не посмотрел „Историю Джолсона“!»

Прошло восемь лет с того дня, как умер Томас Вулф,[9] но день был совершенно в его стиле. По всей Америке стоял один из тех дней, когда лето сдает свои позиции и на погоду влияют скорее полюса и Канада, а не Мексиканский залив с Тихим океаном.

В конце концов памятник Джетбою все-таки поставили — памятник мальчишке, который не хотел умирать, закаленному в боях девятнадцатилетнему ветерану, который помешал безумцу взорвать Манхэттен. Когда страсти улеглись, люди поняли это.

Но произошло это далеко не сразу. Прошло много времени, прежде чем люди смогли вспомнить, какой была жизнь до 15 сентября 1946 года, и отправились в колледж или покупать новый холодильник.

Когда ньюйоркцы подняли головы и увидели, что Джетбой взорвал нападавший летательный аппарат, они решили, что все их беды закончились.

Они ошибались.

Дэниел Дек

«МОЙ ВТОРОЙ ПИЛОТ — НИКТО:

Жизнь Джетбоя»

Липпинкот, 1963

С неба опускалась густая дымка. Она медленно вползла в струйное воздушное течение, и часть ее ветром понесло на восток. Под этими потоками облако вновь собралось и повисло плотной пеленой, а затем начало медленно оседать на раскинувшийся внизу город, то выкидывая длинные узкие языки тумана, то вновь втягивая их. Там, где они опускались на землю, слышался слабый звук, похожий на шорох капель легкого осеннего дождя.

Роджер Желязны

СПЯЩИЙ

I

ДОЛГАЯ ДОРОГА ДОМОЙ

Ему было четырнадцать лет, когда сон стал врагом, превратился в нечто темное и ужасное, и мальчик начал бояться его, как другие боятся смерти. Однако это не было неврозом или одним из его таинственных проявлений. Неврозу обычно присущи элементы иррациональности, а этот страх был вызван специфической причиной и развивался так же логично, как геометрическая теорема.

Нельзя сказать, что в жизни Кройда Кренсона отсутствовала иррациональность, — совсем наоборот. Но она являлась следствием, а не причиной его состояния, по крайней мере, так он себе потом говорил. Выражаясь проще, сон был тяжким крестом, судьбой, адом в рассрочку.

Кройду Кренсону не удалось окончить девятый класс, но его вины в том не было. Не первый и не последний ученик в классе, обыкновенный мальчишка среднего роста, веснушчатый, голубоглазый, с прямыми каштановыми волосами. Любил играть с друзьями в войну, пока не кончилась настоящая война; потом они все чаще играли в полицейских и грабителей. Пока шли военные действия, он ждал, причем с нетерпением, своего шанса стать летчиком-истребителем, асом, как Джетбой. После войны, играя в полицейских и грабителей, его обычно назначали грабителем.

Кройду, как и многим другим, не суждено было доучиться и до конца сентября 1946 года…

— Куда ты смотришь?

Он слышал вопрос мисс Марстон, но не видел выражения ее лица, потому что не оторвал тогда взгляда от неба. Ребята из его класса имели привычку все чаще поглядывать в окна по мере того как приближались заветные три часа пополудни, в этом не было ничего необычного. Как правило, они быстро оборачивались на окрик, изо всех сил притворяясь, что слушают очень внимательно, а сами ждали спасительного звонка.

Однако Кройд не оглянулся, только ответил:

— Аэростаты.

Еще трое мальчишек и две девчонки посмотрели в том же направлении. Мисс Марстон стало любопытно, и она подошла к одному из окон.

Аэростаты — их было пять — находились довольно высоко. Крохотные черточки в конце аллеи из облаков двигались так, словно были связаны друг с другом. К ним приближался самолет, похоже, он шел в атаку на тех серебристых рыбешек. Все очень напоминало черно-белые кадры из кинохроники.

Мисс Марстон несколько секунд наблюдала, потом отвернулась от окна.

— Ладно, ребята, — начала она. — Это всего лишь…

И тут взвыла сирена. Учительница почувствовала, как плечи, помимо ее воли, поднялись и застыли в напряжении.

— Воздушный налет! — крикнула девочка по имени Шарлотта, сидевшая в первом ряду.

— Ничего подобного, — возразил Джимми Уокер, сверкнув скобами на зубах. — Их теперь не бывает. Война кончилась.

— Я знаю, как ревут сирены, — настаивала Шарлотта. — Всякий раз, когда было затемнение…

— Но войны больше нет! — заявил Бобби Тренсон.

— Хватит, ребята. — Мисс Марстон решила навести порядок. — Наверное, просто проверяют сирены.

Но, взглянув снова в окно, учительница успела заметить маленькую вспышку огня в небе, перед тем как край облака закрыл от нее сцену воздушного боя.

— Оставайтесь на своих местах, — приказала она, потому что несколько учеников встали и двинулись к окну. — Пойду узнаю в учительской — возможно, это учебная тревога, не объявленная заранее. Сейчас вернусь. Разрешаю разговаривать, только тихо.

Мисс Марстон вышла, хлопнув за собой дверью.

Кройд продолжал смотреть на завесу облаков, ожидая, когда они снова разойдутся.

— Это Джетбой, — сообщил он Бобби Тренсону, сидевшему через проход.

— Да брось, — ответил Бобби. — Что ему там делать? Война кончилась.

— Это реактивный самолет — я видел в кинохронике, он летает именно так. А у Джетбоя самый лучший реактивный самолет.

— Ты это просто выдумал! — Без Лизы, как всегда, не обошлось.

Мальчик пожал плечами:

— Там, наверху, кто-то из плохих парней, и он с ними сражается. Я видел огонь. Там стреляют.

Сирены продолжали завывать. С улицы донесся визг тормозов, следом раздался короткий гудок автомобиля и глухой удар столкнувшихся машин.

— Авария! — крикнул Бобби.

Все поспешили к окнам. Кройд тоже встал, чтобы от него не закрыли вид из окна, только он не смотрел на аварию, а продолжал вглядываться в небо.

Теперь вдалеке слышались гулкие удары. Самолет исчез.

— Что это за шум? — спросил Джо Сарцанно.

— Заградительный огонь, — пояснил Кройд.

— Ты псих!

— Они пытаются сбить эти штуки.

— Да уж, конечно. Прямо как в кино.

Облака снова начали сходиться, но Кройду показалось, что он еще раз заметил промелькнувший реактивный самолет, который стремительно летел прямо на аэростаты. Потом облака закрыли сцену боя.

— Бей их, Джетбой!

Бобби рассмеялся, и Кройд двинул его локтем изо всех сил.

— Эй! Смотри, кого толкаешь!

Кройд обернулся к нему, но Бобби, похоже, не хотел выяснять отношения. Он снова смотрел в окно и указывал пальцем.

— Почему все эти люди бегут?

— Не знаю.

— Из-за аварии?

— Не-е.

— Смотрите! Вон еще одна!

Синий «Студебеккер» вывернул из-за угла, вильнул в сторону, чтобы объехать две застрявшие машины, и врезался во встречный «Форд». Обе машины развернуло, они остановились под углом друг к другу. Другие автомобили тормозили и останавливались, чтобы не столкнуться с ними. Приглушенные звуки заградительного огня продолжали доноситься сквозь завывание сирен. Теперь по улицам бежали люди и даже не останавливались, чтобы взглянуть на столкнувшиеся машины.

— Вы думаете, снова началась война? — спросила Шарлотта.

— Не знаю, — пожал плечами Лео.

К шуму неожиданно прибавился вой полицейской сирены.

— Ого! — восхищенно покрутил головой Бобби. — Вот еще одна!

Не успел он договорить, как «Понтиак» врезался в багажник одного из стоящих автомобилей. Водители вылезли из машин и присоединились к остальным пострадавшим: двое из них сердито ругались между собой, но остальные просто разговаривали, время от времени указывая на небо.

— Никакая это не учебная тревога, — заявил Джо.

— Знаю. — Кройд не мог отвести взгляда от участка неба, где облака стали розовыми от яркой вспышки света за ними. — Думаю, это что-то очень плохое. — Он отошел от окна. — Я иду домой.

— Нарвешься на неприятности, — предупредила Шарлотта.

Кройд взглянул на часы.

— Держу пари, звонок прозвенит раньше, чем она вернется. Если не уйти сейчас, то потом нас не отпустят, раз что-то случилось, а я хочу домой.

Он повернулся и двинулся к выходу.

— Я тоже пойду, — сказал Джо.

— Вы оба нарветесь на неприятности.

Мальчики пересекли вестибюль. Когда они уже подходили к большой зеленой двери, из противоположного конца раздался взрослый мужской голос:

— Вы, двое! А ну, вернитесь!

Кренсон сорвался с места, плечом распахнул зеленую дверь и побежал дальше. Джо отставал от него всего на шаг.

На улице было полно остановившихся машин, она была забита транспортом в обоих направлениях. На крышах домов стояли люди, из каждого окна тоже выглядывали зеваки, большинство смотрело вверх.

Кройд бросился в переулок и свернул направо. Его дом находился в шести кварталах к югу. Путь Джо лежал в том же направлении, только посредине пути ему надо было свернуть на восток.

Не успели друзья добраться до угла, как их остановил поток людей, вытекающий из боковой улицы; некоторые сворачивали на север и пытались пробиться сквозь толпу, другие направлялись на юг. Впереди мальчики услышали ругань и шум драки.

Сарцанно дернул за рукав какого-то мужчину, тот вырвал руку, потом взглянул вниз.

— Что происходит? — закричал мальчик.

— Какая-то бомба. Джетбой пытался остановить тех парней, которые хотели ее бросить. Думаю, они все взорвались. Эта штука может в любую минуту сработать. Вдруг она атомная?

— Где она должна упасть? — Кройд испуганно смотрел на него.

Мужчина махнул рукой на север:

— Где-то там.

Затем он заметил просвет в толпе и потерялся среди людей.

— Мы можем пробраться туда, если перелезем через капот той машины, — сказал Джо.

Кренсон кивнул и следом за приятелем полез на еще теплый капот серого «Доджа». Водитель заорал на них, но его дверца была зажата людскими телами, а дверь со стороны пассажира приоткрывалась всего на несколько дюймов, упираясь в бампер такси. Мальчики обогнули это такси и прошли перекресток по центру, перебравшись по дороге еще через две машины.

Ближе к середине следующего квартала поток пешеходов поредел; друзья прибавили шагу, затем резко остановились.

На мостовой лежал человек, по телу которого то и дело пробегала судорога. Его голова и руки чудовищно распухли и приобрели темно-красный, почти багровый цвет. В тот момент, как они его заметили, у несчастного из носа и рта хлынула кровь; она также текла из ушей, сочилась из глаз и из-под ногтей.

— Пресвятая дева! — Перекрестившись, Сарцанно попятился. — Что с ним?

— Не знаю, — пожал плечами Кройд. — Давай не будем подходить слишком близко. Перелезем еще через несколько машин.

Путь до следующего угла занял у них еще десять минут.

— Пахнет дымом, — заметил Кренсон.

— Я тоже чувствую. Но если что-то и горит, то никаким пожарным машинам туда не добраться.

— Весь этот чертов город может сгореть дотла.

Мальчики пробирались вперед; потом вновь собравшаяся толпа зажала их в тиски и потащила за угол.

— Нам туда не надо! — заявил Кройд.

Впрочем, движение людской массы вокруг них через несколько секунд остановилось.

— Как ты думаешь, мы сумеем проползти до улицы и опять перелезть через машины? — спросил Джо.

— Можем попробовать.

Обратный путь до угла отнял больше времени, потому что к ним присоединилось еще несколько человек. Затем Кройд увидел за ветровым стеклом автомобиля морду рептилии, ее чешуйчатые лапы сжимали вырванный из панели руль, а сама она медленно валилась на бок на переднее сиденье. Быстро отвернувшись, он увидел столб дыма, поднимающийся из-за домов на северо-востоке.

Когда они добрались по автомобилям до угла, оказалось, что им некуда спускаться. Люди стояли, плотно прижатые друг к другу, и раскачивались. То и дело раздавались вопли, Кройда потянуло заплакать, но он понимал, что толку от этого не будет. Он стиснул зубы и задрожал.

— Что нам делать? — крикнул он Сарцанно.

— Если застрянем тут на всю ночь, разобьем стекло в одной из пустых машин и ляжем в ней спать.

— Я хочу домой!

— Я тоже. Давай попытаемся пробраться вперед, сколько сможем.

Почти целый час они прокладывали себе путь вдоль улицы, но им удалось продвинуться всего на квартал. Водители орали и стучали в стекла изнутри, когда они карабкались на крыши автомобилей. Некоторые машины были пусты. В нескольких находилось такое, на что смотреть не хотелось.

Толпа на тротуаре выглядела опасной: время от времени в ней возникали короткие стычки, часто раздавались вопли, а затем бездыханное тело выбрасывали к подъездам домов и на обочину дороги.

Когда замолчали сирены, возникло секундное замешательство и воцарилась тишина. Затем донесся чей-то голос, усиленный громкоговорителем. Но он был слишком далеко — разобрать удавалось только слово «мосты». Паника началась снова.

Кройд заметил, как впереди из окна дома на противоположной стороне улицы выпала женщина, и отвел взгляд в сторону раньше, чем она ударилась о землю.

В воздухе все еще стоял запах дыма, но никаких признаков пожара поблизости видно не было. Внезапно впереди люди остановились и отпрянули в стороны, потому что какой-то человек — Кренсон не смог разобрать, мужчина или женщина, — вдруг запылал, как факел.

Мальчик проскользнул между двумя автомобилями и на мостовой подождал, пока его догонит приятель.

— Джо, у меня уже полные штаны от страха, — сказал он. — Может, нам лучше просто заползти под одну из машин и подождать, пока все это кончится?

— Я об этом уже думал, — ответил тот. — Но вдруг кусок того горящего дома упадет на машину, и она загорится?

— И что тогда?

— Если огонь доберется до бензобака, все машины взлетят на воздух, как шутихи во время фейерверка, так близко они стоят друг от друга.

— Господи!

— Нам надо идти дальше. Давай доберемся хотя бы до моего дома, ты сможешь остаться у нас.

Кройд увидел какого-то человека, выделывавшего танцевальные па и рвущего на себе одежду. Затем его тело начало менять очертания. Донесся звук бьющегося стекла.

В течение следующего получаса толпа на тротуаре поредела настолько, что ее при нормальных обстоятельствах можно было бы назвать обычной. То ли люди добрались до своих домов, то ли основная масса переместилась в другую часть города. Оставшимся прохожим приходилось теперь пробираться среди трупов. Лица в окнах домов исчезли. На крышах тоже никого не было видно. Автомобильные сигналы раздавались уже довольно редко.

Мальчики остановились на углу: от школы их отделяло три квартала.

— Здесь мне сворачивать, — сообщил Джо. — Хочешь со мной или идешь дальше?

Кренсон посмотрел вперед.

— Теперь вроде поспокойнее. Думаю, я доберусь, — ответил он.

— Увидимся позже.

— Ладно.

Сарцанно поспешно прошел вправо. Кройд секунду провожал его взглядом, затем зашагал дальше.

Из подъезда ближайшего дома с воплями выскочил какой-то человек. Казалось, он все увеличивался в размерах, а его движения становились все более хаотичными, пока он бежал к середине улицы, где взорвался.

Кройд прижался спиной к кирпичной стене слева и замер, широко раскрыв глаза; сердце его бешено стучало, но больше ничего не происходило. Снова раздался голос из громкоговорителя, и на этот раз слова доносились более отчетливо:

— …Мосты перекрыты для движения транспорта и пешеходов. Не пытайтесь пользоваться мостами. Возвращайтесь в свои дома. Мосты перекрыты…

Мальчик опять двинулся вперед. Где-то на востоке выла одинокая сирена. Над головой низко пролетел самолет. В подъезде слева лежало скрюченное тело; Кренсон отвел глаза и ускорил шаги. Напротив, через дорогу, он заметил дым и стал искать пламя, но увидел, что дым идет из тела женщины, которая сидит на ступеньках крыльца, обхватив голову руками. На его глазах она съежилась и повалилась на бок со звуком, похожим на треск.

Стиснув кулаки, мальчик продолжал двигаться дальше.

Из боковой улицы впереди выехал армейский грузовик. Кройд побежал к нему. Человек на пассажирском сиденье повернул голову в каске.

— Почему ты на улице, сынок? — спросил он.

— Я иду домой, — ответил Кройд.

— Где это?

Он показал рукой вперед.

— Два квартала.

— Постарайся добраться туда поскорее, — велел ему военный.

— Что происходит?

— Объявлено военное положение. Всем приказано оставаться дома и не выходить на улицу. Хорошо бы еще и окна держать закрытыми.

— Почему?

— Кажется, та бомба, что взорвалась, была начинена какими-то микробами. Никто точно не знает.

— Это был Джетбой, там?

— Джетбой погиб. Он пытался их остановить.

Глаза Кройда внезапно налились слезами.

— Иди домой!

Грузовик пересек улицу и направился дальше на запад. Кренсон перебежал через дорогу и замедлил шаги: его начало трясти и неожиданно стала ощущаться боль в коленках, ободранных во время ползания по крышам автомашин. Мальчик вытер слезы. Как холодно! Ужасно холодно!

Добравшись почти до середины квартала, Кройд почувствовал невероятную усталость. Он не помнил, чтобы когда-нибудь прежде с таким трудом переставлял ноги. Сделав несколько неверных шагов, мальчик остановился под деревом. Внезапно над его головой раздался стон.

Когда Кройд посмотрел вверх, то понял, что это не дерево, несмотря на бурые корни и такого же цвета сужающийся ствол. У его вершины виднелось ненормально удлиненное человеческое лицо, и именно оттуда доносились стоны. Мальчик рванулся прочь, но одна из ветвей вцепилась ему в плечо. Хватка оказалась очень слабой, и, сделав несколько шагов, он оказался вне пределов его досягаемости.

Паренек всхлипнул. Казалось, что до угла еще много миль, а ведь потом надо пройти целый квартал…

Теперь его одолевали длинные приступы зевоты, а изменившийся мир потерял способность его удивлять. Какой-то человек летит по небу сам по себе — ну и что? Или справа, в канаве, лужа с лицом человека? Еще трупы… Перевернутая машина… Кучки пепла… Оборванные телефонные провода…

Он дотащился до угла, прислонился к фонарному столбу, затем медленно сполз на землю.

Так хотелось закрыть глаза. Но это же глупо. Вон там его дом. Еще совсем чуть-чуть — и можно будет лечь спать в собственной постели.

Кройд обхватил столб и с трудом поднялся. Еще перекресток…

Наконец ему удалось добраться до своего квартала. Перед глазами все плыло. Чуть-чуть дальше. Уже видна их дверь…

Он услышал скрип открывающегося окна, услышал, как кто-то сверху позвал его по имени. Поднял взгляд. Эллен, маленькая соседская девочка, смотрела на него сверху.

— Мне очень жаль, что твой папа умер.

Кренсон хотел заплакать, но не смог, все силы отнимала зевота. Он прислонился к двери и нажал на кнопку звонка. Карман с лежащим в нем ключом казался таким далеким…

Когда его брат Карл открыл дверь, мальчик упал на пороге и не смог подняться.

— Я так устал.

II

УБИЙЦА В ГЛУБИНЕ СНОВИДЕНИЙ

Детство Кройда испарилось, пока он спал, в тот первый День дикой карты. Прошло почти четыре недели, прежде чем он проснулся, изменившись, как и весь окружающий мир. Дело было не только в том, что он стал выше на полфута, сильнее, чем мог себе вообразить, и весь покрыт тонкой красной шерстью. Кройд быстро обнаружил, разглядывая себя в зеркало в ванной, что его шерсть обладает странными свойствами. Преисполнившись отвращения к своей внешности, он пожелал, чтобы шерсть стала хотя бы не красной. И она немедленно начала бледнеть, пока не изменила цвет на светло-русый, а Кройд при этом ощутил почти приятную щекотку по всему телу. Заинтересовавшись, он захотел, чтобы шерсть стала зеленой, и она позеленела. Щекотка, прокатившаяся по телу, на этот раз больше напоминала волну дрожи. Мальчик пожелал стать черным — и почернел. Затем шерсть снова, подчиняясь его желанию, начала светлеть — и вот он уже белый как мел. Еще светлее… Есть ли предел?

Кренсон начал исчезать. Теперь сквозь слабые очертания своего тела ему было видно в зеркале облицованную плиткой стену. Еще светлее…

Исчез.

Он поднес руку к лицу и ничего не увидел. Взял свою мочалку и прижал к груди. Она тоже стала прозрачной, исчезла, хотя он чувствовал ее влажное прикосновение.

Кройд вновь сделал себя альбиносом, потом втиснулся в некогда самые свободные из своих джинсов — штаны едва доходили ему до щиколоток — и надел просторную зеленую фланелевую рубашку, которую не смог застегнуть. Босиком он тихо прошлепал вниз по лестнице и отправился на кухню — ему ужасно хотелось есть. Часы в холле показывали, что сейчас почти три часа ночи. Мальчик заглянул в комнаты крепко спавших матери, брата и сестры, но не нарушил их сон.

В хлебнице лежало полбатона хлеба, и он расправился с ним, отрывая и заталкивая в рот огромные куски, глотал, почти не прожевывая. Один раз даже укусил себя за палец, но это не слишком замедлило его темп. Кройд обнаружил в холодильнике кусок мяса и ломоть сыра и съел. Выпил кварту молока. На полке лежало два яблока, и он съел их тоже, пока шарил по кухонным шкафам. Коробка крекеров… Продолжая поиски, Кренсон жевал крекеры. Полбанки арахисового масла — его он съел ложкой.

Больше найти ничего не удалось, а он все еще был зверски голоден.

Тут Кройд осознал размах своей трапезы. Неужели в доме больше не осталось еды? Он вспомнил тот безумный день возвращения из школы. Что, если с продуктами плохо и снова ввели ограничения? А он только что прикончил запасы всей семьи.

Ему придется раздобыть еду — для семьи и для себя.

Кренсон направился в гостиную и выглянул в окно. Улица была пуста. До сих пор не отменили военное положение, о котором он слышал по дороге домой из школы, — как давно это было?

Мальчик отпер дверь и ощутил ночную прохладу. Один из уцелевших уличных фонарей сиял сквозь голые ветки соседнего дерева. В тот день, когда случилась беда, на деревьях у обочины еще оставалось немного листьев. Он взял запасной ключ со стола в прихожей, вышел и запер за собой дверь. Ступеньки крыльца должны быть холодными, но подошвы его босых ног не чувствовали особого холода.

Спустившись вниз, он остановился. Страшно было идти, не зная, что там, дальше. Кройд поднял руки и протянул их к свету фонаря.

— Светлее, светлее, светлее…

Руки начали растворяться, пока сквозь них не засиял свет. А телу было щекотно — кажется, от него не осталось ничего, кроме этой щекотки.

И Кройд поспешно двинулся вдоль улицы, ощущая в себе огромный заряд энергии. Странное деревоподобное существо в соседнем квартале исчезло. Теперь улицы расчистили для транспорта, но в канавах валялось много мусора, и почти все стоящие у тротуара машины, попавшиеся ему на глаза, были повреждены. В каждом из домов, мимо которых он шел, по крайней мере, одно окно закрывал картон или доски. Вместо деревьев у обочины стояли расщепленные пни, а металлический столб дорожного указателя на следующем углу сильно наклонился.

Он спешил, удивляясь скорости своего продвижения. Добравшись до школы, увидел, что она осталась целой, не считая нескольких выбитых стекол.

Три продовольственных магазина, к которым направлялся Кройд, были заколочены досками, и объявления гласили: «Закрыто. Следите за дальнейшими сообщениями». Он выбрал третий магазин, и ему почти не составило труда выломать доски одним толчком. Когда под потолком вспыхнул свет, выяснилось, что магазин был пуст — его уже основательно почистили.

Кренсон пошел дальше, к окраине, миновав по дороге несколько выгоревших изнутри зданий. Неожиданно послышались голоса — один грубый, второй высокий, похожий на флейту. А через несколько секунд последовала ослепительная вспышка света, после которой рухнула часть кирпичной стены, засыпав обломками тротуар у него за спиной. Кройд не счел нужным посмотреть, что произошло.

Той ночью он прошагал много миль и, только приближаясь к Таймс-сквер, обнаружил, что за ним кто-то идет. Сначала ему почудилось, что это просто крупный пес, бредущий в том же направлении. Но когда тот подошел ближе, мальчик разглядел человеческие черты лица и остановился, повернувшись к нему. Пес замер примерно в десяти футах.

— Ты тоже один из тех, — проворчал он.

— Ты меня видишь?

— Нет. Запах чувствую.

— Чего ты хочешь?

— Есть.

— Я тоже.

— Я покажу, где взять. В обмен на свою долю.

— Идет. Показывай.

Пес привел его к огороженной веревками площади, где стояли армейские грузовики. Кройд насчитал не меньше десятка машин. Между ними стояли и сидели люди в военной форме.

— Что происходит?

— Потом поговорим. Пакеты с едой в четырех грузовиках слева.

Не составило труда пройти за огороженный периметр, залезть в кузов сзади, набрать охапку пакетов и удалиться в противоположном направлении. Спрятавшись вместе с человекопсом в разрушенном доме, Кренсон снова стал видимым, и они набросились на еду.

После новый знакомый — он хотел, чтобы его называли Бентли, — рассказал о событиях, произошедших за те недели после гибели Джетбоя, которые Кройд проспал. Так мальчик узнал о бегстве в Джерси, о бунтах, о военном положении, о такисианах и о десяти тысячах погибших от вируса. А те, кто выжил, но преобразился, разделились на счастливчиков и неудачников.

— Ты — счастливчик, — сделал вывод Бентли.

— Я им себя не чувствую, — не согласился Кройд.

— По крайней мере остался человеком.

— А ты уже ходил к этому доктору Тахиону?

— Нет. Он чертовски занят. Но я схожу.

— Мне тоже надо.

— Может быть.

— Что ты имеешь в виду — «может быть»?

— Зачем тебе меняться? Тебе повезло. Получай, что пожелаешь.

— Ты имеешь в виду воровство?

— Времена тяжелые. Каждый выкручивается, как может.

— Наверное, ты прав.

— Я могу показать тебе место, где ты подберешь подходящую одежду. Тут, за углом.

— Ладно.

Кренсон с легкостью проник через заднюю дверь на склад одежды, к которому привел его Бентли. Затем снова стал невидимым и вернулся за следующей охапкой продуктовых пакетов. Когда он отправился домой, Бентли трусил рядом.

— Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

— Нет.

— Хочу посмотреть, где ты живешь. Мне хотелось бы иметь друга, который будет кормить меня. Как ты думаешь, мы договоримся?

— Да.

Кройд стал добытчиком в семье. Его старшие брат и сестра не спрашивали, откуда берутся продукты, а потом и деньги, которые он с легкостью добывал во время своих ночных отлучек. Матери, полностью ушедшей в горе после смерти отца, тоже не приходило в голову задавать какие-либо вопросы. Бентли, который ночевал где-то по соседству, стал его гидом и наставником в этих предприятиях, а также доверенным лицом в других делах.

— Не стоит ли мне сходить к тому доктору, о котором ты рассказывал? — сказал мальчик, опустив на землю ящик с консервами, украденными со склада, и присаживаясь на него.

— К Тахиону? — уточнил Бентли, вытягиваясь рядом в позе, не характерной для пса.

— Ага.

— А что случилось?

— Не могу спать. Прошло уже пять дней с тех пор, как я проснулся, а заснуть не удалось ни на минуту.

— Ну и что? Что в этом такого? Больше времени остается на дела.

— Но я начинаю уставать, а спать все равно не могу.

— Со временем наверстаешь. Не из-за чего беспокоить Тахиона.

— А ты?

— Если соберусь с духом, — ответил Бентли. — Кому охота прожить всю жизнь собакой? И к тому же не очень хорошей. Между прочим, у меня к тебе просьба: когда будем проходить мимо какого-нибудь магазина для домашних животных, взломай его и достань мне ошейник от блох.

— Конечно. Интересно… Если я все же усну, я опять просплю так же долго, как и тогда?

Бентли попытался пожать плечами, но ничего не вышло.

— Не знаю…

— Кто тогда позаботится о моей семье? И о тебе?

— Я тебя понял. Если ты перестанешь выходить по ночам, то я, наверное, немного подожду, а потом пойду и попытаюсь вылечиться. А для твоей семьи ты бы лучше добыл побольше денег. Все опять наладится, а деньги — всегда деньги.

— Верно.

— Ты чертовски сильный. Как думаешь, ты смог бы вскрыть сейф?

— Понятия не имею.

— По дороге домой попробуем. Я знаю одно хорошее местечко.

— Ладно.

— И не забудь — еще порошок от блох.

Время близилось к утру. Кренсон сидел и ел, одновременно читая, как вдруг на него напала неудержимая зевота. Когда он встал, то почувствовал в руках и ногах какую-то тяжесть, которой раньше не было. Он взобрался по лестнице и вошел в комнату Карла. Стал трясти брата за плечи, пока тот не проснулся.

— Что случилось, Кройд?

— Я хочу спать.

— Так иди ложись.

— Я уже давно не спал. Может, просплю опять очень долго.

— Ах так!

— Вот деньги, чтобы вам хватило, если так случится.

Мальчик открыл верхний ящик комода и сунул под стопку носков пачку купюр.

— Гмм… Откуда у тебя столько денег?

— Не твое дело. Спи дальше.

Он добрался до своей комнаты, разделся и лег в постель. Ему было очень холодно.

Когда Кройд снова проснулся, оконные стекла затянулись инеем. Выглянув на улицу, он увидел свинцовое небо и покрытую снегом землю. Его лежащая на подоконнике ладонь с короткими толстыми пальцами выглядела широкой и смуглой.

Осмотрев себя в ванной, Кренсон обнаружил, что его рост примерно пять с половиной футов, телосложение мощное, волосы и глаза темные, а по ногам спереди, по внешней стороне рук, по плечам, спине и шее тянутся похожие на шрамы складки. Еще через пятнадцать минут он узнал, что может повысить температуру руки до такой точки, при которой вспыхивает зажатое в ней полотенце. Затем выяснилось, что у него появилась способность излучать тепло всей поверхностью тела и даже светиться; жаль только, что он одной ногой прожег дыру в линолеуме, а другой — в коврике.

На этот раз на кухне оказалось много еды, и мальчик больше часа непрерывно жевал, пока не утолил голод. Он надел спортивные брюки и куртку, размышляя над тем, что придется держать наготове самую разнообразную одежду, если каждый раз после сна его тело будет изменяться.

На этот раз ему уже не нужно было добывать провизию. После распыления вируса погибли очень многие, и на местных складах образовался огромный избыток продовольствия. Магазины снова открылись, и торговля шла как обычно.

Мать проводила большую часть времени в церкви, а Карл и Клодия учились — школа опять заработала. Кройд знал, что сам он не вернется в школу. У них все еще оставался приличный запас денег, но, вспомнив, что на этот раз он проспал на девять дней дольше, чем в первый, Кройд решил, что неплохо бы иметь под рукой побольше наличных. Интересно, можно ли раскалить ладонь до такой температуры, чтобы прожечь стальную дверцу сейфа? В прошлый раз ему с огромным трудом удалось вскрыть сейф — он чуть было вообще не бросил эту затею, а ведь Бентли уверял его, что это просто «жестянка».

Кройд вышел из дома и потренировался на куске водопроводной трубы.

Он попытался тщательно спланировать операцию, но ошибся в расчетах. Пришлось вскрыть за неделю восемь сейфов, прежде чем набралась достаточная сумма. В большинстве сейфов оказались бумаги. И еще он знал, что каждый раз включался сигнал тревоги, и от этого нервничал; оставалось только надеяться, что за время сна отпечатки его пальцев тоже изменились.

Дни бежали быстрее, чем хотелось бы Кройду. Он приобрел обширный гардероб на все случаи жизни. По ночам бродил по городу, наблюдал за оставшимися следами разрушений и за успехами ремонтных бригад. Узнавал новости о том, что произошло за это время в городе и во всем мире. Нетрудно поверить в пришельцев из космоса, когда на себе ощущаешь результаты воздействия их вируса.

Как-то он спросил у человека с черепом, вытянутым, как патрон, и с перепончатыми пальцами рук, где можно найти доктора Тахиона. Человек дал ему адрес и номер телефона. Кренсон носил листок в бумажнике, но не звонил и не шел туда. Вдруг доктор обследует его, скажет, что это легко исправить, и вылечит? В данный момент никто из его семьи не способен заработать на жизнь.

Наступил день, когда аппетит Кройда снова неимоверно возрос, а это могло означать, что его тело готовится к следующему изменению. На этот раз он более внимательно прислушивался к своим ощущениям, чтобы было с чем потом сравнивать. Прошел остаток дня, ночь и часть следующего дня, затем начался озноб и волнами стала накатывать сонливость.

Кройд оставил записку родным — их не было дома, когда его начал одолевать сон. И на этот раз запер дверь в свою спальню, потому что узнал, что они регулярно наблюдали за ним, пока он спал, и даже пригласили врача — женщину, которая просто посоветовала им дать ему поспать. Она также предложила, чтобы Кройд сходил к доктору Тахиону, когда проснется, но мать куда-то задевала бумажку, на которой был записан адрес. В те дни миссис Кренсон частенько бывала не в себе.

Ему снова приснился сон, который приснился ему не в первый раз, но запомнился впервые: восприятие событий напоминало ему о тех чувствах, которые он испытал в день последнего возвращения из школы.

Он шел по пустынной сумеречной улице. Позади раздался шорох, и Кройд обернулся. Из подъездов, окон, автомобилей, канализационных люков появлялись люди, и все они смотрели на него. Мальчик продолжал идти дальше, как вдруг раздался звук, похожий на всеобщий вздох. Он оглянулся еще раз. Люди угрожающе быстро догоняли его, на их лицах была написана ненависть — наверняка его хотят уничтожить.

Когда Кройд проснулся, он был безобразен и не обладал никакими особыми способностями. Вместо лица — рыло, голая кожа, покрытая серо-зеленой чешуей; пальцы удлиненные с лишними суставами, глаза желтые, щелевидные; постоишь слишком долго — начинают болеть поясница и бедра. Гораздо легче было ходить по комнате на четвереньках. У мальчика невольно вырвался крик при виде своего нынешнего облика, хотя скорее звук напоминал шипение.

Был ранний вечер, снизу доносились голоса. Кройд открыл дверь и позвал брата и сестру, а сам спрятался за шкафом.

— Эй! С тобой все в порядке? — спросил Карл.

— И да, и нет. Но все будет хорошо. Только сейчас я умираю с голоду. Принесите еды. Много еды.

— В чем дело? — спросила Клодия. — Почему ты не выходишь?

— Позже! Поговорим позже. Сейчас еда!

Он отказывался выйти из комнаты и не позволял домашним его увидеть. Они приносили ему еду, журналы, газеты. Кройд слушал радио и ходил по комнате на четвереньках. На этот раз сон представлялся ему желанным избавлением, а не угрозой. Он ложился в постель в надежде на его скорый приход. Но сон не приходил почти неделю.

В следующий раз после пробуждения мальчик обнаружил, что его рост больше шести футов, волосы черные, а черты лица не лишены приятности. Он был так же силен, как и прежде, однако вскоре пришел к выводу, что не обладает никакими исключительными способностями — пока не поскользнулся на лестнице, торопясь на кухню, и не спасся от падения при помощи левитации.

Позже Кренсон заметил записку, прилепленную к его двери. Четким почерком Клодии был написан номер телефона и сообщение, что ему нужно связаться с Бентли.

Сначала ему надо позвонить по другому телефону.

Доктор Тахион поднял взгляд и слабо улыбнулся.

— Могло быть и хуже, — сказал он.

Кройда почти позабавило такое суждение.

— Как?

— Ну, вы могли вытянуть джокера.

— А что же именно я вытянул, сэр?

— Ваш случай — самый интересный из всех, с которыми мне до сих пор приходилось сталкиваться. Как правило, вирус либо убивал человека, либо изменял его в лучшую или худшую сторону. А у вас… Ближайшая аналогия — это земная болезнь под названием малярия. Проникший в вас вирус, по-видимому, периодически заражает ваш организм.

— Однажды я, наверное, вытянул джокера…

— Да, и это может произойти снова. Но, в отличие от всех остальных, вам нужно всего лишь подождать.

— Мне больше всего не хочется превращаться в монстра. Нельзя ли как-нибудь повлиять на эту часть болезни?

— Боюсь, что нет. Это часть общего синдрома. Я могу бороться только с ним в целом.

— Вы знаете джокера по имени Бентли? Он был похож на собаку.

— Бентли — одна из моих удач. Теперь он снова стал нормальным. Собственно, он только недавно ушел отсюда.

— Что вы говорите! Приятно знать, что кому-то повезло.

Тахион отвел глаза.

— Да, — согласился он, помолчав немного.

— Я хотел бы спросить…

— Что?

— Если я меняюсь только во сне, значит, я мог бы отодвинуть превращение, если не буду спать, правильно?

— Да, прием стимулирующих средств несколько задержит превращение. Если почувствуете, что сон надвигается тогда, когда вы находитесь вне дома, то, приняв кофеин в виде пары чашечек кофе, вероятно, вы продержитесь достаточно долго, чтобы добраться до дома.

— А нет ли чего-нибудь посильнее? Что задержало бы сон на более длительное время?

— Существуют мощные средства: амфетамины, например. Но они могут представлять опасность, если принимать их слишком долго.

— В чем эта опасность?

— Нервозность, раздражительность, агрессивность. Позже — токсикопсихоз, сопровождающийся иллюзиями, галлюцинациями, паранойей.

— Стану психом?

— Да.

— Ну, вы ведь это вылечите, если до такого дойдет, правда?

— Полагаю, хотя и не уверен.

— Мне очень не хочется снова превратиться в монстра или… Вы мне не говорили этого, но есть ли вероятность, что я могу просто умереть во время очередной комы?

— Такая вероятность существует. Вирус очень опасен. Однако вы уже пережили несколько атак, что дает мне основания предполагать: ваше тело знает, что делает. Я бы на вашем месте об этом понапрасну не беспокоился.

— Меня волнует только возможность снова стать джокером.

— С подобной возможностью необходимо смириться.

— Ладно. Спасибо, доктор.

— Мне бы хотелось, чтобы вы приехали к нам в следующий раз, когда почувствуете, что время приближается. Интересно понаблюдать за процессом, происходящим с вами.

— Лучше не надо.

Тахион кивнул:

— Сразу же после пробуждения?

— Может быть, — ответил Кройд и пожал протянутую руку. — Кстати, доктор, как пишется слово «амфетамин»?

Позже Кренсон остановился у дома семейства Сарцанно, потому что он не видел Джо с того сентябрьского дня, как они вместе добирались домой из школы. До сих пор необходимость заботиться о средствах существования отнимала у него все свободное время.

Миссис Сарцанно приоткрыла дверь, оставив лишь щелку, и уставилась на него. Когда он назвался и попытался объяснить, что внешне изменился, она все равно отказалась открыть дверь.

— Мой Джо… он тоже изменился, — сказала она.

— Э-э, как изменился?

— Изменился. И все тут. Изменился. Уходи.

Она захлопнула дверь.

Мальчик снова постучал, но ответа не дождался.

Бентли превратился в маленького человечка с лисьими чертами лица, темноволосого, с бегающими глазами — это в общем-то соответствовало прежнему его облику и поведению. Бывший человекопес несколько секунд тоже изучал его, затем спросил:

— Это действительно ты, Кройд?

— Ага.

— Заходи. Садись. Выпей пива. Нам надо о многом поговорить.

Он шагнул в сторону, и Кройд оказался в квартире, обставленной мебелью с яркой обивкой.

— Я вылечился и вернулся к своему бизнесу. Но дела идут плохо, — сообщил Бентли, когда они уселись. — А у тебя как?

Кренсон поведал о своих превращениях и о разговоре с доктором Тахионом. Умолчал он лишь о своем возрасте, поскольку во всех превращениях у него был облик взрослого человека. Вдруг Бентли не будет доверять ему, если узнает, сколько на самом деле ему лет?

— Ты неправильно брался за те дела, — сказал маленький человек, закуривая сигарету и кашляя. — Метод тыка не годится. Тебе необходимо планировать, и планы надо всегда составлять в зависимости от тех особых способностей, которые у тебя в данный момент появились. Вот ты говоришь, что на этот раз умеешь летать?

— Да.

— Хорошо. Есть множество квартир в небоскребах, обитатели которых чувствуют себя в безопасности. На этот раз займемся ими. Даже если тебя кто-то заметит, не имеет значения. Все равно в следующий раз ты будешь выглядеть по-другому.

— А ты мне достанешь амфетамин?

— Все, что пожелаешь. Приходи сюда завтра — на то же место, в тот же час. Может, я уже разработаю для нас план действий. А для тебя достану таблетки.

— Спасибо.

— Я еще и не то могу! Если будем держаться вместе, оба разбогатеем.

Бентли действительно спланировал хорошее дело, и три дня спустя Кройд принес домой больше денег, чем когда-либо держал в руках. Большую часть он отдал брату, который вел финансовые дела семьи.

— Давай пройдемся, — предложил Карл, пряча деньги за книги и бросив выразительный взгляд в сторону гостиной, где сидели мать и Клодия.

Кройд кивнул:

— Конечно.

— Ты сейчас выглядишь гораздо старше, — как только они оказались на улице, заметил Карл, которому через несколько месяцев должно было исполниться восемнадцать.

— Я и чувствую себя гораздо старше.

— Не знаю, откуда ты берешь деньги…

— Лучше тебе не знать.

— Ладно. Не могу жаловаться, поскольку я на них тоже живу. Но хочу предупредить тебя насчет мамы. Ей становится все хуже. Видеть, как папу разорвало на части… С тех пор она сдает буквально на глазах. Ты еще не знаешь худшего — тогда ты спал. Три раза она ночью просто вставала и выходила из дома в ночной сорочке, босиком — и это в феврале, господи помилуй! — и бродила, будто искала папу. К счастью, одна из знакомых каждый раз замечала ее и приводила обратно. Мать все спрашивала ее, миссис Брандт, не видела ли она папу. Пойми, ей становится хуже. Я уже беседовал с парой врачей. Они считают, что ее надо на время поместить в лечебницу. Мы с Клодией тоже так думаем. Мы не в состоянии все время следить за ней, а она может попасть в беду. Клодии сейчас шестнадцать. Мы вдвоем способны управиться с делами, пока ее не будет. Но это дорого стоит.

— Я достану денег, — ответил Кройд.

Когда он на следующий день нашел наконец Бентли и сообщил, что им придется быстро провернуть еще одно дело, маленький человечек обрадовался, потому что до этого его приятель не стремился повторять подобные операции так скоро.

— Дай мне примерно день, чтобы все продумать и разобрать детали, — сказал Бентли. — Я с тобой свяжусь.

— Договорились.

На следующий день Кройд ощутил, что аппетит его растет и время от времени одолевает зевота. Поэтому он принял одну из таблеток.

Она здорово подействовала, если не сказать больше. Все его движения стали особенно плавными и грациозными. Мальчик чувствовал себя более энергичным, сильным, ловким. И самое главное — ему не хотелось спать.

Только ночью, когда все остальные улеглись, эти ощущения начали угасать. Он принял еще одну таблетку. Когда она подействовала, Кройд, не в силах совладать с приподнятым настроением, вышел на улицу и взлетел высоко над городом, поплыл в холодном мартовском небе между яркими огнями города и далекими небесными созвездиями, полный сознания того, что владеет тайным ключом к смыслу всего окружающего мира. Кройд мельком вспомнил о воздушном сражении Джетбоя и пролетел над развалинами речного порта на Гудзоне, который сгорел, когда на него обрушились обломки самолета. Он читал, что на этом месте пилоту собираются поставить памятник. Интересно, что тот чувствовал, летя вниз?

Кренсон снизился и стал пикировать между домами, иногда опускаясь на крышу, а затем снова взлетая. В одно из таких мгновений он заметил двух человек, которые наблюдали за ним из подъезда. По какой-то причине, непонятной ему самому, это вызвало у него раздражение. Тогда он вернулся домой и принялся за уборку. Сложил в пачки старые газеты и журналы и перевязал их бечевками, выбросил мусор, подмел пол, перемыл посуду в раковине. Отнес по воздуху четыре порции мусора к Ист-Ривер и бросил их в воду, так как за мусором все еще приезжали нерегулярно. Вытер всюду пыль, а рассвет застал его за чисткой столовых приборов. Потом он вымыл все окна.

Совершенно неожиданно Кройд почувствовал слабость и весь затрясся. Поняв, в чем дело, он принял еще таблетку и поставил на плиту кофейник. Прошло десять минут. Трудно было усидеть на месте, любая поза казалась ему неудобной. Ему не понравился зуд в ладонях. Мальчик несколько раз мыл руки, но зуд не проходил. В конце концов Кренсон принял еще одну таблетку. Он смотрел на часы и прислушивался к шуму закипающего кофейника. Как раз когда кофе был готов, зуд и дрожь начали ослабевать. Кройд стал пить кофе и тут снова вспомнил о тех двоих в подъезде дома. Они над ним смеялись! Следили за ним! Если бы у них было побольше времени, могли бы и камень бросить…

Кройд затряс головой. Это глупо. Просто два незнакомых парня. Неожиданно захотелось выйти из дома и обойти весь город или снова полетать. Но тогда можно пропустить звонок Бентли. Он стал ходить взад и вперед по комнате. Попытался читать, но был не в состоянии сосредоточиться. В конце концов Кройд сам позвонил Бентли.

— Ты уже что-нибудь придумал?

— Пока нет. А к чему спешка?

— Меня снова клонит в сон. Знаешь, что это означает?

— Да. Ты уже принимал таблетки?

— Угу. Пришлось.

— Ладно, послушай, не слишком на них налегай, если сможешь. Я сейчас прорабатываю некоторые детали. Попытаюсь все организовать к завтрашнему дню. Если не выйдет, бросай принимать таблетки и ложись спать. Провернем дело в следующий раз. Понял?

— Мне надо сейчас, Бентли.

— Поговорим завтра. А теперь расслабься.

Кройд вышел из дома. Был облачный день, землю местами покрывал снег со льдом. Черт, у него в желудке пусто со вчерашнего дня. Наверное, дело в таблетках. Кренсон стал искать кафе, твердо решив заставить себя что-нибудь съесть. Пока шел, обнаружил, что ему не хочется сидеть в толпе людей и есть. Мысль о присутствии вокруг людей была ему неприятна. Нет, придется взять еду с собой…

Неподалеку от кафе Кройда остановил голос из подъезда. Он обернулся так резко, что окликнувший его человек поднял руку и отпрянул.

— Не надо! — воскликнул незнакомец.

Кройд сделал шаг назад.

— Простите, — пробормотал он.

Человек был одет в коричневое пальто с высоко поднятым воротником. Поля шляпы натянуты так низко, как только можно было, чтобы хоть что-нибудь видеть. Голову он держал низко опущенной. И все же мальчик разглядел загнутый клюв, блестящие глаза и необычайно яркий цвет лица.

— Окажите, пожалуйста, услугу, сэр, — попросил человек надтреснувшим писклявым голосом.

— Что вам надо?

— Еды.

Кройд машинально опустил руку в карман.

— Нет. Деньги у меня есть. Вы не понимаете. Я не могу войти туда, меня не обслужат — при моей-то внешности. Я заплачу вам, чтобы вы вошли, купили пару гамбургеров и принесли мне.

— Я все равно туда иду.

Позже Кренсон сидел с этим человеком на скамейке и ел. Его привлек этот джокер, потому что в какой-то степени он считал себя одним из них.

— Где вы, ребята, обычно живете?

— Нас много на Бауэри. Там нас никто не трогает. Есть места, где тебя обслуживают и никого не волнует, как ты выглядишь. Никому нет никакого дела.

— Вы хотите сказать, что люди могут… напасть на вас?

Человек коротко и пронзительно рассмеялся:

— Люди не слишком любезны, парень. Когда узнаешь их получше.

— Я провожу вас обратно, — предложил Кройд.

— Вы, возможно, рискуете.

— Не беспокойтесь.

Где-то в районе сороковых улиц трое парней, сидевших на скамейке, уставились на них, когда они проходили мимо. Как раз за несколько кварталов до этого места мальчик проглотил еще две таблетки. (Неужели всего за несколько кварталов?) Ему не хотелось, чтобы его затрясло во время беседы с новым приятелем, Джоном — по крайней мере так он просил его называть, — поэтому он принял еще две, чтобы легче пережить следующий критический момент, если такой скоро наступит.

Кренсон сразу понял, увидев тех троих, что они замышляют что-то плохое против них с Джоном, и мышцы его плеч напряглись. Он стиснул руки в карманах в кулаки.

— Ку-ка-ре-ку, — произнес один из тех, и Кройд начал было оборачиваться, но Джон положил руку ему на плечо и сказал:

— Пойдем.

Они пошли дальше. Парни шагали позади.

— Ко-ко-ко, — произнес один из них.

— Пик-пик, — прибавил другой.

Вслед за этим сигаретный окурок пролетел над головой Кройда и упал у его ног.

— Эй, любитель уродов!

На его плечо опустилась рука.

Он ухватился за нее и сжал. Кости руки стали ломаться с тихим треском, а человек закричал. Крик резко оборвался, когда Кройд опустил руку и ударил его по лицу, сбив с ног. Следующий нацелил кулак в его голову, и мальчик молниеносным взмахом отбил удар, развернув при этом нападавшего к себе лицом. Протянул левую руку, ухватился за оба лацкана, сминая их в кулаке, и поднял этого человека на два фута в воздух, а затем послал его спиной в кирпичную стену, возле которой они стояли. Человек рухнул на землю и больше не шевелился.

Последний вытащил нож и начал сыпать проклятиями сквозь сжатые зубы. Мальчик подождал, пока он приблизится почти вплотную, а потом взлетел на четыре фута в воздух и пнул ногами в лицо. Противник свалился на тротуар. Кренсон проплыл по воздуху, завис над ним и рухнул вниз, приземлившись на середину туловища. Ногой отшвырнул выпавший из руки нож в сточную канаву, повернулся и пошел к Джону.

— Вы — туз, — через некоторое время произнес тот.

— Не всегда, — ответил Кройд. — Иногда я джокер. Я меняюсь каждый раз после того, как сплю.

— Зачем вы с ними так?

— Если все так и дальше пойдет, мы должны позаботиться друг о друге.

— Да. Спасибо.

— Послушайте, я хочу, чтобы вы показали мне те места на Бауэри, где, по вашим словам, вас никто не беспокоит. Возможно, когда-нибудь мне понадобится туда прийти.

— Конечно, покажу.

— Кройд Кренсон. Кренсон, запомните. Ладно? Потому что, если мы снова увидимся, я буду выглядеть иначе.

— Я запомню.

Джон показал ему несколько забегаловок и дома, где жили ему подобные. Представил его шестерым джокерам, попавшимся по дороге; все они были сильно изуродованы. Помня о своем существовании в фазе ящерицы, Кройд пожал новым знакомым конечности и спросил, не нуждаются ли они в чем-нибудь. Но те только качали головами.

— Доброй ночи, — попрощался он и улетел.

Боязнь, что незараженные люди следят за ним и только ждут случая, чтобы напасть, все усиливалась, пока он летел вдоль Ист-Ривер. Возможно, сейчас кто-то целится из винтовки с оптическим прицелом…

Кройд полетел быстрее. На каком-то уровне сознания мальчик понимал, что его страх смешон — но и слишком явствен, чтобы отмахнуться.

Добравшись до дома, он поспешно поднялся по лестнице и заперся в спальне. Как хотелось вытянуться на кровати… Но что будет, если сон одолеет его? Этот мир для него кончится.

Мальчик включил радио и начал ходить по комнате. Предстояла долгая ночь…

Когда Бентли на следующий день позвонил и сказал, что у него есть отличное, хотя немного рискованное дельце, Кренсон ответил, что ему все равно. Предстояло использовать взрывчатку, потому что этот сейф слишком прочный даже для его огромной силы. И еще существовала вероятность, что там вооруженная охрана…

Кройд не собирался убивать охранника, но этот человек испугал его, когда вошел с пистолетом наизготовку. И он, наверное, неправильно рассчитал длину шнура, потому что взрыв раздался раньше, чем следовало, и отлетевший кусок металла оторвал ему два пальца на левой руке. Кренсон обернул руку носовым платком, забрал деньги и ушел.

Он хорошо запомнил, как Бентли сказал:

— Ради бога, малыш! Иди домой и выспись! — сразу же после того, как они поделили добычу. После он взлетел и выбрал при этом правильное направление, но вынужден был спуститься вниз и взломать дверь булочной, где проглотил три батона хлеба и лишь тогда смог продолжать путь. Голова кружилась. В кармане лежали таблетки, но при одной мысли о них его желудок скручивало в узел.

Кренсон тихо открыл окно своей спальни, которое перед уходом не запер на задвижку, и заполз внутрь. Шатаясь, пошел в комнату Карла и бросил мешок с деньгами на спящего брата. Его трясло, когда он вернулся в свою спальню и запер дверь. Ему хотелось обмыть рану на руке, но до ванной было слишком далеко. Мальчик рухнул на кровать и больше не встал.

Он шел по пустынной сумеречной улице. Позади раздался шорох, и Кройд обернулся. Из подъездов, окон, автомобилей, канализационных люков появлялись люди, и все они смотрели на него. Мальчик продолжал идти дальше, как вдруг раздался звук, похожий на всеобщий вздох. Когда он оглянулся еще раз, люди угрожающе быстро догоняли его, на их лицах была написана ненависть. Тогда он бросился на преследователей, схватил ближайшего человека и задушил его. Остальные остановились, отступили назад. Кройд проломил голову еще одному. Толпа повернулась и бросилась бежать. Он погнался за ними…

III

ДЕНЬ ГОРГУЛЬИ

Кройд проснулся в июне — высокий, худой, черноволосый, со всеми пальцами на руках — и узнал, что мать находится в лечебнице, брат окончил школу, сестра помолвлена, а у него появилась способность модулировать голос таким образом, что можно расколоть или разрушить практически любой предмет, если подобрать правильную частоту при помощи чего-то, вроде резонанса.

Он встретился с Бентли и попросил организовать одно крупное дело на этот период бодрствования; хотелось покончить со всем побыстрее, пока не одолел сон. И никаких таблеток, стоит только вспомнить кошмары последних дней своей предыдущей жизни!

На этот раз Кренсон уделил еще больше внимания планированию операции и задавал более продуманные вопросы, когда Бентли, прикуривая одну сигарету от другой, прорабатывал детали. Потеря обоих родителей и предстоящее замужество сестры заставили его задуматься о непостоянстве человеческих отношений. Ему пришло в голову, что приятель тоже может не всегда оказаться под рукой.

Он сумел повредить систему охранной сигнализации и разрушить дверь в банковское хранилище настолько, чтобы обеспечить себе доступ, только у него не было намерения разбивать все стекла в трех окрестных кварталах в процессе подбора нужной частоты. И все же ему удалось успешно удрать с большим количеством наличных.

На этот раз Кройд арендовал сейф в банке на противоположном конце города, где и оставил большую часть своей доли.

Он снял комнаты в Виллидже, Мидтауне, на Морнингсайд-Хайтс и в Верхнем Ист-Сайде и внес квартплату за год вперед. Ключи носил на цепочке, на шее, вместе с ключами от сейфа. Ему хотелось иметь несколько мест для отступления, куда можно быстро добраться, где бы он ни находился, когда начнет одолевать сон. Две из квартир были обставлены мебелью; в остальных четырех лежали только матрацы и стояли радиоприемники. Кренсон спешил, позаботиться об удобствах можно и потом. В последний раз он проснулся, уже зная о нескольких событиях, которые произошли во время последнего периода сна, и это объяснялось только подсознательным восприятием передачи новостей по радио, которое он оставил включенным.

Оборудовав последнее убежище — на Бауэри, Кройд отыскал Джона, объяснил, кто он такой, и повел его обедать. Истории, которые тот рассказывал о бандах охотников на джокеров, производили удручающее впечатление, и когда в тот же вечер его стали одолевать голод, сонливость и озноб, он принял таблетку, чтобы не заснуть, и отправился патрулировать окрестности. Одна или две таблетки, решил он, погоды не сделают.

В ту ночь бандиты не показывались, но Кренсона угнетала вероятность проснуться в следующий раз джокером. Поэтому он проглотил еще две таблетки за завтраком, чтобы несколько оттянуть события, и в последовавшем приливе деятельности решил обставить свое жилье.

В тот же вечер пришлось выпить еще три таблетки, чтобы в последний раз провести ночное патрулирование города. От его пения, пока он шел по Сорок второй улице, разлетались одно за другим стекла в домах, а в радиусе нескольких миль выли все собаки. Проснулись также пара джокеров и туз, обладавшие способностью слышать в ультразвуковом диапазоне. Бранниган, обладатель ушей летучей мыши (он погиб через две недели, под статуей, сброшенной Винченти Мускулистым в тот самый день, как его самого настигла пуля нью-йоркских полицейских), разыскал Кройда, намереваясь вбить его в землю в отместку за головную боль. Однако дело кончилось тем, что Бранниган поставил ему несколько рюмок и научил исполнять тихий ультразвуковой вариант шлягера «Бухта Гэлуей».

На следующий день на Бродвее Кренсон в ответ на ругань таксиста заставил его машину вибрировать, пока та не развалилась на части. Затем он обратил свой гнев против остальных автомобилей. Только когда вой сирен напомнил ему о таком же шуме у школы в тот первый День дикой карты, он повернулся и убежал.

Кройд проснулся в начале августа в своей квартире на Морнингсайд-Хайтс, медленно припомнил, как туда добрался, и дал себе слово на этот раз не принимать таблеток. Увидев наросты на своих вывернутых руках, он понял, что будет несложно сдержать обещание. На этот раз ему хотелось заснуть поскорее. Выглянув в окно, он преисполнился благодарности судьбе за то, что сейчас ночь, так как путь до Бауэри был неблизким.

Проснувшись в среду в середине сентября, Кренсон обнаружил, что стал темно-русым, среднего роста, обычного телосложения мужчиной с нормальным цветом лица без каких-либо видимых признаков синдрома дикой карты. Он провел несколько простых тестов, которые, судя по прежнему опыту, могли выявить его скрытые возможности. Однако ничего из области особых талантов не проявилось.

Озадаченный, он оделся в наиболее подходящую по размерам одежду, которая имелась под рукой, и вышел из дома — позавтракать в каком-нибудь кафе. По дороге купил несколько газет и затем прочел их, поглощая тарелку за тарелкой с яичницей, вафлями, оладьями.

Кройд доехал до центра на подземке и там зашел в первый показавшийся ему приличным магазин, где полностью сменил одежду. В ближайшей к магазину кондитерской съел два сэндвича с консервированной говядиной вместе с картофельными оладьями. Что ж, он может просидеть здесь за едой целый день — такое ощущение, словно внутри него работает доменная печь.

Кренсон расплатился и вышел. «Сколько же минуло месяцев? — спрашивал он себя, почесывая лоб. — Надо посмотреть, как там Карл и Клодия, узнать, как дела у мамы».

Подойдя к двери, он остановился с ключом в руке. Потом положил ключ обратно в карман и постучал. Через несколько секунд Карл открыл дверь.

— Да?

— Это я, Кройд.

— Боже! Заходи! Я тебя не узнал. Так давно…

— Да, порядком.

Он вошел в дом.

— Как вы тут живете?

— Мама все так же. Врачи предупредили, чтобы мы не слишком надеялись.

— Да. Надо еще денег для нее?

— До следующего месяца хватит. Но потом пара сотен не помешает.

Кройд протянул ему конверт.

— Если я поеду ее навестить, то она ничего не поймет, раз я так изменился.

Брат покачал головой:

— Она бы ничего не поняла, даже если бы ты и не изменялся. Хочешь поесть?

— Да, конечно.

Они пошли на кухню.

— Пожалуйста, ростбиф, сэндвичи.

— Здорово! Как твои дела?

— О, я начинаю становиться на ноги. Сейчас лучше, чем было вначале.

— Хорошо. А Клодия?

— Удачно, что ты объявился именно теперь. Она не знала, куда посылать приглашение.

— Какое приглашение?

— В субботу она выходит замуж.

— За того парня из Джерси?

— Да. За Сэма. Он управляет семейным бизнесом. Довольно прилично зарабатывает.

— Где будет свадьба?

— В Риджвуде. Можешь поехать туда со мной. Я на машине.

— Ладно. Интересно, какой подарок они бы хотели?

— Тут где-то был список. Сейчас найду.

— Прекрасно.

После обеда Кройд отправился за телевизором фирмы «Дюмонт» с шестидюймовым экраном. Купив его, он договорился о доставке в Риджвуд. Затем навестил Бентли, однако отклонил предложение несколько рискованного дела из-за того, что на этот раз не обладал никакими особыми талантами. Собственно говоря, ему просто не хотелось рисковать получить по башке — в прямом смысле или со стороны закона — перед самой свадьбой.

Они пообедали в итальянском ресторане, а потом несколько часов просидели за бутылкой кьянти, беседуя о делах, строя планы. Бентли пытался объяснить товарищу преимущество долгосрочных сбережений и перспективы когда-нибудь стать респектабельным господином — сам он почти оставил надежду на это.

Большую часть ночи Кройд гулял, чтобы потренироваться в оценке слабых мест зданий и подумать о переменах в своей семье. Когда он проходил по западной части Центрального парка, грудь неожиданно зачесалась, а потом сильный зуд распространился по всему телу. Через минуту он вынужден был остановиться и едва не разодрал себя до крови. Возможно, это проявление аллергии — новое воплощение сделало его излишне чувствительным к какому-то растению в парке.

Кренсон повернул на запад и помчался со всех ног, желая выбраться отсюда как можно скорее. Примерно через десять минут зуд утих, через полчаса — исчез совсем. Однако осталось ощущение, будто кожа на руках и лице потрескалась.

Примерно в четыре часа утра Кройд зашел в открытое всю ночь кафе возле Таймс-сквер. Он медленно поглощал пищу, читая журнал «Тайм», оставленный кем-то на столе. В медицинском разделе была напечатана статья о самоубийстве среди джокеров, которая сильно его огорчила. Приведенные в ней цитаты напомнили рассказы многих его знакомых, и он даже подумал, не попали ли они в число опрошенных. Кройд очень хорошо понимал чувства, испытываемые этими бедолагами, хотя не полностью их разделял, зная, что, какую бы карту он ни вытянул, в следующий раз ему сдадут новую и, вероятнее всего, это будет туз.

Все его суставы затрещали, когда он поднялся, и еще он почувствовал резкую боль между лопатками. Кроме того, у него распухли ступни ног.

Кройд вернулся домой до рассвета, его лихорадило. Взглянув в зеркало, он заметил, что лицо кажется распухшим. Он не лег в постель, а сидел на стуле и ждал, пока снизу не послышатся шаги брата и сестры.

Когда Кройд наконец встал, чтобы присоединиться к ним за завтраком, его руки и ноги были словно налиты свинцом и суставы трещали, пока он спускался вниз по лестнице.

Клодия, стройная блондинка, обняла Кройда, когда тот вошел на кухню. Затем вгляделась в новое лицо брата.

— Ты выглядишь усталым.

— Не может быть, чтобы я устал так быстро. До твоей свадьбы осталось два дня, и я собираюсь на нее попасть.

— Ты умеешь отдыхать без сна, правда?

Кройд кивнул.

— Тогда не волнуйся. Я знаю, это, наверное, тяжело… Давай поедим.

Когда они пили кофе, Карл спросил:

— Хочешь пойти со мной в контору и посмотреть, как я там все устроил?

— В другой раз, — ответил Кройд. — У меня дела.

— Конечно. Может быть, завтра?

— Не исключено.

Вскоре Карл ушел. Клодия снова наполнила чашку кофе.

— Мы тебя теперь почти не видим, — сказала она.

— Ну, ты знаешь, как обстоят дела. Я сплю — иногда месяцами. Когда просыпаюсь, то не всегда бываю красивым. А иногда приходится крутиться, чтобы оплатить счета.

— Мы это ценим. Только трудно понять — ты же младший в семье, а выглядишь взрослым мужчиной. И поступаешь как мужчина. Ты не получил свою долю детства сполна.

Он улыбнулся:

— А ты кто — старуха? Тебе вот всего семнадцать, а ты уже выходишь замуж.

Девушка улыбнулась в ответ:

— Он хороший парень, Кройд. Я знаю, мы будем счастливы.

— Надеюсь, что это так. Если когда-нибудь захочешь со мной связаться, я тебе скажу, где можно оставить для меня сообщение. Только я не гарантирую, что отзовусь немедленно.

— Я понимаю. А чем ты занимаешься?

— Начинал и бросал много разных дел. Как раз сейчас я временно без работы. На этот раз я не стал суетиться, потому что у тебя свадьба. Какой он, твой Сэм?

— О, очень правильный. Учился в Принстоне. Служил в армии капитаном.

— Европа? Тихий океан?

— Вашингтон.

— А! Большие связи.

Клодия кивнула.

— Ну хорошо, — сказал Кройд. — Ты знаешь, я желаю тебе счастья.

Сестра встала и снова обняла его.

— Я по тебе скучала.

— И я тоже.

— Мне сейчас тоже надо бежать по делам. Увидимся позже?

— Да.

— Отдохни, пожалуйста, у тебя усталый вид.

Когда Клодия ушла, Кройд вытянул руки вверх, пытаясь унять боль в плечах. При этом рубаха на спине треснула. Он посмотрел на себя в зеркало в прихожей: сегодня его плечи выглядели шире, чем вчера. Впрочем, все тело казалось более широким и массивным.

Кренсон вернулся к себе в комнату и разделся догола. Большая часть торса была покрыта красной сыпью. При одном взгляде на нее ему захотелось чесаться, но он сдержался. Вместо этого наполнил ванну и долго отмокал в ней. К тому времени, как Кройд вылез из ванны, уровень воды заметно понизился. Он посмотрел на себя в зеркало в ванной комнате; ему почудилось, что его тело снова увеличилось в размерах. Возможно ли, чтобы часть воды впиталась через кожу? Во всяком случае, воспаление прошло, хотя кожа все еще оставалась шершавой в тех местах, где была сыпь.

Кройд надел одежду, которая оставалась с того раза, когда он был крупнее. Потом вышел из дома и отправился в тот же магазин готового платья, который посетил днем раньше. Там он снова полностью сменил гардероб и поехал обратно. Его слегка подташнивало, когда вагон трясло и покачивало. Он заметил, что его руки выглядят сухими и шершавыми. Кройд потер их, и хлопья омертвелой кожи посыпались, словно перхоть.

Выйдя из подземки, он пешком дошел до многоквартирного дома, где жил Сарцанно. Однако дверь открыла не мать Джо, Роза, а другая женщина.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Я ищу Джо Сарцанно.

— Здесь нет никого с таким именем. Должно быть, они выехали до нашего приезда.

— Так вам неизвестно, куда они уехали?

— Нет. Спросите управляющего, может, он знает.

Женщина захлопнула дверь.

Кройд попытался найти управляющего, но поиск не дал никаких результатов.

Он вернулся домой, чувствуя себя отяжелевшим и расплывшимся. Зевнул один раз, другой… Слишком рано, чтобы снова уснуть! Это превращение происходило более загадочно, чем обычно.

Он поставил кофейник на плиту и ходил взад и вперед, ожидая, пока закипит вода. Хотя нельзя было предугадать наверняка, что он проснется с каким-либо особым талантом, каждый раз постоянным оставалось одно: он менялся. Кройд перебрал в памяти все превращения, которые происходили с ним с тех пор, как он заразился. Только в этом, последнем случае он не стал ни джокером, ни тузом, ничем не отличаясь от обычных людей. Хотя…

Когда кофе был готов, Кренсон налил его в чашку и едва сделал глоток, как осознал, что почесывает правое бедро. Зудели ладони, он потер их, и на стол посыпались хлопья сухой кожи. О какой обычности может идти речь, когда он увеличивается в объеме, что-то странное происходит с его кожей, и притом эта усталость? Было очевидно, что все-таки он не совсем нормален. Но в чем состоит теперь отклонение от нормы? Интересно, сможет ли доктор Тахион помочь ему? Или, по крайней мере, подсказать, что происходит?

Кройд набрал номер, который хранил в памяти. Женщина веселым голосом ответила, что Тахион уехал, но вернется сегодня после полудня. Спросила имя Кройда, по-видимому, проверила его по какому-то списку и велела прийти в три часа.

Кофейник был пуст; между тем зуд усилился и распространился на все тело. Кройд поднялся наверх и снова наполнил ванну. Раздевшись, он осмотрел себя. Вся кожа выглядела столь же сухой и отваливалась хлопьями, как на руках.

Он долго лежал в воде, с удовольствием ощущая тепло. Через некоторое время Кройд закрыл глаза…

Внезапно он резко сел — чуть было не провалился в сон! Кренсон схватил мочалку и стал возить ею по телу — не только для того, чтобы смыть всю мертвую кожу. Закончив, быстро вытерся полотенцем и поспешил в свою комнату. В глубине ящика комода были таблетки. В какие бы игры ни играло с ним тело, сейчас сон был злейшим его врагом. Конечно, хотелось бы вытянуться на кровати — отдохнуть, как предлагала Клодия. Но он знал, что не может себе этого позволить.

Тахион взял анализ крови, который удалось взять только с третьей попытки, и ввел его в машину. Пока ждали результата, Тахион не терял время зря.

— Ваши резцы были такими же длинными, когда вы проснулись? — спросил он, заглядывая Кройду в рот.

— Выглядели нормально, когда чистил зубы, — ответил тот. — Они выросли?

— Взгляните.

Тахион протянул ему маленькое зеркальце. Кренсон уставился в него. Зубы стали длиной в дюйм и казались острыми.

— Что-то новенькое! Не знаю, когда это произошло.

Тахион осторожно завел левую руку молодого человека за спину борцовским приемом и прижал свои пальцы ниже выпирающей лопатки.

Кройд вскрикнул.

— Так больно? — спросил Тахион.

— Еще бы! Может, там что-то сломалось?

Доктор покачал головой. Он уже исследовал под микроскопом хлопья кожи и сейчас рассматривал ступни ног Кройда.

— Они были такими же широкими, когда вы проснулись?

— Нет. Что, черт возьми, происходит, доктор?

— Подождем еще минуту-другую, пока машина закончит анализ. Вы уже были у меня два или три раза…

— Да, — подтвердил Кренсон.

— К счастью, один раз вы приходили сразу же после пробуждения. В другой раз были здесь примерно через шесть часов после того, как проснулись. В первом случае у вас наблюдался высокий уровень очень странного гормона, который, как я тогда подумал, мог быть связан с самим процессом изменения. Во второй раз — через шесть часов после пробуждения — у вас все еще оставались следы этого гормона, но его уровень был весьма низок. Он присутствовал только в этих двух случаях.

— И что?

— Основной тест, который меня сейчас интересует, — это проверка на его наличие в вашей крови. Ага! Кажется, уже что-то есть.

На экране маленького аппарата высветились какие-то странные символы.

— Действительно, — произнес Тахион, изучая их. — У вас в крови высокий уровень содержания этого вещества — даже выше, чем сразу же после пробуждения. Гмм. К тому же вы снова принимали амфетамины.

— Пришлось. Мне захотелось спать, а я должен продержаться до субботы. Объясните без ваших специальных слов, что означает этот проклятый гормон.

— Его наличие означает, что процесс изменения в вас все еще идет. По какой-то причине вы проснулись до того, как он завершился. По-видимому, изменения проходят регулярными циклами, однако на этот раз цикл был нарушен.

— Почему?

Тахион пожал плечами — движение, которому он, кажется, научился со времени последней встречи с Кройдом.

— Из-за любого события в целой группе возможных биохимических событий, вызванных самим изменением. Думаю, ваш мозг получил дополнительное стимулирование как побочный эффект другого изменения, которое происходило в то время, когда вы проснулись. Каким бы ни было это конкретное изменение, оно закончено, но остальной процесс еще не завершен. Поэтому ваше тело сейчас старается снова погрузить вас в сон, пока не закончит свою работу.

— Значит, я слишком рано проснулся?

— Да.

— Что мне делать?

— Немедленно отказаться от амфетамина. Уснуть. Позволить всему идти своим чередом.

— Я не могу. Мне надо продержаться еще два дня. Даже полутора дней хватило бы.

— Подозреваю, что ваше тело будет сопротивляться этому, а как я уже однажды говорил, оно знает, что делает. Думаю, вы рискуете, если заставите себя не спать и дальше.

— Чем рискую? Это может меня убить? Или просто причинит мне неудобство?

— Понятия не имею. Ваш случай уникален. Каждое изменение идет по другому пути. Единственное, чему мы можем доверять, — это приспособленности вашего тела к вирусу, тому неизвестному механизму внутри вас, который благополучно проводит вас через каждое изменение. Если вы сейчас попытаетесь не спать, прибегая к противоестественным средствам, то будете бороться именно с ним.

— Я уже много раз отодвигал сон с помощью амфетамина.

— Да, но тогда вы просто отодвигали начало процесса. Обычно он не начинается, пока биохимия вашего мозга не зарегистрирует состояние сна. Теперь процесс уже идет, и наличие гормона указывает на его продолжение. Я не знаю, что случится. Вы можете перевести фазу туза в фазу джокера. Можете впасть в очень продолжительную кому. Трудно сказать определенно.

Кройд потянулся за рубашкой.

— Я вам сообщу, что из этого выйдет, — пообещал он.

Кренсону не захотелось идти пешком, и он спустился в подземку. Тошнота вернулась, и на этот раз в сопровождении головной боли, а плечи болели все сильнее и сильнее. Кройд зашел в аптеку возле станции метро и купил упаковку аспирина.

Прежде чем идти домой, он еще раз посетил тот многоквартирный дом, где раньше жил Сарцанно. На этот раз управляющего удалось застать. Только он не смог помочь, поскольку семья Джо не оставила нового адреса перед отъездом. Уходя, Кройд бросил взгляд в зеркало возле двери и испытал сильное потрясение при виде страшно опухших глаз в обрамлении черных кругов.

Он обещал сводить Клодию и Карла в хороший ресторан пообедать, и ему хотелось ради такого случая быть как можно в лучшей форме. Вернувшись домой, Кренсон прошел в ванную и опять разделся. Тело выглядело громадным, расплывшимся. Кстати, перечисляя все прочие симптомы Тахиону, он упустил из виду, что ни разу не облегчился с тех пор, как проснулся. Наверное, его тело находило применение всей поглощенной пище.

Кройд принял три таблетки аспирина в надежде, что они быстро подействуют. Почесал руку, от нее безболезненно отделилась длинная полоска плоти — и ни капли крови! Почесался более осторожно в других местах: хлопья продолжали осыпаться. Кройд принял душ и почистил зубы. Когда стал расчесывать волосы, то обнаружил, что они выпадают большими прядями. На какое-то мгновение ему захотелось плакать, но приступ зевоты подавил этот позыв. Что, если принять две таблетки амфетамина? Кто-то ему говорил, что при определении дозы лекарства следует брать в расчет массу тела. Поэтому стоит проглотить еще одну таблетку — для надежности.

Кройд сунул официанту деньги, чтобы тот отвел их в кабину в дальнем углу, вне поля зрения остальных посетителей.

— Ты действительно выглядишь… не совсем здоровым, — сказала Клодия незадолго до визита в ресторан, когда вернулась домой.

— Знаю, — ответил он. — Сегодня после обеда ходил к своему врачу.

— И что?

— Мне необходимо лечь и долго спать сразу после свадьбы.

— Кройд, если ты не сможешь прийти на свадьбу, я пойму. Твое здоровье важнее.

— Я хочу прийти на свадьбу. Со мной все будет в порядке.

Как ей объяснить, если он и сам не вполне понимает, что с ним происходит? Сказать, что это нечто большее, чем свадьба любимой сестры? Что данное событие означает окончательное разрушение его семьи, а другой, вероятно, никогда не будет? Или это конец одной фазы его существования и начало другой — огромной, неизвестной?

Вместо объяснений он ел. Его аппетит не уменьшался, а еда была особенно вкусной. Карл смотрел на брата словно зачарованный еще долго после того, как сам закончил обед. Кройд расправился с двумя дополнительными порциями мяса, прерываясь только для того, чтобы потребовать очередную корзинку с булочками.

Когда они наконец поднялись из-за стола, у Кройда снова затрещали суставы.

Позже вечером он сидел на кровати, голый — одежда стала ему мала, — ощущая боль во всем теле. Аспирин не помог. Стоило почесаться, как кожа не просто шелушилась, а отваливалась большими лоскутьями — сухими и бескровными. «Неудивительно, что у меня лицо белое как мел», — решил он.

В глубине одной из особенно больших ран на груди Кренсон со страхом заметил что-то серое и твердое. В конце концов, несмотря на поздний час, он позвонил Бентли. Ему необходимо было поговорить с кем-то, кто знал о его состоянии. А приятель обычно давал хорошие советы.

Бентли, к счастью, не спал.

— Знаешь, что я думаю, малыш? — выслушав, наконец произнес он. — Ты должен сделать то, что велел доктор. Лечь спать.

— Я не могу. Мне необходимо чуть больше одного дня. Потом все будет в порядке. Я и продержусь, только такая невыносимая боль, и моя внешность…

— Хорошо, хорошо, но сейчас я ничего не могу для тебя сделать. Вот как мы поступим: я переговорю с одним знакомым, и мы достанем для тебя действительно сильное болеутоляющее. И я бы хотел взглянуть на тебя, может, есть какой-нибудь способ несколько подправить твою внешность, так что зайди ко мне в десять.

— Спасибо, Бентли, за все.

— Да ладно. Мне тоже несладко приходилось в собачьей шкуре. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Через два часа Кройд почувствовал сильные боли в животе, потом начался понос, а мочевой пузырь был готов лопнуть.

Это продолжалось всю ночь. К шести утра он весил уже двести сорок два фунта и то и дело бегал к унитазу. По крайней мере это отвлекало внимание от зуда и боли в суставах. И еще эффективно помогало бороться со сном без помощи амфетамина.

За два часа его вес уменьшился до двухсот шестнадцати фунтов, и, когда Карл позвал завтракать, выяснилось, что аппетит исчез. Однако объем тела нисколько не уменьшился, хотя теперь он был бледным, почти как альбинос, что в сочетании с торчащими зубами делало его похожим на толстого вампира.

В девять Кройд позвонил Бентли и объяснил, что из-за поноса он не сможет прийти за лекарством. Приятель пообещал, что сам принесет его, как только получит у знакомого. Брат и сестра уже ушли по делам, Кройд в то утро не спустился к ним под предлогом расстройства желудка. Его вес снизился до ста девяноста фунтов.

Было уже почти одиннадцать, когда появился Бентли. К тому времени Кройд похудел еще на двадцать фунтов и соскреб большой кусок кожи с нижней части живота. Обнажившаяся ткань оказалась серой и чешуйчатой.

— Боже мой! — воскликнул Бентли, увидев его.

— Угу.

— Какие большие проплешины на голове!

— Точно.

— Я раздобуду парик. И еще поговорю с одной знакомой дамой — она косметичка. Дадим тебе какой-нибудь крем, чтобы ты намазался и приобрел более нормальный цвет лица. Лучше надень очки, когда пойдешь на свадьбу. Скажешь, что тебе закапали лекарство в глаза. У тебя к тому же и горб вырос. Когда это произошло?

— Я даже не заметил.

Бентли похлопал по возвышению между лопатками, и Кройд вскрикнул.

— Извини. Может, тебе лучше прямо сейчас принять одну таблетку?

— Да.

— Возьми просторный плащ. Какой у тебя размер?

— Теперь — понятия не имею.

— Ладно. Я знаю одного человека, у которого их полно на складе. Пришлем тебе дюжину.

— Извини, мне опять надо в туалет.

— Ага. Выпей лекарство и попытайся отдохнуть.

К двум часам Кройд весил сто пятьдесят фунтов. Болеутоляющее прекрасно подействовало, и впервые за много времени боль отступила. К несчастью, лекарство одновременно вгоняло в сон, поэтому снова пришлось принимать амфетамин. Положительным было то, что эта комбинация заставила Кройда почувствовать себя хорошо в первый раз с тех пор, как все началось, хотя он знал, что это ощущение обманчиво.

Когда в три тридцать доставили плащи, его вес снизился до ста тридцати двух фунтов, и он чувствовал необычайную легкость при ходьбе. Кройд выбрал плащ, который идеально сидел на нем, и отнес его к себе в комнату, оставив остальные на диване в гостиной. Косметичка — высокая блондинка, непрерывно жующая резинку, — пришла в четыре часа. Она гребнем вычесала большую часть его волос, сбрила остальные и приладила на голову парик. Затем сделала макияж, попутно давая инструкции по пользованию косметикой. Она же посоветовала Кройду по возможности не открывать рот, чтобы скрыть клыки.

Он остался доволен результатом и дал блондинке сотню долларов. Тогда она заметила, что может оказать ему и другие услуги, но тут у него снова забурчало в животе, и он вынужден был с ней распрощаться.

К шести часам желудок смилостивился над Кройдом. К тому времени он избавился еще от шестнадцати фунтов и продолжал чувствовать себя очень хорошо. Зуд наконец-то прекратился, только он уже соскреб большую часть кожи на груди, предплечьях и бедрах.

Карл, вернувшись, крикнул ему наверх:

— Какого черта тут делают эти плащи?

— Долгая история. Можешь взять их себе, если хочешь.

— Ого, они из кашемира.

— Ага.

— Вот этот мне как раз.

— Так возьми его.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, спасибо.

В тот вечер он ощутил, что к нему возвращаются силы, и отправился на одну из своих длительных прогулок пешком. По дороге поднял высоко в воздух за передний бампер припаркованную машину, чтобы испытать силы, — да, кажется, они вернулись к нему. В парике и макияже Кройд мог сойти за обычного толстяка — до тех пор, пока не открывал рот. Будь у него побольше времени, обязательно отыскал бы зубного врача, чтобы сделать что-нибудь с клыками.

Ночью и утром он ничего не ел. Странное давление в висках отвлекло его внимание, но таблетка остановила начавшуюся боль.

Прежде чем они с Карлом отправились в Риджвуд, Кройд позволил себе снова полежать в ванной. Слезло еще немного кожи, но это не имело значения — одежда скроет его тело, словно покрытое заплатками. Хорошо, что лицо не повреждено. Он тщательно наложил грим и надел парик. Полностью одевшись и закрыв глаза темными очками, Кройд счел, что выглядит достаточно презентабельно. И плащ действительно несколько скрадывал горб на спине.

Утро выдалось прохладное и облачное. Кажется, проблемы с несварением кончились. Для профилактики Кройд принял очередную таблетку, хотя и не совсем понимал, продолжает ли еще что-нибудь болеть или нет. Он чувствовал себя прекрасно, только немного нервничал.

Когда они ехали по туннелю, Кройд поймал себя на том, что чешет руки. Черт, от тыльной стороны левой ладони оторвался большой кусок кожи! Как хорошо, что он не забыл взять перчатки.

Возможно, из-за темноты в туннеле у него снова начало стучать в висках — ощущение не было болезненным, просто к нему добавилось еще и сильное давление в ушах. Верхняя часть спины тоже пульсировала, и в ней что-то шевелилось. Кройд прикусил губу, и от нее оторвался кусочек. Он выругался.

— Что случилось? — спросил брат.

— Ничего.

— Если тебе все еще плохо, могу отвезти тебя обратно. Не хотелось бы, чтобы ты разболелся прямо на свадьбе. Особенно при таких чопорных типах, как родня нашего жениха.

— Со мной будет все в порядке.

Он чувствовал легкость и силу, которой наполнялось его тело. Замечательное ощущение — но, может быть, оно вызвано наркотиком? Кройд мурлыкал себе под нос песенку, постукивая пальцами по колену.

— …Плащи, наверное, стоят немало, — между тем говорил брат. — Они все новые.

— Продай их где-нибудь и оставь себе деньги, — услышал Кренсон собственный голос.

— Краденые?

— Возможно.

— Ты в деле?

— Нет, но я знаю кое-кого.

— Буду молчать.

— Хорошо.

— Только ты похож на одного из них, знаешь? В этом черном плаще и в очках…

Кройд ему не ответил. Он прислушивался к своему телу, которое говорило: что-то рвется на волю у него из спины. Он потерся плечами о спинку сиденья. От этого ему стало легче.

Родители Сэма, Уильям и Марсия Кендалл — седовласый, слегка располневший мужчина с резкими чертами лица и хорошо сохранившаяся блондинка, — внимательно оглядели его. Наверное, им хотелось поговорить подольше, только сзади ждали своей очереди поздороваться другие гости. Кройд помнил, что должен улыбаться, не открывая рта, и разговаривать, едва шевеля губами.

— Я хочу побеседовать с вами на ужине, — в заключение произнес Уильям.

Кройд вздохнул и отошел в сторону. У него не было намерения идти на праздничный ужин. Как только закончится венчание, он сядет в такси и поедет обратно на Манхэттен, а через несколько часов уже будет спать. Прежде чем закончится его сон, Сэм с Клодией, вероятно, уже будут на Багамах.

Двоюродный брат из Ньюарка… К дьяволу! Придется давать объяснения по поводу своей внешности.

Кройд вошел в церковь, и ему указали на переднюю скамью справа. Посаженым отцом Клодии должен был быть Карл. Хорошо еще, что он проснулся слишком поздно и его не заставили стать шафером. Хоть в этом смысле время было выбрано удачно.

Между тем церковь заполнялась людьми. Стало жарко, Кройд почувствовал, что вспотел. Оглядевшись, он выяснил, что единственный был в плаще. Интересно, не покажется ли это странным окружающим? И не расплывется ли от пота грим?

Пот тек по телу, начали болеть ступни. В конце концов Кренсон наклонился и ослабил шнурки туфель. В тот момент на спине затрещала сорочка, и, кажется, что-то еще оторвалось в области лопаток — наверное, лоскут кожи. Выпрямившись, Кройд почувствовал острую боль. Теперь он не мог как следует опереться спиной о скамью. Казалось, его горб вырос, и любое давление на него причиняло боль. Поэтому он принял позу, словно молился, слегка согнувшись и подавшись вперед.

Заиграл орган. Шафер провел пожилую пару возле его ряда и, проходя мимо, бросил на него странный взгляд.

Вскоре все расселись, а Кройд продолжал потеть. Пот тек по бокам и по ногам, одежда начала промокать и покрываться пятнами, а затем совершенно пропиталась соленой влагой. Что, если вынуть руки из рукавов плаща и просто набросить его на плечи? Это было ошибкой, так как, пытаясь высвободить руки, он услышал, как одежда треснула еще в нескольких местах. Внезапно левая туфля лопнула и серые пальцы ног высунулись из прорех. Услышав эти звуки, многие посмотрели в его сторону. Хорошо, что им утрачена способность краснеть…

Неизвестно, из-за жары или по какой-то психологической причине, но зуд начался снова. В кармане лежали болеутоляющее и амфетамин, но вряд ли они помогут от кожного раздражения. Кройд крепко стиснул руки — не для того, чтобы молиться, а чтобы не чесаться, хотя и молитву прочел, поскольку момент был подходящий. Но это не помогло.

Сквозь капли пота на ресницах он увидел, как вошел священник. Интересно, почему этот человек так на него смотрит? Словно не одобряет, когда люди потеют у него в церкви. Кройд стиснул зубы. Если бы у него только сохранилась способность становиться невидимым!.. Он бы растаял на несколько минут, почесался бы изо всех сил, затем снова проявился и сидел бы спокойно.

Зазвучал свадебный марш. Вряд ли ему удастся досидеть до конца церемонии. Интересно, что произойдет, если он покинет церковь прямо сейчас? Смутится ли Клодия? С другой стороны, если он останется, ей наверняка будет стыдно за него. Наверное, он выглядит достаточно нездоровым, чтобы оправдать свой уход. И все же не станет ли это одним из тех происшествий, которые потом обсуждаются годами? «Ее брат ушел…» Нет, надо постараться высидеть хоть еще немного.

У него за спиной что-то двигалось. Плащ тихо шуршал. Кройд услышал, как позади него ахнула женщина. Теперь он боялся двинуться с места, но… зуд сделался невыносимым. В последней попытке удержаться его пальцы вцепились в спинку передней скамьи. Раздался громкий треск, и дерево разлетелось в щепки.

Священник уставился на нарушителя порядка. Клодия и Сэм повернулись и смотрели на него, а он сидел, сжимая кусок спинки длиной в шесть футов, и не мог даже улыбнуться, чтобы не вылезли клыки.

Кройд уронил кусок дерева, обхватил себя обеими руками и стал чесаться. Плащ сполз с его плеч под громкие восклицания окружающих.

Трещала одежда, по всему телу, до самой макушки, лопнула кожа. Парик съехал набок и упал.

Кройд сбросил остатки одежды и кожи и снова стал чесаться, изо всех сил. Клодия плакала — никогда он не забудет выражение ее лица… Но остановиться уже не мог, пока его огромные крылья, похожие на крылья летучей мыши, не развернулись, а длинные заостренные лопасти ушей не вырвались на свободу. Последние остатки одежды и кожи свалились с темного чешуйчатого тела.

Священник снова заговорил; взлетающие под сводами церкви слова напоминали молитву об изгнании дьявола. Раздались крики и быстрый топот ног. Кройд понял, что не может выйти в те двери, к которым бежали испуганные люди, поэтому подпрыгнул в воздух, сделал несколько кругов, чтобы почувствовать свои новые крылья, затем заслонил глаза левым локтем и ринулся сквозь витраж в правом окне.

Рассекая воздух крыльями по дороге к Манхэттену, Кройд решил, что теперь не скоро увидит своих новых родственников. Наверное, Карл пока не будет спешить с женитьбой. Интересно, встретит ли он сам когда-нибудь девушку, которая ему понравится?

Поймав восходящий поток, Кройд взмыл вверх, воздушные вихри стонали вокруг него. Оглянувшись, он увидел, что церковь напоминает встревоженный муравейник, и полетел вперед.

Уолтер Джон Уильямс

СВИДЕТЕЛЬ

Когда Джетбой погиб, я был в кино на дневном сеансе «Истории Джолсона». Мне хотелось увидеть игру Ларри Паркса, которую все превозносили до небес. Я смотрел во все глаза и мысленно делал заметки — начинающие актеры частенько этим грешат.

Фильм закончился, но никаких планов на ближайшие несколько часов у меня не было, и мне захотелось посмотреть на Ларри Паркса еще разок. Почему бы не остаться на следующий сеанс? Где-то на середине фильма я заснул, а когда проснулся, на экране уже мелькали титры и зал опустел.

В фойе тоже никого не было, даже билетерш.

Оказавшись на залитой мягким осенним солнцем улице, я увидел, что Вторая авеню безлюдна.

Вторая авеню никогда не бывает безлюдна.

Газетные киоски были закрыты. Немногочисленные попавшиеся мне на глаза машины — припаркованы. Вывеска кинотеатра не горела. В отдалении нетерпеливо гудели автомобильные клаксоны, перекрываемые ревом мощных авиадвигателей. Откуда-то тянуло тошнотворным запахом.

Нью-Йорк был охвачен гнетущей атмосферой, какая порой бывает в маленьких городках во время воздушного налета — обезлюдевших и замерших в напряженном ожидании. В войну мне приходилось участвовать в воздушных налетах, причем преимущественно с наземной стороны, и это ощущение совершенно мне не понравилось. Я зашагал к своему дому, до которого было всего полтора квартала.

Не прошел я и сотни футов, как наткнулся на источник мерзкого запаха. Он исходил от красновато-розовой лужи — как будто кто-то вывалил на тротуар несколько галлонов мороженого ядовито-малинового цвета, и теперь оно подтаяло и медленно стекало в придорожную канаву.

Я пригляделся. В луже плавали кости. Человеческая челюсть, обломок берцовой кости, глазница. Они растворялись прямо на глазах, превращаясь в воздушную розоватую пену.

В жиже еще можно было разглядеть одежду — форму билетерши. Ее фонарик закатился в канаву, и его металлические части, шипя, разлагались вместе с костями. Сначала меня вывернуло, а потом я бросился бежать.

Пока я добирался до своей квартиры, до меня дошло, что, должно быть, случилось какое-то чрезвычайное происшествие, поэтому я первым делом включил радио в надежде что-нибудь узнать. Мой «Филко»[10] прогревался, а я заглянул в буфет в поисках чего-нибудь съестного. Улов оказался невелик: пара банок консервированного супа «Кэмпбелл». Руки у меня так сильно тряслись, что я умудрился уронить одну банку на пол, и она закатилась за холодильник. Я налег на него плечом, чтобы чуть сдвинуть и достать банку, и внезапно из глаз у меня посыпались искры, а холодильник перелетел через полкомнаты. Поддон для растаявшего льда, который стоял под холодильником, перевернулся, и вся вода оказалась на полу.

Банку с супом я подобрал. Руки все так же тряслись. Я подвинул холодильник обратно — он был не тяжелее перышка, так что его можно было поднять одной рукой.

Приемник наконец ожил, и я узнал о вирусе. Всем, кто плохо себя чувствовал, было предписано явиться в любой из временных палаточных госпиталей, которые Национальная гвардия развернула по всему городу. Один из них располагался в парке Вашингтон-сквер, неподалеку от моего дома.

Мне не было плохо, но, с другой стороны, я мог жонглировать холодильниками, что, согласитесь, не вполне нормально. В общем, я пошел в Вашингтон-сквер. Пострадавшие были повсюду — некоторые просто лежали на улицах. Смотреть на них было невыносимо — такого ужаса я не видел даже на войне. Я понял, что, раз уж я чувствую себя сносно и могу передвигаться, врачи займутся мной в последнюю очередь, поэтому просто подошел к кому-то из начальства, сказал, что был на фронте, и спросил, какая помощь им нужна. Если вдруг я почувствую себя скверно, рассудил я, то, по крайней мере, буду поближе к госпиталю.

Меня попросили помочь развернуть полевую кухню. Люди кричали, умирали и изменялись прямо на глазах у врачей, а те были бессильны сделать хоть что-нибудь — разве что накормить.

Я отправился к армейской трехтонке и принялся сгружать ящики с провизией. Каждый весил фунтов примерно пятьдесят; я составил шесть штук один на другой и понес их в одной руке. Черт знает что! Грузовик я разгрузил минуты за две. Еще один грузовик увяз в грязи неподалеку, и я вытащил его, отнес туда, где ему полагалось быть, разгрузил и отправился к врачам — не нужно ли им еще что-нибудь?

Меня окружало какое-то странное зарево. Мне сказали, что я светился, когда таскал все эти тяжести, то есть мое тело окружал сверкающий золотистый ореол. Я смотрел на мир сквозь собственное сияние, и от этого дневной свет казался не таким, как обычно.

Я не стал задумываться об этом. Вокруг меня творилось настоящее безумие, не прекращавшееся многие дни. В городе объявили военное положение — все было в точности, как в войну. До этого Нью-Йорк четыре года прожил со светомаскировкой, комендантским часом и патрулированием, и теперь люди просто вернулись к той жизни. Слухи ходили самые невероятные: о нападении марсиан, утечке ядовитого газа, бактериологической атаке, произведенной не то фашистами, не то Сталиным. В довершение всего несколько тысяч человек божились, будто своими глазами видели дух Джетбоя, который летал — сам, не на самолете — над Манхэттеном. Я продолжал работать в госпитале — таскал тяжелые грузы. Там-то я и познакомился с Тахионом.

Он зашел занести какую-то экспериментальную сыворотку, которая, как он надеялся, могла снять некоторые симптомы, и сначала я подумал: ну вот, какой-то полоумный педик пробрался мимо охраны со снадобьем, которое дала ему его не менее полоумная тетушка. Он был худосочный, с похожими на медную проволоку волосами до плеч, и я тут же понял: такой цвет не может быть натуральным. Одет он был так, как будто отыскал все это на помойке где-нибудь в богемном квартале: ярко-оранжевая куртка, снятая с плеча какого-нибудь оркестранта, красный гарвардский свитер, шляпа с пером в стиле Робин Гуда и брюки гольф с веселенькими носочками в ромбик, а на ногах у него были двухцветные ботинки — чересчур даже для гомика. Он переходил от кровати к кровати с подносом, заваленным шприцами, осматривал каждого пациента и делал уколы. Я поставил на пол рентгеновский аппарат, который велено было принести, и рванул ему наперерез, чтобы он не успел ничего напортачить.

И тут выяснилось, что его сопровождает довольно многочисленная свита, включая одного генерал-лейтенанта, одного полковника Национальной гвардии — начальника госпиталя, и мистера Арчибальда Холмса, который заведовал сельским хозяйством еще при Франклине Делано Рузвельте и которого я сразу же узнал. После войны он стал главой одной крупной организации по делам беженцев в Европе, но, как только разразилась эпидемия, Трумэн отозвал его в Нью-Йорк. Я потихоньку подобрался к одной медсестре и спросил ее, в чем дело.

— Какое-то новое лекарство, — ответила она. — Доктор Тах-как-там-его принес.

— Это его лекарство? — переспросил я.

— Да. — Она бросила на него хмурый взгляд. — Он с другой планеты.

Гетры, робингудовская шляпа…

— Вы шутите.

— Нет. И не думала даже. Он действительно инопланетянин.

Присмотревшись повнимательнее, можно было увидеть и темные круги под необыкновенными фиолетовыми глазами, и утомление, отражавшееся у него на лице. С тех пор как разразилась катастрофа, он работал на износ, как и все здешние доктора, — да что там говорить, как все вокруг, кроме меня. Я же, несмотря на то что по ночам спал не больше двух-трех часов, чувствовал себя великолепно.

Полковник из Национальной гвардии указал на меня.

— Вот еще один случай, — сказал он. — Парня зовут Джек Браун.

Тахион поднял на меня глаза.

— Какие у вас симптомы? — спросил он. Голос у него был низкий, с еле уловимым акцентом — так говорят европейцы.

— Я стал сильным. Могу поднимать грузовики. Когда делаю это, свечусь.

Он заметно оживился.

— Биологическое силовое поле. Любопытно! Я хотел бы осмотреть вас — позже. После того как… — Его лицо на миг исказила гримаса отвращения. — Как теперешний кризис будет преодолен.

— Конечно, док. Когда захотите.

Он подошел к следующей койке. Мистер Холмс не последовал его примеру. Он стоял на месте и смотрел на меня, крутя в пальцах сигаретный мундштук. Я зацепил большие пальцы рук за ремень и напустил на себя деловой вид.

— Могу я чем-нибудь вам помочь, мистер Холмс?

Он слегка удивился.

— Вы знаете мое имя?

— Я помню, как вы приезжали в Файетт, в Северную Дакоту, еще в тридцать третьем, — сказал я. — Как раз после того, как был принят «Новый курс».[11] Вы тогда занимались сельским хозяйством.

— Давненько это было… Чем вы занимаетесь в Нью-Йорке, мистер Браун?

— Был актером — пока театры не закрылись.

— А-а. — Он кивнул. — Скоро они снова заработают. Доктор Тахион говорит, вирус не передается от одного человека к другому.

— Это многих обрадует.

Он взглянул на выход из палатки.

— Давайте выйдем на улицу, покурим.

— Хорошо.

Я вышел наружу, отряхнул руки и получил набитую вручную сигарету из его серебряного портсигара. Он дал мне прикурить и взглянул на меня поверх огонька.

— Когда все уляжется, я хотел бы провести кое-какие тесты. Посмотреть, как именно вы все это делаете.

Я пожал плечами.

— Пожалуйста, мистер Холмс. У вас есть какие-то особые причины?

— Возможно, я смогу дать вам кое-какую работу.

Что-то на миг заслонило от меня солнце. Я поднял глаза, и по спине у меня побежали мурашки. В воздухе, чернея на фоне неба, летел призрак Джетбоя. Его белый пилотский шарф развевался на ветру.

Я вырос в Северной Дакоте. Родился в тысяча девятьсот двадцать четвертом — нелегкое было время. Переживали трудности банки, хватало проблем и фермерам: перепроизводство сбивало цены. Когда разразилась Великая депрессия, все стало не просто плохо, а хуже некуда. Цены на зерно упали настолько, что некоторым фермерам приходилось буквально приплачивать, чтобы его хоть куда-нибудь вывезли. В здании суда каждую неделю проходили аукционы — фермы стоимостью в пятьдесят тысяч долларов уходили с молотка за несколько сотен. Половина домов на Мэйнстрит опустела.

Фермеры придерживали зерно, чтобы потом поднять цены. Я вставал посреди ночи и носил кофе и еду отцу и двоюродным братьям, которые патрулировали дороги, чтобы никто не мог продать зерно за спиной у остальных. Если кто-то проезжал мимо них с зерном, они останавливали грузовик и разгружали его; если кто-то пытался провезти скот, они пристреливали животных и бросали туши гнить на обочине. Кто-то из местных толстосумов, пытавшихся сколотить состояние, скупая пшеницу по бросовым ценам, подрядил на подавление фермерской стачки Американский легион[12] — и весь округ поднялся на борьбу и задал легионерам хорошую трепку, так что те были вынуждены с позором вернуться в город.

Мне было одиннадцать, когда я впервые увидел Арчибальда Холмса. Он улаживал чрезвычайные ситуации для мистера Генри Уоллеса из Министерства земледелия и приехал в Файетт, чтобы что-то обсудить с фермерами: не то ценовое регулирование, не то контроль за производством сельскохозяйственной продукции, не то его ограничение. Короче говоря, это имело отношение к программе «Новый курс», благодаря которой наша ферма не ушла с молотка за бесценок. По прибытии он произнес на ступенях здания суда небольшую речь.

Арчибальд Холмс уже тогда производил сильное впечатление. Хорошо одетый, с проседью в волосах, несмотря на то что тогда ему не было еще и сорока, он курил сигарету в мундштуке, как сам Франклин Делано Рузвельт — первый демократ, за которого проголосовала моя семья. Речь звучала необычно, как будто в его раскатистом «р» было что-то простонародное. Вскоре после его визита дела пошли в гору.

Годы спустя, даже после давнего знакомства, он так и остался для меня мистером Холмсом. Мне и в голову не приходило назвать его по имени.

Возможно, за мою тягу к странствиям следует благодарить именно то посещение мистера Холмса. Я вдруг понял: должно же что-то быть за пределами Файетта, какая-то другая жизнь, не такая, как в Северной Дакоте. По представлениям моего семейства, моя жизнь должна была сложиться следующим образом: мне предстояло обзавестись собственной фермой, жениться на какой-нибудь из местных девчонок, наплодить кучу ребятишек, по воскресеньям слушать, как пастор стращает прихожан адскими муками, а по будням вкалывать в поле на благо какого-нибудь банка. При мысли о том, что ничего другого нет и быть не может, внутри у меня все восставало. Какое-то чутье подсказывало мне: где-то есть и другая жизнь, и я хотел получить свою долю от нее.

Я вырос в высоченного широкоплечего блондина с большими руками, которые отлично управлялись с футбольным мячом — то, что мой рекламный агент впоследствии именовал мужественной внешностью. Я играл в футбол — и неплохо, на уроках скучал, а долгими зимними вечерами выступал на сцене местного самодеятельного театра. Репертуар у нас был довольно обширный, как на английском, так и на немецком, а я знал и тот и другой языки. Играл я в основном в викторианских мелодрамах и исторических спектаклях и даже удостаивался хвалебных отзывов.

Девчонкам я нравился и считался завидным женихом. Но я очень старался никогда никого из них не выделять и крутил с тремя-четырьмя одновременно.

Все мы росли патриотами, в наших краях это естественно: суровая природа обычно прививает любовь к родной земле. О патриотизме не говорили много, не выставляли напоказ, он просто был частью нашей жизни.

Дела у местной футбольной команды шли неплохо, и передо мной забрезжил путь за пределы Северной Дакоты. Перед окончанием школы мне предложили стипендию на обучение в университете штата Миннесота. Но я туда так и не попал. Вместо университета на следующий же после выпуска день я отправился к вербовщику и пошел добровольцем в пехоту. Ничего особенного. Точно так же поступили все парни из моего класса. Был май сорок второго года.

Войну я закончил с Пятой дивизией в Италии, сполна хлебнув всех «прелестей» жизни пехотинца. Дожди лили не переставая, нормального укрытия никогда не было, а все наши вылазки происходили как на ладони у неуловимых немцев, засевших за ближайшей высоткой с цейссовскими биноклями, потому что то и дело слышался неизменный, леденящий кровь вой пикирующего «восемьдесят восьмого»…[13]

Мне постоянно было страшно, большую часть времени я валялся на земле, уткнувшись мордой в грязь, под свист снарядов, и через несколько месяцев такой жизни понял, что вернуться домой целым и невредимым мне не светит; не факт, что я вообще вернусь. Здесь не было никаких сроков, как впоследствии во Вьетнаме; стрелки просто торчали на рубежах до конца войны или пока их не убивали или не ранили так, что они больше не могли оставаться в строю. Я смирился с этим и продолжал делать то, что должен. Меня повысили до старшины и в конце концов дали «Бронзовую Звезду» и три «Пурпурных Сердца», но медали и повышения никогда не волновали меня так, как вопрос, где взять пару сухих носков.

Там у меня появился один приятель, некто Мартин Козоковски, отец которого был режиссером какого-то захудалого театра в Нью-Йорке. Однажды вечером, когда мы распивали на двоих бутылку дрянного красного вина и покуривали — к сигаретам я тоже пристрастился на фронте, — я упомянул вскользь о своей актерской карьере в Северной Дакоте, и он в приступе пьяной благожелательности ляпнул:

— Слушай, перебирайся после войны в Нью-Йорк, и мы с отцом в два счета пристроим тебя на сцену.

Пустая фантазия, поскольку в тот миг ни один из нас не верил, что нам суждено вернуться, но она запала мне в голову, тем более что впоследствии мы не раз возвращались к этой теме, и вскоре, как иногда случается, мечта стала реальностью.

После Дня Победы я приехал в Нью-Йорк, и Козоковски-старший выбил для меня несколько ролей, а я тем временем где только не подрабатывал, и любая из этих работ почти ничем не отличалась от труда на ферме или на войне. В театральных кругах было полно пылких интеллектуалок, которые не красили губы — в те времена это было нечто сродни вызову обществу — и с легкостью приглашали тебя в гости, если ты слушал их разглагольствования об Ануе и Пиранделло, а лучше всего в них было то, что они не горели желанием немедля выскочить за тебя замуж и начать производить на свет маленьких фермеров. Северная Дакота отходила все дальше и дальше, и я начал задумываться, а принесла ли война вообще хоть какое-то облегчение.

Это, разумеется, была иллюзия. По ночам я иногда просыпался от воя «восемьдесят восьмых», и живот у меня сводило от ужаса. Старая рана на икре начинала ныть, и я вспоминал, как лежал навзничь в воронке от снаряда, весь в грязи, ожидая, когда подействует морфин, и смотрел в небо, где звено серебристых «сандерболтов» поблескивало на солнце коротковатыми крыльями. Каково это было — лежать на земле и сходить с ума от зависти к парням на истребителях, которые парили там, в своем безмятежном небе, а я истекал кровью, кое-как перевязанный индивидуальным пакетом, и думал: ну, попадись мне только кто-нибудь из этих стервецов на земле, они у меня попляшут…

Когда мистер Холмс начал свои опыты, он установил, насколько я силен, и оказалось: такой силы никто никогда не видел и даже вообразить себе не мог. Напрягшись, я мог поднять до сорока тонн. Пули, выпущенные из пулемета, расплющивались о мою грудь. Бронебойные снаряды двадцатого калибра сбивали меня с ног, но я тут же вскакивал опять, целый и невредимый. Ничего серьезнее двадцатки на мне испробовать не рискнули, впрочем, я и не настаивал. Если бы в меня выстрелили из настоящей пушки, а не из большого пулемета, от меня, возможно, и мокрого места бы не осталось.

И все-таки даже у меня были свои пределы: через несколько часов таких опытов я начинал уставать, слабел, и пули уже причиняли боль. Приходилось делать передышку.

Догадка Тахиона о биологическом силовом поле оказалась верной. Когда я работал, оно окружало меня золотистым ореолом. Нельзя сказать, чтобы я управлял им целиком и полностью: если кто-то неожиданно выстреливал мне в спину, силовое поле само отражало пулю. Когда я уставал, сияние начинало тускнеть. Что произойдет, если оно погаснет совсем? Эта мысль страшила меня, и я всегда заботился о том, чтобы отдохнуть, когда нуждался в отдыхе.

Когда результаты были готовы, мистер Холмс вызвал меня к себе на квартиру на Парк-авеню — огромную, занимавшую весь пятый этаж, однако жизнь текла лишь в нескольких комнатах. Миссис Холмс умерла от рака поджелудочной железы еще в сороковом, оставив ему дочь-школьницу.

Мистер Холмс угостил меня виски и сигаретой и спросил, что я думаю о фашизме. Мне вспомнились все эти чванные офицеры-эсэсовцы и десантники люфтваффе, и я задумался, как бы поступил с ними теперь, когда стал самым сильным человеком на всей планете.

— Пожалуй, из меня вышел бы неплохой солдат, — сказал я.

Он скупо улыбнулся.

— А вы хотели бы снова стать солдатом, мистер Браун?

Я тут же понял, к чему он клонит. В мире жило зло. Возможно, мне удастся что-то с этим сделать. И этот человек, который сидел по правую руку Франклина Делано Рузвельта, который, в свою очередь, сидел по правую руку самого господа бога — по моему разумению, — просил меня что-то с этим сделать.

— Разумеется, — я ответил утвердительно. Решение было принято за три секунды.

Мистер Холмс пожал мне руку. Потом задал еще один вопрос:

— А как бы вы отнеслись к тому, чтобы работать с цветным?

Я пожал плечами. Он улыбнулся:

— Превосходно. В таком случае вам предстоит познакомиться с духом Джетбоя.

Должно быть, я вытаращил глаза. Его улыбка стала чуть шире.

— Вообще-то его зовут Эрл Сэндерсон. Неплохой парень.

Как ни странно, это имя было мне знакомо.

— Тот самый Сэндерсон, что играл за «Рутгерс»? Первоклассный спортсмен.

Мистер Холмс, похоже, поразился — наверное, спорт его не очень интересовал.

— О, — сказал он. — Думаю, вам предстоит узнать его несколько с другой стороны.

Эрл Сэндерсон-младший родился в кругу, совершенно отличном от моего, — в Гарлеме, Нью-Йорк. Он был на одиннадцать лет меня старше, и я, пожалуй, так до него и не дорос.

Эрл-старший служил проводником на железной дороге — обладатель хороших мозгов, выучившийся всему самостоятельно, горячий поклонник Фредерика Дугласса[14] и Дюбуа.[15] Он был одним из основателей движения «Ниагара», которое впоследствии переросло в Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения, и одним из последних вступил в «Братство проводников спальных вагонов». В бурлящем Гарлеме того времени он чувствовал себя, как рыба в воде.

Эрл-младший в юности подавал большие надежды, и его отец советовал сыну не растратить этот капитал. В школе парень добился исключительных успехов в учении и спорте, а когда в тысяча девятьсот тридцатом следом за Полем Робсоном[16] поступил в «Рутгерс», то несколько университетов сразу предложили ему стипендии.

На втором курсе колледжа он вступил в коммунистическую партию. Позже, когда я узнал его получше, он дал мне понять, что это был единственный разумный выход.

— Великая депрессия только набирала обороты, — говорил он. — Копы отстреливали организаторов профсоюзов по всей стране, а белые нюхнули, каково быть такими же бедняками, как и цветные. Из России в то время приходили кинохроники о фабриках, работающих на полную мощность, а здесь, в Штатах, все фабрики позакрывались, а рабочие голодали. Я считал, что революция — лишь дело времени. Коммунисты были единственными в профсоюзах, кто боролся за равенство. У них был лозунг: «Черные и белые за общее дело», и он казался мне справедливым. Им было плевать, какого цвета у тебя кожа, — они смотрели тебе в глаза и называли товарищем. И это было здорово.

В тридцать первом у него были причины, чтобы вступить в компартию. Позже все эти причины обернулись против нас.

Я не знаю точно, почему Эрл Сэндерсон женился на Лилиан, но хорошо понимаю, почему девчонка столько лет бегала за Эрлом.

Лилиан Эббот познакомилась с Эрлом, когда он был в предпоследнем классе школы. С их первой встречи она проводила с ним каждую свободную минуту. Покупала у него газеты, тратила свои карманные деньги на билеты в театры, посещала радикальные митинги, болела за него на спортивных соревнованиях. В компартию она вступила через месяц после него. А спустя несколько недель после того, как он, получив диплом, покинул «Рутгерс», они поженились.

— Я просто не оставила Эрлу другого выбора, — говорила она. — Единственный способ заставить меня молчать обо всем этом — жениться на мне.

Разумеется, ни один из них не понимал, во что ввязывается. Эрла занимали дела куда более важные, чем он сам, революция, которая, как он считал, была неминуема; к тому же, возможно, он думал, что Лилиан заслуживает немного счастья в это нелегкое время. Его «да» ничего ему не стоило.

Два месяца спустя после свадьбы Эрл сел на пароход, отплывающий в Советский Союз, и на год отправился в университет имени Ленина учиться быть настоящим деятелем Коминтерна. Лилиан осталась дома, работала в лавке своей матери и прилежно ходила на заседания партии, которые в отсутствие Эрла несколько утратили для нее свой интерес. Так она училась, хотя и без особого энтузиазма, быть женой революционера.

Проведя год в России, Эрл отправился в Колумбийский университет обучаться юриспруденции. Лилиан содержала его, пока он не получил диплом и не устроился на работу адвокатом у Азы Филипа Рэндольфа[17] в «Братстве проводников спальных вагонов» — одном из самых радикальных профсоюзов Америки. Эрл-старший, должно быть, очень им гордился.

Великая депрессия пошла на спад, и приверженность Эрла компартии ослабла — возможно, революция все-таки не была столь уж неизбежна. Стачка рабочих «Дженерал моторс» заставила правительство пойти на уступки Конгрессу производственных профсоюзов — пока Эрл в России учился быть революционером. В тысяча девятьсот тридцать восьмом Братство добилось признания «Пульман компани» и Рэндольф наконец начал выплачивать Эрлу жалованье — все эти годы он работал бесплатно. Профсоюз и Рэндольф занимали почти все время Эрла, и на митинги его почти не оставалось.

Когда Советский Союз подписал пакт с Германией, Эрл со злости вышел из компартии. Соглашения с фашистами были не в его духе.

Эрл рассказал мне, что после Перл-Харбора, когда начался набор рабочей силы на оборонные заводы, для белых депрессия закончилась, но из черных работу получили очень немногие. Чаша терпения Рэндольфа и его сторонников наконец переполнилась. Рэндольф пригрозил стачкой железнодорожников — прямо в разгар войны — в сочетании с маршем на Вашингтон. Франклин Делано Рузвельт послал своего миротворца, Арчибальда Холмса, выработать какое-то соглашение. Оно вылилось в Приказ президента за номером 8802, в котором правительственным подрядчикам запрещалось проводить дискриминацию по расовому признаку. То был один из поворотных моментов в истории гражданских прав — и один из величайших успехов за всю карьеру Эрла. Он всегда говорил об этом как об одном из самых важных своих достижений.

На следующей же после Приказа номер 8802 неделе призывная категория Эрла была изменена на 1-А.[18] Работа в профсоюзе железнодорожников не могла защитить его — правительство вознамерилось взять реванш.

Эрл решил пойти добровольцем в военно-воздушные силы, так как всегда мечтал о полетах. Для пилота он был староват, но до сих пор занимался спортом, поэтому его физическая форма позволила с легкостью пройти медкомиссию. На его личном деле значилось «РАФ» — «ранний антифашист»: так официально именовались те, кто был настолько ненадежен, чтобы не любить Гитлера еще до тысяча девятьсот сорок первого.

Его определили в 332-ю истребительную группу — подразделение, целиком состоявшее из чернокожих. Процесс отбора был настолько строгим, что в конце концов в 332-ю попали исключительно профессора, священники, доктора, адвокаты — и все эти незаурядные люди вдобавок демонстрировали задатки первоклассных пилотов. Поскольку ни одно авиационное соединение за океаном не желало принимать чернокожих пилотов, их группа многие месяцы оставалась в Таскеги, не имея никаких других занятий, кроме тренировочных полетов. Они налетали втрое больше любой обычной группы, и, когда в конце концов летчиков все же перевели на базу в Италии, их группа, получившая название «Одинокие орлы», произвела эффект разорвавшейся бомбы.

На своих «сандерболтах» они летали над Германией и над Балканами и участвовали в самых сложных операциях. Истребители произвели свыше пятнадцати тысяч вылетов, и ни один — ни один! — сопровождаемый ими бомбардировщик не был сбит самолетами люфтваффе. Когда об этом стало известно, бомбовые подразделения начали просить, чтобы их самолеты сопровождали именно парни из 332-й группы.

Одним из лучших летчиков был Эрл Сэндерсон, который закончил войну с пятьюдесятью тремя «неподтвержденными» сбитыми самолетами противника. Неподтвержденным их число было потому, что учет не велся — из опасения, что у черных пилотов результаты могут оказаться лучше, чем у белых. А результат Эрла ставил его выше всех остальных американских пилотов, за исключением Джетбоя, который был еще одним сплошным исключением из множества правил.

В тот день, когда Джетбой погиб, Сэндерсон вернулся домой с работы, подхватив, по его мнению, сильный грипп. На следующее утро он проснулся черным тузом, приобретя способность летать, по-видимому, одним усилием воли и развивать скорость до пятисот миль в час. Тахион назвал это умение «проекционным телекинезом».

Эрл тоже оказался крепким орешком, хотя и не таким, как я: пули тоже отскакивали от него. Но артиллерийские снаряды могли его ранить; и я знал, что его страшит возможность столкнуться в воздухе с самолетом. Кроме того, он мог создать перед собой стену силы, нечто вроде распространяющейся ударной волны, которая сметала все на своем пути.

Прежде чем дать знать о себе миру, Эрл пару недель испытывал свои таланты, летая над городом. Когда он наконец показался на глаза людям, мистер Холмс был одним из первых, кто ему позвонил.

Я познакомился с Эрлом на следующий день после того, как мы с мистером Холмсом подписали контракт. К тому времени я уже переехал в одну из гостевых комнат в его квартире и получил запасной ключ.

Я узнал его сразу.

— Эрл Сэндерсон! — воскликнул я еще прежде, чем мистер Холмс успел представить нас друг другу, и пожал ему руку. — Очень много о вас читал, когда вы еще играли за «Рутгерс».

Эрл воспринял мои слова совершенно спокойно.

— У вас прекрасная память, — только и сказал он.

Мы расселись, и мистер Холмс официально объявил нам, чего он хочет от нас и от остальных, которых рассчитывал набрать позже. Эрлу не очень понравился термин «туз», означавший лицо, наделенное полезными способностями, — в противовес «джокеру», как называли тех, кого вирус обезобразил. Он боялся, что подобные термины приведут к возникновению среди тех, кто заразился дикой картой, классовой системы, и не хотел, чтобы мы очутились на верхушке новой социальной пирамиды. Мистер Холмс дал нашей команде официальное название — «Экзоты за демократию», или ЭЗД. Нам предстояло стать зримым олицетворением американских послевоенных идеалов, придать вес американской попытке перестроить Европу и Азию, продолжить борьбу против фашизма и нетерпимости. Короче говоря, Соединенные Штаты собирались создать Золотой век. А нам предстояло стать его символом.

Это было очень заманчиво, и я хотел в этом участвовать. Сэндерсону решение далось несколько труднее. Холмс имел с ним предварительный разговор, в котором попросил его о том же, о чем Бранч Рики впоследствии просил Джеки Робинсона:[19] Эрл не должен был участвовать во внутренней политике, а также обязывался публично заявить, что порвал со Сталиным и марксизмом и намерен вести тихую и мирную жизнь. Его попросили держать себя в руках, терпеливо сносить неизбежное злопыхательство, расизм и высокомерие и никак на них не отвечать.

Потом Эрл рассказывал мне, чего это ему стоило. Тогда он уже отдавал себе отчет в своих силах и знал, что может изменить положение дел одним своим присутствием там, где происходило что-то важное. Полицейские на Юге побоялись бы разгонять митинги за расовую интеграцию, если бы на них присутствовал тот, кто в одиночку мог справиться со всей их компанией. Штрейкбрехеры разлетались бы перед его волной силы. Реши он войти в какой-нибудь ресторан, куда черных обычно не пускали, вся морская пехота не смогла бы выкинуть его оттуда — по крайней мере, не разнеся все здание по кирпичику.

Но мистер Холмс объяснил, что если Сэндерсон станет использовать свою силу таким образом, то расплачиваться за это придется не ему, на дубовых ветках по всей стране закачаются сотни невинных чернокожих.

Эрл дал мистеру Холмсу те гарантии, на которых тот настаивал. На следующий же день мы вдвоем начали вершить историю.

ЭЗД никогда не были частью правительства Соединенных Штатов. Мистер Холмс совещался с Государственным департаментом, но платил нам с Эрлом из своего кармана, а я жил в его квартире.

Первым делом предстояло разобраться с Пероном. Он не так давно победил на президентских выборах в Аргентине, результаты которых были известны заранее, и медленно, но верно превращал себя в южноамериканский вариант Муссолини, а страну — в прибежище для фашистов и военных преступников. «Экзоты за демократию» вылетели на юг, чтобы посмотреть, нельзя ли что-нибудь с этим сделать.

Оглядываясь назад, я недоумеваю: что нами двигало? Мы намеревались свергнуть конституционное правительство чужой огромной страны и не испытывали по этому поводу никаких сомнений… Даже Эрл согласился не раздумывая. Наверное, все дело в том, что только что закончилась многолетняя борьба с фашистами в Европе и для нас не было никакой принципиальной разницы, куда отправиться их добивать.

К тому времени нас уже стало трое: Дэвида Герштейна на самолет привел его язык. Еще недавно он был платным игроком в шахматы из Бруклина, одним из тех говорливых кучерявых молодых людей, которых можно видеть по всему Нью-Йорку: они продают страховки от Потопа, подержанные покрышки или сшитые на заказ костюмы из какого-нибудь нового чудо-волокна, которое ничем не уступает кашемиру, — и вот он уже член ЭЗД и вообще большая шишка. К нему невозможно было не проникнуться симпатией, и с ним невозможно было не соглашаться. Кожа Дэвида выделяла феромоны, от которых вас охватывала любовь к нему и к целому миру и создавалась атмосфера всеобщего дружелюбия и внушаемости. Он мог уговорить албанского сталиниста встать на голову и петь «Наш звездно-полосатый флаг» — по крайней мере, до тех пор, пока он с его феромонами оставался в непосредственной близости. Потом, когда албанский сталинист приходил в чувство, он немедленно раскаивался и пускал себе пулю в лоб.

Мы договорились держать способности Дэвида в секрете. Распустили слухи о том, что он — пронырливый супермен, вроде Тени,[20] и что он служит в нашей разведке. На самом же деле он сопровождал нас на встречи с разными людьми и заставлял их соглашаться с нами. Это неизменно ему удавалось.

Перон еще не подмял под себя всю власть — он находился на своей должности всего четыре месяца. На то, чтобы устроить переворот, у нас ушло две недели. Герштейн с мистером Холмсом встречались с армейскими офицерами, и очень скоро те клялись, что поднесут им голову Перона на тарелочке, а если впоследствии они и передумывали, честь не позволяла им отказаться от своих обещаний.

В утро переворота я определил некоторые границы своих возможностей. В армии я почитывал комиксы, и в них, когда плохие парни пытались скрыться на своих машинах, Супермен прыгал перед машиной, и она отскакивала от него. В Аргентине я попытался повторить такой трюк. Одному майору-перонисту нужно было любой ценой не дать добраться до командного пункта, я прыгнул перед его «Мерседесом», и меня отбросило на две сотни футов, прямо в статую Хуана II. собственной персоной. Загвоздка оказалась в том, что машина была тяжелее меня. Когда два предмета сталкиваются, в сторону отлетает тот объект, чей импульс меньше, а импульс впрямую зависит от веса. Насколько силен более легкий объект, значения при этом не имеет.

Это кое-чему меня научило. Я столкнул статую Перона с пьедестала и швырнул ею в машину. Больше ничего не потребовалось.

В жизни туза есть и еще кое-какие моменты, о которых ничего не пишут в комиксах. Помнится, тузы из комиксов хватали дула танковых орудий и связывали их в узел. На самом деле это осуществимо, но без рычага тут не обойтись. Нужно упереться ногами во что-нибудь твердое, чтобы иметь опору. Мне было куда проще нырнуть под танк и снять его с гусениц. После этого я перебегал на другую сторону, обхватывал дуло руками, подставлял плечо и дергал дуло вниз. Плечо при этом служило точкой опоры, и я без труда обвивал орудийное дуло вокруг себя. Так я поступал, когда у меня не было времени. Если же оно у меня было, я пробивал себе проход в днище танка и разрывал его изнутри.

Но я отвлекся. Вернемся к нашему Перону.

Была пара важных дел, которые необходимо было сделать. До некоторых махровых перонистов нам добраться не удалось, а один из них был командиром бронетанкового батальона, расквартированного в укрепленном лагере в предместье Буэнос-Айреса. Я поднял один из танков и бросил его набок перед воротами, а потом просто налег на него плечом и держал, пока другие танки сминали друг друга в попытках сдвинуть его с места. Эрл тем временем обезвредил авиацию Перона. Он просто подлетал сзади к самолетам на взлетно-посадочной полосе и отрывал от них стабилизаторы.

Демократия могла торжествовать победу. Перон со своей блондинкой-потаскушкой удрал в Португалию. А я позволил себе немного расслабиться. Пока хлынувшие на улицы толпы ликующих представителей среднего класса праздновали, я уединился в гостиничном номере с дочкой французского посла. Слушая восторженный рев толпы за окном и ощущая на губах вкус шампанского и Николетты, я сделал вывод, что это куда приятнее, чем летать.

Эта операция прославила наши имена. Большую часть времени я не вылезал из старой армейской формы, и именно в таком виде меня и запомнили. Сэндерсон носил форму офицера авиации со споротыми знаками отличия, ботинки, шлем, очки, шарф и видавшую виды кожаную летную куртку с эмблемой 332-й истребительной группы. Когда он не летал, то снимал шлем и надевал вместо него старый черный берет, который постоянно таскал в кармане брюк. Частенько, перед тем как появляться на публике, нас с Эрлом просили надеть нашу форму, чтобы ни у кого не возникло сомнений, кто перед ними. Людям, похоже, и в голову не приходило, что большую часть времени мы ходим в костюмах с галстуками, как и все остальные.

Чаще всего мы с Эрлом оказывались вдвоем в бою и поэтому в конце концов стали лучшими друзьями. На войне люди сходятся очень быстро. Я рассказывал ему о своей жизни, о войне, о женщинах. Он был более сдержан — возможно, не знал, как я посмотрю на его эскапады с белыми девчонками, — но в конце концов однажды ночью, когда мы находились на севере Италии в поисках Бормана, я узнал об Орлене Гольдони.

— По утрам я рисовал ей чулки, — рассказывал Эрл. — Тогда девушки разрисовывали себе ноги, чтобы было похоже, будто на них шелковые чулки. Вот я карандашом для глаз рисовал сзади швы. — Он улыбнулся. — От этой работенки я никогда не отказывался.

— Не проще ли было подарить ей пару чулок? — спросил я. Достать их было несложно. Военные писали друзьям и родным в Штаты и просили прислать им чулки.

— Я дарил, и не одну пару, — пожал плечами мой чернокожий приятель, — но она всегда раздавала их подругам.

У Эрла не было ее фотокарточки — видимо, из опасения, что Лилиан может найти ее, — но позже я не раз видел ее в фильмах, когда ее провозгласили европейской Вероникой Лейк.[21] Взъерошенные белокурые волосы, широкие плечи, хрипловатый голос. Героини Лейк были холодны, а Гольдони, напротив, создавала образы знойных красоток. В фильмах она была в роскошных шелковых чулках, но ноги под ними были еще лучше, и в фильмах их демонстрировали крупным планом столько раз, сколько, по мнению режиссера, это могло сойти ему с рук. Могу себе представить, сколько удовольствия получал Эрл, разрисовывая ее.

Познакомились они в Неаполе, где она была певичкой в кабаре — одном из немногих, куда допускали чернокожих солдат. В свои восемнадцать она вовсю приторговывала на черном рынке, а до этого была связной у итальянских коммунистов. Сэндерсону хватило одного взгляда на нее, чтобы потерять голову. Наверное, то был единственный раз в его жизни, когда он позволил себе расслабиться. Он отчаянно рисковал: по ночам самовольно покидал аэродром, всеми правдами и неправдами обходил стороной патрули военной полиции, чтобы побыть с ней, а на заре украдкой пробирался обратно на взлетное поле, чтобы тут же вылететь куда-нибудь на Бухарест или Плоешти…

— Мы знали, что не сможем быть вместе, — продолжал Эрл. — Понимали, что война рано или поздно закончится. — В его глазах было отсутствующее выражение, воспоминание о боли, и я видел, какой след Лена оставила в его жизни. — Мы оба были взрослые люди. — Глубокий вздох. — В общем, мы расстались. Я демобилизовался и вернулся в профсоюз. С тех пор мы не виделись. — Он покачал головой. — А теперь она играет в кино. Я не видел ни одного ее фильма.

На следующий день мы нашли Бормана. Я ухватился за его монашеский капюшон[22] и так тряхнул его, что у него лязгнули зубы. Мы передали его представителю Международного трибунала для суда над военными преступниками и позволили себе несколько дней отдыха.

Таким взвинченным, как в те дни, я Эрла еще не видел никогда. Он то и дело скрывался, чтобы сделать телефонный звонок. Нас вечно осаждали толпы журналистов, и Сэндерсон дергался от каждой вспышки. В первый же вечер он сбежал из нашего гостиничного номера и не появлялся три дня.

Обычно это я вел себя подобным образом, стараясь улизнуть на свидание с очередной красоткой. От Эрла я такого не ожидал.

Те выходные он провел с Леной в крошечном отельчике к северу от Рима. В понедельник утром их снимками пестрели все итальянские газеты — каким-то образом журналисты пронюхали об этом свидании. Я гадал, узнала ли подробности Лилиан, и если да, то что она об этом думает.

Эрл, чернее тучи, появился примерно в полдень понедельника, как раз вовремя, чтобы успеть на свой рейс в Индию: он летел в Калькутту на встречу с Ганди. Закончилось дело тем, что Сэндерсон своим телом закрыл Махатму от пуль, которые какой-то фанатик выпустил в него на ступенях храма, и теперь все газеты только и писали об Индии, а об итальянском происшествии позабыли. Как мой приятель потом объяснялся с Лилиан, я понятия не имею. Не знаю уж, что он ей наплел, но совершенно уверен — Лилиан ему поверила. Она всегда ему верила.

Славное было время. Теперь, когда в Южную Америку дорога фашистам была заказана, они были вынуждены оставаться в Европе, где искать их было куда легче. После того как нам удалось выудить Бормана из его монастыря, мы вытащили Менгеле[23] с чердака на баварской ферме и так близко подобрались к Айхману[24] в Австрии, что он запаниковал и угодил прямо в руки к советскому патрулю, и русские пристрелили его без лишних слов. Дэвид Герштейн со своим дипломатическим паспортом пробрался в Эскориал[25] и уговорил Франко выступить в прямом радиоэфире с заявлением, в котором он отрекался от престола и созывал выборы, после чего Дэвид сопровождал его в самолете во время полета в Швейцарию. Следом за Испанией выборы были объявлены в Португалии, и Перону пришлось искать прибежища в Нанкине, где он стал военным советником генералиссимуса.[26] Нацисты покидали Иберию десятками, и многие из них были пойманы.

Мои дела шли в гору. Жалованье, которое платил мне мистер Холмс, было невелико, но я прилично заработал на рекламе «Честерфильда» и на том, что продал свою историю журналу «Лайф»; кроме того, я часто выступал с речами за плату — мистер Холмс даже нанял специального человека, который писал для меня тексты. Моя половина квартиры на Парк-авеню не стоила мне ни цента, равно как никто не принуждал меня платить за еду. Меня посещало такое количество девчонок, что домовладелец задумался о том, чтобы установить вращающуюся дверь. Помимо всего этого, мне регулярно приходили кругленькие суммы за статьи, выходящие под моим именем, — вроде «Почему я верю в терпимость», «Что для меня значит Америка» и «Зачем нам нужна ООН». Ребята из Голливуда были не прочь заключить со мной долгосрочный контракт и суммы предлагали поистине астрономические, но тогда они меня не интересовали. Мне хотелось посмотреть мир.

Газеты стали все чаще и чаще называть Эрла Черным Орлом, по названию его 332-й истребительной группы, «Одинокие орлы». Он был от этого не в восторге. Дэвид Герштейн для тех немногих, кто знал о его таланте, стал Парламентером. Меня, естественно, прозвали Золотым Мальчиком. Я не возражал.

Еще одного члена «Экзоты за демократию» обрели в лице Блайз Стэнхоуп ван Ренссэйлер, которую газеты тут же окрестили Мозговым Трестом. Это была утонченная бостонская аристократка, настоящая леди до мозга костей, трепетная, как породистая скаковая кобыла, и вышедшая замуж за какого-то нью-йоркского проходимца-конгрессмена, родив ему трех ребятишек. Она обладала той красотой, которую замечаешь не сразу, но, заметив, только диву даешься, как мог раньше не обращать на нее внимания. Думаю, она и сама вряд ли понимала, до какой степени хороша. Блайз умела впитывать чужое сознание. Воспоминания, способности — все.

Дама была лет на десять меня старше, но это меня не отпугивало, и очень скоро я начал заигрывать с ней. Я никогда не испытывал недостатка в женском внимании, и об этом было известно всем и каждому, так что если Блайз вообще хоть что-то обо мне знала — а я в этом не уверен, поскольку мой разум не представлял для нее никакого интереса, — то она не могла воспринимать меня всерьез.

В конце концов подонок-муженек Генри выкинул ее на улицу, и она заглянула к нам с Холмсом в поисках ночлега. Холмса не было дома, и я, изрядно набравшись его двадцатилетнего бренди, предложил ей ночевать у нас, точнее, в моей постели. Она влепила мне честно заслуженную пощечину, развернулась и вышла прочь.

Не думал, что она примет это предложение так серьезно. Уж ей-то следовало бы это понимать. Хотя, если уж на то пошло, мне тоже. Тогда, в сорок седьмом, многие с большей легкостью женились, чем позволяли себе кем-то увлечься. Я был исключением. А Блайз была слишком трепетной, чтобы играть с ней в эти игры: половину времени она балансировала на грани нервного срыва, со всеми теми сведениями, которыми была битком набита ее голова, и чего ей только не хватало, так это поползновений неотесанного деревенского парня из Дакоты в ту самую ночь, когда развалился ее брак.

Вскоре Блайз сошлась с Тахионом. Тот факт, что мне предпочли существо с другой планеты, довольно болезненно ударил по моему самолюбию, но к тому времени я уже успел неплохо узнать Таха и решил, что, несмотря на его пристрастие к парче и бархату, он нормальный парень. Если он сумеет сделать Блайз счастливой, то я и слова поперек не скажу. Наверное, в нем все-таки было что-то такое, раз даже такой синий чулок, как Блайз, согласилась жить в грехе.

Термин «туз» вошел в моду как раз после того, как Блайз вступила в ЭЗД, так что внезапно мы стали «Четырьмя тузами». Мистер Холмс был демократическим тузом в рукаве, или пятым тузом.

Поразительно, какое количество льстецов нас окружало. Публика просто не позволила бы нам сделать что-нибудь неправильное. Даже закоренелые расисты говорили об Эрле Сэндерсоне «наш цветной летчик». Когда он высказывался о расовой сегрегации, или мистер Холмс — о популизме, люди слушали их с раскрытым ртом.

Думаю, Эрл сознательно манипулировал своим имиджем. Он был умен и отлично представлял себе механизм работы прессы. Обещание, с такой внутренней борьбой данное им мистеру Холмсу, оказалось совершенно оправданным. Он сознательно лепил из себя черного героя, идеальную фигуру для подражания. Спортсмен, стипендиат, профсоюзный лидер, герой войны, безупречный муж, туз. Он стал первым чернокожим, попавшим на обложку «Таймс» и «Лайф». Он сместил Робсона с пьедестала чернокожего идола, что тот скрепя сердце признал, сказав: «Я не умею летать, зато Эрл Сэндерсон не умеет петь». Относительно этого Робсон, кстати сказать, заблуждался.

Эрл вознесся так высоко, как еще никогда в жизни. Вот только он не задумывался о том, что случается с колоссами, когда людям становится известно об их глиняных ногах.

Закат «Четырех тузов» начался в следующем, сорок восьмом году. Когда коммунисты готовы были взять верх в Чехословакии, мы спешно вылетели в Германию, а потом все вдруг отменили. Кто-то в Госдепе решил, что ситуация слишком сложная и нам будет не под силу с ней справиться, и попросил мистера Холмса не вмешиваться. Потом до меня дошел слух, будто бы правительство проводило собственный набор тузов на секретную службу, их заслали туда, и они провалили все дело. Так это или нет — не знаю.

Затем, два месяца спустя после чехословацкого фиаско, нас послали в Китай — спасать миллиард с лишним человек для демократии. Тогда это было неочевидно, но мы проиграли борьбу еще до того, как вступили в нее. На бумаге дело казалось поправимым: армия Гоминьдана еще удерживала все главные города, была превосходно оснащена по сравнению с Мао и его войсками, и все знали, что генералиссимус — гений. Если бы это было не так, почему тогда «Таймс» дважды объявляла его «человеком года»?

Однако коммунисты уверенно продвигались на юг со скоростью двадцать три с половиной мили в день — в солнце и в непогоду, зимой и летом, перераспределяя землю на своем пути. Остановить этот победный марш не могло ничто — и уж точно не генералиссимус.

Когда нас вызвали, генералиссимус подал в отставку — он делал это время от времени, просто чтобы доказать всем, что незаменим. Поэтому «Четыре туза» встретились с новым президентом, неким Ченом, который то и дело оглядывался через плечо, опасаясь, как бы его не сместили, когда «великий человек» решит вновь эффектно появиться на сцене, чтобы спасти страну.

К тому времени Соединенные Штаты были готовы отдать север Китая и Маньчжурию, которые Гоминьдан и так уже потерял, отстаивая крупные города. План состоял в том, чтобы сохранить для генералиссимуса юг, разделив страну надвое. Таким образом Гоминьдан получал шанс упрочить свои позиции на юге и подготовиться к тому, чтобы взять реванш, а коммунисты получали северные города, которые доставались им без борьбы.

Мы все были там — я имею в виду «Четыре туза» и Холмса. Блайз включили в группу в качестве научного консультанта, и она взялась просвещать местных жителей относительно гигиены, ирригации и вакцинации. Там же были и Мао, и Чжоу Эньлай,[27] и президент Чен. Генералиссимус остался в Гуанчжоу — дулся в своей палатке, Народно-освободительная армия осаждала Мукден в Маньчжурии, а остальные ее части все так же уверенно продвигались на юг, двадцать три с половиной мили каждый день, под руководством Линь Бяо.[28]

У нас с Эрлом дел было не так уж много. Мы были наблюдателями, а наблюдали мы, главным образом, делегатов. Гоминьдановцы были на удивление вежливы, хорошо одевались, а их затянутые в униформу слуги сновали повсюду, выполняя их поручения. Когда они разговаривали друг с другом, со стороны это выглядело, как менуэт.

Члены НОА[29] были умными и исполненными достоинства служаками — в том смысле, в каком можно назвать служакой настоящего солдата, и крахмальное чистоплюйство гоминьдановцев было им совершенно чуждо. Они побывали на войне и не привыкли проигрывать. Это я увидел с первого же взгляда.

Это стало для меня потрясением. Все, что я знал о Китае, было почерпнуто из книг Перл Бак.[30] Да, и еще то, что генералиссимус — бесспорный гений.

— Эти ребята воюют с теми ребятами? — спросил я у Эрла.

— Те ребята, — мой приятель махнул на толпу гоминьдановцев, — ни с кем не воюют. Они прикрывают свои задницы и удирают. В том-то все и дело.

— Мне это не нравится, — сказал я.

Вид у Сэндерсона был довольно унылый.

— Мне тоже, — сказал он. Потом сплюнул на землю. — Гоминьдановские чиновники воруют землю у крестьян. Коммунисты отдают им землю обратно, и поэтому народ поддерживает их. Но как только они выиграют войну, то тут же заберут землю назад, как Сталин.

Эрл отлично разбирался в истории — а я просто читал газеты.

За две недели мистер Холмс выработал основную стратегию переговоров, и тогда за дело взялся Дэвид Герштейн. Стоило ему только войти в зал, как через несколько минут Чен с Мао улыбались друг другу, как два встретившихся после долгой разлуки школьных товарища, а после затяжных переговоров формальное соглашение о разделе Китая наконец было достигнуто. Гоминьдану и НОА было приказано стать друзьями и сложить оружие.

Идиллия не продлилась и нескольких дней. Генералиссимус, которому, вне всякого сомнения, доложил о нашем вероломстве экс-полковник Перон, разорвал соглашение и вернулся спасать Китай. Линь Бяо продолжил свое неудержимое продвижение на юг. После нескольких грандиозных сражений бесспорный гений генералиссимуса очутился на островке, охраняемом американским флотом, — вместе с Хуаном Пероном и его белобрысой лахудрой, которым снова пришлось сматывать удочки.

Мистер Холмс рассказывал мне, что, когда он летел обратно над Тихим океаном с договором о разделе в кармане, в то время как соглашение было разорвано у него за спиной, и ликующие толпы в Гонконге, Маниле, Оаху и Сан-Франциско изрядно поредели, он все время вспоминал Невилла Чемберлена с его клочком бумаги. Чемберленовский «мир в Европе» обернулся кровавой войной, превратив самого Чемберлена в мировое посмешище: этот человек, исполненный самых благих намерений, принял желаемое за действительное и слишком доверился людям, куда более него искушенным в закулисных играх.

Мистер Холмс наступил на те же грабли. Он не понимал, что, пока он продолжал жить по старинке и бороться за прошлые идеалы — за демократию, либерализм, справедливость и интеграцию, — мир вокруг него изменялся, а он оставался прежним, и именно поэтому мир в конце концов неминуемо должен был перемолоть его в своих жерновах.

В то время общественное мнение еще было к нам снисходительно, но публика запомнила, что мы ее разочаровали. Ее энтузиазм немного поугас.

Возможно, время «Четырех тузов» просто прошло. Все крупные военные преступники были пойманы, фашизм находился в загоне, а неудачи в Чехословакии и Китае продемонстрировали нам наши пределы.

Когда Сталин начал блокаду Берлина, мы с Эрлом вылетели туда. На мне снова была моя походная форма, на Эрле — кожаная куртка. Он барражировал[31] над проволочными заграждениями русских, а я получил от армии джип с личным водителем. В конце концов Сталин пошел на попятный.

Однако наша деятельность становилась все более и более единоличной. Блайз разъезжала по научным конференциям, а оставшееся время проводила главным образом с Тахионом. Эрл устраивал демонстрации за гражданские права и выступал с речами по всей стране. Мистер Холмс с Дэвидом Герштейном работали в предвыборном штабе Генри Уоллеса: близились выборы.

Я выступал вместе с Эрлом на митингах Городской лиги[32] и несколько раз, чтобы выручить мистера Холмса, высказывался в поддержку мистера Уоллеса. Кроме того, я получал отличные деньги за то, что повсюду разъезжал на последней модели «Крайслера», и за разговоры об американизме.

После выборов я отправился в Голливуд и начал работать у Луиса Майера.[33] Там я получал совершенно неслыханные деньги, о каких и мечтать даже не мог, а слоняться без дела по квартире мистера Холмса мне уже начало наскучивать. Большую часть своих вещей я оставил там, решив, что все равно скоро вернусь обратно.

Я получал по десять тысяч в неделю, завел себе агента, бухгалтера и секретаршу, которая отвечала на телефонные звонки, и еще человека, который организовывал мне рекламу, а моей единственной обязанностью остались уроки актерского мастерства и танцев. Играть я пока не играл: со сценарием моего фильма что-то застопорилось. Еще бы: никто и никогда прежде не снимал картину, главным героем которой был белокурый супермен.

В конце концов они родили сценарий, в основу которого были положены наши приключения в Аргентине (вернее, весьма вольная их интерпретация); называлось это творение «Золотой мальчик». За использование этого названия Клиффорду Одетсу[34] отвалили кругленькую сумму, а учитывая то, что произошло между мной и Одетсом впоследствии, в этой перекличке названий была определенная доля иронии.

Когда я прочитал сценарий, он мне страшно не понравился. Я сам был прототипом героя, который меня вполне устраивал. В фильме его звали Джон Браун. Но Герштейна превратили в сына священника из Монтаны, а персонаж Арчибальда Холмса вместо политика из Виргинии стал агентом ФБР. Но хуже всего обошлись с Эрлом Сэндерсоном — из него сделали полное ничтожество, черномазого мальчика на побегушках, который появлялся всего в нескольких сценах, да и то лишь затем, чтобы получить от Джона Брауна очередной приказ, отчеканить: «Есть, сэр!», и взять под козырек. Я позвонил на студию, чтобы высказать свое мнение.

— Мы не можем задействовать его в слишком многих сценах, — было мне сказано. — Иначе потом придется вырезать его из южной версии.

Я спросил своего исполнительного продюсера, о чем это он.

— Если мы собираемся пускать картину в прокат на Юге, в ней не должно быть цветных, иначе ее никто не станет показывать. Мы пишем сценарии с таким расчетом, чтобы можно было без ущерба вырезать из фильма все сцены с участием ниггеров.

Я опешил — понятия не имел, что такое вообще бывает.

— Послушайте, я произносил речи перед Национальной ассоциацией содействия прогрессу цветного населения и Городской лигой. Я фотографировался для «Ньюсуик» с Мери Маклеод Бетюн.[35] Я не могу себе позволить в этом участвовать.

Голос в телефонной трубке стал жестким.

— Загляните в свой контракт, мистер Браун. Нам не требуется вашего одобрения сценария.

— Я и не собираюсь одобрять ваш сценарий. Я хочу получить такой сценарий, который признает определенные факты моей жизни. Если я сыграю в таком фильме, мне больше в жизни никто не поверит. Вы подрываете мою репутацию ко всем чертям!

И понеслось. Я пустил в ход кое-какие угрозы, и исполнительный продюсер пустил в ход кое-какие угрозы. После этого мне позвонил мой бухгалтер и стал объяснять, что произойдет, если те десять штук, которые я получал в неделю, перестанут капать на мой счет, а мой агент сказал, что у меня нет никакого законного права возражать.

В конце концов я позвонил Эрлу и рассказал ему, что происходит.

— Сколько-сколько они тебе платят? — переспросил он.

Я повторил сумму.

— Послушай, — сказал он. — Твои дела с Голливудом касаются только тебя. Но в кино ты новичок, и для них ты — кот в мешке. Ты вступился за правое дело, и это хорошо. Но если ты хлопнешь дверью, ни мне, ни Городской лиге от этого не будет ни холодно ни жарко. Оставайся в деле и сделай себе имя, а потом воспользуйся им. А если тебя так уж задает совесть, утешай себя мыслью, что в случае чего Лиге твои десять штук в неделю всегда пригодятся.

В общем, я согласился. Мой агент состряпал соглашение со студией, по которому любые изменения в сценарии должны были производиться только с моего ведома. Мне удалось добиться, чтобы ФБР из сценария выкинули и персонаж Холмса не имел никакого касательства к правительству, а роль Сэндерсона я попытался сделать чуть более интересной.

Я отсмотрел первые снятые эпизоды, и они оказались неплохими. Собственная игра мне понравилась — во всяком случае, я выглядел естественно, даже в том кадре, где я преграждал дорогу несущемуся на огромной скорости «Мерседесу» и тот отскакивал от моей груди. В этой сцене пришлось применить комбинированную съемку.

Фильм в конце концов сняли, а я принялся кочевать с одной вечеринки в честь окончания съемок на другую, не успевая даже просохнуть. Три дня спустя я очнулся в Тихуане с раскалывающейся от боли головой и подозрением, что я только что совершил какую-то глупость. Хорошенькая блондиночка, которую я обнаружил в своей постели, пояснила мне, какую именно. Оказывается, мы с ней поженились. Когда она отправилась в ванную, я заглянул в свидетельство о браке и выяснил, что ее зовут Ким Вольф. Она была какой-то никому не известной актрисулькой из Джорджии, вот уже шесть лет обивавшей пороги в Голливуде.

После таблетки аспирина и нескольких глотков текилы брак показался мне не такой уж безумной идеей. Возможно, теперь, когда моя карьера пошла в гору, мне настало наконец время остепениться.

Я купил старый дом Рональда Колмана[36] в псевдоанглийском загородном стиле — на Саммит-драйв, в Беверли-Хиллз, и въехал в него вместе с Ким, обоими нашими секретарями, парикмахером Ким, двумя шоферами, двумя горничными… Внезапно все эти люди оказались у меня на содержании, а я и сам толком не понимал, откуда они вдруг взялись.

Следующим был фильм «История Рикенбакера».[37] Снимать его должен был Виктор Флеминг,[38] Фредрику Марчу предстояло играть Першинга,[39] а Джун Эллисон — медсестру, в которую я по сценарию должен был влюбиться. Не кто иной, как Дьюи Мартин должен был сыграть Рихтгофена,[40] чью тевтонскую грудь мне предстояло нашпиговать американским свинцом — плевать, что настоящего Рихтгофена на самом деле подбил кто-то другой. Снимать собирались в Ирландии — с астрономическим бюджетом и полчищами статистов. Я твердо решил научиться управлять самолетом, чтобы самостоятельно исполнять часть трюков. Ради этого я даже разорился на международный звонок Эрлу.

— Привет, — сказал я. — Я наконец-то научился летать.

— Некоторые деревенские, — сказал он, — вечно тормозят.

— Виктор Флеминг хочет сделать из меня настоящего туза.

— Джек, — в его голосе прозвучало веселье, — ты и так туз.

Я слегка опешил — во всей этой суматохе как-то позабылось, что вовсе не «МГМ» сделала меня звездой.

— Пожалуй, ты прав.

— Тебе следовало бы почаще бывать в Нью-Йорке, — заметил Сэндерсон. — Чтобы не забывать, что происходит в реальном мире.

— Ну да. Обязательно. Поговорим о самолетах.

— Непременно.

В Нью-Йорк я заехал на три дня по пути в Ирландию. Ким со мной не поехала: благодаря мне ей дали роль, и на время съемок она с потрохами принадлежала «Уорнер Бразерс». В любом случае, она была южанка до мозга костей, и когда однажды мы встречались с Эрлом при ней, она явно чувствовала себя не в своей тарелке, так что ее отсутствие меня не расстроило.

В Ирландии я проторчал семь месяцев — погода была такой поганой, что мы никак не могли доснять фильм. Дважды мы с Ким встречались в Лондоне — оба раза она прилетала на неделю, — но все остальное время я был предоставлен сам себе. Я хранил ей верность — в моем понимании, то есть не спал ни с одной девицей больше двух раз кряду. Я неплохо наловчился водить самолет, так что несколько раз даже заслуживал похвалу у профессиональных пилотов-каскадеров.

Когда я вернулся обратно в Калифорнию, мы с Ким провели пару недель в Палм-Спрингс. Премьера «Золотого мальчика» должна была состояться через два месяца. В последний день в Палм-Спрингсе, в тот самый миг, когда я вылезал из бассейна, какой-то клерк из конгресса, взмокший в своем костюме с галстуком, подошел ко мне и вручил розовый бланк.

Это оказалась судебная повестка. Мне было предписано явиться в Комитет Палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности (КРААД) рано утром во вторник.

Меня это скорее раздосадовало, чем что-либо еще. Я решил, что меня спутали с каким-нибудь другим Джеком Брауном. Я позвонил в «МГМ» и поговорил с каким-то парнем из юридического отдела. Однако едва скрыл свое удивление, когда услышал:

— А-а, мы так и думали, что вам в ближайшее время пришлют повестку.

— Погодите. Откуда вы могли это знать?

На секунду повисла неловкая тишина.

— Мы придерживаемся политики сотрудничества с ФБР. Послушайте, мы договорились с одним нашим поверенным, чтобы встретил вас в Вашингтоне. Просто расскажете Комитету все, что вам известно, и на следующей неделе сможете возвратиться обратно в Калифорнию.

— Эй! Какое отношение к этому имеет ФБР? И почему вы не предупредили меня? И вообще, в чем этот чертов Комитет меня подозревает?

— Это имеет какое-то отношение к Китаю, — сказали на том конце провода. — По крайней мере нас следователи спрашивали именно об этом.

Я в бешенстве швырнул трубку, но через минуту вновь поднял ее, чтобы позвонить мистеру Холмсу. Они с Эрлом и Дэвидом тоже утром получили повестки и пытались связаться со мной, но не могли отыскать меня в Палм-Спрингсе.

— Они пытаются свалить «Тузов», Джек, — сообщил мне Сэндерсон. — Садись на первый же самолет на восток. Надо поговорить.

Я стал собирать вещи, но тут вошла Ким, одетая в свой белый теннисный костюм — ее урок только что кончился. Запыхавшаяся, она выглядела так привлекательно, как ни одна из других знакомых мне женщин.

— Что случилось? — спросила она.

Я махнул на розовую повестку.

Ее реакция была мгновенной и очень меня удивила.

— Я позвоню на студию. Тебе нужен адвокат.

Я тупо наблюдал, как она поднимает трубку и набирает номер. По спине у меня побежали мурашки.

— Хотел бы я знать, что происходит.

Но я знал, и это знание было ужасающим в своей отчетливости и неумолимости.

Настоящий страх овладел мною позже. КРААД взялся за Голливуд в сорок седьмом: предположительно Комитет расследовал подрывную деятельность коммунистов в киноиндустрии — идея была совершенно абсурдная, поскольку ни одному коммунисту не удалось бы ничего пропагандировать в своих фильмах без ведома и разрешения людей уровня мистера Майера и братьев Уорнер. Те, кого обвинили, в прошлом или настоящем были коммунистами, и они со своими адвокатами выбрали линию защиты, основанную на Первой поправке, которая гарантировала каждому гражданину свободу слова и объединений.

Комитет растоптал их, как стадо буйволов — клумбу с маргаритками. Всех десятерых за отказ сотрудничать обвинили в неуважении к Конгрессу, а когда несколько лет спустя их апелляции были отклонены, они загремели в тюрьму. Члены «десятки» полагали, будто Первая поправка защитит их, а обвинения в неуважении рассыплются самое позднее через несколько недель. Вместо этого обжалования затянулись на годы, вся «десятка» отправилась за решетку, и, отбыв срок, ни один из них не смог найти себе работу.

Именно тогда возник так называемый черный список. Мои старые знакомцы из Американского легиона, после приснопамятных столкновений с фермерами в годы Великой депрессии освоившие более тонкую тактику, опубликовали список известных или подозреваемых коммунистов, чтобы ни один работодатель ни под каким предлогом не мог нанять человека из этого списка. Если он все же нанимал кого-либо из неблагонадежных, он сам пополнял ряды подозреваемых и его имя могло также оказаться в этом списке.

Ни один из тех, кто предстал перед КРААД, не совершал никакого преступления — в том смысле, в каком его определял закон. Они оказались под следствием не за преступную деятельность, но за свои убеждения. Комитет не имел конституционного права преследовать этих людей, черный список был незаконным, доказательства по большей части основывались на слухах и были неприемлемыми в суде… но это ничего не меняло. Их все равно осудили.

КРААД некоторое время молчал, отчасти по той причине, что его председатель, Парнелл, угодил за решетку за финансовые махинации, отчасти потому, что «голливудская десятка» все еще обжаловала свои приговоры. Но привычка к оглушительной славе за то время, пока комитетчики расправлялись с Голливудом, оказалась очень сильной, тем более что общественность впала в совершеннейшее безумие от процессов по делу Розенбергов[41] и Алджера Хисса,[42] поэтому они решили, что настала пора устроить еще одно громкое расследование. Новый председатель КРААД, Джон С. Вуд из Джорджии, замахнулся на самую крупную дичь на планете.

На нас.

Поверенный «МГМ» встретил меня в вашингтонском аэропорту.

— Я бы не советовал вам встречаться с мистером Холмсом или мистером Сэндерсоном, — заявил он.

— Не говорите глупостей.

— Они будут пытаться уговорить вас прибегнуть к защите на основе Первой или Пятой поправок, — сказал юрист. — Первая поправка не поможет: все апелляции на этом основании отклоняются. Пятая же позволяет не давать показаний против самого себя, но если вы на самом деле не совершали ничего противозаконного, то не можете прибегнуть к такой тактике — если только не хотите выглядеть виновным.

— И ты больше не сможешь найти себе работу, Джек, — вставила Ким. — «Метро» даже не выпустит в прокат твои картины. Американский легион будет пикетировать кинотеатры по всей стране.

— С чего ты взяла, что я смогу работать, даже если стану с ними сотрудничать? — спросил я. — Чтобы попасть в черный список, достаточно просто получить этот чертов вызов.

— Мистер Майер уполномочил меня сообщить вам от его имени, — сказал юрист, — что вы останетесь на студии, если станете сотрудничать с Комитетом.

Я покачал головой и ухмыльнулся.

— Я намерен поговорить с мистером Холмсом сегодня же вечером. Мы же «Тузы», а не кто-нибудь. Если нам не под силу задать трепку какому-то жирному конгрессмену из Джорджии, мы не заслуживаем работы.

Итак, я встретился с мистером Холмсом, Эрлом и Дэвидом в «Стетлере». Ким сказала, что я веду себя неразумно, и со мной не пошла.

Все не заладилось с самого начала. Сэндерсон сказал, что прежде всего Комитет вообще не имеет права нас вызывать и мы просто должны отказаться с ними сотрудничать. Мистер Холмс добавил, что мы не можем вот так просто взять и сдаться и должны защищать себя перед комитетом — в конце концов, нам нечего скрывать. Эрл опять вмешался: дескать, в том балагане, в который превратился наш суд, без толку взывать к голосу разума. Дэвид просто хотел пустить на заседании в ход свои феромоны.

— К черту! — не выдержал я. — Ставлю на Первую. Свобода слова и объединений — это понятно каждому американцу.

Но сам я не верил в свои слова ни на грош, а просто чувствовал, что должен сказать хоть что-то оптимистичное.

В первый день меня так и не вызвали — мы с Дэвидом и Эрлом слонялись по вестибюлю, считая шаги и кусая ногти, пока мистер Холмс со своим поверенным пытался разыгрывать из себя короля Кнута[43] и не дать гибельной волне слизнуть едким языком плоть с их костей. Дэвид все пытался уговорить охранников позволить ему пройти в зал, но ему не повезло: те, что находились снаружи, и рады были бы пропустить его внутрь, но вот на тех, что были за дверью, его феромоны не действовали, и они упорно продолжали стоять у него на пути.

Прессе, разумеется, присутствовать позволили. КРААД обожал демонстрировать свою деятельность перед камерами кинохроники, а камеры придавали этому балагану подлинный размах.

Я не знал, что происходит внутри, пока оттуда не вышел мистер Холмс. Он двигался, как человек, перенесший инсульт: осторожно переставлял одну ногу за другой, лицо было пепельно-бледным, руки тряслись — короче говоря, за какие-то несколько часов он постарел на два десятка лет. Эрл с Дэвидом подбежали к нему, а я мог лишь в ужасе смотреть, как другие вели его по коридору.

Страх держал меня за горло.

Мистера Холмса посадили в его автомобиль, потом Эрл подождал, когда подъедет лимузин «МГМ», и вместе с нами уселся на заднее сиденье. Ким, надувшись, забилась в уголок, чтобы мой чернокожий приятель случайно ее не коснулся, и отказалась даже поздороваться.

— Что ж, я оказался прав, — сказал он. — Нам вообще не следовало сотрудничать с этими мерзавцами.

Я до сих пор находился под воздействием увиденного в коридоре.

— Не понимаю, за каким дьяволом они все это делают.

Сэндерсон весело посмотрел на меня.

— Деревенские мальчики, — сказал он, ни к кому не обращаясь, потом покачал головой. — Нужно хорошенько дать им лопатой по башке, чтобы привлечь к себе их внимание.

Ким засопела. Эрл и бровью не повел.

— Они жаждут власти, деревенский мальчик. А Трумэн и Рузвельт долгие годы не давали им до нее дорваться. Теперь они хотят заполучить ее обратно и ради этого раздувают всю эту истерию. Взгляни на «Четырех тузов» — что ты увидишь? Негр-коммунист, еврей-либерал, фэбээровец-либерал и женщина, живущая в грехе. Добавь к этому Тахиона — инопланетянина, который ведет подрывную деятельность не только в стране, но и в наших хромосомах. Возможно, есть и другие, не менее могущественные, о существовании которых никто не знает. И все они обладают сверхъестественными способностями, не подчиняются правительству, выполняют какой-то никому не известный либеральный план, который угрожает выбить политическую почву из-под ног большинства членов Комитета. Как мне представляется, теперь у правительства есть свои собственные тузы, о которых мы не слышали. Это значит, что без нас можно обойтись — мы чересчур независимы и политически неблагонадежны. Наши поражения в Китае и Чехословакии и имена других тузов — вот их оправдание. Суть в том, что, если они смогут публично сломить нас, это послужит доказательством, что они могут сломить кого угодно. Это положит начало господству террора, которое продлится целое поколение. И ни один человек, даже президент, не сможет чувствовать себя в безопасности.

Я покачал головой, слова моего приятеля доносились до меня, но мозг отказывался принимать их.

— Что мы можем с этим сделать? — спросил я.

Эрл встретился со мной взглядом.

— Ни черта мы не можем, деревенский мальчик.

Я отвел глаза.

Вечером мой поверенный дал мне прослушать запись допроса Холмса. Мистер Холмс и его поверенный, старый друг семьи из Виргинии по имени Кренмер, не впервые были в Вашингтоне и неплохо разбирались в юриспруденции. Они ожидали обычного процесса, когда одни господа задают вежливые вопросы другим господам.

Реальность никак не оправдала их ожиданий. Комитетчики не дали Холмсу даже рта раскрыть — вместо этого они принялись кричать на него, перемежая гнусные намеки пересказом неподтвержденных слухов, и не позволяли ему сказать ни слова в свою защиту.

А что касается текста расшифрованной стенограммы…

Мистер Рэнкин: Когда я смотрю на этого отвратительного последователя «Нового курса», который сидит перед Комитетом со своими пижонскими замашками, одеждой с Бондстрит и декадентским мундштуком, все, что во мне есть американского и христианского, восстает. Приверженец «Нового курса»! Этот проклятый «Новый курс» пронизывает его всего, как метастазы раковой опухоли, и мне хочется кричать: «Это вы виноваты во всем дурном, что происходит с Америкой. Убирайтесь отсюда и возвращайтесь в свой красный Китай, где вам самое место, вы, грязный социалист! В Китае вам с вашим вероломством будут только рады!»

Председатель: Время уважаемого члена комитета истекло.

Мистер Рэнкин: Благодарю вас, господин председатель.

Председатель: Мистер Никсон?

Мистер Никсон: Назовите имена людей из Государственного департамента, с которыми вы советовались перед своей поездкой в Китай.

Свидетель: Будет ли мне позволено напомнить Комитету, что люди, с которыми я имел дело, были американскими государственными служащими, добросовестно выполнявшими свои обязанности… Мистер Никсон: Комитет не интересуют их характеристики. Только имена.

Стенограмма допроса не кончалась и не кончалась — восемьдесят страниц в общей сложности. Мистер Холмс, как следовало из нее, нанес генералиссимусу удар в спину и сдал Китай красным. Его записали в сочувствующие коммунизму, как и этого его салонного социалиста, Генри Уоллеса, которого он поддерживал на президентских выборах. Джон Рэнкин из Миссисипи — пожалуй, обладатель самого зловещего голоса во всем Комитете — обвинил мистера Холмса в участии в сионистско-коммунистическом заговоре, результатом которого стало распятие Спасителя. Ричард Никсон из Калифорнии желал во что бы то ни стало узнать фамилии людей, с которыми Холмс советовался в Государственном департаменте, чтобы сделать с ними то же самое, что уже сделал с Алджером Хиссом. Мистер Холмс никаких имен не называл и ссылался на Первую поправку. Вот тогда Комитет действительно зашелся в праведном негодовании: они мурыжили его несколько часов, а на следующий день выдвинули обвинение в неуважении к Конгрессу. Перед мистером Холмсом замаячила перспектива тюремного заключения.

А ведь он не совершил ни единого преступления!..

— Боже правый! Мне нужно переговорить с Эрлом и Дэвидом.

— Я уже говорил вам, что это неразумно, мистер Браун.

— Да плевать мне. Нам нужно выработать план.

— Послушай его, милый.

— Мне плевать. Должен же быть какой-то выход.

Когда я добрался до номера мистера Холмса, ему уже дали успокоительное и уложили в постель. Эрл рассказал, что Блайз с Тахионом тоже получили повестки и должны были явиться на следующий день. Мы не понимали зачем. Блайз никогда не участвовала в принятии политических решений, а Тахион вообще не имел никакого отношения ни к Китаю, ни к американской политике.

Дэвида вызвали на следующее утро. В зал он вошел ухмыляясь. Он собирался поквитаться за нас всех.

Мистер Рэнкин: Я хотел бы заверить еврейского джентльмена из Нью-Йорка в том, что он может не опасаться предвзятого отношения на основании его национальности. Любой человек, верующий в основные принципы христианства и живущий в соответствии с ними, будь он католик или протестант, пользуется моим уважением и доверием.

Свидетель: Хотел бы обратить внимание Комитета, что я возражаю против характеристики «еврейский джентльмен».

Мистер Рэнкин: Вы возражаете против определения «еврей» или против определения «джентльмен»? Чем вы недовольны?

После этого неудачного начала феромоны Дэвида начали наполнять помещение, и, хотя ему не удалось заставить их водить хоровод и петь «Хава Нагила»,[44] они все же великодушно согласились отозвать повестки, отменить слушание, издать резолюцию, в которой «Тузы» признавались патриотами, послать мистеру Холмсу письмо с извинениями за свое поведение, снять обвинения в неуважении к Конгрессу, предъявленные «голливудской десятке», и, вообще, на протяжении нескольких часов выставляли себя совершенными идиотами прямо перед камерами. Джон Рэнкин звал Дэвида «еврейским дружочком Америки», что в его устах было равноценно самой высокой похвале. Из зала Дэвид вышел пританцовывая и ухмыляясь от уха до уха, и мы принялись хлопать его по спине, а потом отправились обратно в «Стетлер» праздновать.

В ход пошла уже третья бутылка шампанского, когда коридорный открыл дверь и помощники конгрессменов вручили нам повестки. Мы включили радио и услышали голос председателя Джона Вуда, который в своем выступлении рассказывал о том, как Дэвид пустил в ход «мысленный контроль того же типа, который применяют в институте имени Павлова в коммунистической России», и что эта вероломная атака будет во что бы то ни стало расследована.

Я уселся на кровать и уставился на пузырьки, поднимающиеся со дна бокала с шампанским.

Холодные пальцы страха снова сжали мое горло.

На следующее утро вызвали Блайз. Руки у нее дрожали. Дэвида прогнали охранники в противогазах. Перед зданием стояли грузовики с эмблемами химических войск. Впоследствии мне стало известно, что, если бы мы попытались прорваться наружу, против нас использовали бы фосген.

В зале заседаний сооружали стеклянную кабинку. Дэвиду предстояло давать показания в изоляции — через микрофон. Пульт управления микрофоном находился в руках Джона Вуда.

По-видимому, КРААД пребывал в таком же потрясенном состоянии, как и мы, потому что допрос вышел несколько скомканным. Блайз задавали вопросы о Китае, а поскольку она сопровождала нас туда в качестве научного консультанта, то о политических решениях не имела ни малейшего понятия. Тогда они принялись расспрашивать ее о характере ее способностей: как именно она впитывала чужие сознания и что с ними делала. Все было довольно вежливо. Ведь Генри ван Ренссэйлер все еще оставался конгрессменом, и профессиональная этика не позволяла им предположить, что жена управляла его разумом вместо него.

Они отпустили Блайз и вызвали Тахиона. Он был одет в персикового цвета пальто и ботфорты с кистями. Все это время он игнорировал советы своего адвоката — в зал он вошел с видом аристократа, которому против воли приходится рассеивать заблуждения черни.

Он перехитрил самого себя, и Комитет разнес его в пух и прах. Его объявили незаконным иммигрантом, после этого прошлись по нему за то, что он выпустил вирус дикой карты, и в довершение всего потребовали от него называть имена всех тузов, которых он лечил, — на тот случай, если кто-нибудь из них вдруг окажется коварным лазутчиком, оказывающим подрывное влияние на американские умы по приказу Джо Сталина. Тахион отказался.

Его выдворили из страны.

На следующий день перед Комитетом снова предстал Герштейн — на этот раз в сопровождении морских пехотинцев, упакованных в костюмы противохимической защиты. Едва только он очутился в стеклянной кабинке, как они набросились на него — точно так же, как несколькими днями раньше на мистера Холмса. Джон Вуд зажал кнопку микрофона и ни разу не дал ему слова, даже тогда, когда Рэнкин назвал его грязным жидом — и это при свидетелях! Когда ему в конце концов было позволено высказаться, Дэвид объявил комитет шайкой нацистов. Мистер Вуд расценил это как неуважение к Конгрессу.

К концу заседания перед Дэвидом тоже замаячил призрак тюрьмы.

Комитет объявил перерыв на выходные. Нам с Эрлом предстояло предстать перед комитетом в следующий понедельник.

Весь вечер пятницы мы просидели в номере мистера Холмса, слушая радио и убеждаясь, что дела обстоят хуже некуда. Американский легион устраивал демонстрации в поддержку Комитета по всей стране. Людям, обладавшим способностями тузов, приходили повестки — обезображенных джокеров не вызвали, поскольку они могли оскорбить эстетические чувства американцев. Мой агент оставил мне сообщение, в котором говорилось, что «Крайслер» требует вернуть им машину и что ребята из «Честерфильда» тоже звонили и были не на шутку встревожены.

Я в одиночку выхлебал бутылку виски. Блайз с Тахионом были где-то в бегах. Дэвид с мистером Холмсом превратились в равнодушных зомби — сидели в уголочке с запавшими глазами, обращенными внутрь себя, устремленными на их собственную агонию. Никто из нас не знал, что сказать, кроме Эрла.

— Я буду апеллировать к Первой поправке, чтоб им всем пусто было, — сообщил он. — Если меня соберутся посадить, я улечу в Швейцарию.

Я уткнулся в свой стакан.

— Но я-то не умею летать, Эрл.

— Еще как можешь, деревенский мальчик! Ты сам мне об этом говорил.

— Я не умею летать, черт тебя дери! Отвяжись от меня.

Я больше не мог этого выносить, поэтому захватил еще одну бутылку и отправился в постель. Ким хотелось поговорить, и я просто повернулся к ней спиной и притворился, что сплю.

— Да, мистер Майер.

— Джек? Это ужасно, Джек, просто ужасно.

— Да, ужасно. Эти мерзавцы, мистер Майер, они намерены уничтожить нас.

— Просто делай то, что скажет адвокат, Джек. И все будет в порядке. Прояви мужество.

— Мужество? — Я засмеялся. — Мужество?

— Так надо, Джек. Ты же герой. Они не тронут тебя. Просто расскажи им все, что знаешь, и Америка будет любить тебя за это.

— Вы хотите, чтобы я стал крысой?

— Джек, Джек. К чему такие слова? Я хочу, чтобы ты поступил как патриот. Поступил честно. Я хочу, чтобы ты был героем. И хочу, чтобы ты знал: в «Метро» всегда найдется место для героя.

— И сколько человек купят билеты, чтобы посмотреть на крысу, а, мистер Майер? Сколько?

— Передай трубку адвокату, Джек. Я хочу поговорить с ним. Будь хорошим мальчиком, делай, как он скажет.

— Черта с два!

— Джек. Ну что мне с тобой делать? Дай мне поговорить с адвокатом.

Эрл парил в воздухе у меня за окном. Капли дождя поблескивали на очках, надетых поверх шлема. Ким метнула на него убийственный взгляд и выскочила из комнаты. Я выбрался из постели, подошел к окну и открыл его. Он влетел внутрь, сбросил ботинки прямо на ковер и закурил.

— Неважно выглядишь, Джек.

— Да я вчера выпил лишнего, Эрл.

Он вытащил из кармана сложенную в несколько раз «Вашингтон стар».

— Ничего, сейчас в два счета протрезвеешь. Видел уже сегодняшнюю газету?

— Нет. Ни черта я не видел.

Он раскрыл ее. Заголовок гласил: «СТАЛИН ЗАЯВЛЯЕТ О ПОДДЕРЖКЕ ТУЗОВ».

Я уселся в постели и потянулся за бутылкой.

— О, господи!

Эрл швырнул газету на пол.

— Он хочет упечь нас за решетку. Мы утерли ему нос в Берлине. С чего ему нас любить? Своих собственных тузов он преследует.

— Вот ублюдок. — Я прикрыл глаза. Перед веками плавали цветные пятна. — Закурить есть? — спросил я.

Он дал мне сигарету и прикурил ее от своей трофейной «Зиппо». Я плюхнулся обратно на подушку и поскреб щетину на подбородке.

— Сдается мне, — продолжал Сэндерсон, — что нам предстоит очень скверный десяток лет. Не исключено, что вообще придется убраться из страны. — Он покачал головой. — А потом мы снова станем героями. Не думаю, чтобы все это продлилось меньше.

— Да уж, умеешь ты ободрить, нечего сказать.

Он рассмеялся. От сигареты во рту стоял совершенно омерзительный привкус. Я смыл его глотком виски. Улыбка сползла с лица Эрла, и он покачал головой.

— Тех, кого станут вызывать после нас, — вот кого мне по-настоящему жаль. Теперь в этой стране начнется охота на ведьм, которая затянется на долгие годы. — Он снова покачал головой. — Моему адвокату платит НАСПЦН. Надо бы отказаться от него. Не хочу, чтобы со мной связывали какую-то организацию. Потом им придется за это расплачиваться.

— Мне звонил Майер.

— Майер! — Сэндерсон поморщился. — Если бы только те, кто заправляют студиями, встали на защиту «десятки». Если бы тогда они показали зубы, ничего этого просто не произошло бы. — Он взглянул на меня. — Я посоветовал бы тебе нанять другого адвоката. Если только ты не собираешься апеллировать к Пятой. — Он нахмурился. — С Пятой все проходит быстрее. Тебя просто просят назвать твое имя, ты отвечаешь, что не намерен отвечать, — и все.

— Тогда какая мне разница, какой у меня адвокат?

— Это точно. — Он криво ухмыльнулся. — Никакой разницы, верно? Что бы мы ни говорили и ни делали, Комитет в любом случае возьмет свое.

— Вот именно. Все кончено.

Ухмылка Эрла превратилась в мягкую улыбку. На миг я увидел тот свет, который так ценила в нем Лилиан. Сэндерсон находился на грани того, чтобы потерять все, за что сражался, из него собирались сделать орудие борьбы против движения за гражданские права, антифашизма, антиимпериализма, против рабочих и вообще всего, что было для него важно; он знал, что его предадут анафеме, а всех, с кем он когда-либо был связан, вскоре ждет та же участь… Разумеется, все это не могло не причинять огорчения, но в душе Эрл был все так же тверд. Страх не приблизился к нему. Мой приятель не боялся ни Комитета, ни бесчестия, ни утраты репутации и положения в обществе. Он не сожалел ни о едином мгновении своей жизни, ни о едином своем убеждении.

— Все кончено? — переспросил он. Глаза у него сверкнули. Усмешка скривила губы. — Черта с два, Джек, ничего еще не кончено! Одно комитетское слушание — еще не война. Мы же тузы. Они не могут лишить нас этого. Верно?

— Ну да. Наверное.

— Пожалуй, я оставлю тебя наедине с твоим похмельем. — Он подошел к окну. — Мне все равно пора совершить утренний моцион.

— Увидимся.

Он перекинул ногу через подоконник и показал мне два больших пальца.

— Держись, деревенский мальчик.

— И ты тоже.

Пришлось выбраться из постели, чтобы закрыть окно: мелкая морось превратилась в проливной дождь. Я выглянул на улицу. Люди разбегались кто куда, спеша укрыться от ливня.

— Эрл действительно был коммунистом, Джек. Он много лет состоял в партии, даже в Москву ездил учиться. Послушай, дорогой, — голос Ким стал умоляющим, — ты не сможешь ему помочь. Его все равно распнут, что бы ты ни делал.

— Я могу показать ему, что на кресте он не один.

— Превосходно! Просто замечательно! Я вышла замуж за мученика. Расскажи мне, каким образом ты поможешь своим друзьям, если станешь защищаться Пятой? Холмс больше не вернется к общественной жизни. Дэвид докривлялся до тюрьмы. Тахиона выдворили. И Эрл тоже обречен, можешь быть уверен. Ты даже не сможешь нести их крест вместо них. — Она сорвалась на крик. — Да оторвись ты наконец от своей бутылки и послушай меня! Ты можешь помочь своей стране! Это будет правильно!

Я больше не мог это выслушивать, поэтому отправился прогуляться на холодную февральскую улицу. Я ничего не ел целый день, в желудке у меня плескалась бутылка виски, машины с шуршанием проносились мимо, морось оседала на лице, проникала сквозь тонкую, рассчитанную на калифорнийскую погоду куртку, но я ничего этого не замечал. Я думал об этих типах, Вуде, Рэнкине и Фрэнсисе Кейсе — об их лицах, полных ненависти глазах и непрерывном потоке инсинуаций, — и вдруг побежал к Капитолию. Я собирался отыскать членов этого мерзкого Комитета и отдубасить их, долбануть их всех хорошенечко друг о друга гнилыми лбами, заставить их улепетывать прочь, заикаясь от страха. Бог ты мой, я ведь установил демократию в Аргентине, так что мешает мне точно так же установить ее в Вашингтоне?

Окна здания Конгресса были темны. Холодные струи дождя поблескивали на мраморе. Там никого не было. Я прокрался вокруг в поисках открытой двери, потом в конце концов прорвался сквозь боковой вход и направился прямиком в зал заседаний Комитета, пинком распахнул дверь и вошел внутрь.

Зал, разумеется, был пуст, горело лишь несколько прожекторов, и в их неярком свете стеклянная кабинка Дэвида сверкала, как изысканная хрустальная ваза. Камеры и радиооборудование стояли на своих местах. Молоток председателя сиял медью и лаком.

Я бестолково топтался на месте в мертвой тишине безлюдного зала. Весь мой гнев куда-то улетучился.

Я уселся в одно из кресел и попытался сообразить, что я здесь делаю. Было совершенно ясно, что «Четыре туза» обречены. Нас связывал закон и правила приличий, а Комитет — ничего. Единственным способом бороться с ними было нарушить закон, плюнуть в их напыщенные самодовольные хари и разнести этот зал в щепки, хохоча при виде того, как конгрессмены будут пытаться спрятаться под своими столами. Но если мы поступим так, то станем тем, с чем боролись: не подчиняющейся никаким правилам силой, сеющей ужас и творящей беззаконие. Мы только подтвердим обвинения Комитета. И тем самым лишь усугубим положение.

Эпоха тузов неумолимо клонилась к закату, и ничто не могло отсрочить гибель.

Спускаясь по ступеням Капитолия, я почувствовал, что совершенно протрезвел. Сколько бы я ни выпил, хмель не мог заставить меня забыть то, что я знал, помешать мне видеть ситуацию во всей ее пугающей, ошеломляющей ясности.

Я знал, я все знал с самого начала — и не мог притворяться, что ничего не знаю.

На следующее утро я вошел в вестибюль в сопровождении Ким с одной стороны и адвоката с другой. Эрл уже был там вместе с Лилиан, которая судорожно стискивала сумочку.

Я не мог на них смотреть. Я прошел мимо них, и пехотинцы в своих противогазах открыли дверь, и я вошел в зал заседаний и заявил о том, что намерен добровольно дать показания.

Впоследствии была даже разработана процедура для добровольных свидетелей. Сначала полагалось провести закрытое заседание — только свидетель и члены Комитета, что-то вроде генеральной репетиции, чтобы все знали, что они будут говорить и какие сведения раскрывать. Когда я давал показания, ничего подобного еще не придумали, поэтому все вышло несколько скомканно.

Я потел под прожекторами, перепуганный до такой степени, что едва мог говорить и не видел ничего, кроме девяти пар злобных глаз, сверлящих меня с другого конца зала, а слышал лишь их голоса, грохочущие из динамиков, как глас Божий.

Первым заговорил Вуд, задавший мне стандартные вопросы: кто я такой, откуда я родом, чем зарабатываю на жизнь. Потом принялся копать мои знакомства, начав с Эрла. Его время закончилось, и он передал меня Кирни.

— Вам известно, что мистер Сэндерсон в прошлом был членом коммунистической партии?

Я даже не услышал вопроса. Кирни пришлось повторить его.

— А? А-а. Да, он говорил мне.

— Вы знаете, является ли он ее членом в настоящее время?

— Насколько мне известно, он вышел из партии после этой советско-фашистской заварушки.

— В тысяча девятьсот тридцать девятом.

— Ну, когда все это произошло. Да, в тридцать девятом. Наверное.

Все мое актерское мастерство, которым я никогда и не обладал, изменило мне. Я теребил галстук, невнятно мямлил что-то в микрофон и беспрерывно потел, пытаясь отвести взгляд от девяти пар глаз.

— Известно ли вам о принадлежности мистера Сэндерсона к каким-либо партиям в период после советско-нацистского пакта?

— Нет.

И тогда они задали мне этот вопрос.

— Не упоминал ли он при вас имен лиц, принадлежащих к коммунистической партии или другим организациям подобного толка?

Я сказал первое, что пришло мне в голову. Совершенно бездумно.

— Он говорил про какую-то девушку. По-моему, это было в Италии. Они были знакомы во время войны. Если не ошибаюсь, ее имя было Лена Гольдони. Сейчас она актриса.

Девять пар глаз даже не моргнули. Но я видел, как уголки девяти губ чуть дрогнули в улыбке. И уголком глаза заметил, как репортеры вдруг принялись что-то строчить в своих блокнотах.

— Не могли бы вы еще раз повторить это имя по буквам?

Так я забил гвоздь в гроб своего друга. Все, что могли сказать об Эрле до тех пор, по крайней мере, свидетельствовало о его верности своим принципам. Измена Лилиан подразумевала возможность и других измен, возможно, даже измену родине. Всего несколькими словами я уничтожил его, причем сам не понимая, что делаю.

Поток моих бессвязных откровений продолжался. Желая как можно скорее покончить с этим, я болтал первое, что приходило мне на ум. Я клялся в любви к Америке и божился, что возносил славословия мистеру Генри Уоллесу лишь затем, чтобы сделать приятное мистеру Холмсу, но теперь понимаю, как неосмотрительно поступил тогда. Я и не думал даже пытаться изменить уклад жизни на Юге — их уклад ничем не хуже любого другого. Я дважды смотрел «Унесенные ветром» — прекрасная картина. Миссис Бетюн была просто хорошей знакомой Эрла, с которой он как-то попросил меня сняться, вот и все.

Следующим вопросы задавал Вельде.

— Вам известны имена так называемых тузов, которые могут проживать в стране в настоящее время?

— Нет. Ну, то есть кроме тех, которые уже получили повестки от комитета.

— Вы знаете, не могут ли такие имена быть известны Эрлу Сэндерсону?

— Нет.

— И он не сообщал их вам?

Я отпил воды из стакана. Сколько еще раз они будут спрашивать меня об одном и том же?

— Если такие имена и были ему известны, в моем присутствии он о них не упоминал.

— Знаете ли вы, известны ли какие-либо такие имена мистеру Герштейну?

Одно и то же!

— Нет.

— Как вы полагаете, могут ли такие имена быть известны доктору Тахиону?

Это мы уже проходили. Я лишь подтверждал то, что им уже было известно.

— Он лечил многих людей, пораженных вирусом. Полагаю, ему должны быть известны их имена. Но мне он ни разу их не называл.

— Знает ли миссис ван Ренссэйлер о существовании других тузов?

Я покачал, было, головой, но меня вдруг осенило, и я проблеял:

— Нет. Она лично — не знает.

Вельде неумолимо продолжал.

— А мистер Холмс… — начал он, но Никсон почуял какой-то подвох в том, как я ответил, и попросил у Вельде разрешения задать вопрос. Никсон явно был не дурак. Его внимательное молодое лицо, похожее на мордочку бурундука, повернулось в мою сторону, и глаза поверх микрофона впились в меня.

— Могу я попросить свидетеля пояснить свое высказывание?

Ужас парализовал меня. Я сделал еще глоток воды и попытался придумать, как выпутаться. Ничего не придумывалось. Я попросил Никсона повторить вопрос, что и было сделано. Ответ вырвался у меня прежде, чем он закончил.

— Миссис ван Ренссэйлер поглотила разум доктора Тахиона. Она должна знать все имена, которые знает он.

Что было странно, так это то, что они до сих пор не пронюхали о Блайз с Тахионом. Нужно было, чтобы деревенский олух из Дакоты пришел и все им разжевал.

Пожалуй, лучше было просто взять пистолет и пристрелить ее. Чтобы меньше мучилась.

Когда я закончил давать показания, председатель Вуд поблагодарил меня. Если председатель КРААД говорит тебе спасибо, это значит, что у них нет к тебе никаких претензий и другие могут спокойно общаться с тобой, не опасаясь стать парией. И ты можешь рассчитывать найти себе работу на территории Соединенных Штатов Америки.

Я вышел из зала заседаний с адвокатом с одной стороны и Ким с другой. В глаза друзьям я не смотрел. Еще через час я летел на самолете обратно в Калифорнию.

Дом на Саммит-драйв был завален букетами от друзей, которых я успел завести в киношном бизнесе. Со всех концов страны приходили поздравительные телеграммы с восхвалениями, как отважно я себя вел да каким патриотом я себя показал. Среди их авторов было немало членов Американского легиона.

А в Вашингтоне Эрл апеллировал к Пятой поправке.

Зря он ожидал, что они сразу же отпустят его, едва только услышат про Пятую. Ему задавали один вкрадчивый вопрос за другим и заставляли его каждый раз отговариваться Пятой. Вы коммунист? Эрл ссылался на Пятую поправку. Вы советский агент? Пятая поправка. Вы знакомы с Леной Гольдони? Пятая поправка. Была ли Лена Гольдони вашей любовницей? Пятая поправка. Была ли Лена Гольдони советским агентом? Пятая поправка.

Лилиан сидела в кресле прямо за ним. Молча, только комкая сумочку каждый раз, когда снова звучало имя Лены.

В конце концов терпение Эрла лопнуло. Он подался вперед с пылающим от гнева лицом.

— Делать мне больше нечего, как свидетельствовать против себя перед кучкой фашистов! — рявкнул он, и комитетчики немедленно занесли в протокол, что, высказавшись, он тем самым отказался от права воспользоваться Пятой поправкой, и снова засыпали его теми же вопросами.

Когда, дрожа от ярости, Сэндерсон заявил, что просто перефразировал Пятую и все так же отказывается отвечать, его обвинили в неуважении. Эрлу предстояло отправиться в тюрьму следом за мистером Холмсом и Дэвидом.

Вечером парни из НАСПЦН встретились с ним и велели отмежеваться от движения за гражданские права. Связь с таким человеком грозила отбросить их дело на пятьдесят лет назад. В будущем он тоже не должен был иметь с ними ничего общего.

Идол рухнул. Стоило мне упомянуть имя Лены, как толпа вдруг осознала: Эрл Сэндерсон — обычный человек, ничем не лучше их, и обвинила его в крушении своей наивной веры в него. В былые времена его закидали бы камнями или повесили на ближайшей яблоне, но то, что с ним в конечном итоге сделали, было куда хуже. Ему оставили жизнь.

Эрл осознавал себя живым мертвецом, учитывая то обстоятельство, что он дал своим врагам орудие, которым они сокрушат и его самого, и все то, во что он верил. Это знание, парализовав его, оставалось с ним до его последнего дня. Все еще молодой, он превратился в калеку и никогда больше не залетал так высоко и далеко, как прежде.

На следующий день КРААД вызвал Блайз. О том, что случилось потом, мне не хочется даже думать.

Премьера «Золотого мальчика» состоялась через два месяца после слушаний. Я сидел в зале рядом с Ким и, глядя на экран, понимал, что весь фильм с самого первого кадра никуда не годится.

Персонаж Эрла Сэндерсона исчез — его просто вырезали. Персонаж Арчибальда Холмса не был фэбээровцем, но все равно действовал не самостоятельно, а принадлежал к той новой организации — к ЦРУ. Кто-то доснял уйму новых эпизодов. Фашистский режим в Южной Америке заменили коммунистическим режимом в Восточной Европе, представители которого все до единого были смуглыми и говорили с испанским акцентом. Каждый раз, когда кто-нибудь из героев произносил слово «нацист», поверх него накладывали дубляж «коммунист», дубляж был чересчур громким, скверным и вообще неубедительным.

Когда фильм закончился, я в каком-то оцепенении бродил по залу, полному нарядных людей. Все твердили мне, какой я гениальный актер и какой гениальный мы сняли фильм. На афише крупными буквами было напечатано: «Джек Браун — герой, которому Америка может доверять!» Мой желудок то и дело сжимало от рвотных спазмов. Я ушел довольно рано и улегся спать.

Мне по-прежнему платили десять штук в неделю, хотя в прокате картина провалилась. Говорили, что фильм о Рикенбакере ждет громкий успех, но со сценарием следующего фильма опять возникли какие-то затруднения.

А я все никак не мог выпутаться из этого дела. Некоторые люди на вечеринках демонстративно не желали со мной здороваться. Время от времени до меня долетали обрывки фраз: «Туз-Иуда», «Золотая крыса», «Добровольный свидетель», произнесенные таким тоном, как будто то были имена или звания.

Чтобы утешиться, я купил себе «Ягуар».

Тем временем северные корейцы перешли тридцать восьмую параллель, и американская армия стояла насмерть под Тэджоном. У меня же не было никакого иного занятия, кроме уроков актерского мастерства пару раз в неделю.

Я позвонил в Вашингтон. Мне дали чин подполковника и спецрейсом отправили на фронт. На студии решили, что это грандиозный рекламный трюк.

В свое распоряжение я получил специальный вертолет, один из первых «беллов», с пилотом из болот Луизианы, которому определенно надоело жить. На бортах вертолета был изображен я с одним подогнутым коленом и вытянутой вверх рукой — как будто изображал Супермена в полете.

Меня сбросили в тыл к северным корейцам, и я показал им, где раки зимуют. Это оказалось легче легкого. Я уничтожал целые танковые колонны, сбрасывал целые автоколонны с горных склонов, дула всех встреченных на пути артиллерийских орудий связывал узлом, взял в плен четырех северокорейских генералов и вытащил генерала Дина из корейского плена. Я был беспощадным, решительным и грозным — и это получалось у меня отлично, я мог гордиться собой.

Именно тогда была сделана моя фотография, которая попала на обложку «Лайф». На ней я со скупой клинтиствудовской улыбкой держу над головой «Т-34», из люка которого выглядывает весьма удивленный северокореец. Снимок был озаглавлен: «Суперзвезда Пусана».[45] Слово «суперзвезда» тогда еще только входило в моду.

Дома, в Штатах, «Рикенбакер» имел успех. Не настолько громкий, как все ожидали, но фильм был захватывающим, и сборы оказались достаточно высокими. Публика, похоже, испытывала двойственные чувства к исполнителю главной роли. Даже после того, как я попал на обложку «Лайф», оставались люди, не считавшие меня героем.

«Метро» снова выпустила в прокат «Золотого мальчика» — и он снова провалился. Однако меня это не особенно волновало. Я удерживал пусанский плацдарм: находился под обстрелом, спал в палатке, ел консервы из банок и выглядел так, будто только что сошел с карикатур Билла Молдина. Думаю, для подполковника это было довольно нетипичное поведение. Другие офицеры явно не одобряли это, но меня поддерживал генерал Дин — кстати сказать, он сам собственноручно стрелял по танкам из базуки, — и я приобрел бешеную популярность среди солдат.

Меня самолетом отправили на Уэйк,[46] чтобы Трумэн мог вручить мне медаль Почета; на том же самом самолете летел Макартур.[47] Он казался погруженным в свои мысли и на разговоры со мной не отвлекался. Мне подумалось, что я ему не слишком нравился.

Неделю спустя мы начали наступление, и Макартур высадил десант в Инчхоне. Северокорейцы дрогнули и побежали.

Еще пять дней спустя я очутился в Калифорнии. Мне в довольно невежливой форме сообщили, что армия больше не нуждается в моих услугах. Уверен, это было дело рук Макартура. Он хотел сам быть суперзвездой Кореи и не желал делить славу ни с кем. Возможно, к тому времени там были и другие тузы — тихие, скромные безымянные ребята, работающие на благо Соединенных Штатов.

Я не хотел уезжать. Некоторое время, особенно после того, как китайцы задали Макартуру хорошую трепку, я названивал в Вашингтон с новыми идеями о том, чем я могу быть полезен, — например, совершить налет на аэродромы в Маньчжурии, которые доставляли нам такое беспокойство. Начальство вело себя очень вежливо, но было совершенно ясно, что я ему больше не нужен.

Правда, со мной связывались из ЦРУ. После Дьенбьенфу[48] меня хотели отправить в Индокитай, чтобы я избавился от Бао Дая.[49] План, похоже, сляпали на скорую руку — они понятия не имели, кем или чем хотят заменить Бао Дая, просто рассчитывали на то, что «местные либеральные антикоммунистические силы» поднимутся и захватят власть. Парень, который командовал операцией, сыпал модными на Мэдисон-авеню[50] словечками, чтобы прикрыть свое полное незнание Вьетнама и людей, с которыми должен был иметь дело.

Я послал их подальше. После этого мои отношения с федеральным правительством ограничивались исключительно уплатой налогов каждый апрель.

Пока я был в Корее, апелляции «голливудской десятки» отклонили. Дэвид с мистером Холмсом отправились за решетку. Дэвид отсидел три года. Арчибальд Холмс — всего шесть месяцев, после чего был освобожден по состоянию здоровья. Что произошло с Блайз, известно всем.

Эрл улетел в Европу и объявился в Швейцарии, где отказался от американского гражданства и стал гражданином мира. Через месяц он уже жил с Орленой Гольдони в ее парижских апартаментах. К тому времени она успела стать настоящей звездой. Полагаю, он решил, что, раз уж больше нет нужды скрывать их отношения, их следует выставлять напоказ.

Лилиан осталась в Нью-Йорке. Может быть, Эрл высылал ей какие-то деньги. Честно говоря, не знаю.

Перон вернулся в Аргентину в середине пятидесятых вместе со своей пергидрольной шлюшкой.

Я снимался, но почему-то ни один из моих фильмов не имел того успеха, какого от них ожидали. Мне все твердили что-то невнятное относительно моего неумения создать образ. Люди не могли поверить, что я герой. Я сам не верил, и это отражалось на моей игре. В «Рикенбакере» у меня была убежденность. А после него — нет.

Карьера Ким пошла в гору, я почти не видел ее. В конце концов нанятый ею детектив снял меня в постели с косметичкой, которая приходила к ней каждое утро накладывать макияж, и Ким получила дом на Саммит-драйв вместе с горничными, садовником, шоферами и львиной долей моих денег, а я очутился в маленьком пляжном домике в Малибу с «Ягуаром» в гараже. Иногда мои пьянки затягивались на неделю.

После этого было еще два брака, самый долгий из которых продержался восемь месяцев. Они стоили мне остатка моих денег. «Метро» выкинула меня, и я стал работать на «Уорнер». Каждый новый фильм получался еще хуже предыдущего. Я участвовал в шести вестернах, похожих друг на друга как две капли воды.

В конце концов мне пришлось взглянуть правде в глаза. Моя киношная карьера осталась позади, а я сам остался без гроша. Я отправился на Эн-би-си с идеей телевизионного сериала.

«Тарзан — повелитель обезьян» шел четыре года. Я был его исполнительным продюсером и одновременно играл вторую роль после шимпанзе. Я был первым и единственным белокурым Тарзаном. У нас был неплохой рейтинг, и сериал возродил меня к жизни.

После этого я занимался всем тем, чем обычно занимается каждый бывший голливудский актер, в частности решил попробовать себя в недвижимости. Для начала продавал дома в Калифорнии, а потом открыл собственную компанию и стал строить жилье и торговые центры. Я всегда использовал чужие деньги — снова стать банкротом мне не хотелось. В половине маленьких городков Среднего Запада торговые центры построены мной.

Мне удалось сколотить себе состояние. Даже после того, как нужда в деньгах отпала, я не отошел от дел. Все равно больше заниматься было нечем.

Когда Никсон победил на президентских выборах, мне стало совсем худо. Как люди могут доверять этому человеку?

После того как мистер Холмс вышел из тюрьмы, он устроился на работу в «Нью рипаблик» редактором. В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году он умер от рака легких. Семейные деньги унаследовала его дочь. Думаю, в ее шкафах до сих пор висит мое барахло.

Две недели спустя после того, как Эрл улетел из страны, Поль Робсон и Дюбуа вступили в коммунистическую партию США. Они получили партийные билеты на открытой церемонии на Герольд-сквер, заявив, что стали коммунистами в знак протеста против недостойного обращения с Эрлом.

После этого в зале заседаний КРААД побывало немало черных. Вызвали даже Джеки Робинсона, который стал добровольным свидетелем. В отличие от белых свидетелей, черных никогда не просили назвать какие-либо имена: Комитет не хотел создавать новых черных мучеников. Вместо этого от свидетелей требовали отречься от взглядов Сэндерсона, Робсона и Дюбуа. Большинство повиновалось.

Все пятидесятые и большую часть шестидесятых я старался не упускать из виду Эрла, хотя это и было нелегко. Он тихо жил с Леной Гольдони в Париже и Риме. Она была очень известной актрисой и вела активную политическую деятельность, но Эрла видели с ней очень редко. Не думаю, чтобы он скрывался, просто старался лишний раз не светиться — это не одно и то же.

Хотя кое-какие слухи все же ходили. Якобы его видели в Африке во время многочисленных тамошних войн за независимость. Якобы он сражался в Алжире против французов и Тайной армии.[51] Когда его об этом спрашивали, он ничего не подтверждал и не отрицал. Его обхаживали разнообразные личности и организации левого толка, но он редко публично принимал на себя какие-либо обязательства. Думаю, он, как и я, не хотел, чтобы его снова использовали. Однако мне кажется, что в то же время он боялся нанести им вред, связавшись с ними.

В конце концов власть террора закончилась, в точности как Эрл и предсказывал. Пока я качался на лианах в гриме Тарзана, Джон и Роберт Кеннеди одним махом уничтожили черный лист, демонстративно пройдя мимо пикета Американского легиона на премьеру «Спартака», сценарий которого написал один из «голливудской десятки».

Тузы начали потихоньку выходить из подполья и участвовать в общественной жизни. Но теперь они носили маски и пользовались вымышленными именами, в точности как в комиксах, которые я читал на войне и считал полной глупостью. Теперь это была не глупость. Парни не хотели рисковать, потому что в один прекрасный день страх мог вернуться.

А я на все вопросы холодно отвечал:

— Я отказываюсь это обсуждать.

То была моя личная Пятая поправка.

В шестидесятые, когда движение за гражданские права начало набирать обороты по всей стране, Эрл приехал в Торонто и обосновался на границе. Он встречался с чернокожими лидерами и журналистами и говорил исключительно о гражданских правах. Но к тому времени Сэндерсон уже успел выпасть из обоймы. Новое поколение чернокожих лидеров взывало к его памяти и цитировало его речи, а «Пантеры»,[52] подражая ему, носили кожаные куртки, ботинки и береты, но факт его существования — существования человека из плоти и крови, а не символа — был несколько неуютным. Движение предпочло бы мертвого мученика, чей образ можно было бы использовать как угодно, их не устраивал живой и пылкий человек, который всегда высказывал свое мнение громко и недвусмысленно.

Возможно, Эрл догадался об этом, когда его попросили переехать на юг. Иммиграционная служба, возможно, даже позволила бы это. Но он слишком долго колебался, а потом Никсон стал президентом. Эрл ни за что не стал бы жить в стране, которой правил бывший член КРААД.

К началу семидесятых Эрл прочно обосновался в парижских апартаментах Лены. Эмигранты-пантеровцы, вроде Кливера,[53] пытались заручиться его поддержкой, но у них ничего не вышло.

В семьдесят пятом Лена погибла в железнодорожной катастрофе. Все свои деньги она оставила Эрлу.

Время от времени он давал интервью. Я разыскивал их и прочитывал от начала до конца. Если верить одному из интервьюеров, в числе прочих условий интервью был запрет задавать вопросы обо мне. Возможно, Сэндерсон хотел, чтобы некоторые воспоминания умерли своей смертью. Мне хотелось поблагодарить его за это.

Существует одна история, почти легенда, которую передают из уст в уста те, кто в шестьдесят пятом участвовал в марше из Сельмы в Монтгомери[54] за избирательные права. Якобы когда копы набросились на них со слезоточивым газом, резиновыми дубинками и собаками и участники марша начали падать, некоторые из них, как они клянутся, посмотрели на небо и увидели летящего по воздуху человека — черную фигуру в летной куртке и шлеме. Тот человек просто парил в воздухе, а потом исчез — так ничего и не сделал, не смог решить, поможет ли он демонстрантам, если пустит в ход свои способности, или лишь ухудшит их участь. Магия не вернулась даже в такой решительный момент, и после этого в его жизни больше не было ничего, кроме кресла в кафе, трубки, утренней газеты и кровоизлияния в мозг.

Время от времени я задумываюсь — может быть, все уже кончилось, люди по-настоящему забыли обо всем? Но тузы — часть сегодняшней жизни, часть прошлого, и весь мир вырос на истории «Четырех тузов». К тому же каждая собака знает Туза-Иуду и как он выглядит.

В один из моих периодов оптимизма дела привели меня в Нью-Йорк. Я отправился в «Козырные тузы», ресторан в Эмпайр-стейтбилдинг, где прожигает жизнь новое поколение тузов. У двери меня встретил туз, некогда носивший кличку Фэтмен, пока правда о его истинном имени не всплыла наружу, и я мгновенно понял — он узнал меня, а я делаю большую ошибку.

Он был со мной достаточно любезен, врать не стану, но его улыбка явно стоила ему немалых усилий. Меня посадили в самый дальний и темный угол, вдали от любопытных взглядов. Я заказал выпивку и жаркое из лососины. Когда мне принесли еду, вокруг рыбы был выложен аккуратненький кружок из десятицентовиков. Я пересчитал их — ровно тридцать.

Я поднялся и ушел, чувствуя, как Хирам сверлит взглядом мою спину. Но ни разу не обернулся.

Я не мог его винить.

Когда я играл Тарзана, меня называли хорошо сохранившимся. Потом, когда я продавал недвижимость и занимался строительством, все наперебой твердили, что работа идет мне на пользу. Я прямо помолодел с тех пор, как стал ею заниматься.

Когда я смотрю в зеркало, то вижу того же паренька, который спешил по нью-йоркским улицам на прослушивания. Время не добавило мне ни единой морщинки, ни капли не изменило меня физически. Сейчас мне пятьдесят пять, а выгляжу я на двадцать два. Возможно, старость никогда не придет ко мне.

Я все еще чувствую себя крысой и, возможно, навсегда останусь Тузом-Иудой.

Но я поступил так, как приказала мне моя страна.

Иногда я задумываюсь — а не стать ли мне снова тузом? Надену маску и костюм, чтобы никто не мог меня узнать. Назовусь Мистером Мышцей, или Пляжным Мальчиком, или Белокурым Великаном — или еще как-нибудь. Пойду и спасу мир — или хотя бы крошечную его часть.

Но потом я говорю себе: нет. Мое время было и прошло. А когда мне представилась такая возможность, я не смог спасти даже собственную душу. И Эрла. И всех остальных.

Пожалуй, следовало забрать монеты. В конце концов, я их действительно заработал.

Мелинда М. Снодграсс

ХРОНИКИ УПАДКА

Газетный лист пролетел над пожухлой травой крохотного скверика в Нейли и зацепился за постамент бронзового памятника адмиралу д'Эстену.[55] Судорожно затрепетал, как бока загнанного животного, остановившегося перевести дух; потом ледяной декабрьский ветер снова подхватил его и понес прочь.

Мужчина, устало сгорбившийся на чугунной скамье в центре скверика, разглядывал приближающийся лист с видом человека, который встал перед серьезным выбором. Потом с преувеличенной тщательностью запойного пьяницы вытянул ногу и поймал его.

Он наклонился поднять газету, и из бутылки, которую он зажимал между колен, полилась струйка красного вина. Этот инцидент сопровождался потоком ругательств на нескольких европейских языках, время от времени перемежаемых каким-нибудь непонятным звучным словом. Мужчина зажал горлышко бутылки ладонью, промокнул стремительно расплывающееся по штанине пятно огромным багровым носовым платком, подобрал газету — парижское издание «Герольд трибьюн» — и принялся за чтение. Его странные светло-сиреневые глаза перебегали от одной колонки к другой — он жадно проглатывал слова.

«Дж. Роберт Оппенгеймер[56] был обвинен в сочувствии к коммунистам и в возможной государственной измене. Источники, близкие к Комиссии по атомной энергетике США, подтверждают, что приняты меры по лишению его доступа к секретной документации и отстранению от руководства комиссией».

Мужчина судорожно скомкал газету, откинулся на спинку скамьи и прикрыл глаза.

— Черт бы их побрал, черт бы побрал их всех, — прошептал он по-английски.

Как будто отвечая, его желудок громко заурчал. Он раздраженно нахмурился и сделал большой глоток из бутылки. Дешевое красное вино кислой струей растеклось по языку и окутало пустой желудок обжигающей теплотой. Урчание прекратилось, и он вздохнул.

На его плечи, словно мантия, было накинуто длинное пальто нежного персикового цвета, украшенное громадными латунными пуговицами и несколькими пелеринами. Под пальто на нем был небесно-голубой жилет и облегающие синие штаны, заправленные в стоптанные кожаные сапоги до колен. Надо сказать, что одежда была донельзя измятой и заляпанной, а белая шелковая рубаха — вся в заплатах. Рядом с ним на скамейке лежала скрипка со смычком, а футляр (со значением раскрытый) расположился на земле у его ног. Из-под скамейки высовывался край потертого чемодана, а рядом с ним виднелся саквояж из красной кожи с тиснением в виде золотых листьев с прожилками, двух лун со звездой и узкого скальпеля, расположенного посередине между ними.

Поднявшийся снова ветер зашуршал ветвями деревьев, растрепал спутанные медно-красные кудри до плеч; брови и щетина, выступавшая на щеках и подбородке, отливали тем же самым необыкновенным оттенком. Газетный лист рванулся из рук, и мужчина, открыв глаза, уткнулся в него. Любопытство одержало верх над возмущением, он резко распахнул газету и продолжил читать.

МОЗГОВОГО ТРЕСТА БОЛЬШЕ НЕТ.

Блайз ван Ренссэйлер, известная также под прозвищем Мозговой Трест, скончалась вчера в лечебнице «Виттьер». Участница печально известной группировки «Четыре туза», она была помещена в лечебницу своим мужем, Генри ван Ренссэйлером, вскоре после того, как предстала перед Комитетом Палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности…

Буквы расплывались у него перед глазами. Большая капля скатилась по горбинке длинного тонкого носа, она повисла на самом кончике, но рыжеволосый даже не сделал попытки смахнуть ее. Он замер, скованный ужасным параличом, не имевшим ничего общего с болью. Боль неминуемо должна была прийти позже; сейчас же не было ничего, кроме полной опустошенности.

«Я должен был понять, должен был почувствовать!» Он положил лист на коленку и нежно провел по бумаге худым пальцем — таким движением влюбленный мужчина гладит щеку возлюбленной. Взгляд рассеянно скользнул по строчкам: там было еще что-то о Китае, об Арчибальде, о «Четырех тузах» и о вирусе.

«Все это — вранье!» — подумал он в бешенстве, и его рука судорожно вцепилась в лист.

Он торопливо расправил бумагу и снова начал гладить ее. Ему очень хотелось знать, не мучилась ли она, умирая. Забрали ли ее из той грязной клетушки, перевели ли в больницу…

Палата насквозь пропиталась запахом пота и страха, испражнений, тошнотворной сладковатой вонью разложения, но все перекрывал едкий дух антисептика. Запах пота и страха исходил в основном от троих ординаторов, совсем молоденьких, замерших в центре палаты, как отставшие от стада овцы. У южной стены стояла ширма, отгораживавшая одну из кроватей, но эта преграда была слишком незначительной, чтобы заглушить доносившееся из-за нее бормотание, которое просто не мог издавать человек.

Неподалеку от ширмы сидела склонившаяся над требником женщина средних лет; она читала вечернюю молитву. Худые пальцы перебирали перламутровые бусины четок; время от времени на страницу с шорохом падала очередная капля крови. Каждый раз, когда это происходило, ее губы начинали шевелиться в торопливой молитве, и она стирала с бумаги крошечное красное пятнышко. Если бы ее непрекращающееся кровотечение ограничивалось истинными стигматами, ее могли бы причислить к лику святых, но у нее кровь сочилась из всех имеющихся отверстий: из ушей, склеивая волосы и оставляя пятна на плечах халата, изо рта, носа, глаз, прямой кишки. Какой-то врач окрестил ее сестрой Марией Геморрагической, и веселье, которое с тех пор вызывало это прозвище, можно было оправдать лишь отупляющей усталостью. Со Дня дикой карты — пятнадцатого сентября тысяча девятьсот сорок шестого года — все до единого медицинские работники практически не покидали своих рабочих мест, и почти пять месяцев беспрерывной работы не проходили для людей даром.

Рядом с ней в солевой ванне плавал некогда привлекательный чернокожий мужчина. Два дня назад с него снова начала слезать кожа, и теперь от нее лишь кое-где оставались редкие клочки. Ободранные мышцы воспаленно краснели, и Тахион приказал лечить его так же, как ожоговых больных. Одну такую линьку несчастный уже пережил. Переживет ли следующую, никто сказать не мог.

Тахион подвел вереницу угрюмых врачей к ширме.

— Не хотите ли присоединиться к нам, джентльмены? — позвал он ординаторов своим приятным низким голосом, в котором проступал какой-то звонкий, мелодичный акцент, напоминавший о Центральной Европе или Скандинавии. Те неохотно подтянулись поближе.

За ширмой оказался истощенный старик. Его полный отчаяния взгляд устремился на докторов, а губы издали ужасный полузадушенный звук.

— Весьма любопытный случай, — сказал Мандель, открывая карточку. — По какой-то непостижимой причине вирус заставляет каждую полость в теле этого больного зарастать. Через несколько дней его легкие уже не смогут втягивать воздух, и места для нормальной работы сердца тоже не останется…

— Так почему бы не положить этому конец?

Тахион взял старика за руку и уловил слабое согласное пожатие в ответ.

— А что вы предлагаете? — Мандель понизил голос до настойчивого шепота.

Тахион отчетливо выговаривал каждое слово:

— Ничего сделать нельзя. Не гуманнее ли было бы избавить его от мучительного умирания?

— Не знаю уж, что там за медицина в вашем мире — или, пожалуй, знаю, если судить по этому чудовищному вирусу, — но в нашем мире не принято умерщвлять пациентов.

— Вы гуманно усыпляете своих кошек и собак, а людям отказываете в том единственном средстве, которое, по-настоящему, укрощает боль, и обрекаете их на мучительную смерть. Ох… будьте вы все прокляты!

Он скинул белый халат, под которым обнаружился роскошный костюм из тускло-золотой парчи, и присел на краешек кровати. Старик отчаянно попытался сесть, но Тахион удержал его за руку. Войти в его сознание оказалось несложно.

«Пожалуйста, позвольте мне умереть», — всплыла мысль, окрашенная болью и страхом, но все же в этой просьбе была непоколебимая решимость.

«Не могу. Они не позволят мне. Но я подарю тебе забвение».

Он быстро блокировал болевые и мыслительные центры в мозгу старика. В своем сознании он представил этот процесс в образе стены из сияющих серебристо-белых блоков энергии, затем усилил работу центров удовольствия и позволил старику уплыть прочь на волнах сновидений — таких, каких тот сам пожелает. Возведенная им стена была всего лишь временной и не могла продержаться больше нескольких дней, но этого должно хватить — бедный джокер умрет раньше.

Тахион поднялся и взглянул на безмятежное лицо старика.

— Что вы с ним сделали? — накинулся на него Мандель и встретил надменный взгляд.

— Пустил в ход еще один прием чудовищной такисианской магии.

Снисходительно кивнув ординаторам, Тахион покинул палату и двинулся по коридору, вдоль стен которого одна за другой выстроились кровати. Ширли Дэшетт поманила его к себе в сестринскую. Они провели вдвоем несколько приятных вечеров, устанавливая сходства и различия земных и такисианских способов любви, но сегодня он не чувствовал себя способным на что-либо большее, чем улыбка, и отсутствие физического отклика встревожило его. Наверное, настала пора отдохнуть.

— Да?

— Доктор Боннерс хотел бы посоветоваться с вами. У него пациентка в состоянии шока, время от времени она впадает в истерику, но физически женщина совершенно здорова, и он решил, что…

— Что она может быть одной из моих. — «Только бы не еще один джокер, — мысленно взмолился он. — Еще одного урода я сейчас не вынесу». — Где она?

— В двести двадцать третьей.

Тахион чувствовал, как дрожат от усталости его мышцы и как сильно напряжены нервы. А следом за усталостью подступали отчаяние и жалость к себе. Выругавшись себе под нос, он грохнул кулаком по столу, и Ширли отпрянула.

— Tax? Ты в порядке?

— Да. Разумеется.

Он усилием воли расправил плечи и, стараясь шагать пружинисто, пошел по коридору.

Когда Тахион толчком открыл дверь, Боннерс совещался с другим врачом. Он нахмурился, но, похоже, был более чем счастлив передать ему руководство, когда женщина на кровати издала пронзительный вопль и попыталась выгнуться дугой, несмотря на то что была привязана. Tax подскочил к ней, ласково положил ладонь ей на лоб и слился с ее сознанием.

«О боже! Неужели Райли пройдет на выборах? Видит бог, он достаточно заплатил за это. Он мог купить себе победу, но, черт побери, неужели полную победу?.. Мама, мне страшно… Морозное зимнее утро, свист коньков на льду… Рука, сжавшая мою руку… это чья-то чужая рука. Где же Генри? Как он мог оставить меня в такой миг… сколько еще часов… он должен был бы находиться с ней… Опять схватка. Только не это. Я этого не вынесу. Мама… Генри… Больно!»

Он отстранился и, хватая ртом воздух, привалился к шкафу.

— Боже правый, доктор Тахион, вы здоровы? — Боннерс положил руку ему на локоть.

— Нет… да… во имя Идеала.

Он заставил себя выпрямиться, хотя тело все еще терзала боль воспоминания о первых тяжелых родах женщины. На всякий случай он быстро проделал кое-какие успокаивающие и укрепляющие упражнения и обрушил на нее всю свою пси-энергию. Под его бешеным натиском ее хрупкие ментальные барьеры рухнули, и, прежде чем она успела затянуть его в водоворот своих смятенных мыслей, Тахион овладел ее сознанием.

Как цветок, чьи нежные бархатистые лепестки чуть колышет легкий бриз…

С трудом оторвавшись от мысленного прикосновения (от которого он испытывал почти чувственное наслаждение), Тахион занялся более насущной задачей. Полностью овладев положением, он быстро исследовал ее разум. Обнаруженные сведения добавили новую страницу к истории вируса дикой карты.

В первые дни эпидемии они видели одни лишь смерти. Двадцать тысяч погибших только на Манхэттене. Десять тысяч в результате воздействия вируса, оставшиеся десять — вследствие беспорядков, мародерства и действий Национальной гвардии. Потом на них хлынула лавина джокеров: жутких монстров, получившихся в результате взаимодействия вируса и их собственных ментальных конструкций. Затем появились тузы — люди, наделенные самыми причудливыми способностями, живое свидетельство того, что эксперимент увенчался успехом. Несмотря на чудовищную цену, все-таки удалось создать необыкновенных существ. И вот теперь перед ним была еще одна женщина с совершенно уникальным талантом.

Тахион покинул ее сознание, оставив лишь намек на контроль — как уздечку в руках опытного наездника.

— Да, вы были совершенно правы, доктор, она — одна из моих.

Боннерс развел руки в жесте полного и абсолютного замешательства.

— Но как… То есть я хотел сказать, ведь вы обычно… делаете всякие анализы? — закончил он сбивчиво.

Tax уже пришел в себя и улыбнулся при виде замешательства своего коллеги.

— Я только что все сделал. Результаты самые поразительные: эта женщина каким-то образом ухитрилась поглотить все воспоминания и знания своего мужа. — Ему в голову вдруг пришла новая мысль, и улыбка угасла. — Пожалуй, надо бы послать кого-нибудь к ним домой, посмотреть, не превратился ли незадачливый старина Генри в безмозглую оболочку. Чего доброго, она могла высосать его досуха. В ментальном смысле, разумеется.

Лицо у Боннерса скривилось, будто его вот-вот вырвет, и он торопливо выскочил за дверь. Другой врач вышел следом за ним.

Тахион выбросил их из головы вместе с судьбой Генри ван Ренссэйлера и сосредоточился на женщине. Ее разум и душа были хрупкими, как подтаявший весенний лед, и следовало как можно скорее произвести кое-какие «ремонтные работы», пока это существо не оказалось в пропасти безумия. Потом он попробует соорудить более долговременную конструкцию, и все равно отец справился бы с этой работой куда лучше: восстановление надломленных душ было его коньком. Но поскольку он остался далеко на Такисе, пациентке придется удовольствоваться куда более скромными способностями Тахиона.

— Вот так, милая, — приговаривал он, пытаясь распутать скрученные простыни, которыми ее привязали к кровати. — Устроим тебя чуть-чуть поудобнее, потом я начну потихоньку учить тебя кое-каким ментальным дисциплинам, чтобы ты не сошла с ума окончательно.

Он снова вошел в ее сознание. Смятенный разум женщины трепетал, не в состоянии постичь всю масштабность перемены, которой она подверглась.

«Я сошла с ума… не может быть… сошла с ума».

«Нет, это все вирус».

«Он по-настоящему там… я не могу этого выносить».

«И не надо. Смотри: здесь и вот здесь перенаправь его и загони глубоко вниз».

«Нет! Убери его прочь, прочь!»

«Это невозможно. Единственный выход — научиться контролю».

Огненная ограда вспыхнула и оплела «Генри».

Пришло чувство изумления и умиротворения, но дело было сделано лишь наполовину. Ограда стояла только потому, что Тахион поддерживал ее своей энергией; если она хотела сохранить рассудок, ей следовало научиться самостоятельно воздвигать ее.

Он покинул ее сознание. Тело женщины расслабилось, дыхание стало более равномерным. Tax вновь принялся распутывать узлы, державшие ее, насвистывая какой-то веселенький мотивчик.

Впервые с той минуты, когда он переступил порог этой палаты, у него появилось время как следует рассмотреть пациентку. Тахион уже был очарован ее разумом, но при виде тела сердце у него забилось чаще. Черные, до плеч, волосы разметались по подушке, оттеняя атласную сорочку цвета шампанского и безупречную алебастровую кожу. Длинные темные ресницы затрепетали и поднялись, открыв глаза необыкновенного темно-синего цвета.

Несколько секунд она задумчиво рассматривала его, затем спросила:

— Я вас знаю? Ваше лицо мне не знакомо, но… но я… я вас чувствую.

Синие глаза снова закрылись, как будто она была не в силах справиться с замешательством.

Он отвел волосы у нее со лба и ответил:

— Я доктор Тахион, и вы действительно меня знаете. Мы только что соединили наши разумы.

— Разумы… разумы. Я коснулась разума Генри, но это было ужасно, ужасно! — Женщина вскочила и теперь сидела, дрожа, как маленький перепуганный зверек. — Он совершал такие отвратительные, бесчестные поступки, а я и понятия об этом не имела, я считала его… — Женщина прервала бессвязный поток слов и вцепилась в его руку. — И мне придется жить с ним. Я никогда не смогу освободиться от него. Людям следует более тщательно выбирать себе… Думаю, лучше не знать, что делается у них в головах.

Глаза снова закрылись, а лоб прорезали морщины. Спустя мгновение ресницы дрогнули, и синева ее глаз снова потрясла Тахиона.

— Мне понравилось ваше сознание, — сообщила она.

— Благодарю. Полагаю, что смею с достаточной достоверностью утверждать: я обладаю выдающимся разумом. Несравненно лучшим, чем все те, с которыми вы, вероятно, будете иметь дело.

Женщина фыркнула — этот низкий хрипловатый звук не очень соответствовал аристократической внешности. Тахион поддержал ее смех, с радостью отметив румянец на щеках пациентки.

— Единственным, с которым я, вероятно, соглашусь иметь дело. Скажите, вас часто считают самодовольным? — спросила она светским тоном, откидываясь на подушки.

— Самодовольным? Нет, только не самодовольным. Заносчивым, иногда высокомерным, но самодовольным — никогда. Понимаете, у меня не такое лицо.

— О, не знаю, не знаю. — Женщина протянула руку и легонько провела кончиками пальцев по его щеке. — Мне кажется, у вас очень славное лицо.

Тахион благопристойно отстранился, хотя это далось ему с большим трудом. Она поникла и как-то съежилась, ушла внутрь себя.

— Блайз, я послал людей проверить, как там ваш муж. — Пациентка отвернулась от него и вжалась щекой в подушку. — Я знаю, то, что вы узнали о нем, оскорбляет вас, но мы должны убедиться, что с ним все в порядке.

Он поднялся с кровати, и руки женщины тут же потянулись за ним. Тахион перехватил их и переплел свои пальцы с ее, тонкими и длинными.

— Я не могу вернуться к нему, не могу!

— Подобные решения могут подождать до завтрашнего утра. — Успокаивающий тон должен был вернуть ей самообладание. — А сейчас я хочу, чтобы вы поспали.

— Вы спасли мне рассудок.

— Рад, что смог помочь. — Tax отвесил ей свой самый изысканный поклон и прижался губами к нежной коже на запястье. Такое поведение было неподобающим, но следовало похвалить себя за выдержку.

— Пожалуйста, возвращайтесь завтра.

— Я принесу вам завтрак в постель и собственноручно накормлю вас с ложечки той бурдой, которую в этом заведении считают горячей кашей. А вы сможете рассказать мне еще что-нибудь о моем восхитительном разуме и славном лице.

— Только если вы пообещаете ответить мне тем же.

— О, на этот счет можете быть совершенно спокойны.

Они плыли по серебристо-белому морю, обмениваясь легчайшими ментальными прикосновениями — родственными и чувственными одновременно. Тахион ощутил, как его тело откликается на первое за долгие месяцы настоящее сопереживание. И заставил себя вновь сосредоточиться на деле. Огненная ограда висела между ними, как блуждающий светлячок.

«Еще раз».

«Не могу. Трудно».

«Надо. Ну, еще раз».

Светлячок снова запорхал, принялся ткать замысловатые линии и завихрения ментальной ограды. Волной мутной зловонной грязи хлынула тьма, и ограда пошатнулась. Тахион успел вернуться обратно в свое тело как раз вовремя, чтобы подхватить Блайз и не дать ей рухнуть ничком на бетонные плиты террасы на крыше.

В ушах у него звенело от напряжения.

— Ты должна научиться сдерживать его.

— Не могу. Он ненавидит меня и хочет уничтожить.

Ее слова перемежались всхлипами.

— Сейчас мы снова попробуем.

— Нет!

Тахион обнял ее, одной рукой обхватив за плечи, а другой сжимая тонкие пальцы.

— Я буду с тобой и не позволю ему обидеть тебя.

Прерывисто вздохнув, Блайз кивнула.

— Хорошо. Я готова.

Они начали все сначала, и на этот раз Тахион держался ближе. Внезапно он ощутил водоворот силы, затягивающий его личность глубже и глубже в ее разум. Это было похоже на грубое вторжение. Tax оборвал их связь и, пошатываясь, побрел сам не зная куда. Когда он очнулся, то обнаружил, что обнимает чахлое ивовое деревце, грустно поникшее в своей кадке, а Блайз горько рыдает, уткнувшись в ладони. В своем черном диоровском пальто с меховым воротником она казалась до странности юной и беззащитной. Строгий цвет, оттененный матовой бледностью ее кожи, в сочетании с высоким тугим воротничком делал женщину похожей на потерявшуюся русскую княжну. Перед лицом столь неприкрытого отчаяния его собственная растоптанная гордость вдруг отступила куда-то на второй план.

— Прости, пожалуйста, прости меня. Я не нарочно. Я просто хотела быть ближе к тебе.

— Ничего. — Тахион несколько раз легонько коснулся губами ее щеки. — Мы оба устали. Завтра попытаемся еще раз.

И они попытались — на следующий день и еще через день, снова и снова, пока к концу недели Блайз не научилась уверенно держать своего непрошеного ментального пассажира в узде. Генри ван Ренссэйлер в своем физическом обличье в госпитале так и не появился; вместо него облаченная во все черное вышколенная прислуга принесла одежду его супруге. Тахиона такое положение вещей устраивало как нельзя лучше. Он был рад, что его опыт помог этому человеку остаться целым и невредимым, но близкое знакомство с сознанием конгрессмена ван Ренссэйлера не доставило ему никакого удовольствия; к тому же, сказать по правде, он ревновал. Этот человек имел право на Блайз, на ее разум, тело и душу — а этого так жаждал Тахион. Он сделал бы эту женщину своей дженамири, оберегал и защищал бы ее, но что толку было мечтать об этом? Она принадлежала другому.

Однажды поздно вечером Тахион заглянул к ней в комнату и обнаружил ее лежащей в постели — Блайз читала. В руках у него было тридцать розовых роз на длинных стеблях, и он, несмотря на ее смех и протестующие восклицания, принялся осыпать ее душистыми цветами. Когда цветочное покрывало было готово, он растянулся рядом с ней.

— Сумасшедший! Если я уколюсь…

— Я срезал все шипы.

— Ты точно сошел с ума. Сколько времени на это ушло?

— Уйма.

— Тебе что, нечем было заняться?

Тахион перевернулся и обнял ее.

— Честное слово, мои пациенты не остались обделенными. Я сделал это сегодня рано утром.

Он уткнулся носом ей в ухо, а когда понял, что она не собирается его отталкивать, скользнул по щеке дальше. Его губы помедлили на ее губах, таких нежных и полных обещания, и когда нежные руки обвили его шею, Таха захлестнуло возбуждение.

— Ты подаришь мне эту ночь? — прошептал он прямо в эти полусомкнутые губы.

— Ты задаешь этот вопрос всем девушкам?

— Нет! — воскликнул он, уязвленный легкой насмешкой в ее голосе. Потом уселся на постели и принялся стряхивать нежные лепестки со своего бледно-розового одеяния.

Блайз успела оборвать лепестки с нескольких цветков.

— Если верить доктору Боннерсу, ты переспал со всеми медсестрами на этом этаже.

— Этот старый зануда вечно сует свой нос куда не следует; и потом, некоторые здешние сестры недостаточно привлекательны.

— Значит, ты ничего не отрицаешь. — Она воспользовалась общипанным стеблем как указкой.

— Я не отрицаю, что мне нравится спать с девушками, но с тобой все будет совсем по-другому.

Женщина откинулась на подушки и прикрыла глаза рукой.

— Я уже где-то это слышала.

— Где? — спросил он, внезапно загораясь любопытством, поскольку почувствовал, что она говорит не о Генри.

— На Ривьере, когда я была намного моложе и куда как глупее.

Тахион подобрался к ней поближе.

— О, расскажи мне об этом.

Роза шлепнула его по носу.

— Нет, это ты расскажи мне о том, как у вас на Такисе принято соблазнять девушек.

— Я лично предпочитаю делать это во время танца.

— Почему?

— Потому что это ужасно романтично.

Женщина откинула одеяло, набросила на плечи янтарный пеньюар и вскинула руки.

— Показывай.

Обхватив ее за талию, он сжал левой рукой ее правую руку.

— Я научу тебя «Искушению». Это очень красивый вальс.

— И он оправдывает свое имя?

— Давай попробуем, и тогда ты сможешь решить сама.

Посвящая ее во все тонкости танца, он то напевал своим приятным баритоном мотив, то прерывался, чтобы на ходу объяснить ей что-нибудь.

— Уф! У вас все танцы такие сложные?

— Да. Это свидетельствует о том, какие мы умные и замечательные.

— Давай станцуем еще раз, только теперь ты просто напевай мелодию. Думаю, я усвоила основные па, а если я вдруг собьюсь, то просто толкни меня.

Он кружил ее, сверху вниз глядя в ее смеющиеся синие глаза, когда их слуха достигло возмущенное:

— Гхм!

Блайз ахнула и, похоже, только сейчас сообразила, какое неподобающее зрелище собой являет: босая, с рассыпавшимися по плечам волосами, в прозрачном кружевном пеньюаре, открывающем взору куда более, чем позволяет благопристойность. Она юркнула обратно в постель и натянула одеяло до самого подбородка.

— Арчибальд, — пискнула она.

— Мистер Холмс, — проговорил Тахион, опомнившись и протягивая руку.

Тот и не подумал ее пожать, глядя на инопланетянина из-под грозно сведенных бровей. Президент Трумэн назначил его руководить спасательными мероприятиями на Манхэттене, и в те несколько безумных недель, что последовали сразу за катастрофой, им пришлось совместно участвовать в нескольких пресс-конференциях. Сейчас вид у него был значительно менее дружелюбный.

Он подошел к кровати и запечатлел на макушке Блайз отеческий поцелуй.

— Я был в отъезде, а когда вернулся, узнал, что ты больна. Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет. — Она рассмеялась. Смех вышел немного пронзительным и натянутым. — Я стала тузом. Разве это не удивительно?

— Тузом! И какие у тебя способности… — Он умолк на полуслове и уперся взглядом в Тахиона. — Если позволите, я хотел бы поговорить со своей крестницей наедине.

— Разумеется. Блайз, увидимся утром.

Когда семь часов спустя он вернулся, ее уже не было. Блайз ван Ренссэйлер выписалась, сообщили ему; старый друг семьи, Арчибальд Холмс, увез ее примерно час назад. На миг Тахион задумался о том, чтобы заглянуть к ней в пентхаус, но потом решил, что этого делать не следует. Она была женой Генри ван Ренссэйлера, и точка. Tax попытался убедить себя, что ему все равно, поэтому снова принялся волочиться за молоденькой сестричкой из родильного отделения.

Он старался выкинуть Блайз из головы, но в самый неподходящий момент вдруг ловил себя на том, что вспоминает прикосновение ее легких пальцев к своей щеке, густую синеву ее глаз, аромат ее духов, но чаще всего — ее сознание. Воспоминания о красоте ее разума не давали ему покоя, ибо здесь, среди лишенных пси-силы существ, он чувствовал себя очень одиноким. Здесь никто не вступал в телепатический контакт с первым встречным, и Блайз была единственной, с кем он вступил в настоящую связь с тех самых пор, как попал на Землю. Оставалось только в очередной раз горько пожалеть о том, что они никогда больше не встретятся.

Тахион снял квартиру в только что отремонтированном доме из бурого песчаника неподалеку от Центрального парка. Стоял душный августовский день сорок седьмого года, и он расхаживал по комнате в шелковой рубахе и шортах. Все окна были распахнуты настежь в тщетной попытке уловить хотя бы слабое дуновение ветерка, на плите заливался пронзительным свистом чайник, а из патефона оглушительно гремела «Травиата» Верди. Такой уровень громкости был продиктован Джерри, соседом снизу, который, будучи страстным поклонником Бинга Кросби, вот уже в сотый раз прослушивал «Лунный свет тебе к лицу». Тахион пожалел, что молодой человек не познакомился со своей нынешней подружкой в солнечный полдень где-нибудь на Кони-Айленде; его музыкальные пристрастия, по-видимому, определялись исключительно местом и временем встречи с очередной пассией.

Инопланетянин сорвал гардению и размышлял над тем, в какую стеклянную вазу ее лучше всего поставить, когда в дверь постучали.

— Ну ладно, Джерри, — рявкнул он, бросаясь к двери. — Я сделаю потише, но только если ты согласишься завязать с Бингом. Почему бы нам не заключить перемирие и не прослушивать какие-нибудь музыкальные произведения, где нет слов, — Гленна Миллера, например, или еще кого-нибудь? Только умоляю, не заставляй меня больше слушать этого губошлепа.

Он рывком распахнул дверь и оторопел от неожиданности.

— Думаю, сделать потише действительно не помешало бы, — сказала Блайз ван Ренссэйлер.

Несколько секунд он просто смотрел на нее, потом потихоньку одернул на себе рубаху. Женщина улыбнулась, и он увидел, как на щеках у нее заиграли ямочки. Как это он раньше их не замечал? А ему-то казалось, что ее черты достаточно четко врезались в его память. Она помахала рукой у него перед носом.

— Эй, ты меня еще помнишь?

Блайз очень старалась говорить легкомысленным тоном, но ее поза выдавала нерешительность и напряженное ожидание.

— Ну… ну, конечно же. Входи.

Женщина не шелохнулась.

— У меня с собой чемодан.

— Я вижу.

— Он выгнал меня.

— Ты все-таки войди… вместе с чемоданом и всем остальным.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя… припертым к стенке.

Тахион заправил гардению ей за ухо, забрал у нее чемодан и притянул ее к себе. Талия у нее была такой тонкой, что ее можно было обхватить ладонями. Оборки ее шелковой юбки нежного персикового оттенка скользнули по его ногам, и волоски на них мгновенно встали дыбом. К женской одежде он испытывал особое пристрастие — тем более к такому платью, от Диора, с юбкой по щиколотку и множеством шифоновых нижних юбок. Лиф, державшийся на двух узких лямочках, оставлял большую часть спины обнаженной. Смотреть на то, как двигаются под нежной белой кожей ее лопатки, доставляло истинное удовольствие. Он ощутил под своими шортами ответное шевеление и тут же, смутившись, метнулся к шкафу.

— Я только натяну какие-нибудь штаны. Вода вскипела, можно приготовить чай. И пожалуйста, сделай патефон потише.

— Тебе чай с молоком или с лимоном?

— Ни с тем, ни с другим. Со льдом. Я сейчас расплавлюсь.

— Отличный денек сегодня.

— Отличный жаркий денек. На моей планете куда прохладнее, чем здесь.

Блайз отвела глаза и дернула себя за выбившуюся прядь волос.

— Я знаю, что ты инопланетянин, но обсуждать это мне как-то неуютно.

— Тогда не будем это обсуждать. — Tax принялся заваривать чай, исподтишка наблюдая за ней. — Для женщины, которую только что выгнал муж, ты поразительно спокойно себя ведешь, — заметил он наконец.

— Все слезы я оставила на заднем сиденье такси. Шофер, бедняга, решил, что на него свалилась настоящая психичка. В особенности после того, как…

Она неожиданно умолкла, использовав чашку, которую он только что ей передал, как повод спрятать глаза от его испытующего взгляда.

— Ты только не подумай, я ничуть не возражаю, но почему ты… э-э…

— Пришла к тебе? — Она пересекла комнату и повернула регулятор громкости на патефоне. — Это очень грустная часть.

Тахион усилием воли заставил себя прислушаться к музыке и понял, что это сцена прощания Виолетты и Альфреда.

— Э-э… ну да.

Женщина обернулась к нему. В глазах у нее была мука.

— Я пришла к тебе потому, что Эрл слишком занят своими судебными процессами, маршами протестов, стачками и выступлениями, а Дэвид, бедняга, пришел бы в ужас при мысли о том, чтобы принять у себя пожилую истеричку. Арчибальд стал бы уговаривать меня помириться с Генри — к счастью, когда я зашла, его не было дома, но Джек был, и он… в общем, он распустил руки.

Он затряс головой, как жеребец, которого одолела мошкара.

— Блайз, кто все эти люди?

— Как ты можешь ничего о них не знать? Мы — «Четыре туза».

Внезапно ее заколотило, да так, что она даже расплескала свой чай.

Тахион подошел к ней, забрал чашку и прижал ее к груди. От ее слез у него на рубахе сделалось теплое и влажное пятно, и он потянулся к ее сознанию, но Блайз, похоже, уловила его намерение и яростно оттолкнула его.

— Нет, подожди, сначала я объясню, что я сделала. Иначе ты, скорее всего, получишь ужасающий шок. — Она вытащила из сумочки кружевной платочек, решительно высморкалась и промокнула глаза. — Должно быть, ты считаешь меня обычной взбалмошной дамочкой. В общем, не стану больше тебе докучать. Начну с самого начала и расскажу тебе все по порядку.

— Ты исчезла, даже не попрощавшись, — перебил он.

— Арчибальд сказал, что так будет лучше, а когда он начинает изображать из себя строгого отца, у меня не хватает духу ему перечить. — Ее губы скривились. — Ни в чем. Когда он узнал, что я могу делать, он сказал, что у меня великий дар и я могу сохранять бесценное знание. Он убедил меня вступить в его группу.

Тахион прищелкнул пальцами.

— Эрл Сэндерсон и Джек Браун.

— Верно.

Он вскочил на ноги и принялся расхаживать по комнате.

— Эти парни провернули что-то такое в Аргентине и потом еще ловили Менгеле и Айхмана, но почему четыре?

— Еще Дэвид Герштейн, известный под прозвищем Парламентер…

— Я его знаю, я только немного его подле… впрочем, это неважно. Продолжай.

— И я. — Она застенчиво улыбнулась и мгновенно стала похожа на маленькую девочку. — Мозговой Трест.

Тахион упал на диван и уставился на нее. Блайз села рядом с ним.

— Что он… что ты сделала?

— Употребила свой талант так, как мне посоветовал Арчибальд. Хочешь что-нибудь узнать о теории относительности, ракетостроении, ядерной физике, биохимии?

— Холмс послал тебя по стране поглощать разумы, — сказал он. И вдруг взорвался. — И кто, черт подери, теперь сидит у тебя в голове?

— Эйнштейн, Солк,[57] фон Браун,[58] Оппенгеймер, Теллер.[59] Ну и Генри, разумеется, но об этом я предпочла бы не вспоминать. — Она улыбнулась. — В этом-то все и дело. Генри не нужна жена, у которой в голове несколько нобелевских лауреатов, а еще меньше — жена, которой известно, где зарыты все его скелеты. Поэтому сегодня утром он вышвырнул меня. Я, в общем-то, и не возражала бы, если бы не дети. Я не знаю, что он наговорит им об их матери, и… ох, черт, — прошептала она и ударила стиснутыми кулачками по коленям. — В общем, я пыталась придумать, что мне теперь делать. Я как раз отбилась от Джека и ревела на заднем сиденье такси, когда вспомнила о тебе. — Тахион вдруг сообразил, что она говорит по-немецки. И с силой прикусил язык, чтобы сдержать тошноту. — Это, наверное, глупо, но ближе тебя у меня никого нет. Это так странно, когда подумаешь, что ты даже не с нашей планеты.

Женщина улыбнулась — то была улыбка наполовину обольстительницы, наполовину Моны Лизы, но он был не в силах ответить ей ни физически, ни эмоционально. В душе у него отвращение мешалось с гневом.

— Иногда я совершенно не понимаю людей! Ты вообще понимаешь, какая опасность кроется в этом вирусе?

— Нет, а откуда мне это знать? Когда разразился кризис, Генри увез нас из города, а вернулись мы тогда, когда он счел, что опасность миновала. — Теперь она снова перешла на английский.

— Так вот, он очень ошибался!

— Да, но это же не моя вина!

— А я и не говорю, что твоя!

— Тогда отчего же ты так сердишься?

— Это все Холмс! — продолжал бушевать он. — Ты говорила, что он строит из себя твоего отца, но, если он вообще испытывает к тебе хоть каплю теплых чувств, он ни за что не стал бы толкать тебя на этот безумный путь!

— Но что в нем такого безумного? Я молода, а многие из этих ученых уже старики. Я просто сохраняю бесценное знание.

— Рискуя при этом собственным рассудком!

— Но ты же учил меня…

— Ты — человек! Ты не приучена справляться с нагрузкой, которую представляет собой ментатика высокого уровня! Методы, которым я учил тебя в госпитале, чтобы ты могла отгородить свою личность от личности своего мужа, совершенно для этого не годятся! Здесь требуются силы совершенно иного порядка!

— Так научи меня тому, что я должна знать. Или вылечи.

К такому предложению он не был готов.

— Я не могу… пока не могу. Этот вирус чертовски сложен; выработать штаммы, которые нейтрализовали бы его действие… — Он пожал плечами. — На то, чтобы побороть дикую карту, могут уйти годы. Я не бог и работаю в одиночку.

— Значит, придется вернуться к Джеку. — Она схватила чемодан и двинулась к двери. Шатающаяся под его тяжестью, женщина представляла собой странно неодолимую смесь достоинства и фарса. — А если я сойду с ума, то Арчибальд, уж наверное, найдет мне хорошего психиатра. Я все-таки одна из «Четырех тузов».

— Подожди. Не можешь же ты вот так просто взять и уйти.

— Значит, ты научишь меня?

Он впился большим и средним пальцами в уголки глаз и с силой сжал переносицу.

— Я попытаюсь. — Чемодан плюхнулся на пол, и Блайз нерешительно приблизилась к Тахиону. Он предостерегающе выставил вперед свободную руку. — Да, еще одно. Я не святой и не один из ваших человеческих монахов. — Он махнул в сторону занавешенной ниши, в которой скрывалась его постель. — В один прекрасный день я захочу тебя.

— А почему не сегодня?

Женщина отвела его предостерегающую руку и прильнула к нему. По правде говоря, ее тело с полным правом можно было назвать тощим, но все изъяны, которые он мог бы в нем заметить, померкли, когда она сжала его лицо в ладонях и прижалась губами к его губам.

— Чудесный был день.

Тахион удовлетворенно вздохнул, потер лицо рукой и стащил с себя носки и белье.

Блайз улыбнулась ему из ванной, где перед зеркалом наносила на лицо крем.

— Любой земной мужчина, услышь он твои слова, назвал бы тебя ненормальным. День, проведенный в компании восьми-, пяти- и трехлетнего ребенка, мало кто счел бы приятным времяпрепровождением.

— Ваши мужчины ничего не понимают.

Взгляд Таха на миг стал отсутствующим — ему вспомнились липкие ручки, которые его многочисленные кузины засовывали ему в карманы в поисках чего-нибудь вкусненького, когда он приходил навестить их, мягкие и пухлые детские щечки, прижимавшиеся к его щеке, когда он уходил, давая им честное слово «скоро прийти к ним снова и поиграть». Усилием воли он отогнал эти воспоминания и обнаружил, что Блайз внимательно смотрит на него.

— Скучаешь по дому?

— Думаю.

— Скучаешь по дому.

— Дети — это радость и счастье, — сказал он торопливо, предупреждая расспросы и вопросы. Потом взял щетку и принялся расчесывать свои длинные волосы. — На самом деле я часто думаю, подменили твоих детей еще в колыбели или ты с самого начала наставляла старине Генри рога.

Полгода назад, выгнав жену, ван Ренссэйлер приказал слугам не впускать ее в дом, и Блайз оказалась разлученной с детьми. Тахион в два счета исправил эту несправедливость. Раз в неделю, когда конгрессмена не было дома, они с Блайз отправлялись в ее бывшую квартиру, Тахион подчинял себе волю слуг, и они играли с Генри-младшим, Брендоном и Флер. После этого инопланетянин приказывал няне и экономке забыть об их посещении. Ему доставляло величайшее удовольствие водить за нос ненавистного Генри, хотя для того, чтобы месть была полной, следовало бы дать ему знать о том, что они и в грош не ставят его приказания.

Он отбросил щетку, взял вечернюю газету и забрался в постель. На первой полосе красовался снимок Эрла, получающего медаль за спасение Ганди. На заднем плане виднелись Джек и Холмс: у Арчибальда вид был донельзя самодовольный, но Джеку было явно не по себе.

— Здесь репортаж с сегодняшнего приема, — сказал он. — Хотя я не понимаю, из-за чего весь сыр-бор. Подумаешь, покушение.

— Мы не разделяем вашего равнодушия к убийствам.

Ее голос прозвучал приглушенно — она натягивала через голову ночную сорочку.

— Я знаю, но все равно мне это странно. — Tax повернулся на бок и подпер голову рукой. — Знаешь, пока я не попал на Землю, я ни разу нигде не появился без телохранителей.

Старая кровать скрипнула: Блайз устроилась рядом с ним.

— Это ужасно.

— Мы привыкли. В том классе, к которому я принадлежу, убийства — неотъемлемая часть жизни. Таким образом семейства добиваются влияния. К двадцати годам я потерял убитыми четырнадцать близких родственников.

— И насколько близкими были эти родственники?

— Ну, моя мать, например. Мне было всего четыре, когда ее нашли у подножия лестницы, которая вела в женские покои. Я всегда подозревал, что к этому приложила руку тетя Сабина, но никаких доказательств этому не было.

— Бедный малыш! — Блайз погладила его по щеке. — Ты хоть вообще ее помнишь?

— Отрывочно. В основном шелест шелка и кружев да запах ее духов. И волосы — как золотистое облако.

Она перевернулась и устроилась калачиком у него под боком.

— А что еще отличает Землю от Такиса?

Ее попытка сменить тему была шита белыми нитками, но он был благодарен ей за это. Разговоры о покинутой семье всегда вызывали у него грусть и тоску по дому.

— Женщины, например.

— Мы лучше или хуже?

— Просто другие. Вы можете ходить везде, где хотите, когда достигаете детородного возраста. У нас никогда бы такого не позволили. Успешное покушение на беременную женщину может перечеркнуть многие годы кропотливого планирования.

— Думаю, это тоже ужасно.

— Кроме того, мы не приравниваем секс к греху. Грех для нас — бездумное размножение, которое может сорвать все планы. Но удовольствие — совершенно другое дело. Например, мы отбираем молодых и привлекательных мужчин и женщин из низшего класса — тех, кто не обладает пси-силой — и обучаем их, чтобы они могли обслуживать мужчин и женщин из знатных семейств.

— А с женщинами из своего класса вы встречаетесь?

— Конечно. До тринадцати лет мы растем и учимся вместе. Женщин изолируют лишь после того, как они достигнут детородного возраста, чтобы уберечь их. Кроме того, мы собираемся вместе на различные семейные мероприятия: балы, охоты, пикники, но все это только в стенах поместий.

— А до какого возраста мальчики живут со своими матерями в женских помещениях?

— Все дети живут с матерями до тринадцати лет.

— А после этого они могут с ними видеться?

— Ну разумеется! Это же их матери!

— Не обижайся. Просто все это для меня очень странно.

Забравшись к ней под рубашку, Tax провел рукой по ее ноге.

— Значит, у вас есть сексуальные игрушки, — размышляла Блайз вслух, в то время как его руки исследовали тело женщины, а она ласкала его твердеющий член. — Звучит заманчиво.

— Хочешь стать моей сексуальной игрушкой?

— А я-то думала, что уже являюсь ей.

Проснулся он оттого, что замерз. Он уселся в постели и обнаружил, что Блайз рядом нет, а покрывала волочатся по полу. За пологом, представлявшим собой длинные нити бус, слышались какие-то голоса. За окнами горестно завывал ветер, бил в стекла, пытаясь отыскать какую-нибудь щелку или трещинку. По спине у него побежали мурашки, хотя в комнате было совершенно не холодно. Низкие гортанные голоса за пологом воскресили в его памяти детские страшилки о не нашедших покоя душах предков, которые вселялись в тела своих прямых потомков. Он поежился и встал с кровати. Бусы негромко зазвенели, смыкаясь за ним, и его взору предстала Блайз: она стояла в центре комнаты и вела жаркий спор сама с собой.

— Говорю тебе, Оппи, нужно разрабатывать…

— Нет! Мы же уже обсуждали это и решили, что сейчас главное — наш прибор. Мы не можем себе позволить отвлекаться на водородную бомбу.

Тахиона сковал ужас. Подобное уже случалось прежде, когда она уставала или была чем-то расстроена, но чтобы до такой степени — никогда. Он знал, что должен отыскать Блайз как можно скорее, или она заблудится навсегда, и усилием воли заставил себя действовать. В два прыжка Tax очутился рядом с ней, прижал ее к себе и коснулся ее разума — и едва не отпрянул от ужаса, очутившись в гуще чудовищного водоворота противоборствующих личностей, каждая из которых пыталась взять верх над остальными, в то время как Блайз беспомощно кружилась в центре. Он бросился к ней, но дорогу ему преградил Генри. Тахион яростно отпихнул его в сторону и окружил ее надежной защитой своего разума. Остальные шесть личностей реяли вокруг них, пытаясь сломить его защиту. Объединенными усилиями они с Блайз загнали Теллера на свое место, аналогично поступили с Оппенгеймером; Эйнштейн удалился сам, что-то бубня себе под нос, а Солк просто казался озадаченным.

Блайз в его объятиях вдруг обмякла, и эта неожиданная тяжесть оказалась слишком велика для его измученного тела. Колени у него подломились, и он с размаху сел на пол. Было слышно, как на улице молочник разносит заказы, и Тахион понял: борьба за Блайз заняла не один час.

— Черт бы побрал тебя, Арчибальд, — пробормотал он, но ругательство показалось ему слишком ничтожным, как и его возможности помочь ей.

— По-моему, ты это сгоряча, — пробормотал Дэвид Герштейн. Рука Тахиона замерла в воздухе. — Конем было бы лучше.

Такисианин кивнул и быстро сделал ход. И тут же ахнул, сообразив, каковы будут последствия.

— Ах ты, плут! Ты обманул меня!

Герштейн беспомощно развел руками.

— Это был всего лишь совет.

Голос молодого человека был мягким и обиженным, но в темно-карих глазах прыгали веселые искорки.

Тахион хмыкнул и заерзал, удобнее устраиваясь на диване.

— Меня очень тревожит, что человек твоего положения опускается до того, чтобы использовать свой дар в столь низменных целях. Ты должен подавать пример другим тузам.

Ухмыльнувшись, Дэвид потянулся к стакану.

— Этот образ я приберегаю для публики. Но уж со своим создателем-то я могу быть тем, кто я есть на самом деле?

— Не надо.

Повисла напряженная тишина: перед мысленным взором Тахиона вновь промелькнули картины, которые он предпочел бы не вспоминать, а Дэвид с преувеличенной сосредоточенностью переставил карманную шахматную доску на микроскопическое расстояние влево.

— Прости.

— Ничего. — Он ободряюще улыбнулся молодому человеку. — Давай продолжим игру.

Тот кивнул и склонился над доской. Тахион отхлебнул из своей чашки кофе по-ирландски и подержал его во рту, наслаждаясь теплом, прежде чем проглотить. Он испытывал неловкость за то, что так резко отреагировал на это шутливое замечание. В конце концов, мальчик не хотел его обидеть.

Он познакомился с Дэвидом в начале тысяча девятьсот сорок седьмого, в госпитале. В День дикой карты Дэвид играл в шахматы в придорожном кафе. Тогда он не заметил у себя никаких необычных симптомов, но несколько месяцев спустя его, корчащегося в конвульсиях, доставили в госпиталь. Тахион боялся, что этот пылкий и красивый молодой человек пополнит собой список безликих и безымянных жертв, но вопреки всем его ожиданиям тот выздоровел. Они установили, что тело Дэвида выделяет сильнодействующие феромоны, которые делали любое сопротивление ему практически невозможным. Он вступил в команду Арчибальда Холмса, получил от очарованной им прессы прозвище Парламентер и продолжил использовать свое сверхъестественное обаяние, чтобы умиротворять забастовщиков, заключать разнообразные соглашения и выступать посредником в общении с мировыми лидерами.

Тахион заметно выделял его среди прочих и под его руководством выучился играть в шахматы. То, что Дэвиду пришлось прибегнуть к своим способностям, чтобы не дать сопернику выиграть, свидетельствовало как о растущем мастерстве ученика, так и о способностях учителя. Инопланетянин улыбнулся и решил отплатить юноше той же монетой.

Он осторожно выпустил щупальце мысли, проскользнул сквозь защитные барьеры Дэвида и принялся наблюдать за тем, как его блестящий мозг напряженно взвешивает и оценивает все возможные ходы. Решение было принято, но прежде, чем Герштейн успел выполнить его, Tax нанес удар, стерев это решение из его памяти и заменив его другим.

— Шах.

Дэвид растерянно уставился на доску, потом с воплем смахнул ее на пол, а Тахион упал на диван, уткнулся лицом в подушку и захохотал.

— И он еще упрекает в плутовстве меня! Я не могу управлять своей силой, но ты! Забраться ко мне в голову и…

Щелкнул замок, и Блайз осведомилась с порога:

— Эй! По какому поводу вы сцепились теперь?

— Он жульничает! — воскликнули оба в один голос, указывая друг на друга.

Tax обнял ее.

— Ты совсем озябла. Позволь мне приготовить тебе чаю. Как прошла конференция?

— Неплохо. — Она сняла меховую шапочку и смахнула с серебристых ворсинок снежинки. — Вернер слег с крупом, поэтому они были рады моему участию. — Она склонилась к Дэвиду и ласково чмокнула его в синеватую от щетины щеку. — Привет, дорогой, как там в России?

— Мрачно. — Он принялся собирать раскатившиеся по полу фигурки. — Знаешь, по-моему, это нечестно.

— Что именно?

Она сбросила пальто на диван, стащила заляпанные грязью ботинки и уютно устроилась в подушках, спрятав ступни под серебристый лисий мех.

— Эрл разъезжает по Италии в поисках Бормана и спасает Ганди от индуса-фанатика, а ты торчишь в захудалом мотеле на конференции по ракетостроению.

— От тех, кто просто сидит и говорит, тоже есть польза. Уж тебе-то следовало бы это знать. Кроме того, на твою долю славы досталось сполна. Забыл об Аргентине?

— Это было больше года назад, к тому же я только и делал, что уговаривал перонистов, в то время как Эрл с Джеком разгоняли вояк на улицах. И кого, как ты думаешь, заметила пресса? Нас? Ни за что не поверю. В нашем деле, чтобы тебя заметили, нужна помпа.

— И что же это за дело? — поинтересовался Тахион и передал Блайз кружку с дымящимся чаем.

Дэвид подался вперед, вытянув шею, как любопытный птенец.

— Спасение мира от катастроф. Использование наших талантов на благо человечества.

— С этого обычно все начинается, но вот чем заканчивается? Все то, что мне известно о сверхрасах — а я и сам принадлежу к одной из них, — говорит, что мы получаем то, что хотим, а всех остальных посылаем к дьяволу. Когда у крошечной горстки людей на Такисе обнаружились ментальные силы, они прекратили вступать в браки с кем-либо еще, кроме таких же, как они, чтобы не передавать свои способности. Таким образом, мы обрели власть над целой планетой, а ведь нас — лишь восемь процентов от всего населения.

— У нас все будет по-другому, — с ухмылкой произнес Герштейн.

— Очень надеюсь. Но меня утешает то обстоятельство, что вас, тузов, всего несколько десятков и что Арчибальд не собрал вас всех под знамена борцов за демократию.

На последнем слове его губы едва заметно скривились.

Блайз протянула руку и отвела челку у него со лба.

— Ты осуждаешь?

— Я беспокоюсь.

— О чем?

— Мне кажется, вы с Дэвидом должны радоваться, что широкая публика вас не видит. Возмущение неимущих имущими и без того вещь неприятная, а ваша раса к тому же традиционно относится ко всему необычному и непонятному с подозрением и враждебностью. Вы, тузы, — венец всего необычного и непонятного. Что там говорит одна из ваших священных книг? Ведьмы не оставляй в живых?

— Но мы — обычные люди, — возразила Блайз.

— Нет, не обычные… больше не обычные, и другие этого не забудут. Мне известно о тридцати семи таких, как вы, но вас может быть и больше, только об этом никто не знает, это ведь не джокеры, которых видно сразу. Массовая истерия — явление особенно опасное и быстро распространяющееся. Люди уже повсюду видят коммунистов, и не думаю, чтобы трудно было перенести такое же недоверие на другое пугающее меньшинство — вроде незримой, тайной и наделенной чудовищной силой группы людей.

— Думаю, ты преувеличиваешь.

— Правда? Почитай о заседаниях КРААД. — Он махнул на кипу газет. — Всего два дня назад федеральный суд признал Алджера Хисса виновным в клятвопреступлении. Здравомыслящая нация так себя не ведет. И все это в месяц, когда вы празднуете возрождение.

— Ты говоришь о Пасхе. А сейчас празднуют первое рождение.

Слабая попытка Дэвида пошутить угасла в тяжелой тишине, которая воцарилась в комнате — было слышно лишь, как ветер бросает в стекла пригоршни снега.

Молодой человек со вздохом потянулся.

— Что-то мы совсем приуныли. Может, поужинаем и сходим на какой-нибудь концерт? В городе сегодня выступает Сачмо.[60]

Тахион покачал головой:

— Мне нужно обратно в госпиталь.

— Сейчас? — простонала Блайз.

— Милая, я должен.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нет, это неразумно. Пусть Дэвид сводит тебя поужинать.

— Нет. — Ее губы сжались в упрямую линию. — Если ты не позволишь мне помогать, я хотя бы составлю тебе компанию.

— Она на редкость упряма, — заметил Дэвид из-под кофейного столика, где собирал шахматные фигуры. — Мы все уже усвоили, что спорить с ней без толку.

— Попробовал бы ты с ней жить.

Ее пальцы, вертевшие изящную меховую шапочку, внезапно сжались.

— Поверь, от этой тяготы я тебя с легкостью могу избавить.

— Не заводись, — предостерегающе бросил Тахион.

— А ты не разговаривай со мной тоном строгого папаши! Я тебе не ребенок и не какая-нибудь из ваших покорных такисианок!

— Будь ты одной из них, ты вела бы себя куда лучше; что же касается ребенка, ты сейчас очень его напоминаешь — и избалованного притом. Мы уже обсуждали это, и я не намерен поступать так, как хочешь ты.

— Мы ничего не обсуждали. Ты постоянно затыкал мне рот, меняя тему, отказывался говорить об этом…

— Мне пора в госпиталь. — Тахион поднялся и двинулся к двери.

— Видишь? — крикнула она Герштейну, который явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Он опять заткнул мне рот, верно?

Дэвид пожал плечами и спрятал шахматы в карман мешковатой вельветовой куртки. В кои-то веки он, похоже, не знал, что сказать.

— Будь так любезен, своди мою дженамири поужинать и попробуй вернуть ее мне в лучшем расположении духа.

Блайз бросила на Герштейна умоляющий взгляд, а такисианин с поистине царственным презрением уставился в дальнюю стену.

— Эй! По-моему, вам не помешало бы совершить романтическую прогулку в снегопад, все обговорить, хорошенько поужинать, заняться любовью и прекратить браниться. Что бы между вами ни стояло, вряд ли это такая неразрешимая проблема.

— Ты прав, — пробормотала Блайз, и ее тело постепенно обмякло под расслабляющей волной его феромонов.

Дэвид обнял Таха за плечи и подтолкнул его в комнату. Потом взял женщину за руку и вложил ее пальцы в ладонь Тахиона, после чего осенил их головы чем-то весьма смутно напоминающим крестное знамение.

— А теперь ступайте, дети мои, и не грешите больше.

Он спустился вместе с ними по лестнице и вывел их на улицу, после чего поспешно нырнул в переход подземки, пока умиротворяющее действие его феромонов не рассеялось.

— Теперь понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты работала со мной?

Луне все-таки удалось вырваться из плена облаков, и она обливала снег бледным серебристым светом, отчего город казался удивительно чистым. Они стояли у входа в Центральный парк: Блайз серьезно смотрела Тахиону в лицо, а их дыхание, вырывавшееся мягкими белыми клубами, перемешивалось в воздухе.

— Я понимаю, что ты пытаешься защитить и уберечь меня, но, думаю, это лишнее. И потом, когда сегодня вечером я наблюдала за тобой… — Она поколебалась, не зная, как смягчить свои следующие слова. — Думаю, я смогу справиться с этим лучше, чем ты. Ты сочувствуешь своим пациентам, Tax, но их уродство и безумие… в общем, они вызывают у тебя еще и отвращение.

Тахион отшатнулся.

— Блайз, мне так стыдно. Думаешь, они знают об этом? Улавливают?

— Нет, нет, любовь моя. — Пальцы женщины погладили его волосы, она словно утешала своего ребенка. — Я замечаю это только потому, что знаю тебя, как никто другой. Они видят лишь сострадание.

— Я пытался подавить отвращение, но мне никогда не приходилось сталкиваться с таким кошмаром. — Тахион вырвался из ее ласковых рук и зашагал по тротуару. — У нас не терпят физических недостатков. Если подобное создание появляется на свет в знатном семействе, его уничтожают. — Послышался какой-то слабый звук, и он обернулся к Блайз. Рукой в перчатке она зажимала рот, а широко распахнутые глаза в свете фонаря казались двумя зияющими провалами. — Ну вот, теперь ты будешь считать меня чудовищем.

— Ваша культура чудовищна. Любое дитя — бесценно, несмотря на все свои физические недостатки.

— Вот и моя сестра считала так же, и наша чудовищная культура уничтожила и ее.

— Расскажи мне.

Он принялся чертить ничего не значащие рисунки на засыпанной снегом парковой скамье.

— Она была самой старшей, между нами разница в тридцать лет, но мы были очень близки. В одно из нечастых перемирий между домами ее выдали замуж в другое семейство. Ее первенец родился с… отклонениями, и его умертвили. Джадлен после этого так и не оправилась. Через несколько месяцев она покончила с собой. — Тахион провел ладонью по скамье, стирая рисунки. Блайз взяла его за руку и принялась растирать его закоченевшие пальцы в своих. — После этого я начал задумываться об устройстве нашего общества. Потом было принято решение об испытании вируса на Земле, и это стало последней каплей. Я просто не мог больше сидеть сложа руки.

— Должно быть, твоя сестра была необыкновенной, особенной — как ты.

— Мой кузен утверждает, что в роду Сеннари все такие. Что это рецессивный атавизм, распространению которого — во всяком случае, по его мнению, — необходимо положить конец. Но я совсем замучил тебя своей болтовней о моей родословной, а у тебя зуб на зуб не попадает. Пойдем домой, а не то ты совсем окоченеешь.

— Нет, сначала покончим с этим. — Tax не стал притворяться, будто не понимает, о чем речь. — Я могу помочь тебе и настаиваю на том, чтобы ты позволил мне разделить все это с тобой. Отдай мне свои воспоминания.

— Нет, это будет уже восемь личностей. Слишком много.

— Об этом судить мне. С семью я пока что отлично управлялась.

— Так же отлично, как в феврале, когда я обнаружил в своей спальне Теллера с Оппенгеймером, которые спорили о водородной бомбе, в то время как ты стояла столбом в центре комнаты?

— Это не то же самое. Я люблю тебя, и твой разум не причинит мне вреда. И потом… если ты разделишь со мной свои воспоминания и мысли, то никогда больше не будешь одиноким.

— Я не одинок с тех самых пор, как в моей жизни появилась ты.

— Обманщик. Я видела, как ты смотришь куда-то вдаль, и слышала печальную музыку, которую ты извлекаешь из своей скрипки, когда думаешь, что меня нет рядом. Прошу тебя, позволь мне подарить тебе частичку дома. — Женщина прикрыла его губы ладонью. — Не спорь.

Он не стал спорить и позволил убедить себя — скорее из любви к ней, чем потому, что ее доводы убедили его. В ту ночь, когда ее ноги обвили его талию, а ногти вонзились в блестящую от пота спину и неистовая разрядка сотрясла тело инопланетянина, Блайз раскрыла свой разум и поглотила и его сознание тоже.

Его охватило ужасное, утробное ощущение надругательства, бесстыдного похищения, утраты, но через миг оно исчезло, и зеркало ее разума отразило два образа. Любимый, милый и нежный силуэт Блайз и второй, пугающе знакомый и столь же любимый — его самого.

— Черт бы побрал их всех! — бушевал Тахион, меряя шагами узкое помещение. Потом развернулся и яростно ткнул в Прескотта Кьюинна пальцем. — Это просто возмутительно, уму не постижимо — вызывать нас! Да как они смеют — и по какому праву — заставлять нас сломя голову нестись в Вашингтон в двухчасовой — двухчасовой! — срок?

Кьюинн пыхнул трубкой.

— По праву закона и обычая. Они — члены Конгресса, а этот комитет уполномочен вызывать и допрашивать свидетелей.

Он был дородный старик с внушительным брюшком, которое натягивало цепочку от часов с болтающимся на ней шифром «Фи-бета-каппа»[61] — единственное, что оттеняло строгий черный цвет его жилета.

— Тогда вызвали бы нас, чтобы снять показания — хотя одному богу известно, о чем именно, — и положили всему этому конец. Вчера ночью мы примчались сюда на всех парах лишь затем, чтобы узнать, что слушание перенесли, а теперь нас держат здесь вот уже три часа.

Кьюинн хмыкнул и почесал кустистые седые брови.

— Если вы считаете это долгим ожиданием, молодой человек, то вам еще очень многое предстоит узнать о федеральном правительстве.

— Tax, присядь и глотни кофе, — пробормотала Блайз, бледная, но собранная в своем черном трикотажном платье, шляпке с вуалью и перчатках.

На пороге появился Дэвид Герштейн, и два морских пехотинца у двери в зал заседаний подобрались и пробуравили его цепкими взглядами.

— Хвала господу, хоть крошечный островок здравого смысла в океане безумия и кошмаров.

— Ох, Дэвид, милый! — Блайз лихорадочно сжала его плечи. — Ты в порядке? Сильно тебя вчера мучили?

— Нет, было здорово… если бы только этот нацист Рэнкин то и дело не величал меня «еврейским джентльменом из Нью-Йорка». Меня допрашивали о Китае. Я рассказал им, что мы делали все, что было в человеческих силах, чтобы достигнуть соглашения между Мао и Чаном. Они, разумеется, столковались. После этого я предложил им прекратить слушания, и они согласились под радостные возгласы и рукоплескания, и…

— И тогда ты вышел из зала, — перебил его Tax.

— Ну да. — Темноволосая голова поникла, и он уставился на свои стиснутые руки. — Теперь они сооружают стеклянную кабинку, после чего меня вызовут снова. Да и черт с ними!

Вышедший надменный служитель вызвал миссис ван Ренссэйлер.

— Спокойствие, милая. Ты и сама по себе достойная им соперница, не говоря уж о тех, кто скрывается в твоей голове. И не забывай, я с тобой.

Она слабо улыбнулась. Кьюинн взял ее под локоть и проводил в зал заседаний. На краткий миг Тахиону открылось зрелище спин, камер в слепящем белом свете телевизионных ламп. Потом дверь с глухим хлопком закрылась.

— Сыграем? — спросил Дэвид.

— Конечно, почему бы и нет?

— Я не мешаю? Может быть, тебе лучше обдумать свои показания?

— Какие еще показания? Мне ничего не известно о Китае.

— Когда тебя вызвали?

Его ловкие руки так и порхали, расставляя фигуры.

— Вчера днем, примерно в час.

Они еще не закончили партию, когда вернулись Блайз с Кьюинном. Инопланетянин так стремительно вскочил, что доска вместе с фигурами полетела на пол, но Дэвид не произнес ни слова упрека. Блайз была бледнее смерти. Ее колотило.

— Что они сделали? — громовым голосом осведомился Tax.

Она ничего не отвечала, только дрожала в его объятиях, точно подстреленная лань.

— Доктор Тахион, их интересует не только Китай. Нам нужно поговорить.

— Минутку.

Он склонился к ней и коснулся губами тоненькой вены на виске, затем быстро проскользнул сквозь защиту и окутал ее сознание успокоительной волной. Женщина обмякла, пальцы, вцепившиеся в лацкан нежно-персикового пальто, разжались.

— Посиди с Дэвидом, милая. Мне нужно поговорить с мистером Кьюинном.

Tax понимал, что разговаривает с ней, как с маленьким ребенком, но потрясение могло пошатнуть хрупкую конструкцию, которую он возвел, чтобы отделить разные личности одну от другой, а это краткое вторжение в ее сознание показало ему, что сооружение уже начинает давать трещину.

Адвокат отвел его в сторону.

— Китай был лишь предлогом, доктор. Теперь главный вопрос — вирус. Полагаю, комитет вообразил, будто тузы представляют собой разрушительную силу и могут отражать настроения страны в целом.

— Доктор Тахион! — провозгласил служитель.

Кьюинн отмахнулся от него.

— Абсурд!

— Тем не менее теперь я понимаю, зачем вы здесь. Я бы посоветовал вам избрать Пятую.

— То есть?

— Отказаться отвечать на все вопросы до единого. Включая и ваше имя. Ответ даже на этот единственный вопрос будет истолкован как отказ от использования Пятой.

Тахион выпрямился в полный, совершенно не впечатляющий рост.

— Я не боюсь этих людей, мистер Кьюинн, и не стану своим молчанием помогать им осудить меня! Мы положим конец этому безумию, и немедленно!

Зал походил на полосу препятствий из огней, кресел, столов, людей и змеящихся кабелей. Один раз он даже споткнулся и чуть не упал, но с приглушенным ругательством удержал равновесие. На миг все вокруг него куда-то исчезло, и Tax увидел сияющий в свете многочисленных люстр паркет бального зала в Ильказаме и услышал смешки родни и друзей — они смеялись над ним, перепутавшим хитрые па «Озадаченных принцев». Из-за его оплошности цепочка танцоров сбилась с ритма и остановилась, и он услышал громкий гнусавый голос своего кузена Забба, который, перекрывая музыку, во всех безжалостных подробностях пояснил, какое именно па он пропустил. Кровь бросилась ему в лицо, над верхней губой выступил пот. Вытащив из кармана носовой платок, он промокнул непрошеную влагу и только тогда осознал, что причина его дискомфорта не только в воспоминаниях, но и в телевизионных прожекторах, из-за которых в зале стояла невыносимая жара.

Тахион уселся в неудобное деревянное кресло с прямой спинкой и заметил похожий на ободранный скелет каркас стеклянной будки, которую сооружали для допроса Дэвида, — весьма зловещее зрелище, точно недостроенный эшафот. Тогда он быстро перевел взгляд на девятерых мужчин, которые посмели судить такисианина и его дженамири. Единственное, что было в них примечательного, — это их мрачная напыщенность. В остальном эти девятеро были всего лишь группкой мужчин среднего и пожилого возраста, одетых в мешковатые темные костюмы. Его лицо свело в маску царственного пренебрежения, он развалился в своем неудобном кресле, самой своей позой насмехаясь над их мнимой властью.

— Зря вы не последовали моему совету касательно вашего костюма, — пробормотал Кьюинн, открывая портфель.

— Вы же сказали мне, чтобы я оделся поприличнее. Вот я и оделся.

Кьюинн оглядел фрак и панталоны нежного персикового оттенка, жилет, расшитый всеми оттенками зелени и золота, и высокие мягкие ботфорты с золотыми кистями.

— Черное было бы куда уместнее.

— Я — не какой-нибудь работяга.

— Будьте добры назвать комитету свое имя, — заговорил председатель Вуд, не отрываясь от бумаг.

Он склонился к микрофону.

— В вашем мире я известен под именем доктор Тахион.

— Ваше полное и настоящее имя.

— Вы уверены, что хотите этого?

— Зачем бы я тогда стал задавать этот вопрос? — брюзгливо буркнул Вуд.

— Как вам будет угодно. — Инопланетянин с легкой улыбкой пустился в перечисление своей полной родословной. — Тисианн брант Тс' аа сек Халима сек Рагнар сек Омиан. На этом род моей матери заканчивается, поскольку Омиан вошла в Ильказамский клан сравнительно недавно, благодаря браку, а до того принадлежала к клану Заглулов. Моего деда с материнской стороны звали Тай брант Парада сек Амурат сек Ледаа сек Шарияр сек Наксина. Его родителем был Баконур брант Сеннари…

— Спасибо, — поспешно перебил его Вуд. Потом обвел взглядом сидевших за столом коллег. — Может быть, в рамках этого разбирательства мы обойдемся его пот de plume?[62]

— De guerre,[63] — поправил Тахион с невинным видом и злорадно отметил, как вспыхнул председатель.

Затем последовало несколько вялых бессмысленных вопросов относительно того, где он живет и работает; после этого за дело взялся Джон Рэнкин от штата Миссисипи.

— Насколько я понимаю, доктор Тахион, вы — не гражданин Соединенных Штатов Америки.

Тахион бросил на Кьюинна пораженный взгляд. Из рядов собравшихся журналистов зазвучали смешки. Рэнкин буравил его взглядом.

— Нет, сэр.

— Значит, вы иностранец.

В его словах сквозило удовлетворение.

— Несомненно, — протянул Тахион. Он небрежно развалился в кресле и принялся вертеть в пальцах свой галстук.

В разговор вступил представитель Южной Дакоты.

— Вы прибыли в эту страну легальным или нелегальным путем?

— Я как-то не заметил в Уайт-Сэндзе иммиграционного центра, хотя, с другой стороны, я его и не искал, поскольку в тот момент меня занимали несколько более неотложные дела.

— Но в последующие годы вы ни разу не обращались с прошением о предоставлении вам американского гражданства?

Кресло со скрежетом отъехало, и Тахион вскочил на ноги.

— О Идеал, ниспошли мне терпения! У меня нет никакого желания становиться гражданином вашей страны. Я нахожу ваш мир неотразимым, и даже если бы мой корабль мог совершить гиперпространственный прыжок, я остался бы здесь, потому что мои пациенты нуждаются во мне. Но у меня нет ни времени, ни охоты ходить на задних лапках на потеху этому варварскому трибуналу. Пожалуйста, можете продолжать играть в бирюльки, но дайте мне заниматься своей работой.

Кьюинн буквально затолкал его обратно в кресло и прикрыл микрофон ладонью.

— Продолжайте в том же духе — и получите отличную возможность наблюдать за этим миром из-за тюремной решетки, — прошипел он. — Да поймите же наконец! Эти люди обладают властью над вами и средствами, чтобы осуществить ее. А теперь извинитесь, и попробуем хоть как-то спасти положение.

Тахион извинился, но неубедительно, и допрос продолжился. Первым к сути дела подступил Никсон от Калифорнии.

— Насколько я понимаю, доктор, это ваша семья разработала этот вирус, который стоил жизни стольким людям. Я прав?

— Да.

— Прошу прощения?

Тахион прочистил горло и повторил, на этот раз более внятно:

— Да.

— Значит, вы прибыли…

— Чтобы попытаться помешать его распространению.

— А чем вы можете подтвердить свое заявление, Тахион? — осведомился Рэнкин.

— Записями из моего судового журнала, где зафиксированы мои переговоры с командой второго корабля.

— И вы можете предоставить нам эти записи?

— Они на моем корабле.

На помост проскользнул секретарь, и члены комиссии о чем-то торопливо посовещались.

— В отчетах говорится, что ваш корабль сопротивлялся всем попыткам проникнуть внутрь.

— Ему так было приказано.

— Вы согласны открыть его и позволить военно-воздушным силам изъять записи?

— Нет. — Их взгляды скрестились. — Если вы вернете мне мой корабль, то я сам отдам вам записи.

— Нет.

Тахион снова откинулся на спинку кресла и пожал плечами.

— Вам все равно было бы от них не много проку; мы разговаривали не на английском.

— А те, другие инопланетяне? Можем мы допросить их? — Губы Рэнкина скривились, как будто он говорил о чем-то необычайно неприятном и отвратительном.

— Боюсь, все они мертвы. — Его голос погрустнел — им снова овладело чувство вины, которое до сих пор приносили с собой воспоминания. — Я недооценил их решимость. Они попали в луч деструктора и распались в атмосфере.

— Весьма кстати. Так кстати, что я начинаю задумываться, а не было ли все это подстроено заранее?

— Это промах Джетбоя стал причиной разрушения капсулы с вирусом.

— Не смейте марать имя великого американского героя вашими клеветническими измышлениями! — вскричал Рэнкин с пылом южанина-проповедника. — Я заявляю перед этим комитетом и перед всей нацией, что вы остались в этом мире, чтобы изучать результаты своего злодейского эксперимента. А те, другие инопланетяне были камикадзе, готовые пожертвовать своими жизнями, чтобы вы могли снискать себе славу героя и жить среди нас, пользуясь всеобщим доверием и уважением, тогда как на самом деле вы инопланетный диверсант, пытающийся подорвать благополучие нашей великой нации при помощи этих опасных и непредсказуемых существ…

— Нет! — Он вскочил на ноги, упершись сжатыми кулаками в стол. — Я сожалею о событиях сорок шестого года, как никто иной. Да, я не сумел… не сумел остановить корабль, найти капсулу, убедить власти в ее опасности, помочь Джетбою, и мне придется жить с этим до конца своих дней! Я могу лишь предложить самого себя… свои таланты, свой опыт, который я приобрел, работая над этим вирусом… чтобы уничтожить последствия того, что я создал. Мне жаль… очень жаль.

Он запнулся, закашлялся и благодарно приложился к стакану с водой, который протянул ему Кьюинн.

Жара казалась почти осязаемой, она обвивала его тело змеиными кольцами, выжимала воздух из его легких, заставляла голову идти кругом. Tax приказал себе не терять сознание и, вытащив из кармана носовой платок, вытер глаза — и тут же понял, что совершил еще одну ошибку. В этой культуре мужчины привыкли сдерживать эмоции. Такисианин только что нарушил очередное табу. Он тяжело рухнул в кресло.

— Если вы и вправду раскаиваетесь, доктор Тахион, то докажите это комитету. Я прошу вас предоставить нам полный список так называемых «тузов», которых вы когда-либо лечили и о которых когда-либо слышали. Имена, по возможности адреса и…

— Нет.

— Вы поможете стране.

— Это не моя страна, и я не стану помогать вам в вашей охоте на ведьм.

— Вы находитесь в этой стране нелегально, доктор. Не исключено, что в интересах нации вас придется выдворить за ее пределы. Я бы на вашем месте очень хорошо обдумал свой ответ.

— Здесь не о чем думать. Я не выдам своих пациентов.

— У комитета нет дальнейших вопросов к этому свидетелю.

У входа в Капитолий они нос к носу столкнулись с бледным мужчиной с лисьим лицом. Блайз еле слышно пискнула и вцепилась в рукав Тахиона.

— Добрый день, Генри, — буркнул Кьюинн, и инопланетянин понял, что перед ним муж женщины, которая вот уже два с половиной года делила с ним жизнь и постель.

Он казался странно знакомым. Tax соперничал с его личностью каждый раз, когда они с Блайз становились единым целым в телепатическом или телесном слиянии. Генри во плоти давно прозябал в дальнем углу ее сознания, точно ненужный хлам на пыльном чердаке, но его разум оставался и был не из приятных.

— Блайз.

— Генри.

Он окинул Тахиона холодным взглядом.

— Если позволите, я хотел бы переговорить со своей женой.

— Нет, прошу тебя, Tax, не оставляй меня!

Пальцы женщины цеплялись за его пальто, и он осторожно отвел их и ласково сжал в своей ладони.

— Думаю, не стоит этого делать.

Конгрессмен схватил его за плечо и толкнул. И совершенно напрасно. Тахион, хотя и не выглядел здоровяком, в свое время обучался у самых лучших специалистов по самозащите на всем Такисе, поэтому его реакция была скорее рефлекторной, нежели сознательной. Он даже не стал прибегать к изощренным боевым искусствам, а просто-напросто наподдал коленом ван Ренссэйлеру в пах, а когда тот согнулся пополам, от души двинул кулаком ему в лицо. Конгрессмен рухнул как подкошенный, а Tax подул на ушибленные костяшки.

Вид у Блайз был совершенно безумный, синие глаза потерянно смотрели на мужа, а адвокат хмурился, похожий на седовласого Зевса. Несколько человек подбежали помочь упавшему политику, и Кьюинн, который опомнился первым, погнал их вниз по лестнице.

— Это был нечестный удар, — рокотал он, подзывая проезжавшее мимо такси. — Не очень-то спортивно — бить человека по яйцам.

— Меня не интересует спорт. В драке главное — победить, а проигравший умирает.

— Ну и странный же у вас мир, если в нем действуют такие правила. Вот увидите, Генри подаст на вас в суд за нападение и побои, как будто у вас и без этого забот мало.

— Можете считать себя нанятым, Прескотт, — сказала Блайз, поднимая голову с плеча Тахиона. Втроем на заднем сиденье было тесно, и Тахион чувствовал слабую дрожь, которая все еще сотрясала ее тело.

— Возможно, вам следует подумать о том, чтобы подать на развод. Ума не приложу, почему вы не сделали этого раньше.

— Из-за детей. Я знаю, что никогда больше не увидела бы их, если бы развелась с Генри.

— В общем, подумайте об этом.

— Куда мы едем?

— В «Мэйфлауэр». Симпатичный отель, вам понравится.

— Я хочу на вокзал. Мы уезжаем домой.

— Я бы не советовал. Нутром чую, ничто еще не закончилось, а мое нутро никогда не ошибается.

— Мы уже дали показания.

— Но еще не вызывали Джека и Эрла, да и Герштейна будут допрашивать во второй раз — может всплыть что-нибудь такое, что потребует вызвать вас повторно. Давайте подождем до победного конца. Если я прав, это спасет вас от необходимости возвращаться.

Tax неохотно согласился и снова откинулся на мягкую спинку сиденья, глядя на проносящийся мимо город.

К вечеру воскресенья он был по горло сыт и Вашингтоном, и «Мэйфлауэром», и мрачными пророчествами Кьюинна. Блайз попыталась сделать вид, будто они просто вырвались в короткий романтический отпуск, и вытащила его побродить по городу, но ее придуманный мирок разлетелся вдребезги вечером в пятницу, когда Дэвида обвинили в неуважении к Конгрессу, а дело передали большому жюри присяжных.

Юноша примчался к ним в номер и теперь метался между исступленной уверенностью в том, что приговор не будет вынесен, и страхом, что его осудят и посадят в тюрьму. Последнее казалось наиболее вероятным, поскольку в последний день своих показаний он повел себя совершенно неслыханно и разошелся настолько, что сравнил комитет с гитлеровской правящей верхушкой. Снисхождения ждать не приходилось. Тахион из последних сил пытался убедить Дэвида отказаться от новых кровожадных планов относительно комитета и успокоить Блайз, которая, похоже, совершенно позабыла о том, что ее родной язык — английский, и теперь разговаривала исключительно по-немецки.

Его усилиям мешало и то обстоятельство, что их номер подвергся настоящей осаде: вездесущие репортеры продолжали атаковать и изводить их даже после того, как Блайз выплеснула горячий кофе в лицо одному, который попытался пробраться к ним под видом официанта. Только Кьюинну было позволено беспрепятственно проходить в их крепость, но он неизменно был настроен столь пессимистично, что такисианин был готов выбросить его из окна.

Сейчас, когда восточный край неба уже понемногу начинал светлеть, Тахион лежал, прислушиваясь к ровному биению сердца и легкому шелесту дыхания Блайз, свернувшейся калачиком у него под боком. Они занимались любовью долго и исступленно, как будто боялись оторваться друг от друга. Но ему было очень не по себе: обнаружилось, что разные личности в ее сознании переплетаются. Он попытался заставить ее сосредоточиться на сооружении новой конструкции, но ее слишком раздирали эмоции, и у нее ничего не получилось. Вернуть ей утраченное равновесие мог лишь отдых и эмоциональный покой, и такисианин дал себе слово, что они сегодня же уедут из Вашингтона, несмотря ни на какой комитет.

Разбудил его яростный стук в дверь их номера, от которого он подскочил на кровати. Со сна он не сообразил даже накинуть халат, а просто обернул вокруг бедер простыню и поплелся к двери. Это оказался Кьюинн, и одного взгляда на его лицо Тахиону хватило, чтобы спать ему расхотелось окончательно.

— Что? Что случилось?

— Самое худшее. Браун сдал вас с потрохами.

— Что?!

— Он явился как добровольный свидетель. Бросил вас на растерзание, чтобы спасти свою шкуру.

Tax упал в кресло.

— Это еще не все, — продолжал адвокат. — Они повторно вызывают Блайз.

— Когда? Зачем?

— Завтра, сразу после Эрла. Джек весьма любезно поделился с ними сведениями о том, что кроме фон Брауна, Эйнштейна и прочих ученых в ее сознании хранятся еще и ваши мысли и воспоминания. Они хотят получить имена всех остальных тузов, и, если вы отказываетесь говорить, они вырвут их у нее.

— Она откажется.

— Ее могут посадить.

— Но… она ведь женщина. — Заметив, что Кьюинн покачал головой, Tax взмолился: — Сделайте хоть что-нибудь! Вы же юрист. Я отказался первым, пусть меня и сажают.

— Есть и другой выход.

— Какой?

— Дать им то, чего они хотят.

— Нет, об этом не может быть и речи. Вы должны сделать так, чтобы она не появлялась в том зале.

Адвокат тяжело вздохнул и принялся яростно чесать голову, пока седые волосы не встали торчком, как иглы у рассерженного дикобраза.

— Ладно, посмотрю, чем я смогу помочь.

Утром в четверг они снова были в Капитолии. Эрл вошел в зал, сообщил о том, что прибегает к Пятой поправке, и вышел обратно с выражением крайнего отвращения на лице. Он не ожидал от белого правительства ничего хорошего, и оно не обмануло его ожиданий. Настал черед Блайз. Два молодых морских пехотинца у двери попытались оттеснить Тахиона. Он знал, что действует нечестно, что отыгрывается не на тех людях, но попытка разлучить их с Блайз вывела его из себя, и инопланетянин безжалостно подмял под себя волю обоих. После ментального приказа они захрапели, еще не успев коснуться пола. Эта демонстрация его способностей произвела сильное впечатление на нескольких наблюдателей, и для него сразу нашлось место в конце зала, среди журналистов. Он попытался было протестовать, желая быть с Блайз, но Кьюинн разубедил его:

— Если вы будете сидеть рядом с ней, это подействует на них как красная тряпка на быка. Я позабочусь о ней.

— Ей здесь нужен не только юрист. Ее разум… он сейчас очень хрупок. — Tax кивнул головой в сторону Рэнкина. — Не позволяйте ему наседать на нее.

— Попробую.

— Родная. — Ее плечи под его ладонями были такими худенькими и беззащитными, а когда Блайз подняла на него глаза, они показались ему двумя темными синяками на белом лице. — Помни, их свобода и безопасность зависят от тебя. Пожалуйста, не говори ничего.

— Не беспокойся, я не скажу, — проговорила женщина, и в этот миг в ней словно вновь пробудился ее былой дух. — Они ведь и мои пациенты тоже.

Тахион смотрел, как она уходит прочь под руку с Кьюинном, и им вдруг овладел ужас. Ему захотелось броситься за ней вслед и схватить ее. Что это — предчувствие или просто игра больного разума?

— А теперь, миссис ван Ренссэйлер, давайте установим хронологический порядок событий, — начал Рэнкин.

— Хорошо.

— Итак, когда вы впервые обнаружили у себя эти способности?

— В феврале тысяча девятьсот сорок седьмого.

— А когда вы бросили своего мужа, конгрессмена Генри ван Ренссэйлера?

Он произнес слово «конгрессмен» с нажимом и быстро взглянул по сторонам, чтобы увидеть, как восприняли это его коллеги.

— Я его не бросала. Это он выгнал меня.

— Возможно, это произошло из-за того, что ему стало известно о вашей интрижке с другим мужчиной, с мужчиной, который даже не является человеком?

— Нет! — вскрикнула Блайз.

— Возражение! — в тот же миг прокричал Кьюинн. — Это не бракоразводный процесс.

— У вас нет никаких оснований возражать, мистер Кьюинн, и да будет позволено напомнить вам о том, что этот комитет время от времени считает необходимым расследовать прошлое адвокатов. Остается лишь удивляться, почему вы защищаете врагов нации.

— Потому что согласно принципу англо-американского права кто-то должен защищать обвиняемого от чудовищной власти федерального правительства…

— Спасибо, мистер Кьюинн, но я не думаю, чтобы мы нуждались в лекциях по юриспруденции, — перебил его представитель Вуд. — Можете продолжать, мистер Рэнкин.

— Благодарю вас, сэр. Мы на некоторое время отвлечемся от этого вопроса. Итак, когда вы стали одной из так называемых «Четырех тузов»?

— Если не ошибаюсь, это было в марте.

— Сорок седьмого?

— Да. Арчибальд показал мне, как я могу использовать свою силу, чтобы сохранить бесценные знания, и связался кое с кем из ученых. Они согласились, и тогда я…

— Начали высасывать их разумы.

— Это не так.

— Вы не находите то, как вы поглощаете знания и способности других людей, отвратительным? Это вампиризм. И мошенничество к тому же. Вы не родились гением, не учились и не работали, чтобы добиться своего положения. Вы просто присваиваете себе то, что принадлежит другим.

— Они дали свое согласие. Я никогда не сделала бы этого без их разрешения.

— И конгрессмен ван Ренссэйлер тоже дал вам свое разрешение?

Тахион услышал, как сел ее голос от подступивших к горлу слез.

— Это было совсем другое… Я тогда не понимала… не могла этим управлять.

Она закрыла лицо руками.

— Продолжим. Вернемся к тому времени, когда вы покинули своего мужа и детей. — Потом добавил уже менее официальным тоном, обращаясь, по-видимому, к остальным членам комитета: — Мне лично кажется немыслимым, чтобы женщина могла отказаться от отведенной ей самой природой роли и вести себя подобным образом…

— Я их не покидала, — прервала его Блайз.

— Так когда это произошло?

— Двадцать третьего августа тысяча девятьсот сорок седьмого года.

— И где вы живете с двадцать третьего августа тысяча девятьсот сорок седьмого года?

Она сидела молча.

— Ну же, миссис ван Ренссэйлер. Вы дали согласие отвечать на вопросы комитета. Теперь вы не можете отказаться.

— Централ-Парк-Уэст, сто семнадцать.

— И чья это квартира?

— Доктора Тахиона, — прошептала она.

В рядах журналистов началось оживление, поскольку они никак не афишировали свои отношения. Лишь остальные трое «тузов» и Арчибальд были в курсе их дел.

— Значит, после того, как вы надругались над своим мужем и украли его разум, вы бросаете его и живете в грехе с нелюдем с другой планеты, который создал вирус и наделил вас этими способностями. Удобно устроились, нечего сказать. — Он склонился над столом и заорал на нее: — А теперь слушайте меня, мадам, и советую вам отвечать, ибо вам угрожает серьезная опасность! Вы завладели разумом и воспоминаниями присутствующего здесь Тахиона?

— Д-да.

— И вы работали с ним?

— Да.

Ее голос был еле слышен.

— Вы признаете, что Арчибальд Холмс создал группу «Четыре туза» как подрывной элемент, призванный сеять смуту в рядах верных сторонников Соединенных Штатов?

Блайз обернулась в своем кресле, ее пальцы отчаянно цеплялись за спинку, глаза слепо блуждали по переполненному залу. Ее лицо подергивалось, как будто она пыталась придать ему несколько разных выражений сразу, а в голове у нее творилось нечто невообразимое. Этот почти уловимый шум вломился в сознание Тахиона, и тот мгновенно захлопнул ментальные барьеры.

— Вы слушаете меня, миссис ван Ренссэйлер? Потому что это в ваших же собственных интересах. Я начинаю считать вас с вашими паразитическими способностями угрозой для этой нации. Может быть, разумнее будет отправить вас за решетку, пока вы не взяли и не продали ваши незаконным образом приобретенные знания врагам этой страны?

Сильная дрожь сотрясала ее тело, по лицу струились слезы. Tax вскочил и начал пробиваться сквозь толпу, которая разделяла их.

— Нет, нет, прошу вас… не надо. Оставьте меня в покое.

Женщина, словно пытаясь защититься, обняла себя за плечи и принялась раскачиваться взад-вперед.

— Тогда назовите мне их имена!

— Ладно… Ладно…

Рэнкин отодвинулся от микрофона, и кончик его ручки начал выстукивать по блокноту негромкий довольный мотив.

— Это Кройд…

Для Тахиона время замедлилось, растянулось, почти застыло. Между ним и Блайз все еще оставалось несколько рядов, и в этот нескончаемо долгий миг он принял решение. Его разум ударил и пригвоздил ее, точно булавка — бабочку. Женщина задохнулась на полуслове и забавно булькнула. Под его нажимом все сооружение ее разума распалось на куски, и Блайз кувырком полетела куда-то в дальний темный закоулок души. Вырвавшись на свободу, остальные семеро впали в настоящее неистовство. Хохоча, поучая друг друга, задираясь и разглагольствуя, они наперегонки пытались овладеть ее нервной системой, и тело несчастной дергалось, точно она была обезумевшей куклой. Из нее извергались потоки слов: формулы, лекции на немецком языке, нескончаемые споры между Теллером и Оппенгеймером, предвыборные речи и бессвязные обрывки фраз на такисианском языке, сливавшиеся в чудовищную мешанину.

Расшвыривая в стороны стулья и людей, Тахион прорвался к своей возлюбленной и прижал ее к себе. В зале поднялся невообразимый гам: председатель Вуд колотил молотком, репортеры перекрикивались и толкались, но все перекрывал безумный монолог Блайз. Он снова потянулся к ней сокрушительной силой своего разума и погрузил ее в забытье. Женщина обмякла в его руках, и в зале наступила зловещая тишина.

— Полагаю, комитет не имеет дальнейших вопросов к свидетельнице? — проскрежетал он, и его ненависть обрушилась на них почти осязаемой волной.

Все девятеро неловко заерзали, потом Никсон едва слышно пробормотал:

— Нет, вопросов больше нет.

Несколько часов спустя Тахион сидел в своей квартире, качая ее на коленях и напевая, как будто женщина была одной из его маленьких такисианских кузин. Попытки вернуть Блайз рассудок совершенно опустошили его, но все его усилия не увенчались ни малейшим успехом. Tax чувствовал себя беспомощным ребенком, и ему хотелось топать ногами и визжать. Воспоминания об отце не давали ему покоя: тот обладал не только опытом, но и врожденным даром исцеления подобных пациентов. Но отец находился в сотнях световых лет и даже не подозревал, во что вляпался его блудный сын и наследник.

В дверь повелительно постучали. Тахион переместил свою безвольную, не сопротивляющуюся ношу на левую руку, качаясь, подошел к двери и отшатнулся, когда его покрасневшие глаза сфокусировались на двух полицейских и стоявшем между ними мужчине. Генри ван Ренссэйлер поднял заплывшие от удара глаза и взглянул на такисианина.

— У меня судебный приказ о выдаче моей жены. Будьте любезны препоручить ее мне.

— Нет! Нет, вы не понимаете! Только я могу помочь ей! Пока что я не восстановил конструкцию, но я обязательно это сделаю. Нужно только немного поработать.

Дюжие полицейские шагнули к нему и вежливо, но непреклонно высвободили женщину из его объятий. Они начали спускаться по лестнице, и он рванулся следом за Блайз, повисшей, как тряпичная кукла, на руке одного из них. Ван Ренссэйлер не сделал ни одной попытки прикоснуться к ней.

— Дайте мне еще немного времени. — По щекам Таха текли слезы. — Пожалуйста, еще совсем немного.

Входная дверь захлопнулась за ними, и он тяжело осел на ступеньку.

После этого он видел ее всего однажды. Апелляция решения о его депортации затерялась где-то в недрах судебной машины, и, видя приближающийся конец, Тахион приехал в частный санаторий на севере штата Нью-Йорк.

В палату его не пустили. Tax мог бы подчинить их волю себе и заставить пересмотреть свое решение, но с того ужасного дня он больше не способен был использовать свою силу. Поэтому он приник к крошечному окошечку в тяжелой двери и, не отрываясь, смотрел на женщину, которая ничем больше не напоминала его возлюбленную. Тусклые спутанные волосы закрывали перекошенное лицо, в то время как она расхаживала по тесной палате, поучая незримую аудиторию. Ее голос был низким и скрипучим: по-видимому, постоянные попытки говорить мужским голосом повредили связки.

В отчаянии Тахион попытался коснуться ее разума, но хаос, на который он наткнулся, заставил его внутренне содрогнуться. Хуже всего была крошечная искорка прежней Блайз, молящей о помощи со дна того мрачного омута, где она была погребена. Чувство вины было столь сильным, что Таха потом долго рвало в туалете, как будто это могло как-то очистить его душу.

Пять недель спустя инопланетянина посадили на борт корабля, который уходил в Ливерпуль.

— La pauvre.[64]

Полная женщина с добрым лицом и двумя маленькими девочками стояла и смотрела на нахохлившуюся фигуру на скамье. Она пошарила в сумочке и вытащила оттуда какую-то мелочь. Монета глухо звякнула о дно скрипичного футляра. Женщина взяла дочерей за руки и повела дальше, а Тахион вытащил монетку двумя грязными пальцами. Не много, но этого должно хватить на еще одну бутылку вина и еще одну ночь забвения.

Он поднялся, сложил свой инструмент в футляр, вытащил из-под скамьи медицинский саквояж, чемодан и засунул аккуратно сложенный газетный лист за пазуху. Ночью он укроется им, чтобы было не так холодно.

Сделав несколько нетвердых шагов, Tax пошатнулся и остановился, переложил ношу в одну руку, вытащил газету и в последний раз взглянул на заголовок. Снова поднялся холодный восточный ветер, настойчиво рванул страницу у него из рук. Такисианин выпустил ее и побрел прочь. Он шел, не останавливаясь и не оглядываясь назад на лист, который зацепился за железную ножку скамьи и сиротливо хлопал на ветру. Пусть ночь и обещала быть холодной, но вино должно помочь ему забыть об этом.

ИНТЕРЛЮДИЯ ОДИН

Из статьи Элизабет X. Крофтон

«Красные тузы, черные годы»

(«Нью рипаблик», май 1977)

С того самого мига в 1950 году, когда сенатор Джозеф Р. Маккарти в своей знаменитой речи в Уилинге, Западная Виргиния, провозгласил, что у него «на руках имеется список из пятидесяти семи диких карт, которые в настоящее время живут и тайно работают в США», практически ни у кого не осталось сомнений в том, что он пришел на смену безликим членам КРААД в качестве зачинателя антитузовой истерии, которая охватила нацию в начале пятидесятых годов.

Разумеется, КРААД может претендовать на сомнительную славу тех, кто обесчестил и уничтожил «Экзотов за демократию» Арчибальда Холмса, знаменитых «Четырех тузов» безмятежного послевоенного времени и самого яркого живого символа паники, в которую вирус поверг нацию. (Конечно, на каждого туза приходился десяток джокеров, но о них, как и о чернокожих, гомосексуалистах и наркоманах, в тот период говорить было не принято, общество старалось не замечать несчастных и предпочло бы, чтобы их не существовало вообще.) Когда «Четыре туза» пали, многие решили, что цирку пришел конец. Они ошибались. Это было только начало представления, а Джо Маккарти был его ведущим.

Охота на «красных тузов», инициированная и возглавленная Маккарти, не привела ни к единой громкой победе, которая могла бы соперничать с результатами работы КРААД, но в конечном итоге детище Маккарти затронуло куда больше людей и оказалось куда более жизнестойким, тогда как триумф КРААД был мимолетным. Сенатский комитет по исследованию возможностей и преступлений тузов (СКИВПТ) появился на свет в 1952 году как суд для жертв маккартиевской охоты на тузов, но в конце концов он превратился в неотъемлемую часть системы сенатских комитетов. Со временем он, как и КРААД, выродился и превратился в бледную тень себя, а десятилетия спустя под руководством таких людей, как Хьюберт Хамфри,[65] Джозеф Монтойя[66] и Грет Хартманн, стал законодательным органом совершенно иного рода, но во времена Маккарти его аббревиатура была синонимом слова «ужас». В период с 1952 по 1956 год повестки СКИВПТ получили более двухсот мужчин и женщин, и часто единственным основанием для этого был донос какого-нибудь анонимного информатора, в котором сообщалось о том, что они при каких-либо обстоятельствах проявляли способности диких карт.

То была настоящая охота на ведьм нашего времени, и тем, кто имел несчастье предстать перед Джо Радарщиком[67] всего лишь за то, что они были тузами, пришлось, как и их духовным предшественникам из Салема, делать все возможное и невозможное, доказывая свою невиновность. Но как доказать, что ты не умеешь летать? Ни одна из жертв СКИВПТ так и не сумела убедительно ответить на этот вопрос. И черный список все пополнялся и пополнялся теми, чьи показания были признаны неубедительными.

Наиболее трагическая судьба ждала тех, кто на самом деле стал жертвой вируса дикой карты и открыто признал свои необычные способности перед комитетом. Самой трагической была история Тимоти Уиггинса, или Мистера Радуги, как его именовали на афишах.

— Если я — туз, не хотел бы я увидеть двойку, — сказал Уиггинс Джозефу Маккарти, когда в 1953 году был вызван на слушание, и с того момента за тузами, чьи способности были незначительными или бесполезными, намертво закрепился термин «двойка». Сам Уиггинс, вне всякого сомнения, именно к таким и относился: пухлый и подслеповатый, этот сорокалетний комик в результате воздействия вируса дикой карты приобрел способность изменять цвет своей кожи. Этот талант вознес его на головокружительные высоты среди таких же, как он, второразрядных артистов, выступавших в маленьких курортных отелях в Катскилльских горах, где он, аккомпанируя себе на гавайской гитаре, пел дрожащим фальцетом песни «Рыжий, рыжий Робин», «Желтая роза Техаса», «Голубой блюз дикой карты», сопровождая каждую из них соответствующим изменением цвета кожи. Туз ли, двойка ли, но только Мистер Радуга не получил снисхождения ни от Маккарти, ни от СКИВПТа. Попав в черный список и лишившись сборов, Уиггинс повесился в квартире своей дочери в Бронксе менее чем четырнадцать месяцев спустя после того, как дал показания.

Жизни прочих жертв были поломаны и загублены лишь немногим менее драматично: они лишались работы и карьеры, от них отворачивались друзья и супруги, а после разводов, которые стали совершенно обычным в такой ситуации делом, они неизбежно теряли и право опеки над детьми. В пору, когда следственная деятельность СКИВПТа была в самом разгаре, было обнаружено по меньшей мере двадцать два туза (сам Маккарти часто утверждал, будто «вывел на чистую воду» вдвое больше, однако включал в общее число своих жертв и те многочисленные случаи, когда «способности» обвиняемых были подтверждены лишь слухами, а никаких документальных свидетельств тому не имелось). Среди них, к примеру, были столь опасные преступники, как одна домохозяйка из Квинса, поднимавшаяся во сне в воздух, некий портовый рабочий, который мог опустить руку в наполненную ванну и вскипятить воду всего за семь минут, двоякодышащая школьная учительница из Филадельфии (она скрывала свои жабры под одеждой до того самого дня, когда неосмотрительно выдала себя, бросившись спасать утопающего ребенка) и даже пузатый итальянец-зеленщик, продемонстрировавший поразительную способность отращивать волосы по желанию.

Перетасовав такое множество диких карт, СКИВПТ, разумеется, обнаружил среди двоек и несколько подлинных тузов, включая и Лоуренса Хейга, биржевого маклера-телепата, чье разоблачение вызвало на Уолл-стрит настоящую панику, и так называемую женщину-пантеру из Вихокена, чья метаморфоза перед камерами журналистов ужаснула всех театралов от одного побережья до другого. Но даже они бледнели в сравнении с загадочным человеком, которого арестовали при попытке ограбления алмазного центра Нью-Йорка с полными карманами драгоценных камней и таблетками амфетамина. Этот неизвестный туз продемонстрировал в четыре раза более быстрые рефлексы, чем у обычных людей, вкупе с поразительной силой и кажущейся пуленепробиваемостью. После того как он забросил полицейскую машину на другой конец квартала и отправил на больничную койку дюжину полицейских, его в конце концов удалось обезвредить при помощи слезоточивого газа. СКИВПТ, разумеется, немедленно отправил повестку, но неопознанный туз погрузился в глубокий, похожий на кому сон, не успев предстать перед судом. К досаде Маккарти, разбудить его не удалось — до того дня, когда, восемь месяцев спустя, его специально укрепленная камера строгого режима была обнаружена загадочным образом опустевшей. Один из тюремных информаторов, совершенно ошеломленный, клялся, что видел, как тот проходил через стену, но описание, которое он дал, совершенно не подходило к исчезнувшему заключенному.

Самое долговременное достижение Маккарти, если его вообще можно так назвать, было связано с выходом так называемых «Постановлений о диких картах».

«Постановление о контроле способностей экзотов», подписанное в 1954 году, стало первым. Оно предписывало всем лицам, обнаружившим у себя необычные способности, немедленно зарегистрироваться в федеральных органах; отказ от регистрации мог повлечь за собой тюремное заключение сроком до десяти лет. Следом за ним вышло «Постановление об особом призыве», которое давало мобилизационной службе право призывать официально зарегистрированных тузов на правительственную службу на неопределенный срок. Ходили упорные слухи, будто бы в конце пятидесятых множество тузов, которые подчинились новым законам, были на самом деле призваны на службу (далее начинались вариации) в армию, в ФБР и в разведку, но если это и вправду было так, организации, пользующиеся их услугами, держали имена, способности да и само существование подобных агентов в строжайшем секрете.

На самом деле за все двадцать два года действия «Постановления об особом призыве» открыто по нему было призвано всего два человека: Лоуренс Хейг, который попал на государственную службу после того, как выдвинутые против него обвинения в биржевых махинациях провалились, и еще более прославленный туз, чье имя не сходило с газетных заголовков. Дэвид «Парламентер» Герштейн, обаятельный переговорщик «Четырех тузов», получил призывную повестку менее чем через год после освобождения из тюрьмы, куда КРААД упек его за неуважение к Конгрессу. На призывной пункт Герштейн так и не явился. Вместо этого в самом начале 1955 года он совершенно пропал из виду, и даже объявленная ФБР по всей стране облава не обнаружила никаких следов человека, которого сам Маккарти признал «самым опасным радикалом Америки».

«Постановления о диких картах» были звездным часом Маккарти, но, словно в насмешку, именно их утверждение стало началом его заката. Когда эти разрекламированные акты были наконец подписаны и получили законную силу, настроение нации, похоже, изменилось. Маккарти снова и снова твердил обществу, что эти законы совершенно необходимы, чтобы покончить с тузами, подрывающими силу нации. Прекрасно, отвечала ему нация, законы приняты, проблема решена, теперь с нас хватит.

На следующий год Маккарти внес на рассмотрение «Билль о сдерживании распространения инопланетных заболеваний», который предписывал принудительную стерилизацию всех жертв вируса дикой карты — как джокеров, так и тузов. Это было уже слишком даже для самых стойких его сторонников. Билль с треском провалился и в Палате представителей, и в Сенате. В попытке взять реванш и вернуться на страницы газет Маккарти затеял опрометчивую проверку армии, полный решимости вытащить на белый свет «тузов в рукаве», которые, по слухам, тайно завербовались в армию до принятия «Постановления об особом призыве». Но во время процесса общественное мнение неожиданно ополчилось против него, и кульминацией этого стало его осуждение Сенатом.

В начале 1955 года многие верили, что у Маккарти может хватить силы вырвать место кандидата в президенты от республиканской партии у Эйзенхауэра — выборы предстояли в 1956 году, — но к началу избирательной кампании политический климат переменился столь явно, что теперь Маккарти вряд ли стоило принимать в расчет.

28 апреля 1957 года он был помещен в медицинский центр военно-морского флота в Вифезде, Мэриленд, — изгой, беспрестанно говоривший о тех, которые, по его мнению, его предали. В последние дни своей жизни он утверждал, что вина за его падение целиком и полностью лежит на Герштейне, но неуловимый Парламентер находился неизвестно где, опутывая страну щупальцами своего обаяния и настраивая людей против Маккарти при помощи злодейских инопланетных способов мысленного контроля.

Джо Маккарти скончался 2 мая, и страна пожала плечами. Но его наследие пережило его: СКИВПТ, Постановления о диких картах и атмосфера страха. Если Герштейн и был где-то поблизости, он не стал публично злорадствовать. Как и многие другие тузы его времени, он оставался в тени.

Джордж Р. Р. Мартин

ЧЕРЕПАШЬИ ИГРЫ

Когда в сентябре Томас Тадбери поселился в общежитии, первым делом он повесил на стенку фотографию президента Кеннеди с его автографом и обтрепанную обложку «Тайм» сорок четвертого года издания с помещенным на ней портретом Джетбоя, которого тогда как раз объявили «человеком года». К ноябрю на снимке Кеннеди не осталось живого места от следов дротиков Родни, который украсил свою часть комнаты флагом Конфедерации и дюжиной разворотов «Плейбоя». Он не переваривал евреев, ниггеров, джокеров и Кеннеди, да и Тома тоже не особенно жаловал. Весь осенний семестр он развлекался как мог: размазывал по кровати Тома крем для бритья, зашивал штанины брюк, прятал его очки, засовывал в ящики его письменного стола собачьи экскременты.

В тот день, когда Кеннеди застрелили в Далласе, Том вернулся к себе в комнату, едва сдерживая слезы. Род приготовил ему подарок — поработал над портретом красной ручкой. Теперь вся макушка Кеннеди была окровавлена, а глаза перечеркнуты маленькими красными крестиками. В углу рта был пририсован болтающийся язык.

Томас Тадбери смотрел на это долго-долго. Он не плакал, нет; он не мог позволить себе расплакаться. Он принялся собирать чемоданы.

Стоянка первокурсников располагалась в другом конце кампуса. Замок на багажнике его «Меркьюри» 54-й модели был сломан, и он зашвырнул сумки на заднее сиденье. На ноябрьском холоде прогревать двигатель пришлось довольно долго. Должно быть, вид у него, пока он сидел там и ждал, был дурацкий: стриженный под «ежик» пухлый коротышка в роговых очках, уткнувшийся лбом в руль, как будто его вот-вот стошнит.

Выруливая со стоянки, он заметил новенький блестящий «Олдсмобиль Катласс» Родни. Том переключился на нейтральную передачу и некоторое время стоял на месте, раздумывая. Потом огляделся по сторонам. Поблизости никого не было видно — все сидели перед телевизорами и смотрели новости. Он нервно облизал губы и оглянулся на «Олдсмобиль». Костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели. Затем Тадбери впился взглядом в автомобиль, наморщил лоб и нажал!

Первыми подались двери, медленно вогнувшись внутрь под давлением. С негромким хлопком разлетелись фары — сначала одна, за ней другая. Заднее стекло внезапно раскололось, разбрызгав осколки во все стороны. Щитки согнулись и отвалились — металл протестующе заскрипел. Разом лопнули обе задние шины, за ними следом просели крылья, потом капот. Лобовое стекло рассыпалось в мелкую крошку. Треснул картер, за ним — стенки бензобака: масло и бензин хлынули под днище машины. К тому времени Том Тадбери почувствовал себя уверенней, и это облегчило ему задачу. Он представил, что стискивает «Олдсмобиль» в воображаемом великанском сильном кулаке, и принялся сжимать его все сильнее и сильнее. Над стоянкой разнесся звон и скрежет, но его никто не услышал. Том методично плющил «Олдсмобиль», превращая его в комок смятого металла.

Когда все было кончено, он переключил передачу и оставил колледж, Родни и свое детство позади — навсегда.

Где-то плакал великан.

Тахион проснулся. К горлу подкатывала тошнота, в висках пульсировала кровь в такт с громогласными всхлипываниями. В темной комнате все казалось странным и незнакомым. Неужели опять пришли убийцы и его семье снова грозит опасность? Нужно отыскать отца. Пошатываясь, он встал на ноги, его повело в сторону, и пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.

Стена оказалась слишком близко. Это не его покои, здесь все чужое, а этот запах… Тут к нему снова вернулась память. Уж лучше бы убийцы.

Ему вновь снился Такис. Он пошарил рукой в темноте, нащупал шнур, которым включался верхний свет. Дернул за него, и голая лампочка бешено закачалась; по стенам заплясали тени. Во рту стоял мерзкий привкус, грязные волосы лезли в глаза, одежда смялась. Но хуже всего было то, что в бутылке не осталось ни капли.

Тахион беспомощно огляделся по сторонам. Комната шесть на десять футов на втором этаже меблирашки, именуемой просто «Комнаты», на Боуэри-стрит. Забавно, но раньше вся здешняя округа тоже называлась «Боуэри» — так сказала ему Ангеллик. Но то было раньше; теперь она звалась как-то по-другому. Он подошел к окну и поднял штору. В помещение хлынул желтый свет фонаря. На другой стороне улицы великан тянулся к луне и плакал оттого, что не мог ее достать.

Его звали Крошкой. Тахион полагал, что это было проявление человеческого остроумия. В Крошке было бы четырнадцать футов роста, если бы он только мог встать. Его безмятежное простодушное лицо увенчивала спутанная копна мягких темных волос. Ноги у него были стройные и абсолютно пропорциональные. В этом-то и заключалась ирония: стройные, абсолютно пропорциональные ноги не могли выдержать тяжести четырнадцатифутового человека. Крошка сидел в деревянном инвалидном кресле, здоровой механизированной махине на четырех лысых колесах, снятых с разбитого полуприцепа. Увидев в окне Тахиона, он завопил что-то бессвязное, как будто узнал его. Такисианин отошел от окна. В Джокертауне снова наступила ночь. А ему… ему совершенно необходимо было выпить.

Здесь все пропахло плесенью и блевотиной, а какой невыносимый холод! «Комнаты» отапливались далеко не так хорошо, как те отели, в которых он часто останавливался в прошлом. На него нахлынули непрошеные воспоминания о «Мэйфлауэре» в Вашингтоне, где они с Блайз… Нет, об этом лучше не думать. Ладно, сколько времени? Довольно поздно. Солнце уже зашло, а по ночам в Джокертауне жизнь била ключом.

Он подобрал с пола пальто и накинул его на плечи. Даже донельзя перепачканное, оно было великолепно — восхитительного ярко-розового цвета, с золотыми бахромчатыми эполетами на плечах и петлями из золотого галуна, которыми застегивался длинный ряд пуговиц. Тот мужчина из Гудвилла сказал, что раньше оно принадлежало музыканту. Тахион уселся на край продавленного матраса и стал натягивать сапоги.

Уборная находилась в конце коридора. От его мочи, забрызгавшей бортик унитаза, шел пар; руки так тряслись, что он не мог даже толком прицелиться. Тахион поплескал в лицо холодной, отдающей ржавчиной водой и вытер руки несвежим полотенцем.

На улице он немного постоял под скрипучей вывеской, глядя на Крошку. Его терзали горечь и стыд, к тому же Tax чувствовал себя слишком трезвым. Крошке он ничем помочь не мог, а вот с трезвостью кое-что сделать было можно. Он отвернулся от рыдающего великана, глубоко засунул руки в карманы пальто и быстро зашагал по Боуэри.

В переулках джокеры и пьяницы передавали друг другу бутылки, обернутые коричневыми бумажными пакетами, и тусклыми глазами провожали прохожих. В барах, конторах ростовщиков и магазинчиках масок шла бойкая торговля. Знаменитый Десятицентовый музей дикой карты на Боуэри (его называют так до сих пор, хотя входную плату давно повысили до четвертака) уже закрылся. Тахион однажды побывал там, два года назад, в тот день, когда его совсем замучила совесть. Вместе с пятком особенно причудливых джокеров, двумя десятками пробирок с «безобразными младенцами джокеров», плавающими в формалине, и небольшим сенсационным роликом о Дне дикой карты в музее имелась выставка восковых фигур, среди которых были Джетбой, «Четыре туза», джокертаунская оргия и… он сам.

Мимо проехал туристический автобус, из окон которого выглядывали розовые лица. Под неоновой вывеской пиццерии толпились молодчики в черных кожаных куртках и резиновых масках. Они разглядывали Тахиона с открытой враждебностью. Tax проник в сознание самого ближнего к нему. «…Педик поганый… ну и патлы у него, надо же было выкраситься в такой цвет… небось считает, что в походном оркестре… ух, я бы его отделал… нет, погоди… вот черт… здесь есть и получше… надо будет отыскать какого-нибудь, чтобы расхлюпался, когда мы станем его лупить…»

Тахион с отвращением прервал ментальную связь и поспешил прочь. То было последнее модное увлечение: отправиться на Боуэри, купить маски и сделать отбивную из какого-нибудь джокера. Полиция не вмешивалась.

Перед «Хаос-клубом» с его знаменитым «Ревю всех джокеров», как обычно, собралась толпа. Когда Тахион приблизился, у тротуара затормозил длинный серый лимузин. Швейцар в черном фраке поверх пышного белоснежного меха открыл дверь хвостом и помог выйти толстяку в смокинге. Его спутницей была пухлая девица не старше девятнадцати, в вечернем платье без бретелек и жемчужном ожерелье, с белокурыми волосами, уложенными в высокую пышную прическу.

В соседнем квартале женщина-змея предлагала себя всем проходящим с близлежащего крыльца. Ее чешуя переливалась всеми цветами радуги.

— Не трусь, рыжий, — сказала она, — внутри у меня все мягко, как положено.

Он покачал головой.

«Дом смеха» располагался в длинном здании с огромными венецианскими окнами, но стекла были заменены односторонними зеркалами. Перед дверью стоял Рэнделл. Вид у него был совершенно нормальный — если не обращать внимания на то, что он никогда не вынимал правую руку из кармана.

— Эй, Тахи, — позвал он. — Что ты думаешь о Руби?

— Прости, но я ее не знаю, — отозвался Тахион.

Рэнделл насупился.

— Я о парне, который убил Освальда.

— Освальда? — в замешательстве переспросил Tax. — Какого еще Освальда?

— Ли Освальда, того, кто застрелил Кеннеди. Сегодня по телевизору показывали.

— Кеннеди убили? — не поверил своим ушам Тахион. Именно Кеннеди разрешил ему вернуться в Соединенные Штаты, и Тахион восхищался всем кланом Кеннеди: они очень напоминали ему такисианцев. Но убийцы всегда ходили рядом с людьми такого масштаба. — Его братья отомстят за него, — сказал он.

— Руби посадили в тюрьму, — продолжал между тем Рэнделл. — Вот я лично дал бы этому парню орден. — Он помолчал, затем продолжил: — Как-то раз Кеннеди пожал мне руку. Когда он вел кампанию против Никсона, то приезжал сюда и выступал с речью в «Хаос-клубе». А потом, когда уходил, пожал всем руки. — Швейцар вытащил правую руку из кармана. Она была жесткая, хитиновая, как у насекомого, а с ладони слепо таращилась гроздь раздутых глаз. — Джон даже не поморщился. Улыбнулся и сказал, что надеется — я не забуду проголосовать.

Тахион был знаком с Рэнделлом целый год, но ни разу еще не видел его руки. Ему очень хотелось сделать то, что сделал Кеннеди, — взять эту искривленную клешню в свою руку, сжать ее и потрясти. Он попытался вытащить руку из кармана пальто, но к горлу подступила желчь, и он смог лишь отвести глаза и сказать:

— Он был хороший мужик.

Рэнделл снова спрятал руку.

— Проходи, Тахи, — сказал он беззлобно. — Ангеллик пришлось уйти к какому-то клиенту, но она велела Десмонду, чтобы оставил тебе столик.

Тахион кивнул и позволил Рэнделлу распахнуть перед ним дверь. Очутившись внутри, он отдал пальто и сапоги гардеробщице — джокеру с маленьким аккуратным тельцем и в покрытой перьями маске совы, прикрывавшей то, что сделала с ее лицом дикая карта. Потом вошел в зал, уверенно скользя ногами в одних носках по зеркальному полу. Когда он опустил взгляд, снизу на него уставился другой Тахион в обрамлении его ног: непомерно толстый, с головой размером с надувной мяч.

С зеркального потолка свешивалась хрустальная люстра, переливавшаяся сотнями крохотных огоньков, которые многократно отражались в зеркальных плитках пола и стен, в нишах, в посеребренных бокалах и кружках и даже в подносах официантов. Некоторые из зеркал были обыкновенными, другие — кривыми, искажавшими изображение. В «Доме смеха», оглядываясь через плечо, никогда нельзя было знать заранее, что ты там увидишь. Это было единственное заведение во всем Джокертауне, равно привлекавшее джокеров и натуралов. В «Доме смеха» натурал мог увидеть себя искривленным и уродливым и вволю посмеяться, воображая себя джокером; а джокер, если ему очень везло, мог взглянуть в нужное зеркало и увидеть себя таким, каким он был когда-то.

— Ваш кабинет ждет, доктор Тахион, — сказал Десмонд, хозяин. Дес был крупный краснолицый мужчина; его мясистый хобот, розовый и морщинистый, обвивал карту вин. Он поднял его и сделал Тахиону знак следовать за ним одним из пальцев, болтавшихся на конце. — Коньяк тот же, что и обычно?

— Да, — ответил Тахион и пожалел, что на чаевые у него не хватит.

В тот вечер первый раз он выпил за Блайз, как обычно, но второй был за Джона Фицджеральда Кеннеди. Все остальные были за него самого.

В самом конце Хук-роуд, за заброшенным нефтеперегонным заводом и складами, за запасными железнодорожными путями с забытыми красными товарными вагонами, за ничейными участками, заросшими и замусоренными, Том все-таки отыскал его убежище. Когда он добрался до него, уже почти стемнело и двигатель его «Меркьюри» зловеще стучал. Но Джоуи разберется, что с ним.

Вдоль десятифутовой изгороди из цепей, увенчанной тремя рядами изогнутой колючей проволоки, за его машиной неслась свора собак, приветствовавшая его сиплым лаем. Закат придавал странный бронзовый отлив горам разбитых, искореженных, ржавых автомобилей, акрам металлолома, холмам и долинам из хлама и мусора. Наконец Том подъехал к широким двустворчатым воротам. На одной их створке металлический знак предостерегал: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН»; на другой еще один оповещал о том, что «ТЕРРИТОРИЯ ОХРАНЯЕТСЯ СОБАКАМИ». Ворота были перетянуты цепью и заперты на замок.

Том остановил машину и просигналил.

Прямо за изгородью виднелась хибара, которую Джоуи гордо именовал своим домом. На вершине рифленой жестяной крыши красовалась огромная вывеска с прожекторами, подсвечивавшими буквы. Она гласила: «Металлолом и автозапчасти Ди Анджелиса». За два десятилетия краска выцвела и облупилась от солнца и дождя; дерево потрескалось, а один прожектор перегорел. Рядом с домом стояли допотопный желтый самосвал, тягач и предмет неусыпной гордости Джоуи — кроваво-красный «Кадиллак» пятьдесят девятого года выпуска с задними стабилизаторами, похожими на акульи плавники, и улучшенным двигателем — настоящим зверем, по словам Джоуи, — который торчал из срезанного капота.

Том снова просигналил. На этот раз он воспользовался их особым сигналом — пробибикал мелодию из мультика, который они оба очень любили в детстве.

На землю пролился квадрат желтого света — хозяин свалки открыл дверь и застыл на пороге, держа в каждой руке по бутылке пива.

У них не было абсолютно ничего общего. Джоуи и Том были из совершенно разного теста, жили в двух совершенно разных мирах, но это не мешало им оставаться лучшими друзьями — с того самого дня, когда в третьем классе устроили выставку домашних животных. В тот день он сделал открытие, что черепахи не умеют летать, а также понял, кто он такой и что он может делать.

Стиви Брудер и Джош Джонс подкараулили его на школьном дворе. Они принялись играть в мяч его черепахами, перекидывая их друг другу, а Томми метался между ними, весь красный и в слезах. Когда им это наскучило, они начали швырять их в мишень для метания, начерченную мелом на стене. Одну сожрала немецкая овчарка Стиви. Когда Томми попытался оттащить собаку, Стиви набросился на него и повалил на землю.

На этом они не остановились бы, если бы не Джоуи-помоечник, худющий, как щепка, парнишка с непокорными черными вихрами. Он был на два года старше своих одноклассников и успел уже дважды остаться на второй год, потому что едва умел читать, и его вечно дразнили вонючкой из-за его отца. Дома, который был владельцем свалки. Джоуи был далеко не таким рослым, как Стиви Брудер, но это его не волновало — ни в тот день, ни вообще. Он просто схватил Стиви за шкирку, развернул к себе и наподдал коленом в пах. Потом наподдал и собаке, да и Джошу Джонсу тоже досталось бы, если бы тот не успел удрать. Когда он улепетывал, мертвая черепаха перелетела через весь двор и угодила прямо в его жирный красный затылок.

Джоуи видел, как это произошло.

— Как ты это делаешь? — изумился он.

До этого момента Томми не отдавал себе отчета в том, что это из-за него его черепахи умели летать.

Это стало их общей тайной и положило начало их странной дружбе. Томми помогал Джоуи делать домашние задания и натаскивал его перед каждой контрольной. Джоуи защищал Томми от обидчиков в школьном дворе. Томми читал Джоуи комиксы, пока тот не научился читать так хорошо, что мог обходиться без своего приятеля. Дом, обладатель начинающей седеть гривы волос, пивного брюшка и нежнейшего сердца, страшно этим гордился: сам он не умел читать даже по-итальянски.

Их дружба тянулась все годы средней школы и продолжилась после того, как Джоуи оттуда вылетел. Она пережила их первые романы с девчонками, выдержала испытание смертью Дома Ди Анджелиса и переездом семьи Тома в Перт-Амбой.

Джоуи поддел крышку еще одной бутылки «Рейнгольда» открывашкой, которая висела на шнурке у него на шее. Его белую майку уже распирало растущее пивное брюшко — точно такое же, как у отца.

— И охота тебе с твоими-то мозгами просиживать задницу в телевизионной мастерской?

— Работа как работа, — пожал плечами Том. — Я подрабатывал там прошлым летом и смогу устроиться туда на полный день. Неважно, что за работа у меня будет. Важно то, что я стану делать с моим, гм, талантом.

— Талантом? — поддел Джоуи.

— Ты знаешь, о чем я, итальяшка бестолковый. — Том поставил опустевшую бутылку на ящик из-под апельсинов, стоявший рядом с его креслом. Обстановку в доме Джоуи вряд ли можно было назвать роскошной; большую ее часть он откопал на своей свалке. — Я все думал о том, что сказал Джетбой перед тем, как погиб, пытался понять, что же он хотел сказать. Мне кажется, он говорил о том, что остались дела, которые он еще не сделал. Ну а я вообще ничего не сделал. Всю дорогу я спрашивал себя, что я могу сделать для моей страны,[68] понимаешь? Ну так вот, мы оба знаем ответ на этот вопрос.

Джоуи покачивался в кресле, время от времени прикладываясь к бутылке и встряхивая головой. За спиной у него всю стену занимал книжный стеллаж, который Дом сколотил для ребятишек почти десять лет назад. Нижняя полка была забита мужскими журналами. На всех остальных стояли комиксы: «Супермены», «Бэтмены», «Экшн-комиксы», «Сыщики», «Классика в картинках» и самое главное сокровище — почти полная подшивка «Комиксов о Джетбое».

Джоуи перехватил его взгляд.

— Даже не думай об этом, — сказал он. — Ты — не Джетбой, Тадс.

— Нет, — согласился Том. — Я — лучше. Я…

— Придурок, — с готовностью закончил за него Джоуи.

— Туз, — сказал он серьезно. — Как «Четыре туза».

— Это та черномазая джаз-группа, да?

Том вспыхнул.

— Ну ты, бестолковый итальяшка, они не были певцами, они…

Джоуи жестом оборвал его.

— Я знаю, кто они такие, Тадс. Отвяжись от меня. Они были болванами, вроде тебя. Их всех засадили за решетку, застрелили или что-то в этом роде, разве не так? Кроме того вонючего стукача, забыл его фамилию. — Он прищелкнул пальцами. — Ну, помнишь, он еще играл Тарзана.

— Джек Браун, — подсказал Том — в свое время он писал по «Четырем тузам» курсовую. — И голову даю на отсечение, есть и другие, просто они молчат. Как я. Я же молчал. Но больше не намерен.

— Значит, ты отправишься прямиком в «Байонна таймс» и устроишь в редакции представление? Ты бы еще сказал им, что ты коммунист. Тебя переселят в Джокертаун, а твоим родителям перебьют все стекла в окнах. Да тебя могут даже в армию отправить, тупица.

— Нет, — покачал головой Тадбери. — Я все обдумал. «Четыре туза» были у всех на виду. Я не собираюсь никому открывать, кто я такой и где живу. — Он ткнул пивной бутылкой в сторону полок. — Я буду хранить свое имя в секрете. Как в комиксах.

Джоуи расхохотался.

— Еще и трико на себя нацепишь, недоумок?

— Черт побери! — выругался Том. Он был уже готов взорваться. — Заткнись, пока не получил. — Приятель и бровью не повел — все так же сидел в своем кресле, раскачиваясь и ухмыляясь. — Давай, трепло, поднимай свою жирную задницу и тащи ее во двор. Я покажу тебе, что я умею. Давай, умник.

Они вышли, и Том, переминаясь с ноги на ногу на холодном ноябрьском воздухе — изо рта у него шел пар, — нетерпеливо дожидался, пока Джоуи подойдет к большому металлическому ящику у стены дома и включит рубильник. Вспыхнули фонари. Собаки бродили вокруг, принюхиваясь, а потом потрусили следом за ними. Из кармана черной кожаной куртки Джоуи торчала пивная бутылка.

Это была всего лишь свалка, полная хлама, металлолома и старых машин, но в тот вечер она казалась таким же волшебным местом, как в те времена, когда Томми было десять. Вот допотопный белый «Паккард», похожий на призрачную крепость. Чем только автомобиль не был для них, когда они с Джоуи были детьми: кавалерийским аванпостом, космической станцией, замком… Темнота окутывала свалку непроницаемой пеленой, тени превращали груды лома и мусора в загадочные черные холмы, разделенные лабиринтами серых переулков. Том двинулся в этот лабиринт — мимо высокой кучи хлама, на которой они, бывало, играли в Короля горы и дрались жестяными мечами, мимо сокровищниц, где они нашли столько сломанных игрушек, осколков цветного стекла и бутылок, а однажды им попалась даже целая картонная коробка, битком набитая комиксами.

Они шли между рядов искореженных ржавых машин, сваленных одна на другую; здесь были «Форды» и «Шевроле», «Хадсоны» и «Десото», «Корвет» со смятым в гармошку капотом, обломки разбитых «жуков» и даже величественный черный катафалк, столь же несомненно мертвый, как и пассажиры, которых он перевозил. Том внимательно оглядывал их и в конце концов остановился.

— Вот этот, — сказал он, указывая на останки старого «Студебеккера». Двигатель давно был с него снят, как и покрышки, по лобовому стеклу змеилась тонкая паутинка трещин, и даже в темноте было видно, что крылья и щитки разъедены ржавчиной. — Он уже ни на что не годится, верно?

Джоуи откупорил очередную бутылку.

— Давай, он в твоем полном распоряжении.

Тадбери сделал глубокий вдох и встал лицом к машине. Руки сжались в кулаки. Он буравил грузовик взглядом, сосредотачиваясь. Машина слегка качнулась. Передняя решетка неуверенно приподнялась на пару дюймов над землей.

— Ух ты, — насмешливо протянул Ди Анджелис и легонько хлопнул приятеля по плечу. «Студебеккер» с лязгом рухнул обратно, попутно лишившись бампера. — Сейчас обделаюсь от восторга.

— Черт подери, можешь немного помолчать и оставить меня в покое? — рассердился Том. — Я могу это сделать, вот увидишь, только придержи свой поганый язык хотя бы на минуту. Я тренировался. Ты не представляешь себе, что я могу.

— Я буду нем как рыба, — пообещал Джоуи с ухмылкой и приложился к бутылке.

Том снова обернулся к автомобилю и попытался отрешиться от всего, забыть о Джоуи, собаках, свалке; весь его мир сейчас заполнял «Студебеккер». Живот свело от напряжения. Он приказал себе расслабиться, сделал несколько глубоких вдохов, распрямил кулаки. «Ну же, давай, все в порядке, не расклеивайся, просто сделай это, ведь ты еще и не такое проделывал, это просто, совсем просто».

Машина медленно поднялась и взмыла в воздух, осыпав на землю ливень ржавой трухи. И тогда Том с торжествующей улыбкой швырнул ее на пятьдесят футов в сторону. Она врезалась в груду раскуроченных «Шевроле», и вся куча рухнула вниз лавиной металлолома.

Джоуи прикончил свой «Рейнгольд».

— Неплохо. Несколько лет назад ты еле-еле поднимал меня над забором.

— Я с каждым днем становлюсь все сильнее и сильнее, — заявил Том.

Хозяин свалки кивнул и отбросил пустую бутылку в сторону.

— Отлично! Тогда со мной ты справишься в два счета, верно?

И он с силой толкнул Тадбери обеими руками. Тот отшатнулся и нахмурился.

— Прекрати.

— Ну, давай же, — не унимался Ди Анджелис. Он снова толкнул своего приятеля, на этот раз еще сильнее, так что Том едва удержался на ногах.

— Черт побери, хватит! Это не смешно.

— Разве? — На губах молодого человека играла ухмылка. — А по мне, так просто оборжаться. Но ты же можешь заставить меня прекратить, ведь так? Давай, пусти в ход свою хваленую силу. — Он замахнулся и несильно ударил Тома по щеке. — Останови меня, туз, — не унимался он, и снова последовал удар. — Давай, Джетбой, останови меня. — Третья оплеуха была еще сильнее. — Ну же, супермен, чего ты ждешь? — От четвертой затрещины из глаз полетели искры, от пятой голова мотнулась в сторону. Джоуи больше не улыбался.

Том попытался перехватить его руку, но старый приятель был слишком силен, слишком проворен; он уклонился и сумел влепить ему еще одну оплеуху.

— Хочешь подраться, туз? Сейчас я из тебя котлету сделаю. Козел. Придурок. — Следующий удар едва не свернул Тадбери шею, и на глазах у него выступили жгучие слезы. — Останови меня, кретин! — орал Джоуи. Он с такой силой заехал Тому в солнечное сплетение, что тот согнулся пополам и задохнулся.

Том пытался вернуть состояние сосредоточения, схватить Джоуи и отпихнуть его, но все снова было как на школьном дворе: и приятель, и его удары были повсюду. Оставалось лишь прикрываться кулаками и пытаться кое-как защититься от них — без особого, впрочем, успеха, потому что Ди Анджелис был сильнее, он молотил и теснил его, не переставая орать, так что невозможно было сосредоточиться, Том лишь чувствовал боль и отступал, шатаясь, назад, а Джоуи все теснил и теснил его с прижатыми к груди кулаками и в конце концов нанес ему увесистый удар в челюсть. Рот наполнился кровью, и Тадбери вдруг очутился на земле.

Джоуи с хмурым лицом стоял над ним.

— Черт! Я не хотел разбить тебе губу.

Он нагнулся, ухватил приятеля за руку и грубо дернул его вверх.

— Вставай!

Том тыльной стороной ладони утер окровавленные губы. На рубахе спереди тоже была кровь.

— Ну и вид у меня, — сказал он с отвращением. Потом бросил на Джоуи злой взгляд. — Это было нечестно. Как, по-твоему, я мог что-то сделать, когда ты набросился на меня с кулаками?

— Ага, — отозвался Джоуи. — Думаешь, твои враги станут дожидаться, пока ты закончишь жмуриться и сосредотачиваться? Да они просто выбьют тебе все зубы к чертовой матери, и дело с концом. Это еще если тебе очень повезет и они просто не пристрелят тебя. Ты — не Джетбой, Тадс. — Он поежился. — Идем. Нечего торчать на такой холодине.

Проснувшись в теплой темноте, Тахион ничего не смог вспомнить о попойке, но именно это его и устраивало. Простыни, на которых он лежал, были атласными, гладкими и восхитительными на ощупь, а сквозь кислый рвотный запах пробивался еле уловимый аромат каких-то цветочных духов.

Дрожащей рукой такисианин отбросил одеяло и уселся на край кровати. Он был обнажен, и теплый воздух казался неприятно липким. Тахион протянул руку, нащупал выключатель и охнул от яркости внезапно вспыхнувшего света. Комната была в бело-розовых тонах, с викторианской мебелью и мягкими звуконепроницаемыми стенами. С полотна над камином улыбался написанный маслом Джон Ф. Кеннеди; в углу стояла трехфутовая гипсовая статуя Девы Марии.

В розовом мягком кресле у остывшего камина сидела Ангеллик, сонно щурясь на него и прикрывая ладонью зевок.

Тахион вздрогнул от стыда и отвращения.

— Я снова выгнал тебя из твоей постели, верно?

— Ничего страшного, — отозвалась она. Ее ноги покоились на небольшой табуреточке. На ступни было страшно смотреть, такие они были черные и распухшие. Все остальное в ней было очаровательно. Распущенные темные волосы ниспадали до талии, а кожа сияла теплым живым румянцем. Глаза у нее были темные и блестящие, но самое поразительное в ней было то, чему Тахион никогда не переставал удивляться: теплота, с которой она смотрела на него, и доброта, которой, по его собственному мнению, он совершенно не заслуживал. Несмотря на все то что он сделал с ней и со всеми остальными, эта женщина по имени Ангеллик почему-то не держала на него зла и питала к нему привязанность.

Tax поднял руку к виску. Впечатление было такое, будто кто-то бензопилой пытался снести ему затылок.

— Моя голова! — простонал он. — С такими-то ценами вы могли хотя бы удалять из напитков, которые продаете, смолы и токсины. Вот у нас на Такисе…

— Я знаю, — сказала Ангеллик. — У вас на Такисе после выпивки не бывает похмелья. Ты уже рассказывал мне об этом.

Тахион вымученно улыбнулся ей. Она казалась невероятно свежей в своей коротенькой атласной сорочке, не закрывавшей даже бедер. Густой рубиновый отсвет оттенял нежную кожу. Но когда она поднялась, он взглянул на ее скулу, там, где щека прижималась к спинке кресла, когда она спала. По ней уже разливался багровый кровоподтек, как экзотический пурпурный цветок.

— Ангел… — начал он.

— Ничего страшного. — Она поспешно тряхнула волосами, чтобы прикрыть синяк. — Твоя одежда была грязной. Мел отдал ее в чистку. Так что пока ты мой пленник.

— Сколько я проспал?

— Весь день. Не волнуйся. Как-то раз один мой клиент так напился, что проспал целых пять месяцев.

Она присела за туалетный столик, подняла телефонную трубку и заказала завтрак: тост с чаем для себя и яичницу с беконом и крепкий кофе с бренди для Тахиона. И еще аспирина.

— Нет! — воспротивился он. — Я не буду есть. Мне станет плохо.

— Тебе нужно поесть. Даже инопланетянин не может питаться одним коньяком.

— Пожалуйста…

— Если хочешь получать выпивку, придется поесть, — безжалостно отрезала женщина. — Мы же заключили сделку, не забыл?

Ах да, сделку. Он вспомнил. Ангеллик снабжала его деньгами на гостиницу, едой и предоставляла неограниченный кредит в баре — он мог пить столько, сколько ему нужно было, чтобы заглушить воспоминания. За это он должен был есть и рассказывать ей истории: забавные эпизоды из жизни своей семьи, легенды далекой планеты, предания об интригах и роскошной жизни, так не похожей на убожество Джокертауна.

Иногда, когда клуб закрывался, он танцевал для нее, выписывая древние замысловатые пируэты такисианских танцев на зеркальном полу, а она смотрела и просила станцевать что-нибудь еще. Однажды, когда они оба изрядно напились, она уговорила его показать ей Свадебную Пляску — эротический танец, который большинство такисиан исполняли всего раз в жизни, в ночь после свадьбы. Тогда она в первый и в последний раз танцевала с ним, повторяя все его движения — сперва неуверенно, потом быстрее и быстрее, покачиваясь и кружась, пока в конце концов на ее ступнях не осталось живого места, они потрескались и оставляли на зеркальных плитках кровавые следы. В конце Свадебной Пляски танцоры бросались друг к другу и сливались в долгом ликующем объятии. В этот момент Ангеллик отстранилась от него, в очередной раз напомнив, что здесь не Такис.

Два года назад Десмонд наткнулся на него, раздетого и без сознания, в одном из переулков Джокертауна. Пока Тахион спал, кто-то украл его одежду, и теперь он метался в жару и бредил. Десмонд позвал на помощь, и такисианина перенесли в «Дом смеха». Он очнулся на раскладушке в подсобке бара, окруженный пивными бочонками и винными бутылками.

— Ты хоть знаешь, что пил? — спросила Ангеллик, когда его перенесли в ее кабинет.

Тахион не знал. Все, что он смог вспомнить, — как какой-то черный старик в переулке великодушно предложил ему поделиться своей выпивкой.

— Это называется «Стерно», — сообщила ему женщина. Перед этим она велела Десу принести бутылку лучшего бренди из ее запасов. — Если человек хочет пьянствовать, это его дело, но уж ты-то мог бы убивать себя с большим классом.

От бренди в груди у него разлилось тепло, а руки перестали трясись. Осушив бокал, Tax рассыпался перед ней в благодарностях, но стоило ему попытаться коснуться ее, как она тут же шарахнулась. Он спросил почему.

— Сейчас поймешь, — сказала женщина и протянула ему руку. — Только очень осторожно.

Его поцелуй был легчайшим прикосновением губ, не к тыльной стороне ладони, но к запястью: такисианину хотелось почувствовать биение ее пульса — так сильно он захотел обладать ею. Мгновение спустя он с тошнотворным ужасом увидел, как ее кожа сначала побагровела, а потом почернела. «Еще одна из моих».

И все-таки они стали друзьями. Любовниками, разумеется, они не были и быть не могли, разве что иногда в его снах; сосуды Ангеллик лопались от малейшего нажатия, а гиперчувствительная нервная система даже на легчайшее прикосновение отзывалась болью. Любая ласка заканчивалась для нее синяками; ночь любви, скорее всего, просто убила бы ее.

Завтрак им подала чернокожая горбунья по имени Рут, у которой вместо волос были нежно-голубые перья.

— Один человек передал это для вас сегодня утром, — сказала она Ангеллик после того, как закончила накрывать на стол, и протянула ей толстый бумажный пакет.

Тахион выпил сдобренный бренди кофе и с гримасой отвращения уставился на неумолимую яичницу с беконом.

— Пожалуйста, не делай такое лицо, — сказала Ангеллик.

— По-моему, я еще не рассказывал тебе о том, как на Такис прибыл звездолет Сети и что сказала моя прабабка Амурат посланнику Лай'бара.

— Нет, — покачала она головой. — Расскажи. Мне нравится твоя прабабушка.

— Она — одна из нас. Я боюсь ее до смерти. — И Тахион начал свой рассказ.

Том проснулся задолго до рассвета, когда Джоуи еще храпел в задней комнате. Он сварил себе кофе в мятом кофейнике и сунул хлеб в тостер. Потом намазал хлеб маслом и клубничным джемом и принялся оглядываться по сторонам в поисках чего-нибудь почитать. На глаза ему попались комиксы.

Тадбери до сих пор помнил день, когда пришлось их спасать. Большинство комиксов с самого начала принадлежали ему. А однажды Том вернулся из школы и обнаружил, что их больше нет — книжный шкаф и два ящика из-под апельсинов, битком забитые комиксами, просто исчезли. Мать сказала, что приходили какие-то женщины из родительско-учительской ассоциации и показали ей страницу из книги доктора Вертхэма, где говорилось, что комиксы превращают детей в малолетних преступников и гомосексуалистов и прославляют джокеров и тузов. Поэтому она позволила им забрать коллекцию Тома. Он закатил истерику, но все было бесполезно.

Родительско-учительская ассоциация собрала комиксы у всех ребят из школы, намереваясь сжечь их в субботу на школьном дворе. То же самое происходило по всей стране; ходили даже разговоры о том, чтобы принять закон, запрещающий комиксы — или, по меньшей мере, те их виды, в которых описывались всякие ужасы, преступления и люди с необычными способностями.

Что ж, Вертхэм и ассоциация оказались правы: в ночь с пятницы на субботу Томми Тадбери и Джоуи Ди Анджелис действительно стали преступниками, и все из-за этих самых комиксов.

Тому было девять, Джоуи — одиннадцать, но он управлял отцовским грузовиком с семи лет. Ночью он потихоньку вывел его со двора, а Том улизнул из дома и присоединился к нему. Когда мальчишки подъехали к школе, Ди Анджелис взломал окно, а Тадбери забрался к нему на плечи, заглянул в темный класс, сосредоточился, отыскал коробку со своей коллекцией, поднял ее и по воздуху перенес в кузов грузовика. Потом прихватил еще четыре или пять коробок — для ровного счета. В ассоциации их даже не хватились — у них и так было чего сжигать. Если Дом Ди Анджелис и удивлялся, откуда взялись все эти комиксы, то виду ни разу не подал; он просто сколотил для них стеллаж, страшно гордый своим сыном, который умел читать. С того самого дня эта коллекция стала принадлежать им обоим.

Том поставил кружку с кофе на ящик из-под апельсинов, подошел к стеллажу и вытащил оттуда пару выпусков «Комиксов Джетбоя». Потом уселся в кресло и принялся читать — «Джетбой на острове Динозавров», «Джетбой и Четвертый рейх» и его самый любимый, последний выпуск «Джетбой и пришельцы из космоса». Внутри, под обложкой, значилось: «Тридцать минут над Бродвеем». Тадбери дважды перечитал его, прихлебывая стынущий кофе. На некоторых, самых лучших, рисунках он задерживался дольше других. На последней странице был нарисован тот пришелец, Тахион, со слезами на глазах. Том не знал, было такое на самом деле или нет. Он закрыл комикс и отправил в рот остатки бутерброда. Потом долго сидел в кресле, погруженный в раздумья.

Джетбой был героем. А он? Рохля. Слизняк. Можно подумать, способность, которой наделила его дикая карта, хоть кому-то помогла.

Он удрученно натянул пальто и вышел за дверь. В сером утреннем свете свалка казалась неуютной и убогой. Дул холодный ветер. В нескольких сотнях ярдов к востоку волновались мутно-зеленые воды бухты. Том забрался на бугор, где стоял «Паккард». Дверца заскрипела, когда он дернул ее. Сиденья растрескались и пахли гнилью, зато внутри, по крайней мере, не дуло. Молодой человек кое-как устроился на переднем сиденье, упершись коленями в приборную панель, и принялся смотреть на рассвет. Он видел Статую Свободы на ее островке и размытые очертания небоскребов Манхэттена на северо-востоке.

Была уже почти половина восьмого, когда Том вдруг сел прямо, а на лице у него застыло странное выражение. Холодильник, которым он жонглировал на высоте сорок футов над землей, с грохотом рухнул наземь. Он взъерошил волосы и снова поднял холодильник в воздух, пронес его ярдов двадцать над землей и сбросил прямо на рифленую жестяную крышу хибары Джоуи. Потом повторил то же самое с покрышкой, искореженным велосипедом, шестью камерами и небольшой красной тележкой.

Дверь лачуги с грохотом распахнулась, и на крыльцо выскочил Ди Анджелис в трусах и майке. Он был в ярости. Том ухватил его за босые ступни, и хозяин свалки с размаху хлопнулся на задницу. Потом выругался.

Что, если поднять его в воздух вверх тормашками?

— Тадбери, чтоб тебя, где ты прячешься? — орал Джоуи. — Прекрати сейчас же, недоумок. Отпусти меня.

Том вообразил две гигантские невидимые ладони и перебросил приятеля с одной на другую.

— Ну погоди, дай мне только спуститься на землю, и я так тебя отделаю, что всю жизнь будешь жрать через соломинку.

Ручку стеклоподъемника от многолетнего неиспользования заклинило, но в конце концов Тому все же удалось опустить стекло. Он высунул голову в окно.

— Привет, детки, привет-привет-привет!

Повисший в двенадцати футах на землей Джоуи забарахтался и погрозил ему кулаком.

— Ну погоди у меня, идиот!

Тадбери сдернул с него трусы и забросил их на телефонный столб, а затем перевел дух и опустил Джоуи на землю, очень осторожно.

Настал момент истины. Ди Анджелис мчался к нему, выкрикивая грязные ругательства. Том закрыл глаза, положил руки на руль. На лбу у него выступил пот. Он отрешился от всего мира, сосредоточился, сосчитал от одного до десяти, потом медленно от десяти до одного.

Когда он наконец открыл глаза, почти ожидая увидеть кулак Джоуи, готовый разбить ему нос, то не увидел ничего, кроме чайки, которая примостилась на капоте «Паккарда» и, задрав голову, вглядывалась в разбитое стекло. Он парил в воздухе.

Том высунул голову из окна. Джоуи стоял в двадцати футах под ним, уткнув руки в бока.

— Ну и что ты говорил мне вчера ночью?

— Вот и торчи там теперь целый день, сукин сын. — Ди Анджелис сложил руку в бесполезный кулак и погрозил им. Прямые черные волосы упали ему на глаза. — Какого рожна ты мне пытаешься доказать? Если бы у меня была пушка, тебе все равно бы не поздоровилось.

— Так я и стал бы высовываться из окна, если бы у тебя была пушка. — Он задумался над этим, но думать на высоте было трудно. «Паккард» был слишком тяжелым. — Я спускаюсь, — предупредил он Джоуи. — Ты уже… э-э… остыл?

— Спускайся, тогда и посмотришь, Тадс.

— Отойди в сторону. Я не хочу придавить тебя этой махиной.

Приятель отодвинулся — он так и был без штанов и уже начал покрываться мурашками, — и «Паккард» порхнул наземь с такой легкостью, как опавший лист в безветренный день.

Едва Том приоткрыл дверь, как Джоуи протиснулся внутрь, ухватил его за грудки одной рукой и прижал к сиденью, а вторую руку сложил в кулак.

— Следовало бы тебя… — начал он. Потом покачал головой, фыркнул и несильно ткнул Тома в плечо. — Трусы-то хоть отдай, туз несчастный.

Когда они вернулись обратно в лачугу, Тадбери разогрел оставшийся кофе.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал, — сказал он, жаря себе яичницу с ветчиной и подрумянивая в тостере еще пару булочек. После фокусов с телекинезом у него всегда бывал волчий аппетит. — Возьмешь на себя переделку машины, сварку и все такое прочее. А я займусь проводкой.

— Проводкой? — переспросил Джоуи, грея руки над чашкой. — А она-то тебе зачем?

— Чтобы сделать свет и телекамеры. Мне не нужны окна, которые можно прострелить. Я знаю, где можно купить камеры по дешевке, а старых теликов у тебя здесь хоть отбавляй. Я просто их починю. — Он сел за стол и с жадностью набросился на яичницу. — Кроме того, мне понадобятся громкоговорители. И генератор. Как думаешь, холодильник туда влезет?

— Этот «Паккард» здоровый, как я не знаю что. Вытащи сиденье, и у тебя хватит места на три холодильника.

— Нет, «Паккард» слишком тяжелый, — покачал головой Том. — Я найду что-нибудь полегче. А окна можно прикрыть старыми кузовными панелями или чем-нибудь еще.

Джоуи откинул волосы с глаз.

— К черту кузовные панели. У меня есть листовая броня. Еще с войны. В сорок шестом и сорок седьмом на базе флота пустили на металлолом уйму кораблей, Дом подал заявку на металл и прикупил целых двадцать тонн. Идиотская трата денег — кому придет в голову покупать корабельную броню? Она до сих пор валяется у меня на свалке и ржавеет. Чтобы прострелить такую дуру, нужна шестнадцатидюймовая пушка, Тадс. Ты будешь в такой безопасности, как в… даже не знаю где. В общем, в безопасности.

Том знал.

— В такой безопасности, — объявил он, — как черепаха в панцире!

До Рождества оставалось всего десять дней. Тахион сидел в одной из застекленных ниш, пряча в ладонях от декабрьского мороза чашку с ирландским кофе. До начала работы «Дома смеха» оставался еще час, но задняя дверь всегда была открыта для друзей Ангеллик. На сцене разминалась пара жонглеров-джокеров по имени Космос и Хаос, перебрасываясь шарами от боулинга. Космос парил в трех футах над сценой в позе лотоса, и на его безглазом лице играло выражение полной безмятежности. Он был слеп как крот, но ему ни разу не случалось не поймать или выронить шар. Его напарник, шестирукий Хаос, носился вокруг, как ненормальный, хохоча, откалывая непристойные шутки и при этом двумя руками жонглируя за спиной горящими факелами, а остальными четырьмя перекидываясь шарами с Космосом. Tax едва взглянул в их сторону. Как бы талантливы они ни были, их уродство причиняло ему боль.

В кабинку проскользнул Мел.

— Сколько ты уже вылакал? — поинтересовался вышибала, кивнув на кофе. Щупальца, свисавшие с его нижней губы, раздувались и сокращались, похожие на слепых пульсирующих червей, а огромная уродливая иссиня-черная челюсть придавала лицу выражение воинственного презрения.

— По-моему, это тебя не касается.

— Значит, ты ни к черту не годишься, да?

— А я никогда и не говорил, что гожусь.

Мел хмыкнул.

— Толку от тебя, как от мешка с дерьмом. Ума не приложу, зачем Ангел держит в своем заведении никчемного пришельца, который только зазря ее выпивку переводит.

— Я все время ей об этом говорю.

— Этой бабе никто не указ, — согласился Мел. Он сложил пальцы в кулак — весьма увесистый. До Дня дикой карты он был боксером-тяжеловесом восьмого разряда. После он добрался до третьего… пока таким, как он, не запретили участвовать в профессиональных турнирах, одним махом похоронив все его мечты. Говорили, что эта мера была направлена против тузов, однако для джокеров исключения делать не стали. С тех пор Мел изрядно постарел, редкие волосы поседели, но выглядел он достаточно крепким, чтобы переломить через колено Флойда Паттерсона, и достаточно грозным, чтобы смутить Санни Листона.[69] — Только взгляни на это, — проворчал он с отвращением, глядя в окно. На улице в своем кресле стоял Крошка. — Какого черта ему здесь нужно? Я же сказал ему, чтобы больше у нас не показывался.

Мел двинулся к двери.

— Почему бы тебе просто не оставить его в покое? — окликнул его Тахион. — Он ведь безобидный.

— Безобидный? Его вопли отпугивают всех туристов. Кто, скажи на милость, будет оплачивать твою дармовую выпивку?

Дверь распахнулась, и на пороге появился Десмонд с пальто, перекинутым через одну руку, и поднятым хоботом.

— Отцепись от него, Мел, — устало сказал он. — Займись лучше работой.

Недовольно бурча, тот проследовал к выходу. Десмонд вошел и уселся в кабинке Тахиона.

— Доброе утро, доктор, — сказал он.

Тахион кивнул и одним глотком допил кофе. Весь виски осел на дне чашки, и теперь по пищеводу разлилось тепло. Он поймал себя на том, что разглядывает себя в зеркальной поверхности стола: испитое, одутловатое, неприятное лицо с покрасневшими и опухшими глазами, нечесаными сальными волосами — опустившийся запойный пьяница. Но это же не он! Где красавец с чистыми, тонкими чертами? Его лицо было…

Десмонд протянул хобот, пальцы грубо сомкнулись у него на запястье, дернули его вперед.

— Ты не слышал ни слова из того, что я говорил, верно?

В его негромком голосе прозвенел гнев. Тахион с трудом сообразил, что Десмонд разговаривает с ним. Он забормотал какие-то извинения.

— Ладно, пустяки, — сказал Дес, разжимая пальцы. — Послушай меня. Я прошу у тебя помощи. Как у врача. Может быть, я и джокер, но я не такой уж необразованный. Я читал о тебе. О твоих… способностях, скажем так.

— Нет, — прервал его Тахион. — Это не то, что ты думаешь.

— Есть документы, — не сдавался джокер.

— Я не… — неуклюже начал Tax. Потом развел руками. — Это было раньше. Я потерял их… в общем, теперь это мне не под силу. — Он снова уставился на свое осунувшееся отражение в столешнице, отчаянно желая посмотреть Десмонду в глаза, но не в состоянии поднять взгляд на уродливое лицо джокера.

— В общем, ты отказываешься, — сказал Десмонд, вставая. — Я-то думал, что если успею поговорить с тобой до открытия, то смогу застать тебя трезвым. Вижу, я ошибся. Считай, что разговора не было.

— Я помог бы тебе, если… — начал Тахион.

— Я просил не для себя, — резко оборвал его Дес.

Он вышел, а Тахион подошел к длинной, сияющей хромом барной стойке и вытащил непочатую бутылку коньяка. После первого бокала ему немного полегчало, после второго перестали трястись руки. К третьему он начал всхлипывать. Подошедший Мел бросил на него полный отвращения взгляд.

— Еще ни разу не видел мужика, который чуть что распускает нюни, как ты, — сказал он и бросил Тахиону грязный носовой платок, прежде чем отправиться открывать клуб.

Том находился в воздухе четыре с половиной часа, когда сквозь треск приемника, настроенного на частоту полиции, пробилось сообщение о пожаре. Конечно, не самая большая высота — всего шесть футов, но этого было достаточно. Какая разница, шесть футов или шестьдесят? Четыре с половиной часа — и ни малейших признаков усталости. На самом деле он чувствовал себя просто потрясающе, надежно пристегнутый к ковшеобразному сиденью, снятому с разбитого спортивного «Триумфа ТР-3» и установленному на невысоком шарнире прямо посередине кабины «Фольксвагена». Освещения, кроме тусклого зеленоватого мерцания множества разномастных телеэкранов, которые окружали его со всех сторон, не было. Между камерами, генератором, системой вентиляции, звуковым оборудованием, пультами управления, запасным ящиком с пылесосами и маленьким холодильником оставался крошечный пятачок, на котором он едва мог развернуться. Тадбери скорее был клаустрофилом, чем клаустрофобом, так что чувствовал себя вполне уютно. Джоуи обшил поверхность выпотрошенного «жука» двумя слоями толстой корабельной брони, и получилось надежнее, чем в любом танке. Они даже сделали несколько пробных выстрелов по кабине из трофейного «люгера», который Дом отобрал на войне у какого-то немецкого офицера. Удачный выстрел мог бы вывести из строя камеру или фару, но добраться сквозь панцирь до того, кто сидит внутри, было невозможно. Том был не просто в безопасности, он был неуязвим и, уверенный в своей безопасности и в себе самом, мог сделать все, что угодно.

Когда приятели закончили оборудовать «жук», он стал куда тяжелее «Паккарда», но это, похоже, не имело никакого значения. Четыре с половиной часа без единой посадки машина бесшумно и практически без усилий парила над свалкой — и хоть бы единая капелька пота выступила у водителя (летчика?) на лбу!

Когда Том услышал сообщение по радио, его словно током ударило. «Вот оно!» Надо было бы дождаться Джоуи, но тот уехал в «Помпеи-Пиццу» за обедом, а времени терять было нельзя, ведь ему представился такой шанс!

По кучам искореженного металла и мусора пробежали резкие тени от кольца фонарей на днище панциря — Том поднял свое бронированное убежище в воздух, он поднимался выше и выше: восемь футов, десять, двенадцать. Его глаза нервозно перебегали с одного экрана на другой, глядя на удаляющуюся землю. Один из них, кинескоп которого был извлечен из старой «Сильвании», начал медленно вращаться. Том пощелкал рукояткой и остановил его. Ладони были липкими от пота. Пятнадцать футов.

Наконец «черепаха» очутилась над береговой линией. Впереди простиралась тьма; ночь была слишком хмурой, чтобы можно было разглядеть Нью-Йорк, но молодой человек знал, что он там, главное — добраться до него. На маленьких черно-белых экранах воды Нью-Йоркской бухты казались даже темнее, чем обычно; чернильный океан, уходящий в бескрайнюю даль, волновался. Пока не покажутся огни города, придется двигаться вслепую. И если он потеряет контроль над своей «черепахой» на воде, то присоединится к Джетбою и Кеннеди куда раньше, чем собирался: даже если ему удастся отвинтить люк достаточно быстро, чтобы не утонуть, он все равно не умеет плавать.

Но он не потеряет контроль, так какого же черта он колеблется? Он никогда не потеряет контроль, ведь так? Он должен верить в это.

Он сжал губы, мысленно оттолкнулся — и машина плавно заскользила над водой. Соленые волны под ним то вздымались, то оседали. Тадбери никогда раньше не приходилось передвигаться таким образом по воде — он запаниковал, и «черепаха», качнувшись, опустилась на три фута вниз, прежде чем Том вновь овладел собой и выправил ее. Усилием воли он заставил себя успокоиться, распрямил плечи и набрал высоту. Высота, думал он, он спустится с высоты, он прилетит, как Джетбой, как Черный Орел, как чертов туз. Машина неслась над водой, все быстрее и быстрее, скользила над бухтой стремительно и уверенно, и Том приободрился. Никогда еще не было ему так хорошо, никогда он не чувствовал себя столь немыслимо могущественным.

Компас работал превосходно; менее чем через десять минут перед ним показались огни Баттери и Уолл-стрит. Том поднялся еще выше и поплыл в верхнюю часть города, держась берега Гудзона. Под ним промелькнула и исчезла «Могила Джетбоя». Не раз он стоял там, глядя в лицо великанской бронзовой статуе перед ней.

У него была с собой карта Нью-Йорка, но сегодня он не нуждался в ней; зарево пожара было видно почти за милю. Даже внутри своего панциря Тадбери ощущал волны жара, которым дохнуло на него, когда он пролетал над горящим зданием. Зажужжали вентиляторы; по его команде включились камеры. Внизу творилось безумие: сирены и крики, зеваки, спешащие пожарные, полицейское ограждение и машины «Скорой помощи», пожарные машины… Сначала никто не заметил «черепаху», зависшую на высоте пятидесяти футов над тротуаром, пока машина не спустилась пониже и огни ее фар не осветили стены здания. Тогда все принялись указывать на нее; возбуждение ударило в голову молодого человека, как шампанское.

Но у него был всего лишь миг, чтобы насладиться этим ощущением. Потом краешком глаза он заметил на одном из своих мониторов женщину. Она внезапно появилась в окне пятого этажа, давясь мучительным кашлем; платье на ней уже занялось, жадные языки пламени тянулись к ней. Женщина завизжала и спрыгнула.

Том поймал ее в воздухе, не задумываясь, не колеблясь, не спрашивая себя, сумеет ли, — и осторожно опустил наземь. Женщину тут же окружили пожарные, стащили с нее платье и поспешно повели к «Скорой». Теперь наверняка странный темный силуэт, парящий в ночи и окруженный кольцом ярких огней, привлек внимание всех. Полицейская частота затрещала и ожила; о нем докладывали, как о летающей тарелке. Тадбери ухмыльнулся.

Один из полицейских забрался на крышу машины с мегафоном в руках и что-то закричал. Том выключил радио, чтобы лучше слышать. Ему приказывали приземлиться и назваться, спрашивали, кто он такой и что собой представляет.

Это было просто.

— Я — Черепаха, — сказал он. Колеса с «Фольксвагена» были сняты, Джоуи приладил вместо них самые здоровые динамики, какие только смог найти, и подключил к ним самый мощный усилитель. Оглушительное «Я — ЧЕРЕПАХА» раскатилось по улицам и переулкам, точно удар грома, чуть потрескивающий от искажений. Вот только слова были какие-то не совсем такие. Том крутанул ручку громкости до упора, прибавил своему голосу немного басов. «Я — ВЕЛИКАЯ И МОГУЧАЯ ЧЕРЕПАХА», — возвестил он.

После этого Тадбери полетел к темному и грязному Гудзону и вообразил две гигантские незримые ладони сорока футов шириной. Он опустил их в реку, набрал полную пригоршню воды и поднялся. Пока он добирался назад, на улице успел образоваться небольшой ручеек. Когда с ночного неба на горящее здание хлынули потоки воды, толпа на земле разразилась нестройными приветственными криками.

— Веселого Рождества! — пьяно провозгласил Tax, когда часы пробили полночь и собравшиеся в рекордном количестве посетители принялись свистеть, улюлюкать и колотить по столикам. На сцене Хамфри Богарт чужим голосом отпустил избитую шутку. Все огни в зале на миг погасли; когда же они вспыхнули снова, на месте Богарта очутился круглолицый толстяк с красным носом.

— А это еще что за гусь? — спросил Tax ту сестричку, что сидела слева.

— У. К. Филдз,[70] — прошептала она и порхнула язычком по мочке его уха. Вторая сестричка, та, что была справа, проделывала нечто еще более захватывающее под столом, где ее рука каким-то образом отыскала путь в его брюки. Эти близняшки были рождественским подарком ему от Ангеллик.

«Можешь вообразить, что они — это я», — сказала она ему, хотя они, разумеется, не имели с ней ничего общего. Славные девчушки, веселые и жизнерадостные и при этом на редкость раскованные, хотя и чуточку глуповатые. Они напоминали ему такисианских секс-кукол. Та, что справа, вытащила дикую карту, но свою кошачью маску не снимала нигде, даже в постели, а никаких видимых уродств, которые могли бы помешать ему наслаждаться своей эрекцией, у нее не было.

Филдз, кем бы он ни был, высказал несколько циничных замечаний относительно Рождества и ребятишек — с чувством юмора у него явно было не все в порядке. Его освистали. Таха это нисколько не волновало; его прекрасно развлекали и без того.

— Газету, док? — Торговец толстой трехпалой рукой протянул ему через весь стол «Геральд трибьюн». Кожа у него была иссиня-черная и маслянистая на вид. — Все рождественские новости, — сказал он и попытался поудобнее устроить под мышкой рассыпающуюся пачку газет. Из уголков широкого ухмыляющегося рта торчали маленькие кривые клыки. Непомерно раздутый череп под шляпой покрывали пучки жестких рыжих волос. На улицах его знали под прозвищем Морж.

— Спасибо, Джуб, не надо, — с пьяным достоинством проговорил Тахион. — Сегодня ночью у меня нет желания упиваться человеческой глупостью.

— Эй, глянь! — сказала та сестричка, что была справа. — Черепаха!

Тахион озадаченно оглянулся, недоумевая, как это такая здоровая бронированная махина могла очутиться в стенах «Дома смеха», но девушка, разумеется, имела в виду газету.

— Лучше купи ей эту газету, Тахи, — хихикнув, посоветовала сестричка слева. — А не то она весь вечер будет дуться.

Такисианин вздохнул.

— Ладно, возьму одну. Но только если ты не станешь заставлять меня выслушивать твои анекдоты, Джуб.

— Я как раз знаю новый, про то, как джокер, ирландец и поляк очутились на необитаемом острове, но раз так, я не буду его рассказывать, — растянул резиновые губы в ухмылке Морж.

Tax порылся в карманах в поисках мелочи, но не обнаружил там ничего, кроме маленькой женской ручки. Джуб подмигнул.

— Получу с Деса, — сказал он.

Тахион разложил газету на столе под взрыв аплодисментов: на сцене появились Космос и Хаос.

Зернистая фотография Черепахи занимала две колонки. Тахион решил, что машина похожа на летающий огурец, покрытый маленькими пупырышками. Черепаха задержал водителя, который насмерть сбил девятилетнего парнишку из Гарлема и пытался скрыться. Он перерезал ему дорогу и поднял автомобиль на двадцать футов над землей, где он и висел, бешено вращая колесами, под рев двигателя до тех пор, пока наконец не подъехала полиция. В заметке представитель военно-воздушных сил опровергал слух, будто машина якобы является экспериментальным летающим танком.

— Можно подумать, им не найти ничего более важного, о чем стоило бы написать, — заметил Тахион. Это была уже третья большая статья о Черепахе за эту неделю. Колонки писем, редакторские колонки — повсюду был Черепаха, Черепаха, Черепаха. Даже на телевидении все только и говорили что о Черепахе. Кто он такой? Что собой представляет? Как он это проделывает?

Один репортер даже разыскал Тахиона и задал ему этот вопрос.

— Телекинез, — последовал незамедлительный ответ. — Ничего особенного. Почти обычное, в сущности, дело.

Телекинез был единственной способностью, которая наиболее часто обнаруживалась у жертв вируса еще в сорок шестом. Он повидал с дюжину пациентов, которые усилием воли передвигали скрепки и карандаши, а одна женщина даже могла удерживать свое тело в воздухе до десяти минут за один прием. Даже способность Эрла Сэндерсона летать в основе своей была телекинетической. Однако он не стал рассказывать им, что ни разу еще не сталкивался с телекинезом такого масштаба. Разумеется, когда статья вышла, половина его слов оказалась переврана.

— Знаешь, а он ведь джокер, — прошептала сестричка справа, та самая, на которой была серебристо-серая маска кошки. Она прильнула к его плечу и читала о Черепахе.

— Джокер? — переспросил Тахион.

— Он ведь прячется внутри панциря, так? Зачем это было бы ему нужно, если он не сущее страшилище? — Она вытащила руку из его ширинки. — Можно я заберу эту газету?

Tax подвинул газету к ней.

— Теперь они поют ему дифирамбы, — резко бросил он. — Когда-то «Четырем тузам» тоже пели дифирамбы.

— Это та цветная группа, да? — спросила девушка, проглядывая заголовки.

— Она ведет альбом, — пояснила ее сестра. — Все джокеры считают, будто он один из них. Глупо, да? Голову даю на отсечение, это просто машина, какая-нибудь очередная летающая тарелка ВВС.

— А вот и нет. Здесь прямо так и написано.

«Кошка» ткнула в заметку длинным ярко-алым ногтем.

— Не обращай на нее внимания, — посоветовала сестричка слева от него. Она придвинулась к Тахиону поближе, куснула его за шею и запустила под стол руку. — Эй, что за дела? Ты ни на что не годишься.

— Приношу свои извинения, — мрачно сказал Тахион.

Космос и Хаос метали топоры, мачете и ножи через всю стену, и зеркала многократно отражали этот сверкающий водопад. На столике перед ним стояла бутылка превосходного коньяка, а с обеих сторон сидели прелестные, готовые ублажать его девушки, но внезапно по какой-то причине, которую он и сам не мог бы назвать, вечеринка потеряла для него всю свою прелесть. Он наполнил бокал почти до краев и вдохнул терпкий пьянящий запах.

— Веселого Рождества, — буркнул он, ни к кому в отдельности не обращаясь.

Очнулся он под сердитый гул голоса Мела. Tax с усилием поднял голову с зеркальной поверхности стола и, пьяно моргая, уставился на свое красное опухшее отражение. Жонглеры, близняшки и многочисленные зрители давно ушли. Щека была липкой — он уснул прямо в луже пролитого коньяка. Он помнил, как у столика стояла Ангеллик.

— Иди спать, Таки, — сказала она. Подошедший Мел спросил, не оттащить ли его в постель. — Не сегодня, ты же знаешь, какой сегодня день. Пусть проспится здесь.

Он так и не смог вспомнить, когда заснул.

Голова у него готова была лопнуть, а вопли Мела только усугубляли положение.

— …Да чихать мне с высокой горки, что тебе обещали, подонок! Ты ее не увидишь!

Второй, более тихий голос что-то отвечал.

— Ты получишь свои поганые деньги, но больше ни на что не рассчитывай, — рявкнул вышибала.

Tax поднял глаза. В зеркалах мелькали смутные отражения: странные изогнутые силуэты, расплывающиеся в тусклом утреннем свете, отражения отражений, многие их сотни, прекрасные, чудовищные, бессчетные — его детища, его наследники, результат его неудач, живое море джокеров. Негромкий голос произнес что-то еще.

— Да пошел ты! — ответил Мел.

Его тело походило на изогнутый прутик, а голова была размером с тыкву; Tax невольно улыбнулся. Мел оттолкнул кого-то и потянулся за спину, нащупывая свой пистолет.

Отражения и отражения отражений, нелепо удлиненные силуэты и силуэты, раздутые, как бочонки, силуэты круглолицые и тощие, как щепки, силуэты белые и черные, они разом ожили, и клуб наполнился шумом; Мел хрипло вскрикнул, послышался сухой треск выстрела. Tax инстинктивно нырнул под стол, по пути больно ударившись лбом о край столешницы. Он сморгнул выступившие от боли слезы и съежился на полу, глядя на бесчисленные отражения ног, а мир вокруг него вдруг начал рушиться вдребезги, утопая в оглушительной какофонии. Стекло раскалывалось и падало, вокруг разбивались зеркала, и крошечные посеребренные лезвия разлетались во все стороны, слишком многочисленные, чтобы даже Космосу и Хаосу удалось их поймать; черные трещины разбегались по отражениям, отхватывали куски от всех искривленных теней-силуэтов; кровь забрызгивала зеркальные осколки.

Ад прекратился так же внезапно, как и начался. Негромкий голос что-то произнес, потом послышались шаги и хруст разбитого стекла. Миг спустя раздался приглушенный вскрик. Tax лежал под столом, пьяный и перепуганный насмерть. Палец пронзила резкая боль: он кровоточил, порезанный осколком зеркала. Он не мог думать ни о чем ином, кроме иррациональных человеческих суеверий относительно разбитых зеркал, которые предвещали несчастье, и прикрыл голову руками, точно пытаясь заставить этот чудовищный кошмар рассеяться.

Второй раз он очнулся оттого, что его бесцеремонно тряс полицейский.

Один из детективов сообщил ему, что Мел мертв; ему показали фотографию вышибалы, лежащего в луже крови посреди куч разбитого стекла. Рут тоже была мертва, как и один из швейцаров, слабоумный циклоп, который ни разу в жизни и мухи не обидел. Тахиону также показали газету. «Рождественская бойня», вот как окрестили это репортеры, и передовица была посвящена трем джокерам, которых нашли убитыми под елкой в рождественское утро.

Мисс Фасетти исчезла, сообщил ему второй детектив; известно ли ему что-либо об этом? Замешана ли она в этом, по его мнению? Виновница ли она или жертва? Что он может рассказать им о ней? Он сказал, что не знает никакой мисс Фасетти, и тогда ему пояснили, что они спрашивают его об Анжеле Фасетти, более известной как Ангеллик. Она исчезла, а Мела застрелили, и самое ужасное во всем этом было то, что Tax не знал, где он теперь будет брать выпивку.

Его продержали в участке четыре дня, беспрерывно допрашивая, задавая по кругу одни и те же вопросы, пока Тахион не принялся кричать, умолять, требовать соблюдения его прав, адвоката и выпить. Ему дали только адвоката. Слуга закона сообщил, что они не имеют права держать его, не предъявляя никакого обвинения, поэтому такисианина обвинили в бродяжничестве и в оказании сопротивления при аресте и стали допрашивать по новой.

К третьему дню у Таха тряслись руки, и его преследовали галлюцинации наяву. Один из детективов, тот, что прикидывался добрым, пообещал ему бутылку в обмен на сотрудничество, но почему-то его ответы никогда не удовлетворяли их, и обещанная бутылка не появлялась. Тот, что прикидывался злым, грозился упечь его в тюрьму до конца жизни, если он не расскажет правду. Я думал, что это просто кошмар, говорил им Тахион, всхлипывая. Я был пьян, я заснул. Нет, я не видел их — только отражения, искаженные, бесчисленные. Я не знаю, сколько их было. Я не знаю, из-за чего все произошло. Нет, у нее не было врагов. Ангеллик все любили. Нет, она не убивала Мела, это просто абсурд, Мел любил ее. У одного из них был тихий голос. Нет, я не знаю, у кого именно. Нет, я не помню, о чем они разговаривали. Нет, я не знаю, были они джокерами или нет, да, они были похожи на джокеров, но зеркала искажают отражение — некоторые, не все, понимаете? Нет, я не смогу узнать их на фотографиях, я ведь даже и не видел их толком. Мне пришлось спрятаться под столом, понимаете, ведь пришли убийцы, а мой отец всегда говорил, что нужно прятаться, я не мог ничего сделать.

Когда до них дошло, что инопланетянин рассказывает им все, что ему известно, с него сняли все обвинения и выпустили — на темные улицы Джокертауна, в ночной холод.

Он брел по Боуэри, дрожа от холода. На перекрестке с Хестерстрит Морж из своей газетной палатки выкрикивал вечерние новости.

— Узнайте об этом все! — кричал он. — Черепаха наводит ужас на Джокертаун!

Тахион остановился и вяло проглядел заголовки.

«ПОЛИЦИЯ РАЗЫСКИВАЕТ ЧЕРЕПАХУ», — сообщала «Пост». «ЧЕРЕПАХУ ОБВИНЯЮТ В НАПАДЕНИИ», — информировала «Уорлд телеграм». Значит, славословия уже закончились. Он пробежал глазами текст. Прошлую и позапрошлую ночь Черепаха прочесывал Джокертаун, поднимал людей на сотню футов в воздух и там допрашивал, угрожая бросить их, если не будет доволен их ответами. Когда полиция прошлой ночью попыталась арестовать его, он забросил две их машины на крышу клуба «Шизики» на Четэм-сквер. «ПОРА ОСТАНОВИТЬ ЧЕРЕПАХУ», — призывал в своей колонке редактор «Уорлд телеграм».

— Вы в порядке, док? — спросил Морж.

— Нет, — ответил Тахион и положил газету на место. Все равно он не мог купить ее.

Вход в «Дом смеха» перекрывали полицейские ограждения; на двери висел замок. «ЗАКРЫТО НА НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ СРОК», — гласило объявление. Тахиону совершенно необходимо было выпить, но карманы его роскошного пальто были пусты. Он подумал о Десе и Рэнделле и понял, что не имеет ни малейшего понятия о том, где они живут и как их фамилии.

Такисианин доплелся до «Комнат», устало поднялся по лестнице. Шагнув в темноту своего номера, он почувствовал, что там холодно, как в морозильнике; окно было открыто, и ледяной ветер разгонял застарелый запах мочи, плесени и алкоголя. Неужели он забыл закрыть окно? Тахион в замешательстве сделал шаг вперед, и в этот миг кто-то вышел из-за двери и схватил его.

Это произошло так быстро, что у него совершенно не было времени отреагировать. Рука, перехватившая его поперек горла, казалась стальным прутом, и его вскрик задохнулся, не успев родиться, а его правую руку грубо заломили за спину. Он хрипел, рука у него, казалось, готова была треснуть пополам, а незнакомец уже толкал его к открытому окну, и Тахион мог лишь слабо дергаться в захвате, сила которого намного превосходила его собственную. Он с размаху врезался животом в подоконник, задохнулся окончательно и вдруг кувырком полетел из окна вниз, зажатый в стальных объятиях своего обидчика, прямо на тротуар.

Они резко затормозили в пяти футах от цементной мостовой, так резко, что человек, державший его, охнул.

Tax закрыл глаза за миг до удара и открыл их только тогда, когда они начали вновь плавно набирать высоту. Поверх желтого шара уличного фонаря виднелось кольцо более ярких огней, повисшее в темноте зимнего беззвездного неба.

Рука, перекрывавшая ему дыхание, ослабила хватку ровно настолько, чтобы Тахион мог застонать.

Они обогнули панцирь и мягко опустились на его поверхность. Металл был ледяным, его холод пробирал даже сквозь ткань брюк. Черепаха начал подниматься в ночное небо, и похититель отпустил Тахиона. Тот судорожно глотнул морозного воздуха и, повернувшись, очутился лицом к лицу с мужчиной в черной кожаной куртке на молнии, черных дерюжных брюках и резиновой зеленой маске лягушки.

— Кто… — только и смог выдохнуть он.

— Я — друг Великой и Могучей Черепахи, — довольно бодро сообщил человек в маске.

— ДОКТОР ТАХИОН, ПОЛАГАЮ? — загремели динамики. — Я ВСЕГДА ХОТЕЛ ПОЗНАКОМИТЬСЯ С ВАМИ. Я ЧИТАЛ О ВАС ЕЩЕ РЕБЕНКОМ.

— Сделайте потише, — слабо просипел Tax.

— О, КОНЕЧНО. Так лучше? — Громкость резко уменьшилась. — Здесь так шумно, а из-за этой брони не всегда получается определить, громко или тихо я говорю. Прошу прощения, если мы напугали вас, но мы не могли рисковать получить отказ. Вы нужны нам.

Тахион сидел на месте, дрожащий, потрясенный.

— Чего вы хотите? — спросил он устало.

— Помощи, — объявил Черепаха.

Они все еще поднимались; повсюду вокруг были огни Манхэттена, вдалеке возвышались башни Эмпайр-стэйт-билдинг и Крайслер-билдинг. Ветер был холодный и порывистый; Тахион изо всех сил цеплялся за панцирь.

— Оставьте меня в покое. Я ничем не могу вам помочь. Я никому не могу помочь.

— Черт, да он ревет! — изумился мужчина в лягушачьей маске.

— Вы не понимаете, — продолжал Черепаха. Они поплыли на запад, бесшумно и уверенно. В этом полете было что-то захватывающее дух и зловещее одновременно. — Вы должны помочь. Я пытался сам, но у меня ничего не выходит. Но вы с вашими способностями — дело другое.

Тахиону было слишком жаль себя, он слишком замерз, устал и отчаялся, чтобы отвечать.

— Я хочу выпить, — сказал он.

— Черт подери! — выругался тот, что был в маске. — Дамбо был прав; этот парень просто никчемный алкаш.

— Он не понимает, — возразил Черепаха. — Как только мы все ему объясним, он согласится. Доктор Тахион, мы говорим о вашей подруге Ангеллик.

Таху так сильно хотелось выпить, что внутри у него все скрутилось в узел.

— Она была так добра ко мне, — всхлипнул такисианин, вспомнив нежный аромат атласных простынь и окровавленные следы ног на зеркальных плитках пола. — Но я ничего не могу поделать. Я рассказал полиции все, что знал.

— Трусливая задница, — припечатал тот, что был в лягушачьей маске.

— Когда я был ребенком, я читал о вас в «Комиксах Джетбоя», — продолжал Черепаха. — «Тридцать минут над Бродвеем», помните? Вас считали таким же умным, как Эйнштейн. Может быть, мне удастся спасти вашу подругу Ангеллик, но без ваших способностей у меня ничего не получится.

— Я больше ими не пользуюсь. Не могу. Я погубил одного человека, который был мне очень дорог, я овладел ее разумом, всего на миг, ради благой цели, во всяком случае я считал ее такой, но это… это погубило ее. Я не могу поступить так снова.

— У-тю-тю! — насмешливо протянул человек в маске. — Выкидывай ты его, Черепаха, какой от него толк?

Он что-то вытащил из кармана кожаной куртки. Тахион с изумлением увидел, что это бутылка пива.

— Пожалуйста, — попросил Тахион, когда незнакомец поддел крышку открывашкой, висевшей у него на шее. — Глоточек, всего один глоточек. — Он терпеть не мог пиво, но ему нужно было выпить, хоть что-нибудь, что угодно. Он не пил уже несколько дней. — Прошу вас.

— Отвали! — бросил тот.

— Тахион, — предложил Черепаха. — Вы можете заставить его.

— Нет, не могу, — отозвался Tax.

Незнакомец поднес бутылку к зеленым резиновым губам.

— Не могу, — повторил он. — Нет. — Он больше не мог выносить этого бульканья. — Пожалуйста, самую капельку.

Мужчина оторвался от бутылки, задумчиво поболтал ею.

— Остался всего один глоток, — сообщил он.

— Пожалуйста. — Инопланетянин протянул дрожащую руку.

— Ха! — Обладатель лягушачьей маски начал медленно наклонять бутылку. — Конечно, если ты действительно так хочешь выпить, то можешь просто схватить мой разум, верно? Заставить меня отдать тебе эту чертову бутылку. Ну давай, попробуй!

Tax проводил глазами последний глоток пива, который выплеснулся на панцирь Черепахи и утек в пустоту.

— Что, совсем приперло, да?

Незнакомец вытащил из кармана еще одну бутылку, открыл ее и передал Тахиону. Тот вцепился в нее обеими руками. Пиво было холодным и кислым, но никогда еще он не пил ничего столь восхитительно вкусного. Он осушил бутылку в один глоток.

— Ну что, еще идеи будут? — спросил маска Черепаху.

Впереди чернел Гудзон, огни Джерси остались на западе. Они снижались. Под ними на берегу Гудзона возвышалось величественное сооружение из стали, стекла и мрамора, которое Тахион вдруг узнал, хотя ни разу в жизни не бывал внутри. «Могила Джетбоя».

— Куда мы летим? — спросил он.

— Мы летим спасать одного человека, — ответил Черепаха.

«Могила Джетбоя» занимала целый квартал в том месте, куда упали обломки его самолета. Она разрасталась на экранах Тома, перед которыми он сидел в теплой темноте своего панциря, купающегося в фосфорическом сиянии. Великанские крылья мавзолея загибались кверху, как будто само здание вот-вот взлетит. Сквозь узкие высокие окна он мельком заметил воссозданную в натуральную величину копию знаменитого «ДБ-1», свисающую с прозрачного купола, с алыми боками, подсвеченными незримыми огнями. Над входом были высечены последние слова героя: каждую букву выдолбили в черном итальянском мраморе и заполнили нержавеющей сталью. В свете фар металл вспыхивал отраженным огнем:

Я НЕ МОГУ УМЕРЕТЬ:

Я ЕЩЕ НЕ ПОСМОТРЕЛ «ИСТОРИЮ ДЖОЛСОНА».

Том посадил «черепаху» перед мавзолеем и завис в воздухе в пяти футах над широкой мраморной площадкой, к которой вели ступени. Рядом двадцатифутовый Джетбой устремлял свой взгляд на Вестсайдское шоссе и Гудзон за ним; кулаки его были сжаты. Скульптуру сделали из металла, переплавленного из обломков упавших самолетов.

Человек, на встречу с которым они прилетели, отделился от густой тени у постамента статуи — коренастая темная фигура, кутающаяся в теплое пальто; руки он не вынимал из карманов. Том направил на него одну фару; камера подъехала ближе, чтобы взять его крупным планом. Это был джокер, довольно полный, сутулый, одетый в пальто с меховым воротником; шляпу он надвинул на самый лоб. Вместо носа посередине его лица болтался слоновий хобот. Конец его окаймляли пальцы, заботливо облаченные в маленькую кожаную перчатку.

Доктор Тахион сполз с панциря, поскользнулся и приземлился на пятую точку. Том услышал, как расхохотался Джоуи. Потом он тоже соскочил на землю и поставил Тахиона на ноги.

Джокер сверху вниз взглянул на инопланетянина.

— Значит, вы все-таки уговорили его прийти. Я удивлен.

— Мы были чертовски убедительны, — заметил Ди Анджелис.

— Дес, — Тахион не пытался скрыть удивления, — что ты здесь делаешь? Ты знаешь этих людей?

Десмонд дернул хоботом.

— С позавчерашнего дня — да, в некотором роде. Они обратились ко мне. Было уже поздно, но телефонный звонок Великой и Могучей Черепахи способен вызвать интерес. Он предложил свою помощь, и я согласился. Я даже рассказал им, где ты живешь.

Тахион провел рукой по спутанным грязным волосам.

— Мне очень жаль Мела. Тебе известно что-нибудь об Ангеллик? Ты ведь знаешь, как много она для меня значит.

— О да, я знаю точную сумму в долларах и центах, — кивнул Дес.

Тахион вздрогнул, как будто его ударили. Вид у него был обиженный.

— Я хотел отправиться к тебе, — сказал он. — Но не знал, где тебя найти.

Джоуи расхохотался.

— Да его адрес есть в любой занюханной телефонной книге, недоумок. Парней по имени Ксавье Десмонд не так уж и много. Как он отыщет вашу дамочку, если у него не хватило ума найти здесь собственного приятеля?

Десмонд кивнул.

— В самую точку. Ничего не выйдет. Только взгляните на него. — Он ткнул в Тахиона хоботом. — На что он годится? Мы зря тратим драгоценное время.

— Мы уже делали по-вашему, — ответил Том. — И у нас ничего не получилось. Никто так и не раскололся. Он может выбить информацию, которая нам нужна.

— Я ничего не понимаю, — вмешался Тахион. — Что происходит?

Джоуи с отвращением фыркнул. Он где-то нашел еще пива и был занят тем, что открывал крышку.

— Если бы ты интересовался хоть чем-нибудь еще, кроме коньяка и дешевых девок, то знал бы об этом сам, — ледяным тоном отрезал Дес.

— Расскажите ему то, что рассказали нам, — велел Том.

«Когда Тахион будет знать все, он обязательно поможет, — думал он. — Он не может не помочь».

Дес тяжело вздохнул и начал, сбиваясь с «ты» на «вы», и обратно:

— Ангеллик давно и прочно сидит на героине. У нее сильные боли. Возможно, вы это даже время от времени замечали, доктор? Наркотики были единственным, что помогало ей продержаться день. Если бы не они, боль свела бы ее с ума. Но у нее это не как у обычных торчков. Она употребляла героин в таких количествах, что любой другой наркоман давно отправился бы на тот свет. Ты сам видел, на нее он практически не влияет. Метаболизм джокеров — странная вещь. Вы представляете себе, сколько стоит героин, доктор Тахион? Ладно, вижу, что нет. «Дом смеха» приносил Ангеллик неплохие деньги, но этого все равно не хватало. Ее поставщик продавал ей в кредит, пока она не оказалась в долгах по уши, а потом потребовал… назовем это долговое обязательство. Или подарок на Рождество. У нее не было выбора. Иначе он прекратил бы снабжать ее. Она со своим вечным оптимизмом все надеялась собрать деньги. Не вышло. Утром Рождества ее поставщик явился за долгом. Мел не собирался вот так просто отдать им ее. Они настаивали.

Тахион жмурился на свет.

— Почему она ничего мне не рассказала?

— Полагаю, не хотела обременять вас, доктор. Не хотела мешать тебе спокойно топить свою жалость к себе в выпивке.

— Ты рассказал об этом полиции?

— Полиции? Угу. Нью-йоркским стражам порядка. Тем самым, которые проявляют поразительное отсутствие интереса, когда калечат или убивают джокера, зато готовы рыть землю носом, когда грабят какого-нибудь туриста. Тем самым, которые с такой регулярностью арестовывают, изводят и допекают любого джокера, у которого хватает ума поселиться где-нибудь за пределами Джокертауна. Возможно, стоило бы обратиться к тому офицеру, который заметил, что изнасилование женщины-джокера — скорее недостаток вкуса, чем преступление. — Дес фыркнул. — Доктор Тахион, где, как вы думаете, Ангеллик покупала себе наркотики? Думаешь, у любого уличного торговца есть доступ к героину в таких количествах, в которых она нуждалась? Полиция и была ее поставщиком. Глава отдела по борьбе с наркотиками в Джокертауне, если говорить точнее. О, полагаю, вряд ли в этом замешан весь отдел. Может быть, убийца и ведет сейчас расследование. Как думаешь, что они скажут, если мы заявим им, что убийца — Баннистер? Думаешь, они арестуют своего? На основании моего свидетельства или свидетельства любого другого джокера?

— Мы возместим ее долг, — бухнул Тахион. — Мы отдадим этому человеку его деньги, или «Дом смеха», или что там ему нужно.

— Долговое обязательство, — устало проговорил Десмонд, — было не на «Дом смеха».

— Да что бы это ни было, пускай забирает!

— Она обещала ему то единственное, чего еще не лишилась, — себя, свою красоту и боль. Об этом уже говорят на улицах, если ты умеешь слушать. Где-то в городе состоится совершенно особенная новогодняя вечеринка. По приглашениям. Очень дорогая. Незабываемые впечатления. Баннистер получит ее первой. Он уже давно этого хотел. После этого настанет черед гостей. Таково гостеприимство Джокертауна.

Губы Тахиона беззвучно зашевелились.

— Полиция? — выдавил он наконец.

Судя по его виду, он испытывал сейчас то же потрясение, что и Том, когда Десмонд рассказал все это им с Джоуи.

— Полагаете, мы их волнуем, доктор? Мы — уроды. Мы — заразные. Джокертаун — это ад, клоака, и джокертаунские полицейские — самые жестокие, продажные и некомпетентные во всем городе. Я не думаю, чтобы то, что произошло в «Доме смеха», было запланировано, но это произошло, а Ангеллик слишком много знает. Они не оставят ее в живых, но сначала вволю позабавятся.

Том Тадбери склонился к микрофону.

— Я могу спасти ее, — сказал он. — Эти скоты не видели ничего подобного Великой и Могучей Черепахе. Но я не могу найти ее.

— У нее множество друзей, — сказал Десмонд. — Но ни один из нас не умеет читать мысли и не может заставить человека делать то, чего он не хочет.

— Я не могу. — Такисианин как-то съежился, отстранился от них подальше, и на какой-то миг Тому даже показалось, что маленький человечек сейчас убежит. — Вы не понимаете.

— Ну и слизняк! — выкрикнул Джоуи.

Тадбери наконец перестал сдерживать себя.

— Если у вас ничего не получится, значит, ничего не получится. Но если вы не попытаетесь, у вас тоже ничего не получится — какая к черту разница? Джетбой потерпел неудачу, но он, по крайней мере, пытался. Он не был тузом, он также не был такисианином — обычный летчик, — но он сделал все, что мог.

— Я хотел бы. Я просто… просто… не могу.

Дес затрубил от отвращения. Ди Анджелис пожал плечами.

Том не верил своим ушам. Тахион не поможет! Джоуи предупреждал его, и Десмонд тоже, но он настоял — ведь это же доктор Тахион, он обязательно поможет! Пусть сейчас инопланетянин уже не тот, что был раньше, но, как только они объяснят ему ситуацию и дадут понять, что стоит на кону и как сильно он им нужен, он не сможет им отказать.

Но он отказал. Черт возьми, это была последняя соломинка! Тадбери выкрутил ручку громкости до упора.

— АХ ТЫ, СУКИН СЫН! — прогремел он, и оглушительный звук разнесся по всей площадке. Тахион шарахнулся. — НИКЧЕМНЫЙ ЧЕРТОВ ИНОПЛАНЕТНЫЙ ТРУС! — Такисианин, пошатываясь, начал спускаться вниз по лестнице, но Черепаха нагнал его и продолжил бушевать во всю мощь своих динамиков. — ЗНАЧИТ, ВСЕ ЭТО БЫЛО ВРАНЬЕ, ДА? КОМИКСЫ, ГАЗЕТЫ — ВСЕ ВРАНЬЕ, ДО ЕДИНОГО СЛОВА. ВСЮ МОЮ ЖИЗНЬ МЕНЯ ЛУПИЛИ И ОБЗЫВАЛИ РАЗМАЗНЕЙ И ТРУСОМ, НО НАСТОЯЩИЙ ТРУС — ЭТО ТЫ! СВИНЬЯ, ХЛЮПИК ПОГАНЫЙ, ТЫ ДАЖЕ ПОПЫТАТЬСЯ НЕ ХОЧЕШЬ, ТЕБЕ ПЛЕВАТЬ НА ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ, НА ТВОЮ ПОДРУГУ АНГЕЛЛИК, НА КЕННЕДИ, НА ДЖЕТБОЯ — НА ВСЕХ! У ТЕБЯ ЕСТЬ ОФИГЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ, НО ТЫ — НИКТО, ТЫ НИ НА ЧТО НЕ СПОСОБЕН. ТЫ ХУЖЕ, ЧЕМ ОСВАЛЬД, ЧЕМ БРАУН, ЧЕМ ВСЕ ОНИ, ВМЕСТЕ ВЗЯТЫЕ!

Тахион спотыкался о ступени, зажимал уши руками, кричал что-то невразумительное, но Том был слишком разъярен, чтобы слушать. Его гнев больше не подчинялся ему. Он выскочил из «черепахи» и обрушился на инопланетянина.

— СВИНЬЯ! — визжал Том. — ЭТО ТЫ ЗАБИЛСЯ В СВОЙ ПАНЦИРЬ! — Незримые удары градом посыпались на Тахиона. Он пошатнулся, упал, покатился по ступеням, попытался подняться на ноги, но снова получил оплеуху, упал и полетел по лестнице кувырком. — СВОЛОЧЬ! ДАВАЙ, БЕГИ, ДЕРЬМО, ВАЛИ ОТСЮДА, А НЕ ТО Я ШВЫРНУ ТЕБЯ В ЭТУ ЧЕРТОВУ РЕКУ! УНОСИ НОГИ, РОХЛЯ, ПОКА ВЕЛИКИЙ И МОГУЧИЙ ЧЕРЕПАХА НЕ ВЫШЕЛ ИЗ СЕБЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ! БЕГИ, ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ! ЭТО ТЫ ЗАБИЛСЯ В СВОЙ ПАНЦИРЬ! ЭТО ТЫ ЗАБИЛСЯ В СВОЙ ПАНЦИРЬ!

И Тахион помчался, слепо перебегая от фонаря к фонарю, пока не скрылся в тени. Том Тадбери вернулся в кабину и теперь наблюдал, как доктор исчезал с многочисленных телевизионных экранов. Он чувствовал отвращение и бессилие. В голове у него гудело. Нужно выпить пива или принять аспирин, а лучше и то и другое. Когда он услышал вой приближающихся сирен, то подхватил Джоуи с Десмондом, погасил огни и взмыл прямо в небо, высоко-высоко, в темноту, холод и безмолвие.

Ту ночь Тахион провел отвратительно: метался по кровати как в лихорадке, вскрикивал, плакал, снова и снова выдергивал себя из одного кошмарного сна, чтобы тут же погрузиться в другой. В своих снах он снова был на Такисе, и ненавистный кузен Забб хвастался новой сексуальной куклой, но, когда он привел ее, это оказалась Блайз, и он овладел ею прямо у Тахиона на глазах. Tax смотрел на них, не в силах вмешаться; тело женщины билось под ним, кровь текла у нее из ушей, изо рта и из вагины. Она начала изменяться, превращаясь в одного джокера за другим, и каждый новый был ужаснее предыдущего, а Забб все продолжал насиловать их, а они кричали и сопротивлялись. Но потом, когда Забб поднялся с окровавленного мертвого тела, оказалось, что это лицо не его кузена, а его собственное, испитое и порочное, омерзительное лицо с красными опухшими глазами и сальными спутанными волосами, с чертами, искаженными многолетним пьянством, а может быть, одним из зеркал «Дома смеха».

Проснулся он примерно в полдень под душераздирающий вой Крошки за окном. Этого Tax уже вынести не мог — он ничего не мог вынести. Шатаясь, такисианин добрался до окна, рванул его и заорал на великана, чтобы тот заткнулся, успокоился, но Крошка все плакал и плакал. Ему так больно, так плохо и так стыдно, почему они не оставят его в покое, он больше не может, нет… Заткнись, заткнись, пожалуйста, заткнись! И вдруг Тахион с криком выметнул свой разум, вломился в голову Крошки и заткнул его.

Тишина была оглушительной.

Ближайший телефон-автомат находился в кондитерском магазине через квартал. Хулиганы изорвали телефонную книгу в клочья. Он позвонил в справочное и получил адрес Ксавье Десмонда. Дес жил на Кристистрит — всего в нескольких шагах отсюда. Его квартира располагалась на четвертом этаже над магазином масок. Лифта не было. Когда Тахион поднялся на нужный этаж, он едва дышал.

Дес открыл дверь на пятом ударе.

— Ты? — сказал он.

— Черепаха, — проговорил Tax. Горло у него пересохло. — Прошлой ночью он нашел что-нибудь?

— Нет, — ответил Десмонд. Его хобот подергивался.

— Скажи, кого надо спрашивать, — попросил Tax.

— Тебе? — сказал Дес.

Такисианин не смог заставить себя взглянуть джокеру в глаза. Он кивнул.

— Подожди, сейчас возьму пальто, — сказал Дес. Он вышел из квартиры тепло одетый, с меховой шапкой и видавшим виды бежевым зонтом в руках. — Вот, спрячь волосы под шапку, — велел он Тахиону, — и оставь здесь свое дурацкое пальто. Не хватало еще, чтобы тебя узнали.

Доктор подчинился. По пути Дес заглянул в магазин масок.

— Цыпленок? — удивился Tax, когда Дес передал ему маску. У нее были ярко-желтые перья, выпуклый оранжевый клюв и мягкий красный хохолок на макушке.

— Надевай! Я с первого взгляда понял, что это ты.

На Четэм-сквер устанавливали огромный кран — снимать полицейские машины с крыши «Шизиков». Клуб работал. Портье был лысый джокер семифутового роста и с клыками. Когда они попытались нырнуть под неоновые бедра шестигрудой танцовщицы, извивавшейся на шатре, он ухватил Деса за локоть.

— Джокерам здесь не место, — сказал он грубо.

— Отвяжись, Клыкан.

«Потянись и завладей его разумом», — подумал Тахион. Когда-то, еще до Блайз, он сделал бы это не задумываясь. Но сейчас он заколебался, и это лишило его уверенности.

Дес запустил руку в задний карман, вытащил оттуда бумажник и извлек из него пятидесятидолларовую купюру.

— Ты наблюдал, как спускают полицейские машины, — сказал он. — Меня не заметил.

— Ах да, — проговорил портье. Купюра исчезла в когтистой руке. — Эти краны такие забавные.

— Иногда деньги — самая могущественная сила из всех, — заметил Десмонд, когда они вошли в темную утробу клуба.

Немногочисленные по раннему времени посетители угощались бесплатным ланчем и смотрели на стриптизершу, которая съезжала по длинному спиральному желобу, отделенному от зала колючей проволокой. Все ее тело было покрыто шелковистыми серыми волосами, кроме груди, которую выбрили налысо. Десмонд оглядел кабинки у дальней стены. Потом взял Таха под локоть и отвел его в темный уголок, где с кружкой пива сидел мужчина в теплой куртке.

— Теперь сюда и джокеров пускают? — неприветливо осведомился он, когда они приблизились. У него были крупные оспины на лице.

Tax скользнул в его сознание.

«Черт побери, вот принесла нелегкая. Этот, с хоботом, из „Дома смеха“, а второй кто? Чертовы джокеры. Вечно с ними одни проблемы».

— Где Баннистер держит Ангеллик? — спросил Дес.

— Ангеллик — та цыпочка из «Дома смеха», да? Я не знаю никакого Баннистера. Что за шутки? Проваливай, джокер, мне не до тебя.

В его мыслях одна за другой промелькнули картины: вот разбиваются вдребезги зеркала, и серебристые осколки разлетаются в разные стороны; он почувствовал, как Мел толкнул его, и увидел, как тот потянулся за пистолетом, а затем вздрагивал и отшатывался каждый раз, когда в него попадала пуля. Tax услышал негромкий голос Баннистера, приказывавший им убить Рут, увидел склад на берегу Гудзона, где похитители держали Ангеллик, багровые синяки на ее теле, почувствовал страх этого человека — страх разоблачения, страх перед джокерами, перед Баннистером, перед ними. Тахион вышел из его сознания и сжал руку Десмонда.

— Эй, постойте-ка, — приказал рябой и махнул значком. — Сотрудник наркоконтроля, — сообщил он, — а вы, мистер, явно по моей части, раз задаете такие вопросы. Ну-ка, поглядите на это, — сказал он, вытаскивая пакетик с белым порошком из кармана Десмонда. — Интересно, что здесь у нас? Ты арестован, урод.

— Это не мое, — спокойно отозвался Дес.

— Черта с два, — сказал рябой, а в уме у него пронеслось: «Маленькое недоразумение; он оказал сопротивление при задержании. Что я мог поделать? Джокеры поднимут бучу, но кто послушает поганых джокеров? Вот только что делать со вторым?» Он бросил взгляд на Тахиона. «Бог ты мой, да он весь трясется. Может быть, он действительно нарик, вот это было бы здорово».

Тахион с содроганием понял, что наступил момент истины. На этот раз все было не так, как с Крошкой: тогда он подчинился слепому инстинкту, сейчас же — отдавал себе отчет в своих действиях. Когда-то это было очень просто, ничуть не сложнее, чем щелкнуть пальцами. Но теперь эти пальцы тряслись, и на них была кровь… и на его сознании тоже… Он подумал о Блайз и о том, как раскололся ее разум под его прикосновением, подобно зеркалам в «Доме смеха». Бесконечно долгий ужасный миг ничего не происходило, так что горло у него перехватило от страха, а рот наполнил знакомый вкус неудачи.

И тогда рябой улыбнулся идиотской улыбкой, вернулся обратно в свою кабинку, уронил голову на стол и заснул сном младенца.

Дес и глазом не моргнул.

— Твоих рук дело?

Тахион кивнул.

— Как ты дрожишь! Ты в порядке?

— Думаю, да, — ответил Тахион. Полицейский громко захрапел. — Да, думаю, я действительно в порядке, Дес. Впервые за много лет. — Он взглянул в лицо джокера, но не на его уродливый нос, а на человека, который под ним скрывался. — Я знаю, где она. Нужно действовать как можно быстрее.

Они двинулись к выходу. В клетке полногрудый бородатый гермафродит принялся бешено вращать бедрами.

— Через час у меня будет двадцать человек.

— Нет, — покачал головой Тахион. — Они держат ее не в Джокертауне.

Рука Десмонда застыла на дверной ручке.

— Понятно, — сказал он. — А за пределами Джокертауна джокеры и люди в масках будут как на ладони, верно?

— Вот именно. — Тахион не стал говорить вслух о своем другом опасении — о расправе, которая неминуемо последует, если джокеры отважатся пойти на столкновение с полицией, пусть даже такой продажной, как Баннистер с его шайкой. Он сам пойдет на такой риск, все равно ему больше терять нечего, но нельзя допустить, чтобы рисковали другие. — Ты можешь связаться с Черепахой? — спросил он.

— Я могу отвести тебя к нему, — ответил Дес. — Когда?

— Сейчас, — сказал Tax.

Через час-другой спящий полицейский очнется и отправится прямиком к Баннистеру. И что же он ему расскажет? Что Дес с человеком в цыплячьей маске задавали разные вопросы и он совсем уже было собрался арестовать их, как вдруг его ужасно потянуло в сон? И он осмелится признаться в этом? Если так, какие выводы сделает Баннистер? Достаточные для того, чтобы куда-нибудь перепрятать Ангеллик? Или чтобы убить ее? Они не могут так рисковать.

Когда они выбрались из полумрака «Шизиков», кран как раз опустил вторую полицейскую машину на тротуар. Дул холодный ветер, но доктор Тахион почувствовал, что под цыплячьими перьями начинает потеть.

Том Тадбери проснулся оттого, что кто-то приглушенно колотил по панцирю.

Он сбросил ветхое одеяло, стал садиться и ударился головой.

— Вот черт! — выругался он, пытаясь в темноте нащупать свет.

В дверь продолжали барабанить. Тома охватила паника. «Это полиция, — подумал он. — Они нашли меня, сейчас вытащат и отволокут в участок». Удар оказался сильным: голова продолжала болеть. Внутри было холодно и душно. Он включил обогреватель, вентиляторы и камеры. Экраны замерцали.

Снаружи стоял ясный и холодный декабрьский день, и в ярком солнечном свете каждый закопченный кирпичик был виден как на ладони. Джоуи поездом вернулся обратно в Байонн, но Том решил остаться; время уходило, и у него не было другого выбора. Дес отыскал для него безопасное местечко — укромный внутренний дворик в закоулках Джокертауна, окруженный пятиэтажными развалюхами. Когда он приземлился — это было перед самым рассветом, — огни заиграли на нескольких темных окнах, и из них осторожно высунулись лица, чтобы вглядеться в сумрак; настороженные, боязливые, не вполне человеческие, они показались всего на миг и столь же быстро исчезли, когда сочли, что приземлившаяся в их дворе штуковина их не касается.

Том зевнул, уселся в кресло и передвигал камеры до тех пор, пока на экране не появились виновники его душевного смятения. У открытого люка стоял Дес, скрестив руки на груди, а доктор Тахион барабанил по панцирю палкой от метлы.

Изумленный Том включил микрофоны.

— ВЫ?

Тахион поморщился.

— Пожалуйста.

Том убавил громкость.

— Прошу прощения. Вы застали меня врасплох. Вот уж не ожидал увидеть вас снова. Я имею в виду после прошлой ночи. Вы не ушиблись? Я не собирался причинить вам вред, я просто…

— Я все понимаю, — кивнул Тахион. — Но сейчас не время предаваться взаимным обвинениям и просить друг у друга прощения.

Дес на экране начал уплывать куда-то наверх. Черт бы побрал эту кадровую синхронизацию.

— Мы знаем, где ее держат, — сказал джокер, продолжая дрыгаться. — То есть если доктор Тахион действительно может читать мысли, как он утверждает.

— В складском здании на берегу Гудзона, — пояснил такисианин. — Неподалеку от пирса. Я не могу назвать адрес, но я ясно видел его в мыслях того мерзавца. Я узнаю это место.

— Отлично! — с жаром воскликнул Том. Он плюнул на попытки отрегулировать кадровую синхронизацию и грохнул по экрану кулаком. Картинка застыла. — Тогда они у нас в руках. Полетели. — Выражение лица Тахиона ошарашило его. — Вы же полетите, да?

— Да.

«Слава богу», — подумал Тадбери; в какой-то миг ему показалось, что ему придется заниматься всем в одиночку.

— Забирайтесь, — велел он.

Тахион с видом полной покорности судьбе вскарабкался на поверхность панциря, скребя ботинками по броне. Том крепко ухватился за подлокотники и оторвал «черепаху» от земли. Она взмыла в воздух с легкостью мыльного пузыря. Тома переполняло ликование: вот каково его предназначение! Должно быть, Джетбой чувствовал то же самое.

Гудок, который Джоуи установил на панцирь, был не гудок, а настоящий зверь. Они уже летели над городскими крышами, и Том выплеснул свои чувства, вспугнув стайку голубей и парочку пьяниц.

— Возможно, было бы разумнее лишний раз не привлекать к себе внимания, — тактично заметил Тахион.

Том расхохотался.

— Что я слышу? Инопланетянин, который большую часть времени одевается, как Пинки Ли,[71] едет у меня на спине и еще поучает меня, что я должен не привлекать к себе внимания!

Он снова рассмеялся и сделал крутой вираж над улицами Джокертауна.

Они уже почти достигли своей цели и сейчас летели над лабиринтом прибрежных переулков. Последний из них упирался в глухую кирпичную стену, исписанную названиями уличных банд и именами малолетних влюбленных. «Черепаха» перелетела через нее, и они очутились на погрузочной площадке позади склада. На краю погрузочной платформы сидел мужчина в короткой кожаной куртке. Когда они появились, он мгновенно вскочил на ноги. И оказался намного выше, чем ожидал, — футов на десять. Он открыл рот, но не успел он закричать, как Tax уже обезвредил его: тот заснул прямо в воздухе. Его уложили на крышу ближайшего здания.

На пристань выходили четыре широкие погрузочные площадки, огороженные цепями и запертые на замки; металлические гофрированные двери были тронуты коричневыми потеками ржавчины. «ПОСТОРОННИМ ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН», — предостерегала надпись на узкой двери поодаль.

Tax соскочил вниз и легко приземлился на носки. Нервы у него были натянуты до предела.

— Я пойду первым. Дайте мне минуту, а потом следуйте за мной.

Он стащил башмаки, под которыми обнаружились пурпурные носки, приоткрыл дверь и проскользнул в здание склада, призвав на помощь все свое умение двигаться бесшумно и плавную грацию, которым его когда-то учили на Такисе. Внутри громоздились двадцати- и тридцатифутовые штабеля из кип бумажных обрезков, перевязанных тонкой проволокой. Тахион начал аккуратно пробираться по петляющему проходу на звук голосов. Дорогу ему преградил огромный желтый погрузчик. Он распластался по земле и протиснулся под него, потом, спрятавшись за массивной шиной, осторожно выглянул наружу.

Он насчитал там в общей сложности пятерых. Двое играли в карты, сидя на складных стульях; вместо стола у них была стопка сложенных одна на другую книг без обложек. Перед ними аккуратными рядками были сложены пакеты с белым порошком. Высокий мужчина во фланелевой рубахе что-то взвешивал на маленьких весах. Рядом с ним стоял начальственного вида худой мужчина, начинающий лысеть, в дорогом плаще. В руке он держал сигарету, а голос у него был негромкий и ровный. Тахион с трудом различал, что он говорит. Ангеллик нигде видно не было.

Такисианин погрузился в клоаку, которую представляло собой сознание Баннистера, и увидел женщину между машиной для резки бумаги и тюковочной машиной. Она лежала на небрежно брошенном прямо на бетонный пол грязном матрасе, скованная по щиколоткам, и нежную кожу покрывали багровые синяки и ссадины.

— Пятьдесят восемь гиппопотамов, пятьдесят девять гиппопотамов, шестьдесят гиппопотамов, — считал Том.

Он поднажал, и замок рассыпался в ржавую труху. Цепи с лязгом упали на землю, дверь со скрежетом поехала наверх. С погашенными огнями «черепаха» поплыла вперед. Штабеля бумаги внутри преградили дорогу. Том с силой толкнул их, но в тот самый миг, когда они зашатались, ему пришло в голову, что можно пролететь над ними.

— Какого рожна? — сказал один из игроков, когда они услышали скрежет подъемных ворот.

Миг спустя все вокруг пришло в движение. Оба игрока вскочили; один выхватил пистолет. Мужчина во фланелевой рубахе поднял глаза от весов. Толстяк оторвался от машины для резки бумаги и что-то закричал, но разобрать, что он говорит, было невозможно. Кипы бумаги, сложенные у дальней стены, с грохотом полетели на пол, врезаясь в соседние тюки и сбивая их тоже в цепной реакции, которая в считаные секунды охватила весь склад.

Не колеблясь ни секунды, Баннистер бросился к Ангеллик. Tax завладел его разумом и остановил его на ходу с занесенным револьвером.

В этот миг дюжина тюков с резаной бумагой обрушилась на погрузчик. Машина дернулась вперед, совсем немного, но этого хватило, чтобы левая рука Тахиона оказалась зажатой под исполинской черной шиной. Он вскрикнул от неожиданности и боли и отпустил Баннистера.

Снизу двое мужчин палили по нему. Первый выстрел стал для него такой неожиданностью, что Том на долю секунды потерял концентрацию, и панцирь камнем полетел вниз, успев опуститься на четыре фута, прежде чем он вновь овладел собой. Но пули с безобидным звяканьем отскакивали от его брони и рикошетом разлетались по всему складу. Том улыбнулся.

— Я — ВЕЛИКАЯ И МОГУЧАЯ ЧЕРЕПАХА, — возвестил он на полной громкости, а штабеля бумаги между тем все продолжали и продолжали валиться на пол. — ВЫ ПО УШИ В ДЕРЬМЕ, ПОДОНКИ. СДАВАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО.

Ближайший к нему подонок и не думал сдаваться. Он снова выстрелил, и один из экранов померк.

Том выхватил из его пальцев пистолет, а судя по тому, как этот недоумок завопил, он еще и вывихнул ему плечо, чтоб ему пусто было. Надо быть аккуратнее. Второй парень бросился бежать, перепрыгнул через развалившуюся кучу бумаги. Тадбери подхватил его прямо в прыжке, поднял под самый потолок и подвесил к балке. Его глаза перебегали с экрана на экран, но один из них вышел из строя, а у того, что был с ним рядом, снова забарахлила синхронизация кадров, поэтому с той стороны он ни черта не видел. Времени заниматься ремонтом не было. Какой-то мужик во фланелевой рубахе перегружал пакеты в чемодан, он видел это на центральном экране, а краешком глаза заметил толстяка, карабкающегося на погрузчик.

Тахион корчился от боли в раздробленной руке и изо всех сил старался не закричать. Баннистер! Нужно остановить Баннистера, пока тот не добрался до Ангеллик. Он сцепил зубы и усилием воли попытался унять боль, собрать ее в шарик и оттолкнуть от себя, как его учили, но это было очень трудно; Tax утратил навык. Каждая раздробленная частица его кости кричала от боли, перед глазами все расплывалась от слез, но тут он услышал, как завелся мотор погрузчика, и машина внезапно двинулась вперед, сминая его предплечье, прямо к голове. Протектор массивной шины казался черной стеной смерти, которая неумолимо надвигалась на него… и прошла в дюйме над его макушкой, когда погрузчик взмыл в воздух.

От легкого толчка Великой и Могучей Черепахи погрузчик аккуратненько перелетел через весь склад и врезался в дальнюю стену. Толстяк спрыгнул с него и приземлился на кучу ободранных книг. Только тогда Том заметил Тахиона, лежавшего на полу в том месте, где только что стоял погрузчик. Он как-то странно держал руку, а цыплячья маска была смятой и грязной. Tax кое-как поднялся на ноги и что-то закричал. Потом побежал, шатаясь и волоча ноги. И куда это его понесло?

Молодой человек нахмурился, с размаху хлопнул тыльной стороной ладони по барахлящему телевизору, и изображение внезапно перестало уползать вверх, на миг став четким и резким. Мужчина в плаще навис над женщиной на матрасе. Она была настоящей красоткой, а на лице у нее застыла странная улыбка, печальная, но почти покорная. Прямо ей в лоб смотрело дуло его пистолета.

Ноги не повиновались Тахиону, мир вокруг застилало красное марево, раздробленные кости руки вонзались друг в друга при каждом его шаге. Шатаясь, он обогнул машину для резки бумаги и обнаружил их там: Баннистер легонько касался ее пистолетом, и ее кожа уже начинала чернеть в том месте, куда должна была войти пуля. Сквозь слезы, страх и пелену боли он потянулся к сознанию Баннистера и схватил его… и в тот же миг почувствовал, как тот нажал на спусковой крючок, и вздрогнул, чужим сознанием ощутив отдачу. Грохот выстрела он услышал сразу двумя парами ушей.

— Не-е-е-е-ет!

Tax зажмурился и упал на колени. Он заставил Баннистера отвести пистолет, и что толку — все напрасно, поздно, слишком поздно, он снова опоздал, опять потерпел неудачу, опять неудачу. Ангеллик, Блайз, его сестра — все, кого он любил, все погибли.

Такисианин скорчился на полу, и в его сознании промелькнули воспоминания о бьющихся зеркалах, о Свадебной пляске, которую Ангеллик танцевала, несмотря на боль и кровь, и это было последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его.

Когда он очнулся, в нос ему ударил резкий запах больничной палаты. Его голова покоилась на подушке с хрустящей от крахмала наволочкой. Он открыл глаза.

— Дес, — проговорил он слабым голосом.

Он попытался сесть, но что-то не пускало его. Мир вокруг был расплывчатым и нечетким.

— Ты на вытяжке, Tax, — сказал Дес. — Правая рука у тебя была сломана в двух местах, а с кистью все обстоит еще хуже.

— Мне жаль. — Он зарыдал бы, но слезы кончились. — Мне так жаль. Мы пытались, но я… Мне очень жаль, я…

— Тахи, — сказала она своим хрипловатым мягким голосом.

Она стояла у его кровати, одетая в больничный халат, с черными волосами, обрамляющими сияющее лицо. Она зачесала волосы вперед, чтобы прикрыть лоб; под челкой у нее расплывался ужасный фиолетово-зеленый синяк, а кожа вокруг глаз была красной и воспаленной. Он на секунду решил, что умер, сошел с ума или грезит наяву.

— Все хорошо, Тахи. Я жива. Я здесь.

Такисианин остолбенело смотрел на нее.

— Ты же погибла, — сказал он глупо. — Я опоздал. Я сам слышал выстрел, я успел схватить этого мерзавца, но было уже слишком поздно, я почувствовал, как пистолет отскочил в его руке.

— А ты не почувствовал, как он дернулся?

— Дернулся?

— На пару дюймов, не больше. В тот самый миг, когда он выстрелил. Но этого оказалось достаточно. Меня довольно сильно обожгло порохом, но пуля попала в матрас в футе от моей головы.

— Черепаха, — хрипло проговорил Tax.

Она кивнула.

— Том толкнул пистолет в тот самый миг, когда Баннистер спустил курок. А ты заставил этого мерзавца выпустить пистолет из рук, пока он не успел сделать второй выстрел.

— Вы их взяли, — сказал Дес. — Парочке удалось ускользнуть под шумок, но Черепаха сделал троих, включая и Баннистера. И еще чемодан, битком набитый чистым героином. Двадцать фунтов. Оказывается, этот склад принадлежал мафии.

— Мафии? — переспросил Тахион.

— Бандитам, — пояснил Дес. — Преступникам, доктор Тахион.

— Один из тех, кого взяли на складе, уже начал признаваться, — сказала Ангеллик. — Он подтвердит все: взяточничество, торговлю наркотиками, убийства в «Доме смеха».

— Может быть, у нас в Джокертауне даже появится нормальная полиция, — добавил Дес.

Чувства, которые бушевали в душе Тахиона, далеко не исчерпывались одним облегчением. Ему хотелось поблагодарить их, хотелось расплакаться, но ни слезы, ни слова не шли. У него не было сил, но он был счастлив.

— Я не подвел вас, — выдавил он наконец.

— Нет, — улыбнулась Ангеллик. Она бросила взгляд на Деса. — Ты не мог бы подождать за дверью? — Когда они остались одни, она присела на край кровати. — Я хочу кое-что тебе показать. То, что надо было показать еще давно. — Она поднесла к его лицу золотой медальон. — Открой его.

Сделать это одной рукой было нелегко, но он справился. Внутри оказалась небольшая круглая фотография пожилой женщины в постели. Ее руки и ноги были худыми и сморщенными — ссохшиеся прутики, покрытые увядшей кожей в пигментных пятнах; лицо — страшная маска.

— Что с ней произошло? — спросил Тахион, страшась услышать ответ. «Еще один джокер, — подумал он, — еще одна жертва его неудач».

Ангеллик взглянула на старую искалеченную женщину, вздохнула и захлопнула медальон.

— Когда ей было четыре, она играла на улице, и ее переехали. Лошадь наступила ей на лицо, а колесо телеги раздробило позвоночник. Это было… в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году. Ее полностью парализовало, но она осталась в живых. Если это, конечно, можно назвать жизнью. Следующие шестьдесят лет эта девочка была прикована к постели; ее кормили, мыли и читали ей; и у нее не было другого общества, кроме монахинь. Иногда ей хотелось лишь умереть. Она мечтала о том, как это — быть красивой, быть любимой и желанной, иметь возможность танцевать, иметь возможность чувствовать. Ох, как ей хотелось чувствовать. — Она улыбнулась. — Мне давно следовало поблагодарить тебя, Тахи, но мне очень трудно показывать другим этот снимок. Я благодарна тебе, а теперь я вдвойне твоя должница. Поэтому тебе никогда не придется платить за выпивку в «Доме смеха».

Он посмотрел на нее.

— Мне не нужна выпивка. Больше не нужна. С этим покончено.

И с этим действительно было покончено, Тахион не сомневался в этом; если ей удавалось жить со своей болью, чем мог он оправдать то, как понапрасну растрачивал свою жизнь и талант?

— Ангеллик, я могу сделать для тебя кое-что получше героина. Я был… я биохимик, а на Такисе есть очень хорошие лекарства, и я мог бы синтезировать их — болеутоляющие, нейроблокаторы. Если бы ты позволила мне провести с тобой кое-какие тесты, возможно, я смог бы сделать что-нибудь специально для твоего метаболизма. Конечно, для этого мне понадобится лаборатория. Чтобы все организовать, уйдет немало денег, но само лекарство можно сделать за сущие копейки.

— У меня есть деньги, — сказала она. — Я продаю «Дом смеха» Десу. Но то, о чем ты говоришь, незаконно.

— К черту их идиотские законы, — огрызнулся Tax. — Если ты никому не расскажешь, то и я не расскажу.

Слова вдруг полились из него, одно за другим, бурным потоком: планы, мечты, надежды, все то, что он потерял и что утопил в коньяке и «Стерно», а Ангеллик только смотрела на него, пораженная, улыбающаяся, и когда действие болеутоляющих, которые ему дали, наконец начало проходить и рука снова запульсировала болью, доктор Тахион вспомнил былые навыки и отпустил боль: почему-то у него появилось впечатление, будто часть его вины и горя ушла вместе с ней, и он снова стал самим собой.

Заголовок гласил: «ЧЕРЕПАХА И ТАХИОН УНИЧТОЖИЛИ ГРУППУ НАРКОТОРГОВЦЕВ». Том вклеивал статью в альбом, когда Джоуи вернулся с пивом.

— Они не написали «Великая и Могучая», — заметил Джоуи, ставя перед Томом бутылку.

— Зато мое имя идет первым, — сказал Том. Он салфеткой стер густой белый клей с пальцев и отодвинул альбом в сторону. Под ним обнаружились схематические чертежи панциря, сделанные его рукой. — Ну, — сказал он, — куда будем ставить проигрыватель, а?

ИНТЕРЛЮДИЯ ДВА

«Нью-Йорк таймс», 1 сентября 1966 года

В ГОДОВЩИНУ ДНЯ ДИКОЙ КАРТЫ

В ДЖОКЕРТАУНЕ ОТКРОЕТСЯ НОВАЯ КЛИНИКА

Вчера в Нью-Йорке было объявлено об открытии построенной на частные средства исследовательской больницы, которая будет специализироваться на лечении жертв такисианского вируса дикой карты. Объявил об этом доктор Тахион, инопланетный ученый, который помогал разрабатывать вирус и теперь займет пост руководителя нового медицинского центра, расположенного на Саус-стрит.

Медицинское учреждение будет носить название Мемориальной клиники Блайз ван Ренссэйлер, в честь покойной миссис Блайз Стэнхоуп ван Ренссэйлер, с 1947 по 1950 год входившей в знаменитую группу «Экзоты за демократию» и умершей в 1953 году в лечебнице «Виттьер». В широких кругах она была более известна как Мозговой Трест.

Клиника ван Ренссэйлер откроет свои двери для посетителей 15 сентября, в двадцатую годовщину распыления вируса над Манхэттеном. Больница, рассчитанная на 196 коек, будет оказывать экстренную помощь и амбулаторную психологическую помощь. «Мы собираемся обслуживать ближайший район и весь город в целом, — сообщил доктор Тахион на пресс-конференции, состоявшейся на ступенях „Могилы Джетбоя“, — но нашей первоочередной задачей будет лечение тех, кто долгое время не получал вообще никакого лечения, — джокеров, чьи уникальные и зачастую отчаянные медицинские потребности игнорировались существующими медицинскими учреждениями. Дикая карта была разыграна двадцать лет назад, и это продолжающееся умышленное пренебрежение преступно и непростительно». Доктор Тахион выразил надежду, что Клиника ван Ренссэйлер со временем может превратиться в ведущий мировой исследовательский центр по проблемам дикой карты и будет координировать усилия, направленные на создание лекарства от дикой карты, так называемого «козырного» вируса.

Клиника разместится недалеко от берега реки в историческом здании, которое было построено в 1874 году. С 1988 по 1913 год в нем располагалась гостиница, известная под названием «Приют моряка». С 1913 по 1942 год здесь был «Приют святого сердца» для малолетних преступниц, после чего здание переоборудовали под дешевые меблированные комнаты.

Доктор Тахион заявил, что здание было приобретено и полностью отреставрировано на средства бостонского Фонда Стэнхоупов, возглавляемого мистером Джорджем С. Стэнхоупом. Мистер Стэнхоуп — отец миссис ван Ренссэйлер. «Я знаю, что, если бы Блайз была жива, она сейчас не хотела бы ничего иного, как работать бок о бок с доктором Тахионом», — сказал мистер Стэнхоуп.

На начальном этапе работа клиники будет финансироваться за счет платы за прием и частных пожертвований, но доктор Тахион признался, что совсем недавно вернулся из Вашингтона, где встречался с вице-президентом Хамфри. Источники, близкие к вице-президенту, утверждают, что администрация рассматривает вопрос частичного финансирования джокертаунской клиники за счет Сенатского комитета по исследованию возможностей и преступлений тузов (СКИВПТа).

Заявление доктора Тахиона было встречено восторженными аплодисментами со стороны собравшейся толпы численностью приблизительно пятьсот человек, многие из которых, несомненно, явились жертвами вируса дикой карты.

Льюис Шайнер

ДОЛГАЯ ТЕМНАЯ НОЧЬ ФОРТУНАТО

Единственное, о чем он был в состоянии думать, — какой же красавицей она была при жизни.

— Я должен спросить вас, можете ли вы опознать останки? — обратился к нему полицейский.

— Это она, — сказал Фортунато.

— Имя?

— Эрика Нейлор. «Нейлор» через «е».

— Адрес?

— Парк-авеню, шестнадцать.

Полицейский присвистнул.

— Шикарно жила дамочка. Ближайший родственник?

— Я не знаю. Она была из Миннеаполиса.

— Ну да, они все оттуда. Можно подумать, этих шлюх там в питомнике разводят.

Фортунато оторвался от ужасной зияющей раны на горле девушки и взглянул полисмену прямо в глаза.

— Она не была шлюхой, — проскрежетал он.

— Разумеется. — Мужчина пожал плечами, но отступил на шаг назад и уткнулся в свой планшет. — Я напишу, что она была манекенщицей.

«Гейшей», — подумал Фортунато. Она была одной из его гейш — забавной и хорошенькой. Кулинарка, массажистка и психолог, хотя и без лицензии, в одном лице, и неистощимая фантазерка в постели.

Она была третьей его девочкой, которую за последний год искромсали на куски.

Он вышел на улицу, отдавая себе отчет в том, как пугающе выглядит. Он был шести футов росту, худющий, как наркоман, а когда горбился, его грудная клетка, казалось, растворялась в позвоночнике. Ленора ждала его, кутаясь в черный жакет из искусственного меха, несмотря на то что наконец-то показалось солнышко. Усадив его в такси, она назвала водителю свой адрес.

Фортунато смотрел из окна на длинноволосых девиц в расшитых джинсах, на черные плакаты в витринах, расписанные яркими мелками тротуары. Близилась Пасха, но мысль о весне оставила его холодным, как кафельный пол морга.

Ленора взяла его за руку и сжала ее; Фортунато откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Она была новенькой. Одна из его девочек вытащила ее из лап бруклинского сутенера по кличке Вилли Кувалда, и Фортунато заплатил за нее пять тысяч долларов «неустойки». На улице хорошо знали, что, вздумай Вилли возражать, Фортунато отдал бы те же самые пять тысяч, чтобы Вилли прикончили. Такова была текущая рыночная цена человеческой жизни.

Вилли работал на семью Гамбионе, и Фортунато не раз приходилось сталкиваться с ними — едва ли не лбами. Он был черным — ну, наполовину черным — и к тому же независимым, и это делало его основным объектом кровожадных фантазий дона Карло. Сильнее, чем такое сочетание, дон Карло ненавидел только джокеров. Фортунато вполне мог бы заподозрить старика во всех трех убийствах, если бы не одна загвоздка: он слишком жаждал заполучить все дело Фортунато, чтобы размениваться на самих женщин.

Ленора выросла в каком-то захолустном городишке в горах Виргинии, где старики до сих пор говорили на языке времен королевы Елизаветы. На Вилли она проработала меньше месяца, и загубить ее красоту он не успел. У нее были медно-рыжие волосы до талии, неоново-зеленые глаза и маленький соблазнительный ротик. Она одевалась исключительно во все черное и всерьез считала себя ведьмой.

Когда Фортунато увидел ее, то был не на шутку потрясен сочетанием безудержной страстности и всепоглощающей чувственности, так не вязавшимися с внешней холодноватой утонченностью. Он взял ее в обучение, и девушка проходила его уже три недели, лишь изредка обслуживая избранных клиентов, а все остальное свое время посвящая превращению из способной девочки по вызову в начинающую гейшу, которое занимало не менее двух лет.

Она привела его к дверям своей квартиры и на мгновение замерла, вставив ключ в замок.

— Э-э… Надеюсь, моя квартира не покажется тебе слишком чудной.

Фортунато остался стоять у порога, а она прошла в комнату и зажгла свечи. Окна были затянуты плотными занавесями, и он не заметил ни одного прибора, кроме телефона, — ни телевизора, ни часов, ни даже тостера. В центре комнаты прямо на деревянном полу была начерчена пятиконечная звезда в круге. Сквозь чувственный аромат ладана и мускуса пробивался легкий сернистый запах химической лаборатории.

Он запер входную дверь на замок и последовал за Ленорой в спальню. Густой длинный ворс ковра винного цвета заглушал шаги; над кроватью красовался балдахин с пурпурными бархатными занавесями.

Он сбросил одежду и улегся, закинув руки за голову и дымя сигаретой с марихуаной. Потолок у него над головой был темно-синим, с фосфоресцирующими желтовато-зелеными точками созвездий. И здесь этот зодиак! В последнее время все просто помешались на магии, астрологии и разнообразных гуру. На модных вечеринках в Вилледже каждый считал своим долгом осведомиться у собеседника, кто он по гороскопу, и разглагольствовать о карме. По мнению Фортунато, эру Водолея вполне можно было с тем же успехом переименовать в эру принятия желаемого за действительное. Никсон сидел в Белом доме, молодые парни ни за что гибли в Юго-Восточной Азии, а он до сих пор на каждом углу слышал в свой адрес слово «ниггер».

Но некоторым из клиентов такое гнездышко придется очень по вкусу. Если только психопат с ножом не выведет его из дела.

Ленора, обнаженная, забралась к нему на постель.

— У тебя такая нежная кожа. — Она провела кончиками пальцев по его груди, и по ней тут же побежали мурашки. — Никогда раньше не видела такого цвета. — Он ничего не ответил, и она сказала: — Мне говорили, твоя мать была японкой.

— А отец — сутенером из Гарлема.

— Ты распсиховался из-за того, что случилось, да?

— Я любил этих девочек. Я люблю вас всех. Вы для меня важнее, чем деньги, семья или… да что угодно!

— И?

Он не думал, что сможет что-нибудь сказать, пока слова сами не полились из него.

— Я чувствую себя таким… таким чертовски беспомощным. Какой-то поганый извращенец убивает моих девочек, а я ничего не могу с этим поделать.

— Может быть, — сказала она. — А может быть, и нет. — Ее пальцы играли с волосами у него на лобке. — Секс — это энергия, Фортунато. Это самая могущественная вещь во Вселенной. Не забывай об этом, никогда.

Она взяла его член в рот и принялась нежно обрабатывать языком, как будто это был леденец. Фаллос мгновенно затвердел, и мужчина почувствовал, как на лбу выступили капли пота. Он послюнил палец, затушил сигарету и швырнул ее на пол. Ноги скользили по шелковым простыням, ноздри наполнял аромат духов Леноры. Он вспомнил мертвую Эрику, и от этого ему захотелось тут же овладеть Ленорой.

— Нет, — отрезала она, отводя его руку от своей груди. — Ты забрал меня с улицы и учишь тому, что ты знаешь. Теперь моя очередь.

Девушка толкнула его на постель — он снова оказался лежащим навзничь с руками за головой — и провела черными лакированными ноготками по чувствительной коже на ребрах. Потом принялась ласкать, легонько касаясь его тела губами, сосками, кончиками волос, пока кожа у него не запылала так, что ей впору было светиться в темноте. Только тогда она наконец оседлала его и позволила ему войти в нее.

В голове у него что-то взорвалось. Фортунато заработал бедрами, а она склонилась над ним, опершись на руки, и ее длинные волосы каскадом хлынули ему на грудь. Потом она медленно подняла глаза и взглянула прямо ему в лицо.

— Я — Шакти. Я — богиня. Я — энергия.

Ленора улыбалась, произнося эти слова, и вместо того, чтобы прозвучать по-идиотски, они возбудили его еще больше. Ее голос пресекся, она часто и хрипло задышала, содрогнулась всем телом, потом запрокинула голову и упала ему на грудь. Фортунато попытался перевернуть ее и покончить с этим, но девушка оказалась сильнее, чем он мог вообразить, и ее ноготки вонзились ему в плечи, глубже и глубже, пока он не расслабился, и тогда она снова принялась ласкать его с той же сводящей с ума неторопливостью.

Она кончила еще дважды, прежде чем перед глазами у него встала багровая пелена, и мужчина понял, что больше не может сдерживаться. Но Ленора тоже почувствовала это, и не успел он сообразить, что происходит, как она высвободилась, протянула руку и с силой надавила пальцем у основания его члена. Фортуна-то не успел остановить ее, и оргазм сотряс его с такой силой, что он выгнулся дугой. Левой рукой девушка нажала на какую-то точку у него на груди, а правой накрыла головку, не дав сперме выстрелить, загоняя ее обратно внутрь.

«Она решила меня прикончить», — промелькнуло у него в голове, и мужчина ощутил, как жидкий огонь растекается по его чреслам, выжигает все на своем пути к спинному мозгу и воспламеняет его, как бикфордов шнур.

— Кундалини, — прошептала она, и ее блестящее от пота лицо стало сосредоточенным. — Почувствуй энергию.

Искра быстрее молнии пронеслась по позвоночнику и ослепительным взрывом расцвела у него в мозгу.

В конце концов он опять открыл глаза. Время снова пошло, запустив шестеренки проектора его жизни, и перед ним замелькали бессвязные обрывочные кадры. Ленора обнимала его обеими руками. Слезы текли у нее из глаз, капали ему на грудь.

— Я парил, — сказал он, когда наконец вспомнил, что у него есть голос. — Под потолком.

— Я думала, что ты умер, — выдохнула Ленора.

— Я видел нас обоих. Все казалось сотканным из света. Комната была белой, и думалось, что так будет продолжаться вечно. Повсюду были светящиеся линии и рябь. — Ощущения у него были такие, как будто он обнюхался кокаина или вставил пальцы в розетку. — Что ты со мной сделала?

— Тантрическая йога. Обычно… не знаю, как объяснить… она дает заряд энергии. Я еще никогда не слышала, чтобы на кого-нибудь это подействовало так сильно. — Девушка подняла к нему заплаканное лицо. — Ты действительно вышел наружу? Ну, из своего тела?

— Похоже на то.

От ее волос исходил свежий запах мятного шампуня. Фортунато обнял ее лицо ладонями и поцеловал. Ее губы были податливыми и влажными, а язычок принялся легонько касаться его зубов.

Он мгновенно подмял ее под себя, и Ленора помогла ему войти внутрь, где он ощутил, как ее лоно жаждет его.

— Фортунато. — Ее губы были так близко, что касались его, когда шевелились. — Если ты кончишь, то потеряешь все. Ты будешь таким слабым, что не сможешь даже пошевельнуться.

— Детка, мне плевать. Я никогда никого так не хотел.

Мужчина приподнялся на локтях, чтобы видеть ее, и яростно задвигал бедрами. Каждый нерв в его теле был натянут, как струна, и он ощущал необыкновенный приток энергии. Потом эта энергия медленно отхлынула, скапливаясь где-то в центре его тела, готовая с ревом хлынуть из него, выжать его досуха, оставить его слабым, беспомощным, опустошенным…

Отстранившись от нее, Фортунато откатился на край кровати и согнулся пополам, прижимая колени к груди.

— Боже! — закричал он. — Что, черт возьми, происходит?

Ленора хотела остаться с ним, но он все равно отправил ее на занятие в группе гейш и пообещал подождать ее здесь.

Без девушки квартира казалась пустой и огромной, и он вдруг с внезапной леденящей ясностью увидел, как Ленора идет по улице, одна, — а убийца Эрики все еще гуляет на свободе.

Нет, сказал он себе. Ничего не случится. Слишком мало времени прошло.

Фортунато отыскал у нее в шкафу цветастый восточный халат и накинул его, потом принялся бродить по квартире, пытаясь унять неслышный гул внутри себя. В конце концов он остановился перед книжным шкафом в гостиной.

«Кундалини» — так, кажется, она сказала? Он уже слышал прежде это название, и, когда увидел книгу, на корешке которой значилось «Пробуждающийся змей», в памяти у него что-то промелькнуло. Фортунато взял книгу с полки и начал читать.

Он читал о Великом Белом братстве Ультима Туле, расположенном где-то в тмутаракани. Об утраченной «Книге Дайцана» и вама марга, пути левой руки. О калиюге, последней, самой порочной из всех эпох, которая настала сейчас. «Делай то, чего желаешь, ибо таким способом ты ублажишь богиню». О Шакти. О семени, которое есть раса, сок, энергия. О содомии, воскрешающей мертвых. О преображениях, астральных телах, внушенных одержимостях, доводящих до самоубийства. О Парацельсе, Алистере Кроули,[72] Роне Хаббарде.[73]

Фортунато был сосредоточен как никогда. Он впитывал каждое слово, каждый рисунок, перелистывал страницы вперед и назад, чтобы сравнить и рассмотреть иллюстрации. Когда он закончил, то увидел, что с тех пор, как Ленора вышла за дверь, прошло ровно двадцать три минуты.

Дрожь, поселившаяся в его груди, была страхом.

Посреди ночи он протянул руку, чтобы погладить Ленору по щеке, и почувствовал под пальцами влагу.

— Не спишь?

Она перевернулась на другой бок и сбилась в комочек рядом с ним. Теплота ее обнаженной кожи будоражила и успокаивала его одновременно, как вкус дорогого виски. Он запустил пальцы в ее волосы и поцеловал ее в душистую шею.

— Почему ты плачешь? — спросил он.

— Все так глупо, — вздохнула девушка.

— Что?

— Я по-настоящему верю во все эти вещи. В магию. Великую Работу, как ее называет Кроули. — Слова «магия» и «Кроули» она почти прорыдала. — Я занималась йогой, каббалой, таро. Я голодала, совершала ритуал Нерожденного. Но у меня так ничего и не получилось.

— Но чего ты добивалась?

— Не знаю. Прозрения — самадхи. Я хотела увидеть хоть что-нибудь, кроме проклятого полустанка Грейхаунд в Виргинии, где подростков пытаются линчевать за то, что они отпускают волосы. Я хотела выйти из своего тела. Того, что сегодня днем случилось с тобой. Но это случилось с тобой — а ведь ты даже не хотел этого.

— Я тут полистал кое-какие твои книги, — сказал Фортунато. На самом деле он прочитал их два с лишним десятка — почти половину ее библиотеки. — Не знаю, что происходит, но не думаю, что это магия. По крайней мере не такая магия, как у этого парня, Кроули. То, что ты со мной сделала, послужило толчком, но я думаю, что это нечто такое, что уже сидело во мне.

— Хочешь сказать, что это были споры? Вирус дикой карты?

— Не знаю, что еще это может быть.

— Есть же этот доктор, как там его? Он может посмотреть тебя. Может быть, он даже сделает так, чтобы все было как раньше — если ты этого хочешь.

— Нет. — Фортунато покачал головой. — Ты не поняла. Когда я читал эти книги, я чувствовал все те силы, о которых там написано. Ну, как если бы ты была хорошей ныряльщицей и вдруг прочитала о каком-то сложном прыжке, которого никогда не делала, но чувствовала, что смогла бы его сделать, если бы попробовала. Ты сказала, что я не хотел этого, и, может быть, я действительно не хотел — раньше. Но теперь хочу.

Там, в одной из книг, был изображен тантрический маг с раздутым от энергии сдерживаемой спермы лбом и сплетенными пальцами.

— Теперь я хочу этого, — повторил он.

— Вы определенно вытянули дикую карту, — проговорил маленький человечек. — Туза, я бы сказал.

Фортунато не имел ничего такого против белых, но их жаргона просто не выносил.

— Не могли бы вы повторить все это еще раз, только по-английски?

— Ваши гены изменены такисианским вирусом. По всей видимости, он все это время находился в латентном состоянии в вашей центральной нервной системе, вероятно, в спинном мозге. Очевидно, половой акт оказался тем самым толчком, который привел вирус в действие.

— И что теперь будет?

— Насколько я понимаю, у вас два выхода. — Маленький человечек уселся на краешек смотрового стола напротив Фортунато и заправил длинные рыжие волосы за уши. С такой внешностью ему впору было играть в какой-нибудь рок-группе или работать в музыкальном магазинчике. Врач из него получился не слишком убедительный. — Я могу попытаться купировать воздействие вируса. Но никаких гарантий — процент успешных исходов около тридцати. Иногда людям становится даже хуже, чем раньше.

— Или?

— Или вам придется научиться жить с этими способностями. Вы не будете одиноки. Я могу познакомить вас с другими людьми, которые находятся точно в таком же положении.

— Да? Например, с Великой и Могучей Черепахой? И я стану летать повсюду и вытаскивать людей из попавших в аварию машин? Нет уж, спасибо.

— Это от вас зависит, как вы станете использовать свои способности.

— О каких именно «способностях» мы говорим?

— Точно сказать не могу. Похоже, они еще не закончили проявляться. Электроэнцефалограмма показывает сильные способности к телекинезу. Кирилианский хроматограф показывает очень мощное астральное тело, которым, как я предполагаю, вы можете управлять.

— То, о чем вы говорите, сильно смахивает на магию.

— Нет, не совсем. Но в дикой карте есть один забавный момент. Иногда, чтобы подчинить ее действие сознательному контролю, нужен весьма своеобразный механизм. Я не удивлюсь, если окажется, что вам для этого понадобится этот тантрический ритуал.

Фортунато поднялся и вытащил из переднего кармана сотню.

— Это для клиники, — сказал он.

Маленький человечек долго смотрел на банкноту, потом спрятал ее в карман своего шутовского пиджака.

— Благодарю вас, — сказал он с таким видом, как будто слова причиняли ему боль. — Запомните, что я вам сказал. Можете обращаться ко мне в любое время.

Фортунато кивнул и отправился смотреть на уродов из Джокертауна.

Ему было шесть, когда Джетбоя сбили над Манхэттеном, и он вырос в страхе перед вирусом, с воспоминаниями о тех десяти тысячах человек, которые погибли в самый первый день нового мира. Его отец оказался в их числе. Он лежал в постели, а его кожа растрескивалась и снова зарастала, раз за разом, и весь цикл занимал от силы две минуты. Так продолжилось до тех пор, пока одна из трещин не открылась прямо в сердце, забрызгав кровью всю их гарлемскую квартирку. И даже когда старик лежал в гробу, дожидаясь своей очереди на двухминутную церемонию похорон в братской могиле, его кожа все так же растрескивалась и зарастала, растрескивалась и зарастала…

Это воспоминание так и не изгладилось из памяти, но со временем его просто заслонили другие, более свежие. Постепенно Фортунато начал верить, что с ним ничего такого не случится. Для тех, кого вирус не тронул, жизнь текла по тому же руслу, что и всегда.

Поэтому мальчик рано понял, что ему придется идти собственным путем. Как-то раз, когда Фортунато выслушивал жалобы матери на американок, ему пришла в голову идея проститутки как гейши; в четырнадцать он привел домой ослепительно красивую пуэрториканку из своего класса и отдал ее матери в обучение. Так все и начиналось.

Фортунато поднял глаза; пока он бесцельно блуждал по Джокертауну, наступила ночь. Серые и пастельные тона сменились неоном, и уличная одежда в его свете казалась леопардово-пятнистой. Прямо перед ним демонстранты перегородили улицу грузовиком без бортиков. У них были барабаны, усилители и гитары, а из открытой двери «Хаос-клуба» тянулись толстые провода удлинителей.

Сцена была пуста, если не считать женщины с длинными и кудрявыми рыжими волосами и гитарой. На транспаранте у нее за спиной виднелись буквы «СНСС».[74] Фортунато понятия не имел, что они означают. Она пела какие-то народные песни, и слушатели то и дело принимались подпевать ей. Припев они дважды пропели без музыки, после чего певица поклонилась, ей похлопали, и она спрыгнула с грузовика.

Соперничать в красоте с Ленорой она вряд ли могла: нос был чуточку великоват, да и кожа оставляла желать лучшего. На ней была униформа всех радикалов — голубые джинсы и рабочая рубаха, — которая совершенно ее не красила. Но женщину окружала такая аура энергии, что он, сам того не желая, не мог ее не заметить.

Женщины были слабостью Фортунато и влекли его, как огонь свечи — мотылька. Вот и сейчас, несмотря на всю свою подавленность, он не смог удержаться — остановился и стал смотреть на нее, и не успел он опомниться, как певица уже стояла перед ним и трясла жестянкой из-под кофе, на донышке которой позвякивали немногочисленные монетки.

— Эй, парень, не хочешь сделать пожертвование?

— Не сегодня, — ответил Фортунато. — Я не слишком интересуюсь политикой.

— Ты черный, Никсон — президент, и ты не интересуешься политикой? Братишка, у меня для тебя плохие новости.

— И что, все это — в защиту черных?

Фортунато не заметил в толпе ни одного черного лица.

— Нет, парень, это в защиту джокеров. Ого, я, кажется, задела за живое? — Фортунато ничего не ответил, но она все равно продолжила. — Знаешь, сколько в среднем живет джокер во Вьетнаме? Меньше двух месяцев. Если ты возьмешь процент джокеров среди населения Штатов и разделишь их на процент джокеров среди солдат во Вьетнаме, знаешь, сколько получится? Там джокеров почти в сто раз больше. В сто раз, парень!

— Ладно, и что ты от меня хочешь?

— Сделай пожертвование. Мы собираемся нанять юристов и положить этому конец. Это все ФБР, парень. ФБР и СКИВПТ. Все снова, как во времена Маккарти. У них есть списки всех джокеров, и они нарочно их призывают. Если они могут ходить и держать ружье, их отправляют прямиком в Сайгон — практически без медкомиссии. Это геноцид, чистейшей воды геноцид.

— Ладно, ладно.

Он вытащил из кармана двадцатку и бросил ее в жестянку.

— Знаешь, чего бы мне хотелось? — Женщина даже не обратила внимания на достоинство купюры. — Чтобы эти чертовы тузы хоть что-нибудь сделали для своих товарищей, понимаешь? Что стоило бы Циклону или какому-нибудь другому из этих самодовольных ослов уничтожить эти досье? Ничего, парень, совершенно ничего, но они слишком заняты тем, чтобы попасть в газеты.

Она двинулась прочь, потом взглянула в банку.

— Эй, парень, спасибо. А ты молодец. Слушай, у меня тут есть наша листовка. Захочешь еще чем-нибудь помочь — звони.

— Хорошо, — сказал Фортунато. — Как тебя зовут?

— Сиси Райдер.

— Это имеет какое-то отношение к тем буквам? — Он ткнул в надпись: «СНСС», на транспаранте.

Сиси покачала головой:

— А ты забавный, парень. — И, улыбнувшись, исчезла в толпе.

Он сложил листовку, спрятал ее в карман и свернул с Боуэри. Этот разговор о джокерах оставил у него неприятный осадок. Чуть дальше по этой же улице был другой клуб, с зеркальными стенами, — он назывался «Дом смеха» и принадлежал одному парню по имени Десмонд, у которого вместо носа был хобот. Он был одним из клиентов Фортунато и вечно требовал гейшу с более нежной кожей, более темными волосами и более красивым лицом, чем ему могли предоставить. Сейчас Фортунато не то что видеть его — думать о нем не хотелось.

Теперь уже почти никто на этих улицах не носил маски, и многочисленные глаза вызывающе таращились на него с перевернутых лиц или уродливых голов. «Твои новые братья и сестры», — сказал он себе. Тузам доставались заголовки газет и ток-шоу, а уродам и калекам — Джокертаун. Джокертаун и джунгли Вьетнама, если Сиси была права.

Но больше всего Фортунато сейчас хотелось оказаться в квартире Леноры и заняться с ней любовью. Только на этот раз он даст себе волю — плевать, если от этого он станет слабым, как новорожденный котенок, — и все снова встанет на свои места. Если не считать того, что рано или поздно убийца нанесет следующий удар. Вьетнам был на другом краю света, а убийца — совсем рядом, может быть, даже в этом самом квартале.

Он остановился, поднял глаза и понял, что подсознание привело его прямо к переулку, в котором, как ему сказали, нашли Эрику.

Фортунато вспомнил о том, что говорила Сиси: употребить свои способности на благо тех, кто рядом с тобой.

Когда Ленора вытряхнула его из его тела, он видел недоступные ему прежде вещи — вихри и сплетения энергии, названия которым он не знал. Если ему удастся снова выйти из своего тела, может быть, он заметит что-нибудь такое, чего не обнаружили копы.

Пьяница в долгополом грязном пальто уставился на него: длинные висячие уши, как у таксы, и черный мокрый нос. Фортунато не стал ничего ему говорить, просто закрыл глаза и попытался восстановить это ощущение в памяти.

С таким же успехом он мог бы пытаться силой мысли вознести себя на луну. Ему не обойтись без Леноры, но приводить ее сюда он боялся. Интересно, получится у него сделать это у нее в квартире, а потом перелететь сюда? Сможет он продержаться так долго? И что произойдет с его физическим телом, если сможет?

Чересчур много вопросов. Он позвонил ей из таксофона и сказал, куда подойти.

— У тебя есть пистолет? — спросил он.

— Да. С тех самых пор, как… ну, ты понимаешь.

— Захвати его с собой.

— Фортунато? У тебя неприятности?

— Пока нет, — сказал он.

К тому времени, когда они с Ленорой вернулись обратно в тот переулок, за ними уже успела собраться целая толпа. Все они были в обносках, которыми снабжала их Армия спасения: в мешковатых штанах, рваных и грязных фланелевых рубахах, пиджаках в жирных пятнах. Одна приземистая пожилая женщина походила на начавшую оплывать статую из музея восковых фигур. Справа от нее рядом с помойкой стоял мальчик-подросток и вибрировал. Когда тон вибрации достигал определенной высоты, помойные бачки со звоном стукались друг об друга, как тарелки в каком-то безумном оркестре, и женщина поворачивалась и со злостью пинала их. Уродства всех остальных были менее явными: у одного мужчины на кончиках пальцев были щупальца, у другой девушки лицо обрамляли гребни загрубелой кожи.

Ленора вцепилась в руку Фортунато.

— Что теперь?

Он поцеловал ее. Из толпы уродов тут же послышались смешки, и девушка попыталась отстраниться, но мужчина был настойчив: он разжал языком ее сомкнутые губы, его руки скользнули ей за спину, и в конце концов она начала тяжело дышать, а он почувствовал энергию, пробуждающуюся у основания его позвоночника. Подняв глаза, Фортунато впился взглядом в лицо человека-таксы. Переполнявшая его энергия хлынула в глаза и голос, и он сказал, спокойно и властно:

— Уходи.

Человек-собака развернулся и потрусил прочь из переулка. Одному за другим Фортунато велел уйти и всем остальным, потом сказал:

— Давай. — И направил руку девушки к себе в штаны. — Делай то же самое, что делала в прошлый раз.

Его руки скользнули Леноре под свитер, медленно добрались до груди. Возбуждение охватывало его все больше и больше, и он закрыл глаза, и привалился к кирпичной стене. Через считаные секунды Фортунато уже готов был кончить, а его астральное тело рвалось наружу, как воздушный шар на длинной нитке. И тогда он выскользнул из своей оболочки, словно на ходу выскочил из машины.

Каждый кирпичик, каждый брошенный фантик обрел вдруг невиданную четкость. Фортунато сосредоточился, и шум дорожного движения стал замедляться и отдаляться, пока в конце концов не стал почти совсем неслышным.

Эрику нашли на пороге одного из домов дальше по переулку, с отрубленными руками и ногами, сложенными у нее на коленях, как дрова, и почти перерезанным горлом. Он видел пятна ее крови, впитавшиеся глубоко в бетон, но все еще еле уловимо испускающие ее жизненные флюиды. Дерево порога до сих пор хранило частицы ее духов и длинную пепельную волосину.

Невнятный шорох улицы превратился в вибрацию, столь низкую, что Фортунато чувствовал отдельные волновые пики, проходящие сквозь него. Теперь он мог даже различить вмятину, оставленную телом Эрики на бетонном крыльце, и почти неуловимые отпечатки ее туфель на асфальте. А за ними — следы ее убийцы.

Они вели от улицы к телу Эрики и обратно, а на обочине тротуара заканчивались у отпечатков колес машины. Он понятия не имел, что это за машина, но видел следы ее шин: жирные, черные и волокнистые, как будто ее гоняли целый день.

Фортунато на миг замер и оглянулся на свое физическое тело, застывшее в объятиях Леноры. Потом пошел по следам машины на улицу, перешел Вторую авеню, свернул на юг по Деланси. Он чувствовал, что мало-помалу слабеет, зрение затуманивается, а городской шум начинает задевать границы слуха. Он сосредоточился сильнее, выкачивая из своего физического тела последние резервы силы.

Машина повернула на север, на Боуэри, и остановилась перед убогим серым складом. Фортунато из последних сил дотащился до тротуара и увидел следы, ведущие из машины к входной двери в строение. Он проследовал по ним вверх по лестнице, чувствуя, что его словно держит какая-то гигантская эластичная лента, причем уже растянутая до предела. Следы обрывались у входа на чердак, и Фортунато понял, что выложился до дна.

Уличный шум ударил в уши, и его стремительно понесло назад тем же путем, каким он пришел сюда, неумолимо увлекая обратно в физическую оболочку. Блаженствующий и обессиленный, как будто до изнеможения занимался сексом, он погрузился в свое тело, как ныряльщик — в бассейн. Ленора едва не упала под внезапно навалившейся тяжестью потерявшего сознание партнера.

— Нет, — сказала Ленора и откатилась от него. — Я не могу.

У нее были лиловые синяки под глазами, а все тело обмякло от изнеможения. Фортунато удивился, как это она умудрилась посадить его в такси и втащить по лестнице в свою квартиру.

— Я не понимаю, — сказал он.

— Ты накапливаешь заряд, а потом секс сжигает его. Понимаешь? Энергия, шакти. Тантрическая магия возвращает эту энергию тебе обратно. Не только твою, но и ту, что отдаю тебе я.

— Значит, когда ты кончаешь, ты отдаешь мне эту шакти.

— Верно.

— И ты отдала мне все, что у тебя было.

— Вот именно. Я выжата, как лимон.

Фортунато потянулся к телефону.

— Что ты делаешь?

— Я знаю, где убийца, — сказал он, набирая номер. — Если ты не можешь дать мне силу, чтобы поймать его, придется взять ее в другом месте. — Прозвучало это не очень красиво, но он слишком устал, чтобы беспокоиться еще и об этом. Его мозг распирало от сознания силы, и он ощущал, как эта сила меняет его, овладевает им.

Послышались длинные гудки, потом трубку взяла Миранда. Он прикрыл микрофон ладонью и повернулся к Леноре.

— Поможешь?

Она прикрыла глаза, и на ее губах промелькнуло что-то очень похожее на улыбку.

— Думаю, у шлюхи должно хватить ума не ревновать.

— У гейши, — поправил Фортунато.

— Ладно, — кивнула Ленора. — Я покажу ей, что делать.

Каждый из них хорошенько заправился кокаином, а потом еще каким-то убойным вьетнамским зельем. Ленора пообещала, что оно должно помочь им настроиться друг на друга. Миранда, высокая, черноволосая, соблазнительная, была самой опытной из его женщин. Она медленно разделась, оставшись в чулках с поясом и черном лифчике, таком тонюсеньком, что он мог различить темные овалы ее сосков.

Еще через сорок минут Ленора без чувств распласталась на кровати. Миранда, свесив голову через край и раскинув руки в комическом подражании распятому Христу, закрыла глаза.

— Все, — прошептала она. — Я больше не могу кончать. И у меня такое чувство, что никогда больше не смогу.

Фортунато с усилием поднялся на колени. Тело тускло поблескивало от пота, и ему казалось, что он видит золотистый свет, исходящий от его кожи. В зеркале над комодом мужчина увидел свое отражение и ничуть не встревожился и даже не удивился, когда заметил, что его лоб начал вздуваться от энергии. Он был готов.

Фортунато вышел из такси, не доезжая двух кварталов до Деланси. Под черным льняным пиджаком скрывался пистолет Леноры, который он заткнул за пояс брюк на всякий случай. Никак не удавалось сфокусировать зрение, а руки пришлось спрятать в карманы. Ему совсем не было страшно — как когда-то пятнадцатилетнему мальчику, который начал спать с девушками, которых обучала его мать. Многие месяцы он боялся сделать такую попытку из опасения перед тем, что может сказать или сделать его мать; однако, однажды попробовав, Фортунато раз и навсегда перестал об этом волноваться.

Сейчас все было точно так же. В каждой его жилке бурлила бесшабашная сила, наполняя его до краев пряным духом и горячей, влажной энергией секса. «Мне предстоит встретиться с убийцей лицом к лицу», — твердил он себе, но это были пустые слова. Где-то глубоко внутри себя он знал, что идет защищать своих женщин, и это было единственное, что имело значение.

Фортунато поднялся по лестнице на чердак. Было уже далеко за полночь, но из-за стальной двери орали «Роллинг стоунз». Он забарабанил в дверь кулаком. Во рту у него пересохло, а глаза все так же отказывались фокусироваться.

Дверь открылась.

На пороге стоял мальчишка лет семнадцати-восемнадцати, худой и бледный, но с хорошо развитыми мускулами. У него были длинные светлые волосы и лицо, которое можно было бы даже назвать красивым, если бы не обсыпавшие подбородок угри, неумело замазанные тональным кремом. На нем была желтая рубаха в черный горошек и вылинявшие джинсы-клеш.

— Вы что-то хотели?

— Поговорить с тобой, — ответил Фортунато.

— О чем?

— Об Эрике Нейлор.

Мальчишка и бровью не повел.

— Никогда о такой не слышал.

— Думаю, еще как слышал.

— Ты полицейский? — Не услышав ответа, он небрежно бросил: — Тогда проваливай.

Фортунато вспомнил, как разогнал джокеров из переулка.

— Нет, — сказал он, впившись взглядом в бесцветные глаза парня. — Впусти меня.

Парень с оглушенным видом поколебался, но не уступил. Фортунато ударил дверь плечом, и мальчишка, пролетев через всю комнату, рухнул на пол.

На чердаке было темно, и оглушительно гремела музыка. Фортунато отыскал выключатель и включил свет — и невольно отступил на шаг, когда его мозг осознал то, что предстало его глазам.

Перед ним была квартира Леноры, вывернутая наизнанку: модная нынче мешанина из секса и оккультизма трансформировалась в пытки, убийства и насилие. Как и у Леноры, здесь тоже была пятиконечная звезда на полу, но эта была явно наспех, неровно нацарапана на дощатом полу чем-то твердым, а потом окроплена кровью. Вместо бархата, свечей, экзотического дерева имелся грязный матрас в серую полоску, груда грязного белья и с дюжину полароидных снимков, прикрепленных к стене степлером.

Фортунато догадывался, что запечатлено на них, но все равно подошел к стене. Из четырнадцати обнаженных, искалеченных женщин он узнал троих. Самой последней, в правом углу, висела фотография Эрики.

Музыка продолжала надрываться, мешала ему думать. Он оглянулся в поисках проигрывателя и увидел, что мальчишка поднялся на нетвердые ноги и, шатаясь, подбирается к двери.

— Стой! — крикнул Фортунато, но без визуального контакта его приказ никакого эффекта не возымел.

Разъяренный и запаниковавший, он бросился на убийцу, схватил его за пояс и попытался швырнуть в голую оштукатуренную стену. Внезапно в руках у него очутилось взбесившееся животное, брыкающийся комок колен, ногтей и зубов. Фортунато инстинктивно отстранился и увидел блеснувшее лезвие огромной финки, острое, словно бритва, которое пронзило его пиджак, рубаху и кожу и вернулось обратно в крови.

Пистолет был заткнут за пояс брюк сзади, слишком далеко, чтобы успеть дотянуться до него прежде, чем лезвие вонзится в него снова, глубже и глубже, с треском разрезая кожу и плоть, убивая его.

Фортунато взглянул на лезвие. Сам не отдавая себе отчета, он устремил на него взгляд и сосредоточился изо всех сил — как тогда, когда он читал книги в квартире Леноры, как в том переулке в Джокертауне.

И время замедлило свой ход.

Теперь он видел на ноже не только свою собственную кровь, но и всех остальных тоже: кровь Эрики и тех, других женщин на фотографиях, смытую, но сохранившуюся в памяти металла.

Он попятился от безумного белобрысого мальчишки, медленно, как во сне, рассекая сгустившийся вдруг воздух, но все равно двигаясь быстрее, чем убийца и его нож. Он сунул руку за пояс и ощутил под пальцами гладкие контуры пистолета. «Роллинг стоунз» теперь пели медленно, точно заупокойную, и он вытащил пистолет, нацелил его на мальчишку и увидел, как широко распахнулись бледные глаза.

«Не надо его убивать, — подумал он внезапно. — По крайней мере до тех пор, пока не узнаю почему».

Он сдвинул дуло вправо и, когда оно уперлось мальчишке в плечо, спустил курок.

Шум зародился, как вибрация в руке Фортунато, стремительно ускорился, превратился в рев, в удар грома, а потом время снова потекло в своем обычном ритме, и мальчишку отбросило назад, однако он перехватил нож из ставшей бесполезной правой руки в левую и снова бросился на предполагаемую жертву.

«Одержимый», — с ужасом подумал Фортунато и выстрелил ему в сердце.

Фортунато расстегнул рубаху и увидел, что неглубокий длинный порез на груди уже перестал кровоточить и его не придется даже зашивать. Он захлопнул входную дверь, подошел к проигрывателю и выдернул вилку из розетки. Потом, в наступившей тишине, повернулся и взглянул на убитого мальчишку.

Сила вздымалась и ходила ходуном внутри него. Он видел кровь женщин на руках мальчишки, видел кровавую дорожку, которая вела от грубой пентаграммы на полу, видел следы там, где стоял мальчишка, и тени там, где умерли женщины, а в стороне, еле уловимо, как будто полустертые, были отметины, оставленные чем-то еще.

Линии силы все еще мерцали внутри пентаграммы, как волны горячего воздуха, расходящиеся от заасфальтированной дороги в пустыне. Фортунато сжал кулаки и почувствовал, как по груди стекла струйка холодного пота. Что произошло здесь на самом деле? Неужели мальчишка каким-то образом вызвал демона? Или его безумие было всего лишь орудием в руках чего-то неизмеримо большего и бесконечно более страшного, чем несколько случайных убийств?

Мальчишка мог бы ответить, но он был мертв.

Фортунато подошел к двери, взялся за ручку. Потом закрыл глаза и уткнулся лбом в холодный металл. Думай, приказал он себе.

Он стер отпечатки своих пальцев с пистолета и бросил его рядом с телом. Пусть копы сами делают выводы. Снимки дадут им богатую пищу для размышлений.

Он снова развернулся, чтобы выйти, и снова не смог сделать этого.

У тебя есть сила, сказал он себе. И ты сможешь вот так уйти отсюда, зная, что она у тебя есть, но ты отказываешься ее использовать? Пот струился по его лицу и рукам. Невероятная энергия, больше, чем он сейчас мог контролировать. Ее вполне хватит, чтобы вернуть мертвеца обратно к жизни.

«Нет. Я не смогу это сделать». Не только потому, что от одной мысли об этом внутри у него все переворачивалось, но и потому, что Фортунато знал — это навсегда изменит его. После этого уже не будет возврата, возврата в то время, когда он еще был полностью человеком.

Но эта сила уже изменила его. Он уже видел такие вещи, которых никогда не поняли бы те, у кого этой силы не было. Сила и власть развращают, говорили ему. Неправда! Сила просвещает. Сила преображает.

Он расстегнул ремень мертвого мальчишки, опустил «молнию» джинсов-клеш и стащил их. Перед смертью тот обмочился и обгадился, и от запаха Фортунато передернуло. Он отбросил джинсы в угол и перевернул мертвое тело на живот.

«Я не смогу этого сделать». Слезы покатились по его лицу, когда он встал на колени между ног мертвеца.

Он кончил практически мгновенно — и ощутил себя слабым, таким слабым, что и представить себе даже не мог. Фортунато отполз в сторону, на ходу натягивая штаны, не чувствуя ничего, кроме тошноты, отвращения и полной опустошенности.

Мертвый мальчишка начал подергиваться.

Фортунато дополз до стены и усилием воли заставил себя подняться. Голова кружилась, наливалась болью. На полу что-то блеснуло, что-то, что вывалилось из штанов убитого. Это оказалась монетка, пенни восемнадцатого века, такая новенькая, что в резком свете голой лампы казалась красноватой. Он положил пенни в карман на тот случай, если потом что-нибудь узнает про него.

— Смотри на меня, — приказал он мертвому мальчишке.

Пальцы мертвеца царапали пол, вырывая кровавые щепки. Он медленно-медленно поднялся на четвереньки, потом неуклюже встал на ноги. Затем развернулся и посмотрел на Фортунато пустыми глазами.

Эти глаза были ужасны. Они говорили, что смерть — небытие, что даже несколько ее секунд — вечность.

— Говори со мной, — приказал Фортунато. Не гнев, но воспоминание о гневе удерживало его на ногах. — Черт бы побрал твою белую задницу, говори со мной. Скажи мне, что все это значит. Скажи — зачем.

Мертвые глаза смотрели на Фортунато. Потом в них что-то промелькнуло, и мертвец сказал:

— ТИАМАТ.

Он прошептал это слово, но оно было совершенно отчетливым. Потом мертвый мальчишка улыбнулся. Обеими руками он потянулся к собственному горлу, рванул — и разодрал его пополам.

Ленора спала. Фортунато затолкал всю свою одежду в мусорное ведро и полчаса стоял под душем, пока не кончилась горячая вода. Тогда он зажег в гостиной Леноры свечу и стал читать. Имя «ТИАМАТ» обнаружилось в тексте о шумерских элементах магии Кроули. Змей, Левиафан, КУТУЛУ. Чудовищное зло.

Он неколебимо знал, что наткнулся всего на одно щупальце того, что не поддается его пониманию.

В конце концов сон овладел им.

Проснулся он от щелчка — Ленора закрывала замки чемодана.

— Неужели ты не понимаешь? — попыталась объяснить она. — Я для тебя как… как розетка, к которой ты подключаешься, чтобы подзарядиться. Думаешь, я могу так жить? Ты получил то, чего я всегда жаждала, — настоящую силу, способность творить настоящую магию. Тебе повезло, хотя ты никогда этого не хотел. А я всю жизнь училась, старалась, работала, и все зря, потому что мне не посчастливилось подхватить какой-то паршивый инопланетный вирус.

— Я люблю тебя, — сказал Фортунато. — Не уезжай.

Девушка сказала ему, что он может оставить себе ее книги и квартиру, если хочет. И обещала писать ему, но не нужно было даже магии, чтобы понять, что это ложь. А потом она ушла.

Фортунато проспал два дня, а на третий его нашла Миранда, и они занимались любовью до тех пор, пока он не набрался достаточно сил, чтобы рассказать ей, что произошло.

— Надеюсь, он мертв, — сказала Миранда, — все остальное меня не интересует.

Когда вечером девушка отправилась к клиенту, он сидел в гостиной целый час, не в силах пошевельнуться. Очень скоро ему придется начать поиск того, другого существа, чьи следы он заметил на чердаке. Одна мысль об этом парализовала его, наполняя отвращением.

В конце концов Фортунато потянулся за «Магией» Кроули и открыл ее на пятой главе.

«Рано или поздно, — писал Кроули, — спокойный естественный рост сменяется угнетенным состоянием — темной ночью души, бесконечной усталостью и отвращением к работе». Но в конце концов должно было наступить «новое, высшее состояние, которое становится возможным лишь благодаря процессу смерти».

Фортунато захлопнул книгу (Кроули знал, но «великий зверь» был мертв) с ощущением себя как последнего человека на бесплодной планете.

Но он не был таковым — а одним из первых в новом поколении, обладавшем возможностью стать чем-то лучшим, чем человеческий род.

Та женщина на демонстрации… Она сказала, что нужно заботиться о своих. Что ему будет стоить спасти сотни джокеров от гибели в жаркой и гнилой сырости Вьетнама? Немного. Совсем немного.

Он отыскал в кармане пиджака листовку и медленно, с крепнущей убежденностью набрал номер.

Виктор Милан

ПРЕОБРАЖЕНИЯ

Ночной ноябрьский ветер трепал его брюки, жалил тощие ноги, и, втиснувшись в небольшой клуб неподалеку от кампуса, он с облегчением перевел дух. Тьма билась, точно обнаженное сердце, пульсировала красным и синим, гудела. Он затоптался на пороге — мешковатое оранжево-зеленое клетчатое пальто, в котором мать три года назад отправила его в Массачусетский технологический институт, висело на его узких плечах, как мертвый гном.

«Не будь таким трусом, Марк, — уговаривал он себя. — Это же для науки».

Оркестр заиграл «Венец творения», и он инстинктивно поспешил забиться в самый темный угол с чашкой чая в руке — хорошо хоть успел выяснить, что заказывать кока-колу или кофе сейчас немодно.

Никаких других результатов долгие недели исследований не принесли. В таком виде — в кургузых штанах и светлой рубахе из полиэфира, которая вечно пузырилась по бокам, как парус на ветру, — его с легкостью могли принять за наркоагента. Эта напасть появилась после Вудстока, когда Гордон Лидди выдумал Агентство по борьбе с распространением наркотиков, чтобы дать Никсону возможность отвлечь внимание общественности от войны. Однако Беркли и Сан-Франциско были прогрессивными университетскими городами; уж там-то студента, занимающегося наукой, должны были узнать с первого взгляда.

В «Стеклянной луковице» танцпола как такового не было; фигуры танцующих дергались в мутном малиновом и индиговом свете прямо между столами или толклись на небольшом пятачке перед крошечной сценой, позвякивая бусами и потряхивая бахромой на штанах из оленьей кожи; время от времени вспыхивал тусклый проблеск индейских украшений. Он старался держаться как можно дальше от центра событий, но поскольку был Марком, а не кем-нибудь, то натыкался на всех, мимо кого проходил, и вслед ему летели сердитые взгляды, а он беспрерывно лепетал смущенные извинения. Его торчащие уши горели, но он уже почти добрался до своей цели — шаткого столика, сделанного из бухты телефонного кабеля, рядом с которым стояло исцарапанное зеленое зрительское кресло, а посередине красовалась незажженная свеча в жестянке из-под арахисового масла, — когда в очередной раз с размаху в кого-то врезался.

Первым делом его массивные очки в роговой оправе соскользнули у него с переносицы и исчезли в темноте. Затем Марк потерял равновесие и ухватился за того, в кого так неудачно врезался, обеими руками. Чашка с жалобным звоном полетела на пол.

— О боже, простите, пожалуйста, мне так неловко…

Бессвязные извинения сыпались с его губ, как шарики жевательной резинки из сломанного автомата.

И тут он ощутил, что лихорадочно цепляется за что-то подозрительно мягкое, а сквозь запах разгоряченных потных тел пробился и достиг его обоняния аромат мускуса и пачулей. «И надо же тебе было непременно наткнуться на красивую женщину», — выругал он себя. Судя по запаху, это было именно так.

Потом она похлопала его по руке и пробормотала, что это ей должно быть неловко, после чего они присели на корточки и принялись шарить руками по полу в поисках очков и чашки, в то время как их со всех сторон толкали и пинали. Дрожащие пальцы Марка наконец-то нащупали очки, которые, как это ни невероятно, оказались целыми, и водрузили их обратно на переносицу; он заморгал и обнаружил, что смотрит прямо в лицо Кимберли-Энн Кордейн с расстояния не более пяти дюймов.

Кимберли-Энн Кордейн. Да-да, девушка его мечты. Его детская безответная любовь с того самого первого мгновения, когда он увидел ее, пятилетнюю, в фартучке, едущей на трехколесном велосипеде по тихой улице в пригороде, где они оба жили. Ее ангельская, точно с открытки сошедшая, красота так заворожила мальчика, что шарик малинового мороженого, которое он ел, плюхнулся на раскаленную мостовую и растаял, а он даже и не заметил этого. Кимберли проехала прямо по пальцам его босых ног и преспокойно покатила дальше, нахально задрав нос и не замечая его существования. С того дня его сердце перестало ему принадлежать.

Его затопила волна надежды и отчаяния. Он выпрямился и теперь стоял, опустив голову, слишком смущенный, чтобы промолвить хоть слово. А она завопила:

— Марк! Марк Медоуз! Черт, до чего же я рада тебя видеть! — И обняла его.

Он стоял и хлопал глазами, как идиот. Еще ни одна женщина, исключая всяких родственниц, не обнимала его. «А вдруг у меня случится эрекция?» Его ладони слабо похлопали Кимберли по спине.

Она отстранилась, держа его на расстоянии вытянутой руки.

— Дай-ка взглянуть на тебя, братишка. Да ты ни капельки не изменился!

Он поморщился. Ну вот, сейчас начнутся насмешки над его худобой, неуклюжестью, стрижкой под «ежик», прыщами, до сих пор покрывавшими его худое, якобы возмужавшее лицо, и над его последним, самым досадным недостатком: полной и безнадежной отсталостью от жизни. В старших классах Кимберли-Энн, прежде совершенно к нему безразличная, стала главной его мучительницей — вернее, даже не она, а целая череда парней, на перекачанные шеи которых она вешалась.

Но девушка уже тянула его к столику в уголке.

— Идем же. Поболтаем о старых скверных временах.

Именно об этом он безнадежно мечтал добрых три четверти своей жизни. Очутиться лицом к лицу со своим идеалом любви и красоты, и чтобы оркестр на сцене наигрывал битловского «Черного дрозда» — и вот, когда все это почти осуществилось, он даже не знает, что сказать.

Но Кимберли-Энн была более чем рада взять все разговоры на себя. Она болтала о том, как изменилась со времен доброй старой школы имени Рексфорда Тагвелла. О замечательных людях, с которыми познакомилась в колледже в Уиттиере, о том, как они изменили ее жизнь, открыв глаза на очень многие вещи. Поэтому она бросила колледж, учась на последнем курсе, и приехала сюда, в Бэй-Эриа, в бурлящую мекку Движения.

Может, он и не изменился, но она изменилась, и еще как. С прямым черным конским хвостом, плиссированными юбочками, бледной помадой и лаком для ногтей в тон — словом, строгой безукоризненностью единственной дочери подающего большие надежды управляющего «Бэнк оф Америка» — было покончено. Теперь она распустила волосы до лопаток, и они окутывали ее головку пушистым кучерявым облаком в духе Иоко Оно. На ней была расшитая грибами и планетами блузка с оборочками в сельском стиле и широченная юбка, больше всего напоминавшая фейерверк в Диснейленде. Он знал, что девушка босиком, — успел наступить ей на ногу. И она казалась ему такой красивой, что у него просто дух захватывало.

А ее глаза цвета зимнего неба, которые прежде представлялись ему глазами неприступной Снежной Королевы, лучились такой теплотой, что он не мог заставить себя взглянуть в них. Они сулили рай, но он почему-то им не верил. Будучи Марком, он не мог не усомниться.

— Кимберли… — начал он.

Она вскинула руку.

— Никаких «Кимберли». Я оставила это имя в прошлом, вместе со своими буржуазными корнями. Теперь я Подсолнух.

Он закивал головой, и кадык у него на шее задергался вверх-вниз.

— Хорошо… Подсолнух.

— Так как ты очутился здесь, парень?

— Это эксперимент.

Девушка настороженно взглянула на него поверх бокала.

— Я только что окончил Массачусетский технологический институт, — поспешно пояснил он. — А теперь вот приехал сюда, чтобы получить докторскую степень по биохимии в Беркли.

— А эта забегаловка здесь при чем?

— Ну, я вообще-то работаю над тем, как ДНК зашифровывает генетическую информацию. У меня даже несколько статей вышло на эту тему. — На самом деле в институте его сравнивали с Эйнштейном, но он ни за что не упомянул бы об этом. — Но этим летом я наткнулся на кое-что гораздо более интересное. Это химия мозга.

В ее голубых глазах не промелькнуло ни искры понимания.

— Психоделики. Психоактивные наркотики. Я прочитал все, что было по этой теме, и просто… как это говорят? Просто обалдел. — Марк подался вперед; его пальцы машинально пощипывали фломастеры в пластиковой коробке, которая торчала у него из нагрудного кармана. Он так разволновался, что изо рта у него полетела слюна, но он этого даже не заметил. — Это действительно очень значительная область исследований. Думаю, она поможет ответить на по-настоящему важные вопросы.

Она смотрела на него с озадаченной полуулыбкой.

— Что-то я пока не очень тебя понимаю.

— Я собираю данные, чтобы установить контекст для своих исследований. По культуре употребления наркотиков… неформальной культуре. Пытаюсь рассмотреть вопрос, как употребление галлюциногенов влияет на мировоззрение человека. — Он облизнул губы. — Это по-настоящему захватывающе. Целый мир, о существовании которого я никогда и не подозревал, и он — здесь. — Марк судорожно обвел рукой дымное помещение «Луковицы». — Но мне почему-то не удается… гм, установить контакт. Я чувствую себя чужим здесь. Я… мне почти хочется тоже стать хиппи.

— Хиппи? — пренебрежительно фыркнула Кимберли-Подсолнух. — Марк, да ты что, с луны свалился? На дворе шестьдесят девятый год. О хиппи уже два года как никто не вспоминает. — Девушка покачала головой. — Ты вообще пробовал хоть один из тех наркотиков, которые пытаешься изучать?

Он вспыхнул.

— Нет. Я… э-э… я не готов перейти к этому этапу.

— Бедный Марк, ты такой закомплексованный! Чувствую, мне придется немало потрудиться, чтобы объяснить вам, что происходит, мистер Обыватель.

Это обращение пролетело у него мимо ушей, но внезапно его лицо просияло, а нос, скулы и все остальное сморщилось в счастливой улыбке, обнажившей лошадиные зубы.

— Хочешь сказать, что поможешь мне? — Он схватил ее за руку, но тут же отдернул пальцы, как будто испугался, что они могут оставить следы. — Покажешь мне все?

Девушка кивнула.

— Здорово! — Он поднял чашку, стукнулся о нее верхними зубами, понял, что она пуста, и снова опустил ее на стол. — Я никак не могу понять, почему… ну, то есть я… в общем, ты никогда раньше не разговаривала со мной так.

Она взяла его руку в свои ладони — его сердце сейчас разорвется!

— Ох, Марк, — проговорила она ласково. — Вечно тебе нужно разложить все по полочкам. Просто с тех пор, как у меня раскрылись глаза, я поняла, что каждый из нас прекрасен по-своему — кроме тех скотов, которые притесняют человечество. И я вижу тебя: ты все такой же правильный, но — не предатель. Я знаю это, я вижу это по твоей ауре. Ты все тот же старина Марк.

Голова у него пошла кругом, хотя мозг тут же цинично подкинул гипотезу, что Кимберли одолела тоска по дому, а он был частью ее детства и того прошлого, от которого она, возможно, слишком поспешила отречься. Марк отбросил эту мысль. Скорее всего, возможно другое: она в любой миг может прийти в себя и понять, что перед ней самозванец.

Они проболтали полночи — вернее, болтала девушка, а он слушал, желая поверить, но не в состоянии сделать это. Когда оркестр отправился на давно заслуженный перекур, кто-то поставил первую сторону новой пластинки «Дестини». Этот момент бесповоротно врезался в его память: темнота и цветные огни, играющие на волосах и лице самой прекрасной женщины в его мире, и хрипловатый баритон Тома Мэриона Дугласа, поющий о любви, смерти и утрате своего места в жизни, о стареющих богах и судьбах, на которые лучше даже не намекать. Эта ночь навеки изменила его — просто Марк еще об этом не знал.

Он был почти пресыщен чудесами, чтобы возликовать или даже просто удивиться, когда в середине скучного второго отделения Кимберли вдруг поднялась и схватила его за руку.

— Ну и тоска. Этим ребятам только на похоронах лабать. Пойдем ко мне, винца выпьем, оттянемся? — Ее глаза бросали ему вызов, в них вдруг появился отблеск ее былого высокомерия, прежней ледяной надменности. Она натянула грубые туристические ботинки с красными шнурками. — Или ты слишком правильный для этого?

Черт бы побрал его косноязычие!

— Э-э… я… нет. Я был бы очень рад.

— Идем. Ты не совсем безнадежен.

Ошарашенный, он последовал за ней на улицу, к винному магазину с массивными решетками, которым позавидовала бы сама тюрьма Сан-Квентин, на окнах, и лысеющий одутловатый хозяин с неодобрением в рыбьих глазах продал им бутылку «Риппла».

Марк был девственником. Его посещали сексуальные фантазии, и среди научных статей, сваленных под шаткой кроватью в его квартирке на окраине китайского квартала, попадались и номера «Плейбоя» со слипшимися страницами. Но даже в самых своих дерзких фантазиях он ни разу не осмелился вообразить себя наедине с ослепительной Кимберли-Энн. И вот он уже парит над улицей, как будто утратил вес, едва замечая наркоманов и бездомных, обменивающихся приветствиями с Подсолнухом.

Он едва услышал, когда на шаткой черной лестнице девушка сказала:

— …Познакомлю тебя с моим старичком. Он тебе понравится, вот увидишь. Он клевый чувак.

Эти слова вломились в его мозг, как свинцовый молот. Он споткнулся. Кимберли подхватила его под локоть и рассмеялась.

— Бедный Марк. Ты такой закомплексованный. Давай, мы уже почти пришли.

Так он очутился в ее тесной однокомнатной квартирке с плитой и текущим краном в ванной. У одной стены поверх двери, уложенной на шлакоблоках, был брошен помойного вида матрас, покрытый одеялом в полосочку. На покрывале под огромным плакатом с канонизированным Че по-турецки сидел Филип, «старичок» Подсолнуха. Решительный и черноглазый, он был в обтягивающей мускулистую грудь черной футболке с кроваво-красным кулаком. На экране крохотного переносного телевизора с рогатой антенной мелькали кадры какой-то демонстрации.

— Так их, — приговаривал он, когда они вошли. — Король ящериц знает, что к чему. Эти генетически чистые тузы, которые сотрудничают с системой, как Черепаха, и понятия не имеют, каково противостоять фашистской Америке. А это еще что за хмырь?

После того как Кимберли (Подсолнух?) отвела его в уголок и горячим шепотом объяснила, что Марк «вовсе не полицейская крыса, а давний-давний друг, и вообще, не позорь меня, свинья», он смилостивился и пожал гостю руку. Марк вытянул шею и через его плечо взглянул на экран: бородатое лицо мужчины, у которого теперь брали интервью, показалось ему смутно знакомым.

— Кто это? — поинтересовался он.

Филип дернул краешком губ.

— Том Дуглас, кто же еще. Солист «Дестини». Король ящериц. — Он смерил Марка взглядом от стриженной «под ежик» макушки до дешевых мокасин. — Хотя ты небось ни разу в жизни о нем не слыхивал.

Марк захлопал глазами и ничего не ответил. Он слышал о «Дестини» и о Дугласе — в исследовательских целях он как раз только что купил их новую пластинку, «Черное воскресенье», с громадным черным солнцем почти во всю малиновую обложку. Но признаваться в этом ему было стыдно.

Глаза Кимберли приняли мечтательное выражение.

— Эх, видел бы ты его на вчерашней демонстрации! Как он приложил этих скотов-полицейских! Как настоящий Король ящериц.

Покончив с любезностями, эта парочка извлекла откуда-то хитрое приспособление из стеклянных и резиновых трубок, набила его травкой и подожгла ее. Если бы Подсолнух сама предложила ему присоединиться к ним, он согласился бы. Но ему снова стало неуютно, как-то не по себе, как будто его кожа была ему не по размеру, и он отказался. Он притулился в уголке рядом с кипой «Дейли уоркерз», а его хозяева сидели на постели и курили, и решительный черноглазый Филип разглагольствовал о «необходимости вооруженной борьбы», пока в голове у Марка не загудело. Он в одиночку выпил всю бутылку приторно-сладкого вина — спиртного до этого ему тоже пробовать не приходилось, — а в довершение всех его несчастий Кимберли принялась прижиматься к своему «старичку» и нежничать с ним так откровенно, что Марк почувствовал себя очень неловко. Сбивчиво извинился, кое-как выбрался из квартиры и добрался до дома. Когда в окна его собственной обшарпанной квартирки просочились первые лучи зари, он закончил извергать содержимое бутылки «Риппла» в расколотый фаянсовый унитаз, и, чтобы прочистить его, ему пришлось спускать воду целых пятнадцать раз.

Так началось его ухаживание за Подсолнухом, урожденной Кимберли-Энн Кордейн.

«Я хочу тебя…»

Ветер далеко разносил слова, бесстыдные, двусмысленные; голос, доносившийся из трескучего транзисторного японского приемника, был тягучим и хмельным, как расплавленный янтарь. Войтек Грабовски поплотнее стянул на широкой груди ветровку и постарался не слушать.

Кран нависал над ним, как динозавр-зомби, тянул к нему решетчатую руку. Он преувеличенно размашистым жестом подал знак оператору. «Я хочу тебя…» — не унимался голос. Войтек ощутил прилив раздражения.

— Привет из прошлого: тысяча девятьсот шестьдесят шестой, первый хит группы «Дестини», — прощебетал диктор хорошо поставленным голосом вечного юнца.

«Ох уж эти американцы, — подумал Войтек, — шестьдесят шестой им уже кажется замшелой древностью».

— Да выключи ты эту дрянь, — рявкнул кто-то.

— Пошел ты, — отозвался владелец приемника. Ему было двадцать лет, в нем было два метра росту, и он полгода назад вернулся из Вьетнама. Из морской пехоты. Из Кхесани.[75] Возражений не последовало.

Грабовски был бы очень рад, если бы парень выключил радио, но ему не хотелось лезть в это дело и обращать на себя внимание. Его терпели: он был надежным работником, а на пятничных сборищах мог перепить любого. Но держался обособленно.

Балку спустили, и рабочие бросились устанавливать ее на холодном ветру с бухты, который пронизывал тонкий нейлон и стареющую кожу до самых костей, а он принялся размышлять о странной судьбе, которая привела его сюда — Войтека, среднего отпрыска преуспевающего варшавского семейства, щуплого и хилого, мечтавшего посвятить себя науке. Он хотел стать доктором, профессором. Его брат Климент, большой, шумный, храбрый, которому он немного завидовал и которым искренне восхищался, — вот кто собирался поступить в Военную академию, вот кто должен был стать героем.

А потом пришли немцы. Климента убили выстрелом в затылок в Катынском лесу. Сестра Катя бесследно затерялась где-то в полевых борделях вермахта. Мать погибла при последней бомбардировке Варшавы, пока русские сидели у Вислы, предоставив фашистам проделать за них всю грязную работу. Отец, мелкий правительственный функционер, наслаждался мирной жизнью всего несколько месяцев, прежде чем сам получил пулю в затылок, уничтоженный марионеточным люблинским режимом.

Юный Войтек, навсегда расставшись с мечтами об университете, шесть с половиной лет партизанил в лесах и в конце концов оказался на чужой земле, и лишь одна-единственная мечта заставляла его продолжать жить дальше.

«Я хочу тебя».

Бесконечное повторение этих слов уже начинало действовать ему на нервы. Его воспитывали на Моцарте и Мендельсоне. А уж слова… Это была песнь не любви, а животной похоти — призыв к совокуплению.

Любовь была для него чем-то большим — холодная капля затуманила его зрение и исчезла, стертая пронизывающей рукой ветра. Он вспомнил, как венчался со своей боевой подругой Анной в развалинах, оставшихся от деревенского костела после налета эскадрильи «штук», и как потом священник, подобрав ветхую сутану, собственноручно играл Токкату и фугу Баха на чудом уцелевшем органе, а истощенная деревенская девчонка, скорчившись в три погибели, раздувала мехи. На следующий день они лежали в засаде, поджидая фашистов, но та ночь… ох, что это была за ночь…

Еще одна балка взмыла в воздух. Анну вывезли раньше его — ее переправили расторопные британские агенты в июне сорок пятого. С собой в Америку она увезла и их нерожденного ребенка. Он воевал, пока мог, потом вывезли и его.

Теперь он жил в стране, которую любил почти так сильно, как мужчина может любить женщину. У него больше ничего не осталось. За двадцать три года он так и не отыскал следов ни женщины, которую любил, ни ребенка, которого она должна была родить. Хотя, бог свидетель, он искал их как одержимый.

«Я хочуууу тебя…»

Он закрыл глаза. «Нет, я не знаю, что я сделаю, если придется еще раз прослушать эти убогие слова».

«…увести в могилу за собой».

Музыка взвилась зловещим крещендо. На миг он застыл на месте, как будто пронизывающий ветер обратил в лед пот, которым была пропитана его рубаха. То, что сначала показалось ему слащавой песенкой, вдруг обернулось чем-то неизмеримо более… более злым. Этот человек, идол молодежи, сводил слова любви — да пусть даже похоти — к обряду смерти.

Балка задела стойку и зазвенела, как надтреснутый колокол. Грабовски очнулся, махнул крановщику, чтобы не опускал больше. И напряг слух, чтобы расслышать имя исполнителя: Том Дуглас.

Он запомнит это имя.

Марк надеялся, что это ухаживание. Два дня спустя Кимберли подловила его, когда он выходил со встречи со своим спонсором, и предложила прогуляться по парку. Она таскала его с собой по ночным клубам и посиделкам с друзьями, водила на демонстрации протеста в Народный парк и на концерты. Девушка добросовестно несла взваленный на себя нелегкий крест избавления его от оков «правильности» — он повсюду бывал с ней на правах приятеля, протеже, друга детства. Но, к сожалению, только не в столь желанной для него роли ее «старичка».

Однако Марк все еще находил в себе силы надеяться. Решительного Филипа он больше не видел. По правде сказать, он вообще никогда не видел ни одного из дружков Подсолнуха дважды. Все они были, как на подбор, решительные, пылкие, гениальные, активные — и мускулистые, в этом отношении вкусы Кимберли ничуть не изменились. Это служило причиной непрекращающихся душевных терзаний Марка, но в глубине его цыплячьей груди еще теплилась надежда, что в один прекрасный день она поймет, что нуждается в опоре, стабильности и прилетит к нему, как морская птица на островок суши.

Но, несмотря на все это, ему так и не удалось преодолеть бездну, отделявшую его от того мира, в который он так рвался, — мира, в котором обитала и чьим олицетворением была Подсолнух.

Зиму он пережил исключительно благодаря надежде, овсяному печенью с шоколадом, которое присылала ему мать. И музыке. Он вырос в семье, где пели вместе с Митчем,[76] а Лоуренса Уэлка возносили на ту же высоту, что и Дж. Ф. Кеннеди. Осквернять атмосферу родительского дома рок-н-роллом не дозволялось. Но прежде он не обращал на это внимания, как не обращал внимания ни на что за пределами его лаборатории и его сокровенных фантазий. Он слыхом не слыхивал ни о всеобщем помешательстве на «Битлз», ни об аресте Мика Джаггера по обвинению в ликантропии на концерте на острове Уайт, ни о Лете Любви, ни о буме кислотного рока.

Теперь все это обрушилось на него разом: «Роллинг стоунз», «Битлз», «Эйрплейн», «Грейтфул дед», «Спирит», «Крим» и «Энималз», а также «Святая Троица»: Дженис, Джими и Томас Мэрион Дуглас, главным образом последний. Его музыка была мрачной, как древние развалины, таящие неведомую опасность. И хотя более спокойная музыка «Мамас энд папас» из эпохи, которая уже стала историей, ему больше нравилась, стиль Дугласа зачаровывал мрачным юмором и еще более мрачной одержимостью — несмотря даже на то, что ницшеанский гнев, подспудно присутствующий в этой музыке, отталкивал его. Пожалуй, причина крылась в том, что Дуглас был всем, чем не был Марк Медоуз: знаменитый, полный жизни, бесстрашный, имеющий бешеный успех у женщин, модный. И туз в придачу.

В среде рок-музыкантов тузов насчитывалось куда больше, чем в любом другом слое населения. Их способности поражали воображение: одни умели производить ошеломляющие световые эффекты, другие играли необыкновенную музыку безо всяких инструментов. Большинство же, однако, манипулировало сознанием слушателей при помощи иллюзий или прямых эмоциональных воздействий. Том Дуглас — Король ящериц — мог дать им всем сто очков вперед.

Наступила весна. Научный руководитель требовал результатов, и Марк начал впадать в отчаяние, ненавидеть себя за недостаток решимости или чего-то еще, что не давало ему вступить в мир наркотиков и тем самым тормозило его исследование.

Апрель стал свидетелем его удаления из мира в микрокосм, в бумажную реальность, которую он соорудил себе в своих четырех обшарпанных стенах. У него были все пластинки «Дестини», но Марк больше не мог их проигрывать — ни их, ни «Грейтфул дед», ни «Роллинг стоунз», ни канонизированного Джими. Они были живым укором, брошенной перчаткой, которую он не смел поднять.

Он питался шоколадным печеньем, запивая его содовой, и появлялся из своей комнаты лишь затем, чтобы ностальгически предаться пороку своего детства — чтению комиксов. Не только старых классических рассказов о похождениях Супермена или Бэтмена из тех безмятежных времен, когда человечество еще не вытянуло дикую карту, но и тех, что пришли им на смену, воспевавших выдуманные и приукрашенные подвиги настоящих тузов, сродни дрянным ужастикам Старого Запада. Он жадно проглатывал их один за другим, точно запойный пьяница. За неимением лучшего они удовлетворяли ту жажду, которая уже начинала терзать его.

Нет, Марк жаждал не метачеловеческих способностей — такая экзотика была ему ни к чему. Не страстное стремление быть принятым в загадочный мир неформальной культуры, не желание обладать гибким соблазнительным телом бывшей Кимберли-Энн Кордейн заставляло его проводить без сна одну горячечную ночь за другой. Бойцовский характер — вот о чем Марк Медоуз мечтал больше всего на свете. Способность действовать, добиваться своего, оставить след в истории. Хороший или плохой — едва ли имело значение.

Однажды вечером — на дворе был конец апреля — уединение Марка нарушил внезапный стук в дверь. Он как раз валялся на продавленном матрасе, покрытом простынями, которые не менялись ни разу на его памяти, и читал, уткнувшись длинным носом в страницы девяносто второго выпуска комикса «Черепаха». Первой его реакцией был испуг, быстро сменившийся гневом на того, кто осмелился вторгнуться в его жизнь. Он по горло сыт этим миром, хватит, он вполне может обойтись без него. Почему бы миру не ответить ему тем же?

Стук повторился еще раз, повелительный, сотрясающий хлипкую фанерную дверь. Марк вздохнул.

— Что вам нужно? — спросил он почти жалобно.

— Ты собираешься меня впустить или мне придется выбить это недоразумение из папье-маше, которое твой скотина-хозяин именует дверью?

Какое-то время Марк неподвижно лежал на постели. Потом бросил комикс на выщербленный деревянный пол и прямо в дырявых носках пошлепал к двери.

Кимберли стояла у порога, уперев руки в бока. На ней была очередная юбка и вылинявшая розовая блузка, поверх которой, чтобы защититься от пронизывающего ветра с залива, девушка накинула левисовскую джинсовую куртку с черным орлом — эмблемой Союза сельскохозяйственных рабочих — на спине и вышитым символом мира на левой стороне груди. Она решительно шагнула в квартиру и захлопнула за собой дверь.

— Нет, ты только погляди на это безобразие! — Кимберли решительным жестом обвела вокруг себя. — Разве человек может так жить? Питаться одним сахаром, — она кивнула на тарелку с недоеденным печеньем, — и забивать себе мозги этой дрянью, которую заказывает наше скотское правительство. — Этот пассаж предназначался «Черепахе», растрепанным ворохом лежащей на полу. Потом девушка покачала головой: — Ты сам гробишь себя, Марк. Ты заперся от своих друзей, от людей, которые любят тебя. Так не может больше продолжаться.

Никогда еще она не казалась ему такой красивой, несмотря на то что вела себя, как его мать — или, вернее сказать, отец. Его тощее тело завибрировало, как камертон: Кимберли сказала, что любит его. Да, это не та любовь, которой он так жаждал, так ждал от нее, но он не в том положении, чтобы привередничать.

— Пора тебе выбраться из своей раковины, Марк. Из этой твоей квартиры — это же не квартира, а гроб какой-то. Ты ведь не хочешь превратиться в кого-нибудь из «Возвращения живых мертвецов»?

— У меня много работы.

Она вздернула бровь и поддела ногой «Черепаху».

— Ты идешь с нами.

— Куда? — захлопал он глазами. — С кем?

— Ты что, еще не слышал? — Кимберли покачала головой. — Ну да, конечно. Ты же все это время просидел дома, как монах какой-то. «Дестини» вернулись в город. Сегодня концерт в «Филлморе». Мой «старикан» подкинул мне деньжат. Я купила нам билеты — тебе, мне и Питеру. Так что давай, бегом одевайся, а не то придется черт знает сколько стоять в очереди. И очень тебя прошу, постарайся хоть на этот раз не вырядиться, как правильное чучело.

Питер походил на серфингиста и воображал себя Карлом Марксом. Он неприятно напоминал одного из давних ухажеров Кимберли-Энн, капитана футбольной команды, который расквасил Марку нос за то, что тот слишком пялился на нее.

Марк, одетый в поношенный твидовый пиджак и свои единственные джинсы, вдыхал сырой воздух и табачный дым и выслушивал от Питера ту же самую лекцию об «историческом процессе», которую читали ему все приятели Кимберли. Почему-то ему никогда не удавалось извлечь из всех этих манифестов достаточно смысла, чтобы составить о них себе хоть какое-то мнение. Не услышав горячего одобрения и согласия, Питер приморозил его к месту взглядом по-скандинавски синих глаз и взревел:

— Я уничтожу тебя!

Впоследствии Марк обнаружил, что это выражение было беззастенчиво позаимствовано у самого почтенного бородача. Но в тот момент ему захотелось провалиться сквозь заплеванную землю у концертного зала. Не спасло даже то, что Подсолнух стояла рядом с ними, сияя, как будто они только что выиграли для нее приз.

К счастью, Питер устроил шумную перебранку с двумя полицейскими, которые стали обыскивать его у входа на предмет выпивки и тем самым отвлекли его гнев в свою сторону. Сознавая собственную недостойность, Марк про себя пожелал, чтобы полицейские хорошенько отлупили Питера резиновыми дубинками по его белокурой башке, а потом отволокли в участок.

Но «Дестини» завершала самый шумный тур за всю историю своего существования. Том Дуглас, который употреблял выпивку и препараты для расширения сознания в таких количествах, что о них ходило легенд не меньше, чем о его метачеловеческих способностях, перед каждым выступлением напивался в стельку. Король ящериц впадал в бесчинство; на прошлой неделе концерт «Дестини» в Нью-Хейвене завершился беспорядками, после которых старый кампус Иеля и половина города оказались разгромлены. Поэтому в этот вечер полицейские, хоть и неуклюже, но, по-своему, пытались избежать столкновений. Обыск был не самым умным решением проблемы, но полиция — и администрация «Филлмора» — не рвалась распалить детишек сильнее, чем это в любом случае должен был сделать Том Дуглас. Поэтому его фанатов хотя и обыскивали перед входом, но достаточно аккуратно. Питер вместе с его буйной пшеничной головой очутился внутри практически беспрепятственно.

Первый концерт «Дестини» не просто оправдал все самые смелые ожидания Марка, он во сто крат превзошел их. Дуглас, верный себе, вышел на сцену с двухчасовым опозданием и к этому времени, столь же верный себе, успел набраться до такой степени, что едва держался на ногах и грозил то и дело рухнуть в толпу восторженных поклонников. Но три оставшихся музыканта «Дестини» принадлежали к самым крепким рок-исполнителям. Их опыт с лихвой компенсировал все прочие многочисленные грехи. И постепенно, вплетаясь в крепкий костяк их игры, невнятные выкрики и беспорядочные жесты Дугласа превратились в нечто магическое. Музыка была, как взрыв кислоты, которая растворяла сделанные из оргстекла стены тюрьмы Марка, пока не достигла его кожи и не начала разъедать ее.

Огни внезапно погасли, словно резко захлопнулась какая-то гигантская дверь. Откуда-то медленно, глухо забухал барабан. Из темноты прорезался надрывный плач гитары. Одинокое пятно голубого света вспыхнуло и окружило Дугласа, который стоял с микрофоном в центре сцены, и его кожаные штаны поблескивали, точно змеиная чешуя. Он сначала негромко, протяжно, затем все громче и настойчивей затянул вступление к своей самой известной песне «Время змея». Его голос взорвался внезапным визгом, и огни и рев музыкальных инструментов окружили его бушующим прибоем — так они пустились в плавание по самым отдаленным уголкам ночи.

В конце концов Том Дуглас принял облик Короля ящериц. Черная аура била от него во все стороны, как жар из горна, окутывала слушателей дурманной пеленой. Она производила какое-то призрачное, неуловимое воздействие, как новый непонятный наркотик: одних возносила на вершины экстаза, других низвергала в бездну убийственного отчаяния, одни видели то, о чем мечтали, перед другими разверзалось чрево ада. А средоточием этого полночного сияния был Том Дуглас, который разрастался и разрастался, а вместо его широкого мужественного лица то и дело мелькал широкий раздувающийся капюшон гигантской королевской кобры, черной и грозной, которая металась то вправо, то влево, пока он пел.

Когда песня оборвалась слитным стоном голоса, органа и гитары, Марк очнулся и обнаружил, что по его худым щекам неукротимо текут слезы, он стоит, сжимая в одной руке ладошку Кимберли, в другой — руку какого-то незнакомца, а Питер угрюмо сидит на полу и, зарывшись лицом в ладони, что-то бормочет о декадансе.

Следующий день был последним днем апреля. Никсон оккупировал Камбоджу. По всем кампусам страны, как пламя от разлившегося напалма, прокатилась реакция.

Марк нашел Кимберли на другом берегу залива — в гуще собравшейся в парке Голден-гейт взволнованной толпы она слушала выступления.

— Я не могу! — прокричал он, перекрывая вдохновенную речь оратора. — Я не могу сделать этот шаг… не могу выбраться сам.

— Ай, Марк! — Девушка досадливо тряхнула головой. — Ты такой эгоистичный! Такой… такой… буржуазный!

Она круто развернулась и растворилась в лесу скандирующих тел.

После этого они не виделись три дня.

Марк искал ее, пробираясь сквозь возмущенные толпы, ощетинившиеся частоколами плакатов, которые осуждали Никсона и войну, сквозь пелену дыма от марихуаны, который висел в воздухе, как тяжелый аромат жимолости. Его «суперправильный» наряд притягивал враждебные взгляды, и в тот его первый одинокий день он не раз и не два обходил стороной какого-нибудь неприятного человека, приходя в еще большее отчаяние от собственной неспособности слиться с пульсирующей народной массой вокруг него.

В воздухе пахло революцией. Он ощущал это напряжение, нарастающее, как электростатический заряд.

Марк наткнулся на нее на ночной демонстрации за несколько минут до полуночи третьего мая. Она сидела по-турецки на островке чахлой травы, которой удалось пережить нашествие тысяч протестующих ног, и лениво перебирала струны гитары под усиленные мегафонами звуки речей.

— Где ты была?

Она лишь взглянула на него и покачала головой. Марк опустился на траву рядом с ней.

— Подсолнух, где ты была? Я искал тебя повсюду.

Она наконец-то посмотрела на него, потом грустно покачала головой.

— Я была с народом, Марк. Там, где должна была быть.

Кимберли вдруг подалась вперед и с неожиданной силой сжала его запястье.

— Ты тоже должен был бы там быть, Марк. Просто ты такой… такой эгоистичный. Твой эгоизм — как броня. А ведь ты так много можешь нам дать — сейчас, когда нам нужна вся помощь, какую мы только можем собрать, чтобы дать отпор угнетателям, пока не стало слишком поздно. Выйди из своей скорлупы, Марк. Освободись.

В уголке ее глаза блеснула слезинка.

— Я пытался, — честно ответил он. — Я… просто я, похоже, не могу этого сделать.

С моря тянул легкий ветерок, прохладный и влажноватый, относил в сторону слова, льющиеся из мегафона. Марк поежился.

— Бедный, ты такой закомплексованный! Твои родители, школа — они затянули тебя в смирительную рубашку. Ты должен вырваться на свободу. — Кимберли облизнула губы. — Думаю, я смогу тебе помочь.

Он весь подался вперед.

— Как?

— Тебе нужно научиться сносить стены, как поется в песне. Нужно распахнуть свое сознание.

Пошарив в кармане своей вышитой джинсовой куртки, она что-то вытащила оттуда, зажав в кулаке.

— Колесо. — И разжала руку. На ладони лежала непонятная белая таблетка. — Кислота.

Перед ним был предмет его долгого умозрительного изучения, средство поиска и его цель в одном лице. Легально добыть ЛСД было очень трудно, а пытаться достать ее на черном рынке Марк не хотел из глубоко укоренившегося отвращения, смешанного с инстинктивным опасением того, что эта попытка приведет его за решетку, и это помогало ему отсрочить решающий миг. Ему уже предлагали кислоту прежде — за компанию, но он всегда отказывался, уверяя себя: это потому, что никогда нельзя быть уверенным, какую дрянь тебе подсунул уличный торговец, хотя в глубине души всегда боялся открыть ту таинственную дверь, которую она собой олицетворяла. Но сейчас мир, к которому так хотелось приобщиться, вздымался вокруг него, как море, а женщина, которую он любил, бросала ему вызов и искушала одновременно, и этот вызов-искушение лежал у нее на ладони, медленно тая под дождем.

Марк схватил таблетку, быстро и с опаской, как будто подозревал, что она обожжет ему пальцы. Он надежно спрятал ее в задний карман черных джинсов-дудочек, которые были так основательно заляпаны грязью, что напоминали объект чьего-то неудачного эксперимента с покраской.

— Мне нужно это обдумать, Подсолнух. Я не могу вот так, очертя голову.

Не зная, что еще сказать или сделать, он вытянул худые ноги и поднялся. Кимберли снова удержала его за руку.

— Нет. Останься здесь, со мной. Если ты уйдешь домой, то просто выкинешь ее в сортир.

Она заставила его усесться рядом с ней, ближе, чем когда-либо до этого, и он вдруг сообразил, что на этот раз в поле зрения не наблюдается очередного белокурого активиста-воздыхателя.

— Останься здесь, с народом. Рядом со мной, — прошептала она ему в ухо. Ее дыхание щекотало его мочку, точно трепещущие ресницы. — Ты должен понять, как много приобретешь. Ты — особенный, Марк. Ты можешь совершить столько всего, что будет действительно важно. Останься со мной на эту ночь.

Хотя этот призыв был не столь всеобъемлющим, как хотелось бы Марку, он снова уселся в грязь, и эта ночь прошла в зябком единении: они вдвоем кутались в ее куртку, плечом к плечу, под громогласные призывы к революции — решающему противостоянию с Америкой.

В серых предутренних сумерках демонстранты начали разбредаться. Они вдвоем перебрались в крошечную ночную кафешку неподалеку от кампуса, заказали экологически чистый завтрак, который показался Марку совершенно безвкусным, и Кимберли принялась настойчиво твердить ему о судьбе, которая открывалась перед ним.

— Если бы только ты сумел вырваться из своих собственных оков! — Она протянула руку и сжала его бледные длинные пальцы в своих, маленьких и смуглых. — Когда прошлой осенью я столкнулась с тобой в том клубе, я обрадовалась тебе — думаю, потому что тосковала по прошлому, хотя оно никуда не годилось. Приятно было встретить дружеское лицо.

Марк поспешно опустил глаза и заморгал, ошеломленный ее открытым признанием в том, что она искала его общества ради того, что он олицетворял, а не кем был на самом деле.

— Теперь это не так. — Он снова поднял глаза, настороженный, как олень, которого рано утром застали врасплох в саду и который готов спасаться бегством при малейшем намеке на опасность. — Я стала ценить тебя за то, что ты такой, какой ты есть. И за то, каким ты можешь стать. За этим «ежиком», очками в роговой оправе и правильной буржуазной одеждой скрывается живой человек. Человек, который умоляет выпустить его на свободу.

Кимберли накрыла его руку своей, легонько погладила ее.

— Я надеюсь, что ты выпустишь его. Мне очень хотелось бы познакомиться с ним. Но пришло время принять решение. Я больше не могу ждать. Настало время выбора.

— Ты хочешь сказать…

Марк запнулся. Его затуманенному усталостью мозгу казалось, что девушка сулит ему нечто неизмеримо большее, чем просто дружбу, и в то же самое время угрожает лишить его даже этой малости, если он не заставит себя действовать.

Он проводил ее до дома. На лестнице Кимберли вдруг обхватила его за шею и неожиданно крепко поцеловала. И исчезла за дверью, оставив его стоять столбом.

— Наконец-то этим паршивым коммунистам задали перцу. И поделом, скажу я вам, да, поделом.

Войтек Грабовски стоял у подножия строящегося небоскреба, прихлебывал из термоса горячий чай и слушал, как его товарищи обсуждают новости, только что услышанные по все тому же неумолкающему радиоприемнику: национальная гвардия расстреляла митинг в кампусе Кентского государственного университета Огайо. Несколько студентов убиты. Судя по всему, рабочие считали, что это давно пора было сделать.

Он тоже так считал, но эта новость вызвала у него печаль, а не ликование.

Потом, укрепляя балки высоко над миром, он размышлял о трагедии всего происходящего. Американские солдаты сражаются, защищая американские ценности и спасая братский народ от коммунистической агрессии, а их же братья-американцы плюют в них и осыпают проклятиями. Хо Ши Мина изображают героем, будущим освободителем.

Грабовски знал, что это ложь, на собственной шкуре почувствовав, что именно коммунисты подразумевают под «освобождением». Когда он слышал, как их называют героями, в глубине его памяти поднимался хор голосов его убитых друзей и родных, взывая к справедливости.

Дело было не в том, за что выступали демонстранты, а в том, кто они были такие. Отпрыски привилегированных семей, принадлежащих к верхушке среднего класса, они с упрямством избалованных детей крушили ту самую систему, которая даровала им комфорт и стабильность, равных которым не знала история человечества. «Америка пожирает свою молодежь», — вопили они, хотя, с его точки зрения, все обстояло ровно наоборот: это Америке угрожала опасность быть сожранной своей молодежью.

Они позволили лжепророкам увлечь себя, завести на гибельную почву. Лжепророкам, вроде Тома Дугласа. После той памятной песни, которая так потрясла его в ноябре прошлого года, он очень много всего прочитал об этом певце. Теперь ему было известно, что Дуглас — один из зараженных, отмеченных печатью инопланетной отравы, поразившей мир в сентябре сорок шестого, исчадие новой эры зла, зарождение которой Грабовски наблюдал своими глазами с палубы набитого беженцами корабля, стоявшего на якоре у Гавернор-айленд. Ничего удивительного, что дети, словно змеи, жалили своих родителей — ведь их кумирами были люди, несущие на себе печать сатаны.

— Эй! — крикнул здоровенный бывший пехотинец — обладатель приемника. — Эти недоделанные хиппи столпились на улицах перед мэрией, бьют окна и жгут американские флаги!

— Вот сволочи!

— Нужно что-то делать! Это же революция!

Юный ветеран натянул джинсовую куртку и надел на стриженную «под ежик» голову стальную каску.

— Это всего в нескольких кварталах отсюда. Не знаю, как вы, а я собираюсь помешать этому.

Он бросился к кабинке подъемника.

Грабовски хотелось закричать: «Остановись! Пусть власти занимаются этим: если брат начнет сражаться с братом, силы зла победят». Но язык отказался повиноваться ему. Потому что он чувствовал то же возмущение, что и все остальные, и страх — ибо из них лишь он один своими глазами видел последствия той революции, о которой кричали все вокруг. Охваченный волнением, он изо всей силы стиснул балку.

Его пальцы вошли в сталь с такой легкостью, как будто это была та мягкая клейкая размазня, которую американцы считают мороженым. Ибо он сам был отмечен печатью Зверя.

Остаток дня Марк ходил как в тумане, сплавленном из желания, надежды и страха. Он пропустил даже новости из Кентского университета. В то время как Америка разделилась на тех, кто испытывал ужас, и тех, кто выражал одобрение, он провел ночь в своей квартирке, с тарелкой печенья, читая и перечитывая статьи и затрепанные книги об ЛСД, то вытаскивая таблетку, то снова пряча ее, то крутя ее в пальцах, как талисман. Когда солнце кое-как вползло на небо, мимолетный приступ решимости заставил его бросить таблетку в рот. Он поспешно запил ее глотком оранжевой газировки, пока мужество снова не изменило ему.

Из всего прочитанного следовало, что кислота обычно начинает действовать через час-полтора. Он попытался убить время, листая то сборник Соломона, то марвеловские комиксы, то «Бумс»,[77] который он раздобыл в надежде, что он поможет ему в исканиях. Через час, когда дальше ждать действия кислоты в одиночку ему стало совсем уж невмоготу, Марк вышел из квартиры и отправился на поиски Кимберли, желая рассказать ей, что он нашел в себе мужество и сделал этот решительный шаг. Кроме того, он боялся, что кайф настигнет его, когда он будет один.

Марк знал, что она часто ошивается где-то в Беркли, который уже давно занял место почившей в бозе в качестве мекки неформалов всей Бэй-Эриа улицы Хайт, а время от времени подрабатывает в каком-то полуподпольном магазинчике поблизости от Народного парка. Так примерно в половине десятого утра пятого мая тысяча девятьсот семидесятого года он очутился в парке и как по заказу стал свидетелем самого эффектного противоборства между тузами всей эпохи Вьетнамской войны.

В один краткий ослепительный миг все — и власти, и их противники — поняли, что время уличной борьбы пришло. Если революция должна была произойти, она происходила сейчас, на первой обжигающей волне ярости, порожденной бойней в Кентском университете. В то утро лидеры радикалов Бэй-Эриа собрали в Народном парке гигантский митинг — и не только подразделения полиции Бэй-Эриа, но и собственный контингент национальной гвардии Рональда Рейгана были стянуты к парку, чтобы подавить выступление.

Без четверти десять полиция отошла из парка и оценила кампус, чтобы предотвратить распространение конфликта. Остались только студенты и — метрах в сорока — несколько трехтонных грузовиков, из брезентовых кузовов которых высыпали солдаты в полевой форме и противогазах. Пронзительно скрежеща колесами и рыча дизелем, к шеренге сомкнутых штыков подъехал бронетранспортер; под протекторами чавкала грязь. В башне перед пулеметом пятидесятого калибра сидел мужчина в капитанских погонах, суровый и решительный; на голове у него красовалось нечто похожее на футбольный шлем.

Студенты бросились от зеленой шеренги врассыпную, как капли ртути от кончика пальца. Они призывали устраивать войну в своей собственной стране, а не в чужой, и, как и их собратья в Огайо, преуспели в этом. Национальная гвардия регулярно требовала у них разойтись, но уродливый угловатый силуэт бронетранспортера вносил что-то новое, какую-то угрожающую ноту, которую не могли не заметить даже те, кто стоял в самых безопасных местах. Толпа заколебалась, тревожно загудела.

На открытом пространстве между рядами солдат и студентов появилась одинокая фигура, затянутая в черную кожу и от этого кажущаяся очень стройной.

— Мы пришли, чтобы быть услышанными, — сказал Том Мэрион Дуглас, возвысив голос, чтобы все могли его слышать, — и на этот раз нас, черт побери, услышат.

Толпа за его спиной сплотилась. Он был суперзвездой — и тузом к тому же — и открыто заявлял о том, что стоит на их стороне. По ту сторону частокола штыков за толстыми линзами противогазов глаза солдат беспокойно забегали. Это в большинстве своем были молодые парни, которые вступили в гвардию, чтобы избежать отправки во Вьетнам: они-то хорошо знали, кто перед ними. У многих были записи «Дестини», а плакаты с надменным лицом Дугласа висели на стенах комнат. Почему-то гораздо труднее было замахнуться штыком или прикладом на того, чье лицо было тебе знакомо, пусть даже исключительно по обложкам пластинок или по фотографиям на развороте журнала «Лайф».

Их капитан оказался из более крепкого материала, он что-то рявкнул из своей башни. Зафыркали орудия, и по Дугласу, и прихлынувшей к нему толпе выпустили с полдюжины ракет со слезоточивым газом. Клубы густого белого дыма «Си-эс» скрыли певца из виду.

Марк пошел не напрямик по аллее, а срезал дорогу, и поэтому умудрился не наткнуться на шеренги полицейских. В это мгновение ему открылся прекрасный вид сбоку на его собственного кумира, который стоял, окруженный клочьями дыма, как средневековый мученик на костре.

И тут кислота взяла свое. Он почувствовал, как коллагеновые волокна реальности распадаются, но сцена, разыгрывающаяся перед ним, была слишком четкой, чтобы оказаться галлюцинацией. Упрямый утренний ветерок развеял завесу газа, и показался мужчина, твердо стоящий на ногах с поднятыми кулаками и развевающимися каштановыми волосами, а его широкое лицо как-то странно мерцало, то и дело превращаясь в голову гигантской кобры. Солдаты попятились, завидев Короля ящериц.

Кто-то ткнул в него штыком или, может быть, просто недостаточно быстро отступил. Взмах руки, обманчиво ленивый и пренебрежительный, но совершенный с нечеловеческой скоростью, — и винтовка кувырком полетела прочь, а ее хозяин с воплем ужаса отскочил в траву. Капитан яростно заорал из своей железной будки, пытаясь собрать воедино остатки тающей на глазах решимости его людей. Но Дуглас, принявший облик Короля ящериц, уже пустил в ход свой ментальный талант: их глаза начали блуждать, вглядываясь в картины отчаянной красоты или леденящего душу ужаса — черная аура Короля ящериц на каждого действовала по-своему.

Толпа приближалась — скандирующая, кричащая, угрожающая. Капитан сделал единственно возможную вещь: его палец снова опустился на гашетку пятидесятимиллиметрового орудия. Раздался грохот, от которого полопались стекла, и над головами демонстрантов полетели трассирующие снаряды.

Толпа, еще миг назад ликующая, в панике бросилась в разные стороны. Шум стрельбы гигантской подушкой обрушился на голову Марка, и его понесло куда-то по бесконечным изгибающимся коридорам. Но картина происходящего оставалась перед ним, как свет в конце туннеля, ужасная и не дающая отвести взгляд. Очередь никого не задела, но демонстранты, как и сам Марк, впервые за все время столкнулись с реальностью, которую проповедовал им их пророк Мао, а именно: откуда происходит власть.

Том Дуглас стоял так близко, что вырвавшееся из жерла пламя опалило ему брови. Он и глазом не моргнул, хотя грохнуло так, что воспроизвести этот грохот не смогла бы и тысяча громкоговорителей. Наоборот, он ответил на него таким ревом, что солдаты бросились врассыпную, словно перепуганные щенята, и в один неимоверный скачок очутился на бронетранспортере. Дуглас нагнулся, взялся за ствол орудия, поднатужился. Тяжелый «браунинг» отделился от ложа, как молодое деревце, выдранное с корнями. Дуглас обеими руками поднял орудие над головой, его плечи и бицепсы напряглись, и он одним движением согнул ствол пополам. Выразив таким образом свое презрение к правящим кругам и их боевым машинам, он швырнул безнадежно испорченный пулемет вслед солдатам, которые уже обратились в беспорядочное бегство, склонился и за шкирку вытащил из башни парализованного ужасом капитана. Тот слабо засучил ногами, но Дуглас неумолимо поднял его в воздух.

И был сбит с ног чудовищной силы ударом сзади, который нанес ему неизвестный туз.

Марк очнулся. С пронзительным воплем его душа унеслась в кружащуюся тьму. Тело же развернулось и помчалось куда глаза глядят.

Войтек Грабовски увидел, как зловещая змеиная фигура во всем черном вскочила на бронетранспортер и выдрала пулемет из ложа, и понял, что был прав, когда принял решение жить.

Лишь глубокая религиозность помешала ему броситься вниз и разбиться. Он поспешил с опустевшей стройплощадки — рабочие дружно устремились сражаться с демонстрантами — в свою тесную квартирку, где всю ночь не сомкнул глаз, вознося безмолвные молитвы.

С зарей на него на самом деле снизошел Свет, и к нему вдруг прихлынуло теплое, ободряющее убеждение, что его недуг ниспослан ему свыше, что это благословение, а не проклятие. Его новой родине угрожает революция, разжигаемая теми, кто служит силам тьмы. Он вымылся, оделся и со спокойной душой отправился в парк.

И вот очутился лицом к лицу со зверем, у которого было множество голов, с ненавистным Томом Дугласом собственной персоной.

Его охватило бешенство. Его тело начало преображаться, мускулы чудовищно вздулись, грозя вспороть по швам мешковатую прежде одежду. На голове у него была стальная каска, символ его профессии, в руке водопроводный ключ в ярд длиной. Мучительные сомнения, можно ли пускать его силу в ход против обычных людей, как рукой сняло: перед ним был враг одного с ним полета, туз, предатель — служитель Тьмы.

Он бросился вперед и вскочил на бронетранспортер в тот самый миг, когда змееголовое существо в черном выдернуло офицера из люка. Студенты закричали, предупреждая его об опасности, но Дуглас не слышал их. Строитель занес тяжелый ключ и с силой опустил его на затылок — то черный, то безволосый.

Обычному человеку такой удар раскроил бы череп или вообще снес голову с плеч. Но постоянно изменяющийся облик Дугласа сбил Грабовски с толку. Удар пришелся вскользь. Дуглас выпустил извивающегося офицера и мешком рухнул на броневик, а ключ по инерции полетел вниз, сминая алюминиевую броню, как фольгу.

Грабовски показалось, что он убил его, и его сила начала иссякать. Чтобы поддерживать мета-состояние, нужна была ярость, но он ощущал один только стыд. В отчаянии Войтек повернулся к толпе.

— Отправляйтесь по домам, — проревел он с резким польским акцентом. — Отправляйтесь по домам, все уже кончено. Хватит борьбы. Повинуйтесь властям и живите в мире.

Они стояли и смотрели на него пустыми глазами. Утренняя роса впитала слезоточивый газ и отравляла траву. Несколько белых щупалец «Си-эс» извивались на земле, как издыхающие змеи. По лицу Грабовски текли слезы. Неужели они не послушают?

Из задних рядов какой-то парень выкрикнул:

— Заткнись! Заткнись, фашист проклятый!

Этот эпитет швырнули в лицо ему, человеку, который до сих пор носил в своем теле фашистские пули, — и кто? Какой-то избалованный, наглый, сопливый щенок! Гнев накрыл его с головой — а вместе с ним и нечеловеческая сила.

И очень вовремя, поскольку Том Дуглас прочухался, вскочил на ноги, ухватил строителя за лодыжки и дернул на себя. Каска Грабовски с оглушительным звоном грохнулась о броню — точно ударили друг об друга гигантские медные тарелки. Столь же разъяренный, как и человек, который сбил его с ног, Дуглас подхватил его на лету, приложил о борт бронетранспортера и принялся методично молотить со всей силы — силы туза.

Но Грабовски тоже был нечеловечески живуч. Он втиснул между их телами ключ и с силой оттолкнул Дугласа. Нога Короля ящериц поехала по мокрой траве, он со змеиным проворством подхватился и вновь ринулся в нападение — но тут же отшатнулся и засеменил на цыпочках, как танцовщик: в дюйме от его живота просвистел тяжелый ключ, яростно занесенный обеими руками.

Дуглас поднырнул под убийственную дугу, которую описывал ключ, схватил своего противника и принялся один за другим наносить удары ему в поддых. Грабовски быстро отступил на шаг, приложил ладонь к груди Дугласа и толкнул его, отбросив на шаг назад. Ключ описал еще одну дугу, и на этот раз лишь метачеловеческая реакция Короля ящериц спасла его от удара прямо в лицо.

Строитель взмахнул ключом, точно бейсбольной битой, и ткнул им в грудь Дугласу со звуком, который разнесся по всему парку, как взрыв гранаты. Дуглас упал. Строитель встал над ним, широко расставив ноги, и медленно занес ключ над головой, словно палач, готовящийся отсечь приговоренному голову. Из уголка губ у него сочилась кровь. Он превратился в берсерка, не чувствующего ничего, кроме потребности размозжить череп врага, как улитку о камень.

Но в тот самый миг, когда окровавленный ключ начал свое движение вниз, откуда-то сзади его оплела золотая цепь, которая остановила удар, не дав ему толком зародиться.

С молниеносностью опытного бойца строитель мгновенно расслабил руку и подался за ключом, который полетел туда, куда тянула его неожиданная плеть. Тогда он резко дернул свое оружие вперед и вниз и закружился на месте, чтобы всей тяжестью своего тела преодолеть увлекающую ключ силу. Но невесть откуда взявшийся хулиган встряхнул цепь, и она расплелась, с мелодичным звоном освободив ключ. Грабовски, который готовился преодолевать сопротивление, но не встретил его, развернуло кругом, он пошатнулся, сделал еще пол-оборота и очутился лицом к лицу со своим противником, отделенным от него пятью метрами грязной истоптанной земли.

Это был юноша, высокий и стройный, с золотыми волосами до плеч, который помахивал золотым медальоном в виде символа мира размером с блюдце на длинной цепи. Несмотря на утреннюю прохладу с залива, на нем были лишь джинсы. Низкорослому смуглому Грабовски он показался словно сошедшим с нацистских вербовочных плакатов.

— Ты еще кто такой? — рявкнул строитель. Потом понял, что сказал это на родном языке, и повторил то же самое по-английски.

Юноша слегка нахмурился, как будто этот вопрос его озадачил.

— Называй меня Радикалом, — ответил он с ухмылкой. — Я пришел, чтобы защитить народ.

— Предатель!

Строитель бросился на него, замахнулся ключом. Радикал грациозным движением танцора отступил в сторону. Как бы бешено Грабовски ни нападал, сколь бы коварные ни делал выпады — противник каждый раз без малейших усилий ускользал от него. Раздосадованный тщетностью всех своих попыток ударить золотоволосого юношу, строитель снова набросился на Дугласа, который все еще стонал, лежа на земле. Но Радикал был тут как тут, и его эмблема мира выписывала в воздухе перед ним золотистые восьмерки, отражала даже самые страшные удары поляка и рассыпала ослепительные искры, а солдаты и студенты все, как один, стояли, зачарованные этим зрелищем.

Но если Грабовски не мог проникнуть сквозь защиту амулета, Радикал, похоже, не хотел или не мог контратаковать. Когда строитель заметил это, он попятился, угрожающе размахивая ключом. Мгновение спустя Радикал последовал его примеру движением текучим, как туман. Войтек принялся кружить против часовой стрелки. Радикал не уступал. Постепенно поляк увел своего длинноволосого противника в сторону от распростертого на земле Дугласа. Быстрее вихря он развернулся влево и набросился на зрителей. Радикал, которого такой поворот событий застиг врасплох, не успел отреагировать вовремя. Он прыгнул вперед, подгоняемый отчаянием, и накинул свой медальон на толстую, как древесный ствол, шею под ободком каски. Цепь звякнула, точно топор, вонзившийся в дерево; этому удару далеко было до того, что мог бы нанести Король ящериц, и он уж точно не шел ни в какое сравнение с чудовищной мощью ключа, но его оказалось достаточно, чтобы в голове у строителя помутилось и он полетел лицом в траву, грязь и растоптанные плакаты.

Радикал возвышался над ним, медленно помахивая медальоном. Мгновение спустя к нему, потирая бок и морщась, присоединился Дуглас.

— Похоже, он сломал мне пару ребер, вот здесь, — проскрежетал он знакомым тряским баритоном. — Что за дьявольщина?

Прямо у них на глазах нечеловечески мускулистая фигура строителя как-то сдулась и превратилась в коренастого лысеющего мужчину в мешковатой одежде, который лежал, уткнувшись лицом в грязь, и рыдал так, как будто у него разрывалось сердце. Дуглас тряхнул львиной гривой и обернулся к своему спасителю.

— Я — Том Дуглас. Большое спасибо, что спас мою задницу.

— Не стоит благодарности, приятель.

Дуглас шагнул вперед и обнял высокого белокурого юношу, и толпа разразилась радостными криками. Солдаты национальной гвардии обратились в бегство, бросив свой бронетранспортер.

Когда зажужжали телекамеры, Том Дуглас провозгласил Радикала своим товарищем по оружию и призвал устроить такой буйный праздник, подобного которому еще не видели в Бэй-Эриа. Пока полиция держала свое тревожное оцепление, а национальная гвардия зализывала раны, тысячи студентов хлынули в парк, чтобы чествовать героев-победителей. Брошенный бронетранспортер превратили в импровизированную сцену. По всему парку, словно разноцветные грибы, выросли палатки. Музыка, наркотики и выпивка лились рекой весь день и всю ночь.

А центром всех этих торжеств были Том Дуглас и его таинственный избавитель, окруженные прекрасными, сговорчивыми женщинами — и едва ли нашлась бы среди них более прекрасная и более сговорчивая, чем похожая на тростинку брюнетка с глазами цвета спрессованного льда, которую все называли Подсолнух и которая точно приросла к боку Радикала, как сиамский близнец. Незнакомец не назвал никакого иного имени и уклонялся от всех вопросов о своем происхождении, а о том, как ему удалось оказаться в нужном месте в нужное время, отвечал с застенчивой улыбкой:

— Я оказался там, потому что был нужен, приятель.

На рассвете следующего дня он незаметно ускользнул из редеющей толпы празднующих и исчез. Больше его не видели.

Весной 1971 года все обвинения против Тома Дугласа, проистекающие из столкновения в Народном парке, были сняты — по рекомендации доктора Тахиона, который по поручению СКИВПТа был призван на помощь в расследовании этого инцидента, — как раз в тот момент, когда новый альбом «Дестини» «Город ночи» поступил в продажу. Вскоре после этого Дуглас произвел в мире рока сенсацию, объявив, что прекращает свою деятельность — не только в качестве музыканта, но и в качестве туза.

Он прошел экспериментальный курс лечения у доктора Тахиона и попал в тридцать процентов тех счастливчиков, на кого оно подействовало. Король ящериц исчез навсегда, оставив после себя Томаса Мэриона Дугласа, который умер шесть месяцев спустя. Его потребление наркотиков и алкоголя достигло таких размеров, что лишь жизнестойкость туза помогала ему остаться в живых. Как только он лишился ее, его здоровье начало стремительно ухудшаться. Дуглас скончался от пневмонии в захудалом парижском отеле осенью 1971 года.

Что же касается строителя… В беседе с доктором Тахионом на следующий после столкновения день госпитализированный для обследования с небольшой контузией Войтек Грабовски настаивал на том, что враги не сломили его. «Тебе нужна лишь любовь», — гласила народная мудрость того времени — но именно любовь стала причиной его поражения: когда он бросился на толпу, то увидел перед собой Анну, свою жену, которую потерял два с половиной десятилетия назад.

Конечно, она была не совсем той Анной, поведал он печально; были некоторые различия: цвет волос, форма носа. И, разумеется, Анна никак не могла быть женщиной чуть за двадцать.

А вот их дочь вполне могла. Грабовски был убежден, что в конце концов нашел дитя, которое никогда не знал. Чудовищное осознание того, что собственный гнев чуть было не заставил его погубить все самое дорогое в мире, в единый миг лишило его сил, так что существо, на чью шею Радикал набросил медальон, находилось в состоянии превращения из туза в нормальное человеческое состояние.

Тронутый его рассказом, доктор Тахион помог Грабовски прочесать всю Бэй-Эриа в поисках его дочери. Однако инопланетянин никогда не надеялся отыскать ее: в тот миг, когда Грабовски показалось, будто он видел ее, Том Дуглас приходил в себя, и силы Короля ящериц все еще действовали. А его черная аура могла заставить человека увидеть то, что ему больше всего хотелось видеть. По мнению Тахиона, именно это и произошло.

Как он и ожидал, поиски ни к чему не привели. В любом случае, он смог уделить Грабовски совсем немного времени, несмотря на все сострадание к судьбе этого человека. После трех недель помощи Грабовски и СКИВПТу он вернулся к себе в клинику. Пару месяцев спустя ему стало известно, что Грабовски исчез — вне всякого сомнения, чтобы продолжить поиски своей семьи. С тех пор никто больше не слышал ни о Войтеке Грабовски, ни о строителе.

Что же касается Радикала…

Ранним утром шестого мая тысяча девятьсот семидесятого года Марк Медоуз, шатаясь, брел по аллее Народного парка, одетый в одни только джинсы и с гудящей головой. Он не помнил, что с ним произошло, он вообще едва сознавал, где находится. Его окружили остатки празднующих, которые еле держались на ногах от усталости, но взахлеб рассказывали о фантастических событиях прошлых суток.

— Жаль, что тебя там не было, приятель, — твердили они.

Когда они принялись описывать все происшедшее прошлым утром, в сознании Марка начали всплывать странные обрывки воспоминаний, сюрреалистические и бессвязные. Возможно, он был там.

Вспоминал ли он то, что пережил сам? Или это не выветрившаяся до конца кислота породила этот калейдоскоп картинок, навеянных восторженными описаниями, которые десяток свидетелей вывалил на него разом? Марк знал лишь, что Радикал олицетворял собой воплощение его самой безумной мечты: Медоуз в образе героя.

И когда он увидел Кимберли, стоявшую неподалеку с растрепанными волосами и мечтательным взглядом, которая сказала ему: «Ах, Марк, я только что познакомилась с совершенно потрясным чуваком!» — то понял, что все его надежды стать ей чем-то большим, нежели просто друг, улетучились. Если только он на самом деле не был Радикалом.

Разумеется, он знал, что ему делать. За время своего уличного ученичества Марк узнал гораздо больше, чем ему казалось до этого. Вечером он сидел по-турецки на своем матрасе с печеньем и комиксами и сжимал в ладони пригоршню ЛСД, стоившую ему всех денег, на которые он должен был жить следующие две недели. К тому времени, когда он проглотил первую таблетку, им овладело такое возбуждение, что почти не требовалось наркотика, чтобы получить кайф.

Чем, собственно, все и ограничилось. Никаких превращений в Радикала. Ничего. Целую неделю он не выходил из квартиры, питаясь заплесневелыми крошками и закидываясь все большей дозой кислоты всякий раз, едва предыдущая прекращала свое действие. Ничего. Когда Марк наконец выполз на улицу за новой порцией наркотиков, перед глазами у него все расплывалось.

Так начался его поиск.

ИНТЕРЛЮДИЯ ТРИ

Из «Шика диких карт» Тома Вольфа

(Нью-Йорк, июнь 1971 года)

Мммм… Объедение. Крошечные яичные рулетики, начиненные крабовым мясом и креветками. Пальчики оближешь. Хотя жирноваты, конечно. Интересно, как тузы сводят жирные пятна с пальцев своих перчаток? Может, они предпочитают фаршированные грибы или малюсенькие ломтики рокфора, обвалянные в дробленых орехах, которые в этот самый миг подают им на серебряных подносах высокие улыбчивые официанты в униформе «Козырных тузов»? В дни, когда проводятся вечера «Шика диких карт», о таких вещах поневоле задумаешься. Например, вон тот черный мужчина у окна, что за руку здоровается с самим Хирамом Уорчестером, в черной шелковой рубахе и черном же кожаном пальто, от которого за милю отдает тузом… собирается ли он взять крошечный яичный рулетик, начиненный креветками и крабовым мясом, когда официант проплывет мимо него, и вот так отправить его в рот, не упустив при этом ни слова из радушной речи Хирама, или ему больше по вкусу фаршированные грибы?

Хирам блистателен. Крупный мужчина, внушительный, шести футов двух дюймов росту, при слабом освещении он легко может сойти за Орсона Уэллса. Его черная окладистая борода подстрижена волосок к волоску, а когда он улыбается, его зубы кажутся неправдоподобно белыми. А улыбается он часто. Он сердечный человек, щедрый, и тузов встречает тем же быстрым и крепким рукопожатием, тем же хлопком по плечу, тем же знакомым возгласом, которым приветствует Лилиан, Фелицию и Ленни, и мэра Хартманна, и Джейсона, и Джона и Диди.

«Как вы думаете, сколько я вешу? — жизнерадостно вопрошает он их и, не дожидаясь ответа, подсказывает: — Триста фунтов, триста пятьдесят, четыреста?» И тут же хохочет над их догадками, зычно хохочет, раскатисто, потому что этот здоровяк весит всего-то тридцать фунтов. Он даже установил весы, прямо здесь, посередине «Козырных тузов», своего нового роскошного ресторана на последнем этаже Эмпайр-стейт-билдинг, в окружении хрусталя, серебра и хрустящих белых скатертей — самые обыкновенные весы, из тех, что можно увидеть в любом спортзале, — просто для того, чтобы доказывать свою правоту. Он легко вскакивает на них и соскакивает обратно всякий раз, когда его слова подвергают сомнению. Тридцать фунтов, и Хирам от души наслаждается своей маленькой шуткой. Только не зовите его больше Фэтменом. Этот туз уже выпал из колоды, теперь он один из новых тузов, знакомый с нужными людьми и знающий толк в винах, такой безупречный в своем смокинге, владелец самого лучшего, самого шикарного ресторана во всем городе.

Что за прием! Повсюду расставлены столики, поблескивает серебро, крохотные трепещущие огоньки свечей отражаются в окнах, в бездонной черноте, что мерцает тысячей звезд, и именно этот миг больше всего по вкусу Хираму. Тысяча звезд смотрит с неба на тысячу звезд, собравшихся внутри, на манхэттенском небоскребе, самом высоком и величественном из всех, и самые удивительные люди вознесены сегодня в ночное небо: Джейсон Робардс, Джон и Диди Райан, Майк Николс, Вилли Джо Намат, Джон Линдси, Ричард Аведон, Вуди Аллен, Аарон Копленд, Лилиан Хеллман, Стив Сондхайм, Джош Дэвидсон, Леонард Бернстайн, Отто Премигер, Джулия Белафонт, Барбара Уолтерс, Пенны, Грины и О'Нилы… а теперь, в пору «Шика диких карт», еще и тузы.

Все это сборище очарованных, преклоняющихся, возбужденных людей с высокими и тонкими бокалами для шампанского в руках окружает маленького рыжего длинноволосого человечка в смокинге из оранжевого жатого бархата, в лимонно-желтой рубахе с кружевными манжетами. Тисианн брант Тс' аа сек Халима сек Рагнар сек Омиан вновь в центре всеобщего внимания, как, наверное, было на Такисе, и некоторые из этих замечательных людей вокруг него даже называют его «принц» или «принц Тисианн», хотя чаще всего безбожно коверкают его имя, и для большинства из них он навеки останется доктором Тахионом. Он настоящий, этот принц с другой планеты, как и самый его образ — изгнанника, героя, плененного армией и преследуемого КРААД, мужчины, который прожил вдвое больше, чем длится человеческая жизнь, и видел такое, чего ни один из них и представить себе не может, который самоотверженно трудится среди несчастных обитателей Джокертауна… И возбуждение бурлит в «Козырных тузах», словно взбесившиеся гормоны, и Тахион тоже кажется возбужденным, это видно по тому, как его сиреневые глаза то и дело украдкой устремляются на стройную женщину восточного вида, которая пришла с тем, другим тузом — опасным Фортунато.

Возбуждение витает в воздухе, и вскоре весь восемьдесят шестой этаж жужжит, как улей: «это впервые, всегда жаждал с вами познакомиться, это впервые», а где-то в сырой земле Висконсина Джозеф Маккарти переворачивается в гробу с высоким пронзительным свистом, и все его черви отправились восвояси по домам. Это не какие-нибудь голливудские выскочки, не нудные политики, не высохшие высокоученые мужи, не жалкие джокеры, выклянчивающие помощь, это настоящая знать — обаятельные, поражающие воображение тузы.

Такие красивые. Аврора, сидящая у барной стойки, демонстрирует длинные-предлинные ноги, которые сделали ее звездой Бродвея; мужчины окружили ее плотным кольцом, смеются каждой ее шутке. Ее потрясающие огненно-рыжие волосы, завитые и надушенные, ниспадают на обнаженные плечи, пухлые губки чуть надуты, а когда она смеется, вокруг нее потрескивает северное сияние, и мужчины разражаются аплодисментами. Она только что подписала контракт на съемки своего первого художественного фильма, где ей предстоит играть с самим Редфордом, а снимать его будет Майк Николс. Она — первый туз, который снимется в главной роли в кинофильме, после… нет, мы ведь не станем упоминать о нем, не так ли? Не стоит портить такое веселье.

Такие удивительные. Просто поразительно, что они могут делать, эти тузы. Юркий маленький человечек, одетый во все зеленое, извлекает из кармана желудь и пригоршню садовой земли, одалживает у бармена коньячный бокал и прямо посреди «Козырных тузов» выращивает маленький симпатичный дубок. Смуглая женщина с резкими чертами лица является на вечеринку в джинсах и джинсовой рубахе, но, когда Хирам грозит отправить ее прочь, хлопает в ладоши — и в мгновение ока оказывается с головы до ног закована в черный металл, поблескивающий, как полированное черное дерево. Еще один хлопок — и она уже в вечернем платье из зеленого бархата, открывающем одно плечо и невероятно ей идущем, и даже Фортунато оглядывается, чтобы рассмотреть ее повнимательнее. Когда подходит к концу запас льда для охлаждения шампанского, вперед выступает плотный, крепко сбитый чернокожий мужчина, берет бутылку «Дом Периньон» в руки и озорно ухмыляется, когда стекло покрывается инеем. «В самый раз, — говорит он, передавая бутылку Хираму. — Еще миг — и оно замерзло бы в камень». Хирам со смехом поздравляет его, хотя тот, похоже, не может поверить, что удостоился такой чести. Чернокожий мужчина загадочно улыбается. «Кройд», — произносит он лишь.

Такие романтические, такие трагические. Вон там, в конце стойки, одетый в серую кожу, это ведь Том Дуглас, да? Это он, он, Король ящериц собственной персоной, я слышал, что с него только что сняли все обвинения, но какое же для этого понадобилось мужество, какая твердость духа, и, кстати, что произошло с тем… ах да, Радикалом, который помог ему выбраться? Выглядит Дуглас ужасно. Толпа окружает его, его глаза вспыхивают, и на короткий миг над его головой взвивается призрак гигантской черной кобры, темная противоположность ярких зарниц Авроры, и в «Козырных тузах» воцаряется молчание, пока Короля ящериц снова не оставляют в покое.

Такие яркие, такие экстравагантные. Циклон умеет организовать эффектное появление, верно? Но ведь именно поэтому Хирам и настоял на балконе, не только ради возможности наслаждаться напитками под звездным летним небом и любоваться великолепным зрелищем заката над Гудзоном, но и для того, чтобы у его тузов была своя посадочная площадка, и вполне естественно, что Циклон опробует ее первым. К чему ехать на лифте, если можно оседлать ветер? А как он одевается — весь в синем и белом, такой гибкий и лихой в своем комбинезоне и этой накидке, которая свисает с его запястий и щиколоток и надувается, когда он подхлестывает ветер. Он задает моду, этот Циклон, он первый туз, который носит настоящий костюм и начал носить его еще в шестьдесят пятом, задолго до остальных, новоявленных тузов, он носил свои цвета все два безотрадных года во Вьетнаме, но ведь сам по себе тот факт, что человек носит маску, еще не означает, что он делает фетиш из сокрытия собственной личности, правда? Те времена давно прошли, Циклон теперь — Вернон Генри Карлайсл из Сан-Франциско, весь мир об этом знает, ведь со страхом покончено, настала эпоха, когда тузом хочет быть каждый. Циклону пришлось проделать долгий путь, чтобы попасть на эту вечеринку, но это сборище не было бы полным без первого туза Западного побережья, не так ли?

Хотя… на самом деле это сборище действительно не совсем полное, помните? Эрл Сэндерсон так и не прибыл из Франции, хотя и прислал в ответ на приглашение Хирама краткое, но искреннее письмо с извинениями. Великий человек, поистине великий — и немало настрадавшийся. Да и Дэвид Герштейн, пропавший Парламентер, — Хирам даже разместил в «Таймс» объявление: «Дэвид, пожалуйста, возвращайся домой», но и он тоже так и не появился. И Черепаха, где же Великая и Могучая Черепаха? Ходили слухи, будто в этот необыкновенный колдовской вечер Черепаха появится из своего панциря, и пожмет Хираму руку, и откроет свое имя миру, но, увы, похоже, его нет здесь, вы же не думаете, что… О боже, нет… вы же не думаете, что сплетни верны и Черепаха на самом деле джокер?

Циклон рассказывает Хираму, что, по его мнению, его трехлетняя дочь унаследовала его способности, и Хирам, сияя, пожимает ему руку, поздравляет гордого папашу и провозглашает тост. Даже его звучный, хорошо поставленный голос не может перекрыть гам, поэтому Хирам вынужден сжать руку в кулачок и сделать то, что он делает с гравитационными волнами, и вот он уже весит еще меньше, чем тридцать фунтов, и взмывает под потолок. Паря в воздухе под огромной люстрой в стиле артдеко, поднимает бокал с «Пиммзом»[78] и произносит речь. Ленни Бернштейн и Джон Линдси пьют за маленькую Мистраль Хелен Карлайсл, будущую представительницу второго поколения тузов. О'Нилы и Райаны поднимают бокалы за Черного Орла, Парламентера и в память о Блайз Стэнхоуп ван Ренссэйлер; Лилиан Хеллман, Джейсон Робардс и Бродвейский Джо произносят тост в честь Черепахи и Тахиона, и все пьют за Джетбоя, нашего общего прародителя.

После тостов наступает время заняться делами. Доктору Тахиону нужна помощь, помощь его джокертаунской клинике, помощь в его судебном процессе — сколько она уже тянется, его тяжба, чтобы вернуть себе право владения своим космическим кораблем, который правительство незаконно реквизировало у него еще в сорок шестом? Просто позор — забрать корабль после того, как он проделал такой путь, чтобы помочь! И они, разумеется, наперебой предлагают свою помощь, свои деньги, своих адвокатов, свое влияние. Тахион, рядом с которым стоит поразительно красивая женщина, говорит о своем корабле: «Корабль жив, он такой одинокий…» Из глаз его начинают струиться слезы, а когда Тахион сообщает, что корабль называется «Малютка», то не за одной контактной линзой поблескивает слезинка, угрожая искусно нанесенному макияжу. И, разумеется, совершенно необходимо что-то сделать с «Джокерской бригадой», это ведь немногим лучше геноцида, и…

Но тут подают ужин. Гости направляются к заранее отведенным местам; схема размещения, составленная Хирамом, настоящее произведение искусства — продуманная и пикантная под стать его кулинарным шедеврам: повсюду царит идеальная гармония богатства, образованности, остроумия, красоты, хвастовства и популярности, и за каждым столиком непременно сидит какой-нибудь туз, непременно, чтобы никто не остался обиженным в этот год, месяц и час шика диких карт…

Эдвард Брайант и Лианна С. Харпер

ПОДЗЕМКА

Уворачиваясь от запрудивших дорогу такси, Розмари Малдун перебежала Централ-Парк-Уэст, вошла в парк и поняла, что ей предстоит трудный день. Она растерянно пробиралась сквозь толпу собачников, собравшихся на тротуаре, и выглядывала среди них Вонищенку.

Розмари была интерном нью-йоркского отдела социального обеспечения, и ей поручали самые сложные случаи, за которые не брался никто другой. Вонищенка, загадочная бродяжка, которая досталась ей сегодня днем, принадлежала к их числу. Ей было никак не меньше шестидесяти, а пахла она так, как будто не мылась, по крайней мере, половину этого срока. К этому Розмари так и не привыкла. Ее собственное семейство — тоже не сахар, но все они хотя бы ежедневно принимали душ, на этом настаивал отец. А перечить ее отцу не смел никто.

Она занималась отбросами общества именно из-за их отчужденности. Очень немногие из них не порвали со своим прошлым и со своими родными. Розмари отдавала себе в этом отчет, но ей хотелось верить, что, каковы бы ни были причины, главное — результат. Она могла помочь им.

Вонищенка стояла в тени раскидистого дуба. При ближайшем рассмотрении оказалось, что женщина, размахивая руками, что-то говорит дереву. Розмари покачала головой и вытащила досье Вонищенки — совсем тонкое: настоящее имя неизвестно, возраст неизвестен, место рождения неизвестно, прошлое неизвестно. Судя по скудной информации, эта женщина жила на улице. По предположению предыдущего социального работника, занимавшегося ею, Вонищенку турнули из какого-то государственного учреждения, чтобы освободить место. Бродяга явно страдала паранойей, но, скорее всего, не представляла никакой опасности. Поскольку Вонищенка отказалась сообщать о себе что-либо, они никак не могли помочь ей. Розмари, вздохнув, убрала папку и направилась к пожилой женщине, одетой в многочисленные лохмотья, так что она напоминала капусту.

— Привет, Вонищенка. Меня зовут Розмари, я хочу помочь вам.

Ее уловка не помогла. Вонищенка повернула голову и уставилась на двух ребятишек, которые перекидывали друг другу летающую тарелку.

— Неужели вам не нужен теплый, уютный и безопасный ночлег? Где есть горячая еда и люди, с которыми можно поговорить?

Единственным, кто отреагировал на ее слова, оказался большущий кот — больше она видела только в зоопарке. Он подошел к Вонищенке и теперь не сводил взгляда с Розмари.

— Вы могли бы принять там ванну. — У бездомной были грязные волосы. — Но для этого мне нужно знать ваше имя.

Огромный черный кот взглянул на Вонищенку и вновь уставился на Розмари злыми глазами.

— Почему бы вам не пройтись со мной? Мы бы поговорили.

Кот начал рычать.

— Идемте.

Стоило только Розмари протянуть к Вонищенке руку, как кот прыгнул. Девушка шарахнулась и споткнулась о сумку, которую сама и поставила на землю. Она упала навзничь и очутилась нос к носу с разъяренным представителем семейства кошачьих.

— Хорошая киска… Оставайся на месте.

Она попыталась встать, и в этот миг к черному коту присоединился пятнистый, лишь немногим меньше первого.

— Ладно. Увидимся в другой раз.

Розмари подхватила сумку и папку, поднялась на ноги и сочла за лучшее отступить.

Отец никогда не понимал, почему она хочет работать с городской беднотой, со «швалью», как он их называл. Сегодня вечером предстояло вытерпеть очередной нудный ужин с родителями и женихом. Жениха ей выбрал отец — и это в наше-то время! Как бы ей хотелось взбунтоваться против него, сказать «нет»! Ее семья придерживалась строгих традиций. А она была паршивой овцой.

Розмари жила в своей квартире, которую до недавних пор делила с Сиси Райдер. Сиси была певицей и хиппи, поэтому приходилось прилагать множество усилий, чтобы ее отец и Сиси никогда не встретились. О последствиях такой встречи страшно было бы даже подумать, так что две ее жизни ни в коем случае не должны были пересекаться.

Эта мысленная цепочка причинила ей боль — Сиси пропала. Растворилась где-то в городе. Розмари боялась за Сиси и за себя, понимая, что это значило для города.

Розмари поднялась со скамьи, куда рухнула, чтобы собраться с силами. Пора было нести досье обратно в офис и идти в университет на лекцию.

— Ночка сегодня — первый класс!

Ломбардо Люччезе по прозвищу Везунчик Ламми пребывал в великолепном расположении духа. После двух лет работы шестеркой и занятия мелким вымогательством ему наконец удалось пробраться в самую влиятельную из «Пяти семей». Они умели ценить таланты, а он был наделен ими в изобилии. Шагая с тремя друзьями по 81-й улице к парку, он был на седьмом небе.

Нужно пойти засвидетельствовать свое почтение его невесте, Марии. Настоящая серая мышка — и единственная дочь дона Карло Гамбионе, а это очень пригодится ему в будущем. Потом можно будет посидеть с ребятами, отметить. А сейчас следует добыть где-нибудь монет, чтобы купить пресной Марии цветов, продемонстрировать заботу. Гвоздик, что ли?

— Я спущусь в метро, пощиплю кого-нибудь. Деньжата нужны, — сказал Ламми.

— Тебе помочь? — спросил Джоуи Манцони, по прозвищу Безносый.

— Ха. Смеешься? Да через две недели я деньги буду грести лопатой. Просто хочу последний разок сходить на дело. Тряхну стариной. Пока.

Разбрызгивая радужные, в бензиновых разводах лужи и насвистывая, Ламми вразвалочку зашагал к светящемуся шару у спуска на станцию метро «81-я улица». Сегодня вечером ничто не могло испортить ему настроения.

«Господи, ну и вечер!» — думала Сара Джарвис. Шестидесятивосьмилетняя женщина и представить не могла, что ее пригласят на вечеринку от «Эмвей».[79] Подумать только! Они с подругой едва дождались, когда можно будет уйти. И разумеется, именно в тот момент зарядил дождь, а вокруг, как назло, ни одного такси! Ее подруга жила по соседству. Саре же предстояло тащиться через весь город, на Вашингтон-Хайтс.

Сара терпеть не могла метро, от одного его затхлого запаха ее тошнило. Она вообще не любила шумные районы города, а в метро вечно стоял невообразимый шум. Но сегодня вечером было тихо. Оказавшись в полном одиночестве на платформе, Сара зябко куталась в твидовый жакет, пряча руки в рукава и прижимая воротник к горлу.

Она вгляделась в темноту туннеля, и ей показалось, что она видит приближавшиеся огни нужного ей пригородного поезда «АА», который почему-то ехал слишком медленно. Сара отвернулась и принялась разглядывать рекламные плакаты. Ее внимание привлекла листовка, которая призывала переизбрать этого славного мистера Никсона. В соседнем газетном автомате заголовки кричали о ночных грабителях, вломившихся в какой-то вашингтонский отель и многоквартирный дом. Уотергейт? «Ну и имечко же у этого здания», — подумала она. «Дэйли ньюс» поместила на переднюю полосу историю о так называемом «Мстителе из подземки». Полиция обвиняла этого неуловимого преступника в пяти кровавых убийствах за одну только прошлую неделю. Все жертвы были наркоторговцами и преступниками. Все убийства были совершены на станциях метро. Сара поежилась. Да, город теперь стал далеко не тот, что был во времена ее детства.

Сначала раздались шаги — кто-то спускался по лестнице, потом прошел мимо пустого киоска для продажи жетонов. Затем послышался свист — странный, лишенный ритма звук: человек вошел на станцию. Сара против воли заметалась между страхом и облегчением. Собственная реакция смутила ее, и она решила, что компания ей не помешает.

Но стоило женщине его увидеть, как уверенность пошатнулась. Сара никогда не любила черные кожаные куртки, в особенности те, что были на плечах скользкого вида ухмыляющихся молодых типов. Она решительно отвернулась в другую сторону и уткнулась взглядом в стену за рельсами.

Как только старуха повернулась к нему спиной, Везунчик Ламми осклабился и облизнул верхнюю губу.

— Эй, леди, прикурить есть?

— Нет.

Уголок губ Ламми дернулся, и он двинулся на ее спину.

— Ну-ну, леди, не жадничайте.

Он не заметил, как напряглись ее плечи: Сара вспомнила занятия в группе самообороны, которую посещала прошлой зимой.

— Давайте сюда сумочку, лед… ииии!

Сара развернулась и с размаху заехала ему по щиколотке носком практичной, но элегантной бежевой туфли-лодочки. Ламми отскочил и замахнулся, метя ей в лицо. Она шарахнулась назад и поскользнулась на чем-то слизком, и грабитель, ухмыльнувшись, двинулся на нее.

Из туннеля налетел ветер: к станции приближался «АА».

В это время с десяток человек умудрились подойти к входу в метро практически одновременно. Большая часть этой толпы побывала на последнем сеансе «Крестного отца» и еще продолжала оживленно спорить, преувеличил ли Коппола роль мафии в современном криминальном мире или нет.

Один из тех, кто не присутствовал на просмотре, был путевой рабочий, у которого выдался долгий и трудный день. Ему хотелось одного: добраться до дома и поужинать, не обязательно именно в таком порядке. Газеты опять развели шумиху; даже вся эта мура с правами джокеров не могла занять их надолго. Сегодня его сняли с обхода путей, и он восемнадцать часов впустую искал аллигаторов в коллекторах и туннелях метро, смотровых шахтах и глубоких технических скважинах. Он мысленно выругал свое начальство за то, что пресмыкается перед «желтой прессой», не забыв упомянуть и назойливых репортеров, которым ему в конце концов удалось утереть нос.

Путевой рабочий чуть задержался, чтобы переждать толкучку, устроенную любителями кино, которые сначала рылись по карманам в поисках жетонов, потом всем скопом устремились к турникетам. Все это время они не переставали болтать.

Из туннеля с ревом и скрежетом тормозных колодок вырвался «АА». На платформе все было видно как на ладони. Выругавшись по-итальянски, Ламми выпустил свою жертву и принялся оглядываться по сторонам в поисках укрытия.

Первые две парочки вошли в вестибюль и уставились на разыгравшуюся перед ними сцену. Один мужчина двинулся к Везунчику, а другой схватил свою подружку и попытался удрать.

Двери вагонов с шипением разъехались. В такое позднее время пассажиров в поезде было немного и на платформу никто не вышел.

— Когда эти полицейские нужны, их вечно не дождешься! — буркнул предполагаемый заступник.

Ламми на миг задумался, не прыгнуть ли на него и не выбить ли из него дух. Но вместо этого сделал обманное движение и, прихрамывая, вскочил в последний вагон. Двери захлопнулись, и поезд начал набирать ход. Возможно, что-то произошло со светом. Но только яркие граффити на стенах стали какими-то другими.

За стеклянной дверью Вензунчик расхохотался и показал Саре неприличный жест, но она была занята тем, что ощупывала себя в поисках ушибов и пыталась привести в порядок перепачканную одежду. Второй жест Ламми адресовал группе ее нечаянных спасителей, которые окружили ее кольцом.

Внезапно лицо грабителя исказилось от страха, а потом — от смертельного ужаса, и он принялся колотить по двери. Мужчина, который пытался помешать ему на платформе, успел лишь мельком заметить, как тот цеплялся за заднюю дверь, прежде чем поезд умчался в темноту.

— Ну и придурок! — покачала головой подружка неудавшегося спасителя. — Он что, один из этих джокеров?

— Не-а, — отозвался его приятель. — Просто засранец.

Из туннеля, куда только что скрылся поезд, послышались дикие вопли, и все застыли на месте. Поезд исчез. Но безнадежные, полные отчаяния крики Ламми были слышны до «83-й улицы».

Путевой рабочий двинулся к обратному туннелю, а на платформе героя часа хвалила отделавшаяся легким испугом Сара вместе с остальными зрителями. На ступенях у другого края платформы появился еще один рабочий.

— Эгей! — крикнул он. — Джек-ассенизатор? Джек Робичо! Ты вообще когда-нибудь спишь?

Усталый рабочий не обратил на него никакого внимания и вошел в металлическую дверь. Шагая по туннелю, он начал сбрасывать с себя одежду. Наблюдатель, окажись он здесь, мог бы решить, что видел, как этот человек встал на четвереньки и пополз по сырому дну туннеля, — только теперь он обладал длинной мордой с острыми, неправильной формы зубами и мускулистым хвостом, способным превратить этого самого наблюдателя в кровавое месиво. Но никто не заметил, как вспыхнули зеленовато-серые чешуи, когда бывший путеец слился с темнотой и был таков.

Позади, на платформе станции «81-я улица», люди были так ошеломлены отголосками предсмертных криков Ламми, что немногие услышали раскатистый басовитый рык, раздавшийся в другой стороне.

Последняя лекция закончилась, и Розмари устало поплелась к входу станции метро «116-я улица». Ну вот, еще одно сегодняшнее дело сделано. Теперь она направлялась в квартиру к отцу, где ей предстояло увидеться с женихом. Она не испытывала по этому поводу особого восторга — в последнее время ее вообще не посещало подобное чувство. Розмари плыла по течению, мечтая о том, чтобы хоть что-то в ее жизни наконец изменилось.

Девушка переложила стопку книг, которую несла под мышкой, в правую руку и левой принялась рыться в сумочке в поисках жетона. Она прошла через турникет, остановилась в сторонке, чтобы не путаться под ногами у других студентов. Судя по плакатам, которые были в руках у многих, только что кончился очередной антивоенный митинг. Розмари заметила вполне нормальных с виду ребятишек со значками с неофициальным лозунгом «Джокерской бригады»: «Последним в строй — первым на тот свет».

Сиси вечно этим занималась. Однажды она даже притащила домой какого-то товарища, парня по имени Фортунато. Хотя он и участвовал в движении за права джокеров, Розмари не любила сутенеров, гейшами он там заведовал или кем-нибудь другим, и не хотела видеть их в своей квартире. Он даже стал причиной одной из немногочисленных их размолвок. В конце концов соседка согласилась заранее сообщать о том, кого приводит к ним на обед.

Сиси Райдер упорно пыталась убедить ее стать активисткой, но Розмари считала, что непосредственная помощь пусть даже немногим людям принесет не меньше пользы, чем хождение по митингам и гневное обличение правящих кругов. Возможно, даже куда больше.

Розмари глубоко вздохнула и нырнула в толпу. Очевидно, все вечерние лекции заканчивались в одно и то же время. Она вышла на платформу и, обогнув толпу, оказалась в конце вестибюля. Сейчас ей не очень хотелось толкаться среди людей. Минуту спустя она почувствовала поток сырого воздуха из туннеля и поежилась в промокшем свитере.

Оглушительно гремя, мимо нее пронесся пригородный поезд. Все вагоны были разрисованы, но самый последний из них выглядел более чем странно. Розмари вспомнилась татуированная женщина, которую она видела на шоу «Ринглинг бразерс» в старом Гардене. Она часто задумывалась о психологии подростков, которые расписывали стенки вагонов. Иногда ей не нравился смысл этих слов — жизнь в Нью-Йорке и так не всегда бывала приятной.

«Я не буду об этом думать». И тут же снова погрузилась в размышления. В памяти у нее возник образ Сиси, лежащей в коме в реанимационной палате больницы Святого Иуды. Розмари присутствовала даже при том, как сестры меняли ей повязки. Она вспомнила синяки, черные и багрово-синие пятна, покрывавшие большую часть тела Сиси. Доктора не могли сказать точно, сколько раз молодую женщину изнасиловали. Розмари хотелось бы ее пожалеть. Но она не могла, даже не зная, с чего начать утешительную речь, обращаясь прежде всего к себе. А потом Сиси исчезла из больницы.

Последний вагон казался пустым. Розмари двинулась к нему, но отвлеклась на надписи, покрывавшие стены. И замерла, как громом пораженная, жадно читая слова, написанные на темной стенке вагона:

«Розмарин, шалфей-трава, я в безвременье ушла».

— Сиси? Что?

Не обращая внимания на других пассажиров, которые тоже приметили пустой вагон, она пробилась к дверям. Они были закрыты. Розмари бросила свои книги и попыталась разжать двери. У нее сломался ноготь. Она принялась бессильно колотить в дверь кулаками, пока поезд медленно не двинулся со станции.

— Нет!

Розмари со слезами проводила взглядом свое имя и последнюю строфу послания Сиси:

«Ничего не изменить, остается только мстить».

Розмари молча смотрела вслед уходящему поезду. Потом перевела взгляд на свои кулаки. Стальная на вид дверь казалась мягкой, теплой, податливой. Неужели это совпадение? Сиси теперь живет под землей? Жива ли она вообще?

Следующего поезда не было очень долго.

Он охотился в сумраке.

Голод терзал его; казалось, этот голод не утолить никогда. Поэтому он охотился.

Смутно, совсем слабо он помнил время и место, когда все было по-другому. Он был кем-то — кем? — кем-то другим.

Он смотрел, но почти ничего не видел. В таких потемках, да к тому же в стоячей воде, заваленной мусором, от зрения не было почти никакого толку. Важнее были вкус и обоняние, подсказывавшие ему о том, что находилось на расстоянии — пища, которую следовало терпеливо разыскивать, и неожиданные подарки судьбы, которые располагались в пределах досягаемости его челюстей.

Он улавливал колебания: мощные медленные движения из стороны в сторону, порожденные работой его хвоста в воде; сокрушительные, но далекие волны — они шли от города, живущего наверху своей жизнью; мириады трепыханий пищи, что кишела вокруг в темноте.

Грязная вода расходилась в стороны перед его широкой и плоской мордой, по обеим сторонам приподнятых ноздрей разбегалось течение. Время от времени прозрачные мембраны век затягивали выпуклые глаза, потом снова поднимались наверх.

Несмотря на свои размеры — он едва протискивался сквозь некоторые туннели, которые ему приходилось преодолевать в поисках еды — он двигался почти бесшумно. Сегодня большую часть сопровождавших его звуков издавала добыча — когда он пожирал ее.

Его ноздри сообщили ему о том, что приближается пир, но вскоре и его уши уловили что-то необычное. С одной стороны темнел зев еще одного туннеля. В узком проходе даже такое гибкое тело, как его, с трудом могло развернуться и устремиться в новое русло. Вода убывала, а на расстоянии двух тел от выхода закончилась вообще. Это ничего не меняло, и он продолжил передвигаться почти так же бесшумно, как прежде, и чуял запах добычи, ждавшей его где-то впереди. Ближе. Близко. Писк, визг, топоток лап, шорох мохнатых тел о камни.

Он стремительно набросился на них и смял одного в челюстях; его предсмертный крик вспугнул остальных. Самые опытные удирали от чудища в гуще толпы — и уперлись в замурованный конец туннеля. Другие попытались обежать его вокруг — один осмелился даже перескочить через его чешуйчатую спину, — но хлещущий хвост отшвыривал их в твердые стены. Третьи бросались прямиком ему в пасть, съеживаясь лишь на ту долю секунды, когда огромные зубы смыкались.

Отчаянный писк достиг своего апогея и затих. Повсюду была восхитительно пахнущая кровь. Мясо, шкура и кости приятной тяжестью покоились в желудке. Но среди его жертв еще оставались живые. Они изо всех сил пытались уползти от бойни. Охотник начал было погоню, но набитое брюхо замедляло его движения. Он был слишком сыт, чтобы преследовать — или чтобы это его заботило. Он добрался до края воды и остановился. Его тянуло в сон.

Первым делом он нарушит тишину. Это разрешено. Это его территория. Это все его территория. Великанские челюсти раскрылись, и он издал пронзительный раскатистый рев, который еще долго отзывался эхом во всех закоулках этого нескончаемого лабиринта туннелей и труб, галерей и каменных коридоров.

Когда отголоски эха наконец затихли, хищник уснул. Он был единственным, кто мог спать.

Розмари приветливо кивнула Альфредо, который дежурил у входа этим вечером. Он улыбнулся ей и покачал головой при виде стопки книг, которую она держала под мышкой.

— Позвольте мне помочь вам, мисс Мария.

— Спасибо, Альфредо, не нужно. Я справлюсь.

— Помните, как я вам носил книги, когда вы были еще совсем крошкой, мисс Мария? Вы еще говорили, что выйдете за меня замуж, когда вырастете. Теперь передумали, а?

— Прости, Альфредо. Что поделать, такая уж я ветреница.

Розмари улыбнулась и подмигнула. Кто бы знал, чего ей стоило шутить, да и вообще быть приветливой. Как же ей хотелось, чтобы этот вечер, этот день поскорее закончился!

В лифте она была одна и поэтому позволила себе маленькую слабость — на миг прижаться головой к стене кабины. Она действительно помнила, как Альфредо носил ее книги в школу. Это было во время одной из многочисленных войн, которые отравили ей все детство. Ну и семейка.

Когда двери лифта раскрылись, двое громил, стоявших у входа в пентхаус, подобрались. Увидев ее, они расслабились, но вид у них остался странно серьезный.

— Макс? Что случилось?

Розмари вопросительно взглянула на более высокого из двух одетых в одинаковые черные костюмы мужчин.

Тот покачал головой и распахнул перед ней дверь.

Розмари прошла по мрачному, обитому темными дубовыми панелями коридору в библиотеку. Старинные полотна на стенах не оживляли гнетущего впечатления.

У входа в библиотеку она уже собралась постучать, но массивные резные двери открылись, не успела она их коснуться. На пороге стоял отец — темный силуэт в свете настольной лампы. Он взял ее за обе руки и крепко их сжал.

— Мария, речь пойдет о Ломбардо. Его нет больше с нами.

— Что случилось?

Девушка вглядывалась в знакомое лицо. Под глазами у него были темные круги. Щеки обвисли еще сильнее. Он развел руками.

— Эти молодые люди принесли новости.

Фрэнки, Джоуи и Малыш Ренальдо сбились в кучку. Джоуи был само подобострастие.

— Мы уже рассказывали дону Карлосу, Мария. Везунчик Лам… э-э… Ломбардо собирался ехать прямо сюда, но на минутку заскочил в метро.

— Думаю, он хотел купить жевательную резинку, — пояснил Фрэнки, хотя никто его ни о чем не спрашивал.

— Ну, неважно. Он не вернулся обратно. Мы все равно болтались неподалеку, — сказал Джоуи, — и решили пойти выяснить, в чем дело. И услышали о… о происшествии на станции. В общем, мы все узнали.

— Да, его нашли разорванным на два десятка…

— Фрэнки!

— Простите, дон Карло.

— На сегодня хватит, ребята. Завтра поговорим.

Трое молодых людей кивнули, склонили головы в сторону Розмари и вышли.

— Мне жаль, Мария, — проговорил ее отец.

— Я не понимаю. Кто мог это сделать?

— Мария, ты же знаешь, что Ломбардо участвовал в нашем семейном бизнесе. И другие тоже об этом знали. Как и то, что вскоре он должен был стать моим сыном. Мы считаем, возможно, это кто-то пытается навредить мне. — Голос у дона Карло был печальный. — За последнее время были и другие случаи. Есть такие, кто хочет отобрать у нас то, на что мы положили жизнь. — В его голосе прозвучала сталь. — Это не сойдет им с рук. Даю тебе слово, Мария!

— Мария, я приготовила лазанью. Твою любимую. Пожалуйста, поешь, — подала голос из темного угла мать Розмари. Она повела ее на кухню, обнимая за плечи.

— Мама, не надо было из-за меня задерживать ужин.

— А я и не задерживала. Я знала, что ты появишься поздно, и оставила тебе немного.

Девушка пристально посмотрела на мать:

— Я не любила его, мама.

— Тише. Я знаю. — Она приложила палец к губам дочери. — Но со временем ты привязалась бы к нему. Я же видела, вы хорошо ладили.

— Мама, ты же не…

Розмари перебил голос отца, донесшийся из библиотеки.

— Это все эти черномазые! Кому еще могло понадобиться нападать на нас сейчас? Должно быть, они выбираются из своего Гарлема по туннелям. Они уже давно зарятся на нашу территорию! И еще хотят прикрыться Джокертауном. Нет, джокеры ни за что не посмели бы сделать это сами, но черномазые могли использовать их для отвода глаз!

Наступила тишина, прерываемая бормотанием из телефонной трубки. Мать потянула Розмари за локоть.

Дон Карло продолжал:

— Их нужно остановить сейчас, иначе они начнут угрожать всем семьям. Они — шакалы.

Снова пауза.

— Я не преувеличиваю.

— Мария… — начала ее мать.

— Значит, завтра утром, — резюмировал дон Карло. — Как можно раньше. Хорошо.

— Видишь, Мария. Твой отец обо всем позаботится.

Мать повела Розмари в золотистую кухню с ее блестящими приборами и развешанными по стенам вышивками с поучительными изречениями в рамочках. Ей хотелось рассказать матери о Сиси и надписи на вагоне метро, но сейчас все это казалось невероятным. Должно быть, у нее слишком разыгралось воображение. Ей страшно хотелось спать. На еду даже смотреть было тошно. Все, на сегодня с нее хватит.

Бездомная женщина заворочалась во сне, и один из двух здоровенных котов, спавших рядом с ней, посторонился. Он поднял голову и зафыркал на своего товарища. Оставив женщину в компании опоссума, свернувшегося клубочком у нее под боком, оба кота бесшумно зашагали ко входу в заброшенный туннель подземки. Забытый объездной путь вокруг «86-й улицы» вел их к еде.

Оба кота сами были голодны, но сейчас шли добывать завтрак для своей хозяйки. По канализационному туннелю они выбрались в парк и вышли на улицу. Когда доставочный фургон «Нью-Йорк таймс» затормозил у светофора, черный кот взглянул на пятнистую кошку и мордой указал на фургон. Машина тронулась с места, и парочка запрыгнула внутрь. Усевшись в кузове, черный вообразил гору рыбы и передал этот образ пятнистой. Проезжая мимо городских кварталов, они ждали, когда появится характерный запах рыбы. Наконец, когда фургон уже начал тормозить, пятнистая учуяла рыбу и нетерпеливо выскочила из машины. Сердито мяукнув, черный побежал следом за ней по переулку. Оба замерли, когда запах странных людей заглушил запах еды. В конце переулка собралась толпа джокеров, оскорбительных пародий на нормальных людей. Одетые в лохмотья, они рылись в помойке в поисках еды.

Мостовую прорезал луч света: кто-то открыл дверь. Хорошо одетый мужчина, здоровый, как несколько сложенных вместе оборванцев, вынес в переулок какие-то коробки. Кошки учуяли запах свежей еды.

— Пожалуйста, — толстяк обратился к замершим от изумления джокерам негромким, полным боли голосом. — Я принес вам еду, возьмите.

Немая сцена завершилась: джокеры гурьбой бросились к коробкам и принялись рвать их. Они толкались и дрались друг с другом, пытаясь добраться до лучших кусков.

— Прекратите! — закричал высокий джокер. — Мы что, совсем потеряли человеческий облик?

Джокеры остановились и отступили от коробок, и толстяк принялся раздавать им еду. Высокий взял свою долю последним.

— Сэр, мы благодарим «Козырные тузы».

В темноте переулка коты жадно наблюдали за тем, как едят джокеры. Черный обернулся к пятнистой и вообразил рыбий скелет, и они побежали обратно к улице. На 6-й авеню черный послал пятнистой образ Вонищенки. Они бежали по тротуару до тех пор, пока им не подвернулся какой-то медленно едущий продуктовый фургон. Через несколько кварталов грузовик приблизился к Китайскому базару, и черный узнал знакомый запах. Грузовик притормозил, и оба кота выскочили на землю. Они крались по темноте, стараясь не попадать под фонари, пока не добрались до открытой продуктовой лавки.

До рассвета было еще далеко, и водители разгружали свежий товар. Черный кот учуял свежую курятину и издал короткий рык, призывая подругу к действию. Пестрая прыгнула на выставленные в витрине помидоры и принялась драть их когтями.

Хозяин завопил что-то по-китайски и запустил в хвостатую мошенницу блокнотом. Но промахнулся. Мужчины, разгружавшие машину, остановились и уставились на кошку, которая явно была не в себе.

— Хуже, чем в Джокертауне, — пробормотал один.

— Вот паршивка ушастая, — добавил другой.

Убедившись, что всеобщее внимание приковано к пестрой кошке, которая самозабвенно когтила томаты, сидевший в засаде черный прыгнул в кузов фургона и схватил в зубы цыпленка. Это был невероятно крупный кот, никак не меньше сорока фунтов весом, и поднять цыпленка ему не составило никакого труда. Потом соскочил с бортика и скрылся в темном переулке. В это мгновение пестрая ловко увернулась от метлы и помчалась следом за ним.

Черный кот поджидал подругу на полпути к следующему кварталу. Когда пестрая догнала его, оба взвыли хором. Охота оказалась удачной. Они побежали обратно в парк, а оттуда к своей хозяйке. Время от времени пестрая помогала товарищу затаскивать цыпленка с мостовой на тротуар.

Вонищенкой ее как-то раз в один из нечастых моментов относительной трезвости обозвал какой-то из таких же, как она сама, бродяг, и прозвище приклеилось намертво. Ее друзья, дикая городская живность, знала ее не по имени, а по ее образу, этого было достаточно. А она сама вспоминала свое имя лишь изредка.

Женщина накинула на себя отличное зеленое пальто, которое отыскала на свалке у какого-то многоквартирного дома. Потом осторожно села, чтобы не потревожить опоссума. Так, с опоссумом на коленях и с белкой на каждом плече, она поприветствовала гордых собой котов с добычей. Легким движением, которое изумило бы тех немногочисленных бездомных, которые имели с ней дело, женщина протянула руку и почесала своих верных друзей за ушами. Одновременно с этим она нарисовала в своем мозгу мысленную картину: эта парочка, вытаскивающая наполовину объеденного костлявого цыпленка из мусорного бачка у какого-то ресторана.

Черный задрал нос и негромко фыркнул, стирая этот образ из своего сознания и сознания Вонищенки. Пестрая в притворном возмущении не то мяукнула, не то зарычала и вытянула шею по направлению к женщине. Перехватив ее взгляд, она передала хозяйке свои воспоминания об охоте: кошка размером с льва, окруженная человеческими ногами, похожими скорее на ходячие деревья. Храбрая пестрая замечает добычу, цыпленка величиной с дом. Свирепая пестрая вцепляется в человеческое горло, обнажает клыки…

Сцена померкла: Вонищенка внезапно переключила внимание на что-то другое. Пестрая возмущенно мяукнула, но тяжелая черная лапа перевернула ее на спину и прижала к земле. Пестрая утихомирилась, изогнула шею так, чтобы видеть лицо женщины. Черный кот выжидательно замер.

В мозгу всех троих проявилась картина: мертвые крысы. Потом гнев Вонищенки заставил ее померкнуть. Она поднялась, стряхнула белок и переложила опоссума на землю. Потом решительно повернулась и зашагала по направлению к одному из боковых туннелей, уходящих вниз. Черный кот бесшумно пронесся мимо нее и побежал вперед на разведку. Пестрая побежала следом за женщиной.

— Кто-то поедает моих крыс.

В туннелях было темно, хоть глаз выколи; лишь редкие очаги биолюминесценции там и сям давали немного света. Вонищенка не видела в темноте так хорошо, как ее кошки, но она могла смотреть их глазами.

Когда все трое очутились уже довольно глубоко под парком, черный почуял какой-то странный запах. Единственное, с чем он смог связать этот запах, было изменчивое существо, полузмея-полуящерица.

Еще через сто ярдов они наткнулись на разоренное крысиное гнездо. В живых не осталось ни одной крысы. Некоторые трупики были объедены. Все тела кто-то искалечил.

Вонищенка со своими спутниками наткнулись на залитый водой туннель. Женщина сделала шаг и почти по пояс очутилась в зловонной воде. Шерсть на загривке у черного кота встала дыбом, и он передал ту же картинку, что и несколько минут назад, но на этот раз чудище было даже больше. Кот предлагал всем троим выбираться из туннеля обратно. Быстро. И тихо.

Держась за скользкую стену, Вонищенка подобралась к еще одному опустошенному гнезду. Здесь кое-кому из обитателей удалось остаться в живых. В маленьких умишках образ их губителя запечатлелся как смутный силуэт немыслимо огромной и уродливой змеи. Она погасила сознания тех, чьи ранения были смертельны, и двинулась дальше.

В пяти ярдах впереди в туннеле было углубление, служившее водостоком для находившегося наверху парка. Вход туда располагался в трех футах над полом туннеля. Черный кот вздыбил загривок, прижал уши к голове и негромко зарычал. Он был перепуган. Пестрая высокомерно двинулась ко входу, но черный оттолкнул ее. Большой кот оглянулся на Вонищенку и попытался передать ей все самые негативные образы, какие только мог. Но женщина, охваченная гневом, сделала знак, что пойдет туда первой. Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание и заползла в углубление.

Сквозь решетку в потолке в двадцати футах наверху проникал скудный свет. Его серые лучи обрисовывали обнаженное тело какого-то мужчины. Он был, на взгляд Вонищенки, лет тридцати с лишним, мускулистый, но не чрезмерно. Подтянутый. Вонищенка рассеянно отметила, что он не такой истощенный, как большинство отбросов общества, которых она видела. На миг ей показалось, что он мертв — еще одна жертва загадочного убийцы. Но когда ее разум сфокусировался на нем, она поняла, что тот просто спит.

Кошки следом за ней пролезли в камеру. Черный озадаченно зарычал. Его чутье твердило ему, что след полуящерицы-полузмеи ведет именно сюда — он обрывался там, где лежал мужчина. Что-то с ним было не так — Вонищенка чувствовала это. Обычно она не пыталась читать мысли людей, это было слишком сложно: вечно что-то замышляют, интригуют… Женщина медленно опустилась на колени рядом с ним и протянула руку.

Незнакомец очнулся, увидел грязную бродяжку, которая собиралась дотронуться до него, и шарахнулся в сторону.

— Что тебе надо?

Женщина молча смотрела на него. Он сообразил, что лежит голышом, и дернулся в сторону выхода из камеры. Послышался низкий горловой рык, и ему едва удалось избежать удара когтистой лапы самого здорового кота из всех, что он когда-либо видел. На миг его охватило чувство, что он проваливается в темноту внутри собственного сознания. Потом он выскочил в главный туннель и исчез.

Кошки засыпали Вонищенку вопросами, но у нее не было ответов. Почти получилось, подумала она. В его сознании. Я почти почувствовала — что? Не успела.

Вонищенка, пестрая кошка и черный кот продолжали поиски еще почти час, но больше никаких следов странного запаха не обнаружили. Чудовище исчезло.

Бродяги, бездомные, отбросы общества и прочий уличный люд начинали свой день очень рано: именно тогда можно было отыскать самые лучшие бутылки и жестяные банки. Розмари тоже выскользнула из пентхауса ни свет ни заря. За всю ночь она почти не сомкнула глаз, а утром, зная почти наверняка, что происходит сейчас за запертыми дверьми библиотеки, сочла за лучшее уйти как можно скорее. Доны объявляли войну.

Центральный парк с его деревьями, кустами и скамейками был прибежищем для определенной части бездомных. В это погожее утро Розмари искала тех немногих, за помощь которым отвечала. Когда она добралась до второй скамейки за каменным мостиком, мужчина в лохмотьях засунул бутылку в кусты за скамейкой и вскочил на ноги. На нем была оливковая гимнастерка с темным пятном невыгоревшей ткани там, где когда-то была нашивка Джокерской бригады: «пушечное мясо». Розмари предположила, что носить эту нашивку в благополучной части города было бы просто неразумно.

— Привет, Ползун, — поприветствовала она.

Ему было под тридцать — точнее по его загорелому лицу Розмари определить не могла, и прозвище свое он заработал в армии, где его работой было разыскивать затаившихся в подземных туннелях вьетнамцев. Он продлевал свой контракт дважды. Потом решил, что повидал достаточно.

— Здорово, Розмари! Видала мои новые очки?

На его переносице красовалось самодельное приспособление: купленные где-то на 14-й улице дешевенькие солнечные очки, надставленные вокруг стекол грязной белой липкой лентой. Розмари знала, что его чересчур большие черные глаза сверхчувствительны к свету.

— Я послала запрос в отдел финансов. Но денег придется подождать. Ты же знаешь, какая там волокита — не лучше, чем в армии. — Девушка поколебалась, потом сказала: — Конечно, можешь еще обратиться в Ведомство по делам ветеранов. Они придумают что-нибудь для тебя.

— Черта с два, — быстро отозвался Ползун, и в его голосе прозвучала тревога. — Заходят туда ребята вроде меня, а потом только их и видели.

Розмари хотела сказать: «Не болтай ерунду», но потом передумала.

— Ползун, ты ведь все знаешь о подземке? Ну, о туннелях метро и всем прочем?

— Кое-что. Мне же нужен кров. Просто мне не нравится внизу. И потом, там творятся всякие ужасы. Я слышал болтовню об аллигаторах и все в том же духе. Может, все это россказни алкашей, у которых уже белая горячка, но проверять мне что-то не хочется.

— Я кое-кого ищу, — сказала Розмари.

Ползун не слушал ее.

— Там живут только самые психи. — Он что-то пробормотал. — Еще хуже, чем в Ист-Сайде. Она живет там.

Ползун ткнул в направлении старухи, которая сидела на земле под кленом. До нее было не меньше сотни ярдов, но Розмари могла бы поклясться, что на голове у женщины сидят голуби, а на плече устроилась белка. Она вскинула голову и взглянула на маленького человечка.

— Это всего лишь Вонищенка. Ее можно не бояться…

Розмари вдруг поняла, что Ползуна рядом с ней нет. Он клянчил деньги у какого-то хорошо одетого бизнесмена, который решил поразмяться и дойти до работы пешком. Девушка покачала головой со смешанным неодобрением и покорностью судьбе, а когда снова повернулась к Вонищенке, ни голубей, ни белки не было. «Что-то воображение у меня разыгралось», — подумала она, направляясь к бездомной женщине.

— Привет, Вонищенка.

Старая женщина со слипшимися сальными волосами отвернулась и устремила взгляд куда-то в парк.

— Меня зовут Розмари. Я уже говорила с вами. Я хотела найти вам хорошее место, где можно было бы жить. Помните?

Девушка присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с Вонищенкой.

Черный кот, которого она уже видела, подошел к бродяжке и принялся тереться о нее головой. Она почесала его между ушами и пробормотала что-то нечленораздельное.

— Пожалуйста, поговорите со мной. Я хочу, чтобы у вас была еда. Я хочу, чтобы у вас был кров.

Розмари протянула руку. На безымянном пальце блеснуло кольцо.

Женщина прижала колени к груди и подтянула к себе полиэтиленовый пакет, набитый ее сокровищами. Потом принялась раскачиваться взад-вперед и что-то напевать. Черный кот повернул голову к Розмари, от такого взгляда захотелось съежиться.

— Поговорим в другой раз. Я вернусь и разыщу вас.

Розмари поднялась, распрямила затекшие ноги. Лицо у нее одеревенело, и на миг ей захотелось разрыдаться с досады. Она ведь только хотела помочь — кому-нибудь, всем. Ощутить себя полезной.

Она зашагала обратно к Централ-Парк-Уэст и входу в метро. Военный совет, который затеял ее отец, напугал ее. Ей никогда не нравилось то, чем он занимался, и вся ее жизнь была попыткой вырваться из его мира, загладить все то, что он сделал, найти искупление. Грехи отцов. Розмари хотелось покоя, но каждый раз, когда ей начинало казаться, что она вот-вот обретет его, это состояние снова оказывалось недостижимым. Сиси была ее последней надеждой. Как и каждый из бродяг, которому она не смогла помочь. Должен же быть какой-то ключ к душе Вонищенки. Его не может не быть.

Розмари спустилась по ступеням, помедлила, бросила жетон в прорезь турникета, в задумчивости сошла по второй лестнице. Следом за пригородным «АА» на станцию ворвался холодный воздух. Розмари, все так же уставившись в пол, двинулась к вагону.

Когда она была уже перед самой дверью, ее глаза расширились, и она отступила на шаг назад, чем вызвала шквал недовольных взглядов и несколько ругательств в свой адрес из потока пассажиров. Последний вагон. На его стене, написанное кроваво-красной краской, горело еще одно стихотворение Сиси. Она всегда была склонна к депрессии, и Розмари безошибочно угадывала ее настроение по тому, что она писала или пела. Та Сиси, что написала эти слова, была близка к отчаянию.

Плоть и кровь,

Отвезите меня домой.

Люди в моем чреве

Отправятся вместе со мной.

Вместе со мною в ад.

Вместе со мною в ад.

Розмари подошла к вагону и увидела слова, которых — она была уверена в этом — еще секунду назад там не было.

Рози, милая Рози,

Беги отсюда, как от огня,

Рози, милая Рози,

Позабудь скорее меня.

Не плачь обо мне,

Рози, милая Рози.

«Я отыщу тебя, Сиси. Я спасу тебя». Розмари снова попыталась войти в вагон, который, как она только что поняла, покрывали обрывки песен Сиси: одни она помнила, другие видела в первый раз. И снова вагон не пустил ее. Тяжело дыша, с широко распахнутыми глазами, Розмари провожала взглядом уходящий в туннель поезд. И задохнулась от ужаса, когда по стенкам вагона потекли кровавые слезы.

«Пресвятая дева Мария, матерь божья…» — ни с того ни с сего всплыли в памяти откуда-то из детства слова молитвы. На краткий миг она задумалась, не грядет ли и в самом деле конец света, не предвещают ли войны и смерти, джокеры и ненависть предсказанное наступление апокалипсиса.

Стоял полдень.

Американские «Б-52» бомбили Ханой и Хайфон. Куангчи грозил пасть: вьетнамцы перешли в наступление. В Вашингтоне политики названивали друг другу и взахлеб обсуждали недавний ночной взлом. Всех занимал вопрос: туз Дональд Сегретти[80] или нет?

На Манхэттене, как обычно, все куда-то неслись сломя голову. На Гранд-Централ-Стейшн Розмари Малдун принялась оглядываться в поисках какого-нибудь оборванного силуэта, за которым можно было бы пристроиться и пробраться в темноту подземных туннелей. В дюжине кварталов к северу Джек Робичо занимался своим обычным делом: колесил в вечном мраке на своем крошечном электрокаре и туннель за туннелем проверял пути. А где-то под заброшенным ответвлением «86-й улицы», точно под южным берегом озера в Центральном парке, на грани сна и яви парила Вонищенка, согреваемая теплом тел котов и прочей своей живности.

Полдень. Война под Манхэттеном набирала обороты.

— Позвольте мне процитировать вам слова из одной речи, которую как-то произнес сам дон Карло Гамбионе, — произнес Фредерико Мачелайо по прозвищу Мясник.

Он обвел суровым взглядом группы главарей с их боевиками, собравшиеся вокруг него в зале. В тридцатые годы это громадное помещение служило подземной ремонтной мастерской для городского транспорта. Перед войной ее закрыли и запечатали, когда было решено сосредоточить все технические службы за рекой. Вскоре семья Гамбионе откупила эту площадку и стала использовать ее для хранения оружия и прочей контрабанды как перевалочный пункт, а время от времени и как кладбище.

Мясник возвысил голос, и его слова разнеслись по всему помещению.

— Что будет иметь для нас значение в этом бою, это две вещи: дисциплина и верность.

Малыш Ренальдо стоял поодаль от всех вместе с Фрэнки и Джоуи.

— Не говоря уж об автоматах и взрывчатке, — ухмыльнулся он.

Джоуи и Фрэнки переглянулись. Фрэнки пожал плечами.

— Провидение, пушки и победа, — проговорил Джоуи.

— Мне скучно, — заметил Малыш Ренальдо. — Хочется пойти пострелять.

Джоуи сказал погромче, чтобы услышал Мясник:

— Эй, мы собираемся задать перцу каким-нибудь алкашам или кому? Кого можно мочить? Только черных? Или джокеров тоже?

— Нам неизвестно, кто их союзники, — сказал Мясник. — Мы знаем, что они будут действовать не в одиночку. Среди них есть и перебежчики из наших рядов, которые помогают им ради денег.

Безумная ухмылка Малыша Ренальдо заиграла шире.

— Зона свободного огня,[81] — проговорил он. — Ух ты!

— Черт! — рявкнул Джоуи. — Ты ведь там не был.

Малыш Ренальдо прищелкнул пальцами.

— Зато смотрел киношку с Джоном Уэйном.[82]

Тонкие губы Мясника растянулись в холодной улыбке.

— Любого, кто будет вам мешать, отправляйте в расход.

Группы начали расходиться: разведчики, отделения, взводы. Люди были вооружены винтовками «М-16», несколькими пулеметами «М-60», гранатами и гранатометами, ракетами, слезоточивым газом, пистолетами и ножами, а взрывчатки «С-4» у них было столько, что хватило бы разнести в клочья что угодно.

— Эй, Джоуи, — позвал Малыш Ренальдо. — Кого стрелять будешь?

Джоуи со щелчком вставил магазин в свой «АК-47». Это оружие не принадлежало к арсеналу дона Гамбионе. То был его собственный трофей. Он погладил полированное дерево ложа.

— Наверное, аллигатора.

— Кого-кого?

— Ты что, вообще газет не читаешь? Там только и пишут что о гигантских аллигаторах, которые водятся в метро.

Малыш Ренальдо взглянул на него с сомнением и передернулся.

— Джокеры — это одно. А драться со здоровенными зубастыми ящерицами я не нанимался.

Джек совершенно потерял счет времени. Он знал, что уже очень давно перевел свой электрокар с основного пути на подъездной. Что-то было не так. Он решил проверить кое-какие редко используемые ветки. Как будто холодная льдинка покалывала в позвоночнике где-то над копчиком.

Он слышал поезда, но они проносились вдалеке. Туннели, по которым он ехал, почти не использовались — разве что в качестве объездных маршрутов в случае затора, возгорания путей или прочих неполадок на основном пути. Кроме того, до него доносились какие-то далекие отзвуки, которые очень напоминали стрельбу.

Джек запел. Он пел всякую ерунду, которую помнил еще с детства. Начал с «Кружева шантийи» «Биг Боппер» и «Эй-Тет-Фи» Клифтона Шенье, продолжил попурри из репертуара Джимми Ньюмана и «Дождя в моем сердце» Слима Харпо. Он дернул за рычаг и двинул свой электрокар на ветку, которую не проверял уже как минимум год, когда мир вдруг распорола пополам вспышка красно-рыжего пламени. Тьма раскололась на куски, и в барабанные перепонки ему ударила волна воздуха, а он и его электрокар кувырком полетели в разные стороны.

Не успел он проговорить: «Какого дья…» — как его швырнуло на камни дальней стены туннеля, и он сполз на пол. Какое-то время он пребывал в шоке от удара и вспышки. Потом заморгал и понял, что видит клубы дыма, которые освещают огни фонариков.

Послышался голос:

— Господи, Ренальдо! Мы же не на танк шли.

Другой голос произнес:

— Мне даже жаль, что так вышло. Он пел, как Чак Берри, а пришлось его убить.

— Что ж, — сказал третий, — этот, по крайней мере, должен был стать привидением.

— Сходи проверь, Ренальдо. Скорее всего, этот бедняга превратился в фарш, но лучше убедиться наверняка.

— Угу.

Огни приблизились, колеблясь в рассеивающемся дыму.

«Сейчас меня прикончат», — подумал Джек, вдруг мысленно перейдя на диалект своего детства. Сначала эта мысль была бесстрастной. Потом ее окрасил гнев. Он позволил этому чувству овладеть им. Гнев разгорался, превращаясь в ярость. Адреналиновые всплески терзали его нервные волокна. Джек ощутил ту волну, которую всегда считал предвестником превращения в loupgarou.[83]

— Эгей, похоже, я что-то заметил! Слева от тебя, Ренальдо.

Тот, кого назвали Ренальдо, приблизился.

— Да, он здесь. Сейчас я позабочусь о нем.

Он поднял ружье и прицелился, крепко прижав фонарь к ложу.

Это стало последней каплей. «Ах ты поганый сукин сын!»

Боль, долгожданная боль пронзила его тело. Мозг съежился, сознание начало нескончаемый спуск к уровню примитивной рептилии. Тело удлинялось и утолщалось; челюсти выдвинулись вперед, на них в изобилии проклюнулись клыки. Он ощутил все свое длинное, безупречно подтянутое тело, замерший в равновесии хвост, а также — невыразимую силу во всей ее полноте.

А потом увидел перед собой добычу.

— Боже правый! — вскричал Малыш Ренальдо.

Его палец, лежащий на крючке «М-16», свело. Первая трассирующая очередь заглохла. Дать вторую он не успел.

Существо, еще несколько секунд назад бывшее Джеком, бросилось вперед, сомкнуло челюсти на поясе Ренальдо, разрывая зубами его плоть. Фонарик закружился в воздухе, упал наземь и погас.

Все остальные начали палить куда попало.

Аллигатор улавливал крики и вопли. Запах ужаса. Хорошо. Охота была легче, когда жертва сама выдавала себя. Он бросил тело Ренальдо и двинулся на свет, оглашая туннель вызывающим рыком.

— Ради всего святого, Джоуи! Помоги мне!

— Держись. Я не вижу, где ты!

Коридор был узким, и, разрываясь между двумя одинаково соблазнительными целями, аллигатор вертелся на тесном пятачке. Он увидел вспышки огня, почувствовал, как что-то ужалило его, еще и еще — главным образом в хвост. Он услышал вскрик жертвы.

— Джоуи, оно сломало мне ногу!

Снова вспышки. Взрыв. Едкий дым защипал ему ноздри. С потолка полетели неровные каменные глыбы. Прогнившие балки затрещали. Цемент рухнул. Часть пола под ним подалась, и его двенадцатифутовое тело тяжело покатилось кувырком по образовавшемуся склону. Сверху повалили дым, пыль и твердые обломки.

Аллигатор с размаху рухнул на тонкий металлический люк, который никогда не был рассчитан на подобные нагрузки. Алюминий разорвался, словно холст, и он полетел в открытую шахту, пока не угодил в паутину из деревянных балок. Сверху на него посыпался дождь из обломков. Потом все утихло, как сверху, так и снизу. Когда он попытался изогнуть свое тело, у него ничего не вышло. Точно поперек носа у него лежала тяжелая деревянная балка, невозможно даже раскрыть челюсти. Он попытался взреветь, но звук получился похожим скорее на приглушенное урчание. Его силы убывали: шок брал свое.

Он не хочет умереть здесь, потому что должен испустить последний вздох в воде. Но еще сильнее аллигатору не хотелось умирать голодным.

В душе Вонищенки шелохнулось чувство, которого она не испытывала очень давно, — симпатия к Розмари Малдун. Она знала: девушка хочет помочь, но как же объяснить, что ей не нужна помощь? Озадаченная этим чувством, Вонищенка поняла вдруг еще одну вещь. Для счастья ей вполне хватает любви и компании ее друзей, пусть среди них и нет ни одного человека.

У нее было теплое место для ночлега. Ее убежище под Центральным парком располагалось неподалеку от паровых труб, и она постепенно навела там уют. Сломанное красное директорское кресло было единственным предметом мебели, но зато пол устилали тряпки и одеяла. К одной стене была прислонена картина на бархате, изображающая львов в саванне, а в углу стояла деревянная статуэтка леопарда. У леопарда, правда, недоставало одной ноги, но он все равно занимал почетное место.

Дремля в заброшенном туннеле станции «86-я улица», Вонищенка вдруг вспомнила ту, кем когда-то была, — Сюзанну Мелот. Волна боли, которая обрушилась на ее мозг, прервала воспоминания. Крик был такой силы, что черный кот застонал от боли, а затем передал женщине тот же самый образ, что и когда они искали существо, напавшее на крыс. Вонищенка мысленно согласилась. Существо походило на гигантскую ящерицу, но почему-то не производило впечатление животного. И оно было ранено.

Вонищенка со вздохом поднялась на ноги.

— Нужно разыскать его, а не то не видать нам тишины и покоя.

Черный явно не был в восторге от такого решения — пока не нахлынула новая волна муки. Он рыкнул и бросился в туннель, вход в который находился слева от их убежища. Пестрая кошка уловила лишь отзвук боли, пронзившей Вонищенку и черного, и пестрая распласталась по земле, прижав уши. В сознании Вонищенки возник образ черного кота, и пестрая метнулась в туннель следом за ним. Вонищенка приказала кошке подождать ее, и они вдвоем двинулись по следам черного кота и раненого чудища.

Нашли их они не сразу. Существо действительно больше всего напоминало великанскую ящерицу. Оно застряло под рухнувшими обломками крепежа в недостроенном туннеле. Черный устроился в нескольких футах поодаль, глядя на невиданное страшилище.

Женщина взглянула на застрявшее существо и рассмеялась.

— Выходит, в метро действительно водятся аллигаторы. — Ящерица дернула хвостом, осыпая камни. — Но ты не простой аллигатор, верно?

Ей с кошками не под силу было освободить гигантскую ящерицу. Вонищенка наклонилась и оглядела балки, зажавшие зверя, потом послала мысленный призыв своим друзьям. Она протянула руку и погладила аллигатора по голове, пытаясь успокоить его образами своего сознания: он то впадал в забытье, то снова приходил в себя.

Животные подходили постепенно. Женщина давала каждому поручение в соответствии с его возможностями, поддерживая хрупкий мир. Крысы грызли дерево, пару диких собак использовали как живую силу, опоссумы и еноты оттаскивали небольшие камни. Когда мелкий мусор расчистили, а балки и доски сдвинули или перегрызли, Вонищенка начала вытаскивать аллигатора. Она тянула его, а он сопротивлялся — в промежутках пытался высвободиться Джек. В конце концов полумертвый от усталости и ран аллигатор очутился на коленях у Вонищенки. Черный кот и пятнистая кошка сказали помогавшим, что те могут уходить.

Кошки наблюдали за тем, как женщина почесывает аллигатора под нижней челюстью, успокаивая его. У них на глазах длинная морда и хвост начали укорачиваться. Чешуйчатая шкура превратилась в гладкую бледную кожу. Короткие толстые лапы удлинились и стали руками и ногами. Несколько минут спустя они уставились на израненное обнаженное тело мужчины, которого в прошлый раз нашли в туннеле. Когда происходило это изменение, в какой-то неуловимый миг Вонищенка вдруг поняла, что больше не может управлять этим существом и читать его мысли — была упущена какая-то критическая точка на пути от зверя к человеку.

Через несколько минут он зашевелился. Потом с усилием сел. В льющемся сверху тусклом свете Джек узнал Вонищенку — это была та самая старуха, которую он видел позавчера.

— Что произошло? Я помню, как наткнулся на кучку психов с пушками, а потом все перемешалось. — Он попытался сфокусироваться на старухе, которая упорно продолжала двоиться. — Наверное, у меня сотрясение мозга.

Женщина пожала плечами и ткнула в груду рухнувших с крыши балок, сваленную рядом с ним. Джек пригляделся и различил на земле и на стенах вокруг места обвала следы сотен лап. В самом центре разрушений виднелся еще и отпечаток чудовищного хвоста.

— Господи Иисусе, только не это! — Джек обернулся к Вонищенке. — Когда вы пришли сюда, что вы увидели?

Она сидела вполоборота от него и все так же молчала. Ее губы под сальными волосами дрогнули в странной улыбке. Сумасшедшая?

— Merde! Во что же я вляпался? — Черные лапы, упершиеся ему в грудь, едва не опрокинули его навзничь. — Полегче, приятель. Ни разу еще не видел такой здоровой кошки с тех самых пор, как убрался с болот. — Черный кот со странной внимательностью смотрел ему в глаза. — Да в чем дело?

— Он хочет знать, как ты это делаешь. — Голос старой женщины совершенно не вязался с ее обликом. Он был молодым, и в нем прозвучала смешинка. — Будь осторожен. Так ты далеко не уйдешь. — Она начала снимать пальто.

— Mon Dieu. Спасибо.

Чувствуя, как пылают у него щеки, Джек кое-как натянул пальто на себя. Оно закрывало его от шеи до колен, но рукава доходили ему только до локтей.

— Где ты живешь? — Старуха смотрела на него безо всякого выражения.

Джек мысленно поблагодарил ее за тактичность.

— За Бродвеем, около станции «Сити-Холл». Мы далеко от путей? — С Джеком давно не было такого, чтобы он не понимал, где находится, и это ощущение совсем ему не понравилось.

Вонищенка в ответ двинулась ко входу в туннель. Когда она повернула направо, то даже не оглянулась, чтобы посмотреть, не отстал ли он.

— Чудная она немного, твоя хозяйка. Не в обиду ей будь сказано, — заметил Джек черному коту, который шествовал перед ним.

Кот поднял на него голову, фыркнул и дернул хвостом.

— Что, хочешь сказать: уж кто бы говорил, да?

Хотя Джек пытался не отставать от старухи, он быстро остался позади. В конце концов она обернулась на призыв кота, вернулась назад и подставила Джеку плечо.

Когда они подошли к станции «57-я улица», Джек наконец начал узнавать туннели. Его поразила та перемена, которая произошла с Вонищенкой, едва они ступили на платформу. Хотя она все еще поддерживала его, казалось, что все обстоит ровно наоборот. Теперь она не шагала, а волочила ноги, не поднимая головы. Пассажиры, столпившиеся на платформе, брезгливо посторонились.

Подъехал поезд. Последний вагон покрывали странно яркие граффити. Вонищенка потянула Джека именно к этому вагону. Джек успел на ходу прочесть кое-какие из наиболее связных фраз.

Ты не такой, как все?

Твоя душа в огне?

Пылаешь изнутри?

Пламя нас всех пожирает,

Но умереть не дает.

Пламя вечно пылает,

Пламя не угасает.

Джеку показалось, что некоторые строки меняются прямо у него на глазах, но это, должно быть, было последствием сотрясения мозга. Вонищенка втащила его внутрь. Двери сомкнулись, оставив несколько очень недовольных пассажиров на платформе.

— Станция?

«Старуха не слишком-то щедра на слова, если вообще их произносит», — подумалось ему.

— «Сити-Холл».

Джек обмяк, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Он не заметил, что сиденье подстроилось под его тело так, чтобы ему удобнее было спать. И не обратил внимания на то, что двери не открылись больше ни разу, пока поезд не остановился на его станции.

Котам поездка на метро пришлась совсем не по вкусу. Пестрая кошка была перепугана насмерть. Прижав уши и распушив хвост трубой, она прильнула к боку Вонищенки. Черный кот яростно когтил пол вагона. Он был какой-то странный, не вполне обычный. Тепло и странный запах тоже сбивали с толку.

Вонищенка попыталась сосредоточиться на внутренности темного вагона. В нем вообще не было острых углов. Боковым зрением она заметила какие-то темные, расплывчатые тени. «Я не испытывала ничего подобного с тех пор, как завязала с кислотой», — подумала она. Ее сознание протянулось мимо котов и Джека чуть дальше. Она ощутила мимолетное прикосновение к кому-то, кого не могла назвать. Но ее затопило чувство всепоглощающего покоя, теплоты и защищенности.

Она осторожно откинулась на сиденье и погладила пеструю кошку.

— Мы дома, — объявил Джек.

Он уже пришел в себя настолько, что смог провести их крошечную процессию по станции «Сити-Холл», мимо череды технических чуланов, в другой лабиринт заброшенных туннелей. Если надо было, он включал, а потом выключал свет на том или ином участке пути к дому. Наконец он открыл последнюю дверь, отошел в сторону и сделал Вонищенке и кошкам знак входить внутрь. И гордо улыбнулся, когда они принялись оглядывать длинную комнату.

— Ничего себе.

При виде богатой обстановки Вонищенка поморщилась. Первое, что бросалось здесь в глаза, это алый бархат и разлапистые диваны.

— Ты все-таки моложе, чем кажешься. Я отреагировал точно так же. Это напомнило мне каюту капитана Немо.

— «Двадцать тысяч лье под водой».

— Верно. Ты тоже его видела. Это был один из первых фильмов, которые я посмотрел в нашем кинотеатре.

Они спустились по устланной малиновой ковровой дорожкой лестнице с позолоченными стойками, между которыми висели роскошные бархатные канаты. Обе кошки бежали перед ними, и пестрая перескакивала через викторианские кресла, как через барьеры. Кроме электрического освещения, здесь были еще и газовые рожки, придававшие комнате атмосферу прошлого века. Черный кот прошествовал по персидскому ковру до края платформы и вопросительно оглянулся на людей.

— Он хочет знать, что это такое и что находится за той дверью. — Вонищенка поддерживала Джека, помогая ему спуститься по лестнице. — Тебе нужно лечь.

— Уже скоро. Это мой дом, а за той дверью — моя спальня. — Они двинулись через комнату. — Это был первый подземный туннель в Нью-Йорке, его построил человек по имени Альфред Бич после войны между Севером и Югом. Его длина всего два квартала. Боссу Твиду[84] он не понадобился, поэтому его закрыли, а потом — просто забыли. Я наткнулся на него вскоре после того, как начал работать на Управление городского транспорта. Не знаю, почему он сохранился в таком виде, но мне здесь нравится. Пришлось только немного прибраться, и все. — Они дошли до конца комнаты, и Джек потянул за ручку богато украшенной литой бронзовой двери. Круг в центре повернулся. — Раньше здесь был вход в пневмопровод.

— Кто бы мог подумать.

Вонищенка с удивлением отметила, что этот туннель почти пуст. Его обстановка состояла из самодельной кровати, сколоченной из сосновых досок, столь же топорного книжного шкафа и простого сундука.

— Все удобства. Даже полная коллекция комиксов про Пого.[85]

Джек с невинным видом взглянул на Вонищенку, и она рассмеялась, но тут же сама себе изумилась.

— Где у тебя йод? — поискала она глазами аптечку.

— Я его не держу. Можешь передать мне парочку? — Он указал на паутины.

— Смеешься?

— Лучшая припарка на свете. Меня этому бабушка научила.

Когда Вонищенка снова повернулась к нему, он успел натянуть шорты, а рубаху держал в руке. Она передала ему комок паутины и помогла перевязать самые серьезные ссадины.

— И как же ты докатилась до подземелий?

Джек, слегка поморщившись, растянулся на кровати, а Вонищенка осторожно пристроилась на краешке.

— Несколько лет назад меня выпустили, и я снова оказалась на улице. Больше некуда было идти. Встретила черного кота, заговорила с ним, а он ответил. Потом то же самое было с многими другими животными. По крайней мере с теми, которые не были домашними. Я справляюсь. Мне не нужны люди. Мне с ними неуютно. Они всегда приносят мне одни несчастья. Знаешь, я могу говорить и с тобой тоже, когда ты в другом облике. В городе меня зовут Вонищенкой. Раньше у меня было другое имя, но я о нем не вспоминаю.

— А мое прозвище — Джек-ассенизатор.

В его голосе прозвучала горечь, резко контрастировавшая с мерным речитативом Вонищенки. В клубке охвативших его эмоций она уловила сдерживаемые крики, яркие огни, страх — и тоску по убежищу на болотах.

— Оно было там… то существо. Кто ты такой?

Вонищенка была в замешательстве; никогда прежде она не встречала такой гибрид человека с животным, с которым она могла общаться лишь время от времени.

— Я — это и я, и оно. Ты же видела.

— Ты можешь управлять этим? Можешь меняться по собственной воле?

— Ты когда-нибудь видела Лоуренса Тэлбота в роли человека-волка? Я превращаюсь, когда теряю власть над собой или когда позволяю зверю взять верх. Это проклятие преследует меня не только в полнолуние, оно преследует меня все время. Там, откуда я приехал, о loupgarou ходят легенды. Все кажёны[86] верят в него. И я тоже верил, когда был молодым. Я очень боялся, что причиню кому-нибудь вред, поэтому решил уехать как можно дальше. Нью-Йорк показался мне достаточно далеким местом. Здесь я никого не знаю, и меня никто не волнует.

Теперь его глаза были устремлены на нее, а не в прошлое.

— Зачем ты притворяешься? Тебе же не больше сорока пяти.

— Мне двадцать шесть. — Она взглянула на Джека, гадая, почему это его волнует. — Так меня меньше достают.

Сквозь открытую дверь Джек бросил взгляд на часы на противоположной стене.

— Я что-то проголодался. А ты?

Спасти Сиси. То, что поначалу казалось отличной идеей, на поверку обернулось кошмаром. Розмари пристроилась к каким-то бродягам и следом за ними вошла в лабиринт туннелей под станцией «Гранд-Централ». Сначала она пыталась расспрашивать о Сиси всех встречных. Но чем дальше в затхлые коридоры она забиралась, тем меньше было этих встречных. Свет проникал сюда лишь сквозь случайные решетки люков или от коптящих костерков бродяг. Страх и усталость уже начинали брать свое: она то и дело спотыкалась и падала в грязь, покрывавшую дно туннеля.

В какой-то кошмарный миг на нее с мерзким хохотом набросилось грязное существо. Она отбилась от него, но сумочку ей все-таки отстоять не удалось. Розмари безнадежно заблудилась. Время от времени до нее доносились звуки, похожие на выстрелы и взрывы.

«Я в аду», — подумалось ей.

Впереди вспыхнули две светящиеся точки — как маячки во тьме. Она подошла ближе, но они отступили. Переливчатые зеленые огоньки зачаровывали ее.

Точки остановились, и девушка увидела кота, сжавшегося в комочек во мраке. Отступив на несколько шагов и угрожающе рыча, он не сводил глаз с Розмари, которая приближалась к раненой кошке, его подруге. Ее грудь была раздавлена, одна лапа почти оторвана от тела — животное умирало. Охранявший ее кот не мог допустить, чтобы ей причинили новую боль. Когда Розмари услышала негромкое жалобное мяуканье, она забыла о глазах и присела на колени рядом с изувеченной кошкой. Сделать ничего было нельзя, но Розмари взяла животное на руки. Кошка замурлыкала, захрипела и испустила дух.

Охранявший ее кот поднял голову и издал протяжный прощальный вой, потом развернулся и убежал во тьму.

Розмари опустила тельце на землю, уложила голову и лапы поудобнее, уселась рядом и заплакала. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она зашагала на звук выстрелов, задыхаясь от рыданий.

Совершив набег на холодильник — Вонищенка еще могла понять, как в «Кон эд»[87] не заметили отвода электричества, но каким образом сюда удалось спустить холодильник? — Джек вернулся в спальню и уснул. Женщина со своими кошками обследовала владения Джека — помимо всего прочего, она убедилась, что они смогут открыть дверь, которую он запер на ключ, когда они входили.

Эти владения оказались не слишком обширны. Вонищенка уселась на набитый конским волосом диванчик. Черный кот последовал ее примеру, а пестрая кошка продолжила развлекаться: перебиралась через комнату так, чтобы ни разу не ступить на пол. Вонищенка погрузилась в размышления и — впервые за многие годы — не пригласила кота присоединиться к ней. Жизнь, которую вел Джек, изумила ее. Теперь ее собственное существование, блуждание от одного временного ночлега к другому, от одной кучки тряпья к другой внезапно показалось ей неправильным, полным тягот, которых она прежде не замечала.

Они с Джеком обсудили вероятность того, что они оба — тузы. Вирус разрушил жизни обоих. Ей никогда уже не стать тем невинным ребенком, каким она была до того, как кислота вкупе с инопланетным вирусом затопили ее разум восприятием животного мира. Ей-то казалось, что у нее было тяжелое детство. Именно поэтому она сбежала из дома. Но каково было Джеку — расти, считая себя чем-то вроде оборотня, существа, проклятого Богом?

С чего она вдруг так разоткровенничалась с ним? Во всем городе не было ни одной живой души, которая знала бы о ней столько, сколько знал теперь Джек. Наверное, потому, что они были похожи: оба знали, каково быть не таким, как другие, и уже перестали пытаться стать «как все».

Когтистая лапа, вцепившаяся в тыльную сторону ладони, вернула ее к реальности. Ее глаза встретились с глазами черного кота, и в ее сознание хлынули леденящие кровь образы: вот автоматные очереди прошивают крысиные гнезда; вот самка опоссума, насмерть перепуганная человеческими криками, мчится куда-то, не разбирая дороги, а детеныши цепляются за ее спину, и один из них падает и гибнет; вот коты пытаются спастись бегством; вот кошка-мать отчаянно сражается за своих котят, но граната уничтожает всех, кроме матери, у которой почти оторвана лапа; вот женщина, ужасно похожая на ту надоедливую социальную работницу, баюкает умирающую кошку. И кровь, кровь повсюду — кровь тех, которые были ее единственными друзьями.

— Котята! Как они могут!

Вонищенка вскочила и поняла, что ее колотит.

— Что случилось?

Из комнаты, разбуженный ее криком, появился сонный Джек.

— Они убивают их! Я должна их остановить.

Женщина, сжав кулаки, двинулась к лестнице, сопровождаемая кошками.

— Одну я тебя не пущу.

Джек метнулся обратно в спальню, схватил зеленое пальто Вонищенки, фонари, пару кедов и тоже взбежал по лестнице.

Кеды он надевал на ходу, поэтому нагнал своих новых знакомых только у первого разветвления туннеля.

— Не туда.

Джек остановил троицу, когда они уже свернули в правый коридор. Сунул Вонищенке ее пальто. Потом мазнул фонариком по входу в другой тоннель.

— Мы же отсюда входили. Он просто выведет тебя обратно в метро. До парка есть более короткий путь. У меня тут дрезина. Идем со мной.

Джек дождался кивка Вонищенки и стремительно нырнул в левый коридор.

Чем ближе они подходили к Центральному парку и брошенному электрокару, тем отчетливей становились картины бойни в сознании Вонищенки. Когда они оказались перед следующим разветвлением туннелей, Джек поднял голову и принюхался.

— Кто бы они ни были, пороха у них хватит на целую армию. Есть какой-нибудь план?

— Нужно выяснить, кто они такие, чтобы понять, как остановить их. Верно?

— Готов биться об заклад, что это мои старые приятели, mes amis, с ружьями, но я понятия не имею, кто этим всем заправляет.

В мозгу у нее всплыла картина: черный кот рядом с ней, а пестрая кошка — с Джеком.

— Прекрасно. — Вонищенка потрепала по голове большущего черного кота. — Хорошая мысль.

— Что еще за мысль?

— Черный считает, что нам следует разделиться, пока не выясним, что происходит. Если с каждым из нас будет по кошке, то мы сможем оставаться… э-э…

— На связи. Да. Ты хотя бы можешь видеть, что происходит. — Джек задумчиво кивнул. — Раньше я любил смотреть боевики, но тут у меня плохой прием. Идемте, сержант! — обратился он к пестрой кошке, которая поскакала впереди него. — Bon chance!

Вонищенка кивнула и зашагала в противоположном направлении.

В кромешной темноте, которую едва рассеивали мечущиеся лучи света от фонариков на касках вооруженных людей, дон Карло Гамбионе обозревал разгром, постигший его королевство.

Его помощник проговорил извиняющимся тоном:

— Дон Карло, боюсь, ребята немного переусердствовали.

Дон Карло взглянул на распростертые на земле тела в свете фонарика Мясника.

— В таких делах излишнее усердие не помешает, — заметил он.

— Мы отыскали их штаб, — доложил Мясник. — Наши ребята обнаружили его меньше часа назад. — Он ткнул пальцем в карту. — В районе «86-й улицы». Под парком. Неподалеку от озера. Судя по его виду, там постоянно кто-то живет. Тогда я вызвал вас.

— Очень признателен. Я хочу присутствовать при том, как пламя восстания наших врагов будет затушено. Я уверен, они не просто так подняли головы именно сейчас. — Дон Карло возвысил голос. Мясник смотрел на него во все глаза. — Мне нужны их головы. Мы насадим их на острия решетки на перекрестке Амстердам-стрит и 110-й улицы. — Его глаза в свете фонарей свирепо сверкнули.

Мясник осторожно коснулся запястья дона.

— Пожалуй, нам лучше подняться наверх, Padrone. Я велел ребятам подождать на месте, но они так… так рвутся в бой.

Взгляд дона Карло был устремлен на тела, усеивавшие грязный бетон, на пропитанное кровью тряпье.

— Какая трагедия! Боль, всюду боль…

Он взглянул на тело, распростертое у его ног. Это был белый мужчина с нелепо разбросанными длинными руками и ногами, как у сломанной марионетки. Изрезанное морщинами и обожженное солнцем лицо даже после смерти не было спокойным. Лишь мука отражалась в чересчур больших темных глазах. В луже крови, которая уже натекла из его головы, валялись расколотые самодельные очки. Дон Карло машинально провел носком начищенного до блеска ботинка по плечу выцветшей гимнастерки.

— Этот был настоящим джокером из джунглей…

Голос у него сорвался.

Дон Карло отвел глаза. Он распрямил плечи, черпая силы из почти религиозной уверенности в том, как должен поступить. Он склонился ближе к сосредоточенному лицу Мясника.

— То, что мы делаем… — проговорил он. — Это печально, очень печально. Но иногда нам приходится наносить удар и даже уничтожать тот образ жизни, который нам дорог, чтобы сохранить его.

Вопреки напускной храбрости — «и чего ради я пытаюсь произвести впечатление на эту оборванку?» — Джек, не торопясь, двигался по туннелям. Дорога до парка была долгой, и он снова начал ощущать боль. Стоило ему уловить какой-нибудь шум, как он замирал на месте. Пестрая кошка демонстрировала потрясающую выдержку. Она забегала футов на пятьдесят вперед и возвращалась, если путь был чист. Джек отчаянно жалел, что не может поговорит с ней.

Теперь звуки были не только воображаемые, они становились громче. Джек начал слышать нечленораздельные крики. Каждый выстрел или взрыв заставлял его вздрогнуть. Фонарь он выключил из страха, что кто-нибудь может его заметить, и даже вымазал лицо грязью. Теперь пестрая кошка держалась в нескольких футах поодаль.

Впереди послышался топот тяжелых ботинок по бетону. Он попятился и в тот же миг наткнулся на одного из охотников, для которого это столкновение стало такой же неожиданностью, как и для него самого.

— Что за дьявольщина? Джоуи! Джоуи, я поймал одного!

Мужчина в каске с фонарем несильно ударил Джека прикладом по голове.

— Где он, Слай?

Приклад слегка оцарапал кожу. Джек увернулся от луча света и бросился бежать в тупик. Ему хотелось вжаться в стену. Очень жаль, что он не может превращаться во что-нибудь полезное, вроде бетона или грязи. Едва эта мысль промелькнула у него в мозгу, как он ощутил знакомый зуд, который означал, что его кожа начинает покрываться чешуей. Джек подавил его, замедлив дыхание и взяв себя в руки. Больше сейчас от него ничего не требовалось. Да где же пестрая кошка? Вонищенка убьет его, если с ней что-нибудь случилось.

— Он должен быть где-то здесь, Джоуи. Ему некуда отсюда деваться, — прозвучал в дюйме от него грубый голос.

— Брось гранату и сваливаем отсюда. Нам приказано уничтожить их базу.

— Ай, Джоуи, брось!

— Слай, ты совсем спятил. Давай, парень, кидай.

Послышался звон металла о камень. Джек еще успел уловить вспышку света от гранаты, прежде чем всплеск адреналина стер его сознание. «Merde», — была его последняя сознательная мысль.

Грохот взрыва вызвал обвал камней, но на этом участке строительные работы не велись. Крыша выдержала.

— Проверь, чтобы все было в порядке, Слай.

— Ладно, Джоуи. Спасибо.

Слай пользовался репутацией почти такого же законченного психа, как Малыш Ренальдо.

«Почему я?» — спросил себя Джоуи.

— Ничего не осталось. Какое-то тряпье и один кед. Правый.

— Тогда идем. У нас еще много дел.

Ни один из них не заметил пеструю кошку, устроившуюся на выступающем из стены камне почти под самым потолком. Она спрыгнула на землю и осторожно пробралась сквозь изорванную и окровавленную одежду. Она передала эту картинку Вонищенке и отправилась ей навстречу.

Вонищенка бесшумно остановилась у дальней стены ответвления на «86-ю улицу». Она ласково потрепала пеструю кошку и так тщательно, как только могла, попыталась прикинуться безобидной старухой. Черный кот предупредил ее, что приближаются мафиози, но она не успела уйти. Их было слишком много, чтобы сопротивляться, поэтому она безропотно подошла к ним. Теперь она молча смотрела на погром, который они учинили в ее жилище. Ее единственный защитник безотрывно смотрел на дона Карло.

— Должно быть, им как-то удалось ускользнуть, — извиняющимся тоном проговорил Мясник.

— Мне нужны их головы, — снова сказал дон Карло. Он оглянулся и увидел картину на бархате в дешевенькой деревянной раме: стая львов подкрадывается к пасущимся в саванне зебрам. Один угол был оторван.

— Дон Карло, сэр, я…

Это был Джоуи.

— Что еще?

— Там Мария, дон Карло. Я наткнулся на нее в одном из туннелей.

Джоуи подвел Розмари к отцу. Она, казалось, не видела его, да и вообще ничего вокруг себя не замечала. Ее взгляд был пустым, почти безмятежным. Она походила на безвольную тряпичную куклу, потерянную кем-то в туннеле.

Дон Карло взглянул на нее сначала с изумлением, потом с тревогой.

— Мария, что случилось, mia? Джоуи, что с ней произошло?

— Не знаю, дон Карло. Она уже была такая, когда я ее нашел.

Вонищенка взглянула на нее из-за спутанных волос.

— Розмари, ты-то зачем во все это влезла? Эти социальные работники… вечно они всюду суют свой нос, — пробормотала она вполголоса.

Охранник обернулся на ее голос, но покачал головой и вновь отвернулся.

— Позаботься о ней вместо меня, Джоуи, пока я не закончил с этим. — Дон Карло обернулся к Мяснику и спросил: — Старухе что-нибудь известно?

— Сейчас выясним.

В луче света блеснуло лезвие стилета Мясника: он двинулся к женщине. Потом остановился и внимательно прислушался.

Все, кто находился в туннеле, также напряженно слушали. Рокот, который сначала казался шумом очередного поезда, приближался, и слишком стремительно. Из западного туннеля послышались вопли, потом крик боли, и из темноты выехал вагон метро, хотя пути были взорваны, а контактный рельс отсутствовал. Вагон горел белым фосфоресцирующим светом, как дух мщения. На маршрутной табличке значилось: «СиСи пригородный». Он остановился в центре толпы. Ослепительно яркие узоры на его боках изменялись так быстро, что прочитать их было невозможно.

— Сиси! — Розмари, стоявшая в сторонке рядом с Джоуи, увернулась от него и бросилась к призрачному вагону. Она раскинула руки, как будто хотела обнять его, но едва она коснулась его, как тут же отпрянула. Потом осторожно протянула руку и коснулась того, что должно было быть металлом, но им не было. — Сиси?

В том месте, которого коснулись ее пальцы, заиграло переливчатое цветное пятно, потом исчезло. Вагон почернел и стал практически невидимым. Потом на его боку проступили слова — слова песни, которую написала Сиси и которую слышала только ее лучшая подруга, Розмари. Люди застыли на месте, слишком пораженные, чтобы пошевельнуться.

Ты можешь о боли петь,

Ты можешь петь о печали,

Но завтра изменишь едва ли,

Не сможешь вчера стереть.

На боку вагона замелькали картинки, как будто проецируемые кинокамерой. Сначала они увидели нападение, изнасилование на станции метро. Потом больничную кровать, рядом с которой стояла узнаваемая фигурка Розмари. Кого-то в больничной рубахе, спускающегося по пожарной лестнице.

— Значит, вот как ты сбежала из больницы, Сиси. Зачем ты это сделала? — Розмари обращалась к вагону, как к другу.

Следующая картинка: другая станция метро и другое нападение, только на этот раз фигурка в больничной рубахе была свидетелем. Она попыталась преградить нападавшему дорогу, но тот отбросил ее, и она упала на рельсы. Переливчатая вспышка боли и ярости. Мусор и то, что не было прикреплено к безлюдной платформе: торговые автоматы, смятые газеты, дохлая крыса — полетело на рельсы, точно затянутое в ненасытную воронку черной дыры. К платформе с лязгом подъехал поезд из шести вагонов. Внезапно вагонов стало не шесть, а семь. Нападавший, убегая, запрыгнул в новый вагон, и — все вдруг стало ярко-алым, как будто вагон-призрак захлебнулся в крови. Новые станции, новая кровь. Еще один нападающий в кожаной куртке, рядом с ним пожилая женщина.

— Ламми? — Розмари попятилась от изображения своего жениха, застуканного с поличным во время ограбления. — Ламми?

— Ломбардо! — Дон Карло, вне себя от ярости, смотрел, как его несостоявшийся зять вошел в вагон и был убит. — Джоуи, уведи Марию подальше от этого… этой дьявольщины. Рикардо, где миномет? Тебе представляется отличный шанс. Фредерико, давай старуху к стенке вагона. Я хочу, чтобы от них мокрого места не осталось. Живо!

Джоуи потянул девушку прочь; она принялась отбиваться.

— Боже правый, — пробормотал он, не обращаясь ни к кому в особенности. — Все точно так же, как было в деревнях. Боже.

Вонищенка спокойно подошла к вагону, крепко прижимая к себе кошку.

Рикардо тщательно прицелился. Женщина выпрямилась.

Сорок фунтов вздыбленной черной шерсти и яростно полосующих когтей с размаху обрушились Рикардо на спину. Он повалился ничком, труба миномета опрокинулась, и снаряд, который он только что выпустил, полетел вертикально вверх. С потолка хлынул дождь огненно-золотистых искр.

Розмари вырвалась из рук Джоуи и побежала к вагону.

По стыкам развороченных бетонных плит побежали трещины, сквозь которые хлынула вода.

— Рикардо, идиот, ты проделал дыру в озеро в Центральном парке! — рявкнул Фредерико Мясник кому-то, кого больше не интересовал исход дела. Мафиози врассыпную бросились по туннелям.

— Прыгай в вагон! Быстрее! — Розмари подтолкнула Вонищенку.

— Мария, я иду к тебе на помощь. Держись.

Дон Карло сражался с прибывающей водой, пытаясь спасти единственную дочь.

— Папа, я ухожу с Сиси.

— Нет! Не смей. Это проклятый вагон!

Дон Карло попытался сделать еще шаг и понял, что его нога угодила в ловушку. Он сунул обе руки в холодную воду, чтобы высвободить ее, и наткнулся на чешуйчатую кожу. Он опустил глаза и увидел ряды острых зубов. Неумолимые глаза рептилии смотрели прямо в его глаза.

Розмари затолкала в вагон всех, даже черного кота, и вагон поехал обратно в западный туннель.

— Подожди. Там Джек. Нельзя оставлять его там.

Вонищенка попыталась разжать двери. Девушка схватила ее за плечо.

— Кто такой Джек?

— Мой друг.

— Нам нельзя туда, — сказала Розмари. — Прости.

Вонищенка села на заднее сиденье, окруженная обоими своими кошками, и принялась смотреть на воду, несущуюся мутным потоком за ними по пятам.

Вагон полз вверх по скату, ведущему к «86-й улице», но вода все прибывала, захлестывая колеса Сиси. Наконец они добрались до возвышения, где волна не могла их достать. Сиси остановилась, начала сползать вниз, затормозила.

Ее пассажиры столпились у задней проходной дверцы, пытаясь увидеть хоть что-нибудь из того, что оставили в темноте.

— Выпусти нас, Сиси, — попросила Розмари. — Пожалуйста.

Двери вагона с шипением разъехались. Две женщины и две кошки выбрались на рельсы и очутились на новоявленном пляже. Пестрая кошка осторожно потрогала лапкой воду, фыркнула и отвернулась. Она мяукнула и подняла голову на Вонищенку.

— Погоди, — ответила та. На ее губах на миг заиграла непривычная улыбка.

Розмари всматривалась во мрак, пытаясь разглядеть что-нибудь. Там был ее отец, пытающийся дотянуться до нее. Потом осталось только его лицо, затем глаза. И ничего.

— Там, — ровным голосом произнесла Вонищенка.

— Я ничего не вижу, — покачала головой Розмари.

— Там.

Теперь все четверо наблюдали за волной, расходящейся перед широкой плоской мордой. Из воды показались два глаза, оглядели стоящую на берегу группку.

Кошки возбужденно замяукали, пестрая принялась скакать туда-сюда, черный начал стегать хвостом по бокам.

— Это Джек, — сказала Вонищенка.

Некоторое время спустя, когда пыль улеглась, вода схлынула, раны были перевязаны, мертвые похоронены, многострадальные городские службы принялись наводить порядок. Манхэттен вернулся к обычной жизни.

Дно озера в Центральном парке снова заделали, и его опять наполнили водой. Слухи о морских чудищах (собственно, их следовало бы именовать озерными) упорно ходили, но так и не подтвердились.

Шестидесятивосьмилетняя Сара Джарвис наконец поняла, что за фрукт скрывается за личиной президента. В ноябре семьдесят второго года она проголосовала за Джорджа Макговерна.

Фортуна наконец-то повернулась к Джоуи Манцони лицом — ну, или, по крайней мере, другим боком. Он переехал в Коннектикут и написал роман о Вьетнаме, который не имел никакого успеха, и книгу об организованной преступности, которая имела успех.

Роза-Мария Гамбионе официально сменила имя и стала Розмари Малдун. Она получила диплом Колумбийского университета по специальности «социальный работник» и помогает доктору Тахиону в лечении Сиси Райдер. Она поступила в юридическую школу и готовится взять в свои руки семейный бизнес.

Сиси Райдер до сих пор остается одной из самых сложных пациенток доктора Тахиона, но в возвращении ей и ее разуму человеческого облика наблюдается явный прогресс. Сиси продолжает сочинять пронзительные, берущие за душу стихи. Песни на ее слова уже записали Патти Смит, Брюс Спрингстин и другие.

Время от времени — особенно в плохую погоду — Вонищенка с черным котом и пестрой кошкой живет в подземном пневмопроводе Альфреда Бича вместе с Джеком Робичо. Эта договоренность оказалась выгодной обоим, но неизбежно повлекла за собой кое-какие изменения: Джек больше не ловит крыс. Вот жалоба, которая чаще всего теперь звучит в столовой, обставленной в викторианском стиле:

— Что? Опять цыпленок?

ИНТЕРЛЮДИЯ ЧЕТЫРЕ

Из репортажа д-ра Хантера С. Томпсона

«Страх и отвращение в Джокертауне»

(«Роллинг стоун», 23 августа 1974 года).

Над Джокертауном встает заря. Я слышу, как ревут мусоровозы под окном моего номера в «Саус-стрит инн», у самых доков. Это конец пути, для мусора и всего остального, задница Америки, и я чувствую, что тоже приблизился к концу своего пути после недельных блужданий по самым мерзким и отвратительным улицам Нью-Йорка…

Когда я поднимаю глаза, за подоконник уцепляется когтистая рука, а минуту спустя над ней появляется и лицо. Мой номер на шестом этаже, а этот очумелый придурок лезет в окно, как ни в чем не бывало. Может, он и прав, это ведь Джокертаун, жизнь здесь пробегает быстро и ценится очень дешево. Быть здесь — все равно что неудачно обдолбаться и потом глюченным разгуливать по нацистскому лагерю смерти: не понимаешь и половины того, что видишь, но все равно это пугает тебя до зеленых соплей.

Существо, которое ломится ко мне в окно, семи футов ростом, руки у него трехсуставчатые, как у паука-сенокосца, и такие длинные, что клешни волочатся по деревянному полу и оставляют зазубрины. Сложением он напоминает графа Дракулу, а морда у него, как у волка. Когда он скалится в улыбке, становятся видны все острые зеленые зубы до единого. Этот стервец даже плюется ядом, что бывает весьма кстати, если собираешься шляться по Джокертауну по ночам.

…Вообразите, что Хьюберт Хамфри вытянул джокера, представьте себе Хьюба с хоботом посреди лица, похожим на жирного и дряблого розового червя на том месте, где должен быть нос, и получите портрет Ксавье Десмонда. Волосы у него поредели и вылезли, глаза серые и мешковатые, как его костюм. Он занимается этим вот уже десять лет, и видно, что все это уже начало его утомлять. Местные журналисты зовут его мэром Джокертауна и «Голосом джокеров». Это все, чего он достиг за эти десять лет вместе со своим продажным СДПК — «Союзом джокеров против клеветы». Парочка липовых титулов, определенный статус в качестве придворного джокера Таммани,[88] приглашения на кое-какие модные вечеринки — если хозяйке не удалось залучить к себе ни одного туза.

Он стоит на трибуне в костюме-тройке, держа в хоботе свою идиотскую шляпу, и вещает о солидарности джокеров, об избирательной кампании, о том, что патрулировать Джокертаун должны полицейские-джокеры, несет всю эту навязшую в зубах чушь, как будто она что-то действительно значит. За спиной у него под безжизненно повисшим стягом СДПК выстроилась самая понурая шеренга жалких неудачников, какую вы когда-либо видели. Если бы они были черными, их назвали бы Дядюшками Томами, но они джокеры, а для них такое прозвище пока не придумано. Не беспокойтесь, они его придумают, это уж как пить дать. Можете даже ставить на кон свою маску. Ревностные сторонники СДПК сами не свои до масок, как и все настоящие джокеры. Это не просто лыжные или маскарадные маски. Пройдитесь по Боуэри или Кристи-стрит или погуляйте перед клиникой Тахиона, и увидите такое, что не привидится и в кислотном угаре: сделанные из перьев маски птиц, черепа, кожаные крысиные морды, монашеские капюшоны, выполненные по индивидуальному заказу блестящие маски со стразами по сотне баксов за штуку. Эти маски — часть джокертаунского колорита, и туристы из Бойсе, Дулута и Маскоги непременно приобретают одну-две пластиковые маски на сувениры, а каждый пропивший все свои мозги репортеришка, собирающий материал для очередной идиотской статейки о бедных-несчастных джокерах, с ходу замечает эти маски. Они так пристально пялятся на них, что не замечают ни вытертых до сального блеска костюмов имени Армии спасения и застиранных ситцевых домашних платьев, которые надеты на скрывающихся за масками джокерах, ни того, как стары некоторые из этих масок, и уж будьте уверены, ни один из них даже не взглянет в сторону более молодых джокеров, тех, что ходят в коже и джинсе и не носят вообще никаких масок. «Да, я такая, — сказала мне как-то одна девица из низкопробного джокертаунского борделя. Лицо у нее было, как задница, на которой пьяные черти в безлунную ночь горох молотили. — Плевать мне, нравится это натуралам или нет. И я еще должна носить маску, чтобы какой-нибудь корове-натуралке из Квинса не поплохело от взгляда на меня? Да пошли они!»

Из толпы слушателей Ксавье Десмонда в масках примерно треть, может быть, поменьше. Когда он делает паузу для аплодисментов, люди в масках хлопают в ладоши, но всем ясно, что это натужные аплодисменты. Все остальные просто слушают и ждут, и глаза у них еще ужасней, чем их уродства. Среди них затесалась вызывающего вида компания молодежи; у многих на рукавах нашивки с названиями вроде «Демонические принцы», «Чокнутые головорезы», «Оборотни».

Я стою поодаль и гадаю, появится ли Tax, как было обещано, поэтому не вижу, кто это все затеял, но внезапно Десмонд затыкается на полуслове, в разгар нудной декларации о том, что тузы, джокеры и натуралы все суть сосуды Господни, а когда я снова поднимаю глаза, они свистят и швыряют в него соленым арахисом в скорлупе, и он отскакивает от его головы, груди и от его уродливого хобота, а Десмонд просто стоит, разинув рот. Он должен быть голосом этих людей, он же читал об этом в «Дейли ньюс» и в «Джокертаунском крике», и бедный старый придурок никак не может взять в толк, что происходит.

…Дело за полночь, и я выхожу из «Шизиков» отлить в канаву: так безопаснее, чем в мужском туалете, а шанс быть застуканным каким-нибудь патрульным копом в такое время суток столь ничтожен, что об этом и говорить-то смешно. Фонарь, разумеется, не горит, и на миг мне кажется, что я вижу Уилта Чемберлена,[89] но потом он подходит ближе, и я замечаю лапы, когти и удлиненную морду, кожу, похожую на старую слоновую кость. Через полчаса мы мирно сидим в кабинке ночного кабака на Брум-стрит, и официантка галлонами таскает ему черный кофе. У нее длинные светлые волосы и стройные ноги, а на груди розовой форменной блузки вышито «Салли», и вообще смотреть на нее приятно — пока не увидишь ее лица. Я обнаруживаю, что утыкаюсь в свою тарелку каждый раз, как только девушка подходит близко, и от этого мне становится тошно, грустно и все на свете бесит. Морда говорит что-то о том, что он никогда не учил алгебру и что четыре колеса мигом выбьют из меня всю дурь, а после того, как я упоминаю об этом, скалит зубы и говорит, что нынче с настоящими забойными колесами напряженка, но он совершенно случайно знает местечко, где их можно достать.

…«Мы сейчас говорим о ранах, о настоящих глубоких кровоточащих ранах из тех, которым нипочем их чертов „Банд-эйд“,[90] а ведь это все, чем заткнули хобот Десмонду, — чертовой тучей „Банд-эйда“, — принялся твердить мне карлик после того, как обменялся со мной рукопожатием „Революционного братства наркоманов“ или не знаю уж чем. По меркам джокеров, ему еще повезло: карлики были и задолго до дикой карты, но он до сих пор пеняет на судьбу».

«Он уже десять лет как держит шляпу в хоботе, но всей радости от этого — натуралы только плюют туда. Все, с этим покончено. Мы больше не клянчим, мы диктуем им, ДСО диктует им, и пусть зарубят это себе на своих хорошеньких носиках — а не то мы поможем».

ДСО — это «Джокеры за справедливое общество», и с СДПК у них столько же общего, сколько у пираньи с какой-нибудь из тех жирных лупоглазых золотых рыбок, что плещутся в декоративных прудах перед приемными дантистов. У ДСО ни Джимми Рузвельта,[91] ни преподобного Ральфа Абернати,[92] которые помогали бы их совету директоров, — у них и совета директоров-то нет, если на то пошло, и они не продают членство заинтересованным гражданам и сочувствующим тузам. Хьюбу было бы чертовски не по себе на митинге ДСО — что с хоботом, что без хобота.

…Даже в четыре утра Вилледж — это вам не Джокертаун. Где-то здесь должен быть тот парень, которого мы собрались искать: наполовину черный и на сто процентов туз, сутенер, у которого, как говорят, лучшие девочки во всем городе, но нам никак его не найти. Кройд твердит, что все улицы изменяются прямо на глазах, как будто они живые и собираются достать его. Машины притормаживают, стоит им увидеть, как Кройд приплясывает на тротуаре на своих паучьих трехсуставчатых ногах, и мгновенно прибавляют газу, стоит ему взглянуть на них и рыкнуть. Мы оказываемся перед магазинчиком, и он тут же забывает о сутенере, которого нам надо найти, и решает, что он умирает от жажды. Он хватает своими клешнями стальные ставни, кряхтит и одним рывком отрывает их целиком от кирпичной стены, а потом ими же и выбивает витрину.

…Где-то на половине ящика мексиканского пива мы слышим вой сирен. Кройд открывает пасть и плюет в дверь, его ядовитый плевок попадает на стекло и начинает разъедать его.

— Они снова сели мне на хвост, — говорит он голосом, полным обреченности, ненависти, наркотической ярости и паранойи. — Все против меня. — Кройд смотрит на меня, и готово: я понимаю, что по уши влип в дерьмо. — Это ты навел их, — говорит он, и я убеждаю его: все не так, он мне нравится, у меня куча друзей-джокеров, и тут на улице начинают мигать красные и синие вспышки.

Кройд вскакивает на ноги, хватает меня за шкирку и вопит:

— Я не джокер, мать твою, я туз, понял, скотина? — И швыряет меня прямо в другую витрину, которая еще не разбита.

…Пока я валяюсь в канаве и истекаю кровью, он совершает собственный выход с шестью бутылками «Дос Эквиса» под мышкой, и копы начинают палить в него, но он только смеется над ними, потом начинает карабкаться вверх. Его когти оставляют в кирпичах глубокие отметины. Когда он оказывается на крыше, то первым делом воет на луну, потом расстегивает портки и поливает нас всех, прежде чем скрыться…

Стивен Ли

НИТИ

Смерть Андреа Уитмен была целиком и полностью на совести Кукольника. Без него подспудная страсть, которую четырнадцатилетний умственно отсталый парнишка питал к своей юной соседке, никогда не вылилась бы в ослепляющую ярость. Это не Роджер Пеллмен заманил Андреа в рощицу за школой Святого сердца в предместье Цинциннати и там сорвал с насмерть перепуганной девочки одежду. Это не он снова и снова вонзал свою странно затвердевшую плоть в Андреа, пока его не сотрясла мощная, опустошающая разрядка. Это не он взглянул на распростертую на земле девочку с перепачканными темной кровью бедрами и ощутил неодолимое отвращение, которое заставило его схватить с земли большой плоский камень. Это не он превратил белокурую голову Андреа в неузнаваемое месиво из окровавленной плоти и раздробленных костей. Это не он пришел домой голый, с ног до головы покрытый ее засохшей кровью.

Роджер Пеллмен никогда не сделал бы ничего подобного, если бы не Кукольник, притаившийся в неведомых закоулках его бедного поврежденного рассудка, паразитировавший на эмоциях, которые он обнаружил там, манипулировавший мальчиком и разжигавший юношескую лихорадку, снедавшую его тело. Разум Роджера был слабым, податливым и беззащитным; Кукольник надругался над ним ничуть не менее жестоко, чем Роджер — над телом Андреа.

Кукольнику было одиннадцать лет. Он ненавидел Андреа, ненавидел ее со всем жаром избалованного ребенка — за то, что она предала его и посмеялась над ним. Кукольник был мстительной фантазией мальчика, зараженного вирусом дикой карты, мальчика, который по глупости признался ей в том, что она ему нравится. Возможно, сказал он девочке, которая была старше его, когда-нибудь они даже поженятся. При этих словах брови Андреа поползли вверх, и она со смешком убежала прочь. На следующее же утро на него показывала пальцами вся школа, и он с обжигающим стыдом понял, что она рассказала об этом всем своим подружкам.

Роджер Пеллмен грубо сокрушил девственность Андреа, и Кукольник ощутил слабый отголосок его исступления. Когда бедный недоумок с размаху опустил булыжник на заплаканное лицо девочки и услышал влажный хруст кости, Кукольник задохнулся. Он едва удержался на ногах от наслаждения, которое овладело им.

Его ошеломляющий отклик на это первое убийство оказался одновременно пугающим и завораживающим. Еще многие месяцы он не спешил пускать эту силу в ход, опасаясь вновь утратить власть над собой, впасть в то же неистовство. Но, как и все запретное, это стремление снедало его. В последующие пять лет Кукольник по разным причинам выходил на сцену и убивал еще семь раз.

Он думал об этой силе как о некой сущности, полностью обособленной от него. Сокрытая в глубинах его души, она была Кукольником — переплетением нитей, тянущихся от его незримых пальцев, повинуясь которым на их концах дергались самые причудливые куклы.

ТЕДДИ И ДЖИММИ МУТЯТ ВОДУ ХАРТМАНН, ДЖЕКСОН,

ЮДАЛЛ ПЫТАЮТСЯ ДОСТИЧЬ КОМПРОМИССА

«Нью-Йорк дейли ньюс», 14 июля 1976 года

ХАРТМАНН В СВОЕЙ ПРЕДВЫБОРНОЙ ПЛАТФОРМЕ

ОБЕЩАЕТ БОРОТЬСЯ ЗА ПРАВА ДЖОКЕРОВ

«Нью-Йорк таймс», 14 июля 1976 года

Сенатор Грег Хартманн вышел из кабины лифта в фойе «Козырных тузов». Следом за ним тянулась его свита: два сотрудника спецслужб, его помощники Джон Верзен и Эми Соренсон и четверо репортеров, имена которых вылетели у него из головы, едва он начал подниматься на лифте. В кабине было тесно. Спецагенты в темных очках недовольно заворчали, когда Грег стал настаивать, что они все отлично поместятся в лифте.

Хирам Уорчестер уже ждал их. Он представлял собой внушительное зрелище — неохватных размеров мужчина, двигавшийся с неожиданной легкостью и проворством. Он стремительно преодолел фойе и двинулся им навстречу с протянутой рукой и улыбкой, рвущейся с полного бородатого лица. Сквозь огромные окна ресторана лились лучи заходящего солнца, золотили обширную лысину Хирама.

— Сенатор! — радушно воскликнул он. — Рад снова видеть вас.

— И я вас тоже, Хирам. — Грег кивнул головой на свою многочисленную свиту и сокрушенно улыбнулся. — По-моему, вы знакомы с Джоном и Эми. Остальным придется представиться самостоятельно. Они теперь у меня вроде мебели.

Репортеры посмеялись, телохранители позволили себе скупо улыбнуться.

Хирам ухмыльнулся.

— Боюсь, такова расплата за ваше кандидатство, сенатор. Но выглядите вы, как всегда, превосходно. Ваш пиджак безупречен. — Толстяк отступил от Грега на шаг и окинул его одобрительным взглядом. Потом склонился ближе и заговорщицки понизил голос. — Пожалуй, вам стоило бы преподать Тахиону несколько уроков относительно того, как следует одеваться. Видели бы вы, во что достойный доктор вырядился сегодня вечером… — Он закатил светло-карие глаза в притворном ужасе и рассмеялся. — Впрочем, я что-то заболтался; ваш столик уже накрыт.

— Насколько я понимаю, мои гости уже здесь.

Уголки губ Хирама поползли вниз.

— Да. С женщиной все в порядке, хотя на мой вкус она чересчур много пьет, но если бы карлик не был вашим гостем, я приказал бы выставить его за дверь. Ладно бы он просто привлекал к себе всеобщее внимание, так он еще и чудовищно груб с обслугой.

— Я позабочусь о том, чтобы он вел себя пристойно, Хирам.

Грег покачал головой, причесал рукой пепельные волосы. Наружность у него была бесцветная и совершенно ничем не примечательная. Хартманн не принадлежал ни к тому типу лощеных и чрезвычайно озабоченных своей внешностью молодых политиков, которые вышли на сцену в начале семидесятых, ни к приземистым и самодовольным представителям старой гвардии. Хирам считал Грега человеком дружелюбным и естественным, искренне пекущимся о благе своих избирателей. Будучи председателем СКИВПТа, Грег демонстрировал сострадание ко всем, кого поразил вирус дикой карты. Под руководством сенатора различные ограничивающие законы, касающиеся жертв вируса, стали соблюдаться не так строго, были отменены или на них благоразумно закрывали глаза. Постановления о контроле способностей экзотов и об особом наборе на воинскую службу юридически все еще действовали, но сенатор Хартманн запретил всем своим подчиненным приводить их в исполнение. Хирам часто поражался той ловкости, с которой Грегу удавалось регулировать столь щекотливую область, как взаимоотношения общества с джокерами. «Друг Джокертауна» — вот каким эпитетом наградила его как-то раз «Таймс» в одной статье (к которой прилагалась фотография Грега, пожимающего руку Рэнделлу, швейцару «Дома смеха», — вместо руки у Рэнделла была клешня, а в центре ладони торчала гроздь омерзительных слизких глаз). Для Хирама сенатор был тем самым «хорошим человеком», которого так нечасто встретишь среди политиков.

Грег вздохнул, и Хирам увидел, что под сенаторской маской добродушия скрывается многодневная усталость.

— Как дела на съезде, сенатор? — спросил он. — Что там с пунктом о правах джокеров? Примут его?

— Я борюсь за него изо всех сил, — ответил Грег и оглянулся на репортеров; они наблюдали за разговором с неподдельным интересом. — После пленарного голосования будет понятно.

В глазах Хартманна промелькнуло выражение безнадежности, и Хирам понял все, что ему было нужно. Пункт не будет принят, как и все остальное.

— Сенатор, — проговорил он, — когда этот съезд закончится, я очень надеюсь, что вы заглянете ко мне. Я лично приготовлю для вас что-нибудь особенное — чтобы вы знали, что ваша борьба не осталась незамеченной.

Грег легонько похлопал Хирама по плечу.

— Только при одном условии. Чтобы мне дали кабинку в самом дальнем углу. На одного. Только я — и больше никого.

Сенатор хмыкнул. Хирам усмехнулся в ответ:

— Она ваша. А сегодня я рекомендовал бы говядину в красном вине — она просто тает во рту. Соус я приготовил собственноручно. Что же касается десерта, вы непременно должны попробовать белый шоколадный мусс.

Двери лифта у них за спиной открылись. Спецагенты настороженными взглядами проводили двух вышедших оттуда женщин. Грег кивнул им и снова пожал Хираму руку.

— Вам пора заняться остальными гостями, друг мой. Позвоните мне, когда закончится это безумие.

— В Белом доме вам тоже понадобится повар.

Это высказывание заставило Грега от души расхохотаться.

— Я бы посоветовал вам поговорить об этом с Картером или Кеннеди, Хирам. В этой гонке я всего лишь темная лошадка.

— Значит, самый достойный, как всегда, остался в стороне, — парировал Хирам и отошел.

«Козырные тузы» размещались на наблюдательной площадке Эмпайр-стейт-билдинг. Из широких окон посетителям открывался вид на Манхэттен. Солнце уже коснулось горизонта за городской гаванью, и по обеденному залу рассыпались его золотые отблески. В золотисто-зеленом закатном свете невозможно было не заметить доктора Тахиона, который сидел за своим обычным столиком вместе с какой-то незнакомой женщиной. Грег сразу же понял, что Хирам не просто злословил: на Тахионе был ярко-алый смокинг с изумрудно-зеленым шейным платком из атласа. Плечи и рукава украшали дерзкие узоры из блесток; к счастью, брюки его были милосердно скрыты скатертью, но из-под смокинга выглядывал переливчато-оранжевый пояс. Грег помахал рукой, и Тахион кивнул в ответ.

— Джон, будьте любезны, отведите наших гостей за столик и представьте их друг другу, ладно? Я на минутку. Эми, идемте со мной.

Грег принялся пробираться между столиками.

Длинные, до плеч, волосы Тахиона были того же немыслимого пламенного оттенка, что и пояс. Он провел по спутанным кудрям тонкой рукой и поднялся навстречу Грегу.

— Сенатор Хартманн, — сказал он. — Позвольте представить вам Анжелу Фасетти. Анжела, это сенатор Грег Хартманн и его помощница Эми Соренсон. Именно сенатора следует благодарить за большую часть финансирования моей клиники.

После непродолжительного обмена любезностями Эми извинилась и под каким-то предлогом ускользнула. Грег был приятно удивлен, когда спутница Тахиона без малейшего намека со стороны Эми поднялась и вслед за ней вышла из-за столика. Грег дождался, когда обе женщины удалились на достаточное расстояние, и обратился к Тахиону:

— Я подумал, вам будет интересно узнать, что мы действительно обнаружили в вашей клинике подсадного агента, доктор. Ваши подозрения оправдались.

Тахион нахмурился, глубокие морщины прорезали его лоб.

— КГБ?

— Возможно, — отозвался Грег. — Но пока мы точно знаем, кто он, он относительно безопасен.

— Я хочу, чтобы духу его больше не было в моей клинике, сенатор, — вежливо, но настойчиво заявил Тахион. Он сложил руки домиком, и его странные сиреневые глаза, устремленные на Грега, потемнели от давней боли. — Мне и без того пришлось порядком натерпеться от вашего правительства и той охоты на ведьм, которую оно устроило. Я не хочу больше иметь с ним ничего общего. Только не подумайте, сенатор, что это камень в ваш огород, с вами было очень приятно работать, и вы оказали мне неоценимую помощь, но хотелось бы, чтобы моя клиника и впредь оставалась как можно дальше от политики. Я намерен лишь помогать джокерам, и ничего более.

Грег мог лишь молча кивать. Он подавил побуждение напомнить доктору, что именно та политика, подальше от которой он так хотел держаться, оплачивала если не все, то очень многие счета клиники. Голос его был полон сочувствия.

— И я тоже заинтересован в том же самом, доктор. Но если мы просто уволим шпиона, КГБ через несколько месяцев заменит его новым. У нас работает новый туз, я поговорю с ним.

— Поступайте так, как считаете нужным, сенатор. Я не вмешиваюсь в ваши методы, пока они не затрагивают клинику.

— Я позабочусь о том, чтобы это и впредь оставалось так.

Краем глаза сенатор заметил, что Эми и Анжела возвращаются к столику.

— У вас здесь встреча с Томом Миллером? — поинтересовался Тахион, вздернув бровь. И едва заметно кивнул головой в сторону столика Грега, где Джон все еще представлял друг другу сидящих.

— С карликом? Да. Он…

— Я знаком с ним, сенатор. Полагаю, что на его совести немало смертей и нападений, которые произошли в Джокертауне за последние несколько месяцев. Он жестокий и опасный человек, сенатор.

— Именно поэтому я и хочу упредить его.

— Что ж, удачи, — сухо заметил Тахион.

ДСО ГРОЗИТ ВСПЫШКОЙ НАСИЛИЯ, ЕСЛИ ПУНКТ

О ПРАВАХ ДЖОКЕРОВ БУДЕТ ОТКЛОНЕН

«Нью-Йорк таймс», 14 июля 1976 года

Сандра Фэйлин смотрела на приближающегося к столику Грега Хартманна со смешанными чувствами. Она знала, что сегодня вечером ей предстоит это испытание, и, пожалуй, выпила больше, чем следовало. В желудке у нее от виски уже полыхал пожар. Том Миллер — Гимли, как он предпочитал именоваться в ДСО, — заерзал на своем стуле рядом с ней, и она положила дрожащую руку на его, толстую и мускулистую.

— Убери свои поганые клешни, — рявкнул карлик. — Хватит изображать из себя заботливую бабулю, Сандра.

Этот выпад задел ее больше, чем мог бы при других обстоятельствах; она лишь беспомощно смотрела на свою руку, на пергаментную, покрытую старческими пигментными пятнами кожу, кажущуюся слишком просторной для хрупких костей, на набухшие вены и изуродованные артритом суставы. «Он посмотрит на меня и улыбнется чужой, дежурной улыбкой, а я ничего не могу ему сказать». Глаза защипало от слез, и она яростно утерла их тыльной стороной ладони, а потом осушила бокал, стоявший перед ней. «Гленливет»[93] неприятно обжег горло.

Сенатор лучезарно улыбнулся им обоим. Его улыбка не производила впечатления профессионального орудия политика — лицо Хартманна было естественным и открытым, вызывающим доверие.

— Прошу прощения, что не подошел к вам сразу же, — сказал он. — Я хотел бы поблагодарить вас обоих за то, что согласились встретиться со мной. Вы — Том Миллер? — спросил Грег, глядя прямо в бородатое лицо карлика и протягивая ему руку.

— Нет, я — Уоррен Битти, а это — Золушка, — ядовито отбрил Миллер. У него был резкий акцент уроженца Среднего Запада. — Покажи ему свою туфельку, Сандра.

Карлик вызывающе уставился на Хартманна, подчеркнуто игнорируя протянутую ему руку.

Практически любой другой человек проглотил бы это оскорбление, подумала Сандра. Спрятал бы руку и сделал вид, что даже и не думал ее протягивать.

— Я видел мистера Битти вчера на вечеринке, которую устраивал «Роллинг стоун», — заметил сенатор. Он улыбнулся, не убирая руки. — Мне даже посчастливилось пожать ему руку.

Хартманн ждал. Внимание всех сидящих было приковано к его руке. В наступившем молчании Миллер пробурчал что-то и в конце концов все-таки сжал пальцы Хартманна. Сандра заметила, как в миг прикосновения улыбка сенатора на секунду померкла, словно карлик причинил ему боль. Он поспешно отпустил руку Миллера, потом самообладание вернулось к нему, в его голосе не было и тени сарказма, лишь подлинная теплота.

— Рад с вами познакомиться.

Сандра понимала, за что она полюбила этого человека. «Нет, его любит Суккуба, именно ее знает Грег. Ты для него просто сморщенная старуха, чья политическая деятельность его интересует. Он никогда не узнает, что ты и Суккуба — одно лицо, и не должен узнать, если ты хочешь удержать его. Он должен видеть лишь иллюзию, которую создает для него Суккуба. Так сказал Миллер, и ты будешь слушаться его, какую бы боль это тебе ни причиняло».

Теперь настал ее черед пожимать руку Грегу. Она почувствовала, как затряслись у нее пальцы, и Грег тоже это заметил: уголки его губ сочувственно дрогнули. Но в его серо-голубых глазах светилось лишь любопытство и интерес, и ни намека на узнавание. Сандра снова помрачнела. «Он гадает, что за горести терзают эту старуху. Что за уродливая тайна скрывается в моей душе, какие ужасы я могла бы открыть ему, знай он меня поближе».

Она потянулась за бокалом.

За едой она мрачнела все больше и больше. Разговор шел по одной и той же схеме. Хартманн задавал тему, а Миллер отвечал ему неоправданной язвительностью и сарказмом, которые сенатор в свою очередь каждый раз умудрялся сгладить. Сандра слушала, как они перебрасывались словами, но не участвовала в пикировке. Все остальные, видимо, чувствовали такую же неловкость, потому что эту партию вели два солирующих актера, а остальные лишь принужденно вставляли свои реплики. Еда, несмотря на неусыпную внимательность Хирама, не имела никакого вкуса. Сандра осушала бокал за бокалом, не сводя глаз с Грега. Когда с муссом было покончено и разговор пошел на серьезные темы, Сандра была уже порядком пьяна. Ей пришлось потрясти головой, чтобы разогнать туман.

— …нужно ваше обещание, что не будет никаких общественных беспорядков, — говорил Хартманн.

— Черта с два, — отрезал Миллер. На миг Сандре показалось, что он вот-вот сплюнет. Землистые, изрытые оспинами щеки под рыжеватой бородой Гимли раздулись, бешеные глаза сузились. Он грохнул по столу кулаком так, что тарелки жалобно задребезжали. Телохранители на своих местах подобрались, все остальные вздрогнули от резкого звука. — Вы, политики, вечно несете одну и ту же чушь! — рявкнул карлик. — ДСО выслушивает это годами. Ведите себя смирно и ходите на задних лапках, как забитые собачонки, и тогда мы, так уж и быть, позволим вам доесть объедки с нашего стола. Настала пора и нам поучаствовать в пиршестве, Хартманн. Джокеры устали довольствоваться подачками.

Голос Хартманна, в отличие от Миллера, был спокойным и умиротворяющим.

— Я совершенно согласен с этим, мистер Миллер, мисс Фэйлин. — Грег кивнул Сандре, а она могла лишь нахмуриться в ответ, чувствуя, как разбежались морщинки вокруг рта. — Именно поэтому я и предложил демократам включить в нашу предвыборную платформу пункт о правах джокеров. Именно поэтому я пытаюсь привлечь на нашу сторону каждый голос до последнего. — Сенатор широко развел руки. В устах любого другого человека эти слова выглядели бы неискренне, фальшиво. Но в голосе Грега, казалось, прозвучали все те долгие, утомительные часы, которые он провел на съезде, и это придавало им правдивость. — Вот почему я прошу вас попытаться убедить вашу организацию воздержаться от выступлений. Демонстрации, в особенности если они приведут к беспорядкам, настроят центристских делегатов против вас. Я прошу вас дать мне шанс, дать вам шанс. Откажитесь от своего марша к «Могиле Джетбоя». У вас нет разрешения; полиция и так на взводе из-за постоянных толп в городе, и, если вы попытаетесь выступить, они не пощадят вас.

— Так остановите их, — заметила Сандра. От выпитого виски язык у нее заплетался, и она тряхнула головой. — Никто не сомневается, что вам это небезразлично. Остановите их.

Хартманн поморщился.

— Не могу. Я уже предостерегал мэра против подобных действий, но он стоит на своем. Если вы выступите, то вызовете конфронтацию. Я не могу поощрять нарушение законов.

— Давай, песик, встань на задние лапки, — протянул Миллер и громко завыл, запрокинув голову. Взгляды всех посетителей тут же устремились в их направлении. Тахион смотрел на них с неприкрытым гневом, а на пороге кухни возник встревоженный Хирам. Один из спецагентов приподнялся, но Грег жестом велел ему сесть.

— Мистер Миллер, прошу вас. Я пытаюсь донести до вас реальное положение вещей. Деньги и помощь не бесконечны, и, если вы будете упорствовать в своем противостоянии с теми, кто их обеспечивает, вы только повредите себе.

— А я пытаюсь донести до вас, что «реальное положение вещей» — это улицы Джокертауна. Снизойдите со своих высот и нюхните нашего дерьма, сенатор. Взгляните на бедняг, которые ходят по улицам и кому не посчастливилось умереть, на тех, кто ковыляет по тротуарам на своих культях, на слепых, на двухголовых и четвероруких. На тех, у кого изо рта постоянно текут слюни, на тех, кто скрывается в темноте, потому что солнце обжигает их, на тех, для кого малейшее прикосновение — адская мука.

Миллер заговорил громче, настойчивей, его низкий голос отдавался эхом. Репортеры быстро-быстро строчили в своих блокнотах.

Сандра чувствовала силу, пульсирующую в его голосе. Как-то раз она наблюдала, как Миллер вышел перед свистящей толпой джокертаунцев, и через пятнадцать минут они внимательно слушали его, кивая головами. Даже Грег, подпав под его власть, весь подался вперед.

— Вот каково «реальное положение вещей», — ровно продолжал Миллер. — А ваш паршивый съезд — просто балаган. И я обещаю вам, сенатор, — он вдруг сорвался на крик, — ДСО выплеснет наш протест на улицы!

— Мистер Миллер… — начал Хартманн.

— Гимли! — завопил Миллер, и его голос вдруг стал скрипучим, утратил свою силу, словно Миллер израсходовал все внутренние резервы. — Меня зовут Гимли, черт побери! — В мгновение ока он вскочил на ноги и оказался на стуле. В другой момент эта поза выглядела бы смехотворной, но никому из них почему-то не захотелось смеяться над ним. — Я — паршивый карлик, а не какой-нибудь из ваших «мистеров»!

Сандра потянула Миллера за руку, он оттолкнул ее.

— Отстань от меня. Пускай видят, как сильно я их ненавижу.

— Ненависть ни к чему не ведет, — настаивал Грег. — Ни один из нас не питает к вам ненависти. Если бы вы знали, сколько часов я провел, сражаясь за права джокеров, какую огромную и кропотливую работу проделали Эми и Джон…

— Но вы никогда не были в нашей шкуре! — взвизгнул Миллер. Изо рта у него полетела слюна, забрызгала лацканы пиджака сенатора. Телохранители были готовы сорваться со своих мест, лишь повелительный жест остановил их.

— Неужели вы не понимаете, что мы ваши союзники, а не противники?

— Только не с таким лицом, как у вас, сенатор. Вы чересчур нормальны, черт вас дери. Хотите почувствовать себя одним из нас? Давайте я покажу вам, каково это — когда все тебя жалеют.

Прежде чем кто-либо из них успел отреагировать, Миллер присел. Его мощные толстые ноги вытолкнули его к сенатору. Пальцы потянулись к лицу Грега, скрюченные, словно когти. Хартманн отпрянул, вскидывая руки. Сандра беспомощно открыла рот в попытке остановить его.

Но карлик внезапно рухнул на стол, как будто гигантская незримая рука дала ему оплеуху. Стол накренился и раскололся под его весом, фарфор и бокалы со звоном полетели на пол. Миллер пронзительно, жалобно завизжал, как раненый зверек; Хирам с бешеной яростью на красном лице бросился к нему через весь зал, а спецагенты тщетно пытались за руки поднять его с пола.

— Черт, ну и тяжелый же этот маленький стервец, — пробормотал один из них.

— Вон из моего ресторана! — гремел Хирам. Он прорвался между телохранителями и склонился над карликом. Он вздернул маленького человечка с пола с такой легкостью, как будто тот был перышком: Гимли беспомощно задергался в воздухе, он разевал рот, но не мог произнести ни звука, из нескольких небольших царапин на лице сочилась кровь. — И чтобы ноги твоей здесь больше не было! — бушевал толстяк, потрясая пухлым пальцем перед носом ошеломленного карлика. Хирам зашагал к выходу, волоча коротышку за собой, как воздушный шарик, и не переставая отчитывать его. — Ты оскорбляешь моих работников, ты ведешь себя возмутительно, ты осмелился даже угрожать сенатору, который только и делает, что пытается помочь… — Голос Хирама затих: двери фойе за ним захлопнулись.

Хартманн отряхнул с пиджака осколки фарфора и обратился к телохранителям:

— Не трогайте его. Он имеет полное право быть недовольным — вы тоже едва ли были бы всем довольны, если бы жили в Джокертауне.

Сенатор повернулся к Сандре.

— Мисс Фэйлин, прошу вас, если вы имеете какую-то власть над ДСО и Миллером, пожалуйста, удержите его от опрометчивых шагов. Вы только поставите под угрозу собственное дело. Честное слово. — Вид у него был скорее печальный, чем рассерженный. Он взглянул на разгром, устроенный карликом, и снова вздохнул. — Бедный Хирам, — сказал он. — А я ведь дал ему обещание.

От выпитого у Сандры кружилась голова, мысли путались. Она кивнула Грегу и поняла, что все смотрят на нее, ждут от нее каких-то слов. Она тряхнула седой шевелюрой.

— Я попробую, — пробормотала она. Потом добавила: — Прошу меня простить.

Сандра развернулась и почти выбежала из зала, чувствуя, как протестуют ее ревматические суставы.

Взгляд Хартманна сверлил ее согбенную спину.

ПЛЕНАРНОЕ ГОЛОСОВАНИЕ ПО ПРАВАМ ДЖОКЕРОВ

СОСТОИТСЯ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ

«Нью-Йорк таймс», 15 июля 1976 года

ДСО ГРОЗИТ МАРШЕМ К «МОГИЛЕ ДЖЕТБОЯ»

«Нью-Йорк дейли ньюс», 15 июля 1976 года

Антициклон навалился на Нью-Йорк, как исполинский усталый зверь, и вот уже два дня в городе стояла нетипичная для середины июля удушающая жара. Зной, липкий и зловонный, обжигал легкие, как «Джек Дэниелс» — горло Сандры, разливался едкой горячей волной. Она стояла перед небольшим электрическим вентилятором, который установила на комоде, и разглядывала себя в зеркало. Ее лицо прочерчивала паутина морщинок, влажные от пота жухлые седые волосы липли ко лбу, усеянному россыпью коричневых пятен, груди пустыми мешочками болтались на выступающих ребрах. Заношенный до ветхости халат распахнулся, и она увидела струйки пота, стекающие по впалым бокам. Зрелище было омерзительным. В отчаянии она отвернулась от зеркала.

За окнами бурлила Питт-стрит — жизнь в Джокертауне, как всегда, просыпалась с наступлением темноты. Из своего окна Сандра видела их — тех, о ком вечно разглагольствовал Гимли. Светляка, который со своей неугасимо сияющей кожей не мог скрыться даже в ночном мраке; Бархатку с яркими прыщами, высыпающими на ее лице, как запоздалые цветы; Вспышку, который скользил по ночным улицам, точно подсвеченный лучом прожектора. Все они охотились за своими маленькими удовольствиями. Эта картина нагоняла на Сандру уныние. Она прислонилась к стене и плечом задела фотографию в дешевой рамке. Это был портрет девушки, совсем юной, не старше двенадцати лет, одетой в кружевной пеньюар, который соскользнул с одного плеча, обнажив очертания вполне оформившейся груди. Снимок был откровенно сексуальным — во взгляде ребенка была щемящая мечтательная задумчивость — и имел неоспоримое сходство с морщинистыми чертами старой женщины. Сандра протянула руку, чтобы поправить рамку, и вздохнула. Квадрат стены под фотографией был темнее всей остальной краски — свидетельство того, как долго она здесь провисела.

Сандра снова приложилась к своему стакану.

Двадцать лет. За это время ее тело состарилось на пятьдесят. Девочка на снимке была Сандрой, ее отец сделал эту фотографию в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. Годом раньше он изнасиловал ее: ее тело уже было вполне зрелым, несмотря на то что она появилась на свет всего пять лет назад, в пятьдесят первом.

На лестнице за дверью ее квартиры послышались осторожные шаги, замершие у порога. «Снова пора делать эту мерзкую работу. Черт бы тебя побрал, Сандра, зачем ты только позволила Миллеру уговорить тебя на это. Черт бы тебя побрал, зачем ты только позволила себе что-то почувствовать к человеку, которого следовало просто использовать». Даже через дверь она ощущала слабое покалывание — ей передалось нетерпеливое ожидание мужчины, обостренное ее собственными чувствами к нему. Женщина почувствовала, как рванулось ему навстречу ее тело, и ослабила самоконтроль. Потом закрыла глаза. Они уже шесть месяцев были любовниками.

«Хотя бы насладись этим чувством. Радуйся, что хотя бы на какое-то время снова станешь юной». Она ощущала, как стремительно преображается все ее тело, как напрягаются мышцы и сухожилия, придавая ей новый облик. Спина распрямилась, лицо разгладилось, кожа утратила сходство с пергаментом. Груди налились в ответ на сладкое покалывание внизу живота. Она провела рукой по шее и обнаружила, что висячие складки исчезли. Сандра сбросила с плеч халат.

«Ну вот и все. Сегодня что-то очень быстро». Она знала, что увидит, когда откроет глаза. Ну да — ее тело стало гибким и юным, со светлым пушком лонных волос и маленькой упругой грудью, как на фотографии. Облик этого видения, созданного сознанием ее возлюбленного, был детским, но отнюдь не невинным. «Всегда одно и то же. Всегда совсем юная, всегда белокурая — должно быть, какой-то образ из его прошлого. Заблудшее дитя, девственница и распутница одновременно».

Сандра провела кончиком пальца по соску. Он затвердел и поднялся, и она тихонько ахнула от наслаждения. Между бедрами у нее уже было влажно.

Он постучал. Из-за двери доносилось его дыхание, учащенное после подъема на третий этаж, — оно совпадало с ритмом ее дыхания — женщина уже растворилась в нем.

Она отперла дверь, отодвинула засов. Убедившись, что на площадке больше никого нет, Сандра распахнула дверь и предстала перед ним в своей наготе. На мужчине была маска из синего бархата, закрывавшая глаза и нос, тонкие губы изгибались в улыбке, однако его нетрудно было узнать — отклик ее тела сказал ей все, что было нужно.

— Грег, — проговорила она голосом маленькой девочки, в которую превратилась. — Я так боялась, что ты не сможешь сегодня прийти.

Хартманн проскользнул в комнату, закрыл за собой дверь и, не говоря ни слова, поцеловал ее долгим поцелуем. Его язык встретился с ее языком, руки обхватили тонкую талию. Когда он наконец со вздохом оторвался от нее, она прижалась щекой к его груди.

— Мне нелегко было улизнуть, — прошептал Грег. — Пришлось прокрасться по черной лестнице отеля, как вору… в этой маске… — Он рассмеялся, но в этом смехе не было веселья. — Я думал, это голосование никогда не кончится. Господи, малышка, ты что, решила, что я тебя бросил?

Женщина улыбнулась и сделала крошечный шажок в сторону. Потом взяла его руку в свою и направила себе между ног, прерывисто вздохнув, когда его палец погрузился во влажную теплоту.

— Я ждала тебя, любовь моя.

— Суккуба, — выдохнул он. Она негромко, совершенно по-детски прыснула.

— Идем в постель, — прошептала она.

Очутившись рядом с продавленным матрасом, Сандра развязала ему галстук и принялась расстегивать рубаху, нежно покусывая его соски. Потом встала перед ним на колени, расшнуровала его ботинки, стащила с него носки и лишь после этого расстегнула ремень и спустила брюки. Тогда она с улыбкой подняла на него глаза и начала ласкать его пробуждающийся член. Грег потянулся снять маску, но был остановлен протестующим жестом.

— Нет, не надо, — велела женщина, зная, что именно этих слов он ждет от нее. — Будь незнакомцем.

Она снова пробежала языком по его члену и принялась ласкать его губами. Потом толкнула любовника на матрас, нежно обхватила его орудие ладонями и начала играть с ним, дразня и разжигая мужчину и чувствуя, как в ответ на его растущую страсть все больше и больше возбуждается сама, пока эта ослепительная вздымающаяся волна не накрыла ее с головой. Грег издал низкий горловой рык и оттолкнул ее, потом перевернул и грубо раздвинул ей ноги. Он взял ее, напористо и стремительно: глаза в прорезях маски дико блестели, пальцы впились в ее ягодицы так, что она закричала. Его возбуждение ураганом бушевало в ее мозгу, оно было бешеным вихрем, неистовством, овладевшим ими обоими. Сандра чувствовала, что он уже близок к кульминации, и инстинктивно плыла на этой алой волне, сжимая зубы, а он все глубже впивался ногтями в ее кожу и вонзался в нее, еще и еще…

Грег застонал.

Она почувствовала, как он изливается в нее, и продолжила двигаться под его телом. Разрядка настигла ее миг спустя после него. Вихрь у нее в голове начал понемногу утихать, буйство цветов померкло. Сандра отчаянно уцепилась за это воспоминание, запасая энергию, чтобы еще какое-то время удерживать юный облик.

Из-под своей маски Хартманн смотрел на нее. Его взгляд обежал ее тело: синяки на груди, красные воспаленные полукружия, оставленные его ногтями.

— Прости меня, Суккуба.

Женщина притянула его к себе с улыбкой, какой — она знала это — он ждал от нее. Она не давала его возбуждению улечься до конца, потому что только так могла оставаться Суккубой.

— Ничего страшного, — успокоила она его. Потом склонилась и принялась целовать его плечо, шею, ухо. — Ты ведь не хотел сделать мне больно.

Сандра взглянула на его лицо, протянула руку и распустила завязки его маски. Его губы исказились, в глазах стояло раскаяние.

«Обними его, прикоснись к его пламени. Утешь его. Шлюха».

Она была Суккубой, самой известной и дорогой проституткой в городе, с пятьдесят шестого по шестьдесят четвертый год. Никто не догадывался о том, что, когда все началось, ей было лишь пять лет, а к тузу, который она вытянула из колоды диких карт, прилагался джокер. Нет, их волновало только то, что она, Суккуба, могла превращаться в предмет их фантазий — будь он мужчиной или женщиной, молодым или старым, покорным или властным. Она с легкостью принимала любой облик и любую форму, она была Пигмалионом их горячечных снов. Никто не знал и не задумывался о том, что Суккуба неизбежно превращается в Сандру, что ее тело стареет слишком быстро, что Сандра ненавидит Суккубу.

Когда двенадцать лет назад она бежала от своих родителей, то поклялась, что никогда больше не позволит использовать себя и будет дарить наслаждение и радость лишь тем, кто без нее не может на них и надеяться.

«Будь Миллер проклят. Будь он проклят, этот карлик, который втянул меня во все это. Будь он проклят за то, что послал меня к этому человеку. Будь проклята я за то, что слишком привязалась к Грегу. И будь проклят этот чертов вирус, который не дает мне открыться ему. Господи, чего только стоил мне этот вчерашний ужин в „Козырных тузах“…»

Сандра знала, что чувства, в которых Хартманн клялся ей, были искренними, и ненавидела это знание. Но и ее сочувствие к джокерам было искренним, и в ДСО она участвовала по зову сердца. Знакомства в правительстве и уж тем более в СКИВПТе были очень важны. Хартманн имел влияние среди тузов, которые после долгих лет гонений начали выступать на стороне властей, как Черная Тень, Многолик, Невидаль, Плакальщик. В лице Хартманна ДСО получил канал, по которому правительственные деньги перегонялись к джокерам: Сандра выяснила суммы наихудших предложений по нескольким правительственным контрактам, и они переправили эту информацию компаниям, владельцами которых были джокеры. Но самым главным было то, что именно в силу своих отношений с Хартманном она могла помешать Миллеру окончательно превратить ДСО в радикальную группировку, как того хотел гном. Пока она могла как угодно крутить сенатором руками Суккубы, она могла и уменьшать амбиции Гимли. По меньшей мере, она на это надеялась — после фиаско в «Козырных тузах» уверенной в чем-либо она больше быть не могла. Сегодня вечером на митинге Гимли был мрачен и угрюм.

— У тебя усталый вид, любовь моя, — сказала она Грегу, обводя пальцем мысок светлых волос у него на лбу.

— Ты меня измочалила, — отозвался он.

На его губах вновь заиграла испытующая улыбка, и женщина легонько коснулась их своими губами.

— Ты просто расстроен, вот и все. Это съезд?

Ее рука скользнула по его груди вниз, по животу, уже начинавшему дрябнуть от возраста. Сандра принялась ласкать внутреннюю поверхность его бедер, употребив всю энергию Суккубы на то, чтобы они расслабились, чтобы успокоить его. Грег всегда был напряжен, и в его сознании постоянно оставалась глухая стена, за которую ей хода не было, — слабый ментальный блок, с которым практически любой из знакомых ей тузов справился бы без труда. Она сомневалась, что Грег вообще знал о присутствии этого блока — о том, что вирус затронул и его тоже, пусть и едва заметно.

Женщина почувствовала, как его страсть мало-помалу разгорается вновь.

— Да, там все прошло не слишком гладко, — признался он, притягивая ее к себе. — У этого голосования не было ни малейшего шанса: все «умеренные» были против из опасения потерять поддержку консервативных избирателей. Если Рейган сумеет обойти Форда и стать кандидатом, на наших планах можно будет поставить крест. Картер и Кеннеди были решительно против пункта о правах джокеров: ни один из них не желает поддерживать дело, в успехе которого они не уверены. А поскольку они имеют самые высокие шансы на победу, их отказ поддержать нас сыграл слишком большую роль. — Грег вздохнул. — У нас и близко не было шансов.

От этих слов на нее дохнуло ледяным холодом, и ей пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить облик Суккубы. Должно быть, сейчас эта весть уже разбегается по всему Джокертауну. Гимли уже все знает; сейчас он, наверное, собирает марш на завтра.

— А ты не можешь вторично внести этот пункт на рассмотрение?

— Сейчас — не могу. — Он погладил ее по груди, обвел кончиком пальца сосок. — Суккуба, ты представить себе не можешь, как сильно я ждал этой встречи с тобой. Я думал, этот вечер никогда не кончится.

Грег повернулся к ней, и она уютно устроилась рядом с ним, хотя в голове у нее шла лихорадочная работа.

Поглощенная своими размышлениями, Сандра едва не пропустила его слова.

— …Если ДСО упрется, будет очень плохо.

Ее рука, ласкавшая его, замерла.

— Плохо?

Но было уже слишком поздно. Нарастающая волна его желания увлекала ее за собой. Ладонь Грега накрыла ее руку.

— Чувствуешь? — спросил он.

Прижатая к ее бедру, его плоть опять ожила, запульсировала. И опять женщина начала растворяться в нем, беспомощная, растерянная. Сосредоточение покинуло ее, все тело мгновенно охватил огонь; она оплела его ногами и снова направила внутрь себя. Надежно запертая в ее теле, Сандра кляла Суккубу. «Черт бы тебя побрал, он говорил о ДСО!»

Когда все было кончено, Грег, обессиленный, не вернулся больше к этому разговору. Она едва успела убедить его уйти, прежде чем иллюзия юного облика рухнула и она снова превратилась в старуху.

МЭР ПРИЗЫВАЕТ К ДЕЙСТВИЮ.

СЕНАТОР ПРЕДУПРЕЖДАЕТ О ПОСЛЕДСТВИЯХ

«Нью-Йорк таймс», 16 июля 1976 года

СЪЕЗД МОЖЕТ ПОСТАВИТЬ НА ТЕМНУЮ ЛОШАДКУ

«Нью-Йорк дейли ньюс», 16 июля 1976 года

— Ну ладно, черти бы тебя драли! Вставай туда. Если не можешь ходить, валяй на повозку к Гаргантюа. Послушай, я знаю, что он туп, как пень, но паршивую повозку-то он тянуть может, а?

Гимли уговаривал бестолково топчущихся джокеров вылезти из кузова проржавевшего пикапа «Шеви», яростно размахивал коротенькими ручками, лицо его покраснело от натуги, борода слиплась от пота. Они собрались в Рузвельт-парке неподалеку от Гранд-стрит; солнце на безоблачном небе явно вознамерилось поджарить Нью-Йорк: несмотря на раннее утро, температура уже перемахнула далеко за восемьдесят градусов[94] и грозила подобраться к сотне. Чахлая тень немногочисленных деревьев ничуть не ослабляла зноя — Сандра с трудом могла дышать. Каждый шаг, приближавший ее к пикапу и Джимли, напоминал ей о возрасте, подмышки пестрого ситцевого сарафана потемнели от пота.

— Гимли? — проговорила она севшим, надтреснутым голосом.

— Да нет же, кретин! Вставай туда, рядом с Бархаткой! Привет, Сандра. Ну как, готова к маршу? Я могу поставить тебя следить за порядком в задних рядах. Поедешь на телеге Гаргантюа вместе с калеками — так тебе не придется идти в толпе, и ты сможешь подгонять тех, кто пойдет впереди. Нужно, чтобы кто-нибудь проследил за Гаргантюа, а не то он непременно натворит каких-нибудь глупостей. Ты знаешь маршрут? Мы пойдем по Гранд на Бродвей, потом к Могиле на Фултон…

— Гимли, — со всей настойчивостью, на которую она была способна, проговорила Сандра.

— Что еще, черт побери?

Миллер упер руку в бок. На нем были только цветастые шорты, открывавшие взору массивную бочкообразную грудь и мощные, коренастые руки и ноги, густо поросшие курчавыми рыжеватыми волосами. Его низкий голос больше напоминал рык.

— Говорят, полиция собирается у входа в парк и сооружает баррикады. — Сандра бросила на Миллера осуждающий взгляд. — Я же говорила тебе, что нам не дадут выйти отсюда.

— И черт с ними. Мы все равно пойдем.

— Они не дадут нам. Помнишь, что говорил Хартманн в «Козырных тузах»? Помнишь, я рассказывала тебе, о чем он обмолвился вчера вечером? — Старая женщина сложила костлявые руки на груди. — Ты уничтожишь ДСО, если сейчас устроишь здесь бой…

— В чем дело, Сандра? Ты что, заодно наглоталась всего этого политического вздора, когда отсасывала у этого придурка? — Миллер расхохотался и соскочил с бортика пикапа на пожухлую траву. Вокруг него у входа в парк с Гранд-стрит толпилось от двух до трех сотен джокеров. Он нахмурился, глядя в ее злое лицо, поковырял босой ногой сухую землю. — Ладно, — сказал наконец карлик. — Если тебе так трудно, я сам за всем пригляжу.

За коваными железными воротами полицейские сооружали поперек их предполагаемого пути баррикады из дерева. К Сандре и Миллеру подошли несколько джокеров.

— Ты собираешься выступать или нет, Гимли? — спросил один из них. На нем не было никакой одежды: его тело было жестким, хитиновым, и передвигался он скованно, вразвалку.

— Через минуту скажу, ладно, Арахис? — ответил Миллер. Он прищурился, вглядываясь в даль. — Дубинки, боевое снаряжение, слезоточивый газ, водометы. Целый арсенал, мать их.

— В точности то, чего мы хотели, Гимли, — отозвался Арахис.

— Мы потеряем людей. Будут раненые, возможно, даже убитые. Сами понимаете, некоторые не вынесут дубинок. Другие могут отреагировать на слезоточивый газ, — заметила Сандра.

— А еще есть идиоты, которые вообще могут споткнуться на ровном месте, — рявкнул карлик. За оградой несколько полицейских подняли головы, начали указывать в их сторону. — С каких это пор ты считаешь, что революция слишком опасна, Сандра?

— А ты с каких пор считаешь, что можно жертвовать своими, чтобы получить то, чего тебе хочется?

Миллер ответил ей взглядом из-под приставленной ко лбу ладони.

— Это не то, чего хочется мне, — проговорил он медленно. — Это то, что принадлежит нам по праву. Это то, что справедливо. Ты сама так говорила.

Сандра упрямо сжала губы, и по подбородку у нее разбежались морщинки. Она отбросила со лба клок седых волос.

— Я всегда была против, чтобы мы добивались этого таким путем.

— Но мы уже вступили на него. — Карлик набрал полную грудь воздуха и гаркнул ожидающим приказа джокерам: — Так, ребята! Что бы ни случилось, продолжайте идти. Намочите свои носовые платки. Не выходите из колонны, пока мы не окажемся у «Могилы». Помогайте своим соседям, если они будут нуждаться в вашей помощи. Ладно, поехали! — В его голосе снова звучала сила. Сандра слышала это и видела реакцию остальных: их вдруг загоревшиеся глаза, ответные крики. Даже у нее самой сердце забилось чаще. Миллер с насмешливым блеском в глазах искоса глянул на Сандру. — Ты идешь или так и будешь здесь жевать сопли?

— Это ошибка, — стояла на своем Сандра.

Она вздохнула, поправила лямки сарафана и оглядела остальных, которые смотрели на нее. От них поддержки ждать было нечего: ни от Арахиса, ни от Хвастуна, ни от Лишая, ни от Калвина, ни от Напильника — ни от одного из тех, кто иногда вставал на ее сторону на митингах. Она понимала, что если сейчас останется в стороне, то может проститься с последней надеждой удержать Миллера в узде. Женщина оглянулась на парк, на кучки жмущихся друг к другу джокеров, образующих нестройную колонну. На всех лицах было опасение, но они тем не менее были полны решимости. Сандра пожала плечами.

— Я иду.

— Ра-адость моя не знает предела, — протянул карлик. И насмешливо фыркнул.

ТРОЕ ПОГИБШИХ, ДЕСЯТКИ РАНЕНЫХ —

ТАКОВ ИТОГ ВОССТАНИЯ ДЖОКЕРОВ

«Нью-Йорк таймс», 17 июля 1976 года

День выдался далеко не самый лучший. Плановая комиссия нью-йоркского полицейского управления заготовила множество сценариев практически на любой случай — если джокеры все-таки решили бы выступить. Те, кто отвечали за операцию, быстро поняли, что все эти планы никуда не годятся.

Толпа джокеров хлынула из Рузвельт-парка на широкую мостовую Гранд-стрит. Само по себе это не представляло никакой проблемы: полиция перекрыла движение на всех ведущих к парку улицах, едва только поступили первые сообщения о митинге; в пятидесяти ярдах от входа в парк была выстроена баррикада. Еще оставалась надежда на то, что организаторам марша не удастся заставить демонстрантов идти дальше, когда они столкнутся с рядами служителей порядка в боевом снаряжении, и джокеры повернут обратно в парк, где конные подразделения с легкостью их разгонят Резиновые дубинки были наготове, но большинство полицейских все же надеялось, что пускать их в ход не придется: все-таки демонстранты были не тузами, а джокерами — жалкими и страшными калеками, никчемными жертвами вируса.

Они двинулись по улице прямо на баррикады, и некоторые полицейские в первых рядах открыто покачали головами. Их вел карлик — должно быть, это и был тот самый Том Миллер, активист ДСО. Остальные выглядели бы забавными, если бы не были такими жалкими. Отстойник Джокертауна раскрылся и выплеснулся на улицы города. То были не хорошо известные обитатели Джокертауна, вроде Тахиона, Кристалис и им подобных. В этой колонне шли те несчастные, что показывались только в темноте, что скрывали свои лица и никогда не ступали за пределы грязных улиц своего района. Они поднялись по призыву Миллера в надежде, что им в их безобразии удастся убедить съезд демократической партии поддержать их дело.

Эта процессия была бы гвоздем программы на карнавальном шоу уродцев.

Впоследствии полицейские клялись, что никто из них не собирался идти на насилие. Они были готовы воспользоваться минимально возможным из всех средств, лишь бы оно было способно преградить демонстрантам путь к респектабельным улицам Манхэттена. Когда первые ряды джокеров подошли к баррикадам, полицейские собирались без лишнего шума арестовать Миллера и заставить остальных повернуть назад. Никто не ожидал, что это окажется так трудно.

Оглядываясь назад, все они недоумевали, как могли быть столь самонадеянными.

Приблизившись к заграждению из деревянных козел, за которыми стояли полицейские, демонстранты замедлили шаг. Секунды шли, но ничего так и не происходило: джокеры молча стояли посреди улицы. От нагретой мостовой исходил жар, лица людей влажно блестели, полицейские мундиры насквозь пропитались потом. Миллер замер в нерешительности, потом сделал своим сторонникам знак двигаться вперед. Он сам отпихнул в сторону первые козлы; остальные последовали его примеру.

Подразделение по контролю за общественным порядком мгновенно образовало фалангу, ощетинилось сомкнутыми пластиковыми щитами. Демонстранты бросались на щиты, полицейские теснили их, и передние ряды демонстрантов дрогнули, начали отступать. Но даже тогда с ситуацией еще можно было справиться: шашки со слезоточивым газом, возможно, вызвали бы среди джокеров смятение, достаточное для того, чтобы заставить их искать спасения в парке. Возглавлявший операцию капитан кивнул; кто-то из полицейских присел, чтобы поджечь шашку.

В давке кто-то завопил. А потом вдруг первый ряд полицейских врассыпную, точно сбитые кегли, повалился на землю — впечатление было такое, как будто на них налетел небольшой смерч.

— Боже правый! — закричал кто-то из полицейских. — Что за черт…

Теперь в руках у полицейских появились дубинки; когда джокеры ворвались в их ряды, они пустили их в ход. Между высокими домами, выходящими на Гранд-стрит, стоял невообразимый шум, звук воцарившегося хаоса. Полицейские уже всерьез принялись раздавать направо и налево удары, и перепуганные джокеры тоже стали защищаться, молотя кулаками куда попало. Один джокер-телекинетик совершенно потерял над собой контроль, и джокеры, полицейские и зеваки полетели в разные стороны — кто на мостовую, кто в стены домов. Слезоточивые шашки одна за другой падали на асфальт и взрывались, и удушливая пелена газа только увеличивала всеобщую сумятицу. Гаргантюа, безобразный джокер с крошечной головкой на массивном теле, застонал и принялся тереть руками слезящиеся глаза. Гигант, наделенный разумом маленького ребенка и впряженный в деревянную повозку с несколькими почти не способными передвигаться самостоятельно джокерами, впал в безумие и помчался не разбирая дороги, а повозка летела за ним. Пассажиры отчаянно цеплялись за бортики. Гаргантюа бежал куда глаза глядят, просто потому, что не мог придумать ничего иного. Когда дорогу ему преградила перестроившаяся цепь полицейских, он бешено кинулся на дубинки, которые обрушились на него со всех сторон. Удар его огромного неуклюжего кулака вышиб дух из одного из полицейских.

Яростная, беспорядочная битва длилась в нескольких кварталах от входа в парк примерно час. Раненые лежали на улицах, повсюду завывали сирены. Но какое-то подобие порядка восстановилось лишь после полудня. Марш протеста разогнали, но чего это стоило всем участникам!

В ту длинную жаркую ночь машины полицейских, патрулировавших Джокертаун, не раз забрасывали камнями и мусором, и вслед за ними по улицам и переулкам скользили призрачные силуэты джокеров: мелькали искаженные гневом лица и поднятые кулаки, слышались полные бессильной досады проклятия. Во влажной темноте обитатели Джокертауна свешивались с пожарных лестниц и из открытых окон своих домов и швыряли в полицейских пустые бутылки, цветочные горшки, всякий хлам, который с глухим грохотом обрушивался на крыши и оставлял следы на ветровых стеклах. Полицейские благоразумно не выходили из своих машин, держали стекла поднятыми, а двери — закрытыми. Кто-то поджег несколько пустующих зданий, и, когда пожарные приехали на вызов, из тени соседних домов на них напали.

Утро пришло в пелене дыма и мареве зноя.

В тысяча девятьсот шестьдесят втором году Кукольник приехал в Нью-Йорк и там, на улицах Джокертауна, обрел свою обетованную землю. Джокертаун был средоточием всей ненависти, гнева и скорби, какой он мог только пожелать, там были души, испорченные и озлобленные вирусом, там были чувства, уже вызревшие и только и ждавшие, когда его непрошеное присутствие придаст им форму. Узкие улочки, темные переулки, ветшающие здания, кишевшие увечными, бесчисленные бары и клубы на любой, даже самый извращенный и порочный вкус — в Джокертауне ему представилось обширнейшее поле для деятельности, и он начал собирать с него свою жатву: сначала от случая к случаю, потом все чаще и чаще. Джокертаун был его вотчиной. Кукольник ощущал себя его подпольным темным владыкой. Пока он не мог заставить своих кукол совершить что-то такое, что шло бы вразрез с их волей; так далеко его власть не простиралась. Нет, почва должна была быть подготовлена, семя заронено: склонность к насилию, ненависть, похоть — только тогда можно было наложить свою ментальную лапу на эти чувства и заботливо взращивать их до тех пор, пока они не разрушали все препоны и не вырывались наружу.

Они были яркими и багряными, эти чувства. Кукольник без труда видел их, даже тогда, когда подпитывался, вбирал в себя и ощущал их медленное нарастание, которое доставляло ему жгучее, почти чувственное удовольствие. Рокочущая, искристая волна оргазма накрывала его в тот миг, когда его кукла насиловала, убивала или калечила.

Боль была наслаждением. Власть была наслаждением.

В Джокертауне наслаждение можно было найти всегда.

ХАРТМАНН УМОЛЯЕТ СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ

МЭР ОБЕЩАЕТ НАКАЗАТЬ МЯТЕЖНИКОВ

«Нью-Йорк дейли ньюс», 17 июля 1976 года

Джон Верзен вошел в комнату гостиничного номера Хартманна.

— Вам это очень не понравится, Грег, — сказал он.

Сенатор лежал на кровати — пиджак от костюма небрежно брошен на спинку, руки за головой — и смотрел на Кронкайта,[95] который рассказывал о том, что съезд зашел в тупик. Он повернул голову к помощнику.

— Что там еще, Джон?

— Эми звонила из вашингтонского офиса. Как вы и предложили, мы поручили решить проблему с советским тайным агентом в клинике Тахиона Черной Тени. Только что пришла новость, что агента нашли в Джокертауне. Он висел на фонаре с запиской, приколотой к груди — к коже, Грег, на нем не было никакой одежды. В записке была описана советская программа: они-де заражают «добровольцев» вирусом, чтобы получить своих собственных тузов, а джокеров, которые получаются в результате, просто-напросто убивают. Дальше в записке указывалось, что этот незадачливый бедняга — тайный агент. Это все. Полицейский считает, что он потерял сознание почти в самом начале, но части его тела обнаружили в радиусе трех кварталов.

— Господи Иисусе, — пробормотал Хартманн и издал протяжный вздох. Какое-то время он просто лежал, а голос Кронкайта продолжал бубнить что-то об окончательном голосовании по платформе и о том, что пока непонятно, кто станет кандидатом от демократической партии: Картер или Кеннеди. — После этого кто-нибудь разговаривал с Черной Тенью?

Верзен пожал плечами. Он распустил узел галстука и расстегнул воротничок щегольской рубашки.

— Нет еще. Он скажет, что ничего не делал, и в каком-то смысле так оно и есть.

— Бросьте, Джон, — отозвался Грег. — Он прекрасно знал, что будет, если он оставит этого парня связанным с такой запиской на груди. Он один из тех тузов, которые считают, что могут поступать по-своему и не оглядываться на законы. Позвоните ему, мне нужно с ним переговорить. Если он не может работать так, как нужно нам, значит, он вообще не будет с нами работать — слишком опасно. — Грег со вздохом спустил ноги с кровати и потер шею. — Что-нибудь еще? Что там с ДСО? Вам удалось связаться с Миллером?

— Пока нет. Ходят слухи, что сегодня джокеры выступят снова — по тому же маршруту, прямо мимо здания мэрии. Надеюсь, он не настолько глуп.

— Он выступит. Этому человеку до смерти хочется быть в центре внимания. Он считает, что у него есть влияние. Он выступит, вот увидите.

Сенатор поднялся и протянул руку к телевизору. Кронкайт умолк на полуслове. Грег выглянул в окно. Из его номера в «Мариотт-Эссекс-Хаус» открывался вид на зеленую полоску Центрального парка, зажатую между городскими высотками. Воздух был спертым, стоячим, и синеватый смог скрывал от глаз дальние уголки парка. Несмотря на то что в его номере был кондиционер, Хартманн ощущал зной. Завтра снова будет жарища. В перенаселенных трущобах Джокертауна днем будет невыносимо, и это только подогреет и без того накаленную атмосферу.

— Да, он выступит, — еще раз повторил сенатор так тихо, что Джон не услышал. — Едем в Джокертаун, — сказал он и отвернулся от окна.

— А съезд?

— Они еще несколько дней будут решать. Сейчас это не так важно. Берем мою свиту и отправляемся.

ДЖОКЕРЫ! ВАС СДАЕТ НЕ ТА РУКА!

Из памфлета, распространенного активистами

ДСО на митинге 18 июля 1976 года

Миллер ораторствовал перед толпой джокеров под ослепительным полуденным солнцем. После ночных бесчинств в Джокертауне мэр перевел всю городскую полицию на усиленный режим работы и отменил все отпуска. Губернатор штата привел Национальную гвардию в состояние боевой готовности. Границы Джокертауна обходили патрули, а следующей ночью должен был вступить в действие комендантский час. Накануне вечером Джокертаун облетела весть о том, что ДСО собирается предпринять еще одну попытку пройти маршем к «Могиле Джетбоя», и к утру в Рузвельт-парке кипела бурная деятельность. Полиция после двух безуспешных попыток выбить джокеров из парка, результатом которых были разбитые головы и пять раненых офицеров, больше ни во что не вмешивалась. Джокеров, пожелавших выступить вместе с ДСО, просто оказалось больше, чем власти ожидали. На Гранд-стрит снова появились заграждения, и мэр в мегафон обратился с речью к собравшимся. Те, кто был ближе всего к воротам, встретили его грубой бранью и насмешками.

С наспех сооруженного шаткого помоста Сандра слушала Миллера: сильный голос карлика заражал джокеров своей свирепостью.

— Вас растоптали, на вас плюнули, вас унизили, как никого другого во всей истории! — восклицал он, и они согласно вопили. Лицо Гимли было собранным, блестящим от пота, всклокоченная борода потемнела от жары. — Вы — новые негры, джокеры. Вы — новые рабы, ищущие спасения от рабства не менее жестокого, чем то, которое было раньше уделом чернокожих. Негры, евреи, коммунисты — это вы, слитые воедино, для этого города, для этой страны! — Гимли обвел рукой Нью-Йорк. — Им очень удобно, когда вы загнаны в свои гетто. Им очень удобно, когда вы подыхаете с голоду. Они хотят, чтобы ваше положение осталось прежним, чтобы они могли жалеть вас, чтобы они могли раскатывать по улицам Джокертауна на своих «Кадиллаках» и лимузинах, выглядывать из окон и приговаривать: «Господи, и как такие люди могут жить!»

Последнее слово он проревел, и его рев отозвался в самых дальних уголках парка: все джокеры, как один, подхватили его. Сандра смотрела на людскую массу, испещрявшую лужайку под палящим солнцем.

Здесь был и Гаргантюа с забинтованным необъятным телом, и Бархатка, и Вспышка, и Кармен, и еще пять тысяч или даже больше таких же, как они. Сандра ощущала всеобщее возбуждение, набирающее силу по мере того как ораторствовал Гимли; его горечь отравляла воздух, заражала их всех. «Нет! — хотелось закричать ей. — Нет, не слушайте его. Пожалуйста. Да, его слова излучают энергию и уверенность, да, он заставляет вас захотеть вскинуть кулаки и маршировать вместе с ним. Но неужели вы не видите, что это не выход? Это не революция, а лишь безумие одного человека». Слова эхом отдавались в ее мозгу, но она не могла произнести их. Сандра попалась в сети чар карлика, как и все остальные. Она чувствовала, как ее растрескавшиеся губы свело в улыбке, а вокруг нее пронзительно вопили все члены руководства. Миллер стоял спереди на помосте, широко раскинув руки, крики становились все громче и громче, наконец многоголосое горло толпы начало скандировать, как заклинание:

— Пра-ва джо-ке-ров! Пра-ва джо-ке-ров!

Рев стоял над рядами выжидающих полицейских, над неизбежной толпой зевак и репортеров.

— Пра-ва джо-ке-ров! Пра-ва джо-ке-ров!

Сандра вдруг поймала себя на том, что тоже выкрикивает эти слова вместе со всеми.

Миллер спрыгнул с помоста и повел колонну к воротам. Толпа пришла в движение и хлынула из ворот Рузвельт-парка на улицы. В адрес бездействующих полицейских полетели насмешки. Сандра видела мигалки патрульных машин, слышала гул грузовиков с водометами. Снова начал подниматься тот странный, необъяснимый шум, который она уже слышала вчера, — он был даже громче, чем беспрестанное скандирование. Сандра замерла в нерешительности, не зная, что ей делать. Потом, с трудом волоча ревматические ноги, побежала к карлику.

— Гимли, — начала она, уже зная, что все бесполезно.

На его лице, когда он смотрел, как демонстранты высыпают из парка на улицу, играла довольная ухмылка. Сандра взглянула на баррикаду, за которой сгрудились полицейские.

Там был Грег.

Хартманн стоял перед заграждениями в сопровождении нескольких полицейских и спецагентов. Он был в рубахе с закатанными рукавами, расстегнутым воротничком и распущенным галстуком, и вид у него был усталый. На какой-то миг Сандре показалось, что Миллер поведет свою колонну дальше, но карлик остановился в нескольких ярдах от заграждения, и демонстранты бестолково затоптались на месте.

— Проваливайте с дороги, сенатор, — потребовал Гимли. — Валите отсюда, а не то мы просто затопчем вас вместе с вашими паршивыми охранниками и репортеришками.

— Миллер, это не выход.

— Другого выхода просто нет, и мне уже надоело талдычить об этом.

— Пожалуйста, позвольте мне договорить. — Грег помолчал, переводя взгляд с Миллера на Сандру, а потом и на остальных членов ДСО. — Я знаю, какую горечь у вас вызвало отклонение пункта о правах джокеров. Я знаю, что в прошлом с джокерами обращались самым возмутительным образом. Но, черт побери, положение изменяется! Я отдаю себе отчет в том, что вас уже тошнит от призывов к терпению, но только терпение может все разрешить.

— Время вышло, сенатор, — отрезал Миллер. Он ощерился; зубы у него были коричневые и выщербленные.

— Если вы пойдете дальше, то беспорядки гарантированы. Если же вы вернетесь обратно в парк, я смогу уладить все так, чтобы полиция оставила вас в покое.

— И много нам будет с того радости, сенатор? Мы собрались пройти маршем к «Могиле Джетбоя». Это наше право. Мы хотим постоять на ее ступенях и вспомнить тридцать лет боли и мучений наших собратьев. Мы хотим помолиться за тех, кто умер, и хотим, чтобы все увидели нас и поняли, как повезло им, умершим. Мы не просим ничего больше — лишь того, на что имеет право любой другой нормальный человек.

— Вы можете сделать все это в Рузвельт-парке. Об этом напишут все газеты, расскажут все теле- и радиостанции — даю вам слово.

— И это все, что вы имеете нам предложить? Не густо.

Грег кивнул:

— Я знаю это и приношу вам свои извинения. Могу сказать только, что, если вы отведете своих людей обратно в парк, я сделаю для вас все, что будет в моих силах. Для всех вас. — Хартманн широко раскинул руки. — Это все, что я могу вам предложить. Пожалуйста, скажите, что этого довольно.

Сандра не сводила глаз с лица Миллера. За спиной у них не прекращались выкрики и скандирование. Ей казалось, что карлик рассмеется в лицо Грегу, ответит ему очередной колкостью и двинется дальше на заграждения. Гимли поковырял босой ногой бетонную плиту, поскреб заросшую рыжими волосами широкую грудь. Он смотрел на Хартманна недобрым взглядом маленьких, глубоко посаженных глазок, в которых теплилась ярость.

А потом он вдруг отступил на шаг назад.

— Ладно, — сказал он. Сандра едва не расхохоталась. Из рядов демонстрантов послышались протестующие возгласы, но Миллер вихрем развернулся и набросился на них, точно разъяренный медведь. — Как я сказал, черт подери, так и будет! Дадим ему шанс — всего день, не больше. С нас не убудет, если мы потерпим еще один день.

Карлик с бранью принялся пробиваться сквозь толпу и снова двинулся к воротам парка. Мало-помалу все остальные развернулись и последовали его примеру. Они снова начали скандировать, но уже без особого энтузиазма, а вскоре и вовсе умолкли.

Сандра одарила Грега долгим взглядом, и он улыбнулся ей.

— Спасибо, — тихо и устало проговорил он. — Спасибо за то, что дали мне шанс.

Женщина кивнула. Она не решалась заговорить с ним, так как боялась, что не сдержится и обнимет или поцелует его. «Ты для него всего лишь дряхлая старуха. Такой же джокер, как и все остальные».

Вздыхая, она поковыляла на искривленных артритом ногах прочь.

ХАРТМАНН УСМИРЯЕТ ВОССТАНИЕ

РАЗГОВОР С ЛИДЕРОМ ДСО ПРИНОСИТ ОТСРОЧКУ

«Нью-Йорк таймс», 18 июля 1976 года

ДЖОКЕРТАУН ОХВАЧЕН ХАОСОМ

«Нью-Йорк дети ньюс», 19 июля 1976 года

Колонна джокеров вернулась в Рузвельт-парк. Остаток этого знойного дня Миллер, Сандра и все остальные выступали с речами. Под вечер на митинге появился и обратился к народу сам Тахион, а все сборище странным образом охватила атмосфера праздника. Джокеры сидели на поросших травой кочках, пели песни или переговаривались. Те, кто захватил с собой закуски, делились ими с ближайшими соседями; напитки лились рекой. Самокрутки с марихуаной переходили из рук в руки. В каком-то смысле марш перерос в стихийное торжество братства джокеров. Даже самые безобразные из них открыто расхаживали повсюду. Знаменитые маски Джокертауна, анонимные фасады, за которыми уже привыкли скрываться многие его обитатели, в этот день были сброшены.

Для большинства это был радостный день — способ отвлечься от одуряющей жары, от убогости своего существования, ведь перед людьми открывалась жизнь их товарищей по несчастью, и если прежде их собственные горести представлялись им сокрушительными, то после того, что они видели здесь, их собственное положение переставало казаться непереносимым.

Хотя утро, казалось бы, предвещало неминуемые беспорядки и столкновения, день принес с собой спокойствие и оптимизм. Солнце больше не казалось таким уж палящим. Сандра вдруг обнаружила, что у нее прекрасное настроение. Она улыбалась, шутила с Гимли, она обнималась, пела и смеялась вместе со всеми остальными.

Вечер вернул их к реальности.

Темные тени манхэттенских небоскребов со всех сторон подобрались к парку и слились в одну. Небо стало ультрамариновым, потом зарево городских огней потеснило ночной мрак и парк окутала призрачная дымка. Город, раскалившийся за дневное время, отдавал тепло обратно; от жары не было спасения, воздух был мертвенно тих. Пожалуй, ночь оказалась даже более душной, чем день.

Позже начальник полиции окажется на ковре у мэра. Мэр, в свою очередь, на ковре у губернатора, чья канцелярия будет клясться и божиться, что не готовила никаких приказов. Никто так и не поймет, кто именно отдал тот злополучный приказ. Потом это уже не будет иметь никакого значения — ночь с восемнадцатого на девятнадцатое июля войдет в историю как ночь джокертаунского восстания.

Чей-то крик, многократно усиленный мегафоном, — и безумие разразилось.

Конники, следом за которыми двигались шеренги вооруженных дубинками полицейских, начали прочесывать парк с юга на север, намереваясь оттеснить джокеров сначала к Деланси, а потом обратно в Джокертаун. Джокеры, ошарашенные внезапной атакой и совершенно растерявшиеся, под нажимом впавшего в неистовство Гимли начали сопротивляться. Полицейские пустили в ход дубинки, и завязалась настоящая свалка, причем царившая в парке темнота только усугубляла всеобщую неразбериху. Для полицейских все, кто был не в униформе, представляли собой мишень. Ночь взорвалась криками и воплями. Попытка дать полиции организованный отпор быстро провалилась, и джокеров небольшими группками погнали на улицу, а всех, кто пытался свернуть в сторону, избивали. Тех, кто падал, затаптывали. Сандра тоже оказалась в такой толпе. Тяжело дыша, она пыталась удержаться на ногах в этой давке, руками прикрыть голову от ударов дубинок, и в конце концов ей все-таки удалось спрятаться в относительной безопасности одного из переулков, отходящих от Стэнтон-стрит. Оттуда она смотрела на бойню, которая творилась в парке и на прилегающих к нему улицах.

Перед ее глазами одна за другой разворачивались маленькие драмы.

Оператор Си-би-эс снимал, как десяток полицейских на мотоциклах теснил группу джокеров к ограде, которой был обнесен пандус подземного гаража на другой стороне улицы. Джокеры убегали, некоторые прыгали прямо через ограду. Среди них был и Вспышка, озарявший эту сцену фосфоресцирующим сиянием своей кожи — ему, бедняге, было даже не скрыться от полиции. В отчаянии он перемахнул через ограду и полетел вниз с высоты восьмифутового пандуса. В этот миг полицейские увидели оператора; один из них взревел:

— А ну-ка убрать его отсюда!

Мотоциклы, хрипло треща моторами, устремились на него; лучи фар беспорядочно заметались по стенам зданий. Оператор побежал прочь, не прекращая снимать. Взмах дубинки с промчавшегося мимо мотоцикла — и оператор со стоном рухнул на мостовую, выпустив из рук камеру. Послышался звон разбитого стекла.

У входа в переулок, шатаясь, появился джокер, прижимавший окровавленный платок почему-то к виску, хотя кровь, которая заливала воротник его рубашки, хлестала откуда-то из-за уха. Было совершенно ясно, почему он не сумел убежать: его руки и ноги торчали в разные стороны под немыслимыми углами, как будто их прилепил к телу пьяный скульптор. Рядом с ним тут же, словно из-под земли, возникли полицейские.

— Мне нужен врач, — сказал джокер одному из них. Когда полицейский ничего ему не ответил, тот потянул его за рукав форменного мундира. — Эй, пожалуйста.

Полицейский вытащил из футляра на поясе баллон со слезоточивым газом и пшикнул прямо джокеру в лицо.

Сандра ахнула и отступила в глубину переулка.

Беспорядки переместились на улицы Джокертауна. То там, то сям вспыхивали яростные схватки между джокерами и полицейскими. То был разгул разрушения, торжество ненависти. Ни один человек не спал в ту ночь. Джокеры в масках преграждали дорогу патрульным машинам, переворачивали их; над перекрестками от горящих машин поднималось зарево. Клиника Тахиона на берегу походила на осажденный замок, оцепленная вооруженными охранниками, и видно было, как мечется сам доктор, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие нормальной работы. Такисианин в сопровождении немногих доверенных помощников совершал вылазки на улицы и подбирал раненых — как джокеров, так и полицейских.

Джокертаун разваливался на части, погибал в огне и крови. По улицам расползался едкий слезоточивый газ. К полуночи на помощь призвали солдат Национальной гвардии, которым были розданы боевые патроны. Сенатор Хартманн обратился к тузам, работавшим на правительство, с призывом помочь в урегулировании ситуации.

Великая и Могучая Черепаха реял над улицами, как какая-нибудь военная машина из «Войны миров» Джорджа Пала, и разметывал противников в стороны. Как и многие другие тузы, он не встал ни на чью сторону и употреблял свои способности на то, чтобы пресекать столкновения. За воротами клиники Тахиона (где к часу ночи практически все палаты были заполнены до отказа, и доктор начал укладывать раненых прямо в коридорах) Черепаха поднял в воздух искореженный горящий «Мустанг» и швырнул его в воду, точно ослепительный метеорит, за которым тянулся шлейф искр и дыма. Потом промчался над Саус-стрит, и мятежники и солдаты разлетелись в разные стороны, точно отброшенные лемехом гигантского незримого плуга.

На 3-й улице солдаты покрыли джипы проволочной сеткой и прикрепили к радиаторам своих машин большие мотки колючей проволоки. С их помощью они разгоняли джокеров с проспекта на боковые улочки. Костры, загоревшиеся сами собой по воле какого-то неизвестного джокера, воспламенили бензобаки джипов, и солдаты с криками бросились врассыпную, пытаясь на ходу затушить занявшуюся униформу. Сухо затрещали ружейные выстрелы.

Неподалеку от Чатем-сквер шум восстания перерастал в неимоверный, оглушительный рев — это Плакальщик, весь в желтом, шагал по охваченным хаосом улицам и стенал, и в его вое сливались все те крики, что он слышал за сегодняшний вечер, многократно усиленные и отраженные. Джокеры, попадавшиеся Плакальщику на пути, затыкали уши и разбегались от этого убийственного вопля. Окна разлетались вдребезги, когда Плакальщик переходил на визг; стены содрогались, когда он басисто всхлипывал.

— Остановитесь! — ревел он. — Расходитесь по домам, вы все!

Черная Тень, открыто признавший себя тузом всего несколько месяцев назад, очень быстро дал понять, кому сочувствует. Некоторое время он молча наблюдал за стычками. На Питт-стрит, где горстка обложенных со всех сторон джокеров при помощи насмешек, пустых бутылок и прочего подручного хлама сражалась против взвода солдат с водометом и штыками, Черная Тень ввязался в бой. Улица в радиусе приблизительно двадцати футов мгновенно погрузилась в кромешную тьму. Непроницаемый мрак не рассеивался минут десять. Из облака черноты послышались вопли, и джокеры бросились в разные стороны. Когда темнота расступилась и от влажной мостовой вновь отразились огни фонарей, солдаты обнаружились лежащими на асфальте без сознания, а водомет, никем не управляемый, изрыгал упругий поток прямо в сточную канаву.

Сандра видела эту схватку из окна своей квартирки. События этой ночи нагоняли на нее страх. Чтобы заглушить его, она отвинтила крышку с бутылки «Джека Дэниелса», стоявшей у нее на комоде, и отпила изрядный глоток прямо из горлышка. От жгучего напитка перехватило дыхание, и она утерла губы ладонью. Каждый мускул в ее теле протестовал. Искривленные артритом руки и ноги при каждом движении пронзала мучительная боль.

Женщина легла в постель. Но сон не шел: шум восстания проникал в открытое окно, ее преследовал запах гари, на стенах плясали дрожащие отблески пламени. Она боялась, как бы ей не пришлось бежать из дома.

В дверь ее квартиры негромко постучали. Сначала Сандра даже не была уверена, что ей это не послышалось. Но стук повторился, негромкий и настойчивый, и она со стоном поднялась.

Едва она приблизилась к двери, как мгновенно поняла, кто за ней. Ее тело, Суккуба, сказала ей это.

— Только не это, — прошептала Сандра. — Только не сейчас.

Хартманн снова постучал.

— Уйди, Грег, прошу тебя, — проговорила она, прижимаясь к двери, совсем тихо, чтобы он не уловил старческого тембра ее голоса.

— Суккуба? — Его возбуждение и настойчивость захлестнули ее.

«Почему сейчас? Почему здесь? Господи, я не могу допустить, чтобы он увидел меня в таком виде, а он не уйдет».

— Подожди минутку, — проговорила Сандра и раскрыла клетку, в которой томилась Суккуба. Ее тело начало изменяться, и она почувствовала, как водоворот его страсти затягивает ее все глубже, пробуждая в ней желание. Сандра содрала с себя лохмотья Сандры, отшвырнула их в угол. И приоткрыла дверь.

Грег был в маске — нелепо скалящееся в улыбке клоунское лицо. Эта ухмылка бросилась ей в глаза, едва он переступил порог. Мужчина не произнес ни слова; его руки уже расстегивали брюки и вытаскивали твердеющий член. Он не удосужился даже раздеться, не говоря уж о предварительных ласках, просто повалил ее на пол и грубо овладел ею; хрипло дыша, Грег вонзался в нее снова и снова, и Суккуба под ним задвигалась ему в такт с той же яростью. Он не любил, а насиловал: его пальцы терзали ее маленькие упругие груди, ногти оставляли кровоточащие следы. Хартманн стискивал ее соски до тех пор, пока она не закричала, — в эту ночь он жаждал причинить ей боль, хотел, чтобы женщина извивалась и плакала, но в то же время была добровольной жертвой. Он хлестал ее по щекам; когда же любовница попыталась прикрыться от него ладонями, утереть текущую из носа кровь, с силой выкрутил ей руку.

Когда все было кончено, Грег встал над ней, глядя на нее с высоты своего роста. Клоунская голова все так же бездушно ухмылялась; его собственное лицо за маской было скрыто от нее. Сандра могла разглядеть лишь его глаза, блестевшие в прорезях маски.

— Так было нужно, — сказал он. В его голосе не было раскаяния.

Суккуба кивнула; она это знала и смирилась с этим. Сандра, заточенная у нее внутри, завыла.

Хартманн застегнул брюки; его рубаха спереди была выпачкана кровью.

— Ты вообще понимаешь? — спросил он ее. Его голос был нежным и спокойным; он молил выслушать его и разделить с ним его боль. — Ты — единственная, кто принимает меня таким, какой я есть. Тебе неважно, что я сенатор. Мне не нужно… — Грег умолк и принялся приводить себя в порядок. — Ты любишь меня. Я чувствую это. Я нужен тебе, и я ничего для этого не сделал. Жаль, что… — Он пожал плечами. — Ты нужна мне.

Возможно, все дело было в том, что Сандра не видела его лица. Или — в его грубости, в том, что раньше он неизменно был с ней так нежен, но в этот раз Суккуба чувствовала его как никогда прежде. В тот миг, когда он оторвался от нее, распластанной на полу, женщина уловила его мысли, и то, что она почувствовала, заставило ее задрожать, несмотря на немыслимую жару. Грег думал о восстании, и в мыслях его не было ни отвращения, ни озабоченности — лишь жгучее наслаждение и удовлетворение от того, что у него все получилось.

Сандра бросила на него полный изумления взгляд. «Это он. Все это время он использовал нас, а вовсе не наоборот».

Уже у двери Грег обернулся и заговорил:

— Суккуба, я люблю тебя. Ты вряд ли сможешь это понять, но это правда. Пожалуйста, поверь мне. Ты нужна мне, как никто другой.

Сквозь прорези маски Сандра видела, как дико блестят его глаза. Он плачет! Почему-то после всех странных событий этой ночи это совсем не показалось ей странным.

Кукольник пришел к заключению, что залог его безопасности — анонимность, видимость непричастности. Ни одна из его марионеток даже не заподозрила, что он управляет ею, не смогла объяснить, что произошло у нее в голове. Все они просто… сорвались. Кукольник лишь подтолкнул их, позволил им пойти на поводу у своих чувств; а уж мотивы к тому, чтобы совершить какое угодно преступление, у его кукол всегда имелись в избытке. Если же они попадались — это уже было неважно.

В тысяча девятьсот шестьдесят первом он, выпускник Гарвардской юридической школы, поступил на престижную работу в одну известную нью-йоркскую адвокатскую фирму. Пять лет спустя, сделав блестящую карьеру адвоката по уголовным делам, он занялся политикой. В шестьдесят пятом его избрали в муниципальный совет Нью-Йорка. С шестьдесят восьмого по семьдесят второй он был мэром, после чего стал сенатором от штата Нью-Йорк.

В тысяча девятьсот семьдесят шестом году он решил, что у него есть шанс стать президентом. Вообще-то он рассчитывал выдвинуться на этот пост году в восьмидесятом, восемьдесят четвертом. Но Национальный съезд демократической партии состоялся в Нью-Йорке в двухсотлетнюю годовщину провозглашения независимости США, и Кукольник понял, что его миг настал. Фундамент уже был заложен.

Он неоднократно прикладывался к той глубокой чаше горечи, которую обнаружил в душе Тома Миллера.

Теперь настало время испить сполна.

ПЯТНАДЦАТЬ ПОГИБШИХ ПРИ ПОЖАРАХ

В ДЖОКЕРТАУНЕ

«Нью-Йорк таймс», 19 июля 1976 года

Солнце взошло в пелене дыма. Жара обрушилась на город с новой силой, еще более изнурительная, чем прежде. Утро не положило конец насилию. На улицах Джокертауна царил разгром, после ночных беспорядков тротуары были усеяны обломками. Повстанцы вступали в схватки с полицией и солдатами Национальной гвардии, мешая их продвижению по улицам, перегораживая перекрестки перевернутыми машинами, устраивая поджоги, осыпая блюстителей порядка бранью из окон и с балконов. Джокертаун был оцеплен патрульными машинами, джипами и противопожарным оборудованием. Солдаты в тяжелой амуниции встречались на Второй авеню через каждые несколько ярдов. По Кристи-стрит войска подтягивались к Рузвельт-парку, где снова собирались джокеры. Голос Гимли разносился над толпой, горячий, убеждающий джокеров выступить маршем, несмотря на последствия.

Все до единого кандидаты от Демократической партии уже побывали у мятежного квартала — позировали фотографам, устремив суровые озабоченные взоры на обгоревший остов какого-нибудь дома или беседуя с каким-нибудь не слишком обезображенным джокером. Кеннеди, Картер, Юдалл, Джексон, убедившись, что не остались незамеченными, укатили на своих лимузинах обратно в Гарден, где делегаты успели провести два безрезультатных тура голосования. Один Хартманн приехал и остался поблизости от Джокертауна: беседовал с репортерами и безуспешно пытался выманить Миллера из гущи толпы на переговоры.

В полдень, когда температура уже перевалила за сотню, а ветер с Ист-ривер принес в город запах гари, джокеры выступили из парка.

Грегу никогда прежде не приходилось управлять таким количеством кукол сразу. Ключом к ним всем был Гимли, и он ощущал яростное присутствие карлика не более чем в сотне ярдов от него, в толпе джокеров, затопляющей Гранд-стрит. В этом бурлящем котле одного Миллера было недостаточно, чтобы вовремя заставить джокеров повернуть назад. За прошедшие несколько недель Хартманн позаботился о том, чтобы лично познакомиться с лидерами ДСО и обменяться с каждым из них рукопожатием; каждый такой контакт он использовал для того, чтобы проскользнуть внутрь раскрытого перед ним сознания и подготовить пути, которые позволили бы ему проникнуть туда на расстоянии. Эта толпа ничем не отличалась от стада любой скотины — достаточно лишь развернуть в нужном направлении вожаков, а остальные неминуемо последуют за ними. Грег подчинил себе большинство из них: Гаргантюа, Арахиса, Хвастуна, Напильника, еще десятка два других. Некоторых, вроде Сандры Фейлин, он просто сбросил со счетов — вряд ли старуха способна оказывать влияние на толпу. В большинстве его марионеток уже тлел страх: несложно будет воспользоваться этим, усилить эти опасения так, чтобы толпа дрогнула и побежала. Большинство из них были вполне разумными людьми; это противостояние им было нужно не больше, чем всем остальным. К нему их принудила чужая воля — воля Хартманна.

Настала пора повернуть все вспять и проявить себя самым достойным кандидатом. Мнение съезда уже отвернулось от Кеннеди и Картера. Теперь, когда делегаты могли больше не оглядываться на результаты первого тура голосования, они вольны были избрать того кандидата, который был им по вкусу, — в последнем голосовании Хартманн уверенно занял третье место.

Грег улыбнулся, не обращая внимания на нацеленные на него объективы камер. Волнения прошедшей ночи доставили ему такое наслаждение, какого он никогда не думал испытать: эта страсть едва не завладела им полностью, до странности обнажив все его чувства и желания.

Солдаты в оцеплении зашевелились: приближались джокеры. Они растянулись по всей длине Кристи-стрит, выкрикивая лозунги и размахивая транспарантами. Мегафоны изрыгали приказы и ругательства; сенатор различал колкости, которыми джокеры осыпали ощетинившуюся штыками шеренгу солдат. На перекрестке с Деланси он увидел реющий над солдатами панцирь Черепахи; здесь демонстрантов, по крайней мере, сдерживали, не нанося им вреда. Ближе к главным воротам, где, окруженный кольцом охранников, стоял Хартманн, это было не так легко.

Джокеры надвигались, толкая и пихая друг друга; напиравшие сзади подталкивали тех, кто в противном случае мог дрогнуть и повернуть обратно в парк. Солдаты были вынуждены принимать решение: пустить в ход штыки или попытаться не пропускать джокеров дальше, сомкнув цепь. Они выбрали второе. На миг показалось, что ни те, ни другие не могут одержать верх, потом шеренги солдат начали медленно пятиться. Кучка джокеров с воплем прорвалась сквозь шеренгу оцепления и очутилась на улице. Остальные подхватили их крик и хлынули следом. И снова завязались беспорядочные стычки, стихийные и неорганизованные. Хартманн, находившийся на безопасном расстоянии, вздохнул. Чувства его кукол начали накатывать на него, и он прикрыл глаза. Пожелай он только — и он растворился бы в них, с головой погрузился в это бушующее море эмоций и упивался бы ими, пока не пресытился.

Но он не мог ждать так долго. Следовало действовать, пока столкновение не перестало быть столкновением. Сделав знак охранникам, он двинулся к воротам, туда, где улавливал присутствие Гимли.

Сандра шагала вместе с остальными. Когда они миновали главные ворота, женщина снова попыталась было рассказать Миллеру о той странности, которую она уловила в Хартманне прошлой ночью.

— Он считал, что он управляет всем этим. Клянусь тебе, Гимли.

— Все дерьмовые политики так считают, старуха. И потом, мне казалось, он тебе нравится.

— Да, но…

— Слушай, какого дьявола ты вообще здесь делаешь?

— Я здесь потому, что я джокер. Потому, что ДСО — и мое дело тоже, пусть даже я и не согласна с тем, что ты делаешь.

— Тогда заткнись, черт бы тебя побрал. У меня и без тебя дел по горло.

Карлик злобно сверкнул глазами и ушел. Медленным, похоронным шагом они двигались на ожидающих солдат. Сандра видела их между покачивающихся голов тех, кто шел перед ней. Потом солдат заслонила толпа джокеров, стеснившихся у узких ворот: хромые и колченогие, они изо всех сил старались побыстрее преодолеть преграду. Многие из них несли на себе отметины вчерашних боев: перебинтованные головы, руки на перевязи — они демонстрировали их солдатам как знаки отличия.

Внезапно люди, шедшие перед ней, резко остановились, столкнувшись с шеренгой солдат; кто-то пихнул ее в спину с такой силой, что Сандра едва не упала. Она ухватилась за кого-то из тех, кто был впереди, ощутила под пальцами чешуйчатую кожу, увидела массивную, похожую на хребет ящерицы спину. Сзади все нажимали, и женщина закричала, попыталась упереться бессильными руками-прутиками. Мышцы под обвислой кожей задрожали от напряжения. Ей показалось, что она вот-вот упадет, потом напор вдруг ослаб. Она пошатнулась. В глаза ударило солнце, на миг ослепив ее. Сандра попятилась, пытаясь выбраться из свалки. Ее снова толкнули, она замахнулась в ответ, и резиновая дубинка ударила ее в висок.

Сандра вскрикнула — Суккуба вскрикнула.

Перед глазами у нее закружился радужный вихрь. Она провела руками по ране на голове — руки были странные, чужие. Смаргивая с ресниц кровь, она пыталась разглядеть их. Это были руки молодой женщины, и, пока Сандра тупо изучала их, ее накрыло волной чужих ощущений.

«Нет! Убирайся обратно, черт тебя побери! Только не здесь, не на этих улицах, не в такой толпе!»

Сандра отчаянно пыталась загнать Суккубу обратно, но в голове у нее все звенело от удара, и она не могла думать. Ее тело разрывалось, ежесекундно изменяясь, подстраиваясь под всех, кто окружал ее. Суккуба прикасалась к сознанию каждого из них и принимала облик сексуальных фантазий его обладателя. Она становилась то женщиной, то мужчиной, то молодой, то старой, то худенькой, то толстой. Суккуба в смятении разрыдалась. Сандра помчалась прочь, меняясь на каждом шагу, продираясь сквозь лес рук, пытавшихся схватить ее во внезапном приступе непонятной похоти. Суккуба реагировала, как положено: она вытягивала ниточку желания и сплетала ее в кружево страсти. Восстание было окончено: позабыв обо всем происходящем, нарастающая лавина джокеров вперемежку с солдатами хлынула на зов плоти. Суккуба чувствовала и его тоже и попыталась пробиться к Грегу. Она не знала, что еще ей делать. Хартманн управлял всем этим; со вчерашней ночи она твердо это знала. Грег сможет ее спасти, потому что любит ее — он сам так сказал.

Камеры следили за тем, как сенатор Хартманн пробивается к воротам, где уже завязалось несколько схваток. Когда телохранители попытались удержать его, он отмахнулся от них.

— Черт побери, должен же кто-то попытаться, — передавали очевидцы его слова.

— Ух ты, классный материал, — пробормотал один из репортеров.

Телохранители переглянулись, пожали плечами и двинулись за ним.

Грег ощущал присутствие большинства своих кукол рядом с воротами. Черепаха сдерживал джокеров в другом конце парка, и Грег понял, что более удобный случай ему вряд ли представится. Если он сейчас заставит Гимли и иже с ним отступить, все остальные тоже повернут обратно. Не беда, если ночью восстание вспыхнет с новой силой: к тому времени сенатор уже сполна продемонстрирует свое хладнокровие перед лицом кризиса. Завтра утром все газеты будут кричать об этом, а его лицо и имя будут на всех телеканалах. Этого должно хватить, чтобы кандидатом от демократов выбрали именно его, да и в будущей кампании это должно послужить солидным козырем. Будет уже неважно, кого выдвинут республиканцы, Форда или Рейгана.

Удерживая на лице суровое выражение, Грег пробивался в самую гущу столкновения.

— Миллер! — кричал он, зная, что карлик где-то недалеко и обязательно его услышит. — Миллер, это Хартманн!

Одновременно он проник в сознание Миллера и загасил огонь, подогревавший клокочущий котел его ярости, залил его безмятежной лазурью. Он почувствовал внезапное облегчение, ощутил зачатки отвращения, которое вдруг начала вызывать у карлика вся ситуация. Хартманн снова дернул за ниточки, потянулся к затаенному где-то в глубине души карлика страху и заставил его окрепнуть, засиять ледяной белизной.

«Восстание вырвалось из-под контроля. Ты больше не владеешь ситуацией и не сможешь овладеть ею снова, если не подойдешь к сенатору. Слышишь, он зовет тебя. Прояви благоразумие».

— Миллер! — снова закричал Грег.

Он почувствовал, как карлик повернулся на голос, и раздвинул преграждавших ему дорогу солдат, чтобы видеть все происходящее.

Гимли был слева от него. Но когда Хартманн открыл рот, чтобы еще раз позвать его, то увидел, что все внимание джокера приковано теперь к воротам. Там, преследуемая толпой джокеров и солдат, бежала она.

Суккуба!

Ее фигура изменялась на глазах, лица и тела лихорадочно сменяли друг друга. В тот же миг она увидела Грега и с криком протянула к нему руки.

— Суккуба! — крикнул он в ответ и начал пробиваться к ней.

Кто-то схватил ее сзади. Суккуба вывернулась, но мгновенно попала в другие руки, вырвалась и упала наземь. Хартманн потерял ее из виду. Женщину плотным кольцом окружали джокеры: они отпихивали друг друга, молотили кулаками направо и налево, отчаянно пытаясь оказаться поближе к ней. Грег услышал преувеличенно громкий, сухой треск ломающихся костей.

— Не-е-ет!

Грег бросился бежать. В единый миг и Гимли, и восстание были забыты. Чем больше он приближался к ней, тем сильнее улавливал ее присутствие, ощущал зов ее чувственности.

Они бросались на нее, как собаки на кость, — разгоряченная, возбужденная толпа, избивающая ее, они рвали на части Суккубу и друг друга, пытаясь утолить свою страсть. Орава личинок, копошащаяся на куске мяса, яростные напряженные лица, скрюченные пальцы. Откуда-то из-под этой извивающейся кучи вдруг фонтаном брызнула кровь. Суккуба закричала: то был последний вопль мучительной агонии, который вдруг зловеще оборвался.

Хартманн почувствовал, как она умирает.

Те, кто окружал ее, расступились, и на их лицах был написан ужас. Грег увидел ее тело, распростертое на земле в луже крови. Одна рука была полностью вырвана из сустава, ноги изломаны под немыслимыми углами. А затем перед ним, словно из тумана, выплыло ее лицо — лицо мертвой Андреа Уитмен.

Волна гнева поднялась со дна его души. Она была столь яростной, что просто смела все остальное. Грег не замечал ничего вокруг: ни камер, ни своих телохранителей, ни репортеров.

Она принадлежала ему, но не была одной из его кукол, а они отобрали ее у него. Они насмеялись над ним, как и Андреа многие годы назад, как и все остальные, которые умерли. Он любил ее так сильно, как вообще был способен кого-либо любить. Грег вцепился в плечо солдата, который стоял над телом с расстегнутыми штанами, и рывком развернул его к себе.

— Ах ты, скотина! — кричал он, отвешивая солдату одну оплеуху за другой. — Какая же ты скотина!

Безудержная ярость, переполнявшая его душу, хлынула на его кукол. Гимли взревел своим неодолимым, как всегда, голосом:

— Видите? Видите, как они убивают?

Джокеры подхватили этот клич и бросились на солдат. Телохранители Хартманна, которых напугала эта внезапная вспышка уже почти было улегшихся волнений, подхватили сенатора под руки и потащили прочь от свалки. Он бранил их, упирался, пытался вырваться, но на этот раз они были тверды, как кремень. Они посадили его в машину и отвезли обратно в отель.

ХАРТМАНН, ВОЗМУЩЕННЫЙ ПРОИЗОШЕДШИМ

У НЕГО НА ГЛАЗАХ УБИЙСТВОМ,

НАПАДАЕТ НА ДЕМОНСТРАНТОВ.

КАРТЕР — НАИБОЛЕЕ ВЕРОЯТНЫЙ ПОБЕДИТЕЛЬ

«Нью-Йорк таймс», 20 июля 1976 года

ХАРТМАНН ТЕРЯЕТ ГОЛОВУ.

КТО-ТО ДОЛЖЕН БЫЛ ДАТЬ ИМ ОТПОР, ГОВОРИТ ОН

«Нью-Йорк дейли ньюс», 20 июля 1976 года

После краха Грег попытался спасти хотя бы то, что было возможно. Он сказал замершим в ожидании репортерам, что его просто потрясло зрелище, свидетелем которого он стал, то чудовищное насилие, которому подверглась бедная Суккуба. Он пожал плечами, печально улыбнулся и спросил их: неужели эта драматическая сцена могла оставить равнодушным хоть кого-нибудь?

Когда от него наконец отстали, Кукольник уединился в своем номере. Там, в одиночестве, он просмотрел по телевизору репортаж о том, как съезд избрал Картера кандидатом в президенты от его партии. Он твердил себе, что ему плевать. Он твердил себе, что его час еще настанет. В конце концов, Кукольник остался цел и невредим, ничем не выдал себя. Никто не раскрыл его секрет.

В его мозгу Кукольник поднял руку и пошевелил пальцами. Нити натянулись; его куклы вскинули головы. Кукольник ощущал их эмоции, упивался вкусом их жизней.

Но в эту ночь пир его был горек.

ИНТЕРЛЮДИЯ ПЯТЬ

«Тридцать пять лет дикой карты: ретроспектива».

(Журнал «Тузы!», 15 сентября 1981 года)

«Я не могу умереть: я еще не посмотрел „Историю Джолсона“».

Роберт Томлин

«Они — исчадия ада; на лицах их — печать зверя, и число их на земле — шестьсот шестьдесят шесть».

Анонимный антиджокерский памфлет,

1946 год

«Они зовут это карантином, а не дискриминацией. Мы же не раса, говорят они нам, и не религия, мы больные, поэтому они имеют полное право держать нас в изоляции, хотя им отлично известно, что дикая карта не заразна. Да, недуг искалечил наши тела, зато у них смертельно поражены души».

Ксавье Десмонд

«Пусть болтают что хотят. Я все еще умею летать».

Эрл Сэндерсон-младший

«Я, что ли, виноват в том, что я нравлюсь всем, а вы — никому?»

Дэвид Герштейн (Ричарду Никсону)

«Обожаю вкус джокерской крови».

Граффити, нью-йоркское метро

«Плевать мне, как они выглядят, главное, кровь у них того же цвета, что и у всех остальных… во всяком случае, у большинства из них».

Подполковник Джон Кэррик, джокерская бригада

«Если я туз, не хотел бы я увидеть двойку».

Тимоти Уиггинс

«Хотите знать, туз я или джокер? Отвечаю: да».

Черепаха

«Я — джокер, я — безумец,

И имя мне — дурман.

Я затаился в лабиринте улиц

И жду, когда наступит тьма.

Я — змей, что гложет

Основанье мира».

Том Мэрион Дуглас

«Я очень рад, что „Малютку“ наконец вернули мне, но я не намерен покидать Землю. Эта планета стала мне домом, а те, кто пострадал от дикой карты, — мои дети».

Доктор Тахион по поводу возвращения его звездолета

«Они — дьявольское порождение Сатаны, Америки».

Аятолла Хомейни

«Теперь я вижу, что решение использовать тузов в операции по освобождению заложников было ошибкой, и принимаю на себя всю ответственность за провал этой операции».

Президент Джимми Картер

«Думай как туз и сможешь победить как туз. Думай как джокер, и он сыграет с тобой злую шутку».

«Думай как туз!» (Баллентайн, 1981)

«Американские родители серьезно озабочены засильем тузов и их похождений в прессе. Они подают плохой пример для подражания нашим детям, многие тысячи которых получают увечья и гибнут, пытаясь повторить их мнимые подвиги».

Наоми Уэзерс, Американская

родительско-учительская ассоциация

«Даже их детишки хотят быть похожими на нас. Такова реальность 80-х. Пришло новое десятилетие, а мы — новые люди. Мы можем летать по воздуху, и нам для этого не нужны никакие самолеты, как их натуралу Джетбою. Натуралы пока об этом не догадываются, но их время прошло. Наступила эра асов».

Анонимное письмо в «Джокертаунский крик»,

1 января 1981 года

Джон Дж. Миллер

ОХОТНИК

Если желаешь постичь подлинный облик вещей, не поддерживай и не выступай против.

Сэнцзань, «Синьсиньмин»

I

Автобус спускался из безмолвной прохлады гор в липкий зной летнего дня в городе, и Дэниел Бреннан смотрел, как пейзаж постепенно теряет свой цвет. Бесконечные заасфальтированные автостоянки сменили луга и поросшие травой поля. Дома стали выше и подступали почти к самому шоссе. Темно-серые фонарные столбы вытеснили с обочин и центральной полосы деревья. Даже небо стало набрякшим и серым, предвещая ливень.

У здания портовой администрации он сошел вместе с другими пассажирами. Они бросились врассыпную по своим делам, озабоченные, как и все жители больших городов, и ни один из них не задержал на нем взгляд. Собственно, в нем и не было ничего такого, что могло бы заставить кого-либо посмотреть на него дважды.

Дэниел был высоким, но не чрезмерно, телосложения скорее гибкого, чем кряжистого. У него были большие руки — загорелые и покрытые рубцами, с набухшими венами и жилами, похожими на толстые провода. Лицо у него было смуглое, худое и ничем не примечательное. На нем была джинсовая куртка, потертая и выгоревшая на солнце, темная хлопчатобумажная футболка, чистые голубые джинсы и черные кроссовки. В левой руке он держал небольшую мягкую сумку, а в правой — плоский кожаный чемоданчик.

На 42-й улице, где стояло здание портовой администрации, было людно. Бреннан смешался с потоком прохожих и потек вместе с ним в ту часть Манхэттена, где оказалось лишь немногим менее убого, чем в нескольких более-менее приличных кварталах Джокертауна. Через несколько кварталов он отделился от толпы пешеходов и поднялся по стертым каменным ступеням «Ипсвичского герба», грязноватого отеля, который, по-видимому, обслуживал нужды местных проституток. Судя по его виду, дела у девиц шли неважно. Похоже, за развлечениями все предпочитали ходить в Джокертаун. Тамошние проститутки были дешевле и, если все то, что он читал, хоть на одну десятую было правдой, куда как пикантней.

Увидев его в одиночестве да еще и с багажом, портье явно заколебался, но все же взял у него деньги и направил в номер, в точности такой тесный и грязный, как он и ожидал. Бреннан закрыл дверь, поставил сумку на пол и осторожно уложил кожаный чемоданчик на продавленную кровать.

В комнате стояло настоящее пекло, грязные голые стены душили его, но открытое окно здесь едва ли помогло. Он улегся на постель рядом с чемоданчиком и уставился в облупившийся потолок, не замечая тараканов, устроивших гонки прямо у него над головой. В памяти у него снова и снова крутились слова письма, которое он получил накануне.

«Капитан Бреннан, он здесь. Я видел его, но, боюсь, он тоже заметил и узнал меня. Приходите в ресторан. Осторожно, но в открытую».

Подписи не было, но он узнал четкий и изящный почерк Мина. Адреса тоже не было, но Дэниел в нем и не нуждался. Мин несколько дней прятал его в своем ресторане, когда три года назад он тайно вернулся в Штаты. Ни на минуту он не усомнился, о ком именно говорил в своем письме старый друг.

Бреннан закрыл глаза и, как наяву, увидел лицо Кина — властное, худощавое, хищное. Он попытался заставить его исчезнуть. Ничего не вышло. Лицо улыбалось, оно насмехалось над ним. Потом расхохоталось.

Он сел на кровати и стал ждать темноты и того, что она должна была принести.

II

Воздух был спертый и застоялый; он наполнял ноздри Бреннана вонью семи миллионов человеческих тел, втиснутых в слишком тесное для них пространство. За три года жизни в горах он отвык от города, но еще не разучился пользоваться его преимуществами. Он был одним из тысячной толпы; его видели, но не замечали, слышали, но не запоминали люди, которые попадались ему навстречу, когда он шагал к ресторану Мина на Элизабет-стрит с кожаным чемоданчиком в руке.

Было еще не поздно, и по улицам бродили толпы потенциальных клиентов, но ресторан был закрыт. Это было странно.

В вестибюле, единственном помещении, в которое можно было заглянуть с улицы, было темно. С обратной стороны стеклянной входной двери висело объявление: «Закрыто», на английском и вьетнамском языках. Трое оборванцев слонялись по улице перед входом, перебрасываясь шутками.

Дэниел дошел до угла, пытаясь скрыть внезапно кольнувшее его дурное предчувствие под маской внешнего спокойствия. Он проделал комплекс дыхательных упражнений, которому самым первым делом научил его Ишида, когда он решил придать своей жизни направление и начал постигать путь. Опасения, страх, нервозность, ненависть — все это сейчас ни к чему. Ему нужно неколебимое спокойствие ничем не замутненного горного озера.

Кин был все еще жив, никаких сомнений. Для него падение Сайгона было не более чем досадной неприятностью. Бреннан знал, что, хотя на это и требовалось время, Кин должен был создать разветвленную сеть агентов, столь же действенную и беспощадную, как и во Вьетнаме. За те несколько дней, которые ушли на то, чтобы написать письмо и доставить его адресату, эти агенты могли выследить Мина.

Завернув за угол, Бреннан, незамеченный остальными прохожими, прошмыгнул в переулок, граничащий с рестораном Мина. Он затаился за кучей мусора, прислушиваясь и приглядываясь. Его глаза не сразу приспособились к сумеркам, но, когда это произошло, все равно ничего не было видно, кроме роющихся в отбросах кошек.

Поставив чемоданчик на землю, он щелкнул застежками. В темноте различить что-либо было практически невозможно, но Дэниел мог собрать то, что лежало внутри, даже с завязанными глазами. Спустя несколько мгновений он держал в руках азиатский лук сорока двух дюймов в длину, сделанный из нескольких слоев стекловолокна, которым была армирована тисовая сердцевина. Отличный лук! Чтобы натянуть его, требовалось усилие в шестьдесят фунтов — достаточно, чтобы уложить на месте оленя, медведя или человека. Легонько ущипнув туго натянутую тетиву, капитан Бреннан улыбнулся низкому гудящему звуку, который она издала. Этот лук — его творение.

В чемоданчике также находились кожаная перчатка с тремя пальцами, которую Бреннан натянул на правую руку, и небольшой колчан со стрелами — его удалось прикрепить к поясу липучками. Он вытащил одну стрелу — охотничью, с широким наконечником с четырьмя острыми как бритва лезвиями, положил ее на тугую тетиву и, производя еще меньше шума, чем роющиеся в отбросах кошки, пополз к черному входу в ресторан.

Прислушался — тишина. Нажал ручку двери, обнаружил, что она не заперта, и приоткрыл ее на полдюйма. Из-за двери протянулась тоненькая полоска света, и выяснилось, что дверь ведет в образцово-аккуратную кухню, царство нержавеющей стали и белоснежного фарфора. Здесь тоже было безлюдно и тихо. Дэниел проскользнул внутрь, пригибаясь к полу, подобрался к двойной вращающейся двери, которая вела в обеденный зал, и осторожно выглянул в овальное окошечко, проделанное в двери. Картина, открывшаяся его глазам, была именно той, которую он боялся увидеть. От ярости вены на его шее вздулись, лицо побагровело.

Официанты, повара и посетители сбились в кучу в углу комнаты под бдительным оком парня с пистолетом в руках. Двое других прижимали Мина к белой стене, а третий избивал его ремнем, задавая какие-то вопросы. Лицо парня было окровавлено, глаза заплыли и превратились в щелки.

Кин узнал Мина и приказал выследить его. Мин был одним из немногих людей в Америке, способных опознать Кина и владевших информацией о том, что он хладнокровно и безжалостно злоупотребил своим положением генерала армии Республики Вьетнам, чтобы предать свою страну, своих людей и своих американских союзников. Бреннан, разумеется, тоже знал Кина как облупленного и догадывался о том, что, какое бы положение Кин ни занял в Америке, власти будут уважать его, прислушиваться к нему и, возможно, еще и бояться. С другой стороны, он, капитан Бреннан, дезертировавший из армии после позорной сдачи Сайгона, с тех самых пор был изгоем. Власти не знали, что он вернулся в Штаты, и он предпочел бы, чтобы они и дальше пребывали в неведении относительно его местонахождения.

Сунув руку в задний карман, Дэниел вытащил колпак с прорезями для глаз и натянул его на лицо от верхней губы до макушки. Он немного помедлил, глубоко дыша, чтобы обратить в ничто обуревавшие его эмоции, отрешиться от ярости и страха, от друга и от жажды мести — и даже от себя самого. Он обратился в ничто, чтобы стать всем. Затем бесшумно поднялся на ноги и вошел в зал, опустился на одно колено за столиком и нацелил свою первую стрелу.

Спокойные и уверенные слова Ишиды, его роши,[96] всплыли в его памяти, точно убаюкивающий звон огромного колокола: «Стань одновременно стрелком и целью, охотником и жертвой. Стань наполненным сосудом, ожидающим опорожнения. Когда наступит нужный миг, освободись от своего бремени, не думая и не ожидая подсказки, и тем самым познаешь Путь».

Бреннан смотрел, но не видел, не задумывался о том, в людей или тюки с сеном целится, он просто выпустил свою первую стрелу, потянулся к колчану на поясе, вытащил следующую, положил ее в выемку, поднял руку и натянул тетиву, и все это время его первая стрела все еще находилась в воздухе. Она поразила цель, когда стрелок готовился в третий раз. К тому времени, когда они сообразили, что на них напали, вторая стрела уже нашла свою цель, а четвертая отправилась в полет. Было уже слишком поздно.

Порядок выстрелов Дэниел выбрал еще до того, как погрузился в пустоту. Первой его жертвой стал парень, который держал на мушке заложников. Стрела ударила его в спину, под левую лопатку. Она пронзила сердце, прошла сквозь легкое и застряла в груди. Удар был так силен, что его швырнуло вперед, прямо в руки официанта. Они оба потрясенно уставились на окровавленное алюминиевое древко, торчащее из груди. Бандит открыл рот, чтобы выругаться или произнести последнюю молитву, но все слова утонули в хлынувшей крови. Ноги у него подломились, он мешком повис на руках державшего его официанта, и тот уронил бездыханное тело.

Те двое, что держали Мина, отпустили его. Он сполз на пол, а бандиты схватились за пистолеты, торчащие из-за пояса. Одному руку пригвоздило к животу еще прежде, чем он успел вытащить оружие, другого прибило к стене. Он выпустил пистолет и схватился за древко, пронзившее его, как булавка — муху. Последний, тот самый, который допрашивал Мина, обернулся, и стрела угодила ему в бок, под ребра, пронзила сердце и вышла через правое плечо.

Все это заняло ровным счетом девять секунд. Тишину нарушали лишь всхлипы бандита, пригвожденного к стене.

Бреннан пересек зал в десяток прыжков. Заложники до сих пор не оправились от потрясения и неподвижно стояли на месте. Двое головорезов были убиты на месте. Тот, которому стрела попала в живот, скорчился на полу в глубоком обмороке. Другой, пригвожденный к стене древком, которое пронзило ему грудь, все еще был в сознании. Его лицо исказил страх, и, когда он взглянул в глаза своему убийце, его всхлипы перешли в протяжный вой.

Вытащив из колчана еще одну стрелу, Дэниел ударил ею — широкое лезвие перерезало бандиту горло с такой легкостью, как будто это была бритва, — и хладнокровно отступил в сторону, чтобы его не забрызгало потоком хлынувшей крови, затем сунул стрелу обратно в колчан и опустился на колени рядом с Мином.

Он был очень плох. Руки и ноги у него были переломаны — должно быть, когда бандиты держали его, ему было очень больно, — кроме того, у него, похоже, было серьезно повреждено что-то внутри. Он часто и прерывисто дышал. Глаза затекли и, скорее всего, не сфокусировались бы, даже если бы ему и удалось открыть их.

— Ông là ai? — едва слышно прошептал он в ответ на осторожное прикосновение. — Кто вы?

— Бреннан.

Мин улыбнулся жуткой улыбкой. На губах у него запузырилась кровь.

— Я знал, что ты придешь, капитан.

— Не разговаривай. Тебе нужна помощь.

Вьетнамец покачал головой, это усилие дорого ему обошлось. Он закашлялся, и его лицо исказилось от боли.

— Нет. Я умираю. Я должен тебе рассказать. Это Кин. Нападение доказывает это. Они хотели знать, рассказал ли я кому-нибудь, но я ничего им не сказал. Они ничего не знают о тебе.

— Теперь узнают.

Мин снова закашлялся.

— Я хотел помочь. Как в старые времена. Как в старые времена.

Он начал бредить, и Дэниел поднял глаза на официантов.

— Вызовите «Скорую», — приказал он. — И полицию. Скажите, что на улице перед входом еще трое. Шевелитесь.

Один из официантов бросился выполнять его приказания, а другие продолжали таращиться на них в немом недоумении.

— …Помочь тебе, — повторил Мин, — помочь тебе. — На миг он умолк, потом сделал нечеловеческую попытку говорить связно и внятно. — Ты должен выслушать. Рубец похитил Мэй. Я следил за ним, пытался найти место, где он держит Мэй, когда увидел их вместе с Кином в лимузине. Иди к Кристалис в Хрустальный дворец. Она может знать, где ее держат. Я не… смог… выяснить. — Его то и дело прерывали приступы кашля.

— Зачем они похитили ее?

— Из-за ее рук. Ее кровавых рук.

Бреннан стер со лба Мина выступившие капли пота.

— А теперь отдохни.

Но Мин не слушал и, приподнявшись, схватил Бреннана за руку.

— Найди Мэй. Помоги… ей.

Он снова откинулся назад, вздохнул. На губах у него вспухла кровавая пена.

— Tôi met, — сказал он. «Я устал».

— Отдохни.

Дэниел осторожно опустил его на пол и присел на корточки, быстро мигая. «Еще один, — пронеслось у него в голове. — Еще одна смерть. И она тоже будет на совести Кина».

Он поднялся, огляделся по сторонам, но на лицах спасенных им людей был один лишь страх. Полиция будет задавать много ненужных вопросов. Например, о его имени. Найдется немало людей, которые рады будут узнать, что Дэниел Бреннан до сих пор жив и вернулся в Соединенные Штаты. Кин был лишь одним из них.

Надо было уходить, пока не приехала полиция. Он должен был распутать тоненькую ниточку, которую Мин оставил ему. Кристалис. Хрустальный дворец.

Но он зачем-то остановился, повернулся к освобожденным заложникам.

— Мне нужна ручка.

Один из официантов молча протянул ему фломастер. Бреннан на миг задумался. Ему хотелось, чтобы Кин по ночам просыпался в холодном поту и не находил себе места. До него дойдет не сразу, но постепенно, с каждой новой запиской, с каждым новым убитым агентом, он поймет, что происходит.

Он нацарапал свое послание на стене, рядом с бандитом, пригвожденным его стрелой: «Я иду за тобой, Кин». Он помедлил, прежде чем подписывать. Собственное имя для этого не годилось — оно лишило бы его такого могущественного сторонника, как страх перед неизвестным, и дало Кину, его агентам, а также людям в правительстве чересчур определенную зацепку. Он улыбнулся неожиданной мысли, которая вдруг пришла ему в голову.

Кодовое название последнего боевого задания его подразделения во Вьетнаме, когда Кин выдал их северным вьетнамцам, было «Операция Иомен». Кин может заподозрить, что за этим именем стоит Бреннан, но наверняка утверждать не сможет. Это будет отравлять его сон воспоминаниями о деяниях, которые, как он считал, давно сошли ему с рук. К тому же в этом имени была некая мрачная ирония.

Он подписал свое короткое послание «Иомен», а затем, подчиняясь какому-то внезапному наитию, нарисовал маленький туз пик, вьетнамский символ смерти и неудачи, и закрасил его. При виде его рисунка вьетнамские официанты и кухонные работники принялись перешептываться, а официант, который одолжил фломастер, отказался взять его обратно, быстро-быстро, совсем по-птичьи замотав головой.

— Ладно, — пожал плечами Дэниел. — Как мне добраться до Хрустального дворца?

Один из них кое-как объяснил дорогу, и Бреннан через кухню вернулся в темный переулок. Он разобрал лук, сложил его обратно в чемоданчик и отправился прочь, не дожидаясь полиции. Дэниел не стал снимать свой колпак и передвигался закоулками и темными улочками. Навстречу ему время от времени попадались такие же призрачные фигуры. Некоторые глазели на него, другие были поглощены своими делами. Никто не попытался задержать его.

Хрустальный дворец на Генри-стрит был частью трехэтажного дома с террасой длиной во весь квартал. Часть террасы была разрушена в ходе Великого Джокертаунского восстания семьдесят шестого года, и ее так и не восстановили. Часть руин разобрали, часть осталась лежать огромными кучами, подпиравшими рассыпающиеся стены. Проходя мимо, Бреннан заметил глаза — он не понял, человеческие или звериные, — горящие из щелей и трещин в кучах обломков. Рассматривать их поближе ему не захотелось. Он прошел по улице к уцелевшей части дома, поднялся по небольшой каменной лесенке на крыльцо, пересек небольшой вестибюль и оказался в главном зале, где было темно, многолюдно и дымно. Там и сям на глаза попадались явные джокеры, вроде толстого клыкастого коротышки, который продавал газеты у входа, или двухголового певца на маленькой сцене, который мурлыкал что-то даже благозвучное на мелодию Коула Портера. Некоторые казались вполне нормальными, если не приглядываться. Дэниел обратил внимание на одного мужчину, нормального, даже красивого, если бы не отсутствующие рот и нос, которые ему заменял длинный изогнутый хоботок наподобие комариного; он то и дело опускал его в свой бокал, как соломинку. Некоторые были в костюмах, привлекавших внимание к их необычности. Другие скрывали свое уродство за масками, хотя некоторые из тех, кто носил маски, были натуралами, или, на сленге джокеров, «натами».

— Ты коммивояжер?

Бреннан не сразу сообразил, что вопрос адресован ему. Он взглянул на конец длинной деревянной стойки, за которой на высоком табурете сидел, болтая в воздухе толстыми коротенькими ножками, маленький человечек. Он был карлик, примерно четырех футов ростом и четырех футов в ширину. Шея у него была длинная, как банка консервированного тунца, и толстая, как человеческое бедро. Он казался недвижимым и бесстрастным, точно мраморная плита.

— Это твои образцы? — спросил он, махнув на чемоданчик Бреннана рукой, которая была вдвое больше его собственной.

— Просто орудия моего ремесла.

— Саша!

Один из барменов, высокий и тощий мужчина с сальной волной волос, повернулся к карлику. Дэниел уже успел краем глаза заметить, как с невероятным проворством и ловкостью он смешивал и разносил напитки. Оказалось, что у бармена нет глаз — глазницы затягивала гладкая, без единого шрама, кожа. Слепой повернулся в его направлении и быстро закивал.

— С ним все в порядке, Элмо, все в порядке.

Карлик тоже кивнул и впервые с тех пор, как заговорил с ним, отвел от него взгляд. Бреннан нахмурился, хотел что-то сказать, но бармен опередил его, произнеся:

— Она там. — И, коротко улыбнувшись, вернулся к своим коктейлям.

Дэниел взглянул в том направлении, куда махнул бармен, и замер как громом пораженный.

За угловым столиком сидели женщина и худой цветной мужчина со светлой кожей и в алом кимоно, украшенном желтыми драконами и расшитом странными значками, которые походили на магические формулы. Он был бы очень красив, если бы не непомерно раздутый лоб, портивший его профиль. В стуле, на котором он сидел, не было ничего примечательного. Женщина расположилась в кресле, которое по размерам походило скорее на трон — из ореха, с красными бархатными подушками. Она поставила на стол крошечный, с наперсток, хрустальный бокал, из которого потягивала медового цвета ликер, в упор взглянула на Бреннана и улыбнулась.

На ней были брюки, облегавшие ее гибкую фигуру, и узкий, похожий на чехол топ, собранный на правом плече и оставлявший половину груди открытой. Ее кожа была совершенно невидима и открывала взору смутные, расплывчатые очертания мышц и внутренних органов, которые работали под ними. Бреннан видел, как кровь бежит по сети ее вен и артерий, оплетающей ее плоть, как полупрозрачные мышцы сокращаются и двигаются при каждом малейшем ее движении — даже как бьется сердце и мерно, неустанно вздымаются и опадают легкие.

Женщина улыбнулась ему. Разумеется, вне всяких приличий так таращиться на нее, но ее внешность производила слишком причудливое впечатление. Ее почти обнаженные груди были абсолютно невидимы, кроме тонкой сеточки переплетающихся кровеносных сосудов и больших темных сосков. Ее лицо… впрочем, кто знает? Глаза у нее были голубые, скулы, скрывавшиеся под чехлом челюстных мышц, — высокие, нос — провал в черепе. Но губы, как и соски, были видны. Полные и манящие, они изгибались в сардонической улыбке. У нее не было волос, которые могли бы прикрыть белый череп.

Дэниел шел сквозь толпу к ее столику, а женщина наблюдала за ним и, если он правильно истолковывал ее причудливое выражение, откровенно забавлялась.

— Простите меня, — начал он, но смешался и умолк.

Она рассмеялась — по-доброму, без горечи, укоризны или гнева — и произнесла:

— Прощение даровано, незнакомец в маске. Я — то еще зрелище! Все, кто видит меня впервые, ведут себя подобным образом. Я — Кристалис, полноправная и единоличная владелица Хрустального дворца, что, полагаю, вам уже известно. Это Фортунато.

Черный мужчина взглянул на Бреннана, и тот мгновенно уловил в нем примесь восточной крови, сказывавшейся в разрезе его глаз. Они молча кивнули друг другу. Дэниел вдруг ощутил окружающую его ауру силы. Наверняка Фортунато — туз.

— Как вас зовут? — спросила Кристалис.

Она разговаривала с утонченным британским акцентом, что непременно удивило бы Бреннана, если бы он уже не исчерпал свой лимит удивления на этот вечер. Ее голос стал задумчивым; судя по выражению ее лица, она что-то прикидывала.

— Иомен, — ответил Дэниел, гадая, какую степень откровенности может себе позволить.

— Любопытно. Это, разумеется, не настоящее ваше имя.

— Ты хотела бы узнать его? — спросил ее кавалер.

Она пожала плечами и неопределенно улыбнулась.

Фортунато взглянул на Бреннана. Его глаза стали глубже, потемнели, в них начала свое вращение сила, которая — внезапно осознал Дэниел — была направлена на него. Кулаки сами собой сжались, но он знал, что не сможет помешать порожденному спорами вируса дару Фортунато проникнуть в сокровенную суть его мозга. Оставался единственный выход.

Бреннан сделал глубокий вдох, задержал дыхание и заставил все мысли покинуть его сознание. Он снова очутился в Японии, лицом к лицу с Ишидой, пытаясь разгадать головоломку, которую роши задал ему, когда он впервые пытался вступить в монастырь. «Когда ладонями ударяют друг о друга, раздается хлопок. А как звучит хлопок одной рукой?» Дэниел молча выставил вперед одну руку, сжатую в кулак. Ишида кивнул, и с того момента его обучение началось всерьез. Теперь пришла пора воспользоваться его плодами. Он погрузился глубоко в дзадзэн, состояние медитации, в котором освобождался от всех мыслей, чувств, эмоций и выражений. Миновала вечность, когда, словно издалека, до него донеслись слова Фортунато:

— Это невероятно.

И он вернул свою суть обратно.

Спутник Кристалис взглянул на него с искрой уважения во взгляде. Женщина внимательно смотрела на обоих.

— Вы следуете дзэн? — спросил Фортунато.

— Я всего лишь ничтожный ученик, — прошептал Бреннан, и собственный голос даже ему показался доносящимся с какой-то далекой горной вершины.

— Возможно, лучше мне поговорить с Иоменом наедине, — сказала Кристалис.

— Как хочешь.

Фортунато поднялся.

— Минуточку. — Дэниел встряхнулся, точно пес, выбравшийся из воды, и полностью вернулся в зал. Потом взглянул на Фортунато. — Больше так не делайте.

Тот поджал губы и кивнул.

— Уверен, мы еще встретимся.

Он вышел из-за стола и зашагал через переполненный зал.

Под все тем же оценивающим взглядом Кристалис Бреннан занял его место.

— Странно, что я никогда прежде о вас не слышала, — заметила она.

— Я только что приехал в город.

Ему с большим трудом удалось заставить себя отвести взгляд от ее глаз, висящих в пустых глазницах.

— По делу? — уточнила она. Бреннан кивнул, она пригубила свой бокал и со вздохом отставила его. — Я вижу, вы не расположены поболтать. Что вам от меня нужно?

— Ваш бармен, — начал он. — Как он умудряется так ловко обходиться без глаз?

— Ну, это совсем просто, — с улыбкой отозвалась женщина. — Ответ на этот вопрос я дам вам бесплатно. Саша, помимо всего прочего, еще и телепат. О, не волнуйтесь. Секретам, которые вы скрываете за своей маской, ничто не угрожает. Он может читать лишь поверхностные мысли. Это облегчает ему работу и обеспечивает безопасность Хрустального дворца. Он предупреждает Элмо об опасных посетителях — больных, извращенцах. И Элмо выпроваживает их.

Хорошо, что способности бармена ограничены. Мысль о том, что в голове у него кто-то копается, не доставляла ему удовольствия.

— Что еще? — спросила Кристалис.

— Мне нужны сведения о человеке по прозвищу Рубец и о его боссе, Кине.

Женщина нахмурилась, то есть мышцы ее лица собрались в комок. Как и мускулатура тела, они казались дымчатыми, бесплотными, как будто то, что сделало ее плоть и кожу совершенно невидимыми, затронуло и их, но не полностью, а только до полупрозрачности.

— Вам известно о том, что они связаны друг с другом? Об этом знают, пожалуй, всего три человека из тех, кто не принадлежит к их кругу. Они ваши друзья? — Лицо Бреннана вспыхнуло гневом, и она поправилась: — Нет. Полагаю, что нет.

Ее слова воскресили воспоминания о предательстве и насилии. Саша повернул к ним свое слепое лицо. Элмо приподнялся на цыпочки и закрутил головой на толстой шее. С полдюжины человек по всему залу вдруг умолкли. Один из них схватился за голову и упал без сознания. Те, кто сидели с ним за одним столиком, захлопотали, пытаясь привести его в себя, но он лишь поскуливал, словно побитая собака. Кристалис отвела взгляд от лица Дэниела, махнула рукой Элмо, и мало-помалу напряжение начало ослабевать.

— Они очень опасны, оба, — сказала она спокойно. — Кин — вьетнамец, бывший генерал. Он появился на сцене лет примерно… восемь назад. Он очень быстро стал продвигаться в наркоторговле и теперь контролирует крупную ее долю. Кин также замешан в большинстве всех остальных видов незаконной деятельности, хотя все обстряпывает под маской добропорядочного предпринимателя. Ему принадлежит сеть химчисток и ресторанов. Щедро жертвует уважаемым благотворительным организациям и политическим партиям. Без него не обходится ни один крупный светский раут. Рубец — один из его помощников. Но непосредственно Кину он не докладывает. Генерал держится очень обособленно.

— Расскажите мне еще что-нибудь о Рубце.

— Он из местных. Настоящее его имя мне неизвестно. Рубцом его зовут из-за необычных татуировок, которыми он покрыл все лицо. Предположительно они представляют собой родовые метки маори.

Должно быть, выражение лица у Бреннана стало скептическим, потому что Кристалис пожала плечами. Мышцы сократились, и кости повернулись в суставах. Сосок ее обнаженной груди качнулся вверх-вниз на незримом основании.

— Вероятно, эту идею в его сознание заронил антрополог из нью-йоркского университета, который изучал их уличную шайку. Что-то насчет урбанистической межплеменной вражды. Как бы то ни было, он отъявленный мерзавец. Он — главное оружие Кина. Непобедим в драке. — Женщина бросила на него проницательный взгляд. — Вы собираетесь бросить ему вызов.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Что делает его непобедимым?

— Он — мгновенный телепорт. Он исчезает быстрее, чем человек в состоянии двигаться, и появляется там, где хочет. Обычно за спиной у своего противника. Ко всему прочему он еще и страшный подлец. Мог бы стать большой шишкой, но слишком любит убивать. Положение помощника Кина вполне его устраивает. — Она покрутила в пальцах бокал, потом в упор взглянула на Бреннана. — Вы — туз?

Дэниел ничего не ответил. Их взгляды надолго скрестились, потом Кристалис вздохнула.

— Никаких шансов. Вы — самый обычный человек, нат. Почему вы решили, что вам под силу справиться с Рубцом?

— Он похитил дочь моего друга. Я — единственный оставшийся в живых, кто может найти ее.

— А полиция? — машинально спросила женщина и тут же рассмеялась собственному предложению. — Нет. У Рубца, благодаря Кину, полно покровителей в полиции. Насколько я понимаю, у вас нет твердых доказательств, что девушка в его лапах? Так и есть. А что, если привлечь к этому кого-нибудь из других тузов? Черную Тень или, возможно, Фортунато…

— Нет времени. Я не знаю, что он собирается с ней сделать. И потом… — Он на миг умолк и мысленно перенесся на десять лет назад. — Это личное.

— Так я и подозревала.

Отсутствующее выражение исчезло из глаз Бреннана. Он пристально посмотрел на Кристалис.

— Где мне искать Рубца?

— Я зарабатываю себе на жизнь тем, что продаю информацию, но вы уже и так слишком многое получили бесплатно. За этот ответ придется заплатить.

— У меня нет денег.

— Я не хочу брать с вас деньги. Я оказываю услугу вам, а вы — мне.

— Не люблю быть в долгу.

— Тогда задавайте ваши вопросы кому-нибудь другому.

Кристалис сделала глоток ликера и принялась разглядывать хрустальный кубок, который держала в ничуть не менее прозрачной руке.

— У него есть большой дом на Каслтон-авеню, Стейтен-айленд. Он уединенный, огороженный и стоит на обширном участке. Рубец любит охотиться. На людей.

— Неужели? — спросил Дэниел с задумчивым видом, как будто мысли его были заняты чем-то иным.

— Зачем Рубцу было похищать эту девушку? Она какая-то особенная?

— Не знаю. Я думал, они сделали это, чтобы заставить ее отца молчать, потому что он видел Рубца и Кина вместе, но последовательность событий говорит против этого. Мин видел их вдвоем, когда следил за Рубцом, пытаясь разузнать что-нибудь о похищении. Он сказал мне, что ее похитили из-за ее «кровавых рук». Это что-нибудь для вас значит?

Женщина покачала головой.

— А вы не можете попросить его не говорить загадками?

— Он мертв.

Протянув руку, она положила ее поверх его руки.

— Вы, скорее всего, не нуждаетесь в моих предостережениях, но я все равно скажу. Будьте осторожны.

Бреннан кивнул. Невидимая рука на его ладони была теплой и нежной. Он смотрел, как в ней ритмично пульсирует кровь.

— Возможно, — продолжала Кристалис, — вы захотите погасить часть своего долга?

— Каким образом? — Дэниел принял вызов, едва уловимо проскользнувший в ее голосе и выражении лица.

— Если вы останетесь в живых после схватки с Рубцом, возвращайтесь во Дворец. Сегодня вечером. Не беспокойтесь о времени. Я буду ждать вас.

Ее слова нельзя было истолковать двояко. Кристалис предлагала ему сложности, которых он избегал долгое время, отношения, в которые он не желал ввязываться вот уже много лет.

— Или вы находите меня отталкивающей? — спросила она буднично, нарушив затяжное молчание, которое повисло между ними.

— Нет, — ответил он резче, чем хотел. — Дело не в этом, совсем не в этом.

Его голос прозвучал фальшиво даже на его собственный слух. Он так долго прятался от людей, что одна мысль о каких бы то ни было близких отношениях казалась ему пугающей.

— Я не претендую на твои секреты, Иомен, — сказала женщина.

Он кивнул с глубоким вздохом.

— Хорошо. — Улыбка вновь заиграла на ее губах. — Я буду ждать тебя, если ты сможешь совершить невозможное, — проговорила она так тихо, что слова были слышны ей одной. — Если ты сможешь победить Рубца.

III

Можно пойти двумя путями, размышлял Бреннан. Пробраться в особняк Рубца, ничего не зная о системе охраны, и перебегать из комнаты в комнату, не будучи даже уверенным, что Мэй вообще там. Или же просто войти через главный вход, положившись на свою удачу, хладнокровие и способность принимать решения на ходу.

Покинув Хрустальный дворец, он снял маску и поймал такси. Таксист не хотел везти его на Стейтен-айленд, но Дэниел помахал двумя двадцатками, и тот мгновенно согласился. Дорога была длинной, сначала на такси, потом на пароме, и Бреннан погрузился в печальные воспоминания. Ишида бы не одобрил этого, но, с другой стороны, он никогда не входил в число лучших учеников своего роши.

Таксист высадил его, не доезжая примерно квартала до того адреса, что дала ему Кристалис. Он расплатился и дал таксисту чаевые: это съело практически весь его запас наличности. Машина уехала, и Дэниел медленно пошел по темной улице, пока не очутился напротив особняка Рубца. Он был в точности таким, каким описала его Кристалис.

Дом представлял собой громадное каменное строение, возвышавшееся в сотне ярдов от улицы. На каждом из трех этажей там и сям светились окна, но наружного освещения не было. Стена, окружавшая участок, была каменная, приблизительно семи футов в высоту, и увенчанная рядами проволоки под напряжением. В небольшой стеклянной будке у кованых железных ворот сидел одинокий охранник. Похоже, здешняя система безопасности вряд ли стала бы для него серьезной преградой, но особняк определенно был слишком велик, чтобы можно было обыскать его комната за комнатой.

Значит, дерзость, хладнокровие и удача. Да, от удачи сейчас будет зависеть очень многое, думал Бреннан, направляясь к воротам.

Охранник смотрел маленький телевизор — шло ток-шоу с красивой крылатой женщиной. Хотя Бреннан ни разу не смотрел телевизор с тех самых пор, как вернулся в Штаты, он узнал Соколицу, одну из самых ярких женщин-тузов, ведущую «Соколиного гнезда». Она наблюдала за необъятным бородачом в поварском колпаке, колдовавшим над каким-то кулинарным шедевром. Его пухлые руки, несмотря на болтовню с ведущей, не переставали двигаться с поразительной для такого толстяка грацией. Да это же сам Хирам Уорчестер, он же Фэтмен, еще один из широко известных публике тузов!

Охранник был полностью поглощен Соколицей, облаченной в бесспорно соблазнительный костюм с декольте чуть ли не до самого пупка. Бреннану пришлось постучать пальцем по стеклянной двери, чтобы обратить на себя внимания, хотя он даже не попытался скрыть свое приближение.

Охранник открыл дверь.

— Как вы здесь оказались?

— Приехал на такси. — Бреннан неопределенно ткнул куда-то себе за спину. — Я его отослал.

— А, ну да. Я слышал. Что вам нужно?

Бреннан уже собирался сказать, что Кин послал его за девчонкой, но в последнюю секунду прикусил язык. Кристалис говорила, что лишь немногим известно о том, что Кин и Рубец связаны друг с другом. Этот недоумок вряд ли был из их числа.

— Меня прислал босс. За девчонкой, — сказал он, стараясь говорить, как можно более обтекаемо, но небрежно и со знанием дела.

— Босс?

— Позвони Рубцу. Он знает.

Охранник развернулся, поднял трубку. Через несколько секунд приглушенного обмена репликами он повесил ее и нажал кнопку на панели перед ним. Кованые ворота бесшумно открылись.

— Проходите, — сказал он и снова уткнулся в телевизор, где Хирам с Соколицей с блаженным видом уплетали шоколадные блинчики в сахарной глазури. Дэниел на миг заколебался.

— Еще кое-что, — сказал он наконец.

Охранник вздохнул, медленно повернулся к нему, одним глазом подглядывая на экран.

Бреннан с силой ударил охранника ладонью по носу, снизу вверх. И почувствовал, как подалась и раскололась под его ударом кость. Парень содрогнулся — осколки кости попали в мозг — потом совершенно обмяк. Дэниел выключил телевизор, где Фэтмен с Соколицей приканчивали свои блинчики, выволок тело во двор и спрятал его за ближайшим кустом. Потом с сожалением оставил там же и свой чемоданчик с луком, но, чтобы не оказаться полностью безоружным, вытащил оттуда запасную тетиву и свободно обмотал ее вокруг бедер под поясом джинсов, затем быстро зашагал в направлении особняка.

Рубцу явно не помешало бы нанять садовника. Двор производил запущенное впечатление: траву не подстригали с начала лета, кусты безбожно разрослись. Никем не сдерживаемые, они перешагнули отведенные им границы и буйной порослью окружали раскидистые деревья. Этот двор напоминал скорее акр или два леса, чем окультуренный парк, и Дэниела кольнула тоска по безмятежному спокойствию Катскилльских гор. Потом он очутился перед входной дверью, вспомнил о том, что привело его сюда, и нажал кнопку звонка.

Человек, который открыл ему дверь, обладал нахальством уличного попрошайки, а из-под мышки у него торчал пистолет такого размера, из которого можно было бы запросто уложить слона.

— Заходите. У Рубца клиентка. Они у девчонки.

Бреннан сверлил спину бандита хмурым взглядом всю дорогу, пока тот вел его по особняку. Что здесь происходит? Проституция? Извращенный секс? Ему очень хотелось спросить об этом у своего провожатого, но он понимал, что лучше помалкивать. Скоро он узнает все ответы.

Об интерьере своего особняка Рубец заботился получше, чем о дворе, но ненамного. Выложенный мраморными плитками пол был грязным, в воздухе стоял спертый дух, от которого Дэниела скоро замутило. Он старался не дышать слишком глубоко, опасаясь, как бы не узнать некоторые из этих запахов.

Они подошли к лестнице, ведущей на верхние этажи, но не стали подниматься по ней, а отправились в глубь здания. Его провожатый свернул налево, прошел сквозь металлодетектор, который коротко пискнул один раз, и оглянулся на визитера. Тот последовал его примеру. Детектор не издал ни звука. Бандит кивнул и провел Бреннана в ярко освещенную комнату, где уже находилось четыре человека. Один из них был громила, практически неотличимый от того, который открыл ему дверь. Вторая — женщина с длинными светлыми волосами. На ней была маска, закрывавшая все лицо полностью.

Третья была Мэй. Когда он вошел в комнату, она безразлично взглянула на него и тут же подавила радость, промелькнувшую на ее лице. В прошлый раз он видел ее три года назад. С тех пор она успела превратиться в восхитительную юную женщину, хрупкую, изящную, с тонкими чертами лица, густыми блестящими волосами и темными-темными глазами. Похоже, они ничего ей не сделали, хотя вид у нее был ужасно усталый. Под глазами у нее темнели круги, и по тому, как она держалась, Бреннан видел, что каждый мускул в ее теле напряжен до предела.

Последний был Рубец. Высокий и худощавый, он был одет в футболку и черные хлопчатобумажные брюки. Лицо его было чудовищно: черно-алые узоры, вытатуированные на нем, превратили его в распутную, плотоядно ухмыляющуюся маску демона. Глаза утопали в черных провалах глазниц, зубы скалились из алой пещеры.

— Как тебя кличут, парень? — спросил он на грубом жаргоне старого города. — Что-то я никогда прежде тебя не видал.

— Лучник, — автоматически солгал Бреннан. — Что здесь происходит?

Рубец снова оскалил зубы в улыбке. Она перекосила его лицо в гримасу, не имеющую ничего общего с весельем.

— Ты как раз вовремя, парень. Эта курочка собирается продемонстрировать свою силу, верно?

Все взгляды устремились на Мэй, которая безмолвно кивнула головой в усталом смирении.

— Она действительно может? — спросила блондинка странно напряженным и свистящим голосом.

Рубец только кивнул и сделал знак Мэй. Два громилы наблюдали за всем происходящим с полнейшим безразличием.

— Скажи шефу, — проговорил бандит, пристально наблюдая за Бреннаном, в то время как Мэй приблизилась к женщине, — что я как раз собирался ему о ней рассказать. Просто хотел сначала все проверить.

Дэниел нетерпеливо кивнул, надменный внешне и колеблющийся внутренне. Мэй даже не глядела в его сторону. Что бы ни произошло, внезапно подумал он, вряд ли это будет так уж страшно.

— Вам придется снять маску, — негромко сказала Мэй женщине. Та слегка отступила и взглянула на мужчин, которые смотрели на нее, но подчинилась. Она явно стыдилась своего лица. Бреннану приходилось видеть и похуже, но люди Рубца принялись злорадно перешептываться. Подбородок у нее отсутствовал напрочь, а нижняя челюсть была выражена совсем слабо. Нос над безгубым ртом состоял из двух приплюснутых ноздрей. Лоб был совсем крошечным. Все лицо было вытянуто вперед, как у рептилии, и это впечатление еще усиливалось цветной чешуйчатой кожей. Больше всего она походила на ядовитую пустынную ящерицу с длинными светлыми волосами.

— Когда-то я была красива, — сказала она, не поднимая глаз.

Громилы Рубца загоготали, но Мэй сжала ее чешуйчатые щеки в ладонях и сказала спокойно:

— И будете опять.

Женщина подняла на нее исполненные боли глаза. Мэй спокойно смотрела на нее, и ее лицо было безмятежным ликом мадонны. Сначала ничего не происходило. Дэниел перевел взгляд с нее на Рубца, который не сводил с него глаз, потом обратно на Мэй. Спустя некоторое время оттуда, где ее ладони соприкасались с грубой кожей женщины, потекли тонкие струйки крови. Невозможно было понять, течет она из щек женщины, ладоней Мэй или отовсюду сразу. Тонкие ручейки просачивались сквозь пальцы Мэй, стекали по тыльной стороне ладоней, по запястьям. Мэй застонала, и Бреннан потрясенно увидел, что ее лицо начало меняться. Подбородок уменьшился, челюсть сжалась. Лоб сузился, кожа стала толстой и бугристой, начала переливаться оранжевым, черным и алым. На это ушло несколько минут. Бреннан смотрел, поджав губы. Хозяин дома по-прежнему наблюдал за ним. На его татуированных губах играла недобрая улыбка, придавая лицу еще большее сходство с дьявольской маской.

Две женщины-ящерицы стояли друг против друга: одна белокурая, другая темноволосая. Женщина смотрела на Мэй широко распахнутыми глазами, та отвечала ей ободряющим взглядом, затем вздохнула, протяжно, как после любовной разрядки, и начала изменяться. Ее кожа утратила свою шероховатость и яркий отлив. Кость под ней вновь обрела нормальные очертания. Ее губы слегка подергивались — вероятно, метаморфоза была болезненной, — но она не проронила ни звука. Спустя миг, и светловолосая женщина тоже начала изменяться. Кожа смягчилась, побледнела. Кость плавилась, как мягкий воск. По ее прекрасному, с высокими скулами лицу заструились слезы — боли или радости. Преображение заняло некоторое время. Когда тонкие струйки крови иссякли, Мэй отняла ладони от лица женщины, которая вновь обрела красоту. Безмолвно всхлипывая, она схватила руку Мэй и прижалась губами к ладони. Мэй улыбнулась ей и покачнулась от утомления. Судя по всему, лишь сила воли до сих пор помогала ей устоять на ногах. Каждая ее черточка, каждый мускул кричал о смертельной усталости.

Женщина потянулась за сумочкой, которая лежала на столике рядом с ней, и достала оттуда толстый конверт. Рубец сделал знак. Один из его ухмыляющихся амбалов взял его, положил в задний карман брюк и повел женщину к выходу.

— Ну, парень, что скажешь?

— Невероятно, — сказал Бреннан, все еще глядя на девушку. — Что это? Какое-то воздействие на генном уровне?

— Я в этом ни в зуб ногой, — пожал плечами бандит. — Просто я услыхал, что она лечит всех окрестных джокеров, и решил, зачем ей лечить всяких голодранцев, когда она может лечить тех, кто готов за это раскошелиться. Ну, я ее и увез.

Дэниел отвернулся от Мэй и взглянул Рубцу в глаза.

— Она стоит многого. Зря ты не рассказал о ней Кину. Я заберу ее к нему.

Хозяин дома в притворном испуге выпятил татуированные губы.

— Правда? Похоже, тебе многое известно, парень. Так почему же ты не знаешь, что я рассказал о ней шефу, когда этот узкоглазый увидел нас вместе в его лимузине? — Он развернулся, взглянул на Мэй и добавил злорадно: — И тогда шеф велел шлепнуть ее папашу, чтобы он не смог никому об этом разболтать.

— Моего отца? — переспросила девушка.

Рубец с дьявольской ухмылкой кивнул. Мэй ахнула, пошатнулась и непременно упала бы, если бы оставшийся громила не ухватил ее за руку. Бреннан сорвался с места.

В несколько скачков он пересек комнату, вырвал из портупеи громилы пистолет, приставил дуло к его груди и спустил курок. Раздался оглушительный грохот, бандита оторвало от земли и отшвырнуло к стене. Он медленно сполз на пол, оставляя кровавый след и глядя в никуда широко открытыми ошеломленными глазами.

Дэниел вихрем обернулся, но хозяина и след простыл. Краем глаза он заметил, как что-то промелькнуло мимо, и почувствовал резкую боль в запястье: Рубец ребром ладони рубанул его по руке и выбил пистолет. Бреннан нанес удар, но Рубец уклонился, ногой отбросил пистолет в другой конец комнаты и бесшумно растворился в воздухе. Вновь он возник уже между Бреннаном и пистолетом, безумно улыбаясь.

— Тебе нужен пистолет, чтобы справиться со мной? Ах ты, нат чокнутый! Какое имя написать на твоем надгробии? — Он запустил руку в карман штанов и отточенным движением запястья выбросил вперед шестидюймовую опасную бритву.

Рубец снова исчез, и Бреннан ощутил внезапную жгучую боль в боку, а затем кровь хлынула из длинного, но неглубокого разреза. Он едва успел встать в стойку, когда бандит появился вновь, лезвием чиркнул его по щеке и отскочил. Все было в точности так, как предупреждала Кристалис. Телепортация была стремительной и точной. И Рубец наслаждался своим занятием.

— Я буду резать тебя медленно, парень, — сказал он, вновь появившись с безумным кровожадным блеском в глазах. — Я буду кромсать тебя, пока ты не станешь умолять о смерти. — Рубец взмахнул запястьем, стряхивая кровь Бреннана с лезвия.

В комнате было слишком светло и тесно. Дэниел оказался в настоящей ловушке и понимал, что у него нет ни единого шанса. Бандит шутя искромсает его в клочья, пока он будет пытаться добраться до пистолета.

Он сделал глубокий вдох, успокаивая лихорадочно работающий ум, входя, как учил его Ишида, в состояние безмятежного спокойствия, и вдруг понял, что делать. Рубец успел ударить его в спину, когда он развернулся, разбежался и выпрыгнул в большое двустворчатое окно в торце комнаты, после чего очутился в темном внутреннем дворике.

Бандит выскочил вслед за ним и принялся фальшиво насвистывать, глядя, как Бреннан скрывается в густых зарослях деревьев.

— Эй, нат! — окликнул он. — Где ты, парень? Вот что я тебе скажу. Если охота на тебя развлечет меня, я немножко почикаю тебя, а потом быстро прикончу. Но если ты меня разочаруешь, я отрежу тебе яйца. И даже твоя узкоглазая девка не сможет отрастить тебе новые.

Рубец расхохотался над собственной шуткой и последовал за своей жертвой в темноту. Потом остановился и стал прислушиваться. Но не услышал ничего — лишь ветер шелестел в ветвях, да вдалеке изредка проносилась по пустынным улицам одинокая машина. Его добыча исчезла, растворилась в ночи. Бандит нахмурился: что-то здесь было нечисто, — затем углубился в заросли.

И тогда ниоткуда, безмолвный призрак среди ночных теней, поднялся из своего укрытия Дэниел с навощенной нейлоновой тетивой, намотанной на кулаки. Он подобрался к Рубцу сзади, накинул тетиву ему на шею, рванул ее на себя и затянул. Плоть и хрящи подались, и бандит исчез. Он появился снова в нескольких футах поодаль, зажимая порванное горло. Он хватал ртом воздух, но отчаянно работающие легкие были пусты. Его губы шевельнулись в попытке что-то сказать Бреннану, проклинать его или умолять его, но не послышалось ни звука. Он опять исчез, но микросекунду спустя вновь возник на том же месте; татуированное лицо искажала гримаса боли и страха, от его концентрации ничего не осталось, самообладание было безвозвратно потеряно. Дэниел наблюдал, как он лихорадочно мелькает между деревьями. В конце концов бандит появился с кровавой пеной на губах, пошатнулся, выронил лезвие и рухнул ничком.

Бреннан осторожно приблизился, но Рубец был мертв. Присев перед телом на корточки, он вытащил фломастер, который дал ему официант из ресторана Мина, и нарисовал на тыльной стороне правой ладони Рубца туза пик, а чтобы Кин наверняка заметил его, положил руку поверх мертвого татуированного лица.

Он бесшумно выбрался из зарослей, словно дух какого-то лесного зверя. Мэй ждала его во дворике. Она, казалось, ничуть не удивилась, потому что знала о его способностях.

— Капитан Бреннан, мой отец вправду мертв?

Он кивнул — язык отказывался ему повиноваться. Девушка вдруг как-то съежилась, стала еще меньше, еще беззащитнее, еще более усталой, если это вообще было возможно. Она закрыла глаза, и из-под ресниц безмолвно потекли слезы.

— Идем домой.

IV

После того как Мэй перевязала его раны, он ушел, пообещав заглядывать, когда сможет. Жалость к ней переполняла его, мешалась с горем, которое причиняла ему самому мысль о том, что Мина больше нет. Ушел еще один товарищ, еще один друг.

Кто-то должен был остановить Кина. Теперь это зависело только от него, от одиночки, который мог полагаться лишь на силу своих рук и остроту ума. На это могло уйти долгое время. Бреннану нужна была база, где он мог бы окопаться, и снаряжение — специальные луки и стрелы.

Он затаился среди теней джокертаунской ночи, поджидая, когда появится нужный ему человек — какой-нибудь уличный торговец, который обменяет ему пакеты с белым порошком на зеленые бумажки, смятые в потных ладонях в отчаянном ожидании.

Дэниел глубоко вздохнул. Ночь полнилась бесчисленными запахами семи миллионов людей с мириадами их надежд, страхов, горестей. Теперь и он тоже был одним из них. Он покинул горы, вернувшись к людям, и осознавал, что это возвращение принесет за собой разочарования, горе и разбитые надежды. И утешение, заметила какая-то часть его, вспоминая теплое прикосновение невидимой плоти и представляя картину зримого сердца, бьющегося быстрее и быстрее в такт разгорающейся страсти.

Внезапный звук — негромкое шарканье — привлек его внимание. Мимо него прошел человек, одетый слишком дорого для бедной округи и двигавшийся с самодовольным высокомерием. Это был тот, кого он подкарауливал.

Бреннан неслышно крался среди теней, следуя за ним по пятам. В город пришел охотник.

Льюис Шайнер

ЭПИЛОГ: ТРЕТЬЕ ПОКОЛЕНИЕ

Джетбой на своем блестящем, как ракета, истребителе спикировал с небес, с ревом рассекая воздух стреловидными крыльями. Двадцатимиллиметровые орудия отрывисто затрещали, и тираннозавр, сраженный очередью, тяжело рухнул наземь.

— Арни? Арни, выключай свет сейчас же!

— Да, мама, — отозвался Арни. Он сунул специальный пятидесятичетырехстраничный выпуск «Джетбой на острове Динозавров» обратно в полиэтиленовый пакет. Потом выключил ночник, в знакомой темноте своей спальни отнес комикс через всю комнату в шкаф.

В одной из картонных коробок, в каких в магазины привозят кур, у него хранилась полная подшивка «Комиксов Джетбоя». Полка была заставлена альбомами вырезок о Великой и Могучей Черепахе, Ревуне и Джеке-Попрыгунчике. А по соседству с ними стояли книги о динозаврах, не какие-нибудь там детские страшилки с топорными рисунками, а настоящие учебники по палеонтологии, ботанике и зоологии.

На дне другой коробки с комиксами он хранил номер «Плейбоя», где снялась Соколица. В последнее время, когда Арни смотрел на эти снимки, у него появлялось странное ощущение — взволнованное, возбужденное и виноватое одновременно.

Его родители знали о его увлечениях — во всяком случае, кроме «Плейбоя». Тревожились они только из-за дикой карты. В тот день дед Арни был на улице и своими глазами видел, как взорвался Джетбой, навеки обеспечив себе место в истории. Год спустя мать Арни появилась на свет со слабыми способностями к телекинезу — их хватало ровно на то, чтобы на несколько дюймов передвинуть монетку по столу. Временами Арни жалел, что она не родилась нормальной: все лучше, чем иметь способность, от которой нет никакого толку.

Мальчик заставлял деда снова и снова рассказывать эту историю.

— Он хотел умереть, — говорил старик. — Он видел будущее, но себя в нем не видел. Для него там просто больше не было места.

— Хватит, дед, — шикала на него мать Арни. — Не надо так говорить при ребенке.

— Я знаю, о чем говорю, — упорствовал старик и тряс головой. — Я там был.

Арни тихонько забрался в постель и улегся на живот. В паху у него приятно ныло. Он думал об острове Динозавров. Он ни на минуту не сомневался в том, что остров существует на самом деле. И тузы существуют на самом деле. И инопланетяне — это ведь они занесли дикую карту на землю.

Он перевернулся на бок и подтянул колени к груди. Интересно, как это — быть динозавром? Когда ему было восемь, они с родителями проезжали через Юту, и он заставил их сделать остановку в Вернеле. Они отправились на «Доисторическую туристическую тропу», и Арни убежал вперед, чтобы побыть наедине с огромными, в натуральную величину, макетами динозавров. Должно быть, остров Динозавров выглядит точно так же, подумалось ему: поросшие низким кустарником складчатые холмы на горизонте, диплодоки такого размера, что он мог бы поместиться у них под брюхом, струтиомимы, похожие на огромных чешуйчатых страусов, птеранодон, присевший на полусогнутых лапах, как будто только что спланировал на землю.

Глаза у него закрылись, и все они ожили: не только те жалкие имитации, которые можно увидеть по телевидению, но и совсем особенные: крошечный злобный дейноник, «ужасный коготь». Жуткий шишковатый анкилозавр, тридцатипятифутовая рогатая жаба с палицей на конце хвоста, которой можно делать насечки на стальном листе.

Глубоко в мозгу мальчика, пробужденный пряным пенистым эндокринным супом, в котором он купался, вирус дикой карты навис над клеткой, замер, затем передал свое инопланетное сообщение и погиб. Но информация пошла распространяться от одной клетки к другой, годами двигаясь по двойной спирали страха и наслаждения, чудовищных мутаций и чудесных преображений…

ПРИЛОЖЕНИЕ

НАУКА О ВИРУСЕ ДИКОЙ КАРТЫ: ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЛИТЕРАТУРЫ

…Это страшнее самых кошмарных снов, многим хуже того, что мы видели в Бельзене.[97] Девятеро из десяти пораженных этим неизвестным болезнетворным микроорганизмом умирают мучительной смертью. Никакое лечение не помогает. Выжившим везет лишь немногим больше. Девятеро из десяти преображаются (причем я даже близко не подошел к пониманию данного процесса) в нечто иное — и это существо даже с натяжкой нельзя назвать человеком. Я видел людей, превратившихся в портреты из гальванизированной резины, детей с несколькими головами… не могу продолжать. И что хуже всего, они все еще живы. Все еще живы, Мак!

Но самое поразительное явление — это, пожалуй, десять процентов оставшихся в живых жертв вируса, каждый сотый из тех, кто заразился этим заболеванием. Они в большинстве своем не имеют никаких внешних признаков произошедшей с ними перемены. Но они обладают определенными «способностями» — не могу подобрать никакого иного слова. Они могут делать то, что обычный человек сделать не в состоянии. Я видел мужчину, который взмывал в небо со скоростью «Фау-2», описывал мертвую петлю и с легкостью приземлялся на ноги. Впавшего в буйство пациента, который разрывал тяжелые стальные каталки, как будто это были бумажные салфетки. Не далее как десять минут назад одна женщина прошла сквозь стену маленькой комнатушки, бывшей складской конторы, где я заперся, чтобы дать себе десятиминутную передышку. Обнаженная женщина, ослепительно красивая, хоть сейчас на разворот журнала, сияющая розовым светом, который исходил изнутри ее тела, и улыбающаяся застывшей безжизненной улыбкой.

Я не шучу, Мак. Я не спятил и не подсел на морфин — пока. Если мне удается урвать час-другой отдыха за всю ночь — даже тогда мои сны наполняют кошмары, так что я радуюсь, когда снова наступает пора выбраться из койки и предстать перед реальностью того, что случилось здесь. Может быть, ты даже сам когда-нибудь прочитаешь об этом, если правительству не удастся все замять. Но я не представляю, как такое возможно: речь идет о Манхэттене, а не какой-нибудь глухомани, и жертвы исчисляются десятками тысяч.

Слава богу, вирус не заразен. Слава богу! Насколько мы понимаем, болезнь развивается только у тех, кто подвергся непосредственному воздействию пыли, или что там это было, и то не у всех, иначе жертв были бы миллионы. В сложившейся ситуации карантин невозможен, мы не в состоянии обеспечить даже минимально приемлемые санитарные условия. В нашем отделении уже была вспышка гриппа, а если, не приведи господь, кто-то заболеет тифом…

Говорят, будто за всем этим стоят какие-то инопланетяне, прилетевшие из далекого космоса. Судя по тому, что мы все видели, это не кажется мне выдумкой. Я слышал, в высших кругах ходят слухи, что одного из них даже поймали. Надеюсь, это правда. Тогда этого ублюдка можно будет судить в Нюрнберге вместе с нацистами и повесить, как бешеную собаку, хотя он хуже любой собаки…

Личное письмо Кевина Маккарти,

капитана медицинской службы армии,

21 сентября 1946 года

Из отчетов об этом происшествии недвусмысленно следует, что сосуд, содержащий ксеновирус «Такис-А», взорвался на высоте 30 000 футов над землей, находясь в так называемой воздушной струе. В неактивном состоянии вирус заключен в прочную протеиновую оболочку, которую в непрофессиональной прессе нередко ошибочно именуют «спорами» и которая, согласно результатам экспериментов, способна выдерживать колоссальные перепады температур и давления и обеспечить сохранность ее содержимого в природных условиях, варьирующих от глубины в несколько сот футов ниже уровня океана до верхних границ стратосферы. Воздушная струя отнесла вирусные частицы на восток, через Атлантику, где они были случайным образом смыты дождевыми каплями или осели на землю естественным образом — точный механизм еще недостаточно изучен и требует дополнительных наблюдений и опытов. Этот факт является причиной трагедии, разыгравшейся в Атлантике на борту «Королевы Мэри» 17 сентября 1946 года, так же, как и последовавших позднее вспышек в Англии и на континенте. (Примечание: ходят упорные слухи о крупномасштабной вспышке в СССР, но Генеральный секретарь Хрущев, как и его предшественники, продолжает хранить по этому вопросу полное молчание.)

Ветер и океанские течения стали причиной быстрого распространения вируса на обширной территории на востоке Соединенных Штатов (см. рис. 1). Куда более тревожным является последующий рост числа инфицированных, разнесенный во времени и территориально, несмотря на тот факт, что вирус, по-видимому, не передается от человека к человеку. Только в 1946 году было зарегистрировано более двух десятков вспышек и почти сто единичных случаев по всей территории Соединенных Штатов и Северной Канады.

Места, в которых было зарегистрировано большинство наиболее крупных международных вспышек, возможно, дают ключ к разгадке: это Рио-де-Жанейро (1947), Момбаса (1948), Гонконг (1949), Окленд (1950), и это лишь немногие из наиболее известных, — все они являются крупными морскими портами. Трудность заключалась в том, чтобы объяснить появление вируса (главным образом, в форме единичных случаев) в местностях, расположенных на столь значительном расстоянии от моря, как Перуанские Анды и отдаленные горные районы Непала.

Как показывает наше исследование, причина, несомненно, кроется в прочности протеиновой оболочки. Вирус распространяется самыми различными переносчиками: людьми, механизмами, животными и даже природными явлениями — и может находиться в неактивном состоянии бесконечно долгое время при условии, что его оболочка не будет подвергнута действию разрушающих факторов, например огня или агрессивных химикатов. Достоверно прослежена связь вспышек вируса, зарегистрированных на территории Северной Америки, и относительно крупных случаев в морских портах (Маккарти, «Доклад главному врачу США», 1951) с грузами, ожидавшими отправки в доках и на складах пораженной вирусом территории Манхэттена. Другие объясняются оседанием пылинок, несущих на себе вирусы, на транзитные суда и транспортные средства. Живые существа, даже птицы и животные, которых вирус никогда не поражает, могут, сами того не подозревая, являться носителями вируса. К примеру, начало непальской вспышке, о которой уже упоминалось выше, дал нейк[98] из клана Гурунгов, который в составе Королевского батальона гуркхов участвовал в подавлении кровавых общественных беспорядков 10–13 августа в Калькутте (Индия), когда индусская и мусульманская общины обвинили друг друга во вспышке вируса. По оценкам, число смертных случаев тогда достигло двадцати пяти тысяч; сам гуркх так и не заболел.

…Сколько еще остается мест, где вирус дремлет, ожидая своего часа, на крышах зданий, в отложениях на дне рек и сточных канав, в почве, в воздушных потоках, определить невозможно. Как не поддается оценке и степень серьезности угрозы здоровью общества. В этой связи следует всегда помнить о том, что вирус не способен поразить подавляющее большинство населения…

Гольдберг и Хойн. Вирус дикой карты:

устойчивость и распространение.

«Проблемы современной биохимии»,

под ред. Шиннер, Пек и Озавы

Своей способностью видоизменять генетический код своего носителя вирус дикой карты имеет сходство с земными герпес-вирусами. Однако он обладает комплексным механизмом воздействия, видоизменяя ДНК во всем теле носителя, в отличие от семейства герпес-вирусов, поражающих определенную область (напр., губы и гениталии), которой их проявления и ограничиваются.

В настоящее время мы имеем сведения о том, что ксеновирус «Такис-А» поражает большую долю подвергнувшегося его воздействию населения, нежели считалось ранее, — до половины процента. Во многих случаях вирус просто добавляет свой код к ДНК носителя; это неявная форма, при которой вирус не имеет никаких объективных проявлений и существует лишь в виде информации, — еще одна общая черта, которая объединяет его с вирусом герпеса. Он способен оставаться в пассивном состоянии и никак не обнаруживать себя неопределенно долгое время, однако какая-либо травма или стресс, перенесенный его носителем, может стать толчком для его проявления — обычно с сокрушительными последствиями.

Поскольку механизм действия вируса заключается в «перепрограммировании» генетического кода его носителя, вирус (как в активной, так и в пассивной форме) является истинно наследуемым, как голубые глаза или кудрявые волосы.

Очевидно, предвидя преимущественно летальное воздействие вируса, создавшие его такисианские ученые сконструировали его таким образом, чтобы он сохранялся, превращаясь в рецессивный «ген дикой карты». Рецессивный, поскольку доминантный ген, вызывающий летальные мутации у девяноста процентов потомков и приводящий к бесплодию или крайне низкой вероятности появления потомства еще у девяти процентов, просуществовал бы в течение всего нескольких поколений, даже если, как следует из оценок, тридцать процентов всех обладателей видоизмененной ксеновирусом ДНК являются носителями скрытой формы.

Таким образом, дикая карта подчиняется стандартным правилам наследования для рецессивных признаков. Лишь в случае, когда оба родителя являются носителями вирусного кода, существует вероятность появления на свет больного потомка, но даже тогда эта вероятность равняется одной четвертой против пятидесятипроцентного шанса рождения носителя, у которого вирус никогда не проявится, и еще одной четвертой — вероятности того, что потомок не будет носителем кода…

Маркус А. Медоуз. «Генетика»,

январь 1974 года, с. 231–244

Несмотря на антикоммунистическую истерию конца 1940-х — начала 1950-х и «разоблачения» КРААД, за железным занавесом тузам приходится ничуть не лучше, а зачастую и значительно хуже, чем в нашей стране. Политический курс был заложен Т. Д. Лысенко, полуграмотным столпом сталинистской науки, который заявил, что якобы инопланетный вирус дикой карты был всего лишь прикрытием для проведения чудовищного капиталистическо-империалистического эксперимента. В Корее американских военнопленных заставляли подписывать признания о том, что вирус был создан в ходе работы над бактериологическим оружием, — чтобы как-то объяснить эпидемию заболевания, охватившую всю страну, как северную, так и южную ее часть, в 1951 году. Тем временем в странах соцлагеря все, кто проявлял какие-либо признаки метачеловеческих способностей, попросту исчезали: одни в трудовых лагерях, другие в спецлабораториях, третьи — и их было ничуть не меньше, чем первых двух категорий, — в братских могилах.

После смерти Сталина в 1953 году наступило незначительное облегчение. Хрущев признал существование тузов, и они начали пользоваться тем же положением в обществе, что и в США, то есть получили привилегию служить в армии и ГПУ (впоследствии КГБ) — или сгинуть в Гулаге. С наступлением 1960-х они получили значительные послабления, хотя и не до такой степени, как в США, а супергероям с подачи государства было позволено стать общественными лицами — например, олимпийскими звездами и космонавтами.

Но чем же было вызвано первоначальное отрицание вопиющей реальности? Режим Брежнева-Косыгина в 1971 году признал, что Лысенко был джокером, которого вирус страшно обезобразил; существование тузов для этого бывшего крестьянина стало личным оскорблением. Что касается того, почему антитузовую кампанию поддержал Сталин, прогрессирующая паранойя, которой последние годы жизни страдал диктатор, обычно сама по себе считается исчерпывающим объяснением. Однако несколько высокопоставленных перебежчиков в конце 1960-х — начале 1970-х распространили слух, будто бы товарищ Никита иногда ночами, пьянствуя с доверенными товарищами, хвастал, что своими собственными руками убил диктатора в камере Лубянской тюрьмы — вогнал ему в сердце кол…

Дж. Нейл Уилсон. Назад в СССР.

«Разум», март 1977 года

Ксеновирус «Такис-А», в просторечии называемый дикой картой, был экспериментальным органическим механизмом, разработанным Ильказамом, главенствующим среди пси-лордов Такиса кланом. В его ДНК записана программа, которая расшифровывает генетический код организма-носителя и видоизменяет этот код с целью усиления врожденных свойств и признаков носителя. Подобная оптимизация как нельзя лучше отражает свойственную такисианам всепоглощающую страсть к культивированию личной (а в перспективе и семейной) индивидуальности. Такисиане уже обладают поразительной ментальной силой; посредством дикой карты Ильказам пытался вызвать у своих членов все многообразие самых непредсказуемых талантов и тем самым обеспечить себе превосходство над всеми остальными кланами на долгие годы.

Задача, вставшая перед ильказамскими исследователями, заключалась в том, чтобы создать механизм, который распознавал и усиливал бы желательные характеристики: кому же захочется заболеть гемофилией еще сильнее? Однако у такисиан биохимическая индивидуальность выражена еще ярче, чем у людей, которые являются одним из наиболее разнообразных в биохимическом отношении видов на Земле. Чтобы создать программу, способную выделять благоприятные характеристики и усиливать их, «разумную» программу, которую к тому же можно было бы внедрить в ДНК вируса, требовался эксперимент колоссального масштаба. Учитывая характер такисианского общества, недостатка в подопытных кроликах даже для самого опасного научного эксперимента на Такисе не испытывали никогда: такисиане обычно не слишком озабочены тем, чтобы привлекать испытуемых исключительно на добровольной основе. Однако даже на Такисе не нашлось бы достаточного числа преступников и поверженных политических противников — в их культуре различий между двумя этими группами обычно не делается, — чтобы обеспечить надежную экспериментальную базу, без которой невозможно разработать столь сложное средство. И тут, на такисианскую удачу, им подвернулась популяция существ, чья генетическая структура оказалась поразительно схожей с такисианами, — землян.

…Большая часть вызываемых вирусом дикой карты изменений не совместима с жизнью или же представляет собой механизмы адаптации, доведенные до летального предела, например, перестройка симпатической нервной системы таким образом, что даже малейший стресс приводит к перевозбуждению жертвы и выбросу такого количества адреналина, которое вызывает мгновенный коллапс.

У девяти из десяти оставшихся в живых жертв вируса усиливаются нежелательные признаки или желательные признаки усиливаются в нежелательном направлении. У тех, кого принято именовать «джокерами», изменения могут принимать формы от самых ужасающих и мучительных до трогательных или просто доставляющих неудобство. Жертва может превратиться в бесформенный комок слизи, как хорошо известный обитатель Джокертауна Соплевик, или в некоторое подобие какого-либо животного, как владелец бара Эрни-ящерица. Она может приобрести способности, которые при других обстоятельствах сделали бы ее тузом, как, например, ограниченная, но не поддающаяся контролю со стороны владельца левитация у Летателя. Проявления могут быть совсем незначительными, как масса щупальцев, которые образуют правую руку Джокера Уайльда, знаменитого джокертаунского поэта-декадента.

В некоторых случаях четкую границу провести довольно трудно, как, например, в случае вышеупомянутого Эрни, который обладает слегка повышенной по сравнению с обычным человеком силой, а его чешуйчатая шкура дает ему дополнительную защиту, но эти его свойства выражены недостаточно ярко и не дают оснований считать его истинным тузом. Еще одним трагическим примером является имевший место в конце 1970-х годов случай с Пылающей Женщиной, когда действие вируса проявилось в том, что тело пораженной им молодой женщины горело неугасимым пламенем, но снова и снова регенерировало всякий раз, когда ткани догорали до конца. Жертва умоляла прохожих убить ее и в конце концов скончалась в джокертаунской мемориальной клинике имени Блайз ван Ренссэйлер, по-видимому в результате эвтаназии — уголовное дело, возбужденное против доктора Тахиона на этом основании, было прекращено.

Поскольку вирус разработан с таким расчетом, чтобы он мог взаимодействовать с уникальным генетическим кодом своего носителя, не существует двух одинаковых проявлений дикой карты. Более того, его проявления разнятся в зависимости от носителя.

…За то, что из всех зараженных вирусом дикой карты в живых остались целых десять процентов, следует благодарить мастерство такисианских генетиков. Для первого крупномасштабного испытания, да еще и на популяции, отличной от той, с расчетом на которую его создавали, распространение вируса на Земле имело ошеломляющий успех, который, несомненно, весьма порадовал бы его создателей, если бы они могли узнать о его результатах. Хотя, конечно, земляне придерживаются несколько иной точки зрения.

Сара Моргенштерн.

Джокертаунский блюз: сорок лет дикой карты.

«Роллинг стоун», 16 сентября 1986 года

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПРОТОКОЛОВ КОНФЕРЕНЦИИ АМЕРИКАНСКОГО МЕТАБИОЛОГИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА ПО ВОПРОСАМ МЕТАЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СПОСОБНОСТЕЙ

Речь, произнесенная 16 марта 1987 года доктором Шерон Пао Кань-ши, факультет метабиофизики Гарвардского университета («Кларион-отель», Альбукерке, Нью-Мексико, 14–17 марта 1987 года).

Уважаемые члены общества, позвольте поблагодарить вас. Сразу перейду к сути дела. Исследования, проведенные нашей группой в Гарварде, доказывают, что метачеловеческие способности, в просторечии называемые «суперсилами», порожденные такисианским вирусом дикой карты, имеют исключительно экстрасенсорную природу и в подавляющем большинстве случаев реализуются посредством пси.

(Председатель Озава призывает слушателей к порядку.)

Я отдаю себе отчет, что мое предыдущее утверждение может быть расценено как риторическое преувеличение сродни тем, к которым уже прибегали некоторые мои предшественники, из-за чего ряд серьезных ученых стал относить недавно появившуюся науку метабиофизику к разряду псевдонаук того же пошиба, что и нумерология с астрологией. Но все же честность вкупе с гнетом эмпирических доказательств вынуждает меня повторить: метачеловеческие способности — особая форма экстрасенсорных способностей.

Теперь мы имеем более полное представление о том, что именно вирус дикой карты сделал со своими жертвами. В случаях с так называемыми тузами вирус, по-видимому, сначала усилил врожденные экстрасенсорные способности, которые, в свою очередь, задали направление общей перестройки генетического кода. Это объясняет высокую степень соответствия между характерами и склонностями известных тузов и их метачеловеческими способностями — так, к примеру, некоторые увлеченные пилоты, такие, как Черный Орел, приобрели способность летать, одержимый «ночной мститель» Черная Тень получил способность управлять темнотой, затворник Водолей имеет получеловеческую-полудельфинью внешность. По всей видимости, телекинез в микромасштабе является одним из механизмов, посредством которых вирус дикой карты осуществляет свои изменения, заставляя своего носителя подсознательно выбирать или, по меньшей мере, влиять на природу трансформации, которой он подвергается.

Одна из величайших загадок эпохи дикой карты заключалась именно в том, каким образом инопланетный вирус, сколь бы совершенна породившая его технология ни была, мог наделять определенных личностей способностью нарушать твердо установленные законы природы, например, закон сохранения массы и энергии, закон квадрата-куба[99] и даже сам принцип недостижимости скорости света. В то время, когда разразилась эпидемия вируса, наука была неколебимо настроена против существования даже экстрасенсорных способностей — вполне справедливо, учитывая недостаток убедительных экспериментальных подтверждений этого феномена. Но в настоящее время наука не может не признавать, что люди способны усилием воли перемещать в пространстве огонь и молнию, превращаться в животных, летать и конструировать механические приспособления, которые дают им возможность проделывать эти или сходные вещи с полным пренебрежением ко всем принципам механики и инженерной науки.

Разумеется, даже в 1946 году можно было найти объяснения этим явлениям в теоретических областях квантовой физики. В сущности, самые передовые достижения тогдашней техники, включая и ядерное вооружение, и находившиеся в процессе разработки приборы для ядерного синтеза, широко базировались именно на квантовой механике, но зачастую ее принципы использовались вслепую, без подлинного понимания их сути. Однако эпидемия дикой карты стала мощным стимулом, и псиспособности быстро получили рациональное объяснение на основе принципов квантовой механики. К примеру, «действия на расстоянии» без явного обращения к каким-либо источникам сил слабого и сильного электромагнитного взаимодействия и гравитационным силам — отличительная черта любопытной взаимосвязи между провзаимодействовавшими частицами, постулированной Эйнштейном, Подольским и Розеном в их знаменитом парадоксе и с определенной окончательностью установленной экспериментально Аланом Аспектом из Франции в 1982 году.

…Одним из очевидных примеров базирующихся на телекинезе способностей является способность изменять форму. Объект — практически во всех случаях бессознательно — перестраивает свои атомы так, что получается новая структура, которая значительно отличается от оригинала: например, Слонодевочка, которая превращается в летающего Elephas maximus вопреки принципу сохранения массы и энергии. В случае со Слонодевочкой это объясняется бессознательным телекинезом на субатомном уровне; мисс О'Рейли, по всей видимости, превращается в облако виртуальных частиц и поддерживает их существование неизмеримо более долгое время, чем они могут существовать в обычных условиях. (Обсуждение виртуальных частиц, разумеется, точно так же выходит за рамки этого доклада. Тех, кто заинтересован в этом, я отсылаю к статьям, затрагивающим, например, частицы, которые «переносят» сильное взаимодействие, и это на бесконечно малый миг нарушает закон сохранения.) Для того чтобы вернуть себе свой исконный облик, мисс О'Рейли, в частности, позволяет виртуальным частицам, составляющим ее «фантомную» массу, распасться.

Именно способность Слонодевочки летать вопреки всем известным принципам аэронавтики и дала толчок исследованиям, результаты которых изложены в этой работе. Попросту говоря, Слонодевочка, Соколица и все известные тузы, обладающие способностью к полету или левитации, делают это посредством телекинеза. В этом смысле Великая и Могучая Черепаха является архетипом летающего туза, поскольку его умение летать неоспоримо основано на его телекинетических способностях. Но ни один закон физики не позволил бы ни ушам Слонодевочки, ни даже роскошным крыльям Соколицы поднять в воздух даже самого маленького человека, не говоря уж о взрослом индийском слоне. Они, как и Черепаха, летают исключительно благодаря своей психической силе.

…Перенос энергии представляет собой еще один сложный вопрос, который с легкостью объясняется… да-да, все тем же телекинезом. Джек-Попрыгунчик может метать огненные шары, которые возникают на его ладонях, и проделывает поразительные вещи с огнем, который вызывает. Но на самом деле он вовсе не мечет огонь — в том смысле, что не его тело является источником этого пламени. Его телекинетические способности дают ему возможность регулировать броуновское движение окружающего воздуха. Он создает «горячую зону» из возбужденных частиц приблизительно в микроне от своей ладони и затем посредством телекинеза направляет образовавшийся поток раскаленного газа.

…Особый случай составляют способности к сверхсветовым полетам. В большинстве случаев (не следует забывать, что каждая вирусная трансформация уникальна) обладатель способности к световым или сверхсветовым путешествиям эмулирует единичный фотон или тахион, как в последнем случае, превращаясь в «макрофотон» или «макротахион», сходный с «макроатомными» моделями, разработанными исследователями из университета Суссекса под руководством Терри Кларка, которые могут эмулировать поведение единичного бозона. Космические корабли, которые доставили вирус дикой карты на нашу планету, как и гуманоидный инопланетянин, известный под именем доктора Тахиона, использовали тот же самый принцип в своих сверхсветовых двигателях — что и дало рождение прозвищу, под которым и по сей день известен единственный земной житель, не появившийся на свет на нашей планете.

В настоящее время сверхсветовые путешествия могут иметь лишь ограниченное использование в силу лимитирования их продолжительности и трудности управления на больших расстояниях, с которыми наша наука пока что не научилась справляться. По крайней мере такое заключение можно сделать из того факта, что до сих пор нет ни одного туза, который покинул бы пределы Солнечной системы (текущую орбиту Нептуна) и вернулся бы обратно.

…Ярко выраженная черта так называемых «приспособлений» — антигравитационных поясов, пространственных порталов, армированных скафандров — заключается в том, что ни один из них невозможно воспроизвести. При демонтаже и тщательном изучении часто оказывается, что с точки зрения механики и электротехники они не имеют никакого смысла. Ни один из них невозможно повторить. Это объясняет, почему ни один предприимчивый изобретатель до сих пор не запатентовал, скажем, индивидуальный пояс для полетов на световой скорости или антигравитационный погрузчик. Лишь их создатель может заставить их работать. В некоторых случаях эти приспособления состоят из нелепого нагромождения хлама, вплоть до яблочных огрызков, шпилек и торсов от кукол Барби. Другие состоят лишь из чертежей механизма, которые, подобно химерической машине Иеронима, работают так, как «должен» настоящий механизм.

Объяснение опять-таки кроется в проявлении экстрасенсорных способностей. Создатели этих приспособлений, по сути, запечатлевают себя в своей работе в метафизическом (в используемом в настоящее время научном значении этого слова) смысле. Такое объяснение позволяет понять часто наблюдаемый феномен, когда в творчестве определенных изобретателей наступает предел и им иногда даже приходится разбирать старое приспособление, чтобы заставить работать новое. Это объяснение также позволяет с легкостью предсказать, что попытки всех мировых правительств воссоздать поразительного андроида — Модульного Человека — обречены на провал, если только они не наймут свои собственные «дикие таланты».

…Практически все тузы отличаются от нормальных людей более высокоэнергетическим метаболизмом. Некоторые, по всей видимости, обладают способностью черпать энергию, питающую их способности, из самих себя или (за неимением лучшего определения) из космоса. Другие либо нуждаются во внешних источниках энергии, либо сами не осознают этого в силу легкодоступности подобных источников. Чернокожий силач по прозвищу Гарлемский Молот, к примеру, вынужден потреблять с пищей значительное количество солей тяжелых металлов, чтобы поддерживать свой метаболизм на нужном уровне, вместе с такими радиоактивными изотопами, как стронций-90 и барий-140, которые, по-видимому, замещают в его костях кальций, придавая им прочность и стойкость, значительно превышающие человеческие. Джек-Попрыгунчик заряжается энергией от огня и источников тепла. Прочие извлекают энергию из «батарей», которые обычно оказываются не чем иным, как подобием машины Иеронима. Однако вне зависимости от источников энергии не выявлено еще ни одного туза, который не исчерпывал бы свои ресурсы за относительно незначительный период времени путем интенсивного напряжения метачеловеческих способностей. Некоторые могут «подзаряжаться», немного отдохнув, другим на самом деле требуется внешний источник питания. Опять-таки каждый случай уникален…

Еще одно подтверждение «экстрасенсорной» гипотезы представляет собой случай так называемого Спящего, который, просыпаясь, каждый раз обладает новым набором метаспособностей. Любая другая теория происхождения способностей тузов не в состоянии была бы объяснить подобный феномен…

Таким образом, мои коллеги и я осмеливаемся утверждать, что пси может объяснить все способности, которые наблюдаются у тузов, — и ни одно другое объяснение не может…

Джордж Р. Р. Мартин

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В предлагаемых читателю книгах День дикой карты празднуют ежегодно 15 сентября — в память о сентябрьском дне 1946 года, когда Джетбой сказал свои бессмертные слова, а доктор Тод развеял инопланетный вирус над Манхэттеном.

В реальной жизни случилось так, что именно в этот день родился Говард Уолдроп, и именно он, Говард, по странному стечению обстоятельств, написал «Тридцать минут над Бродвеем» — историю, открывающую первую книгу «Диких карт», в которой имели место упомянутые выше события.

Между прочим, про день 20 сентября в книгах не упоминается. Однако на самом деле это день моего рождения, два года и пять дней спустя после памятного события. Таким образом, 20 сентября — настоящий День дикой карты. Именно в этот день в 1983 году Вик Милан подарил мне ролевую игру под названием «Супермир», бессознательно посеяв первое семя вселенной «Диких карт».

Разворачивая упаковочную бумагу, я не имел никакого представления о ролевых играх, хотя уже был опытным игроком во многие другие. Я руководил шахматными турнирами в начале 70-х, одновременно пытаясь утвердиться как писатель-фантаст. Перед этим я был капитаном шахматной команды в колледже и в средней школе. Ролевые игры еще не были изобретены в моем детстве, но у нас хватало развлечений и в дождливые дни, и в теплые летние вечера. Мои родители частенько отсутствовали, и ничто не отвлекало меня от строительства обширных поместий и целых империй на доске для игры в «Монополию». Я никогда не проигрывал в «Стратегию», и через короткое время ни один из моих друзей не осмеливался сталкиваться со мной на игровом поле. Мне пришлось в одиночку возглавлять сразу шесть армий, сажать на трон королей и назначать генералов, с радостью вторгаться на свою же территорию, нападая и одолевая себя самого в течение многих часов. Возможно, это была своего рода ролевая игра.

Что касается непосредственно появления в моей жизни ролевых игр, то, столкнувшись как-то с ними в Нью-Мексико, я поначалу находил эти мероприятия довольно сомнительными. В юности я читал слишком много плохих фэнтези о мечах и магии, так что меня это не очень-то привлекало. Лучше уж было каждую неделю сражаться в покер или во все еще популярную «Дипломатию». В конце концов, я был слишком стар и искушен для всего этого «ролевого бреда». Однако именно этим были увлечены местные писатели, и поэтому я решил: почему бы не поучаствовать и мне тоже?

Итак, я присоединился к Уолтеру Уильямсу, Виктору Милану, Джону Миллеру и его жене, а также Мелинде Снодграсс — все они сделали значительный вклад в антологию «Дикие карты». Эти игры казались своего рода рассказами — словно ты движешься по страницам историй Лавкрафта, только персонажи прорисованы в них более четко, чем у знаменитого автора. Там были триумф и трагедия, героизм и трусость, любовные интриги и предательства. Наши еженедельные собрания были общей, по очереди рассказанной историей и импровизированным театром, сеансом групповой терапии и массового психоза, приключенческим фильмом и мыльной оперой. Мы создали несколько замечательных персонажей и жили ими.

Несколько месяцев спустя я начал все чаще проявлять желание придумать собственную игру. Игроки получали столько удовольствия от процесса, и мне казалось, что творец игры окажется на вершине блаженства. Ведь он был и создатель, и дирижер, и капитан команды — и все это, как у Бога, во едином лице. А кто откажется сыграть роль Господа Бога? Наконец, не вынеся искушения, я разработал для нашей команды свою собственную игру. Как только я испытал все радости творца, пути назад уже не было… даже невзирая на то, что игроки были чертовски догадливы и распутывали основную интригу приблизительно через шестнадцать минут после начала действия.

Примерно так обстояли дела, когда в мой день рождения Милан преподнес мне тот роковой подарок. Наша компания как раз осваивала другую игру про супергероя, но она им не очень нравилась. Эта же была построена по-другому, к тому же Вик знал, что я был фанатом комиксов. Я приобрел некоторый жизненный опыт, читая их, пока рос в Байонне, в штате Нью-Джерси. Супермен и Бэтмен сделали для меня больше, чем Дик и Джейн, и первые истории, которые я издал, были именно любительские истории о супергероях в таких же любительских журналах для фанатов комиксов. Так что, похоже, «Супермир» был придуман именно для меня, а я, в свою очередь, для «Супермира»…

Потом я предложил возможные варианты сюжета, а мои друзья придумали персонажей, и мы начали играть, но прежде, чем кто-либо из нас понял, что произошло, «Супермир» поглотил нас всех. Сначала мы играли в него один раз в неделю и чередовали игру с сеансами игр Уолтера или Вика. Но скоро «Супермир» окончательно овладел нами: мы играли в него после ужина до двух, до трех часов ночи, а затем обязательно прихватывали часок-другой.

Персонажи, позже украсившие «Дикие карты», впервые появились именно в тех играх, хотя в ранних, «чернушных», версиях они значительно отличались от своих окончательных вариантов — как внутренне, так и внешне. Многие из этих ранних созданий были вычеркнуты или изменены, когда игроки лучше поняли нюансы правил «Супермира». Однако часть героев «Диких карт» была четко прорисована, придумана и принята с самого начала.

Игра действительно глубоко и серьезно захватила нас всех, но больше всего — меня. Я был богом, который все спланировал и подготовил, прежде чем игроки вступали в игру. Игра забирала их ночи и прочее свободное время, но именно мою жизнь поглотила она целиком и полностью. «Супермир» занимал меня более года, и на протяжении этого времени я практически ничего не писал. Я тратил все свое время на изобретение новых сюжетных линий, неожиданных поворотов в развитии событий, я разочаровывал и восхищал игроков и выпускал на арену все больше и больше злодеев, чтобы запутать их. Пэррис решила даже подслушивать, стоя за дверью моего кабинета, очевидно надеясь услышать щелканье клавиатуры, но вздрагивала только от дикого грохота игральных костей.

Я нашел силы сказать себе, что это — творческий тупик. Моя последняя книга, честолюбивая рок-н-ролльная фантазия под названием «Шум Армагеддона», потерпела неудачу, полностью провалилась, несмотря на неплохие рецензии, и писательская карьера катилась к черту. Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне становится все более очевидно, что положение не было столь безвыходным. Я создавал персонажи и изобретал сюжетные ходы каждый день, словно помешанный. Все-таки это нечто противоположное творческому тупику. Мною владело творческое безумие или что-то вроде него, когда реальный мир исчезает и ничего не имеет значения, кроме книги, которой ты живешь днем и о которой мечтаешь ночью. Только там не было никакой книги… Пока не было. Была только игра.

Я не знаю точно, когда моя лихорадка прошла или — почему она прошла. Возможно, мой постоянно тающий счет в банке и быстро растущий долг имели к этому некоторое отношение. Я любил игру, замечательных персонажей, созданных моими друзьями и мной, любил похвалы, которые получал от игроков после особенно захватывающего сеанса… Но мне также нравился и дом, в котором я хотел жить, при том, что божественное состояние, опьяняя меня, мешало вносить деньги за этот дом.

Таким образом, однажды, когда я придумывал очередную порцию действительно замечательных злодеев, я сказал волшебные слова: «Должен быть какой-нибудь способ сделать на этом немного денег».

Оказалось, да, есть такой способ, — но чтобы узнать какой, вам придется прочитать мое послесловие к «Диким картам-2».

Джордж Р. Р. Мартин.

15 мая 2001 года

Примечания

1

Препарат амфетамина: стимулирующее средство. (Прим. ред.)

2

Командующий американской эскадрой в период испано-американской войны 1898 г. (Прим. ред.)

3

Летчик-демонстратор фирмы «Норт Америкен». (Прим. ред.)

4

Герои мультипликационного сериала «Маленькие негодяи». (Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примечания переводчика.)

5

Лавочник, Откровенный Человек из Миссури, Почетный Гражданин Индепенденса — прозвища 33-го президента США Гарри Трумэна, который родился близ Ламара (штат Миссури), учился в школе в г. Индепенденс (штат Миссури) и в молодости держал магазин мужской одежды.

6

Гарри Трумэн занял пост президента США после того, как 12 апреля 1945 года от кровоизлияния в мозг неожиданно умер 32-й президент Ф. Рузвельт, при котором Трумэн был вице-президентом.

7

Мьюрок — база ВВС на территории США, впоследствии переименованная в Эдвардс.

8

«Три бездельника» («The Three Stooges») — комедийный телевизионный сериал, который американское телевидение показывало с 1934 по 1958 год.

9

Томас Вулф (1900–1938) — американский писатель.

10

Фирма-производитель бытовой техники.

11

«Новый курс» — система экономических реформ Ф. Рузвельта, направленная на преодоление Великой депрессии.

12

Американский легион — организация ветеранов всех войн, основанная в 1919 году. Известна своими консервативными взглядами.

13

Немецкий бомбардировщик «Юнкерс-88».

14

Фредерик Дугласс (1818–1895) — чернокожий американский публицист-аболиционист.

15

Уильям Эдуард Беркхардт Дюбуа (1868–1963) — американский историк, социолог, писатель, один из основоположников современной негритянской литературы США, один из основателей Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН).

16

Поль Робсон (1898–1979) — известный американский чернокожий певец и актер. В молодости играл за команду «Рутгерс».

17

Аза Филип Рэндольф (1889–1979) — американский общественный деятель, видный негритянский профсоюзный лидер.

18

1-А — годен к военной службе и не имеет права на отсрочку.

19

Джеки Робинсон (1919–1972) — первый с 1896 года чернокожий игрок, принятый в Американскую национальную бейсбольную лигу (в 1947 г.). Бранч Рики (1881–1965) — известный бейсболист, тренер, впоследствии — управляющий и владелец бейсбольной команды «Доджер», выступавший против запрета чернокожим игрокам участвовать в публичных играх.

20

Популярный персонаж комиксов и радиопостановок.

21

Вероника Лейк (1919–1973) — американская актриса, была очень популярна в 40-х годах.

22

Утверждали, что Мартин Борман скрывается в одном из монастырей Северной Италии, или в Риме, в францисканском монастыре Сан-Антонио, или в бенедиктинском аббатстве на северо-востоке Испании.

23

Йозеф Менгеле — главный врач концлагеря «Освенцим», проводил чудовищные опыты над людьми. Утонул в 1979 году.

24

Айхман Адольф — нацистский преступник, один из организаторов геноцида еврейского народа. Казнен в 1962 году.

25

Эскориал — монастырь, резиденция испанских королей, усыпальница испанского королевского дома.

26

Имеется в виду Чан Кайши.

27

Чжоу Эньлай (1898–1976) — видный китайский политический деятель, глава китайского правительства с 1949 по 1976 г.

28

Линь Бяо (1906–1973) — известный китайский военачальник, член ЦК Коммунистической партии Китая.

29

Национально-освободительная армия Китая.

30

Перл Бак (1892–1973) — американская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе 1938 года; много лет прожила в Китае.

31

Барражирование — полет самолетов-истребителей над определенным районом в целях прикрытия наземных объектов. С 60-х гг. употребляется термин «дежурство в воздухе».

32

Национальная городская лига — американская общественная организация, цель которой — борьба против дискриминации чернокожего населения и этнических меньшинств на территории США.

33

Луис Майер (1885–1957) — один из создателей киностудии Метро-Голдуин-Майер (MGM).

34

Клиффорд Одетс (1906–1963) — американский драматург, долгое время работал в Голливуде как сценарист и режиссер. «Золотой мальчик» — пьеса, написанная им в 1937 году.

35

Мери Маклеод Бетюн (1875–1955) — чернокожая американская преподавательница, основательница Национального совета негритянских женщин, с 1936 по 1944 г. — специальный советник президента США по делам национальных меньшинств.

36

Рональд Колман (1891–1958) — американский актер.

37

Эдвард Верной Рикенбакер (1890–1973) — американский автогонщик и авиатор. Во время Второй мировой войны был ведущим летчиком армии США.

38

Режиссер «Унесенных ветром» (1883–1949).

39

Першинг Джон Джозеф (1860–1948) — американский генерал армии (1919 г.). В 1916–1917 гг. командовал армией во время интервенции в Мексике, с 1917 г. — американскими экспедиционными силами в Европе. В 1921–1924 гг. — начальник штаба армии США.

40

Легендарный ас барон Манфред фон Рихтгофен (1892–1918), получивший прозвище Красного Барона из-за яркого алого цвета своего боевого самолета.

41

Супруги Юлиус и Этель Розенберг, обвиненные в шпионской деятельности в пользу СССР и казненные по приговору суда в 1953 году.

42

Алджер Хисс (1904–1996) — адвокат, сотрудник Государственного департамента США, в 1949 году представший перед судом по обвинению в шпионаже в пользу СССР.

43

Кнут — король Англии (1016–1035), Дании (1018–1935) и Норвегии (1028–1035), герой многочисленных легенд, согласно одной из которых попытался приказать приливной волне остановиться.

44

Т. е. «Семь-сорок».

45

Пусан — город-порт в Южной Корее.

46

Уэйк — атолл в Тихом океане.

47

Дуглас Макартур (1880–1964) — американский военачальник, в 1950–1951 гг. командующий вооруженными силами Объединенных Наций в Корее.

48

Дьенбьенфу — уезд на северо-западе Вьетнама, где в 1954 году произошло решающее сражение. Французские войска капитулировали, вследствие чего Франция была вынуждена пойти на переговоры, завершившиеся подписанием Женевских соглашений (1954).

49

Бао Дай (1913–1997) — последний император Вьетнама (правил в 1926–1945 гг.; 1949–1955 гг.).

50

Мэдисон-авеню — улица в Нью-Йорке, центр рекламной индустрии.

51

Организация тайной армии (Organization de l'Armee secrete) (OAS) — французская тайная террористическая организация, основанная в 1961 году и базировавшаяся в Алжире. Ее целью было упразднение французской Пятой республики в интересах сохранения французского колониального контроля над Алжиром.

52

«Черные пантеры» — негритянская националистическая антиправительственная группировка, основанная в 1966 году.

53

Кливер Элдридж — один из основателей «Черных пантер». В 1968 году бежал от правосудия, был вынужден покинуть США и скрываться в Алжире, Кубе и Франции.

54

Марш протеста из г. Сельма в г. Монтгомери, штат Алабама, в ходе кампании за регистрацию чернокожих избирателей, начатой Мартином Лютером Кингом.

55

Французский адмирал (1729–1794), сражавшийся вместе с Лафайетом на стороне американцев в войне за независимость.

56

Джулиус Роберт Оппенгеймер (1904–1967) — американский физик, в 1943–1945 гг. руководивший созданием атомной бомбы в Лос-Аламосской национальной лаборатории. В 1954 году состоялся судебный процесс по обвинению его в государственной измене.

57

Джонас Солк (1914–1995) — вирусолог, основатель вакцинологии.

58

Вернер фон Браун (1912–1977), создатель первой боевой ракеты, руководил научным космическим центром Джона Маршалла (Пентагон).

59

Эдвард Теллер (1903–2003) — американский физик, один из разработчиков атомной и водородной бомбы.

60

Сачмо (рот-кошелка) — прозвище Луиса Армстронга.

61

«Фи-бета-каппа» — почетное общество для студентов, изучающих гуманитарные науки.

62

Псевдоним (фр.).

63

Кличка, которую солдат брал при вербовке в армию (фр.).

64

Несчастный (фр.).

65

Хамфри Хьюберт (1911–1978) — государственный деятель, сенатор в 1949–1964 гг. и 1971–1978 гг., вице-президент США в 1965–1969 гг.

66

Сенатор.

67

Джо Радарщик — прозвище Джозефа Маккарти.

68

Кеннеди в своей инаугурационной речи сказал: «Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас, спросите себя, что вы можете сделать для своей страны».

69

Флойд Паттерсон — американский боксер, чемпион XV Олимпийских игр во втором среднем весе. Санни Листон — американский боксер, победитель чемпионата мира по боксу 1962 года в тяжелом весе. Его тактикой было запугивание противников еще до боя тяжелым взглядом.

70

Уильям Клод Филдз (1880–1946) — знаменитый комик. Таким образом, ко времени описываемых событий его уже не было в живых. (Прим. ред.)

71

Пинки Ли (1907–1993) — американский комик, ведущий детского телешоу «Шоу Пинки Ли», которое шло по американскому телевидению в начале 50-х годов. Его сценический костюм состоял из яркого пиджака из шотландки и мешковатых штанов.

72

Алистер Кроули (1875–1947) — «великий зверь», основоположник современной магии, оккультизма и сатанизма.

73

Рон Хаббард (1911–1986) — основатель Церкви сайентологии.

74

СНСС — политическая организация, учрежденная в 1960 году чернокожими студентами колледжей с целью защиты гражданских прав негритянской молодежи.

75

Кхесань — американская военная база США в Южном Вьетнаме во время американо-вьетнамской войны. Осада Кхесани Народными вооруженными силами Вьетнама длилась с января по июль 1968 года. Американские войска понесли огромные потери и были вынуждены покинуть базу.

76

Митч Миллер — американский гобоист, дирижер и ведущий популярной телепрограммы «Поем вместе с Митчем» (1961–1966), в которой исполнялась традиционная музыка. Лоуренс Уэлк — дирижер, известный популяризатор так называемой музыки под шампанское. С 1955 по 1982 год вел собственную программу на телевидении.

77

«Бумс» (Zap Comix) — самый известный из комиксов эпохи андеграунда, возникших как часть молодежной неформальной культуры в конце 1960-х годов.

78

Алкогольный напиток из джина.

79

«Эмвей» — компания, производящая бытовую химию и парфюмерию.

80

Дональд Сегретти — один из замешанных в уотергейтском скандале.

81

Зоны свободного огня — места активных действий вьетнамских партизан, где американским солдатам разрешалось уничтожать все, что движется.

82

Имеется в виду фильм «Зеленые береты», действие в котором происходит во Вьетнаме.

83

Оборотень (фр.).

84

Босс Твид (Уильям Мерси) (1823–1878) — одиозный политический деятель, незаконным путем добившийся избрания его губернатором штата Нью-Йорк и мэром г. Нью-Йорка. Во время его правления взяточничество достигало невиданных масштабов.

85

Пого — опоссум, персонаж комикса, созданного в 1940 году художником Уолтером Келли.

86

Кажёны — франкоязычные жители штата Луизиана.

87

Компания коммунального обслуживания.

88

Таммани-холл — штаб-квартира Демократической партии США.

89

Известный баскетболист (р. 1936). Избран в символическую сборную 50 величайших игроков за всю историю НБА и занимает 13-е место в списке величайших атлетов Северной Америки XX века.

90

«Банд-эйд» — фирменное название бактерицидного лейкопластыря компании «Джонсон энд Джонсон».

91

Сын Ф. Д. Рузвельта.

92

Лидер негритянского движения.

93

«Гленливет» — марка шотландского виски.

94

Соответствует 27 градусам Цельсия.

95

Уолтер Кронкайт — известный американский журналист, с 1962 по 1981 год — ведущий вечерней программы новостей на канале Си-би-эс.

96

Наставник.

97

Берген-Бельзен — концентрационный лагерь.

98

Нейк — стрелок гвардии Непала, называемой также гуркхами.

99

Согласно закону квадрата-куба, с увеличением размеров любого тела площадь его поверхности увеличивается пропорционально квадрату линейного размера, а масса — пропорционально кубу.

Content

Джордж Р. Р. Мартин
ДИКИЕ КАРТЫ

ПРОЛОГ

Говард Уолдроп ТРИДЦАТЬ МИНУТ НАД БРОДВЕЕМ! ПОСЛЕДНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ДЖЕТБОЯ!

Роджер Желязны СПЯЩИЙ

I ДОЛГАЯ ДОРОГА ДОМОЙ

II УБИЙЦА В ГЛУБИНЕ СНОВИДЕНИЙ

III ДЕНЬ ГОРГУЛЬИ

Уолтер Джон Уильямс СВИДЕТЕЛЬ

Мелинда М. Снодграсс ХРОНИКИ УПАДКА

ИНТЕРЛЮДИЯ ОДИН

Джордж Р. Р. Мартин ЧЕРЕПАШЬИ ИГРЫ

ИНТЕРЛЮДИЯ ДВА

Льюис Шайнер ДОЛГАЯ ТЕМНАЯ НОЧЬ ФОРТУНАТО

Виктор Милан ПРЕОБРАЖЕНИЯ

ИНТЕРЛЮДИЯ ТРИ

Эдвард Брайант и Лианна С. Харпер ПОДЗЕМКА

ИНТЕРЛЮДИЯ ЧЕТЫРЕ

Стивен Ли НИТИ

ИНТЕРЛЮДИЯ ПЯТЬ

Джон Дж. Миллер ОХОТНИК

I

II

III

IV

Льюис Шайнер ЭПИЛОГ: ТРЕТЬЕ ПОКОЛЕНИЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ

Джордж Р. Р. Мартин ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания