Виталий Павлов

День чудес

Милка

Дождь полоскал улицы уже целый день, но никак не мог успокоиться. Милка прилипла к окну и следила за тем, как надуваются пузыри в лужах и как неуклюже прыгают через них женщины с детьми и зонтиками. Часы в гостиной пробили без четверти шесть, и Милка, на ходу набрасывая болонью на свои остренькие, детские плечики, выскочила к двери подъезда. Скоро он должен пройти. Как всегда сосредоточенный и рассеянный, высокий и сутулый, добрый и чем-то озабоченный. Каждый день он в одно и то же время возвращается с работы, и Милка, бросив все, бежит, чтобы встретиться с ним глазами, кивнуть, здороваясь, и снова разойтись до следующего вечера. А ему, наверное, и не приходит в голову, почему эта школьница вот уже который месяц встречается ему у подъезда, смотрит по-детски честными глазами и тут же убегает домой.

Правда, однажды он вернулся необычайно оживленный и спросил у Милки, почему она каждый вечер здесь стоит. И тогда Милка от неожиданности забыла фразу, которую твердила, каждый вечер под одеялом, когда мама, отобрав книгу и недовольно ворча, гасила свет в ее комнате. Разве могла знать мама, что Милка рада вставать каждый день пораньше и торопить время к шести часам, чтобы однажды, когда он будет идти домой и вдруг остановится и спросит: «Почему ты здесь стоишь?» — ответить, что ждет его. Что будет дальше, Милка не знала и не думала. Она хотела, чтобы он знал, что она ждет его каждый вечер и что будет ждать все вечера подряд и потом, когда они поженятся. И вот в тот день, когда он, наконец, остановился и спросил, Милка покраснела, растерялась и сказала, что ждет маму.

А потом был морозный, зимний вечер. Она стояла у подъезда, слившись с, шубкой и дыша на кулачки. И от этого руки у нее стали розовыми, как у мамы, когда она стирает. В тот вечер его не было очень долго. Уже прошел сосед с третьего этажа и его жена с сыном, к кому-то пришли гости, и от них остался в подъезде запах болгарских духов и тройного одеколона. «Это к Смирновым, — поняла Милка, — к ним всегда приходят гости, похожие на артистов и гражданских летчиков». Потом вдруг Милка подумала, что их дом похож на школьный аквариум, который стоит в кабинете биологии. Только в доме надо было сделать стеклянные стены и со стороны наблюдать, как все суетятся, накрывают на стол, купают детей, смотрят телевизор.

Милка услышала, что открылась дверь их квартиры, вышла мама и крикнула: «Мила, домой! Сколько можно стоять в подъезде!» Ей стало ужас но стыдно, что мама совсем как маленькую зовет ее домой. А если бы сейчас шел он?

Она успокоилась далеко за полночь, когда, наверное, в сотый раз набрав его номер, услышала удивленное: «Алло?»

И вот сейчас Милка стоит у подъезда под проливным дождем и вспоминает, и хочет уйти, и не может сделать шага. Так она мучится до тех пор, пока из-за угла не появляется он на своих длинных ногах, шагающий, как цапля, через лужи. Мокрый, взъерошенный, которого она будет ждать всегда.

— Здравствуйте, — так тихо говорит Милка, что скорее можно догадаться, чем услышать.

— Угу, — отвечает он и останавливается.

А Милка стоит перед ним, широко раскрыв глаза, не смея пошевельнуться, и дождь медленно катит свои крупные, хрустальные капли по ее прямым распущенным волосам. И от этого кажется, что вся она состоит из своих огромных глаз и дождя, сделавшего ее прозрачной…

Только раз в году…

Юре снился сон. Он знал это. Так бывает — снится сон, и человек понимает, что это сон. Спит и понимает. Юра знал, что этот сон он уже видел, и не раз. Он знал и начало его и конец.

Вот город… Знакомый Юре, хотя он никогда в нем не был. Пыльные кривые улочки. По ним медленно идет человек. Это мужчина в ситцевой рубахе, в сапогах. Его лица пока не видно. Он несет что-то завернутое в плюшевую скатерть с бахромой. Улицы города пустынны. Человек движется к колокольне. Вот он входит в гулкую темноту и начинает подниматься по лестнице. Теперь Юра видит его лицо. Оно совсем рядом. Морщины, светлая борода, нос картошкой. Нет, он совершенно не похож на Юру, но почему-то Юра уверен, что этот мужчина с сучковатыми коротышками пальцев мастерового — он — Юра.

Так бывает во сне.

Мужчина долго поднимается по стертым ступеням лестницы, и вот, наконец, он наверху. Теперь улицы города запружены народом, автомобилями каретами. Время отсутствует в этом городе. Мужчина медленно разворачивает сверток и кладет на каменный, отполированный ногами звонарей пол два крыла. Они похожи на крылья орла, который сидит на шкафу в зоокабинете школы, где работает Юра, но гораздо большего размера. Потом он всовывает руки в петли, стоит какое-то время в проеме, заслоняя от собравшихся внизу людей колокола, и, наконец, делает шаг, как будто хочет наступить на крышу одного из домов.

Дальше начинался полет. Очень короткий, буквально несколько секунд, но и за эти мгновения дурманящий неповторимостью ощущений. И хотя этот полет от крыши колокольни до мостовой площади больше напоминал медленное падение, Юра не испытывал чувства страха. Может быть, потому что он точно знал — это сон.

Будильник уже долго тарахтел на тумбочке, покрытой накрахмаленной салфеткой. Последнее, что увидел Юра из этого сна — сломанная подковка на каблуке сапога мужика. Юра открыл глаза, взглянул на календарь.

— Вот те на… Как же я забыл? — подумал он и быстро вскочил, откинув простыню. Посмотрел в зеркало: — Значит, с днем рождения? — спросил он у своего утреннего отражения. Отражение не возражало:-Значит с днем рождения!

Юра включил допотопный хозяйский «Рекорд» и перевел белую стрелку на шкале средних волн к отметке двести пятьдесят метров. За этой цифрой пряталась радиостанция, расположенная на черноморском курорте Румынии.

Самая современная музыка понеслась из ветхих динамиков «Рекорда». Юра натянул брюки и пошел в коридор принимать водные процедуры у чугунного умывальника. Он чистил зубы, периодически нажимал на клапан, как на ключ телеграфного аппарата. Только этот ключ был расположен как бы вверх ногами. Комната хозяйки была заперта, видно, она уже бродила между овощными рядами местного рынка. Радиостанция посылала в эфир шлягер за шлягером с румынского побережья Черного моря, а совсем недалеко шумело оно само.

«Все взаимосвязано в этом мире, — подумал: Юра, — их радиоволны я принимаю здесь, а если; брошу камень в море, то маленькая волна от него дойдет до их побережья».

— Чушь полная! — сказал он вслух.

«Группа с Ямайки предлагает свою новую композицию, которая обещает стать песней лета», — сказал диктор по-русски. Группа заиграла что-то очень боевое, знойное, летнее. Чайник начал подсвистывать из угла в ритм ударным.

— Ну что же, все это очень похоже на настоящий день рождения! — сказал Юра и сел завтракать.

Юра преподавал географию в одной из школ совсем маленького приморского городка. Конечно, ученики называли его не Юра, а Юрий Семенович, как и коллеги. Только несколько пожилых учительниц позволяли себя именовать его Юриком. И вообще, они проявляли материнскую заботу по отношению к своему молодому коллеге, приносили из дому пирожки, блинчики, вареники с картошкой. Юра стеснялся первое время, но потом привык и принимал всю эту домашнюю «вкуснятину» спокойно, как посылки от своих родителей.

Он шел к морю. Кривая улочка разматывалась каменным коридором и внизу упиралась в море. Юра подумал: «Это прекрасно, что есть такие улицы. Идешь и идешь, и вдруг — море».

Он сел на прохладную гальку, потом быстро разделся и с разбегу бросился в воду. Море тут же облепило его тело миллионом острых иголочек.

Еще через несколько минут он шел по дороге к школе и мысленно выстраивал сегодняшний день.

«До большой перемены все будут только загадочно улыбаться, — думал он, — а после второго урока кто-нибудь встретит меня возле дверей учительской и попросит подождать «еще минуточку». Потом меня впустят. На моем столе будет лежать красно-белый букет, а женщины будут сидеть и улыбаться сочувственно-счастливо, как это умеют делать только учителя. Потом мне подарят что-нибудь махровое: или полотенце или простыню и скажут, что, когда женюсь, — в хозяйстве пригодится, А после уроков мы будем веселиться. Я сбегаю за шампанским, будет пахнуть мелом и домашними пирожками. Потом даже кто-то захочет спеть и начнет, но затихнет, потому что Ольга Борисовна скажет:

— Неудобно, школа как-никак.

А когда начнут убирать со стола, ко мне подойдет Наташа и как бы в шутку предложит пойти и ресторан. И мне придется говорить, что двадцать девять — это не дата, вот когда стукнет тридцать… И всякое такое. Наташа тогда скажет, что ловит меня им слове и спросит у остальных, слышат ли они, а кто-то осуждающе скажет, что слышит…»

В конце улицы показалась школа Юра взглянул ни часы. Оставалось пять минут, чтобы зайти в учительскую, взять журнал и со вторым звонком пойти и класс. Техничка, которая дает звонки в школе, раньше работала в театре. Поэтому все называли ее по имени-отчеству и спрашивали ее мнение о телепостановках. Первое время, когда она пришла работать в школу, она давала три звонка, как в театре, но потом директор и завуч уговорили ее обходиться двумя.

— Поз-дра-вля-ем! — в классе разорвалась бомба, начиненная детскими голосами. На столе стояли цветы — причудливо свернутые в трубочки бутоны роз на длинных стеблях.

«Розы в такое время года растут только в оранжерее папы Кузьменко», — подумал Юра и сказал: — Спасибо, ребята, садитесь. Ну, посмотрим, что у кого выходит в четверти и в году.

Юра называл фамилию, смотрел на оценки, проставленные его рукой в журнале, вспоминал, что говорила ему по поводу каждого из учеников директор школы. Например:

— Ну Сысоев же… Его папа заасфальтировал наш школьный двор…

Так он дошел до номера девятнадцатого.

— Колечкин, — прочитал фамилию следующего ученика Юрий Семенович, глянул на парту, за которой должен был находиться белобрысый мальчишка, увидел, что его нет:

— А где Колечкин? — спросил он и посмотрел на Марину — соседку Колечкина по парте.

— А сколько сейчас времени, Юрий Семенович? — в свою очередь спросила девочка.

— Без пяти девять, но какое это имеет значение? Где Колечкин, Марина?

— Он сейчас будет, вы только не спрашивайте меня, я не скажу, я обещала…

Класс зашумел, захихикал. И в этот же момент школа наполнилась гулом, который приближался к классу, где вел урок Юрий Семенович. Вот этот ревущий шар достиг дверей и полетел дальше по коридору, а дверь открылась, и Юра увидел испуганные глаза пионервожатой.

— Юрий Семенович, во двор. Быстренько… — сказала она таким голосом, что задержаться хоть на секунду в классе Юра не мог.

Во дворе были уже все ученики и учителя. Можно было подумать, что состоится праздничная линейка. Все стояли, задрав головы, глядя в прозрачное небо. Юра не поверил своим глазам. Над школьным двором, раскинув огромные крылья, такие, как только сегодня во сне видел Юра, парил Лешка Колечкин из седьмого «Б».

— Летит! Ура! Летит! — кричали первоклашки И подбрасывали вверх, туда, к летящему мальчику, вторую обувь в матерчатых мешочках. Тут же стояла техничка Мария Ивановна, опершись на швабру, которую захватила на всякий; случай, когда началась паника. Открыв от изумления и испуга беззубый рот, она не знала: радоваться этому событию или сердиться. Ведь чистые полы никто не топтал, а небо… Небо пока не входило в ее компетенцию.

Посередине двора стояла директриса. Это высокая и крепкая женщина. В таких живет крепкая воля и здравый смысл.

— Колечкин! — крикнула она но ее обычно слышный во всех уголках школы голос утонул сейчас в общем крике ликования. Военрук, стоящий рядом, протянул мегафон.

— Колечкин! — усиленный голос директора заставил пригнуться даже старшеклассников, — заходи на посадку!

Видно было, что Колечкин услыхал голос директора и узнал его. Он стал снижаться, и уже все отчетливо видели его счастливые глаза, горящие радостью полета. Он снижался кругами, а школьная мелюзга повторяла каждое его движение на земле, разведя руки в стороны с воображаемыми крыльями. Юра внимательно следил за каждым кругом, сделанным Лешкой, и в какое-то мгновенно ему показалось, что на Колечкине не обыкновенные кеды, а огромные сапоги со стертыми каблуками и сломанной подковкой на одном из них.

Лешка приземлился в яме для прыжков и начал освобождаться от крыльев. Школа бросилась к нему, подошли директор с мегафоном и военрук.

— Так, Колечкин, — почему-то опять в мегафон сказала она. — Признавайся, откуда у тебя все это? Кто разрешил взять инвентарь и где?

— Какой инвентарь? — вместе спросили Лешка и Юрий Семенович.

— Вот этот, этот… — директор указала на крылья.

— Это не инвентарь, — вместе сказали Лешка и Юрий Семенович.

— Это подарок… — добавил Лешка Колечкин.

— Кому? — вместе спросили директор и военрук.

— Юрию Семеновичу… — сказал Лешка.

— Юрию Семеновичу? — спросили вместе директор и военрук и вместе подозрительно посмотрели на Юру.

— Крылья? — самостоятельно спросила директор.

— А что здесь плохого? — тихо сказал кто-то из учителей.

Никто не видел в этом плохое, и все молчали.

— А провода… Провода если бы зацепил? — спросил военрук.

— Школу бы обесточил… — с какой-то неясной интонацией: не то с грустной, не то с назидательной, произнесла директор.

— Просто Юрий Семенович рассказывал… — сказал Лешка Колечкин.

— Вот именно, — согласился Юрий Семенович, — только рассказывал, а полететь не мог.

— А Лешка смог! — обрадовалась Марина, вставшая рядом с Лешкой после его приземления.

— Понятно, — сказала директор, — смог, не смог… Все вместе идемте ко мне в кабинет. И вы, товарищ военрук.

— Идемте! — сказали вместе Юрий Семенович, Лешка и Марина.

— Есть! — сказал военрук.

Юрий Семенович возвращался домой. По-летнему знойное солнце плавило асфальт.

— Значит, иногда сбываются самые невероятные мечты, — думал Юра. — Вот ведь Колечкин — парил. Значит, расчеты мои были верны. Почему же у меня не получалось? Ну помогали Лешке Маринка и какой-то дядька Ванька-гармонист. Но ведь чертежи и расчеты мои… Мои… А он парил! Висел над школьным двором и смотрел на нас, маленьких, беспомощных.

На улице было сумеречно. Впереди стеклянным кубом светился универмаг.

Юра поднялся на второй этаж. Там на фоне туфель, в форменном халате стояла Алла. За эти та года, которые прошли с того дня, как Юра зашел сюда в первый раз, ничего не изменилось.

— Можно подумать, что понятие мода не существует для вашего отдела. Все тот же набор?

— Просто вы слишком часто приходите, — грустно улыбнулась Алла. — Не успеваем менять…

— Мы уже на вы?

— Продавцы обязаны называть клиентов на «вы».

— Даже тех, которые приходят, чтобы пригласить в ресторан?

— И ресторан?

— Да. Сегодня у меня есть прекрасный повод дли того, чтобы собрать друзей, посидеть, потанцевать, поболтать… Лешка полетел.

— Да я и танцевать-то… А много будет друзей?

— Много… Ты и я.

Густые чернила вечера залили город. Спрятали корявые руки деревьев, осыпавшуюся штукатурку, порожистые скаты черепичных крыш.

— Входи… — Юра открыл дверь комнаты. Из погреба тянуло сыростью.

Она ходила босиком по прогибающимся доскам пола и касалась рукой проступающих в темноте предметов.

— Знаешь, я ведь влюбилась в тебя очень давно, когда увидела по телевизору. Ты пел песню под гитару…

— Но меня никогда не показывали по телевизору. И гитара… Я не умею играть.

— Нет, нет, ты просто забыл. Ты забыл, это давно было. Потом пришел к нам, спросил, есть ли у нас что-нибудь сорок четвертого размера, что не стыдно будет одеть с фраком.

— Чушь сморозил…

— Ты думаешь?

— Уверен. Хотел показаться очень остроумным.

— Вообще-то я знала, что ты все равно придешь.

— А я разве не приходил?

— Приходил, но видел только импорт сорок четвертого размера.

— У нас мальчишка сегодня полетел…

— Ты не слушаешь меня?

— Слушаю. Но Лешка летал, понимаешь, летал! Смотрел на нас всех сверху, видел нас, маленьких, беспомощных, и крылья держали его!

— Крылья?!

— Я же сам ему все рассказывал, чертил и ни черта не смог, а он парил, как этот мужик…

— Мужик?!

— Мужик в рубахе, сапогах, со свертком.

— Я знаю! Вначале он долго поднимается, и сверток цепляется за стены на узкой лестнице, потом он добирается до площадки, туда, наверх, на башню, потом достает крылья и…

— И каблук у него…

— Да, да, стертый каблук со сломанной подковкой. Смотри! Смотри! Вот он!

Мимо окна, отбрасывая огромную тень, шел коренастый мужчина в ситцевой рубахе, в брюках, заправленных в сапоги, с большим свертком в руках. Подковы звонко цокали в тишине спящего города.

— Он идет к башне, я знаю!

— Быстрее за ним! — она вскочила и выбежала на улицу. — Да быстрее ты, быстрее! Он уходит!

— Сейчас! — Юра влез под кровать и, распихивая ящики с закаткой и чемоданы, вытащил большой сверток.

— Бегом! Он пошел к крепости, к башне!

Они вбежали в башню и, спотыкаясь, начали подниматься по лестнице.

— Быстрее, быстрее! Он улетит без нас!

Сверток мешал Юре подниматься, цеплялся за углы, не проходил в узкие двери. Наконец, они добрались до верха, но мужика там уже не было.

Алла села на парапет:

— Неужели это все? Неужели что-то закончилось для нас? Мы его больше не увидим? Наверное, это так и должно было быть. Сегодня появился ты, а он…

— Он улетел.

— Я так всегда ждала его появления. Он приходил, когда было очень плохо. Приходил и летал.

И и с ним, а теперь я с тобой? Ведь мы с тобой тоже должны полететь?

Должны, — он разворачивал сверток. Два крыла трепетали в его руках.

…Солнце откуда-то снизу начало подкрашивать небо, начинался день.

Крылья стремительно падали к морю, беспомощно вращаясь, но возле самой воды вдруг распрямились, вздрогнули и, набирая высоту, полетели над просыпающимся южным городом.

Камень с дырочкой

— Два пирожка и мыло, пожалуйста.

Фарфоровая продавщица с недовольным выражением лица плюхнула передо мной на страницу из «Огонька» товар. Пирожки были холодные и вялые, как уши охотничьей собаки, а мыло большое и красное, как кирпич. Я думал брать пиво или нет. Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. Рядом стоял человек с белым водоворотом волос вокруг розовой лысины. Он улыбался.

— Ну что, скалиться долго будете? Вы мне очередь задерживаете! — бесстрастно сказала продавщица и сунула в нарисованный рот леденец.

Я обернулся еще раз. Никакой очереди не было, только этот человек. Он смотрел на меня и улыбался, как старому знакомому.

— Вы что-то хотели?

Он кивнул в ответ, затем поднял руку и раздвинул большой и указательный пальцы. Я все понял.

— Водочки?

Он еще раз улыбнулся и кивнул.

— Сто грамм «столичной», пожалуйста.

— С этого надо было и начинать! — опять зарычала продавщица. — А то мыло ему подавай! Руки перед едой мыть собрался!

Она взяла бутылку, мерный стаканчик и, глядя сквозь него на люстру, нацедила под риску. В это время я смотрел на мыло и не мог понять зачем я его купил. Дома было мыла сколько угодно. Продавщица придвинула граненый стакан с мокрым рублем и слипшимися копейками ко мне.

Я взял сдачу, стакан, и мы отошли за столик в углу зала.

— Ваня, — человек протянул руку.

Я молча пожал ее и в этот момент впервые подумал, почему это вдруг я поставил «сто грамм» совершенно незнакомому человеку. Между тем Ваня отломил половину пирожка, улыбнулся своей обвораживающей улыбкой, поднял стакан и вылил по содержимое в глубину себя.

— Вы ешьте, ешьте, не стесняйтесь…

Ваня взял вторую часть пирожка и утопил ее в выпитой водке. Потом вытер руки о пиджак и сделал мне рукой знак внимания.

Я тоскливо смотрел на его засаленный пиджак, потертые брюки с воздушными флягами на коленях и ждал, что будет дальше. Ваня долго шарил по карманам и, наконец, где-то на дне внутреннего кармана нашел, что так долго искал, и, как это делают фокусники в цирке, показал мне.

Это был всего-навсего обычный камень с дырочкой посередине.

— На счастье! — выдохнул он и вложил подарок мне и руку. — Пока! — Ваня растворился в полумраке.

Я разжал кулак. Камень был круглый и очень теплый, как живой.

«На счастье… Какое уж тут счастье! Уже за тридцать, поэтом не стал, в начальство не пробился, в писке задолжников за квартиру моя фамилия стоит первой, сам глажу брюки… На счастье…»

Продавщица сняла белую куртку и из фарфоровой превратилась в бронзовую. Она ходила от стола к столу и собирала стаканы в большой синий пластмассовый таз. Я стоял, а камушек по-прежнему грел кусок моей ладони солнечным теплом.

— Ну что, расколол тебя Ванька? Небось камень дал, счастье обещал? Мне вон тоже наобещал непьющего… Где оно счастье-то? — Продавщица вдруг резко повернулась, зазвенела посудой, буркнула «заканчивайте» и скрылась в дебрях ящиков со стеклянной тарой.

Я вышел на улицу. Снег облепил дома, приглушил звуки. Машины урчали, как коты, которым чешут животы. Только сейчас я понял, каким нелепым был костюм у этого Вани. Пиджак, брюки, клетчатая рубашка с расстегнутым воротом и красные; сандалеты. От одного воспоминания у меня возникло такое чувство, будто снег попал мне под рубашку.

— А мне, знаете, не холодно, привык… — сказал, кто-то и похлопал меня по плечу. Я обернулся, но сзади никого не было. Зато впереди мелькнула знакомая фигура в засаленном пиджаке. Ноги, обутые в красные клеенчатые сандалеты, утопали в снегу по щиколотку. Он повернул за угол.

Я побежал скользя, с трудом удерживая равновесие. Вот и угол дома. Тут же что-то мягкое уперлось в меня, кто-то вскрикнул. Рядом охнула разбитая бутылка. Впереди улица была пуста.

Мы оттолкнулись друг от друга, и меня бросило в жар.

— Ты?! Черт возьми! Не может быть! Ведь сколько лет?

— Сколько?

— Я звонил… Слушай, тогда все как-то по-дурацки получилось… Страшно глупо все. Ты прости… Я все понял. Я был все это время один, думал… И все понял…

Молочные брызги зацепились за штанины и блестели жемчужинами.

— Ты прости, пожалуйста, разбил бутылку.

У меня, кажется, дома тоже есть… Ну скажи что-нибудь…

Я почувствовал в своей руке что-то теплое. Камень! Вот оно счастье, в двух шагах от меня. Близкое молчаливое счастье в лохматой шубе.

— Ну, рассказывай, где ты была все это время?:

— Нигде… Дома, — она пожала плечами. — Я слышала о тебе. Думала, ты придешь. Потом пошла в магазин и встретила тебя. Никогда не ходила по этой улице. Сама не знаю, почему пошла именно сюда. Мне показалось…

— Нет, тебе не показалось. Мы сейчас же едем ко мне. Навсегда! Я больше не выпущу тебя!

Я выскочил на середину улицы:

— Такси! Такси!

…На кухне нудно капал кран и уличный фонарь заглядывал в окно из темноты улицы. Сейчас я точно знал, что мы никогда не расстанемся.

— Мне пора.

Я вздрогнул и подумал, что сплю.

— Мне пора-а… — Она стояла в дверях, и сигарета окрашивала левую часть ее лица в кирпичный цвет. — Я возьму бутылку у тебя в холодильнике. Надо же что-то показать мужу. Вот и сходила за молоком…

Дверь клацнула языком замка и замкнула пустоту. Я лежал в темноте комнаты, а свет фонаря наложил на меня крест оконной рамы.

Потом стало темно. Что-то большое заслонило свет, что-то стукнуло в окно. Я накинул одеяло встал. Фонарь погас. Я придвинулся вплотную к стеклу и чуть было не вскрикнул. С той стороны на меня смотрел какой-то человек. Я чиркнул спичкой и совсем потерял способность соображать. На заснеженном бордюрчике окна пятого этажа сидел Ваня.

— Дай закурить, — он протянул руку в форточку!

— Может, зайдешь?

— Да нет. Я тут вообще-то случайно. Решил узнать, как твои дела…

— Как сажа бела…

— Ушла, значит?

— Значит.

— Ну, а ты что?.

— А, что я! Слушай, Ваня, может зайдешь все-таки? Сидишь там неизвестно как.

— Это тебе неизвестно. А мне все известно, и зря ты ее отпустил. — Он пожал плечами, бросил вниз окурок. — Камень-то смотри не теряй!

Я закрыл форточку. Снег плавно ложился на снежно отпечатки резиновых подошв. Через минуту от них остались небольшие вмятины, прикрытые белым пушком. Я взял трубку, накрутил диск.

— Я знала, что ты позвонишь, — голос был где-то рядом, — я ждала…

В трубке что-то затрещало.

Я проснулся от телефонного звонка.

— Вы что заболели? — спросил женский голос, к испорченный официальностью. — Нет? А почему тогда не на работе?

Потом меня вызвали к начальнику отдела.

— Мы вас попросили написать заметку в стенгазету…

Я кивнул.

— И что вы написали?

— Но ведь я никогда не писал заметок, и вообще…

— Ну ладно, все бы ничего, но вот вы написали, что человек сидит на бордюре окна пятого этажа. Может быть, он монтажник? Но вы же нигде об этом не говорите.

— Потому что он не монтажник.

— Значит, правильно я не понял это место? И еще вот, почему зимой в сандалетах? Ему что, больше нечего надеть?

— Не знаю…

— Что же вы не знаете, а пишите…

— Но ведь вы же сами попросили…

— Я предупреждал, что никогда этого не делал. Так получилось…

— Да… — начальник задумался, потер лоб резинкой, которую вертел в руке. — Нет, что-то в этом, есть…

В этот момент в кабинет вошел очень знакомого вида человек. Начальник переменился в лице.

— Здравствуйте, Иван Тимофеевич… Вот вы посоветуйте. Написал наш сотрудник заметку для стенгазеты, мы попросили его…

— Я предупреждал, — сказал я.

— Да, он предупреждал, — подтвердил начальник.

Иван Тимофеевич сел на стул, взял листик с заметкой, стал читать.

— А чего, по-моему очень интересно, — сказал он и положил ногу на ногу.

За окном висели снежинки.

Я уже знал, что надо было делать. У меня было сорок пять минут обеденного перерыва. Камень лежащий в кармане, обжигал меня, как огонь глиняный горшок. Я бежал. Институт должен был быть здесь, где-то недалеко. Комната тридцать пять, это я помнил точно. Это где-то здесь. Вот тридцать три, вот тридцать четыре… А где же тридцать пять?

Как в другом здании?

Ну да! Да! Конечно, в другом здании. Как же сразу не додумался до этого?! Ее комната, конечно, должна быть в другом здании. Вот ее комната Вот номер пятьдесят три, а напротив — тридцать пять.

— Я ждала тебя. Только ничего не говори!

— У тебя губы, как дольки апельсина, когда до них дотрагиваешься зубами…

— Я помню… Ты мне говорил это…

— А что, что мы больше никогда не расстанемся, я тебе говорил? Говорил?

— Говорил… Ой, что-то давит… Вот здесь, что-то горячее. Камень что ли?

— Камень…

У стойки никого не было. Фарфоровая продавщица в одиночестве чистила кольца зубным порошком.

— А где Ваня? Он был сегодня? Где его можно найти? А где Ваня?

— Какой Ваня? — она посмотрела на меня сквозь одно из колец. — Ах, Ванька! Что, деньги пришел назад требовать? Очухался? Все вы так! Сначала графы Монте-Кристо, а потом сдачу гони!

— Да при чем здесь сдача?! Мне поговорить с ним надо! Вы знаете, как его найти?

— Поговорить? — она внимательно посмотрела на меня. — Да кто его знает, как найти! Болтался здесь со своими камнями…

— Я здесь! — Ваня сидел на подоконнике, держась за него руками, скрестив ноги в красных сандалетах поверх полосатых носков.

— Ваня! — я вытащил камень из кармана, — Ваня, спасибо тебе и держи…

Я бросил ему камушек с дырочкой посередине, но на подоконнике уже никого не было.

Стекло хрустнуло и разлетелось вдребезги.

Танго зала ожидания

— Разрешите вас пригласить?

— С удовольствием! — она поставила сумку, положила кулек, на котором было что-то написано по французски, и мимо нас поплыли стеклянный купол со светящимися цифрами точного времени прилавки с сувенирами, чемоданы с округленными боками, свешивающиеся за перила люди, удивленно глядящие на нас… Мимо плыл весь остров с самым непостоянным в мире населением — зал ожидания.

Мы танцевали танго. Какой-то пожилой военный пригласил девушку в рыжей шубке, и они присоединились к нам.

— Ты по-прежнему прекрасно чувствуешь ритм, — сказала она, глядя мне в глаза.

— Это моя профессия, ты же знаешь. Интерес но, сколько мы с тобой не виделись? — спросил я и повел ее ближе к вещам, у которых крутился какой-то тип.

«Мы все видим, хотя и танцуем», — как бы между прочим сказал я. «Да-да, — подтвердил она, — и вообще, там одни бумаги».

— Очень мне нужны ваши вещи, — обиделся Какой-то тип, — у меня своих невпроворот. — Он махнул рукой и ушел в сторону буфета.

— Может, он вовсе не Какой-то тип? — сказала она.

— Скорее всего! — подтвердил я. — Значит, ты не помнишь, сколько мы не виделись?

— Не помню, потому что я часто тебя видела.

— И что же я делал?

— Ничего. Играл на гитаре. Я всегда показывала тебя дочке.

— И что она?

— Она спрашивала, почему дядя не поет. Тогда я говорила, что дядя поет очень тихо, но зато слов для песен пишет сам и часто очень хорошие.

— Вот видишь, обманывала ребенка. Никаких слов я уже давно не пишу, и вообще мне кажется, что никогда не писал… На нас, наверное, все, кроме этой пары, смотрят, как на идиотов.

— Наоборот! Ты посмотри, сколько уже танцует рядом с нами.

— О! Посмотри, по-моему, это Юрка!

— Где?

— Вон там, возле таксофона, с блондинкой.

— Я его как-то никогда не любила. Скользкий он, и в глаза никогда не смотрит. Надо же было именно сегодня встретить его и именно здесь!

— Но ведь мы же с тобой встретились, почему бы нам еще кого-нибудь не встретить?

— Именно поэтому!

— Ну-ну, не надо так! Может быть, мы для него такие же скользкие, как и он для нас. Подойдем?

— Не хочу! Если мы подойдем, то перестанем танцевать, а я так соскучилась по тебе! Почему ты тогда ушел? Почему?

— Трудно так сказать… Мне… мне просто надо было побыть одному…

— Пять лет?

Я старался не смотреть на нее. Юра умело вел Свою партнершу по направлению к нам. Три шага лицом к нам, потом три шага лицом к нам блондинка с залитыми счастьем глазами, потом снова он, и снова она. Юра, несмотря на то, что никогда не глядел в глаза, был интересным мужчиной. Во всяком случае, мне рядом с ним делать было нечего. Он эффектно развернул блондинку возле нас, расширил невидящие глаза:

— Господи! Кого я вижу! — он приподнял «пыжик» над головой.

— Вот так встреча! — сказал я, лицемерно улыбаясь.

— Никого ты не видишь! — шепнула мне на ухо она.

Блондинка ослепила нас всех своей улыбкой.

— Неужели снова вместе? — улыбался Юра. — Рад за вас. После пяти лет… Для этого надо, на верное, очень любить?

— Так значит, мы не виделись пять лет? — тихо спросил я.

— Да, — сказала она глазами, — а разве ты этого не заметил? Или в одиночестве время идет быстрее?

Я несколько секунд еще следил за тем, как Юра вел блондинку к ресторану.

— Ты не ответил мне… — она сдавила мой локоть.

— Ты же знаешь, что я не всегда один. У меня есть друзья, работа, которые не дают сильно скучать. Поездки, встречи… Ну и потом… Ты же все знаешь и так!

— Знаю, знаю. Я все прекрасно знаю. А как же театр? Ты помнишь, сколько мы говорили об этом? Помнишь, как ты читал готовые куски? Потом я все время ждала, что вот-вот кто-то скажет мне «Вы слышали? Вы знаете? Ну как же! Все только об этом говорят! Да закончил! Вчера слышали, сами видели! Обязательно, непременно посмотрите!» — А я не смогу, не смогу и все! Да мне и не надо было бы. Я и так все знала наизусть. Так как же с этим? Ведь ты ушел ради этого, разве, не так? Я и дочке все время об этом говорила. Где же все это?

— Знаешь, мы танцуем какое-то старое и очень грустное танго. Такое старое, что я даже толком и не помню, что идет дальше. По-моему, я немного запутался.

Вокруг танцевало все больше и больше людей опять рядом танцевал Юрка.

— Тут много наших в буфете, Денис всегда там после десяти, так что…

Нас отсекли другие пары. Дамы в вечерних платьях, мужчины в смокингах, красное лицо саксофониста.

— Ты так и не ответил мне… Неужели это все? — теперь вела меня уже она, и я себя чувствовал неловко как если бы за рулем сидела женщина.

— Постой, так не пойдет, вести должен мужчина, вести буду я, — мы заскользили в обратную сторону.

…Саксофонист, дамы в платьях, мужчины, Денис в буфете, аэропорт…

— Мне кажется, что уже все. Я уже оброс всем. Друзьями, работой, вещами, зрителями…

— И потом… У меня без тебя ничего не получается!

— Так чего же ты ждешь? Когда родишься потом еще раз? Брось все сейчас же здесь. В этом зале ради меня — ради себя. А хочешь, я никуда не поеду? Я буду рядом. А хочешь — уеду… Уедем? Но так нельзя, понимаешь?

Над, нами зажглось табло: «Идет посадка на рейс 1952».

— Вот и погодка наладилась, — мимо пролетел Юра, держа в руках белый чемодан, пары расходились, музыканты зачехляли инструменты, мы шли к двери, над которой горели четыре цифры.

— Ну скажи что-нибудь!

Я молчал.

…Она стояла у двери с чемоданом и пакетом, улетая по нелепому совпадению в затерянный год Моего рождения, который был обозначен на светящемся табло, а я сидел среди потрепанных гитарных чехлов и спящих товарищей по работе. Ведь все могло быть по-другому, если бы я плюнул на всех, подошел к ней и сказал:

— Можно вас пригласить на танго?

Нет… Представляю, как на нас бы все смотрели на нас, танцующих танго в зале ожидания…

Телевизор

Все началось с того… А впрочем, неизвестно, с чего все началось. Просто Мишка купил телевизор Причины на то были: во-первых, — футбол, во-вторых, — хоккей, в-третьих, — баскетбол, в-четвертых, — все это и остальное, только на Олимпиаде, в-пятых, — артисты зарубежной эстрады, в-шестых, — «А ну-ка, девушки!», не говоря уже о «Клубе путешественников». В общем, однажды в субботу пошел в сберкассу, снял, что было на книжке, и купил. Погрузил в такси, привез домой. Вместе с таксистом внесли в квартиру, поставили в углу чтобы с дивана можно было смотреть. Потом пили чай с таксистом, угощал его маминым вареньем и заплатил по счетчику за все, и за чай. Таксист уходя, благодарил и обещал заезжать на телевизор. После его ухода Мишка долго внимательно читал инструкцию. Затем соединил все провода, подключил антенну и нажал клавишу, на которой было написано «Вкл».

Вначале послышался сип, а потом телевизор неожиданно быстро начал показывать. Шла передача «В мире животных». Глядя на экран, казалось что в их мире все прекрасно: огромные орлы висе ли над глубокими ущельями, антилопы-гну носились по африканским саваннам, черепахи купались в Тихом океане, и только в Испании убивали быков. Мишке это не понравилось, и он переключил телевизор на другой канал. Здесь показывали его родной город, людей, с которыми он каждый дев ездит в трамвае, ходит на завод, сидит на стадионе. После фильма появилась девушка-диктор.

— На этом наши субботние передачи окончены, — сказала она, — мы прощаемся с вами до завтра.

— До свидания, — сказал Мишка.

До свидания, — сказала девушка и посмотрела на него.

Изображение исчезло. Мишка вскочил и начал переключать с программы на программу, надеясь увидеть ее опять.

Но вместо нее какие-то совсем другие девушки бросали мяч в корзину, и Вячеслав Тихонов вез пастора Шлага в Швейцарию.

— Значит, до завтра, — повторил Мишка и нажал клавишу, на которой было написано «Выкл».

На следующий день телевизор работал с семи утра, но на его экране ничего интересного, кроме таблицы настройки, не было. За таблицей разговаривала радиопрограмма «Маяк». Мишка до того боялся пропустить начало программы, что даже не завтракал. Наконец зазвучали позывные местного телецентра, и на экране появился мужчина с профессиональной улыбкой.

— Доброе утро, — сказал он, — начинаем наши воскресные передачи.

Целый день Мишка, не отрываясь, смотрел на экран, Перед ним выступали молодые солдаты и ветераны труда, для него задорно пели и самоотверженно танцевали, ему рассказывали, как лечить гипертонию и что внутри у машины для пришивания пуговиц, а вечером показывали фильмы по заявкам активных телезрителей, и уже в самом конце, когда он буквально падал со стула от напряжения и голода, появилась она и сказала:

— На этом наши воскресные передачи окончены. Мы прощаемся с вами до завтра. — На экране засветилась надпись — «Елена Дроздова».

— До свидания, Лена, — сказал Мишка.

— Спокойной ночи, — сказала девушка.

— Спокойной ночи, — сказал Мишка, но на экране уже никого не было.

Теперь его жизнь была тесно связана с телевизором. Сразу после работы Мишка летел домой, включал его и слушал, как Лена Дроздова рассказывала о погоде на завтра, о программе передач, рекламировала ателье химчистки, просила уменьшить звук у телеприемника, и он покорно шел к телевизору и делал тише. И каждый вечер она говорила:

— На этом наши передачи окончены, мы прощаемся с вами до завтра.

— До завтра, — говорил он.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отвечал Мишка, и на экране появлялась надпись: «Программу вела Елена Дроздова».

И вот однажды он забрал из химчистки свой костюм, купил цветы, торт, надел белую рубашку галстук. В комнате было тщательно прибрано, цветы стояли на столе в старинной вазе, все было готово к ее появлению.

Наконец, она появилась, подробно рассказала что можно посмотреть завтра, и, перед тем, как попрощаться, очень странно посмотрела на Мишку.

— Наша программа окончена, — подсказал Мишка. Она благодарно улыбнулась и сказала все как обычно.

— Спокойной ночи, — и она опять посмотрела на Мишку.

— Лена, — сказал он, — подождите, Лена… Экран погас.

— Лена, прошу вас, не уходите…

— Вы меня звали? — удивленно спросила Лена.

— Да, — сказал он, — я понимаю, что задерживаю вас, но очень прошу, останьтесь. Еще хоть на несколько минут.

— Ну хорошо, раз вы просите…

В этот момент внутри что-то щелкнуло, и изображение начало прыгать. — Это у вас, — сказала Лена, — поверните ручку «частота кадров».

Мишка как зачарованный подошел к телевизору и повращал ручку. Изображение установилось.

— А теперь сделайте немного контрастнее, а то я вас плохо вижу. Вот так, теперь лучше. Так что вы мне хотели сказать?

— Лена, хотите чаю?

— Чаю? Пожалуй, хочу.

Мишка взял трясущимися руками чашку, наполнил ее свежезаваренным чаем и придвинул к экрану. Потом отрезал кусок торта и поставил туда же.

— Вот торт берите, сам пек, — почему-то вдруг сказал он.

Лена взяла чашку и отломила кусочек торта.

— Очень вкусно, неужели сам пек?

— Вы знаете, Лена, мне так давно хотелось поговорить с вами, но вы так быстро исчезаете…

— Знаю, знаю, я вас сразу заметила, как только вы телевизор купили.

— Так вы нас тоже видите? — удивился Мишка.

— Ну, конечно, вы в тот раз, по-моему, в свитере были.

Мишка умолк и посмотрел на экран.

Лепи допивала чай и рассматривала его комнату.

— Уютно у вас тут, Миша. А это чей портрет над кроватью?

— Это мама. Может, еще чаю? Я мигом вскипячу.

…Мишка выключил телевизор далеко за полночь. «Это же надо, — думал он, — значит, и они нас видят! А Лена даже помнит, в чем я был в первый вечер. Чудеса прямо». Теперь они встречались почти каждый вечер Мишка рассказывал про свой завод, про соседей.

Но однажды Лена сказала, что уезжает учиться в Москву на какие-то курсы и что, когда приедет, они обязательно встретятся и она расскажет обо всем. С этого дня Мишка телевизор не включал, ему было неинтересно смотреть на каких-то незнакомых людей.

Прошел месяц, а может быть, и два. Миша шел, по улице и вдруг увидел ее. Она шла прямо на встречу, улыбаясь своим мыслям. У нее были голубые глаза и коричневые волосы. Она смотрела на него и не видела, просто шла мимо.

— Лена, — сказал Мишка, — здравствуйте, Лена Вы меня не узнаете?

— Как же, как же, вы — тот знаменитый дояр конечно помню.

— Лена, я никто, я — Миша. Вы помните Миша…

— Миша, Миша… А, кажется, начинаю действительно припоминать… Вы из управления?

— Да нет же, я ниоткуда. Я Миша. Помните вы говорили, что уезжаете на курсы, и, когда приедете, обещали все рассказать. Вы приехали?

— Приехала, но вас не помню, честное слово.

— Ну как же не помните, мы же с вами каждый вечер после передачи разговаривали.

— Мы с вами? Этого не может быть! После передачи мы с мужем идем сразу домой.

— Так вы и замуж вышли?

— Давно, уже год и два месяца.

— Год?! Тогда извините, я действительно что-то путаю. — Мишка повернулся и пошел домой.

Неожиданно наступила осень. С обоев облетали сухие листья. Они носились по комнате и исчезал в открытом окне. Мишка лежал на диване, обхватив руками подушку. Ему было плохо. Плохо где-то внутри куда ни один врач не может дотянуться. В углу стоял телевизор, экран его был покрыт инеем. Внезапно в нем что-то щелкнуло, и появилась Лена.

— Ну вот, я и вернулась, — сказала она, — начинаем наши передачи.

Зверь

(Сказка для взрослых)

У меня только начинался отпуск. Последние годы я все время время мечтал хорошенько отдохнуть от всего: от работы, от друзей, от людей. Мне казалось, что моя мечта исполняется. Я жил в одном из южных штатов в небольшом заброшенном домике на краю полуистлевшей деревеньки, жители которой уже семь лет как перебрались в город. Нас было только двое среди покосившихся, домов, как будто старающихся заглянуть куда-то за лес, а может быть, еще дальше?

Вторым был высокий, худой старик, ходивший в кожаной телогрейке, сапогах и старой зеленой фетровой шляпе. Мой хозяин. Это он предложил мне сюда приехать. Я шел по рынку, он продавал лесные ягоды.

— Отдыхать? — спросил он сухим голосом, посмотрев на мой чемодан.

Я кивнул в ответ.

— Могу предложить прекрасное место и недорого.

— У моря?

— Вы хотите отдохнуть? Я вас правильно понял? — он смотрел из-под полей шляпы, и его близко расположенные и глубоко посаженные глаза напомнили мне черные отверстия двустволки.

— Да, мне хотелось бы отдохнуть…

— Тогда вы не пожалеете. Вон моя машина, — он кивнул в сторону выхода, и я увидел выцветший «Джип» еще времен второй мировой войны. Тогда я еще подумал, что эта машина удивительно подходит ему.

Я бросил сумку с чемоданом в кузов «Джипа» и мы покатили в сторону гор. Хозяин молчал большую часть дороги. Только когда мы свернули шоссе на почти невидимый из-за высокой трав проселок, он немного оживился.

— Я лично как отдых понимаю? Чтобы никого вокруг. Чего хочешь, то и получай. Хочешь спи, хочешь в лес… Только в лесах сейчас с ума сойти можно. Уж слишком тихо стало. А в общем-то мы сами виноваты во всем! Ведь еще недавно сколько в этом лесу было и зверья, и птиц, а сейчас…

— А куда же они все пропали вдруг? — спросил я просто так, чтобы поддержать разговор. Где-то в глубине души я начал жалеть, что принял приглашение Хозяина.

— Если бы «вдруг», — он пригнулся и дернул меня за рубаху. Над головой проплыла большая ветка какого-то дерева, — если бы «вдруг». Не вдруг это все! Как травили их! Кто же это может выдержать? Тут с осени лучше в лес не выходи, пули как на войне свистели.

Шел пятый день моего отпуска. Я лежал на сырой простыне, глядя в деревянный потолок. В луче солнца, падающем из окна, маленький паучок тянул свою нить. Вокруг стояла совершенно непривычная тишина. Пожалуй, ее можно было бы назвать абсолютной, если бы не периодическое поскрипывание калитки, качающейся на одной ржавой петле. Калитки, которая уже совершенно ни к чему, потому что забор давно уже распался, и только несколько хворостин торчали, как вешки на болоте. Хозяина я не видел дня три. Слышал только каждое утро урчание «Джипа», а вечером видел пляшущие пятна света фар. Все дни я проводил совершенно одинаково. Просыпался, шел к реке потом заходил в дом хозяина, находил на столе какие-то продукты, потом ел, сидя в давно не кошенной траве, бродил по лесу, вечером валился на пол, подсохшие за день простыни и засыпал. Странно, но все эти ночи мне ничего не снилось. Наступала к какая-то чернота и все.

Так было до сегодняшней ночи. Сегодня мне приснился зверь. Не знаю, что это был за зверь. Когда они еще были на планете, я мало обращал на них внимания.

И вот уже прошло семь лет с того дня, когда звери исчезли, исчезли бесследно разом повсюду. Итак, я не знал, что за зверь мне приснился. Он стоял сильный и красивый возле моего дом Стоял и смотрел в открытую дверь, как я спал. Такой странный сон.

Я лежал, вспоминая все детали сна, а когда открыл глаза — увидел зверя. Потом, он исчез. Чтобы это могло значить? Может быть, я увижу человека, которого не видел много лет, или, может быть хозяин… А что, собственно, хозяин? Какая-то чушь. Начал вспоминать, что писалось в мамином соннике о зверях. Совершенно ясно вспомнил черную обложку в звездах, но что там писалось?..

«Зверь, зверь, — думал я, — что же он может мне предвещать?»

Где-то уже далеко тарахтел «Джип». Я поднялся и вышел из комнаты. Сошел с крыльца, и вдруг внутри что-то замерло. Я еще не понял ничего остановившись у крыльца, начал внимательно осматривать все вокруг и увидел то, что искал. Это был четкий след — след зверя! Именно на этом месте я видел его сегодня во сне. Я осторожно приблизился, как будто это был не след, а сам зверь, огромный, глядящий на меня. Присел, стараясь рассмотреть получше. След был четкий: большая подушка и пять ямок от когтей. Рядом — еще такой же, чуть дольше еще два и еще. Я обшарил и исползал всю поляну — ничего, кроме этих четырех отпечатков.

Весь день я вспоминал историю их исчезновения. Ровно семь лет назад, в июне, они исчезли. Все. Рыбы, птицы, звери. Их не стало даже в зоопарках и цирках. Собственно, по опустевшим клеткам и скотным дворам только и поняли, что произошло. И никаких следов! Как сквозь землю провалились целые стада животных и стаи птиц. А сколько проблем стало перед нами. Нарушилось экологическое равновесие, начали исчезать некоторые виды растений, начались необратимые процессы в морях и океанах. Ученые предсказывают крах планете. А сама загадка исчезновения! Все силы были брошены для того, чтобы найти хоть какие-нибудь следы — безрезультатно. А вот теперь передо мной Это!

К вечеру, как всегда, стало прохладно, выпала роса. Белье на постели превратилось в сырые тряпки, ложиться не хотелось. Я сидел на крыльце и курил. Ночное южное небо было совсем близко. Я ждал Хозяина.

Мне необходимо было кому-то выплеснуть все, что у меня накопилось за день. Наконец «Джип» затарахтел где-то в горах, а еще через несколько минут фары заплясали на ухабистой дороге. Я двинулся навстречу. У ворот «Джип» пронесся в нескольких сантиметрах от меня, обдав струей воздуха, и замер у сарая. В мертвой тишине было слышно, как вода урчит в его железном организме.

— Не спится? — Хозяин выпрыгнул из машины.

— Есть от чего! Хотел вам одну интересную вещь показать, — начал было я, но осекся. Резкий и давно забытый запах ударил мне в нос.

«Господи, да что же это за запах?» — подумал я.

— Что вы хотели мне показать? — Хозяин разгружал «Джип».

И в этот момент меня осенило: «Да это же запах скотины! Запах коров, собак, зверей! Резкий и почти уже забытый запах!» Я повернул назад к своему дому.

— Эй! Что вы хотели мне показать? Куда вы? — Хозяин с ведром стоял у сарая.

— Да я… я… забыл!

— Ну ничего, бывает. Вам воды не принести?

Я к реке сейчас… Вы слышите?

— Нет, нет! Все в порядке! Спасибо… — Я был в странном состоянии.

Ночью я не спал. Было тихо. Пожалуй, даже тише, чем днем. Я слышал, как журчит ручей у каждого знакомого мне камня. Вот он огибает большой, ворчит низким голосом водоворота, спотыкается о маленький, поросший мхом, вот просачивается под стволом упавшего дерева… вдруг хлопок, потом еще. Я сел в постели, прислушался… Это хлопают крылья. Я сидел, не двигаясь, предчувствуя, что это еще не все. Кто-то полетел совсем рядом, потом где-то в горах крикнула птица, потом хрустнула ветка, какой-то шорох, едва слышный, и я увидел зверя! Он сидел у крыльца, глядя в комнату, на меня. Это был вчерашний гость, я не мог ошибиться. Большие грустные глаза. Никогда я не видел таких глаз.

В них было все: и тоска, и мольба, и грусть, и радость, и снова тоска. Не знаю, сколько мы так сидели, глядя друг другу в глаза. Потом я осторожно поднялся, сделал шаг, еще… Теперь взгляд зверя выражал интерес и тревогу. Я приближался к зверю, думая, как бы не вспугнуть его…

Он исчез, растворился! Секунду назад был здесь и все! Я стоял на крыльце и дрожал. Меня колотило от ощущения, что я был на пороге разгадки одной из самых горьких тайн планеты. Вокруг был живой лес, кто-то пронесся у меня над головой, едва не задев крыльями волосы.

«Теперь, главное, определить, не сплю ли я», — вернувшись и дом, я вырезал на двери слово «ЗВЕРЬЕ». Едва успев нацарапать последнюю букву, я почувствовал, как что-то тяжелое обрушилось на голову сзади.

…Реальность начала приходить ко мне розовыми вспышками у глаз и жуткой головной болью. Я лежал на чем-то твердом. С трудом открыл глаза и увидел над собой брешь в прогнившем потолке…

«Так вот в чем дело! — понял я. — Гнилая доска вывалилась из крыши и оглушила меня, когда… Когда?!» Постепенно события ночи всплыли из памяти Я вспомнил, что вырезал слово «ЗВЕРЬ». Попробовал приподняться, и тут же корявая надпись. «ЗВЕРЬ» возникла у меня перед глазами. Значит, все, что происходило со мной сегодня ночью и раньше, все это не сон, не видения, а явь. Значит, где-то здесь, совсем близко, разгадка…

Я спустился к ручью, шишка на голове была внушительной, и холод, конечно, прикладывать было уже поздно, но вода освежила меня. Я намочил, рубашку и пошел к дому Хозяина. К лежащим на столе продуктам не притронулся. Я искал. Если бы меня тогда спросили, что я ищу, вряд ли бы я ответил. Я перерыл все, заглядывал в печку — ничего. Вышел и направился к сараю. На дверях почему-то висел замочек с цифровым шифром. Странно, от кого нужно было запирать этот сарайчик. Попробовал заглянуть в щель между дверью и стеной, обошел вокруг — окна нет, и вдруг вспомнил У меня когда-то был точно такой замок. Надо вспомнить шифр. Шифр… Я вспомнил: 3832. Набрал просто так, чтобы успокоиться. Конечно, никакого эффекта. Машинально покрутил один из барашков, и произошло чудо! Замок распался! Я вошел. Обыкновенный сарай: ножовка, молоток, банка с гвоздями, банка с шурупами, набор отверток, инструменты, запчасти, запах стружек, машинного масла и еще чего-то… отчего засосало под ложечкой. В углу бочка, запах оттуда. Я снял крышку. Мясо! Настоящее мясо! Не то, которым завалены все гастрономы — резина, выкрашенная под мясо в целлофане, нет! Настоящая солонина. Я бросил крышку и выбежал из сарая. Накинул дужку замка на петли, побежал… Наверх! Туда, где еще полчаса назад тарахтел его «Джип», туда, куда он ездит каждый день! Следы хорошо видны! Еще бы! Утром туда, вечером назад! Только жарко, так я давно не бегал. Все время вверх, в луже четкий след протектора — большие квадраты, посередине выемка. Рубашка противно липнет к телу, расстегнул все пуговицы. Бегу минут двадцать, вернее, уже не бегу. Просто иду быстро, нагнувшись почти до земли, хватаясь руками за кусты. Лес становится реже, вышел на плато. Следы ведут прямо к середине его, вот сюда, к этому камню. И все? Как это? Не может быть! Он ведь не летает, этот «Джип».

Огляделся по сторонам. Вот след идет прямо ко мне, четкий, свежий, и пропадает здесь у камня на который я наступил, из-за которого теряю равновесие и падаю, и лечу с него, с этого камня. Лечу? Сколько? Секунду, минуту, день? А это что такое? «Джип»? «Джип», прямо у меня перед глазами… Я лежу на животе, а прямо перед моими глазами машина, которой до того времени, пока я не оступился, не было и в помине! Или он только что подъехал сюда? А где же тогда Хозяин?

Я приподнялся. Солнце странного сиреневатого цвета освещало плато, покрытое высокой голубой травой. По ней огромными стадами бродили звери. Никогда до этой минуты я не видел такого количества зверей.

— Я знал, что вы придете, — Хозяин стоял передо мной с длинным шестом погонщика скота, — я вас не случайно пригласил отдыхать сюда. Тогда на базаре я узнал вас сразу. Видел пару раз на экране, когда гостил в городе у сестры. Нам очень понравилось то, о чем вы говорили и как вы говорили. Тогда на базаре я подумал, может быть, вы сможете убедить их быть внимательными…

— Постойте! Кого их? Где мы?

— Мы в гостях…

— В гостях? У кого?!!

— У зверей, у птиц, у природы..

— Но ведь все звери покинули планету, исчезли…

— Не совсем. Они просто перешли… — он подбирал слова.

— В другое измерение?!!

— Не знаю, как это называется правильно. Но это их мир. Не думайте, что здесь царит полная гармония! Нет, здесь они живут по тем законам которые установила природа. Здесь они борются за существование, здесь сильные убивают слабых, но в их жизнь никто не вмешивается! Они долго ждали, пока мы успокоимся, поймем, что нельзя так… Ни одно из животных не исчезло бесследно, они просто вынуждены были уйти, спасаясь от человека. Но они хотят вернуться, они уже не могут без нас, так же, как мы не можем без них… Вы должны рассказать это всем! Я вас для это сюда и пригласил, вы сможете, я знаю…

Рядом с нами стоял мой ночной гость, и выражение надежды светилось в его грустных глазах.

— Знаете, почему он убежал от вас сегодня ночью? Вы хотели его обмануть.

— Нет! Ни в коем случае! Я просто боялся испугать его…

— Этого вполне достаточно, чтобы ваши глаза выражали хитрость, а это чувство близко к чувствам охотника, идущего на зверя. Они ведь все читают в наших глазах. А мы все можем прочитать в их глазах. Надо только внимательно приглядеться… Мы можем общаться и помогать друг другу…

Он замолчал.

— А вы один здесь? Из нас?

— Нет, конечно, один я просто не справился бы. Уж очень их здесь много. Они сами находят нужных людей, в любом месте на земле, — мы ехали домой, трясясь на проселке. — Они и меня нашли. Стал появляться тот Зверь, которого вы в дели… А потом мы поняли друг друга. Им нужны и лесники, и чабаны, и врачи, они уже привыкли этому…

— А мясо? — Этот вопрос не давал мне покоя весь день. — Я вошел в сарай и увидел там мясо.

— Мясо? Они сами приносят мне, я даже не прошу об этом и никогда не просил.

— Жертвоприношение?

— Называйте, как хотите, но раз они считают, что так надо…

Все оставшиеся дни моего отпуска я провел вместе с Хозяином там… Часто я не возвращался оттуда даже на ночь. Я путешествовал. Звери показывали мне свой мир. Меня возили слоны и мамонты, мне показали исчезнувших с лица земли многие тысячелетия назад динозавров, в тропиках обезьяны срывали для меня кокосовые орехи, приносили бананы, я видел охоту львов и бои самцов антилоп-гну, нам было хорошо всем вместе. Они звали нас, людей, в свой прекрасный мир, предлагали дружбу. Все это я читал в глазах Зверя, который был со мной…

Собирался я недолго. Чемодан за весь отпуск так и остался нераспакованным. Посидели перед дорогой на крыльце. Потом Хозяин поднялся, я бросил вещи в кузов, дом скрылся за деревьями… Хозяин довез меня до автостанции. Оттуда полтора часа автобусом, потом два часа в воздухе, час на такси, и я открываю дверь своей квартиры. На ощупь нахожу кнопку настольной лампы и, не раздеваясь, заказываю билет в столицу.

…Прошло полтора месяца, которые я провел в кабинетах управляющих телекомпаниями, общественных деятелей. Мне мало кто верит. Единственные мои аргументы, кроме уговоров и описания — несколько шкурок, которые мне дал Зверь. Сейчас это целое состояние, и некоторых они убеждают В то же время мне начали мешать. Телефон не умолкал ни днем, ни ночью. Мне подсунули под дверь газетенку какого-то охотничьего общества. На третьей странице я был изображен кабаном, которого травят бравые охотники. Я попросил, чтобы меня ни с кем не соединяли.

Все! Сегодня я договорился о деталях. Им нужны только доказательства. Не мои бесценные шкурки, а Зверь, живой, с которым можно было бы общаться. Зверь, который был со мной там. Я еду.

В самолете у меня оказался очень приятный сосед. Какой-то чиновник, невзрачный на вид, лысеющий и улыбающийся по любому поводу. Он в отпуске, путешествует. Меня узнал сразу, долго расспрашивал, не верил, что такое может быть. Я показал ему шкурки. Долго смотрел на них.

— Знаете, я ведь тоже очень жалею, что их не стало на земле, — сказал он, когда мы прощались в аэропорту, — их надо вернуть, непременно.

Хозяина я увидел сразу. Даже странно, что до сих пор я называю его так, но для меня он навсегда останется Хозяином. Его «Джип» казался грудой металла в лакированном ряду капотов и хрома бамперов. За эти месяцы он осунулся, а глаза казалось, провалились еще глубже.

Мы обнялись.

— Что им еще надо от нас? Они что, не верят что звери есть? Зачем нам надо было бы все это придумывать?!!

Я пожал плечами.

— Им нужны доказательства.

— Какие?!! Это они должны представить им доказательства, должны гарантировать безопасность! Без этого они не вернутся! Что ты решил?

— Я хочу, чтобы ты заснял меня с ним.

— Там?

— Не знаю, где он согласится…

Мы въехали в деревню, когда совсем стемнело. Тишина сдавила нас, и мы молча курили. Когда кто-то из нас затягивался, рыжеватый свет падал на буквы, вырезанные мною в ночь, когда все толь ко начиналось.

Вдруг Хозяин переменился в лице и взял меня за руку:

— Слышишь?!!

Я напряг слух, но, кроме обычного журчания ручья, ничего не услышал.

— Кто-то ходит…

— Ты сильно нервничаешь, — я затушил сигарету о каблук, — все будет в порядке.

— Надеюсь, — он поднялся, кивнул мне и пошел дому.

В эту ночь мы оба не спали. Я это понял, когда увидел Хозяина, сидящего так же, как и я, на крыльце своего дома. Он поднялся и пошел заводить «Джип».

— Ты знаешь, мне впервые не хочется почему-то ехать… — он включил передачу, и машина поползла вверх.

Больше никто из нас не сказал ни слова. Перед нами был камень. Сейчас я вдруг увидел, что он очень мне напоминает Зверя, мягкий изгиб его тела, его глаза… Я увидел его глаза. Он ждал нас, эта встреча для всех нас была почему-то грустной.

— Мне надо, чтобы Хозяин нас снял с тобой. Им нужны доказательства… — я протянул камеру Хозяину и подошел к Зверю, коснулся его теплой шерсти и почувствовал, как напряглись его мышцы.

Застрекотала камера. Зверь собрался в мягкий, шерстяной комок, а затем распрямился, как пружина, пролетев передо мной, потом еще раз и еще, посмотрел на меня, как бы спрашивая:

— Я делаю то, что надо?

Он прыгнул еще раз, но теперь от меня к кустам, затем еще, и еще, оглянулся, и я увидел его глаза, налитые кровью, хищный оскал…

— Стой!!! Он там, я знал!!! Стой!!! — крик Хозяина разорвал тишину, и тут же яркая вспышка и грохот выстрела остановили этот смертельный полет. Зверь рухнул у кустов.

Я бросился бежать к нему и увидел, как мчится туда своими большими шагами Хозяин. Из-за кустов поднялся человек с очень знакомым мне лицом, «Господи! Да это же мой сосед по самолету!» Я вдруг вспомнил отчетливо слова, сказанные им в аэропорту: «Их надо вернуть непременно!» Разве мог я тогда подумать, для чего ему это надо было непременно! Я видел, что он хотел вскинуть ружье, но Хозяин опередил его и ударил камерой в висок. Потом кто-то сбил меня с ног и чье-то горячее дыхание обожгло мне лицо, мимо бежали звери…

Вместо выбывшего из игры…

— Витек! Витек! Быстрый!

Быстров оглянулся и первое, что увидел — табличку с девятым номером в руках Евсеича. Тот держал ее над головой, как будто защищался от слепящего солнца. Потом он эту табличку опустил и поднял другую — с четырнадцатым номером. Эта нехитрая манипуляция и крик со скамейки: «Витек!» означали, что Быстрова заменяют. Что-то рухнуло внутри, и привычная легкость в ногах уступила совершенно непонятному чувству слабости — да нет, не слабости… Может быть усталости? Но и этого Быстров не чувствовал, он пошел к бровке, глядя себе под ноги.

— Значит, приехали, — думал Быстров, — значит, отыгрался…

Привычные крики с трибун «Витек! Молоток! Быстрый — красавец!» не долетали до него, он как-то вдруг отгородился от всего. Крики слились в однообразный, хорошо знакомый Быстрову шум стадиона.

— Значит, все…

Все.

Это слово — ограничивало для Быстрова, кусок жизни. Жизни, известной ему во всех деталях, от утра до вечера, от зимы до зимы. Теперь под ней провели черту, и начиналась другая, новая, совершенно неизвестная Быстрову жизнь. С этой минуты он — Быстров, становится совсем другим человеком, и люди, окружающие его, становятся другими, вернее, он становится таким же, как они — сидящие на трибунах.

Все…

Никто из присутствующих на игре не услыхал этого слова и совсем не из-за шума. Просто это слово не относилось ни к кому, кроме него. Что-то мягкое шлепнулось о грудь Быстрова, и он увидел, как перед ним на дорожку упала его тренировочная куртка.

— Витек, че, поляны не видишь? — кто-то из ребят бросил дежурную фразу. Быстров даже не узнал голоса. Он наклонился, поднял куртку, взял протянутое кем-то полотенце, опустился тяжело на скамейку.

— Молодец, Витек! — тренер похлопал его по плечу, — Устал?

Быстров кивнул. Да, он устал, здорово устал, но не сейчас, не сегодня, не в этой игре.

Он устал…

Ему было тридцать три. Еще три года назад он понял, что это произошло. Он устал идти с сумкой через весь город к стадиону, садиться в автобус, звонить каждый вечер жене с базы, из гостиниц, принимать мячи на грудь, опускать на землю и делать передачи на свободное место, отдыхать перед играми, бить по воротам, ехать мимо заглядывающих в автобус болельщиков, бежать к центру поля, подняв вверх руки, поздравлять ребят с забитыми голами и подставлять специально небритую щеку для поцелуев ребят после забитого гола, или, выходить из раздевалки, отыскивать глазами жену на трибунах, заполненных людьми, и еще многое, многое другое. Да, он устал, он чувствовал это последние три года каждый день, он валился с ног, думал об этом моменте и мечтал, чтобы он скорее наступил, день, который подведет черту под этой его жизнью.

Да, он устал, но сейчас, когда вдруг увидел табличку со своим номером над головой у Евсеича понял, что сил у него как никогда много, что их некуда девать, что он может целыми днями тренироваться, бить по воротам, укреплять мышцы живота, скучать на базе, подниматься с полной сумкой по трапу самолета, бегать в сорокаградусную жару, у него полно еще сил.

Но…

Просто он дал себе слово. Он решил: в тот момент, когда тренер заменит его без видимых причин, — он уйдет. Но, может быть, тренер просто хочет дать ему отдохнуть? Нет, сейчас такой надежды не оставалось. Игра у команды не клеилась, и виноват в этом был Быстров, во всяком случае, так решил тренер, иначе бы он не заменил его. Надо было вводить свежие силы, и тренер сделал это. Быстров дал себе слово, и вот теперь надо его держать. Правда, никто об этом уговоре с самим собой не знал, даже жена. Быстр знал, что она сидит где-то в тридцатом секторе и чувствует, что с ним что-то происходит. Она всегда и все все чувствует. Однажды он получил травму — пустяковую, но месяц не играл. В тот день позвонил жене. Первое, что она сказала:

— Что случилось, Витя?

И говорил-то Быстров обычным голосом, но она почувствовала.

Лена давно говорила мужу, что пора заканчивать, что он уже не мальчик и хватит гонять мяч, что пора подумать о будущем. Еще она говорила, что всегда лучше уйти самому, а не ждать, пока тебе покажут на дверь. Глупо было думать, что с Быстровым этого никогда не случится. И хотя он был последним из той команды, что неожиданно для всех, сокрушая на своем пути самых признанных дошла до финала кубка страны и победила, думать, что он вечен, Быстров не мог. Еще никто ни разу не заикнулся в разговоре с Виктором о его уходе, Да, у него не было уже такой скорости, как у молодых, да, к концу игры он уставал больше других, но, даже еле передвигаясь по полю, он мог отдать такой пас, после которого не забить было просто невозможно. Он все чаще вспоминал старую охотничью собаку, что жила у них в доме, которая от старости уже еле ходила, но стоило ей попасть в поле и услышать шум выстрелов, как она становилась молодой и «работала», не зная усталости. Часто, проходя мимо стадиона, он видел как в огороженном сетками квадрате играли в футбол «бывшие». Они бегали и кричали, как мальчишки. Какие-то вечные болельщики стояли вокруг и сочувственно качали головами, улыбались, вспоминая свою молодость и молодость своих кумиров, гоняющих пятнистый мяч в отгороженной сетками клетке.

— Нет, туда я не пойду, — думал он. — Завяжу так крепко, чтобы и не вспоминать. Буду бегать по утрам в парке.

Но уже сейчас, сидя на скамейке, мысль о площадке, промелькнувшую в голове, Быстров не отогнал. Наоборот, начал вспоминать какие-то детали, смешные моменты, лица ребят. Что будет Быстров не знал, как не знал, что скажет тренеру, ребятам в команде. Он не знал, как они все отнесутся к этому решению, надеялся в глубине души, что будут уговаривать остаться. Пожалуй двое точно будут рады этому решению. Лена и этот паренек, выбежавший на поле под четырнадцатым номером. Выбежал, не глядя по сторонам, как будто привык так выбегать на поле под увеличительное стекло пятнадцати тысяч глаз где каждое удачное движение вызывает крики восторга и аплодисменты, а неудачное — свист и оскорбления.

Какое-то странное и очень знакомое чувство испытал вдруг Виктор. Очень знакомое…

Когда же это было? Да, да… Весна девятого класса. Он тогда еще занимался боксом. Занимался потому, что так хотел отец. Сам Быстров был равнодушен к этому виду спорта. Он ходил на тренировки из чувства долга перед отцом. Отец когда-то здорово боксировал, теперь судил крупные соревнования и хотел, чтобы Виктор принял от него эстафету. Виктор ходил в зал «Динамо», ездил на соревнования, даже занимал высокие места, но был странно холоден ко всему. Ничто не порождало в нем страсти, похожей на ту, которую вызывал самый обычный резиновый мяч, что гоняли мальчишки на школьных переменках.

Сколько Быстров себя помнил, он всегда был рядом с мячом. И во дворе… В доме, где ж Витя, в разных подъездах обитали два бывших футболиста. Когда-то они играли в местной команде.

Дядя Володя и дядя Женя.

Иногда, возвращаясь домой слегка «навеселе» они втравливались в мальчишеский уличный футбол и азартно гоняли красный пупырчатый мяч между железными облезлыми воротами и двумя кирпичами. Мальчишки демонстрировали «чудеса техники», лезли вон из кожи, бросались на асфальт, как будто это была перина. Витя успевал всюду. Отдавал пас дяде Володе, бросался в ноги дяде Жене, бил «пеналь» и забивал, забивал, забивал. Потом, когда становилось совсем темно оба бывших футболиста стояли у ворот, поставив ноги кто мяч, а кто на ногу приятеля, потому что оба хотели коснуться лишний раз мяча, как своего прошлого, вытирали рукавами рубах пот, одобрительно качали головами и убеждали друг друга в одном и том же:

— Ну, Витек в порядке… В порядке Витек! И пасик, и удар… — говорили они с футбольно-московским акцентом. Витя помнил их еще на футбольном поле. И там, и в жизни они были разными. Дядя Володя — худой, верткий, а дядя Женя — полный, застревающий в разных местах. Вот и во дворе дядя Женя застревал чаще своего приятеля. Он никогда не проходил мимо гоняющих мяч пацанов, чтобы хоть раз не ударить по мячу.

— Ну-ка, ну-ка, Витек, пасик… В порядке! — он одобрительно кивал головой, получив мяч от Вити. — Счас я его в девяточку… Оп-па… — И мяч, взвившись летел в девятку. Один раз дядя Женя не рассчитал и угодил мячом в верхний угол окна одного из соседей. Ребята были в восторге.

— Вот так… — сказал дядя Женя и небрежной футбольной походкой двинулся к своему подъезду, где и скрылся, как в раздевалке в перерыве между таймами. Он работал мастером, в его подчинении были и пивные, и винные, и безобидные автоматы газированной воды. Иногда Витьке Быстрову везло, он натыкался на дядю Женю «при исполнении» и пил бесплатно газировку до одури.

Дядя Володя был директором какого-то магазина. Одевался он шикарно, был блондином, пел лирическим тенором и нравился абсолютно всем. В дворовый футбол играл редко, да и любой бы берег такие модные туфельки с острыми носками. С работы он возвращался поздно и всегда нес под мышкой загадочные свертки. От него пахло рыбой и совершенно незнакомым одеколоном. Это был и не «Шипр» и, конечно, не «тройной», которым несло от дяди Феди.

Дядя Федя не был футболистом, но тоже был личностью известной. Он жил в коммунальной квартире, и стриг нашу футбольную команду. Не дворовую, а городскую. Кумиры тысяч пацанов и взрослых доверяли Витькиному соседу свои драгоценные волосы и идеальные проборы. От дяди Феди и его сына Аркаши Витька узнавал самые последние новости о команде и обо всем, что с ней связано. О том, кто получил травму, о том что, шофер командного автобуса раздавил курицу по дороге на стадион и поэтому они проиграли, о том, какая нога сильнее у центрального нападающего. Дядя Федя был в приятельских отношениях и с друзьями-футболистами, живущими по соседству. Он называл их на ты, ходил в гости, распевал с ними песни, всегда перевирая слова.

Мама дяди Феди каждый вечер жарила семечки.

— Странно, — думал Быстров, обтирая лицо полотенцем. — Воспоминания находятся в клубке. Потяни ниточку, и он начнет разматываться.

Он вдруг вспомнил себя, поднимающегося на второй этаж, где покупал семечки у мамы дяди Феди. Потом он бежал что было духу на стадион, пробирался через дыру в заборе и ждал, когда из тупорылого автобуса появятся игроки. Ровно за час до начала игры ворота открывались, въезжал автобус, а еще через минуту показывались они. Они выпрыгивали из автобуса с небольшими чемоданчиками, где была уложена форма, удивительно похожие друг на друга: с одинаковыми прическами, кривыми ногами, даже в одинаковых туфлях.

А потом начиналась игра.

Витька видел дядю Федю, наблюдавшего за игрой из автобуса, на котором проникал на стадион вместе с командой, щелкал семечки, купленные у его мамы, болел за своих и мечтал… Мечтал о том, что и он когда-нибудь будет выбегать на зеленое поле этого маленького стадиона, где все знали друг друга, знали, кто на каком месте сидит. Поле было рядом. Казалось, протяни руку и можно похлопать по спине любого из игроков. Вот, например, Скрипач…

Он был любимцем трибун, и, когда в начале игры тренер не ставил его в состав, а сажал на скамейку рядом с полем, трибуны начинали скандировать:

— Скрипача! Скри-па-ча! Скри-па-ча!

И не было такого случая, чтобы тренер не выполнил требование болельщиков. Скрипач выбегал в накрахмаленных трусах, подвернутых как-то по-особому, в аккуратно подвязанных гетрах — так, чтобы полоска одной ноге находилась точно напротив такой же полоски на другой, с безупречным пробором, проложенным тем же дядей Федей. Трибуны ликовали.

Потом дыру в заборе заложили, и Витьке вместе с ребятами пришлось искать другие пути проникновения на стадион. Их оказалось два. Первый — просить идущего одинокого мужчину: «дядя проведи», второй — собирать по десять копеек со всех, покупать один взрослый билет на семерых и входить на стадион полноправными зрителями. Правда, несмотря на то, что в билете было указано место, все отправлялись смотреть игру на детскую трибуну.

Тогда была такая трибуна. За воротами, под табло. На нем такие же мальчишки, как Витька, навешивали большие круги с цифрами счета. «Дяденьки» тоже никогда не отказывали в просьбе и проводили, Они держали мальчишек за плечи и вели впереди себя, как своих сыновей. Контролеры тщательно отрывали контроль, звучала музыка. На стадионе перед гипсовой статуей футболиста «дяденьки» снимали загорелые руки с плеч, улыбались и говорили:

— Смотри, сынок, хорошенько болей за наших!

Сейчас Быстрову казалось, что все болельщики были похожи друг на друга. Он отлично помнил их улыбающиеся лица. Вернее, одно лицо тысячи «дяденек». И футбол того времени запомнился Быстрову улыбающимся, праздничным, с трепещущими флагами. И он видел себя на этом празднике в коротких парусиновых штанишках, зачарованно глядящим на людей, творящих этот праздник.

Как-то осенью к ним в класс пришел один из игроков городской команды. Один из кумиров. Витя сразу узнал его. Это был вратарь. Теперь уже бывший вратарь, — дядя Федя сообщил эту новость во дворе. Совсем еще недавно Витя видел как тот бросался в ноги нападающим, отбивал самые «мертвые» мячи, кричал на весь стадион: «Я!!!», когда шел на мяч в борьбу, видел, как он поправлял засаленную кепку, руководил защитниками. А когда наши атаковали, он выходил почти к центральному кругу и тогда из разных секторов совершенно одинаковые голоса требовали:

— Моня, в будку!

Что-то обидное было в этих словах, но и что-то теплое, как будто близкие люди подшучивали друг над другом. О вратаре ходили легенды, мальчишки в курилках с круглыми от восторга глазами пересказывали их:

— Три ребра сломанных, обе ключицы, сотрясение мозга, аппендицит, а он в воротах, потому что надежда только на него…

И вот этот человек стоит в Витькином классе и спокойным голосом говорит:

— Ребята, кто хочет заниматься футболом в нашей спортивной школе, завтра в четыре с формой приходите на стадион «Авангард».

И все мальчишки, открыв рты, глазели на него и думали, что теперь будет, когда его место в воротах займет другой? И что теперь уже надеяться больше не на кого.

Витя уже два месяца занимался футболом, с каждым днем отец хоть и молчал, но был все больше и больше «против». Сын скорее понимал и чувствовал, чем видел хоть какие-нибудь проявления недовольства. Наоборот, отец говорил:

— Занимайся чем хочешь! — но между строк звучало занимайся чем хочешь, но бокс — это единственный мужской вид спорта, и я хочу, чтобы мой сын был боксером.

Виктор пошел в секцию бокса.

Сам пошел, обреченно. Он был прилично подготовлен отцом, знал все азы. И в первом же бою с таким же новичком оказался сильнее на голову. Эта победа не принесла ему радости даже близкой к той, которую он испытывал, вгоняя дырявый мяч в промежуток между двумя камнями. Но Виктор упорно ходил в секцию бокса, зная, что отцу от этого дышится легче.

И вот весна девятого класса.

Витя влюбился. Это должно было когда-то произойти, и это произошло. Как-то неожиданно, как бывает в эту пору. На ровном месте. Просто они танцевали вместе на школьном вечере. Каждый вечер Витя шел с тренировки мимо ее дома. Тащил за спиной замшевую сумку с перчатками, высокими, из тонкой кожи боксерскими ботинками и надеялся увидеть ее еще раз в окне. Иногда она выходила, и они шли к его дому вместе, потом возвращались, потом опять шли и так до бесконечности.

Старая история.

И вот, наконец, Быстров наткнулся в памяти на то обстоятельство, которое породило чувство заполнившее его теперь на скамейке запасных. Тогда он готовился к каким-то соревнованиям. Его включили в сборную, освободили от занятий в школе, увезли на сборы в небольшой городок, находящийся в тридцати километрах от его с Наташей города, от их улиц, от их скамейки, от ежедневной дороги. Но каждый вечер, покинув гостиницу под самым невероятным предлогом, Витя садился на рейсовый автобус и в нем медленно приближался к Наташе. В один из таких дней они попали под ливень. Долго ходили по щиколотку в воде, потому что город превратился в сплошную реку, потом стояли в Наташином подъезде, а потом он шлепал по лужам к автостанцию чтобы до двенадцати попасть в гостиницу. Утром он не мог разговаривать. Ему казалось, что огромные сливы застряли в горле, и, как он ни хотел и ни старался, не мог их проглотить. Врач сказал, что ни о каких соревнованиях не может быть и речи. И вот тогда Витя впервые захотел выйти на ринг, захотел этого больше всего на свете. Он лечился, внушал, что с каждой минутой принятой таблеткой чувствует себя лучше, сбивал температуру и с каждой секундой все отчетливее понимал, что эти соревнования — главные в жизни.

Он добился своего.

Отец ехал на эти соревнования, как судья. Каждый вечер он измерял сыну температуру и весело и удивленно говорил:

— Нормальная!?

Он не знал, что сын, дождавшись пока ртуть доберется до тридцатишестиградусной отметки, подталкивал градусник глубже и держал его на холостом ходу.

Вся эта длинная цепочка чувств сейчас выстроилась и замкнулась. Тогда он первый раз в жизни осознал: только теряя что-то, понимаешь его настоящую цену. Но ведь и сейчас Быстров мог так же отодвинуть свое слово и подержать его на «холостом ходу», как градусник. Он видел, как четырнадцатый номер бежал по полю, делал его, Быстрова, шаги, его удары, передачи, все, что должен был делать в это время на поле сам Быстров.

Это было в десятом классе…

Витя играл за сборную школы. Уже прошло два месяца с того дня, когда он получил травму. Рука распухла, боксировать он не мог. Он снова играл в футбол. Все получалось у него в тот день. Так часто бывает, казалось, что не только человек соскучился по мячу, но и мяч по человеку. Мяч был послушный, он стелился под ногой, подлетал на нужную высоту, опускался именно там, куда посылал его Виктор, проскакивал между ног соперников.

— Быстров! Витя! — Владимир Сергеевич — учитель физкультуры — махал ему с трибуны, когда после свистка ребята пошли к крану — утолить жажду и обмыться: — Давай сюда!

Витя побежал вверх по ступенькам.

— Познакомься — Александр Федорович Кедров — старший тренер…

Витя кивнул, конечно, он знал старшего тренера команды.

— Ты, говорят, боксер? — спросил Кедров.

Что еще говорил в тот день тренер, Быстров помнил и сейчас, когда глядел вслед бегущему по полю пареньку с четырнадцатым номером на футболке.

Тренер предложил ему поиграть за дублирующий состав.

Отец бросил ложку, встал из-за стола:

— Будешь с перебитыми ногами ходить! — сказал он, потом добавил — Дурбалай… Головою мяч ударит, а потом башка не варит… — он говорил еще что-то очень обидное, но Витя не обижался, молча ел борщ. Каким-то непостижимым образом, когда Витя совсем этого уже не ждал, исполнилась его самая заветная мечта. Его брали в команду.

В команду…

Еще через год Витя принес домой небольшую книжку. В ней на двадцать восьмой странице была его фотография. Справа от нее в столбик было писано:

«Быстров Виктор Анатольевич, год рождения 1950, рост 180 см, вес 76 кг, в команде с…».

Мать обрадовалась, поцеловала Виктора, отец на секунду отложил газету, взглянул в книжку, буркнул:

— Двадцать два дурака один мяч гоняют… — снова закрылся газетой. Будущее, которое он построил для Виктора, окончательно рухнуло.

Виктор помнил первый год в команде. Каждую тренировку, каждый удар по мячу, каждую игру за дубль. Он старался быть всюду, быть первым и походить на Захара…

Захар.

Он был авторитетом в команде. Старше всех опытнее, артист на поле. Все помнили, что до конца ему осталось немного, но никто не хотел, чтобы Захар уходил. Когда он не мог выйти на поле команда была неузнаваема. Как будто из бумажной модели убирали каркас. Начинали заваливаться детали, нарушались линии, исчезала форма. Вот как бывало, когда на поле не было Захара.

Виктор ходил за ним но пятам, слизывал его привычки, перенимал манеру носить сумку, говорить, бегать. Был счастлив когда на тренировке Захар вдруг хвалил его, да что там хвалил, когда просто замечал, кричал что-то вроде:

— Ничего, сынок, похоже на правду! — Или, обычное для футболистов: — Ну, красавец…

Но бывало — Витя хотел отличиться, дать длинный пас, а мяч летел куда-то в сторону. Тогда тот же Захар под общий хохот кричал:

— Ну что, салажонок, на сучок попало? Вечером обстрогай!

Витя не мог обижаться на своего кумира. И когда однажды старший тренер сказал:

— Раздевайся, заменишь Захара, — что-то оборвалось в душе у Виктора.

Еще после игры дубля тренер предупредил его, что завтра он будет в запасе. Всю ночь Виктор не сомкнул глаз. Вспоминал, мечтал, фантазировал. Сердце мешало заснуть ему в эту ночь. Он тут же просыпался от толчков, если даже на секунду закрывал глаза. Ему казалось, что он забивает решающие Голы, бьет через себя в падении, спасает ворота своей команды от гола, только одного он не мог себе представить, что тренер скажет ему:

— Раздевайся, заменишь Захара.

Выход на поле казался Быстрову предательством по отношению к человеку, на которого он мечтал быть похожим. Игра подходила к концу, и Виктор устал ждать, когда тренер произнес эту фразу, Виктор думал, что уже не выйдет на поле в этой игре, и вот на тебе, Быстров побежал разминаться, а Евсеич, сидящий рядом с командой спросил:

— Кого?

Тот самый Евсеич, который семнадцать лет спустя поднимает табличку с девятым номером, табличку, способную отрезать прошлое, Евсеич, почти не изменившийся за эти годы, разве что осунувшийся от того, что пережил столько жизней и суде этом стадионе. Виктор не ответил ему тогда, а побежал к бровке. Еще через минуту мимо него прошел под нечеловеческий рев стадиона Захар и подмигнул:

— Давай, сынок, сучки обрезал?

Виктор выскочил на поле. Метался по краю в поисках мяча, смещался в центр, но партнеры как будто не видели его. Конечно, он ведь заменил Захара. Виктор побежал к воротам. Подавали угловой. Мяч принял соперник, прямо перед ним. Рыжий парень, наверное, года на два старше Виктора. Парень замахнулся для удара, а Виктор, подстегиваемый криками ребят «Встречай!», пошел на мяч и подставил ногу.

Все…

Тогда это слово тоже стучало в висках. Стучало, когда его несли с поля на носилках «скорой», когда накладывали в больнице гипс. Он помнил лицо этого рыжего парня, а потом яркая вспышка, как в свежевыбеленной комнате от двухсотсвечевой лампочки, и номер на спине, который, казалось, горел, когда Виктор выбегал на поле, погас от этой вспышки. Потом больница, запах, им он пропитался насквозь, его нога, как будто чужая висящая на конструкции, похожей на детский подъемный кран, потом костыли, зима, опять весна и все, все с самого начала… Сегодня он добрался до конца. Добрался через знакомую ему по другим славу, которую на себе он ощущал, как вещь, через почитание фанатов, среди которых были и дети, и совсем взрослые, и мужчины, и женщины. Одни предлагали достать вещи, другие — билеты, третьи — продукты и все, что угодно. Он добрался конца через сотни игр, где он блистал, и через совсем ужасные, когда покидал поле под свист, через уколы новокаина, через постоянные крики неизвестного мужика: «Быстрый — чаловек!», именно «ча», он кричал «ча-ло-век», через сотни стадионов, мимо людей, узнающих его на улицах и в автобусах, мимо чьей-то устроенной жизни, мимо, сквозь, через…

Все это спрессовалось в жизнь, которую «прожить — не поле перейти», а она оказалась действительно полем, зеленым, лежащим от ворот до ворот. И прошел он ее одним мощным ударом, как мяч выбил — от ворот — до ворот. Вот входные, которые закрылись для него, а вот и выходные, где топчется Захар, спрашивая у идущих мимо людей:

— Ты помнишь меня? Я — Захар! Я — Алексей Захарченко! Я играл здесь…

И те, и эти ворота открылись и закрылись для Быстрова поднятием деревянной таблички с девятым номером. Закрылись, как однажды двери его холостяцкой квартиры. Все это прошло, проехало, завершилось, и отчеркнуто уже толстой линией мягкого чертежного карандаша.

Все…

В этом слове уместились для Виктора все его воспоминания, пролетевшие за время, пока он опустился на скамейку, взял полотенце, а диктор начал сообщать на весь стадион то, что решил три года назад Виктор Быстров, решил сам, но диктор неизвестно откуда догадался об этом.

Вот он говорит мрачно и весело одновременно:

— Вместо выбывшего из игры…

Рыбный день

(Повесть)

Все началось с того, что ко мне зачастил Генка…

…Мы жили когда-то рядом. Их дом — старинный, солидный, с лепными балконами — не то, что наш — ничего лишнего: красные квадраты окон, красные решетки балконов. Генка приходил в наш двор играть в футбол. Играл он плохо. Чаще попадал по ногам, чем по мячу. Его брали в команду для устрашения и еще за то, что его мать нашивала на наши тусклые майки одинаковые буковки «Т» — «Торпедо».

Наш двор.

У каждого есть свой двор. Мой двор казался мне тогда огромным букетом цветов. Его дурманящий аромат настолько въелся в мою память, что я иногда явственно чувствую его и теперь.

По вечерам, когда футбольные страсти утихали, жильцы высыпали с ведрами поливать грядки. И мы, еще не остывшие после игры, носились по двору, разрываясь пополам под тяжестью двух ведер. А когда становилось совсем темно, на скамейку усаживались двое с аккордеоном и гитарой и пели, как по радио. Жильцы открывали окна под переборы гитары, выходили на балконы, слушая трофейный аккордеон, и вечера были длинные и тихие.

Телевизоров у нас тогда не было. Ни одного.

Потом мы шли в школу. С огромными букетами цветов. Кололась щетинистая форма, колотилось сердце, как во время футбола. Мы старались не отставать от взрослых мальчишек, уже забывших о том, что пять лет назад они шли точно с такими же букетами, как и мы.

Постепенно я вырос из формы, перестал гонять на переменах в футбол, начал писать глупые записки одноклассницам, одним словом, — повзрослел. В доме у каждой семьи теперь был свой телевизор, и никто не выходил по вечерам с аккордеоном и гитарой, а в окна выглядывали только когда кто-то кричал, что опять под его балконом поставили машину.

Тогда в нашем доме никто не умирал…

В девятом классе я сделал свою первую электрогитару. Вырезал сапожным ножом из куска пенопласта. Она была очень похожа на настоящую, если на нее смотреть издали, вблизи же, сбоку она больше напоминала лук, только с шестью жилами тетивы вместо одной.

Такой автоматический шестизарядный лук.

Играть на такой гитаре не было никакой возможности, но мы играли. Одноклассницы смотрели на нас такими глазами, будто это были не мы, а четверо идолов из Ливерпуля, и теперь уже они нам писали глупые записки. Мы летели на гребне докатившейся до нас волны грохотавшего где-то далеко урагана по имени Битломания. Мы пытались отпустить волосы, а родители и учителя безжалостно стригли наши желания. Но мы пели. Пели на всех школьных вечерах.

«Закрой глаза, и я поцелую тебя…».

А потом все вдруг закончилось. Чихали тарелки духового оркестра, когда нам выдавали аттестаты, плакали мама и сестра в полупустом зале какого-то клуба, мы повзрослели и целовали дождливым утром после выпускной ночи одноклассниц и губы.

Дождь в дорогу — хорошая примета.

Я двигался прямо. Передо мной были дубовые двери института. Меня знали там. Еще учась в школе, я выступал за их команду борцов и пел в институтской самодеятельности. Вообще, по словам тренера, у меня, как у борца классического стиля, были перспективы на будущее. Я резко подворачивал бедро, хорошо «мостил» и проходил в корпус. Мне надо было выбирать — между музыкой и спортом. В институте я выбрал спорт, хотя пел на всех курсовых вечерах. Мы учились одной большой командой, вместе тренировались, вместе ездили на сборы, только у меня была еще… Люда.

Мы столкнулись с ней в дверях аудитории. Я искал преподавателя, чтобы отдать освобождение — ехал на очередные сборы.

— Я преподаватель.

— Вы?…

— Когда вернетесь, найдете меня и ответите…

— За все?

Она улыбнулась. Волосы в узле на затылке, от этого видны ее широкие скулы и огромные глаза. Кажется, светлые. Нет, я не помню цвет ее глаз. Грустные, когда я уходил, счастливые, когда мы были вдвоем.

— Мне стыдно за тебя. Ты совсем не знаешь мышц спины! Как ты будешь отвечать на экзамене?

Она всегда ждала меня за дверью, и когда я выходил — видел ее, уходящую по коридору.

Я приехал и нашел ее. Она сидела на кафедре одна.

— Ну что, вы вернулись? Как успехи? Наш институт может вами гордиться?

— Может.

— Вы очень самоуверенны для первокурсника.

— Это от смущения…

— Неужели вам знакомо такое чувство?

Я вспомнил, у нее черные глаза. Такие черные, что зрачков не было видно.

Мне потом много говорили о ней. Говорили, что она только и подыскивает такого дурачка, как я, чтобы захомутать его.

Говорили, что ей все равно кто, лишь бы уже выйти замуж наконец, и что таких сосунков, как я, у нее пруд пруди. Все первокурсники влюбляются в нее, потому что она кому угодно запудрит мозги.

Я кивал и никому не верил.

Может быть, она и хотела выйти замуж за студента, и за меня, может быть, тоже. Но не просто так. И «пудрить мозги» она никому не собиралась. Иногда она вела себя, как школьница.

— Я украла твою фотографию со стенда. Вырезала бритвой…

Не люблю фотографироваться.

У меня нет ни единой фотографии. Только в документах.

— Теперь у меня дома всегда будешь ты. Я буду видеть тебя, когда захочу…

Недавно Люда вышла замуж. За студента.

С распределением никаких проблем не было. Я тогда был в прекрасной форме, и в деканате лежал вызов одного солидного общества, нуждающегося в моих бросках через грудь. Тогда я уже не собирался становиться профессионалом, но и мотать к черту на кулички молодым специалистом не хотелось. Тогда не хотелось.

Я боялся оторваться от асфальта. Боялся разбежаться и прыгнуть. Я решил шагать на месте. Три года. По распределению. По брони.

— Ша-а-гом… Марш!

Раз, два… Раз, два… Понедельник, среда, пятница — с шести до девяти тренировки в зале, вторник, четверг — кроссы, суббота — бассейн. Пятого числа в бухгалтерию. Зарплата молодому специалисту. Выдает молодой кассир. Улыбается… Весной турнир городов в Узбекистане, летом — первенство центрального совета, осенью — республика, область. Успехи? Как всегда. В числе кандидатов в сборную…

Раз. Два, три…

Год. Два, три…

— Пора подумать о будущем, — это мне сказала Люда.

Были какие-то соревнования в зале нашего института. Я лежал на матах. У меня не было сил Я проигрывал до последней секунды. Потом положил его. Резко подвернул бедро.

— Может быть, поступишь к нам в аспирантуру? К тебе хорошо относятся, я помогу…

Прошло три года. Студент ждал ее у дверей. Волосы в узле, скулы, глаза грустные, будто бы я уходил. Я не мог отдышаться. Я выигрывал в последний раз, резко подвернув бедро. Я дожимал его, напрягая все силы. Рефери свистнул, а я не отпускал. Потом гонг, и он заплакал. Оставалась секунда.

— Ты подумаешь? Нельзя же всю жизнь бороться.

— Подумаю.

Я решил. Все! Конец! Финита! Пропустите оркестр! Да, это они. Да, наглые, красные рожи. Да, они иногда играют на похоронах, но и на свадьбах тоже. Ноты раскройте! Знаете наизусть? Ну, поехали!

Бум! На! В си-бемоль мажоре…

Друзья, подойдите ближе к прощающемуся! Плечи ближе! Плечи… Сейчас я влезу, и можно выносить. Да-да, сюда, направо, из большого спорта. Осторожно о косяк! Цветы и подарки сюда, к ногам, адреса — матери и отцу, им будет приятно почитать, как уважали их сына. Почему ноги оказались впереди? Голову, голову… И о косяк! Я уже второй раз говорю…

— Люда, ты как здесь оказалась? Пропустите ее! Она родственница прощающегося, родственница, вам говорят! Я любил ее!

— Не обращай внимания. Я приветствую широкие массы, пришедшие проводить меня из большого спорта… Люда…

— Что ты решил?

— Подожди, сейчас пройдет этот оркестр, и мы поговорим, я ничего не слышу…

Трубач старается, он не совсем нормальный. У него пластинка в голове после травмы. Такая костяная пластинка, как заплатка. В голове…

Все ушли. Цветы валяются на земле. Растоптанные, как после похорон.

— Так что ты решил?

Я решил. Я решил изменить тональность. Взять на тон выше. До мажор…

…Я уже говорил: все началось с того, что ко мне зачастил Генка. Мы не виделись с ним лет пять. Генка был заджинсованный и веселый.

— Ты должен петь и играть, а не мучить себя и пацанов. И ходить ты должен не по тому ковру!

На меня вдруг дохнул ветер из нашего цветущего двора. Я почувствовал острый запах лака, которым я покрывал свою первую пенопластовую гитару.

— Ну, ты вспомни институт? А? До мажор! «У нас в гитарах динамит!..». Да с твоим тембром нас будут на руках носить! Скажи, что ты теряешь в этом зале, кроме собственного веса и пары чучел из ваты? Эстрада — это же живые люди. А в борьбе ты полжизни возишься с ватными куклами!

Полгода Генка заходил ко мне в зал, и мы брели с ним по пустому городу к магазину «Соки — воды», оттуда к остановке моего троллейбуса, и все время он не давал мне рта раскрыть.

— Гастроли! По городам и селам с песней веселой! Поклонницы, они никого не оставляют равнодушным! И вообще: слава, успех. Ну кто тебя знает как борца? Кто? Тетя Паша, потому что греет воду в вашей душевой.

— Но мне ведь двадцать два, почти двадцать три, и я все должен бросить? Ради чего?

— Не мели чепухи! Завязывай и не думай. Стать преподавателем физкультуры в школе ты всегда успеешь. Ну что?

Я решился. Не знаю почему. Но я пригласил оркестр.

Буб, буб — бил большой барабан, и ца, ца-а — тарелки. Звенели.

Почему? Я часто задаю себе этот вопрос в последнее время. Почему я это сделал? Захотелось вернуться назад, в прошлое? Стать школьником?

Вырезать гитару из пенопласта, покрыть черным вонючим лаком.

Мы ехали в такси. Куда-то на окраину. Кривые улочки, мощенные булыжником. Генка сидел впереди и, перевалившись через спинку, рисовал картины будущего. Краски выбирал розовые и голубые. Получалось красиво, но очень приторно, похоже на глиняных кошек-копилок с рынка.

Я почти не слушал.

— Вот здесь, шеф, — Генка протянул деньги. Карета прошлого зажгла зеленый огонек и укатила. Мы стояли перед огромным сараем. В дверную щель пробивался свет.

— Пошли? — Генка открыл дверь.

Мы стояли на сцене. В глубине желтели стандартные кресла, а возле нас высились ящики с аппаратурой. Свисали провода, пахло канифолью. В зале, в первом ряду трое ребят что-то мурлыкали под гитару. Еще один паял на сцене провода, а когда делал шаг, наступал стоптанными туфлями на широченные штанины джинсов. Ребята были молодые и длинноволосые.

— Это он? — спросил прыщавый рыженький паренек, обращаясь к Генке.

— Он, — ответил я.

Будущие коллеги хрюкнули.

— Тогда, может быть, начнем? — это уже сказал брюнет, старавшийся все время дотянуть свои кудри до рта.

— Может быть, сначала познакомимся? — предложил я.

— Ты спой, может, и знакомиться не надо будет, — сказал длинный худой парень, на вид старше всех. При желании я мог просто переломить его о колено. Он, видимо, понял это и буркнул:

— Меня все здесь зовут Шефом.

— Кырла. Кыр-ла, — повторил по слогам свое странное прозвище ширококостный блондин с остановившимся взглядом и взял в руки гитару, Шеф устроился у открытой пасти обшарпанного фоно, Генка сел за барабаны, я подошел к хромированной стойке с микрофоном.

— Только не хватай его губами! — крикнул паяющий человек. Может долбануть!

— Так что играть будем, пан спортсмен? — Шеф повернулся ко мне на вращающемся табурете.

— Давай чего-нибудь из Антонова, — предложил Генка.

— В фа мажоре, по фирме? — спросил Шеф и взял аккорд. По выстроившимся в ряд молоточкам пробежала нервная волна. Я кивнул.

Но лучше бы было в до мажоре.

Я пел. Про вчерашний день. Про чужой вчерашний день. Для меня это было символично. В припеве мне подпевал Кырла. Я слышал, что получалось неплохо. Только в конце я увлекся и не уследил за микрофоном. Как и было обещано, он меня «долбанул», и прилично, я чуть было не выпустил его из рук.

— Ты поосторожней с ним, — сказал Шеф, — денег не хватит расплатиться.

Я допел балладу, а когда последнее «у-у-у» сделал с битловской интонацией, Шеф подошел мне.

— Теперь можно и познакомиться — Саша, — он протянул мне свою куриную лапу.

— Армен, — кивнул мне второй гитарист и потянул свои кудри в привычном направлении. Прыщавого паренька звали Юрой.

— А это Маэстро, — сказал Шеф, — на имя он все равно не отзывается. Все, что ты видишь на сцене, сделал этот народный умелец.

— Без единого гвоздя, топором! — сказал Маэстро и отвесил поклон.

Аромат цветов нашего двора вперемешку с едким запахом лака наполнил сцену.

— Может, ты хочешь послушать, на что мы способны? — спросил Шеф, когда церемония знакомства подошла к концу.

Я не возражал.

— Тогда валяй сюда! — крикнул мне Маэстро, — там обалдеешь с непривычки.

Спускаясь в зал, я увидел сидящих в последнем ряду двух поклонниц этого ансамбля. Они говорили без умолку и что-то жевали. Вид их максимально приближался к эстрадному. Выщипанные брови, атласные косынки, яркие губы. Я опустился на изрезанный перочинным ножом стул.

Они заиграли.

Я терпеливо ждал. Было очень громко и непонятно на каком языке. Мои познания в популярной музыке остановились в начале семидесятых.

— Хард рок, — говорил Маэстро, причмокивая языком, и подмаргивал, глядя на меня.

Наконец они смолкли. Это произошло так, как будто в моторе огромного автомобиля закончился бензин. Он завывал на последних оборотах, потом чихал и, наконец, умолк, но грохот выхлопов оставался в ушах надолго.

Я понял, что микрофоны и телекамеры направлены в мою сторону. Даже поклонницы в последнем ряду прекратили щебетать, и я почувствовал у себя на спине взгляды их прозрачных глаз.

— Вполне прилично, — успел сказать я, — но… Договорить мне не дали. На сцене все как по команде начали кричать. Они кричали, обращаясь ко мне, что на такой аппаратуре можно играть что-нибудь простенькое, а никак не «рейнбоу» или «рейнбол», я так и не понял, что именно; они кричали друг другу, что сбивку надо делать вот так: «ту-дум-тум-тум-тум», а не «тудуду-дум-тум-тумм», что в басу все-таки ре, а не ля, что фоно можно выбросить на свалку вместе с каким-то Евдокимычем, и еще многое другое, чего я не разобрал.

Потом обо мне забыли.

Я даже обрадовался этому. У меня было еще время все обдумать. Большой барабан духового оркестра ухал совсем рядом. Я видел мокрые от пота спины и мятые брюки, когда оркестр поворачивал за угол. Трубач с пластинкой в голове делал тремоло и все время оглядывался, будто ожидая, что я закричу. Я молчал.

— На сегодня все! — сказал Шеф. — Сворачивайте манатки.

Маэстро побежал на сцену, сматывая на ходу провода, гитары нырнули в обшарпанные чехлы, поклонницы защебетали громче, а на сцене появился сильно выпивший человек в приличном сером костюме. Он хромал, давая сильный крен в правую сторону, и опирался на палку.

Евдокимыч.

Все взревели, завыли и зашипели.

— Ну сколько можно, Евдокимыч! Ну когда ты привезешь свой обещанный «Биг»? Это же невозможно!

— Да черт с ним, с «Бигом», хотя бы простой «Регент»! Ты же говорил — сегодня!

Евдокимыч, которого собирались недавно выбросить на свалку вместе с фоно, молчал. Он мерно покачивался, несмотря на то, что опирался на три точки.

— И вообще, если хочешь знать, нас в филармонию зовут, понял? — Генка сильно ударил по тарелке. Евдокимыч помолчал еще несколько секунд, обдумывая услышанное, потом издал какой-то звук, похожий на кашель, и сказал:

— Кх-х-х, ребята, я же говорил вам, кхх-х, ОБХСС, — он развел руки в стороны, та, в которой была палка, перевесила, и он рухнул на сцену, зацепив подставку с тарелкой.

— Вот видишь, Вовчик, в какой нетворческой атмосфере нам приходится работать, — сказал Генка, переступая через Евдокимыча, — и так все время, чуть что — сразу ОБХСС…

Мы начали репетировать. Была зима. На редкость холодная и мерзкая. Евдокимыч приходил на каждую нашу репетицию. Он волок по полу стул, ставил его рядом с нами, садился и слушал. Как только музыка стихала, Евдокимыч, обращаясь ко мне, говорил одну-единственную фразу и всегда одну и ту же:

— Вовчик, а ты можешь спеть для меня песню — и сам начинал: «В моем столе лежит…».

Дальше он не знал. Нам в то время очень хотелось узнать, что же лежит, в конце концов, в его столе. Но Евдокимыч замолкал, а часто просто засыпал, произнёся эту строчку, прямо на сцене. Мгновенно, в семь секунд, как будто силы, которые он берег для этого вопроса, покидали его. Тогда мы все волокли Евдокимыча домой, в общежитие через улицу, и деревяшка протеза гулко стучала по ступенькам, когда мы затаскивали его на второй этаж.

По субботам мы играли на вечерах танцев в нашем клубе. Зал трещал от грохота барабанов и воя гитар. В гнилом полу оставались бреши от ног танцующих, которые заделывал сам Евдокимыч на следующий день. Возле туалета дым стоял столбом. Евдокимыч и там наводил порядок, размахивая палкой и пугая тем, что прекратит танцы. Но все успокаивалось само собой. Иногда начинали курить прямо в зале. Тогда мы выключали усилители и прятали гитары.

Публика расходилась недовольная.

Однажды пришла Люда.

Я увидел ее только в конце вечера. Она стояла у входа. Мне стало как-то неуютно на этой сцене. На сцене, где я привык чувствовать себя хозяином положения. Она продолжала стоять так до того момента, пока в зале не погас свет, и мы не начали сворачиваться. Возле сцены бурлил водоворот из наших поклонниц. Все те же косынки и яркие губы. Мне стало стыдно, что одна из них ждет меня.

Я подошел к Люде.

— Это то, что ты выбрал?

Она в свои «около тридцати» выглядела лучше, чем большинство тех, что смотрели на нас светящимися глазками сигарет из углов зала.

Мы шли. У нее масса свободного времени Студент был на практике в пионерском лагере.

— Он чем-то похож на тебя. Только гораздо серьезнее. Он пишет диссертацию.

— Я бы тоже писал, если бы стал твоим мужем.

Это я неудачно сострил.

Я, конечно, понимал, что он серьезный парень, иначе бы он не женился. Я был рад, что у нее все так… Но что-то щемило у меня в груди пока мы шли через весь город к ее комнатке в пристройке где за ставней я увидел однажды свою фотографию. Мне хотелось оказаться снова в этой маленькой комнатке, где зимой надо было топить печь и ходить за водой на улицу, хотелось окунуться…

— Не надо окунаться…

Уже было совсем светло. Ворота, как и тогда, вываливались на улицу, напоминая нос корабля.

— Я тебя никогда…

Не надо слов. Надо просто повернуться и уйти туда, откуда пришел.

Весной мы покидали клуб Евдокимыча. Он надоел нам, и его даже не было жалко. Автобус стоял у дверей, и мы выносили свои ящики мимо директора, сидящего на сцене и мычащего себе под нос:

— Эх, Вовчик, так и не спел мне… «В моем столе…»

Мы вынесли последний ящик. Я вернулся посмотреть, не осталось ли чего-нибудь. Сцена была пустой, и только посередине, уронив голову, спал Евдокимыч в ожидании больших перемен, которые, по его словам, должны были произойти в клубе.

Нас пригласили работать на центральную танцплощадку города. В Парк культуры и отдыха. Весна на бродила по его аллеям, когда мы везли к раковине эстрады свои инструменты. Аромат цветущих абрикосов и вишен носился по городу, теплый ветер сдергивал на ходу пиджаки, заставляя улыбаться.

Парк белел в темноте скульптурами с мячами, веслами и рюкзаками. Целовались влюбленные десятиклассники. На нашу площадку невозможно было достать билеты. Молоденькие продавщицы, студенты и старшие школьники танцевали, держа в руках полиэтиленовые кульки, рекламирующие самолеты Аэрофлота, артистов нашей эстрады и морские путешествия. Сирень пенилась у комнаты смеха, у павильонов, переполненных доминошниками, у летнего Зеленого театра.

Хотелось влюбиться.

Директор был полной противоположностью Евдокимычу.

Во-первых, непьющий. Во-вторых, на репетиции никогда не ходил. В-третьих, никогда ничего не просил спеть. Фамилия его была Горохов.

Стригся он под бокс.

Называли мы его официально: «Товарищ Горохов», а между собой довольно длинно: «Директором зеленого гороха товарищем Театровым». Перед тем, как что-то сказать, он все время как бы сплевывал — говорил «тьфу-тьфу».

Может быть, он боялся дурного глаза? И таким образом оберегал себя и все свои дела?

— Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

Этим летом я впервые понял, что значит быть звездой эстрады, пусть даже в масштабе нашего города. Нас ждали у выхода с площадки, у ворот. Дома телефон не умолкал ни днем, ни ночью. Камешки звякали в оконное стекло, когда отключался телефон. И влюбляться было совсем не обязательно.

А хотелось…

Периодически нас всех вызывали на ковер в кабинет директора.

— Значить, тьфу-тьфу, вам говоришь, а вам как об стенку горохом? Я же просил, тьфу-тьфу, без ваших, обезьяних песен, тьфу-тьфу!!! А вы?!

А мы каялись и продолжали играть.

Я давно знал, что должно что-то произойти. Знал еще в тот день, когда Генка предложил всем сфотографироваться на площадке. Привели фотографа. Мы начали играть. Я сразу понял, что фотограф свое дело знает, что теперь до этого дня недолго уже.

Не люблю фотографий.

Армен и Маэстро заявили, что они уходят. Вот так ни с того ни с сего. С бухты-барахты. Как грома среди ясного неба. Просто так. Сказали, что уходят в филармонию и забирают свои ящики. Кто хочет, может пойти с ними. Кто хочет?

Кырла не хочет, он будущий врач, а сейчас студент.

Юрчик хочет, но может это сделать только через два года, а сейчас он уходит в армию.

Генка молчит, он даже разговаривать не хочет.

Шеф? Шеф хочет, он тоже давно мечтал.

А я?

Каждый день мы втроем приходили в Летний; театр, устраивались в холле и смотрели сквозь мутные стекла на прохожих, шлёпающих по лужам. Где-то рядом бродил духовой оркестр. Кожа на барабане отсырела от дождя, и удары звучали глухо и вязко, как будто что-то падало в жидкую грязь. Он бродил, этот промокший оркестр, кругами у моей улицы, ожидая зова. Но я молчал.

Потом появился Илюша.

Неожиданно. Как манна небесная, как чертик из коробочки. Он стоял по ту сторону окна нашего холла.

В коричневой мутоновой шапке. Я помнил его в этой шапке еще по школе.

Здесь не требуются музыканты? Ударник или пианист…

Конечно, требуются! Мы ведь давали объявление во все газеты… Только играть не на чем.

— Все свое ношу с собой! — сказал Илюша и показал сверкающую ударную установку и голосовую аппаратуру.

Мы настраивали инструменты.

— Соль чуть выше… А ре опусти. Проверь по ладам! А теперь все вместе первый аккорд!

До мажор.

Он заглушил плюханье барабана духового оркестра.

Наступила зима. Мы репетировали, а в остальное время выпиливали колонки, оклеивали дерматином. Я теперь не только пел, но и играл на бас-гитаре. Музыка согревала зимой в Летнем театре.

Приближалась весна.

Была суббота — день свадеб. Мы грузили аппаратуру. Не было только Кырлы. Он ждал нас. В тот вечер мы должны были играть на его свадьбе. Невеста тоже была студенткой. Мы ее никогда не видели. В тот вечер Кырла был далеко от нас. Только иногда он подходил к нам, брал гитару и пел почти как бородатый грек:

«Ты моя единственная…»

И еще: «Прощай, любовь, прощай…»

Я вспомнил Люду. Не знаю почему.

Потом гости разошлись. Кырлу с женой увезли на машине, а мы остались собирать аппаратуру. Вошел шофер, который должен был отвезти нас в парк.

— Ну как, хорошо заработали?

Мы молча выносили колонки.

— А тепло уже, весна, наверное…

Мы возвращались из парка всегда одной дорогой.

Расставались в точке, откуда всем было добираться примерно одинаково.

— Надо что-то делать, — сказал Илюша. — Нечего штаны просиживать в клубе! Чтобы мы зазвучали, прежде всего надо приобрести приличную аппаратуру. Правда, сначала мы должны убрать с наших глаз эти руины. Согласны?

Мы были согласны.

— На нас же смотрит весь город? — Илюша ходил по сцене, как полководец перед войском.

Войско подавленно молчало.

— Значит так, завтра…

На следующий день к нам в зал, испуганно озираясь, вошли двое.

— Вот, познакомьтесь, — сказал Илик, — будущие звезды рок-музыки. — Ребята покрылись красными пятнами.

— Но понятно, что на простом и надежном в употреблении «Электроне-10», который есть в магазинах, ничего хард-рокового не сыграешь! Мы поможем молодым дарованиям! Вот то, что вам надо! — Илюша показал на колонку. — Включи прожектора, — шепнул он мне, и я бросился исполнять приказание.

В свете прожекторов и рампы колонка загорелась мелкими искорками. Делала свое дело парчовая ткань, которую я в виде старого платья выклянчил у мамы.

Из угла, отброшенный металлической пластинкой со словом, непонятным никому из нас, выпрыгнул солнечный зайчик и упал на лица будущих звезд тяжелого рока.

Меня лично очень смущал шов, который существовал прежде на платье и делил теперь колонку на две неравные части.

— А это точно фирма? — робко спросил один из пришедших.

— Ребята, вы меня обижаете! — Илик встал в позу Наполеона, — Вот, смотрите, уголки, радиоткань… Ты видел у нас такую? Вот лейба, читай, если можешь…

— Зин-гер, — неожиданно прочитал непонятное слово худенький и лысеющий молодой гений, — это какой же «Зингер», машинка швейная, что ли?

Наведенный с таким трудом мост закачался и готов был уже рухнуть, если бы не Илюша.

— Конечно, «Зингер», — сказал он, — швейная машинка, но и аппаратура! — И Илюша стал рассказывать историю возникновения фирмы «Зингер» с такими подробностями, что мне почудилось: я вижу вороненое тело машинки, похожее на детскую деревянную лошадку, слышу ее стрекотание. В детстве мне казалось, что вращать маховое колесо так же трудно, как управлять автомобилем. Иногда бабушка разрешала мне это делать, и я мчался за рулем швейной машинки по гладкой дороге стола.

— Да вы послушайте, как он, звучит! Это же симфония! — Илик щелкнул тумблером. Загорелся глазок нежно-розовым фирменным цветом. (За это мы ручались: глазок был из запасного комплекта к «Икарусу» — достали за «злодейку с наклейкой» в автобусном парке).

Я взял гитару.

Через полчаса все было кончено. Усиленные звуки баса, метавшиеся по пустому залу, как лев в клетке, сделали свое дело. Счастливые обладатели аппаратуры фирмы «Зингер» волокли колонку к выходу, где уже светились габаритные огни такси.

Мы чувствовали себя не то хирургами, сделавшими только что сложнейшую операцию, не то летчиками, посадившими самолет на одном моторе. Я сел на стул, глядя в темноту зала, Кырла облегченно закурил, а Генка начал что-то насвистывать.

— Никогда не свисти на сцене — денег не будет! — крикнул на него Илик, пересчитывая полученную сумму.

— Видите, как все прекрасно получилось: во-первых, помогли талантливой и растущей молодежи, во-вторых, у нас образовалась небольшая сумма для покупки самого необходимого. Прошли те грустные времена, когда мы больше паяли, чем играли!

— Но и новые пока не настали, — заметил Кырла, выпуская разноцветные кольца дыма.

— Вот об этом прошу не беспокоиться. Как только мы избавимся от гитар и этого скворечника для птеродактилей… В общем, постучите по дереву.

И каждый попытался постучать по голове другого…

С того дня к нам в зал постоянно приходили ребята с горящими глазами, и мы точно знали, кто зажигал их. Мы целыми днями готовились к их приходу: драили полиролем гитары, клеили дерматин, приделывали таблички с надписями на иностранных языках. Остальное делал Илюша. Покупатели были довольны.

Наконец, со сцены исчезло все, кроме того, что принес с собой Илик. Мы собрались на совет.

— У нас два вопроса на сегодня: состав группы и как жить дальше. Прошу высказываться!

— Нам больше никто не нужен, — сказал Илюша, — лишний рот — лишние проблемы. Спросите у моей мамы. Что скажете?

Мы молчали.

— А вот как нам зарабатывать?.. На эти копейки, что мы получаем у директора зеленого гороха, можно купить только уцененный патефон, — Илик затянулся «Беломором», — надо пробиваться к пунктам общественного питания.

— В ресторан я не пойду, — отрезал я, — еще не хватало петь перед жующими.

— Я тоже не уверен, что моя семья будет от этого в восторге, — поддержал меня Кырла.

— А вас туда никто и не приглашает. Предлагаю пробиваться в кафе для среднего юношества. Там один молочный коктейль. Есть пара дней на обдумывание, а я отправляюсь за басовым аппаратом. Со мной поедет….

Мы мысленно тянули руки к Илику, как первоклашки в школе.

С Иликом полетел я. Во-первых, потому что был абсолютно свободен, во-вторых…

Во-вторых… Никто не мог понять, что произошло со мной. Никто из моих старых знакомых. Я пытался объяснить своему тренеру, почему я поступил так, но он грустно улыбался и качал головой. Мои слова были неубедительны для него.

А для меня?

Когда я поступал в институт, я выбрал спорт, теперь победила музыка. Кто в этом виноват? Три года я день за днем отдавал спорту, занимал призовые места, но все время знал, что музыка есть и что я люблю ее.

Может быть, я даром ел хлеб?

Нет, мы работали. Хотя игра в оркестре мало похожа на работу. Работают на заводе, на стройке. А мы репетировали, пели и получали за это зарплату. Но люди, которые приходили танцевать, были довольны нашей игрой, а значит, работой. И мы были довольны. Не всегда, но были.

Получалось так, что моя работа приносила радость мне и другим. Что могло быть лучше?

И еще — ощущение праздника.

Музыка звучит в праздник. И, наоборот, раз звучит музыка — значит, праздник. Значит, все открывают окна и смотрят, где играет музыка? У кого праздник? И мальчишки бегут за оркестром. Праздник…

А спорт?

Была ли в нем для меня такая же гармония? Когда я выигрывал, был праздник. И для меня, и для тех, кто болел за меня. А когда проигрывал? Может быть, я испугался?

Поражений?

Может быть, струсил? Ушел туда, где легче, где всегда играет музыка, а значит, всегда праздник. Но ведь музыка сама не звучит. Для этого нужно столько времени и труда. А голос…

Ну дал бог голос!

Ну разве я виноват в этом? Я же пою не для себя. Да, сначала кажется, что музыка — праздник, но наступит время, когда, выходя после репетиций из темного зала, мы не будем знать, что сейчас — утро или вечер. Так сразу с этим не разобраться…

Я взял другую тональность. На тон выше. И другое измерение. Я жил в нем, передвигался — пешком, на троллейбусе, на самолете…

…С кассиршей разговаривал я. Она узнала меня. Мы с ней существовали в одном измерении. Конечно, она бывает у нас на танцах и для нас попытается что-то сделать. Вот. Последние два билета. Вылет через сорок минут. Сорок минут о музыке, о ее глазах. Мы и не думали льстить, у нее действительно красивые глаза. В субботу без пятнадцати семь у главного входа.

Конечно, не забуду.

А вот самолет для меня все-таки из прошлого…

…Я лечу на сборы, на соревнования. Рядом ребята из команды. Все ухаживают за стюардессой, все шутят и все одинаково. Во рту тает карамелька.

И опять Люда.

Она всегда меня встречала, хотя я этого не любил. Ни проводов, ни встреч. Сам улетел, сам вернулся, как будто вышел покурить. Покурил — вернулся. Но она всегда меня встречала. Ребята шли мимо. Все шутили, и опять все одинаково. Потом мы ехали к ней. На троллейбусе. Чтобы подольше быть в пути. Чтобы с каждой остановкой понимать, как долго мы не виделись. Почему я опять вспомнил о Люде?..

Илюша смотрел на город. Мы приземлялись. Нас никто не встречал. Мне это понравилось. Город я знал. Когда-то был здесь на сборах. Жил целый месяц. Один в спортивной гостинице. Тогда нас было двое в одном весе. Не только на сборах, на соревнованиях нас тоже выставляли обоих. Я болтался по городу один. Пальто, шапка и тренировочные штаны. Все собирались в его номере. Играли в триньку, покуривали. В общем, слегка нарушали режим. Просто так, для бравады. Почти все. Когда мы боролись, болели за него.

Почти все.

А за кого я сейчас болею? За себя в спортивных штанах, бродившего по этому городу и не знавшего, что здесь есть ресторан «Столичный», или за себя сегодняшнего, входящего в этот ресторан?

Мы поднимались в зал.

— Для них — мы работаем в кабаке, — шепнул мне Илик, когда мы подошли к эстраде.

Знакомство прошло в теплой и дружеской обстановке.

— А как бы нам увидеть Славика? — спросил Илюша, одним взглядом оценив общую стоимость стоящей на сцене аппаратуры.

После церемонии знакомства договаривающиеся стороны перешли к делу.

— Значит, так. Вам нужна фирма? То, что у меня высший класс, — головой ручаюсь. Цена за все смешная — семьсот пятьдесят. Если вас устраивает, моей «мамочке» скажете, что берете за пятьсот пятьдесят, а две сотни отстегнете мне у такси, после погрузки. Лады?

— Лады! Но хотелось бы взглянуть на товар…

— А это ваше право. Поехали!

Дома нас встречала «мамочка» Славика.

— Вот, мамочка, приехали ребята за «Импульсом».

— За «Импульсом»? — Жена изменилась прямо на глазах.

— Начинается, — шепнул мне Илюша.

— И за сколько ты отдаешь наше сокровище ирод? Два золотых зуба блеснули в углах рта..

— Ну, мамочка, ты же сама знаешь, за пять и пять.

Славик выкатил аппарат.

Деньги считала «мамочка». И с каждой отложенной десяткой сглаживались подбородок и нос, и блеск глаз стал совсем другой, только оставались они по-прежнему разного цвета.

— Видите с кем жить приходится, — сказал Славик, получая обещанные две сотни у такси.

Снова аэропорт. Только здесь нас в лицо не узнают. Нам сразу не повезло. Билетов не было, Илик лег спать, положив голову на усилитель, а я встал у кассы, не сводя преданных глаз с кассира. Я чувствовал, как у меня растет щетина. Хотелось побриться. Надежды на то, что мы улетим, не было.

Мы вышли из зала. Я вспомнил, что существует темнеющее небо, люди, которым не надо никуда лететь, деревья.

….Странно, что после такой ночи и дня, я не спал в самолете. Илюша уснул на полуслове. Я думал…

Почему за эти полгода я привязался к Илюше? Почему мы сидим сейчас рядом в самолете?

…Совсем недавно он показал мне щенка-боксера. Принес в ладони.

Тогда я подумал, что они очень похожи друг на друга. Как отец и сын.

Круглые, вращающиеся глаза, крупные морщины, нос. Все.

— Как тебе нравится, Вовик, нет чтобы жениться, привести в дом хорошую девочку! Так он притащил собаку! Мало у нас беспорядка — будет еще, — жаловалась мне мама Илика. — Оксана, а его папа, как две капли воды похожий на взрослого пса той же породы, смотрел на меня немигающим взглядом.

Папу Илика звали Авангардом.

Лично я гордился, что у меня есть знакомый с таким редким и красивым именем. Сам папа, по-моему, давно разочаровался в нем и поэтому, когда звонил мне по телефону, назывался Павликом.

Авангард доставлял своей семье больше всего огорчений. Он пил. Нет, он не соображал на троих, он пил независимо ни от кого. Много и давно. Так давно, что мама Оксана привыкла и только иногда жалела, что из-за него была вынуждена бросить шить на дому, и теперь ее уже не называли лучшей портнихой города.

Что делал Илик в то время, когда он не репетировал и не занимался аппаратурой, я не догадывался. — Ну что поделаешь, — говорила мама Оксана, — Илюша у нас способный до коммерции.

Потом я узнал случайно, до какой «коммерции» был способен Илик: он разгружал какие-то машины, доставал картошку, возил на неизвестно откуда появившейся телеге корма для крупного рогатого скота. Жизнь заставляла Илика крутиться, и он крутился, чтобы где-то далеко в Москве брат мог учиться на гения.

А как Илик говорил!

В его буйной голове перемешивались понятия, слова лепились в какие-то гибриды, которыми он осыпал окружающих, как будто играл в испорченный телефон.

«Анспирантура, соше, облсошпроф, дзеркало…» И еще Илик врал. Просто так. Безбожно. На всякий случай. Чтобы ничего не подумали. Вообще ничего! Он не говорил ни да, ни нет. Никогда — как настоящий дипломат.

— Я тебя прошу, ты можешь сказать, что мы хотим нянчить внуков, а не пса! — не унималась мама.

Илик жил с родителями в стареньком доме, неизвестно почему торчащем до сих пор в центре нашего города. Жильцы утверждали, что с того дня, как они вселились в этот дом, его обещают снести. Квартира — две длинные комнаты — находилась постоянно в таком состоянии, что создавалось впечатление: только что здесь был ремонт. Половину большей комнаты занимал кабинетный рояль гениального брата Илюши, который учился в Москве. Мы полным составом выгружали этот бесценный инструмент, каких, по словам Илика, было выпущено всего три или пять, точно он не помнил, из товарного вагона московского поезда.

Руководила выгрузкой мама Оксана.

Все старались как могли, зная, что если кто-то из нас хотя бы неосторожно поставит, уже не говоря о том, что уронит драгоценный инструмент, то всему наступит конец. Брат не простит этого Илику и запретит ему иметь дело с нами как с не справившимися с обязанностями.

Потом мы долго поднимали рояль по гнилой лестнице в квартиру, потом вносили в дверь, стараясь ничего не задеть и «чтобы осторожно возле умывальника».

Потом мы долго не могли приделать ножки.

После этого мама Оксана закатила такой пир с селедкой под шубой и форшмаком, что мы готовы были выгружать рояли хоть каждый божий день.

Дома Илика никогда не было, если судить по ответам мамы Оксаны и папы Авангарда по телефону.

— Он только что вышел с собакой. В магазин. Позвонить из автомата. У нас телефон не работает.

И только когда я называл свое имя, он тут же возвращался.

Я привязался к нему, как ко всему этому.

…Самолет снижался. Я так и не заснул. Сегодня впервые в аэропорту не будет Люды.

Люда стояла у ворот, над которыми висел указатель: «Выход в город». Она встречала своего студента. Он летел в одном самолете со мной. Был на апробации кандидатской. Он, оказывается, много слышал обо мне. Костюм, галстук, пахнет хорошим лосьоном.

Мне очень хотелось побриться.

С этого дня мой бас звучал классно. Как на пластинке. Усилитель лежал в кресле, а колонку укутывал бархат бывшего занавеса, ему было отведено лучшее место в нашей комнате. Мы все им гордились и дорожили.

Только Илику «Импульс» не давал спать спокойно.

— Что же получается? На фоне этого аппарата все остальное производит впечатление атависта.

— Атавизма!

— Неважно.

…Мы как раз входили в подъезд дома Илика. Зайдя в комнату, мы остолбенели. Примерно сорок желтых выпученных глаз смотрели на нас с пола. Весь запас яиц, сделанный мамой Оксаной. Мы поняли, чья это работа. Бывший игрушечный щенок, а ныне боксер в подростковом возрасте чувствовал себя прекрасно. Видимо, ему снились сладкие куриные косточки. Он улыбался во сне. Спящий Джим еще больше был похож на своего хозяина, а скептическое отношение к аккуратности он впитал вместе со сгущенным молоком, на котором взрастил его щедрый хозяин. Вывел нас из оцепенения телефонный звонок.

— Меня нет! — Илик собирал яичницу на сковородку, — спроси, кто.

— Его нет. А кто спрашивает?

— А вы кто? — отозвалась трубка знакомыми интонациями.

— А я кто? — спросил я, зажимая трубку ладонью.

— Брат! — ни секунды не сомневаясь сказал Илик, зажигая газ.

— Брат, — я на мгновение почувствовал себя гением из Москвы.

— Оксана, слышишь, Веня приехал, — сказали в трубке.

Я все понял.

Дальше разговаривал Илюша, а еще через пять минут мы сидели за столом, поглощая гигантскую яичницу. Джим был наказан и изгнан в коридор.

— Так вот, — сказал Илюша, продолжая прерванный разговор, — я не могу спать, пока у нас не будет вот этого… — он развернул передо мной глянцевый проспект с латинской буквой «Д» посредине.

Да, это был «Динакорд» — мечта солистов, всех групп, начинающих и заканчивающих карьеру музыкантов.

— Югославская эстрада, — глубокомысленно заметил Илюша.

Проспект совращал мгновенно, как семечки в день футбола. Тут тебе и Джеймс Ласт, и Оскар Питерсон, и Карел Готт, и Элла Фитцджеральд, и Клифф Ричард, и бог знает кто.

— Сами поют, — добивал меня Илюша, показывая типы колонок.

Дальше оставались две простые вещи. Достать ЭТО.

И купить ЭТО.

— Только за какие деньги?

— Деньги можно и заработать…

Тогда я впервые подумал, что мы все последнее время думаем не о музыке, а о том, как заработать деньги.

— Не волнуйся! Будет аппаратура, будет и музыка.

— А ты представляешь, сколько это будет стоить?

— Ну и что. Придется повкалывать. Зато потом, потом… — Илик мечтательно закрыл глаза, а мне показалось, что я уже слышу, как звучит наш ансамбль «потом»…

Илик подробно изложил свой план.

Тут я понял, что Илик тоже гений в своем роде, и, таким образом, в его семье получалось два гения.

Может, это наследственное?

Что же касается «на какие шиши?», то…

Через неделю я и гений младший подошли к кривому домику у товарной станции. Унылая доска с большим словом «контора» тряслась каждый раз, когда мимо грохотали железнодорожные составы.

— Вот здесь мы получим необходимые нам деньги, — изрек Илик.

И стало так.

К постоянной работе добавилась еще одна, и сдельная. Как оказалось впоследствии, заработать определенную сумму можно. Только…

Надо очень захотеть.

Итак, мы стали бригадой. Были музыкальной группой, а стали бригадой. Это очень просто. Надо только надеть грязную робу, натянуть рукавицы, потянуть за металлическую ручку товарного вагона и подождать, пока отъедет дверь. А потом…

В до мажоре. В ритме марша, «Не кочегары мы, не плотники, да!»

Да, мы грузчики товарной станции. Разгружаем вагоны. С углем, с лесом, с пустой тарой. Кто бригадир? Илик. Раз, два взяли! Вот это бревно! Это вам не на гитаре пиликать! А мы и не пиликали. Сначала придавили палец Кырле, потом мне. Потом мы пришли в парк и повесили объявление:

«В субботу танцев не будет! Ввиду болезни музыкантов».

С утра до вечера мама отвечала на звонки посетителей танцплощадки:

— Ничего страшного… Простуда.

Бревна были скользкие, мокрые, присыпанные снегом. Странно, что он не таял, ведь был август. Время, когда падают звезды.

— Загадал желание? Успел?

Нам не надо было успевать. Мы уже давно загадали желание, а сейчас делали все, чтобы оно исполнилось. Поехала дверь товарного вагона, стукнула, упершись в стенку. Что здесь?

— А, это семечки! Бочки пустые!

И еще один вагон. Незаметно спускался вечер, который с территории товарной станции упрямо гнали галогеновые лампы прожекторов! Мы сидели на пустых ящиках и молча смотрели на металлическую паутину рельсов. Они длились и пересекались, тянулись куда-то далеко, стараясь добраться до самого края земли, и опять возвращались к началу пути, не понимая, что здесь они уже были. Гена нажимал — на клавишу «воспроизведение», и мы вспоминали, что есть еще и музыка.

Подкатил пассажирский, появились какие-то; люди с пустыми детскими колясками, мешками. Зазвенели бутылки.

— Во люди делают! — сказал Илик и затянулся папиросой. — Это вам не вагоны разгружать!..

Мы все повернули головы к нашему бригадиру…

— Вон тот, видите, в фуфайке? Всего год ра-аботает, а уже купил себе «Жигули», сейчас собирает на дом с мезолином…

— С мезонином.

— Какое это имеет значение! Стоят они одинаково. — Глаза Илика загорелись, он начал рассказывать о людях бутылочной корпорации:

— Начинал — поллитровки от фугаски отличить не мог. Это сейчас они все почти одинаково стоят, а раньше… Потом раскусил это дело, захотел организовать собственную фирму. Сагитировали двух старичков. Начали работать на перехвате…

— Это как? — спросил Гешка.

— А так. Там все вагоны распределены. Те, кто берет бутылки у проводников, платят им по восемь копеек и берут оптом. А сдают по десять, тоже оптом. Ну а он обещал по одиннадцать… Теперь, наверное, расценки другие…

— А дальше?

— А что дальше? Таких умных там видели. Им перекрыли кислород в семь секунд, не принимали тару, ну и они завалили бутылками все свои квартиры.

— А ты откуда знаешь?

— Да знаю… — неопределенно протянул Илик, и больше ни у кого вопросов не было.

— Эх, что-то на душе Паганини… Пора партию Берлиоза исполнить! — на музыкальном языке предложил поужинать Илик. Никто не возражал, и Кырла достал из нашего вещмешка пирожки с капустой, производство «Гешкина мама и папа раскатывали тесто».

— Привет, ребята! Заправляетесь? — мы не заметили, как к нам подошел Крис в ковбойской шляпе. Вообще-то его звали Жора, и шляпа у него была самая обычная — из магазина «Все для мужчин». Просто Жора, держа ее над кипящим чайником, загнул поля. Когда-то у нас в городе снимали фильм. Жора снялся в массовке, получил свои три рубля и тогда окончательно решил, что он не хуже любого заграничного актера, снимающегося в ковбойских вестернах. Ему только очень не хватало коня и настоящего кольта.

— Вы что, тоже теперь по бутылкам? От песен сильно сыт не будешь, это точно, — сказал Крис и сплюнул совершенно по-ковбойски в щель между верхними зубами.

— А ты что, Крис, на лошадь зарабатываешь? — в свою очередь спросил Кырла.

— На восемьдесят лошадей, или хотя бы на семьдесят шесть! — ответил Крис и сам довольный своим ответом долго смеялся. — Ну ладно, суперстары, пойду я, а то всю супертару за меня соберут! — сказал он и опять, очень довольным своим остроумием, засмеялся.

— Он так ржет, что ему и коня не надо, — сказал Гешка и отправил в рот очередной пирожок.

— Чего? — Жора засуетился, наверное, искал кольт, чтобы изрешетить Гешку.

— Ничего, беги, а то поезд уходит! — Кырла показал на вздрогнувший состав.

Крис больше ничего не сказал, а пошел от нас, как ему казалось, походкой кинозвезды, только туфли у него были несколько великоваты, поэтому нам еще долго было слышно, как шлепает продукция нашей кожгалантерейной фабрики по его кинозвездным пяткам.

Опять наступила осень. Прозрачные гусеницы дождя сползали по стеклам волшебной пещеры где мы должны были стать богатыми. Мы сидели на подоконнике и ждали, когда в душном коридорчике появится наш бригадир.

И никто не думал тогда сколько он заработал. Все думали, хватит ли нам этого. Наконец дверь открылась. По лицу Илика мы поняли, что хватит. Где-то рядом в микрофон сказал знакомый голос:

— Для наших друзей, звучит… — А потом тихо, только для музыкантов. — В ля миноре, две четверти… И… «Ах, де-енежки, как я люблю вас…»

Начали играть и вдруг затихли.

Нам не хватало небольшой суммы, на мелкие расходы. Пришлось лезть в долги.

Наконец, все было готово.

Оставалось только найти ЭТО. Кто-то сказал, что в Москве, на улице Неглинной, есть музыкальный магазин.

Или был?

Мы прошли мимо ЦУМа и вдруг перед нашими глазами расцвел восточный базар музыкальной аппаратуры.

…Жарились на шампурах блестящие шарики микрофонов, в разноцветные пирамиды сложены арбузы барабанов, дыни бонгов, бананы губных гармошек, апельсины маракасов, заморские груши гитар и еще много такого, о чем ни в сказке сказать, ни пером описать. Сидят «уважаемые» в пестрых халатах, пьют чай из сервизных чашек с мадоннами, отламывают сосисочными пальцами в перстнях шербет и звонят по телефону-автомату туда, где есть ЭТО.

Долго с открытыми ртами смотрели мы на змеиные изгибы саксофонов, вдыхали знойные запахи кофе и шашлыка, пока не поняли, что все это мираж, созданный злодеем и пиратом Юрой Кожаным.

— Да у меня вся Москва охвачена. Дай две копейки, звякну и получите вы свой «Динакорд» в масле. Новье. Муха не сидела. Сам целлофан сорвешь, распечатаешь, как пачку сигарет. А может, вам надо что-то получше?

Не надо.

И разбежались в разные стороны зазывалы, и растворилась в подземном переходе фигура фарцмена и афериста Кожаного, и смолкли бубны и литавры, и шли двое людей в одинаковой форме, несли пластмассовые свистки, с шариками внутри.

Шли себе, никого не трогали.

— Есть, ребята, то, что вам нужно, на Кавказе…

— А знаем, знаем! В кино видели и читали в книжке «Мифы Древней Греции». Золотое руно. Колхида. Только плыть далеко. И потом сирены еще.

— Да нет, ребята, я серьезно.

И тут мы увидели, что перед нами стоит нормальный человек.

Мы летим в Грузию.

Высота десять тысяч метров. Скорость девятьсот километров. Температура за бортом — минус семьдесят. Прекрасная обстановка для того, чтобы остановиться, перевести дух. Посмотреть на себя со стороны.

А что?

Человек как человек. Ну волосы длиннее, чем у многих. Вот рубашка несвежая — стыдно. Неуютно даже. Теперь все время будет казаться, что трет воротник, все время буду крутить шеей.

А теперь, вопрос, неприятный. Сколько мне лет? Нет, я не кокетничаю. Да и лет мне относительно немного. Двадцать пять. Ба, да это ведь круглая дата. Должен быть оркестр. Духовой. Чтобы, как у людей. Кстати, они меня оставили в покое. Я не слышал их игры эти два года. Значит, у меня все в порядке.

Теперь еще вопрос. Тоже неприятный. Кто я? Чем я занимаюсь? Я, человек с законченным высшим образованием, с дипломом преподавателя физкультуры, заслуженный, в некотором роде. У меня есть грамоты, дипломы, медали. Я мог стать видным спортивным деятелем города или судьей международной категории. Я поднимаю руку олимпийского чемпиона. Похлопываю его. Меня встречают в аэропорту представители спортивных организаций. Жена, сын. Я привез ему в подарок пластмассовые фигурки борцов. Оркестр. Духовой. Все трезвые. В белых рубашках. А автобус за углом. Все улыбаются. А что? Так вполне могло быть.

А на самом деле кто я? Играю на бас-гитаре в полупрофессиональном коллективе. Мне двадцать пять лет, я пою.

«Я пою в нашем городке…»

Ну и что? Некоторые поют в восемьдесят лет. Сейчас же я лечу не с олимпиады, и жены у меня нет, а мне двадцать шесть. Уже начал прибавлять. Интересно почему?

Почему?

Ну вот и последний вопрос, который я так не хотел себе задавать. Почему я здесь, в этом самолете? Когда я сел не на свое место? Тогда в институте или сейчас в самолете? Все это мне напоминает школьные каникулы. Когда хочется думать, что первое сентября далеко, что, может быть, оно не наступит. Это ощущение каникул не дает мне покоя. Настоящие каникулы обязательно заканчиваются.

Настоящее. Вот оно, слово, которое я так долго искал. Настоящее — это для меня? Вот мы летим вместе с Иликом черт знает куда, везем огромные деньги, чтобы купить две колонки и два ящичка радиодеталей. Значит, мне это нужно? Только почему у меня остается впечатление, что это каникулы? Почему?

А ведь первое сентября наступит. Это я знаю точно.

…В иллюминаторы видны Кавказские горы. Эльбрус. Казбек. Горы легче всего покорять на самолете. Я засыпал. Странно, до этого я никогда не спал в самолетах.

Мне снился сон.

На холмах Грузии лежал «Динакорд». В целлофане, огромная пачка сигарет. Я срываю целлофан, дергаю за красненькую полосочку, спускающуюся с гор. Мимо, сверкая, катится жисть-копейка. «Динакорд» хрипит, извиняется. Простудился в горах. Летит стая журавликов. Хромированные с микрофонами. Среди них черный набриолиненный фарцовщик Юра Кожаный.

— Кар-кар. Две копейки есть? Счас звякну в одно место. Доктора вызову, пусть подлечит «Динакордик». Дай две копейки… кар-кар.

— Нету. Вон копейка катится, но она гнутая, в автомат не влезет. И не каркай!

А это что такое квадратное, холеное, гладко выбритое? А, так ведь это судьба-индейка. В целлофане. Голландская. С сыром внутри. Смотри-ка играет с человеком, как… на «Динакорде». Зву-ук… И человек играет. На трубе. Зву-ук… Зву-ук… Звук! Звук! Сапожник! Звук!

А это потому, что у него рубашка несвежая. Звука нет. Последний вчера сдали. Как куда? Куда положено. На пункт стеклотары. По пятнадцать копеек за емкость. Вот только это осталось. Горлышко охрипшее. А кто в окошке? Кто сегодня работает? Счас примут! Кто это? Женского рода. Судьба? Да нет же! Это же… Стекло мутное! Это же Люда. Как Люда? А где же студент?. У себя в кабинете. Вот на табличке все написано. Кандидат в мастера спортивных наук. Прием тары по личным вопросам ежедневно. Двадцать четыре часа в сутки. Смирна-а-а! А то ходят тут всякие Крисы-кинозвезды. А где живут? В «Динакорде». А? Пристегнуть ремни? Чтобы судьба не вывалилась. Пристегнуться и не курить. А спасибо, спасибо. Не курю. Спортсмен. Ну разве что динакордскую… Все, все! Просыпаюсь! Да не спортсмен я никакой. Просы…

Все, просыпаюсь. Тбилиси.

Я и раньше знал, что в Тбилиси живут гостеприимные люди. На второй день я вдруг спохватился, что уже второй раз обедаю не дома, а в гостях. И это при том, что я человек совсем непьющий.

— Уфф! — сказал Сосо, когда мы, наконец, добрались до его домика. — Это вино я давил своими ногами!

Я не мог отказать после такого аргумента. И только сейчас вспомнил, что мы приехали по делу. Илик дремал на стуле рядом со мной под певучую речь обедающих родственников и знакомых.

— Нам надо возвращаться. Дома волнуются, что мы уже два дня не обедаем, — сказали мы, когда гости разошлись.

На следующий день все было закончено. Конечно, ни о каком целлофане речь не шла, но ЭТО было уже нашим. «Динакорд» лежал у наших ног.

— Ну вот и сбылась мечта идиота! — процитировал я.

К самолету нас везли на трех машинах. Меня. Илика. И ЕГО.

Я уснул, как только опустился в кресло. Мне ничего не снилось.

Осень в том году была такая, о которой можно только мечтать. Теплая и чистая. Мы репетировали дни и ночи напролет. «Динакорд», как и обещал когда-то Илюша, пел сам. Нам завидовали все музыканты города. Они приходили на репетиции и осматривали экспонаты нашего музея.

— Ну конечно, — говорили они. — Я думаю… Так вот здесь, оказывается, что. Ну тогда конечно! — и разводили руками.

У нас же аппетит разыгрался не на шутку. Мы были спокойны ровно неделю. А потом кто-то сказал:

— Нужны новые гитары.

— А мне пора менять установку, — добавил Генка.

— А как я буду смотреть народу в глаза без синтезатора? — спросил непонятно кого Илюша.

И тогда я сам произнес фразу, которая еще год назад казалась мне абсурдной.

— Надо садиться в ресторан. Там мы будем и играть, и зарабатывать, — я сказал это и почувствовал себя хорошо испеченной булочкой, которую смог так приготовить только один человек — Илик.

— А что, это идея, — сказал он, — надо подумать!

Ну конечно, конечно! Скромность украшает человека.

— Итак, кто за это предложение, прошу взять аккорд. До мажор.

Кырла, как глава молодой семьи и бедный студент в одно и то же время, бьет по струнам. Значит, он ничего не имеет против.

Мы с Илюшей держим этот аккорд уже давненько.

— Я, как все, — говорит Генка и делает сбивку. Вначале малый барабан, потом топы, потом тарелка.

Каникулы продолжаются.

Оставались формальности, Кырле — объяснить необходимость такого шага своей прекрасной половине.

— Когда будешь разговаривать с Ленкой, дави на материальную сторону, — наставлял его Илюша. — У меня один знакомый был, тот массу выражений таких знал, — и Илик начал перечислять их: «Деньги к деньгам идут», «Главное не играть, главное — выигрывать». Против этого она не попрет, это точно.

— Ага, — сказал Кырла, — против этого она не попрет, она против меня может пойти, — и ушел.

Теперь обо мне.

Я уже говорил, что осень была прекрасная. Как весна. Я влюбился. Как-то странно об этом говорить. Мне всегда казалось, что влюбиться могут только школьники, в крайнем случае, студенты, но ни в коем случае не взрослые люди.

Нас пригласили на какой-то вечер в университет. Но познакомились мы на следующий день. Загрузив аппаратуру, ребята уехали, а я остался. Сам не знаю почему. Хотелось толкаться среди студентов, хотелось, чтобы принимали за своего, спрашивали, где следующая лекция, как с зачетами, пойду ли в кино?

Я стоял один.

Потом появилась она. Не знаю, почему я обратил внимание именно на нее. Наверное, из-за ее независимого вида. Мне нравятся независимые люди. Она сдала пальто и ушла куда-то. Я превратился в восковую фигуру.

— Отомри!

Она протянула номерок, и ей вернули пальто. Такое зеленое, с отворотами. Вполне весеннее пальто. Окончились лекции, я в толпе имеющих право влюбиться шел за ней. В такой массе я незаметно воспользовался этим правом. Меня никто не заподозрил. Мы шли к троллейбусной остановке.

Надо было срочно что-то говорить, иначе все могло закончиться, не успев начаться. Но в моей голове, кроме затертого до дыр «Девушка, с вами можно познакомиться?», ничего не было. Я стоял неподвижно в двух шагах от нее, ожидая троллейбуса. Она сказала: «Отомри!», что же тогда я? Появился троллейбус. Конечно, она вошла. А на что я надеялся? Что она подойдет?

— Почему это вы стоите здесь, а не в музее мадам Тюссо?

— Да вот, знаете, отпуск. Решил домой приехать…

— А с вами можно познакомиться? Так интересно! Ох, ох! Давайте встретимся под часами…

Осторожно, двери закрываются! Двери? Так что же я стою?! Когда ее лицо проезжало мимо, она улыбнулась. Независимо. А теперь что?

Ре минор, в ритме вальса «А любовь рядом была…» Идиот!

— Такси! Поезжайте за тем троллейбусом, но не очень близко, пожалуйста.

Пусть думает, что я оперативник на задании. Только вот прическа неуставная.

Я расплатился, как только увидел, что она вышла независимой походкой из троллейбуса. Что там думал этот таксист, меня больше не волновало. Мы гуляли по городу. Глазели на витрины, пили кофе в стекляшке, заглядывали через спины, «что дают», опоздали в кино.

Только я шел на десять метров сзади, только я смотрел на витрины с другой стороны улицы, только я вспоминал вкус кофе, когда она пила его в стекляшке, как застывшая бабочка в кусочке янтаря. Уже стемнело, когда мы подошли к ее дому. Я смотрел со двора, как она поднимается по лестнице. На третьем этаже хлопнула дверь. Я поднялся. Мне надо было угадать, в какой из трех квартир скрывалась она.

Я угадал сразу.

В справочной мне дали ключ от ее квартиры. Шесть цифр. Трубку подняла она.

— Я слушаю?

— Это я, — и по тому, как она замолчала, я понял, что больше ничего говорить не надо.

Потом мы встретились. Мы проделали весь путь первого дня, но только уже вместе. Мы удлинили его насколько это было возможно.

— Я вас сразу заметила.

— И превратили меня в камень.

— А мне показалось, что в воск.

Весенняя осень все-таки самое прекрасное время года.

— А чем вы занимаетесь?

— Разное, знаете… Держусь за черное, стучу по дереву, плюю три раза через левое плечо.

— А вы случайно не маг?

— Случайно да, если вы имеете в виду магнитофон…

Еще мне нравится, когда от падающих листьев город пустеет.

— А давайте зайдем в «минутку». Сфотографируемся, потом разорвем пополам и это будет для пароля. Когда мы еще встретимся с вами через много лет.

— Почему через много?

— Не знаю. Давайте? — Там открыто!

— Давайте…

— Знаете, я плохо получилась. Давайте разорвем.

— С удовольствием!

— Наверное, у них объектив какой-то дефективный. Обычно я хорошо получаюсь… А давайте пойдем в кино, я тогда ведь опоздала. — Давайте.

Я не помню, о чем фильм. Наверное, в этом кинотеатре дефективный кинопроектор.

— А давайте я угадаю, кто вы.

— Давайте.

— Вы врач. Хирург. Угадала?

— Может быть…

— Хорошо! Тогда скажите, кто ваш друг?

— Вы.

Ее звали Вита. Она не в восторге от своего имени. Я тоже, если откровенно.

— Давайте, я пока не буду вас никак называть. Пока мы не придумаем имя, которое нам понравится?

— Давайте!

— Хотите, я покажу дом в котором родился?

— Хочу.

— Он мне тогда казался очень большим. Его скоро снесут, и на земле не останется места, где я появился на свет.

— А может быть, вы скоро прославитесь, и тогда этот дом будет охраняться законом.

— Может быть, но вероятней будет обратное. Его скорее снесут, когда узнают, кто в нем родился.

— Чем же вы так провинились?

Я стал кабацким музыкантом.

Нет, я не сказал ей этого. Мне казалось, что это будет одним из тех взрывов, которые разбросают нас в разные стороны. Еще я боялся, что кто-то третий узнает о наших отношениях. Я скрывал ее ото всех, я скрывал нас в самое неподходящее для этого время года, когда город пустел от опадающих листьев.

— Хотите я вам скажу, что я люблю больше всего?

— Хочу. — Я люблю… Я люблю рисовать, весну, люблю море, его запах, люблю лес, помните «прозрачный»? Люблю прозрачный лес, как будто смотришь сквозь поцарапанное стекло, люблю жить… Просто так… дышать… очень полюбила, особенно в последнее время… Вот видите, как много я люблю! А вы?

— Я мог бы точно сказать, чего не люблю.

Фотографироваться.

Не люблю когда тихо и вдруг самолет. Мне становится не, по себе. Никому не говорю об этом.

Не люблю слово горжетка. Просто так Не произносил ни разу.

И последнее.

Не люблю себя. С каждым днем все больше и больше. Надо что-то делать. Но что?

— Почему вы молчите? Неужели вы ничего и никого не любите?

— Люблю.

— Не хотите говорить?… Не говорите, я не обижусь. Или все-таки скажете, что вы любите?

— Вас…

Глаза очень близко и губы…

— Надо говорить тебя…

Говорю. Тебя. Тебя. Тебя…

И вот я, совершенно другой, ставлю ящик с колонкой на грязный пол автобуса, сажусь у окна. Гитару ставлю рядом. Мне хочется побыть одному.

Нам двоим хочется побыть одному.

До вчерашнего вечера я и не думал, что нас двое. Тот первый мне действительно в последнее время начал действовать на нервы. А второй, вчерашний? Я его не знал никогда.

Мы уезжаем в Черногорск. Там на центральной улице нас ждет ресторан «Девятый вал». Мы уже все погрузили. Нет, мы уезжаем не насовсем. От нашего города это всего в сорока километрах. Даже на автобусе час туда и час обратно. Но это значит, что я увижу ее только через неделю. В свой выходной день. Я сказал, что уезжаю по делам. Она будет ждать. Мы так и не придумали, как ее мне называть. Ничего, сейчас времени у меня будет предостаточно. Я буду играть, петь, репетировать, думать, как ее называть.

Вита. Вит. Вета. Вика.

Нет, это совершенно другое имя…

— Что-то Вовчик наш в последнее время засмурнел. Может, влюбился? — это Гешка выдал свою реплику с последнего сиденья.

Все вопросительно смотрят на меня. Интересно, увидят они, что нас двое?

— Да, правда, чего это ты? — это уже Илик.

Значит, увидели. Значит, это мне не показалось.

Значит, действительно появился второй.

— Слышь, Вовчик, как, спрашивается, добираться будем? После одиннадцати на автобусе вряд ли уедем, а четырех мужиков ночью никто не возьмет, — Генка упорно не хочет оставить меня в покое.

Ладно. Потом как-нибудь я разберусь с собой, когда мешать не будут.

— Так что вы предлагаете?

— Мы-то ничего, как всегда, а Илик предлагает сброситься и купить машину. Что-нибудь типа «Запорожца», а? Что скажешь?

— Это идея, — говорю я, — номер один, — и засыпаю.

«Девятый вал» ждал нас. У фальшивых колонн выстроились официантки.

— Приехали? — спросили они хором, криво улыбаясь.

Мы начали выгружать аппаратуру.

— Значится, приехали? — очевидно не очень доверяя своим глазам, спросила нас пожилая женщина в белой куртке, сидящая у пальмы, разминая папиросу.

Сцена маленькая и грязная. Непривычно после огромных залов Домов культуры устанавливать аппаратуру на свином пятачке.

— Значит приехали? — спросил нас директор — обладатель круглой и лысой, как плафон, головы на тонком проводе шеи.

Мы не возражали.

Его хитрые глаза так и бегали, казалось, они могли найти себе места на этом светящемся лице.

— Так, хлопцы, на крайний случай чего, хочу предупредить, у меня на это место желающих до (тут он сказал слово, выражающее, по его мнению, точное количество желающих работать на этом месте) и добавил:

— Теперь, значит, чтобы проверить ваш уровень, сыграйте мне «Лебединую верность».

Обязанности у нас были четко распределены. Я отвечал за простые песни, Кырла пел рок и подпевал, где только возможно, а шлягеры и песни народов и народностей лучше всех исполнял Геша. Делал это с душой.

Геша закончил петь, я взглянул на нашего директора и понял, ему стало стыдно за свою лексику.

Кухарки, вывалившие во время пения из-за перегородки, удовлетворенно улыбаясь, удалились, и пар повалил, и запахло чем-то жаренообщепитовским.

Черногорцы признали нас сразу. Нам не давали отдохнуть. Какие-то летчики сельхозавиации, потом Эдик Шаронян — профессия неизвестна, снова летчики, снова Эдик и снова летчики, и снова Шаронян, и неизвестно кто. Причем, как мы поняли, для большинства было неважно, что мы играем, их больше интересовала первая часть — объявление.

Для летчиков сельхозавиации с борта самолета пятнадцать-полсотни-шесть звучит песня. Для Эдика Шароняна — летчика-вертикальщика, для Эдика Шароняна — капитана дальнего плавания. От Эдика Шароняна — для всего зала. Всего хорошего! В такой день…

Только потом мы узнали, что летчики — никакие не летчики, и на самолетах никогда не летали, потому что живут всю жизнь здесь и грузят в товарные вагоны желтый камень, поэтому лица у них коричневые от пыли и солнца, а пальцы на руках шершавые, набухшие и потрескавшиеся, как почки на ветках каштана весной.

В заключение вечера «летчики» маршировали под «славянку», жали всем руки, целовали официанток. Три «славянки» подряд. Они удалились. Зал опустел. Рубашку на мне можно было выжимать.

— Ну, такого у нас еще не было! — сказала Фроловна, выходя из-под пальмы.

У нас тоже.

Я в жизни ни разу не зарабатывал столько денег в один день.

Из-за стойки выскочила буфетчица Надя с двумя фугасками шампанского.

— Ребята, да я вас! Да вы мне…

Полетели пробки, заискрилось шампанское. Вышел Эдик Шаронян — известный шабашник.

— Кто Надьку тронет — зарежу!

Упал в кресло, захрапел по-богатырски, но с акцентом.

В дверях стояло четверо молодых людей.

— Эй ты! Да, да, с усами!

Обращались ко мне.

— Бывшие наши, — зашептала Надька, — Пусть только попробуют, да я их! Эдик, Эдик!

Эдик спал беспробудно.

Я понял, что точки над «и» надо ставить сразу.

Сейчас нас ожидала командная встреча по боксу. Я пропустил всего один удар, но у меня под глазом тут же налился приличный синяк. С соперником было гораздо хуже.

После матча был дан банкет.

Это был первый и последний случай, когда рука жителей Черногорска поднялась на своих кумиров. Черногорцам понравилось, что мы смогли постоять за себя. Нас решили проверить, испытать, и мы это испытание выдержали. Теперь нам улыбались при встрече и приглашали заходить в гости.

В субботу рано утром мы отправились к автомагазину выбирать средство передвижения. Наши сердца учащенно колотились.

Две четверти в до мажоре. «Есть газеты, семечки каленые, сигареты, а кому лимон?»

Нас интересовали «Запорожцы», больше горбатые, как наиболее дешевые. Мы имели довольно смутное представление о достоинствах и недостатках этой машины. Одно мы знали точно — он похож на фирменного «жучка». В остальном мы полагались на Сашу — крупного специалиста, который, по его словам, «собаку съел на этих керосинках». Илик подобрал Сашу у пивного ларька, где по выходным тот губил свой талант водкой с пивом. Саша выбирал машину, как говорится, на свою голову.

— Передок неважный, масло гонит. Не подходит. У этого колодкам труба. Не подходит. Берем этого. Тоже «не фонтан», но подмарафетим, будет бегать, как… как…

Саша так и не смог сказать, как будет бегать наш «жучок». На следующий день мы стали счастливыми владельцами автомобиля, а как поняли немного позже, его бывший хозяин стал счастливым человеком, продав это чудо нашего века. У «жучка» оказался довольно скверный характер, и мы, переночевав пару раз на середине дороги между нашим городом и Черногорском, решили возить с собой Сашу точно так же, как запасное колесо и набор инструментов. Саше это неожиданно понравилось. Он получил возможность в свободное; от лежания под машиной время общаться с официантками, рассказывать им о перебоях в снабжении фреоном, танцевать с черногорскими дамами, отставив мизинец на руке, обхватывающей талию, назначать свидания, пряча замасленные руки в пиджачные рукава, строить глазки, ужинать с вином и спать на плече кого-нибудь из нас, возвращаясь домой.

Я любил возвращаться домой. Под треп Кырлы, под его вечные споры с Гешкой. На все темы. Начиная с медицины, где господствовал Кырла и кончая проблемами общения с внеземными цивилизациями.

— Начинается очевидное — невероятное! — говорил Илик. — Добрый день?

Была зима. Печка не работала. Илик сыпал соль на стекло, чтобы хоть что-то было видно. Саша спал до очередного ЧП. Кырла дышал перегаром.

Это было ненормальное явление. У нас был сухой закон. Мы зарабатывали деньги. Но чем больше зарабатывали, тем чаще Кырла нарушал этот закон. Мы предупреждали его и каждый раз прощали. Для меня, как ни странно, Кырла был тем, что связывало меня со вторым я. Что-то роднило нас. Он был моей отдушиной. Он единственный знал о Вите. В спорах я был на его стороне.

Илик в спорах не участвовал. У него был единственный аргумент — деньги. Просто не было такого спора, где этот аргумент можно было применить. Пока не было…

Сегодня у нас выходной. Мы решили отдохнуть. По-человечески. Как люди. Вздохнуть свободно. Женатые с женами. Холостые с кем хотят.

Я хочу с Витой.

За эти месяцы мы виделись считанные разы. Каждый перерыв я бегал звонить ей по автомату. Я выдумывал. Я фантазировал. Я обманывал. Я врал. Я в командировке. Особое задание. Секретная миссия. Заболел. Готовлюсь в космос.

Но сегодня все! Сегодня выходной. Сегодня мы увидимся. Сегодня мы отдыхаем. Мы идем в ресторан.

Гулять!

Китобои вернулись из плавания. Буровики вернулись с буровой. И мы.

У нас выходной в ресторане.

— Я так давно тебя не видела.

— Зато слышала, — сказал тот, что играет в ресторане. Он так обнаглел, что не дает даже слова вставить.

— Это не то. Я хочу видеть тебя. Быть с тобой.

— Я тоже. Пойдем, я познакомлю тебя с моими друзьями. Кырла.

— Кырла? Странное имя… Никогда не слыхала раньше.

— Лена. Его жена.

— Очень приятно.

— Илик. Авангардович.

— Не может быть. Вы, наверное, по спортивной части?

— Гешка.

— А мы знакомы.

— ?

Мы танцевали. Я никогда не думал, что это так хорошо — танцевать. Последние лет пять я только и делал, что играл танцующим. Я держался только благодаря профессиональному чувству ритма. Что вытворяли мои ноги, я даже не мог представить.

— Такой прекрасный вечер. Я до этого никогда не была в ресторане. А ты?

— И я.

— Ты уже закончил свои дела? Мы увидимся завтра?

— Не знаю… А откуда ты знаешь Гешку?

— Познакомились как-то случайно. Давно. Я тогда только поступила в институт. Он даже ухаживал за мной одно время.

— А сейчас?

— А сейчас я не нуждаюсь ни в чьих ухаживаниях. Мне нужен только один человек. Сказать кто?

Мне хотелось спросить у нее тогда. Который из нас двоих нужен ей. Тот, что танцует с ней в ресторане, или тот, кто работает в нем.

Мы с Генкой стояли на балконе. Гешка курил. Я впервые видел его с сигаретой.

— Ты помнишь, я, тебе рассказывал о девушке, которая мне очень нравится, я даже говорил, что женился бы на ней, — Генка курил так, что с него можно было писать картину о пользе курения.

Я помнил. Да, Генка когда-то рассказывал мне, что где-то учится девушка — его мечта. Только ей он мог бы отдать свою драгоценную свободу.

— А ты помнишь, как звали эту девушку?

Да, я помнил. Кажется, Вика.

— Не Вика, а Вита.

Интересно. Бывают же такие совпадения.

— Это не совпадение. Это она.

Да, да. Она мне только что говорила, что Генка ухаживал за ней. Но мало ли за кем он ухаживал?

— Так, как за ней, ни за кем.

Что я должен был делать? Разбиться в лепешку? Скрыться с глаз? Или…

Си бемоль минор. Не спеша. «Уйду с дороги — таков закон, третий должен уйти…». Динь-динь, динь-динь — рында корабельная.

Но позвольте! Мне только что она сказала, что ей нужен я, а не Гешка, как бы он красиво ни курил здесь, на балконе.

Мы ушли.

Весна бродила по городу. Я почти забыл, что могут быть свободные вечера, что можно стоять у ее подъезда, говорить «До завтра». Я почти забыл себя таким, каким был в этот вечер.

— Я все знаю, — сказала она, — мне все Генка рассказал.

— Когда?

— Когда мы танцевали.

— Ну и что ты скажешь?

— Надо было самому все рассказать. Обычная работа — я все-таки почувствовал в ее голосе неуверенность. — Жаль только выходных мало.

— Как на любой работе. Всем же хватает.

— А для меня мало. Я чувствую это с каждым днем все сильнее.

— Скоро будет еще меньше.

Потом я понял, что в тот день я начал терять ее.

Я должен был что-то сделать. Жениться. Украсть. Познакомиться с родителями. Не знаю что. Я просто ушел.

— Я позвоню?

И ушел.

Наш «жучок» остановился возле ресторана, и ни мы, ни даже Саша не могли сдвинуть его с места. Было решено переехать на сезон в Черногорск. Нам разрешили жить на чердаке шашлычной, стоявшей на берегу озера. Днем мы занимались «жучком». Вечером — «заколачивали бабки». Мы уже стали своими в этом городе. Мы знали всех посетителей в лицо и называли их названиями песен которые они заказывали. Полковника — «Травы-травы», продавщицу мороженого — «Горький мед», грузчика — «Сигарета-сигарета». Мы знали заранее сценарий каждого вечера. Мы знали, кто наш клиент, а кто просто забежал перекусить. Мы видели людей такими, какими они бывают только в ресторанах, приезжая на курорт.

Я чувствовал себя карусельщиком в парке.

Я знал, на каком витке кому станет не по себе. Кто попросит остановить раньше времени. Но тогда я не понимал, что я сам катаюсь на этой же карусели. Что сам должен был давно крикнуть:

— Остановите! Один из нас сойдет.

Но я сидел и наблюдал.

Вошли трое мужчин. Заказали столик. Значит, должны прийти и дамы. Сегодня их последний вечер в санатории.

Почему бы и не гульнуть.

Женщины в вечерних платьях. Пахнут «Красным маком». Я знаю. Нет, водку они не пьют. Это в начале вечера. Якобы. А потом пойдет все. И водка. И, «ребята, что-нибудь для нас, повеселее. Ну мы же завтра уезжаем».

Ну и что? Из нашего ресторана каждый день кто-то уезжает. Счастливо. Потом долго пересчитывают счет, а потом поднимаются и…

Кто как может, но с душой чтобы! «Один раз в год сады цве-е-тут!»

Больше они в ресторане не появляются.

А вот мужчина ждет. Женщину. Да, он женат. И в характеристике у него, наверное, «морально устойчив», но она ему очень понравилась.

Они сидят в столовой за одним столом. Сидели почти месяц, и вдруг вчера он увидел. А почему бы не в ресторан. Он занял место в углу, подальше от нас, чтобы можно было поговорить. Конечно, официантка не пустит его сидеть в углу. В углу для солидных клиентов, а не для санаторских. Вот здесь под колонкой свободно, а там заказано. Ладно, сойдет и здесь. Почему ее нет? Может быть, передумала? Мы вместе смотрим на дверь. Мне интересно, угадаю я сегодня, кого ждет этот мужчина. Еще сто. Она не придет! Он откупоривает заказанную бутылку шампанского, заказанную для нее, а она…

Она влетает в зал, ослепляя, официанток и нас своей счастливой улыбкой. Она задержалась. В парикмахерской очередь. Хочется быть красивой. Ее ждут. Впервые за столько лет. Я не ошибся и сегодня. Завтра они придут снова и почти не будут пить, а потом опять придут. Они будут смотреть в глаза друг другу, когда будут танцевать, смотреть просто так, как в зеркало. И по их лицам будет видно, что они увидели в нем свое отражение, такое незнакомое, что не могут оторваться от него. Это зеркало разбудило их обоих, их чувства, которые так долго спали, что им казалось, они никогда не проснутся. Но они проснулись, и это пробуждение принесло им боль, потому что само пробуждение было похоже на сон, который должен вот-вот закончиться. И он закончится, и они разъедутся в разные стороны, ворочаясь на полках вагонов, вспоминая наш ресторан, слова каких-то песен, под которые они смотрели в глаза друг другу. Дома их будет ждать забытая за этот месяц жизнь. И мужья не будут узнавать жен, и жены станут какими-то раздражительными и будут плакать иногда, услышав по радио песни, которые им пели мы. Это будет длиться до тех пор, пока их чувства не заснут опять, а они сами окончательно проснутся. Адреса, спрятанные в дальние уголки, затрутся на сгибах, обветшают, рассыпятся, и, находя их, владелицы долго не смогут вспомнить, что было записано на истлевшем листочке.

Я вижу это каждый день.

Потом Илик купил машину. Первый из нас. Красный чемодан той же фирмы, что и наш «жучок». Вначале Илик купил джинсы, потом еще одни, — потом вельветовые.

Потом машину. По случаю.

Илик все покупал по случаю. Нас это не удивило. Когда он купил первые модные штаны, нас это удивило гораздо больше.

Мы ездили за машиной в Москву. Ровно сутки я сидел за рулем. Столько же Илик. Дома я уснул не раздеваясь. Разбудил меня. Илик.

— Приезжай посмотри, как я разгрохал тачку, — сказал он.

Если бы Илик знал историю древнего мира, он бы понял, что это было знамение, означающее, что покупка, не совсем удачная. Саша ремонтировал теперь и «чемодан». Он тер красные бока авто и приговаривал:

— А что сделаешь, Илюша, все равно перекрашивать.

Однако вопреки всем законам физики машина Илика хоть и со страшным треском, хоть и на одной скорости, но двигалась. Все лето мы почти не видели Илика. Мы засыпали и просыпались под тарахтение его агрегата.

Однажды утром Илик привез нам своего гениального брата.

Я чистил картошку и резал помидоры, Гешка спал после бурно проведенной ночи. Кырла мыл пол.

И вдруг из красного чемодана вышел довольно высокий молодой человек с глазами чуть навыкате и явно изнывающий под бременем гениальности! Брат вел себя, как на приеме у консула.

Это мы так подумали:

— Только что из Италии, — сказал Илик, — с международного конкурса.

— А мы изволили ваш рояль выгружать из товарного вагона с превеликим усердием и уважением, — сказал Кырла, бросая тряпку в ведро и по-женски вытирая руки о джинсы, как о передник. — Как конкурс прошли-с?

— Блестяще, — скромно встряхнув головой, ответил гений.

В честь высокого гостя был дан завтрак из трех блюд:

Картошка вареная с курицей и с грибами — консервный вариант.

Салат из помидоров с маслом подсолнечным рафинированным.

Чай с сахаром — бери сколько угодно, все равно взяли в ресторане.

Чувствовалось по всему, что Италия произвела на нашего, гостя неизгладимое впечатление:

— Небо — голубое, как на открытках. Одно дело читать и слышать, а другое — увидеть. А вот в Венеции очень сыро, инструменты в целлофан заворачивали, — закончил свой рассказ брат.

После непродолжительного отдыха и лечения брат должен был отбыть в Москву для продолжения шлифования граней таланта.

Лето… Лето пронеслось для нас одним прекрасным днем, полным солнца, проведенным на берегу моря. Мы уплетали арбузы, которые покупали на маленьком черногорском рынке, где какие-то люди торговали желтыми целлофановыми кульками с улыбающейся звездой эстрады и смазанными силуэтами певцов с Ямайки. Потом, отложив свою долю, они отдавали выручку полнеющему молодому человеку, который сжигал вечера у нас в ресторане, заливал их шампанским, бросая немыслимые чаевые, заказывал песни без счета. Все старались попасть к нему в друзья и открыть дверь его «Волжанки», в которой он часто засыпал, не успев завести ее, и сторож дядя Гриша всю ночь охранял его, забыв свои прямые обязанности, потому, что знал — Юра просто так этого не забудет. И все продавщицы завидовали той, которую он выбирал себе в подруги, потому что были дуры и на что-то надеялись, будто и не знали, что к нему иногда приезжает женщина, и они сидят в углу за столиком, и официантки никого к ним не подсаживают, и женщина часто планет и просит его бросить все это, а он смеется и кричит нам, чтобы мы дали жизни.

И мы давали.

А потом разбредались кто куда, потому что нас тоже любили продавщицы и приезжие студентки, и чьи-то жены, и они все чувствовали себя возле нас участниками какого-то неизвестного им праздника и плакали, понимая, что для них этот праздник закончился. А мы собирались на своем чердаке, чтобы броситься на раскладушки и заснуть под рассказы гениального брата про то, как сыро в Венеции, и как приходилось заворачивать инструменты в целлофан, и про то, что поют на улицах так, как нам и не снилось.

И мне снилась та, которую я всегда хотел бы видеть рядом и на чердаке, пропитанном запахом, чебуреков, и в Италии, где в холодильники ставят маленькие бутылочки с молоком.

А на утро все начиналось снова: и рынок, и арбузная скибка, разрывающаяся во рту тысячей сладких бомбочек, потом снова эстрада, смех, танцы посетителей… И каждую ночь, засыпая, я думал о той, которая нужна мне больше всего и которая с каждым днем остается все дальше и дальше, потому что здесь меня становится все меньше и меньше.

Потом купил машину Гешка. Ему помогли родители. У Гешки все было давно готово: и куртка гонщика с мчащейся машиной на спине, и магнитофон, и чехлы. Не хватало малости — прав. Тем не менее, за рулем, пусть даже неподвижной машины, он был неотразим. С Гешки можно было писать картину о пользе сидения за рулем «Жигулей». Глаза чуть-чуть прикрыты. Самую малость. Вот так.

— Прошу! Только дверью не хлопать! И не курить, чехлы горят.

— Воды! Умираем! — слышались крики.

То же самое хотел крикнуть и я, сидя в пустом зале филармонии. Закончился концерт, отзвучала музыка. МУЗЫКА. Мы не смотрели друг другу в глаза. Разве мог я называть музыкой звуки, которые извлекали мы при помощи нашей прекрасной аппаратуры? Мог ли я себя называть музыкантом?

Нет. В этом я уже не сомневался.

Я произнес это вслух. Нет, на меня не посмотрели, как на сумасшедшего. Все думали об этом.

— Ничего, подзаработаем, займемся музыкой… — сказал кто-то, но меня эта фраза не могла уже успокоить.

Где-то за морем угасло лето, мы чувствовали, как галька на пляже вечерами становилась холоднее.

Потом уезжал Кырла. Навсегда. В какую-то глушь по распределению. Солнце играло на свежевыкрашенных боках «жучка»— белый верх, черный низ — какую-то грустную мелодию.

«Где же ты? И где искать твои следы»… Или что-то в этом роде.

Саша вылез из-под машины, заглянул в мотор, вытер рукой нос и встал рядом с нами, опустив свои и без того покатые плечи.

— Машинка в лучшем виде. Нигде не травит, тормоза прокачал, тросик сделал. Можно топить на всю железку.

Лена сидела внутри и улыбалась. Где-то ждала самостоятельная жизнь молодых врачей.

— Ну, товарищи по оружию, счастливо оставаться, привет директору, растите гениев, берите ми бемоль мажор, где я вам говорил, «не ешьте на ночь сырых помидоров», не спорьте с Гешкой, его переспорить нельзя.

«Вспоминайте иногда вашего студента! Эй! Ла, ла, ла-ла-ла…»

Доставшийся по наследству от нас Кырле «жучок» застрекотал и укатил. Белый верх, черный низ.

А потом я вдруг почувствовал, что каникулы закончились. Давно закончились, а я смотрю на календарь, у которого забывают отрывать листки. На этом календаре лето, но на самом деле уже осень. Начались затяжные дожди, город опустел, мне уже не за кого было спрятаться. Я лежал ночи напролет, прислушиваясь к тому, как где-то ходит тот духовой оркестр. Оркестранты переговариваются о чем-то громко, настраивают инструменты. Для них начиналась горячая пора. Они не боятся разбудить спящих, у них все в порядке. Они совсем рядом, надо только тихонько позвать и все закончится.

Но я молчу.

Они топчутся у меня под окном, и только когда они уходят, я начинаю кричать. Истошно. Обо всем. Меня никто не слышит. Но мне этого и надо. Крик приносит мне облегчение.

Я живу этим криком, дышу. И только потом, надышавшись, засыпаю.

Я помню, когда-то в детстве думал, что в жизни можно успеть все.

Полетел в космос первый человек…

Буду космонавтом.

Хоккеисты выиграли у канадцев…

Потом стану хоккеистом.

Первые операции на сердце…

А когда постарею, буду оперировать на сердце.

А кто эта красивая женщина? Кинозвезда…

Когда буду сниматься в кино, женюсь на ней!

Я успею быть кем захочу. Я буду разносторонне знаменитым. Я увижу все страны. Я буду охотиться в саванне.

И кем же я стал? И кем я успею стать еще? И успею ли я стать еще кем-то? Нет, в жизни, наверное, по-настоящему можно стать кем-то один раз.

Только один.

И как прекрасно быть ребенком и верить во все свои мечты. Я завидовал Кырле. Он сделал выбор. Он уехал. Я утешаю себя. Ему было легче, с ним была Лена. Я часто вспоминаю этот день. День, когда я прозевал конец каникул.

Я кричу об этом каждую ночь. И каждую ночь я думаю о ней. Каждую минуту хочу набрать номер телефона и сказать:

— Это я.

Хочу и не могу. Я не могу звонить людям больше чем через неделю. Неделя такой огромный срок в жизни. Я боюсь задать глупый вопрос. Позвать кого-то, а он там уже давно не живет. Спросить, как себя чувствует мой школьный учитель физкультуры со светло-голубыми глазами, а он уже не живет…

Я хочу позвонить своему тренеру, хочу спросить, не изменился ли я? Хочу и боюсь.

Я встретил его. Случайно. Мы должны были ехать на работу, я уже видел лица, глядящие сквозь заднее стекло. Из-за поворота появились ребята. Со спортивными сумками, с особенными ушами, такие уши бывают только у борцов. Со счастливыми лицами. Тренер шел сзади.

— Ну как ты? — спросил тренер. — Мы вот на соревнования, — он кивнул на ребят, — потом сказал им: «Вот тоже когда-то боролся. Неплохо боролся…»

Сказал — «когда-то боролся», как «когда-то жил». Я хотел крикнуть ему:

— Почему когда-то, Григорьевич? Я такой же! Дай мне трико и борцовки!

Я резко подворачиваю бедро…

Они прошли мимо меня к вокзалу.

В тот день я в первый раз не поехал на работу. Я побежал на вокзал, побежал, чтобы крикнуть:

— Григорьевич, ну посмотри, видишь…

Я увидел на последнем вагоне два красных фонарика, уносящихся в даль. Я ушел в отпуск. Отпустил себя от дороги, от друзей, от денег. Я отпустил себя от всего, только не смог отпустить себя от… себя.

Я бродил целыми днями по городу, ожидая встречи. Я знал, что должен с ней столкнуться на улице и все объяснить. И ей, и себе.

Я знал эту улицу.

Но дни шли, а этого не происходило.

Видимо, город очень хорошо знал меня. Мне казалось, что он мстит мне. За что? За мое предательство? Но предал я только себя самого.

Я сидел на длинной скамейке бульвара, где вечерами собиралась «наша» компания. Где теперь эта компания? А тогда…

Рыжий Фукс приносил приемник. Над головой в темноте щелкали каштаны, выпуская коричневые ядра на мостовую, а мы смотрели на стрелку, которая останавливалась на шкале с «нашей» музыкой.

Наверное, все началось здесь.

Меня забрили в армию «патлатых» на этой скамейке, забрили транзисторным приемником «ВЭФ-спидола-10». Я подставил голову, и меня оболванили, даже не прикасаясь к ней ножницами. Может быть, именно поэтому я сижу здесь. Как преступник, которого всегда тянет на место преступления.

Но где я преступил закон? Когда? В тот день, когда пригласил оркестр и меня вынесли из спорта? Я чувствую себя вором, но обворовал я только себя. У меня стало больше денег, но от этого я не стал богаче, скорее, наоборот. Я все еще видел лица ребят, идущих с моим тренером на вокзал. Когда-то и у меня было такое же лицо. Мой тренер видел его. Бывает ли у меня сейчас такое лицо? Нет, скорее всего, нет. Может быть, именно поэтому мой тренер и не узнал меня сразу?

Я хотел крикнуть ему: «Я — такой же!», но он все равно не поверил бы. Он слишком хорошо помнил меня таким, как те ребята, что шли с ним к вокзалу.

Да, у меня есть деньги, но на них я, к сожалению, не могу купить счастливое лицо. Значит, я уже не такой, и места в команде ребят со счастливыми лицами для меня уже нет.

Но я должен в нее вернуться.

Мне стало легче в тот момент, когда я понял это. Теперь надо было понять, как это сделать.

Двое ребят опустились на скамейку рядом со мной. Руки в запястьях широкие, такие должны быть и у борца. У сильного борца.

— Ты не знаешь, где здесь можно пообедать?

— Знаю, — ответил я.

— Покажешь?

Этих двоих мой тренер сразу бы взял в команду, даже не из-за крепких рук. Они подошли бы ему по лицам.

— Только если вы хотите в ресторан, ищите другого провожатого, — сказал я. Я был сыт ресторанами по горло.

— Давай в столовку, нам привычней! — сказали ребята. — У нас ресторанов еще не построили.

Мы сидели за столиком в центре зала и пили кефир, переворачивая бутылки донышками кверху. От этого в бутылках начинался снегопад. Мокрые, слипшиеся в комья снежинки попадали на губы, и было почему-то по-забытому хорошо мне с этими двумя незнакомыми ребятами.

Они рассказывали о тайге, о войне с мошкарой, о городе, который рождался у них на глазах, о рельсах, которые тянутся в два ряда туда и обратно, о ночах в палатках, когда мерцает огонек спиртовки; о том, что они оставляют дома теплые вещи, но берут гитару. Они даже пели что-то срывающимися голосами, и опять вдруг песня радовала меня, чего не было и в помине за последние годы.

Я сидел и, казалось, заглядывал в чью-то непостижимо далекую и прекрасную жизнь, которая сейчас была рядом, но и очень далеко, как на экране в кинотеатре — к ней можно прикоснуться, а очутиться там нельзя. Я хорошо видел этот поселок, который должен будет стать городом, видел первые дома, улицы… Я ведь забыл, что есть улицы, которые ведут в другие города, к морям, к океанам, где в портах вскрикивают буксиры, двигая океанские лайнеры, и кивают журавлиными клювами краны, опуская тюки с грузом в их трюмы. Для меня же существовала одна улица, которая вела в ресторан и обратно.

— А ты где работаешь? — спросили меня ребята.

Я соврал.

Начал плести что-то про школу, про уроки физкультуры с детьми, вспоминал соревнования, стараясь отодвинуть подальше и улицу, и ресторан с фальшивыми колоннами и таким же весельем.

— Так давай к нам! — ребята стали наперебой рассказывать, что у них есть для меня. И новый зал, и спортплощадка, и борцовский ковер.

— А если самбо сможешь показать, мы первые к тебе придем, а уж пацанов точно приведем.

— Ты подумай, подумай! Адрес не потеряй! — говорили они, когда мы стояли у дверей, ведущих в тамбур и туда дальше к уюту верхних полок, вечернего чая с неожиданными знакомствами, к перестуку колес и вечному вопросу проводников:

— Постель брать будете?

Как мне хотелось сейчас взять постель, бросившись в этот поезд, который вздрогнул всеми своими сочленениями и повез мимо меня улыбающихся ребят, берущих с собой в тайгу гитару вместо теплых вещей. А я проклинал себя за трусость, за то, что и к этому поезду — опоздал, и проводница, казалось мне, осуждающе качала головой…

В боксе это называется — пропустить удар.

Только в данном случае я сам нарвался ни него. Подставил челюсть. Думал, меня, как всегда, будут целовать, а мне съездили по физиономии, и хотя на лице не было никаких следов, но внутри все переворачивалось и ныло, как после тяжелого нокаута.

Я сидел на скамейке, подставляя лицо осеннему дождю. Побывавшим в нокауте всегда льют воду на голову, выжимая ее из губки. Да, мне необходимо было освежиться.

Передо мною появился рыжий трубач.

— Что? Закурить? Не курю!

Он пошел по аллее, ступая в лужи, даже не пытаясь обойти. Остановился.

— Оркестр не нужен? Духовой… Вот такие ребята, — он оттопырил большой палец.

Я отрицательно покачал головой, хотя в пору было крикнуть: «Да! Нужен! Играйте!»

Играйте, потому что я уже доигр…

Но ведь я любил музыку! Да почему любил? Люблю. Ведь мне было хорошо, когда эти ребята пели срывающимися голосами в столовой. Почему же мы все там, в ресторане, перестали радоваться ей? Последнее время мы радовались только большому заработку, а потом и это перестало нас радовать. Круг замкнулся. Сначала мы зарабатывали, чтобы играть, потом стали играть, чтобы зарабатывать. Я бросил спорт ради музыки, а музыки бросила меня, нас. Мы перестали любить ее, а она не простила нам этого. Она ушла к тем, кто принадлежит только ей. Меня бросили…

Мне себя жалко? Нет. Наверное, так и должно было произойти. Мы влезли в стеклянный шарик и думали, что внутри него находится весь мир. Красивый, блестящий, всегда праздничный, но стоило только раз высунуть из него голову и увидеть, что происходит вокруг, как шарик рассыпался, оставив меня голым. Поэтому я чувствую каждую каплю дождя на своем теле.

Завтра заканчивается мой отпуск, но мне легко, я знаю, что надо делать.

Все. Машина едет по грязной дороге. Работают стеклоочистители. На заляпанном стекле они рисуют чьи-то раскосые глаза. В машине тихо. Где-то там, в конце пути, стоит новый ресторан. Вот гдё будет «работка». Впереди, справа от Гешки, сидит новый гитарист. Сзади спит Илик.

Сегодня четверг — рыбный день.

Будет пусто и скучно. В ресторане нечего делать в рыбный день. Монотонно клацают «дворники», падая беспомощно вниз. Машина приближается к ресторану. Меня в машине нет…

…Я стою в тамбуре поезда и, выглядывая из-за спины проводницы, смотрю в ЕЕ глаза. Пальто зеленое с отворотами. Она идет рядом с вагоном. Какая-то ниточка протянулась между нами. Эта нить не дает поезду разогнаться, поэтому он медленно плывет мимо фонарных столбов, мимо провожающих, мимо воздушных поцелуев, которые липнут к толстым стеклам вагонов, и вот мы уже не слышим друг друга, нитка тянется, а ей еще тянуться и тянуться, и мы рисуем что-то прощальное в чернеющем от сумерек воздухе.

У меня в кармане — салфетка, на ней название поселка, который станет городом. Через плечо переброшена сумка, в руках гитара. За окном, сверкая, летят снежинки детской елки той поры, когда веришь, что в жизни еще можно успеть все.

Абсолютно!

Content

Виталий Павлов
День чудес

Милка

Только раз в году…

Камень с дырочкой

Танго зала ожидания

Телевизор

Зверь

Вместо выбывшего из игры…

Рыбный день