Фомин Олег Геннадьевич

Время точить когти

Олег Фомин

Время точить когти

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Андрей бродит по городу, кроссовки шаркают об асфальт, вязнут в тучах пыли. Руки болтаются в карманах как пистолеты в кобурах, но настроение совсем не ковбойское. На лице черными шрамами стынут вечерние тени.

Хочется купить ручку, блокнот, начать записывать ощущения, озаглавить: «Что чувствует парень, когда его бросает самая красивая на свете девушка?». Хотя, судя по ее красоте, ощущения могут убить сотню лошадей.

– Кстати о никотине, – бурчит Андрей, прохожие косятся с неприязнью. Пусть думают, что хотят. – Может мне с горя закурить?

– Перебьешься, – отвечает себе басом, словно кто-то другой. Других слушаться легче, чем внутренний голос. – Конец света – и тот не стоит отравленных легких. Тем более – затуманенного разума, если думаешь о водке.

Интересно, думает, сколько таких осталось хотя бы в России, железных трезвенников и любителей курить исключительно кислород? Уссурийские тигры рыдают от жалости, уступают почетную страничку Красной книги.

Хотя вся заслуга, что к двадцати двум годам не пробовал даже пива. Иначе бы пристрастился с первого глотка, пропил бы все на свете, уж что-что, а на соблазны всегда падок. Взять хотя бы компьютерные игры, отнимают полжизни.

– Точно! – сияет Андрей, оказывается, сиять еще может. – Вот и анестезия. Куплю новую игрушку.

Улица как русло высохшей реки, на дне сгущается сумрак, но верхние половины многоэтажек объяты бархатным оранжевым светом. Жаль, что свет скоро напьется кровью, мир поглотит тьма. Неизбежно.

– Неизбежен рассвет. – Андрей не сразу осознает, что голос чужой. Любит искажать голос для иллюзии собеседника, но так радикально выйдет вряд ли.

Никого…

Редкие, как микробы в космосе, прохожие ползут слишком далеко.

Испуг уступает недоумению, Андрей пожимает плечами, о странном голосе старается забыть.

Хотя о рассвете решает помнить.

В душе теплеет, даже солнце, кажется, возвращается, на оранжевых полотнах заката золотистые искорки.

Вдалеке растет как мухомор магазин с надписями «аудио», «видео» и тэпэ, катится эхо музыки, в окнах сияет стильная обстановка хай-тека. Вот где обитель игрушек, Андрей идет вприпрыжку.

Навстречу размашисто шагают два парня в олимпийках. Оба выше Андрея на голову, морды красные, у каждого в охапке по смеющейся пьяненькой девчонке. Звенят бляхи ремней, булькает пиво в банках, парочки идут по обе стороны от Андрея, этакая симметрия…

Симметрично ставят подножки. Мир опрокидывается, кулаки врезаются в асфальт, на пятнистом сером фоне пылятся бычки, плевки, шелуха… Андрей стискивает зубы, в глазах темнеет, из колен будто выворачивают кости.

Сыпется хлюпающий ржач, острой приправой писклявые смешки девчонок.

– Лошара! – Смех все тише, отдаленнее.

Андрей встает как только что телепортированный в прошлое терминатор, парой прыжков догоняет парней, молниеносно отрубает ладонями руки, ноги, одному вырывает сердце, второму голову. Под ногами куски мяса, кровавые озера, скулящие девчонки, из груди рвется свирепое дыхание, лицо искажено оскалом. Взгляд тонет в багровом небе, хочется рычать…

Моргает… Вновь асфальт, паутина трещин, засохший мусор, пыль. Смех за спиной уже очень далекий, мимо скользят тени прохожих.

Андрей встает как ржавый железный дровосек, отряхивается. В драки ввязывается редко. Не успевает: лихое воображение крутит самую красочною, эффектную расправу, а сразу после – досадное понимание, что в реальность идеал не вытащить. Голос дрожит, слова спотыкаются, удары слабые, неуклюжие, душа пылает не праведным гневом, а трусливым трепетом, в голове никакой воодушевляющей музыки, мат-перемат.

– Плохо быть идеалистом, – цедит Андрей сквозь зубы, потирает ссадины на кулаках.

Настоение рушится безнадежно, минут двадцать Андрей бесцельно слоняется по лабиринту улиц, город наливается чернотой…

В глаза бьет солнце, в уши – рев машин. Андрей выбирается на широкую, оживленную улицу, здания сторонятся проспекта и друг друга, свет золотой лавой разливается по гладкому как зеркало асфальту, машины ревут пестрыми ураганами, треплют одежду, волосы. Андрей вливается в поток, люди спешат с работы в уютные объятия дома, каждый шаг звучит борьбой за драгоценные минуты, даже секунды – вернуться на миг раньше, отдохнуть на миг больше, ведь завтра опять на работу…

Работа… Поискать бы, отвлечься, не думать о самой красивой…

Андрей дергает ухо, чуть не отрывает.

– Обычная девчонка, таких море! – шипит раздраженно. Несколько мгновений спустя вздыхает.

«Бесцельность существования, прожигание жизни» – заклеймила Маша. Еще сказала, что потеряла всякий интерес вытаскивать Андрея из болота, мол, бесполезно, когда утопленник не хочет. Добавила, что ей очень жаль, оставила деньги, пожелала удачи и ушла.

Это больше всего и добило. В ее прощальном взгляде блестела жалость, пожелание удачи звучало как из уст врача-онколога, мол, мужайтесь, больной, проживите скудный остаток дней достойно.

И деньги на полке в прихожей, семь тысяч плюс мятые бумажки. Себе Маша, кажется, оставила только на проезд…

Эскапизм, опухоль мозга, тщательно маскируется под оптимизм и пофигизм. Игры, книжки, плеер, мечты, грезы… Время и силы табунами несутся в иллюзорные миры, на стройку хрустального дворца, сдувание с него пылинок, добавление новой красивой финтифлюшки, витиеватого узора, сверкающих камешков, блесток. От удара в морду и гастрита на почве безденежья дворец, правда, не спасает, зато отвлекает от разбитой рожи, больного желудка, слепит блеском хрустальных стен.

Андрей, двадцать два года, безработный. Образование среднее, академическая справка ВУЗа: ушел с третьего курса. Живет на иждивении родителей и девушек.

Маша – исключение. Расставание с ней как повестка из военкомата, жизнь под откос. Прежние связи возникали от желания слезть с шеи несчастных родителей, хоть и маскировались высокими, чтоб их, чувстствсвами. Но ради Маши, потеряв остатки совести, просил бы у родителей деньги, если бы любимая в них нуждалась.

Ах, ради Маши, значит, герой, думает Андрей… Пробуждается ненависть, внутренний голос, настоящий, а не его зам, что обожает льстить и оправдывать, является на личную встречу.

– Герой, значит, деньги бы просил, совесть на алтарь свою белоснежную, – судорожно летят слова сквозь зубы. – А слабо ради Маши устроиться на работу?

Прохожие царапают взглядами, опасливо, насмешливо, лицо щекочут капли пота. Вопит инстинкт обывателя не выделяться из толпы, заметят – засмеют, затопчут, Андрей старательно затыкает рот внутреннему голосу, пытается столкнуть обратно в темную глубину.

– На работу! – яростно вторит голос. – Ах, ты у нас такой чистый, честный, блюдешь справедливость. Тебе, видите ли, западло, что будет прессовать козел начальник по каждой мелочи, шакалы коллеги будут гавкать, строить подлянки, смеяться исподтишка, а в морду нельзя – оставят без зарплаты, уволят, засудят. Не хочешь мараться, нервы драгоценные портить, твои нервы – достояние мира, ты ж у нас святой, с идеалами, понимаш, рыцарство, благородство, дуэли за прекрасных дам…

Солнце слепит, жжет глаза, льет жидкий металл, но дрожащие веки подняты, глаза прикованы к солнцу.

– Какие, к черту, дуэли, – хрипит Андрей, ноги заплетаются, спотыкаются, несут вперед, тело неуклюже уклоняется от встречных. – На дуэлях рук, ног, жизней лишаются, а ты за каждый нерв трясешься как бомж за стакан водки, бежишь, вопишь, в нору зарыться, забиться, забыться…

Андрей хватает голову. Веки падают, но перед глазами все та же белизна. Андрей пытается разглядеть людей, машины, столбы, киоски, но вокруг – бескрайняя белая пустыня. Пальцы впиваются в глаза.

Кто-то сдавливает руку.

– Гражданин, документики, – солидный хрюк.

– Да он пьяный в жопу! – блатное мычание, Андрея резко поворачивают, руку чуть не отрывают. Захлестывает обида, Андрей в жизни не прикасался к алкоголю, одно из немногих достоинств, повод для гордости. А его называют алкашом те, кто сами во время и после службы жрут водку!

– От него вроде не пахнет, – пыхтит солидный. – Наверно, обкололся.

– Вены покажи! – рявкает блатной, руку выворачивает до хруста. – Колесами обдолбался, сука! Глаза не прячь, урод!

Андрей вновь и вновь трет глаза. Кромешная белизна начинает выцветать, постепенно проступают два силуэта в полицейской форме. Один толстый, в очках-хамелеонах, глазенки словно в бурой мгле, держится на солидном расстоянии. Напарник похож на гоблина, недостаток роста перевешивает наглость.

– Документы давай, укурок! – мычит, норовит боднуть Андрея в нос, рожа напоминает одну их тех, что опрокинула Андрея на грязный асфальт. Нос картошкой, щеки горят, изо рта вонь, что-то курил или пил, пухлый язык свисает, кокарда набекрень будто кепка, горбатая блатная поза, пальцы веером не гнет, но руки подобающе разведены.

– Глухой чо ли, пацанчик?! – Впечатывает затрещину, Андрей хватается за ухо. – Карманы выворачивай, сказал!

Андрей накаляется, электризуется. Анод копит пробирающий до судорог страх, видения, где избивают до потери пульса, выжимают из тела половину крови, холодный смердящий обезьянник, выбивают зубы, признания во всех глухарях. А на катоде – ярость, плавится, горит терпение, сколько можно оттирать лицо от плевков, мириться с дерьмом, что окольными путями гребет власть, топчет совесть, честь, благородство, желание созидать, делать мир светлее, чище… И это дерьмо превратило Андрея в еще большее дерьмо, не способное даже пискнуть, ответить.

Страх, ярость, полюса поочередно берут верх, не уступают, но копят силу, взлетают как по трамплину к солнцу, где дышит термоядерный жар. Напряжение растет, прослойка диэлектрика скоро треснет, вспыхнет искрой, молнией.

– Сюда, чмо! – Блатной хватает Андрея за ворот, в руке дубинка.

Толстяк валяется в позе морской звезды, очки размазаны в крошево…

Блатного вздергивает, дубинка падает, руки бьются в конвульсиях, отталкивают Андрея, тело неестественно выгибается, рожу рвет боль, изо рта льется что-то кроваво-матерное, грудь выпячивается, словно хочет родить киношную инопланетную тварь.

Рожает. Летят полужидкие комья из обрывков одежды, крови, мяса, ребер.

Стальной кулак с лезвиями и шипами.

Фантастическая рука ныряет обратно в грудь. Мертвая рожа отличается от прежней лишь грязными ручьями у рта, глаза выпучены, язык висит.

Туша плюхается в бордовую лужу.

Над трупом возвышается стройная девушка, сияют фиолетом перчатки до локтей, крылатые наплечники, нагрудник, острые сапоги до колен, лезвия юбки. Сквозь черные вьюны волос – корона драконьим воротником, шесть устремленных назад лучей. Слепят белизной изгибы лица, шеи, плеч, живота, бедер, за спиной тень сложенных в клинок стальных крыльев. Глаза пронзительно лиловые.

Одна перчатка словно фиолетовое зеркало, с шипов и когтей второй текут густые бордовые капли. Девушка смотрит на Андрея, хищную перчатку обволакивают языки белого пламени, кровавая грязь исчезает, пламя гаснет. Скользящий лязг – шипы, лезвия, когти прячутся в перчатку, гладкую, как ее сестра.

Андрей будто камень, ни шевельнуться, ни заикнуться. Пялится на возникшую из ниоткуда незнакомку. Краешек сознания отчаянно вопит, нужно делать хоть что-то, подать признак жизни – крикнуть, спасибнуть, спросить, что происходит, моргнуть… Но чем сильнее вопит внутренний голос, тем мощнее паралич…

Девушка разворачивается к шторму автомобилей, шаги плавно несут прочь, волосы упругим маятником, лучи короны отражают багряное солнце.

Дурак, дурак, настойчиво долбит мысль, виски холодеют от капель пота.

Кожа словно кокон, внутри горит, выворачивается, противоречия скручиваются вихрями, сливаются в нечто новое, что оформляется, стынет, вот-вот вылупится невероятной бабочкой.

– Стой, – шепчет Андрей.

Девушка прыгает на крышу летящего мимо авто, уносится таким же полупрозрачным множеством режущий воздух линий. Скрип тормозов, из-под колес оседланного авто валит мерцающая в закате пыль. Амазонка перепрыгивает на обгоняющий черный внедорожник.

– Стой! – орет во все горло Андрей, крик очень хриплый, бежит изо всех сил, страх лупит по спине, гонит преодолевать предел возможностей. Подошвы бьют асфальт отбойными молотками, каждый удар вселяет надежду выбраться из тупиковой судьбы. Но поводырь стремительно удаляется, волной накрывает понимание: упустить незнакомку будет пострашнее ампутации ног.

Девушка прыгает на крышу приземистого, обтекаемого как звездолет спорткара, стальной зверь с ревом уносит ее за горизонт. Андрей задыхается, мир вытесняет знакомое полотно слепящего света.

Дальнейшее осознается плохо. Вой сирены, стук спятившего сердца, привычные элементы улиц рождают крохотное осознание: где-то рядом его дом, продраться бы сквозь плотную как туман завесу света, хотя сейчас наверняка густой мрак. Все, что порой всплывает со дна белой бездны, смешивается в тошнотворную воронку.
В последней воронке крутятся лоскуты квартиры: полка в прихожей, злополучные семь тысяч, едва хватит на остатки квартплаты, ноут придется скоро продать по дешевке, на тесной кровати он и Маша умудрялись вмещаться с удовольствием, простыня и подушка блестят фиолетом как доспехи.
Из сна вытаскивает трезвон мобильника, знать бы, что однажды любимая песня вызовет желание заткнуть уши, в жизни бы не поставил на звонок.

Из всех пробуждений это – самое скверное.

Болит все: руки, ноги, сердце, голова, зубы, волосы, кровь, даже мысль о бесконечности этого списка. Острую горечь, подавленность вызывает естественная потребность дышать и моргать. Каждый вдох, каждый взмах век пускает по телу армию мясорубок. По щекам бегут слезы, рыдания сопровождаются не менее естественной потребностью вздрагивать, а это – новая волна лезвий.

Андрей близок к тому, чтобы проклясть дату рождения.

Мобильник замолкает, на раскаленный мозг оседает прохладная тишина, растворяется ложкой меда в бочке дегтя.

Хочется потерять сознание, на большее Андрей не рассчитывает, но удается потерять лишь счет времени, превратить час или миг – в вечность.

Андрей балансирует над пропастью мгновений и вечностей, что непрерывно перетекают друг в друга, но в один – то ли прекрасный, то ли ужасный – миг балкон грохочет, скрипит дверь.

Воры.

Впервые в жизни Андрей, который боится связываться со всеми видами преступников, хочет попросить незваных гостей его вырубить, желательно быстро и безболезненно. Андрей собирает жалкие остатки мужества, преодолеть боль, заставить челюсти двигаться.

– Ты все-таки дома, – дребезжит знакомый до боли, лучше и не скажешь, голос.

Колб заслужил прозвище не из-за фанатизма по химии, хотя и сюда успел сунуть нос. Он фанат всего на свете в равной степени, а прозвищем обязан Колумбу.

Интересно, в очередной раз спрашивает Андрей себя, Колбу сочувствовать или завидовать?.. Сейчас, конечно, завидовать, как и львиной доли всего человечества, которая не испытывает такой боли.

Колб страдает гипертрофированной трусостью. Боится каждого шороха, каждой тени, постоянно блестит от градин пота, носит кучу салфеток и платков, а еще аптечку.

Но почти всегда сильнее страха мощнейшее любопытство, Колб давно заслужил репутацию смельчака, психа, любимца девушек. Потому хоть и мускулистый, но тощий как щепка, в организме ежесекундно сгорают калории в отчаянной битве страха и любопытства. Колб таскает блокнот, то и дело украдкой записывает, Андрей готов спорить, конспекты последствий сования носа, впечатления, ощущения и все в таком духе. К примеру, в послужном списке есть решение трехэтажной математической задачи во время прыжка с парашютом. А как-то раз одолжил на денек квартиру у приятеля-натуралиста, настоящие джунгли, на каждом шагу можно споткнуться о ящерку, паука, лиану, которая на деле – змея. Привел туда трех проституток, устроил между ними аукцион за право не отрабатывать деньги. Девчонки чуть не вырвали друг другу волосы. Еще Колб думает о пересадке электрического сердца, так, любопытства ради, жутко боится, обливается потом, озирается по сторонам, будто коварные хирурги уже притаились со скальпелями наперевес. Не говоря уже об алкоголе, наркотиках, сексе со всей живой и неживой природой, прочей ерунде – ясли давно позади. Впрочем избавиться от тех же наркотиков Колбу труда не составило, достаточно было пустить в ход любопытство, мол, что чувствует наркоман, год проживший без наркоты? Колумб – что-то вроде единогласного пророчества. С таким любопытством этот псих откроет таки какую-нибудь Америку, на беду остального человечества.

– Твою ж материю! – Колб отпрыгивает, глаза навыкате, рука тянется в карман за платком, лицо сверкает капельками. Мечется, будто ищет нору, куда спрятаться, затем, как ученый крысу, рассматривает Андрея прищурившись, шея вытянута, с губ летит что-то ядреное со словами первооткрывателя, быть не может, фантастика и все такое.

– Ты как? – Первая за вечность дельная фраза, в руке маячит блокнот.

Андрей силится пошевелить губами, по лицу кругами течет боль, сказать бы все сразу: что ему сейчас как никогда и никому хэ, что хочет врезать Колбу за идиотский вопрос, что рад появлению друга несказанно, что не знает, о чем попросить – добить или вызвать скорую, недоумевает, какого черта Колб делает на балконе, как там оказался… Жаль, не уместить гигабайт рвущейся на волю информации в одну букву.

– Понятно, можешь не отвечать. – Колб отворачивается как от несвежего покойника, к неописуемому облегчению последнего, даже буква не пригодилась, стряхивает со лба прядь взмокших волос, глаза лихорадочно вращаются как у разоблаченного шпиона, жаждущего вырваться из оцепления.

Срывается, летает по комнате, будто играет в догонялки с тенью. Возникает на краю кровати с неразлучным рюкзаком, вжикает молния, вспыхивает запах аптек, поликлиник, на тумбочке появляются ампулы, шприцы, баночка спирта, вата.

– Как-то хотел узнать, – голос дрожит как руки, по лицу скользит платок, – что будет, если напрячь все мышцы одновременно. Через час потерял сознание, три дня лежал пластом. Решил повторить мой эксперимент?

Сверкает носом гигантского комара игла, Колб надламывает ампулу новокаина, пузырьки, капельки жутковато хороводят. Колб разминает суставы как боксер перед боем, ощупывает себя, будто ищет пистолет на случай мутации Андрея в какого-нибудь жукохряка.

Хочется спросить, ставил ли Колб укол хоть раз. Раньше боли останавливает очевидное: нет, но попробовать любопытно. Иногда Андрей боится, что в блокноте Колба появится заметка «Что чувствует человек, беспричинно убивающий лучшего друга?». Колб предпочитает расширять горизонты, а не тратить драгоценные мгновения жизни на гордость за расширенные.

После бури мясорубок тонюсенькое вмешательство иглы Андрей даже не улавливает. Спустя какое-то время боль медленно отступает, от головы, затем от всего тела.

– Ну что, говорить можешь? – Колб горит нетерпением, тело сгорблено, будто готов удирать от льва.

– Как ты оказался на балконе? – хрипит Андрей.

– Через карниз, из соседней квартиры, – стучит зубами Колб, словно лишь сейчас осознает поступок, стискивает шприц как кинжал.

– А как очутился в соседней?

– Позвонил в дверь, сказал, хочу обокрасть квартиру соседа, мне сразу любезно предложили балкон.

Андрей тяжко вздыхает, шевелит пальцами рук, ног, голова неохотно отрывается от подушки словно гриб от грибницы. В мясе еще сидят лезвия, но эту боль преодолеть можно.

– Я тебе минут двадцать пытался дозвониться, – Колб сует нос во все углы, закрывает дверь на балкон, форточку, опасливо косится на отражение в телевизоре, будто ждет девочку из колодца. – Семнадцать из них торчал в автобусе. Чуял, ты дома. Любой бы на звонки не отвечал, дверь на семь замков, сидел бы как мышь после такого.

– После чего?

– После вчерашнего, – Колб падает в кресло перед ноутом. – Рассказывай.

– Что?

– Как стал звездой Инета, – Колб нервно сглатывает. – Я сам уже тыщу раз видел, но…

– Погоди. – Андрей хватает голову, зубы стиснуты, поднимается на локтях. – Можешь по порядку, с начала? Не врубаюсь даже-даже.

– Вчерашний день помнишь? – Колб осторожен как сапер.

– Вчера бросила Маша.

– Та-а-ак… мотив понятен.

– Мотив чего?

– Ничем горе не заливал, не занюхивал, таблетки не глотал?

– Нет, как Маша ушла, рубился в «Анрил», затем бродил до вечера по городу, никуда не заходил, ни с кем не…

В голове вспыхивает красная дебильная рожа, фуражка, погоны…

Лавина видений валит тяжестью, вдавливает голову в кровать, глазам темно, по черепу как ледяным топором…

– Пизанская башня! – Андрей сжимает котел кипящих воспоминаний. – Бред какой-то… Это что, все было? Не сон?

– Вряд ли тот ролик на «Ютубе» я пересматривал во сне. Разве что ты все еще спишь, а я – твоя иллюзия.

– Ущипни! Дай в морду…

– Мазохист. Мало вчерашнего, лежишь бревном, тебе еще и добавку подавай.

Какой уж тут сон, думает Андрей, от такой боли можно выйти из комы, не то что проснуться.

– Лучше б я напился!

– Ну, крови ты вчера напился уж точно.

– Это не я, это она.

– Кто «она»?

– Ну, та девч… девушка.

– Какая девушка?

– Ты же говоришь, есть видео! Говоришь, смотрел!

Колб пытается спрятать глаза, промокший насквозь платок вновь скользит по лбу. Взгляд стреляет в Андрея испуганно-азартным блеском. Колб молниеносно достает смартфон, пальцы колдуют над кнопками, кидает Андрею.

Ролик идет девяносто секунд. Андрею кажется, это не секунды, а градусы, на которые переворачивается мир…

На фоне матерков оператора Андрей пробивает грудь копа насквозь рукой.

Как отряхивает руку от густой бордовой жижи, нереальными для человека прыжками перепрыгивает с машины на машину, Андрей досматривает сквозь темный туман, все шатается.

Роняет взгляд на правую руку. Кожа, футболка в черных угловатых островках сухой крови.

Из темноты всплывает лицо Колба, перепуганное и раззадоренное, будто прошел в финальный раунд русской рулетки на миллион долларов.

– Ты говорил о девушке, – звенит голос.

– Это не мог быть я, – беспомощно шепчет Андрей. – Это все она!

– Рассказывай. – Колб тверд, жажда разобраться вытесняет остальное. – У меня есть опыт общения с глюками, считай меня психоаналитиком, уж чего-чего, а выговориться тебе надо как проблеваться после отравы.

Резкий рывок за руку, тело пронзает дикая боль, Андрей обнаруживает себя сидящим, в руке стакан воды. Чуть не проглатывает вместе со стаканом, сквозь тело и разум прохлада как молния.

Исповедь ничуть не хуже, прохладный разряд течет медленно, обволакивает каждую клетку, монолог размывает границы времени.

– Чудо, что жив, – Колб мрачен, в глазах сверкает зависть. – Такие перегрузки для неподготовленного тела.

– Что думаешь обо всем этом? – с надеждой спрашивает Андрей.

– У тебя в мозгу что-то перемкнуло, не знал, что ты так привязан к Маше. – Колб откидывается на спинку кресла. – Мозг включил форс-мажорный режим, заставил тело совершать невозможное. Но это чревато. У непривыкшего даже после нескольких отжиманий пару дней ноют руки. А представь состояние мышц, когда их заставляют выполнять то, что не под силу олимпийским чемпионам. Чтобы ты не умер от боли, мозг пустил пыль в глаза, а заодно и в нос, уши, все остальное, сотворил из воображения некую девушку, которая якобы все сделала сама, а ты лишь наблюдал без ущерба для здоровья.

Андрей силится что-то выговорить, слова сшибаются как мобы в «Доте», одинаковые, угловатые, годные лишь давить друг друга.

– Ты серьезно? – кое-как выживает парочка мобов.

Колб добивает:

– Если есть версия серьезнее, весь внимание.

Андрей смотрит в одну точку, чувствует себя прозревшим хомяком в колесе: сколько ни беги, дорога не выведет из клетки, это всего лишь колесо.

– Хочешь сказать, у меня едет крыша?

– Ты все равно бы догадался.

– Что я шизик?

– Что девушка нереальна. А насчет безумия, не скажу, что это однозначно плохо. Я бы отдал все свои рекорды, чтобы поменяться с тобой местами. Безумием это кажется обывателю, ну и тебе, ты еще не привык. Безумие – хаос, что не поддается законам, мотивам, подсчетам. А у тебя понятный, исправный механизм. Как только нервы зашкаливают, мозг выключает, точнее, отвлекает тебя на какой-то мираж, тем временем врубает тело на максимум и решает проблему. Просто и эффективно.

Боль возвращается, медленно поднимается от ног к животу, выше, выше, как вода по дереву. Только вместо воды – кислота.

– У этого механизма серьезный дефект. – Андрей сглатывает, толкает боль обратно, глаза поедают рюкзак Колба, лекарства. – Он не дозирует нагрузки. Его не волнует, что убежав от опасности, я упаду замертво.

– Думаю, это первый и последний раз. – Колб улыбается. – Чтобы разработать механизм, испытать предельные возможности. Он ведь раньше не включался.

– Я мог просто вырубить копа, убежать как нормальный человек. А теперь не только изорвал в клочья мышцы, но и наверняка уже в розыске. Может, за мной уже едут!

– Ты был на взводе, нужно было слить энергию. Вспомни, как ты втрескался в Оксану, одноклассницу. Свою костлявую тушку, которая раньше была до лампочки, возненавидел, начал качаться. И не в ВоВе, а в реале. В первый же день укачался так, что неделю не мог ходить по-человечески, падал на ровном месте. Знал же, что так и случится, начинать надо с малого, увеличивать нагрузки постепенно. И все же сделал дурость, понимал – надо вырвать из привычной, сытой жизни себя, который очень уж не желал расставаться с простыми радостями лентяя и мечтателя. Такой вот способ пригрозить своей животной половине, что шутки кончились, пора меняться, если хочешь чего-то достичь, а не угробить очередную мечту. Целый год изнурял себя нагрузками, результат до сих пор заметен. Словом, вчера одна часть тебя грубо заявила другой: шутки кончились.

– Наверное… Погоди, откуда ты знаешь детали этой истории? Я упоминал раньше, но вскользь, мол, было да сплыло.

Боль почти та же, как до визита Колба, глаза примагничены к рюкзаку с лекарствами, сил нет терпеть.

Колб перехватывает взгляд Андрея.

– Больше нельзя, и так обколот до упора, отдохни.

Сделает укол сам, плевать, что без опыта, жизнь быстро учит, когда раздраконят. Мог бы обойтись без Колба вообще, на кухне есть аптечка, в ней тоже спирт, шприцы, даже коробка с новокаином надорвана там же.

Страх бьет хлыстом, прожигает насквозь, боль ненадолго отступает, Андрей тянется к рюкзаку.

Колб вжимается в кресло, смотрит на Андрея искоса, будто прикидывает, не собираются ли его вышвырнуть в окно, улыбается лукаво.

Андрей откапывает пачку успокоительного, так и знал, что найдет, это приводит в ужас, но вынуждает действовать решительно.

Пять минут Андрей поглощен самолечением. В желудке урчат две таблетки от нервов, капли новокаина бегут по игле.

– За передоз не отвечаю, – бурчит Колб.

В Андрее то же самое, к чему привык Колб, – жуткий страх и любопытство. Всю жизнь боится передоза. В лекарствах, кофе, физических и умственных нагрузках, общении… Разве что в компьютерных играх да лентяйстве не знает меры, хотя лучше бы наоборот. Сейчас это злит, помогает действовать.

Андрей впрыскивает в вену прохладный ручей.

Глубокий ровный вдох, выдох…

– Жди здесь, я скоро. – Андрей поднимается, боль проворачивает с десяток ножей, выжимает свинцовый пот.

Андрей пересекает комнату, чувствует цепкий взгляд Колба.

На кухне опирается на подоконник, наблюдает плывущие хлопья облаков, широкие дворы, скверики, какое-то чернобыльское запустение. Дыхание стиснуто, вместо костей и суставов копья, пот выстругивает, истончает тело.

Спустя пару небесных караванов боль отходит.

Андрей открывает стенной шкафчик, на нижней полке всегда хранится аптечка с лекарствами…

Пусто.
– Значит, стоит моим нервам закатить истерику, – Андрей чеканит каждое слово как первоклассник на уроке русского, – мозг тут же дурит изнеженное сознание всякими вымышленными девками… и друзьями.
Разумеется, в кресле, как и в комнате, пусто. На тумбочке та самая коробка с лекарствами, использованные шприцы, прозрачные гильзы ампул, пачка таблеток.

Таблетки хорошие: Андрей спокоен как танк, плевать, что не было никогда никакого Колба. Вернее, была мечта, идеал с обаятельными изъянками. Мускулистый, но тощий, как ниндзя, длинные черные волосы собраны в хвост, пряди по-анимэшному красуются на лбу, безумный смельчак, романтик, стирающий границы слабостей, возможностей, страхов, запретов.

Боль выветривается как духота из открытого помещения, лишь редкие ее сгустки гуляют по телу, подвывают, просят заметить. Мысли ясные, строятся в логическую цепочку быстро и просто, жаль, что искусственно. Андрей никогда не принимал успокоительных, старался не обращаться к медицине, аптечку завела Маша. Теперь придется регулярно пить таблетки, колоть болеутоляющие, держать мозг и тело под контролем. Не хочется обретать зависимость, но жизнь изменилась круто, лучше не мелочиться, следующий вираж может выкинуть в пропасть.

Пока мерещилась суета Колба, тело суетилось не меньше, возилось с лекарствами, носилось по комнате, всюду бардак. Андрей занимается уборкой, все же внешний порядок благоприятно влияет на порядок в голове.

Звонит Маше, на том конце только длинные гудки. Через минуту сигналит эсэмэска:

«Меня нет, больше не звони и не пиши. Отвечать не буду».

Значит, вчерашняя разлука с Машей, да и сама Маша, настоящие. Значит, и прежняя жизнь не иллюзия, хотя плыла в грезах и мечтах, а реальная жизнь шла мимо, ну да ладно, философию на ужин. Можно быть уверенным: видения начались вчера вечером.

Выходит, Маша не в курсе его выходки, иначе бы завела об этом разговор, плевать на разлуку, случай-то незаурядный, говоря мягко, даже воздушно, если не вакуумно.

Значит, широким массам, в том числе болтливым подругам Маши, еще не известно имя ужасного парня из видео. Ну да, снимали издалека, лица не видно, а полиции незачем сообщать всем о своих изысканиях, дабы не спугнуть затаившуюся дичь. Нагрянут неожиданно. А если еще не нагрянули, значит ищут.

Или ждут за дверью.

– Ладно, вломиться могут в любую секунду, нет смысла тратить время на ожидание.
Андрей закупается продуктами и лекарствами. Половина продавцов, покупателей, прохожих вглядываются исподтишка, думают, Андрей не видит, а когда тот резко пронзает взглядом, испуганно вздрагивают, отворачиваются к внезапно появившимся делам. Краешек губ Андрея приподнимается, естественная реакция, скрыть от других и себя тревогу. Да, таблеточек уйдет много – не прошло трех часов, а нервы уже звенят.

На столбе фоторобот, Андрей рефлекторно улыбается, дескать, молодцы, оперативно. Гладит себя по голове мыслью, что по этому художеству вряд ли найдут, получился еще хуже, чем в паспорте. Медленно, как бы расслабленно бредет домой, вроде как разглядывает красоты города, высматривает засаду…

Вскоре обнаруживает, что с его темпом можно участвовать в соревнованиях по спортивной ходьбе. Обгоняет прохожих, лавирует между взглядами, рука теребит воротник куртки, слишком короткий, черт, лицо не скрыть. Голова опущена, глаза боязливо постреливают по сторонам.

Углубляется в смартфон – отвлечься, не привлекать внимания, – обнаруживает себя восходящей звездой Интернета. Рейтинг на «Ютубе», строка новостей «Яндекса», несколько криминальных заметок, репортаж местного ти-ви.

Еще раз просматривает видео, где насквозь пробивает человека рукой как упырь… Вряд ли кто-то из прохожих решится задержать, даже не пикнет. Нашли дураков, им еще жить охота.

И все же нельзя считать следователей идиотами. Для них в порядке вещей раскрывать подставы, липовые несчастные случаи, да еще в глуши, без свидетелей. А уж зверское убийство на глазах всего города, с видеозаписью…

Надо заранее смириться: рано или поздно найдут. И лучше не рассчитывать на «поздно».

Податься в бега? Вряд ли это выход, скорее способ отсрочить встречу с полицией. И нет гарантии, что немногочисленные приятели, на квартирах которых придется отсиживаться, не сдадут раньше, чем полиция найдет сама. Ни у кого нет желания держать под боком убийцу-психопата в розыске.

Можно поддаться яростному романтическому порыву, скрыться в лесах, но это… слишком… Впрочем, если сильно припечет, можно и в леса. На что только не толкает инстинкт свободы, совершенно не понимая, что на свободе умереть можно гораздо раньше и мучительнее.

– Стоять! На землю!

– Руки за голову!

– Лежать!!!

От удара в спину Андрей словно двоится, прозрачная копия рвется из тела вперед, или наоборот, вперед рвется тело, а сзади шлейф.

Скула припечатана к асфальту, лицо горит от удара, в плечах дико визжат суставы, их выворачивают, наручники впиваются как челюсти пираньи.

В затылок тычет холодной пикой дуло автомата.

– Лежать, не дергаться!

– Мордой вниз!

– Молчать!!!

Падают, давят истерические рычания, приказы, угрозы, хотя Андрей и пальцем не шевелит, молчит как рыба.

Андрей почти равнодушен. Задержание вызывает лишь вялый интерес, будто смотрит в киношке довольно зрелищный, но трэшевый боевик. Боль притупленная, обычный поток информации.

Наверное, дело в новокаине, думает Андрей, да и на фоне утренней боли эти удары – сущая ерунда. И таблетки еще действуют, способность здраво рассуждать в совершенно непригодной обстановке не может быть заслугой самообладания, которого раньше и в помине.

Главное, через минуту-другую явится фантастическая леди, порвет всех, разбросает куски по стенам, клумбам, люкам, нужно лишь терпеливо ждать.

Жаль, в ближайшие два-три часа не удастся перекусить, полежать на кровати в прохладной квартире. Пакеты с продуктами и лекарствами жалобно валяются на асфальте, деньги потрачены зря. Маша их отсчитывала так заботливо…

Туда-сюда болтаются слоновьи лапы, такие же огромные тени, пахнет сигаретным дымом.

– От так. – Пинок под ребра отзывается горячим хрустом.

– Попал, герой, хы-хы…

– Ха-ха-хаахр! – На асфальт капают слюни, летят бычки.

– Батя, батя, сынок дома.

– Понял, – шипит рация. – Везите этого Рембо.

– Отрембился!

– Встать!

Хватка сплющивает плечи, Андрея поднимают как пушинку, швыряют в пасть «Газели».

Машина выплывает из наброшенной на дворы паутины света и тени, вливается в рычаще-вопящий поток, краски, звуки проникают в салон бедными порциями, крошечные окна за тучами тел.

Андрея ставят на колени, вокруг, разведя ножищи, скрипят сиденьями восемь громадин в камуфляжах, брониках, автоматы поперек колен, черные маски подняты, не отличаются от обычных шапочек, над скрюченным Андреем нависают морды бульдогов, горилл, быков, свиней, только почему-то с человечьими телами.

– Че т не похож на Рембо, – мычит кто-то.

– Да не, вылитый! – Шуршит бумага. – По фотику одно лицо, глянь…

Чьи-то пальцы стискивают челюсть до хруста, едва не сворачивают шею, перед замутненным взором нечто каменное, угловатое, отдаленно похожее на лицо.

– Ты Рембо иль не Рембо, а? – Андрея бьет вонь изо рта, как из разрытой могилы.

– Да чтоб этот… кулаком насквозь… – Презрительный хрюк. – Ни костей, ни мяса.

– Харей похож.

– И че? Вон, Мишаня тож похож, если харю прохудить, хы!

– Да ладно, че. Он, не он – сойдет!

– Во-во, там разберутся.

– Нады будет, еще наловим, хы!

– Гы-гыхр!..

– Че зубы стиснул! – Пальцы на челюсти Андрея смыкаются сильнее, зубы хрустят. – Тя как звать, Рембо Рембович?

– Ни паспорта, ни студня, бомжара.

– На чурку вродь не похож.

– Рембыч, ты чурка?

– Он не Рембыч, он Рабинович, хы!

– Хррр-гы-гы!..

Андрея швыряют на пол, нос разбивается о чей-то ботинок, по лицу течет густое, теплое, с запахом и привкусом металла.

Бьют часто, счет ударам теряется, не угадать, куда придет следующий. Все перемешивается в омуте, то и дело всплывают каменные рожи, ухмылки, кулаки, приклады калашей, резиновый черный коврик, измазанный кровью.

– Вы это, не мочканите раньше времени, – рычит водитель.

– Да ладно, че! Сопротивлялся при задержании.

– Он же Рембо!

На фоне побоев, запачканных жидкой грязью кулаков, ботинок совершенно спокойно обсуждают, кто куда поедет в отпуск, кто победил на чемпионате по футболу, какой насос купить для дачи, а кто-то вчера в подъезде сразу с двумя, одна рыженькая с пирсингом по всему телу, другая вообще школьница, в первый раз…

Чуда не будет.

Никто не явится на помощь, эта мысль бьет, валит на дно, топчет. Андрей ждет девушку в фиолетовых доспехах или кого-нибудь, чего-нибудь, что убьет этих монстров, освободит, уведет подальше. Ждет, обнадеженный доводами Колба, иллюзии, что подпитывала эти доводы одним своим появлением. Ждет зря. Вчера довольно было словесных нападок двух обычных копов на людной улице, а сейчас в изолированном пространстве избивают до полусмерти восемь профессиональных убийц, каждый опаснее десяти вчерашних копчиков. И никакого спасения. Может, в голове и впрямь произошел некий сдвиг, там, при встрече с полицией, такой мощный, что утром повторился. Но если раз на раз и приходится, то опять же только раз. Случайность – не значит закономерность.

Но ожидание, уверенность, что сейчас придет спасение, нужно потерпеть, помогло перешагнуть боль, унижения, за этим порогом уже не страшно. Прежний Андрей скулил бы, умолял, дергался, ревел…

Чем дольше бьют, тем лучше выходит спокойно рассуждать. Каждый удар отбрасывает пронизанное назойливыми нервами тело подальше от разума.

Это почему-то забавит, Андрей откапывает в памяти скудные школьные знания биологии. Вроде бы нервные клетки связаны в цепочку некими пузырьками, в каждом звене их великое множество. Когда случается удар, ожог, порез, комариный укус, пузырьки крайнего звена, в коже, под давлением лопаются, взрываются, а взрывная волна лопает пузырьки соседнего нерва, взрывы за долю секунды передаются по всей цепочке, достигают мозга, где взрывается главный Мегапузырь, взрывная волна захлестывает сознание, это и есть боль.

Пузырьки плодятся столь же быстро, как и взрываются. Но если бить слишком часто, они просто не успевают народиться, едва проклевываются, под натиском ударов тут же лопаются, взрывики слабые, не могут растормошить соседей. Сигнал прерывается, слабеет, Мегапузырь лишь с бока на бок недовольно ворочается, боль притупленная, можно терпеть, даже не обращать внимания.

Андрей подозревает, что половину фактов искажает, может, там не пузырьки, какие-нибудь кристаллы…

Плевать, главное – суть. Причудливые образы помогают игнорировать боль, знание тайны окрыляет, поднимает над этими тупыми рожами, для которых чем сильнее, чаще бьешь – тем больнее. Идиоты.

Разбитые губы натягиваются в подобие улыбки.

– Че лыбишься, харя?! – Андрея хватают за шиворот.

– Во наглый, а! – Ржач брызжет слюной.

В громадной лапе Андрей висит как бушлат на вешалке, руки болтаются, в тумане плавают рифы, утесы… нет, это морды.

В окошке, словно осколочек солнца – знакомое здание… Магазинчик аудио-видео-прочего, мимо него шел вчера вечером, хотел купить новую игру. Текут уютные воспоминания об играх, мимолетных часах за ноутбуком, кружках остывшего чая, вкуснейшей в мире сухомятке, прекрасных, удивительных мирах… Вот поцелуй Маши, будто напутствие воину, собравшемуся на подвиги… Надо зайти в этот магазинчик в ближайшее время…

Чудовищная сила бросает вниз, в грязь крови, Андрей падает как на дно пропасти, всмятку. Камнями заваливает смех, вонзается, давит, замуровывает от внешнего мира, воспоминаний, надежд.

Горечь, страх, внезапно, сокрушительно, в груди предательский трепет, дамбу со слезами вот-вот прорвет. Понимание, что ничего уже не будет, страшнее боли. Андрей никогда не сядет перед ноутбуком, не погрузится в новые красочные миры, не выпьет кружку чая на кухне, глядя на проплывающие в окне облака, не съездит к родителям в деревню, не услышит любимые песни, не натянет на голову одеяло, щурясь от утренних лучей…

Теперь он не хозяин своего времени, не ему выбирать, что делать и когда делать. Похожее чувство было в школе, универе, особенно в больницах. Полдня делал то, что не хотел, ждал в очередях, подчинялся посторонним людям, указаниям, в какой кабинет зайти, какую справку взять. Но знал – максимум к вечеру все закончится, вырвется из душных кабинетов, коридоров на волю, глотнет свежего воздуха. Да и никто не держал, всегда можно было плюнуть, уйти, так некоторые и делали, берегли нервы.

Андрей не вернется ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Возможно, мрачное гнилое место, куда его везут, пожрет навсегда, а может, очень долго будут возить по изоляторам, прокуратурам, судам, неизвестно, что хуже. В любом случае – дома больше нет. Будь то его с Машей квартира, родительская избушка в деревне, магазин аудио-видео чудес, улицы, площади, шумные автострады, леса и горы. Все это кажется теперь таким родным, уютным, светлым. Недосягаемым…

Не позволят даже уединиться в сырой камере, не дадут вспомнить, помечтать о доме. Впереди сплошь допросы, бумаги, запах крови, гомон зала, стук судейского молотка, щелчки наручников, блатные базары зеков, побои, толчки в зад…

– Подъем, Рембыч! – Чьи-то клешни вгрызаются в лопатки, кидают из салона, в легкие врывается бензин, мусор, в глаза – серый двор, пара служебных бобиков.

Ноги как тряпки, Андрей висит меж двух громил, его волокут в другую часть двора, под тень крыльца, к двери, не разобрать, где на ней краска, где – ржавчина.

Крепнет как лед осознание: все, поздно, не отвертеться, не сбежать, даже не вступить в безнадежную драку, он – букашка среди каменных големов. Сейчас дверь проглотит, захлопнется навсегда… Так быть не может, нельзя! Это хуже смерти! Он там сгниет, а если и выберется, то дряхлым калекой, не нужным даже себе. Это медленное и мучительное умирание!

Грудь дрожит, кровь летит из носа и рта пулями, громко разбивается об асфальт. Андрей всхлипывает.

– Глянь, зассал! – бьет дуло.

– Доперло, куды приехал, хы!

– Ха-хрр!..

Из тени крыльца выплывают Колб и девушка в фиолетовых доспехах. Вокруг Колба развевается плащ, вылитый архимаг тьмы, в руках бешено крутятся два тугих шара, похожи на клубки толстой проволоки.

Колб кидает сферы в Андрея, те летят мимо, распадаются на упругие кольчатые хлысты.

– Мать!

– Валите их!

– Огонь!!!

– Рука, сука, ру…

Черви оплетают бойцам руки, пальцы, что на спусковых крючках, скользят, пульсируют как жилы, пускают мелкие отростки.

На лице девушки оскал, сапоги и перчатки топорщатся стальной шерстью, вот-вот прыгнет рвать, потрошить. Колб властно преграждает ей путь, рука вытянута, управляет червями.

Правые руки омоновцев зарастают корнями, поворачивают автоматы друг в друга. Костоломы дико орут, матерятся, глаза вздуты ужасом, яростью, рты разрываются, кровоточат в углах, морды красные, брызжет слюна, пот.

Колб стискивает руку в кулак.

Взрываются очереди, земля дрожит от падающих тел… Тишина, оседают кровавые туманчики…

Андрей на коленях, беспомощно шатается, сил хватает лишь наблюдать, бездумно внимать картинки из глубины замутненного сознания.

Колб, похожий на лорда-вампира, вскидывает руки, черные полотна плаща хлопают, расправляются, сплетаются с руками, воплощаются громадные ребристые крылья.

Крылья бьют об асфальт, подбрасывают Колба выше крыши.

Девушка прячет шипы, перчатки и сапоги вновь сияют зеркальной фиолетовой гладью, торопливо, но женственно идет к Андрею. Громкий лязг металла, тремя гигантскими клинками вспыхивают крылья. На плечи Андрея опускаются холодные стальные перчатки. Рывок – и ноги повисают над асфальтом, Андрей взлетает над машинами, крышами, улицами, все будто игрушечное.

Дыхание перехватывает, в голову врывается ясность, потоки воздуха колышут руки, ноги, волосы, словно ленточки, леденят так, что согревают, шумят, их можно даже увидеть, как потоки горной реки, облака и свет – пена. Хоть бы этот полет длился вечно… Впереди хлопает крыльями гигантская летучая мышь с головой Колба, Андрей воображает себя за ноутбуком, вроде как рубится в экшн от третьего лица, ведет Колба на очередной квест. Это здорово веселит. Позади гул стальных стрекозиных крыльев, девушка сжимает Андрею плечи, ее руки пронизывают холодом, лишают чувствительности лучше новокаина.

Ноги касаются опоры, сворачиваются усталыми змеями, Андрей в позе лотоса на каком-то прямоугольном бетонном острове, что парит в небе среди облаков.

Колб приземляется рядом, за спиной опять плащ, взмахом рук широко расстилает его полы, усаживается так же, по-турецки. Взгляд за горизонт, за уголком губ прячется улыбка.

Андрей осматривается, шея неприятно хрустит запекшейся кровью. На острове растут телевизионные антенны, спутниковые тарелки, надстройка с дверью. Сбылась мечта – побывать на крыше небоскреба, урбанистическом оазисе. Безлюдное, забытое всеми место с потрясающим видом на стальные реки и стеклянно-бетонные скалы.

На краю крыши фиолетово сияет спина девушки, три пары крыльев во всей красе, верхние – самые длинные, широкие, словно лопасти вертолета, нижние больше похожи на короткие мечи. Волосы налиты медью, растекаются в лучах короны множеством потоков. Девушка ритмично покачивается, пытается отдышаться.

Боль возвращается…

– Что-то вы долго, – хрипит Андрей.

Колб пожимает плечами.

– Ты тоже.

Андрей пробует подняться, обозреть город получше. Тело снизу вверх будто прошивают колья ловушки, зубы сейчас раскрошатся в мел! Андрей садится, расслабляет изорванные мышцы, боль отступает до отвращения медленно…

– Боль не враг, а страж, – улыбается Колб. – Последний защитник, на случай, когда угроза слишком близка. Боль ясно осознает, что между хозяином и угрозой только она, потому яростна как загнанная крыса, беспощадно загрызет хозяина, лишь бы спасти. Если б не боль, ты бы убирал руку с раскаленной сковороды, лишь заметив кровавые волдыри, а такие ожоги порой заканчиваются ампутацией.

– Мы… я сейчас правда на крыше?

– Ты бы предпочел не знать, – неохотно отвечает Колб. – И все остальное тоже: расправа с конвоем, побег… Учти, когда пытаешься осмыслить, как все на самом деле, возвращаешься к реальности. – Косится на ноги Андрея, тот осторожно их растирает. – А что после таких приключений ждет в реальности, ты убедился утром.

Тело инстинктивно сжимается, в памяти адское пробуждение, тогда хотелось выть, но даже это приносило невероятные мучения. Андрей спешно гонит воспоминания, а то еще вылезут из прошлого в настоящее…

– Да крыша это, крыша, – расплывается в улыбке Колб. – Мы правда на небоскребе. Самом высоком в городе, закончили строить совсем недавно, ты часто ходишь мимо, задираешь нос к небу.

Андрею легче, будто груду камней с души, голова проветривается, исчезают все темные мыслишки, остается малость приятных, простых.

Девушка все еще на берегу крыши, громко дышит, сжимает, разжимает кулаки.

– Это Яра, – вздыхает с улыбкой Колб. – Меньше слов, больше дела – это про нее. Потому и бесится.

Яра злобно косится на Колба, затененный профиль прекрасен, по крыльям и короне текут блики.

– Любит кровь и насилие. А я лишил ее невинной радости порвать тех ребят на куски. Бедняжка очень ранима.

Девушка тихо рычит, выпускает из перчаток шипы и… прыгает вниз…

Но скоро из-за крыши, далеко-далеко, силуэт Яры взмывает в небо фиолетовой стрекозой, исчезает в облаках.

– Обиделась, – вздыхает Колб.

– Где-то я ее видел. – Андрей хмурится.

– Где-то? – усмехается Колб. – Помнится, года три назад была у тебя на компе симпатичная папочка с тремя иксами…

Андрей заливается краской, и как только умудряется, вся краска сохнет снаружи, добрые люди постарались, не отстирать.

– Ты качал туда фото девушек недвусмысленного характера. Затем из нескольких сотен выбрал пятьдесят, а из пятидесяти недрогнувшей рукой оставил всего двенадцать. Учитывал все: фигуру, формы, лицо, выражение лица, поворот головы, ракурс, фон, освещение, позу, взгляд. Составил рейтинг…

– Не продолжай, – бурчит Андрей.

– Под номером «один» была Яра. Ты тогда, можно сказать, влюбился.

– Молчи.

– Да ладно, все свои. Буквально. С каких пор ты засмущался сам себя?

Боль снова возвращается. Андрей дергается, не знает, что лучше – расслабить мышцы или напрячь, не сидеть же тут вечно, но каждое движение как челюсти бешеной собаки.

– Идем. – Колб помогает Андрею подняться. – Тебе нужно безопасное убежище.

– Не хочется уходить, – сквозь боль процеживает Андрей. – Здесь спокойно.

– Одного покоя мало, – отрезает Колб. – Поспешим. Скоро начнется…

– Начнется что?

– Ты бы предпочел не знать.

Несколько шагов к двери… Андрей опирается на Колба, хромает. Каждый шаг вбивает в задницу, кишки огромный как сосна кол. Из горла вырывается крик, в Андрее все замирает, клетки, мысли… Только страх, страх…

Обливаясь потом, как сапер на минном поле, делает шаг.

Пожирает тьма…

Следующий кусок жизни проходит вне времени и пространства. Эти основы, что держат мир подобно древним китам, зыбкие как песок. Никакой разницы между секундой и вечностью, когда все существо заполняют тьма и боль.

Из тьмы выныривают расплывчатые миражи внешнего мира, редкие как первые бактерии, что зародились бесконечность назад в океанах лавы, лесах молний, ядовитых газовых пустынях.

Но даже на них не опереться, чтобы считать время, сознавать хоть что-то, даже себя. Сознавать просто нечем, все потоплено в черной бездне боли, космосе без звезд.

Телесная боль не имеет значения, до нее просто не успевает дойти очередь, хотя с руками, ногами, прочим мусором наверняка творится нечто страшное.

Чудовищно болят мысли.

Стоит любой, даже самой примитивной мысли зародиться во тьме сознания, она тут же взрывается лезвиями, иглами, пилами, жвалами, гвоздями, битыми стеклами…

О том, чтобы разорвать рот криком, и речи быть не может, сознание расщепляется на атомы прежде, чем какие-то там до жути медлительные нервные пузыри, или кристаллы, один черт, успевают доползти до голосовых связок. Потроха сознания оседают обратно в небытие, через тысячу лет длиною в миг срастаются, не прекращая ощущать фантомные боли, и все повторяется.

От Андрея в этой мгновенной вечности, или вечном мгновении, остаются лишь инстинкты, дикие, неукротимые, похожи на Яру, только жажда, неисчерпаемая жажда угаснуть навечно. Ибо не только жить, но и бездумно существовать в этой черноте боли противно всему живому.

Тьма и боль.

Все…

Несколько раз сквозь пропасть виднеются контуры чьих-то лиц… И опять взрываются шипы, лезвия, пилы, пожирает боль, спятивший инстинкт ревет, молит о смерти, клочья сознания оседают на дно, не переставая болеть… снова и снова, как то, к чему сравнение не подобрать никогда…

Андрей не может понять, когда именно начинает приходить в себя, какая мысль впервые вызывает боль меньше обычного, разрывает сознание на долю секунды позже, какой кадр впервые удается осознать, вписать в память.

Когда наконец получается ощутить тело, громадный жирный кусок боли, Андрей частью этого куска намертво хватает горло, задушить себя, вырвать артерию, пищевод, но кто-то яростно мешает…

Однажды в Андрея заползает как дождевой червь осознание некого белого пространства, откуда взялось среди привычной черной бездны, непонятно… Осознание завершается мыслью: белое пространство – потолок.

Андрея ошеломляет, будто много лет бессонными ночами ломал голову, сходил с ума над неразрешимой загадкой, а сейчас отгадка хлоп! – сама, без приглашения. И никакой боли! Пора бы опять вырубиться – от удивления.

В сознании появляются звуки: легкий звон, шуршание, постукивание, будто рядом кто-то.

Черт, есть же голова, можно ее поворачивать! Верится с трудом…

Андрей долго не решается шевельнуть даже нервом, боится, малейшее движение низвергнет обратно в пучину боли, тьмы, откуда выплыл чудом, шансов было гораздо меньше, чем выплыть из какого-нибудь Марианского желоба…

Напрягает мускулы шеи… Боль есть, но по сравнению с былым кошмаром – расслабляющий массаж, щекотка, хотя люди от такой обычно лежат пластом в реанимации.

Поворачивает голову.

В маленькой уютной комнатке хозяйничает Яра. Темно-синие джинсы, фиолетовая блузка, наливает кипяток из чайника в чашку.

Кидает в Андрея сердитый взгляд. Ставит чайник громко, посуда аж подпрыгивает.

– Не знаю, какого черта Колб приставил нянчиться меня. – Бросает в чашку рафинад, размешивает слишком усердно. – Если кого прирезать, разорвать – пожалуйста. Трепать языком – это по его части.

Яра выходит, возвращается с кружкой и каким-то желтым пакетиком. Содержимое высыпает в кружку, заливает кипятком, запах вопит настойчиво: я бульон, выпейте меня скорее! Андрей никак не может насытиться полнотой каждого движения, звука, запаха, прикосновения, каждой линии, каждой краски. Многое пересолено болью, но это сущая мелочь, не сравнить с… впрочем, лучше не вспоминать, а наслаждаться раем спокойных ощущений, мало ли что дальше. Если оставить все как есть, эту фоновую боль, но с гарантией, что минувшее даже близко не повторится – Андрей подпишет такой договор тыщу раз, пока рука не отсохнет.

Андрей замечает рядом капельницу, а в вене – иглу.

– Да, вот этим ты питался все это время. – Яра кивает на висящий в капельнице пакет с чем-то красным, ставит кружку на тумбочку рядом с кроватью. – Выпей, только не все сразу. Желудок долго пустовал, может вырвать.

Только сейчас доходит, что здесь девушка из его грез, объект короткой, но страстной влюбленности. И вдобавок – суровая амазонка.

Преодолевая страх и желание угробить час на психологическую подготовку, Андрей поднимается на локтях, опирается на спинку кровати. Боль подергивает обзор мглой, лицо напрягается, но не более. Пустяки. Да хоть в два, в десять раз больнее, измеримые числа – ничто рядом с бесконечностью, бездной. А бездна позади, остальное – награда уже само по себе.

Бульон приятно обжигает, самая вкусная пища в мире, и впрямь приходится сдерживать себя, чтобы не выпить все за раз, не хватает еще испортить впечатления блевотиной. Не бульон, а волшебный эликсир, пронизывает сухую плоть, превращает в неземную материю, из которой сотканы ангелы, звезды, быть может, другие миры… На щеках слезы, сердце бьется часто, стряхивает боль, наливается жизнью.

Яра бродит туда-сюда, сердито отхлебывает чай, точь-в-точь вампирша, обреченная хлебать медицинскую кровь, пока родичи пируют на охоте свежей кровищей. Сердито поджимает губы, глаза ищут, куда бы слить пар. Чашка от слишком сильной хватки лопается, осколки и чай проливаются на ковер. Яра стискивает руку в кулак, блестят капельки крови.

Садится на край кровати, локти упираются в колени, лоб – в кулаки, веки опускаются.

Андрей смотрит с тревогой. Хочется сказать что-нибудь успокаивающее, но боится получить оплеуху, не из-за боли, конечно, просто не хочется глупым лепетом бесить Яру еще больше, разочаровывать девушку из грез. Кружка уже пустая, Андрей нерешительно ставит на тумбочку. Не знает, как вести себя дальше. Начинает дышать ровно, глубоко, концентрируется на ритме…

Яра поворачивает голову, угрюмый взгляд падает на кружку, вонзается в Андрея, тот напрягается, держать ее взгляд куда труднее, чем Атланту – небо. Яра судорожно вздыхает, глаза опускаются. Краешек губ поднимается, Яра взъерошивает Андрею волосы.

– Молодец…

Андрей слегка расслабляется, решается спросить:

– Где мы?

– Подойди к окну, узнаешь, – не сразу, но с улыбкой отвечает Яра.

Андрей с сомнением косится на ноги.

– Должен же у тебя быть стимул подняться. – усмехается Яра. – Знаю, неделю будешь копить решимость.

– Ну, стимул сидит рядом.

– Да, умею стимулировать… пинком под зад.

– Поможешь встать?

Андрей, опираясь на руки, поворачивается, крайне медленно, осторожно сгибает ноги, опускает на пол. Боль течет ровной, спокойной рекой, серый туманчик по краям обзора почти не заметен.

Яра кладет его руку себе на плечи, они поднимаются долго, с хирургической осторожностью. Пахнет сиренью, локоны щекочут ухо, плечи Яры невероятно холодные, это пугает больше, чем подъем, Андрей старается не думать.

Из окна – солнечный вид на площадь Забвения. Андрей любит здесь ходить, с нее лучше всего любоваться самым высоким в городе зданием.

– Мы под той самой крышей?

– Хозяева квартиры в отпуске.

Внизу неторопливо копошатся точки – люди, машины. Удивительно, все так спокойны, буднично слоняются с работы домой и обратно, гуляют, пьют пиво на скамейках, за компами, ходят в кафе, кино. Андрей столько мучился, жизнь шаталась, рушилась, да и сейчас от нее лишь руины, а людям все равно. Небо на землю не падает, солнце все так же светит, люди так же ходят. Есть Андрей в их потоке, нет, – разницы ноль, не замечают. Значит, Андрей – тоже ноль?

– Ты в порядке? – с тревогой спрашивает Яра.

– Да… почти. – Андрей как в гипнозе пялится в окно.

– На первый раз хватит, – Яра берет Андрея за шиворот как щенка, он очухивается в кровати. – Колб сказал передать это.

Яра протягивает диск, тот слепит радужной вспышкой.

– Что здесь? – Андрей берет диск, на верхней части красуется Колб, в плаще, с лукавым взором исподлобья.

– Знать не знаю, – пожимает плечами Яра, кивает на компьютер. – Посмотри, я пока вымою посуду.

Забирает кружку, осколки чашки, уносит на кухню.

Андрей двигает клавиатуру к себе, охватывает непонятная смесь чувств. Неясно, жизнь рушится или налаживается, есть ли смысл что-то предпринимать, суетиться?

Вспоминает тьму, боль.

Жаль, рядом нет пистолета, а ведь была возможность завладеть, причем дважды. Когда рядом есть надежное, быстрое средство пресечения любых мучений, когда знаешь, что все в любой момент можешь прервать – сразу успокаиваешься, чувствуешь уверенность, простор, лучше соображаешь, проблемы не кажутся такими уж великими, хочется расправиться с ними и жить дальше.

На диске обнаруживается пакет программ: «Фотошоп», «3Д макс», «Гейммэйкер», учебники языков программирования, еще много всего, что Андрей время от времени хотел освоить, но отыскивал повод отложить на неопределенное завтра.

Вспоминается мечта увидеть на прилавках магазинов игру собственного авторства, была даже тетрадь с эскизами монстров, которых выдумывал с удовольствием, жаль, что она куда-то запропастилась.

Бульон урчит в животе, Андрей заливается краской.

– А больше… – осекается, вместо нормального голоса какой-то жалкий шепот, блеяние, чистит горло, продолжает: – А больше он ничего передать не просил?

– Сказал, диск надо основательно изучить, – доносится голос Яры из-под шума воды, звона посуды. – Еще твердил, самое время для воплощения мечты.

– Он что, Санта Клаус? – хмыкает Андрей.

– Тебе лучше знать.

– А почему он сам не здесь?

– Не знаю. Всю душу из него вытрясла, ничего не добилась. Сказал, от меня пользы больше.

– И что мне делать?

– Ты меня спрашиваешь? – Яра заходит, вытирает руки полотенцем. – Извини, я не по этой части. Если кому глотку вырвать – милости прошу.

– Ну, хозяйничать у тебя выходит лучше меня.

– Будем считать, для этого здесь и нахожусь.

Яра усаживается на диван, смотрит то в окно, то на Андрея. Тот бездумно таращится на иконки программ, мысли путаются в липкий комок, но пристальное внимание Яры помогает соображать хоть как-то.

– Сколько я провалялся?

– Почти месяц.

Мир переворачивается, всплывает тьма, боль, Андрей хватается за край стола. Яра тут же оказывается рядом, придерживает за плечи, ее руки ледяные, это пугает еще больше, но отрезвляет. Андрей цепляется за дыхание, делает его ровным, глубоким.

– Как… месяц?

– Ты сжег тело перегрузками, исчерпал почти все ресурсы, чудо, что вообще выжил, да еще смог восстановиться. Даже если бы это заняло год. Видел бы ты себя со стороны. Хорошо, Колб не дал мне расправиться с теми уродцами. Когда впадаю в раж, совершенно не берегу силы. Я бы тебя точно погубила.

Яра опускает глаза, желание обнять девушку окончательно приводит Андрея в чувство, но не решается.

– Меня, наверное, всем городом ищут, федеральный розыск, все такое… – невесело усмехается Андрей.

– Все тихо. В новостях для порядка еще что-то появляется, мол, бдят, ищут, скорбят, негодуют. Но фотороботы постепенно содрали. Когда восемь бойцов по невыясненным причинам перестреляли друг друга, а подозреваемый бесследно исчез, СМИ взорвались, а вот следствие, прикрываясь рассказами о бурном расследовании, свернулось. Видимо, поняли, что гоняться за тобой себе дороже, мало ли чем обойдется следующее задержание. Они даже личность твою не установили. Сам проверь, есть же Интернет.

– То есть могу хоть сегодня возвращаться домой?

– Если имеешь в виду съемную квартиру, там уже другие жильцы. Маша забрала твои вещи. Так что либо к Маше, но только за вещами, ночевать вряд ли пустит, а если пустит из жалости, то…

– Нет. Ни за что.

– Поэтому – в дом родителей. Конечно, атмосфера поначалу будет не сахар, придется продать что-то из вещей, все сбережения родителей ушли на похороны…

– Чт-то?..

– Ты пропал без вести, Андрей, – Яра начинает говорить вкрадчиво. – У родителей было слабое здоровье, и так всю жизнь переживали за тебя одного, а когда ты исчез… Они ведь не железные…
В голове звон, лопаются нити, что держат марионетку, Андрей обмякает, рука впивается в плечо Яры, она тут же обхватывает его руку, обнимает. Холод пронизывает тело как грибница, острый иней вклинивается меж клеток, топит плоть в переливах синих граней, Андрей не чувствует спину, руку. Пусть, пусть холод заморозит, раскрошит ядовитую горечь, замостит льдом пропасть, куда так хочется кануть, разбиться, погаснуть…

– Андрей… – Голос Яры кажется далеким, по телу гуляет эхо, отражается от льдинок. – Такая встряска, когда тебя ищет полиция, обсуждает вся Сеть, не может обойтись без последствий, потерь… Могло быть гораздо хуже. На нас десяток зверских убийств, ты месяц лежал на краю смерти в чужой квартире, хозяева могли вернуться тысячу раз. Какой шанс выйти сухим из такой дряни? А ты вышел! Можно возвращаться к нормальной жизни, просто теперь нужно будет зарабатывать на жизнь, решать бытовые проблемки самому, отдыхать поменьше. Но мы с Колбом всегда рядом, поможем. Кошмар позади. Разве на его фоне эта мелочь чего-то стоит?

– Не знаю… Кажется, кошмар впереди…

– Вот именно, кажется. Полиция уже не ищет, из квартиры уйдем до возвращения хозяев, незаметно, будто не было никого.

– Хорошо…

– Ничего не изменилось. – Яра осторожно отпускает. – Просто расстался с близкими тебе людьми, обычно помогает мысль, что они уехали, далеко и надолго.

– Ничего не изменилось, – повторяет Андрей механически, как диагноз.

– Не трать силы на горе, этим ничего не вернешь. – Яра трясет за плечо, на сей раз неприятно, льда внутри слишком много, Андрей вот-вот рассыплется. – Хочешь, заварю чай?

Андрею все равно, на душе сумрак, с хрустом, как трещину, выдавливает полуулыбку, Яру надо поощрять, ей непривычно успокаивать всяких там малых детей, а получается хорошо, пригодится… Только холодно до боли, слезы не успевают вытечь, мерзнут, вонзаются в глаза, в горло.

– Завари…

– Все пройдет. – Яра улыбается, выходит. Андрею чуть легче, никто больше не сковывает успокоительной ложью, но голову начинает штурмовать тяжелый мрак, рой металлической пыли, трудно отбиваться, дышать… Нет, лучше вновь укрыться словами Яры, скорее бы принесла чай.

Андрей отвлекается на программы, что передал Колб, бегло ковыряется в каждой, все на инглише, не понять, мысли разбегаются по тупикам, возвращаются, комкаются в кашу, в извилинах слизкие тромбы.

Рядом опускается блюдце, чашка с горячим чаем. Яра поднимает краешки губ, пальцы гладят Андрею волосы.

– Ну как, получается?

– Так себе… Ничего толком не разобрать, все на английском.

– Попробуй начать с чего-нибудь.

Яра все-таки умница, думает Андрей, ей гораздо проще разбить слюнтяю рожу, пригрозить, что в следующий раз проломит череп, если тот продолжит пускать сопли.

– Попробую. – Андрей сглатывает соленый комок, унимает дрожь глубоким дыханием. – Методом проб и ошибок… Медленно, но верно… Освою простейшие операции.

– Молодец. – Яра целует макушку.

– Знать бы, что не зря. Зачем вообще это делать? Колб не говорил подробнее?

– Он думал, ты знаешь, или догадаешься. Так даже лучше, наверное, когда сам до чего-то доходишь.

– Ладно. А ты что будешь делать?

– Посижу на диване, почитаю книжку. Никогда этим не занималась, но говорят, очень полезно. Надо же когда-нибудь начинать. Глядишь, к обеду дочитаю по слогам первую страницу, к вечеру пойму, о чем там написано. Голова будет болеть, но с каждым днем будет легче. Ничего сложного, как мышцы качать. Зато потом как по маслу, станет интересно.

Андрей зарывается в изучение программ. Тычет сперва команды, обозначения которых смутно знакомы из игр, песен, фильмов, рекламы, смотрит, что происходит, что меняется, запоминает, повторяет команду при разных условиях. Это отвлекает. Андрей забывает про чай, выпивает залпом остывший, с неприятной пленочкой.

Яра и впрямь читает, хмурит брови словно подымает тяжесть.

Андрей возвращается к программам, надо учить, учить… Наступает эра информации, реальный мир перекочевывает в киберпространство. Бумажные документы уступают место электронным, походы, посиделки у костра, на лавочке заменяются чатом в онлайновых играх, аськах, соцсетях, секс вытесняется порнухой, лопата – экскаватором с программным управлением. В новом веке выживут идущие в ногу со временем. Игры, фильмы, музыка, бухгалтерский учет будут держаться на программах и тех, кто умеет в них работать.

Не нужно будет выходить из дома, добираться до работы, толкаться в час-пик, перебегать на красный свет. Не придется собираться в одном помещении, грызться с коллегами, начальством, трястись от назойливых взглядов, обливаться потом, глотать таблетки, спиваться. Можно будет спокойно работать дома, отправлять результат по эмейлу, а в офис лишь за зарплатой, хотя и та будет электронной, можно будет заказывать покупки на дом.

Вот только…

Только понял это Андрей слишком поздно. Но все равно продолжал маяться мечтательной дурью, мол, раз уж понял, все остальное само получится, можно еще побездельничать годик-другой.

К обеду солнце жарит всю комнату, все выбелено как на Меркурии, дышать нечем, пот ручьями. Освоено несколько операций в «Фотошопе», результаты шедеврами не назвать даже условно.

По телу мерзкая липкость, голова гудит, горит, вязнет в чем-то темно-сером. Пытается себя подбадривать, мол, так и должно быть, это лишь начало, первый шажок, очень даже широкий для человека, впервые севшего за неизвестную прогу, продолжать в том же темпе, результаты будут о-го-го, а если чуть поднажать…

Яру читает книжку напряженно, будто хочет перевернуть страницу телекинезом, глаза полузакрыты, держит голову рукой. Андрея похлестывает стыд, отупевшие глаза падают в экран.

Рядом появляется чашка кофе.

– Ну что, дело идет? – Яра гладит по голове, холодное касание в жару как бальзам.

– Да, только устал немного.

– Это видно. Взбодрись, выпей кофе.

Яра возвращается к книге. За компанию мучиться легче, но Андрей ловит себя на мысли, что лучше бы она легла отдохнуть, тогда и ему не зазорно откинуться на прохладную стену.

К вечеру свет начинает превращаться в медь, из того, что на дисплее, Андрей осмысляет лишь половину. Перед глазами картинки, бессвязная каша из каких-то элементов, не удается сфокусироваться, даже фото велосипеда на рабочем столе воспринимается как два кружочка, много палочек и бараньи рога.

Уже разбирается в «Фотошопе». На уровне дошкольника. В парочке других прог – на уровне обезьяны. А всего прог десять… Нет, двенадцать. Надо освоить все. А потом научиться создавать, производить в них что-то полезное, нужное, что вызовет спрос, за что заплатят, на что можно прокормить себя, Машу… нет, Маша ушла, кажется… тогда Яру… Нет, Яра всего лишь галлюцинация… Собаку хоть, что ли, завести, или попугайчика? Нет, кормить нечем, даже тараканы сдохнут – Андрей сожрет…

Свет меркнет, вытесняют синие сумерки, глаза иногда всплывают из тумана, цепляют что-то тупым взглядом непонятно зачем и обратно, даже не прожевывая, сразу выплевывают, потухший разум дрейфует в горячих мыслях, что уже не мысли, а какие-то личинки, инфузории, амебы.

Мечтает кормить родителей, отцу не надо будет горбатиться на работе, сделают дома ремонт, возьмут новую технику, посуду, мебель. Мечтает свозить родителей на отдых, показать мир, всю жизнь в глуши, ничего краше тополей и грядок не видели… Отец нарядный, в брюках, белой рубашке, на фоне снежных гор, подбоченившись, улыбается, ветер колышет рубашку, седые волосы…

Роняет голову на руки, щеки обжигают слезы, рукава промокают насквозь, тело предательски дрожит, трясется как у эпилептика.

На плечи ложатся холодные руки.

– Андрей…

– Ты права.

– Все хорошо, ты справишься…

– Ничего не изменилось. Кучу народа перебил, кучу побоев выдержал, сбежал, выжил. Погубил родителей… И ничего. Такой же бесполезный кусок мяса. Без денег, навыков, специализации, имущества, связей… Микроб первого уровня. Качаться и качаться… Поздно, не успею. Не смогу. Сломался, устал. Все уже далеко впереди, а я в хвосте. Не догнать, как ни старайся. Что я могу успеть? Куда податься, как применить знания?.. Все, чего добился, – съехал с катушек, вижу паренька, которым мечтал стать, и девицу из эротических грез. Потрясно! Не вижу оваций…

Яростно вздергивает голову.

В комнате пусто.

Голова опять вниз, иногда вырываются всхлипы, сознание в мягком теплом коконе, мысли бегут из головы как крысы с «Титаника» – прекрасно. Остаются самые сладкие, детские, про родителей, их счастливую безбедную жизнь, про Машу, компьютерные миры… Затем исчезают и они. Память держит лишь холодные объятия Яры, только вместо красивых белых рук – кости в черных лохмотьях, кривой блеск косы. Комната тонет во мраке, дисплей гаснет, кулеры засыпают. Как знакомо…

Тьма и боль.

Андрей просыпается, под локтями старый грубый стол, в прожилках, царапинах, буром налете времени. Почему-то кажется, такие столы всегда дубовые, хотя Андрей совершенно не разбирается в древесине. Стереотип, вбитый книжками, если стол крепкий, мощный – значит дуб. А стол и правда крепкий, коренастый, как в придорожной таверне на окраине мира среди лесов и гор, похож на угрюмого, но доброго гнома.

Стол ютится в углу незнакомой комнатки, вся выложена из камней, что переливаются зелеными и желтыми шершавыми бликами, словно панцири гигантских жуков. Между камней подсвечники – вьющиеся растения, пламя как цветы, разрывающиеся от желания распуститься.

У стола пара стульев-сыновей, изящный витиеватый шкаф, тяжелая дверь, тоже в родстве со столом. На другой половине комнаты небольшой полукруглый камин, в очаге островок углей, прозрачное шелковое пламя. Кровать ни односпальная, ни двуспальная. Так, между тем и этим. Кровать бастарда, еще бы в придачу полуторный меч.

Комнату наискось пересекает ручей. Начинается водопадом высотой в метр, непосредственно из стены, изломистое русло между желто-зелеными плитами. Бережки усеяны пушистыми изумрудными холмиками мха, громоздятся друг на друга стайкой новорожденных черепашек, мелкие нежные вьюны, пестрые цветочки, редкие бабочки, муравьи, где-то прячется кваканье. Вода небесно-голубой змейкой уползает под стену, журчит, звенит словно россыпь мельчайших как песок бриллиантов, успокаивает лучше таблеток. Время тает, уносит далеко-далеко, все частицы материи замирают, слушают вместе с Андреем…

Скрип двери как дуновение степного ветра.

На пороге Яра. Фиолетовое платье шуршит, морской волной перехлестывает порог, плечи и грудь в кроне вьющихся локонов как спелые яблоки.

– Я знаю эту комнату, – зачарованно шепчет Андрей.

– Конечно, – мягко улыбается Яра. – Ты придумал ее три года назад, в деревне, у родителей, мечтал об оазисе абсолютного покоя. Захотел придумать место, где ощущал бы полное умиротворение, уют, где можно жить вечность, оставаясь счастливым. Соткал это место из мелких деталей, неделю лелеял его в мечтах, особенно ночью, наделял красками, жизнью, чтобы воплотить его хоть где-нибудь, хоть в каком-нибудь далеком мире. Мысль, что это место где-то существует, грела душу. А потом – городская суета, и ты вынужден был забыть мечту, спрятать в дальний уголок памяти, как бриллиант в сокровищницу.

– Ты вытащила бриллиант, протерла пыль и вручаешь мне?

– Подарок тебе нравится.

– Это правда.

Яра опускается на стул, платье с шелестом растекается по комнате, подол касается ручья, на него заползают муравьи, божьи коровки. Глаза как сливы из хрусталя, грани отражают Андрея.

– Я себя повел как тряпка. Расклеился.

– Забудь. Колб требует слишком много. Здесь покой, нам ничто не угрожает.

– А что я сейчас делаю в реальности?

– Это важно? Здесь краски и звуки куда ярче. Так какой из миров реальнее?.. Не думай о том мире, наслаждайся покоем, ты заслужил.

– Заслужил?.. Вряд ли. Заслужить заставили. Сам я ни на что не…

– Не накручивай. Не пачкай это место сомнениями.

– Если там со мной что-то случится, этот мир исчезнет.

– Этот мир будет с тобой до последнего мгновения. Клянусь. Не волнуйся, если там что-то случится, то очень не скоро. Здесь время растягивается.

– Это прекрасное место. Спасибо.

На ладонь Андрея опускается рука Яры, холодная как у трупа, давит словно оковы. Андрей сжимает губы. Яра тут же отдергивает, улыбка исчезает, взгляд прячется в тень локонов. Андрей касается ее ледяной щеки. Глаза Яры взволнованно бегают, губы приоткрыты, воздух зримыми потоками рвется в грудь.

– Знаешь, что обидно? – горько бормочет Андрей. – Я сейчас сижу в пустой квартире, разговариваю сам с собой и трогаю воздух.

Яра вздрагивает, замирает, дыхание обрывается.

– Забудь, – говорит Андрей. – Я требую слишком много. Здесь покой, нам ничто не угрожает.

Они молчат, внимание течет в ручей, вода успокаивает, греет, вымывает тьму, сомнения, искрится будто и впрямь текучий бриллиантовый песок.

Откуда-то вновь квакает. Андрей усмехается.

– Ты здесь другая. Совсем не похожа на рубаку.

– У медали две стороны. – На лицо Яры нерешительно возвращается улыбка. – Тот мир не дает покоя, пробуждает ярость загнанного зверя. А здесь хорошо, спокойно.

– Покажешь мир?

– Конечно. Идем.

За дверью длинная лестница наверх, проем в конце изливается мягким светом. Яра степенно идет впереди, походка и стройный силуэт очень женственные. Платье шелестит при каждом шаге, волосы как тяжелый маятник.

В глаза врывается широкий зал потрескавшихся, щербатых, но крепких плит, они кажутся надежной армией седовласых викингов. Место похоже на руины древней башни. Половина зала огорожена такими же стенами, потолком, другая открыта миру, до горизонта во все стороны – каменно-песчаная равнина с редкими островками тусклой травы, ее колышет ветерок, метет по земле тонкую прослойку песка. Небо светло-голубое, в редких пушистых облачках.

В центре зала возвышается круглая плита в три обхвата. Внутри огромная впадина, устланная зеркальной сталью, нечто вроде котла. По краям вмурованы разноцветные кристаллы с кулак.

Андрей дотрагивается до красного, рубин наполняется светом. Металлическая впадина наливается краснотой будто раскаленная, взвиваются языки пламени, плотные, будто тоже из металла, с упругим звуком отталкивают воздух.

Яра улыбается, кивает, они любуются огнем. Андрей снова касается кристалла, сияние гаснет вместе с пламенем.

Синий кристалл наполняет котел водой, она медленно поднимается ровной прозрачной массой, как ладонь громадного призрака. Откуда течет, непонятно, словно просачивается сквозь металл. Чан заполнен до краев, Андрей трогает рубин, через несколько секунд вода кипит, сотни пузырей взрываются, стреляют роем кусачих брызг, вьется, разрастается пар.

– Что это? – Улыбка Андрея детская, озорная.

– Здесь можно готовить магические зелья, творить заклинания. Должен же ты чем-то себя занимать, а это увлекательно, можно кудесничать днями и ночами, от результатов порой дух захватывает.

– Но я не знаю заклинаний, рецептов.

– Книги в шкафу, нижняя полка.

– А куда девать эти зелья, заклинания? Не складировать же в шкаф и под кровать. Или тут ходят торговые караваны?

– Ну… Если хочешь, можешь наколдовать этих торговцев, даже задать, как часто караван будет посещать башню. Могу наколдовать и я.

– Вот как.

– Мы хозяева этого мира.

– Здесь почти ничего нет. Но мне нравится простор.

– У тебя будет время все обустроить.

Андрей озирается, рассматривает каждую линию башни: грани кристаллов, глазницы окон, трещины, платье Яры, изящный изгиб шеи… Пытается принять в сердце каждый элемент нового дома, где проведет остаток дней, недель, месяцев, а быть может и лет.

Книги и впрямь надо прочесть. Здесь Андрей сможет преобразить все по своему желанию, построить волшебные, прекрасные города, населить людьми благородными, честными, смелыми, добросердечными, в конце концов приготовить вкусный обед, например, печеную курицу, давно не ел… Но в первую очередь – сделать прикосновения Яры теплыми. Холод напоминает, что этот мир лишь иллюзия сумасшедшего…

– О нет! – выдыхает Яра.

Андрей оборачивается. На горизонте, от края до края, чернеет, шевелится полоса, с каждой минутой жирнеет, смыкается петлей вокруг башни, движения в ее ткани все отчетливее. Армада кошмарных монстров. Рычание, клекот, рев, свист, хрип, карканье, лязг мечей, копий, сабель. Этих монстров Андрей когда-то рисовал в тетради, населял ими воображаемые миры, мечтал воссоздать в компьютерных играх, заставлял рвать друг друга себе на потеху, забывал…

Тварей ведет силуэт в черном плаще.

– Колб, – шипит Яра.

– Зачем он…

– Я ему объясню, что незачем, – цедит Яра, вновь жестокая, яростная амазонка. – Ты ничего ему не должен.

В котле вздымаются языки черного пламени, Яра загораживает Андрея, на лице оскал пантеры. От огня исходит сырая затхлая прохлада, как в склепе, черные ленты копошатся прожорливыми червями, бьются в агонии, хотят дотянуться до свежего мяса. В черноте проступают знакомые черты лица.

– Я ждал от тебя большего, – гремит Колб, черные губы кривятся в презрительном оскале. – А ты споткнулся о первый же камень. Даже со сверхспособностями остался тряпкой.

– Замолчи! – рычит Яра, платье оживает, закручивается вихрем вокруг тела, превращается в фиолетовые доспехи, за спиной стальные крылья, в волосах лучи короны.

– Прячешься в жалком иллюзорном мирке, пока тело пускает слюни в чужой квартире, скоро вышвырнут на помойку или вызовут качков из вонючей психушки. Хочешь по-тихому сдохнуть здесь, в объятиях шлюшки из подростковых грез?

Яра ревет как зверь, перчатки выпускают шипы, удар проходит сквозь пламя, ничуть не повредив.

– Уйди! – кричит Андрей, смотрит на Колба с трудом, словно кто-то давит на голову, заставляет преклониться, хочется убежать в комнату, закрыться на семь замков, заколотить дверь. – Что тебе надо?!

– Ты меня убил! Породил в мечтах, наделил лучшими качествами, но так и не воплотил. Остался тряпкой, только и можешь грезить, каким станешь крутым, ноешь из-за каждого пришибленного пальчика, ждешь, когда подотрут сопли…

– Я пытался…

– Задуматься о проблемах на десять минут в сутки, походить из угла в угол, построить великие планы, порыться в серьезных сайтах для очистки совести… Это попытки?.. Ты жалок. Ты не достоин носить имя. Любой безымянный тупой таракан смелее, решительнее.

– Андрей, не слушай, он хочет тебя сломать!

– Эта тварь и так себя сломала… Зачем ты вообще меня выдумал? Чтобы запереть в башке до самой смерти? Сгноить в тюрьме?! Вынашиваешь меня, растишь в чреве, пора мечту уже родить, пройти через боль, пот, кровь, пожертвовать куском нервов, сил, простая истина. Разрушить часть себя, чтобы превратиться во что-то лучшее.

– Ты прав…

– Андрей!

– А ты боишься, откладываешь, брюхо тяжелеет, утомляет, вгоняет в депрессии, плод задыхается, гниет, ему тесно, просится наружу, страдает, умоляет…

– Андрей, не слушай!

– За мечту надо отвечать. А для тебя это милая веселая игра, можно о ней забывать, жить сиюминутным прихотями, держать мечту на поводке, незачем ее выпускать, меняться хлопотно, страшно…

Оглушительный лязг, Яра выпускает крылья.

– Андрей, уходи! Ступай в комнату!

– Ты не найдешь здесь покоя, тварь! – рычит Колб. – Я буду мучить тебя до самой смерти!

Крыло очерчивает в воздухе толстую линию, разрубает котел как гильотина, летят осколки камней, кристаллы, один царапает Андрею скулу, рука хватает рану, текут слезы, будто оторвало полголовы.

Черное пламя исчезает, обнажает осколки плиты.

– В комнату! – рявкает Яра. – Живо!

Андрей плетется к проему, ноги не слушаются, заваливается на стену. Грудь дрожит, на волю просятся рыдания.

Армия монстров приближается, похожа на громадную амебу, извиваются щупальца, клацают клешни, челюсти, разливается пламя, брызжет зеленая слюна, разгибаются жадные клювы, машут крылья. Андрей узнает каждого монстра, каждый рисунок, дитя ленивой руки и мечтательной головы. Настоящие машины для мучительной смерти всего живого, сплошная стена мясорубок, воет, рычит, ревет… Лишь присутствие Яры заставляет изо всех сил напрягать мышцы кишечника, сдерживать то, что рвется наружу.

Яра стоит на краю башни, спиной к Андрею, медленно поднимает дрожащие руки ладонями вверх, будто на них что-то тяжелое…

Башня трясется, земля покрывается трещинами, они хрустят, расширяются до черных разломов. Из тьмы лезут элементалы земли, десятки, сотни… Верхние половины невероятно широкие, бугристые в плечах, каменные кулаки словно шары для сноса зданий, вместо ног густая каша из глины, песка, щебня, непрерывно и бешено крутится, перемещает скалистый монолит тела. Тысячи земляных гигантов бурыми стенами катятся на монстров.

Монстры сшибаются с элементалами, на фоне чистого неба сверкают струи крови, руки, ноги, щупальца, камни, бесформенные ошметки глины, мяса. Андрея выворачивает рвота, сердце, желудок едва не вылезают следом. Все эти твари – из его головы!

Хочет уйти, пользы от него ноль, но всякий раз замирает, пальцы до боли стискивают стену, когда темная лавина монстров яростно теснит защитников башни, песок, глина, валуны рассыпаются, затаптывают чудовищные лапы. Твари вот-вот доберутся сюда, что делать?! Яра поднимает новых и новых элементалов, они отбрасывают армаду, возвращают утерянные рубежи, летуны то и дело пикируют на башню, но земляные воины швыряют кулаки словно ядра из катапульт, расплющивают крикливых бестий в кровавую пыль.

Вечереет, небо тонет в огне, монстры прибывают и прибывают, Яра воскрешает павших элементалов, те снова рвутся в бой как в первый раз, стороны поочередно завоевывают территорию, теряют, ряды пополняются, вновь бешеная атака… Будто видеоролик поставили на повтор, крутится весь день, а зритель привязан к стулу.

Поглощает напряженная скука. Инстинкт выживания все еще колет, кричит, постоянно кажется, что вот сейчас настанет окончательный перевес, страх поражения приковывает глаза к месиву, заставляет внимать одну и те же сцену. Усталость сводит с ума, веки как стальные ворота, если упадут – глаза всмятку. Ноги не держат, лопатки цепляются за стену.

Яра, прямая, величественная, как статуя богини, все так же вздымает руки, воскрешает павших. Андрей оседает, царапая спину, кровопролитие скрывается за краем плит.

Ступени… дверь… Красота и уют комнаты уже не восхищают, не дарят покой, все загажено туманом, в ушах безумный рев, грохот. Одежда насквозь мокрая, холодная, мерзко липнет к телу, старая кожа после линьки, надо сбросить.
Плевать, в каком виде может застать Яра. Голое тело подползает к водопаду, рушится на стену, по коже скользят прохладные потоки, Андрей вспоминает, что умеет испытывать приятные ощущения, кажется, чьи-то руки пытаются обнять со всех сторон разом, гладят лицо, грудь, спину, напитывают живительной прохладой, даже холодом… Прямо как руки Яры, а он, дурак, ее обидел. Теперь поздно, она наверняка в нем разочаровалась, он и сам себе противен, лучше скорее забыться…
Просыпается под одеялом, кровать невероятно мягкая, почти неощутимая, как облако, выбираться не хочется. Еще вечность мурлычет с закрытыми глазами, кутается в ворох теплых простыней, смакует мурашки от журчания ручья, представляет в объятиях Яру, ее холод…

Передергивает, хлещет злость. Андрей рвет кокон дремоты, вскакивает. У ног воняет лепешка потной грязной одежды, портит весь вид. Андрей брезгливо цепляет пальцами на расстоянии вытянутой руки, как дохлую крысу за хвост, открывает шкаф.

Застывает с открытым ртом. На верхней полке то, чего подсознание жаждет в первую очередь – стопка сухой чистой одежды и блюдо с жареным ломтем мяса, горбушкой свежего хлеба и кружкой с каким-то питьем. Быстро швыряет старую одежду на свободную полку, содержимое верхней перекочевывает на стол.

Набрасывается на еду в чем мать родила, как зверюга пожирает мясо, хлеб, не прожевывает, захлебывается питьем, даже не ощущает вкуса, сознание временно молчит…

Приходит в себя, руки запачканы блестящим жиром. Захлестывает горячий стыд, ненависть, словно не жир, а последствия рукоблудия, бросается в водопад, отмывается, будто хочет содрать кожу.

Постепенно пропитывает покой, Андрей сохнет, разгребает одежду. Наряд представляет собой десятка два раздельных полос глянцево-зеленой ткани разной ширины. Полосы оживают, начинают перекрестными кругами скользить вдоль тела не касаясь. Андрей внутри зеленого вихря, частые витиеватые обороты скрывают тело, совершенно не мешают движениям, повторяют их.

Дверь скрипит, Яра снова в фиолетовом платье, но на руках стальные зеркальные перчатки, прячут смертоносные зазубрины.

– Думала, ты спишь, – улыбается устало.

– Как там? – Андрей вспоминает вчерашний кошмар, одна и те же картина, память хочет убежать подальше.

– Спокойно. – Яра опускается за стол, роняет голову на ладонь облокотившейся руки. – К полуночи отступили, но стражи до сих пор караулят горизонт за стенами башни, я тоже дежурю.

– Тебе надо поспать.

– Не волнуйся, я иногда заходила подремать за столом.

Молчание… Яра печально, виновато усмехается:

– Зельеварение и магию придется отложить, чинить котел, времени уйдет много.

– Атака повторится?

– Не думаю. Колб убедился, защиту не пробить, я могу держать ее неустанно, сон для меня не так значим, как ты думаешь. Могу вообще не спать, не есть.

– Колб может найти окольный путь, он хитер.

– Этот мир предельно прост, а потому в высшей степени устойчив. Монолит. Окольных путей нет. Чтобы прорваться в башню, нужно сломить меня, мою волю, ярость. Я – простое пылкое чувство, волна. А Колб – нет.

– Прости.

– За что?

– Что сомневаюсь, опасаюсь. Ты очень много для меня делаешь, много выдерживаешь. Мне бы тебя подбадривать, обнадеживать…

– Ты ничего не должен. Для того и привела тебя сюда – избавить от чувства долга. Отдыхай. Незачем пока выходить, в битве ты все равно не поможешь, я и сама не пущу. Но в комнате ты вне опасности.

– Да, для битвы я не гожусь… И вообще ни на что…

– Перестань.

– Почему ты такая холодная? – говорит Андрей безучастно, как инквизитор на допросе миллионной по счету ведьмы, в обычном состоянии спросить побоялся бы, вдруг исчезнет, а сейчас гнетет тоска…

Яра мрачнеет, отворачивается.

Грохот. Комната вздрагивает, ручей выплескивает воду, окатывает ноги, сквозь плиты, дверь эхом дрожи пробивается рев.

– Опять! – Яра бросается к двери, платье хвостом кометы. С перчаток срывается лязг шипов.

Андрей следом.

– Сиди здесь! – кровожадно ревет Яра, лицо изрезано яростью. Захлопывает дверь, Андрея отбрасывает удар воздуха.

Весь день в комнате, самый длинный, маетный день в жизни. Желто-зеленые плиты, прекрасный, полный прохлады ручей, уютный камин не могут отвлечь от рева, грохота, мыслей о Яре, она сейчас ужаснее любого демона, штурмующего башню. Выдержит ли? Если ее растерзают, Андрея ждет та же участь. Он очнется, вернется в реальность? Или умрет? Быть может, потеряет рассудок, будет валяться тухлым овощем, пускать слюни как дебил, гадить под себя в психушке…

Страхи перекидывают Андрея из угла в угол, не дают забыться, уснуть. Ждет отступления тварей, тишины, или победного воя, вторжения одной из них в комнату, увидит собственные кишки, печень, позвоночник…

Рев стихает. Значение слова «когда» начинает забываться, нет возможности отмерять время. Наверное, уже за полночь, хотя проще поверить, что успели смениться все четыре времени года.

Входит Яра, кожа свежая, платье чистое. Но лицо мнет усталость, глаза полузакрыты. Падает за стол, руки, голова похоронены в волосах.

– Он так и будет нападать каждый день? – шепчет Андрей.

– Когда-нибудь ему надоест, – сочится из-под волос. – Упорством отличаюсь я, а у него если не выходит, ищет обходной путь. Здесь их нет. Однажды отступит. Навсегда.

– Ты устала. Тебе нужно поспать.

– Спасибо, что заботишься. Но я правда могу без сна. Моя усталость дальше постных мин не заходит, хоть сто лет не спи.

– Но зачем не спать сейчас? На страже элементалы земли, так?

– Так. Но мне привычнее на страже, чем под стражей. Буду дежурить, а ты отдыхай.

– Опять бродить из угла в угол? Всю жизнь этим занимался, и ни к чему хорошему… Да и рев этот, грохот… Ни о чем-то другом не думается, все кажется, что сейчас ворвутся…

– Прости…

– Ты что, Яра?

– Я не могу подарить тебе покой…

Яра дышит как-то совсем непривычно, дрожит. Андрей теряется, едва не впадает в панику, только с первым всхлипом осознает, что Яра действительно глотает слезы. Неким психическим зигзагом Андрей хватает себя в руки, опускается рядом, уверенно обнимает за плечи. Яра прижимается сильнее… В тело проползает холод, трещит, клетки раздвигаются, уступают путь ледяным корням. Яра резко отталкивает, рвется из комнаты.

– Яра!

– Я на страже!..

– Постой…

– Спи!

Дни теряют всякие границы, их невозможно считать. Вместо утреннего будильника рев монстров, полночь знаменуется тишиной, возвращением Яры, подавленной, злой. Когда она в комнате, Андрей притворяется, что спит, иногда просто смотрит искоса. Яра дремлет за столом, голову на руки. Утром уходит на рев тварей.

Жизнь превращается в маету, сплошное мотыляние из угла в угол, приходится зажимать уши от рева, что изо дня в день все громче. Не радует отблеск желто-зеленых стен, журчание ручья, живые ленты одежды, случайная еда из волшебного шкафа. Как-то раз находит там большие песочные часы в очень красивой оправе, течение песка поначалу отвлекает, даже успокаивает, но время тянется еще медленнее. Андрей ставит часы обратно в шкаф, в следующую минуту их уже нет.

Однажды в шкафу обнаруживаются два коротких меча. Андрей решается выйти на поверхность. В день появления мечей решимости хватает лишь потоптаться в двери под ливнем рева, рычания, клекота, звона стали, грохота… В конце лестницы мелькают когти, щупальца, клювы, бивни, горящие глаза, кровавый силуэт Яры. Твари уже в башне! Нет, нечего Андрею делать в этой скотобойне…

Через неделю – или месяц, не понять – выталкивает себя до середины лестницы, плиты густо забрызганы кровью, что летит из зала. Одна капля жалит щеку, Андрей кубарем в комнату, едва сдерживает желание забаррикадироваться.

Однажды забирается на верхние ступеньки. В зале настоящее озеро крови, густое, зловонное, плавает мясо. Яра с ног до головы в крови, демон из ада, будто содрали кожу. Багровым смерчем рассекает озеро, рубит крыльями, рвет шипами все новых и новых тварей, что падают с неба, лезут по стенам, потолку. Во все стороны гейзеры крови, вопли, ленты кишок, вырванные с корнями головы… Кровь заливает ступени, как вино глотку, ноги Андрея по щиколотку в густой, пахнущей металлом жиже.

В комнате смывает с губ блевотину. Одного меча нет, чудо, что другой как-то держится в побелевшей руке. Опускает на дно ручья окровавленные ноги, пальцы на мече деревянные, приходится разгибать как погнутые гвозди.
Больше нос не высовывает. Мысли подменяются жидко-красными сценами. Единственное, что отвлекает – воспоминания о Маше. Некоторые дарят улыбку, сладкий трепет: прогулка рука об руку по горным лесам Северной Америки, ночные поединки в «Мортал Комбат» перед экраном на всю стену, совместная работа над медицинской диссертацией… Странно, почему такие яркие события не вспоминались раньше? И как они могли произойти в его копеечной однообразной жизни? Ах, ну да… Это не воспоминания – грезы. Грезы о будущем, которого никогда не будет. До конца жизни он заперт здесь, в крошечном мирке. Каменная пустыня, небо с редкими облаками, руины, мерзкие твари, кровь, даже на поверхность не выйти. Вот и все. Так – до самой смерти.

– Не хочу. – Андрей опускается перед кроватью на колени.

Через какое-то время лицо горит в соленой кислоте, тело вздрагивает.

– Андрей! – На плечи давят холодные ладони. – Что с тобой?..

– Так до самой смерти. – Андрей жует мокрое одеяло. – Стены, твари, кровь… Уже месяц, год – сколько? – как паук в банке, голова кругом, путаюсь в своей же паутине… У маятника и то жизнь разнообразнее. А у меня другой не будет. Стены, твари, кровь, шаги, шаги, туда-сюда…

– Успокойся, Андрей. – Яра гладит. – С тобой всегда я.

– Дурак. Спрятался в мечтах. А они страшнее реальности – когда с ней смешиваются. Колб не дает покоя, тянет в реальность, твердит, что я никто, зря прожег жизнь, которую подарили родители, друзья, возлюбленные. Я не заслуживаю покоя, знаю. И Колб знает. Колб – часть меня. Не успокоится, пока не успокоюсь я.

– Я сильная, не дам в обиду. – Яра садится рядом, держит в объятиях. – Я тоже твоя часть. Выдержу, осталось чуть-чуть. Колб уйдет навсегда, и мы будем жить в покое.

– Каждый день сожалею о впустую прожитой жизни. Не могу смириться. И Колб не смирится.

– Успокойся, мой хороший. – Яра качает Андрея на плече, целует голову. – Я с тобой, я тебя люблю.

Холод проникает в тело сильнее, расползается синим мхом, клетки замирают, лопаются как хрустальные бокалы, осколки холодные, острые, как снежинки, коркой обрастают кости, сердце, легкие, вялые потоки крови звенят бултыхающимися в ней льдинками, мысли переползают из извилины в извилину как сонные черви. Андрей успокаивает дыхание, дрожь, позволяет холоду заморозить слезы. Прижимается к Яре сильнее, гладит спину, плечи, волосы. Теплый туман в глазах остывает, выбрасывает в тело приятные мурашки. Губы падают в смертельный холод губ Яры, в ледяном кристалле мозга проблеск удивления, что Яра не отталкивает, не разбивает Андрею череп о край стола, стискивает, обливает его тело жидким азотом движений, платье соскальзывает с плеч.

Андрей будто вмерзает в глыбу льда, что наполовину еще вода, внутри можно двигаться, извиваться, но вода замерзает, каменеет. Плевать. Жизнь и так убита холодом, равнодушием, бездействием глупого мечтательного лентяя, остальное не имеет значения. Дороги в реальность нет да и не нужна. Что можно изменить? Погубил всех, кто ему дорог, разрушил судьбу, жизнь, незачем возвращаться в руины. Здешние руины куда приятнее. Пусть холод забирает все, не жалко. Это же холод Яры – единственной, кто защищает, любит такого вот Андрея, которого ненавидит даже он сам. Надо быть благодарным Яре за верность, принять холод как дар. В конце концов, холод – не так уж и страшно. Смерть от холода – безболезненная, даже приятная. Холодно только сначала, потом становится тепло, уютно, умираешь как засыпаешь в теплой постели, смерть приходит незаметно, сладким сном. Уж лучше так, легко и приятно.

Сквозь решетку оледеневших ресниц Андрей замечает искаженное рыданиями лицо Яры, на его щеки падают локоны, колючие слезы, Андрей уже не чувствует их прикосновений, приятное чувство легкости.

– Что… Что я натворила!.. Андрей, нет… Не уходи! Пожалуйста, родной мой…

Яра сгибается пополам, ложится на Андрея, он не чувствует тяжести ее тела, судорог рыданий. Хочет погладить, сказать что-то в утешение, но не слушаются ни руки, ни губы.

Входит Колб. Черный плащ с высоким воротником, лукавая полуулыбка, взгляд, что никогда не бывает прямым, либо исподлобья, либо сверху вниз надменно, еще как-нибудь, будто луна из-за туч, скрывает что-то на темной стороне.

– Вот и окольный путь, прекрасный, фиолетовый, холодный. – Колб подходит к Андрею, нависает как Атлант, решивший сбросить с плеч небесный свод, пусть раздавит всех к чертям. – Хочешь посмотреть в зеркало?

Колб распахивает плащ, в серебристой подкладке отражается комната, откуда прекрасный вид на площадь Забвения. Сейчас там суетятся погоны, медицинские халаты, что-то записывают, роются в чемоданчиках. В сторонке хмурится мужчина, плачет женщина, наверное, хозяева квартиры. Хотя по возрасту – юноша и девушка, как Андрей, быть может, вернулись из медового месяца, а старше выглядят из-за одежды, дорогой, стильной… На миг спины расступаются, видна кровать – черное болото крови, где тонет нечто грязное, запястья разорваны в лохмотья, пальцы оплетают осколок диска.

Андрей хочет закричать, закрыть глаза, отвернуться, но не чувствует ни гортань, ни шею, ни веки.

Плащ милосердно избавляет от жуткого зрелища – превращается в песок, его красивые волны стекают на тело Андрея, песком осыпается кожа, плоть, внутренности, Колб весь в сквозных дырах. Желто-зеленые стены крошатся, тают, комната похожа на громадные песочные часы, Андрей уже наполовину погребен барханом, в который превратилась Яра.

– Жаль, что исчезну. – Колб разглядывает остатки руки, белые кости неудержимо распыляются, текут. – И дурочку Яру жаль, и эту забавную комнатку. Но раз уж не стали реальностью, то хотя бы избавили мир от криворукого демиурга. – Песок из пустых глазниц льется на Андрея. – За мечты нужно отвечать. Они обидчивые, не воплотишь – вернутся мстить.

Андрей не может даже разрыдаться, хочет умолять Колба вонзить кости пальцев в глаза… Были прекрасные мечты, были силы и время воплотить, а теперь все рушится необратимо. Остается лишь смотреть, как песок хоронит мечты, и умирать, захлебываясь горечью потери. Огромной глупой потери. Было все, даже больше, а теперь и навеки…

Тьма и боль.

Кто-то настойчиво трясет за плечи. Неужели Яра?.. Андрей долго не может убедить себя в том, что перед глазами не песок, а буквы на дисплее ноутбука, в ладони не песчаный прах Яры, а живая рука Маши. Она все еще трясет, Андрей готов долго не приходить в себя, лишь бы ощущать ее настойчивые прикосновения. Теплые!

– Андрей, очнись! – Звенит самый прекрасный голос самой прекрасной на свете Маши. – Андрей, ты написал все это за ночь?

– Выходит, что так, – растерянно хрипит Андрей.

– Даже не знаю, как сказать…

– Да, тут много ляпов, еще чистить и чистить, но за день, думаю, управлюсь.

– Ляпов? Нет, я не про это. Разве тут есть ляпы?.. Я поражена, ты написал это, да еще за ночь… Что с тобой?

– Что-то. – Андрей пожимает плечами.

– Тут написаны ужасные вещи, но… – Маша обволакивает Андрея теплыми объятиями, берет его лицо в нежные ладошки, глаза пронзительно чистые, светлые. – Андрей, с чего ты взял, что я собираюсь тебя бросать? У тебя, конечно, довольно легкое, беззаботное отношение к жизни, но я никогда это не осуждала. Я хожу на работу, мне это нравится, на жизнь нам вполне хватает. Наши родители за нас рады. Что случилось?

– А почему обязательно должно что-то случиться? Почему надо браться за ум, только когда жареный петух в задницу клюнет? Есть голова, пора начать ею пользоваться. Подумать о будущем, оценить себя, людей, обстоятельства. Рано или поздно источник беспечной жизни иссякнет. Хватит, налетался. Пора точить когти. Полетать еще успею, даже выше, но сперва поймаю петуха, зажарю и съем, чтоб не клевался.

– Ох, Андрей… Ты меня конечно в свое время очаровал загадочностью, но я думала, что уже успела тебя изучить. А сейчас будто помолодела.

– И без всякой пластической хирургии. Что-то я засиделся, надо бы…

– Поспать?

– Сделать зарядку, кровь разогнать. Где-то в шкафу есть гантели, верно?

– Ух ты! Все-таки о них вспомнил. А я думала, мой подарок на твой день рождения заржавеет под слоем пыли. Сейчас принесу.

Маша выпрыгивает, в соседней комнате воцаряется шуршание пакетов, глухой стук коробок, присказки «куда же», «где же».

Андрей выходит в Сеть, пальцы стучат по клавишам, модем заглатывает дюжину программ, что время от времени хотелось изучить, но всегда находились причины отложить на потом. Андрей записывает проги на си-ди-эрку. Жирными черными линиями маркера рисует на диске человека в плаще, длинный хвост волос, взгляд исподлобья.

Маша запыхавшаяся, но счастливая. В каждой руке по увесистой гантели.

– Андрюш, а что будешь делать с рукописью?

– Исправлю ошибки, допишу все, что мы сейчас наговорили. Знаю, так правильно. Отправлю в издательство. Сделай кофе покрепче, родная.

– Ты же не пьешь кофе.

– Теперь пью. Надо взбодриться, работы много.

– Может, все же поспишь?

– В морге высплюсь. А сейчас хочу жить.
– Хорошо, будет тебе кофе. – Маша взъерошивает Андрею волосы, лицо озаряет улыбка. – Живой ты мой.

Content

Фомин Олег Геннадьевич Время точить когти

Олег Фомин Время точить когти