Упит Андрей Мартынович

Земля зеленая

Упит Андрей

Земля зеленая

ТРУДЫ И ДНИ АНДРЕЯ УПИТА (Штрихи к роману «Земля зеленая»)

Кто был хорошим современником своей эпохи, тот имел наибольшие шансы остаться современником многих эпох грядущего.

А. Луначарский

Читателем нельзя родиться, читателем можно стать. Грамотность и даже беглое чтение есть только средства для познания книги, ибо книга, по словам А. И. Герцена, «быть может, наиболее сложное и великое чудо из всех чудес, сотворенных человечеством». И чтобы познать это «чудо», нужно и время и желание проникнуть в ее глубинную суть. «Интеллигентный читатель, — пишет академик Д. С. Лихачев, — интересуется теперь не только тем, что создано, но и как создано. Знание личности автора, его биографии, его творчества, самого процесса создания того или иного произведения освещает это произведение, углубляет его понимание. Современному интеллигентному читателю это знание совершенно необходимо».

Когда на книжной полке появляется «тысячелистый» фолиант, то далеко не всякий даже самый искушенный книголюб может представить себе тот объем работы и силу духовной страсти, которые вложены писателем в каждую строчку и страницу своего детища, так как книга всегда являет собой результат огромного труда художника.

Недаром крылатая фраза, сказанная одним из самых плодовитых прозаиков, Александром Дюма-отцом: руки писателя — это руки рабочего, — как нельзя лучше передает истинный смысл деятельности писателя, включающей в себя не только момент внезапно пришедшего творческого озарения, но и титанический труд одиночки, посягнувшего стать «властителем» человеческих душ, отразившим надежды и чаяния миллионов.

Не отрицая моцартовского начала в сложном, полном глубокой таинственности процессе словотворчества, Андрей Упит всегда полемически страстно отстаивал в нем само понятие труда. «Мы не можем „творить“ и не „творим“ из ничего, — писал он. — Главное назначение художественного воображения и фантазии — группировать, конструировать, а не парить над первозданным хаосом… В литературе… мы знаем только мгновения восторга, сильный наплыв мыслей и чувств и слияние их в увлекающий поток, где все душевные силы достигают своего наивысшего напряжения. Но в большинстве это только мгновения; они побуждают и помогают постичь общее направление. Яркая вспышка, едва осветившая далекие цели. А больший или меньший отрезок пути между этими мгновениями занимает труд — иногда с сомнениями, тяжелыми исканиями и тщетными попытками. Во всяком случае, так это происходит в реалистическом искусстве, которое не знает мистического вдохновения и которое я считаю единственным чистым и подлинным искусством, ибо к нему в конце концов обращаются все разношерстные направления».

Эти строки были написаны весной 1923 года (а через много лет вновь увидели свет без каких бы то ни было исправлений и авторских комментариев!), когда Андрей Упит, «земную жизнь пройдя до половины», был уже признанным лидером реалистического направления латышской прозы и именно в силу этого сконцентрировал свое внимание на «приземленности» таланта (в самом лучшем смысле этого слова!), на «земной», а не на «подсознательно-интуитивной» сущности искусства, которую проповедовала «новоромантическая» школа А. Ниедры в период разгула буржуазной реакции.

И все-таки, несмотря на полемический азарт, сорокашестилетний писатель, поставивший под сомнение само понятие — вдохновение, однако, явил собой яркий пример счастливого сочетания неуемной фантазии, искрометного вдохновения и титанического труда.

Будучи удивительно требовательным к себе, обладая высочайшей нравственностью, присущей истинному художнику, сумевшему одним из первых разглядеть «просвет в тучах», многие века закрывавшие небо над его родной «землей зеленой», Андрей Упит писал: «Мне кажется, что читателям вовсе не так уж приятно было бы услышать о безупречном и бесконфликтном поэте, который уже в колыбели являл само совершенство и, следовательно, все великое и прекрасное, что дал он своему народу, унаследовал еще от матери в готовом виде. Убедительно прошу читателя обратить внимание на то, с каким бедным багажом я пришел в литературу; на протяжении десяти лет своего ученичества я беспрестанно искал верные пути, много заблуждался, подражая чужим образцам или пробуя идти своей дорогой, еще хорошо не зная жизни и не приобретя нужного литературного мастерства. Не хочу утверждать, что и позже среди моих достойных признания и признанных произведений не случалось слабых. Вообще считать человека, и в первую очередь писателя, незаблуждавшимся можно лишь наверняка тогда, когда он лежит в гробу. Такой непогрешимости мне хотелось достигнуть возможно позже».

Это не исповедь и отнюдь не ложное самоуничижение, всегда граничащее с известным кокетством, а желание предстать перед современником и читателем будущего таким, каким он был на самом деле — суровым и правдивым летописцем своей эпохи. Недаром автобиографические заметки, написанные им еще в «дантовском возрасте», он назвал «Моя жизнь и работа», подчеркнув этим, что земное существование писателя — это его труды и дни.

Сто лет не слишком большая дистанция времени для мировой истории (впрочем, бурный двадцатый век сильно уплотнил людское понимание дней и минут!). Столетие, отведенное судьбой одной человеческой жизни, — событие почти фантастическое, тем не менее именно такая участь выпала на долю Андрея Упита: он прожил чуть более девяноста шести лет! Многое прошло перед его глазами и не исчезло бесследно, навечно запечатлевшись на страницах его многочисленных трудов, — будь то романы или стихи, новеллы или пьесы, очерки или публицистические статьи.

Для человеческого сознания время — понятие чрезвычайно трудное, особенно если оно не связано с конкретными фактами, канувшими в прошлое навсегда. Но если этот же отрезок времени представить себе как цепь промелькнувших событий, то и время обретает как бы зримые черты.

В тот год, когда родился Андрей Упит, то есть в 1877 году, началась русско-турецкая война, а в Петербурге в зале суда на политическом процессе «50-ти» звучит речь Петра Алексеева, впоследствии названная В. И. Лениным великим пророчеством русского рабочего-революционера, в Риге состоится торжественное открытие железной дороги на Тукум, будущему буревестнику латышского пролетариата Яну Райнису всего двенадцать лет, а один из зачинателей латышской реалистической прозы — Рудольф Блауман — учится в коммерческом училище, еще и не помышляя о том значении, которое получит в дальнейшем его удивительное дарование; в год же смерти Андрея Упита весь советский народ отмечал двадцатипятилетие со дня окончания Великой Отечественной войны.

За девяносто шесть лет жизни Андрею Упиту посчастливилось побывать в самых различных местах, но едва ли не самым дорогим воспоминанием остались Скривери, в усадьбе Калныни, где он увидел впервые солнце, и звезды, и небольшую березку, стоявшую у самой дороги.

«Калныни были расположены в довольно красивом месте, на высоком лесистом берегу реки Браслы, возле так называемого Браславского моста, — вспоминал он впоследствии. — На другом берегу невдалеке шумел темный Новый лес, и шумел как-то совсем по-иному, чем шумят леса теперь».

Вот это выражение «как-то совсем по-иному», словно вскользь оброненное уже умудренным жизненным опытом писателем, передает ту по-особенному обостренную связь детского восприятия и будущего воспроизведения его, когда все как будто так же, как было, и все-таки совсем иначе. Но как бы то ни было, во многих его произведениях «неосознанно оживали впечатления раннего детства».

Чалая лошаденка отца, который был одним из двух арендаторов усадьбы Калныни, две коровы и кое-какой мелкий скот. Одна комната на батрацкой половине, где живут две семьи, и общая плита, предмет стычек между взрослыми и детьми. Таково начало жизни будущего писателя и начало конца патриархального быта латышского крестьянства семидесятых годов прошлого века.

Эти на первый взгляд мелкие подробности теперь уже стали достоянием ученых-этнографов, бережно собирающих «осколки» прошлого, свидетельством чего является уникальный памятник — музей под открытым небом под Ригой, где хранятся те подробности быта, описание которых так щедро разбросано по страницам многих произведений Андрея Упита.

Именно в этом быту открывался мир Андрею Упиту, мир вещей, каждая из которых имела не только свое строго регламентированное место, но и строго соблюдаемое назначение, тесно связанное с имущественным положением ее хозяина.

Однако, кроме этого вещественного мира и тех, кто был непосредственным хранителем его, в пытливой памяти Андрея Упита сохранился другой мир — мир природы, который открылся перед ним в период «пастушеской карьеры», начавшейся сразу же после смерти его отца. Но и мир природы, связанный в его воспоминаниях с чудесными перелесками, где между елей растут береза, ясень, рябина, черная и белая ольха, несет на себе особую смысловую окраску — это не пейзаж, увиденный счастливыми глазами барчука-созерцателя, а трудовой пейзаж, окружавший пастбище, на которое босоногий пастушонок гнал хозяйских коров.

На хуторе Волчьи Ямы, где пастушествовал Андрей Упит, продолжалось его духовное образование, начавшееся еще в Калнынях с чтения не то молитвенника, не то сборника проповедей. Здесь, преодолевая книжный голод, он читал соседские календари, сочинения типа немецкого лубочного романа «Евстахий», рассказы об индейцах из библиотеки елгавского книготорговца Я. Ф. Шабловского, приложения к старому журналу «Маяс Виесис» («Домашний гость»), да еще выпуски журнала «Рота» («Украшение»). Круг чтения был явно скуп и ограничен, но служил как бы своеобразным толчком к пробуждению неуемной мальчишеской фантазии, уводившей юного читателя в мир почти сказочных приключений, граничащих с забавной, полной придуманных опасностей, игрой.

Но обычная жизнь на «земле зеленой» продолжала идти своим чередом. Как только старший брат закончил ученье, одиннадцатилетнему Андрею Упиту пришла пора посещать школу, которая находилась в пяти верстах от Волчьих Ям. Путь этот приходилось преодолевать пешком, и почему-то каждый понедельник остался в памяти именно тем днем, когда по дороге гуляет метель и ноги вязнут в сугробах.

Ученье давалось легко — писать и немного считать научил старший брат, труднее было приноровиться к учителям, особенно к старшему учителю Яну Пурапуке, не гнушавшемуся запустить руки во взъерошенные волосы провинившегося бедняцкого сына, а то и хлопнуть его по пальцам гибкой линейкой.

Но Ян Пурапуке был не только старшим учителем, любезным и учтивым с детьми волостных богатеев, он был еще и писателем, автором нашумевшей повести «Свой уголок, свой клочок земли», ставшей, по меткому определению его бывшего ученика, «евангелием» хуторских хозяев… Но понимание это придет потом, а пока прилежный пастушонок из Муцениеков, куда переехала его вконец разорившаяся семья, проучившись в Скриверском волостном училище всего шесть пли семь зим да два-три лета, стал заменять на уроках строгого наставника, а в свободное время переписывал его опусы, многие из которых никто, кроме него, и не читал, да и сам Ян Пурапуке вряд ли бы остался в памяти потомков, если бы не послужил прототипом учителя Зелманя из романа его бывшего ученика «Тени былого» (1934).

Жизнь в Муцениеках, а затем в Баложах, где семья Упитов попала в кабалу к управляющему имением Рексону, была полна тяжелого и изнурительного труда. На вечную память остались метки от волдырей, отвращение к рабской работе на хозяина, какой бы национальности он ни был, да еще тот самый Рексон, который много лет спустя вновь оживет, сменив фамилию на Бренсон в романе «Северный ветер» (1921).

Наступила пора прозрения, тот психологический взрыв, который прежде всего выразился в желании вырваться «в люди». Как это ни странно, но перед его глазами был пример Яна Пурапуке, который отнюдь не походил на нравственный да и творческий идеал, но олицетворял собой возможность обзавестись приличной библиотекой и выкраивать время для собственного писания. Выход намечался один — бросить самообразование и стать учителем.

И вот наступил февраль 1896 года, когда юноша «с невероятно светлой головой», как считала семья и близкие знакомые, поехал в Ригу, чтобы держать экзамены в Николаевскую гимназию. Почти половину столетия спустя, в страдном 1943 году, Андрей Упит отправит по этому же пути одного из героев своего романа «Земля зеленая», Андра Калвица.

«Первой предвестницей Риги была ткацко-белильная фабрика „Кенгаракс“. Она встретила путников едким запахом хлорной извести, который чувствовался за полверсты, а когда подъехали ближе, стало жечь в горле, щипать в носу. Дальше растянулась, как колбаса, желтая, с бесконечным рядом окон, канатная фабрика Крейенберга. Она как бы отделяла Ригу от лугов и песчаных пустырей, не позволяла далеко разбегаться от окраин города деревянным лачугам, маленьким каменным домикам и новым двухэтажным строениям, выкрашенным в ярко-синий цвет.

Был утренний час. В домах раскрывали окна, трясли простыни, выколачивали подушки. От Ивановых ворот уже начинались тротуары, полные спешащих пешеходов. Телега страшно загромыхала по широкой Московской улице. Развозчики молока, на больших рессорных телегах, уставленных бидонами, катили быстро; рослые, откормленные лошади лоснились на солнце, до земли свисали кожаные кисти нарядной сбруи… Возчик складывал в фартук желтые буханки пшеничного хлеба такой поленицей, что едва протискивался в двери лавчонки. Колбасник небрежно вытаскивал из ящика, поставленного на подводу, коричневые кольца колбас, всем своим видом показывая, как мало он ценит свой товар».

Эти страницы написаны шестидесятишестилетним человеком, которого память вернула к последним годам девятнадцатого века, к той самой Риге, которая олицетворяла собой мечту его юности и мечту многих его героев, батрацких сынов, пытавшихся вырваться из невыносимых пут рабского труда на хозяина.

В этой врезавшейся в память (и затем запечатленной на страницах романа «Земля зеленая») картине отразился разлад мечты и действительности, который изначально ощущался лишь как контраст города и деревни, контраст еще не до конца осознанных социальных противоречий. Контраст изобилия и голодного батрацкого существования.

Но ощущение своей «чужеродности» вскоре усилилось — Упит провалился на экзаменах и был вынужден вернуться в родные края, где его ждала та же изнурительная работа.

И все-таки той же осенью он достиг первой ступени на своем пути в гору — выдержав экзамены на «удовлетворительно», он стал владельцем диплома приходско-городского учителя и вскоре получил место в Мангальском волостном училище.

Теперь его «клочок земли» находился на самом берегу Киш-озера, в чердачной комнатушке, где проходили его труды и дни. Дни — это учительство, деятельность гораздо менее привлекательная, чем он думал, а труды — это начало его активной творческой работы (первые литературные опыты относятся еще к 1862 году, когда в газете «Маяс Виесис» появился его очерк «Как жили наши предки в Видземе»), ознаменованное публикациями в периодических изданиях рассказов, повестей, стихотворений и сатирических фельетонов.

Начало литературной деятельности в понимании самого автора далеко не всегда совпадает с датой первой публикации и даже появлением в печати какого-либо крупного произведения. Это зависит от самокритичности писателя, от тех идейно-эстетических критериев, которые он распространяет не только на собратьев по перу, но и на самого себя.

Так случилось и с Андреем Упитом (впрочем, иного и не могло быть!). В 1892 году появился в печати его первый очерк, через пять лет в популярном тогда «Календаре Зубоскала», издававшемся драматургом Адольфом Алунаном, печатается ряд сатирических стихотворений, но лишь 1899 год, год публикации рассказа «Буря» и стихотворения «Мечты юности», сам писатель считает годом своего вступления на литературное поприще.

Однако, сознательно вычеркнув из своей творческой деятельности семь лет (какой удивительный пример нравственной чистоты и строгости, свойственный подлинному труженику «земли зеленой»!), Андрей Упит не переоценивал значения своих первых, с его точки зрения, произведений («Восходящие в гору», «В водовороте большого города», «Наследницы Дзирулей» и т. д.).

«Главный, ведущий мотив этих рассказов вполне соответствует моим тогдашним идеалам, — писал он позднее. — …В разных вариациях и в разных ситуациях деревенской жизни там изображены идеалистически настроенные молодые батраки и безземельные крестьяне. Наделенная всеми добродетелями и, главное, способностью к беззаветной высоконравственной любви, эта молодежь, преодолевая разные препятствия, вопреки всяческим противодействующим силам, борется за высшую цель — за свой вожделенный клочок земли».

Сказано достаточно точно и самокритично, особенно если учесть, что речь идет о собственном мировоззрении и художественном самовыражении. Но на то были и объективные причины (социально-общественные) и субъективные (обстоятельства личной жизни и духовного становления).

Развитие национальной культуры — сложный исторический процесс, имеющий свои определенные закономерности. Многовековое господство немецких баронов в Латвии затормозило культурную жизнь латышского народа. Лозунг «Онемечивайте туземцев» как нельзя лучше передавал идеологическую тенденцию поработителей. Единственным идейным оружием народа против колонизаторов было устное поэтическое творчество, которое противостояло немецкой пасторской литературе. Дайны, сказки, пословицы, поговорки, загадки хранили вековую мудрость народа, утверждали его светлую веру в будущее своей родины.

Возникновение латышской литературы, связанное с именами Алунана, Аусеклиса, Пумпура, братьев Каудзит, определялось прежде всего бурным развитием капитализма в Прибалтийском крае, что составляло естественные предпосылки для консолидации латышей как нации.

Процесс образования латышской нации был непосредственно связан с национальным движением молодой латышской сельской и городской буржуазии, получившим название младолатышского движения. По своему характеру это было либерально-реформистское движение нарождавшейся латышской буржуазии, имевшее на первых порах (в 60–70-е годы XIX века) прогрессивное историческое значение. Идеологи «младолатышей» Ю. Алунан, К. Барон, А. Кронвальд сыграли определенную положительную роль в борьбе за становление национальной латышской культуры.

В 60–70-е годы прошлого века национальная латышская буржуазия добивается более льготных условий выкупа хуторов, права открытия торговых предприятий, создания волостного самоуправления. Это ведет к измене национальным интересам, к предательству по отношению к народным массам — движение «младолатышей» становится откровенно реакционным.

Царство «господина Купона» определяло и экономические преобразования в имениях. Феодальные и полуфеодальные формы ведения хозяйства изживали себя. Погоня за прибылью заставила баронов отказаться от барщины и прибегнуть к продаже крестьянам их земельных участков. Для этого землю, которая находилась в пользовании крестьян, следовало обмерить и оценить. Обмер земель производили немцы-землемеры. Естественно, что крестьяне надеялись получить землю, и естественно, что все эти «преобразования» на деле стали прямым и безжалостным грабежом народа.

Отрицание трезво-практического буржуазного общества было едва ли не основной задачей, стоявшей перед всей передовой латышской литературой второй половины XIX века.

Первую попытку в этой области сделали романтики (Аусеклис, Алунан), выразившие в своих произведениях презрение к миру капитала. Однако они не смогли свой протест непосредственно связать с глубоким художественным анализом социальной сущности буржуазного общества. Но критическое отношение к складывающимся новым буржуазным отношениям, выраженное в форме романтического искусства, было одним из этапов на пути возникновения и становления реализма в латышской культуре и литературе.

Реализм романа «Времена землемеров» братьев Каудзит был второй (не хронологически, а по существу) попыткой отрицания буржуазности во всех сферах ее проявления, ибо изображение действительности в ее резкой, непримиримой враждебности к высокому человеческому идеалу было переведено в трезво-реалистический план.

В то время капитализм был уже той объективной реальностью, не признавать которую было фактически немыслимо. Писатели-реалисты не занимались историей капиталистических отношений, в поле их зрения находился человек, внутренний облик которого был до неузнаваемости искалечен этими отношениями.

Попрание человеческого достоинства стало основным содержанием эпохи победного шествия капитала. Трудно было писателям-реалистам найти нечто положительное в буржуазном развитии. Пафосом их творчества становится критика действительности, враждебной человеку. И первой ступенью в этой критике — изображение «прозы жизни».

Но и поднявшись на эту первую ступень, писатель не мог предложить соотечественникам истинного «рецепта спасения». Идеал «хорошего хозяина» и его идиллического мира с «трудолюбивым батраком», обретшим обетованную землю в виде своего уголка, своего клочка земли, был эфемерен.

Именно в русле критического направления и началось творчество Андрея Упита. «С самого начала писательской деятельности, — отмечал он, — меня интересовали и мое внимание притягивали отрицательные стороны человека и его существования, — многократно доказывалось, что это и есть самая сильная сторона моего таланта».

Эта особенность дарования писателя определялась объективными обстоятельствами национального общественного развития и состоянием латышской литературы в период ее ученичества. Кроме того, нельзя забывать и те субъективные причины, в силу которых Андрей Упит стоял в стороне от революционно-демократического движения, в котором участвовали П. Стучка, Я. Райнис и многие другие. «Среда, в которой я в то время жил и работал, на каждый освободительный шаг смотрела как на безумие и угрозу народному благоденствию», — писал он много позднее.

Именно эти обстоятельства определяли критический пафос его раннего творчества и иллюзорность положительного идеала, для вызревания которого еще не пришло время.

С переездом в Ригу (1901 год) и работой в Отделе полезных книг Латышского общества начинается новый период в жизни Андрея Упита. Будучи чуждым консервативной атмосфере, царившей в обществе, он погружается в мир книг, ранее ему совершенно незнакомых и, более того, недоступных. Теперь под руками — «Мировые загадки» Геккеля, «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» Г. Плеханова, «История цивилизации» Бокля, литературно-критические статьи Н. Чернышевского, А. Добролюбова и Д. Писарева. Они будят мысль, заставляют искать себя, свое место в жизни.

Тринадцатого января 1905 года рабочая Рига вышла на улицы — сорок тысяч человек демонстрировали свою солидарность с трудовым Петербургом. В Риге повторилась трагедия «кровавого воскресенья». Полиция стреляла в народ.

Андрей Упит не принимал непосредственного участия в революционных событиях 1905 года. Но этот год ознаменован в его духовной жизни началом идейного кризиса. «Мало-помалу, но неуклонно и неотвратимо я отходил от прежних основ и направлений, — писал он позднее. — В год революции я еще принадлежал к типичным наблюдателям. Жадно наблюдал грандиозные массовые демонстрации и слушал мятежные речи. Уже тогда идеал собственного „клочка земли“ в моих глазах начал терять свою ценность; крестьянскому эгоизму противопоставлялась солидарность и борьба рабочего класса за общественные и даже интернациональные идеалы. Я начал замечать в основе крестьянской патриархальной семьи трещину, которая все ширилась, и неизбежный антагонизм между старым и молодым поколением».

Типичный наблюдатель!.. Это сказано верно и достаточно самокритично. Типичный наблюдатель присоединился к шествию рабочих Засулаукской бумагопрядильни, «Мотора» и других фабрик, которое направлялось через Даугаву по Мариинской и Курмановской улицам, произнес революционную речь на могиле рабочих, павших при штурме замка в Скривери, куда увез Андрея Упита его старший брат, участвовавший в работе местной социал-демократической группы.

Казалось бы, факты не такие уж и красноречивые для бурной эпохи 1905 года. Но надо иметь в виду, что Андрей Упит никогда не был революционером-боевиком, не считал себя ни оратором, ни тем более трибуном революции. Молчаливый от природы, с лицом аскета и руками батрака, он был настолько увлечен всенародным массовым подъемом, что даже вопреки логике своего характера выступил в непривычной для себя роли. И это было началом его духовного возрождения, которое пришлось на мрачные годы столыпинской реакции, когда под покровом «лилового сумрака» поле минувшей битвы захватывают обнаглевшие мародеры.

Пережив приход карателей, первые аресты и первые расстрелы, Андрей Упит снова взялся за перо. Но теперь груз воспоминаний был настолько велик, что требовал какой-то особой формы для связного и цельного отражения уходящего времени.

Может показаться парадоксальным, что именно годы реакции вызвали небывалый творческий подъем. Но это не парадокс в личной судьбе писателя, а естественная закономерность истории. «Да, мы, революционеры, далеки от мысли отрицать революционную роль реакционных периодов, — писал В. И. Ленин в апреле 1906 года в статье „Победа кадетов и задачи рабочей партии“. — Мы знаем, что форма общественного движения меняется, что периоды непосредственного политического творчества масс сменяются в истории периодами, когда царит внешнее спокойствие, когда молчат или спят (по-видимому, спят) забитые и задавленные каторжной работой и нуждой массы, когда революционизируются особенно быстро способы производства, когда мысль передовых представителей человеческого разума подводит итоги прошлому, строит новые системы и новые методы исследования»[1].

Своеобразным подведением итогов в художественном самосознании латышского народа стали «Тихая книга» (1909) и «Те, кто не забывает» (1911) Яна Райниса — вершины национальной революционной поэзии и цикл романов о Робежниеках (1908–1933) Андрея Упита — скрупулезная летопись эпохи, анализ подлинных событий через раскрытие сложнейших и противоречивых человеческих характеров и судеб.

Для Андрея Упита это была не столько главная книга его жизни, сколько открытие своей темы, сквозной темы творчества, которая привела его в конечном счете к дилогии «Земля зеленая» (1945) и «Просвет в тучах» (1951), каждая из книг которой имеет самостоятельное значение.

Первый роман цикла «Робежниеки» назывался «Новые истоки» (1908); впрочем, о том, что этому произведению суждено открыть собой огромную эпопею, писатель не только не знал, но и не мог догадываться. Даже сквозь «магический кристалл» невозможно было разглядеть «свободную даль» многотомного прозаического полотна.

Время действия романа относится к девяностым годам прошлого века. Для Андрея Упита — это уже была история, история его юности, и поэтому личная память послужила лишь толчком к познанию сложных общественно-экономических процессов. Вообще в творчестве латышского писателя муза Клио, которую обычно изображали со складной дощечкой для писания в руках, выступала всегда как верная дочь богини памяти Мнемозины, что, кстати, и соответствовало гениальной прозорливости древних греков, в мифологической, необыкновенно образной форме отобразивших родственную близость истории, изящной словесности и человеческой памяти.

Для Андрея Упита само понятие истории связано прежде всего с его личным опытом, который лишь иногда на протяжении всей его многодесятилетней творческой деятельности уводил его в даль времен.

Роман «Новые истоки» обращен в прошлое лишь настолько, насколько писателю необходимо объяснение нынешнего, «истоков» того «нового», что привело к революционному взрыву масс в 1905 году, взрыву осмысленному, а не вызванному «стихией безумства», как думал один из теоретиков легального марксизма Петр Струве. Поэтому на всем произведении лежит отсвет революционных событий, прошедших перед глазами писателя и отразившихся опосредствованно, когда мысль автора подводила итоги прошлому, воскрешая «тени былого» (так, кстати, был назван пролог к «Робежниекам», написанный в 1934 году).

В предисловии к циклу романов о Робежниеках, изданному в 1948 году, сам писатель, уже зная, куда привела его героев «даль свободного романа», писал: «Растущий капитализм уничтожил последние остатки патриархального хозяйства в деревне. В промышленные города уходили батраки и пролетаризированная молодежь, сыновья мелких крестьян. И вот я попытался все эти экономические преобразования, социальное расслоение и связанную с ними ломку старых традиций в психологии людей изобразить в концентрированном виде в трагедии одной семьи».

Таким образом, через частную трагедию одной семьи Андрей Упит попытался вскрыть сложный процесс «раскрестьянивания» крестьян, который в конечном счете и определял жизненные пути и судьбы героев.

Естественно, что идейно-тематическим центром повествования, как бы истоком всех истоков должна была стать фигура главы семьи, старого Робежниека, испольщика и арендатора, который должен был бы олицетворять собой незыблемость и непоколебимость патриархальных устоев.

Казалось бы, что может произойти в доме старого арендатора — он чтит бога и барона, самодурствует в семье, унижает жену и доводит до могилы дочь. И все это во имя осуществления своей мечты о собственном хуторе. Но этой заветной мечте старого Робежниека не суждено сбыться — его семья взрывается изнутри: старший сын, Мартынь, не только вышел из-под влияния отца, но и открыто конфликтует с ним. «Твоя мудрость, — говорит он, — нелепость, твоя правда — ложь, твоя честь — бесчестие, твой долг — подлость и преступление. В горе и несчастье превращается все, к чему ты прикасаешься».

В этой гневной тираде молодого Мартыня есть очень знаменательная мысль, определяющая по существу весь идейный смысл романа — старые устои и связанные с ними мораль и уклад исторически обречены, ибо способны лишь разрушать, а не созидать новое. И Мартынь, окончательно оторвавшись от «своего уголка» земли, уходит в город и, примкнув к рабочему коллективу, становится профессиональным революционером.

Таков один путь, подсказанный писателю объективной реальностью. Но есть и другой. В самой трагедийной ситуации распада патриархальной семьи заложена трагедия слабой личности, ибо соблазн «воли» чреват возможностью оказаться «в шелковой паутине» (таково название второго романа цикла, написанного в 1912 году). Любопытно, что в самом названии романа уже заложен мотив соблазна — это не просто паутина, а «шелковая», привлекательная внешне и смертельная для жертвы.

Именно в такой «красивой» западне оказывается младший сын Робежниека — Ян. Он, так же как и старший брат, уходит в город, но, выросший на руинах семьи, являет собой яркий пример жертвы деспотизма, а следовательно, он и потенциальный деспот (при благоприятно сложившихся условиях). Устроившись домашним учителем в богатом доме, Ян стремится быть во всем подобным своим хозяевам и, как естественное следствие, оказывается за порогом. Примкнув к революционному движению, он становится типичным попутчиком, для которого единственным выходом остается возвращение в лагерь своих бывших покровителей.

«… В „Шелковой паутине“ изображается идейный антагонизм рабочего и интеллигентского слоев молодого поколения, психологическое и социальное шатание последнего между буржуазией и рабочим классом», — писал позднее Андрей Упит.

Вторая часть «Робежниеков» была закономерным этапом в изображении того сложного исторического процесса, который предшествовал и был затем непосредственно связан с Первой русской буржуазной революцией. Три человеческие судьбы — вчерашний день истории — старый Робежниек, стоящий у «новых истоков» Мартынь и мечущийся эгоист Ян, запутавшийся «в шелковой паутине», — отображали «в общей картине социальные и идеологические сдвиги в молодом поколении латышского крестьянства на грани двух эпох — перед революцией девятьсот пятого года» (А. Упит).

Творческий подъем Упита, совпавший с периодом столыпинской реакции, это прежде всего годы титанического труда. Сейчас почти невозможно представить себе, что из-под пера писателя почти одновременно возникали многочисленные произведения самых различных жанров. Это и широкие эпические полотна типа романов о семье Робежниеков, и более локальный по своему замыслу роман о трагической судьбе дочери провинциального торговца Эльзе (роман «Женщина», 1910), и цикл новелл, в которых, по словам самого Андрея Упита, «необходим только социально воспринимаемый подтекст, пластично обрисованные характеры и убедительная психологическая правда» (два тома сборников под общим названием «Маленькие комедии»).

Именно в эти годы Андрей Упит на деле доказал, что истинным писателем, а значит и общественным деятелем, так или иначе влияющим на формирование сознания широких читательских масс, может быть только тот художник, который исповедует и свято придерживается принципа: «Ни дня без строчки».

В эти годы Андрей Упит становится признанным лидером передовой латышской литературы, развивающейся под знаком открыто тенденциозного утверждения идеалов революционно-освободительной борьбы. И «скриверский затворник» в «лиловых сумерках» ночи выходит на поле брани, чтобы обличить позорную вакханалию мародеров, глумящихся над телами павших. Это была подлинная борьба, формой которой была прежде всего публицистика.

Консолидация прогрессивных сил в легальной форме была возможна лишь путем создания широкого читательского актива вокруг журналов. Таковым является журнал «Изглитиба» («Просвещение»), в котором сотрудничал Ян Райнис, а после его закрытия общественно-литературный ежемесячник «Домас» («Мысль») и литературно-критический альманах «Варде» («Слово»).

Это была литературная повседневность, борьба с открытым забралом, требующая моментального оперативного решения. Но, кроме работы на переднем крае литературной борьбы, Андрей Упит со свойственной ему обстоятельностью и скрупулезностью пишет «Историю новейшей латышской литературы», в которой он, по его же словам, «творил суд над своим прошлым и, выступая против декадентского направления, старался яснее определить и свои общественные и эстетические идеалы».

«Суд над своим прошлым» писатель творил всю жизнь, именно в «самоанализе» собственного творчества, в преодолении самого себя перед ним открывался путь «в гору», то есть путь к самому себе.

Первая мировая война прервала труды и направила дни Андрея Упита по неожиданному и непредвиденному им самим руслу. Летом 1915 года он эвакуируется из Скривери. Путь его лежит почти через всю Россию в нефтяной город Баку к писателю Эрнсту Бирзниеку-Упиту.

Это была его первая дальняя дорога, непривычная и по-своему тревожная. Печальная красота и величие российских просторов, Валдайские горы, овеянная легендарным духом Москва, мать земли русской, виноградники под Новочеркасском, меловые берега Дона, зубчатые отроги Кавказских гор, белая шапка Казбека, уже знакомая по стихам Пушкина и Лермонтова, Каспийское море, по берегу которого гуляет песчаный вихрь. Все это промелькнуло, проползло перед глазами человека, никогда ранее не покидавшего пределы «своего клочка» своей «земли зеленой».

Что напишет об этом Андрей Упит? Не написать он не может — таков уж его характер и склад ума, привыкший все увиденное записывать на любой, попавшийся под руки, клочок бумаги. «Вообще во время этого путешествия мне, — отметит он с присущей для него суровой откровенностью, — к сожалению, пришлось убедиться, что незнакомая природа в действительности не так ярка и роскошна, как нам это кажется издали… И то, что нас издали поражает своим величием, вблизи оказывается куда проще и обыденней. Это, между прочим, замечание тем путешественникам, которые в чужих странах считают своим долгом захлебываться от восторга и восхищения».

Это не квасной патриотизм, а открытая полемика с обывательским легкомыслием. И в то же время это откровенное провозглашение своей связи с родными краями, с родной, до боли в сердце, природой.

Андрей Упит возвращается в Латвию.

И все-таки путевые впечатления не пройдут даром, как не проходил даром ни один факт человеческого бытия, подмеченный зорким писательским глазом. Нет, в его произведения почти не войдут чуждые сердцу и уму пейзажные зарисовки, но то умение изобразить «пространственное перемещение» героев, о котором говорил в своем письме к Андрею Упиту Александр Фадеев, возможно, пришло именно в те «дни», когда упитовская «земля зеленая» проплывала мимо окна вагона.

Февральскую революцию 1917 года Андрей Упит встретил в Риге, а когда забурлил водоворот событий, его избирают в Совет рабочих депутатов и исполком Совета. Литературная работа временно отложена, и писатель все свое время отдает заседаниям в различных комитетах и советах.

Впрочем, «все свое время» — это не совсем точно, на заседания отводится весь день, а ночь — принадлежит публицистике. Передовые или обзоры для «Известий» Совета, статьи для газет «Циня» («Борьба») и «Лаукстрадннеку Циня» («Борьба сельскохозяйственных рабочих») пишутся почти ежедневно, и почти ежедневно голос писателя зовет народ продолжать борьбу, не забывать о том, что притаившиеся силы реакции готовы в любую минуту покуситься на завоеванную таким трудом свободу.

21 августа 1917 года в Ригу вступают войска кайзеровской Германии. «Под кованым каблуком» (так Андрей Упит назовет один из романов, посвященных этому страшному времени) трудно надеяться остаться на свободе, и сорокалетний писатель оказывается за решеткой. Но и в тюремной камере № 114, на голых нарах, он не выпускает из рук карандаша.

«Всегда и везде» относилось даже к условиям тюремного режима. Именно в камере он напишет книгу рассказов «Оттепель», где недавно пережитые события вновь оживут в образах революционеров, верных своему долгу, и в образах буржуа и мещан, жалких в своем эгоистическом корыстолюбии и алчности.

Выйдя из тюрьмы весной 1918 года, Андрей Упит уезжает в родные Скривери, а когда всего лишь через полгода в Латвии устанавливается Советская власть, он вновь возвращается в революционную Ригу.

«Принимать или не принимать?» — так вопрос не стоял и не мог стоять. Как и его великий соплеменник Ян Райнис, Андрей Упит мог бы сказать: «Я всегда надеялся на социализм и коммунизм, так как свободу развитию народов буржуазное государство больше дать не может. Там, где решается борьба между капитализмом и социализмом, я могу быть только на стороне социализма, где всегда и был. Формула „свободная Латвия — в свободной России“ значит — „Социалистическая Латвия в Федеративной Социалистической России“. Это я жду от вас…»

Именно в «свободной Латвии — в свободной России» Андрей Упит с первых же дней Советской власти возглавил отдел искусства Комиссариата просвещения и как представитель власти занялся организацией ряда культурно-просветительских учреждений — Рабочего театра, Оперного театра, Художественного музея.

Времени для литературного творчества у Андрея Упита почти нет, и все-таки его публицистические статьи и стихотворения появляются на страницах революционных газет.

Блестят штыки, шаги грохочут,

Бойцы идут, равняя строй,—

То, вырвавшись из плена ночи,

Наш красный полк шагает в бой!

Над нами пламенеет знамя,

И льется песня, сердцу в лад,—

Кто для борьбы рожден, тот с нами!

Туда, где пушки бьют в набат!..

(Перевод В. Шефнера)

«Вырвавшись из плена ночи», Андрей Упит снова оказывается на переднем крае культурного строительства молодой Советской республики. Его идеал — пролетарское искусство (в гораздо более широком смысле, чем это понимали «пролеткультовцы»), и именно этому идеалу он готов служить, не щадя своих сил.

После временного поражения Советской власти он покидает пределы Латвии, а в 1920 году возвращается на родную землю. Но «независимая» буржуазная республика оказалась независимой только на бумаге и в красноречивых выступлениях либеральных депутатов сейма. «Свобода и демократия», принесенная на штыках интервентов, была свободой и демократией для «серых баронов», арестами и тюрьмами обернулась она для всех прогрессивно настроенных людей.

И так же как три года назад, оказавшись «под кованым каблуком» кайзеровских «освободителей», Андрей Упит снова попадает за решетку. Ненавистный буржуазии писатель обвиняется в коммунистической деятельности. Ему грозит суровая расправа, недаром на страницах одной, весьма верноподданической, газеты появляется знаменательная и красноречивая фраза: «Берегитесь, Андрей Упит опять выпустил свои звериные когти и собирается поразить всех простофиль своим тигриным рычанием!» Но дорвавшиеся до власти охранители свободы могли и не только угрожать (11 июня 1921 года был расстрелян видный писатель-коммунист Аугуст Айрас-Берце). Однако могучая волна народного негодования вырвала Упита из застенка.

Оказавшись на свободе в условиях капиталистического «рая», Андрей Упит снова берет в руки перо. «Показать прогнившие основы господствующей буржуазии и неуклонно громить их, показать омерзительное лицо эпохи без прикрас и пелен, расчистить путь для светлой эпохи будущего — этим реальным целям служат все мои произведения этих лет», — писал он позднее.

«Реальные цели» требовали реальных действий — во-первых, необходима была трибуна публициста, для этого Андрей Упит использует журнал «Домас», вокруг которого группируются революционно-демократически настроенные писатели; во-вторых — напряженной творческой работы, художественного осмысления и объяснения «омерзительного лица эпохи».

Сложившийся в мыслях еще много лет назад цикл романов о Робежниеках требует своего продолжения. «Северный ветер» (таково название третьего романа Андрея Упита, написанного в 1921 году, когда тюремные переживания были еще очень живы) должен был порвать «шелковую паутину» — таков был объективный ход истории.

«Северный ветер» — это ветер революции, ветер порывистый, обжигающий и холодный (этот образ очень популярен для той эпохи — это и сквозной образ поэмы А. Блока «Двенадцать», и главный образ одноименного рассказа Б. Лавренева и многих других произведений).

«Северный ветер» подхватывает Мартыня Робежниека и выносит его в самый центр революционных событий, в латышскую деревню, где стихийный протест крестьян, дремавший веками, вырвался мощным вихрем. «Красный петух» гулял по имениям серых баронов — это была та неуправляемость стихии, в которой выразилась непоследовательность многих вожаков восстания, слабо знакомых с революционной теорией и от того совершавших ошибки на практике.

Для Андрея Упита, стремившегося отразить события 1905–1907 годов, это была, по существу, первая попытка художественно воссоздать образ народа, поднявшегося на борьбу. И несмотря на то, что революция была жестоко подавлена и наступил период свирепствования карательных экспедиций, во время которых гибнет и старый Робежниек, всей логикой своего повествования писатель утверждает необычайную жизнестойкость народа, временно отступившего, но готового вновь продолжать борьбу.

«В третьей части — „Северный ветер“, — во-первых, видно, как период реакции и карательных экспедиций просеивает этих людей (имеются в виду Мартынь и Ян Робежниеки. — Ю. Р.) и, в зависимости от их полноценности, помещает в собственные социальные категории. Время проясняет путаную общественную идеологию, рассеивает романтико-революционные иллюзии и оставляет задачу освободительной борьбы пролетариату — единственно призванному для свершения этого дела», — писал впоследствии Андрей Упит.

В условиях буржуазной «псевдодемократии» едва ли не главной проблемой для прогрессивной литературы становилась проблема развенчания ренегатства во всех его формах и проявлениях (один из романов Андрея Упита был именно так и назван — «Ренегаты»). Это было не только осуждение измены былым идеалам, рассматриваемой лишь в ее глубоком социальном аспекте, но и проблема нравственная, проблема духовного грехопадения, перерождения личности, ведущего к духовной и физической смерти. Поэтому центр внимания перемещался в область психологического анализа, психологической мотивации перерождения героя, связанного с кажущейся алогичностью его поступков.

Если Ян Робежниек изначально олицетворял собой попутчика революции и поэтому естественным итогом его личного и социального бытия стало полное разочарование в возможности выжить, не входя в сделку с собственной совестью, то образ Мартыня оказался значительно сложнее и нравоучительней.

Участник революции 1905 года, попавший в ряды легендарных «лесных братьев», противостоящих карателям, а в дальнейшем политический эмигрант, Мартынь возвращается в Латвию и становится директором департамента в буржуазном правительстве.

Этот парадоксальный поворот в судьбе героя был подсказан писателю самой действительностью. Во многом подобное перерождение было знамением времени, ибо образ Мартыня олицетворял собой образ «негероя», типичного для большинства лидеров буржуазной демократии.

Критический пафос упитовского дарования подсказывал именно такое решение судьбы героя — это было не только разоблачение, но и предупреждение, так как объективно история жизни Мартыня не могла иметь другого продолжения, кроме духовного и нравственного перерождения. Именно в этом и сказался исторический оптимизм Андрея Упита, художественно обосновавшего обреченность режима, его умирание.

Фашистский режим Ульманиса, воцарившийся в Латвии с 1934 года, практически лишил Андрея Упита возможности печататься. Творческие планы были нарушены. «Это были самые отвратительные годы в моей писательской деятельности, — вспоминал он позднее. — Мои книги, проникнутые социалистическими настроениями, выбрасывались из библиотек, мои пьесы не осмеливался ставить ни один театр. Мое имя старались вычеркнуть из латышской литературы».

Но и этот страшный период в жизни художника не стал годами молчания. Под псевдонимом выходят роман «Улыбающийся лист» (1937) — о злоключениях безработного — и начало огромного эпического полотна — роман «Первая ночь», открывающий собой цикл исторических романов, посвященных событиям, связанным с Северной войной 1700–1721 годов.

Историческая эпопея Андрея Упита «На грани веков» должна была «воскресить минувший век во всей его истине» (А. Пушкин). Именно «воскресить» навсегда ушедшее время во всей его сложной противоречивости. Тем более что произведение это создавалось в условиях жесточайшего тоталитарного режима фашистского марионеточного государства.

Нужно было объяснить прошлое не просто с позиции сегодняшнего дня, но и с позиции будущего, будущего своего народа. Все романы этой огромной тетралогии («Под господской плетью», «Первая ночь», «На эстонском рубеже», «У ворот Риги») были направлены против буржуазных националистов, утверждавших, что «надменные соседи», шведские короли Густав II Адольф и Карл XII, были спасителями латышского крестьянства, якобы ограничивавшими власть немецких баронов. Для Андрея Упита историческая перспектива национального возрождения латышей — это общность их исторической судьбы и судьбы всей России.

Размышления над прошлым своего народа, попытка воссоздать в рамках монументальной формы все сложности общественно-социальных сдвигов, связанных с ростом самосознания масс, определяли творческие искания Андрея Упита. Фашистский режим, полное отсутствие свободы слова лишили возможности выразить все то, что накопилось в его сознании за долгие и страдные годы жизни. Ответы на многие вопросы, поставленные в его романах и повестях, пьесах и публицистических выступлениях, должно было подсказать время. И оно пришло.

21 июля 1940 года Народный сейм, выполняя волю народа, провозгласил Советскую власть и обратился в Верховный Совет СССР с просьбой принять Латвию в состав Советского Союза. Историческая справедливость восторжествовала.

Андрей Упит избирается депутатом Верховного Совета Латвийской ССР и заместителем Председателя Верховного Совета Латвии, под его руководством создается Союз писателей, бессменным председателем которого он был до 1954 года.

Начиналась новая полоса в жизни писателя, его труды и дни обретали новое содержание и новый смысл. Организационная работа сочеталась с публицистикой и теоретическим осмыслением путей развития советской латышской литературы — «Некоторые предпосылки для перестройки латышского искусства» (1940), «Латышская литература в последний момент» (1941). Начинается работа над сатирическим романом «Ешка Зиньгис в Риге», разоблачавшим тех «энтузиастов» фашистского режима, которые, прикрываясь громкими патриотическими фразами о «любви» к отечеству, мечтали лишь о собственной наживе.

«Свой», национальный, фашизм был свергнут, но «кованый сапог» гитлеровских войск уже протоптал кровавую дорогу к границам Латвии. История повторялась — фашистские орды пришли в Прибалтику, но уроки истории не проходят даром. Древко знамени победы уже на полях сражений под Москвой передавалось из рук в руки и неумолимо приближалось к крыше рейхстага. Но для этого должно было пройти время, время, равное тысяче четыремстам семнадцати дням и ночам и двадцати миллионам человеческих жизней.

В первые дни Отечественной войны Андрей Упит вместе с другими латышскими писателями эвакуируется в поселок Кстинино Кировской области.

Ему шестьдесят шесть лет. Это — вторая мировая война, которую ему приходится переживать.

Здесь, в далекой российской глуши, он пишет гневные статьи, призывая к защите отечества, защите «земли зеленой», «защите человечности» (так он и назовет одну из своих статей). Это как бы передний край работы его не знающих усталости мысли и сердца, по есть еще и глубокий тыл в его творческом осмыслении человеческого бытия и хода истории — создание монументальных полотен, способных вобрать в себя минувшее и настоящее народа. Так рождается замысел «тысячелистой» книги «Земля зеленая».

В какой-то степени это книга о собственной жизни, роман о себе и против себя, полемика со своим прошлым, былыми иллюзиями и надеждами. Но это не «поиски утраченного времени», овеянные тоской по прошедшим, но прекрасным временам. Творческое озарение личной памяти большого художника дало не репродукцию прошлого, а его реконструкцию, овеянную могучим воздействием сегодняшних чувств и сегодняшних мыслей. В эти годы прошлое для Андрея Упита было лишь объектом памяти, а будущее — объектом его веры и надежды. А надежда и вера были одна — победа народа в кровопролитной схватке с «коричневой чумой».

Именно в страдном 1943 году, когда Великая Отечественная война достигла своего апогея, в кстининской тиши создается монументальное произведение, одним только фактом своего создания свидетельствующее о несгибаемой мощи человеческого духа, противостоящего античеловеческой сущности нацизма.

Роман «Земля зеленая» имеет особую судьбу — в 1943 году во время пожара сгорела большая часть рукописи, но Упит был бы не Упитом, если бы в течение всего лишь двух лет не написал вторично роман, увидевший свет в год победы, а в 1946 году удостоенный Государственной премии.

Эпиграфом к своей жизни и творчеству Андрей Упит с полным правом мог бы поставить крылатую фразу Стендаля: «Нужно научиться не льстить никому, даже народу!» И этот жизненный и творческий принцип не ставил под сомнение само понятие подлинного патриотизма, а, напротив, утверждал его. Это была та лермонтовская «странная любовь» к отечеству, которая была тесно связана с ненавистью и непримиримостью к пережиткам рабской психологии в сознании своих соотечественников.

Здесь уместно было бы вспомнить знаменитые слова В. И. Ленина из его статьи «О национальной гордости великороссов»: «Мы помним, как полвека тому назад великорусский демократ Чернышевский, отдавая свою жизнь революции, сказал: „Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы“… Это были слова настоящей любви к родине, любви тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения. Тогда ее не было. Теперь ее мало, но она уже есть».[2]

Рисуя картины «проклятого прошлого», Андрей Упит не думал унизить или оскорбить свой народ. Он был сам выходцем из бедняков и имел право говорить своим соплеменникам горькую и нелицеприятную правду.

Нелицеприятная правда — антипод идеализации действительности, но это и не злопыхательская критика ради критики. В том подходе к художественной реконструкции прошлого, которому следовал Андрей Упит, все было подчинено историческому оптимизму, тем социалистическим идеалам, которые нашли свое жизненное воплощение в теории и практике Советского государства. Именно эта исходная идеологическая позиция отличала «Землю зеленую» от цикла романов о Робежниеках.

В самом названии романа-эпопеи Андрея Упита заложен глубочайший смысл — это как бы завершение полемики с собственными иллюзиями молодости и концепциями латышских националистов разных мастей. Идеалу «своего уголка, своего клочка земли» противостоит обобщенное понятие «земли зеленой» как «планеты людей». Узости круга представлений и надежд, равного одному пурному месту в одну треть гектара, противостоит авторское понимание иллюзорности подобного бытия и исторической обреченности. Все это и определяет своеобразие подачи материала, архитектонику романа, эволюцию образов, нарочитую замедленность действия, подробное и точное описание быта и материального мира.

Упитовская манера письма, его, как говорил Александр Фадеев, «литературная походка», требует и определенного читательского подхода — сотворческого, мыслящего, уважительно относящегося к титаническому писательскому труду. И тогда человек, открывший первые страницы романа «Земля зеленая», перенесется в тот особый мир латышской деревни конца прошлого столетия, который реконструирован «эмоциональной памятью» большого художника.

В усадьбу Иоргиса Ванага, где главным образом и происходит действие романа, читатель попадает не сразу, а проделав вместе со слегка захмелевшим владельцем усадьбы весь путь от Салакской корчмы до каменистой низины и Спилвского луга, где раскинулся зеленеющий и цветущий простор Бривиней. Расстояние не велико, да путь долог — не спешит бривиньская кобыла, запряженная в нагруженную телегу. Именно здесь, по пути в «свой» дом, «свою» усадьбу, и происходит наше первое знакомство с одним из главных персонажей романа.

Ванаг прежде всего — собственник, и поэтому весь путь до дому воспринимается им как нечто, что необходимо прибрать к рукам, его взгляд как бы «ощупывает» и тут же «оценивает» все увиденное. Но особое чувство вызывает у него вид собственных владений. «Теплая волнующая дрожь пробежала по всему телу. Внутри что-то нарастало, поднималось, точно собиралось взлететь… Разве он не ястреб (по-латышски ястреб „ванагс“) с более сильными крыльями и более высоким полетом, чем у всех остальных птиц?..

Здесь усадебная дорога отделяла владения Бривиней от Межавилков. На повороте стоял круглый каменный столб. Со стороны большака на нем были высечены две большие буквы — „Я“ и „В“. Ян Ванаг — так звали его отца. Сам он был Иоргис Ванаг, а его сын — Яков Ванаг (по-латышски эти имена начинаются с одной буквы „J“). Так крепок и надежен этот столб, что даже буквы, из поколения в поколение, менять не надо…»

Деревянный столб — символ преемственности и незыблемости семейных корней, и деревянная походка самого Ванага-среднего — лишь видимость нерушимости устоев.

Хитрый и умный хозяин, Иоргис умеет ладить с батраками, понимая, что именно их труд — основа его благоденствия. Только благодаря тому, что подневольные испольщики создают для него материальные ценности, его дети живут, как господские. Сын Ешка учится в городе, некрасивая дочь Лаура выходит замуж, а это ведь тоже решение материальной проблемы.

Первым предвестником будущей беды является смерть старого Бривиня. И дело тут не в том, что это естественный конец его бренного существования, а в том, что этого финала ждет его собственный сын.

Старого Бривиня практически хоронят еще при жизни, что страшно и противоестественно, но в этом-то и проявляется известная закономерность бривиньского бытия — здесь не «умирают», а «вымирают». Ожидание смерти главы семьи означает конец преемственности, а следовательно, и конец патриархальных устоев.

Поэтому распад, «внутренний взрыв», в семье хозяев неотвратим. Сын Ешка хоть и учился в городе, но не сможет приумножить богатства, ибо он не накопитель, а разоритель. И несмотря на то, что Иоргис Бривинь, не ограничиваясь модернизацией своего хозяйства, становится волостным заправилой, он способен лишь на безрассудное самоутверждение в глазах других — въехать летом на санях в церковь или вымыть вином колеса телеги. Его конец предрешен, как предрешен конец «бривиньского гнезда».

Впрочем, его конец — как бы повторение смерти отца. Так же ждет кончины Иоргиса его жена, только нет в этом ожидании былого нетерпения, потому что во вдовстве она тоже не видит для себя ничего хорошего. А «сам Ванаг притих и замкнулся окончательно. Все время просиживал около дома, на солнечной стороне. Но — странно — ему казалось, что солнце уходит все дальше и дальше, в какую-то холодную тень, — шубу приходилось запахивать плотнее и самому сжиматься в комок». И его смерть при жизни — это, по существу, отрицание всей его былой жизни, единственной целью которой было накопление, отрицание «бривиней» как таковых.

Образ старого арендатора Осиса является как бы зеркальным отображением образа его хозяина Иоргиса Ванага. Но отображение это мельче, ибо стремления у Осиса практически те же, но масштаб иной, иные возможности — арендованный клочок земли, с трудом построенный домик в Яунбривинях, скот, имущество и как финал распродажа всего. Но у этой жизни есть естественное продолжение — дети. Глядя на пустой двор, Осиха тоскливо говорит мужу:

«— …Вот мы опять стали такими же, какими были. Неплохо бы начать сначала.

— Неплохо бы, — совсем тихо ответил Осис.

Солнце уже зашло за гору Бривинай. Спилву и весь остров Яунбривиней окутали сумерки. Но вершина горы, с молодой порослью на ней, все еще была освещена. Осис и его жена смотрели туда. Весь склон покрывало ржаное поле, такое ярко-зеленое, что глазам больно».

Этой символической деталью, используя пейзажную зарисовку, Андрей Упит как бы завершает жизненный путь Осисов — а дальше… дальше покосившийся крест над забытой могилой, украшенный дубовой дощечкой, и рядом место для могилы жены. Начать жизнь сызнова невозможно, их жизнь была окутана сумерками, а солнце освещает поросль.

У Осисов было двое детей — дочь Анна и сын Андр, и оба покинули дом, и оба по-разному. Анна, соблазненная хозяйским сыном Ешкой, была выгнана матерью, а сына женили на слабоумной соседской дочке. Но это не просто проявление родительской жесткости или непонимания, это рабское подчинение обстоятельствам, непреодолимая тяга к собственному клочку земли, ради которого можно и должно пойти на все. И поэтому поруганная честь Анны и постыдная женитьба Андра — это своеобразное возмездие за рабскую психологию родителей и за свою неспособность противостоять ей.

«Темное царство» Бривиней покидают почти все персонажи романа — и, что интересно, почти все уходят пешком. Анна уходит по заснеженной, покрытой глубокими рытвинами дороге. Она уходит в люди и еще долго будет гнуть спину перед негодяями, пока не наступит духовное очищение и она не осознает свою силу и свои возможности. Это сложный духовный процесс очищения, то, что еще в древности Аристотель назвал катарсисом; своеобразная плата за «грех» — ребенок Анны, греховный ребенок, маленькая Марта, вернет ее к жизни, заставит поверить в будущее.

Женившись на слабоумной Альме, Андр Осис обретает свою землю, двух дойных коров, да сапоги и новую шляпу, которые он может надеть по воскресным дням. Но счастья… счастья нет, и оно не осталось в Бривинях, где гнут спину на старого хозяина его отец и мать. В своих Ванелях он одинок и тоскует по чему-то неясному, словно промелькнувшему и навеки потерянному. Он часто ходит к полотну железной дороги и, усевшись на край насыпи, ожидает, когда пройдет поезд.

Гнетущее одиночество, тоска и большие ожидания «чего-то» — это тоже плата за свой «грех», за неспособность сопротивляться, за жизненную сделку, которая не принесла и не могла принести подлинного человеческого счастья. И Андр уходит.

Образы Анны и Андра Осисов — это образы людей «одной группы крови». Они оба рвут со своим прошлым и уходят в поисках земли зеленой, той земли, которая принадлежит только тем, кто трудится на ней. Их путь лежит в Ригу, где предстоят свои сложности, но где есть уже революционная Рига, готовая выйти на улицы с оружием в руках. Но они не одиноки — их примеру последует смышленый и смелый Андр Калвиц и его сестра Марта, глядя на которую Анна Осис с хорошей завистью думает: «Да, эта уже умеет твердо держать вожжи и выбирать дорогу. Ее никто не собьет с пути, не столкнет в канаву…»

Мотив дороги, как зрительный образ жизненного пути героев, красной нитью проходит через весь роман. Все герои уходят по изрытому и покрытому ухабами проселку навстречу своему счастью, но далеко не все обретают его.

Путь Анны Осис — это путь нравственного подъема «через страдания к звездам», а «хождения по мукам» батрачки Лиены приводят ее к душевному краху.

Красавица, известная по всей округе, чьей привлекательности и обаянию завидует сама дочь хозяина Лаура, тоже покидает Бривини и тоже с котомкой за плечами. Котомка за плечами — атрибут всех уходящих, символ того, что оставила им в наследство прожитая жизнь. Надежда Лиены, ее любовь Карл Зарен женится на богатой, и тогда несчастная девушка решается выйти замуж за немца-колониста Швехамура.

Швехамур не только искажал и коверкал латышские слова, он истязал, унижал и коверкал душу своей жены. Бежать из этой ямы, из этого звериного логова она не может, остается одно — защищать себя. Она оказывает бешеное сопротивление Швехамуру, и ничтожный тиран подчиняется ей.

Но это не победа — а то, что Андрей Упит назвал в своем раннем рассказе «куриным взлетом». В конечном счете — победа-поражение, расплата и возмездие за свое прегрешение перед самой собой, за сделку с совестью. Победив, Лиена утратила юность.

Душевная усталость подстерегает и жизнерадостного балагура Мартыня Упита, смысл жизни для которого сводился к тому, чтобы его считали первым батраком в волости, восхищались им, хвалили. Балагур и весельчак, он весь отдается работе, хотя зарабатывает лишь на похлебку. Труд для него не только дело всей его жизни, но источник радости, даже когда он сознает, что работает не на себя, а на хозяина.

Но мечта о собственном клочке земли заставляет его покинуть хозяйский дом. «Так и ушел Мартынь, перекинув котомку через плечо, не попрощавшись с хозяйкой. Шесть лет — да еще три рубля остались у него в Бривинях. У конца усадебной дороги, около пограничного столба, он оглянулся и протер глаза».

Мечта Мартыня Упита сбылась — он стал не испольщиком, а почти арендатором, у него тридцать пурных мест, с лугами и пастбищем, корова и теленок, четыре овцы и поросенок, но он думает о большем — о двух лошадях и аренде на всю Волчью гору. Мартынь Упит «собирается идти по старому, исхоженному пути… Куда он приведет его? В омут, где кружатся щепки и сухие листья, пока не придет зима и они не вмерзнут в лед». Ответом на этот вопрос может служить судьба почти всех обитателей Бривиней. Мартынь Упит уходит от них, но приходит к тому же, и кольцо его судьбы замыкается — у него выхода нет.

Из Бривиней уходят все, кто еще способен уйти, — это главный мотив романа. С этого начинается и этим, по существу, кончается повествование. И глубоко знаменательно и символично, что въезжает в Бривини молодцеватый, гордый Иоргис Ванаг, въезжает и остается здесь навсегда, чтобы, как, смеясь, говорит Андр Осис, «его опять выбрали старшиной над умершими дивакцинами».

В поисках бедняцкого счастья подлинные хозяева земли зеленой, «раскрестьянивание крестьяне», навсегда распрощавшись с иллюзорной мечтой о собственном клочке земли, встанут на путь активной борьбы. И именно в ней они обретут подлинное счастье осуществившихся надежд. Поэтому мотив трудных дорог, «хождений по мукам», в следующем романе Андрея Упита перерастает в мотив «просвета в тучах», символизирующий пробуждение революционного сознания трудовых масс.

На страницах второго огромного эпического полотна найдут завершение и продолжение судьбы некоторых героев «Земли зеленой». Подлинными борцами за народное дело станут Андр Осис, Андр Калвиц, Анна Осис и более молодое поколение, которому принадлежит будущее Латвии, — Аннуле, Марта, Вероника Пунга и Илга Вейсмане.

Анна Осис гибнет во время «Рижского бунта» 1899 года, и ее похороны превращаются в демонстрацию.

Сцена похорон Анны Осис — это заключительный аккорд романа «Просвет в тучах» и заключительный аккорд всего творчества Андрея Упита, поднявшегося до вершин художественного мастерства.

В самом начале двадцатого века латышский писатель, трезвый реалист и тонкий психолог, Рудольф Блауман с горечью писал: «Разве возможно, что у нас, латышей, когда-нибудь появится такой большой писатель и поэт, чья фигура осенит просторы за узкими границами нашей родины? Разве найдется такой талант, чье имя будет известно в Европе? Вероятнее всего, что нет. В пруду невозможна могучая буря, коняга пахаря не станет рысаком, виноградная лоза без света и тепла не может плодоносить».

Ныне, когда исполнилось сто двенадцать лет со дня рождения певца бури Яна Райниса и сто лет со дня рождения бытописателя «земли зеленой» Андрея Упита, эти слова, некогда казавшиеся пророческими, звучат как анахронизм.

Всеобщее признание латышского писателя читателями точно выразил один из тончайших и доброжелательнейших ценителей подлинного таланта Александр Фадеев в письме к Андрею Упиту:

«Своими романами Вы точно сказали читателю всех наций: „Не глядите на то, что народ мой численно не так уж велик, жизнь его так же значительна, полна такого же великого содержания, как жизнь любой из наций. В купели человеческих страданий и среди побед человеческого духа его слезы и муки, его мечты, его борьба тоже оставили свой глубокий след…“»

Вклад Андрея Упита в художественное самосознание человечества трудно переоценить. От «социализма чувств», о котором в свое время говорил В. И. Ленин, к «социализму мысли» — таков путь Андрея Упита — писателя и человека, чьи труды и дни, увенчанные Золотой Звездой Героя Социалистического Труда, прошли на «земле зеленой», во имя счастья которой он жил и творил.

Ю. Розенблюм

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Владелец усадьбы Бривини Иоргис Ванаг широко распахнул дверь Салакской корчмы и пропустил вперед шорника Преймана. Тот сперва перекинул через порог правую, искалеченную в колене, ногу и второпях чуть не споткнулся, если бы не успел вовремя ей подсобить — выставить вперед палку. Бите, обжигальщик извести из имения, поспешил ухватиться за ребра приоткрытой двери: раз втроем сидели в корчме, вместе и выйти нужно. Оба остановились, подождали, когда владелец Бривиней сойдет с крыльца.

Ванаг шел большим, но каким-то деревянным шагом — первый раз надел новые, неразношенные сапоги. Твердые подметки и черные лакированные каблуки громко стучали по стершимся известняковым плитам, которые шатались и звякали. Но на землю Ванаг не сошел, а остановился на третьей, нижней ступеньке. Рослый и плечистый, он задрал кверху темную бороду, пощупал, не сполз ли с шеи желтый шелковый платок, и стал глядеть через Даугаву на городок Клидзиню.

Бите встрепенулся: за выпитый стакан грога следовало услужить.

— Обождите, господин Бривинь, — угодливо сказал он. — В стодоле[3] мокро, как вы побредете туда в новых сапогах? Лучше я подведу лошадь.

Тут Прейман заметил, что Ванаг высматривает что-то в Клидзине; с котомкой в одной руке и палкой в другой, прихрамывая, подошел к нему сзади. Хотя он и стоял ступенькой выше, вытягиваясь на здоровой ноге, но все же не мог сравняться с рослым хозяином Бривиней.

— Глядите, — указал он за Даугаву своим длинным пальцем мастерового, — перевозчик Лея строит паром.

Ванаг и сам превосходно видел баржи с грудами досок и теса, с людьми, снующими у другого, лугового, берега реки. Чуть поодаль, мимо крайних домиков городка, вдоль самого берега, вверх по течению, тихо скользила лодка с повисшим на слабом ветерке парусом. Другая, поменьше, огибала косу у парка Дивайского имения.

Лея уже показывал Ванагу начатые работы, и тот знал все лучше других.

— Два парома строит, большой и малый, на двух баржах и на одной. Малый — перевозить весной в ледоход и осенью.

— Да, да, — сразу согласился шорник, — в ледоход. На большом пароме, говорят, можно будет перевозить по шесть подвод сразу. А какой канат протянет через Даугаву! Я видел, лежит там свернутый, мне по сих пор, — он провел рукой по шее. — Такого беса я еще не видывал — из тоненьких проволок, не толще вожжи, но, говорят, ужас какой крепкий.

— А ты что думаешь! — процедил сквозь зубы хозяин Бривиней, едва слушавший болтовню Преймана, — сталь — это тебе не лен и не конопля!.. Тросом называется.

При незнакомом слове у шорника блеснули из-за очков глаза, рябой подбородок с редкой рыжей бородкой вытянулся.

— Да, тросом, я и говорю. Ну и тяжелый, говорят, этот трос. Мне Лодзинь рассказывал, он на своей лодке его сюда из Риги привез. От Красных амбаров до набережной Даугавы на парной фуре везли… — Вдруг он рассмеялся «малым» своим смешком. — Шесть подвод зараз на пароме! Ну уж это приврали.

— Зачем приврали! — недовольно отозвался Ванаг, точно это его назвали вруном. — Видал, какие баржи? А когда на них положат настил с перилами! Лея, он знает, что делает.

— Ну, не ахти какой он мудрец, — самоуверенно сказал шорник. — Все Леи богом ушиблены. С деньгами-то всякий умен. Кто он был раньше, когда ушел из Викулей, — голодранец! А теперь погляди, какими делами ворочает. Черт знает, откуда только деньги берет! Пяти лет не прошло, как на лодках через реку перевозит, а гляди — два парома, дом строит!

Выше на берегу и в самом деле стояли леса, возвышавшиеся над домишками Клидзини, над серыми крышами из дранки и красной черепицы. Красная кирпичная стена уже значительно переросла штабеля кирпичей, сложенных тут же, по эту сторону улицы.

— «Дом строит…» — повторил хозяин Бривиней, осаживая собеседника. — Коли не пить и не курить — можно и строить.

Он не мог допустить, чтобы какой-нибудь мастеришка так рассуждал о богатом человеке — тем более Прейман: сам подмазывается к богачам, а за спиной завидует и частенько поругивает их.

— Паром — это хорошо, — повернул Ванаг разговор. — А то намучились мы с этими лодочниками во время ярмарок. Иной только после обеда на ту сторону попадет, когда другие уже назад едут. И так что ни день. Клидзиня на глазах разрастается. Сколько лавок было пять лет назад и сколько теперь? Со станции подводы с товарами, к каждому поезду легковые извозчики едут. И мы, мужики, тоже: сколько телег с ячменем и льняным семенем осенью переправляем!

— И еще больше будет! — радовался шорник, словно и у самого было что продавать. — Каждое воскресенье хозяева так и тянутся в имение кунтрак[4] подписывать. Землю выкупают. Через два года здесь будут только одни хозяева. Вырубают кусты, целину поднимают: осенью ячмень и льняное семя так и потекут.

Ванаг не то не успел, не то не захотел ответить. Старый Берзинь, по прозвищу Пакля-Берзинь, вывел из стодолы его кобылу. Бите-Известке так и не пришлось помогать — он нес лишь кнут, разматывая навитую на можжевеловое кнутовище веревку. Вороная Машка, увидев хозяина, заржала, выражая свое недовольство долгим и скучным ожиданием. Телега остановилась прямо перед крыльцом в луже от вчерашнего дождя. Бите подскочил, чтобы поправить сидение — мешок с сеном, покрытый ярким полосатым тряпичным пологом. Не выпуская из рук вожжей, приземистый, кругленький Пакля-Берзинь зашлепал по грязи к лошади, подбил прямее дугу, проверил, достаточно ли подтянут чересседельник. Бите, положив кнут на тележку, переминался с ноги на ногу.

— Придется идти домой, — сказал он, — и так полдня пропало. Хоть бы мой малец-подручный огонь в печи не упустил, как в прошлый раз. Горазд на проказы, поганец, хоть убей!

— А что ж ты в пятницу разгуливаешь по городу? — поругал его хозяин Бривиней.

Бите сорвал с головы запыленную известкой шляпу и сердито выбил ее о ладонь. Бородка у него была серая, точно золой посыпанная.

— Да жена гонит! Пойди да пойди, погляди, не готовы ли наконец наши овчины! Этот Трауберг опять до поздней осени их не выдубит, — придет зима, нечего надеть… Третий раз прихожу, и все нет. А он только смеется: «Ти смешной керл[5], на косовицу шуба шить хочешь».

— Колонист[6] верно говорит, — усмехнулся Ванаг, — так и выходит, что на косовицу. Разве ты один, другим ведь тоже надо, — и покосился на тюк дубленых овчин, засунутый под сиденье.

Прейман первым полез на телегу. Он всегда старался влезть заранее, чтобы уложить увечную ногу вдоль правой грядки телеги. Теперь и Ванаг сошел с крыльца, оберегая от грязи новые сапоги. Дочь Пакли-Берзиня, Лиена, с Юрьева дня[7] работала у него в Бривинях, и ради приличия следовало немного поговорить с ее отцом.

— Ну, Берзинь, как твоя жена? Все болеет?

Пакля-Берзинь повернул свое круглое, гладкое лицо в сторону усадьбы Липки, расположенной на горе, по крутому склону которой тянулся до сарая Салакской корчмы яблоневый сад. Приятная улыбочка не покидала его лица, даже когда на глазах стояли слезы. Казалось, она вросла глубоко-глубоко и просвечивала сквозь черты лица.

— Все то же, — бойко отчеканил он, явно польщенный вниманием владельца Бривиней, — лежит старуха, смерти дожидается, что же еще.

— Да, да, что ж ей еще делать.

Ванаг вскочил на телегу, словно юноша, и взял вожжи. Одну ногу свесил с телеги, и не потому, что места не хватало — узел с покупками и большой белый мешок Прейман заботливо подвинул ближе к себе, — а потому, что так выглядел более молодцевато, и еще, возможно, потому, что только что в Клидзине у сапожника обул новые сапоги. Немного подумав, порылся в кармане жилетки, вытащил медный пятак и протянул Берзиню. Кнут только для вида лежал на телеге, Машка в нем не нуждалась. Едва Ванаг дернул вожжи, она сразу пошла крупной красивой рысью. Колеса на длинных, щедро политых дегтем осях, хлюпая, выбрались из грязи на сухую дорогу, и стертый в пыль гравий заклубился за ними. Корчмарь Чавар смотрел вслед из окна.

Пакля-Берзинь и спасибо сказать не успел. Стоя в новых лаптях по щиколотку в грязи, он, пораженный и смущенный, улыбался, не в силах оторвать глаз от медного кружочка. Он держал его на ладони так бережно, словно бабочку, которую легко раздавить.

— Сколько он тебе дал? — спросил Бите, вытянув шею, взял монету и стал разглядывать. Пятак был не старый, орел не стерся, и цифры на другой стороне можно было разобрать. Зеленое ржавое пятно на пятаке пахло селедкой, как и все деньги в Клидзине. Бите взвесил на руке пятак, попробовал на зуб и, не найдя никакого изъяна, нехотя вернул.

— Мне совсем и не нужно, — тихим мелким смешком смеялся Берзинь, — я разве потому! Так просто! Гляжу, подъезжает господин Бривинь — мне с горы все как на ладони видно, — дай, думаю, сбегаю вниз, пригляжу за его кобылой, пока он на том берегу.

— Среди бела дня никто воровать не станет, — буркнул Бите.

— Который настоящий вор, тот не пойдет, а шатун какой-нибудь может подвернуться. А тут у господина Бривиня новехонький чересседельник и кнут всегда хороший. Мне что, как говорится, в шутку — скатился с горы и обратно. А он мне пятак дал! Прямо стыд берет. Разве мне надо?

— Тебе, конечно, не надобно — это верно. Ведь сколько тебе перепадает в базарные дни за то, что лошадей сторожишь, опять же и по воскресеньям у церкви!

Берзинь хотел поморщиться, но складок на его круглом лице не получилось, только улыбка поблекла.

— Напрасно тебе так кажется… Нынче богачи скупятся, иной и спасибо не скажет. Вот Ванаг из Бривиней — вот это человек!

— Да, беднотой не гнушается. Давеча, к примеру, говорит Чавару: «Смешай и Бите-Известке стакан грога, этот Зиверс его словно камбалу у своих печей коптит!» Как он барона-то: «этот Зиверс», — покачал головой Бите. — А почему? Что ему Зиверс, когда он сам владеет Бривинями.

— И тебе стакан? — переспросил Берзинь и усмехнулся. Кто же не знал, что скряга Бите за всю свою жизнь сам ни одной стопки не заказал, но если кто его угощал, то пил до бесчувствия. — То-то, я гляжу, ты такой красный да разговорчивый, а иначе из тебя и клещами слова не вытянешь.

— Красный? — Бите потрогал лицо, точно красноту можно было ощупать. — Очень возможно. У меня такая голова чудная: пока сидишь, ничего, а как встанешь, так и ударяет… Ну, а ты чего стоишь в луже, вылезай!

Только теперь Берзинь заметил, где стоит. Выбрался из лужи и попробовал сбить грязь, но не тут-то было: новые лапти и белые онучи сплошь по щиколотку в грязи, да еще чуть не по колена забрызганы колесами телеги Бривиня. Обычно-то Берзинь был очень опрятен, но тут у него из ума не выходил этот пятак.

— По правде сказать, этот пятак мне в самую пору: у старухи совсем не осталось капель от грыжи, а без них она целыми ночами стонет.

— Разве у нее грыжа?

Берзинь махнул рукой, и улыбка его стала чуть расплывчатой.

— Господь ее ведает, что за хворь! Какие только лекарства не пила за три с половиной года! От грыжи, от слабого сердца, от чахотки, от нутряных опухолей, от сглаза, — что ни посоветуют, все пила. И сырое, и кипяченое, и квашеное… «Может, говорит, что выйдет!» Летом еще ничего, но как наступит осень с дождями да ветрами, а у нас так продувает… — И опять безнадежно махнул рукой.

— И умирать не желает?

— Не желает, да и все тут. Иной раз как начнет задыхаться, только воздух ртом ловит. Ну, думаю, сейчас придет конец. Нет, отдышится и опять стонет. Однажды, в страстную пятницу, погнала она меня в Клидзиню за Эрцбергом. А толку — что был, что не был, и пощупать как следует не успел: суббота завтра, ему скорее домой попасть надо до звезды. А все-таки пришлось полтину дать. Рубль бы следовало — говорит: «К вам, в Лиепы, попасть труднее, чем на Синайскую гору влезть». Сам сопит и пот утирает. У нас, конечно, не то что у хозяев, — они тебе лошадь запрягут и подвезут к крыльцу. А за лекарство тридцать копеек отдал, зато целая бутылка в четверть штофа, только на прошлой неделе допила.

— И полегчало?

— Известное дело — докторское лекарство: пока пьешь будто легче, а как бросишь — все по-старому. Богачи, которые лекарством только и держатся, иной раз подолгу живут. Тридцать копеек! Откуда у меня такие капиталы? Пятиалтынный дал хозяин…

— Ну, ты ему отработаешь!

— Да, говорит — туда, к осени, как лен чесать начнут. А много ли я начешу…

Бите презрительно усмехнулся.

— Мужик ты всегда был никудышный. Долго ли ты у хозяев пробатрачил — года три, что ли? Всю жизнь сам по себе болтался, хватался за то и за другое, а ремесла никакого не знаешь. Потому и зовут тебя Пакля-Берзинь.

— Не потому это, — несмело проворчал Берзинь, — это проклятый Милка меня окрестил. Нелегко всю жизнь ходить с таким прозвищем, — вздохнул он, и улыбочка его скрылась в венчике морщин под глазами. — Хоть бы прибрал бог мою больную, тогда бы еще туда-сюда…

— Вот подойдет осеннее ненастье, может, тогда.

— Вся надежда на это. Да и Лиена больше держать не хочет. «Что у меня, говорит, лазарет или богадельня? Помещение занимают, а отрабатывать некому».

— Сына у тебя нет, — рассуждал Бите, — дочки тебя кормить не будут, наверняка в богадельню попадешь. Чем это плохо — крыша есть, тепло, хлеб даровой, да и своя копейка найдется, когда присмотришь за лошадьми у корчмы или у церкви.

— Ну? — Берзинь прямо расцвел. — Почему бы им и не взять меня в богадельню? Должны принять.

Как все скряги, Бите был страшно завистлив. Терпеть не мог, когда у кого-нибудь дела шли на лад или были виды на лучшее будущее. Да и грог Ванага оказывал свое действие: скулы над серой бородкой прямо пылали.

— Ну, насчет этого еще как сказать, — процедил он сквозь белые зубы, глядя недобрыми глазами на старого караульщика при лошадях. — На недоимщиков волостное правление смотрит косо. Да ты хоть за один год платил подушные?

Берзинь поскреб ногтем затылок под буро-зеленым картузишком.

— Я, что ли, один такой… Сколько хозяйских сынков в недоимщиках ходят. Да из волостных выборных у меня вроде приятеля бривиньский испольщик Осис…

— Волостные выборные! — Бите даже сплюнул. — Стадо овец — твои волостные выборные! Все решает волостной старшина. Дурак ты, что пустил Лиену к Бривиню, — разве не знаешь, что они со старшиной Рийниеком на ножах?

Берзинь поскреб в затылке другим ногтем.

— Вот черт, совсем из головы вон! Ведь Рийниек сам хотел ее нанять. Да все говорят: у Рийниека батраков держат впроголодь; земли мало, и ту кое-как обрабатывают. Хозяйка спит до завтрака, а батракам и среди лета дают только похлебку с салом. Сам хозяин по волостным делам все время в корчме торчит, жалованье — двадцать копеек, полтину, больше не получишь. А в Бривинях шесть дней в неделю мясом кормят; работы, верно, много, зато на копейку не обсчитают.

Тут только Бите вспомнил, что стакан грога заставил его без всякой надобности потерять столько времени на болтовню с этим старым караульщиком, с нищим из богадельни, и он сердито сверкнул глазами.

— Что ты мне без конца про свою Лиену рассказываешь? Только и названивает — красавица, красавица! На черта эта красота сдалась, я ее со всеми потрохами на свою Мару не променяю. Лиена Пакля-Берзинь, иначе ее и не зовут… Как бы у моего поганого мальчишки огонь в печи не потух!

Бите сплюнул и чуть не бегом кинулся по дороге к Салакской горе. Пакля-Берзинь засеменил за угол стодолы, крепко зажав в кулаке пятак…

Бривиньская Машка недолго бежала рысью. На повороте, там, где Даугавский большак сворачивал к мосту через Диваю, минуя хлев мельника Харделя, и круто поднимался на мельничную горку, а дорога к станции и волости загибала влево, кобыла замедлила ход. От корчмы, конечно, нужно бежать шибко — таково правило всех лошадей. Но здесь по обе стороны пути столько ключей и родников, что на дороге и среди лета грязно; к тому же вчера прошел дождь. Когда хозяин засиживался в корчме, эти природные особенности в расчет не принимались, тогда даже кнут мог взвиться над телегой. Машка покосилась одним глазом: нет, на этот раз ничто не предвещало беды, хотя на телеге рядом с хозяином сидел чужой; но раз они не кричат и не размахивают руками, бояться нечего.

Взбивая мешок-сиденье, Бите позаботился только об удобствах Ванага. Тому и впрямь было удобно: он сидел высоко, свесив левую ногу в новом сапоге через грядку телеги. Другой конец мешка, под Прейманом, совсем осел и сполз, колено увечной ноги Преймана находилось почти на одном уровне с бородкой и начало неметь. Но пока еще шорник почти не ощущал неудобства. Стакан грога и все выпитое в Клидзине оказывало действие. Прейман перегнулся через грядку телеги, посмотреть, не едет ли кто навстречу, чтобы было кому подумать: «Ишь как господин Бривинь шорника Преймана катает — не на передок, а рядом с собой посадил, на сиденье…» Но никого не было, ни пешего, ни конного, — сев был в разгаре, и в обеденное время вообще-то редко кто мог повстречаться по дороге из Клидзини.

Шорник поправил очки и надел прямее круглый картуз с торчащим жестким матерчатым козырьком, какие носили мастеровые. Он все время искоса поглядывал на Ванага, стараясь угадать, о чем тот думает и как получше начать разговор. Так как угадать было невозможно, он положил свой узелок на здоровое колено, вынул белую глиняную трубку и кисет, затянутый ремешком с медной иглой на конце.

— Господин Бривинь, верно, не курит? — спросил он, наперед зная ответ.

— Изредка, — ответил господин Бривинь, глядя в сторону мельничной плотины, — и то только дома.

— Да, у вас ведь трубка большая, выгнутая, фарфоровая! — обрадовался Прейман, точно вспомнил нечто приятное, и засмеялся своим «малым» смехом.

В Дивайской волости каждый знал, что у Преймана смех бывает трех родов. «Большой» начинался внезапно и резко, как взрыв; он спадал постепенно, как будто скатывался с крыши, по лестнице, на землю, и там угасал. Его было слышно даже на выгоне. Первый раскат этого смеха обычно сопровождался сильным шлепком ладонью по колену соседа. Но так Прейман смеялся только собственным шуткам. «Средний» смех долетал до колодца посреди двора, и соседу доставался лишь легкий толчок в бок. А «малый» почти не отличался от смеха, каким смеялись все дивайцы.

Набив трубку длинными проворными пальцами, шорник открыл берестяную кубышку со спичками. Черные серные головки слиплись от тепла, и он осторожно отщипнул одну с края.

— Вот проклятые спички, чуть сильнее потянешь, весь ворох загорится[8].

— Не одну ригу так скурили, — сердито отозвался Ванаг. — Старики умнее, обходятся огнивом.

Прорываясь сквозь мельничные шлюзы, Дивая в этом месте шумела так сильно, что приходилось говорить громче, чтобы расслышать друг друга. Впереди заржал конь. Машка отозвалась, как старому знакомцу. За плотиной помольщик с тремя мешками на возу никак не мог подняться на крутой подъем. Чалая изможденная лошаденка стояла, упираясь, пока он подкладывал камень под заднее колесо. Прейман подтолкнул локтем Ванага.

— Это ваш испольщик Осис, — объявил он, точно у Ванага не было глаз.

Ванаг остановил кобылу.

— Слаб твой чалый, Ян, — покачав головой, сказал он. — Зимой-то понятно — на сухом сене; а теперь, на зеленой весенней травке мог бы и поправиться.

Осис, до лаптей засыпанный мучной пылью, провел ладонью по своим вылинявшим усам.

— Где уж тут поправиться, когда каждый день то в плугу, то в бороне. Старик, что с него возьмешь! Хоть бы по горстке овса во время сева!..

— Всего три мешка на телеге, разве это воз! Не сойти ли помочь?

— Ни-ни! Что вы! — обеими руками замахал Осис. — Копь отдохнет, вдвоем вытянем.

— Кнутом бы его! — вмешался со своим советом шорник. — Поддай ему «бог помочь» — тогда потянет.

— Да замолчи ты! Не учи возницу! — сердито прикрикнул на него Ванаг. — Запрячь лошадь ты умеешь, а править — не твоего ума дело.

Кобыла зашагала дальше. Чалый Осиса, не желая отставать от товарки, без понукания потянул воз. Испольщик налег плечом на задок телеги, и общими усилиями они выволокли воз на ровную дорогу. Осис похлопал ладонью по костистому крестцу чалого.

— Мы да не вытащим! Кто это сказал? — самодовольно усмехнулся он. Снял шапку и поколотил ею об оглоблю, так, что поднялся белый клуб пыли.

Слева склон Спрукской горы зелеными волнами спускался к болотистой узкой низине, пролегавшей вдоль дороги. На самом верху свежая блестящая зелень берез яркими выпуклыми пятнами и темными извилинами теней напоминала упавшее на землю тяжелое облако. Пониже, над курчавой порослью лозины, тянулись вверх сочные ветви молодого ясеня и распускавшиеся рыжеватые перепончатые листья клена. Здесь, на юго-восточной стороне, черемуха уже отцвела и стояла как опаленная, и только в низине, в тени больших деревьев, еще поблескивали рассыпанными снежками хлопья белых кистей.

Дальше глинистый склон еще круче. Многие поколения проезжали мимо красных увалов Спрукской горы и видали их такими же голыми и девственными: с плугом туда нечего было и соваться, даже коровы, поободрав колени и морды, больше не пытались взбираться. Но этой весной на круче были вскопаны ровные площадки и на них посажены привитые яблоньки. Подвязанные к еловым колышкам, одетые чуть пробивающейся листвой, они стояли стройными рядами, покрывая зеленой сетью шесть пурвиет столетиями спавшей пустоши.

Длинный палец мастерового с презрением остановился на них.

— Ну, не спятил ли Спрука! Будто земли ему не хватает, негде сад разводить. Разве на этой глине что вырастет? Летом высохнет, как кирпич, и ломом не возьмешь! Чуть только стал хозяином, и не знает, за что уцепиться. Всю землю все равно не загребет.

На этот раз он придержал свой смех, чтобы Бривинь мог рассмеяться первым. Но тот не засмеялся и, видимо, не собирался.

— Что ты понимаешь в земле! — прозвучал презрительный ответ. — На глине все растет, только сумей ее обработать. Ты думаешь, Спрука без головы? Зря он навозом каждое деревцо обложил? Чтобы глина не засыхала, как кирпич, и для корней хватало воды. Увидишь, через пять лет деревья зацветут и осенью будут яблоки. Шесть пурвиет[9] — побольше, чем у Зиверса в имении!

— Кто их будет есть? — проворчал Прейман, почмокивая трубкой и пуская в воздух один за другим клубы дыма, похожие на белые пузыри.

— Кто будет есть? Рижане съедят. Разве не знаешь, сколько платят в Риге за пуру[10] яблок! От Клидзини можно спустить на лодке по течению. Или же навалить телегу и отвезти, — что такое семьдесят пять верст для хорошей лошади? Хозяева… А ты знаешь, что это значит? Из каждого бугра, из каждой пустоши старайся что-нибудь выжать.

Хозяевам да еще стараться!.. Шорник покачал головой и усмехнулся в бородку. Сидеть было неудобно, мешок сползал все ниже, больная нога немела, здоровую нельзя было вытянуть, впереди лежали узел и белый куль хозяина. В протертом узле виднелись связка постных кренделей, пара постолов,[11] фунт махорки в синей обертке, брусок жуковского мыла и какой-то большой круг, должно быть нижний конец сахарной головы. Любопытство Преймана больше всего возбуждал белый куль, он пощупал его и покачал головой:

— Не то мука, не то нет!

Ванаг не счел нужным объяснять, сегодня он вообще был необычно задумчив и молчалив.

Переехали первый мост через Диваю. Река, от которой получила название волость, в этом месте круто поворачивала к Яунземской горе, где с ней сливалась бегущая с другого конца волости Брасла. На протяжении трех верст, до самой станции, постепенно поднимаясь в гору, дорога крутилась по заросшей ивой, ольхой и кустами долине реки Диваи, что вилась между пригорками и извилистыми ложбинами с ручейками. Рысью здесь проезжали только легковые извозчики из Клидзини. Бривиньская Машка знала свои права, хотя и неторопливый шаг ее был достаточно широким и ходким.

Даже сильный ветер лишь слегка задевал долину Диваи. Сегодня солнце жгло нещадно, в узкой расщелине между горой Миетана и похожей на дно опрокинутого котла Жеребячьей горой прямо так и палило. Ванаг тревожно поглядел вверх, в сторону запада.

— Будет дождь?

Прейман поправил очки и с видом опытного предсказателя погоды осмотрел небо.

— Ручаюсь. Когда такая белая пленка заволакивает…

И опять промахнулся: хозяин Бривиней рассердился и закричал:

— Где эта пленка? У тебя на очках! «Ручаюсь»… Поручитель! А если мне завтра еще половину овсяного поля заборонить надо?

Шорник заерзал, будто его водой облили.

— Я ведь не сказал, что завтра днем, — может, под вечер или ночью.

— Так бы и говорил, — буркнул в бороду Ванаг.

Река шумела рядом, внизу, шагах в пятнадцати от дороги, но ее не было видно. Сросшиеся кусты под большими, вытянувшимися вверх белыми ольхами так переплелись с травой и хмелем, что, пожалуй, только овцы могли продраться сквозь их чащу, а коровы даже и не пытались. Сильно, почти удушливо пахло свежей смолистой листвой, увядавшим цветом черемухи, напоенной весенней влагой землей и дегтем, капавшим на дорогу с колес клидзиньских извозчиков.

Переехали второй мост через Диваю. Речка Колокольная, злобно шипя и взбивая вокруг камней белую пену, впадала в большую реку. По правую руку, позади, остался старый дуб усадьбы Миетаны, заросший косогор и над ним купы кладбищенских берез. Напротив, над Колокольным обрывом, высоко в небе маячили три серых строеньица хутора Вецземиетани с огромным кустом лиловой сирени. Прямо на западе, за Диваей, вздымалась поросшая елями и лещиной Сердце-гора с тремя соснами на вершине. Сосна у дивайцев — редкое дерево, и никто не проезжал мимо, не оглянувшись на три зеленовато-серые шапки над темной зубчатой стеной ельника.

Третий дивайский мост — покосившийся, развороченный, даже смирная Машка пугливо и осторожно перебиралась через него. Прейман скатился еще ниже, нос его почти упирался в кривое колено. Даже Ванагу пришлось подобрать ногу в новом сапоге, чтобы упереться и взобраться повыше.

— Чистая ловушка, а не мост! — сердился он. — Колеса ломаем, и, гляди, как бы лошадь ногу не покалечила.

— Что ж, когда клидзиньские извозчики молотят по нему с утра до вечера. Разве это порядок: городские ездят, а чинить дороги и мосты мужики должны.

— Волость еще прошлым летом собиралась построить новый, да помещик леса не дает.

— Да, он как кремень, у него криком ничего не вырвешь. Не то что во времена старой прейлины[12], — ступай себе с топором в лес и руби что хочешь.

Так как хозяин Бривиней сам начал разговор, Прейман решил, что пришло время дать волю языку: и так он молчал непривычно долго, стало уже невтерпеж.

— Так вот в прошлую субботу Креслинь с хутора Вейбаны… Печка у него совсем развалилась, хлеба испечь нельзя, верхняя корка горит, а нижняя не допекается. Сто пятьдесят кирпичей у барона просит, и печника искать не надо — сын немного маракует. А Зиверс знай только таращит свой стеклянный глаз: «Нельзя! Нельзя!» Тебе, разбойнику, нельзя, а арендатор хоть в риге на камнях хлеб пеки.

Какое дело Бривиню до каких-то Креслиней? Он отвернулся и стал смотреть на красный, с дом вышиной, глинистый обвал Сердце-горы, поперек которого перегнулась старая дуплистая липа; под нею вниз верхушкой повис на нескольких корнях зеленый куст лещины.

С пригорка, где стоял хутор Вецземиетаны, порхнула иволга, перебежала дорогу, взлетела на ель и залилась неслыханно звонко и складно. Хозяин Бривиней наморщил лоб, поднял кверху глаза. Нет, теперь ясно видно — белесая пленка застилала не только очки Преймана. Проклятый! Собирается-таки, опять собирается дождь!

Шорник приметил другое. Из-под липы поднялась большая желтовато-серая птица, тут же пропавшая в зеленой чаще. Он подтолкнул Ванага и протянул длинный указательный палец с загнутым кверху концом.

— Сова! Ишь проклятая! Сколько лет живет в этой липе. Будь мой дом поближе, я бы те задал! В сенокос у нее птенцы — вытащил бы по одному за ноги и тут же об пень!

Ванаг повел плечами.

— Что она тебе сделала?

Прейман съежился, даже рот позабыл закрыть и только почесал под бородкой.

— Сделать, скажем, ничего не сделала… А зачем она по ночам так вопит?

Теперь приходилось уже кричать, а то ничего не было слышно. Напротив обвала перекатываясь через два каменных порога, Дивая наполняла всю долину громким гулом. Только отъехав подальше, можно было снова услышать, как щебечут птицы в зарослях Сердце-горы.

Навстречу ехали два работника клидзиньского лавочника Вилкова с мешками соли, мылом, табаком и ящиками спичек. На одном возу противно дребезжало полосовое железо на подковы и связки обручей. Оба возницы шли пешеходной тропой и как будто сердито спорили о чем-то; лошади держались наезженной колеи. Клидзиньские лошади не привыкли уступать дорогу, поэтому бривиньская Машка заранее свернула в сторону.

— И нажился этот Вилков, — стал рассуждать Ванаг. — Десяти лет не будет, как пришел с котомкой из Литвы, а нынче гляди: двухэтажный дом, в лавке три приказчика, сам за кассой сидит; оптовый склад: требуй, чего хочешь, — все есть; все мелкие лавочники у него берут. Семена — какие душе угодно, немецкие плуги[13] обещает; на четырех лошадях да еще на баржах товар из Риги гонят. У него и шуба с бобровым воротником.

— Шубу-то эту мы ему сшили, — рассмеялся Прейман своим «малым» смехом.

В этом смешке владелец Бривиней почуял зависть бедняка-ремесленника к богачу и счел себя оскорбленным.

— А что же, если и вы? Ты можешь сшить себе такую? Может твоя жена ездить каждое лето в Кемери?[14] Ну вот, чего же говорить! Когда есть покупатель, должен быть и продавец. За лошадью в Литву сам не поедешь — ее тебе Рутка приведет. У Матисона получишь самые лучшие швейцарские косы. Табак, сахар, московскую муку возьмешь у Вилкова. Ну, а бабам коробейник Лейпка принесет. Это такой народец — торговать умеет, мужикам оно не дается.

Он говорил так убедительно, что Прейман задумался и ответил не сразу, да и то неуверенно:

— Начали и среди мужиков появляться такие. Вот тот же Миезис. Раньше бродил со своей кельней по Айзлакстской волости, а теперь на станции лавку держит.

— Ерунда это, а не лавка! — сердито оборвал его хозяин Бривиней. — Нашелся тоже лавочник! Что у него есть в этой спичечной лавчонке? Я к нему не ходил и ходить не буду. Нынче еще в Клидзине Васерман смеялся: «Скажи Миезису, чтобы кельню не промотал, на будущий год придется в город идти, новую покупать».

Все усиливающийся грохот прервал беседу. Навстречу со станции неслись четыре легковых извозчика с пассажирами и кладью. Лошади слабосильные, костлявые, лохматые, упряжь рваная, на живую нитку кое-как зачиненная и едва наброшенная. У переднего сивого отвязалась узда и хлестала по ногам, задний вороной — хромой, дуга на нем так шаталась, что казалось, вот-вот свалится. К кузовам приделаны крылья, чтобы грязь с колес не брызгала. Возчики, примостившись сбоку на передках, дергали вожжами, понукали, щелкали кнутами, один даже встал на ноги и, подавшись вперед, хлестал лошадь концами вожжей. Неслись так, точно в Клидзине пожар, а они тушить спешат. Подпрыгивали узлы и свертки, подпрыгивали и пассажиры, держась за грядки. Машка, заранее свернувшая на самый край дороги, шагала тихо, прижав уши, но когда лошади проносились мимо, тянулась укусить. Сердился и ее хозяин, — серое облако пыли кучилось по дороге до самой станции, ельник по правую сторону стал совсем серым, из-за пыли и запаха дегтя нечем было дышать.

— Черти этакие! Едут, словно вся дорога для них одних. А ты, как шут какой, плетись сторонкой.

— Сами виноваты! — осмелился возразить шорник. — Будь у меня лошадь, я бы им свернул! Кнутом бы по глазам! Разве не известно право ездока — одна половина дороги тебе, другая — мне! От этого волостного старшины Рийниека никакого толку. Разве это порядок: дорогу разбивают, мосты ломают, а чинить должна волость.

Бривинь засопел.

— Рийниек… От этого Волосатого никогда толку не было…

Видно, разговор задел Ванага за живое, и Прейман, обернувшись, ждал, что еще скажет хозяин Бривиней, так как беседа о Рийниеке никогда не бывала краткой. Но на этот раз Ванаг, насупившись, молчал. А между тем они приближались к станции, в поле зрения все время появлялось что-то новое.

Вниз по реке от косогора до ельника по обе стороны дороги лежали поля почтмейстера Бренфельда. Только небольшой участок земли засажен картофелем, все остальное засеяно овсом, будет что насыпать в ясли десяти почтовым рысакам. Навозу в его конюшнях всегда хватает, поэтому поле зеленело, словно дерн, и ветер гнал по нему мелкую зыбь.

Наискось от ельника, доходившего до большака, на широкой поляне свалены завезенные еще зимой бревна и осиновые чурки для резки кровельных дранок, за красными штабелями кирпичей поднимались груды гравия и щебня, а двое мальчишек все еще подвозили с реки булыжник и куски известняка. Фабрикант Грейнер, владелец Айзлакстского стекольного завода, что неподалеку от дивайских Бривиней, строил здесь дом.

С косогора страшно повалил дым, должно быть, кто-то из станционных пурников[15] вырыл яму и обжигал известь на постройку домишка. У подошвы Сердце-горы плиты размытого Диваей известняка слоистее и хуже тех, что ломали в имении у Даугавы, но и они годились в дело.

По обе стороны дороги лежало еще три-четыре кучи нетолстых бревен, гравия и расколотых пополам кирпичей. Бривинь кивнул:

— Город строится.

Прейман раскатисто рассмеялся.

— Хутор нищих строится! Но знаю, чего помещик смотрит: подпустил этих лачужников к самому большаку, — ведь все мимо ездят, это всем на смех.

— Разве это лачужники? — подтрунивал Ванаг. — Чем не собственники, у них пожизненная аренда, кунтрак на девяносто девять лет. А Зиверсу лишь бы деньги! Кто еще будет платить ему по пятнадцати рублей за пурвиету!

— Ну и земля, — как в саду! Годами ее удобряли навозом из конюшен Бремнеля!

— Тут парники только можно разбить, вот и все. С одной пурвиеты человек не проживет. Кто знает какое-нибудь ремесло, может, и продержится, а другие вшей станут кормить, с голоду подохнут.

Первым выстроил домик у дороги со стороны реки сапожник Грин. Хоть, правда, трудно было назвать домом это строение, длиной в полторы железнодорожных шпалы, с крышей из обрывков кровельного толя, с содранной неизвестно откуда жестяной трубой, вместо кирпичной. В маленьком окне красовался новый сапог, и над косяком двери на неструганой доске синей краской было намалевано некое подобие сапога. Домишко стоял так близко от дороги, что слякоть в дождливую погоду стекала по отлогой насыпи до самого порога.

— Если кто из клидзиньских извозчиков заденет концом оси, весь дворец с обоими сапогами развалится, — сказал Ванаг.

Прейман открыл было рот для «большого» смеха, но вовремя сдержался. За открытой дверью у низкого столика, заваленного инструментами, сидел Грин. Тщедушный и серенький, повязанный передником, он держал на коленях плоский камень и сердито колотил молотком по куску подошвенной кожи.

На той же стороне стоял и старый, но чистенький дом доктора, выкрашенный в серый цвет, у него были белые оконные переплеты и обвитая плющом веранда со стеклянной дверью. По другую сторону дороги торчала поросшая зеленым мхом соломенная крыша корчмы Рауды, — точь-в-точь загнанная лошадь с выгнутой спиной. Оконце в четыре звена покосилось, ставня висела на одной петле. За соломенным навесом — лужайка с березами, ветви которых свисали так низко, что казалось, рукой достать. От давно не чищенного пруда шел гнилой запах ила, в замусоренной воде плескались три утки, четвертая вместе со стайкой желтых утят и величавый синегрудый селезень лежали на траве.

У изгрызенной коновязи понуро стояла гнедая лошаденка. Дуга опрокинулась на шею, потник свалился под ноги. Прейман подтолкнул Ванага:

— Вилинь опять выпивает, — и совсем было развеселился, когда кобыла свернула к корчме, а хозяин ей не препятствовал. — Не мешало бы и сойти, — заискивающе сказал Прейман, — моя нога, этакая дрянь, совсем затекла.

Но тут же глубоко разочаровался: Ванаг слез, а мастеру передал вожжи.

— Ты посиди, — сказал он, — я только занесу Рауде покупки, утром просил завезти.

Он вытащил из-под мешка тюки и зашел в корчму, сильно нагнувшись, чтобы не стукнуться о притолоку головой. Дверь пронзительно заскрипела, цепляясь опустившимся углом за выщербленный порог.

Прейман выхватил изо рта трубку и выбил о грядку телеги с такой злобой, что трубка выдержала лишь благодаря своей необычайной крепости. Снова набив ее доверху табаком, чиркнул спичку, другую — и только от третьей прикурил, да и то с трудом: телега дергалась, — кобыла тянулась поздороваться с понурым гнедым.

— Тпрру! — выдавил сквозь крепко сжатые губы разгневанный шорник, не бросая спички, обжигавшей ему пальцы. Схватив обеими руками одну вожжу и опершись здоровой ногой о телегу, рванул так, что конец трубки затрещал в больших желтых зубах. — Проклятая скотина! Минуты спокойно не постоит. Проучить бы тебя кнутом!

Кобыла покосилась назад и тряхнула гривой, очевидно, недовольная тем, что какие-то подобранные на дороге седоки начинают распоряжаться, да еще кнутом угрожают. Но кнута шорник не взял: у этих откормленных такая тонкая кожа, рубец до вечера будет виден. И нельзя было также поручиться, что Бривинь не смотрит в окно. Вдруг шорник сделал равнодушное лицо: мимо, со станции, шел Звирбул, бобыль из усадьбы Гаранчи.

— Я тут просто так, сижу и поджидаю. Мы вместе с господином Бривинем приехали, он занес покупки Рауде, сейчас выйдет.

Звирбул только мотнул головой и пошел дальше. Пиджак на нем был весь в заплатах, одна полоска у постола оторвалась и хлопала по ногам.

Высокий, костлявый и сутулый, сидел Рауда за стойкой и, засунув палец в рот, щупал зуб, который, очевидно, болел. У задней стены расположились тележный мастер Ансон и испольщик усадьбы Красты Земит. Перед ними — штоф пива, из которого они поочередно пили. У стойки клевал носом Вилинь, его редкая рыжеватая бородка окуналась в лужицу, разлившуюся вокруг пустой медной мерки. Мух здесь было не меньше, чем в хлеву. Рауда развязал сверток и положил на стойку постные крендели и витки пивной колбасы. Колбасу он подавил рукой — твердая, но где же в конце недели, в пятницу, достать свежую. Все это он разместил под прилавком на полке.

Хозяин Бривиней, нахмурясь, подошел к Вилиню.

— Что это ты наклюкался в самый посев? Поезжай домой, а то лошадь всю коновязь изгрызет.

Вилинь поднял на него непонимающие, затуманенные глаза — должно быть, не узнал, — вытянул толстый указательный палец с ушибленным синим ногтем и слабеньким, беззвучным голоском пропищал свое обычное:

— Цст! Тпру! Бокстобой!

Ванаг сердито повернулся к корчмарю.

— Не давайте вы ему больше, — сказал он участливо, точно этот пискун был его родственником. — А то он до вечера клюкать будет.

— Я не даю, — пробурчал Рауда. — Только одну мерку спросил, больше и денег у него нет. Приехал уже пьяный.

Таким словоохотливым Рауда был только с хозяином Бривиней, а то каждое слово приходилось вытягивать из него клещами.

— Должно быть, со вчерашнего дня пьян. Хотя у Салакской корчмы его гнедого не было видно. Должно быть, в Айзлаксте побывал, там у него родня, а потом и церковной корчмы не миновал.

— Мне думается, — вставил Мартынь Ансон, манерно поджав кончики губ и следя за звучанием своей речи, — мне думается, что так оно и было, не миновал церковной корчмы: он что-то тут бормотал о Тамсааре.

Тамсааре был корчмарь из эстонцев. Если Вилинь упоминал о нем, то было ясно, откуда сюда притащился. Бривинь точно впервые заметил сидящих у заднего столика и подошел к ним.

— Хорошо, что я тебя встретил, — сказал он тележному мастеру, — мне с тобой нужно поговорить.

Польщенный Мартынь Ансон поднял голову: сам господин Бривинь подошел к нему и хочет поговорить!..

У Ансона было широкое гладковыбритое лицо с небольшими рыжеватыми усиками и маленьким, как бы прилипшим под нижней губой, клочком шерсти, который дивайцы называли плевком, козлиной бородкой, а то и еще каким-нибудь непочтительным словом. Такое же украшение носил только конторщик Стекольного завода, ростом и внешним видом похожий на Мартыня Ансона.

Земит услужливо встал, уступая свою табуретку господину Бривиню.

— Ты выйди и позаботься о лошади Вилиня, — приказал Ванаг, — а то так в вожжах запутается, что не разберешь.

Хотя Земиту очень хотелось знать, о чем будет разговор, но ослушаться владельца Бривиней он не посмел и пошел, оглядываясь и похрустывая лаптями о камешки, крепко вросшие в глиняный неровный пол.

Ванаг присел. Тем временем тележник успел оправить свой костюм: пощупал белый, застегнутый булавкой под подбородком платок и оттянул вниз выпущенные поверх онуч коричневые полусуконные брюки, после чего приподнял и снова поставил на место пивной штоф, хотя и знал, что тот пустой.

— Хочешь еще? — спросил Ванаг.

— Не вредно бы, — ответил Мартынь Ансон. — Дома за обедом я ел селедку с картошкой.

Рауда подождал, пока ему вернут пустой штоф, потом медленно встал и начал цедить из бочонка теплое пиво так, чтобы поднялось побольше пены. Когда тележник с полным штофом подошел к столу, Бривинь еще надумал:

— Может, хочешь чего-нибудь покрепче?

Это Мартынь Ансон должен был еще взвесить, он ведь не такой жадный, чтобы сразу хватать то, что ему предлагают. Пока усаживались, он взвешивал:

— Попробуем, может, оно и пойдет.

И он скривился, показывая, до чего невкусно это крепкое, которое он все же согласился пить, чтобы только угодить хозяину Бривиней.

Казалось, корчмарь не обращал никакого внимания на то, что происходит в корчме, однако держал ухо востро. Протянул руку к оконному косяку, где на гвоздях один под другим в ряд висели медные мерки — штоф, четвертинка, за десять копеек, за пять и за три. Ванаг потребовал за десять. Все же Рауда мерку с гвоздя не снял, а взял ту, над которой клевал носом Вилинь. Так как заказчиком был сам владелец Бривиней, корчмарь действовал изысканно: сперва, сильно крякнув, выплеснул на землю будто бы оставшуюся на дне каплю, затем, налив из бочонка водку, поднес полную до краев мерку.

— Много у тебя сейчас работы? — негромко спросил Ванаг.

Вытаскивая нож из кармана брюк, тележник хмыкнул и ответил, гордо выпятив грудь:

— Мне всегда хватает. — Он произнес по-грамотному: «мне», а не «мене». Кроме него, так говорил только бывший волостной писарь Берзинь из Сунтужей да выходцы из Палейской и Юнкурской волостей.

— Мне нужно было закончить работу для Силагайла; думал, на этой неделе, но не вышло, — кончу во вторник или в среду. И этому Земиту тоже. Навязывается, как нечистый. Лес уже завез с пасхи.

— Зачем Земиту? Пусть подождет. Мне нужно! На пожинки непременно, хоть тресни!

Мартынь Ансон сдирал ножом кожуру с колбасы, держа ее тремя пальцами, остальные два отставил далеко, чтобы не запачкать. Он никогда не ел колбасу с кожурой, как другие. На мгновение придержал нож.

— Для вас, господин Бривинь, в любое время. Только не знаю, как быть: Земиту надо бы первому, старая телега у него совсем развалилась, а подходит время вывозить навоз.

Ванаг стукнул по столу.

— Пусть он свой навоз в шапке выносит! Я же сказал: мне нужно на пожинки!

Держа на острие ножа отрезанный кружок колбасы и нащупывая другой рукой мерку, мастер покачал головой.

— Мне думается, — сказал он, вслушиваясь в то, как прозвучало это «мне», — мне думается, до пожинок еще далеко.

Ванаг стукнул в другой раз, уже сильнее.

— Не так-то далеко, — сказал он твердо. — Все знают, как у тебя работа спорится. Да когда еще Лиепинь окует мне ее…

И, перегнувшись через стол, продолжал еще тише. Он хотел иметь телегу на железном ходу, такую, как у владельца Стекольного завода или у мельника Арделя и, кроме них, еще только у владельца Сунтужей, До пожинок никто знать об этом не должен.

Мастер отпил из мерки и так страшно при этом скривился, точно проглотил крепкую горчицу с перцем. Так гримасничать, кроме него, умел только старший батрак самого Бривиня, Мартынь Упит. Кружок колбасы мастер заткнул в рот, как пробку, чтобы водка не вылилась обратно. Но внезапная мысль тотчас стерла гримасу.

— На железном ходу? — переспросил он. — Значит, такую же, как Рийниеку? Тот заказал тележнику Древиню со Стекольного завода.

Бривиню словно кто на ногу наступил.

— Что ты мне тычешь своего Рийниека! Какое мне дело до Рийниека? Пусть он себе хоть карету заказывает!

В уголках глаз мастера мелькнула и сразу исчезла лукавая усмешка: наверное, Рийниек тоже заказал к пожинкам, и Бривинь никак не мог допустить, чтобы только у Рийниека была такая телега. Для Мартыня Ансона все стало ясным. Но вслух он сказал:

— Понятно, пусть он себе хоть карету делает. — И вдруг вспомнил нечто такое, что Бривиню несомненно будет приятно услышать: — Досок у него нет, к Гаранчу, говорят, ходил занимать.

От такого сообщения Ванаг и впрямь расцвел.

— Вот облезлая курица! Еще хвастаться хочет! На моем чердаке полно поделочного материала, кое-что осталось еще от отца. Приходи в воскресенье и выбирай, а то ведь кто знает, что тебе нужно.

Мартынь Ансон сделал еще глоток, но скривился несколько меньше. Жуя колбасу, он искал в кармане табак.

— Нужны две хорошие полуторадюймовые доски длиной в шесть футов. А Древинь требует четыре: «Вдруг одну испорчу, говорит, не бросать же работу и за тобой бегать». Если ты мастер, как же ты можешь испортить? Мошенничает, вот и все!

— Эти колонисты все воры. — Ванаг втянул добрый глоток пива. — Я с ними не знаюсь. Я говорю: такой колонист Мартыню Ансону и воды поднести недостоин.

Тележный мастер покрутил ус.

— В следующее воскресенье зайду, тогда посмотрим, какой у вас материал. Телег на железном ходу я не делал, но это не такая уж хитрая штука. Сунтужский барин в Риге купил подержанную; пойду сниму образец.

— Не начни только опять тянуть горькую. Ты ведь знаешь, как с тобой бывает: начнешь «плоты сплавлять», так на целую неделю.

Гордость Мартыня Ансона не позволяла ему расслышать подобное предостережение, все же клочок под губой слегка дрогнул. Он вытащил самодельную липовую коробочку, в которой лежал необычайно мелко нарезанный табак. Самодельным был и длинный тростниковый мундштук с затычкой на конце. Оторвав клочок бумаги из-под мыла, мастер стал скручивать папироску. Это была тонкая и сложная работа, даже Ванаг прервал разговор о разных мелочах, касающихся телеги, и с интересом следил за ним.

Когда Земит, выходя из корчмы, рывком толкнул скрипящую дверь, по дороге мимо проходила жена лавочника Миезиса, дочь железнодорожного сторожа Кугениека, тучная женщина с темным мужским лицом, с толстыми губами и черными волосами, скрученными хохолком на голове. В своем светло-голубом платье и полусапожках она выглядела одетой по-господски.

Прейман схватился за козырек фуражки и потянул вниз, — по дивайскому обычаю это означало то же, что приподнять шляпу, — и поспешно объявил:

— Мы с господином Бривинем приехали, он занес Рауде покупки и сейчас выйдет.

Ласково улыбнувшись, женщина кивнула головой.

— Когда-нибудь да выйдет. А ты посиди, куда тебе торопиться!

— Что он там делает, почему не выходит? — сердито спросил Прейман у подошедшего Земита.

Но тот не ответил. Сам был зол, что его выгнали присмотреть за лошадью этого балаболки Вилиня, в то время как Ванаг там, должно быть, заказал новый штоф пива. Он пролез под коновязь и подошел к гнедому, который тоже клевал носом, как и его хозяин, с той лишь разницей, что не трещал языком и глаза у него были большие и ясные.

Узду лошадь, конечно, успела сбросить и запуталась в вожжах.

— Стой ты, падаль! — Земит дал пинка в искривленное ревматизмом колено лошади.

Удар лаптем, конечно, не был особенно чувствительным, все же гнедой из предосторожности подобрал ногу, а голову вздернул так высоко, что Земит только на цыпочках смог через уши надеть на него узду. Посылая проклятия, он подбил прямее дугу, поднял мокрую полость и накинул ее на сиденье. Увидев на телеге кнут, так стегнул коня, что тот подскочил и чуть не выломал подгнивший столб коновязи.

Прейман был очень доволен тем, что не один очутился в глупом положении за дверью корчмы.

— Вот это правильно! — радовался он. — Владельцы кутят в корчме, а испольщики стерегут лошадей. — Но, заметив, что Земит, испольщик усадьбы Красты, зло пялит на него белки, осекся и продолжал уже серьезно: — Кто там еще? С кем это мой Бривинь угощается?

— Кто там? Никого нет. Только этот пьянчуга Мартынь Ансон.

— А! «Мне думается». Что же это он — опять разошелся?

— Чистая беда и горе, если с таким свяжешься! С пасхи мне телегу делает, а еще и досок не обстругал. Третий раз прихожу: «Будет готова! Будет!» — одна песня. Когда же это «будет»? Ведь скоро пора навоз вывозить. А к корчме его словно приворожили. — Земит вытянул шею и с сердцем передразнил: — «Идем со мной, мне нужно к Миезису сходить за сахаром. А поработать и завтра успеем…» Тебе, несчастному стругальщику, хорошо и завтра, а мне нужно сегодня. Жена картошку в борозды набросала, до вечера смог бы запахать. Ночью либо утром дождь пойдет.

— Наверняка пойдет.

— А тут в посев, в будний день, сиди в корчме! С таким лодырем и сам бездельником станешь. За штоф пива — десять копеек. В прошлый четверг тоже штоф, в позапрошлое воскресенье мерка за пять… А весной откуда мне денег доставать?

— Сам ты дурень. Мартынь Ансон меньше чем полгода никогда никому ничего не делал.

— А кому же заказать? Древиню со Стекольного завода? Он только у землевладельцев берет. Да и нет у меня целого воза досок, чтобы ему отвезти. — Земит увидел на телеге покупки Бривиня и на минуту забыл о своей беде. — Посмотри, сколько накупил, какой сверток! Постолы, должно быть, для Мартыня Упита, своего любимца.

— Старший батрак из кожи вон лезет, сам чуть свет на работе и другим покоя не дает… Но ты посмотри, что у него в том куле?

Земит пощупал.

— Как будто крупа, но не крупа, как будто мука, но не мука.

— Ну конечно не мука. Я думаю, думаю — не могу додуматься.

— Что тебе думать, спроси Бривиня.

— Спроси… Уж спрошено, не отвечает.

Земит спохватился, что в корчме у него дело, и бросился в двери. Шорник вдогонку крикнул:

— Ты ему скажи, пусть выходит. Долго ли я дураком сидеть буду?

— Скажи… — проворчал испольщик. — Сам скажи. Тебе что не сидеть, а мне картошку запахивать надо…

В корчме над маленьким столом плавало огромное облако дыма. Мартынь Ансон, только что выпив, морщился, закуски больше не было. Пощелкал пальцем по мерке — пустая. Ванаг встал на ноги и погладил бороду.

— Значит, решено, в следующее воскресенье.

Земит вытянул шею, заглянул в штоф — на дне оставалось немного, — быстро присел на еще теплую табуретку.

Вилинь клевал носом все ниже.

Ванаг встряхнул его за плечи.

— Езжай домой, скоро вечер.

Он тряс сердито, как человек, который обязан оберегать честь хозяйского сословия. Дремавший приподнял голову, по не открыл глаз. Даже палец не в силах был поднять — только неясно промямлил:

— Цст! Тпру! Бокстобой!

— Ты его не бросай! — наказал Земиту Бривинь. — Вам ведь по дороге; положи на телегу и отвези домой. До самых Вилиней, — во двор завези, чтоб кто-нибудь принял. Обратно две версты дойдешь пешком.

Надувшись, испольщик притворился, что ее слышит, но тележник ответил за него:

— Отвезет, отвезет, так оставить нельзя.

Как только Ванаг показался в дверях, Прейман повернул кобылу. Застоявшаяся Машка рванула, хозяин едва успел вскинуть ногу на ось и ввалиться на телегу. Но рысью кобыла пробежала не долго. Постоялец усадьбы Гаранчи Звирбул возвращался на станцию и, здороваясь, подергал за козырек фуражки. Кобыла пошла шагом — хозяин, наверное, захочет поговорить, — и не ошиблась.

— В этом году опять не нанялся в батраки? — строго спросил Ванаг.

Звирбул стыдливо потер нос.

— Не вышло, — ответил он тусклым, словно охрипшим голосом. — Работаю здесь, у строителей на станции. По ту сторону дороги склад строим — такой сарай с навесом, где товар грузят.

— А если работаешь у строителей, так чего же по дороге шатаешься?

— Перерыв на обед целый час — дело казенное. Отнес Грину в починку мамашины сапоги.

— Большие деньги зарабатываешь?

— Хватает.

Как бы опасаясь дальнейших расспросов, Звирбул прибавил шагу; оборвавшаяся полоска постола щелкала по ногам.

Шорник подтолкнул Бривиня:

— Нашелся, казенный строитель!

— Не воробей, а пугало воробьиное, — сказал Ванаг. — Не понимаю, как такого тряпичника к станции подпускают, где столько чужих людей.

— Но-о! — повертел головой Прейман. — На одежу нечего смотреть, он с деньгами. Оба с матерью скупы, как черти. Сапоги-то у нее еще от старого Звирбула, а Грину чинить несет, — кто же не знает, сколько тот слупит. Вот увидите, он еще дом выстроит у станции; говорят, хорошую пурвиету уже подыскивает. Что ему не строиться, дело знает, а старых шпал на станции сколько угодно.

— Все лентяи и лодыри соберутся здесь у станции, — опять сердито проворчал хозяин Бривиней. — Землю обрабатывать никто уже не хочет, откуда хлеб возьмется?

У реки между редкими елями и кленами лежал строительный материал. Прейман поспешил сообщить, что какой-то немец, старый доктор из Риги, собирается строить двухэтажный кирпичный дом. Железнодорожный переезд был закрыт, на рельсах стоял товарный поезд, конец состава тянулся далеко за дивайский мост.

Уже три подводы ждали, когда откроется шлагбаум. У задней — рослая, костлявая, очевидно, ко всему привыкшая почтовая лошадь. Возница спал на телеге, беззаботно растянувшись на мешках с мукой. У средней — лошадь молодая и пугливая, настораживала уши даже на эти красные вагоны; хозяин держал ее за недоуздок, угрожая кнутовищем, сам еще более неуравновешенный, чем его скотина. Первым у заставы — Калвиц, шурин бривиньского Осиса, испольщик усадьбы Силагайлы. Откормленная лошадь ничего не боялась и даже пыталась грызть полосатый черно-белый шлагбаум. Калвиц оставил свой воз с мешками извести и подошел к Бривиню. Ростом он был со своего шурина, бривиньского испольщика Осиса, и очень походил на него, только усы темнее и длиннее. Под верхней губой блестели желтые выступавшие зубы, отчего казалось, что он постоянно смеется.

Здороваясь, он обоим подал руку. Калвиц никого не стеснялся и держался свободно и просто даже с самыми богатыми владельцами. Тем более с Ванагом: сынишка Калвица, Андр, — пастухом в Бривинях.

— Наш сосед Лазда завтра тоже собирается в имение, — начал он прямо с того, что больше всего волновало сейчас всю волость.

— Выкупит, — кивнул головой Ванаг. — Он может; пока у палейцев портным ходил, накопил столько денег, что не знает, куда и девать.

— Да, но с хозяйством ему все же не везет. В среду батрак ушел: говорит, невтерпеж — кормит одной селедкой да сывороткой. Теперь вдвоем с Микелем остались. Сам старик вышел боронить, но какой из него работник с его-то ногами — словно мотовила, больше на четвереньках ползает, чем ходит. Хорошо еще, что место глухое, за лесом, — люди не видят.

Он слегка рассмеялся, зато Прейман расхохотался громко.

Так как разговор шел о человеке, который готовился стать владельцем, Ванаг оставался серьезным.

— А его Микель работает?

— Когда дома, то работает, но дома он мало бывает. На прошлой педеле два дня в Клидзине пропьянствовал.

— Черт знает, где он деньги берет! Старик на пьянство не даст.

Калвиц махнул рукой:

— Хозяйский сын, кто за ним уследит. Разве он не знает, где отец кошелек прячет? Поедет на мельницу, встретит клидзиньского извозчика — ну и полпуры овса на сторону. Или селедочник Рупка, а то и Давид-телятник завернут на дом. Клеть-то не вечно заперта.

Бривинь с грустью покачал головой.

— Пьянчужка и мразь. Если бы не отец, то ему усадьбы Лазды как своих ушей не видать. Ну, а что твой Силагайл? Не собирается в имение?

— Собираться-то собирается, да что получится — неизвестно. Разве его Иоргис лучше Микеля Лазды? Два сапога пара. По субботам ночи у девок проводят, по воскресеньям дома нет. Все с трубой носится, то на сыгрывки, то на вечеринки.

Просвистал паровоз на станции, и поезд попятился через мост. Калвиц поспешил к своему возу. У пугливой лошади дрожали ноги, дрожали, по-видимому, и у ее хозяина. Когда паровоз, двигаясь мимо, как бы нарочно пустил шипящую струю пара, лошадь присела и, встав на дыбы, подбросила вверх возницу. Но впереди стоял воз Калвица, а сзади другой, они не давали возможности подвинуться, — бежать было некуда. Парень снял шляпу и вытер пот.

— Переводят на другой путь, — с видом знатока пояснил шорник. — Пассажирский цуг [16] сверху пропустят раньше.

Железную дорогу строили немцы, и сейчас, когда здесь хозяйничали русские, сохранились еще некоторые немецкие названия. Выражения «сверху» и «снизу» относились к течению Даугавы.

Кугениек стал поднимать шлагбаум, и блестящая цепь медленно заскользила по его ладони. Небольшой, плечистый, с черной кудлатой бородкой и смуглым лицом, с носом, словно огурец, только красновато-синего цвета, и белесыми глазами, он казался страшно сердитым, точно эти четыре ездока его разбудили, с кровати подняли да еще ноги переехали.

— Проезжай скорее! — прохрипел он. — Сейчас поезд пойдет обратно.

Через дощатый помост переезда езда рысью была запрещена. Когда пугливая лошадь молодого парня понеслась вскачь, синева от носа Кугениека разлилась по всему лицу, он закричал что-то, потрясая чехлом флажка, но в этом страшном грохоте ничего нельзя было разобрать, а ездокам вообще до него больше не было дела. На самом солнцепеке, на скамейке у сторожевой будки сидела бледная, иссохшая жена Кугениека и страдальческими глазами равнодушно смотрела на проезжавших.

Напротив здания станции, между кленами, виднелись стропила нового сарая. Недалеко от дороги дивайский помещик Зиверс строил огромный амбар, внушительная каменная стена с обложенными красным кирпичом проемами для двух дверей была почти готова. Человек двадцать возилось на лесах и внизу около строительного материала. Ближе к реке, у подошвы крутого пригорка, около самого большака, Миезис выстроил домик из кольев, прибрежной глины и плетеного хвороста, немногим больше, чем у Грина. В окне были выставлены коса и брусок мыла, карандаш и ручка торчали в стакане, а рядом виднелось точило и стеклянная банка с «царскими» конфетами. Сам лавочник в брюках из покупной материи, засунув большие пальцы в проймы жилета, стоял в открытых дверях. Тучный, без загара, бледно-розовый, как сосунок, с густыми, огибавшими верхнюю губу усами, он приветливо поклонился. Ванаг в ответ чуть-чуть шевельнул бородой и рысью проехал мимо. А Прейман как бы загляделся в сторону помещичьего амбара — не хотел показать свои близкие отношения с Миезисом. На откосе Кручевой горы блестело свежевыкрашенное желтое здание новой аптеки. На зеленой доске у входа, нагоняя страх, сверкал большой золотой орел с надписью «Аптека» на русском и латышском языках. Внутри за стеклянной дверью, заложив руки в карманы, стоял аптекарь Фейерверк и смотрел на дорогу, — оба ездока дернули за козырьки.

За Кручевой горой, миновав Диваю, дорога сворачивала влево, в усадьбу Лиелары. Через вайнельский ров перекинут мостик — как обычно, покосившийся, с огромной выбоиной посредине от быстрой езды почтовых возков. Даже смирная Машка заупрямилась и не хотела ступить на него, пока хозяин не ударил ее кнутом. Рассердившись, она разом перескочила через мостик, чтобы галопом взбежать на гору, но не смогла — круча была слишком отвесная.

Наверху целая пурвиета засажена молодыми яблоньками.

Тут же в кучу свалены обломки кирпичей, куски старых досок, колья и жерди. Из землянки вышли братья Лупаты, своим видом оправдывавшие собственную фамилию.[17]

Карл вытирал ладонью длинную редкую бороденку, — по всему видно, что он только что отобедал. Иоргис повернул в сторону проезжающих свое жирное улыбающееся лицо. Но Ванаг, даже не взглянув, проехал мимо. Терпеть не мог этих тряпичников.

— Всю дорогу облепили, как зараза, — ворчал он. — Скоро ночью на станцию побоишься ехать. Нашлись садоводы! Целую пурвиету хорошей земли изгадили. Сколько ржи можно снять с такого куска земли!

О, этих не учи! — восторгался Прейман. — Увидите, какой сад у них будет через пять лет! На одежу нечего смотреть, это больше от скупости, чем от нужды.

Многое он мог бы порассказать об этих двух чудаках. Два старых холостяка держатся вместе, как близнецы. Иоргис хозяйничает дома, стряпает, чинит, за год даже до переезда ни разу не дошел. Перепадет, бывало, им кусочек мяса, один предлагает другому: «Ешь, Карл, мне что-то не хочется». — «Нет, ешь ты, Иоргис, у тебя работа тяжелее». И кусок мяса остается до следующего раза. Много смешного про них рассказывали люди. Когда, случалось, им нечего было есть, они будто бы подвешивали на веревочке хвост селедки и бросали в него вареной картошкой. Ту, что попадет, — съедали, а на селедку только посматривали. У Карла — свое занятие. Летом собирал землянику, ссыпал в бумажные кульки и в корзинке носил на станцию продавать пассажирам. По три копейки, по пять за малую горсточку, — сколько денег он так набирал!.. А осенью и зимой — яблоки. У каждого хозяина здесь был сад, больше или меньше, а яблоки куда денешь — разве только дети да свиньи съедят, либо куры склюют на земле. Карл Лупат обходил дворы с мешком, кто же не насыплет — один даром, другой копеек за десять — белых, мягких, мелких сахарных яблок! Карл охотно брал и твердые зимовки, сухие и кислые, что оскомину набивали и потому всегда сгнивали в траве. Всю зиму он хранил их в своем погребке, а на троицу продавал по копейке штука.

Так трещал шорник вплоть до облаженной деревьями дороги в усадьбу Гаранчи. Молодые клены с маленькими, еще буроватыми, листочками, выстроились в два стройных ряда. Сама дорога в тени за деревьями — сплошная разъезженная грязь. Одинокий ясень, стоявший около усадебной дороги, только что распускался, и из набухших зеленых почек пробивались зубчатые чешуйки. Ванаг кивнул головой.

— Помню, когда этот ясень был не толще большого пальца, а теперь посмотри какой!

— Можно на полозья для дровней срубить, — подтвердил Прейман.

Гаранчский Круминь, один из первых дивайских владельцев, был большим любителем деревьев. Поле за усадебной дорогой он отгородил от большака и владений Рийниека живой изгородью из елочек, которые теперь выросли в человеческий рост. Жилой дом Круминя стоял довольно далеко от дороги, в низине, на берегу реки. В крыше, покрытой дранкой, — новое белое окно; это хозяин отстроил на чердаке комнату для сына. Шорник начал рассказывать об этой комнате, о сыне Гаранча — Мартыне, который не пил и не курил, но зато был охоч до девок. Бривинь не слушал. У дороги на земле Рийниека он увидел большую ГРУДУ бревен, которые распиливали четыре бородатых рабочих-латгальца. За рекою у Лиеларской дороги, около кустарника Гравиевых холмов, свалена другая куча строительных материалов и камня. Там же блестел целый ворох теса.

— Строится, сатана!

Но как знать, не шляется ли он сам где-нибудь тут, за елочками. Хозяин он из рук вон плохой, и все же случалось, что с похмелья, получив взбучку от жены, иногда выбегал в поле.

Ванаг натянул вожжи и пустил лошадь во всю прыть.

Вдруг, легок на помине, за елочками Гаранчей показался Рийниек. Сеяли лен. Работник Тетер на двух лошадях боронил низину, старший батрак Букис шел с лукошком, а хозяин намечал посевные борозды. Низкий и плечистый, в белой рубашке, брюки заправлены в чулки, на ногах опорки. Лицо гладко выбрито, большую голову вдвое увеличивал огромный сноп пепельных курчавых волос. Шляпа на них казалась кое-как прилепленной яичной скорлупой. За спиной Рийниек тянул зажатый в руке пук соломы, оставляя позади прямой ряд соломинок.

Он даже головы не повернул в сторону проезжающих. Но в его как бы обрубленном плоском подбородке, в прямой спине и во всем стане чувствовалось столько самоуверенности и такое презрение к тому, кто ехал мимо, что владелец Бривиней не выдержал и, подтолкнув Преймана, сказал громко, чтобы и на поле было слышно:

— Смотри, Волосач тянет кишки по полю!

Вот теперь пришло время для «большого» смеха Преймана. Но смеяться в глаза волостному старшине — нет, этого нельзя от него требовать. Он прихлопнул рот ладонью и затряс плечами, чтобы Ванаг почувствовал, как смеется он над его великолепной шуткой.

Нет, Рийниек ничего не слышал, но кудлатая голова его повернулась в другую сторону — к Букису, и ездоки отчетливо могли расслышать, даже чересчур отчетливо:

— Посмотри! Бородач везет из Клидзини кулек с крупой!

Букис прямо-таки заржал, Тетер вторил ему, хотя и несколько сдержаннее. Кобыла, очевидно, убежденная в том, что хозяину необходимо сказать соседу несколько умных слов, вдруг приостановилась и пошла мелким шагом. Но неожиданно ее бока ощутили два жгучих удара, которые заставили ее вытянуться. Она понеслась вскачь по пригорку Рийниека и четвертый раз за день перебежала Диваю.

На мосту подскочили в воздух злосчастный куль Бривиня, сверток, и даже шорник от толчка съехал к самому передку телеги. Только близ усадебной дороги Лапсенов Ванагу удалось сдержать оскорбленную Машку.

Прейман попробовал взгромоздиться обратно на мешок и, посматривая сбоку на владельца Бривиней, старался сообразить, что бы такое приятное сказать ему, и для начала рассмеялся своим «малым» смехом.

— Волосач — вот так слово, как пришили! Ловко придумали, господин Бривинь! Теперь вен волость иначе его и не зовет.

Оказалось, попал в точку, по крайней мере Бривинь не рассердился. Румянец на его щеках понемногу угасал, и лицо становилось бледным, как обычно. Но волнение еще не улеглось.

— У дороги лавку будет строить, на другой стороне — дом для садовника. Прямо с ума спятил — продал свои Гравиевы холмы! Не пойму только, откуда у него еще шесть пурвиет взялось? Разве господа с железной дороги не обмерили все поле, когда отчуждали у старого Рийниека этот большой кусок земли?

— Должно быть, не обмеряли. Так у него и осталась полоса гравия шагов в двадцать, как лезвие ножа. Теперь узкоколейку прокладывают, на вагонетках гравий возить будут, по рельсам…

— По рельсам… на вагонетках!.. А лавка!.. Ведь хозяйка у него только в лавке сидеть будет, в хлев йогой не ступала ни разу… Садоводство… с луком поедет в Ригу… Когда деньги сами идут, можно ими бросаться.

— Отец пропил старые Гравиевы холмы, а сын пропьет новые, — важно сказал Прейман, задрав бородку. И теперь, кажется, попал еще метче. Ванаг снова сидел, как подобает владельцу Бривиней, едущему на своей телеге, в которую запряжена сытая и послушная Машка.

Едва заметный подъем Викульской горы тянулся долго. Отсюда хорошо видны и усадьба Межавилки по эту сторону реки и Бривини — по другую. Вообще с Викульского плоскогорья видна добрая половина Межгальской части Дивайской волости, раскинувшаяся по эту сторону железной дороги. Далеко в долине, на западе, возвышалась тупиньская ветряная мельница — каменная башня с зеленой крышей. На востоке, близ рощи Бривиней, у опушки Айзлакстского леса, стояла деревянная ветряная мельница Ритера, а напротив, на северной стороне, из-за кустов поднимался Айзлакстский стекольный завод с двумя черными наклонными гонтовыми стенами.

По обсаженной кленами хуторской дороге прошлепал хозяин Викулей Лея. Босиком, но на плечах овчинный полушубок, с которым он не расставался даже летом. Обернулся и, держа руку над глазами против солнца, смотрел на проезжавших, пока не узнал. Узнав — пошлепал дальше. Он, как и вся его семья, ни с кем не здоровался, а завидя на дороге знакомого, крадучись перебирался на другую сторону. Забор из жердей вдоль усадебной дороги весь зацвел, сгнил и местами совсем повалился. Один из столбов упал на дорогу, а по колеям было видно, что всю весну его объезжали.

Перед своей кузницей Лиепинь как раз подковывал лошадь; ямщик держал ей ногу. У дороги стояла тележка почтаря, в ней сидела под черным зонтиком старая немка, вся в морщинах. Рука Преймана поднялась было к козырьку, но он быстро спохватился, видя, что Бривинь, словно не замечая, едет дальше. Оставшаяся в упряжке лошадь злилась — ей одной приходится держать дышло, которое оттягивало ей голову, — и попыталась укусить Машку. Однако хозяин Бривиней так прикрикнул, что лошадь сразу присмирела. Видя такую дерзость, Прейман испытывал чувство изумления и гордости: лошадь почтмейстера господина Бренфельда, и барыня немка на тележке… Да, да, только латыш-землевладелец мог на такое осмелиться!

У дороги в усадьбу Межавилки Бривинь остановил лошадь. Девятилетний хозяйский сынок, хорошо одетый, но выпачканный и чумазый, загнал кошку на верхушку ясеня и бросал в нее комьями земли, пытаясь согнать с дерева.

— Петер, что ты не даешь покоя бедной твари? — строго спросил Ванаг.

Шорник подтолкнул его:

— Не трогайте его, он никому проходу не дает.

— Это не наша кошка, — все же отозвался мальчишка.

— А, не ваша! Ну так задай ей хорошенько!

Прейман собрался слезть с телеги — его дом был на виду, но Машка не стояла на месте. Увечная нога у шорника так затекла, что он споткнулся, уронил и вывалял в дорожной пыли свои очки. Отъехав шагов десять, Ванаг услыхал его сердитую брань: кидая в кошку, мальчишка попал комом земли в его картуз. С шорником всегда и везде случались какие-нибудь беды!

Владелец Бривиней взглянул на свою усадьбу, стоявшую на высоком крутом берегу, над долиной реки, заросшей кустами и ивами. Бросил взгляд, другой — э, там что-то совсем новое, чего ни разу не видал. Остановил кобылу и всмотрелся.

Старомодная низкая дымовая труба жилого дома поднималась над зеленым сугробом яблоневого сада, где местами сверкали розоватые пятна уже набухших бутонов. За жердевой оградой, до самых кустов пастбища Стекольного завода и рощицы у загона испольщика Осиса, тянулся вниз зеленой полосой широкий сочный луг. По нему извивалась речка, обрамленная расцветшим желтоглавом, и исчезала в Айзлакстском лесу, где версты за четыре, в болоте, прятались ее истоки.

Глаза хозяина, как бы ощупывая, пробежались по купе кленов, ясеней и вязов вокруг дома — до подножия горы напротив усадьбы Межавилки. Поле, покрытое зеленой, как мох, гладью юрьевского ячменя, напоминало наклоненную ладонь. За ним не видно было маленькой ложбины. Слегка волнистое, бледно-зеленое поле ржи стройной дугой поднималось до темной рощи елок и берез, заслонявших полнеба над станцией…

Кому же принадлежит весь этот зеленеющий и цветущий простор Бривиней? И каменистая низина, и Спилвский луг с выгоном для лошадей, и весь обрабатываемый Осисом остров[18] до самого Айзлакстского леса, который отсюда даже не виден? He он ли сам — этот владелец и хозяин Бривиней? Кто может согнать его с этой зеленой земли, как сгоняют всех арендаторов и испольщиков, которые каждой весной, подобно перелетным птицам, рассеиваются по всей волости?

Теплая волнующая дрожь пробежала по всему его телу. Внутри что-то нарастало, поднималось, точно собиралось взлететь… Разве он не ястреб, у которого крылья сильнее, а полет выше, чем у всех прочих птиц?

Ванаг тихо кашлянул, не разжимая крепко сжатых губ, и провел ладонью по черной жесткой бороде. Машке надоело стоять, она упрямо взмахнула головой и понеслась. Ванаг улыбнулся — да, но только дальше своей дороги она не побежит.

Усадебная дорога отделяла владения Бривиней от Межавилков. На повороте стоял круглый каменный столб. Со стороны большака на нем были высечены две большие буквы J и V — Ян Ванаг, — так звали его отца. Сам он был Иоргис Ванаг, а сын его Екаб Ванаг. Так крепок и надежен этот столб, что даже буквы — такую мелочь — и те менять не надо…

Ветви бурого болотного лозняка, которым заросла давно не чищенная канава, гнулись под концами осей, точно чувствуя, что едет хозяин. Ласточка с блестящей синей головкой, прощебетав, поднялась от лужицы и как пуля понеслась домой — сообщить, что едет хозяин…

Телега, гремя, переехала мост через Диваю — пятый, и последний, раз по дороге домой. Здесь река принадлежит ему, он может преградить ей путь и не пустить дальше! Тогда весной она не подмывала бы обрыв у Сердце-горы, внизу, у Арделя, высох бы мельничный пруд, зато Тупену и Ритеру хватило бы работы, чтобы весь год молоть без перерыва. «Пусть поговорят со мной. Это в моих силах…» Ванаг самодовольно рассмеялся.

Вытянувшись, кобыла шагала вверх по крутой каменистой, размытой весенними водами ложбине, вдоль обсаженного живой изгородью сада. Две старых яблони так широко раскинулись, что пришлось нагнуть голову, чтобы зацветавшие ветви не сорвали картуз. От старого хлева на самом краю горы ветер доносил сильный едкий запах, который щекотал в носу, а глаза раздражал до слез.

В саду через листву деревьев виднелся серый угол жилого дома с черным окном, где жил испольщик Осис.

2

Хозяйка Бривиней Лизбете стукнула еще разок бердом, положила челнок на темное суконное полотнище и размяла затекшие руки; порылась пальцем в стоящей на окне корзиночке — в ней еще лежали три или четыре цевки. Но мотальщица Тале, дочь Осиса, куда-то запропастилась, мотовило с мотком шерстяной пряжи и прялка бездействовали, а в веретене осталась до половины намотанная цевка. Хозяйка сокрушенно покачала головой.

Она поднялась со стула, сердито согнала мух и обошла станок — посмотреть, много ли осталось на навое. Из-за станка пришлось отодвинуть людской стол к самым дверям, где даже днем было темновато. На будущей неделе непременно нужно окончить тканье — надоела стукотня, да и повернуться негде.

Хотя двери в кухню отворены, в комнате жарко. Перед обедом пекли хлеб, и из устья печи, казалось, еще струились чад и жар. На лежанке, откинув голову и вытянув все четыре лапы, развалилась томная и разомлевшая кошка Минце. Лизбете пощекотала ей белую шейку:

— Чего тебе здесь париться, разве плохо на солнышке?

Кошка притворилась спящей и, не открывая глаз, повела кончиком ушка. В заднем углу заскрипела кровать, хозяйка вздрогнула и оглянулась.

Старый хозяин Бривиней, Ян Ванаг, лежал вытянувшись на спине, под двумя одеялами и шубой, очертания его большого тела едва обозначились под ворохом одежды; синие ноги высунулись наружу и скребли спинку кровати, — верный признак, что сейчас начнется кашель.

Плечи и могучая голова приподняты двумя набитыми сеном подушками. Дыхание вырывалось из полуоткрытого рта с глухим свистом; из-под землисто-серой кожи острыми углами выпирали скулы; глаза в темных впадинах плотно сомкнуты. Поверх одеял виднелась только длинная седая борода и страшные худые руки с синими жилами и узловатыми, скрюченными, как у мертвеца, пальцами.

И в самом деле, дыхание вырывалось все громче, старик начал глухо кашлять, тяжело дыша, с трудом вбирая и выдыхая воздух, захлебываясь. Одеяла на груди вздрагивали, точно под ними билось заживо погребенное животное, руки вскидывались вверх. Глаза не открылись, но голова повернулась в сторону, — со стоном, задыхаясь, он сплюнул; по глиняному полу, до самой прялки и Талиной табуретки, протянулся омерзительный плевок.

Лизбете стояла откинув голову, сощурив глаза, стиснув зубы, крепко сжав под передником руки. Точно застыла, остолбенела, не в силах пошевелиться, хотя тошнота подступала к горлу. Третий год, третий уж год тянутся эти страшные муки — и все нет конца, все не помирает… Под рождество думали, вот-вот конец. Ждали весенней распутицы, надеялись, что больше не выдержит — и ничего. Одна кожа да кости, а какая богатырская живучесть, словно зубами вцепился.

Когда старик кончил харкать и трястись, она вздрогнула и вышла в свою комнату, на хозяйскую половину.

Комнатка маленькая, с оштукатуренными, некогда выбеленными стенами; неструганый дощатый потолок и потолочная балка тоже когда-то были побелены. У хозяев кровать широкая, как баржа. Кровать для Лауры сделана столяром Конном из имения, — полированная, ясеневого дерева; на ней две пуховые подушки и домотканое одеяло с зелеными гарусными полосками. Над кроватью гвоздиками и пробковыми кружками прибита засиженная мухами картинка: Скобелев на белом коне, с высоко занесенной саблей; русские солдаты штыками и бомбами гонят бегущих турок. Над ложем стариков — засохший дубовый венок с прошлогоднего Янова дня и двустволка хозяина; у изголовья на стене подвешен коричневый шкафчик, под ним стул, на котором можно сидеть только низко наклонив голову. Столик у кровати накрыт льняной скатеркой, на нем растрепанная книга «Графиня Женевьева».[19] Старый разросшийся мирт заслонил все четыре окна, и только сверху можно было видеть, как Лаура возится в своем цветнике.

Хозяйка только было собралась открыть шкафчик, как во дворе загремели колеса — должно быть, вернулся хозяин. Лизбете вошла через людскую в кухню, где на огромном очаге еще тлел жар, а над ним, на железном крюке, висел котел. Добела оттертые песком подойники и два ведра с водой стояли в ряд на скамье. Лагуны для корма скотины и ушаты, из которых поили телят, издавали кислый запах. Черпак брошен на самой дороге, Лизбете отпихнула его ногой. Верхняя часть двустворчатых дверей отворена, чтобы вытягивало пар и чад; мимо нее только что промелькнула голова Машки и резная коричневая русская дуга. Лизбете толчком отворила нижнюю часть дверей и переступила порог.

Посреди двора стояла Осиене и, прикрыв ладонью глаза, разглядывала что-то за бривиньскими парами, где на горе, возле дуба, паслась скотина Озолиня. Да так увлеклась, что и не услыхала, как на двор въехал хозяин, испугалась и вскрикнула, когда кобыла толкнула ее мордой в спину.

— Что ты там так разглядываешь? — посмеялся Ванаг. — Или опять на дубу аисты дерутся?

Осиене смутилась, а не просто испугалась; на скулах выступили красные пятна; она старалась улыбнуться, полуоткрытые губы обнажили черную щель — не хватало двух передних зубов.

— Нет, — начала она, заикаясь, — скотина Озолиня опять на парах… Я смотрела… пасет ли там Анна…

— Ну и дела, — сказал Бривинь, вылезая из телеги. — Хозяин нанимает батрачку, и в самую горячую пору ее посылают пасти скотину. Разве у нее палец еще не зажил?

— Нет! Сперва нарыв был, а теперь вроде костоеда, это так скоро не заживет.

За огородом сажали картофель, Мартынь Упит и Галынь запахивали. В конце борозды Галынь воткнул соху в землю и побежал принять хозяйскую лошадь. Ванаг увидел в дверях Лизбете, позвал помочь внести покупки. Хозяйка взяла с телеги сверток, сам он достал из-под сиденья дубленые овчины и старые сапоги.

— Телегу закати под навес, — приказал он Галыню и притронулся к белому кулю. — Это пусть останется, его мы потом с Мартынем вытащим. Машку спутай и оставь у дороги, пусть объест траву под деревьями.

Только в людской он сообразил, что овчины нужно было сразу отнести в клеть: от них так пахло кислятиной, что в горле першило. Бросил их на скамейку у стола, старые сапоги сунул под кровать. Лизбете развязала узел на кровати Лауры и стала разбирать покупки. Там была связка кренделей для батрачек и пастуха, две ковриги шафранного хлеба с изюмом — это хозяйке и Лауре, довольно большой кусок сахарной головы и фунт табаку для самого хозяина, — Ванаг бросил его тоже под кровать. Хозяйка вертела в руках пару постолов.

— Мартыню, — сказал Бривинь. — При найме уговора не было, но очень уж он на посеве старался.

— Ну и что ж, не в четыре же руки работал, — заметила Лизбете, по больше так, для порядка. Слишком скупой она не была и к старшему батраку благоволила.

В передней комнате старик снова заскрипел кроватью и порывисто задышал. Лизбете притворила дверь — не для того, чтобы больной не услышал, он был почти глух; она нахмурилась и вся сморщилась, словно каждый приступ его кашля отдавался у нее внутри.

— Все по-прежнему бухает? — спросил Ванаг, роясь в шкафчике.

— Терпенья больше нет! — пожаловалась хозяйка. — Харкает и плюется, как скотина. Комната стала хуже свинарника. Умер бы поскорее, все равно не жилец.

— Ну, долго уже не проскрипит, — сказал Ванаг, подняв на свет против окна бутылку со спиртом, чтобы посмотреть, сколько в ней. Оказалась полна. — Только дышать и может.

— Это еще неизвестно, сколько он проскрипит. Что ты думаешь, сегодня еще сам на двор выбрался. Обратно до кровати все же не смог дотащиться, Анне пришлось взять под руки. Нужно было сделать, как я говорила: на лето — в клеть, а девушек пустить в комнату.

— Ну, у тебя совсем нет соображения! В клеть! Что тогда люди станут говорить? «Бривини старику отцу даже помереть не дадут спокойно, в теплой комнате».

Лизбете тяжко вздохнула.

— Да, верно.

Когда старый Бривинь снова начал харкать и плевать, в щель кухонной двери просунулся растрепанный клок сильно выгоревших волос, из-под которого виднелись острый птичий носик, большой рот с двумя выступающими над ниши ей губой зубами и несоразмерно маленький, даже для семилетней девочки, подбородок. Скользя, как ласка, в комнату прокралась дочка Осиене в заплатанном бумазейном платьишке, в «сапогах» из черной грязи, с голыми потрескавшимися коленками. Не сводя глаз с хозяйской двери, она прошмыгнула на цыпочках мимо ткацкого станка, оттащила табуретку и прялку чуть подальше, — ей казалось, что старик нарочно старается угодить в нее плевками, — примостилась на самом краешке табуретки, иначе ноги не дотягивались до пола. Подножка застучала, веретено начало порхать.

Вошли хозяин и хозяйка.

— Ага, наконец-то! Моя мотальщица явилась! Где же ты шаталась? — журила ее Лизбете.

— Придется сказать матери, чтобы угостила березовой кашей, — посмеялся Ванаг и в шутку подергал за кончик уха, который, на беду, вылез из-под лохматых волос.

— Ну что с тобой, проказницей, поделаешь! Так и быть — получай; Андр обойдется половинкой.

Лизбете разломила крендель и подала ей. Лакомство было так соблазнительно, что Тале даже забыла поцеловать ей руку. Крупные зубы показали, на что они способны, когда выпадала такая редкая сласть, как жесткий постный крендель.

Ванаг пошел к батракам, сажавшим картошку тут же за огородом. Полные мешки расставлены у забора вдоль прогона, три батрачки шли рядом по бороздам и ловко, на равном расстоянии, бросали из корзин картофелины. Либа Лейкарт и Анна Смалкайс так закутали лица от весеннего солнца, что видны только носы да глаза. Лиена не такая — у нее платочек сполз на плечи и руки оголены до локтей. Ванаг полюбовался стройным станом дочери Пакли-Берзиня — не потому, что она нагибалась с большим усердием и ниже других, и не потому, что испытывал к ней какое-нибудь нечистое влечение, — мужчина он был уравновешенный, не способный ни на какое легкомыслие. Но ведь каждому приятно посмотреть на привлекательное женское существо, так же как на зеленеющую пиву или цветущую яблоню. Хозяин Бривиней чуточку гордился тем, что именно у него в доме живет самая красивая девушка в волости.

Низенький плотный Галынь, как обычно, не спешил. Изрядно ленивый, откормленный серый осторожно ступал по самому краю взрыхленной борозды, стараясь, чтобы копыто не соскользнуло и не раздавило брошенную картофелину. Серый шел безупречно, по пахарь все же находил какие-то недостатки и почти беспрерывно наставлял и поучал его. Это их частное дело, никто их не слушал. Крупный и сильный вороной старшего батрака Мартыня Упита никак не мог сравняться в осторожности с серым, но зато они запахивали три борозды, пока Галынь две.

Старший батрак был несколько удивлен, когда ему велели распрягать и идти на другую работу. Вывел вороного на прогон, почесал за ухом темно-русые, остриженные в кружок волосы и сказал:

— Батрачки большой участок картошки набросали, один Галынь не успеет к вечеру запахать.

— Ты думаешь, дождь будет? — Ванаг с опаской взглянул на запад.

Мартынь тоже посмотрел туда. Солнце стало мутно-красным, под ним разрасталась зловещая черная полоса.

— Ночью еще не будет и завтра до обеда по крайней мере. Только ведь один нижний участок еще не вспахан.

— И овсяное поле не успеют до обеда пробороновать? Не довольно ли будет два раза прогнать?

— Меньше трех нельзя — глина ссохнется, надо комья разбить, иначе семена останутся незаделанными.

— Ишь нечистый! Как раз тут и принесло его с дождем! — Бривинь сердито посмотрел на темную полосу на горизонте. — Один день не может переждать! — Потом, увидев, как старший батрак надвязывает путы, повел плечами. — Смотрю я, Мартынь, скоро ты начнешь лошадей уздой треножить, как Викули.

Мартынь Упит выпрямился, пристыженный.

— Я еще вчера собирался свить новые, да нельзя было, лыко не размокло. Ребята Осиса, пострелята, опрокинули шайку. — Так как Катыня и Пичук бегали тут же по вспаханному полю по пятам за батрачками, он погрозил им недоуздком. — Пошли вон! Борозды только топчете!

А сам, идя вслед за хозяином, все старался оправдаться.

— Когда Браман в ночном, надо одного человека только на витье пут посадить. Треножит, как безрукий, вечно на пастбище путы подбирать приходится.

Бривинь велел ему взять из клети лукошко. Хозяйская клеть широка и приземиста; вместительные пустые закрома — почти до самого потолка. Один ларь под муку и крупу занимает полстены, мешков уже мало и расставлены где попало, постели трех батрачек занимают большую часть помещения. У богатой Либы Лейкарт — самая нарядная: одеяло с полосками из гаруса, подушка пуховая, откинутый край простыни обшит самодельными кружевами — почти как у хозяйской Лауры. И сундук у нее больше, чем у других, выкрашен в коричневую краску, окован черным резным железом; все знали, что он достался ей от покойного мужа, хотя она уверяла, что получила в приданое от отца. — У Лиены Берзинь совсем старое серое одеяльце и набитая сеном подушка в заплатах, над ней свешивались с перекладины куски копченого мяса.

Долго не мог найти Мартынь сплетенного из корней лукошка, пока случайно не увидел его за новым шкафом Лауры. Либа, больше некому! Места ей не хватает, не знает, куда совать и прятать свое добро. Он высыпал на кровать все, что было в лукошке — нитки, клубки шерсти, начатое вязанье, чулки, отложенные для штопки, пуговицы и разную мелочь. Прошел по крыльцу мимо клети Осиса и торопливо сбежал по ступенькам.

Хозяин уже ждал его под навесом риги. Белый куль поставил стоймя и развязал. Улыбаясь, подмигнул одним глазом.

— Посмотри-ка, что тут!

Мартынь захватил щепоть мелких желтых семян и удивился:

— Да это ведь семена клевера! Или и вы хотите испробовать?

— Надо попробовать, — серьезно ответил Бривинь. — Давно об этом подумывал, да новое дело сразу не так легко начать. Я вот погляжу — разве в имении о лошадях так заботятся, как мы? Почему же они не ходят — танцуют? Да потому, что хороший корм у них в яслях.

— Потому что овес в кормушке.

— Ну и овес тоже, но без хорошего сена лошади не обойтись. А разве много у нас хороших лугов? Что по берегу, да и там — болото. В Спилвской лощине — пушица, белая кашка и трехгранная осока, с этого Машка желоба на спине не нагуляет.

— Разве мы за имением угонимся? — недоверчиво пробурчал старший батрак.

Ванаг сразу выпятил грудь.

— А почему нет? Потому что у Зиверса тридцать пять рабочих лошадей, а у меня только семь? Ну что ж — так он сажает тридцать пять пурвиет картошки, а мне, выходит, надо семь. Вот и вся разница, разве не так? Мы многое можем, но и многому нам следует поучиться в имении. Нужна только хорошая голова, ну и деньги, конечно.

Взяв под мышку сноп длинной соломы, Ванаг пошел вниз вдоль поля. Юрьевский ячмень[20] взошел чудесно, в местах повлажнее уже закудрявился. Каждый год весенние воды сносили перегной с поля на луг, до самой реки, — сочная трава, дикий клевер и мышиный горошек поднимались там стеной.

Ванагу редко случалось доходить до этого места, поэтому он с некоторым любопытством осматривал свои владения. Крутой берег Межавилков порос ольхой, лещиной и черемухой, которая внизу у реки стояла еще белая, в полном цвету. На этом берегу заросший обрыв начинался недалеко от рощи, против того места, где кончался у развалившегося сарая луг Межавилков. На обоих пригорках, словно наперебой, заливались два соловья — один в Межавилках, другой в Бривинях. Ванаг прислушался и кивнул головой: который в его кустах — поет все-таки получше.

— Клевер высевают во ржи и ранней весной, чуть только сойдет снег, — сказал он Мартыню, — но Вилков уверяет, что можно и по ячменю и что сейчас еще не поздно.

— Тут паше лучшее доле, здесь что хочешь вырастет.

Старший батрак отсыпал семян в лукошко. Хозяин побрел через ячменное поле, стараясь идти прямо к намеченному на другой стороне месту. Солома из снопа падала целыми пучками, местами расстилалась по одной соломинке, отчетливо обозначая по зеленям линию борозды. Когда хозяин вернулся, старший батрак стоял раздвинув ноги, готовый двинуться вперед размеренным шагом сеятеля.

— Не знаю, как бросать, погуще или пореже? Я ни разу его не сеял.

Ванаг почесал бороду.

— А пес его знает. Думаю, кидай погуще, неизвестно как взойдет, к тому же часть наверняка погибнет под снегом. Иной раз сугробы стоят до самого Юрьева дня.

— Это лучшее поле, — рассуждал сеятель, — но рожь здесь всегда с плешинами.

Вначале он шагал совсем медленно — семена до того маленькие, что брать нужно щепотью, и лишь по дрожанию листков ячменя можно было заметить, куда они упали. На полпути он встретился с Ванагом посреди поля, на расстоянии трех полос, когда тот уже возвращался с другой стороны. Приходилось говорить громко, чтобы услышать друг друга.

— Тут вырастет! — кричал старший батрак. — Пусть только Осис до следующего лета заготовит колья с развилками, клевер сушить на земле нельзя, нужно ставить в скирды.

— Осис такой копун стал, еще четвертой бороны мне не кончил! — крикнул в ответ Ванаг.

Испольщик — добрый приятель Мартыня Упита, надо заступиться, но и хозяину угодить нужно, а это не так просто.

— Осис успеет. Только теперь время весеннее, свое поле тоже нужно засеять.

Перекинулись словечками и разминулись. Пока шли спиной друг к другу, кричать не стоило, надо подождать, когда встретятся опять.

Как встретились, первым начал Бривинь. Об Осисе было что сказать, ему не терпелось выведать побольше.

— Слыхал я, будто уходить хочет, новое место подыскивает.

— Это наклепали! — горячо отозвался старший батрак. — Тогда бы и я что-нибудь слыхал. Где ж ему лучше будет, чем в Бривинях. Столько пастбища, отдельная комната, в этом году вы за него на три пуры ржи в магазине поручились…[21]

Угодил прямо в точку — хозяин потряс бородой.

— Да, он ее нынче на мельнице мелет, а то у Мары не из чего тесто замесить. Слыхать, недоволен, что по уговору приходится полпурвиеты от камней очищать.

Насчет камней — что правда, то правда. Мартынь Упит не мог утверждать, что и об этом не было разговора, поэтому он сделал вид, будто не расслышал последних слов.

Видать, у Бривиня что-то есть на душе, но один раз он сдержался и прошел мимо, по проронив ни слова. При следующей встрече презрительно рассмеялся:

— Если Волосач узнает, что мы тут клевер сеяли, наверное, побежит в Клидзиню за семенами и тоже начнет сыпать. Разве он утерпит!

Волосач — это была тема! В Бривинях об этом можно говорить без конца. Старший батрак громко захохотал:

— Откуда ему узнать! Если от меня, я все равно что могила. И где ему теперь о таких делах думать? Строится. Говорят, лавку строит, а по другую сторону, у Лиеларской дороги, парники. Да, парники. В Ригу лук возить будет. — Старший батрак смеялся дольше и громче, чем ему хотелось. — Говорят, деньги получил за Гравиевы холмишки.

Поздно — последние слова хозяин едва ли расслышал. Мартынь подождал, когда встретятся снова.

— Восемь тысяч! — крикнул он.

Ванага точно по лбу ударили. Он внезапно остановился и чуть не выронил из рук сноп.

— Как? Восемь тысяч за какие-то шесть несчастных пурвиет? Ведь там бурьяну не на чем расти! Вздор ты мелешь! Такого сумасшедшего, чтобы столько денег выбросил на ветер, не сыскать!

Мартынь тоже был вынужден приостановиться.

— Говорят, по казенной цене. Волостной старшина все ходы сыщет. А его шурин, этот немец Барч из Крастов, — старый машинист с чугунки, в свое время выпивал с господами.

— Ни черта не выпивал! — кричал разгневанный господни Бривинь. — Ревматизму получил, разъезжая на машинах, больше ничего. Болтун ты, и все.

Он внезапно осекся — кто-то кашлянул за рекой, — добавил тише, сдержанней:

— Что ты орешь как сумасшедший! Межавилк опять у берега околачивается и выслеживает из кустов. С нашего двора никто за угол выйти не может, чтобы он не подглядел.

Он пошел дальше, быстрыми и неравномерными шагами, — полоса получалась некрасивая, кривая.

Мартынь Упит дернул плечом, хотя вовсе не чувствовал тяжести лукошка. Удивительное дело с этими большими людьми, с этими землевладельцами! Оно понятно, когда два испольщика ire уживаются в одном доме: у обоих жены, у обоих дети, общая плита, один другому на йогу наступает, один ложку ко рту поднесет — другому завидно. Опять же какое диво, если три батрачки живут не особенно дружно. Вот как в Бривинях. Лиена Берзинь — молодая и чертовски красивая, к тому же встречается, как поговаривают, с хозяйским сыном, Карлом Зареном. И может ли к ней благоволить Анна Смалкайс, у которой ступни повернуты внутрь, словно мотовила, — хоть и не как у старого Ладзы, однако ходит она переваливаясь, как утка! Либа Лейкарт с ней как будто и дружит, по крайней мере когда надо поставить Лиене ножку, а тайком нашептывает хозяйке на обеих, чтобы быть первой. Неприглядная, тяжелая жизнь сделала этих маленьких людишек злыми и враждебными друг другу. Ну а что делить таким почтенным господам, владельцам наследственных хуторов, как Бривинь и Рийниек! Еще их отцы воевали друг с другом, а молодые — прямо на ножах. Завидуют друг другу, клевещут, натравливают батраков и знакомых, сколько раз в корчме доходило чуть ли не до свалки. Каждый хочет превзойти другого, быть самым богатым и умным, первым на всю волость. Из пустого тщеславия грызутся и дерутся. И волость поровну разделилась — одни стоят за Ванага, другие за Рийниека, по у всех одно желание: пусть дерутся, как петухи, — чем злее драка, тем больше смеха…

Конечно, Мартынь Упит всей душой был на стороне хозяина, и все же покачал головой; он ударил кулаком по дну лукошка, чтобы остатки семян ссыпались в одну сторону. Придется реже сеять, чтобы хватило до конца полосы. Хватило. В обрез подогнал! Гордый своей работой, он бросил лукошко наземь, где уже лежали остатки соломы, окинул взором изрядно истоптанный участок.

— Аккурат три пурвиеты, будто отмерили, — объявил он.

За шесть лет он так хорошо изучил поля Бривиней, что любой клочок мог определить с точностью до одного фута, по крайней мере он сам уверял так.

Хозяин Бривиней ничего не ответил. На его лбу залегла глубокая поперечная морщина, он хмуро смотрел на запад. Уже с час, как скрылось солнце. Черная сплошная пелена затянула весь небосклон, казалось — наступили сумерки. Поднялся ветер. Хотя ивы Дивайской долины еще стояли спокойно, склонившись над рекой, и в их серебристо-серых хохлах не шевелился ни один листок, но на горе за лесным ручьем и ржаным полем верхушки высоких елей так качались, что даже сюда доносился шум.

— Вот проклятый, хочет затопить нам овсы, — мрачно сказал Ванаг. — Наши еще не успели по два раза с бороной пройти.

Прищурив глаза, старший батрак долго смотрел на запад:

— Ночью не будет, за это ручаюсь, а что там целый день хмурится — это пустые облака. Что будет завтра, того, конечно, знать нельзя…

— Чего там нельзя знать, когда рукой ощупать можно. Затопит наши овсы, и картошка останется незапаханной — в жидкую грязь ее не вмесишь.

И сердитый взгляд Бривиня еще раз скользнул по западной стороне неба, отыскивая того, кто управлял там, собираясь злонамеренно расстроить все планы сева. А то бы кончили в субботу вечером, как раз конец полнолуния — верная примета, чтобы хорошо росло. А ему, там наверху, не хочется допустить удачи, он грозится… Прямо кричать впору от такой несправедливости.

Внезапный шум на горе у дуба за лесным ручьем заставил их обернуться. Разглядеть хорошенько было трудно, но все равно было понятно, что там происходит. Батрак Браман спускался по откосу слишком близко к лугу и круто завернул. Борона запуталась, лошади попали передними ногами в сочную траву межи. Серая кобыла, зная по опыту, чего следовало ждать, стояла, пугливо навострив уши. Но вечно голодная Лысуха не могла удержаться от соблазна, нагнула голову так, что начал соскальзывать хомут, и погрузила губы в мягкую траву, не давая дернуть вожжи. Браман, только что бросивший на землю кнут, обежал вокруг бороны и, подскочив, несколько раз ударил Лысуху кулаком. Но он стоял ниже межи, а лошадь, набив полный рот, вздернула морду, и удары пришлись по шее, безо всякого толка. Рассерженный Браман орал так страшно, точно лошадь вырвала клок его волос, а не траву, и не только в Межавилках, но в Викулях и Озолинях были слышны злобные проклятия.

Старший батрак Бривиней замахал руками.

— Скотина! Дикий! Боронить не умеет! Разве животина виновата? Самому бы ему по голове…

Расстояние было чересчур велико, Браман не слышал или сделал вид, что не слышит. Чуть поодаль, поднимаясь со своими гнедыми в гору, Андр Осис тоже кричал что-то. Браман унялся только тогда, когда обе лошади, пятясь назад, чуть не наступили задними ногами на борону.

Хозяин смотрел пристально и долго, но ничего не сказал, бросил остатки соломы и зашагал домой. Мартынь перекинул через плечо лукошко и пошел за ним, изредка оглядываясь на этого дикого.

— Я бы на вашем месте давно прогнал его к чертям, — сплюнув, сказал он. — Выставляет нас на посмешище всем соседям. Запугал лошадей, к Серой и Лысухе нельзя подойти хомут надеть. В косари он не годится, я-то знаю: тяпает вокруг кочек, словно змей бьет.

— Зато увидишь на будущей неделе, как начнем канавы чистить, — примирительным тоном сказал Бривинь, — тут с ним никто тягаться не может.

Старший батрак задумчиво молчал. Не стоило слов понапрасну тратить. Никто не думал, что Бривинь наймет этого никудышного человека, этого живодера, обжору ненасытного, скандалиста, которого не держал ни один порядочный хозяин. Прямо непонятно, как эта безумная затея пришла в голову умному господину Бривиню. Вот и воюй целый год с этим диким! Да еще остерегайся, как бы колом по голове не хватил… Мартынь сердито бросил лукошко на крыльцо клети.

Хозяин, кажется, угадал его мысли и попробовал перевести разговор на другое. У поленницы возился Осис, Ванаг кивнул головой в его сторону.

— Борону кончает. А что толку, завтра мне все равно она больше не понадобится.

Осис — приятель Мартыня Упита, значит, надо заступиться.

— Зато, когда рожь сеять, они нам вот как будут нужны. Паровое поле на суглинистом бугре — не шутка, старые бороны только ворочают твердые комья да гребут поверху.

— Новое место на будущий год подыскивает, — процедил сквозь зубы оскорбленный Ванаг, — у меня плохо! Пускай, я его на привязи не держу.

У Мартыня Упита такое уж неудачное лицо: врал он, хвастался или что-нибудь утаить хотел — вся подноготная на нем сразу отражалась. Идя позади хозяина, он провел ладонью по широкому, загоревшему щетинистому лицу, чтобы стереть то, что на нем отпечаталось. Все же лучше что-нибудь сказать, не говоря ни да, ни нет.

— Что вы слушаете Либу Лейкарт, кто ее не знает? За спиной услышит или в дверную щель подсмотрит, а размажет как по-писаному.

Ванаг ничего не ответил, пошел прямо в дом. Мартынь завернул к Осису, который по счету клал в кучку гладко обтесанные ясеневые зубья для бороны.

Маленький Андр первым пригнал хозяйский скот. Выходя из хлева, он встретил Лиену с подойником, показал ей белую, очищенную от коры, хорошо обструганную еловую палку — новую рукоятку для ее навозных вил. Несмотря на спешку, Лиене пришлось остановиться, похвалить подарок и улыбнуться мастеру, а ему только это и надо было; вприпрыжку он побежал домой. Осиене гнала из загона своих трех коров и девять овец, между которыми затесался белоголовый теленок. Тале ей помогала. Двое младших пищали в конце прогона, мать только прикрикнула на них, чтобы не лезли скотине под ноги, — надавать пинков или оттаскать за волосы не было времени.

Хлев испольщика в пяти шагах от клети, покосившийся, низенький, полон мух; навоз валялся прямо у двери, хотя еще с весны на дворе уложена большая куча. Осиене сердито покрикивала в хлеву, несколько раз просвистела хворостина, потом все стихло, молоко зазвенело о подойник.

Галынь подвел к колодцу лошадей — своего серого и вороного, Андр Осис, прозванный Большим Андром, в отличие от пастушонка Андра Калвица, сына шурина старого Осиса, пригнал обоих своих гнедых. Браман подъехал верхом на серой кобыле, дергая за повод ненавистную Лысуху и ругаясь вполголоса. Машка уже раньше сама приковыляла на середину двора, Мартынь Упит распутал ее, накинул путы на шею и пустил к колодцу. Была неделя Галыня ездить в ночное, он ушел в дом поесть; лошадей поили Большой Андр с Браманом. Хозяин, старший батрак и испольщик стояли в дверях и наблюдали. Своего чалого Осиене уже напоила у реки и пустила обратно в загон.

— Питьевое ведро пачкают грязными мордами, — проворчал хозяин Бривиней. — Давно следовало корыто сколотить.

— У лошади морда грязная не бывает, — вступился Мартынь. — Теленок, тот окунает морду до самого дна, а лошадь только краешками губ пьет.

Осис понял, к кому относится упрек хозяина, и, кажется, почувствовал себя виноватым.

— Давно собираюсь, да времени нет. Теперь уж сколочу — вот только отсеемся; доски у нас есть, работы на час — и готово.

Большой Андр держал наполненное ведро на срубе колодца. Браман тащил Лысуху к ведру, но та закидывала голову и пятилась, не помогали никакие ругательства.

— Разве так напоишь лошадь, — смеялся Андр. — Ты зайди с хвоста и подтолкни, тогда дело пойдет.

— Разве это лошадь, — прошипел сквозь стиснутые зубы Браман, — дьявол ее знает, что за адово отродье!

Дьявола и ад он поминал через каждое слово. Он стал распутывать обтрепавшийся конец уздечки, но старший батрак уже был тут как тут и вырвал поводья у него из рук.

— Пошел прочь! — крикнул он. — Запугал скотину — боится тебя, как дикого зверя. Тоже, пахарь называется!..

Лысуха выдула целое ведро и ждала, пока достанут другое. Один глаз у нее с белым пятном, и казалось, что она все время косится на своего истязателя. Осис покачал головой.

— Смотрите, хозяин, как бы он какую лошадь совсем не покалечил.

Но Бривинь делал вид, что не слышит. Непонятно, как он терпит все эти дикие выходки Брамана?

Галынь успел уже наскоро поужинать и взобрался на своего серого. Гнать в ночное семь лошадей Бривиня одному не под силу, но помощников хватало. Для обоих Андров это стало неписаной и не упомянутой при найме обязанностью. Большой Андр не признавал другой лошади, кроме старого гнедого: у него ровный шаг и такая осторожная поступь, что он, как человек, умел перебраться по развороченному мостику через лесной ручей. Маленький Андр подвел серую кобылу к колодцу и, взобравшись на сруб, ловко вскочил на нее: здесь столько народу смотрит, необходимо показать всю ловкость, иначе лишишься славы наездника. Тут же переминалась с ноги на ногу Тале Осис. Старший батрак схватил ее под мышки и посадил на смирного гнедого. Она ездила верхом лучше любого мальчишки ее возраста. Отец поворчал, но не очень долго: девчонка насиделась за день у хозяйки за прялкой, пусть немного проветрится. Тале вскрикнула от радости, натянула узду так, точно ей надо было усмирить необъезженного жеребца, и не могла удержаться, чтобы слегка не ударить узловатым концом мягких пут по бокам лошади. Машку пустили вслед за другими, она не отставала ни на шаг и даже, проходя мимо ржи, ни разу не попробовала свежей зелени. Со слов старшего батрака все соседи знали умную кобылу Бривиня. Когда она проходила мимо, Ванаг, улыбаясь, похлопал ее по гладкому округлому крупу.

У хлева испольщика Катыня и Пичук, завидев Тале, закричали и, вытянув ручонки, спотыкаясь, побежали вслед за лошадьми — им тоже хотелось прокатиться. Выбежавшая на крики испольщица напрасно кричала вслед, девчонка стегнула гнедого по бокам и, подпрыгивая, понеслась впереди всех, только вихры развевались по ветру. Взбучка, предназначенная ей, досталась меньшим, на этот раз Осиене не поскупилась, сегодня она нервничала больше обычного: кроме постоянно дрожавшей правой руки, у нее дергалась и левая, и когда она доила корову, драгоценные струйки молока проливались на землю.

Окончив работу в хлеву, Либа Лейкарт поспешила в дом. Лизбете с Лаурой хозяйничали в кухне. Стало уже темнеть, но Либа кинулась к станку и начала ткать — лихорадочно, скрипя подножкой и сильно стуча бердом. Особенно работящей она не была, но ее услужливость имела свои причины. Во-первых, при найме говорилось, что Либа имеет право держать двух овец, а она привела с собой на Юрьев день трех, — эта незаконная третья овца заставляла ее проявлять чрезмерное усердие. А как же иначе могла она услужить хозяйке, чтобы быть лучшей и удержать за собой право заходить в хозяйскую комнату, наушничать Лизбете на работниц и на Осиене и, между прочим, узнать кое-что о жизни, которую вели эти богатеи?

Стало совсем темно, челнок два раза зацепился за основу и порвал пряжу. Но было бы глупо бросить работу, пока не выйдет хозяйка и не увидит ее за делом.

Но сегодня вечером Лизбете была не в духе. Вошла, поставила на стол большую миску похлебки и сказала недовольным тоном:

— Оставь, что ты там балуешься в темноте! Пряжа ведь рвется, кому такое сукно нужно!

Огорченная и смущенная вышла Либа из-за станка, пытаясь, однако, улыбнуться.

— У меня, хозяюшка, они совсем не рвутся! А коли порвется, то завяжу такой узелок, что ничего и не заметите.

— Знаю я твои узелки, — проворчала хозяйка и сердито провела рукой по ткани, словно отыскивая узелки.

Обиженная Либа только засопела и вышла узнать, что за шум на кухне.

Но шум был не в кухне, а на половине испольщика, там расходилась Осиене. «Такого дьяволенка, такого казака свет еще не видал. Разве это девочка? Нет чтобы в куклы играть, как другие девчонки, или чулки связать, — никак этому не научишь. Только бы на лошадей ей, пока шею не сломает, точно сам нечистый околдовал. С париями по пастбищу носится, дома некому за детьми присмотреть. Потом опять с грязными ногами спать полезет…»

Но в комнате был Мартынь Упит, он вступился за Тале. На этот раз виноват он — схватил девчонку и подсадил на лошадь, Мартынь отнял у Осиене розги и засунул обратно за потолочную балку. Тале прошмыгнула в кухню и вытерла глаза, которые уже были готовы к реву. Она не очень радовалась тому, что порка на этот раз ее миновала. Все равно за матерью не пропадет, в следующий раз припомнит старый долг, и тогда будет еще больнее, не раз уж испытала…

Пока собирались к столу, Браман, как обычно, всех опередил и, сопя, принялся за еду. Ему поставлена отдельная миска: он так солит, что другим невмочь. Картофельная похлебка густая, вся волость знала, что в Бривинях работать тяжело, зато кормят хорошо, мясо дают чуть не каждый день, — скуповатая Лизбете все-таки боялась утратить былую славу семьи. Но Браману всегда не хватало, ложку он запускал до самого дна миски, гущу вынимал с верхом и, прижав к краю, отцеживал жидкость. На этот раз кусков мяса в похлебке не было, но на поверхности плавали мелкие кусочки пожелтевшего сала. Браман подцепил, сколько мог, насыпал из туеса пол-ложки соли и, согнувшись над столом, начал хлебать, чавкая и дуя. Большой Андр по одну сторону и три девушки по другую — старались держаться от него подальше. Сопение Брамана всегда отравляло еду. Мартынь Упит, сидевший напротив, возле Лауры, несколько раз свирепо глянул через стол, и чем толще ломоть отхватывал Браман от ковриги, тем тоньше отрезал он сам. Но ни сердитые взгляды, ни хороший пример — ничто не помогало: в таком важном деле, как еда, Браман ничего не признавал, ни на кого не обращал внимания. Лизбете и Лаура лениво протягивали свои ложки к миске: после шафранного хлеба с изюмом похлебка с салом казалась невкусной.

Хозяин хлебал нехотя, хотя и не отставая от других, — нельзя было показать, что невкусно. Маленький Андр сидел на лежанке, возле своей миски. Его взгляд, быстрый, как у ласки, сновал вокруг стола. Внимательный наблюдатель заметил бы на его лице отражение всего, что происходило в комнате.

Ревностно работая челюстями, Браман быстро кончил есть: толкнул каравай хлеба, бросил ложку так, что она подскочила, и выпрямился. У остальных ложки остановились, рты тоже — все ждали того, что неизбежно должно было за этим последовать. Браман, стиснув зубы и не разжимая губ, рыгнул так громко, что старший батрак скривился, а чувствительная Лиена Берзинь вздрогнула. Поставив кружку с водой тут же рядом, Браман вытащил из кармана штанов мешочек, похожий на табачный кисет, лопаточкой всыпал в рот белый порошок и запил водой. Только это лекарство ему и помогало с тех пор, как он надорвался на перевозке бревен у старого Рийниека и тесть недель пролежал пластом.

Мартынь Упит не верил в историю с бревнами, — вся причина болезни в том, что Браман всегда жрал голую соль. Но после первого же спора по этому поводу возражать боялся, — едва не получил тогда пустой миской по лбу.

Приняв лекарство, Браман поднялся и ушел спать на чердак. Была неделя Лиены убирать дом, она поспешно вытерла залитый стол, собрала набросанные под скамейку корки, которые не съел Лач, и вынесла миску с ложкой Брамана. Все оставшиеся стали есть бойчее, даже Лаура потянулась за ковригой. Только старший батрак не мог успокоиться:

— Прямо никак не поймешь, откуда такая порода на свете берется, — рассуждал он, пожимая плечами. — Я помню немного старого Брамана, точь-в-точь такой же, только не рыгал, как опоенная лошадь, и порошков не глотал.

Предвидя, очевидно, вопрос, почему он взял себе в дом такого дикаря, Ванаг перевел разговор на другое:

— Неизвестно, где его сын Ян сейчас обосновался? Весной ушел к палейцам.

Так как у Лизбете там жила вся родня, она всегда хорошо знала, что делается в ее волости.

— В Лупатах только месяц прожил, такой ругани и грубостей никто не мог выдержать. Работает как зверь, но как загуляет, то уж не меньше чем на неделю.

— Земля каждый день требует от человека работы, — вставил Бривинь. — Даже по воскресеньям нужно, чтобы кто-нибудь за лошадьми присмотрел.

— Говорят, вроде как Ян Браман однажды на лошади сунтужского барина по большаку проезжал, — заметила Либа. — Большой Андр тоже будто видел его в волости.

Однако Мартынь Упит заступился за сына Брамана:

— Тоже, приравняли Яна к этому старому шуту. Когда загуляет, ну тогда конечно… А мастер на все руки, не хуже нашего Осиса. Лопатку для плуга сделает, рабочий хомут, косовище — только подавай. Лен трепать — на всю волость первый, берковец в неделю выложит. Прошлой зимой в Рийниеках…

Ванаг бросил ложку.

— В Рийниеках… Какой у Рийниека лен на его песчаной землишке!

На высоком лысеющем лбу снова появилась всем знакомая прямая морщина. Он порывисто поднялся и, просунув руку под бороду, расстегнул ворот рубахи.

Лиена убирала посуду. В кухне Лач громко лакал свой ужин. Вошел Осис, какой-то непривычно робкий, переминаясь с ноги на ногу, вытер ладонью выгоревшие усы, завел разговор о том о сем, и видно было, что сказать о деле никак не решится. Бривинь зевнул, ему хотелось спать, и вопросительно посмотрел на испольщика.

— Я хотел насчет овса, — словно поднимая тяжесть, со вздохом вымолвил Осис. — Завтра бороновать кончаю, мой чалый посев еще выдержит… а как будет с навозницей… На весенней траве чалый всегда поправляется, но в этом году даже зимняя шерсть со спины не сходит, и не знаю, что с ним.

— Что? — хмуро сказал Ванаг. — Ясное дело что! Гоняешься за большими заработками, а коня калечишь. Сколько зимой вывез дров для стекольного завода! Опять же с бутылками — в такую даль!

Осис переминался, чувствуя за собой вину и не зная, как оправдаться.

— Так-то оно так, да что делать, деньги тоже нужны… Было бы пастбище получше. — Но тут же спохватился и чуть не прикусил язык. — Пастбище-то хорошее, но на такой тяжелой работе старой скотине одной травы мало, без хороших кормов не обойтись.

— Ага! Так ты за овсом?

Ванаг нагнул голову, подергал бороду и почмокал губами, исподлобья поглядывая на испольщика. Казалось, вот-вот скажет: «Что же это получается? Подыскиваешь место получше, да еще овса тебе?» Но промолчал, в прищуренных глазах мелькнула улыбка: «Однако без меня не обойтись, пришел вот просить?» Но и этого не сказал, лицо по-прежнему ласково-равнодушное.

— Сколько же тебе надо? Одной пуры хватит? Чего там, бери все две! Захвати мешок и завтра из маленького закрома насыпь, ты ведь знаешь где.

Испольщик сразу ожил.

— Весной вы на шесть пур за меня поручились в магазине… Ничего, осенью все отдам, я ведь не из таких…

Ванаг махнул рукой, что об этом говорить, кто же тебя не знает!

— Ладно уж! Только бы сатана завтра до обеда не нагнал дождя. Картошку надо запахать, поле на горе заборонить… Пора спать идти, прошлую ночь привязалась одна муха как оглашенная…

Осис вышел, словно помолодев на пять лет. В кухне уже совсем темно, пришлось вытянуть руки, чтобы не удариться лбом об дверь. В комнате на столе горела на перевернутом горшке коптилка. Мара пряла, Мартынь Упит за дверью вил путы. Пока варили к ужину кашу, плита так нагрелась, что от нее все еще шел жар, внизу тлел крупный красный уголь. Кислым пахла посуда для пойла скотины, от ведерок поднимался запах свежего парного молока. Окно во двор заслонено разобранным ткацким станком, Мара, закончив прясть, хотела сразу заложить основу на полотно для рубашек, чтобы соткать до навозницы. Старший батрак почти ничего не видел в своем углу, работал в темноте на ощупь. Осис на минуту остановился возле него.

— Ты, Мартынь, хочешь этих Бривиней сделать очень богатыми, — посмеялся он. — Гляди — Андр спит, Браман на чердаке, должно, на другой бок перевалился, а ты тут все крюками стучишь.

— Сейчас кончаю, — отозвался Мартынь Упит; накинув конец свитой веревки на крюк, он крепко стянул узел. — Без пут нельзя, иначе наши лошади начнут слоняться по лугам и овсу, как у Викулей. — Сгребая ногой в кучку остатки пакли, кострику и лыко, прибавил потише, чтоб Мара не слыхала: — Сам виноват, прошлое воскресенье поленился. Пошел на станцию к Миезису — табака не было. Ну а оттуда далеко ли до Рауды, — а тут еще этот олух Ян Зелтынь подвернулся…

— Ну как же, вы ведь свояки, — прервал Осис. — Иди-ка скорей на поветь, завтра все равно чуть свет вскочишь.

Старшему батраку, очевидно, хотелось рассказать еще кое-что про свою воскресную прогулку. Но испольщик уже повернулся спиной. Мартынь свернул вместе путы и паклю и вышел.

Круглая жестяная коптилка на горшке была влажной от керосина. От слабого буроватого пламени с конца фитиля тянулась к потолку вонючая струйка дыма, черное облако копоти уже опускалось почти на самую голову пряхе. За темным оконцем ветер гнул ветви яблонь и хлопал желтой оберточной бумагой, прикрепленной крестом из лучинок на месте выбитого стекла. Резко пощелкивая, гудела прялка, из старой катушки выщербился большой кусок, должно быть, поэтому, вертясь, она издавала такой неприятный звук.

Осис поглядел на жену — днем на это не было времени. Казалось, Мара сидит, согнувшись больше обычного. Одна кожа да кости, — потому, верно, так неестественно, выступал огромный живот беременной. Жидкие, уже поседевшие на висках волосы заплетены на затылке в два тоненьких крысиных хвостика. Лоб в мелких морщинах, нос стал тонким, как птичий клюв, пятна на лице слились, лицо желтое, как страница старой церковной книги. Когда она открыла рот, чтобы послюнить палец, мелькнула дыра на месте выпавших передних зубов.

Осис ждал, когда она спросит, чем кончился разговор с хозяином. Но сегодня вечером Мара была угрюма и мрачна, как облако дыма над ее головой. Испольщик вздохнул и подошел к кровати, поперек которой лежали трое малышей. Тале раскинулась, как барыня, остальных двух прижала друг к другу. Отец оттащил ее за ногу и накрыл всех одеялом, чтобы не спали голышом, как облупленные луковицы. Три рыжих таракана испуганно побежали гуськом по стене прятаться в щель. Андр спал на мешке с соломой, в закутке между плитой и кроватью, подложив руку под затылок, свесив ноги на пол. Первый год батрачил и, по старой привычке, укладывался спать не у хозяев, а на своем обычном месте. Несмотря на свои девятнадцать лет, заснул так же крепко, как малыши на кровати, полуоткрыв рот, неловко откинув голову; грязный большой палец ноги дергался, точно кто-то во сне щекотал ему пятку.

Осис вздохнул, настроение испортилось, комната показалась еще более душной и мрачной. Мара пряла усердно, низко наклонив голову, крепко сжав тонкие губы, большие глаза, казалось, совсем ввалились в темные впадины. Облако уже касалось ее лба, по временам она встряхивала головой и сердито чихала.

— Кончай! — сердито напомнил Осис. — Керосина осталось только полбутылки, так за лето все сожжешь.

Он лег, положив ноги на спинку кровати, чтобы защититься от блох; на минуту затих, потом процедил сквозь зубы неопределенный свистящий звук:

— Две пуры овса… проси, словно нищий. «Возьми мешок и насыпь, ты ведь не украдешь, тебя одного в клеть пустить можно…»

Кровать заскрипела так пронзительно, что дети за изголовьем зашевелились. Катыня даже пискнула. Осиене потушила коптилку, сняла юбку и перелезла на свое место. Некоторое время оба лежали тихо, но испольщик еще не освободился от гнетущих дум.

— Как нищий!.. — повторил он и закинул сжатый кулак за голову, — разве я ему осенью не отдам? Разве я не работаю так, что мне этот овес даже по уговору получить следует. Как подачку бросил. Скажи еще спасибо, что вором не считает…

Осиене притихла, даже не слышно, как дышит. Испольщик задержал дыхание, прислушиваясь: может, уснула? Нет, не заснула, неожиданно заговорила глухо, точно рот был приоткрыт:

— Хозяйский Ешка опять кружился возле Анны на паровом поле Озолиня.

Осис на мгновение притих, словно неожиданно получил по затылку, потом сердито отозвался:

— Что ты болтаешь! В уездном училище занятия еще не кончились, Ешка в Клидзине, у Леи.

Но Осиене точно и не слышала возражений и продолжала все горячее, тяжело дыша, давая волю тому, что за день накопилось на душе.

— И что только будет, что только будет! Добром, по-честному это не кончится… Как пес рыскает сюда через холмы и горы каждую неделю. И Анна размякла… Словно глаз у нее нет и разум вместе с кашей съела! Разве не видит и не понимает, чего ищет этот барчук?.. Мне сегодня так и хотелось схватить палку и бежать туда среди бела дня, пускай все люди видят и слышат…

Рехнулась ты, что ли! — испуганно прошептал Осис.

А чего? — Осиене задыхалась, точно ее душили. — Когда до срама доживем, что тогда будешь делать?.. Горька и тяжела доля бедняка, топчут нас в грязь эти богачи, да еще и оплевывают…

Осис был так потрясен, что не мог и слова вымолвить. Жена помолчала и не выдержала, боль и отчаяние вырывались с приглушенным шипением:

— Был бы ты как отец… Был бы как другие мужики… Сказал бы хозяйке, самому хозяину сказал бы…

Осис отодвинулся как можно дальше, на самый край кровати.

— Что ты говоришь! Я — хозяину!..

Словно она посмела упрекнуть в чем-то самого господа бога! Кажется, и Осиене поняла, что хватила через край, повернулась к стене и затихла. Осис долго прислушивался, но она ничего больше не сказала. Только уже засыпая, он почувствовал, как от легких толчков шуршит соломенная подушка — должно быть, от беззвучного рыдания у нее вздрагивали плечи. На дворе ветер, как бы предостерегая, стучал веткой яблони в окно.

3

Утро в субботу было пасмурное. Облака темно-серым покровом нависли над самыми крышами домов и верхушками деревьев. Холодный ветер не в силах был разорвать их и лишь сердито встряхивал и гнул старые яблони, гремел надетыми на изгородь подойниками и молочными ведрами.

Набух дождем этот серый покров, казалось — вот-вот разразится ливень. Когда хозяин Бривиней, в одной рубахе, босиком, вышел на середину двора, над заросшей зеленью ложбиной Диван прошла полосой дождевая дымка. «Эх, черт возьми! — с досадой передернул он широкими плечами. — Так и не даст закончить работу!» Мартынь с Галынем тем временем торопились запахать картошку; даже серый шагал по борозде быстрее, чем обычно. Но что пользы: как ни старайся, все равно работу до обеда не кончить. Наверное, так же торопились на овсяном поле Большой Андр с Браманом, но что толку — работы было, по крайней мере, до полдника.

Хотя тучка и промчалась мимо, над рекой с шумом клонились ивы. Очевидно, это было только первой пробой, следом начнется вторая, а с третьей — известно уж — хлынет, да так, что вниз по дороге, вдоль сада, понесутся белые бурлящие потоки. Бривинь захлопнул створку двери, через которую ветер взметал золу с еще пылавших на шестке углей. Он толкнул ногой миску Лача, которую Лиена опять забыла убрать под скамью. В комнате за ткацким станком сидела заспанная и хмурая Лизбете. Тале еще не встала, а старик все харкал, и плевки его долетали до самого мотовила.

— Сволочь! — процедил сквозь зубы Бривинь, проходя мимо ткачихи и отводя в сторону сердитый взгляд. — Отхаркал бы и подох, все равно не жилец…

Лизбете ничего не сказала, только нахмурилась еще сильнее и втолкнула цевку в челнок.

Как и ожидали, еще немного поморосило, но ливня так и не было. После завтрака облака поднялись выше, ветер прорвал в них светлые борозды, шум у реки стал тише, и клены расправили свои смятые лапчатые листья. На время обеда лошадей не погнали за рощу, а пустили на Спилвский луг, чтобы передохнули. Сами наскоро пообедали и на полчасика легли поваляться тут же на дворе, под деревьями. Старший батрак дал слово кончить сегодня с севом и сейчас, примостившись на пороге дома, набивал трубку. Даже Браман понимал, что надо кончить во что бы то ни стало. Подложив руки под голову, он смотрел сквозь листву клена на небо, проклиная облака, за которые никто не мог поручиться.

Но все страхи оказались напрасными. Часам к четырем, когда Мартынь Упит кончил последнюю борозду на картофельном поле и ликующе крикнул «тпру!», так что его услыхала даже хозяйка за ткацким станком, — ветер внезапно утих, и небо стало быстро проясняться. Через час, заложив лошадь в том же рабочем хомуте в телегу, Андр привез борону и до будущего посева ржи поставил под крышу, прислонив к стене риги. Вся гряда облаков тихо опустилась за Стекольный завод и Айзлакстский лес, солнце ослепительно сверкало, и ласточки взвивались до того высоко, что казались не больше стрекоз.

Старший батрак Бривиней вышел на середину двора, сияя подобно солнцу на каштановой шапке его волос, — картуз он нес в руке. Верхняя часть лба словно перетянута обручем — она постоянно защищена от солнца. Грязным, как картофельный мешок, рукавом он смахнул со лба бусины пота и хвастливо тряхнул головой.

— Ну что, разве не по-моему вышло?

Хозяин Бривиней с улыбкой кивнул ему головой.

— Что верно, то верно, — согласился он.

— А теперь пускай льет! — смеялся Мартынь. — Хоть всю ночь лупит. По правде говоря, на том глинистом бугре нам вода нужна, а то ссохнется глина в комья и ничего не взойдет. Вот как прошлой осенью с рожью было.

Сев кончен удачно; субботний вечер, полнолуние — лучшего и желать нельзя. Люди в Бривинях свое дело сделали, — не натворил бы чего тот — наверху. Но повода сердиться у того не было. Анна Смалкайс через воскресенье ходила в церковь, Ванаг с женой и дочерью причащались два раза в год, и старший батрак не какой-нибудь безбожник, хоть и здорово выпивал и любил почесать язык. Браман, — но разве можно принимать всерьез его проклятия? К тому же наняли его только до Мартынова дня, а по одному взятому на сезон батраку, хотя бы и отпетому бродяге, судить обо всех бривиньских было бы не только несправедливо, но и просто глупо.

Ванаг с доверием и надеждой поглядел в синюю высь над головой и проговорил:

— Ну, теперь до вечера ничего начинать не стоит, пускай там доделают что надо по хозяйству, а что — ты сам лучше знаешь…

Старший батрак хорошо знал, что и когда нужно сделать. Галынь и Браман могли сгрести солому у риги, на месте прошлогодних скирд, перетаскать в хлев, а то там полно навозу, — работницы, доя коров, вязли в нем по щиколотку. Сам Мартынь с Большим Андром принялся разбирать сложенные в кучу еловые ветки; верхние подсохшие сучья кидали в сторону, а прелые и заплесневевшие тут же мелко рубили. Когда вывезут навоз из хлева — пригодятся на подстилку, пока рожь не обмолотят.

Батрачки, болтая и пересмеиваясь, убирали двор граблями и метлами — за неделю скотина загадила все углы. Из дома доносился запах горячих щей и лепешек. Хозяйка хлопотала в кухне, Лаура в комнате все пыталась петь, но так фальшиво, что Анна не выдержала, нагнулась к самому уху Либы, чтобы Лиена не услыхала, и обе прыснули, прикрыв рты уголками платков. Даже Осиене, спеша из амбара с крупой, не прикрикнула на Тале, которая вместе с обоими малышами, раззадорившись, каталась по свежевыметенной муравке. На горке Маленький Андр громко распевал за дубом песни Лиго, стараясь перекричать карлсонского пастуха Заренов, пение которого доносилось из кустарника, что пониже рощи.

Хозяин Бривиней легким шагом, но ничуть не спеша, вышел со двора взглянуть на только что заборонованное овсяное поле и проверить, не взошла ли рожь в низине. На горе за Спилвским лугом, уже у самого загона, Осис за бороной понукал своего чалого: он тоже хотел кончить до вечера. Все было в наилучшем порядке, Бривини и в этом году отсеялись первыми в Межгальской волости. Первыми!.. В этом году?.. А разве Бривини в иные годы… разве они вообще когда-нибудь и в чем-нибудь были последними или хотя бы вторыми?

В темных глазах Ванага заиграла улыбка. Ладонь привычным движением поднялась и разгладила бороду — на этот раз даже два раза кряду.

Однако мелкие домашние работы и уборка все же затянулись до сумерек, словно в канун большого праздника. Когда оба Андра и старший батрак, выкупавшись у плотины Межавилков, пришли домой, Браман уже сопел за столом. Щей на столе еще не было, но теплую гречневую лепешку можно есть и всухомятку. Хозяин вынес из своей комнаты зажженную лампу, осторожно держа обеими руками, и повесил на гвоздь над головой Мартыня. Эта лампа была настоящее чудо — первая такая на всю волость. Подарил ее Ванагу дальний родственник Иоргис из Леяссмелтенов, по фамилии тоже Ванаг, который всегда привозил из Риги какую-нибудь диковинку. У нее было восьмилинейное стекло с зажимом внизу, горела она ярко и не коптила. На стеклянном резервуаре металлический обруч, а сзади блестящий жестяной круг, — глазам глядеть больно. Всю комнату осветило, в открытую дверь стало даже видно больного старика. Лампа, верно, брала много керосина, и Лизбете опасалась, что осенью, в длинные вечера, не хватит полштофа на месяц.

Мартынь потеснился на скамейке, чтобы для хозяйки и Лауры осталось побольше места. Большой Андр с работницами уселись в ряд с Браманом, только когда Лиена принесла миски с мясом и щами, а хозяин занял свое место в конце стола. Для Маленького Андра ужин, как всегда, поставили на лежанку, сам он только что вбежал запыхавшись, едва сдерживая громкий смех. В таком же настроении следом за ним в комнату ворвался его друг и залез под стол. Где пахнет мясом, там и кости найдутся, пес это знал по опыту.

Увидев на столе щи, Браман бросил половинку лепешки обратно в лубяное лукошко и зажал в кулак ложку. Каждый помечал свою ложку особой меткой на черенке — крестиком, зарубкой или черточкой. Браман в метке не нуждался, его ложка особенная — почти круглая и очень глубокая; он никогда не забывал захватить ее, когда в Юрьев день переходил к другому хозяину. Этим черпаком он загребал как можно больше гущи и, не жалея, сыпал соль. Мясо на этот раз подали в отдельной миске, и он расшвыривал ложкой кусочки поменьше, пока не выбрал самый большой. На левой руке вместо большого пальца у него был обрубок, на указательном тоже не хватало сустава, но кусок мяса он ухитрялся сжимать с такой силой, что жир стекал по руке под обшлаг рубашки. Трехнедельная щетинистая борода так почернела от грязи, что не было заметно седины. Только белки глаз сверкнули, когда он, чихнув, взглянул через стол на старшего батрака.

Тщетно морщился Мартынь Упит, подавая пример воздержанности и приличия. Ему это давалось не так-то легко: частенько, положив в сердцах ложку, он вставал из-за стола полуголодным, а после отрезал в кладовой ломоть хлеба. От долголетней службы ложка Брамана потрескалась, и от миски до края стола тянулась длинная дорожка щей. Женщины всякий раз тщательно проводили донышком ложек о край миски, чтобы ни одна капля не упала. Андр, из предосторожности, ел повернувшись к столу боком: даже за один неосторожный взгляд Браман однажды так отчитал его, что еще раз испытать не хотелось.

Сегодня хозяин ел усердно, будто сам целый день на ноле проработал и помог кончить посев. Почти так он и сказал:

— Хорошо, что нам удалось отсеяться в сухую погоду.

Старший батрак только и ждал, чтобы заговорил хозяин, — молчание ему давалось с трудом.

— Если вмесишь семена в грязь, толку не будет, — тотчас отозвался он. — Когда я жил в Яункалачах, у нас однажды незапаханную картошку затопило в бороздах. Ливень прошел здоровенный, на другой день еще вода стояла. Картошка выросла крупная, — а что радости, когда вся в белых пятнах. Весной открыли ямы, а там все раскисло; так больше половины и пропало.

— Ну, опять замолол! — проворчал Браман.

Мартынь только сердито повел на него глазами; с этаким и спорить не стоило. А когда в Купчах овес в дождь забороновали — вырос один чертополох, работницы убирали в рукавицах, иначе нельзя снопы вязать. Мартынь знал столько разных случаев из собственной жизни и из чужих рассказов, что стоило только начать с одного, как они тянулись нескончаемой вереницей. И чем больше историй, тем легче убедить слушателей, что он, Мартынь, говорит правду, а не этот обжора напротив.

Но Браману сейчас не до его рассказов. С большим куском он изрядно влопался: костей в нем оказалось больше, чем мяса. Сердито крякнув, бросил кость под стол, где она сразу захрустела в зубах Лача. Работницы переглянулись. Большой Андр утирал рот рукавом, а пастушонок на лежанке поперхнулся и закашлялся. Браман окинул всех пристальным взглядом, но ничего подозрительного не заметил. Вытер нож о порты, сложил его и начал шарить в карманах. Пришло время обычной отрыжки, и на столе появился кисет с порошком. Проглотил и повернулся к двери.

— В тот год, когда я в Рийниеках батрачил, после сева задали целый пир. Поросенок жареный, лепешки из московской муки, пиво…

Ванаг как будто не слыхал Брамана, да и никто всерьез его не принимал. Однако хозяин поднялся не спеша и в той медлительности, с которой он пошел к дверям, было что-то такое, отчего все разом посмотрели ему вслед. Хозяйка вышла вместе с ним, а батраки остались сидеть в торжественном ожидании, совсем как на молитве в воскресное утро. Только старший батрак нервно достал кисет с табаком, но не стал закуривать, а положил на стол.

Хозяин вернулся с полштофом спирта, хозяйка принесла три стакана, чайную ложку и сахарницу. Чаю к ужину не подали, и Бривинь налил в стаканы холодной воды из кружки Брамана, бросил в каждый по пяти кусочков сахара и, поставив все три в ряд, стал поочередно размешивать — спирт можно подливать, лишь когда весь сахар разойдется.

Это занятие требовало большого внимания. Ложечка, звеня, постукивала о стекло; сверкая в ярком свете лампы, поднимались вверх мелкие пузырьки. Очень уж все это было соблазнительно. Старший батрак, отвернувшись, ерзал на скамейке. По виду могли подумать, что ему невтерпеж, что он не может дождаться, — поневоле нужно сказать что-то. Браман только что помянул Рийниека — без этого здесь редко удавалось поесть. И Мартынь, приложившись затылком к стене, презрительно фыркнул:

— Ты все со своим Рийниеком… Разве он пиво варит — это пойло, а не пиво! Правда, бочонок у него есть подходящий и по берегу в кустах полно хмеля. Но ежели сноровки нет и солод поджарить как следует не умеет… Спросил бы у нашего Осиса, он бы научил.

На Брамана звон ложечки о стаканы производил совсем другое впечатление. Его серые глаза не отрываясь следили за плясавшей в руке хозяина ложечкой и щурились, становясь все злее.

— Осис! Вот тоже нашел мастера! — пролаял в ответ Браман. — Сам-то он что сварил на пасху? Что воду лакаешь, что это пиво — разницы никакой!

Действительно, на пасху Осис сильно разбавил пиво, и ни пены, ни настоящей крепости не было. Не зная, что возразить, Мартынь вскипел:

— Ну, тебе-то пиво нужно, как латгальцам, — с багульником да с табаком, чтобы глаза на лоб лезли, чтобы с двух штофов посреди двора свалиться.

Сказав это, он вдруг вспомнил случай из своего неисчерпаемого запаса. О тех же Рийниеках, — от них никуда не уйдешь. Ну вот хотя бы о старике, который давно помер, но не все ли равно… Тогда тоже только что отсеялись, как и сегодня. Старик слыл гулякой, почище Волосача. Но зато уж хозяин был хоть куда — три батрака при клочке земли, лошади — гора горой, каждый год в одно время с даугавцами кончал сеять. Кончал последнюю полосу, когда рядом, в Гаранчах, еще только зябь поднимали. На радостях хозяин после обеда пошел в корчму за полштофом, — тогда еще Рауды и в помине не был, а был Валодзе. К полднику домой вернулся; ну, конечно, у Валодзе успел перекусить. Ячмень у него внизу, ближе к реке. Сел он под окном и глядит, как батраки боронят. Скучно стало, — хлебну, думает, глоток, никто не заметит. Хлебнул раз, другой, третий, пока бутылка не опустела. Надо, значит, идти за новой. Чуть побольше версты будет, дело плевое. А с той, другой бутылкой, только до поворота к усадьбе добрался — да тут и свалился. Ячмень забороновали, поужинали, батраки сидят и ждут, когда посев вспрыскивать будут, но ни водки нет, ни хозяина. Смеркается уже, хозяйка рвет и мечет: ну известно, этот гуляка повстречался с какими-нибудь шалопаями и до свету домой не явится! У батраков тоже все кипит — сиди тут как дурак и жди, пока он, навалявшись за день на боку, гуляет в корчме! Пойдем за ним да вышибем его оттуда, как пробку. Только свернули с большака, а в том самом месте, где нынче лавку строят, кто-то в канаве барахтается, под самым кленом…

— Под ясенем! — крикнул Браман, словно батрак ему на мозоль наступил.

Мартынь так и замер на полуслове. Ну слыханное ли дело прерывать человека на самом интересном месте! Нет, надо скорее рассказывать дальше, чтобы совсем не испортить впечатления.

— Кто-то барахтается под самым кленом…

— Тебе говорят, под ясенем! — И Браман ударил по столу левой беспалой рукой. Видать, что в этом важном споре он не уступит, хотя бы дело дошло до драки. — Ты что, ослеп, где ты у Рийниека клен видал? Восемь ясеней стоят в ряд у дороги.

Мартынь Упит обомлел. А дьявол его знает, может, и впрямь ясени, может, он их спутал с кленами, что вдоль прогона растут…

— Под кленом или там под ясенем, не все ли равно, что у него там… Лежит бревном, впору волоком домой тащить. Шутка ли, три полштофа в такую жару!..

Опять вмешался Браман.

— Два полштофа, а не три, один ты прибавил!

У Мартыня от обиды даже в глазах потемнело. Больше уж уступать нельзя.

— А я говорю — три! Хоть отца моего спроси, он тогда рядом жил, в Лиелспурах!

От возбуждения он совсем забыл, что спросить отца его невозможно: вот уже двенадцать лет как он лежит в земле на иецанском погосте. А Браман свирепел все больше:

— Твой отец такой же врун, как и ты! И про картошку в Яункалачах, и про овес в Купчах ты тоже сам выдумал. Чертополох там вырос потому, что у Купчи никогда лошадей не было, а с такими драными кошками, как у него, не попашешь. А ежели ямы с картошкой неумело прикрыть да еще сухая зима выдастся, то весной, у кого хочешь, все раскиснет.

Щетинистое лицо старшего батрака побагровело.

Усомниться в его правдивости — да большей обиды и придумать нельзя!

— Что ты, такой-сякой, понимаешь в крестьянской работе! Всю жизнь только в канавах ковырялся. Как пошел в каменщики, когда на чугунке мост строили, небось сразу пальцы отшиб. Шут гороховый! Разве ты умеешь с лошадьми обращаться? С чего у Лысухи глаз слезится? Кнут такой, что до ушей достает. Живодер ты, а не пахарь! Хоть отец мой и болтливый был, зато честный. А кто твоего не знал? Кто старому Тупеньвилку за три рубля ригу подпалил?

Мартынь Упит отличался крайним добродушием, редко кто видал его рассерженным не на шутку. Но подобного унижения перед всей дворней он стерпеть не мог. Рассердившись, не знал меры, а сдержать язык ему и без того было трудно.

Помешивая в стаканах, Ванаг все время ухмылялся в бороду: хозяину на руку, когда батраки не ладят, — тогда будут следить друг за другом и не надо подгонять их в работе. Но сейчас перебранка зашла слишком далеко — при чем тут три рубля и рига Тупеньвилка?! Он строго кашлянул, пододвинул каждому по стакану, а свой приподнял и чокнулся.

— Ну, выпьем за хороший овес!

— И за хорошую картошку! — весело отозвался старший батрак. О ссоре он уже забыл, был отходчив.

Но Браман так зажал стакан в горсти, словно хотел сплющить его. Метнул через стол гневный взгляд, одним глотком отпил до половины и сердито крякнул.

Разинув рот и не мигая, Большой Андр смотрел на говоривших, губы сами двигались вслед за словами Мартыня. Он мог просидеть вот так всю ночь, слушая его длинные рассказы. Вдруг он вспомнил, что Лаура сидит напротив, поскорее вытер мокрые губы и покраснел.

Но что для бривиньской Лауры какой-то мальчишка, сын испольщика! Она даже не взглянула на него. Опершись на край стола сложенными под плоской грудью руками, она с явным равнодушием и даже презрением слушала ссору батраков. Даже вряд ли слушала, ее взгляд ревниво следил за тремя работницами, что-то оценивая и сравнивая.

У бривиньской Лауры были поводы для сравнений и оценок. Ее самое красавицей никто не считал, и она это знала хорошо. Ростом была лишь на полголовы ниже отца, но в остальном очень на него походила: сильные, чуть приподнятые плечи, короткая шея, слишком высокий для женщины лоб, широковатое скуластое смугло-желтое лицо с невыразительными чертами, отчего одним она казалась надменной, а другим суровой. Она имела право на эти качества; дочери господина Бривиня пристало быть гордой, а серьезность, которую можно принять за суровость, в тридцать лет была так же естественна, как сероватый налет на зелени листьев в конце лета. Темные жесткие волосы плохо поддавались гребенке. Как ни приглаживай, на лбу или за ушами выбьется какая-нибудь упрямая прядка. Бархатистыми глазами и черными бровями она пошла в мать, а та — родом из палейцев, среди которых много таких.

У Либы Лейкарт и Анны Смалкайс не на что было и смотреть. Правда, лица они кое-как уберегли от солнца, зато носы были коричневые и блестели, словно приставленные не на своем месте. У Либы нос широкий, с необычайно острым кончиком, слегка нависшим над горьким вдовьим ртом. На длинном лице Анны заметнее всего были круглые, точно удивленные, глаза и два торчащих кривых передних зуба, из-за которых она как-то приятно шепелявила.

Но при взгляде на Лиену в глазах Лауры блеснуло что-то острое, похожее на желтый коготь мышиного ястреба. Что она за принцесса такая. Разгуливает загорелая — чернее Мартыня Упита. И сейчас платочек спал с головы конечно уж для того, чтобы были видны две толстые светлые косы, тяжелым жгутом падавшие на спину, и ушко, которое так и хотелось ущипнуть… Вот она облокотилась на стол и подперла ладонью округлый соблазнительный подбородок — конечно, только для того, чтобы широкий рукав кофты, спадая, почти до локтя обнажил белую, словно точеную, руку. И как умеет она держать голову — чуть-чуть приподнятой, так что от света лампы искрятся ее темно-синие глаза! Что ни говори, а все у нее с умыслом, с расчетом — и легкая грусть в глазах, и две ямки у влажного рта. Это все, чтобы дразнить других девушек и заставлять мужчин смотреть на нее так, как сейчас посмотрел отец. Да разве только смотрят? Нет, то погладят по головке, то потреплют по плечу, а может быть, даже и по этой бесстыдно выставленной до локтя руке. Разве отец когда-нибудь прикрикнул на нее, как полагается хозяину и владельцу усадьбы? И чего только они все балуют ее? Даже Маленький Андр — и этот паршивец вырезал ей черенок для граблей, натаскал из леса молодых березок и поставил в клети у ее кровати…

Лаура заерзала, точно скамья под ней стала жесткой, смуглое лицо ее еще больше ушло в тень. Но она сдержалась, и глаза ее заблестели, по-прежнему бархатистые, равнодушные и гордые. «Будь ты похожа на самого ангела, все равно была и останешься дочерью Пакли-Берзиня. Сегодня вечером ты вымыла в речке ноги, и сейчас они чистые, а завтра тебе придется все равно шлепать по навозу в хлеву у Бривиней. На тебе всегда одна и та же кофточка с полинявшими желтыми цветочками и заплатой на локте. И не помогут тебе ни твоя красота, ни твои двадцать лет — Карла Зарена ты все равно не получишь. Минет двадцать пять лет, минет тридцать, тогда и рада будешь, если тот же пустобрех Ян Браман возьмет тебя в жены».

А Мартынь Упит в это время подсчитывал сроки посева и спорил с Браманом, который все старался доказать, что последний лен нужно сеять на неделю позже, чтобы не весь созрел разом и можно было бы убирать его постепенно. Лизбете ушла спать, поднялась и Лаура. Но вдруг в глазах ее опять сверкнули желтые огоньки.

— Что ты сидишь, как сонная! — набросилась она на Лиену. — А стол так и простоит всю ночь неубранным?

Лиена вскочила, сквозь загар было чуть заметно, как она покраснела. Либа одобрительно кивнула головой: еще бы, ее неделя убирать, а она сидит, словно перед нею стакан грога поставили. Покраснев, поднялся и Большой Андр, будто этот окрик в какой-то мере относился к нему. Маленький Андр успел внести мешок с соломой и уже спал возле лежанки, укрывшись от мух попоной. Лаура вышла нахмуренная, на лбу поперечная морщинка, как у отца. Обычно она не пререкалась с батрачками, даже разговаривала с ними редко, но сегодня вечером этот окрик вырвался у нее невольно, и ей было немного стыдно.

Лиена вытерла стол, осторожно обводя тряпкой вокруг локтя Брамана. Когда наружная дверь захлопнулась и Лиена через двор ушла к себе в клеть, старший батрак прервал свой рассказ о небывалом юрьевском ячмене, что вырос когда-то у него в Купчах, и кивнул головой в сторону ушедшей.

— Кто бы мог подумать, что у Пакли-Берзиня вырастет такая дочь?

Размешивая вторые стаканы грога, Ванаг подтвердил:

— Да, девушка хоть куда, ни подгонять, ни присматривать за ней не надо. Да вот сейчас — чуть только мокрой тряпкой провела, а стол будто вымытый. С Юрьева дня, как стала жить у нас, по субботам двор такой чистый — в любом месте на травке валяйся.

— Как цветок желтоглава, когда весенние воды спадут, — восхищался Мартынь. — А ведь дочь Пакли-Берзиня!

Сокровищница его воспоминаний вновь отворилась, он должен был рассказать, почему Берзиня прозвали Паклей, хотя остальные знали это так же хорошо.

— Случилось это в ту пору, когда Берзинь, еще смолоду, года три пробовал батрачить. Известно, ничего из этого не вышло, такого лентяя и обжору никто держать не хотел. А в ту пору он служил у отца сунтужского барина и поехал раз в Клидзиню с возом льна к скупщику Милке. Милка в ту зиму безменом уже не взвешивал — привез из Риги новомодные весы: товар кладут вниз на большую площадку, а гири ставят на маленькую полочку, подвешенную на цепях. Только пятнадцать пудов потянул воз, а дома взвешивали — семнадцать. Берзинь раззадорился, хочет свое доказать: «Не могли же у меня эти три пуда в Даугаву свалиться, когда река замерзла и лед толщиной в три с половиной фута! Плут ты, жулик, и весы у тебя неправильные, — не иначе, ты носок сапога в эту дыру просунул или пробку вниз подложил!» Милка ни слова, только бороду теребит. «Это не с моими весами-то, а с тобой что-то не ладно. Посмотрим! Становись на весы!» А тот по дурости и вскочил, брюхо выпятив: «Ну, ну, гляди же!» Положили большие гири — Берзинь не тянет, положили поменьше — опять не тянет. Наконец поставили три самые маленькие гири, только тогда и взвесили. Милка подсчитал: «Два с половиной фунта!» — и покачал головой: «Я не говорю, что с тобой что-то не ладно! Эх ты, Пакля-Берзинь!»

Только сам рассказчик посмеялся над своим рассказом. Браман презрительно фыркнул, Ванаг снова пододвинул стаканы.

— Ну, за новый клевер!

Мартынь Упит даже не поморщился как следует — очень уж был восхищен повторным угощением.

— За новый! Вырастет и зацветет, за это ручаюсь! А будущей весной по ржи еще десять пурвиет засеем, пускай только Осис зимой готовит колья с развилками.

В имении клевер пробовали сеять еще при старом помещике Ремерсе. Но о скирдовании тогда никто понятия не имел. Барский староста, дед теперешнего сунтужского барина, надумал сушить клевер, как сено: разворошат покос, с одного конца стороны обсохнет, перевернут на другую. Неделю так ворошили, а он все зеленый да зеленый — домой не свезешь, в стога метать также нельзя. А тут как примется дождь лить, да два дня кряду — и все пропало: мелкие листочки и головки опали, а будылья не ест ни лошадь, ни корова. На том и кончилось.

Мартынь Упит смеялся от души, встряхивая густыми каштановыми волосами, отросшими почти до плеч.

— Вот дурьи головы вместе со всеми их старостами. До такого простого дела, как развилки, не додумались!

— Всякое дело непростое, пока не знаешь, — задумчиво сказал Ванаг. — Теперь осенью молотят на открытом току — каток бьет ребрами, лошадь ходит по кругу и тоже топчет копытами, остается только приподнимать солому и вытряхивать зерна. А на барщине в помещичьей риге знали только цеп, и деды наши у себя дома цепом молотили. Теперь такой каток кажется пустячным делом, а попробуй сосчитай-ка, сколько времени прошло, пока дошли до этого? Сто, двести лет?

— Да, чудно, — потер свой изрядно покрасневший нос старший батрак. — Прямо под носом лежит, а взять смекалки нет.

Браман был такой — чем больше пил, тем злее становился. Второй стакан он выпил в два приема, а глаза уже слипались, хотелось спать.

— К дьяволу всю эту новую моду! — буркнул он, сердито тараща глаза. — Когда молотили цепами, какая длинная солома оставалась! Какие крыши получались! Вон у того же Рауды корчма — кто помнит, когда ее крыли? Бревна прогнили, дом осел, а крыша, хоть и обросла мхом, все же цела, капля воды не пройдет. А как теперь, когда солому катком сомнут? Хорошо, если на десять лет хватит, а там подставляй лестницу да полезай чинить.

— В Юнкурах у одного хозяина есть такой станок, — сказал Мартынь, — запрягут лошадь и гоняют по кругу — из осиновых кругляков делают дранку. Сперва крышу отрешетят, потом покроют дранкой и приколачивают гвоздями. Вот это крыша! Белая да гладкая, как полотно.

Браман сжал кулаки, словно Мартынь со своей дранкой хотел нарочно разозлить его или обидеть.

— А долго ли она белой останется? Солома ввек не уступит осине. Одни гвозди сколько будут стоить! Мне уж пускай не рассказывают. Сам дурень, так и других дураками хочешь сделать.

Он оттолкнул пустой стакан, вскочил из-за стола и пошел, торопливо шаркая ногами, — сердитый, низенький, сгорбленный, от тяжелой ходьбы кривоногий; он будто только что вышел из грязной канавы. Старший батрак тоже разозлился.

— Кто сам дурак, того уж глупее не сделаешь! — крикнул он, чтобы услышал Браман.

Но наружная дверь с шумом захлопнулась, на дворе взвизгнул Лач, — должно быть, лежал на дороге и получил пинка. Ванаг примирительно махнул рукой.

— Не стоит с ним, его уж никто не переучит. Да и нелегко старикам приноравливаться к новым временам, новым порядкам.

Больной в углу уже давно потягивался и теперь начал глухо, с задохом, кашлять. Ванаг продолжал тише, хотя старик все равно не мог их слышать:

— Как только мой старик не ругался из-за молотильного катка, из-за бороны с зубьями, да из-за всего… Чудная голова! Сам ведь тоже на некованой телеге не ездил, как его отец. Далеко ли теперь на такой уедешь по нашим большакам или по мостовой до станции?

— Далеко не уедешь! — отозвался Мартынь Упит. Глаза у него блестели, расстегнутый ворот рубахи распахнулся, на шее выступили капли пота — сказывался второй стакан грога. — Каких только перемен я не видел на своем кошачьем веку.

— И не то еще увидишь! — Ванаг тоже заметно захмелел и воодушевился. — Вилков показывал немецкие плуги, у него их шесть на складе. «Почему в имении теперь только такими пашут? — говорит. — Разве Зиверс не знает, что делает? А почему вы, мужики, попытать не хотите?»

— В имении… — недоверчиво улыбнулся старший батрак. — У Зиверса много денег, он все может. Где же нам во всем за имением угнаться.

Видно, Бривиню эта немецкая штука давно засела в голову, он оперся локтем на стол и просунул ладонь под бороду.

— Ковыряем старой сохой, ну и что получается? Почему у нас в ячмене полно сорняков, а овес растет пополам с чертополохом? Потому что корни у чертополоха, как у моркови: сверху пооборвешь, а снизу еще пуще растет. И на парах — глубоко ли запашешь навоз с таким отвалом? Борона его и растаскивает по краям, а когда рожь косить — одни комья под косой. А этот немчуга переворачивает пласт словно ладонью, все что внизу перегниет как следует — вот и удобрение.

Мартынь слушал, улыбаясь во весь рот. И какие только новинки не появляются на белом свете, прямо чудеса! Однако покачал головой.

— В имении — там можно и немчугами и чем хочешь. А сколько этот немчуга стоит? Где нам такие деньги взять?

Ладонь Бривиня уже не лежала под подбородком. Скрестив руки на краю стола, он выпрямился во весь огромный рост, и свет лампы зажег искры в его темных глазах.

— Имение, имение!.. Для крепостных и барщинников имение, понятно, пугало. Арендаторам, понятно, и теперь по субботам приходится стоять там на лестнице и ждать, когда Зиверс высунет в дверь свою козлиную бородку: «Вайнель Фрейман пусть зайдет». А что он нам, землевладельцам, может сделать? Раз я свои проценты весной и осенью банку выплачиваю, я такой же барин, как и он. У тебя, скажем, три тысячи пурвиет пахотной земли, леса, известковые печи, корчмы и мельницы, а у меня, в моих Бривинях, только триста пятьдесят. У тебя девяносто дойных коров, сорок пять рабочих лошадей, полный загон жеребят да телят, а у меня шестнадцать дойных коров и семь лошадей. У тебя пивоваренный завод и житницы, а у меня зерно вместе с соломой в риге сушится. В величине разница есть, не спорю. Да еще — ты фон Зиверс, а я — простой латышский мужик Иоргис Ванаг, — это так на бумаге чернилами пишется, но мой сын Екаб без твоего «фона» будет не хуже тебя. Разве я в Бривинях не такой уж барин, как ты в своем дивайском имении? Разве у меня мало ячменя, разве мой Осис пиво варить не умеет? Разве я не могу свою рощу срубить и продать, как ты свой Бундзовский лесок вырубаешь? Кто мне запретит?

«Мне», «мой» — эти слова он выговаривал так же, как Мартынь Ансон, научившись у Лизбете, — палейцы никогда не произносили, как дивайцы: «мене». Все это звучало так выспренне и гордо, что старший батрак от полноты чувства снова откинулся затылком к стене. Он уже раскрыл рот, но Ванаг не дал ему промолвить ни слова, в нем самом что-то назрело, надо было высказаться до конца.

— Что, я не могу заказать телегу на железном ходу, как Грейнер со Стекольного завода? Ты думаешь, долго я буду хлеб катком молотить? Почему у меня не может быть молотилки и веялки? У Матисона в Клидзине все можно купить. А в Юнкурах один мастер льнотрепалки делает — за сутки можно столько льна натрепать, сколько четыре человека ручной мялкой за целую неделю намнут. Откуда мы деньги возьмем, спрашиваешь? Вот то-то и есть, что денег не получишь, когда будешь работать по старинке, как работали деды и прадеды. Много ли им денег нужно было? Мой старик любил рассказывать, что его отец считал себя богатым, если у него и кошельке пятирублевка была. А сколько я в Ригу вожу два раза в год? Сколько идет одного жалованья каждый год? Вот и это, — он щелкнул пальцем по пустой бутылке, — Рауда тоже даром не даст. Большие деньги нужны, но достать их можно. В бривиньской земле они лежат, нужно только знать, как добыть.

Мартынь Упит глаз не мог оторвать от воодушевленного лица хозяина и старался не перебивать его. Он впервые видел, чтобы Ванаг так расхвастался, — видать, два стакана грога развязали ему язык.

— Какой-нибудь хозяин, арендаторишка помещичьей земли, что он может? Платит за пахотную землю — сколько пурвиет целины поднимет, на столько барин поднимет арендную плату. Кунтрак на десять, на двенадцать лет, ну и живет он, как птичка на ветке, ковыряясь все на том же клочке земли, что еще отец его в лесу раскорчевал. А кто может согнать меня с бривиньской земли? Разве у меня на Спилве камня мало и нельзя в Бривинях все постройки каменные поставить? Если у меня десять пурвиет под клевером, сено я могу целиком коровам скормить, а масло в Ригу повезу. Будет машина лен трепать, то можно двадцать пурвиет льном засеять — сколько это берковцев выйдет, чтобы скупщику Милке свезти? Это разве не деньги? Рийниек со своими Гравиевыми холмишками пусть помалкивает. Телега на железном ходу! А мне разве нельзя железные оси сделать? Да мы через пять лет на рессорной тележке ездить будем!

Он стукнул ладонью об стол. Мартынь не удержался и хватил всем кулаком, бутылка подскочила, и хозяйка закашляла в своей комнате.

— Ручаюсь, будем ездить!

Мартынь сиял от гордости и тщеславия, точно и ему принадлежала часть бривиньского богатства. Но больше ничего не успел сказать: на дворе свирепо залаял Лач и побежал к клети. Хозяин нахмурился.

— Опять к нашим девкам кто-то приперся!

— Не иначе кто-то приперся, — подтвердил старший батрак. — А может, цыгане к Осисовым овцам подбираются? Пойдем поглядим, а то кто его знает…

Бривинь зашел в свою комнату и набросил на плечо двустволку. Серп молодого месяца сиял прямо над Межавилками. Лач сидел у прогона и нехотя тявкал, должно быть, решил, что особенно тревожиться нечего; но, заслышав шаги, побежал вперед и у самых дверей клети начал лаять уже злее — звал на помощь.

— Это Сипол из Лиелспур, — сказал Мартынь, — к Либе приволокся. Вот бы вам толкнуться разок в дверь и спросить, чего он, кобель, на чужом дворе ищет.

Когда подошли к клети, Лач смолк и, помахивая хвостом, пошел к ним навстречу. Он не знал, нужно лаять на гостя Либы или нет.

— Что там спрашивать, — тихо отозвался Бривинь, — у каждого ведь свои делишки. Дома корова, двое детей — без жены никак нельзя. А Либа для нас — не велика потеря.

— Какая потеря! Только и есть что язычок — к хозяйке подлизываться. А на работе в подметки Лиене не годится.

— Про Лиену что и говорить, Лиена — это золото!

Дальше хозяин Бривиней не хотел идти, не пристало ему показывать, что он вмешивается в частную жизнь своих батраков. Но Мартынь сегодня вечером был в приподнятом, веселом настроении — ему хотелось что-нибудь вытворить, отколоть какую-нибудь шутку, чтобы и самому и другим было над чем посмеяться. Он топтался у клети.

— Так и тянет наложить задвижку да заткнуть чекой. Завтра утром хозяйке придется девушек выпускать — тогда поглядим, с какими глазами он побежит.

— Не глупи! — сердито прервал хозяин. — На баловство ты не хуже мальчишки. Оставь их в покое, не твое дело. Полезай наверх спать!

Мартынь Упит взобрался по лестнице на чердак клети. Слуховое окно затворено, это Браман прикрыл, чтобы утренняя свежесть не помешала дрыхнуть до завтрака. Мартынь рванул ставню с такой силой, что доски затрещали, пусть там, внизу, тоже знают, что старший батрак Бривиней спать пришел. Он был всегда добродушен и даже робок, но во хмелю откуда у него что бралось.

На чердаке стать во весь рост можно было только на середине. Место, где Мартынь спал, находилось в углу, у стрехи, изголовье упиралось в поделочный материал. Браман расположился точно так же, но по другую сторону чердака. Мартынь опустился на четвереньки и начал шарить свою постель. Вдруг он нащупал что-то постороннее, чему здесь было не место. Ну, конечно, этот бродяга разулся, а лапти и онучи бросил туда, где старший батрак вытягивал свои ноги.

— Прямо на голову готов навалить свое барахло!

Отшвырнул обутки Брамана и прислушался, не ворчит ли тот. Пусть только попробует, тогда узнает, как длинный язык распускать. Но не было ни звука — на месте Брамана виднелся только темный неподвижный комок.

Старший батрак повалился на свое место, натянул полушубок, но сейчас же сбросил — жарко, дышать нечем, лоб стал еще влажнее, чем в комнате.

Мошенник, притворяется, что спит, — должно быть, понимает, что теперь не время для ссоры. А то наслушался бы про все: как неприлично в два залпа выпивать стакан грога, про ту же трехрублевку и спаленную ригу, про сына-пьяницу — про все… Мартынь сплюнул и резко повернулся на бок. Глаза слипались.

В Межавилках сонно, словно нехотя, лаяла собака. Под крышей за стропилами в своем гнездышке зашевелилась и пискнула ласточка, но тут же затихла.

4

Большое, красное, лучистое солнце выкатилось из-за Айзлакстского леса, когда старший батрак Бривиней спускался по лестнице с чердака. Глянул в слуховое окно. С вечера Браман накинул на себя куртку, но во сне сбросил и теперь спал, свернувшись в клубок, и сопел, как паровоз. Мерзнет, подлец, а не просыпается! Однако и сам Мартынь с большим усилием заставил себя выбраться из теплого логова — нельзя же, в самом деле, валяться до завтрака. Последнюю неделю, со всей этой посевной горячкой, у него не было времени взглянуть, какова трава на лугах и оправилось ли ржаное поле после снежной зимы и долгой весенней гололедицы.

По меже между ячменным и гороховым полем кто-то уже прошел, по серой от росы траве протоптан зеленый след; на лугу след сворачивал влево, мимо плотины Межавилков и, должно быть, тянулся дальше вдоль реки, до мостков Викулей. Это Сипол, кому же еще спозаранку бродить по этому сырому, поросшему осокой месту, куда даже скот не выгонишь. Мартынь Упит сердился, словно всю ночь провалялся без сна. Было тихо, ивы стояли, отяжелевшие от росы, на том берегу защелкал соловей и затих. Роса была такая холодная, что даже не хотелось нагибаться и подвертывать брюки.

Ясно, что от этих болотистых низин и в этом году ждать нечего, гибкая осока шуршала вокруг ног, обдавая росой. Дальше в сухой низине трава росла хорошая, возле кустов цвели еще подснежники. Когда они отцветут, вырастет трава, будет где разгуляться с косой. Здесь каждое лето травы по колено. Желтая трясогузка выпорхнула из-под кочки и полетела на ячменное поле. Мартынь раздвинул стебли гусиного гороха — так и есть, гнездышко, а в нем шесть яичек. Нужно бы воткнуть прутик, чтобы косари не наступили, но потом вспомнил, что к сенокосу трясогузка уже выведет птенцов, и не стал отмечать гнездышко.

Ложбинка ручейка полна калужницы. Здесь нечего и смотреть, дождевые потоки наносят сюда с полей много удобрений, и в сырое лето густая полевица даже ложится на землю. Старший батрак побрел к ржаному полю. Да, тут мало радости. По откосу множество плешин, на которых уже показались зеленые стебли васильков, а по краям пробивалась сочная желтоватая зелень метлицы. Проклятая! Ей не вредят ни сугробы, ни весенние холода. Руки сами собой сжались, а во рту набежала слюна при воспоминании о черном, сыром, кисло пахнущем хлебе с метлицей. «Этак, пожалуй, придется опять к даугавцам ехать, занимать зерно для посева». И старший батрак уже заранее почувствовал горечь унижения, словно сам он был хозяином Бривиней.

Пока шел в гору, мимо забороненного вчера поля, на сердце немного отлегло. На середине холма рожь взошла довольно хорошая, даже проклятых сорняков было меньше. Если только ее скосить, смолотить и потом на сильном ветру провеять, хозяева, пожалуй, обойдутся своим зерном. И Мартынь сразу почувствовал в ладонях гладкую рукоятку совка, видел, как под сильным сквозняком из широко открытых дверей гумна течет с лотка серая струя зерна; тяжелое драгоценное зерно, шелестя, отскакивает от стены и ложится в кучу, а мякина для корма свиней легко оседает тут же у ног.

Только что посеянный овес хорошо заделан, мелкие борозды от бороны, точно по нитке, протянулись через горку. Молод-зелен еще Андр Осис, по боронить умеет… Четыре вороны скакали по вспаханному полю и, вертя головами, искали, не осталось ли где-нибудь незасыпанное зерно. «Ишь падаль!» Старший батрак схватил ком земли, по еще не успел бросить, как черные обжоры уже взмахнули крыльями и с громкими криками полетели к лесу. Супруга аиста, свесив желтый клюв через край гнезда, сидела на верхушке дуба, под которым были составлены жерди. Сам хозяин, описав большой круг, опустился рядом и, усердно стуча клювом, хвастался первым удачным утренним вылетом. Аистиха, по-видимому, не верила, ее клюв качнулся два раза из стороны в сторону. «Где бы ты высиживала своих птенцов, если бы мы с Маленьким Андром не втащили на вершину дуба колесо? — Мартынь Упит ухмыльнулся. — Помнишь, как прошлым летом один из твоих детенышей вывалился из покосившегося гнезда, упал на землю и разбился?»

Солнце уже поднималось над торчащим в воздухе крылом ритерской мельницы. Над восточным углом молодого леса потянулся седой туман; но с листьев мелкого кустарника на опушке еще падали большие редкие капли росы. Три березы, словно выбежав из леса, выстроились в ряд. У большой по нижней части ствола протянулся до самой земли буроватый след. Старший батрак возмущенно покачал головой: какой-то мальчишка весной спускал сок, пробуравил дыру для желобка, желобок выдернул, а отверстие заткнуть забыл — дерево кровоточит напрасно. Он срезал ольховую ветку и заткнул рану.

Такой большой рощи, как в Бривинях, во всей волости больше не было. Вверху росли ели, на откосе, вплоть до прибрежного луга, — стройные березы. Хоть и пьяница был старый Ванаг, но рощу щадил, оглоблю для дровней и ту не позволял срубить в своем лесу. Да, совсем как в лесу чувствовал себя Мартынь Упит, когда продирался через мелкие елочки и березки на опушке. Густо растущие деревья были стройны и без ветвей снизу. Еловые и березовые строевые бревна можно будет палить подряд. Зеленовато-бурый мох под ними — как мягкий плотный ковер; стебли вьющихся растений сплелись и закурчавились; лужайки, не опутанные вьюнками, осыпаны нежными белыми цветочками заячьей капусты. Ни ясеня, ни клена здесь не было, только старый вяз, раскинув развилку ствола и далеко отстранив другие деревья, стоял один, как толстая старуха хозяйка, накинувшая зеленый платок. На его сухую верхушку залетел серенький дятел и усердно постукивал носом; ближе к реке долбил его спесивый родственник — пестрый дятел. В роще повсюду порхало и пищало, свистело и трещало; достаточно только внимательнее посмотреть кругом, как сразу увидишь гнездышко, мастерски прилепленное к коре елового ствола или подвешенное на ветке. Иногда неприятное дребезжание серых дроздов заглушало этот веселый шум. Вот с криками, шурша крыльями в верхушках елок, взвилась стая ворон.

— Сволочь этакая! — Мартынь поднял кулак и погрозил в воздух. — Налетели сюда со всего света! Разве здесь, шагов за сто, за ложбиной, не начинаются березы Лиелспур, а за большаком, но ту сторону реки, ели викульских Лапсенов, а там дальше — лес Робежниеков и две рощи Яункалачей?

За леском потянулся орешник, вначале редкий, но чем ближе к опушке, тем гуще, пока наконец не пришлось руками раздвигать ветки, чтобы пробраться сквозь чащу. Мартынь Упит поежился, когда холодные капли росы упали за воротник. Поросль орешника внезапно обрывалась у края глинистого обвала футов в пять вышиной, а под ним по мягкой низине пастбища тянулись кусты черной ольхи и ивняка, пахнущие илом и болотной травой. Солнце уже сильно грело, пар от росы расстилался легким туманом. Из тумана вдруг выплыла Машка, торопливо переступавшая спутанными ногами. Конечно, в орешнике ей делать нечего, она хитрила — должно быть, почуяла своего и пошла навстречу, чтобы тот почесал ей загривок. Получив свое, Машка, по старой привычке, равнодушно взмахнула хвостом и заковыляла дальше. За кустом тихо заржал вороной. «На этот раз у меня ничего нет для тебя», — сказал Мартынь, пожав плечами. Но вороной просил не корочку хлеба, а жаловался: путы сползли под щетку. Мартынь нагнулся, чтобы перевязать, и почувствовал, как вороной хватает его губами за спину. «Ты меня не хватай! — прикрикнул он. — Не видишь — на мне белая рубаха: еще неизвестно, какие у тебя губы!» Из-за другого куста вытянулась голова лошади со звездочкой на лбу, с опущенными ушами, с бельмом на глазу. Серая лежала на боку, выбрав местечко посуше, откинув голову, выпятив круглый, как шар, живот, лукаво посмотрела на проходящего «второго» хозяина. Очевидно, пока ночной пастух спал, она добралась до ржи Озолиня и нажралась до отвала — ее учить не надо. «Ну, ты смотри у меня, озорница!» — Мартынь погрозил ей пальцем.

Костер пастуха уже издали можно было почуять по запаху, Галынь развел его наверху под елью, на сухой полянке, около ржи Озолиня — там, где даже в самые холодные ночи не ложилась роса. Как и все одиноко растущие на поле деревья, ель была низкая, обломанная, с толстыми наплывами, с затекшими смолой порезами и ссадинами на стволе. Костер уже потух, только дымились обгоревшие головешки. Галынь спал, растянувшись, положив голову на бугорок у пенька. Около него лежал до половины сплетенный лапоть и размотавшийся виток лыка. Пастух проснулся только тогда, когда Мартынь, усевшись рядом, начал выколачивать об обгоревшее полено свою трубку, заспанными глазами заморгал, глядя против солнца.

— Тьфу, — сплюнул он, — вот испугал! Кой черт тебя гонит в такую рань в воскресное утро?

Мартынь понял и то, чего Галынь не договорил: Галынь не был ни ленив, ни завистлив, но хозяев за друзей не считал. Однажды в воскресенье, увидев, что старший батрак чинит изгородь выгона, так и сказал Либо: «Мартынь Упит хочет озолотить хозяина». Когда так говорил Осис — это было шуткой, ну а Галынь и впрямь считал, что он пляшет под хозяйскую дудку, что он подлиза, из кожи вон лезет. Сказать Либе — это все равно что самой хозяйке. Мартыня Либа недолюбливала, и он платил ей тем же. Мартынь ответил Галыню только после того, как сделал порядочную затяжку:

— Какая там рань? Слышишь, скотина уже на пастбище.

За кустами на паровом поле сопели коровы и покрикивал пастушонок Андр. Он только что громко пропел песню о тумане и о росе, от которой сыреют ноги и ржавеет железный венчик на голове у девушки. Андр пел с чувством, хотя венчика у него не было.

Галынь рассказал, что вчера вечером сюда приходил Гоба из Лиелспуров. Его хозяин тоже пошел в имение выкупать землю. Мартынь Упит кивнул головой: «Ну что ж, теперь об этом только и говорят».

— В этом году у межгальцев не останется ни одного хозяина-арендатора, — радостно добавил он, точно ему была какая-нибудь выгода оттого, что арендаторы выкупают усадьбы.

— Озолинь не выкупит, — кивнул Галынь в ту сторону, где за кустами лениво дымилась белая трубе Озолиней.

— Сам Озолинь уже стар и денег у него нет. Но найдется другой, усадьба без хозяина не останется. Вот в Цине тоже с будущего Юрьева дня кто-то придет из калснавцев.

— Не калснавец, а вестиенец. Лапса из Ритеров рассказывал, что он знает.

— Канеп, что выкупил Иецаны, тоже вестиенец. — Мартынь Упит вынул изо рта трубку, чтобы сплюнуть подальше. — В полусапожках и сюртуке разгуливает, чисто шут. Никакого толку от этих дивайских хозяев, сами землю не выкупают, а только пускают чужаков в волость.

— Что ж ты сердишься, не все ли равно, кто дом выкупит, диваец или вестиенец? Нам с тобой все равно хозяевами не быть — в Юрьев день бери свое имущество на спину и иди туда, куда наймешься.

Теперь Мартынь рассердился не на шутку.

— Ты рассуждаешь как дурак! Тебе, должно быть, все одно к кому наняться — к латышу или к немцу.

— Все одно, — охотно подтвердил Галынь. — Мне важно только, чтоб работой не донимали и кормили хорошо.

— Чисто цыган! Тебе бы с Браманиете в пару, сколько лет она в Клидзине нянчит детей у Ерцберга.

— Ты думаешь, ей живется хуже, чем нашим Либе и Анне? С лукошком картошки по борозде не бегает и вилами раскидывать навоз ей тоже не приходится.

На минуту старший батрак потерял дар слов, даже трубкой чмокать перестал. Больше всего его злили маленькие глазенки Галыня, в которых все время искрилась непочтительная усмешка.

— Разве тебя в Бривинях замучили работой? Разве в Бривинях голодом морят?

Галынь не волновался. Он вообще говорил мало, не спорил, не судачил. Но так он вел себя не по доброте и не из робости, — Мартынь с первых дней заметил, что он считает себя умнее других и за всем следит, ко всему прислушивается с какой-то затаенной усмешкой. Вот и сейчас — как ни в чем не бывало взял начатый лапоть и желтый костяной кочедык и начал плести.

— У умного хозяина хорошо, — сказал он, обходя вопрос. — Если не кормить, то и работника не будет — это расчет простой. Что может Осис из своего чалого кнутом выбить? Ничего. Приходится подбрасывать овса к сечке. Умный хозяин всегда станет в сторонку и прикинется добрым — пусть старший батрак подгоняет. Бывает, старший батрак поглупее попадется, из кожи вон лезет, себя за хозяина считает. Такой и утром чуть свет поднимется, и вечером последним спать ляжет, когда уж совсем темно. Сам впереди бежит, а другие за ним, знай поспевай. Умный хозяин это понимает — стаканом грога добьется большего, чем другие бранью и криком.

Это было сказано обиняком, но попало метко, не в бровь, а в глаз. Мартынь Упит взял было в руки обгорелый сучок с тлеющим угольком на конце, чтобы прикурить потухшую трубку, да бросил обратно в золу. Думал, думал, что бы такое возразить, но ничего не придумал, вскочил и поспешил прочь. Издали он обернулся и, не останавливаясь, крикнул:

— Лошадей нужно заново стреножить! Путы сползли, ноги натрут! Сплошное свинство!

И еще больше рассердился, что не сумел сдержаться, окрик прозвучал слабо и не произвел должного впечатления. Галынь за спиной только кашлянул, старшему батраку показалось, что в этом кашле звучит скрытый лукавый смешок.

Только у парового поля Мартынь Упит немного успокоился. Канавы, не чищенные пять лет, заросли ивняком, а по краям выросли уже порядочные осинки. Чертову уйму придется своротить в этом году с очисткой канав! Скот пасся на поле, поросшем щавелем, чертополохом, пыреем и одуванчиками. Андр, распевая песни, срезал зеленые ветки и стаскивал в кучу — очевидно, шалаш хотел строить, чтобы забраться в него после обеда, когда начнет палить солнце.

На другом конце поля ранний лен уже начал кудрявиться. Лен в низине, посеянный позже, выпускал только вторые листочки. А как посеяно! Ни одной прогалинки, ни одной плешинки, словно скатертью все покрыто! Гордость за хорошую работу сгладила неприятный осадок от встречи с этим несносным Галынем. Мартынь Упит остановился и восхищенным взором окинул весь простор Бривиней, по которому ходил уже шестой год, но любоваться мог только в воскресное утро.

Спилвская низина была еще буро-зеленой. В самой ложбине, по которой совсем недавно бурые весенние воды неслись к Дивае, еще не успела взойти пушица; водяной трилистник и косатик пробивались редкими пятнами, и даже болотный курослеп неохотно рос в этой трясине. Лишь за сараем, вдоль поля и луга Осиса, по соседству с владением Озолиней, росла хорошая трава, перемешиваясь с осокой только на сырых местах. Вчера еще желтизна была чуть заметной, но сегодня утром лютики ярким причудливым узором заткали весь зеленый ковер.

Обрабатываемый Осисом бривиньский остров, как огромное разрезанное яйцо, брошенное между пастбищем стекольного завода и спилвской ложбиной, простирался до Айзлакстского леса. Трубы стекольного завода дымили, и легкий ветерок растянул серое облако дыма до ритерской мельницы. Мартынь перебрался через трясину и обошел сарай. Вокруг сарая, на том месте, где постоянно разбрасывали и сушили сено, через густую зелень тмина еще не успела пробиться свежая травка. Тмин — это дело женское; старший батрак осмотрел покосившуюся постройку. Крышу непременно нужно чинить, весенние ветры ободрали ее, и местами оголились стропила. Жерди; прислоненные к недоделанным торцам сарая, каждый год приходилось убирать, — прямо стыдно, что в Бривинях поленились зашить стену сарая досками и навесить двери.

На участке Осиса рожь такая же, как в прошлом году, наполовину заросшая метлицей, чахлая, с тонкими листочками, словно безжизненная. И что там может вырасти, если навоза всего от одной лошаденки да трех коров; землю на одном чалом обрабатывает плохо, сеет поздно.

Припекало солнце, трава обсохла, и начали подсыхать брюки Мартыня. То ли он встал слишком рано, то ли вчерашний грог еще не испарился, но голова была как в тумане, а ноги тяжелые. Он забрался под старую яблоню Осиене и сел на землю, прислонившись спиной к Твердому, с одной стороны треснувшему стволу дерева. Крона яблони словно склонилась над рожью. Под ней, как под крышей, ветви переплелись в причудливом узоре, а листва была такая густая, что только редкий блик солнца падал на землю, где успел расцвести лишь один кустик вытянувшегося первоцвета.

Здесь было прохладно и тихо, за спиной задумчиво шелестела рожь. В этом году яблоня будет осыпана цветами; хотя темно-красные бутоны еще не раскрылись, несколько пчел из Межавилков уже жужжали над ними… «За хозяина считает…», «из кожи лезет» — звучало в ушах Мартыня, но теперь уже как бы издалека, не вызывая прежней обиды. Незачем ему из кожи лезть… Голову его качнула внезапно подкравшаяся дремота. Он очнулся и, заметив, что все время держит в зубах незажженную трубку, положил ее в карман портов.

Вблизи послышались голоса. Глаза все еще слипались, но теперь задремать уже было невозможно. Один из говоривших, конечно, был Осис: так медленно, рассудительно никто больше говорить не мог. А собеседник его, отвечавший ему, словно чавкая, тяжело ворочая языком, — это, конечно, поляк Дудинский из Межавилков. Потом громко вскрикнул головастый Лапса из Ритеров, — когда он открывает рот, за версту слышно. Старший батрак Бривиней выполз из-под яблони и снова засунул трубку в рот. Разве он спал? Нет, он вышел осмотреть поля.

Низко сгорбившись под огромной охапкой травы на спине, но переброшенным через топь мосткам прошла домой Осиене. Каждое утро до завтрака, пока дети еще спали, она пасла на паровом поле свою скотину, а затем пускала его на выгон. Тале никак нельзя было заставить присмотреть за скотиной в кустах на острове, — она боялась больших собак со стекольного завода, которые часто гоняли здесь зайцев. Осис вечно мучился с изгородью вокруг выгона: прутья, переплетенные между жердями, высыхали и сползали вниз, получались дыры, через которые лезли на поля овцы, топтавшие лен, — вечно приходилось осматривать и чинить.

Вот и сейчас, повесив топор на локоть, он стоял у выгона, рядом с засеянным вчера овсяным полем, дымил трубкой и прищуренными улыбающимися глазами смотрел на гостей.

Лапса из Ритеров не зря получил прозвище «Головастый»: голова у него большая, круглая. С его серой, как пепел, косматой куделью волос даже шевелюра Рийниека вряд ли могла сравниться. Картуз Головастого походил на приколотый к волосам женский чепчик, в котором женщины посещают церковь. Дудинский из Межавилков, — фамилию его дивайцы выговаривали Дудинцкий, — шел из Айзлакстского леса, где воровал лыко; по пути остановился, чтобы поразмять плечи, поставил вязанку толстым концом наземь и, придерживая, обхватил ее рукой; раздвинув кривые ноги, стоял так, словно приготовился бороться с ней. Порты из мешковины, мокрые по колена, измазанная рубашка без пуговиц, голая грудь поросла седой шерстью, такая же шерсть над узкими злыми глазами, которые не отрываясь жалили головастого Лапсу.

— Викуль в субботу пойдет в имение землю выкупать, — упрямо шепелявил Дудинский.

— Никуда не пойдет, я тебе говорю! — кричал Лапса, размахивая кулаками. — Откуда у него деньги? Три сына и брат — этот дурачок Микель — все сидят дома, а землю пахать некому. В прошлом году лен, разостланный на стерне, так и остался под снегом. Весной коров за хвосты поднимает…

Осис, усмехаясь, кивнул:

— Да, да. Не хозяин, а недоносок какой-то.

Дудинский показал свои желтые зубы и, не сдаваясь, процедил:

— Он выкупит, деньги у него есть.

Осис, подзадоривая Лапсу, подмигнул:

— А может, и есть, как знать.

Для него не было большего удовольствия, как столкнуть лбами таких ослов. Казалось, Головастый вот-вот бросится с поднятыми кулаками, доказывать упрямцу, на чьей стороне правда. Но Дудинский похлопал ладонью по бедру, где на веревочном кушаке у него был подвешен в кожаном чехле нож для обдирания лыка. Мартынь Упит был задиристым только когда выпивал, трезвый же был осторожен, даже трусоват. Нет, Дудинского нельзя задевать. Мартынь бросился между спорщиками, пытаясь остановить Лапсу.

— Ну, как твой хозяин? Шутя выплачивает проценты весной и осенью? На его мельнице деньги так и сыплются, только знай мешок подставляй.

Лапса нехотя прекратил спор.

— Гроши у него сыплются, какие там деньги! Пока у Арделя в пруду вода держится, редко кто придет смолоть один-другой мешок. Этим летом мы с полным возом еще никого не видели.

— Крупу у него ободрать нельзя, — добавил Осис. — Когда сильный ветер, прямо в муку растирает, а когда слабый — половина шелухи на зерне остается. Или сам дела не знает, или в мельничных жерновах что-нибудь не так. Тупень мелет куда лучше.

Мартынь Упит терпеть не мог Тупеньвилка еще с тех пор, как тот обозвал его хвастуном и бахвалом.

— Тупень больше языком мелет. Вот у Ритера в этом году ученый подмастерье.

— Может, он и ученый, — отозвался Лапса, — да не работает, почти каждый день пьянствует. Помольщики ждут, ждут, плюнут и уедут. А без шкалика к нему и не показывайся. Из немцев. Хвастает, что в Елгаве пшеницу через вальцы пропускал. Тоже вальцовщик нашелся!

Лапса тряхнул своими космами — сейчас начнет сквернословить, и Мартынь постарался его отвлечь:

— Ну как твоя корова, не сдохла?

Лапса стих и помрачнел.

— Сдохнуть не сдохла, но и толку этим летом от нее не жди. Только кости да кожа остались — пять недель кровавый понос, откуда молоко возьмется. Я говорил жене: «Не носи ты корм из леса, эта болотная трава для непривычной скотины чистый яд». Но как такой сумасшедшей бабе вдолбить в голову? Сынишка мог бы нарвать травы здесь же, на заренском лугу, — с палкой ведь его никто не караулит, но этому сорванцу по душе больше в болоте змей бить, на ели лазать, штаны рвать, — звереныш, а не мальчишка! Не знаю, что из него только получится…

Осис больше не улыбался. Если послушать Лапсу, то покажется, что ты живешь не на зеленой земле, а по горло увяз в трясине и ржавая болотная вода уже вливается тебе в рот. Разве есть у кого жена лучше? А дети? Что пользы выкладывать все свои горести перед людьми? Все равно никто не поможет.

Он повернулся спиной и начал шарить по карманам, отыскивая кисет с табаком. К таким разговорам Дудинский относился равнодушно. Присев, он просунул руки в лямки, кряхтя вскинул тяжелую ношу на спину и, согнувшись, пошел той же тропой, где недавно прошла Осиене с объемистой охапкой травы. Концы лык перекинулись через голову и болтались, — казалось, что не вязанка похрустывает при каждом шаге, а кости самого Дудинского. Лапса тоже спохватился, что задержался, и поспешил вдоль выгона к Айзлакстскому лесу, где межой шла прямая дорога до Ритеров.

Мартынь, смеясь, указал Осису пальцем:

— Посмотри, Оталя опять ломает твою новую изгородь!

Норовистая бурая Оталя уперлась комолым лбом в только что починенный плетень и ловко его разворачивала. Осис схватил в руки прут и, осторожно подкравшись, стеганул ее два раза. Корова отскочила, лежавшие в траве овцы испугались и шмыгнули в кусты, белоголовый теленок, пошатываясь, поднялся и побежал за ними. Спутанный чалый стоял и равнодушно смотрел, как хозяин гонял этот глупый скот. А Оталя уже лениво жевала жвачку, отгоняя хвостом мух, как будто ей никакого дела не было до всей этой суматохи.

— Эту упрямую скотину не научишь, — сердился Осис. — Самой от этого пользы нет, а изгородь ломает как будто нарочно, чтобы овцы в рожь лезли.

Да ведь на твоем пастбище, кроме этой чахлой травы, есть нечего, — покачал головой Мартынь.

В том-то и дело, — согласился Осис. — Что мне проку, что участок большой, — на нем только кусты да болото. Конечно, если кустарник вырубить, хорошая трава вырастет. А какая польза испольщику расчищать леса Бривиней?

— Пользы, правда, никакой. Хозяин уже пронюхал, что ты подыскиваешь другое место.

Осис ничего не ответил, очевидно боялся, что этот болтун передаст хозяину.

— Что ты пустую трубку сосешь, возьми набей моего табаку.

Они закурили и пошли домой — Мартынь впереди, а испольщик позади. За клетью только что скрылась Осиене, как паук с серым пузырем на спине.

— Ты бы ее побранил, — сказал старший батрак, — вредно ей сейчас такую тяжесть таскать.

Осис вздрогнул.

— Чего ей говорить! Наш скот только и поест, что по утрам на паровом поле. А как поле запашем, то и корма не будет, кроме того, что она на спине принесет.

— Ну, тогда луг скосишь, и Тале сможет пасти на нем.

— Да, тогда сможет.

Дошли до самого топкого места спилвской низины. Бревна, настланные на проезжей дороге и развороченные, ободранные колесами, лежали вдоль и поперек. Старший батрак зацепился ногой и чуть не упал.

— Да здесь сущий ад! Как ты пробираешься с навозом на свой остров?

— В сухую погоду еще туда-сюда — нарублю ветвей и набросаю в топь. Но после ливня — беда! Телега ломается, лошадь калечится. Можно бы настлать мостки, в загоне ельника много, да на один год разве стоит трудиться? Сделаешь, надорвешься, а в Юрьев день уходи на новое место…

— Да, правда, — согласился Мартынь. — Если договорились только на один год, то испольщику трудиться не стоит. Помнишь, как было с твоим шурином Калвицем в Вецкалачах? Распахал сухую поляну, на хлев поставил новую крышу, а у хозяина сестра выходила замуж, домишко-то ей и понадобился. Хорошо еще, что в Силагайлях нашлось свободное место, а то продавай скотину и имущество и опять иди с женой батрачить к новому хозяину или лесорубом в имение.

— Испольщик и арендатор что птичка на ветке, — усмехнулся Осис. Смех у него был такой грустный, что у Мартыня защемило сердце.

Жизнь Осиса такая тяжелая, что и говорить о ней не хотелось. Мартынь Упит попытался думать о другом. Не особенно приятное зрелище являла собой эта спилвская низина Бривиней. Вверх от дороги, близ поля, — пастбище и выгон усеяны кочками, в ямах скоту поживиться печем. Вниз, до Диван, — низина каменистая, поросла редкой черной ольхой, не то луг, не то болото. У дороги пруды для мочки льна, заросшие аиром. Старший батрак покачал головой.

— Расчистить бы их нужно. С каждым годом зарастают все больше. Лен в этой ржавой воде после трех недель становится красным.

— Если бы у меня был договор на шесть лет, — сказал Осис, — я со дна этого пруда вычерпал бы весь ил на глубину в пять футов да свез бы его на остров, где белая глина и песок, — увидали бы, какая там рожь может расти! А внизу такая жирная глина, что и лен вышел бы хоть куда. По правде говоря, здесь нужно прорыть отводную канаву от трясины Озолиня до Диваи, и еще одну через мое пастбище — вот ты посмотрел бы: не стало бы ни пушицы, ни водяного трилистника, начала бы хорошая трава расти.

— Ты думаешь, Бривинь этого не знает? Планы у него большие, только не успевает. Постройки разваливаются, первым делом их спасать нужно… Этот старик, сволочь, все почти прахом пустил. У сына — голова, но этого мало, нужны деньги.

— Пусть отдаст мне землю на шесть лет, я ему этот остров сделаю таким, что не узнает. По этой же Спилве на паре можно будет проехать.

— Почему не поговоришь? Может быть, и отдаст. Разве только тебе выгодно? Ему тоже на пользу. Что в землю вложено, с собой ведь не унесешь. Бривиню лучше тебя испольщика не найти.

— Ну как мне говорить, разве он сам не видит? Идти и просить — это мне что в петлю лезть.

— Это правда, ты не такой, чтобы просить. Он, видишь ли, сердится, что ты другое место подыскиваешь. Если уж надумал, я на твоем месте осмотрелся бы — не будет ли выгоднее у Озолиня. Старик — хороший человек, и кроме того, твоя Анна у него работает.

— Человек-то он хороший, что и говорить, да и сама тоже. И согласен хоть на шесть лет, да мне не подходит. Я присмотрелся, взвесил, обдумал и с Марой переговорил, — но нет расчета. Его маленький домик, где жил Лауска, уже третий год пустует, в хлеву провалился потолок, в комнате печь развалилась. Этот хулиган, мальчишка ритерского Лапсы, по всей округе все ломает, куда только не заберется! Хозяин ничего сделать не в силах, — мне самому придется подвозить бревна и кирпичи, а может, и платить мастеру. Земли он готов дать хоть тридцать пурвиет, и не хуже той, что у меня здесь, на острове, хотя тоже запущена, и канавы лет десять не чищены. Все это можно еще стерпеть, не впервой мне, хозяину, из пустопорожнего места делать плодородное поле. Но что из этого, если пастбище все в той же спилвской трясине? Шесть пурвиет торфяного болота, где на кочках растет только брусника да багульник. И скотина будет держаться только на охапках, которые Мара принесет; а разве сможет она в будущем году столько таскать? Новую скотину вырастить и думать нечего, того же теленка не продержишь. И семян на весну тоже нет, в магазине брать придется. А кто не знает, какие семена в магазине, чего можно ждать от них осенью. Нет никакого расчета переходить…

— Если так, то конечно, — согласился Мартынь.

— Это было бы еще ничего, если бы у Озолиня все не висело в воздухе. Когда помещик принимал у него весенний платеж, будто бы говорил, чтобы готовились выкупать землю, все хочет продать в собственность. «А где я деньги возьму? — спрашивает меня Озолинь. — И зачем нам, двум старикам, свои последние годы надрываться, все равно дом чужому достанется».

— Разве про сына он ничего не знает?

— Второй год ни писем, ни известий. Как уплыл на корабле — словно в воду канул, может быть и в живых уже нет. Сколько их тонет в море. А если придет в Озолини новый хозяин и скажет: «Мне испольщика не надо, один справлюсь», — ну что я тогда? Строился, надрывался, мучился…

Мартынь грустно покачал головой.

— Да… Тяжела и у вас, у испольщиков, доля. Придется тебе как-нибудь перебиться в Бривинях.

— Придется, ведь в другом месте лучше не будет. Правду говоря, здесь-то еще жить можно. Пастбище плохое, но зато простор, есть где скотине погулять, да и кусты кругом, овод не одолевает. Комната своя, отдельная, не так, как у других, — по две семьи вместе ютятся, дети дерутся, женщины около одной плиты ругаются. Хозяин — плохого слова о нем не скажешь, испольщика за человека считает. «Возьми мешок и насыпь», — разве другой пустит так в свою клеть? Весной в магазине поручился. А осенью придется новую лошадь покупать — прасол Рутка без поручителя не доверит.

— Ванаг поручится, не откажет… — Тут Мартынь Упит порывисто тряхнул головой. — Ну да ведь ты и сам — овечья душа: только помнишь, что он тебе, а что ты ему — знать не хочешь. Сам царапаешь землю старой бороной, а хозяину уже четыре с зубьями сделал. Нужны ли колья для скирд, или корыто сколотить, иль на кадку набить обручи — все это чьих рук дело? Много ли раз за лето ты после обеда давал костям покой?..

Испольщик отмахнулся почти сердито:

— О пустяках говорить не стоит. Как не сделать, если тут же при доме живешь и видишь, что требуется. В таком большом хозяйстве каждый день приходится что-нибудь да поделать. Много времени на это не нужно, а кости я и в гробу протяну.

— Именье у него, а не усадьба, — сам хвастается. По правде говоря, для тех же починок ему нужно держать какого-нибудь старикашку, не попадись ему такой услужливый кукушкин батрачок, как ты, такой бессребреник-испольщик.

Это показалось даже добродушному и тихому Осису слишком обидным, он почувствовал себя оскорбленным и с силой провел ребром ладони по усам.

— Ну, положим, услужливее тебя батрака не сыщешь. Даже в воскресное утро тебе не спится.

— Поспал бы, да невмоготу под утро, — оправдывался Мартынь, чуть смутившись.

Но Осис его не слушал.

— У тебя что утро, то и вечер, а знаешь ли ты, сколько получает старший батрак в настоящем именье? Именье — да, у Бривиня-то оно, пожалуй, есть, а у тебя что? Сапоги и те за шесть лет не удалось справить. Радуешься, если он тебе привезет новую пару постолов или фунт табаку. А разве ты сам не заработал бы на это?

Мартынь смутился еще больше, как всегда случалось с ним, когда одного бахвальства оказывалось мало, и сконфуженно пробормотал:

— Пропиваю я многовато…

— Да много ли у тебя уходит на пьянство? Всего две рубахи у тебя, да и те не держались бы на плечах, если б Лиена Берзинь не чинила.

— Лиена — золотой человек! Если б те две батрачки были такие же, то в этом году в Бривинях…

Но на этот раз переменить тему разговора не удалось: Осис твердо решил высказаться до конца обо всем, что они обсуждали с Марой.

— Разговор идет не о Бривинях, а о тебе. Как долго думаешь ты бродяжить по волости и помогать хозяевам копить богатство? Работаешь за двоих, а что получаешь? Хозяин использует тебя, как последнего дурака, за стакан грога ты готов из кожи лезть.

Мартынь Упит густо покраснел. «Из кожи» — то же самое и Галынь говорит; очевидно, все они так думают о нем, судачат за его спиной. Но испольщик не дал Мартыню времени, чтобы рассердиться.

— Даже этого тряпичника Звирбула из Гаранчей ты не стоишь. Что говорить о Звирбуле! Деньги копит, подожди немного — выстроит домишко у станции. Когда мне было тридцать два года, как тебе, Анна уже коров пасла у хозяина, а Андр цевки Маре наматывал.

До сих пор весь смысл жизни для Мартыня сводился к тому, чтобы его считали первым батраком в волости, восхищались им, хвалили. А теперь хулят, прямо в глаза дураком называют, сравнивают с этой обезьяной Звирбулом из Гаранчей! Что испольщик говорит в его пользу, трудно было понять, — Мартынь чувствовал себя глубоко оскорбленным и униженным. Горло сжалось, слова зазвучали глухо и казались чужими:

— Нашел, чем кичиться! Разве твой Андр и Анна не такие же батраки? Разве Тале за миску щей по субботам всю неделю не вертит прялку с цевками для хозяйки? И ты сам — разве не вскочил раньше моего и не помчался с топором к выгону? Что ты других коришь? Кто из кожи вон лезет, если не ты?

Что правда, то правда. Но Осис не сердился понапрасну и не обижался, он привык все взвешивать, говорил медленно и обдуманно.

— Никого я не корю — говорю, что вижу. А выходит оно так, что все мы, у кого нет земли, привязаны к тем, у кого она есть, будь то барин в имении или наш латыш-землевладелец. Куда нам податься? А все-таки между нами разница, и даже большая. Открой глаза и посмотри, кто я и кто ты? Правда, что Катыня и Пичук сейчас бегают с голыми животами, но Мара каждый вечер сидит у прялки, и к осени у всех нас будут новые рубахи. Разве я свои брюки подвязываю веревочкой, как ты? У меня есть жена, она пришьет все что нужно. Когда мы начали жить у хозяина — одна коровенка и одна овца у нас были. А теперь разве не две с половиной коровы у нас и не девять овец вместе с ягнятами? И телега есть, и лошадь, хоть и плохая. А когда я осенью с Руткой договорюсь о новом коне, Андр с Бривиня пять рублей получит, а у Анны за Озолинем мы считаем три. Ты думаешь, я не смогу купить такую лошадь, которой и овес по зубам, и шесть мешков вытянет на мельничную горку?

С ним спорить не приходилось, Мартынь Упит не знал, что ответить. Только с опаской посмотрел на двор, где ходили женщины: Осис говорил так громко, что они могли услышать.

— Допустим, здесь я далеко не уйду, на этом бривиньском острове много скота не разведешь, как и на исполье у Озолиня. Но разве в волости только эти две усадьбы? Ванаг из Леяссмелтенов держит испольщика с двумя лошадьми и шестью коровами. И когда собственники начнут целину поднимать и кустарник вырубать на пастбищах, то придут лучшие времена и для арендаторов и для испольщиков. С огнем будут искать таких, у кого есть сила и уменье. Если у меня будут две лошади и шесть коров, разве я не смогу арендовать землю у помещика? Все ведь не выкупят, тот же Озолинь не сможет, Иоргис Вевер тоже — и еще много таких. И если у меня Андр и Анна, если Тале пасет коров, Катыня — свиней, а Пичук наматывает цевки — разве нужно мне нанимать работников?

Воображение уносило Осиса все дальше и дальше. Взгляд мечтательно остановился на конопляном поле Бривиней, которое там, за поленницей, расстилалось густым, курчавым нежно-зеленым покровом. А вот у Мартыня ничего не было, будущее ему ничего не сулило. Но он привык следовать за воображением другого, точно в этих мечтах и ему было местечко. Все же испольщик Бривиней слишком занесся, даже неловко за него стало. Старший батрак не стал возражать, но предостерегающе кашлянул.

Осис опомнился и продолжал более сдержанно:

— Скажем еще так… Жизнь не псалтырь, где псалмы идут по порядку. Порою думаешь одно, а получается другое. Все же я могу сказать тебе: одному на свете не житье. Через десять лет тебе сорок два стукнет, еще через десять… Уже и теперь у тебя спина в горб гнется и поясницу ломит, — разве я не знаю, что Мара дает тебе свою бутылку с лекарством для втирания? Старость как вор подкрадывается, и придет день, когда вдруг заметишь, что корку разжевать уже не можешь, и ни один хозяин тебя даже за хлеб держать не станет. Будь у тебя хоть один сын, то по крайней мере в богадельню не упекут вшей кормить и с котомкой не пойдешь скитаться по волости…

Они оба замолчали и остановились у конца усадебной дороги, будто страшный призрак увидели средь ясного утра. Осис подождал, пока Мартынь не подойдет к нему вплотную.

— Святоша Зелтынь — старый шут, о нем говорить нечего. Его сын Ян — неисправимый лодырь, никогда человеком не будет. А Лиза у Зелтыня — золото, такой девушки с огнем не сыщешь. У моей Мары на льняном поле соперниц нет, но Лиза Зелтынь ее обгоняет. А когда начнут ткать на шести подножках и с основой не справляются, то Мара говорит: «Не стоит из-за такого пустяка за Иоргисом Вевером ехать, нужно сбегать в Ранданы и попросить Лизу станок наладить». Полевая ли, домашняя работа — везде она успевает. Отец ее, этот святоша, в лесорубах нажил деньги, скотину вырастил. Корову и две овцы за Лизой непременно получишь, кровать и столик старик ей сам сделал, одежды она лет на пять наткала. Редко кто начинает жить с таким обзаведением, какое у вас будет. У Барча в Крастах один только Ян Земжан, с будущего Юрьева дня ему женатый батрак понадобится…

Мартынь Упит ни слова не мог вымолвить. Разве мало он сам об этом думал? Думал и рукой махнул: «Эх, будь что будет!..» Но теперь, когда испольщик говорил об этом так же ясно и решительно, как о запашке картофеля или о мочке льна, по спине Мартыня пробежала горячая дрожь… Хорошо, что плетень Лауриного цветника уже близко, а посреди двора ходят женщины, так что и отвечать невозможно.

Все три батрачки и Осиене собрались в кружок и смотрели на деревья. С десяток скворечен висели на кленах и на большом ясене; одни круглые — из дуплистой черной ольхи, а другие сколочены из дощечек. Каждая женщина в Бривинях выбирала себе парочку скворцов, за которой наблюдала с самой весны: как строят птицы домашний очаг, как выводят птенцов, кормят их и охраняют свое жилище. Скворец Осиене часто прыгал за нею по борозде, когда она ползала, выпалывая в огороде сорные травы. У Либы самый бойкий и сердитый, даже воробья не подпускал к своему дому. Лиена очень гордилась старым скворцом, который каждый год селился в дупле вяза; в этом году скворец еще больше выделялся приподнятым на головке пером. Оно, вероятно, было сломано в поединке из-за ревности, по выглядело как хохолок у жаворонка или признак родовитости.

— Посмотри! Нашел дождевого червяка и несет жене на завтрак! — показала Лиена.

Ее скворец и впрямь такой молодцеватый, что у других женщин проснулось нечто вроде зависти.

— Ну что из того, что несет! — отрезала Анна. — Ты думаешь, мой не носит? После росы дождевые черви так и тянутся по пашне.

Накормив жену, хохлатый снова взлетел на ветку, повертелся во все стороны, его гладкий сине-зеленый в мелкую крапинку кафтан переливался на солнце.

— Какой гордый! — восхищалась Лиена.

— Он у тебя словно усадьбовладелец на этом вязе, — презрительно вставила Либа.

Мартынь не мог пройти мимо, не вмешавшись в болтовню женщин.

— Или сын усадьбовладельца, — прибавил он, не подумав.

Он не подумал, но зато они… Осиене посмотрела на него сердито, Либа с Анной переглянулись, улыбаясь, и подмигнули друг другу. Лиена так покраснела, что слезы выступили на глазах. Мартынь сразу понял свою оплошность, но сказанного не воротишь. Черт бы взял этот язык, нигде и никогда не знает удержу!

Загладить промах он не успел, в дверях показалась хозяйка, строгая, почти сердитая.

— Ну, что это, почему на молитву не идете?

— Ой! А я еще чистый передник не подвязала! — Либа бегом бросилась в клеть.

Осис пощупал, хорошо ли застегнут ворот рубашки; Мартынь почесал затылок под фуражкой и нехотя пошел вслед за другими.

5

В понедельник утром было туманно и ветрено. Когда старший батрак Бривиней спускался с чердака, его пробирала дрожь.

Солнце еще не взошло. В спилвской низине причудливые верхушки черного ольховника выступали из седого тумана, словно ощипанные. В хлеву захлопал крыльями петух и закукарекал, но щадя глотки, наверно проспал. В Межавилках чуть слышно откликнулся другой.

У поленницы дров с вечера припасена ровная крепкая жердь, чтобы сделать вагу для выворачивания камней. Мартынь вошел на половину испольщика за топором. Осиене уже пряла, приблизив нос почти вплотную к шпульке, иначе трудно было что-либо разглядеть. Осис мрачно почесался и, присев на табуретке около кровати, начал обуваться.

— Что ж это ты по-господски — с утра в «сапогах»? — сказал Мартынь. — Где твой топор?

Топор лежал под кроватью, топорище выглядывало наружу, и Осис счел лишним показывать.

— Щиколотки потрескались, черт его знает отчего; намочишь росой — сильно саднит. — Он сбил о глиняный пол присохшую к лаптю грязь.

— Не мог разве на дворе выколотить, в комнате и без того от грязи житья нет! — Сегодня Мара с самого утра еще мрачнее мужа.

Он бросил невыколоченный лапоть, схватил провонявшую онучу и стал обертывать ногу.

— А ты своей паклей совсем будто не пылишь! Сегодня, кажется, дождь будет?

— Никакого дождя не будет, — уверенно возразил Мартынь и нагнулся за топором. — Ветер мглу разгонит, и днем на Спилве солнце как на сковородке будет жарить. Вставай, Андр, вставай, солнце из-за леса уже выставляет рога!

Казалось, Андр спал так крепко, что ничего не слышал. Сонливость была самым большим его недостатком, он никогда не мог досыта выспаться.

— Одно несчастье с ним, — ворчал Осис, засовывая ногу в лапоть. — Неужели всю жизнь его будить буду!

— Ничего, — посмеялся Мартынь, — потом жена поднимать станет.

Обтесывая вагу и наискось срезая ее толстый конец, старший батрак несколько раз кинул взгляд на дверь комнаты испольщика. Громко крякнув, с расчетом, чтобы и в комнате было слышно, он вскинул на плечо готовую вагу.

Но сердиться не было причин, Андр вышел с лопатой на плече, держа на согнутой руке тупой хозяйский топор. Медленно, точно его тащили на аркане, и высоко поднимая в мокрой траве ноги, побрел он вслед за тем, кто считал себя как бы вторым хозяином Бривиней, кто всегда «лез из кожи». На крыльце амбара показалась Либа и, одергивая на ходу юбку, юркнула обратно. Петух охрип от крика: пришла пора выводить в поле многочисленное семейство.

Когда работники спустились к Спилве, туман отступил уже к кустарнику близ выгона Осиса, окутывая все колеблющейся молочной пеленой, над которой висела розовая дымка.

Согнувшись набок, Мартынь нес вагу, приподнимая ее руками вверх, чтобы не так сильно давила на плечо. Быстро переступая ногами, он почти бежал по кочкам, камням и ухабам изрытой низины. Сквозь крепко сжатые зубы дыхание вырывалось со свистом, лицо напряженное. Невыспавшийся Андр торжествующе ухмылялся, видя, как подгибаются у Мартыня ноги, вязнут в жидкой торфяной каше. Когда Мартынь, сердито вздохнув, бросил вагу у большого черного камня, Андр пожал плечами.

— Зачем тут бросил? Этот разве выворотишь? Сперва нужно огонь развести, раскалить… Пойдем дальше, к тем камням.

— Тащи вагу! — крикнул в ответ старший батрак и смахнул рукавом крупные капли пота.

Андр совсем развеселился: «Утирайся теперь! Таскаешь хозяйские бревна, работаешь как ломовая лошадь, поднимаешь чуть свет весь дом на ноги! Не старший батрак, а барский староста».

Но за работой нельзя сердиться, тут одному не справиться, нужно плечом к плечу налегать. Мартынь принялся подкапывать один из небольших камней с края низины. Андр пошел на выгон за дровами, чтобы разложить костер на большом камне. Накалить такого великана и затем окатить холодной водой, расколоть на части — это увлекательная работа. Развести огонь Андр умел мастерски, лучше, чем этот хвастун и всезнайка. Сучья нужно сложить с наветренной стороны, чтобы пламя прошло как раз посередине камня, от края до края; если жар не проникнет в глубину, то отколется только верхняя часть камня.

Влажные сучья вначале плохо разгорались, но ветерок раздул пламя. Вскоре туман в кустах рассеялся, тусклое желтое небо прояснилось, над Спилвой вдоль сарая потянулась полоса густого белого дыма, под завесу которого перебрались на выгоне спутанные лошади, зная по опыту, что дым защита от оводов.

При помощи рычагов и подкладок Мартынь один выворотил четыре небольших валуна. Впадины сразу наполнились бурой торфяной жижей. Он присел раскурить трубку и сказал подошедшему Андру:

— Не забудь разочка два переложить костер, чтобы накалить камень по всем правилам, — в этом все дело. Часа за три нагреется. Когда хозяин принесет завтрак, тут мы и покажем ему, как раскалывают камни! — Он рассмеялся, заранее переживая радость от возможного изумления хозяина.

— Эти валуны пустяк, с ними возиться не стоит. И каменщику сподручнее колотые, чем эти кругляшки: где положит, там и прилипнет, ровнее можно стену выложить и углы вывести как по нитке. — Он показал на участок, где в прошлом году ломали камень. — Прошлой осенью мне помогал Карл Грундул, этот увалень, — мученье одно, а не помощник! С камнями дело так: если ты приподнял и вага больше не берет, то второму со своей надо быть тут как тут, иначе соскользнет обратно в яму — и начинай все сначала. А если руками его вытаскиваешь и камень вот-вот уже на краю, то не зевай — поднажми, пока живот не затрещит, чтобы подручный не держал один. А Карл пока раскачается, ощупает… вагой бы такого по голове! Если лучшего помощника нет, то и такой не нужен. Подумай только, раз даже рукавицы надел! Около Мартынова дня дело было, мокро и ветер, шла пороша. Но разве за работой руки мерзнут? А если и зябнут — не обращай внимания; вот когда пальцы совсем застынут — подбеги к костру и погрей. «Дурачком не прикидывайся! — прикрикнул на него. — Если нет у тебя стыда, ступай домой помогать Либе картошку Чистить, попроси хозяйку, чтобы дала шерсть теребить. Если, говорю, совести нет, то ее и не будет. Олух был, олухом и останешься!»

Все это Андр Осис выслушал поджав губы: «Про Карла Грундула говорит, а в кого метит?» И он тайком бросил враждебный взгляд на старшего батрака.

Но как только принялись откапывать и поднимать тяжелые, вросшие в землю камни, Андр понял смысл рассказа про Карла Грундула. Андр не был ни олухом, ни лентяем и не хотел, чтобы его посылали к хозяйке шерсть теребить. Живот-то, может быть, и не трещал, пальцы тоже не мерзли, однако приходилось туго. Мгла совсем рассеялась, ветер быстро разгонял небольшие обрывки облаков, и солнце начало заметно припекать. Хорошо, что в тот камень лежит в тени черной ольхи. Низина Спилвы болотистая, когда опустишься на колени, они с хлюпаньем уходят в торф. Хотя рукава и засучены выше локтя, но руки словно у печника. Вытирая пот с лица, оба перемазались как черти, но смеяться друг над другом не пристало. У большого камня, расколотого еще в прошлом году, старший батрак снова присел закурить, а Андра послал переложить костер. В этом деле учить его нечего. Разбросав пылавшие и тлевшие поленья, Андр лопатой счистил с камня отколовшиеся при накале куски и щебень, чтобы жар проникал вглубь. Новый костер сложил вдвое выше, дым от него протянулся далеко за Спилву, так что даже труба Озолиней временами исчезала в его белых клубах.

Осис тоже с утра выламывал камни на нижнем конце своего выгона. Хотя там несколько суше и камни сравнительно меньше, но одному такая работа не под силу. Вот и сейчас, не рассчитан, нажал на рычаг, и он выскользнул из-под камня. Осис упал я теперь, чертыхаясь, поднимался.

— Пойди помоги ему! — кричал Мартынь, показывая лопатой. — Кажется, крупный попался.

Рассерженный Андр перепрыгнул через плетень: «Иди, теряй время, когда своей работы хватает!» С деловым видом обошел вокруг камня. Отец стоял рядом, потирая ляжку.

— Вы тоже вроде олуха! — сказал Андр. — Разве так делают? — Он хотел послать отца домой к матери шерсть теребить, но все же воздержался. — Зачем вы подсовываете под круглую скользкую сторону и выворачиваете прямо на кочку? Вот тут, с этого бока, подкопаться надо.

Отец послушно выкопал ямку, куда Андр впихнул конец ваги, и ногой подтолкнул под нее чурбачок. Вдвоем здесь и делать нечего: сын налег на рычаг, отец стал на колено, навалился грудью — камень выкатился.

Андр бросил вагу и самодовольно потянулся.

— Вот как нужно! — поучительно сказал он. — Зубья для бороны тесать, топором махать — это вы умеете, но с камнями — глядя на вас, плюнуть хочется.

Осис ничего не ответил. Что тут скажешь — камни корчевать не его дело, тяжелое и противное, настоящая мука. Он ласково посмотрел вслед сыну. Девятнадцать лет, зелен еще и горяч, но сноровка есть. Не скажешь, что из него не выйдет человек…

Старший батрак старательно выкапывал куски камня, расколотого раньше. Трубка погасла, но он сосал потухшую, не замечая за работой, как зубы крошили чубук; трубка и так уже стала совсем коротка.

— Возьми шест и попробуй выбить осколки из щелей камня, иначе эти большие куски не сдвинешь. Постараемся выворотить до прихода хозяина.

Андр начал выбивать осколки, а Мартынь возился у больших кусков, язык его не умолкал ни на минуту.

— Нет никакого смысла с осени раскалывать и оставлять на зиму в яме: во время весенней оттепели камень острыми краями еще глубже врезается в землю… Леший их знает, кто их тут в этой трясине набросал столько. Ты думаешь, они все снаружи? Подожди, вот канаву пророют, земля просохнет, осядет — один за другим на свет выползут, опять полно будет. Я видел, как у барона в межамиетанской низине расчищают новые поля под молочную ферму: камни слой на слое, и не узнаешь, глубоко ли лежат и откуда появляются.

— Говорят, что они тоже растут, — вставил Андр.

— Надо думать, растут, хотя вот этого маленьким никогда не видали. — Мартынь повернулся и показал лопатой на большой бурый, почти четырехугольный и гладкий камень, фута на полтора выступавший над землей. — Когда расколем, наверняка полкуба с одного получим.

— На что Бривиню камни? — рассуждал Андр. — Раньше, говорят, возили на железную дорогу… у реки и сейчас еще не заросли ямы. Но теперь казна в них не нуждается.

— Казна не нуждается, так самому пригодятся. Вот увидишь, осенью, когда земля подмерзнет, и поднимем камни на гору, весь двор будет ими завален. Куб за кубом,[22] от хлева до самого конопляного поля.

Глаза его засверкали, когда он представил себе эти тяжелые, прямые, черные, бурые, серые штабеля.

— Казне?.. Когда у самого свое поместье и постройки разваливаются. Этой весной твой отец подставил еще одну подпорку под конец стропил, в комнате лбом за потолочную балку задеть можно. А у Рийниека четверо латгальцев бревна пилят, собирается лавку и дом для садовника строить, штабеля досок уже сложены, жилой дом обшить хочет, под крышей чердачную комнату отстраивать будет, как у Гаранча. Разве хозяин Бривиней это стерпит? Вот где камни понадобятся!

Он подмигнул и улыбнулся, прищурив глаз. Андр Осис хохотал до упаду.

— Один перед другим, один перед другим, так и козыряют! Посмотрим, кто кому свернет шею.

— Шею!.. Шею не свернут. Потаскают друг друга за волосы да потеребят бороды, только и всего. А волости смех — вот что будет!

Подсунув большую вагу, они легко подняли меньший обломок. Мартынь восхищался:

— Такая вага чего-нибудь да стоит! Конечно, подымать ее нелегко, но как подсунешь под камень, — тянет за двоих.

— Вот это великан! — удивлялся Андр. — Когда весь вытащим, без малого полкуба будет.

— Чепуха, разве я такие раскалывал!

— Ну-у! — протянул Андр, как бы сомневаясь.

На самом деле камень был больше, чем казался сверху. На лице Мартыня Упита появилось какое-то новое сияющее выражение, очевидно вспомнил одно из своих бесчисленных приключений и ему захотелось рассказать его. Такой внимательный слушатель, как Андр, попадался не часто, непростительно было бы упустить подобный случай.

Они приподняли второй обломок и попытались выкатить из ямы. Пока оба налегали на вагу, напирали грудью на камень, выталкивая на край, говорить было невозможно. Но Андр Осис совсем другой помощник, не чета Карлу Грундулу. Достаточно было только глазом повести или рукой махнуть — все понимал без слов, и у старшего батрака оставалось время для длинного-предлинного рассказа.

…Второе лето он жил в Купчах. Хороший хутор, красивая местность у Браслы, легкая для обработки земля, холм гравия такой, что и в пяти волостях не сыщешь. Но что толку, когда настоящего хозяина нет. Этот рыжебородый Витол день дома, два в корчме. Из магазина ежегодно берет все, что только дадут, а у коней кости стучат, два хомута на трех. Хозяйка — сестра портного Адыня — скупа как черт, сама не ест и батраков не кормит; парни каждый год меняются, иные даже лета не выдерживают. Постройки такие, что входить страшно, телята из-под стен хлева вылезают, половина всего льняного семени утекла сквозь щели в подполье клети. Кто его знает, что на Витола тогда нашло, но только вздумал он камни свозить, не то дом, не то хлев или конюшню строить. Еще по сей день кучи камней вдоль усадебной дороги и у забора лежат, крапивой поросли и ежевичником.

Таких трясин, набитых камнем, как здесь, в Купчах нет, но зато в реке камня сколько угодно. Как весеннее половодье сойдет и вода останется только в больших ямах, бери сколько хочешь: большие, маленькие — лежат кучами. Только берег в Купчах крутой — лошадью не вывезти, руками не выкатить. Внизу за яблоневым садом лежал один громадный, величиной с человека, красивый, синий, не камень — картина. Видать, когда-то его расколоть пробовали огнем, клиньями, но махнули рукой. Сколько раз Витол смотрел на него, почесывая бороду: добро лежит, да никак не возьмешь, так и пропадет зря, — не найдется такой мудрец, который его на берег выкатил бы.

С умыслом это было сказано или нет, но только Мартынь Упит принял на свои счет, как сомнение в его силе и смекалке. Целую неделю, проходя мимо, останавливался и думал, что бы предпринять. И в субботу вечером план созрел.

Все пошло как по маслу. В воскресенье Витол только к полуночи домой вернулся, к завтраку хозяйка с лежбища никак его не сгонит. Утро в понедельник было такое же, как вот сегодня, сначала туман, потом солнце, ветер по ложбине задувал с севера. Вторым батраком был тогда некий Тилик из Клидзини, наполовину или литовец, или эстонец, трудно сказать. Парень как медведь — увалень, ленивый, глупый, — раньше лодочником или якорщиком работал; за плуг или за косу брался так, словно руки у него вареные. Почесываясь и ворча, спускался он с повети, когда Мартынь Упит чуть свет разбудил его.

В Купчах рядом с ригой стояла тогда поленница ясеневых дров; за два лета они так подсохли, что звенели. Тилик таскал поленья охая: «Не хватит ли наконец?» — «Когда хватит — скажу, — смеялся Мартынь. — Знай таскай, если велено». Поленья складывал в костер сам — надо знать, как уложить, чтобы ветер раздувал огонь и камень накалился до самой сердцевины. Огромным костром вокруг обложил, иначе такому черту ничего не сделаешь. Дым повалил такой, что из Крастов выбежали на гору посмотреть, не начался ли пожар в Купчах.

Мартынь Упит расхохотался от приятных воспоминаний.

Ветер поддувал как нельзя лучше, но часа три пришлось накаливать, чтобы вышел толк. Ушатом тут ничего не добьешься, но у колодца стояла хозяйская кадка для белья, велел Тилику принести. Наполнив ее до краев водой из ямы, понесли вдвоем, сгибаясь до земли. Камень накалился так, что уже издали полыхало жаром. Тилик одной рукой кадку держит, другой глаза прикрывает и отворачивается. «Неси же, сатана! — крикнул на него Мартынь. — В самую середину выплеснуть нужно, иначе вся работа насмарку». — «От жара глаза лопаются…» — стонал Тилик. «К черту твои глаза, камень расколоть надо!» Подняли кадку до подбородка и как плеснули, так Тилик вместе с кадкой и повалился на землю. Словно из пушки выстрелило: дым, пар, пепел, угли… Тилик отполз шагов на пять и как закричит: «Пропал я, пропал совсем, искалечили на всю жизнь!» Вывозился, как кочегар, и только когда рукавом утерся, стало видно, что брови опалены, со щеки кожа свисает. Воет парень — осенью жениться собрался, у невестиного отца собственный домишко в Клидзине и две козы, — кто за него, такого черта, теперь пойдет! Сперва Мартынь тоже перепугался: «Не кричи, как баба, дома еще услышат. Брови — что брови, камень-то ведь раскололся!»

Камень впрямь — как топором рассечен! Четыре куска, шесть кусков, десять!.. Ну, теперь остается только поднять наверх, чтобы все куски лежали на берегу, когда хозяйка завтракать позовет. Работа адская, поднимать приходилось словно на крышу, края у осколков острые, как ножи, наружные стороны горячи, как огонь, но мешкать нечего, руками и грудью надо поднажать, иначе с места не тронется. Тилик еще долго стонал и ощупывал свои раны. У Мартыня штаны на коленях и рубаха в сплошных клочьях — зато камень до завтрака был на берегу.

Но тут восторг Мартына Упита угас, лицо потускнело, голос прервался, заглох.

Андр, забывшийся и глубоко переживавший рассказ, сразу очнулся. Конец, очевидно, будет неожиданный, как всегда в рассказах Мартыня.

Да, конец оказался совсем неожиданным. К завтраку поднялся сам Купча, должно быть кто-то его уже предупредил. Бросился сначала к риге, потом кинулся на берег. Удивлен был, восторгался, хвалил?.. Нет, совсем напротив. «Скоты! Разбойники! Лапотники! Палкой гнать таких со двора! Где поленница ясеневых дров? Чем он теперь в риге лен просушит? Разве такие олухи влажный леи сумеют обработать? На ровном месте, на ходу разоряют! Целую сажень первосортных ясеневых дров спалили на ветер! Десять таких камней того не стоят! Пусть бы лежал здесь до скончания века, разве в реке их мало? Целое поместье можно выстроить, не только Купчи».

Напрасно Тилик бормотал что-то о своей невесте и о двух козах, напрасно Мартынь дергал за оторванный лоскут рубашки — Витол просто ошалел с похмелья и от злости; натянул сапоги и убежал, — конечно к Рауде, куда же больше. А хозяйка за всю каторжную работу — подала на завтрак ржавую селедку с зеленым луком и сывороткой, изжога до самого обеда не проходила. При таких голодных харчах только вшей наживешь, поэтому в Купчах никто дольше года и не жил…

Заканчивая рассказ, Мартынь Упит так сердился, точно все это происходило только вчера. Последняя глыба лежала на краю ямы, он обхватил ее обеими руками, почти касаясь животом земли.

— Ну, чего потягиваешься, без рук, что ли? — крикнул он так гневно, будто здесь был не Андр Осис, а клидзинец Тилик.

Глубоко оскорбленный Андр сплюнул и кинулся на помощь. В сердцах бросился так стремительно и неосторожно, что сам полетел кувырком вместе с камнем и не успел вовремя отдернуть руку. Дико вскрикнув, вскочил, правой рукой схватился за ладонь левой и, стиснув зубы, со стоном подпрыгнул на одной ноге, — по грязному указательному пальцу через сорванный ноготь расплылось пятно черной крови.

Ну-y? — сердито посмотрел на него Мартынь. — В чем дело, оторвало палец? — Андр только мычал. — Ах ты скотина! Этим бы бревном тебя по спине! Не видел, что ли, камень катится и нужно руки принять? Хорошо еще, что не правая, тогда бы одна дорога — в богадельню.

Но ругаться было поздно; схватил Андра за руку — посмотреть. Красная сосулька упала наземь.

— Ага! Ноготь долой! Ну ничего, и четырех хватит. Зажми покрепче, чтобы меньше соку вытекло, пока я панду чем обвязать.

Но где взять тряпку? Сам босый, снял у Андра лапоть, оторвал лоскут от грязной сопревшей онучи, помял в ладони, чтобы стал помягче. Гнев прошел, и Мартынь постепенно входил в роль доктора. Андр снова схватился за раненый палец и держал его, стиснув зубы, кровь текла по здоровой руке.

— Что, болит? — Андр только промычал в ответ. — Ну, ничего. В Яункалачах жил один из Айзлакстской волости, такой же олух, как ты, в машину засунул пальцы — два кончика и оторвало. Вот бы послушал, как он орал…

Вынув изо рта трубку, он выколотил на ладонь пепел.

— Дома все было бы просто: найди паутину, положи на палец, сразу кровь запечется и остановится. Но пепел из трубки тоже неплохо.

Он схватил кровоточащий палец и поднял кверху.

— Держи так, иначе просыпется на землю и не будет никакой пользы.

Андр немного побледнел и закрыл глаза.

— А что, сильно жечь будет? — Даже задрожал у него подбородок.

— Чудак! Какое же лекарство не жжет? Чем больше щиплет, тем скорее заживет, — старая истина. По правде говоря, тысячелистник нужен — сначала сок выжать, потом пеплом посыпать. Но кто побежит за ним на усадебную дорогу.

Он высыпал пепел с ладони на рану. Андр дико вскрикнул, подпрыгивая на одной ноге, очевидно так же, как тот в Яункалачах. Мартынь даже рассердился.

— Что ты кричишь как сумасшедший, дома еще услышат, подумают, что кому-нибудь голову оторвало! Видно, с пеплом попала искра.

Андр еле сдерживался и только мычал сквозь сжатые зубы, пока «доктор» неуклюжими пальцами обматывал твердую, неподатливую тряпку.

— На такую работу всегда надо брать с собой чистую мягкую тряпицу, — рассуждал он. — Но просить стыдно: подумают, что нарочно рвут пальцы.

— А ноготь вырастет? — Со слезами на глазах смотрел Андр на неповоротливые пальцы Мартыня.

— Ручаться нельзя! Как когда! Если вырван с корнем, как же ому вырасти? Останется такая култышка, как у Брамана.

Андр содрогнулся. Как у Брамана… Всякий раз, когда он смотрел на обезображенные пальцы Брамана, ему не хотелось есть.

Врачуя палец, они совсем не заметили, как через Спилву прошел хозяин с завтраком. Он тоже ничего не заметил, занятый осмотром работы, выполненной за утро.

Только положив узелок на плоский камень, приметил что-то неладное и, увидев тряпку, которая на глазах становилась красной, даже отскочил и отвернулся, закрыв глаза рукой.

— Тьфу, черт! Опять, кажется, палец долой?!

Точно они каждый день отрывали по пальцу.

Крепкий, здоровенный хозяин Бривиней до смешного боялся крови. Когда хозяйка уходила в хлев рубить курице голову, он ложился в кровать, закрывшись с головой одеялом, а когда осенью на убой волокли свиней, совсем убегал из дому. Дворня втайне посмеивалась над таким «геройством» хозяина. Он же полагал, что всему виной его больное сердце.

— Ничего не случилось, — успокаивал старший батрак, присаживаясь на край камня, — только ноготь сорвало. Пеплом из трубки присыпали, заживет через неделю.

Утешение неплохое, но Андр ел и морщился, словно, двигая челюстями, задевал больное место. Зато старший батрак уплетал за обе щеки, теперь Брамана нет и показывать пример благонравия ни к чему. Что правда, то правда, в Бривинях кормили хорошо. Глиняная миска на двоих достаточно велика, ломти свинины плавали в сметанной подливке с мелко нарезанным зеленым луком. Хлеб несколько суховат, но ведь только такая стряпуха, как Лизбете, умела хорошо печь из муки с метлицей. В горшочке, обвязанном веревкой, чтобы удобнее было нести, — белая отварная сыворотка и две ложки.

Бривинь присел немного поодаль, отвернулся и нахмурился. Что палец… у него поважнее дела на уме.

— Какой теперь из тебя работник, — заметил он мрачно. — На этой неделе нужно приналечь, побольше выломать камня, потом будет некогда, скоро навоз вывозить, а там сенокос и жатва не за горами…

Старший батрак не терпел сомнений, что он может не справиться с работами.

— Не так уж страшно: нажать на рычаг, взяться за обломок — и с четырьмя ногтями сможет.

— Совсем даже хорошо, если палец вот так держать, — Андр показал, как он это сделает. Голос у него еще дрожал, он виновато посмотрел на хозяина.

— Говорите, на этой неделе закончить надо? — продолжал Мартынь Упит громче. — Приходите в субботу вечером — увидите, далеко ли мы будем от реки. Приходите сегодня вечером — иду на спор, на фунт табаку, если мы не дойдем до ольхи.

Большая ольха здесь была единственным толстым деревом. Хозяин прикинул глазом и покачал головой, отлично зная, что для Мартыня даже такое небольшое сомнение все равно что масла подлить в огонь.

И впрямь, его туго набитые щеки задвигались быстрее: сегодня не воскресенье, чтобы прохлаждаться черт знает сколько. У хозяина плохое настроение, это неприятно, — он быстро соображал, чем бы ему угодить.

— Когда пророют канаву, здесь вырастет хороший строевой лес. Триста деревьев — верные деньги.

Но и такие виды на будущее не развеселили господина Бривиня.

— Черная ольха — что она стоит? Был бы ясень — другое дело: на колеса идет, и казна покупает на вагоны. Какие теперь цены? Сколько в прошлом году Милка платил за пуру овса или Симка за берковец льна… Сколько денег понадобится, как возьмусь за постройку, — а начать надо, нельзя ждать, пока все рухнет на голову. — Но тут же Бривинь спохватился: чего он в самом деле так расплакался, они все равно помочь не смогут. Встряхнул головой и поднялся на ноги.

Старшему батраку сидеть не пристало, когда стоит хозяин. В чистый льняной платок он завернул пустую миску и остатки хлеба, ударил рукой по камню, на котором они завтракали.

— Жаль такой раскалывать. Позвать бы вашего родственника — каменотеса Ванага, тот бы вытесал из него хороший крест на могилу.

— Ванага я к себе на порог не пущу, — ответил Бривинь. — Что он сделал с тем большим камнем, что на берегу у бани? Пришел, наболтал с три короба, засорил весь загон для свиней, я еще лошадь дал, чтобы камень свезти. Обещал вытесать четыре межевых столба — по сей день тешет. Жилы они оба с женой.

Никак не удавалось угодить сегодня хозяину. Мартынь уже почесал было затылок, да вспомнил о великане, около которого все еще дымился костер, и поспешил туда.

— Теперь он готов! Андр, неси воду, покажем хозяину, как треснет!

Тщательно обчистил камень, убрал щебень, осколки. Андр, быстро перебирая ногами, спешил от глубокой ямы с водой. Вода ручьями лилась сквозь дырявое дно ушата, брошенного в поле с прошлой осени. Выливать воду он не осмеливался, это дело самого мастера. С сильным шипением поднялся клуб пара, затрещало, захрустело, но сильного грохота не последовало.

Иронически улыбаясь, Бривинь повел плечами.

— Ничего по будет, только дрова понапрасну тратишь.

Лицо Мартыня вытянулось — неужели они впрямь напрасно трудились? Хватился за шест, ударил в одном месте, в другом, зашевелилось, задвигалось, затрещало, камень раскололся на шесть — восемь — десять кусков… Прекрасно расколол, — как топором развалило. Первоклассная работа!

Мастер прямо сиял. Выпрямившись во весь рост, выпятил грудь, откинул голову, смеющимися глазами смотрел на хозяина, — гордость, жажда похвалы, вопрос светились в его глазах. Но хозяин, с утра какой-то странный, даже перед очевидным мастерством не проявлял восторга.

— Да, — равнодушно проворчал он, собирая посуду с плоского красного камня. — Синие всегда легко раскалываются. Вот вокруг этого попрыгать придется.

Легко раскалываются… Попрыгать… Мартыня самого точно из ушата водой обдали. Широкое скуластое лицо вытянулось, выражая разочарование, глубокое оскорбление. А тут еще мальчишка поглядывает исподлобья, должно быть втайне посмеиваясь.

— Ну, чего смотришь, убогий? — крикнул Мартынь сквозь сомкнутые зубы. — Ступай за дровами, нагревать надо!

Андр не спеша взял топор и пошел. Мартынь Упит стоял как на иголках — нельзя допустить, чтобы хозяин ушел, ни словом не похвалив, не одобрив работы.

— Думаете, этот не расколется? Такого я не встречал еще, чтобы мне не поддался. Когда я в Купчах жил и старый Витол собрался строить хлев из камня… У нас в реке за яблоневым садом лежал один — с дом, на голову выше меня, такой же красный, как этот.

— Такой же синий, — поправил хозяин, только слегка повернув голову, уже отойдя на порядочное расстояние.

— Такой же синий — я так и говорю…

Но Бривинь не слушал: высоко поднимая босые ноги, побрел он мимо наполненных водой мочил. Посмотрев на его широкую спину, старшин батрак сплюнул, бросил вагу на землю, схватил лопату и, подбежав к плоскому великану, принялся, пыхтя, подкапывать; железо, как бы вгрызаясь, лязгало о камень.

Андр Осис перелез через плетень отцовского выгона и про себя рассмеялся. «Что, небось на этот раз хлеб маслом не намазали! Из кожи вон лезет, хвастун, подлиза!» Да, подлиза — прямо в душу хозяина так и лезет, как Либа Лейкарт к хозяйке. Словно последний дурак, хочет выслужиться, богатого еще богаче сделать, а у самого рубашки целой нет. Дома поесть досыта боится, чтобы Браман с него брал пример и не разорял Бривиня.

Отец тоже батрачит, мать за миску щей по субботам заставляет Тале всю неделю хозяйке цевки мотать. Иначе не проживешь. Не станут держать в Бривинях — иди ищи новое испольное место, да и там лучше не будет… Но зато когда по ночам его родители шептались, лежа в своей кровати, и доставалось же от них этим собственникам-богачам, которые собираются строить каменные дома, как в именин, и телеги с железными осями, как у владельца стекольного завода.

Палец уже не болел так сильно, и кровь перестала сочиться, должно быть присохла к тряпке. Только страшно чувствителен был этот палец, даже прикоснуться невозможно. Андру казалось, что и в этом несчастье виноват старший батрак — вечно сам торопится и других гонит.

Дров на выгоне полно. Нижние сучья у елок хорошо подсохли, твердые, как кость. Угли от них жаркие, звонкие.

Белая ольха долго в болоте не живет. Повсюду поблескивали серые засохшие стволы толщиной в руку и больше. Ударом обуха их легко свалить. Только палец никак не убережешь, постоянно за что-нибудь заденет, и тогда Андр снова недобрым словом поминал старшего батрака.

Странный человек! Где только такой уродился? Работник толковый, такого поискать надо: косарь, сеятель, трепальщик — по всей волости шла о нем молва. Почти без сна обходится, сильный, выносливый — и все же как будто придурковатый. Казалось, что и старается он главным образом из хвастовства. На похвалу падок, как кошка на валерьяновый корень, это видно из всех его рассказов.

Да, эти рассказы… Андр Осис усмехнулся. Они перенимали все его дурные качества. Часами можно было сидеть и слушать, даже ночью спать не хотелось, когда он начинал свои длинные повествования. Рассказов у него всегда хватало, он так давно шатался по волости, что отлично знал хозяев и мелкий люд, да и всю их родню, на большаке знал каждого проезжего, безошибочно мог сказать, чья собака лает, у кого вызванивают скот домой — в Викулях или в Лапсенах. Конечно, и другие видели многое, но за работой и за заботами далеко не каждый успевал так подробно и обстоятельно проследить за тем, что происходит вокруг.

Многое видел и пережил сам Мартынь Упит, еще больше слышал он от других. Но какая память! Как в ней все сохранилось и в какой последовательности, словно в книге. Мать не верила ни одному его слову, сколько раз подталкивала Андра локтем: что ты опять слушаешь его брехню. Терпеть не могла этого болтуна и пустомелю, этого выдумщика и лгуна.

Оно конечно, ни один из рассказчиков не обходится без того, чтобы не приврать. Но Мартынь Упит отличался от всех. Если послушать шорника Преймана, то, пожалуй, поверишь, что он знатного происхождения и только жена у него из простых: дочь бедного постояльца Зирнита; а его родня, даже самая дальняя, — все богатые собственники. Некоторые из них, понятно, загордились и не хотят признавать с ним никакого родства, да ему на это плевать, он его и не ищет, от них ему ничего не нужно. У него свое мастерство, хорошее мастерство. Раньше он зарабатывал бешеные деньги, это только сейчас такое голодное время — за каждой копейкой приходится гнаться. Ни своим знатным родственникам, ни другим богачам Прейман дороги не уступал, законник был отменный, на суде никто не мог с ним тягаться. Разражаясь всеми тремя оттенками свойственного ему смеха и хлопая соседа по колену, он в лицах изображал, как этих важных людей на суде он припирал к стенке и как они потом просили у него прощения. Слушатели оставались в полном недоумении — когда же это он успевал с шилом сидеть за своими хомутами и чересседельниками, если так часто по судам таскался? Но попробуй докажи, ведь все это происходило давным-давно, число и год Прейман сам не помнил, слушатели же и подавно не могли помнить ни об его тяжбах, ни об его победах в суде.

Тележник Мартынь Ансон врал по-иному — будто и не выдумывает и не хвастается. Настолько изысканна была его речь и так благородны манеры, что всякому становилось ясно, что Мартынь Ансон — личность выдающаяся. О своем мастерстве и успехах он говорил мимоходом, посмеиваясь, — всякий и так знал, на что он способен. Охотнее всего рассказывал он про господ — про почтмейстера Бренфельда, про Грейнера со стекольного завода; упоминая фамилию Зиверса, тележник никогда не забывал присовокупить частицу «фон». Рассказы об этих вельможах были настолько необычны и уводили в такой далекий, чуждый мир, что никто не знал, что тут можно возразить, в чем усомниться; даже смех здесь был неуместен, можно было только слушать и изумляться — откуда у Ансона все это берется?

Но что значили Прейман и Ансон в сравнении с Мартынем Упитом! Андр Осис рассмеялся. Никто не умел лгать так обстоятельно и так задушевно. Какая-то доля правды была во всех его рассказах о том, как он дурачил своих хозяев, как совершал невероятные дела. При повторении рассказ несколько видоизменялся, но зато становился пространнее и красочнее. Чем чаще рассказывал он одно и то же, тем меньше оставалось в нем от предыдущего. Менялись занятия людей, их положение — тот, кто вначале был женатым батраком, впоследствии оказывался испольщиком или арендатором, то, что вначале сказал хозяин, потом говорила хозяйка. Бывало и так, что случившееся в Тупенях в измененном виде переносилось в Гаранчи или в Спруки, — понятно, что это допускалось только в менее значительных случаях; такой тяжелый предмет, как тот же синий или красный камень, всегда оставался у берега Купчей, за яблоневым садом. Если же кто-нибудь из молодых слушателей отмечал несоответствия в рассказе Мартыня Упита или выражал сомнение в правдоподобности всего происшедшего, то неизбежно начинался горячий спор с привлечением свидетелей и доказательств, и спор этот зачастую оказывался занимательнее самого рассказа. Андр Осис никогда не высказывал никакого сомнения, ведь было так приятно перенестись вместе с рассказчиком в тот мир, в котором простой батрак, не имевший даже приличной рубашки, оказывался таким умным и творил такие чудеса, что у всех больших людей и богатеев только рты раскрывались от изумления.

И какая это в конце концов ложь, если, слушая Мартыня, хотя бы на минуту становилось легче выламывать хозяйские камни и пробираться через болотный кустарник с перевязанным пальцем?

И впрямь палец совсем не болел, если держать его чуть отогнутым и не думать о нем.

Ванаг постоял немного у льняных мочил: если уж довелось проходить мимо, надо посмотреть, в порядке ли гнеток и где лучше подъехать с возом. К тому же с охапкой травы на спине на усадебную дорогу пробиралась Осиене, а встречи с ней в последнее время были не особенно приятны: глаза злые, губы поджаты, точно она силой сдерживалась, чтобы не выкрикнуть что-нибудь враждебное.

У выгона на камне сидел Осис, туес с завтраком стоял рядом. Небольшой участок он расчистил от камней. Закончит ли до осени расчистку своей полпурвиеты? Полевые работы, плотничьи — на это он мастер, но ломка камней не по нем. Костер-то у него горит, но осилит ли он большие обломки, если Осиене между делом не поможет. Да много ли у нее свободного времени — дети дома, конечно, уже встали и подняли на половине испольщика такой шум, что Лизбете вынуждена зайти к ним, прикрикнуть.

Нет, ничего хорошего не жди от этой семьи… Проходя по проезжей дороге, Ванаг гневно пихнул ногой подвернувшееся полено. Приближается время вывозить навоз, как же думает он проехать здесь с возом в дождливое время? Хвалили этого Осиса, но не такая уж он находка. Девчонка Тале еще куда ни шло, можно ее приспособить, хотя и большая озорница. Но малыши, что твои лягушата, толкутся под ногами, по двору не пройти… А теперь еще четвертый на свет появится — не дом, а цыганский табор!

Хозяин Бривиней тряхнул головой, но от мысли о семье Осиса никак не избавиться. Глаза невольно следили за тем, как по усадебной дороге вверх по пригорку ползла огромная охапка травы. Ну какая из этой бабы будет работница летом и осенью? Хорошо, что весной успела остричь овец, на это она такая мастерица, что хозяйка даже Либу Лейкарт не послала на помощь. Ну где им найти такое место, как в Бривинях? Ни в каких Озолинях такого простора и раздолья не будет. Разве Лизбете в субботу за ужином не наливает Тале миску щей, такую полную, что и взрослым остается похлебать? А кусок мяса в щах у девочки разве бывает когда-нибудь меньше, чем у Брамана? Разве кто-нибудь запрещал им в трясине нарвать калужницы или в канавках вдоль межи накосить травы? Им все мало, все новые места ищут…

Бривинь даже забыл осмотреть лошадей, которые паслись на вытоптанном, усеянном кочками выгоне. Миновал выгон и пошел вдоль межи зазеленевшего льняного поля, которое засевал старший батрак. Даже при всем желании здесь нельзя было найти ни одной плешинки. Но Ванаг и не искал их, сегодня утром он не мог избавиться от гнетущих дум о своих испольщиках. Окровавленный палец Андра все еще стоял перед глазами… Нет, все же не это главное! На горе за кустами, на паровом поле Озолиня, покрикивала на скот Анна Осис…

Черт, кто это так придумал, что у этих нищих всегда красивые дочери!.. Хозяйских сыновей с ума сводят, всю жизнь коверкают. Избить, в тюрьму посадить… потаскушки проклятые…

Складка на лбу господина Бривиня обозначилась еще резче. Вспомнилось и то, что Лизбете накануне вечером озабоченно шептала ему на ухо. Недавно здесь опять появился Екаб в своей фуражке с двумя серебряными нашивками… Ванаг гневно просопел носом и перебросил пустую посуду из одной руки в другую.

И только свернув за паровое поле и поднявшись на пригорок, забыл Осиса с его Анной и все неприятности. Здесь работали Браман и Галынь. Кусты вырублены, тщательно сложены в ровные кучи. Галыня расчистке не учить. Но он только подручный, главное — в работе Брамана. И здесь было на что посмотреть: канава вычищена как по нитке, прямая как стрела, стенки совершенно гладкие, а полукруглое дно будто выскоблено, только Браман мог так ловко разделать. Дерн разбросан далеко по сторонам, чтобы легче было запахать, рыхлая земля выброшена ровно на фут от края, ни на дюйм ближе. Так и хотелось босыми ногами пройтись по этой канаве, как по гладкой дорожке. Бривинь спрыгнул в нее и, наслаждаясь, широкими шагами пошел в гору. Нет, эти двое не ленились. Сейчас их головы маячили наверху за поворотом, где они сели завтракать.

Они ели то же самое, что и камнеломы, только миска с подливкой, поставленная на разостланном переднике Лиены, была больше и куски мяса толще, зато простокваши только маленький кувшин, потому что Браман не ел кислого. Когда подошел хозяин, Браман даже головы не поднял; он старательно вытирал миску куском хлеба. Галынь уже кончил есть и теперь сидел насупившись, поджав под себя одну ногу, другую вытянув вдоль канавы.

Бривинь выбрался из рва и вдруг, сплюнув, отскочил в сторону — зелено-коричневая лягушка, в отчаянии вытягивая длинные задние ноги, тщетно пыталась выкарабкаться со дна канавы на поверхность. Все же приятно было оглянуться на канаву, которая, как вертел, протянулась по склону и, суживаясь вдали, упиралась в Спилву.

— Ничего, порядком вы сегодня потрудились, — не удержался хозяин, хотя хвалить было неразумно: работники могли решить, что сделали слишком много.

— Потрудиться-то пришлось, — отозвался Браман. — Помощника бы только настоящего.

Чем плох Галынь? Хотя и медлителен, но поправлять за ним не надо. Только теперь Бривинь обратил внимание на его странную позу: одна нога поджата под себя, другая как-то странно вытянута, обмотана тряпкой и перевязана тонким лычком из вербы.

— Вот дикарь! — крикнул Ванаг и быстро отвернулся. — Никак, по ноге тяпнул!

— Работает, как слепой, — накинулся Браман. — За ночь точно не выспался, на ходу спит.

— Ничего страшного, — морщась, пробовал улыбнуться Галынь. — Самым кончиком топора по большому пальцу вскользь попало… Выжал тысячелистник, через неделю в пляс пущусь.

— Тоже плясун нашелся! — отступил на шаг хозяин. Хотя крови и не было видно, по при одной только мысли о ней Ванагу становилось дурно. — Тебе неделю проваляться, конечно, нипочем, а мне каково? Сумеешь ли ты теперь навоз возить?

— Сам не знаю, как все получилось, — оправдывался Галынь, чувствуя себя виноватым. — Эти серые вербы — вредная порода: не видно, куда загибается корень; зарос травой — не поймешь, где конец, где начало.

— Глаз нет, — ворчал Браман. — Потяни за верхушку, пригни куст — сразу увидишь, куда идет корень.

Но какой смысл в пустых советах, ими не вылечишь ногу Галыня. Бривинь снова перебросил посуду из одной руки в другую, ложки загремели в пустом горшке.

— Один калечит руку, другой ногу… Сущий лазарет, а не дом! Кто вывезет навоз, кто будет косить? Черт знает что за бродяги достались мне в этом году!

И как бы в подтверждение его слов со стороны парового поля, услыхав голос хозяина, прибежала Лиена Берзинь. Покраснев, стыдливо собрала посуду и подвязала передник, на котором Браман успел уже оставить несколько сальных пятен.

— Я только сбегала к Анне Осис на минутку… — попробовала она оправдаться, но смутилась еще больше.

Господин Бривинь сердито посмотрел на нее, — к Анне Осис, к этой бесстыднице… Они с ней как две сестры… Но выругать Лиену он не осмелился, на это был способен, пожалуй, только Браман, который не замечал ее красоты. Ванаг спохватился: кажется, с батраками он сегодня слишком резок. Разве по всей волости не шла молва, что богатый, умный хозяин Бривиней никогда не кричит и не ругается? И, не сказав больше ни слова, сдержанным шагом пошел домой, изредка бросая взгляд на стройную Лиену.

Пока она была видна, гнев не подступал к сердцу, настроение было лучше; по как только дошел до трясины у ручья, откуда не видно стало Лиены, нахлынуло прежнее недовольство. Овсяное поле на глиняном холме за один жаркий день подсохло и стояло желто-серое, вороны подбирали на нем последние зерна. Рожь как мертвая. Если три-четыре дня простоит такая жара, то начнет преждевременно колоситься, — что соберешь осенью с такого поля? Теперь, когда дождь так нужен, им и не пахнет! Ванаг мрачно посмотрел ввысь: на небе ни облачка, ласточки летали высоко, едва приметные, сухой ветерок тянул с севера, солнце жгло.

Нет, дождя не будет; ему назло все высушит и выжжет.

Из-под развалившегося мостика, перекинутого через трясину, выпорхнул сорокопут и, опустившись на поле, поскакал с отчаянным криком. Ванаг раздвинул ногой развороченные бревна. Вот и перекладина сгнила, как же проехать здесь с навозом? Когда поедут, тогда и вспомнят, что следовало бы починить. У Мартыня только и есть что длинный язык, а в работе он так же ленив, как остальные. За что получает на три рубля больше, за что ему пара постолов, фунт табаку? И разве не перепадает ему лишний стакан грога?..

Хозяин Бривиней и сам почувствовал, что сегодня все рисуется ему в мрачном свете. За всеми внешними неприятностями, что стояли перед глазами, пряталось еще что-то другое, более недоброе, — то главное, из-за чего так болело сердце, о чем не хотелось думать, но что жгло больше, чем это бесстыжее солнце над головой. Брошенное лукошко валялось под навесом возле клети; у яблоневого сада против цветочных клумб Лауры развалился плетень, — никто и не думал навести здесь порядок. На середину двора вышла Машка, ее окружили дети Осиса: Тале заплетала в косы ее длинную гриву, Пичук подлез под живот и щупал шероховатую бородавку. Лошадь стояла с несчастным видом, подняв переднюю ногу, боясь пошевелиться, чтобы не наступить на кого-нибудь из детишек. Хозяин весь побагровел.

— Пошли прочь, лягушата этакие! Заденет вас подковой — только мокрое место от всех останется! Где это Осиене запропастилась? Задавит кого-нибудь, крику не оберешься, — опять виновата будет лошадь!

Осиене выбежала из комнаты, злая, как черт.

— У-у, чертенята, житья от них нет! Только отпустишь с глаз, как сразу всякие проделки да проказы. Сколько раз твердила: «Не лезьте к лошадям! Не лезьте…»

Каждое слово подкреплял шлепок — малышам по одному, Тале два. Шум такой, точно во время драки на ярмарке. Тале быстро прошмыгнула в комнату, маленьких мать утащила за руки, ножки Пичука едва касались земли. В этой суматохе Ванаг забыл свое хозяйское достоинство, присущую ему солидность и потряс вслед кулаком.

— Откуда только такие на свет появились? Сущий цыганский табор! Что дети, то и взрослые — никого мимо не пропустят!

Взрослых уж не стоило задевать, прямо с головой себя выдал. В дверях резко повернулась Осиене и сверкнула черными ввалившимися глазами, словно вертелами пронзила. Ванаг спохватился, да поздно, — хорошо еще, что она сдержалась и не высказала того, при одной мысли о чем он весь содрогался. Подождал, когда она захлопнет двери, и только тогда тихонько пробрался в свою комнату.

Стиснув в руке челнок, Лизбете неподвижно сидела у станка и смотрела в окно. Губы поджаты почти так же, как у Осиене…

— Что ты ее трогаешь?.. — прошептала она сердито. — Уж и так шипит, как змея. Вчера будто бы сказала Либе: «Если Ешка еще раз припрется в Озолини, подкараулю его и палкой изобью, как собаку, — пусть вся волость знает!..» Сумасшедшая, за нее не поручишься.

— Пусть сперва дочь свою обуздает! — прошипел в ответ Ванаг. — Разве мальчишка бегал бы к ней, если б она не принимала? Они все на хозяйских сыновей, как мухи на мед, падки. Разве нашему Ешке нужна такая? Смешно сказать! Но если сама вешается на шею… Эта семья Осиса никому не дает прохода.

Хозяйка покачала головой: о семье Осиса говорить нечего, не в этом сейчас дело. Она нагнулась ближе и зашептала:

— Не защищай ты нашего Ешку, вконец распустился, живя в городе. Нехорошие вещи про него рассказывают. Кто его гонит в такую даль через холмы и горы? Что он ищет около этой нищей девчонки? Точно околдовала!.. Тут не жди добра!

— Лея мне тоже жалуется… — совсем пришибленный сказал Ванаг. — «Не болтай! — кричу я ему. — Он у тебя стоит на квартире, ты и обязан смотреть за ним, чтобы никакого баловства не было. Если хочет учиться и стать человеком, пусть сидит за книгой, а не шляется и не хулиганит!» — «Что я могу, — говорит Лея, — если ни тебя, ни учителей не слушается. Мой совет — возьми его из училища, пока не поздно, и поставь за плуг, дай в руки косу или лопату».

Челнок в ладони Лизбете заскрипел, вставка треснула и сломалась, цевка сплюснулась. Ткачиха вся сжалась. Другая на ее месте расплакалась бы, но Лизбете, как и Лаура, не умела плакать. В углу старик начал потягиваться и харкать. Кто мог ручаться, глух ли он на самом деле или только притворяется, может быть что-нибудь и подслушал.

Ванаг вбежал в свою комнату, хлопнув дверью, распахнул шкафчик, налил четверть стакана водки, выпил и, бросившись на кровать, с силой уперся ногами в спинку… затрещали доски.

6

Всю неделю нещадно палило солнце, словно издеваясь… Дул северо-восточный ветер, ночи были холодные, а жара с каждым днем все усиливалась. Дивая замерла, камни в реке обнажились до половины. Уровень воды в колодце так понизился, что приходилось опускать всю жердь до самого журавля, а когда заводили стирку, то вечером из колодца вытаскивали одну муть. Огороды высохли и заросли сорными травами, земля — как пепел, полоть невозможно; на капусту напал червь, никак не истребишь, только одни огурцы принялись хорошо. Картофель едва всходил, ботва чахлая и блеклая. Луга уже покрылись цветами, хотя трава еще не выросла, а местами засохла и шуршала под ногами. Ячмень пожелтел; лен стоял тоненький, с плешинами. Пар высох, как кирпич. Коровы целыми днями мычали, бродя среди чертополоха и пучков конского щавеля, — кормовая трава была вся выбита с корнем. Лизбете иногда останавливалась посреди двора и, сложив руки, откинув голову и закрыв глаза, к чему-то прислушивалась; от тяжелого вздоха втягивался живот и поднимались плечи.

— Разве это вытерпишь, разве можно это вынести! — стонала она. — Голод морит бедную скотину! Скоро нечем будет похлебку забелить к обеду.

И она смотрела в небо такими глазами, что тот, там наверху, должен был испугаться и поспешно опрокинуть на землю огромную тучу; закинув голову, громко стонала, точно от нестерпимой зубной боли.

Хотя пораненный палец Андра Осиса не заживал, ломка камня все же подвигалась, трясина высыхала на глазах, камни легко извлекались. Тот плоский красный камень давно уже был расколот и поднят, большая ольха давно осталась позади, до берега уже рукой подать.

Но хозяин не шел проверить и похвалить работу, отсиживался дома. Поэтому и Мартынь становился все мрачнее и молчаливее. Галынь каждый вечер ковылял со штофом воды к точилу у поленницы, где Браман, ругаясь, точил лопату. Бывали жаркие весны, но такой адской жары он не запомнит. На горе, что под паром, не глина, а камень, хоть зубами грызи; если еще неделю так поточить — от лопаты останется только основа. Покупных лопат он не признавал; черенок был самодельный, из ясеня, а лопату выковал Лиепинь, тонкую, как нож; поперечник у рукоятки уже много лет как треснул и был обмотан медной проволокой, — только этой лопатой он и мог работать как следует. Но теперь не работа, а насмешка и надругательство над людьми, — целую неделю можно копать канаву и не сдвинуться с места. За ужином он так бранился, что даже Лач боялся лезть под стол и держался у лежанки близ Маленького Андра. Хозяин только головой качал, глядя на все это.

Если еще неделю так простоит, то опять будет засуха. За водой придется ездить на Даугаву. Не будет ни зерна, ни соломы, а хозяину осенью останется только что котомку на плечи повесить.

Мартынь Упит как-то открыл было рот, чтобы рассказать об одном засушливом лете, но сразу умолк. Слишком тяжела была неделя, на чердаке по ночам можно задохнуться. Слуховое окно всю ночь стояло открытым, и даже Браман разувался и спал не накрывшись.

Где-то в Айзлакстском лесу, близ болотного луга, возник пожар, и на южной стороне, из Курземского бора, вечером в среду тоже поднялся белый столб дыма.

Пастушонок Андр целыми днями жег на паровом поле сложенные Галынем кучи хвороста, золу он ловко и умело разбрасывал по всему полю, и скот в дыму спасался от мух и оводов. Заволоклись дымом все поля Бривиней, огромное и ленивое выползало солнце из розоватого тумана, ничуть не остынув за ночь.

А в четверг вечером солнце село за чуть заметную черную полоску. Дуновения ветра все эти дни никто не ощущал, но возможно, что сегодня немного тянуло с запада. Перед сном все в Бривинях по очереди выходили на двор, чтобы посмотреть на закат. На лицах написано сомнение, некоторые даже покачивали головой, втайне чуть-чуть надеясь на дождь, — может быть, может быть, будет. Выразить сомнение требовала известная хитрость: ведь иногда дождь, словно наперекор людям, внезапно налетал и ливнем обрушивался на землю.

На этот раз уловка не помогала. В пятницу с самого завтрака жгло невыносимо, а после обеда даже дышать стало нечем. До четырех часов скот продержали в хлеву, потом погнали на спилвское пастбище, на паровом поле можно было сгореть от зноя. Маленький Андр, нахмурившись, ходил вокруг своего стада, которое в бессильном оцепенении не только не двигалось, но даже не отбивалось от мух. В нескольких шагах за ним, высунув язык, задыхаясь, плелся Лач, — приблизиться к пастушонку на расстояние хворостины сейчас было бы рискованно. В этот день хозяин Бривиней и старший батрак, как сговорившись, сошлись около дуба, вокруг которого простиралось серое, запыленное овсяное поле. Редкая ворона теперь опускалась на дуб. Птицы в роще совсем затихли.

— Не соберем ни одного зерна, — глухим голосом сказал хозяин Бривиней. — Зря мы сорок пур овса высыпали в землю. Как посмотришь — плакать хочется.

Плакать, конечно, он не плакал, но это было сказано для того, чтобы тот, наверху, понял, какое разорение он приносит. Ответ Мартыня прозвучал так же глухо. В ивах у Диван закричала иволга. Бривинь погрозил ей кулаком:

— Вопит, вопит, сволочь такая, ничего не навопит!

Но в субботу в полдень вдруг прогремел первый раскат грома. Даже Браман, лежа в тени под кленом, приподнял из травы голову и прислушался. Внизу еще ничего не чувствовалось, но листва деревьев уже ожила, вяз выразительно шелестел листьями, клены сонно кивали верхушками. А уже через час, когда погнали скот, ветром сорвало у Андра плетеную соломенную шляпу и швырнуло через изгородь в капусту. Из-за Лапсенов надвигалась черная грозовая туча, засверкала молния и загрохотал гром. Вместе с первыми крупными каплями дождя застучал град, к счастью редкий и непродолжительный. Прошел град, стих ветер, дождь полил как из ведра. Сплошными белыми потоками струилась с крыш вода, по дорожкам неслись целые реки. Анна Смалкайс собралась бежать за скотом, по хозяйка решила, что дождь хорошо промоет коровам шерсть, а Андр как-нибудь укроется в своем шалаше.

Слегка затихло, но все же сильный дождь шел до самого вечера. Хозяин Бривиней в одной рубашке вышел на середину двора и неторопливо поворачивался, посматривал на небо, всем своим видом показывая, что такого дождя еще мало, надо бы больше, значительно больше. Лизбете только выглянула в окно, но не позвала его обратно в комнату. На поверхности луж показались пузыри, что сулило продолжительное ненастье. Большой Андр, стоя на возу с травой и крутя над головой вожжами, въехал во двор, колеса даже на гладкой мураве разбрасывали белые струи воды. Маленький Андр пригнал скот и выглядел так, словно его только что вытащили из воды, но покрикивал самоуверенно, точно это он своей выдержкой заставил дождь лить так долго и упорно.

Впервые после этих жарких дней Лач бегал вместе с детьми Осиене, которые с криком шлепали по лужам. Мать спокойно прошла мимо, будто не следовало выбранить их и погнать в дом. Высоко подоткнув юбки, в хлев бежали с подойниками батрачки; даже удивительно, с каких это пор Либа так подружилась с Лиеной Берзинь, что шутя толкнула ее в большую лужу у колодца. Браман, собираясь в ночное и надев полушубок и шапку с наушниками, поил у корыта лошадей и слушал рассказ Мартыня Упита о том, как, будучи еще мальчиком, тот в дождливую ночь заснул у костра, а проснулся наполовину в воде.

С наступлением темноты дождь стих, поднялся довольно сильный ветер, но небо оставалось по-прежнему облачным. Пока собирались ко сну, снова забарабанил по крыше, и всю ночь слышался шум дождя.

Когда наутро Мартынь, еще в предрассветной мгле, спускался по лестнице с чердака, хозяин уже стоял на середине двора и, заметив старшего батрака, прошлепал обратно в дом. «Не спится, — усмехнулся Мартынь, — до света вылез поглядеть, какие чудеса натворил дождь».

Казалось, прошло не меньше получаса, как ливень прекратился, но с крыш продолжали падать тяжелые капли. Заспанная ласточка только что вылетела из слухового окошечка чердака и, защебетав, описала круг над хлевом Осиса. Никаких чудес не было, но все же поля Бривиней выглядели по-иному. Все шесть мочил на спилвской низине слились в одно маленькое озеро; выбоины из-под камней блестели серебристо-серыми пятнами; по руслу низины, так же как весной, бежал, извиваясь, неглубокий поток. Снова шумела Дивая, особенно сильно за Межавилками, — должно быть, там прорвало плотину. На картофельном поле уже не видно ни одной плеши, ростки за одну ночь вытянулись и кончики их завернулись. По все это еще ничто в сравнении с овсяным полем по ту сторону ручья, за дубом. Серая, засохшая трава на лугу между полями зазеленела, ожившие зерна выбросили сильные ростки, весь откос внезапно как бы оделся мягким зеленым бархатом. Аист разгуливал, высоко поднимая длинные ноги, и вертел клювом, должно быть, в мокрой траве высматривал свежий завтрак.

Старший батрак весело тряхнул головой: ему казалось, что всю неделю он не сомневался, а достоверно знал и говорил, что в воскресенье утром все вокруг будет точно таким, каким выглядело сейчас.

С юга ветер гнал низкие облака за стекольный завод и за выступ Айзлакстского леса, который острым углом вдавался в Дивайскую волость до самых Межамиетанов. Рассыпавшиеся над ритерской мельницей облака начали розоветь и, как бы тая, становились все тоньше — непременно прояснится, и день будет солнечный и теплый. Мартынь не мог удержаться: надо пойти посмотреть поближе, как выглядят овсы. Над мокрым молодым лесом поднималась дымка тумана, вода в лужах была совсем теплой. Южный ветер мягко овевал шею и открытую грудь. Старший батрак шагал улыбаясь, как будто шел подсчитать, сколько мешков овса он соберет себе с этого поля.

В это утро в Бривинях все встали на полчаса раньше, чем обычно по воскресеньям. Осиене едва успела сбросить в хлев вязанку свежей травы и вбежать в комнату, как хозяйка уже торопила Мартыня Упита, чтобы шел скорее, — Анна сейчас начнет читать молитву. Стол для дворни был покрыт чистой скатертью, кувшин с огромным букетом калужницы стоял посередине. Каждый сидел на своем обычном месте, только Анна Смалкайс, в качестве запевалы, сидела сегодня в конце стола, напротив хозяина. Ванаг надел льняную рубаху, обшитую на воротнике и обшлагах красными узорчатыми ленточками; волосы зачесаны гладко, небольшая белая плешь торжественно сияет на затылке. Особенной набожностью хозяин Бривиней не отличался, но отменить старый обычай тоже по хотел: после такого чудесного дождя пропеть несколько псалмов не мешало.

Лизбете запевать не умела, поэтому хором руководила Анна. Голос у нее как орган, любую проповедь могла прочесть не запинаясь, «Отче наш» произносила так громко, что остальным оставалось только шевелить вслед за нею губами.

Мартыню Упиту хотелось изобразить на лице благочестие и смирение, но, не зная, как это лучше передать, он стянул рот, словно собирался пустить слезу. Маленький Андр кусал губы и не поднимал глаз, чтобы остальные не разглядели в них искорок смеха. Лаура сидела неподвижно, поджав губы; на ней белая муслиновая кофточка и белый, обшитый кружевами, маленький передник. Узкие черные глаза с презрением оглядывали Лиену — у той косы уложены вокруг головы, чтобы хоть в эту торжественную минуту не спадали на плечи.

Вся семья Осиса расположилась на лежанке. В общей комнате сам Осис всегда выглядел растерянным, как бы виноватым, и сейчас смущенно проводил ребром ладони по своим линялым усам. Осиене все время беспокойно поглядывала на детей, привыкших к громким крикам и сильнодействующим приемам воспитания. Но детей трудно было удержать в повиновении только сердитым выражением лица или гневным взглядом. Кудель Талиных волос приглажена на скорую руку, рот разинут, широкие глаза точно прикованы к губам Анны, которая вот-вот начнет петь, — польются такие звуки, что заслушаешься. Никак не вдолбишь этому зверенышу, что молитва — это не пение, и нужно сидеть смиренно, слушать с благоговением и дрожью в сердце. Пичук, как котенок, свернулся на коленях у матери, и ей не видно, не заснул ли он снова. Чтобы этого не случилось, она, как бы расправляя юбку, сильно потянула ее вниз, встряхнув мальчика. Рано разбуженная Катыня с трудом удерживала слипающиеся глазки и могла каждую минуту свалиться с лежанки. Осиене все время толкала ее под бок локтем. Мать была недовольна тем, что приходится сердиться на детей и нельзя всецело предаться торжественности воскресного утра и предстоящей молитве.

Откинув голову, Анна прочла две строчки: «Имел бы я язык тысячегласый».[23] Она хорошо знала свое дело и понимала, какую молитву надо читать в то или иное воскресенье. Казалось, что лица слушателей дрогнули, а стекло в окне за ткацким станком зазвенело, как бы подпевая. Старик лежал на кровати в белой рубашке и изо всех сил сжимал губы, сдерживая кашель. Только эти проклятые мухи совсем без стыда, и в самом торжественном месте псалма то и дело поднималась чья-нибудь рука, чтобы согнать надоедливое насекомое со лба или носа.

По правде сказать, здесь, кроме Анны, было еще только два хороших певца — Большой Андр и его мать. Даже невероятно, как это Осиене удалось сохранить свежий, сочный и красивый голос, в котором звучала глубокая вера и изливалась вся душа. Звучно и радостно пел Андр, прислушиваясь к себе и стараясь превзойти Анну. Осис изредка, только для вида, слегка открывал рот и шевелил усами — были все основания сомневаться, следит ли он за словами псалма. Либа только гудела; ни одной молитвы, ни одной заповеди, ни одного библейского стиха она не могла запомнить, даже эти две строчки псалма не удержались в ее памяти. То же было и с Мартынем Упитом. Маленький Андр едва сдерживал смех, глядя, как старший батрак, не спуская глаз с Анны, старается пошире разевать рог, подражая ей. На низких нотах подтягивал и хозяин, на высоких ему и пытаться не стоило. Лаура пела сдержанно, стараясь не растягивать рот, — ведь это так некрасиво.

После окончания псалма все опустились на колени прочесть «Отче наш». Осиене украдкой вытерла носы своим детишкам, чтобы те, как подобает, могли подойти к ручке хозяина и хозяйки. Лизбете подала Тале руку, чуть отвернувшись, — никогда нельзя доверять носу этой девчонки. Исподлобья Осиене следила за церемонией, ее всегда возмущало высокомерие богачей в такую минуту. Малышей она от себя не отпустила, потом их не соберешь; Тале подтолкнула вперед, а двоих потащила за руки — сперва домой, на свою половину, захватить щетку и гребень, а потом во двор, к поленнице дров, где до начала богослужения в церкви надо провести неотложную воскресную обработку малышей.

В дверях она столкнулась с Лиеной Берзинь, робкой и смущенной, но ведь такой девушка бывала часто и без всякого повода.

— Матушка Андра, я хочу вас попросить… — прошептала она, оглядываясь, нет ли кого поблизости. — Не разрешите ли вы мне поставить кровать в вашу клеть?

Осиене не выразила никакого удивления, очевидно об этом говорилось уже раньше.

— Все еще к ним ходят парни?

Лиена осмотрелась еще боязливее и подвинулась ближе:

— К Либе вчера в самый дождь вечером опять приходил Сипол. Насквозь промок, еще и сейчас стоит лужа под ящиком, где он сидел.

Осиене с серьезным видом кивнула:

— Как же ему обойтись без жены? Корова, овцы, дочек вши заедают — некому присмотреть. Викуль выкупает землю, так что место испольщика обязательно будет.

— Все ночи они шепчутся, а иногда Либа как закричит — со страху свалишься с кровати.

Осиене стала на сторону Сипела.

— Кричит? Нашлась тоже недотрога, дура этакая! Что она о себе думает? Землевладельца, что ли, в мужья ждет? Зря ведь ждала Августа из Пазулей, потом еще одного вдовца из юнкурцев. Хозяевам нужна помоложе, да и лицом получше. Пусть подумает, как бы совсем на бобах не остаться со всем своим приданым. Сипол, тот женится, ему жена как хлеб нужна; если упустит место испольщика в Викулях, неизвестно когда опять случай подвернется.

Осиене разволновалась, точно Сипол был ей близким человеком.

— Да и ты хороша — с кровати валишься! Долго ли думаешь жить как святая? Когда к тебе начнут ходить, тогда уж небось не свалишься. — Но увидев, что Лиена зарделась, как маков цвет, Осиене немного смягчилась. — Ну уж если тебе так хочется, так и быть; только поставь кровать так, чтобы к ящику с мукой я могла подойти. В обед, когда Маленький Андр пригонит скот, пусть поможет тебе перенести постель, взрослым парням это не пристало. — И погнала свой выводок к поленнице.

Тале, не ожидая от этого ничего хорошего, едва плелась, точно у нее ноги омертвели, как говаривала мать. Но спасенья нет! Осиене села на толстое полено, а ее зажала между колен. Таз уже был на месте, над ним удобно чесать и на дне бить вшей. Девчонка уже заранее стиснула зубы, чтобы не разреветься еще до того, когда станет совсем невтерпеж.

Щеткой — это еще ничего, даже приятно, Тале сама запустила пальцы в волосы, чтобы почесать сильнее. Мать была недовольна.

— Почему сегодня так мало сыплется? — удивлялась она. — Чересчур мягкая щетка. С вечера нужно было на плиту положить, чтобы к утру подсохла. Подожди-ка, подожди, возьму гребешок!

Девчонка вздрогнула, зажмурилась и стиснула свои лошадиные зубы. Густой гребень жутко прохрустел над ухом — началось! Редкую сторону гребешка еще терпеть можно, но мать всегда предпочитала частую, под ним спутанные волосы трещали, словно щетина.

— Ага! Теперь другое дело! — радовалась Осиене, бросив взгляд на дно таза. — Я так и знала, что они там кишмя кишат.

Тале крепилась, с ужасом ожидая, когда мать начнет дергать по-настоящему, глаза ее были закрыты, губы дрожали. И когда гребень на полном ходу зацепился за самую чувствительную прядь на шее, раздался первый крик и прозвучал первый шлепок.

— Не ори, как недорезанная! Где ты их сваляла, в какие дыры лазаешь? Косматая шерсть Лача и та приличнее, чем твоя всклокоченная кудель!

Но это было только начало. Опытная рука Осиене не оставляла на голове ни одного места невыскобленным. На лбу и на затылке еще можно было терпеть, Тале только мычала сквозь стиснутые зубы, больше из предосторожности, чем от боли. Но как только гребень подбирался ближе к уху или к шее, раздавался крик, вслед за ним шлепок, потом следовал рывок за волосы, рев — и снова гневная кара. Пичук еще ничего не понимал и, сидя на траве, играл со щепками. Но Катыня стояла рядом и, нагнувшись, куксилась, глядя, как крупные слезы текут по щекам сестренки. Теперь пришел и ее черед; мать, отпустив старшую, притянула к себе за юбочку Катыню. Началось. И едва только мать привела щеткой по ее волосам, как девочка захныкала. Тале быстро вытерла глаза и присела на корточки, чтобы лучше видеть, и, обхватив руками колени, уже смеялась над полосатыми от слез щечками сестры.

— Сейчас это пустяки; погоди, когда начнет гребнем!

А когда заработал гребень, то не помогали ни шлепки, ни брань, ни окрики. Извиваясь, Катыня кричала, точно с нее сдирали кожу. Дважды останавливалась чесальщица, чтобы дать передышку рукам и сердцу.

— Ну что с тобой делать? Опять лазила на дрова, все волосы в смоле! Если ты не перестанешь орать, возьму ножницы и срежу всю эту копну, бегай тогда, как мальчишка, с остриженной головой.

Эта страшная угроза немного подействовала, Катыня заткнула рот рукой, чтобы не кричать так громко. Идя в клеть, Либа, усмехаясь, посмотрела на них. Осиене сердито погрозила ей вслед:

— Смейся, разборчивая невеста, увидим, какие самой достанутся! Кто будет вычесывать головы девчонкам Синода? Смотри, как бы самой мозолей на ладонях не натереть!

Катыня вскочила, мокрая от слез и обалдевшая, мать смахнула пот со лба, вздохнув, сняла с гребешка оставшиеся на нем волосы и пустила светлый комок по ветру. Теперь обе девочки стали рядком, с любопытством ожидая, как будет кричать братишка. О своих муках они уже позабыли. Предвкушая удовольствие от страданий Пичука, Тале даже подпрыгнула на одной ножке.

— Вот и с тебя сдерут кожу!

— Ну, Пичинь, подойди.

Пичинь — это имя она произнесла совсем иначе и другим голосом. Маленький еще глуп; не понимая надвигавшейся опасности, путаясь в длинном засаленном бумазейном платьице, он добровольно залез между коленями матери. И правду сказать, если так чешут, то можно и не пищать — все больше щеткой, а если гребешком проведут, то только редкой сторонкой. И волосики такие, что спутаться в космы нечему.

Лиена шла из хлева и остановилась, когда Осиене подняла голову.

— Ну вот и кончаю! С мальчиком пустяки, а с девчонками было возни. Весной волосы растут, как лес. Нечистый знает, где они их так сбивают, хоть скребницу бери. Мучайся, злись, греши с ними в воскресный день… — Она тяжело вздохнула.

Лиена не знала, что посоветовать, и вздохнула вслед за нею. В дверях показался Большой Андр. Осиене подозвала его.

— Принеси ножницы для стрижки овец, заодно остригу и тебя. Твои космы тоже свисают на воротник.

Большого Андра тоже будут стричь — стоит посмотреть, послушать, как он будет реветь. Трое маленьких стали рядком. Наверное, в их воображении всплыла картина, как мать весной стригла хозяйских овец, — связывала им ноги и сжимала их между колеи. Интересно, как Андра свяжут. Они весело переглянулись, сдерживая смех. С наспех вымытыми пород молитвой личиками и с гладко причесанными волосами дети выглядели преображенными, сама мать едва узнавала их и широко улыбалась.

Андру трудно было уместиться на полене, длинные ноги пришлось согнуть и обхватить руками, чтобы упереться в колени подбородком. Малыши, издеваясь, топтались на месте; рассердившись, он оскалил зубы и перекосил злые глаза. Но это не помогло, ведь он не мать — та не любила шуток.

— Нужно как следует подстричь, сегодня тебе придется пойти в Вайнели, — сказала мать, пальцами перебирая прямые волосы, концы которых были светлые, а у корней серебристо-пепельные. — Ну и пакля! Ножницы не берут!

Старые тупые ножницы стригли плохо, острые концы иногда больно кололи шею. Но так как эти три чертенка ждали, разинув рты, с блестящими от смеха глазами, Андр сделал совсем равнодушное лицо и стянул губы трубочкой, словно собирался свистеть. Ожидания не оправдались. Тале подмигнула младшим и дернула их за руки: что здесь понапрасну время терять, внизу шумела Дивая и, должно быть, взбивала пену вокруг камней, на лугу все выбоины полны водой. Надо воспользоваться удобным случаем, пока мать занята, потом вряд ли удастся. И они исчезли со двора, белые головы только мелькнули на дорожке.

Анна Смалкайс вышла из комнаты в новой полосатой юбке и широкой пестрой кофте, на ногах белые льняные чулки и постолы; платочек повязан так, чтобы волосы можно было выпустить на лоб, медно-красный, загоревший нос блестел — должно быть, сильно натерла. Лаурин псалтырь завязан в носовой платок, но так, что золотой крест виден.

— Наш пономарь собрался в церковь, — сказал Андр.

Осиене презрительно посмотрела исподлобья.

— Как же — прошлое воскресенье пропустила, ее очередь была домовничать. Мартынь из Личей не идет, надо самой бежать, чтобы повидать хоть у церкви. Сумасшедшая девка! Если бы он хотел жениться, то не отпустил бы ее в Юрьев день.

— Мартынь из Личей не может жениться. — Все дела волости Андр знал хорошо. — Пока мать жива, ни одна девушка не пойдет за него.

— С ней, конечно, ни одна невестка не выдержит. Поэтому Мартынь и стал такой сволочью. В церкви бывает каждое воскресенье, а дома что ни работница, то невеста. В этом году была Минна Петерсон, но о ней что-то теперь не слышно. С ума сошла наша Анна, бегает за ним, вся волость уже смеется.

Анна почувствовала, что разговор идет о ней. Эта Осиене сама как щепка, приличной юбки нет, меньшой еще носа сам утереть не может, а уже ждет нового… А о других злословит — лучше на глаза не попадайся. Анна вскинула голову и кашлянула, — какое ей дело, что о ней брешет какая-то жена испольщика.

Андр встал и стряхнул с брюк волосы. Мать обошла вокруг него, осматривая свою работу.

— Чуть-чуть высоко хватила и на затылке не совсем ровно, — сказала она, покачав головой, — но это ничего, скоро вырастут и сровняются.

Андр пощупал, шея казалась непривычно голой, ветер проникал до самой спины, даже на ощупь чувствуется, что подстрижено неровно. «Овец стричь, это она умеет, — подумал он мрачно, — но что касается волос — не мастерица. Не хватило духу пойти к портному Ансону. Ну, что там жалеть», — он махнул рукой и пошел к реке: вчера поставил около брода вершу, может быть с высокой водой забежала какая-нибудь щучка.

У Мартыня Упита после дождя настроение приподнятое. Он не мог сидеть без дела и обрубал топором еловые ветки; плетень в цветнике Лауры местами развалился, нужно починить. До начала церковной службы это не грех, да и вообще такая мелочь — не работа. Рубил и поглядывал в сторону жилого дома — видит ли хозяйка, что он работает даже в воскресное утро.

Из дома вышел Ванаг и направился прямо к нему. Следом за ним тащился Викуль в белом овчинном полушубке, высокий и костлявый, сгорбившийся, с вытянутой шеей, лицо, как всегда, какое-то озадаченное или удивленное.

— Хозяин Викулей просит одолжить два рабочих хомута. Я не знаю, как у нас с упряжью, можем ли мы дать?

Старший батрак почувствовал себя польщенным и сразу вошел в роль.

— Разве в Викулях посев еще не закопчен? У нас все поля уже зеленеют.

— Последний овес остался, шесть пурвиет, на пригорке за яблоневым садом, — немного помявшись, выдавил Викуль. Он был неречист, и от него трудно было дождаться слова.

— Что же, рабочие хомуты сами починить не умеете? — повел плечами Мартынь.

Ванаг посмотрел на соседа. Тот покрутил шеей, но, очевидно, не нашелся сразу что сказать.

— У одного надломились клещи, а у другого порвались гужи, — ответил за него хозяин Бривиней.

— Порвались гужи, — подтвердил Викуль.

— Можно бы, конечно, одолжить, — сказал старший батрак с достоинством, — но не будут ли они велики их лошадям?

— Те, что поменьше, не будут. Если малость и великоваты, можно намотать мешки лошадям на шеи, — подсказал Ванаг.

— Намотать мешки, — согласился Викуль и пошел по пятам вслед за Мартынем под навес риги.

Все Викули привыкли так ходить, даже в церковь шли не рядом, а друг за другом: впереди Фриц, посредине Микель, как самый глупый, позади Яшка. «Идут, словно гуси», — смеялись дивайцы.

Мартынь Упит отобрал два хомута: с серого коня и с маленького вороного. Но нельзя было обойти молчанием того, что занимало сейчас умы всех дивайцев:

— Говорят, что вы тоже собираетесь в имение, выкупать землю?

— Надо, конечно, — пробормотал Викуль, моргая глазами и выходя из-под навеса.

Мартынь бросился вслед за ним, такой ответ — не ответ.

— Если есть деньги, то, конечно, нужно. К тому же своя рабочая сила, батраков не нанимать… Хозяйка вам необходима, Фрицу давно пора жениться…

Викуль процедил что-то невнятное сквозь зубы и постарался поскорее убраться восвояси; просунул в хомуты руки, гужи волочились по земле, — так и пошлепал вдоль ячменного поля, вниз к реке. Каков отец, таковы и дети, кто их знает. Дураки и невежи, порядочному батраку и плюнуть на них не хочется. А что им — у них Викули, даже в собственность выкупают.

Мартынь Упит сплюнул с досады, что ничего нового не узнал, и повернул обратно. Ванаг стоял во дворе и смотрел им вслед, а сейчас, завидя Мартыня, погладил бороду и вошел в дом. Да, приятно, если сосед приходит к тебе что-нибудь просить и ты можешь одолжить ему.

Андру посчастливилось: две порядочных щуки и две плотвы вытряхнул из сетей. С рыбой в руках, пришел гордый и сияющий, в дверях встретил Лауру.

— Возьми зажарь, у вас после обеда гости будут.

Но Лаура мрачно отвернулась.

— Что ты лезешь со своей рыбой, вымажешь только передник. Положи в кухне на лавку, пусть Лиена вычистит.

Обескураженный и смущенный Андр вошел в кухню. Горда эта дочь Бривиня… Хоть бы спасибо сказала. Но, конечно, такой белый передник надо беречь как зеницу ока.

У стены жилого дома — калитка, через нее Лаура прошла в свой садик. Цветник — ее гордость, по всей волости о нем говорили. Этой весной заставила отца срубить старую треснувшую яблоню, которая с южной стороны сада заслоняла солнце. Теперь вся площадь вдоль дома чиста до самого огорода, где все еще торчит разобранный плетень. Большие клумбы, маленькие, четырехугольные, круглые и сердцевидные, меж ними дорожки, посыпанные мелким гравием. Пока еще цвели только ранние многолетние цветы. Дождь прибил рассаду, принесенную от садовника, и размыл землю между камнями, которыми обложены клумбы; образовались промоины, пришлось звать на помощь Большого Андра.

Услышав, как она распоряжается Андром, Лизбете нахмурилась, но, подумав, вышла в сад посмотреть. У самой изгороди цветника росли два огромных куста сирени: лиловая уже в полном цвету, белая только что распускалась. Хозяйка присела на гладко обтесанную скамеечку, которую две недели назад поставил Осис, и лишь улыбалась, когда запоздалая капля дождя падала ей на шею.

Яблони в этом году полны цветов. Те, со сладкими нежными плодами, уже расцвели, кислые еще в бутонах — красных, крупных и сочных, сплошь до конца ветвей. Если погода не переменится, то к вечеру распустится весь сад и ночью будет так благоухать, что заглушит даже запах сирени. Если во время цветения не налетит буря с сильным ливнем, то урожай будет хороший. Небольшое богатство эти яблоки, но иногда и самим отведать приятно, и гостям предложить можно; кислые же яблоки охотно едят коровы… Она подняла лицо и посмотрела ввысь. Нет, нет, дождь больше не нужен, да его и не будет, небо умылось и блестело, так и хотелось провести по нему ладонью, как по синему шелковому платку… От удовольствия хозяйка Бривиней повела плечами, будто ей нежной рукой погладили спину.

Блеск в ее черных глазах не погас и тогда, когда она опустила их ниже. Подбоченившись стояла Лаура и, подняв голову, смотрела на яблони. Белая кофточка и обшитый кружевами передник ослепительно сияли на солнце, черные волосы переливались, несмотря на то, что она утром лишь слегка смазала их сметаной. Дочь Бривиня — к чему ей излишняя красота!

Взгляд Лизбете опустился еще ниже. Стоя на коленях, Андр Осис приводил в порядок клумбы. Руки старательно перебирали круглые, им же принесенные с реки булыжники, а лицо обращено вверх, на Лауру. В нем было что-то такое, что не понравилось хозяйке Бривиней, и она громко кашлянула.

— Посмотри Лаура, как он брыкается. Обломает еще твои левкои.

Лаура взглянула: пятка Андра действительно угрожала клумбе с левкоями, она нахмурила лоб, как отец, когда был недоволен.

— Вот увалень! Не может подобрать свои ходули…

Хозяйка Бривиней гордо откинулась. Да, за Лауру бояться нечего, она знает, что ей приличествует, и ниже себя не опустится. Андр припал к земле и еще усерднее стал укладывать камни.

Из клети с лукошком крупы шла Осиене. Остановилась близ огорода и посмотрела за Спилву, на остров, где во ржи искрилась бело-розовая крона склонившейся набок дикой яблони. К вечеру она будет совсем белой, осенью яблоки градом посыплются; говорят, что по две пуры с нее снимали в иное лето. А когда яблоки в мякине промерзнут, коричневые и сочные, то дети, как волчата, на них набросятся. И в глазах Осиене появился отблеск синего утреннего неба.

Но сейчас же взгляд ее омрачился, когда услыхала за кустами сирени резкий, почти мужской голос Лауры. Только на двоих она так кричала — на Лиену и на Андра. Через решетку калитки можно было видеть, как Андр сидел на земле, а Лаура, подбоченившись, словно староста, смотрела сверху вниз. Хозяйка грелась на солнышке и улыбалась. Осиене точно ужалило: «Ах ты глупый мальчишка, ах ты дитя неразумное». Она вбежала в комнату, сбросила с чурбана подойник и сразу же поставила обратно. Повозилась у плиты, снова выбежала и тут же с порога громко позвала Андра, для вида поискав его глазами вдоль поленницы и у хлева.

— Андр, ау-у. Где ты? Иди сюда! — И когда Андр показался в калитке, крикнула еще громче: — В плиту провалилась маленькая конфорка, никак не могу ее вытащить.

Андр, сопя, протиснулся мимо, схватил кочергу, пошарил в золе и, сразу же нащупав, вытащил конфорку. Не сказав ни слова, посмотрел на мать сердито, как только мог, и пошел обратно.

Но было поздно, хозяйка с Лаурой, беседуя, ушли в кухню. Осиене с грустью посмотрела вслед сыну и, покачав головой, тяжело вздохнула.

После обеда солнце начало жечь сильнее, но дул довольно свежий ровный ветер.

Была неделя Лиены убирать дом, и она должна была убрать со стола. Либа Лейкарт наскоро поела и поспешила в клеть, чтобы проветрить и просушить одежду, за весну уже вторично, — она уверяла, что в этом году полно моли. Просушка — это непростое дело. Присев на корточки у сундука, она осторожно вынимала одежду и складывала в кучку, а затем развешивала по забору. Развесив, села на крылечке и ласкающим взором окинула свое приданое.

Там была белая овчинная шуба, покрытая серым сукном, и узкая ватная кофта, в которой Либа осенью ходила в церковь; четыре новых юбки, четыре льняных простыни, полульняные полотенца с желтой бахрамой из ниток, две рубашки из фабричного материала с полотняной надставкой снизу и самодельными кружевами на груди, а также обшитая кружевами нижняя юбка; два больших шерстяных платка, из которых один ей достался еще от матери, совсем новое шерстяное одеяло с зелеными гарусными полосками и отрезы сукна. Отдельно развешивалась одежда, с которой были связаны особые воспоминания: национальный костюм с сипим бархатным лифом и белыми шнурами, подвенечное платье из белой шерсти, — покойный Лейкарт был человек состоятельный, купил его в Клидзине; там же висел и новый полусуконный костюм Лейкарта, — бережливый, он завещал положить его в гроб в поношенном сером, чтобы новый костюм достался второму мужу Либы. Висел на заборе и отрез полусуконной материя на мужской костюм; мужские носки и перчатки были разложены на траве рядом с женскими мелочами. Глаза Либы увлажнились, глядя на эти вещи, с которыми были связаны воспоминания о прошлом и надежды на будущее. Потом она подошла к сундуку — перебрать мелкие вещицы, которые не нуждались в просушке. В коричневой оберточной бумаге лежал высохший миртовый венок, с каждым годом его листочки облетали все больше, печально шуршали перепутанные сухие ветви. В бумажной коробке Либа хранила самые дорогие вещи — два шелковых платочка, таких тонких, что их можно спрятать в руке, несколько серебряных рублей, венчальное серебряное колечко, серебряную брошь и ожерелье из синих и белых бус. Она любовалась всем, как бы впервые видя.

Когда Либа вышла из клети, глаза ее радостно засверкали: навстречу тащилась Осиене. Этого ей только и недоставало. Пусть пробежится, сердито сопя, стиснув зубы, делая вид, что ничего не замечает, что ей совсем безразлично, сколько вещей у Либы. Но радость быстро потухла. Осиене повернулась и скрылась за дверью: не смогла пройти мимо, чересчур грызла зависть.

В кухне она встретила Лиену.

— Иди, иди! Либа опять разложила свое барахло, забор ломится. Ступай порадуйся!

Лиена не знала чувства зависти и не понимала злобы Осиене. На этот раз ей самой нужно было зайти в клеть, все же она с неподдельным восторгом пощупала шубу Либы.

— Какие мягкие шкурки… В такой шубке тебе зимой тепло.

Либа рассмеялась, польщенная.

— Если повязать еще большой шерстяной платок матушки, то и в сугробе спать можно. Когда мы с Лейкартом жили у даугавцев, из года в год я держала белых овец. Шерсть у них там растет не особенно длинная, но очень мягкая и курчавая, такое уж пастбище. А этот платок ткала сама моя мать. Она всегда говорила: для платка никогда не нужно скручивать туго нитки и прибоем надо стукать полегоньку всего раз, а не два…

О каждой вещи она знала, что рассказать, до мельчайших подробностей, и говорила с большим жаром. Обычно Лиена слушала ее с удовольствием, но сейчас она спешила и только помогала Либе свернуть сукно и отнести некоторые вещи обратно. G нетерпением поджидала, когда Либа уйдет из клети, и, поднявшись на носки, махнула рукой Маленькому Андру, который копошился у хлева.

Теперь Андр освободился и мог уйти, листья для свиней уже нарублены. Собранные еще вчера, они на солнце засохли и стали жесткими, сечка была тупая, рубить пришлось изо всех сил. Во время богослужения не пристало работать, только когда донесся звон из-за леска карлсонских Заренов, можно было начать рубку. Он прибежал запыхавшийся, вспотевший, радуясь, что может услужить Лиене. Одеяло и сенник она перенесла сама, сундучок такой легкий, что нетрудно поднять и одной. Кровать перетащили вместе — между закромом и мучным ящиком было вполне достаточно места. Пока Лиена вытряхивала одеяло и простыню, Андр лег на сенник — попробовать, каково ей будет здесь спать. Запах зерна и копченого мяса ему был хорошо знаком, не хватает березок. Смеясь, он вскочил и побежал вниз к реке. Когда же Андр с охапкой молодых березок возвращался обратно, хозяйка, стоявшая посреди двора, сердито крикнула:

— Андр! Смотри какой жених нашелся! Бросай березу, ищи хворостину! Разве можно скотине торчать в хлеву до вечера?

Андр бросил свою ношу на крыльцо клети и, покраснев, поспешил в хлев.

После того как выгнали скот, Либа задержалась у кучи елового хвороста, чтобы аккуратно сложить нарубленные ветви: пока хозяйка во дворе, пусть заметит ее усердие. Браман возился около поленницы: стругал косовище для своей косы. Осис не мог угодить ему, он всегда мастерил сам, хотя топор и стамеска не были для него привычными инструментами. Уходя, Лизбете сердито посмотрела на этого дикаря и безбожника, стучавшего тут во время богослужения.

С охапкой хвороста Либа приостановилась: откуда-то снизу повеяло чужим запахом. На дороге близ изгороди яблоневого сада показался белый клуб дыма, потом выплыла новая синяя фуражка с блестящим лакированным козырьком и наконец появился сам Мартынь Ансон. Сегодня он выбрился особенно тщательно, что подтверждал и основательный порез на подбородке. Пучок под губой выглядел необычайно торжественно, а в белый платочек, повязанный вокруг шеи, была воткнута булавка. На ногах высокие сапоги, брюки навыпуск; чересчур ли широки были голенища, или узки брюки, но только сидели они плохо, при ходьбе ползли вверх и на коленках вздувались пузырем. Не заметив никого на дворе, он быстро нагнулся и обдернул брюки. Из кармана сюртука торчал складной фут. Папироска в тростниковом мундштуке, закуренная только что на мосту, дымилась вовсю; табак с примесью чего-то пряного издавал чудесный запах. Браман у поленницы начал стучать сильнее. Двумя пальцами тележный мастер потянул козырек фуражки вниз.

— Простите, пожалуйста, дома ли хозяин?

Браман не счел нужным даже оглянуться.

— Здесь его нет, может быть в комнате.

Увидев Либу, Мартынь Ансон снова потянул козырек фуражки и поклонился всем туловищем. Польщенная Либа, улыбаясь, кивнула в ответ. Но спросить ее он ни о чем не успел, на пороге показался Осис. Они сердечно потрясли друг другу руки, и Мартынь поклонился снова.

— Хозяин в комнате, заходи, — сказал Осис.

Но за рекой, в Межавилках, поднялся большой шум. Прейман кричал, словно его раздирали на части:

— Воры, грабители! За замком держать все приходится, и то ненадежно! Такого чертова дома я еще и не видел!

Мартынь Ансон вынул изо рта мундштук, — держал он его между большим и указательным пальцами, далеко отставив другие, — покачал головой и пожал плечами.

Осис смеялся:

— Ну и глотка! Должно быть, на большаке слышно.

Но Прейман замолк так же внезапно, как начал.

— Жена в комнату впихнула, — пояснил Осис. — Так он орет ежегодно. Я, на месте Межавилка, не держал бы такого скандалиста.

Бривинь действительно оказался дома. Хотя дверь на кухню была открыта, тележник все же постучал из вежливости. Мастера встретили приветливо. Здороваясь и кланяясь, он держал меж пальцев папироску. Вошла хозяйка; пока здоровались, в дверях показалась Лаура. Тележник, польщенный таким вниманием, повернулся и поклонился больному:

— Как поживаете, старый хозяин?

Но старый Бривинь повел на него сердитыми глазами и угрожающе закашлял. Мартынь Ансон отпрянул. Хозяин тем временем сел у стола, мастер снял фуражку и осмотрелся, куда бы ее повесить. Вешалки не было, гвоздя для лампочки он не заметил и положил фуражку за навоем, на полотно хозяйки. Лизбете присела на конец лавки. Завязать разговор было не так-то уж просто.

Хозяйка Бривиней осведомилась, кончила ли Катерина Ансон ткать полотно для рубашек и по-прежнему ли хорошо себя чувствует его мать. Она слыхала, будто бы Липу хотят уже заставить косить, но, по ее мнению, не следует молодую девушку так обременять, особенно если дома трое мальчишек и два брата хозяина. Разве они не могут иногда помочь по хозяйству? А тот портной, шьет ли он летом, или так, без дела, шатается по всей округе? К осени ему и в Бривинях нашлась бы работа — хозяину шубу, Мартыню и Андру Калвицу, по уговору, полагаются костюмы. Но ведь он повсюду живет месяцами и работает больше языком, чем иголкой.

Чем больше она говорила, тем больше отмалчивался тележник. В женских делах он не разбирался, в них он совсем несведущ. А о брате, портном-пустомеле, и слушать не хотел. Но когда Бривинь заикнулся о севе — это уж другое дело.

Да, в Ансонах сев закончился в четверг. Овес опять посеян на лучшем поле, за хлевом, а гречиха — в мулдыньской ложбине, там, где долго стоит утренняя мгла. Вот поэтому никогда не приходится поесть лепешек. Усадьбу-то отец Яну оставил, по какой из него хозяин! В работе он не силен, всегда жалуется на слабую грудь, мальчишкам все приходится делать самим. Все же к концу сева привез полштофа, а так как портного не было дома, то распили вдвоем… Тележник подергал пучок под губою.

Ванаг заметил, что мастер косится на стол и на каравай хлеба, прислушивается к тому, как у Лиены шипит на кухне сковородка. Бривинь переглянулся с хозяйкой.

— Не пойти ли нам на чердак отобрать материал?

Ансон немного подумал.

— Мне думается, можно… Кто знает, удастся ли потом.

И, встав, потянулся за своей фуражкой.

На дворе стояли Мартынь Упит и Осис, которых они позвали с собою. Сначала мастер пошел под навес к старому тележному хламу. Вытащив фут, промерил телегу вдоль и поперек, подумал. Нагнулся к задней оси, потом к передней, — остальные трое не сводили глаз с фута. Выпрямившись, мастер подумал еще немного и откинул назад голову — да, теперь все ясно.

Все забрались на чердак над клетью. Мартынь Ансон отбросил в сторону тряпье, на котором спали батраки, на четвереньках пролез под стропила и стал разбирать груду поделочного материала. Еловые доски, ясеневые, кленовые и дубовые чубаки, небрежно осмотрев, презрительно отшвырнул в сторону, точно они были положены здесь в обиду. Весь чердак наполнился пылью, пара испуганных ласточек с отчаянным криком носилась взад и вперед.

Перерыв весь чердак, мастер выпрямился и развел руками.

— На что мне это? Тут ничего не годится в дело.

— Ну посмотри еще разок, может, найдется, — взмолился Бривинь.

Повременив, тележник принялся разглядывать снова. Две доски почти годятся на борта телеги, но в каждой по сучку; если такие доски намокнут, а потом высохнут на солнце, сучья выпадут, получатся дырки. Наконец выбрал две другие — смолистые, тяжелые и крепкие, такие, что даже обстругать трудно, по если набраться терпения и обработать, то прослужат долгие годы. Отобрал несколько ясеневых и клоповых чурбаков, по хорошего дуба на колесные спицы так и не оказалось, а березы на оглобли — и подавно. Осис заикнулся, что кое-что у него найдется, и все перебрались на его половину. Да, только теперь все поняли, что значит смастерить телегу на железном ходу.

Когда перерыли все запасы Осиса и в конце концов собрали все необходимое, спустились во двор. Мартынь Упит и Осис остались позади и с усмешкой наблюдали, как хозяин провожает в дом тележного мастера, у которого в волосах торчала застрявшая соломинка.

Лиена только что поставила на стол миски со свининой и золотистыми поджаренными кусками щуки. Мартынь Ансон окинул все небрежным взглядом и отвернулся — ему совершенно не хочется есть, нисколько!

— Подсаживайся, Мартынь, подсаживайся, — приглашала Лизбете.

— Ну, еще успеется, — ответил он подчеркнуто равнодушно, положил фуражку на полотно и присел на обычное место Брамана. Все еще не глядя на миску, повернувшись боком, он осматривал навой. В том, что у него и мысли не было об еде и выпивке, хозяйка Бривиней окончательно убедилась, когда вернулась со стаканом и полной сахарницей.

— Там у вас, хозяюшка, только три или четыре ряда пряжи осталось, — сказал он, пощупав. — Почти кончаете.

— Почти кончаю, — с горечью отозвалась Лизбете, — кончила и выбросила бы этот хлам за дверь, так надоело в жаркую погоду, что мочи нет. Но в четверг вечером у челнока выломалась стенка, цевка уже не держится, приходится ждать, пока починят.

— Разве это починка! Дайте мне, я супу в карман, завтра будет готово, пусть пастух в обеденное время забежит за челноком.

Но у хозяйки были свои планы.

— Ну что там! Большой Андр под вечер пойдет в Вайнели, Осиене тоже нужно кое-что починить. Кто в такую даль до Ансонов побежит. Да и разве дождешься, когда ты починишь?!

Тележник не успел обидеться — Лиена внесла чайники, хозяин вошел с бутылкой.

— Вспрыснуть нужно, — смеялся он, — чтобы новая телега не скрипела.

— На железном ходу не скрипит, — ответил тележный мастер, — но вспрыснуть не мешает. Какой красивый чайник вы купили!

Он протянул палец, чтобы пощупать выпуклые красные розы на пузатых боках чайника, но обжегся и подул палец. Это он сделал с знанием хорошего тона: хозяйка Бривиней знает свое дело, настоящий огонь подает на стол.

Хозяйка приподняла крышку маленького чайника и посмотрела.

— Не крепкий! Возьми, милая, заварки и подсыпь еще.

Лиена принесла из шкафчика зеленовато-серую восьмушку перловского[24] чая с серебряной надписью и двумя пальцами всыпала щепотку в чайник; по комнате разошелся приятный аромат.

Хозяин с удовольствием посмотрел на чистые, красивые руки девушки: потому так хорошо и пахнет, что она заварила. Мастер находил, что ему не пристало наблюдать за батрачками, он оглянулся в сторону, где у окна за ткацким станком стояла Лаура, и потрогал свой шейный платок — хорошо ли заколота булавка.

У старшего батрака нашлось какое-то дело около дома, он закашлял под окном. Лаура рассмеялась.

— Мартынь куда-то бежит по двору, не позвать ли?

— Позови, позови, как же без него! — ухмыльнулся в бороду Ванаг.

Лаура постучала в окно. Мартынь Упит вошел с вожжами в руках, он ведь так торопился повесить их рядом с хомутом на половине испольщика. Удивленный, разинул рот — не знал, даже и не предполагал, что здесь выпивают, — и попятился назад к дверям. Но хозяйка уже шла с третьим стаканом. Насупившись, он бросил в угол вожжи и нехотя, совсем нехотя, подсел к столу.

Ванаг, не обращая внимания на эти обычные фокусы, набросал в стаканы куски сахара, следя за тем, чтобы во всех было поровну. Стоя за спиной тележника, хозяйка смотрела на приготовления, считая куски.

— Шесть, — сказал господин Бривинь, — это моя мера. Если грог не сладкий, он неприятный.

— Да, неприятный, — подтвердил тележник и пощупал кадык, — тогда я его и в рот не беру.

Мартынь Упит все время ерзал на скамейке: говорить, во что бы то ни стало говорить, иначе сочтут, что дождаться не может, пока хозяин размешает сахар.

— Не берешь! Расскажи лучше, как это ты на рождество чистый спирт хватил из бутылки Яна Ансона!

У Мартыня Ансона были дела поважнее, чем слушать болтовню этого пустомели.

Он вытряхнул из мундштука обгоревшую папироску, бросил на пол у печки и с силой продул мундштук. Вытащил коробку с табаком и кусочек бумаги и ловкими пальцами стал скручивать новую.

Бривинь тем временем успел переглянуться с женой и крикнул в открытую дверь на кухню:

— Лиенушка! Позови-ка сюда Андрова папашу.

«Лиенушка!..» Лаура презрительно поджала губы. Хозяйка принесла четвертый стакан. Осис вошел довольный, видимо польщенный, что и его не забыли, и без особого приглашения сел рядом с Мартыном Упитом. Тележный мастер уже закурил и дважды затянулся; оперся локтем о стол, руку с растопыренными пальцами поднял кверху, между указательным и средним торчала дымящаяся папироска из желтой бумаги. Испольщик потянул носом.

— Что это ты подмешиваешь? Вроде как мята!

— Да, — отозвался Мартынь Ансон, — перечная мята. У Екатерины в этом году уродилась — только и знает кричит, что весь сад скурю. Но я стараюсь рвать по утрам, когда она носит пастуху завтрак. Одну полную горсть на фунт, больше не надо.

— Кажется, раньше ты примешивал что-то другое?

— Да, но все эти травы цветут осенью, в одно время с вереском, я и бросил: дыхание спирает, если чуть сильнее затянешься — язык дерет.

— А от мяты не дерет?

— Нет, только к вечеру жжет немного.

Мартынь Упит презрительно рассмеялся.

— Кой черт заставляет тебя примешивать эти травы, если от них язык жжет.

Тележник в ответ на такую глупость только повел плечами.

— А запах?

— Это да, — смутившись, согласился старший батрак.

Ванаг постучал ложечкой по стаканам: зазвенели чистым звоном, значит, готово. Ложечку положил на стол, а то заденешь рукавом и опрокинешь всю сахарницу. Поднял свой стакан и кивнул головою:

— Ну, Мартынь, ваше здоровье!

Они медленно, как бы нехотя, точно исполняя неприятную обязанность, подняли тяжелые граненые стаканы. Ванаг уже сделал порядочный глоток и, сощурившись, следил за ними. Ну конечно, выпив, оба сморщились, как бы стараясь перещеголять друг друга. Тележник только скривил рот, а старший батрак даже глаза зажмурил, точно вот-вот брызнут слезы.

Лизбете засмеялась, сам хозяин тоже не сдержался.

— Ну и грех с вами! Точно я вам соли туда подсыпал.

— А разве так не бывает, — вскрикнул Мартынь Упит. — Однажды батраки из имения подсыпали Вилиню в Салакской корчме…

Заметив, что тележник вынул из миски кусок рыбы и начал есть, он тоже взял маленький кусочек и, закусывая, кончил свой короткий рассказ. Но посмеялся только сам. Ванаг пожал плечами в ответ на неуместное издевательство над землевладельцем, а Лизбете даже брови нахмурила.

— Настоящие свиньи эти пьяницы — не понимают, что горько, что сладко, все в глотку льют.

Хозяин Бривиней полюбопытствовал, послушался ли его Земит в тот раз и отвез ли домой Вилиня. Мартынь Ансон кое-что об этом слышал, — кажется, до самого дома не довез, а только до усадебной границы.

— Я ему покажу! — сердито потряс головой Бривинь, точно Земит из Крастов был его слугой и обязан в точности выполнять его распоряжения.

О Вилине всегда есть что поговорить, даже Лизбете вмешалась. Когда он пьянствует и возвращается домой поздно, может ли дома кто-нибудь спать спокойно? Бедная хозяйка по пяти раз выбегает посмотреть, нет ли во дворе лошадки. Удивительно, как его поездки еще добром кончаются, нетрудно ведь, едучи по этой адовой дороге с мешками на возу, переломать себе ноги.

С мешками… Мартынь Упит так просиял, словно ему подарили что-то долгожданное. Он поторопился рассказать, чтобы кто-нибудь не перебил.

Правда, это случилось не с ним, а с его отцом, когда тот жил у сестры в Яункалачах и как-то ранней осенью поехал на мельницу. Кому не известно, что старый Калач никак не может заранее насыпать мешки и наложить на воз, чтобы везти на мельницу. Пока отец смолол зерно и получил крупу, на обратном пути у Миетаней его застали сумерки. У станционного ельника дорогу с трудом можно было различить, но как проехать мимо Рауды и не зайти хотя бы трубку выкурить?.. Доехал до Кручевой горы — настала непроглядная тьма. И вот слышит отец — внизу у Диваи, на большаке, кто-то трещит, словно бы Вилинь. Отец привязал лошадь к концу оглобли и пошел с Лиеларской дороги назад, на большак. Так и есть — тихо ржет кобыла Вилиня: по звездочке на лбу ее сразу можно узнать. Вайнельский ров полон воды, у мостика снесло две доски, задние колеса телеги Вилиня завязли в этой щели — и вытащить невозможно. Черт знает, кто его погнал по большаку, почему не свернул через Диваю, как следовало. Сам тоже вывалился — голова на одном краю щели, ноги на другом, да еще мешком с мукой придавлены, — пошевелиться не может, лежит и верещит. Как тут живого человека оставить, до утра еще утонуть может или замерзнуть. Вымазался отец, как свинья, пока вытаскивал того из воды, у самого ведь тоже ноги не особенно были крепкие и силушки маловато. Привязал кобылу Вилиня к своей телеге и так доехал до Робежниеков, откуда Вилинь свернул вдоль Тупеньвилков, а отцу оттуда в Яункалачи — рукой подать.

Возмущенная хозяйка Бривиней только плечами пожимала. Палейцы вообще не такие пьяницы, как дивайцы, и землевладельцы всегда держатся так, как подобает их сословию. Бривиню тоже не нравились подобные рассказы, но разве заткнешь рот Мартыню.

— Теперь верещать не будет, — сказал он. — С будущего Юрьева дня во владение домом вступает Аугуст, тот не пьет и не курит.

— Это правда, — подтвердил Мартынь. — Аугуст совсем другой хозяин. Одних лет с Осисовым Андром, но уже распоряжается как взрослый. Прошлой осенью у Рауды тряхнул своего отца за плечи, выволок из корчмы и бросил на телегу.

— Вот чудно, — задумчиво сказала Лизбете, — отец целыми днями торчит в корчме, а сын не пьет и не курит.

— Дурного примера боится, — рассуждал Осис, — хотя бывает и наоборот. Разве сунтужского Берзиня кто-нибудь видел пьяным? Больше трех стаканов грога не пил даже тогда, когда писарем был. А его Артур что делает? Губка, не человек.

Старший батрак снова заерзал, и тут он мог вставить свое веское слово:

— Настоящие люди чаще встречаются среди тех, кто с ранних лет за плугом или за косой. А из училищ выходят сущие шалопаи. Что ему не пьянствовать, если отец богат, а мать только твердит: сынок да сынок…

Он сразу осекся, Осис толкнул его в бок. Сам опомнился, что глупо сболтнул, да теперь не поправишь. Ванаг посмотрел на него сердито, но ничего не успел ответить, — у окна воскликнула Лаура:

— Вниз по откосу шорник ковыляет.

— Ну как же без него! — сердито махнула рукой хозяйка.

— Почуял, что здесь грог пьют, — рассмеялся Осис.

Мартынь Ансон мрачно повел плечами и подвинулся на конец лавки, ближе к Бривиню, — за шорника нельзя поручиться, пожалуй усядется менаду ним и хозяином.

Почуял или нет шорник пиршество, но только не прошло и минуты, как он появился. Кашлянув из приличия, перебрался через порог и сделал вид, что поражен необычайно.

— Ах, у вас гости! Если б я знал, я бы не побеспокоил…

Побеспокоил бы или не побеспокоил, по раз уж пришел — хозяин Бривиней не из таких, чтобы кого-нибудь не принять. Резко мотнул головой:

— Садись, не болтай пустяков.

— Два мастера рядом, — посмеиваясь, добавил Мартынь Упит.

Прейман медленно перекинул свою кривую ногу через скамью, делая вид, что ему страшно не хочется садиться за стол и он уступает только настойчивости хозяина.

На стаканы он совсем не взглянул, даже тогда, когда Бривинь начал помешивать ложечкой снова. Старался завязать разговор с другим мастером, но тот, отодвинувшись подальше, спрятал под стол колени, чтобы спастись от шлепков, когда хромой, подвыпив, засмеется своим «большим» смехом.

— А с чего ты давеча так раскричался? — спросил Осис.

Серое, рябое от оспы лицо шорника вытянулось, он поправил очки.

— Разве было слышно?

— Ну, как только ты начнешь — весь Лемешгале дрожит.

Прейман хлопнул рукой по столу, зажатая в кулаке трубка угрожающе звякнула.

— Как же не сердиться, если этот грабитель, хозяйский мальчишка Петер, прямо петлю на шею накидывает, на месте разоряет. Я все присматривался, чем это он поросят по двору гоняет, похлестывает каким-то тоненьким кнутиком. Неужели успел стянуть? Бегу в комнату. Так и есть. Вместо шести тоненьких ремешков, что я вчера нарезал, чтобы в понедельник обшить сбрую, осталось пять. Неизвестно, когда стащил, от домашнего вора не убережешься. Прямо душу выматывает. Придется новую квартиру искать, а то живу, дурень, в этих Межавилках.

— Ты можешь и посреди лета переехать, — вставил Осис. — Что тебе? Жену и поросенка на телегу, мешок с шилами и ножами за пазуху — и пошел гулять, что твой барин.

— Значит, обижают тебя, — вставил Бривинь. — Ну, выпей стаканчик, чтобы на душе легче стало.

Шорник хлебнул, гневно сжав стакан в своих длинных пальцах. Старший батрак уже раскраснелся. Осис улыбался, глядя на стол, и, казалось, обдумывал какую-то новую шутку. Глаза хозяина глядели весело, он с удовольствием следил за тем, как Прейман сердится. Мартынь Ансон долго вытаскивал из кармана большой красный платок с белой каемкой, неторопливо раскрыл его и торжественно вытер лоб. У шорника на душе не стало легче.

— И разве только это, — что ни день, то новые шалости. Вот мой нож — для кожи нужно, чтоб был острым, я его всегда точу, должен быть как бритва. А теперь посмотри — весь в зазубринах, опять надо точить, — уж конечно он брал, резал что-нибудь… — Он нащупал тут же рядом стоявшую палку. — Пли вот, недавно вышел я посмотреть, как Дудинский молодую кобылу в первый раз в борону впрягает, а палку, глупец, оставил у края канавы. А когда стал подниматься, чтобы уходить, гляжу — моего коня нет, как в воду канул. Потом вспомнил: этот мальчишка как угорелый, со свистом, вприпрыжку промчался мимо. Кому же еще! Так и случилось. Потом хозяин на пашне нашел палку. А каково было мне домой добираться с дальнего поля, от самой границы Викулей? Хорошо, что Дудинский отыскал старое дышло. Такой путь с дышлом по большаку! Хорош бы я был, если б кто-нибудь повстречался.

— Чисто шут! — трясся от смеха старший батрак. Остальные тоже не могли сдержаться. Но Прейман был чересчур занят своей бедой.

— Что из такого шалопая получится, когда подрастет? Разбойник, больше ничего, не дай бог встретиться на большой дороге! Хозяйским сыном даже стыдно назвать! Взять хотя бы того же Дудинского. Четверо ребят у него, все в лохмотьях, не разберешь, мальчишка иль девчонка. Жена больная, едва видит. Но воспитание! — Он прищелкнул языком и совсем зашелся от восхищения. — Плеть с деревянной ручкой, — я сам ему смастерил из двух ремней, чтобы лучше прилипала, — всегда висит на спинке кровати, никто не смеет тронуть. Как придет домой, не спрашивает — виноваты или нет, загонит всех в хату, чтобы в Викулях и на стекольном заводе не было слышно, и давай всех по очереди! Иногда все же, нехристь, бьет чересчур сильно. Тот меньшой, как Осисов Пичук, для плети еще не дорос, такого нужно тонкими березовыми розгами, а он не смотрит, где спина, где голова, — попал бедняжке в глаз: уже вторую педелю не открывается и все слезится, как бы совсем не вытек. Но зато порядок! После обеда все собьются в кучку, как мышки, не пищат, никому не мешают. Дудинский иногда нарочно положит на стол ломоть хлеба и скажет: «Не сметь трогать!» И вечером лежит ломоть такой же, каким оставил. У забора щавель собирают, грызут сырую картошку, но что запрещено, того не тронут. Вот это порядок!

Он посмеялся своим «малым» смехом, но никто его не поддержал. Хозяйка хмурилась, Лаура, сидевшая в своей комнате с открытой дверью, чтобы лучше слышать, сердито тряхнула головой.

— Что он рассказывает про такие зверства!

А старший батрак Бривиней даже кулаком замахал.

— Будь я там, дал бы я этому поляку колом по голове!

Дудинского хорошо знают по всей волости, больше года нигде не жил, ни один хозяин не держал. Из Викулей в прошлом году со всеми детьми и хламом пришлось уйти как раз перед жнитвом. Лиепинь шутить не любит — хотя у него и кривая нога, но руки как из железа, известно — кузнец. Просто схватил за шиворот, поднял в воздух и потряс, как соломенный сноп. «Знай, говорит, если ты еще хоть раз ударишь лошадь по голове, я тебя так хвачу о стену, что только мокрое пятно останется».

— Нашего Брамана так бы следовало, — вставил старший батрак и покосился на хозяина.

Но о Брамане Бривинь словно не слышал — еще много можно рассказать и о Викулях.

Совсем непутевая семья. Сам даже летом ходит в овчинной шубе; как будто все винты в голове в порядке, по и умным его назвать нельзя. О брате, Микеле-дурачке, даже говорить не приходится, хуже маленького ребенка, если не пойти за ним и не привести за руку, то три дня будет боронить одно и то же поле. Три сына — и ни одного путевого, от чужих прячутся по кустам. Фрицу уже под сорок, а жениться не может, с девицей заговорить боится. Откуда такие на свет уродились? Учитель Саулит — сам порядочный пьянчужка — уверял, что это у них от пьянства. А они спиртного и в рот не брали, и даже трубки в обычае у них не было. В былые времена, когда в имении водку гнали, один из Леев работал на винокуренном заводе и, говорят, водку штофами пил, как пиво. От него наследовали они усадьбу Викули, да и дурость в придачу.

О Леях еще многое мог бы рассказать Осис, по Мартынь Упит перебил его:

— Сказки, вот и все! От выпивки никто ума не терял. Сколько у нас Мулдыней в полости — пьет кто-нибудь из них или курит? Нет. А все они как богом ушибленные. Сам хозяин Мулдыней с виду кажется ничего — тихоня, скромный, но как только заговорит, сразу увидишь, с кем имеешь дело. Хозяин, а любой испольщик умнее!

Ванаг выпрямился еще больше и погладил бороду, в которой уже поблескивали серебряные нити. На Мулдыней у Осиса был особый взгляд:

— Так говорить нельзя. Разве тот же Карл не пьет больше, чем мы с тобой, а может ли кто-нибудь назвать его глупым?

— Карл! Что ты его приплетаешь? — Мартынь всегда сердился, если кто-нибудь прерывал его. — А его сестра, жена лесника Элксниса, умна, что ли? И вторая сестра, жена Рейзниека, — деньги копит, скряга, больше одного раза в сутки не ест, мужа палкой домой от Рауды гонит.

— Ну, если бы его палкой не гнать, давно пропил бы свои Лунты.

— Он крепко зашибает, по что священнику полагается — дает сполна.

Рейзниек — приятель Ванага, и хозяин, нахмурив лоб, поднялся и ушел в свою комнату. Лизбете пошла за ним. Мартынь Упит перегнулся через стол и подмигнул:

— Терпеть не может, когда мы о хозяевах так говорим. Все богачи заодно!

Уходом Бривиня шорник воспользовался по-своему — мигом осушил стакан. Время жаркое — уже первый стакан хорошо разогрел его; он сдвинул шапку на затылок и через плечо пустил плевой на пол. Чего это они рассуждают так уверенно, как знатоки, а ему, Прейману, будто сказать нечего?

— Зачем говорить только о хозяевах, не одни они пьяницы и дураки. Разве между батраками и бедняками таких мало? А семья заики Берзиня? К концу жизни старик заикался так, что собственная жена не понимала, просит он есть или пить. Теперь он на иецанском кладбище. Ну а его три сына? Яков еще куда ни шло, живет у хозяев и работает, умеет канавы рыть не хуже Брамана. А Эдуард пьяница и первый драчун; Карл шатается по дорогам, в сумасшедший дом его давно пора. — Услышав, что Бривинь возвращается, продолжал громче: — А дурочка Пуполиене, которая наряжается в разноцветные тряпки, как принцесса, и ходит по дворам, разве она из хозяев?

Он вытащил кисет с табаком и, зажав шнурок с иглой между пальцами, так ловко подбросил кверху, что кисет сам с треском раскрылся.

Предчувствие не обмануло Преймана: хозяин Бривиней нес новую бутылку. Лизбете, нахмурившись, остановилась в дверях. Тележный мастер допил свой стакан и сморщился так сильно, что каждому было ясно, какую муку сулит ему эта вторая бутылка. Мартынь Упит провел рукавом по лбу, не умея и не пытаясь скрыть восхищения. Осису больше всего на свете не нравилось сидеть молча, ждать, пока хозяин размешает в стаканах, по наспех ничего нового придумать не мог.

— Дудинский все же уверяет, что Викули пойдут в имение выкупать землю.

— Дудинский! — презрительно протянул Мартынь. — Что этот поляк может знать. Мы с Викулем сегодня утром обо всем толковали. «Да, — говорит он, — придется выкупить, как же я один отстану от всех…»

— Ему брат может дать деньги, — вставил Ванаг, наливая крепкий чай из маленького чайника. — На клидзиньском пароме он немало зарабатывает.

Мартыню Упиту только того и надо:

— Кучами деньги загребает! Эта овчинная шуба уверяет: «Брат даст мне, сколько будет нужно, одну тысячу, две тысячи — это для него пустяк. Фриц женится, будет новая хозяйка в доме. Еще неизвестно на ком: возьмет ли Минну Лукстынь, что у нас батрачит в этом году, или Анну Бриедис, что жила прошлым летом…»

Иронически улыбнувшись, Осис покачал головой.

— И все это он тебе рассказал?

— Слово в слово, не стану же я врать! — Мартынь даже ударил рукой по столу. — С другими молчит как рыба, но мы с ним старые приятели.

О хозяевах и о выкупе земли Прейман знал больше всех. Сделав затяжку из трубки и сплюнув через плечо, он прервал старшего батрака на самом интересном месте:

— В этом году все дивайские хозяева выкупят землю. Из даугавцев, кажется, только Эглит и Залит еще остались. Их помещик пока еще не вызывал. Из межгальцев пойдут Лазда и Мулдынь, собирается Силагайл, слышно, что и Дундур из Кепеней тоже.

Посрамленный Мартынь замолк, только глазами жалил этого всезнайку.

— Тому же Вилиню помещик дважды присылал извещение, — вставил Осис. — Но как он может идти, если не уплатил еще весенней ренты?

— Ты молчи, коли не знаешь! — гневно прервал его шорник. — Одно извещение, а не два. Весенняя рента еще не была внесена, но тогда за дело взялись те двое. Аугуст вымел дочиста все закрома — в мешки, да и в Клидзиню. А хозяйка лучшую корову и прошлогоднего теленка продала Вулпу, — пускай хлев пуст, клеть под метелку выметена, по ренту помещику заплатить необходимо. Тому, балаболке, денег не доверили — нельзя поручиться, что проедет мимо Салакской корчмы; в имение поехали сами. «Хорошо, — говорит Зиверс, — вижу, что вы настоящие хозяева. Так и быть, весной я продам Вилини. Пусть, — говорит он, — кунтрак за Петром Вилинем остается, по хозяйничать будете вы двое, так вернее банку выплатите».

— А ты рядом стоял? — презрительно спросил Мартынь Упит.

— Кое-что похожее и я слыхал, — вмешался Ванаг. — Ну, попробуем, каков этот получился.

Все враз чокнулись, высоко подняв стаканы, да с таким звоном, что Лизбете слегка вскрикнула, испугавшись за свою дорогую посуду.

Смесь была хороша. Мартынь даже забыл поморщиться; тележный мастер выпил и, держа руку поднятой, прислушивался, как вливается внутрь влага, затем одобрительно кивнул.

— С этим выкупом многим старым хозяевам придется лечь на боковую, — поторопился Мартынь Упит, пока не начал шорник, — как моим родственникам в Яункалачах. Старый крикун всегда был плохим плательщиком, а у старухи ни одна девушка не могла ужиться. Из банка им каждый год слали извещения, прямо срам. Ну и досталась усадьба Яну. А тот шутить не любит. Если я хозяин, то пусть не мешаются под ногами. На Волчьей горе хочет выстроить домик для арендатора и для стариков, бревна уже с зимы заготовлены. Старуха с ревом бегает по волости и кудахчет: «Все родственники уговаривали, пока не выманили у нас кунтрак! Сулили золотые горы, птичье молоко, а теперь нас, старого хозяина и хозяйку Яункалачей, в баню суют».

Мартынь смеялся от всего сердца. Свою крестную мать он терпеть не мог еще с той поры, как отработал у них лето. Ансон все время презрительно слушал — чего они там болтают, не зная сути дела. Пришло время и ему высказаться:

— Все усадьбы фон Зиверс хочет продать к будущему году. Кто может, пусть выкупит сам, кто не может — найдутся желающие с деньгами и из других волостей.

Бривинь был того же мнения.

— Айзлакстцы все выкупили уже пять лет назад, палейцы еще раньше, юнкурцы… А у нас только те, кто успел во времена старой прейлины.

Тележный мастер кивнул головой.

— Те, кто побогаче и поумнее, как ваш отец.

— Они выкупили в одно время со старым Рийниеком, — вмешался шорник. — Случилось так, что повстречались у барыни, каждый хочет быть первым. «Мое право, — говорит Рийниек, — моя усадьба на три версты ближе к имению». — «А я первый привязал лошадь к коновязи, — возражает Бривинь, — экономка может подтвердить, она в окно смотрела…» Экономку призвали в свидетели!

Вслед за «большим» смехом первый шлепок достался по колену Мартыня Ансона. Тот сделал вид, что не почувствовал даже, только ногу отодвинул подальше. Никто не смеялся, Бривинь никак не мог понять, что скрывается в этом рассказе — лесть или насмешка над его отцом. Старик на кровати начал потягиваться и кашлять, должно быть почувствовал, что говорят о нем.

— Только шестеро таких умников тогда нашлось, — заметил Осис, — ловко усадьбы получили. Говорят, что отец Спруки свез отцу Сауки в Ригу две лодки льна, старик сунтужского барина отнес в имение полученное от него же за два года жалованье. А потом что случилось, никому не известно, только сорвалась эта сделка.

— Сумасшедшей объявили родственники старую прейлину, — со знанием дела вставил Мартынь Упит.

Вытянув длинный палец, тележник стряхнул на стол пепел с папиросы, потом деликатно сдунул его на пол, часть попала на брюки шорнику.

— Зачем говоришь, если не знаешь! Старый Ремерс умер холостяком. Прейлина не приходилась ему родной сестрой; управлять имением она могла, но полных прав у нее не было, поэтому вмешались другие родственники и запретили ей продавать. Судили-рядили, у кого есть право, у кого нет, — у помещиков тоже свой порядок. Десять лет судились, пока прейлина не умерла.

— Восемьдесят пять лет ей было, — сказал Осис, — разве такая обезьяна могла управлять имением?

— Ну и жили хозяева в те времена! — смеялся Мартынь. — Да и в имении тоже. Как сунтужский староста скопил свое богатство?..

Рано он вмешался — тележный мастер еще не кончил. Неизвестно, много ли он знал вообще, но рассказывал, как по книге читал. Подождали, пока он сделает хорошую затяжку.

— Мне думается, дивайское имение было в долгах по уши, когда фон Зиверс его купил. Его самого жмут, поэтому он и дерет большую арендную плату.

Этому Ванаг не верил.

— Если бы его так прижимали, он не заставил бы шестерых рабочих ломать известняк, не собирался бы строить новый замок.

— Вся его родня в Эстонии — сплошь беднота, владеет маленькими хуторами и усадьбами, а у одного — в Валке — только домишко с садиком. А наш Макс фон Зиверс вой какой гордый — посмотреть только, как он едет, развалясь в своей бричке. В советники попасть хочет, гости из Петербурга к нему наезжают, а старый замок на берегу Даугавы — точно галочье гнездо, как в нем гостей принимать? Большие деньги ему нужны…

— Поэтому и продает свои пурвиетные участки у станции, — не удержался Прейман.

Мартынь Ансон отодвинулся от него еще дальше.

— Поэтому Макс фон Зиверс и раздает пурвиетные участки у станции в пожизненную аренду на девяносто девять лет, — чистые деньги потекут в его мошну от этих маленьких арендаторов.

Ванаг утвердительно кивнул головой: да, он согласен с этим.

— «Теперь не те времена, — говорит Макс фон Зиверс, — теперь нужны деньги. Сажать лен в имении нет смысла, а также и рожь. Сколько стоила пура ржи прошлой осенью? Рабочую силу нечем оплатить. Деньги идут из Риги, Рига растет, а горожане едят только белый хлеб. Белую муку везут из Москвы, из Ростова и из других мест. Здесь, в Земгале, тоже начали сеять пшеницу и клевер, чтобы коровы больше давали молока и масла для продажи». Вот что он говорит.

— Нашел тоже! Разве одни земгальцы такие умные! — вставил было Мартынь, по оборвал речь под гневным взглядом хозяина.

— «Теперь надо умеючи жить, — говорит Макс фон Зиверс. — Леса надо рубить, в них огромные деньги». Бундзский лесок решил вырубить, Кундравский также, и станционный ельник…

— Ну, это уж слишком!

Тут все стали кричать наперебой. О станционных елях нечего говорить, все равно ветер каждый год ломает эти некрепкие деревья, лесок на глазах редеет. И о Бундзском лесе можно не спорить — в самой середине волости, совсем не на месте. Но Кундравский лес — это чудесный строевой лес, он начинается сразу за Айзлакстским и тянется до болота, что на самой окраине волости. Даже управляющие прейлины, которые не постеснялись продать столетние дубы из парка, щадили его… Можно врать, да надо знать меру!

Тростниковый мундштук дрогнул в пальцах тележного мастера, по он старался не показать вида, как глубоко его задевает такое низкое недоверие, продолжал, словно не слышал, о чем эти дураки болтают:

— Лес валят на бревна, когда ему от семидесяти до восьмидесяти лет. Если ели перерастут, у них гниет сердцевина, и тогда они годны только на дрова. Ясени и клены тоже. Все эти красивые осины в Кундравском лесу с дуплами, пчелы в них роятся, и ценности в них нет никакой.

Доля правды во всем этом была, ни Бривинь, ни другие возразить ничего не могли. Но если так безрассудно опустошать леса, то в конце концов волость останется без дров.

Поколебать Мартыня Ансона было трудно.

— Думается, что Зиверс поступает правильно. Там, где это выгодно, он вырастит новые леса. Старые расчистит, пророет в них канавы, прорубит просеки и засеет новым лесом.

— Засеет леса? Словно хозяева коноплю! — Шорник не мог удержаться от «большого» смеха. — Ну, ты нас за дураков считаешь!

Даже Ванаг недоверчиво покачал головой. Тележник обратился прямо к нему — с Прейманом спорить не стоило:

— Я вам чистую правду говорю, господин Бривинь. Фон Зиверс провел прямую линию по самой опушке леса, начиная с Кепиней и до полей имения; некоторые говорят, что даже дальше — до самого берега Даугавы. «Здесь у меня должен быть лес», — сказал он. Все лесные лужайки засадит. Усадьбы Залиты и Эглиты снесут. Залит уже взял пурвиету у станции. Эглит же хочет судиться, говорит: «Хоть до самого Петербурга дойду».

О Залитах и Эглитах они все слыхали, видно в рассказе тележника не все было враньем. Ансон выпятил грудь и окинул всех гордым взглядом.

— Где пониже — ели, а где песок — сосны. Выроют лопатой ямку и бросят в нее семечко, как вы свою картошку в борозды. Ближе к имению посадят дубы; даугавцам, у которых дубы растут вдоль реки, поручено собирать желуди по три рубля за пуру… «Одни миллион дубов за три года я хочу посеять, — говорит фон Зиверс. — Через пятьдесят лет, при самой низкой оценке, каждый дуб будет стоить три рубля. Только за один молодняк дивайского имения можно будет получить три миллиона».

Три миллиона! Это ударило в голову Бривиня сильнее, чем грог. За Зиверса в конце концов нельзя поручиться — сумасшедшие дела он задумал. На Салакской горе строил скотный двор, три арендных двора снес. В Межамиетанах у истоков Браслы строит другой; Мартынь Упит, идя из Ранданов, сам видел, как у берега камни ломают для постройки хлевов… Собеседников понемногу охватывал восторг перед великими начинаниями помещика, как будто из его миллионов и им тоже перепадет что-то.

У Ванага сверкали глаза, плешь на голове покраснела и покрылась каплями пота, он опять начал размешивать грог в стаканах, бросая уже по семи кусков сахара в стакан. Комната настолько наполнилась дымом, что мухи искали спасения у перекладин на потолке или улетали через открытые двери в кухню. Мартынь Упит рассказал, как Квиесис из айзлакстцев, который, случалось, выпивал и один, если не было собутыльника, опрокинул в пьяном виде стакан грога на стол, и к вечеру все мухи перепились и лежали на спинках, дрыгая ножками. Но такая пустяковая шутка никого не увлекла, все находились под впечатлением грандиозных замыслов помещика и больших событий, сулящих заманчивое будущее.

На тихого спокойного Осиса в такие моменты, неизвестно почему, нападало иронически-злое желание подразнить кого-нибудь или стравить между собой. Хотя Бривинь приветливо пододвинул ему стакан, не пожалев семи кусков сахара, и кивнул головой, как самому близкому другу, испольщик насмешливо посмотрел на его покрасневшее лицо.

— Ну а сколько работников потребуется на все эти поместья? И девушек для ухода за скотом? Каково-то будет тогда землевладельцам без батраков?

Захмелевший Мартынь Упит не понял злого умысла собеседника и не взвесил того, что следует говорить.

— Да, что правда, то правда, имение всегда остается имением, — крикнул он во весь голос и махнул рукой, уже заранее отвергая все возражения. — В поместье простора много, работа совсем иная, там тебя не гоняют с места на место. Как выйдешь на поле, так и на целый день, а то и на два, а может, и на три. К обеду звонят, после обеда тоже; накрыл голову, проспал три часа, пока не разбудят. У лошадей свой пастух, батракам не приходится зябнуть в ночном.

Толком Ванаг еще не понял, к чему клонит старший батрак. С поднятым стаканом он перегнулся через край стола и смотрел немигающим взглядом.

— А каково там старшему батраку! — Сев на своего коня, Мартынь уже не мог остановиться. — Не жизнь, а масленица! Распределил с утра работу — и знай погуливай, проверяя, не дурачится ли кто, не лодырничает ли.

Испольщик трясся мелкой дрожью от внутреннего смеха.

— С тросточкой в руке гуляй, словно сунтужский Берзинь во времена старой прейлины.

Господин Бривинь стукнул стаканом об стол.

— Ну, в таком случае поспеши заблаговременно договориться, пока другой не опередил.

Мартынь как с неба упал. Проклятый язык! Совсем не то он думал.

— Я не про себя! Я здесь, в Бривинях, как гвоздь! Десять лет, двадцать!..

Но Ванаг больше не слушал, его самого прорвало.

— Имение, имение!.. У латышского землевладельца теперь такое же имение. Разве мало простора? Трясину можно осушить, пастбища выкорчевать, вырубки выжечь. Ячмень вырастет и закудрявится. На трехстах пятидесяти пурвиетах два домика для испольщиков построю.

— Одним словом, своя маленькая волость, — прибавил Осис серьезно, как-то подчеркнуто серьезно.

Шорник подтолкнул локтем тележного мастера.

— Испольщикам и арендаторам предвидится много мест, выбирай что душе угодно.

Но Ванаг не смутился.

— Почему помещики могут, а мы нет? Разве Вилков не продает клеверного семени, а Матисон не торгует немецкими плугами? Деньги лежат в земле, надо только знать, как их добыть оттуда. Лизбете, подай мою трубку!

Лизбете принесла фарфоровую трубку с кривым чубуком и нарисованной на ней головой лошади. Если трубку требует, значит, пьян. И чего расхвастался перед этой мелюзгой! Мимоходом шепнула ему на ухо:

— Кончайте пир. Разболтались так, что слушать противно.

Старший батрак услужливо подбросил Ванагу кисет с табаком. Прейман перед самым носом тележника протянул зажженную спичку. Ванаг причмокнул несколько раз, но трубка не закуривалась.

— Да, масло всегда в цене, можно продать в станционный буфет или на рынке в Клидзине, а то и в Риге. Если луга осушить, то и сена хватит, чтобы раз-другой подбросить коровам. Почему бы в Бривинях не держать тогда двадцать пять дойных коров?

Лизбете дала ему тумака в спину.

— Опомнись, хвастун! Куда ты затопишь двадцать пять? И так коровы рогами в потолок упираются.

Откинув голову, Ванаг уперся затылком ей в грудь и оттолкнул в сторону. Так и остался сидеть, запрокинувшись и задрав кверху бороду.

— Не будут упираться, зал отстроим для них с окнами над яслями.

Восторг хозяина вдвойне передался старшему батраку. Он крикнул так порывисто и так уверенно, как будто ему принадлежала половина Бривиней.

— Будет! Летом выстроим жилой дом, а в будущем году хлев. Разве у нас не хватит камня или мы с Андром ломать не умеем? Хозяин сказал: «До реки за педелю не дойдете…»

— Запустил ваш старик эти Бривини до последнего предела, — вмешался Осис. — Крыши-то еще куда ни шло, починить можно, но если стены разваливаются и балки из гнезд выпадают…

Здесь он задел больное место Лизбете. Она кинула полный ненависти взгляд на больного старика и даже присела на конец лавки напротив испольщика.

— Никто ведь не знает, что мы выстрадали с ним за все эти годы. Не жизнь — ад! Сам давно не работник, распорядиться не умел, дворня при нем лодырничала, а он знай сидит, бывало, в корчме. Из банка извещения, все идет к гибели, с молотком уже ждут у дверей, а он не переводит на нас усадьбу; год как на кровати лежит, а зубами и ногтями за все держится. — И Лизбете не могла сдержаться от злобного смеха: — «Кунтрак из рук не выпущу, пока жив — не бывать этому!» Разве мы не видим? Спрука своего старика запихал в баню, Тультиене свекра голодом уморила… Голодом их морят. А мы разве кормим его хуже, чем в то время, когда он сам был хозяином? Не стоит ли всегда у кровати кружка со свежей водой, Лиена каждое утро приносит из колодца. А по субботам разве не надевают на него чистую рубаху?

Мартынь Ансон с шумом бросил тростниковый мундштук на стол, взволнованный при одной мысли, что кто-то может плохо отозваться о Бривинях.

— Мне думается, дай бог каждому старику такой уход!

Больной опять начал харкать и плевать. Лизбете все время кривилась, словно ей к горлу подкатывало. Шорник подмигнул хозяйке:

— Ну, теперь уже долго не проскрипит, на ладан дышит…

Лизбете не верилось: он уже с рождества такой. Кто его знает, сколько в нем хвори и сколько притворства. Хитрым и ленивым был всю жизнь. А как занемог, шубу надел, сидит, бывало, у шестка — прямо в огонь лезет. Летом на самом солнцепеке грелся. Другой старик на его месте хворост нарубил бы, путы сплел, а этот только шлялся и кругом харкал, пока не слег. Прямо тошнит. А люди еще не стыдятся болтать вздор, что невестки ныне плохи, что не смотрят за свекрами. А у нашего разве не стоит всегда кружка с водой и разве не получает по субботам чистой рубахи?

Мартынь Упит не удержался, чтобы не рассказать, как заполучил эту болезнь старый Бривинь. Поздней осенью, когда тонкий лед уже покрывал лужи, старик, словно нечистый дух его погнал, забрел в вайпельское болото, и только на другое утро Иоргис Вевер вытащил его оттуда почти закоченевшим. С той поры он и стал кашлять, а потом слег.

Господни Бривинь сердито откинул волосы со лба. Какое дело другим до его семьи? Двоих, троих таких стариков он мог бы прокормить.

Жареную рыбу уже съели, копчиком ножа Прейман поддел кусок свинины и брезгливо отбросил. У Осиса что-то лукавое на уме, он насмешливо улыбался, посматривая на стол.

Нет, нельзя сказать, что у хозяйских сыновей завидная доля, пока имуществом владеют их отцы. Батрак получает жалованье по уговору и костюм, а хозяйский сын зачастую ходит в заплатах, пестрый, как дятел, и даже на ярмарке не может угостить девушку стаканом лимонада.

Мартыню было здесь что добавить. Кого из хозяйских сынков можно с батраком сравнить? Батрак полюбит девушку, оба нищие, подсчитывать нечего, судить-рядить не о чем — поженятся и пойдут вместе батрачить. А хозяйский сынок сам и не думай выбрать себе невесту: мать ищет такую, которая не ниже его родом и ей по нраву. Невеста же не соглашается и не идет замуж, пока кунтрак в руках у отца, пока мать властвует в доме. Не далеко ходить за примером, в тех же Яункалачах каково живется молодым — хуже, чем батракам. А мало ли холостых хозяйских сынков, что, как оводы, гудят по волости — жалуются на свою судьбу.

Прейман засмеялся своим «большим» смехом и хотел подтолкнуть тележника, но тот уже отодвинулся и с умыслом повернулся к нему спиной.

— И девушкам дома от них нет спасения. Чего только не рассказывают о том же Артуре Сунтуже? Каждый пастух-даугавец знает, от кого первенец у Анны Элкснис.

— Мне думается, — заметил Ансон, — что язык у шорника болтается, как ремешок. Кто поумнее, перед уходом на чужой двор свертывает его в клубок и кладет на печь, пусть обсохнет.

Прейман вспыхнул.

— А иной тележник стругает языком с утра до обеда, потом до полдника, а вечером все, что настругал, топором стесывать приходится.

Осис от удовольствия потер ладони, его лицо прямо сняло.

— Вы оба мастера первого разряда, по кто же из вас богаче, кто больше зарабатывает?

— Мне думается, — сказал тележный мастер, — мне думается, что его жена только вшей выбирает из поросячьей щетины.

Шорник ударил кулаком по столу, тростниковый мундштук подскочил и чуть не упал на пол.

— А ты — иждивенец Катерины, братниной жены! Даже на табак не зарабатываешь, весь ее цветник скуриваешь.

Осис весело и примиряюще засмеялся.

— Положим, на табак-то он зарабатывает, а цветы ведь это так, только для тонкого запаха. Мастерство у вас у обоих большое, ну а у кого лучше выучка?

Не желая входить в подробности перед этими невеждами, Мартынь Ансон пробормотал себе под нос:

— Я два года учился у столяра…

Шорник почувствовал себя оскорбленным: его хотели приравнять к несчастному тележнику! Длинным подвижным пальцем мастерового он коснулся своей груди под вздернутой бородкой:

— Я четыре года проучился в имении у Штрауки. Это был ма-астср! Колонист, а дело знал. Двое у него работали: я и Смилга из юнкурцев. У Штрауки был ремень с узлом на конце, величиной с дикое яблочко и твердый, как камень. Всегда под рукой, особенно когда он с похмелья и плохо себя чувствовал. Как даст — так синяк или волдырь на сидячем место.

Осис и Мартынь смеялись веселее, чем шорник, — воспоминания, видимо, были не из приятных.

— Но и самому иногда попадало. Плюгавенький человечек, сутулый, а супруга пышная, дородная, кровь с молоком. Пьяным на глаза ей лучше не показывайся — схватит, зажмет между колен и — меркой или молотком… что попадется под руки… «Ах ты пьяница, мою жизнь заедаешь. В Иршах[25] домишко пропил, из-за неуплаченной подушной подати удирать пришлось. Дети пухнут с голоду, а ты в Клидзине с девками последние гроши пропиваешь, сволочь этакая!..» Однажды сидит он и носом клюет, а шило подпрыгивает, словно ручка у писаря Зариня, наконец растянулся и заснул тут же в углу. Мы прикрыли его лошадиной шкурой, прислонили хомут с гужами, свежепокрашенную дугу сверху положили. Входит супруга. «Где мастер?» — «Мастер в Клидзиню уехал за войлоком на потники под седелки», — отвечаем мы, чтобы дать ему выспаться и избежать колотушек. Чудесный был человек, такие среди колонистов редко встречаются. А как-то в другой раз, когда супруга в прачечной господские рубашки гладила, принес полштофа — он его всегда на дворе хранил, в дрова засовывал, — выпил сам, да и нам палил. «Выпить, ребятишки, можно, — говаривал он, — да только в меру. Если б в молодости меня таким ремнем учили, если бы я прошел такую же хорошую школу, как вы, совсем другой человек из меня получился бы. Но шатался бы я теперь по имениям, свой домик имел бы в Иршах, поросенка, козу… Эх, почему только не заплатил я той подушной подати». Пьет и плачет, слезы так и капают на его деревянные башмаки.

Взрыв «большого» смеха заставил Ансона вздрогнуть и наклониться вперед. Шаря по карманам, он забыл уберечь свою ногу — раздался сильный шлепок, тележник так и подпрыгнул на месте. От страшного гнева у него стал заплетаться язык, а рука сама собой поднялась в воздух.

— Как дам по животу, так и душа вон! В сумасшедший дом такую скотину — и дело с концом!

Остальные трое так хохотали, словно кто их щекотал. Не совсем ясно представляя причину смеха, шорник смеялся вместе с ними. Хозяйка подтолкнула рассерженного тележника:

— Что ты ищешь? Бумаги, что ли, нет?

— Была, да нечистый знает куда девалась. — Он никогда не говорил «черт знает».

— Подожди, я дам, у меня есть.

У нее даже два листа бумаги сохранилось с последнего бруска мыла: верхний с напечатанным сипим жуком, а нижний — белый и такой тонкий, что едва нащупывался пальцами. Восхищенный Мартынь кланялся и благодарил.

— Бумага — первый сорт, запаха мыла почти совсем нет, — буду курить только по воскресеньям…

И никак не мог оторвать на закурку клочка бумаги, руки не слушались.

Осис опять за свое, никто не умел так подзадоривать, как он. Глядя в глаза Прейману, покачал головой.

— Ну, не особенно-то многому научил тебя колонист. Поросенок, допустим, у тебя есть, а козы, чтобы пропить, и не бывало. А как у тебя дело с подушной податью? Когда ты платил в последний раз?

Это для всех мастеров волости было самым больным местом, даже Мартынь Ансон заволновался, хотя его пока не трогали. Но Преймана точно подожгли. Глаза гневно засверкали, он выхватил изо рта незажженную трубку и сердито пустил плевок сквозь зубы.

— Пусть они повесятся со своей подушной податью! За что я должен платить? Разве волость мне что-нибудь дает? Разве я от нее чего-либо требую?! Я больной человек, мне бы помощь нужна. Обиралы этакие, стыда у них нет! Пусть опишут! Разве у меня есть что описывать?

— Как? Ничего нет? — вставил Осис. — А целый мешок с инструментами?

Шорник опять ударил кулаком по столу:

— Описывать инструменты не имеют права, так же как и ложку. Со мной пусть не шутят, я законы знаю. Пусть только попробует этот сборщик податей, господин Сниедзе! Судья какой! Засажу его в сикадель!

Сикадель — это была губернская тюрьма в Риге. С Прейманом о таких делах спорить было трудно — мало ли он судился на своем веку. Но Осис не сдавался.

— Но у тебя есть поросенок, его-то он может описать.

— Никакого поросенка нет! — кричал шорник. — Это у моей Дарты есть — в Лапсенах получила, лен дергала, — я свидетелей приведу.

Вопрос о подушной подати был единственным, в котором тележный мастер сходился с шорником.

— Да, жене подушную платить не полагается, ее поросенка описать никто не смеет, — подтвердил Ансон. — Однажды пришел ко мне этот господин Сниедзе — при воротничке, с тросточкой в руках, — почесал свою желтую бородку и говорит, — тут тележник, подражая Сниедзе, идиотски скривил рот: — «Ну, как же, Мартынь? Ты такой важный мастер, зарабатываешь такие большие деньги, а задолжал подушную подать, целых тридцать рублей! Пожалуйста, заплати добром, не то опишу твой верстак». — «Прошу прощения, важным я был, важным и останусь. Платить мне не за что, и верстак вы мои не опишете». — «Как не опишу? У меня доверенность». — «Хоть три доверенности пусть даст вам Заринь, — верстак не мой». — «Кому же он принадлежит, если не тебе?» — «Брату старшему, Яну. Спросите, если не верите». Позвали Яна, а тот уже знает и говорит как по писаному: «Да, верстак мой, получил от покойного отца и дал Мартыню в пользование. Спросите третьего брата, портного». А портного лучше не спрашивать, все равно толку не будет, и ушел Сниедзе, поджав хвост, как собака.

И тележник показал всем, как он умеет изысканно смеяться, — даже подбородок не задрожал. Осис продолжал подшучивать, по даже самому было уже не смешно.

— Ну и порядки: три брата, двое из них хорошие мастера, оба холостяки, каждое воскресенье пропивают у Рауды по рублю, а подушную подать не платят! Шорник хвастает, что полтину в день зарабатывает, а у самого даже описать нечего. Нет, с испольщика и с арендатора всегда найдется что взыскать.

Да и с порядочного батрака! — воскликнул Мартынь Упит, гордясь тем, что с него никогда не приходилось взыскивать по суду. — На жалованье наложат арест, и хозяин заплатит недоимки.

Теперь и Ванагу было что рассказать:

— Ко мне в дом пусть и не являются с подобными делами. Однажды у меня батрачил пьяница — сын Брамана. Приходит этот Сниедзе, заявляет ему: «Ты молодой и сильный мужчина, а подушную подать еще не платил ни разу. Как тебе не стыдно! Вот мы арест на твое жалованье и наложим». — «У меня нет больше жалованья, не на что вам арест наложить, — смеется мой батрак, — я все уже забрал и пропил». Спрашивает меня. Не стану же я своему батраку зло причинять: «Забрал, значит, забрал, ради вас дважды жалованье платить не стану».

Все одобрили благородный поступок Бривиня. Мартынь Упит знал еще один случай, который окончился по-другому:

— О нашем хозяине плохого не скажешь, а вот если попадется такой плут и мошенник, как Тупень? Каково пришлось скряге Звирбулу, когда он у него батрачил? Правда, денег у Звирбула, как у черта, но мать последнюю копейку в чулок прячет и — под сенник. Приходят взыскивать: «Раз подушную не платит, наложим арест на его жалованье». Вы ведь знаете, как медленно Тупень ворочает языком. «Арест наложить? — удивляется он. — Почему бы и нет! Но вряд ли что ему еще причитается». — «Как не причитается? Только один месяц прошел с Юрьева дня и уже не причитается?» — «А разве вы не знаете, каков мой батрак? Держатся ли у него деньги? Спросите лучше самого». Позвали Звирбула. «Да, взял все, хозяин мне ничего не должен». А сказать по правде, Тупень, голодная кукушка, только полтину Звирбулу и отдал, чтобы купил матери соли да мыла. Ну, а когда в Мартынов день батрак собрался уходить и попросил расчет, Тупень хлопнул его по плечу и рассмеялся: «Ах ты, Звирбул, воробьиная твоя башка! Забыл, как уже месяц спустя после Юрьева дня получил все сполна? У меня есть надежный свидетель». Старуха бегала по волости, кричала, плакала, бранилась, а Тупень только пальцем пригрозил: «Берегитесь, чтобы я вас в тюрьму не засадил за клевету и оскорбление!»

Бривинь наморщил лоб.

— Настоящее свинство! Позор для всех дивайских хозяев! И такой еще метил в волостные старшины! Но подушную подать все же приходится взыскивать со всех, тут уж ничего не поделаешь. Из каких же средств волость заплатит писарю, учителю и рассыльному, если никто платить не захочет? Надо чинить постройки, кормить бедняков, платить по пятидесяти рублей в год за сумасшедшего Пупола в Ротенберге.[26]

— Хозяйские сынки пусть сперва заплатят! — сказал тележник и никак не мог поймать тростниковый мундштук, который покатился по столу. — Для мастера даже три рубля сорок копеек — деньги.

— Правильно сказано! Пусть они сперва заплатят! — высокомерно сдвинув на затылок фуражку, сказал Прейман. — Почему три года ждут с Иоргиса из Силагайлов, а у меня сразу поросенка тащить?

— Нужно уметь выбирать себе родню, — поучал Осис, — тогда твоего поросенка никто не тронет. И Мартыня верстак будет в безопасности. С Иоргиса из Силагайлов три года ждут и будут ждать еще три. Разве он не сын сестры волостного старшины?

— А Ян Земжан — когда он платил? — сердито спросил тележный мастер, обводя всех по очереди оловянным взглядом. — И все потому, что служит у Краста, шурина Рийниека.

— Да, да. Волосач своих не забывает!

Ванаг выкрикнул это так резко и громко, что, несмотря на дурман в головах, все насторожились. А Мартынь Упит напряженно подыскивал, что бы такое сказать приятное хозяину. О Рийниеке, конечно, только о нем! Но и тележник уже смекнул это и поспешил высказаться:

— Мне думается, что звание волостного старшины — не лавочка, около которой кормятся все родственники.

Старший батрак понимал только отдельные слова, за общим смыслом разговора он уже не мог уследить.

— Какой из Рийниека лавочник! Хозяйку за буфет посадит, та все коробки с конфетами сама опорожнит, всю белую муку изведет на блины. Все три сестры у нее такие же пискливые белоручки. Анна, жена Яункалачского Яна, жалуется на больное сердце, чтобы свекровь не погнала к скоту в хлев. Барчиене в Крастах вечно с вязальным крючком сидит, весь комод полон кружев и вышивок. Немец только улыбается: дескать, жена моя — настоящая барыня!

Прейман так быстро выпрямился и откинул голову, что фуражка слетела бы с затылка, не успей он вовремя подхватить ее:

— Нищий он, не волостной старшина! Моя Дарта с Рийниеком разве не родственники! Почему же он не признает нас? Я в Рийниеках работал, когда крестили его сына. Всю неделю пекли и варили, варили и пекли, — тогда он еще не был волостным старшиной, но ходил уже павлином. Сижу и жду: скажет ли, чтобы в воскресенье пришел на крестины? А хозяйка сует мне вечером в субботу лепешку и пищит: «Снеси Дарте. Из белой муки, с изюмом, такую она не часто видит». Лепешку-то послала, а на крестины — ни-ни. «Подождите, родственнички милые, — подумал я, — вы Преймана еще не знаете!» Я тогда ему первому кожаный хомут сделал. Какой лошади ни наденет — к вечеру шея в ранах, хоть бросай хомут в печку! — Шорник дрожал от смеха, покачивался, даже слезы на глазах выступили. — Вызвал он меня в волостной суд. За то, что я ему кожу нарочно испортил и лошадей покалечил. Попробовал лишить меня звания мастера, взыскать убытки — десять рублей — и посадить в каталажку на сутки, на хлеб и воду… Меня — в каталажку! Такой умник еще не родился, кто меня посадит! «Звание мастера? — я ему говорю. — А ты знаешь, что я четыре года у Штраука в имении учился? Пусть вызовут мастера хоть из Риги, и тот не найдет в моей работе изъяна. Изъян в тебе самом, Волосач, — говорю я. — У Бренфельда одров на трех ногах скупаешь, кормишь соломой, все ребра пересчитать можно, шеи словно у журавлей, а войлочного потника под хомутом нет…» Судьи только кашляют и носами швыркают, смеяться не смеют — зерцало с орлом[27] на столе.

А перед Прейманом только пустой стакан грога, поэтому он и осмелел. От большого восторга хотел дать шлепка соседу, по тележный мастер, несмотря на туман в голове, заметил и убрал колено, рука тяжело ударилась о край скамейки. После «большого» смеха следовало ждать продолжения рассказа, поэтому Осис поспешил опередить:

— С каждым годом растет подушная подать. Еще недавно была три рубля двадцать, в прошлом году — три двадцать пять, а в этом — уже три сорок. В будущем году, ручаюсь, еще надбавят. Прямо с живого кожу дерут. Волосач только плечами поводит: «При чем тут я, писарь составляет расчеты, волостное управление утверждает». А волостные выборные — болтуны! трусы! подпевалы! Это на каждом заседании я им говорю. Что волостной старшина скажет, то и делают.

— Разве этот Волосач повенчан с волостью? — кричал, размахивая руками, старший батрак.

— По-моему, как его выбрали, так и сбросят, — присоединился тележник.

Ванаг слушал и подзадоривающе кивал головой.

— Еще неизвестно, что получится, если этого сковырнуть. Так же было, когда отставили старого Спруку. Ревизоры полгода из Риги наезжали проверять кассу, а разобраться в делах не смогли. Как же разобраться, если писарем был сунтужский Берзинь и книги так перепутал, что сам царь Соломон не разберет. Оба жулика и орудовали вместе. Обоих прогнали разом, а кто погасит убытки? Каждому надбавили к подушной подати и — изволь плати!

Словно камень кто бросил на птичий двор. Плательщики и неплательщики — все четверо закричали разом. Осис немного потише других, но Прейман, опершись здоровой ногой о глиняный пол, даже попытался подняться.

— Чем теперешний писарь Заринь лучше сунтужского Берзиня? И он и Волосач — оба воры и мошенники. Вхожу я раз в волостную канцелярию — сидят голова к голове, шепчутся…

Ванаг весело тряхнул головой — больше уже поддавать жару не нужно. Встал и, только слегка придерживаясь за станок, направился в заднюю комнату. Лизбете пошла за ним и сердито прошептала:

— Не давай ты им больше! Уж и так честью не доберутся до дому! Мелют всякий вздор, слушать стыдно!

Но Ванаг строго отстранил ее локтем.

— Ничего ты не понимаешь!

Всю бутыль все же не вынес, а отлил, чтобы осталось на два стакана. Когда вернулся, все притворились, что не видят ни бутыли, ни хозяина, только шорник не удержался и прошептал в восторге:

— Ну и хозяин Бривиней!

Мартынь Упит кричал на всю комнату:

— Почему Бривинь не может быть старшиной! Разве Волосач повенчан с волостью?

Мартынь Ансон выглядел более важным, чем обычно.

— Мне думается… волость выбирала, волость и сбросить может.

— Тогда волость хоть раз получит честного старосту, — сказал Осис тихо, но уверенно.

— Что я! — смиренно отозвался Ванаг, мешая в стакане. — Мне эта честь не нужна.

Старший батрак так ударил всей пятерней по столу, что ногти стукнули, как подковы о камень.

— Не вам нужно, а волости. Вам не придется Волосача спихивать, мы его снимем, для этого мы здесь!

Ну и пошло хвастовство, планы выдвигались один смелее другого… Мартынь Упит кричал на весь стол, оба мастера позабыли вражду. Прейман толкал Мартыня Ансона в бок, а тот, не замечая, напряженно обдумывал, как бы вернее спихнуть Волосача.

Неплательщики подушной подати — в волости это была сила, они выбирали и сбрасывали старшин, они выбирали присяжных. Старший батрак больше всего надеялся на своих друзей, которых у него было немало. Рейнъянкиня достаточно угостить стаканом грога, чтобы он один всех даугавцев уговорил. Осис думал, что не следует пренебрегать и нищими, которых вши заедают, и они, скитаясь по дворам и попрошайничая, клянут каждого старшину и каждого писаря.

Прейман уверял, что половина всех межгальских хозяев его родня, и ему стоит только заикнуться… Ванаг слушал усмехаясь, не пропуская ни одного слова.

Лизбете заперла шкафчик, а ключ спрятала в карман, прикрыла двери, чтобы весь свет не слышал этих глупостей. Но двери снова приоткрылись, и в них показалось разгневанное лицо Осиене, она, кивая, звала мужа, из-за ее юбки высунулись две косматые кудельные головенки. Тележник прошел в заднюю комнату и лез к Лауре со стаканом грога. Она сердито и резко отказывалась, он обиделся и, шатаясь, поплелся обратно. Выпил сам, поставил пустой стакан на стол и, опершись коленями на лавку, хотел вынуть носовой платок — вытереть подбородок, но под руку попались две бумаги: одна синяя пестрая, другая чистая белая; смотрел широко раскрытыми глазами и никак не мог понять, откуда они у него. Прейман хотел было встать, перекинул кривую ногу через скамейку и так остался сидеть, как в седле, — палка упала под стол, никак не достанешь. Осис убеждал Мартыня, что при честном подсчете подушная подать может быть меньше трех рублей, а тот держал его за рукав и кричал, что за всю силагайльскую часть волости можно ручаться — будут стоять за Ванага. Калвица слушаются все испольщики, и с хозяевами он тоже умеет разговаривать.

Лаура вышла во двор, от дыма и крика у нее разболелась голова. Лизбете давно уже гневно кивала Ванагу, чтобы он встал наконец и кончал эту пирушку. Но хозяин прислонился спиной к станку и погрозил кулаком тележнику:

— А ты смотри, чтоб была! До пожинок телега должна быть готова!

— Для вас, господин Бривинь… если я дал слово! Как гвоздь! — Его язык совсем одеревенел и заплетался; даже удивительно: Мартынь Ансон говорил теперь, как все дивайцы, позабыв все тонкости произношения. — Для Силагайла было уже закончил, да в среду пришлось идти в лавку. Катерина все время за чайником проводит, столько нужно сахара, что волос на голове не хватит. Земит может заднюю ось на своей старой телеге лозой связать — по кочкам, что ли, ему ездить; да и колеса у него еще достаточно крепкие. А если нет — пусть в шапке навоз выносит. Если я господину Бривиню дал слово…

— Ты сегодня материал заберешь пли Мартынь привезет его завтра?

Какое завтра! Мартынь Ансон не может лодырничать до обеда и ждать, пока привезут. Сегодня же! Новые размеры — есть над чем подумать!

Старший батрак впряг кобылу в телегу и подъехал к клети. Лестница стала какой-то чересчур крутой и шаткой. На чердаке все разворочено — самый большой мудрец не скажет, какие доски отобрал мастер. Эх, пусть черт их разбирает! Мартынь схватил те, что поближе, и сбросил вниз. Хозяйские куры, разгребавшие поблизости сено, с перепугу разлетелись и закудахтали. Маленький Пичук едва успел отпрянуть в сторону. Далеко отлетевшая оглобля так и осталась лежать в крапиве. Мартынь подбросил на воз Пичука и Катыню, сам сел за кучера, уперся ногами в оглобли и рысью подъехал к дверям жилого дома, где уже собрались все обитатели усадьбы, кроме Галыня и Брамана. Осиене, бранясь и награждая детишек шлепками, стащила их с воза: «Совсем ошалел, с ума сошел, — долго ли ребятишкам ноги поломать этими чурбаками!» Сам мастер еще не вышел, ковыляя по комнате, отыскивал фуражку, пока нечаянно не наткнулся на нее.

Прощание не получилось таким торжественным, как хотелось Мартыню Ансону. Господину Бривиню два раза потряс руку, а Осису совсем позабыл. Осмотрелся, где Лаура, но та только высунула голову из калитки своего цветника и не вышла, так и не попрощался с нею. Три батрачки подхватили его под руки и, смеясь, втолкнули на воз. Мастер даже не сообразил: потянуть за козырек и поблагодарить за честь пли рассердиться за неуместную шутку. Тростниковый мундштук все время держал в зубах, с большим трудом чиркнул и зажег спичку, втянул через пустой мундштук глоток горького дыма и, решив, что все в порядке, начал усердно чмокать губами.

Прейман ковылял вниз по ложбине, шатаясь из стороны в сторону, сердито тыча палкой то спереди, то сбоку и проклиная землевладельцев, которые не удосужились убрать с дороги камни, — человек может стать калекой. Хозяйка Бривиней вынесла из клети увесистый мешок и заботливо положила сверху на поделочный материал.

— Ты присмотри, чтобы не рассыпался, — наказала она. — Там разная мука и хороший кусок мяса, — чтобы Катерина не говорила, что ты, работая на нас, ешь их хлеб.

Кучер сидел, гордо вытянувшись, как на козлах перед барином, туго держа вожжи в вытянутых руках. Лицо необычайно торжественное, а в глазах, когда он оглянулся, искрился смех.

— Ну, держи, барин, фуражку, сейчас моя кобыла понесет!

И, покрутив вожжами, крепко стегнул лошадь по гладкому, блестящему крупу. Возмущенная такой глупостью, что гонят рысью вниз по круче, Машка сердито махнула хвостом и рванула. Грохоча, гремя и подбрасывая мастера, воз с поделочным материалом понесся вниз по ложбине. Но кобыла не была настолько сумасшедшей, чтобы рысью бежать через мост, оглянулась с упреком и пошла тише, чтобы подковы не соскользнули с круглых бревен моста. Кучер обернулся и остался недоволен: мешок с мукой не рассыпался, как следовало ожидать, мастер удержался в телеге, ухватившись обеими руками за доски, тростниковый мундштук крепко зажат в зубах, только фуражка съехала набок, он ее поправлял и старался сесть повыше. Когда свернули на большак, Мартынь снова пустил Машку рысью. Тележник покачивался, но держался молодцом, мешок из предосторожности сжал между ног и даже пощупал его. Нащупав кусок мяса, он почувствовал особый прилив гордости.

— Ругают меня, этакие нищие! Целый день за чайником сидит, сахару не накупишься… Разве я ваш хлеб ем? Мне думается, я ем свой хлеб…

7

Осиене повязала вокруг шеи Андра свой белый платок и дала Тумака в спину:

— Что ты согнулся, как Мартынь Упит? Отец в твоем возрасте держался прямо, как струна. Альма в Вайнелях подумает, что какой-то старикашка пришел в гости.

Сейчас Осиене была в хорошем настроении. Радовался и Андр, что хоть раз за эту весну вырвался на волю. Он и раньше охотно ходил на хутор Вайнели, Иоргиса Вевера не боялся. Выпрямившись, как струпа, улыбался, пока мать его осматривала.

Лучше нарядить его было трудно. Волосы подстрижены еще с утра, купленная на пасху фуражка почти новая; правда, из пиджака несколько вырос, рукава стали короткие, но это не беда — обшлага рубашки совсем чистые. Постолы были подвязаны новой бечевкой, онучи, выполосканные вчера с вечера, были хорошо размяты. Белые полосатые домотканые брюки могли бы быть немного длиннее, но разве на его журавлиные ноги можно сшить до самой земли — и так ужас сколько пошло материи!

Две сломанные шпульки, связанные бечевкой, и искрошившиеся деревянные кусочки Андр спрятал в карман. Хозяйка вышла на кухню с двумя челноками в руке.

— Попроси Иоргиса, чтобы был так любезен и починил, он сам увидит, что нужно сделать. Челноки захвати тоже, — и Лизбете сунула их ему в карман. — Правда, сегодня воскресенье, но он ведь не празднует и не рассердится. На крыльце клети я приготовила кулек, отнеси ему, нельзя требовать, чтобы человек даром работал, клей тоже стоит денег.

— От меня скажи ему большое, большое спасибо. Передай привет Альме. Только не забудь — «пожалуйста»! Не забудешь?

Осиене имела основание так наказывать и переспрашивать: «пожалуйста» и «спасибо» — это были такие слова, которые ливанская молодежь выговаривала только в случаях крайней необходимости. Андр пробормотал в ответ что-то невнятное и пустился в путь, потому что вечер уже не за горами, а до Вайнелей даже по прямой две с половиной версты.

Выйдя во двор, он увидел вдали, между ивами и старым кустом черемухи, Преймана, ковылявшего по оголенной пашне за рекой. Недалеко же ушел пьяный шорник! Очевидно, он хотел пробраться вдоль ячменного поля и капустного огорода, чтобы домашние не видали; спотыкался и поднимался, поднимался и снова падал, идя по неровной, поросшей хмелем меже. Вот и сейчас — с громкой бранью поднялся на ноги, кое-как напялил шапку, но, по-видимому, чего-то еще недоставало, — опираясь на здоровую ногу, шарил палкой по траве.

— Уронил очки! — вскрикнула хозяйка Бривиней и позвала Лиену. — Сбегай, детка, перейди речку и поищи. Без очков он, бедняга, совсем не видит. И что опять скажет Дарта?

— Ну чего ты смеешься? — напала Осиене на Андра. — Как тебе не стыдно… над старым человеком!

— Зачем же пьет, если не умеет, — отозвался Андр и бодро зашагал, взяв с крыльца клети кулек, в котором нетрудно было нащупать крупу, кусок мяса и полкруга сыра. Застелив по-праздничному кровать для воскресного вечера, из клети вышла Анна Смалкайс и рассмеялась:

— Как жених вырядился! Не забудь цветок приколоть к фуражке!

Это не был простой, искренний смех, в голосе и в глазах чувствовалось что-то затаенное, язвительное, отчего Андр покраснел и рассердился.

— Приколи сама!

Конечно, это прозвучало глупо и по-ребячески. Анна даже согнулась от смеха. Андр отошел уже шагов десять, но то и дело оглядывался, голова его вертелась, как шпулька, хотелось ответить ей более резко и метко. Спросил лукаво и вкрадчиво:

— А Мартынь из Личей был сегодня в церкви?

Ага! Попал как нельзя лучше! Анна замолкла, дверь в клеть захлопнулась с грохотом. Теперь пришел его черед посмеяться, но он прикусил нижнюю губу и откинул голову, засмотревшись на крышу риги. «Не я первый начал, — сказал про себя, — не задевай другого!»

На лугу у ручья трава по колено — всего только один хороший дождь, а она уже так поднялась! Верхушки молодого овса закурчавились, внизу льняное поле расстилалось зеленым ковром. Да, на полях Бривиней будет в этом году хороший урожай. Новая телега на железном ходу весело прогремит, когда они поедут на пожинки в церковь. Все трое — Лаура посредине, в черном шелковом платочке с желтыми полосками, завиток черных волос спущен на лоб… Странные иногда бывают мысли: когда он глядел на льняное поле, ему казалось, что тайком он проводит легонько ладонью по этому шелковому платку, и на душе становилось тепло и радостно… Смеяться хотелось, а он только опустил глаза и покусал нижнюю губу.

Удобнее всего было бы идти по вырытой Браманом канаве на паровом поле, но там рядами сидели большие коричневые лягушки с выкатившимися глупыми глазами и шевелящимися подгрудками. Но не плохо было идти и по гладкому, объеденному коровами краю канавы шириной в один фут, ни одного комочка земли не оставил на нем Браман. Маленький Андр сжег кучи вырубленного ивняка, остались только черные пятна. Образцовая работа: пепел и мелкий уголь рассеяны по всему полю, а если подбросить еще навоз из хлева и запахать немецким плугом, то здесь зазеленеет рожь, лучше, чем в этом году.

Хорошо, что скот Озолиня пасется по ту сторону горы, — Анна сидит и, кажется, читает книгу. Хорошо, что не встретится с ней. Андр недолюбливал своих сестер и Пичука — целая куча крикунов, вечно толкутся под ногами, сколько забот с ними, всегда голодные, как звери, одной одежды сколько нужно. Анна!.. Просто стыдно называть ее сестрой. Связалась с этим спесивым лодырем, хозяйским Ешкой, с этим штудентом… Андр пронзил ее глазами, в последний раз взглянув в ее сторону.

Прямую дорогу в Вайнели знал всякий. Через луг Озолиня — карлсоновские Зарены оставались довольно далеко по левую руку миновать кусты заренского пастбища и выйти против опушки рощи на станционную дорогу, которая тянулась через землю Вайнелей. На лугу более глубокие выбоины еще полны воды: даже осторожно ступая, он насквозь промочил лапти. Тенистая опушка заросла синими и желтыми цветами. Темная синева и яркая желтизна так красиво переплетались, что Андр не удержался и сорвал три самых ярких цветка, но, вспомнив Анну в дверях клети, бросил на землю. Насмешница! А сама небось бегает за Мартынем из Личей…

Вокруг пастбища Карлсонов не было изгороди. Обходя густые кусты крушины и ольхи и пробираясь через заросшие малиной низинки, Андр услышал где-то вблизи шум пасущегося стада. Ему не хотелось встречаться с пастухом, и он подался в сторону. Но набрел на отдыхавших в сторонке овец, которые испуганно вскочили на ноги, спасаясь от него, как от волка, побежали к стаду. Две пестрые коровы подняли широкие морды и сердито засопели, бык с дощечкой на лбу между рогами гневно промычал. Уклоняясь все более в сторону от этого чудовища, Андр чуть не споткнулся о девушку-пастушку; она сидела под кустом и читала книгу, вытянув голые ноги. Рыжая собака вскочила и, ощетинившись, как черт, рыча, пригнулась, чтобы броситься на Андра. Натягивая одной рукой юбку на голые колени, пастушка другой схватила рыжего черта за ошейник и притянула к себе, он рвался, рыча и скаля белые зубы, а девушка засмеялась так звонко, что, должно быть, в самых карлсоновских Заренах было слышно.

Андр удирал красный, как вареный рак. Угораздило же его, на несчастье, наткнуться на стадо; хорошо еще, что собака не успела схватить за брюки, — даже палку не срезал, как будто не знал о злом Брунаве из карлсоновских Заренов. И над чем она могла так смеяться? Должно быть, над кульком с крупой: зачем он нес его так, перекинув через плечо, точно мешок с овсом.

Он сорвал кулек с плеча и взял под мышку. Нет, так выглядело тоже неуклюже. Засунул руку в карман, где лежали шпульки матери, а ношу прижал к боку, — так стало лучше. Вечно приходится что-нибудь таскать, даже в воскресенье не удается прогуляться, как подобает молодому человеку.

Роща карлсоновских Заренов была не меньше бривиньской, только уже прорежена, но на опушке также блестели красноватые верхушки лип, а на темном фоне елей красовались нежно-зеленые шапки старых кленов.

В роще Заренов ютились лесные голуби, где-то в чаще они задумчиво ворковали, будто для них именно и засеяли поле горохом. Карлсоны были пришлыми, из юнкурцев, телеги мастерили длиннее, чем дивайцы, лен скирдовали на кольях с втулками, ячмень не складывали в бабки, а клали в копны вокруг жердей, воткнутых в землю. Забрались в чужую волость! Андр совсем не порадовался при виде — большого, в десять пурвиет, ячменного поля, на котором не было видно сорняков.

До самых Вайнелей никого не встретил. Около усадьбы Салас показался на дороге старичок со свертком в желтой бумаге, должно быть нес селедку от Миезиса, но сейчас же свернул и побрел вдоль луга Личей. Андру это пришлось по душе: он редко выходил за околицу и стеснялся каждого чужого человека.

Вайнельские луга и пастбища тянулись по правую сторону дороги, болотистый луг переходил в трясину, которая дугой огибала гору и заканчивалась сплошным болотом у железной дороги, недалеко от станции. Покатая гора с двумя хуторами на вершине издавна славилась своей песчано-глинистой почвой, на которой особенно хорошо родился картофель, а горох рос почти такой же сладкий, как у даугавцев. На соседнем хуторе Лекши развели яблоневый сад, от вайнельской клети его отделяла только небольшая полоска шириной в двадцать шагов, с пятью развесистыми ясенями. Вокруг Вайнелей деревья не росли, только посреди двора стояли три старые липы, такие высокие, что на полволости видно.

Андр Осис не дошел до смежной дороги между двумя дворами, а свернул прямо через луг на гору, надеясь, что увидит Иоргиса Вевера где-нибудь на поле, и тогда не придется встречаться с посторонними. Идти здесь можно было напрямик, покатый склон на этой стороне хутора не запахивался уже года три. Одуванчики на высоких стеблях росли густо, лошадиный щавель и пырей доходили до пояса, снизу трава была густая и сочная — очевидно, земля здесь хорошая, даже удивительно, почему ее не обрабатывали. Навстречу ему шел темно-рыжий телок, подняв голову и шевеля ушами; две раскормленные коровы не спеша, с чавканьем ели траву, раздвигая мордой щавель, искали, что помягче и повкуснее, — здесь было из чего выбирать. У бурой коровы лыковая веревка привязана к путам, обвитым вокруг рогов; на черной — недоуздок, свитый из пеньки, с красивыми розанчиками, совсем как у лошади. Она подняла голову, посмотрела глупыми, сердитыми глазами и предостерегающе замычала.

У кола, к которому привязан другой конец лыковой веревки, вместо палицы лежал тяжелый молот из ясеневого дерева с гладко обструганной рукояткой.

Иоргис Вевер ничего не делал так, как другие.

Хозяйка была права, он не праздновал воскресенья — на той стороне, около железной дороги, виднелись его две гнедые лошади. Андр обошел дом и направился к нему. Эту часть своей земли Иоргис Вевер обрабатывал из года в год: прямыми полосами тянулись пашни от дома до елового заграждения, вдоль насыпи железной дороги. Льна не было видно; рожь густая, темная и ровная; овес тучный, уже сизый; красной лентой протянулась гречиха. На паровом поле в больших кучах лежал навоз, вывезенный еще зимой. Ячмень Иоргис Вевер только сейчас боронил. Но самое чудное было то, что целая полоса, хотя и уже, чем остальные, засеяна коноплей и обсажена бобами.

Лошадей и борону хорошо видно, но самого Иоргиса Вевера — нет. Иоргис Вевер [28] — так его звали по бывшему ремеслу, в действительности же он Фрейман, двоюродный брат шорника по отцу. Лошади брели в сторону железной дороги. Пройдя еще немного, Андр увидел и пахаря. В парной упряжи не две бороны рядом, как полагалось, а только одна, но гораздо больше тех, что мастерил Осис; борона сделана не из скрещенных жердей, с деревянными втулками, а из крепких четырехгранных брусьев, скрепленных лозовыми кольцами. Две лошади тянули борону, на ней мешок с соломой, а на мешке растянувшись лежал Иоргис Вевер и читал книгу.

У елочек, которыми обсажена железная дорога, лошади сами поворачивали кругом. Увидев Андра, Иоргис Вевер придержал лошадей и поднялся. Это был рослый и плотный мужчина, в рубахе с засученными рукавами, в полусуконных брюках, подвязанных у щиколоток веревкой. Голова ничем не покрыта, пепельные волосы подстрижены ежиком, как у немца. Полное лицо небрито, но борода растет плохо — только редкий пушок пепельного цвета; ласковые глаза улыбались, рот, казалось, улыбаться не умел.

Иоргис Вевер, как видно, не удивился, — должно быть, привык к посетителям. Подавая руку, увидел и сразу понял, что принес Андр, с чем пожаловал, долгих разъяснений не понадобилось. Андр подержал его книгу, пока он рассматривал принесенное в починку.

— Зимой, когда у тебя будет больше свободного времени, приходи за ней, я дам прочесть, — сказал он высоким женским голосом. — Чудесные рассказы! — Еще раз осмотрел челноки. — Это мой, а этот нет; его, должно быть, делал Мартынь Ансон.

Хотя и второй челнок был из древесины дикой яблони, коричневый, гладкий, но что-то в нем было сделано не так, как нужно. Иоргис долго вертел его и, нащупав отскочившую на носике медную оправу, покачал головой.

— Ну, пойдем домой. Совсем пустяки, работы на полчаса. Разве твоя мать полотно на рубашки еще не натянула?

О ткацких работах во всей волости он всегда знал точно — ведь столько раз приходили к нему женщины с челноками, бердами и с другими приспособлениями. Прилаживая выломанные куски, Иоргис шел впереди, Андр, следуя за ним по пятам, разглядывал книгу с обтрепанными краями. Обложка оторвана, но на первом листе название сохранилось: «То и се, чужой и свой».[29] Смешное название. Андр повторил его несколько раз и чуть не расхохотался. С Иоргисом Вевером он чувствовал себя не так, как с другими, — казалось, что много лет вместе прожили и совсем свыклись.

Распаханную землю можно бы заборонить и на одной лошади, но Вевер боронил ячмень на двух, зато и работа — ни одного зернышка не видно на поверхности, поле мягкое, земля как пух, ноги погружались, словно в мох. Здесь только раз нужно пройтись с бороной, никакие сорняки не вырастут.

— Не померзнет ли у вас тут ячмень осенью? Наш уже стебли выпустил.

— На этой горе не бывает заморозков, — ответил Иоргис. — А косить я буду одновременно с вами, на моей земле зреет быстрее.

В огороде у дома, на ровных, вскопанных лопатой и чисто выполотых грядках много брюквы, моркови, огурцов, красной свеклы; даже цикорий посеян, только нет капусты. За ясенем притаилась рыженькая девчонка, над развалившейся изгородью Лекшей показалась женская голова, из-за угла хлева выглядывал бородатый старик в белых штанах.

— Соседи у вас любопытные, — заметил Андр.

В иссиня-серых глазах Иоргиса потухла улыбка.

— Нехорошая семья. Со двора не могу выйти, чтобы кто-нибудь не подсматривал из-за забора. Сам я никакой дрянной птицы не держу, а они своих кур нарочно ко мне гонят, чтобы мой огород разрывали. Морковь еще вырасти не успела, а девчонка уже таскает. — Вдруг осекся, вспомнив, что не в его обычае жаловаться и наговаривать на соседей, и махнул рукой. — Да сколько она может вырвать, мне еще вдоволь останется!

Двор Вайнелей под тремя липами, широкий, как скошенный луг; новая клеть, старый хлев и жилой дом — все на своем месте. Жилой дом недавно построен — с большими окнами и мезонином, — но постройка не совсем закончена, двери и окна на второй половине заколочены досками.

У входа на скамеечке сидела Альма, опустив голову, опершись на руки, свесив, как плети, босые ноги. Ступни Андра сразу отяжелели и стали цепляться за траву: мамин привет… как будто поздороваться надо… Но большая голова с острым уродливым затылком не поднялась, казалось девушка совсем не замечает чужого, так что Андр благополучно проскользнул мимо.

В кухне застеклена только половина окна. Здесь стоял верстак, а за ним — до самого потолка навалены доски и разный поделочный материал. Вокруг щепки, обрубки, стружки. Плита с двумя конфорками, — во всей волости такая была еще только у Краста в Барчах да у сунтужского барина. Даже с железными дверцами! Рот Андра открылся от изумления.

— Так лучше горит, — объяснил Иоргис Вевер, — и уголь не вываливается. Кулек положи здесь на скамейку, я потом его опорожню. Можешь посидеть в комнате, пока разогрею клей и починю это старье.

В комнате гладкий дощатый пол, два больших окна, засиженных мухами, и две кровати под нарядными одеялами с полосками из зеленого гаруса. Одна кровать убрана тщательно, на другой одеяло застлано косо, край его касался пола, выглядывал угол смятой простыни, поперек брошена потрепанная женская юбка, — ясно, что это кровать Альмы.

Но комната заставлена до половины. С потолка свисала натянутая основа, к стене прислонены два берда с выделяющимися светлыми зубьями, вставленными при починке. Рядом — колесо невиданных размеров, с тоненькими спицами и до смешного маленькой ступицей. Но самое удивительное находилось на столе — маленький желтый ткацкий станок со всеми приборами, вплоть до последней мелочи, в точности как настоящий, только красивее. Даже натянуто и начато полотнище из тоненьких ниточек. Челнок — величиной с гороховый стручок, с намотанной цевкой на полотнище шириной в две ладони. Невиданно забавное зрелище! Андр радовался, полный удивления и восторга. Должно быть, долго и терпеливо работал Иоргис ножом, резцом и еще какими-нибудь диковинными инструментами, прежде чем изготовил такую никому не нужную игрушку! Андр притронулся ко всем четырем подножкам — все задвигалось, нити заскользили, круги скрипнули, как и подобало. Стукнул прибоем — щелкнуло, как Прейман ногтем по своей табакерке…

Андр от души расхохотался.

— Над моим станком смеешься? — спросил Иоргис Вевер через открытую дверь, постукивая чем-то у плиты.

— Для чего вам такая штука?

— Это так, в зимние вечера, от нечего делать. И кроме того, там есть кое-что такое — ты не понимаешь, но бабам я бы мог показать. Если бы я теперь по этому образцу сделал большой станок, то было бы легче натянуть основу между рядами навоя, понадобилось бы куда меньше лучин, полотнище на бревно можно было бы накручивать ногой, и не приходилось бы всякий раз нагибаться к колесу… Поройся на моей книжной полке, я скоро кончу.

Полка не висела на стене, подобно полочке для посуды у матери или как шкафчик у хозяина. Красивая, из светлых дубовых досок, с тремя отделениями, она стояла на полу, у изголовья кровати Иоргиса между двумя окнами. Ни Библии, ни псалтыря на ней не было; небольшие книги лежали в строгом порядке, некоторые из них были даже обернуты в желтую и серую бумагу. Это отсюда мать иногда приносила с собой книги для чтения, и они не возвращались обратно до тех пор, пока Маленький Андр не переставал таскать их с собой на пастбище, пока не прочитывала их Лиена, а потом пару недель не трепала на своем столике Лаура.

Андр Осис с удовольствием слушал, когда мать читала вслух, но конца ни одной из книг никогда не слышал: его всегда клонило ко сну, как бы он ни сопротивлялся, а если и вынуждал себя проснуться, то мать уже тушила коптилку и, утирая слезу или тяжело вздыхая, ложилась спать, а отец, слегка взволнованный и смущенный, притворно кашлял. Прикоснуться к этому богатству Андр не осмелился, просто так окинул взором, читая названия на обложках верхних книг: «Графиня Женевьева», «Корзиночка с цветами», «Воочию увиденный путь на небо», «Песенки Юриса Алунана», «Военачальник Евстахия»…[30] Отдельно сложены Видземский и Курземский календари, подобранные за двенадцать или пятнадцать лет, — серенькие книжки с потрепанными корешками и порванными обложками. Обе нижние полки занимали подшивки газет: «Латвиешу Авизес»,[31] «Балтияс Земкопис»,[32] «Маяс Виесис»[33] и иллюстрированная «Рота»…[34] У Андра вырвался такой же вздох, как у его матери. Как чудесно было бы взять одну из книг, сесть около лампочки и уйти в другой мир, забыть Бривини с их каменистой спилвской трясиной, с заваленным навозом хлевом, в который скоро придется заезжать на скрипучей телеге… И все это прочел Иоргис Вевер, чего только он не знал!

— Эти книги с давних пор, — откликнулся Иоргис Вевер в кухне. — Когда еще отец был жив и я занимался своим ремеслом, у меня всегда водились деньги, с Морской и Микелевской ярмарок[35] ежегодно по пяти, шести, а иногда и десяток книг приносил домой. Теперь уже не удается, да и времени нет, все хозяйство на мне одном. Там на полке у меня было вдвое больше, по постепенно становится меньше: книга ведь, не лукошко и не рубанок — возьмут, а обратно не приносят.

Когда Андр вышел из комнаты, починенные, гладко отполированные шпульки и челноки стояли на верстаке. Иоргис Вевер пересыпал крупу из кулька в красиво выгнутое лубяное лукошко, с донышком, пришитым ремешками, и с крышкой, вокруг которой ленточкой был выжжен узор. Иоргис отломил кусочек сыра и с удовольствием стал жевать.

— Хозяйке Бривиней сыр всегда удается на славу, — сказал он, — только я не знаю, почему она не выдерживает его пару дней в мешке с солью, тогда вкус получался бы острее, — и бросил кусок мяса в опорожненный кулек. — Это отнеси обратно, я мяса не ем.

Андр удивился.

— Мяса? Но это лучший кусок от грудинки. Разве вы никогда не ели?

— Как же, когда молод был, едал, как все другие, и даже больше — без хлеба мог мясо жевать. Но потом противно стало; сам не знаю, как это случилось. Свинья такое грязное животное, чего только не жрет. Однажды в хлеву корова ступила на ногу курице, та, бедняжка, от боли забилась к свинье в закуток. Наутро у свиньи рыло в крови, а в закутке повсюду кишки да перья. Брр!.. С той поры на мясо смотреть не могу.

Андр тоже содрогнулся, хотя на темный кусочек копченой грудинки не мог равнодушно глядеть — уж очень хотелось попробовать, даже слюнки потекли.

Они вышли во двор. Альма сидела не шевелясь, все в том же положении. Мухи ползали по ее голым толстым икрам, но она, кажется, не чувствовала. Андр робко оглянулся. Она встала и пошла к дверям. Нет, нельзя сказать «пошла» — прошлепала, волоча ноги; неестественно большая голова тряслась при каждом движении, все тело вихлялось, словно не держалось в суставах. Ростом она была не больше двенадцати-пятнадцатилетней девчонки; никто не дал бы ей двадцати шести лет. Один бок полосатой кофты свисал ниже другого, а спина вздулась пузырем.

Андр вздрогнул, как Иоргис, когда тот говорил об омерзительном животном. Они пошли двором к колодцу. Иоргис Вевер сказал:

— Я налью ведро воды и снесу коровам, они пасутся там на поле. Нам с тобой, значит, по пути. — И ушел в хлев за ведром.

Хлев у него еще старее, чем у Осиса в Бривинях, дверь покосилась, большие бревна в углах сгнили, сквозь крышу виднелись обнажившиеся местами жерди стропил, точно ребра на спине загнанной клячи.

За забором Лекшей опять кто-то караулил. Иоргис тоже заметил это, хотя и не подал вида.

— Вот так они и подглядывают. В будни меньше, по воскресеньям больше; но если кто чужой ко мне придет — они, как солдаты на часах, все хотят знать, что я делаю.

Андр знал, что Иоргис Вевер не из разговорчивых, и чувствовал себя польщенным, что он с ним так откровенен. И сам почувствовал себя более свободно.

— Всем кажется странным, что вы работаете по воскресеньям. Некоторые говорят, что у вас какая-то своя вера, что вы чтите субботу.

— Нет у меня никакой веры, и не чту я ни субботы, ни воскресенья. Я вообще не верю, что тот мог бы быть таким дураком и Создать мух, голодных вшей и других подобных гадов. Пусть верят старые бабы, для того они и существуют. Для меня же все дни одинаковы; когда солнце светит — я работаю, если дождь идет — сплю; в мокрую землю семена не запахиваю, поэтому в моей ржи никогда не растет метлица.

Он улыбнулся, и засмеялись не только глаза, но и вся паутинка морщин под ними. Совсем не похож на ужасного язычника, которого нельзя слушать, чтобы дрожь по спине не пробежала. Было немного страшно, но вместе с тем и приятно, когда он так говорил.

Ведро, из которого Иоргис Вевер поил коров, — большое, широкое, с белой дужкой из орешника. Оно, пожалуй, чище, чем у многих хозяев столовая посуда. Заскрипела цепь у колодца. Вдруг земля под ногами задрожала. Раздался протяжный гудок. По насыпи мимо будки железнодорожного сторожа мчался к станции поезд; между елочек промелькнула труба паровоза, поплыли клубы белого дыма, пробежали крыши вагонов с маленькими черными трубами. Лошади, запряженные в борону, стояли спокойно, обрывая хвою у елок.

— Разве они не боятся этого черта? — спросил Андр.

— Нет, привыкли, ведь сколько раз за день пробежит. Черта? Почему черта? Разве ты боишься?

— Мурашки бегут по спине, когда он с таким свистом и шипением проносится мимо. Мать говорит: «Я на такого черта не села бы ни за что на свете, хоть убейте».

— Старые люди так быстро не привыкают, по что и ты так же глуп, я не думал. Посмотри, сколько людей высыпало на станции из этого цуга. Никто из них не боится, и называют их пассажирами. В Клидзине уже шесть извозчиков заняты их перевозкой и живут этим. Сколько дней потеряешь, пока на телеге доберешься до Риги и обратно? Загонишь лошадь, сам измучаешься. А так — купишь на станции билет за тридцать копеек, сядешь в вагоне на скамейку и едешь как барин; через два часа в Риге. А обратно — когда захочешь: цуг идет четыре раза в сутки, последний приходит в час ночи.

— Вы, кажется, часто ездите?

— Зачем часто, — но три-четыре раза в год приходится. То железка для рубанка понадобится, то какой-нибудь особенный резец или бурав — ведь они у меня разные, а в Клидзине не купишь. В Риге — в английском магазине у Редлиха[36] или на толкучке бери какой угодно.

У Андра все же не было доверия ни к железной дороге, ни к поездам. Люди постарше, когда заходил разговор о поезде, пожимали плечами и качали головой. Из Бривиней только хозяин осенью и весной ездил в Ригу платить в банк проценты; иногда и Лауру брал с собой, но тогда хозяйка все время ходила озабоченная. Андр покачал головой.

— А как же Лукстыню из усадьбы Сниедзы прошлой зимой за поворотом отрезало ноги?

Иоргис Вевер вытянул ведро из колодца и так стремительно вылил, что струей воды обдал ноги Андра.

— Настоящим дурнем ты станешь, живя в этой лесной глуши. По железнодорожному полотну нельзя разгуливать, как по усадебной дороге. И ежели сам пьян, а навстречу ветер с метелью, то не услышишь, как цуг набежит сзади. Да разве только на железной дороге можно смерть найти? Давно ли это было, как Эдуард, сын заики Берзиня, свалился с воза и сломал руку под колесом собственной телеги? Разве отец Мартыня Упита не вытащил Вилиня полуживым у кручевого мостика? И если б я не заметил случайно старого Бривиня в трясине, у куста болотной вербы, лежать бы ему теперь на иецанском погосте. Даже удивительно, как эти пьяницы еще редко ломают себе шеи.

— А вы никогда не пили?

Как же! В молодости я был совсем пропащий, с самыми отъявленными пропойцами водился; этот заика Берзинь одно время мне прямо братом был, на чердаке в нашей клети сколько раз вместе ночевали.

— Это когда вы еще мясо кушали?

— Мясо тоже… Но водку я бросил много раньше. Когда у нас родилась вот эта… этот… — Что-то сдавило ему горло, он потер шею и согнулся, как будто большое ведро потянуло его вниз. — От пережитого и от книг человек в конце концов набирается ума, да, к несчастью, поздно…

В горле у него все еще стоял комок, Иоргис растирал шею и смотрел куда-то в сторону, должно быть на станцию, где тяжело пыхтел паровоз. Андр уже не представлял себе ясно, о чем теперь думает Иоргис Вевер.

— Библию я давно не читаю, в ней столько написано глупостей, что даже смешно! — Андр остолбенел от такого кощунства. — Но попадается и в ней умное слово, даже очень умные слова встречаются. За грехи отцов отвечают дети до третьего и четвертого колена…

Он кивнул головой — должно быть, хотел обратить внимание Андра на паровоз, который снова протяжно засвистел.

— Все Леи, сколько их тут ни есть, все придурковаты, даже у того богатого в Клидзине ума не особенно много. А дед старого Викуля в имении был развозчиком водки — полведра выпивал по дороге в Ригу, другую половину на обратном пути. Семь сыновей и пять дочерей — целый выгон. Шестеро умерли маленькими, а злое семя осталось в выживших. Сидят теперь в своих Викулях, как неуклюжие серые дрозды в гнезде; три брата в церковь гуськом ходят, словно на одну нитку нанизаны, пастухи на них пальцами показывают. И еще Мулдыни, такие же, один другого стоит. Одна сестра, которая за Рейзниеком в Лунтах, со своей ужасной скупостью почти свихнулась; другая — та, что за лесничим Элкснисом, — совсем уж богом ушибленная. Пусть переберут своих предков — причину найдут в них.

Андр слушал с открытым ртом и окончательно растерялся. Какая же связь была между Альмой, Библией, Леями и Мулдынями? Иоргис Вевер, кажется, сам понял, что с этим парнем серьезно говорить не стоит. В его ласковых глазах промелькнула усмешка.

— И глуп же ты, Андр! Пора уже усы брить, а ты все еще за материнскую юбку держишься. Жениться когда-нибудь все же придется. И свой стаканчик выпить можно, сектантом быть не надо, не все должны стать такими, как я. Люди никогда не были и не будут одинаковыми, поэтому волость есть волость, а не выгон для овец. Но ты никогда ничего не делай только потому, что другие так делают. Человек пьяницей не родится, а все начинается со стаканчика водки, из хвастовства, мало-помалу втягиваются; а когда войдет в привычку, то трудно бросить. Никогда не слушай, что говорят другие: они твоей жизнью жить не станут, ты сам за себя отвечаешь. Думаешь, я не знаю, что говорят обо мне? Пусть говорят, у меня своя голова на плечах, и я не прошу чужого совета.

За соседским забором кто-то фыркнул. Вевер кивнул головой:

— Не удержался, спрятался за ясень, не услышит ли что-нибудь. Это их старик — вон белая борода, как пакля, прилипла к стволу! И к тому же почти совсем глух, прямо в ухо кричать приходится, если хочешь что-нибудь сказать, а туда же — как остальные… Жалкие людишки! Со своими бедами не могут справиться, а еще лезут подметать соседский двор.

Андр схватил ком глины и запустил мимо ясеня в кур Лекшей:

— Кыш, поганые! Прямо на глазах разгребают огород!

— Брось, их не выгонишь! — махнул рукой Иоргис и взял ведро. — Целый день придется стоять с палкой. Ну, пойдем, до коров нам полпути. Но ты свой кулек забыл, хозяйке не в чем будет носить рабочим полдник.

Андр вернулся в дом — конечно, кулек нельзя оставить. Но, перешагнув порог, остановился как вкопанный.

Альма прислонилась к верстаку, край которого врезался в толстый живот, и, схватив обеими руками мясо, запустила в него белые зубы; выпученные глаза были полны такой тупой жадности, что Андру стало тошно. Забыв кулек, он повернулся и стремглав выбежал. Только нагнав Иоргиса, шедшего с ведром, сплюнул; сердце стучало от отвращения. Хотелось как можно скорее заговорить, чтобы стерлось из памяти то, что все еще стояло перед глазами.

— Такое поле, а вы оставляете необработанным! Ведь оно уже года четыре или лет пять не пахано. Как-то непривычно выглядит такая гора, поросшая чертополохом.

Иоргис сперва подставил ведро теленку, который сунул в него свою морду до самых глаз, но, не найдя на дне гущи, махнул хвостом и равнодушно лег на траву.

— Для вида я ничего не делаю, — сказал Иоргис. — За этот чертополох добрые соседи уже ославили меня. Весной помещик в имении спросил: «Что это, Иорг Фрейман? Говорят, на твоем поле один сорняк растет?» — «Ну и что же? — отвечаю я. — Разве я хоть раз не уплатил ренты? Если я как следует плачу, не все ли вам равно, что у меня в Вайнелях растет, рожь или чертополох?» Помещик подумал, подумал и кивнул головой: «Правда твоя, мне безразлично».

Нехотя пила и рыжая корова, как будто только в угоду хозяину. Иоргис почесал ей подгрудок, потом погладил спину.

— Это моя лучшая, от нее я всегда выращиваю теленка. Доживает она свой век, приходит время нам расставаться, поплачем оба.

А вы можете прожить и платить ренту только с этих небольших пашен?

— Ты ведь видишь, как я живу. Маленькие пашни, по я их хорошо обрабатываю. На них никогда не растет чертополох и пустот не бывает. В других хозяйствах то сухо, то нет спасения от дождя и сырости. Моя земля переносит все. Если глубоко вспахать, хорошо проборонить и добавить как следует навозу — у земли совсем другая сила.

Черная корова — чистая с лоснящейся шерстью и белым вымытым выменем, словно спать ей приходилось в комнате, а не в хлеву, заваленном навозом, — сердилась и сопела, выставляя рога, пока Андр не отошел в сторону.

— Чужим не дается, — говорил Иоргис Вевер, поглаживая сердитую, — недолюбливает и близко не подпускает. Что-то в тебе ей не нравится и ничего с этим не поделаешь. Насильно мил не будешь; если рассердится, задерживает молоко — капли не выдоишь. А рога мягкие, нельзя путы накидывать, даже в хлеву приходится оставлять в недоуздке.

Андр держался поодаль, обидевшись, что эта скотина его невзлюбила. Что о таком глупом животном рассуждать так много! Он заговорил о другом:

— А не лучше ль было б вам нанять батрака? Одному трудно… Ведь если эту сторону засеять, какой ячмень уродится!

Тем временем Иоргис перебивал колья своим ясеневым молотом, чтобы привязать коров на новом месте, подальше, и, казалось, ничего не слыхал из того, что говорил Андр.

— В жаркую погоду я держу их в хлеву, от десяти до пяти часов на поле никакой пользы нет, только и делают, что отбиваются от мух и оводов. Зато вечером, попозже, когда трава становится влажной и мягкой, они так наедаются, что едва дышат, возвращаясь домой. От двух я выдаиваю молока столько, сколько другие от четырех.

Бросил молот и только теперь вспомнил, что сказал Андр.

— Батрака, говоришь? Разве чужой человек пойдет ко мне жить? — Кинул печальный взгляд в сторону дома, и Андр понял, о чем он думает. — Сам я кое-как обхожусь, а кто батраку будет готовить, стирать белье? Да и не хочу связываться. Если попадется лентяй, то я на него работать должен, а усердный батрак меня кормить станет.

— Вас кормить? Как же так? — удивился Андр. — Это вы ему дадите пищу и будете платить жалованье.

Иоргис Вевер смотрел куда-то вдаль, за луг, на гору Яунгаранчей, где росла необыкновенно стройная береза, к которой были прислонены жерди, приготовленные для просушки льна.

— На деле все это совсем иначе получается, только никто над этим не задумывается, ни хозяева, ни батраки. У вашего Бривиня наследственное владение и триста пятьдесят пурвиет, четырех батраков он может держать и трех батрачек. Ты думаешь, он для того их держит, чтобы кормить и жалованье им платить? Разве этот хвастун Мартынь только и зарабатывает, что на хозяйскую похлебку да на корчму? Два таких жалованья он вырабатывает, и это второе целиком остается хозяину. Поэтому Бривинь и выезжает на тучной сытой кобыле, сына учит в казенном уездном училище, дочери позволяет сидеть дома сложа руки и в ярмарочные дни угощает всех нищих десятью штофами пива. Вот почему он — господин Бривинь, а ты только Андр, сын испольщика Осиса. Усадьбу, придет время, он перепишет на сына, а сам по воскресным утрам с палочкой будет обходить Бривини, посматривать, как растет лен. А ты в Юрьев день накидаешь на воз свое барахло и поедешь в Яункалачи, Силагайли, в Сунтужи, где место испольщика тебе покажется получше. А лучше нигде не будет, и на будущий год ты снова уложишь свой скарб и опять поедешь, а старый Осис, ковыляя за тобой, будет думать, что ему все же еще хорошо, что он не должен идти в волостное правление и просить, чтобы ему дали угол в богадельне, как Мартыню Упиту и остальным. Так оно и будет, помянешь мое слово. Подумай, почему это так. Потому что ваше исполье господин Бривинь отвез в Клидзиню Симке Милке, заказал на вырученные деньги телегу на железном ходу и заплатил в корчме за десять штофов пива. Откуда берет он деньги для уплаты в банк? Это вы оплачиваете ему Бривини, он отвозит краденые деньги!

От изумления рот Андра снова раскрылся, глаза перестали моргать. Теперь он понял, почему арендатора Вайнелей считали сумасшедшим, придурковатым, чудаком, у которого в голове не все в порядке.

— Вы все это из книг вычитали?

Иоргис Вевер отрицательно покачал головой.

— В моих книгах ничего такого не написано. Их писали священники, господа, бары, хозяева, хозяйские сынки! Но помни мои слова — придет время, и вы напишете сами… Когда-нибудь Мартынь Упит начнет писать.

Мартынь Упит, который с трудом разбирается в книге с псалмами и три кривых крестика чертит вместо подписи?.. Это уж слишком смешно, этого нельзя выдержать! Рот Андра открылся во всю ширь, парень рассмеялся до слез. Но Иоргис, казалось, ничего не замечал.

— Тогда у вас откроются глаза, и тогда некоторым будет плохо… Их ужас тогда охватит!.. Но мне никто не сможет сказать, что я тоже крал… Хотя и буду я уже на иецанском погосте — не хочу, чтобы, проходя мимо, говорили: «Здесь тоже лежит один из этих сволочей… он тоже был таким же вором…»

Но вдруг он спохватился, оборвал речь и посмотрел на Андра таким сердитым и презрительным взглядом, что у того смех застрял в горле, схватил ведро, вылил остаток воды на землю и пустился в обратный путь, ступая босыми ногами по конскому щавелю.

— Передай поклон матери и хозяйке!

«Передай»… вечно что-нибудь да неси — кулек с крупой сюда, привет обратно, и это в воскресный день! Снисходительно улыбаясь, Андр посмотрел ему вслед. Какой вздор он тут молол, половины и то не запомнить! Чудаковатый, свихнувшийся человек; мать права: это книги вскружили ему голову.

Стало приятно от сознания, что ему ничто не заморочило голову, что мысли у него ясные и правильные. Он спускался, нарочно широко выбрасывая ноги и топча поросший сорняками склон. Но, приближаясь к дороге, он увидел, что кто-то идет от станции, и чуть было не сел переждать, пока путник пройдет мимо. Встреча с чужим для него всегда неприятна. Но вспомнил, что сказал Иоргис Вевер об усах и маминой юбке, и устыдился. Пусть будет что будет, ведь не съест же!

Да, это был не из тех, кто кусается. Карл из Заренов — хороший друг; один год вместе посещали училище у Саулита. Хотя Карл старше Андра на два года и учил немецкий язык, но совсем не гордился этим и считал его своим приятелем. Невысокого роста, с красивыми темными волосами, тихий, почти такой же застенчивый, как Андр, он совсем непохож на сына собственника, да еще к тому же церковного старосты.

Карл нес из лавки что-то завернутое в синем платочке. Увидев друга, улыбнулся так ясно и так сердечно, что не оставалось никаких сомнений в его расположении. Рука у него твердая, мозолистая, как у простого батрака. Андр знал, что дома он главный работник; батраки неохотно нанимались к Заренам: хотя хозяйка хорошая и совсем не скупая, но ей частенько приходилось забегать к соседям за мукой, а мясо в доме почти не видали. Хозяин — тихий и добродушный, но, говорят, больной, и когда, подозрительно расслабленный, возвращался домой с мельницы или церкви, то по два дня не вставал с кровати; хозяйка поила его тминным чаем и клала на голову смоченное в холодной воде полотенце. Зарен жаловался, что страдает желудком и в корчме более трех стаканов будто бы никогда не пил. Хозяйка иногда прикидывала: выехал утром в восемь, теперь одиннадцать ночи — не слишком ли долго для трех стаканов? И шляпу с трех стаканов тоже потерять трудно, как было в прошлый раз. Но нельзя донимать больного человека, пусть будет так, если он к тому же говорит, что вот-вот умрет.

Карл, заметив перевязанный палец Андра, спросил, что случилось, начались воспоминания и рассказы, как у Мартыня Упита. В училище Карл Зарен однажды прищемил дверью палец, хорошо еще, что на левой руке и можно было писать… Воспоминания об училище свежи и ярки, — большими парнями пошли учиться, прошло всего четыре года. Если уж разговорились, никак нельзя пройти мимо случая с учителем Саулитом, над которым еще теперь смеялась вся волость. Однажды Саулит пришел в класс, порядочно выпив, и в этом не было ничего необычного, но в этот день в классе было слишком жарко, и он заснул, сидя у стола. Самый большой шалун — Эдвард, сын станционного Кугениека — подкрался и засунул ему в карман испачканную мелом тряпку. Когда учитель проснулся, потный от жары и похмелья, и полез за носовым платком, чтобы утереться, то вымазался, как мельник, на черта стал похож. Все двенадцать негодяев так хохотали, что попадали со скамеек. Саулит, не в силах справиться с ними, побежал через двор в волостное управление — жаловаться писарю. А там шло собрание, вся волость съехалась. Можно себе представить смех и веселье, когда вбежал учитель, размалеванный, как ряженый цыган на рождество. Из-за этого случая, а может и по другим причинам, священник скоро уволил его, и теперь он нанялся к писарю чем-то вроде помощника.

До учительства Саулит был сапожником и преподавателем сделался после того, как землевладельцы перестали давать ему работу. Как доверить такому заказ, если он Спруке сшил такие голенища, что едва кулак можно просунуть, а о ноге и думать нечего? И если хорошо сшитые, на двойных подметках, сапоги Вилиня, с ушками и на желтой подкладке, Саулит просто-напросто пропил в Клидзине? Волостной суд в тот раз не присудил его к порке лишь потому, что за него заступился писарь Берзинь. Саулит умел только читать, писать и считать, а в грамматике не чувствовал себя сильным, поэтому и на учеников не особенно налегал. Год Карл Зарен посещал приходское училище. У Банкина ученье совсем другое, — он хотя и выпивал, но был умен, писал книги, не допускал в классе шалостей, постоянно держал трубку в зубах и кожаную плеть за голенищем. Про учителя приходского училища Банкина рассказать можно было не меньше, чем про Саулита. Андр Осис и Карл Зарен вспомнили, как Банкин в церкви во время проповеди всегда спал за органом, делая вид, что читает ноты. Сколько раз священник, закончив проповедь, разгневанный, сверкал глазами на хоры, пока звонарь не догадывался и, отбежав от педали, не толкал Банкина в бок, чтобы тот начинал играть на органе.

В приходском училище был случай, о котором Андр еще не слыхал. Когда задали такие трудные вещи, как символ веры и псалом о всемирном потопе, то никто, разумеется, не выучил наизусть. Учитель окинул всех грозным взором, и все притаились, как мыши. Положив трубку на стол, он вынул из-за голенища плетку и принялся стегать всех без разбора. А кончив порку, стал искать платок, чтобы стереть пот с лица. Вдруг поднялся двадцатилетний Иоргис из Силагайлей — длинный, как жердь, уже с усиками, но глаза полны слез: «Господин учитель, так и так — на этот раз урок я выучил». Банкин страшно рассердился: что врет дуралей, в таком случае гончую тоже можно выучить, тогда три креста на косяке нужно вырезать. А Иоргис из Силагайлей отвечает как по книге — голос немного дрожит, но ни одной запинки. У мальчишек глаза — как шпульки, некоторые начинают фыркать: что теперь учитель скажет? Банкин почесал затылок, почесал бородку — положение глупое. Ухмыльнулся и кивнул головой: «Пусть тебе порка про запас — когда в следующий раз не выучишь!» А сам набивает трубку как ни в чем не бывало. Ничего не скажешь — умная голова.

Андр смеялся, держась за живот. Он чувствовал, что на уме у друга совсем другое, только не знает он, с чего начать. Андр тоже не знал, как подойти к этому, хотя хорошо понимал, что хочется Карлу. Роща карлсоновских Заренов уже видна невдалеке. Тогда он собрался с духом и выпалил — глуповато, невпопад:

— Сегодня Лиена в нашу клеть перенесла кровать: к тем по субботам парни лезут, мешают ей спать.

Карл отвернулся, кончики его ушей заалели.

— Пусть переносит… — пробормотал он также невпопад, насупившись, хотя, наверное, все время ждал новостей о Лиене.

Потом оба шли молча до начала усадебной дороги. Когда настало время прощаться, Карл Зарен решился: вытащил что-то из кармана и сунул в руку Андру.

— Это передай ей… скажи — от меня, — и, сильно покраснев, быстро пошел, почти бегом.

Андр улыбнулся, взглянув на свою ладонь. Три длинных конфетки в фиолетовой узорчатой бумаге, по копейке штука, — такие у Миезиса выставлены в окне в стеклянной банке. «Смотри какой, и еще думает, что другие ничего не замечают».

Тут Андр вспомнил злых собак у пастухов карлсоновских Заренов и остановился у осиновых кустов срезать хорошую дубинку. Но, пройдя за кустами шагов десять, убедился, что палка не нужна: скот уже пасся на другой стороне. Карл нагнулся погладить собаку, которая ластилась к нему, остановился побеседовать с пастушкой по-соседски, по-приятельски…

Пройдя пастбище, Андр перебрался через трясину. Так легко и свободно он давно себя не чувствовал. Встретился с хорошим другом, к тому же сыном землевладельца, не гордым, ничем не походившим на бривиньского Ешку, который ходил в полосатой фуражке, высоко задрав голову, и делал вид, что никого не видит.

А в кармане три конфетки, которые друг попросил отнести; это важное поручение — знак дружбы и особого доверия! Андр шагал выпятив грудь, возбужденный и радостный.

Солнце уже коснулось верхушек лапсенской рощи, когда он остановился на горе у дуба. Бурый горностай с белыми пятнышками по бокам прошмыгнул в кучу кольев и жердей, припасенных для просушки льняного семени, и, высунув оттуда мордочку, смотрел бегающими блестящими глазками. Аист наверху тихо щелкал клювом, беседуя с женой, и хлопотал вокруг своего гнезда: двое детей подросли, очевидно необходимо расширить жилье. Светлые и темные пятна бривиньских полей простирались вниз по склону. На спилвском лугу яркая желтизна лютиков скоро закроет всю зелень; на другой половине луга, по краю острова, пылали красные пятна смолки. Рожь отца казалась несколько буроватой и густо заросла метлицей. Сквозь молодую, зелень овсяного поля еще проглядывала серая вспаханная земля.

Но Андр покачал головой, отгоняя неприятные мысли. Земля такая зеленая, жизнь такая широкая; палец, перевязанный белой тряпочкой, почти не болел, скоро совсем заживет, и шутя можно будет поднимать вилы с навозом… Лето еще только начиналось, до осенней слякоти далеко, деньги у хозяина почти не тронуты — можно будет сапоги справить, если только у отца не будет особой нужды… С Юрьева дня он лелеял эту мечту, только говорить о ней никому не решался…

Перейдя мостик через ручей, он взобрался на другую гору и глубоко вздохнул. Хотя настоящее было не такое, как хотелось, зато будущее сулило столько хорошего и неожиданного, что хотелось смеяться. Лаура только что вышла из дома и свернула к калитке цветника, ее гладкие черные волосы блеснули на солнце рыжеватым отливом.

Словно услышав зов, Лиена выглянула из клети. Уже издали был заметен лукавый вид Андра. Широко улыбаясь, он подмигнул ей, долго засовывал руку в карман пиджака, еще медленнее вытаскивал. Она не могла дождаться, даже ногой притопнула.

— Ну, показывай скорей, увалень этакий!

Андр торжественно протянул горсть, но не раскрыл полностью до тех пор, пока содержимое не перешло в руку Лиены.

— Это он просил передать тебе. Мы встретились с ним у Вайнелей и шли вместе до рощи Карлсонов.

Кто был он — Лиене говорить не нужно. От счастья она так покраснела, что слезы набежали на глаза. Андр не смеялся над ней, ведь Карл ему близкий приятель, и от всего сердца они желали добра друг другу. Андр был счастлив и гордился тем, что ему они доверили свою тайну. Карл тоже не назвал ее по имени.

«Это передай ей… скажи — от меня» — так он сказал.

Катыня и Пичук — тут как тут, ловили его за брюки: «И мне! И мне!» От этих волчат другого и не услышишь. Он сделал страшное лицо, чтобы напугать их, но они все равно не отставали.

Лиена не могла оторвать трепетного взора от своей раскрытой ладони, будто на ней лежало целое сокровище. С ее алых щек сбежал румянец, на загорелом лице осталась только улыбка, как нежный отблеск от распускавшихся кругом цветов яблони. Вдруг она, заметила внизу у изгороди две пары алчных глазенок и два перепачканных, жадно раскрытых ротика, — точно впервые увидела этих ненасытных лакомок.

Да разве не хватит ей? И бросила каждому по драгоценной конфетке, и рассмеялась, когда они начали жадно сосать, а потом хрустеть зубами. Нагнулась, концом передника утерла нос девочки, а Пичука схватила и так сжала, что тот запыхтел, стараясь освободиться.

Когда она поднялась, откуда ни возьмись подбежала Тале. Тале не смотрела с мольбой, лицо серьезное, требовательное, длинные выдающиеся зубы прикусили нижнюю губу: если дали тем двоим, то и ей, конечно, следует, без возражений и немедленно. Лиена понимала ее и признавала незыблемость ее прав, но у самой ведь оставалась только одна конфетка. Трудный вопрос! Что делать? Но вдруг она расцвела: почему бы не разделить поровну? Вскоре обе сосали свои половинки и, улыбаясь, кивали друг другу: это справедливо и честно.

У калитки цветника Андр Осис остановился. Сердце так полно всем пережитым, что непременно нужно еще что-то сделать, с кем-то поговорить, может быть рассказать еще раз о том, как нечаянно встретил старого друга Карла из Заренов и шел с ним до Карлсоновой рощи. Нагнув ветку сирени, Лаура ломала цветы, которые за день совсем распустились, должно быть хотела поставить букет в комнату. Можно отдать ей челноки. Вдруг Лаура повернулась так резко и взглянула на него так холодно, что восторг мгновенно развеялся, Андр почувствовал себя неловко.

На кухне хозяйка Бривиней взяла челноки и порадовалась на образцовую починку: «Хотя и нехристь и придурковат, но ремесло свое знает». Мать даже не взглянула на свои починенные шпульки, а взволнованно и выжидательно смотрела на Андра, полная любопытства: какие новости он принес с собой из Вайнелей? Отец тихо лежал в кровати; дурман, кажется, прошел, но он не спал, мрачный — как всегда с похмелья.

На воскресный ужин Осиене приготовила особенно лакомое блюдо — молочный суп с клецками из тертого картофеля. Сегодня Андр должен поужинать с ними, а не на хозяйской половине. Сама села напротив, украдкой наблюдая за всеми, в ожидании чего-то важного. Андр даже нахмурился, он догадывался, что она хочет знать, — не впервой ведь.

— Как вы наказывали, так и сделал, — ответил он только для того, чтобы не сверлила его глазами. — Он сегодня боронит. Две лошади впереди, мешок на бороне, а сам лежит и читает.

— Вот шут! — гневно отозвалась мать, очевидно не того ожидая. — А все от этих несчастных книжек, от них он дураком стал.

— Дураком? Эх, если бы вы были такая умная! Чего только он не передумал, голова кружится, слушая.

— У него самого кружится. Живет один, как сурок, две коровы на всех просторах, сам доит людям на посмешище.

— А вы видели его коров? Скребницей вычищены, вымя до земли, от двух выдаивает больше, чем другой от четырех.

Мать снова рассердилась.

— Пусть выдаивает хоть ведро! Пей воду, если ты нищий, но живи так, как все, чтобы люди не смеялись.

Теперь возмутился Андр.

— Люди! Люди! Что вам дали люди, чего вы от них ждете?

Ему все равно, что говорят другие, он живет и делает так, как сам задумал.

Осис приподнял голову и оперся на локоть:

— Умными его затеи никто не назовет. На горе лучшая земля уже пятый год стоит под паром, поросла щавелем и чертополохов, смотреть больно. Держал бы батрака и батрачку, все бы мог обработать и жить по-человечески. А теперь — как часто бывает — квашня заведена, а муки нет, чтобы хлеб замесить, нужно бежать к Карлсонам, к Заренам одалживать.

— Ну и что ж, что одалживать? Разве он кому-нибудь не отдал?

— Этого нельзя сказать, честен-то уж он во всяком случае, за соломинку и то в долгу не останется. Давно, когда я еще был мальчишкой, а он по корчмам с заикой Берзинем шатался, нашел Иоргис на улице в Клидзине кошелек старого Рутке. А Рутка только что вернулся с ярмарки в Нерете,[37] где лошадей продал, в кошельке была тысяча рублей. Берзинь точно угорелый: «Вот так начнется пир! Вавере может ложиться спать, Чавар в Балансной корчме тоже, мы идем к Шлосу в клуб, в городской сад!» Но Иоргис Вевер и слышать не хотел, отнес кошелек Рутке и сказал: «Что ты деньги по дороге разбрасываешь? Скажи портному, что карманы для прасола нужно шить глубокие». Рутка ему рубль за находку, а Иоргис швырнул ему деньги в бороду: «Что, ты меня нищим считаешь? Мне твоих грязных денег не надо!..» Странный человек этот Иоргис Вевер.

Осис почесал затылок. Андр, соглашаясь, кивал головой.

— «Воровать, говорит, не хочу, мне не надо того, что другой заработает». Поэтому и обрабатывает только то, что ему под силу. Земля — что пух, как на капустном огороде, и самому хватает, и помещику ренту выплачивает.

— Две ренты смог бы оплатить. В Вайнелях земля! Какой горох растет! На горе — картошка, а вдоль болота — лен. Сколько берковцев в год там можно снять!

Все это было не то, чего ждала Осиене:

— Он снимет? Склеить шпульки, полотно соткать — это да, но как земледелец он слабоват. Ну, а что Альма? Здорова?

Это она спросила как бы невзначай, так, между прочим, но особенно елейным голосом.

У Андра сразу пропало всякое желание есть, он отставил миску, бросил на стол ложку, встал и сейчас же растянулся на сеннике у плиты.

— Здорова, кто ее съест! — буркнул он и только теперь проглотил последний, казалось застрявший в горле кусок пищи. — Сырое мясо жрет…

Осиене заволновалась и принялась убирать со стола.

— Что ж тут такого, если кусочек съест. Он морит ее голодом, все так говорят.

— Сам мясо не ест, — подтвердил Осис. — Диву даешься, чем только жив этот человек? Лесорубы — те ко всему привыкли, и то мерзлый ломоть хлеба и кусок сала всегда при себе в кармане имеют. А Иоргис Вевер сидит на возу и закусывает печеной брюквой. «В печеной брюкве, говорит, больше силы, чем в таком же куске соленого мяса». Силы! Мне от мяса пить хочется, а ему от брюквы приходится по три раза соскакивать с воза и бегать в кусты у дороги. Ведь в брюкве только и есть, что вода.

Андр лег на одно ухо, другое прикрыл рукой. С ними не стоило спорить, а слушать тошно. Убрав со стола, Осиене начала раздеваться, но, задув коптилку и лежа в кровати, долго не могла умолкнуть, вот до чего разволновалась.

— В других руках и при другом уходе она наверняка поправилась бы. Это ведь не болезнь какая-нибудь, со временем пройдет. В Айзлакстской волости был такой случай, там больная поправилась: теперь если что-нибудь скажет — как рублем подарит, — пусть другие придумают лучше.

— Трех лошадей на его земле держать можно и двух батраков, если все запахать, — продолжал о своем Осис. — И неверно, что луга там нет. Если прорыть канаву через трясину до вайнельского ручья, ручаюсь, через два года будут расти вика и клевер.

— Хозяйской дочери совсем не пристало выходить на поле, ее дело клумбы прополоть, комнату убрать… О-ох! Дома всегда столько работы. А разве наша Лаура что-нибудь делает? Девка как малина, а все только в своем цветнике или за календарем сидит. Какая из нее жена получится, какая хозяйка? Под стеклом держать такую надо. И притом гордячка! Не знает, как еще кривляться, какие кофточки носить, какой передник повязать, носом облака задевает. Кто растет в труде, из того скорее человек получится.

— И нельзя ручаться, что помещик не продаст Вайнелей. Деньги ему нужны, как хлеб, самому долги платить надо. И если там окажется… если там появится хозяин, не такой стругальщик, а хороший землевладелец, — десять берковцев льна каждый год обеспечены. Тогда и проценты в банк пустяки.

Осиене совсем пришла в восторг.

— Владелец может хорошо устроиться. Ах, это совсем другая жизнь! Хозяйке ни к чему в хлев ходить, коромысло на плечи брать, пусть только распоряжается батрачками. Никуда самой бегать не нужно — сиди на стуле и смотри в окно, где они и что делают… Андр, а ты мой привет передал?

Они оба задержали дыхание и прислушались. Андр похрапывал, почмокивая губами. Осиене отвернулась к стене и тяжело вздохнула. Осис тоже повалился на бок, его вздоха не было слышно — закрыл рот рукой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

До начала сенокоса по-настоящему судить о траве нельзя. Иногда стебли с метелками куда как вытянутся — кажется, сена в этом году будет вдоволь. Но пониже — пусто, а с одних верхушек много не накосишь. А иной раз зелень неожиданно вырастет снизу густо да такая сочная, что впору сушить ее, как клевер, на жердях. И дело тут вовсе не в солнечной или дождливой погоде — Мартынь Упит был уверен, что все зависит от того, когда прогремит первый гром — в новолуние или в полнолуние.

Зажав косу под мышкой и проведя несколько раз бруском по лезвию, он молча, слегка прищурив глаза, с сомнением окинул весь прибрежный луг. Всегда лучше, когда сомневаешься и смотришь на все недоверчиво, а если получится хорошо, то и радости будет больше.

За ним искони установилась слава лучшего косца в волости, и сам он дорожил ею больше, нежели честью хорошего сеятеля. Поэтому шелест первого же его взмаха в густой зелени луга явственно говорил: «Смотрите, вот как надо!»

И бривиньские косцы смотрели. Девушки — с покорным восхищением, даже не помышляя, что здесь кто-нибудь может с ним тягаться. Лиена с некоторой грустью провела ладонью по косовищу: Осис сделал его из сухой елочки, как раз ей по росту, легкое и гладкое, с поперечной рукояткой для левой руки из белого клена и гладкой березовой — для правой. Старая, испытанная коса накрепко прикручена черемуховым, ловко ошкуренным прутом к косовищу и наточена, как бритва. Но что толку: пройдешь ряд — лезвие притупится. Снова придется точить, уже самой, как сумеешь. Андр тоже чувствовал себя неважно: без зависти, но с легкой жалостью к самому себе и даже с оттенком самоуничижения он следил за работой мастера. Браману наблюдать незачем, он и так знал, что этот хвастун Мартынь, как всегда, будет из кожи лезть. Опустившись на корточки, Браман прижал коленом косовище и, зажав в руке носок торчащей вверх косы, стиснув зубы, сопя, точил лезвие острым ножом с такой силой, что крошечные стальные стружки, сверкая, падали ему на руку. Только Галынь смотрел спокойно, не удивляясь и не завидуя. Человек он пожилой, гнаться за другими не собирается, и в его глазах даже промелькнула чуть заметная усмешка.

Сразу видно, что слава лучшего косца неспроста далась Мартыню Упиту. Плотный стан его слегка согнулся, крепкие ноги переступали размеренно, каждый шаг не больше и не меньше другого. Руки, казалось, держали косу совсем свободно, как бы играючи, плечи и спина едва заметно поворачивались вслед за плавными, в полкруга, взмахами. В этом-то и было все искусство — не раскачиваться всем туловищем вслед за косой, а дать свободу только рукам, чтобы, кончая ряд, не приходилось утирать лоб, чтобы рубашка к обеду не почернела от пота.

Он шел самой серединой прибрежного луга, в самом широком месте, и следы его ступней безукоризненно прямой линией ложились до самого берега. И этот глазомер — тоже искусство, только научиться ему нельзя: либо это дано человеку с самого начала, либо останется недостижимым на всю жизнь. Мартынь срезал последний клочок травы, склонившийся над водой, ополоснул в реке косу, легонько повел бруском и начал косить в обратном направлении. Чем ближе подходил он к краю луга, тем выше становилась трава, пока не дошла до колен. Сделав последний взмах почти впустую и срезав лишь несколько оставшихся стеблей метлицы, он самодовольно оглянулся. Скошено гладко, как под гребенку. Подбросил косовище вверх и ощупал обеими руками косу. Она была совсем новая, иссиня-пятнистая, с белой обточенной полоской по краю лезвия.

— Берет хорошо, — сказал он, проводя наискось большим пальцем по лезвию. — Только насажена низковато, вечером придется перевязать. — Оглянулся еще раз и рассмеялся. — Добра здесь Бривиню хватит, только бы вёдро было, — убрать честь честью. Ну, становись вереницей!

Он начал второй ряд, все выстроились за ним — Галынь, Андр, потом Либа, Анна и Лиена. Браман топтался, словно не мог дождаться, когда Лиена отойдет подальше и даст ему место. Размахнулся, закряхтел и хватил так, точно собрался траву не косить, а рубить. Что поделаешь, косьба — не его дело. Шагов через десять воткнул косу в кротовую кочку, схватил пучок травы, стер с косы землю, потом точил-точил, ругая батрачек, которые весной, судача про парней, только прошлись граблями и не разровняли землю как следует. Какая коса выдержит, когда косить приходится голую пашню!

Начиная третий ряд, старший батрак выругался вполголоса: Браман словно зубами изгрыз край своего прокоса, — как тут ухитришься, чтобы не осталось ни клочка нескошенной травы. Вслух браниться не стоило, Браман и так уж сердит, примется еще орать, всех соседей на ноги поднимет. Один только Галынь, не торопясь, держался почти вровень со старшим батраком, остальные отстали на полряда. У Андра черная полоска пота уже побежала от уха по щеке за ворот; Лиена раскраснелась, закусила нижнюю губу. Ну а на остальных двух батрачек и смотреть не стоило, — они не надорвутся. Мартынь Упит приказал Андру и Лиене:

— Как дойдете до края — идите косить у родника и вокруг кустов, там все равно вереницей не растянуться.

Лиена подарила его взглядом, который выражал больше, чем благодарность. Либа с Анной тоже остановились и переглянулись, Либа ехидно улыбнулась: как же! один — маменькин сынок, закадычный друг, его можно и побаловать, а другая — известно, смазливая на рожу…

Принесли завтрак, и хозяин Бривиней пришел посмотреть на покос. Браман первым растянулся на скошенной траве, положив под грудь охапку, чтобы свободнее действовать руками, и, придвинув поближе миску, старался поддеть ножом самый большой кусок мяса. Толстых ломтей сегодня не было, он подцепил два тоненьких, вытащил на край миски и свирепо скосил глаза, не скажут ли чего другие. Но девушки скромно ждали, пока он возьмет, а старший батрак даже не садился, всем своим видом показывая, что пора, наконец, этому обжоре набить брюхо и дать место остальным.

Обходя покос, господин Бривинь удовлетворенно покашливал. Сенцо в этом году будет, обязательно будет, если только тот, изверг, опять не нагонит дождевой тучи как раз в то время, когда трава просохнет и настанет пора возить. Поработали сегодня неплохо, к завтраку почти до самых родников добрались, это было больше, чем требовалось. Прокосы он узнавал. Вот этот, здесь — Мартыня, по ширине размаха видно, и впору кататься по нему. Гладко косила и Либа, но не размашисто, чтобы вечером не пришлось натирать ноющие бока скипидаром. Браман, казалось, не косил, а рвал зубами. Бривинь поворошил ногой скошенную траву, так и есть! — целые кусты торчат под рядком: как только сгребут, придется пустить скотину, чтобы овцы объели и люди не смеялись над плохо скошенным лугом. Браман покосился на хозяина: посмотрим, не скажет ли чего? Тогда кое-что услышит про своих батрачек, — как они лодырничали, судача о женихах, и такие кротовые кочки оставили, словно бугры на вспаханном поле, услышит и про тех любимчиков, которых послали окосить кусты, пока остальные в этой чертовой травище ломали косы — много, много чего еще узнает.

Но хозяин, точно догадываясь о намерениях Брамана, только потряс бородой и еще раз кашлянул. Старший батрак подмигнул остальным и шепнул:

— Взял бы косу, малость бы жирок порастряс.

Да разве он может? — усмехнулся Галынь. — У него сердце больное.

У него все болит. А кто за мое сердце беспокоится? Такой же вот был и старик в Яункалачах. Пришел на покос, — солнце жжет, как печь в овине, а он в полушубке, ходит и ворчит: «Сволочи этакие, разве за утро столько надо скосить. Простокваши больше выхлебаете, чем пользы от вас». — «На язык-то вы горазды, — говорю ему, — а нет чтобы показать пример, с косой впереди всех». — «Ах ты, молокосос, думаешь, я в своей жизни не косил?» — «Чего там думать, показать не мешало бы!» Под него точно огонь подбросили. Сплюнул, скинул полушубок и пошел. Ну, косить умеет, почему бы и нет, это не книгу читать. Детина высоченный, костлявый, вроде моего вороного: прокос и у меня не узкий, а он ради похвальбы хватил раза в полтора шире. Дошел один ряд и бросил косу: «Вот как надо косить!» — «Один ряд, — говорю я, — это и хозяйка языком слижет. А мы здесь часов с трех утра и до обеда будем надсаживаться, вот в чем разница». Стыдно ему идти на попятный, попробовал держаться с нами вровень. А я за ним по пятам, не даю остановиться, дух перевести. У меня, понятно, у самого спина давно мокрая, на ладонях волдыри вздулись. Ну, а наш старик словно выкупался, он и так горбатый, а тут нос чуть не до колен достает. Выругался и, сердитый как черт, с руганью поплелся домой. Дома сразу запахло сердечной настойкой, а вечером старуха пришла к моей матери за пузырьком скипидара: «У старика на пояснице, — говорит, — словно каравай хлеба».

На этот раз даже Браман не выдержал, расхохотался. Ванаг подозрительно повернул бороду в их сторону, однако понял, что смеются не над ним. Подошел размякший, приветливый.

— В нынешнем году не трава, а капуста. Только бы убрать до дождя.

— В низине у ручья не хуже будет, — сказал старший батрак, — да и у реки, за яблоневым садом. Этой зимой у нас лошади загарцуют. Убрать успеем, дождь пойдет только в полнолуние. А на Спилве осоку пускай и заливает, скотина ее лучше ест, когда она немного подопреет.

— А выдастся дождливый день, так за навоз примемся. — Ванаг потер ладони, точно они чесались. — Рожь тоже скоро начнем жать, а там далеко ли и до уборки раннего льна — как бы все разом не навалилось.

— Не навалится, — отозвался старший батрак, откинув назад темную прядь волос. — У нас все выйдет как по нотам.

Остальные ничуть не разделяли их восторга, Андр Осис втихомолку ощупал ладонь и даже вздохнул…

Однако не все пошло как по нотам. С прибрежного луга сено Получилось — залюбуешься, но при укладке у Мартыня Упита вышел спор с хозяином.

Чердак над клетью набили до отказа, а на поветь Бривинь в этом году складывать не разрешал. Крыша худая, проваливается — прошлой зимой сено начало перепревать и Машка стала кашлять. Не хотелось ему гноить такое добро. Мартынь уверял, что кобыла и позапрошлой зимой немного кашляла, потому что все время без дела стоит и сердце у нее обрастает жиром. Неужели хозяин хочет оставить поветь совсем пустой, чтобы скотина внизу мерзла? Хозяин все равно не соглашался. В хлеву и так тепла будет довольно, если прикрыть сверху слоем ржаной соломы. В хорошо сметанном стогу сено сохраняется лучше, чем под дырявой крышей.

Стог на прибрежном лугу у рощи сметан хорошо — Либа Лейкарт известный мастер. Состожила в виде груши — так одна она умела. И рассчитала точно, охапки лишней не осталось. На макушку стога, на концы четырех связанных крест-накрест хворостин, насадила кусок дерна, чтобы ветер не разносил сено, пока не осядет, и чтобы дождь по хворостинам стекал на землю. Когда Либа по закинутой на стог веревке соскользнула вниз, сама хозяйка пришла посмотреть и порадоваться. Спрятав руки под передник, она улыбалась и одобрительно кивала головой. Тридцать пять копен — шесть хороших возов — сложены и утоптаны так, что и капли не просочится. Низенькая, важная Либа стояла, гордо выпятив грудь, и, прищурив глаза, осматривала свое сооружение.

На берегу реки, пониже сада, сметали еще два стога, чуть побольше. Последний не успели кончить — подмочило, туча набежала так быстро, что разворошенное сено не успели даже сложить в копны. Рассерженный Бривинь ходил вокруг и ворчал — он ведь говорил, что сегодня за этот стог не надо браться. Иволга стонала второй день подряд, мухи кусали как бешеные, телята два раза прибегали домой, ветер к ночи не стих, — и младенец сказал бы, что это к дождю. Старший батрак хоть и не помнил, чтобы хозяин говорил это, но ему самому надо было догадаться, поэтому он держался поодаль и угрюмо молчал. С невыразимой злобой посмотрел он на черную тучу, которая спокойно уходила за Лемешгале, будто ей и дела не было до чудесного сена Бривиня. Послал Брамана починить изгородь у загона, Андра Осиса нарубить кольев для сушки головок льна, а сам пошел с Галынем окучивать картофель, — теперь, после дождя, в самый раз.

Напрасно поторопились скосить за два дня и весь Спилвский луг. Едва успели переворошить валы, как начался дождь, — мелкий, из набегающих тучек — побрызгает и перестанет. Погода стояла теплая, безветренная, роса не сходила ни днем, ни ночью. Следовало опасаться, как бы на рожь не напала ржавчина. Сам хозяин Бривиней ходил пасмурный; по утрам, выйдя на середину двора, так угрюмо задирал бороду вверх к медлительным облакам, как будто за ними таился его злейший враг. На молитве в воскресенье Анна Смалкайс открыла книгу песнопений на том месте, где было про крест и испытания, а Лаура впервые подтянула грубым мужским голосом, но не могла петь правильно и даже не замечала, как от напряжения на лбу появилась отцовская складка и рот безобразно кривился. Сама хозяйка поторопила Анну в церковь, — может быть, все-таки тот заметит, что в Бривинях живут не язычники, и ни к чему гноить весь огромный луг.

Но дождь моросил и всю ночь в воскресенье. В понедельник утром в Бривинях начали возить навоз. На паровом поле навоз разбрасывал Галынь — никто, кроме него, не умел раскидывать так ровно по всему полю. Все три батрачки разгребали. Маленький Андр подъезжал с полными возами и затем, стоя на пустой телеге и крутя над головой концами вожжей, — ни дать ни взять цыган, — гнал обратно. За скотиной вместо него присматривала Тале, но какой из нее пастух — хозяйка до завтрака уже раза три кричала, что овцы топчут лен. Во время обеда и вечером в комнате испольщика снова свистели розги, и детишки вопили не своим голосом, но и на другой день пастушка не стала умнее.

Старший батрак, Андр Осис и Браман выгребали навоз из хлева. Вначале они еще пересмеивались, поддразнивая и поучая друг друга. Но после обеда в хлеву слышался только стук тяжелых вил, да кто-нибудь тяжко вздыхал; Браман с проклятиями ковырялся в своем углу. Лошади почти касались мордами земли, вытягивая возы из топкой грязи у хлева.

На другой день хозяин Бривиней не показывался на дворе, даже Мартынь заходил в дом поесть с таким сердитым видом, что лучше бы на глаза ему не попадаться. Вечером Осиене, ворча, перевязала Андру палец, который опять начал кровоточить, и нащупала на ладони три водяных волдыря, величиной с крыжовник. Сам Андр, не проронив ни слова, сразу повалился на сенник: Мартынь обозвал его в хлеву неженкой, мозоли у него, дескать, от ложки, годен, мол, он только огород полоть или цевки наматывать.

В среду до заката хлев был уже чист, три батрака и Маленький Андр спустили к Дивае четыре телеги, чтобы обмыть их в большой колдобине и самим попытаться хоть чуть избавиться от вони. Большой Андр повалился на камень под вязом и даже не заметил Лауры, которая прошла в палисадник, прикрыв платочком нос — весь двор, весь воздух были насыщены таким смрадом, что дыхание перехватывало. Осиене принесла в шайке теплой воды и обмыла Андра, чтобы можно было с ним спать в одной комнате. Свой хлев они вычистили еще накануне, до обеда, сегодня Осис уже пахал — и терпеть в доме такого грязнулю больше немыслимо. Когда зажгли коптилку, Андр еще не ложился, на столе стояла нетронутой миска щей, принесенная хозяйкой, лежали полкаравая хлеба и две гречневые лепешки. Еда не шла на ум, Андр сидел, поджав губы, серый, с запавшими, потухшими глазами. Осиене пожурила его, погнала спать и укрыла одеялом, хотя в комнате было жарко, как в бане. Когда глаза у него закрылись, Осиене долго смотрела на сына, потом сложила руки и сжала их с такой силой, что пальцы хрустнули, у нее вырвался тяжелый вздох, похожий на стон. Выйдя во двор, она увидела Мартыня Упита — он еще волочил ноги, трудно было его узнать: сгорбился, почти как старый Лицис. Сел на камень под вязом — видать, и ему не до еды сегодня. У Осиене так наболело на сердце, что хотелось выместить на ком-нибудь злобу, сказать что-то едкое, грубое, задеть поглубже, — пусть будет так же больно, как ей самой. Подошла прямо к Мартыню и остановилась.

— Вот и сиди теперь, как дохлятина! — сказала она и почувствовала, что больше бередит себе сердце, чем задевает его. — Имение собираешься нажить себе в Бривинях? При старике по неделе возил, а тебе понадобилось за три дня хлев вычистить. Какие из вас завтра работники!

На это Мартынь ничего не ответил и только повернул к ней глаза, которые даже в темноте показались Осиене очень печальными, вытянул шею и прошептал:

— Дай мне свою бутылку с лекарством…

Испольщица нагнулась ближе. За эти три дня он оброс бородой, стал чернее Брамана, и теперь сидел съежившийся, маленький и жалкий.

— Опять спина болит? Да как же ей не болеть, когда нарочно сам себя калечишь. Лошадиная спина и та не выдержит этакой надсады.

Но гнев ее прошел, и она побежала за лекарством. Это было отменное лекарство, сама третий год натирала мм ноги. Уксусный отвар с лавровым листом и с солью — только запах нестерпимый, у самой дух захватывало, а у других и подавно. Завернув в передник, она вынесла почти полный шкалик и сунула Мартыню так, чтобы никто не видел.

— Беда невелика, — сказал он шепотом. — В дождливую погоду у меня всегда ломота. Если полежать немного и не шевелиться, — скоро пройдет.

— Ты поди за клеть, — шепнула в ответ Осиене, — девушки ужинают и не увидят. И навозом кругом воняет, запаха лекарства не учуют. Налей на ладонь и все втирай, пока не начнет саднить и жечь. Бывает, что и кожа слезет, но это не вредно.

Покачивая головой, она смотрела, как этот хвастун шел сгорбившись, старался передвигать ноги так, чтобы спина не шелохнулась…

Пока возили навоз, хозяин Бривиней не осмеливался показаться даже с бутылкой — все были такие угрюмые, что он предпочитал не выходить из комнаты. Но в четверг утром дал поспать до завтрака, даже дольше, до восьми часов. Завтракали тоже не спеша, со вкусом, кто-то даже пошучивал: «Кончилась каторга, в Бривинях теперь опять пойдет человеческая работа, хватит надрываться». Улыбаясь, хозяйка поставила на стол чайник, Лаура принесла сахарницу, хозяин торжественно внес бутылку спирта. И сам первый поднял стакан.

Ну, теперь выпьем за новый плуг!

— За плуг так за плуг, — одобрительно отозвался старший батрак. Он был такой же серый, как накануне, глаза впали, но держался молодцевато, — видно, помогло лекарство Осиене, а стакан горячительного за завтраком — это уже целый праздник!

Три батрачки работали на паровом поле, когда он вышел из-под навеса. Накинув на вороного хомут, он вел его за узду и нес на плече новый немецкий плуг, который должны были сегодня испытать. Он был не тяжелее старых плугов, но Мартынь нес его как-то неловко, осторожно, будто боясь сломать. Ноги волочил по траве, остерегаясь резких движений, — очевидно, и в спине все еще покалывало.

Хозяин шел следом с вожжами и новым ясеневым вальком, к которому только сегодня утром кузнец Лиепинь приладил крюк с петлей. Всю дорогу Ванаг был не в силах оторвать восхищенного взора от нового чудесного орудия, которое могло сделать целый переворот в Бривинях. Только режущие части на нем не окрашены; красиво изогнутые точеные рукоятки — ярко-синие, деревянный передок — светло-желтый, с коричневым фабричным клеймом: «Рудольф Сакс».[38]

На некотором расстоянии друг от друга трое бривиньских батраков уже вспахали шесть борозд на паровом поле. Глинистая почва достаточно влажна, лемехи легко и глубоко забирали, но лопатки сгребали мокрый навоз в кучи, его приходилось разбрасывать; вспаханное поле, как обычно, было в кочках. Дойдя до края, батраки повернули лошадей переставили лопатки, воткнули плуги в землю и пошли посмотреть на новый плуг. Сюда пришли также Осис и Осиене, возле риги показалась хозяйка с Лаурой.

Мартынь Упит был явно взволнован, когда запрягал коня. На краю передка шесть выемок, — как узнать, за которую зацепить крюк валька, посредине или ближе к краю. Нужно ли поднять резак перед лемехом выше или отпустить пониже, к тому же еще неизвестно, насколько глубоко берет плуг.

Затаив дыхание, все наблюдали, как немчуга с хрустом врезался в паровое поле. Пахарь еще не умел управлять, лемех врезался чересчур глубоко, резак кучей собирал навоз у самого нередка, а когда Мартынь нажал на ручки и они опустились вниз, лемех выскочил и заскользил по земле. Но когда плуг удавалось направить как следует, его преимущества становились очевидными: пласт земли ложился блестящий и гладкий, как ремень, дерн и навоз оставались глубоко под ним. Вороной знал свое дело, шел прямо, как по нитке, все, что происходило сзади, его не касалось. Но пахарь еще не мог соразмерить свой шаг, то одна, то другая нога ступала на край борозды, он частенько останавливался и поправлял что-то у резака пли у валька.

Женщины в этом не разбирались. Зато на лбу у Бривиня появилась складка. Браман презрительно отвернулся. Глаза у Галыня улыбались. И другая борозда после поворота получилась вся в буграх, неровная. Мартынь закончил борозду, рассерженный и недовольный, но, как видно, решил не сдаваться.

— Стало быть, с ним нужно обращаться иначе, — сказал Бривинь. — В воскресенье придется поговорить с каким-нибудь батраком из имения, пусть придет показать.

— Ты переставь валек на одну выемку поближе к краю, — подсказал Осис. — А то он слишком зарывается в борозду.

— Брось-ка лучше да запрягай в старую соху, — вставил с явной издевкой Галынь. — В имении, может, и годится, а для наших полей больно нежная штучка.

Хозяйка толкнула его в бок.

— Ты не суйся! Что ты понимаешь!

Мартынь только свирепо зыркнул глазами: сбежались поглядеть на чудеса! Валек он не тронул, но постромку со стороны борозды затянул потуже. Потом отвинтил резак и привинтил его плашмя, рядом с дышлом.

— Этот резак нужен для дерна, когда целину поднимают, или на осенней зяби. По навозу он ни к чему. — И снова двинулся по борозде. Сразу стало видно, что теперь совсем другое дело. Пахарь уже не скакал по борозде, плуг шел плавно, пласт опрокидывался сплошной лентой, наверху не оставалось и соломинки навоза.

Начав третью борозду, Мартынь показал, что можно управлять плугом и одной рукой, а другой не торопясь достать кисет с табаком. На четвертой — во рту Мартыня уже дымилась трубка, но он не пускался ни в какие разговоры, откинул голову, распрямил спину, а ноги двигались так легко, точно он всю жизнь шагал за этим немчугой. Вспаханная земля ложилась ровно, навоз исчезал, словно его и не бывало. Андр уныло поглядел на свою ершистую борозду. У хозяина Бривиней складки на лбу уже не было, он погладил бороду, все еще любуясь на великолепную заграничную новинку. Когда Мартынь вернулся и на повороте легко перекинул плуг, он прочувствованно сказал:

— На будущий год будем пахать четырьмя немецкими плугами. А старье останется для картошки.

Весело щебеча и пересмеиваясь, возвращались домой женщины: новый плуг сулил Бривиням большие перемены. Лизбете с гордостью взглянула на мужа, который шел впереди, высоко подняв голову. Батрачки, работавшие на капусте, тоже хотели узнать про новый плуг, и хозяйка остановилась рассказать во всех подробностях — об этом событии должен знать каждый в Бривинях.

Осиене забежала на свой огород. Треть пурвиеты, рядом с хозяйской капустой — участок, отрезанный прямо от поля. Сколько раз она ни заходила бы сюда, всегда вспоминала, как хотелось ей получить этот участок за хлевом, где картошка вырастала крупная, но водянистая, в дождливое лето даже покрывалась пятнами, а овес ложился и сгнивал. Как взглянет на три хозяйских гряды с морковью, в сердце так и кольнет: даже с этим не могли примириться, чтобы у испольщицы тоже что-нибудь да выросло, хоть бы было детишкам что погрызть. Обиднее всего, что Бривини поступали так не из скупости, а просто чтобы виднее была разница между огородами хозяина и испольщика-бедняка…

Прежде чем опуститься на колени, Осиене еще раз посмотрела, где это орут Катыня и Пичук. Но они были внизу, в конце прогона: должно быть, направлялись на пастбище к Маленькому Андру. Вот и хорошо, хоть немного отдохнешь от их бесконечных шалостей. Не добрались бы только до льняных мочил или до ям, оставшихся на месте вывороченных камней, — в этих ямах блестела черная вода; она решила время от времени посматривать в их сторону. Но как присела у бобов, так и думать позабыла… Из-за уборки сена, вывозки навоза и других работ она запоздала с прополкой по крайней мере на неделю, мокрица разрослась высокая, сочная, свиньям на сечку — лучше некуда, но бобы совсем не поднялись, хотя и начинали уже цвести, верхушки облепила подозрительная черная пыльца: верно, и в этом году их пожрет долгоносик. Дорожка между грядками чересчур узкая, сама гряда с бобами слишком широкая, до середины не дотянешься. Она сердилась на Осиса, что совсем не смыслит в огородничестве — позабыла, что весной сама всем распоряжалась. Что поделать, такой уж у нее характер — все искала к чему бы придраться, за что погрызть, — душа всегда полна черных дум, как те ямы из-под камней полны черной водой. Радости от немецкого плуга и от красивой пашни — как не бывало; плотно сжав губы, она выдергивала разросшуюся траву, сердито обрезала облепленные землей корни, а чистые стебли собирала в аккуратные кучки. Мысли перебегали от одной заботы к другой. Казалось, в жизни повсюду торчат мокрые грязные корни, и чем больше их режешь, тем тяжелее становится ноша. И ничего с этим не поделаешь, такой уж у нее характер…

Девушки щебетали тут же рядом, иногда разражались веселым смехом. Осиене вспомнила то время, когда она, так же весело смеясь, полола огород хозяйки Вецкалачей и думала о Яне Осисе: мастер на все руки, непьющий малый, тихий, хороший парень, которого все ценили, — легко мог бы стать испольщиком, если б только нашел толковую работящую жену… Разве эти хохотушки знали, какова жизнь с ее нескончаемой работой, бедностью, с заросшей мокрицей третью пурвиеты на краю хозяйского огорода и вечными заботами о детях…

Во двор вошла Лизбете и позвала ее. Осиене нехотя поднялась и пошатнулась — кружилась голова, под ложечкой сосало. Но хозяйка кивала ей так встревоженно и держалась так таинственно, что всю досаду как рукой сняло, Осиене стряхнула землю с юбки и поспешила на зов. Перешагнув через порог, хозяйка обернулась и приложила палец к губам — надо потише. Обе на цыпочках прошли людскую, не спуская глаз со старика. Он лежал тихо, еще больше вытянувшись, серо-желтый, как опавший лист. Лизбете пододвинула Осиене стул, сама примостилась на своей кровати. Так и застыли обе, глядя в отворенную дверь, вытянув шеи, подперев руками подбородок.

Старый Бривинь лежал неподвижно, только шуба на животе колыхалась. Высохшие пальцы, от которых остались только длинные шишковатые кости, кожа да синие жилы, скребли по груди, непрестанно скребли, словно силились что-то схватить и не могли.

Испольщица опустила руки на колени, покачала головой и нагнулась близко-близко к хозяйке. Прошептала так тихо, что больной не услышал бы, даже если бы не был глух:

— Да… Теперь уж подходит… Теперь пришла…

Мгновенно просияв, Лизбете зашептала еще тише:

— Может, даст бог… Но, — спохватившись, сделала грустное лицо и выдавила из груди тяжелый вздох. — Все лето ему плохо… Но разве узнаешь… вот уж две недели так скребет.

Нет, нет — Осиене знала точно. Она ведь видела, как умирали старый Осис и отец Вецкалачей. Когда умирают, скребут по-особенному, как будто у человека изнутри что-то хочет вырваться и проскользнуть меж пальцев. Это уж верно. Теперь остается только ждать, в любой час может прийти.

Лизбете с удовольствием слушала, как испольщица подтверждала ее собственные надежды, но окончательной уверенности у нее не было. После обеда они сидели вдвоем с мужем и тоже наблюдали за стариком. Но когда Бривинь, покрутив бороду, вышел распорядиться по хозяйству, она снова вздохнула, только на этот раз с облегчением, и мимоходом ласково посмотрела на старика, который лежал совсем тихо и только скреб и скреб свою шубу.

Она деловито оглядела комнату. Станок уже вынесен, если выбросить еще кровать — для поминального стола места хватит, похороны Бривиня нельзя устраивать как попало.

Бривинь погнал Тале за отцом, который на острове пахал свое паровое поле. Отвел его подальше за кучу хвороста — теперь даже на дворе говорили вполголоса, чтобы не вспугнуть ту, которая обычно любит приходить тихо, крадучись.

— Тебе, Ян, придется запрячь в телегу чалого и отвезти мешок солода к Ритеру, чтобы смолол. Старик как будто собирается — как бы не остаться на поминках без пива.

— Да уж придется свезти. Кадки и бочки нужно закатить в реку, верно, рассохлись, — обручи спадают.

— Лишь бы оно у нас не скисло, — проклятая духота, все сено преет, даже ночью не становится прохладнее.

— За пиво не беспокойтесь, вода в колодце высокая, спустим туда бочки, можно ручаться, что две недели продержится. Одна забота — как бы не скисло, пока стынет.

Пришлось оставить на поле плуг и ехать на мельницу, но Осис не обижался. Варить пиво — для него большая честь, и он ее никому не уступит. Солод высушили еще прошлой осенью, когда в последний раз топили ригу, ведь неизвестно было, когда старик отойдет. Но зерно отсырело, при таком слабом ветре подмастерье Ритера только изомнет его — это Осис сказал с хитрецой: если пиво не удастся, то будет виноват солод, а не пивовар.

В сумерках закатили в реку кадки и бочки. Это было дело Маленького Андра. Он не мог удержаться от радостного крика, когда широкая кадка, подскакивая как огромное колесо, скатилась в реку и встала на дно, забрызгав водой весь мост. Малыша скакали, хлопали в ладоши и кричали так, что, казалось, клены покачнулись на горке; разгневанная Осиене выбежала и погрозила им кулаком.

На следующий вечер в кухне горела хозяйская лампа в облаках пара; сусло, которое цедили в кадку, деловито журчало; Маленький Андр, сидя на корточках, накаливал на шестке камни; сам пивовар переливал жидкость из корыта в ведро и относил к накрытой кадке, которую выставили посреди двора; два полу-бочонка, пропаренные кипятком, стояли рядом на травке. Дети Осиене, выпив штоф теплого сусла, долго не могли заснуть от восторга — как весело, когда дома собирается умирать больной старик!

Когда бочонки были спущены на двух новых вожжах в колодец, Осис едва удержался, чтобы не хлопнуть хозяина по плечу.

— Ну, теперь пусть хоть завтра отходит!

— Посмотрим, что будет, — благоразумно ответил Бривинь.

Но старый Бривинь не отошел ни завтра, ни послезавтра, на даже после послезавтра. Лизбете уже отобрала на убой барана и овцу, ту самую, которая еще весной на Спилве расколола копыто о камень и все время ковыляла с обвязанной ногой. Поросенок на холодец, поставленный в отдельную загородку, отчаянно визжал, когда свиней выпускали на выгон, по вскоре утих и только обнюхивал, достаточно ли теплое молоко налито из подойника в корыто. На скуку он не мог пожаловаться: с ранней весны облюбованную на поминки телку тоже не выпускали, чтобы не худела, бегая от оводов; для нее косили зеленый корм, поили три раза в день, чтобы жаркое получилось нежнее. Однако телка была менее довольна своей настоящей и будущей участью, успокаивалась только к ночи, когда скотина была дома, а когда оставалась одна — ревела с утра до позднего вечера, так что разбуженный поросенок высовывал голову из сухой подстилки и вопросительно хрюкал.

На дворе усадьбы Межавилки женщины, прислушиваясь, качали головами: «Да, теперь уж старый Бривинь наверняка собирается в Америку, — телку откармливают к поминкам». Рассерженная хозяйка Бривиней по нескольку раз в день подбегала к куче еловых веток, выхватывала хворостину, и из хлева доносился свист ударов, но толку не было.

Полтора пуда белой муки, сахарную голову и два фунта изюма Большой Андр привез от Миезиса, дрожжи в кувшине были спущены в колодец к бочонкам пива — шут его знает, сколько еще придется ждать, в другом месте их не сохранишь, если скиснут — пропали пироги! У Анны Смалкайс псалтырь лежал наготове в шкафчике с закладкой на нужном месте, и где бы она сама ни находилась — в огороде или в хлеву, — все время прислушивалась, чтобы прибежать по первому зову.

Но прошло воскресенье, прошел понедельник, вторник, старый Бривинь все еще не умирал. Лежал тихо, не кашлял, не плевался, даже не скреб шубу; руки, как два посиневших выкорчеванных корневища, покоились на животе, который чуть-чуть приподнимался. Глаза были сомкнуты, только рот слегка приоткрыт, и по временам казалось, будто он улыбается…

Нельзя отпугивать смерть, это очень опасно: потревоженный умирающий может мучиться тогда целыми неделями. Стол вынесли во двор, батраки ели под кленами, без особой нужды никто не смел заходить в комнату, а если входил — только на цыпочках. Детей Осиене до того застращала, что они редко показывались на дворе — все сидели в полыни у конопляника за поленницей или тайком пробирались на пастбище к Маленькому Андру, где можно было поозоровать и покричать. Неизвестно, что нашло на Лача, только стал он так выть по ночам, что приходилось отводить его в ригу и запирать там в половне, где он заливался еще громче, но по крайней мере не пугал соседей.

Вечером, ложась спать, хозяин и хозяйка долго прислушивались, не начнет ли старик потягиваться и стонать, но в передней комнате только скреблась мышь над лежанкой, где раньше спал Маленький Андр. Днем Бривинь поднялся на чердак поглядеть, не устроила ли она себе гнезда в отцовском гробу. Кровать Лиены перенесли на старое место, куда ж еще положить старого Бривиня, как не в клеть Осиса?.. Лизбете прижала губы к самому уху мужа:

— Мне все кажется, что он вовсе и не собирается… Глаза закрыты, но что хочешь говори, а он все слышит и видит и усмехается.

Бривинь подумал и прошептал в ответ:

— Кто его знает, такие высохшие всегда подолгу умирают.

Наутро, когда пришла Либа Лейкарт и, вытянув шею, прислушивалась, дышит ли он еще, хозяйка потянула ее за рукав.

— Ну, скажи, разве он похож на умирающего? Того и гляди, что вот-вот протянет руку за кружкой с водой.

В среду вечером Осис задумчиво стоял у колодца и, заглянув в сруб, покачал головой.

— Этак он мне как раз все пиво сквасит.

— Да, поручиться нельзя, — серьезно ответил хозяин, — почудить он всегда любил.

Большого Андра все эти ожидания и страхи чем-то раздражали. Было в них что-то противное. Он отвел Маленького Андра подальше от колодца и, зло усмехнувшись, шепнул:

— Знаешь, что я сделал бы на месте старого Бривиня? Поднял бы вдруг голову и сказал: «Что за панихида? Подай-ка мне миску со щами!» Вот была бы потеха!

— Вот была бы!

Но хозяин и Осис взглянули на них так строго, что они зажали рты руками и присмирели.

Досаднее всего было Осиене. Хозяйка смотрела на нее с нескрываемым укором: зачем так уверять во всю глотку, когда сама не знаешь! Лизбете была убеждена, что ни сама, ни другие не ждали бы и не гадали, если бы Осиене не пришла и не уверила ее не хуже доктора. Осиене глубоко чувствовала свою вину, однако признаться в этом все же не хотела, пробовала уверить себя и убедить хозяйку, что надежды вовсе не потеряны. Хотя он и улыбается, как все злые и безбожники, сопротивляясь и упорствуя, но телка зря мычать не будет и собака в половне знает, с чего воет. Скотина в таких случаях вернее чувствует, чем люди.

Наконец четверг показал, что скотина была права. Незадолго до обеда хозяйка Бривиней стояла посреди двора и беседовала со старухой — матерью карлсонских Заренов, которую прислали с бутылкой, предполагая, что бочонок пива уже выпит и можно получить закваску. Старуха была глуховата, Лизбете заслонила рот ладонью, чтобы в доме не было слышно, и кричала ей на ухо:

— Рот у него открыт, а зубы стиснуты! Верите, бабушка, или нет, в семьдесят восемь лет все зубы целы!

Бабушка Карлсонов расслышала только начало и ответила, как обычно, грубым мужским голосом, не сознавая, что кричит громко:

— Если зубы стиснуты, значит упирается, чтобы не выпустить душу. У нас в Юнкурах был такой негодный старик, никак не мог помереть, пока не позвали Катю из Сикшней, знахарку, чтобы прочла молитву.

— Не поверите, бабушка, — твердила свое хозяйка Бривиней. — Еще прошлой осенью здесь на пригорке у Межавилков собирал и щелкал орехи. Такой еще лет десять прожить может! Сердце здоровое, как у быка!

— Позовите Саулита, пусть почитает и споет! — крикнула старуха, махнула рукой и пошла, сердито завертывая в платок пустую бутылку.

Лизбете будто кто-то толкнул обратно в комнату. Она понеслась чуть не бегом и сразу за порогом почувствовала что-то необычное. Рот у старика был по-прежнему открыт и глаза закрыты, но казалось, что он еще больше насмехается. Руки упали с груди, одной он вцепился в край кровати, точно хотел опереться и подняться. С бьющимся сердцем невестка подкралась к нему на цыпочках, притронулась и отшатнулась — это была уже не рука, а лед. Она прикоснулась ко лбу — отвернулась, сжав губы, чтобы подавить отвращение. Лоб был еще холоднее, липкий и влажный.

У хозяйки Бривиней онемели ноги. В эту самую минутку, в эту короткую минутку, пока она на дворе перекинулась двумя словами с бабушкой Карлсонов! Разве она не просидела здесь вчера целый день и сегодня с самого утра, поджидая, когда начнет умирать, а он взял и помер тайком, — из строптивости, из одной строптивости! Затем она быстро огляделась — поблизости никого не было. Топая по глиняному полу деревянными башмаками, выбежала во двор.

— Анна! Анна! — звала она словно на пожар и, поворачиваясь во все стороны, искала ее глазами. — Беги сюда! Батюшка умирает!

Как ветер, выбежала Анна из клети, засовывая растрепавшиеся волосы под платок. У хлева Либа бросила наземь шайку и быстро обтерла ноги о траву. С огорода спешили Лиена и Осиене, Осиене подхватила по дороге Катыню и Пичука и потащила за собой. Старуха Карлсонов, кажется, тоже кое-что услыхала и заковыляла обратно. По дороге поднимался в гору коробейник Лейпка, совсем согнувшийся под своим тяжелым коробом, — длинной палкой он отбрасывал из-под ног камни, но теперь некому было и встретить его.

Опытный глаз испольщицы сразу увидел, что они опоздали, но ей-то что, если хозяйка так хочет. Та стояла, прижав к животу руку, и кончиком платка терла глаза, пока они не покраснели. Лаура успела повязать шелковый платок и воскресный передник и стояла в дверях своей комнаты, чтобы нечаянно не взглянуть на покойника, а не то будет сниться. Бабушка Карлсонов пробралась к кровати и, вертя в руках пустую бутылку, качала головой: «Глаза должны быть открыты, умирать так, с закрытыми, — вовсе не годится!» Пичук и Катыня, уцепившись за юбку матери, косились одним глазом — этого старика, с большой седой бородой, они и живого боялись, а теперь, когда взрослые так притихли и словно напуганы, малыши прикусили губы, чтобы не разреветься. За отворенной дверью кухни топтался Лейпка, моргая больными, слезящимися глазами, он оставил короб во дворе на скамейке и теперь сомневался насчет двух вещей: позволяет ли ему его вера оставаться там, где помирает иноверец, а когда он помрет, удастся ли вообще поторговать сегодня.

Анна Смалкайс стояла, открыв книгу. Хотя хозяйка не подала никакого знака, она громко начала читать и затянула «О смерти мы песнь запоем…». Анна пела усердно, как на молитве по воскресеньям, но подпевала ей только одна Осиене. Хозяйка молча шевелила губами, Лаура не делала и этого. Наконец Лейпка, рассчитав, что ему не подобает слушать это пение, вышел. Сев рядом с коробом, он отогнал палкой Тале, которая, переминаясь с ноги на ногу, никак не могла решить, за какую провинность скорее ждать порки — за то, что не успела к началу молитвы, или за то, что вбежит сейчас.

Отходная окончилась, по бабушка Карлсонов не ушла, а поставила бутылку на окно, чтобы налили после поминок, когда бочонок будет выпит и дрожжи осядут на дно. Она велела привести легкое куриное перо, долго держала у рта и носа умершего, — слышать-то она не слышала, зато глаза у нее вострые, как у мыши. Да, теперь дело верное, старый Бривинь уже не дышит. Теперь нужно внести бадью и обмыть тело.

Часа два она провозилась, помогая Осиене и Либе обмыть и обрядить старого Бривиня, — вместо дрожжей в бутылку налили воды из бадьи — вода после покойника лучшее средство от прусаков. У старика остались только кожа да кости, однако большое тело было страшно тяжелым, вдвоем они вряд ли подняли бы его. Пришли с поля мужчины и спустили с чердака гроб. Гроб был невиданно длинный, прямо как челн, но старик хорошо знал, что делал: уложить его в сапогах было немыслимо, даже в белых нитяных чулках и то пришлось чуть подогнуть колени.

В новом сером сюртуке старый Бривинь был очень красив. Рот нужно подвязать, пока не застыл, иначе так и останется. Белым платком подвязали подбородок, над теменем затянули узелок с двумя аккуратными кончиками — бабушка Карлсонов в таком деле великая мастерица. Но руки быстро окоченели, сложить их вместе можно было только на животе, не выше. Да и сложить благочестиво, как на молитве, покойник не хотел, — старуха Карлсонов потребовала нитку и связала вместе два пальца так, что узелка не видно, крест из лучинок теперь крепко держался.

Старухе не пришлось выйти со всеми. Когда мужчины понесли гроб в клеть, а хозяйка доставала из шкафчика фунт свечей в синей, еще не распечатанной пачке, Осиене позвала бабку к себе — заговорить зуб, который болел всю неделю.

Старому Бривиню было удобно лежать в клети испольщика. Изголовье гроба поставили на мешок с ячменем, другой конец — на опрокинутый ящик. С одной стороны свечу прилепили к краю закрома, с другой — к углу мучного ларя, но это только на время, пока Лиена не сбегает в Межавилки за двумя медными подсвечниками. Да и сам покойник в этом гробу тоже на время, пока не привезут из Клидзини новый, заранее облюбованный и купленный гроб. Хотя сам и слышать не хотел о другом — ведь на доски пошла срубленная в роще ель, — но кто теперь будет слушать старого упрямца. Хозяину Бривиней нельзя иначе — а то что люди скажут. Мартынь уже запрягал возле риги кобылу.

Сложив руки, следила за всем Лизбете. Повязанный под подбородок платочком с торчащими на макушке кончиками, покойник совсем уж не казался противным, скорее чуть-чуть смешным, будто у него болели зубы. Но она не улыбалась, нет, а старалась настроиться на серьезный, печальный лад и была убеждена, что добилась этого.

Выходя, она еще раз потерла платочком глаза и, завидя Осиса, который вел на остров чалого, подняла угол передника и долго в него сморкалась. Маленький Андр побежал в рощу за березками. Катыня и Пичук крались вдоль прогона — должно быть, опять зарились на морковную грядку, на которой еще вчера подозрительно была разворочена ботва. Хозяйка сделала страшное лицо и угрожающе зашипела, но так, чтобы не слышал испольщик:

— Шатайтесь, шатайтесь тут в самый обед! Вот вылезет дедушка из клети!

Это помогло больше, чем розги, бесенята взвизгнули и, таща друг друга за руки, убежали и спрятались в полынь за поленницей.

Поглядеть на покойника первой прибежала из Межавилков жена Приймана. Как только узнала, выбежала из огорода и, переходя реку, ополоснула запачканные в земле руки и обтерла их об юбку. Идя в клеть рядом с Лизбете, страдальчески сморщила губы.

— Да, да… Этого давно следовало ждать… Такая уж судьба… Больше трех лет — чего только вы не натерпелись! Ему что — лежи только, а вам!..

Хозяйка Бривиней только смиренно вздохнула.

— Ну, как же, как он, милая, отходил? Долго мучился?

— Нет, долго он не мучился. С самого завтрака сидела возле него, ни на шаг не отходила, чувствуя, что он собирается… Может быть, пить попросит или еще что. А он — ничего, глаза открыты, только перебирает пальчиками.

А потом она вышла на минутку, только на две минутки, поговорить с бабушкой Карлсоновиене. И только вернулась, сразу увидела, что пришел его час — воздух в себя тянет, сам желтый, как лимон, губы еще шевелятся, а говорить уж не может. Господь один ведает, что хотел сказать, что завещать. Она тогда крикнула Лауре: «Беги, дочка, зови женщин, зови мужчин с поля!» Иногда пропели второй стих псалма, глаза у него начали закрываться, закрываться, пока совсем не закрылись. И ручки сложил, вот так, вот как сейчас.

Пламя свечи колыхалось, при дневном свете это казалось таким странным и торжественным, что глаза хозяйки Бривиней и в самом деле увлажнились. Прейманиете стояла, сложив руки и склонив голову, а глаза проворно обежали все, что можно было осмотреть. Бог знает, повязали ли платок вокруг шеи, под бородой не разглядишь. Чулки-то нитяные, но такие тонкие, что сквозь них просвечивают синие ногти, — ниток пожалели. Могли бы и медный крестик дать в руки старому Бривиню, сказали бы тому же Иоргису из Леяссмелтенов, он ведь часто ездит в Ригу…

Андр красиво убрал клеть березками, которые начали уже горьковато пахнуть. Дверь нужно оставить приотворенной так, чтобы и проветривалось и чтобы не влезла чужая кошка. Прейманиете вспомнила, что покойник когда-то обещал Прейману заплатить за две кожаных седелки деньгами и дать в придачу треть пуры конопляного семени. Деньги отдал, но конопля в том году не уродилась, а потом позабыл. Ну что ж, там каждому зачтется — и добро и зло…

Под вечер Бривинь привез новый гроб. Слегка подвыпивший, оживленный, он ловко спрыгнул с телеги и хлопнул ладонью по крышке. Женщины вышли посмотреть. Это был невиданно роскошный гроб, обитый черной материей с белой зубчатой оборкой по краю крышки. Ручки и ножки оклеены серебряной бумагой, на крышке серебряное распятие. Девушки только ахали от удивления.

— Сколько же стоит? — тихо спросила хозяйка.

— Шесть рублей, — так же тихо ответил Бривинь и, улыбнувшись, погладил бороду.

Лизбете тоже едва не улыбнулась, но вовремя спохватилась. Глаза у нее красные, но во всем теле и в движениях какая-то особенная легкость, какая-то живость, будто сброшена наконец давнишняя тяжелая ноша.

Либа Лейкарт с воодушевлением отмывала угол, где прежде лежал старик, — совсем трухлявая и изгрызенная древоточцами кровать уже выброшена на поленницу — такую только на дрова. Оказалось, что старик, скотина, иногда тайком плевал и за кровать — всю стену пришлось оттирать голиком да золой и ошпарить кипятком. В другое бы время Либа морщилась, бранилась и жаловалась на тошноту, а теперь думала только о том, как будущей зимой ее кровать будет стоять в этом лучшем углу комнаты, прямо напротив окна, и как при ярком свете по воскресеньям будет красоваться на ней новое одеяло с полосками цвета зеленого мха.

Осторожно опуская ведро в колодец между бочками, Большой Андр говорил отцу:

— Теперь уж до воскресенья ваше пиво не скиснет.

— Теперь ручаюсь, — живо отозвался испольщик.

Маленький Андр и хозяин договаривались, как украсить дорогу. Что зелень нужно втыкать до самого большака у границы Бривиней — в этом не было сомнений, таков старинный обычай. Хозяин полагал, что в летнее время можно обойтись молодыми березками, — этого добра в роще хватит. Андр решительно возражал. Во-первых, за мостом, где растут кусты, березки совсем пропадут, втыкай не втыкай. К тому же они быстро вянут, можно нарубить только в воскресенье утром, и то к вечеру отвиснут как тряпки. Разве мало елочек на выгоне Осиса? В субботу после обеда он пустит скотину в каменистую низину и нарубит, а вечером оба с Большим Андром возьмут лошадь и съездят на гору. Здесь, возле двора он воткнет две елки побольше, чтобы походило на ворота, у большака тоже. Получится расчудесно. В конце концов Бривинь согласился, что елочки будут красивее, — так и порешили.

Когда поили лошадей у колоды, неожиданно прибежал сумасшедший таратора Карл Берзинь. С длинной палкой в руке, запыхавшись, озирался, словно искал что-то.

— Иду я мимо стекольного завода, — забормотал он без передышки, — иду мимо стекольного завода и вижу: из-за кустов поднимается дым, Бривини горят. Надо пойти поглядеть, что там.

Кто не знал дурачка Карла, которому вечно чудились пожары, но Ванаг на этот раз, непонятно почему, страшно рассердился, даже краска выступила на щеках. Топнув ногой, крикнул:

— Где горит? У тебя в башке горит! Живо убирайся со двора!

На слабоумного окрик не произвел никакого впечатления, он бессмысленно смотрел на трубу жилого дома, которая спокойно дымилась: Лаура в кухне варила похлебку на ужин.

— Горит и не может сгореть. Это не то, — сказал он, качая головой. — У стекольного завода я смотрю — поднимается такой густой дым, такой черный, такой красный, — синий и красный…

Андр Осис поставил полное ведро на сруб.

— Что ты болтаешь? Иди сюда, напейся и уходи!

Карл пил долго, в животе булькало, как у лошади, и сам, кажется, не догадался бы кончить, если бы Андр не отнял ведра и не вылил остатки в колоду. Берзинь еще раз огляделся кругом и снова покачал головой.

— Нет, здесь не горит, — значит, еще где-то.

И ушел так же торопливо, как пришел.

— Ни к черту не годится наш волостной старшина, — ворчал Ванаг, сердито глядя ему вслед. — Давно бы надо этого в Ротенбург посадить, — сплюнул и пошел в дом.

Осис пожал плечами.

— Прямо как маленький, сердится на дурачка… Ну, пусть себе шатается и болтает, зла он никому не делает…

В сумерки пришли посмотреть на покойника старуха — хозяйка Озолиней и тут же хозяйка Межавилков. Когда Лизбете повела соседок в клеть, прибежала сломя голову испольщица Лиелспуров Аузиниете, таща за руку свою девчонку. Теперь старый Бривинь действительно лежал величаво. Березки пахли как в праздник, на краю закрома и на ящике белые пятикопеечные свечи в медных подсвечниках торжественно полыхали, блестели ножки гроба и распятье на снятой крышке; ярко желтым поблескивала позолоченная чаша на переплете псалтыря, лежавшего на груди покойного. У Аузиниете было одно хорошее свойство: она умела плакать по любому случаю и сколько угодно, — и теперь слезы падали огромные, как бобы; глядя на нее, заморгала девчонка, и у самой невестки старого Бривиня глаза снова увлажнились. Склонившаяся ветка березки бросала тень на плотно сжатые губы умершего, — не видно было, улыбается он еще пли нет.

Когда гостьи достаточно нагляделись и, вздохнув, затянули платочки под подбородком, хозяйка Бривиней потушила свечи. На крылечке они еще немного поговорили — тихо, чтобы не потревожить покойного. Теперь Лизбете рассказывала сама, не дожидаясь расспросов.

Он умер спокойно, совсем спокойно, — ведь у него не так, как у других, которые не знают, найдется ли в доме чистая рубашка и будет ли на что похоронить. Вчера весь день заметно было, что он собирается — не просил ни пить, ни есть, глазки смотрели вдаль, все вдаль. Сегодня с рассвета она сидела у кровати — когда нужно было выйти, оставалась Лаура, чтобы ни на минутку, ни на одну минутку не оставался один — как знать, вдруг захочет еще что-нибудь сказать, может быть спасибо за ласковый уход. И вдруг эта старуха Карлсонов, как сумасшедшая, прибежала за дрожжами. «Что вы прибежали! — крикнули ей. — Может быть, он у нас еще до осени пролежит, ведь у него не то что у других, которые без ухода и без присмотра». Только с полчасика на дворе пробыла, не больше, как вдруг выбежала Лаура — перепуганная, руки дрожат, не может крикнуть, чтобы позвали женщин, чтобы мужчин домой кликнули. «Дедушка лежит такой странный». Вбежала в комнату, а он дышит часто, видно хочет и не может помереть. Только когда Анна запела псалом, — притих и успокоился. Так и помер, скрестив ручки, как на молитве…

Эту ночь Либа Лейкарт и Анна Смалкайс проспали на одной кровати, крепко прижавшись друг к другу — как же иначе, когда покойник тут же за стеной, в клети испольщика. Страшно выл в половне Лач. Только Лиена Берзинь как легла, так и засопела, словно ей ни до чего не было дела. «Да, да, — шептали они друг другу на ухо, — старые люди правду говорят, у этих красивых нет сердца».

Осис и Осиене тоже долго не могли заснуть на своей кровати. Испольщику не давала покоя приятная мысль, что пиво до воскресенья ни в коем случае не скиснет, и гости не скажут, что Осис больше не годится в пивовары. Осиене хозяйка вчера сказала, чтобы тоже собиралась на кладбище — кто же другой раздаст у кладбищенских ворот сыр и пироги старикам из богадельни? А чего там собираться — праздничная юбка могла сойти, но кофта до того износилась, что просто срам. И она подумала, не сбегать ли за реку к Прейманиете и не попросить ли у нее ту длинную, клетчатую. Шорничиха, правда, потолще, но теперь ее кофта придется как раз впору. На худой конец на спине надо будет стянуть немного, а после нитки можно выпороть…

Вдруг она услыхала, что дети на своей кровати тоже еще не спят. Наверно, Тале опять щипала маленьких, они брыкались и пищали. Испольщица стукнула ногой в спинку кровати и, подняв голову, угрожающе зашипела:

— Заснете вы, бесенята? Сейчас старик вылезет из печки, вот тогда увидите!

И на кровати сразу стало тихо, как будто там никого и не было. «Ага! — подумала испольщица. — Старый Бривинь еще и в будущем пригодится».

2

Раньше Лаура никогда не кормила собак, а сейчас с полной миской бежала по двору за Лачем. За эти два дня пес до того возгордился, что в пору упрашивать, чтобы не побрезгал похлебкой и хотя бы понюхал, — сколько на этот раз подлито молока. Зато в субботу ночью он совсем не выл. В воскресенье утром солнышко словно по самой земле катилось. Лучшего дня для похорон старый Бривинь не мог и желать. Лаура была убеждена, что это заслуга ее и Лача[39], но Ванаг знал в чем дело. Выйдя во двор и посмотрев на небо, кинул головой и погладил бороду: так, все правильно, — ведь хоронят не простого смертного, а первого владельца Бривиней — Яна Ванага.

Простых дивайцев хоронили обычно в такое время, чтобы священник или Банкин могли пойти на кладбище прямо из церкви, не выходя лишний раз из дому. Но честь хозяина Бривиней требовала именно этого лишнего выхода, поэтому похороны были назначены на четыре часа, — из дому, стало быть, нужно выехать ровно в полчаса третьего. Съезжаться на похороны начали тотчас же после обеда.

Особо пышных поминок не устраивали — ведь как знать… — может быть, вскоре придется устраивать другое торжество, нельзя же заранее затмевать его… Пригласили только самых близких, хотя выбор был очень затруднителен: не позовешь кого-нибудь — обидишь, наживешь врага на всю жизнь. У Лизбете, среди палейцев, родни было немного, она подсчитала, что оттуда больше четырех упряжек не прибудет. Надо надеяться, что зять Лидак с сестрой Гердой ни в коем случае не придут: этакий бобыль на хромой белой лошаденке совсем не ко двору на похоронах Бривиня. Пятнадцать, шестнадцать упряжек — больше и не надо.

Расчеты на Лидака не оправдались. Лиене еще не успела сварить в котле кофе, как белая лошаденка приковыляла во двор. Тележные оси были такие длинные, что на концах мог легко примоститься мальчишка. Мешок для сиденья ничем не прикрыт, даже одеяла не нашлось у Герды. Вместо кнута Лидак держал стоймя, словно для украшения, березовую, не очищенную от листвы ветку.

Выглянув в окно, Лизбете всплеснула руками и с убитым видом отвернулась. Бривинь только пожал плечами: что же поделать, если у его жены такие бедные родственники. Нельзя же приглашать на поминки и в то же время просить, чтобы не приезжали. Да в конце концов беда невелика, — пусть все видят, что Бривини не стыдятся бедной родни.

Мартынь Упит встречал гостей, хозяин успел еще до обеда поднести ему две чарки, и он бойко и громогласно распоряжался на дворе. Этот палейский хибарник здесь впервые, как бы не заблудился на просторах Бривиней — Мартынь, подчеркнуто выпрямившись, с достойно-вежливым видом шел впереди белой лошаденки, широким взмахом руки показал на изгородь конопляника за поленницей.

— Вот здесь и привяжем твоего рысака, чтобы не сорвался.

Он сам принял от Лидака пеньковые вожжи и, сложив, засунул за веревочную шлею, продернул одну вожжу между кольями изгороди и завязал. Широкой рукой хлопнул по спине белую лошаденку:

— Стой, не рвись!

— Да нет, она у меня стоит и без привязи, где поставишь.

Лидак легко выпрыгнул из телеги и притопнул онемевшими короткими ногами в постолах. Застегнутый на все пуговицы коричневый полусуконный сюртук был ему длинноват, рыжая бороденка задорно торчала вверх, — он снял картуз и провел ладонью по голой макушке. Видно было, что он доволен тем, что приехал-таки. Мартынь с неприязнью заметил, что обширность Бривиней его не поражает и не удивляет. Зато жена Лидака спускалась с телеги медленно, точно была к ней привязана и насильно привезена сюда. Ее движения и каждая черта лица, казалось, говорили: что мы такие уж бедняки, мы только так, мимоездом, на минутку… Мартынь Упит сразу заметил, что Герда Лидак до того похожа на хозяйку Бривиней, что если бы не длинная грубая кофта, то и спутать можно, — два года разницы в возрасте ничуть не заметны.

Кисло улыбаясь, вышла навстречу Лизбете; сестры поцеловались, не глядя друг на друга. Они и в молодости не дружили, а теперь разница между владелицей Бривиней и палейской беднячкой была такая, что никакое родство не могло уравнять их. Однако никто не сказал бы, что Лизбете стыдится бедной сестры. Приветливо, даже чересчур приветливо она посадила обоих за длинный парадный стол, который протянулся вдоль стены через всю комнату; на нем были расставлены в два ряда кружки для кофе, белые хлебцы с изюмом и миски студня. Ванаг присел ради приличия поговорить с ними, — ему надо за всем следить и выходить навстречу, когда Мартынь на дворе примет нового гостя.

Герда догадалась сесть у самых дверей на нижнем конце стола, всем своим видом говоря каждому: пусть уж, пусть верхний конец остается для важных гостей, мы не такие, чтобы лезть вперед. Лидаку было все равно, где сидеть — здесь ли, там ли; он налил кофе на блюдечко и, с удовольствием отхлебывая, рассказывал, где видел проездом рожь поспелей и где с прозеленью.

Дальние гости всегда являются первыми. Следом за Гердой приехали опять палейцы — Лупат с дочерью Зетой и мать Лизбете, которую привез пожилой батрак Ян. На дворе Мартынь похваливал хозяйку усадьбы Мугури: она казалась моложе обеих своих дочерей. Ей это, видно, понравилось, и она сказала Ванагу, что нынче в Бривинях расторопный старший батрак. И когда все три женщины оказались рядом в комнате, чужой не определил бы с одного взгляда, которая из них Мугуриене и которые ее дочери. Ванаг усмехнулся: сюда бы еще Лауру, было бы четыре одинаковых. Такова у Мугуров женская порода, что они никогда не стареют. Но ему было известно то, что болтали насмешники, — будто красавицы из Мугуров никогда не бывают молодыми.

Мугуриене с Яном посадили на самом верхнем конце стола. Она хотела знать, удалось ли Лизбете домотканое сукно и не стираются ли этой весной до крови копыта у бривиньских овец, как у палейских… Теперь уже гости подъезжали один за другим, случалось, что и по три телеги сразу. Калнзарена, как церковного старосту, посадили с обоими сыновьями на самом почетном месте. Лиена вспыхнула как огонь, даже руки у нее заметно задрожали, когда она наливала им в кружки кофе. Зарен печально улыбался, его продолговатое гладкое лицо имело, как обычно, несколько утомленный вид. Зариниете совсем не подняла своих красивых бархатистых глаз под черными, как уголь, дугами бровей, она гибкими незагрубевшими пальцами лениво выщипывала из хлебца изюминки. Дома Зарены почти каждый день пили кофе, и хозяйка Бривиней сочла уместным критически высказаться о своем кофе: ей не довелось быть при варке кофе, а Либа всегда так торопится — растолчет в ступке зерна, а просеять сквозь волосяное ситечко, конечно, забудет, — на дне чашки окажется крупинка-другая. Второго церковного старосту Калнасмелтена и Иоргиса из Леяссмелтенов посадили рядом. Лизбете тотчас подсела к Иоргису и попыталась заговорить с ним, но этот неуклюжий, грузный человек, с слегка отвисшей нижней губой, мог только прошепелявить в ответ «да», «нет». Когда Лиена налила кофе, он забыл даже эти односложные слова и, посасывая кусок сахара, с шумом хлебал, впившись глазами в Зету Лупат. И было на что посмотреть, недаром Зета прославилась на три волости: пышная, белая, как молоко, румяная, она сидела и ласково улыбалась, в светлой шелковой кофте, с широкими, собранными на плечах рукавами; золотистые волосы перехвачены зеленой шелковой лентой, завязанной бантом наподобие бабочки. Отец нагнулся и снял с ее спины пушинку одуванчика. Только раз Иоргис из Леяссмелтенов отвел от нее глаза и посмотрел в окно, когда во дворе заржал его жеребец и Мартынь Упит, Большой Андр и Осис принялись на него покрикивать.

Лаура еще раньше поздоровалась со всеми, и теперь вышла из своей комнаты с таким видом, будто совсем не подглядывала в дверную щель, и с достоинством опустилась на скамью против Иоргиса. К этому времени появился и Мартынь Ансон, в брюках навыпуск, с платочком на шее, с зачесанными на плешь волосами. Здороваясь, поклонился и тем, кто сидел вдоль стены, и тем, кто разместился по другую сторону стола, спиной к нему. Осмотревшись, уселся рядом с Зетой и оглянулся, не идет ли Лиена с кофейником. Ткацкого станка, куда бы можно было положить фуражку, на сей раз не было, он держал ее в руке, потом опустил на стол, но заметив, что это неудобно, пристроил на скамейку, следя за тем, чтобы кто-нибудь не сел на нее. Все-таки старик и старуха из Яункалачей тоже прибыли, хотя их пригласили лишь из приличия и в Бривинях никто не ожидал, что они приедут. Но старик не забыл, как они со старым Бривинем вместе готовились к конфирмации и пировали друг у друга на свадьбах, старухе же хотелось показать, что они не такие уж захудалые люди, что чужие их уважают, хотя собственный сын Ян и невестка считают хуже собак. Слезая с телеги, старуха успела рассказать Мартыню Упиту, что Ян словно на смех велел запрячь им лохматого и полуслепого гнедка. Когда зашли в дом, охотников слушать ее не нашлось, и она еще раз пересказала все это своему старику, который только кивал головой и изредка бурчал «да, да». Оба были такого огромного роста, что казалось, сразу заняли полкомнаты; старуха языком рубила словно топором: все на мгновение притихли. Лизбете нахмурила лоб, а Ванаг только повел плечами.

У него своя забота: приедет сунтужский барин или нет? Берзинь из Сунтужей одним своим величавым видом служил украшением всякого празднества, не говоря уже о том, что бывший писарь ловко говорил по-благородному и писал по-немецки, зная все законы и считался самым умным человеком в волости. Ванаг вышел даже на двор посмотреть. Нет, сунтужского барина все еще не было. Мартынь успокаивал и уверял, что тот, может быть, приедет прямо на кладбище, далеко, что ли, ему.

Кофе уже благоухал на весь двор. Лиене помогала главная стряпуха на всех поминках — жена станционного стрелочника Римши Тыя, то и дело торжественно появлявшаяся в комнате с огромным зеленым кувшином. За столом уже дымились трубки, комната наполнялась синим туманом, шум становился сильнее. Старуха из Яункалачей трубила громче всех.

— Моя невестка такая плакса, какой на свете не сыщешь, — кричала она Герде Лидак, которая совсем не знала Яункалачиене. — Только одними каплями и держится, прямо одуреть можно от их запаха.

Вошел Осис и напомнил, не пора ли идти в клеть — ведь путь дальний, пока доберутся до кладбища… В комнате сразу стихло: в самом деле, старый Бривинь ждал в клети, как это про него совсем забыли!

Но оказалось, что в клеть идти еще рано, не пришел еще провожатый — Саулит. Разговор уже не клеился, собравшиеся на похороны начали беспокоиться, как бы не опоздать, как бы священник не прибыл на кладбище раньше их. Кто же не знал Харфа, он мог рассердиться и уехать, как это было на похоронах старого Спруки, когда Лиена из усадьбы Лиепае с трудом догнал священника у поворота на Колокольную гору.

Запыхавшийся, со сползшим шейным платком прибежал Саулит. Еще дорогой он снял шляпу, приглаженные седоватые волосы растрепались, большой лысый лоб и мясистый нос в поту, на большой, с горошину бородавке на левой щеке висела блестящая капля. Тотчас всем стало известно, что за беда с ним приключилась: он забыл взять псалтырь и от самого поворота на Часовую гору бежал обратно, — по чужой книге у него ничего не получалось. Сейчас она в кармане, все в порядке — он хлопнул себя по левому боку. Успеется, еще есть время, кладбище не волк, в лес не убежит. Священник может минутку подождать, проповеди сочинять ему сегодня не надо.

Однако нужно было спешить. Ванаг повел Саулита в свою комнату. Если участники похорон пили кофе, то провожатому сверх того полагался глоток из бутылки, иначе у него не будет звучать голос. Саулит вышел из комнаты, держась еще прямее, почти откинувшись назад, но не из гордости, а просто из уважения к важным обязанностям, которые ему сегодня предстояло выполнить. Входя в клеть, он зацепился за порог и чуть не упал, но Лизбете вовремя подхватила его под руку и поддержала — произошло это с Саулитом потому, что, поднимаясь по ступенькам, он вытаскивал из кармана толстую книгу псалмов, а это было дело не легкое.

В клети испольщика сильно пахло березками. Женщины столпились вокруг гроба, впереди всех Лизбете и Лаура, мужчины жались к стенам и закромам. Саулит открыл книгу псалмов в толстом деревянном переплете, обтянутом черной кожей, и, настраивая голос, провел ладонью по кадыку. Длинный рябой Лиелспура стал рядом с Саулитом, тоже лицом к собравшимся, вплотную к нему Инга, — они с отцом считали себя выше других и значительнее остальных, — и все дивайцы были того же мнения. Лизбете терла глаза уголком черного платка с бахромой, который уже совсем измялся. Старый Бривинь лежал, точно ему до всего этого не было никакого дела. Подсвечник бросал тень на его лицо, не видно было — улыбается он еще или нет.

Пот на лбу у Саулита обсох, но лицо раскраснелось, спина еще больше выпрямилась. Голос у него поистине великолепный: могучий, как трос у парома Леи, так и гудел он на низких нотах, — по правде говоря, только из-за этого голоса священник Харф так долго терпел его на должности учителя. На похоронах раскаты его голоса прямо за сердце хватали, поэтому не только простые крестьяне, но и более зажиточные арендаторы и испольщики всегда приглашали его. Во время пения первого же стиха Лиена внезапно уронила две слезы, не успев даже схватиться за уголок передника. За нею принялись сморкаться хозяйка Межавилков и Осиене.

Андр Осис остался на дворе — помочь Мартыню, а главное, он в большой толпе чувствовал себя неловко и знал, что не выдержит подобающего на похоронах печального вида. У Межавилков заняли фуру для возки хлеба — своя телега слишком коротка для большого гроба старого Бривиня и в нее не запряжешь пару коней. Осис сделал новое березовое дышло, на Машку и большого вороного надели выездные хомуты с кожаной шлеей, Мартынь Упит свил на этот случай новые пеньковые гужи и торжественности ради подвязал две пары вожжей и не выпускал их из рук, пока старого Бривиня выносили и укладывали на подводе. Ради той же торжественности и особого почета оба церковных старосты придерживали руками гроб. Лаура накрыла его новым, только что вынутым из шкафа одеялом, так, чтобы было видно изголовье с посеребренным ангелочком, державшим пальмовую ветку. Мартынь Упит сел на передний край гроба, самоуверенно выпрямился и натянул вожжи. Его гордое лицо не предвещало ничего доброго; Ванаг пожалел, что раньше времени дал ему выпить, — он может выкинуть такую же штуку, как в прошлый раз с тележным мастером. Андр Осис сел рядом с гробом, свесив ноги. С другой стороны уселся Вилис, сын Калнасмелтена — Ванаг шепнул обоим, чтобы придерживали гроб и присматривали за тем, чтобы возница держался размеренного похоронного шага. По одному подергиванию вожжей Машка почувствовала, что кучер немного под мухой, и била копытом землю, заражая беспокойством вороного.

Но Мартынь оказался на высоте. Он сдерживал лошадей на торжественном шаге, там, где начиналась усадебная дорога, приостановил их, чтобы участники похорон могли разместиться и чинно выстроить в ряд свои подводы. Калназарен, на правах церковного старосты, встал впереди всех: он ничего не имел против того, чтобы к нему подсел и Мартынь Ансон — его жена подвинулась на середину; тележный мастер свесил одну ногу и вообще был горд тем, что сидит на первой подводе: вся волость могла теперь видеть его близкие отношения с хозяином Бривиней.

В самый последний момент из-за речки приковылял рейман — насилу вырвался от жены, которая все время его не пускала. У Калнасмелтена на телеге один сынишка, но ему как раз понадобилось рассмотреть что-то в саду, и не удивительно, что он не заметил шорника, подошедшего к телеге и вопросительно вздернувшего бородку. Вецкалачи сидели втроем. На следующей подводе могли бы немного подвинуться Галынь с Анной, но Осис не позволил. За столом он тоже выпил несколько чарок, поэтому склонен был почудить. Схватил шорника за руку, потащил в самый хвост к телеге Лидака и почти поднял на нее.

— У палейцев телеги длинные, — смеялся он, — аккурат на троих, как отмерено.

Лидак с готовностью подгреб ему сена, чтобы мастеру было мягче сидеть. Но Герда так язвительно засмеялась, что самый гордый человек почувствовал бы укол в сердце, если бы в этой суматохе было что-нибудь слышно. Неуслышанным остался и выкрик Герды, полный горькой усмешки:

— Ведите всех сюда! Может, найдется еще какой-нибудь одноногий или однорукий!

Но Калназарен пустил уже лошадь вниз, вся вереница тронулась, и сразу воцарилась обязательная на похоронах торжественная тишина, когда неприлично поднимать кнут, и даже лошади стараются не фыркать. Хозяйские жены сидели чинно, в черных шелковых платках, даже их собственные мужья с уважением косились на них. Лизбете надвинула платок низко на лоб, чтобы не видны были заплаканные глаза, Лаура посмотрела на нее оценивающим взглядом и спустила платок еще ниже.

Две довольно больших елки в самом деле стояли наподобие ворот на границе Бривиней — жаль, что сам Маленький Андр не видел, как красиво проследовала в ворота похоронная процессия, выезжая на большак. Опять же неплохо, что мальчик угнал свое стадо далеко в Дивайскую долину, и участники похорон не слышали, как звенела на всю рощу его беспечная песня. Во всяком случае, не слышал старый Бривинь, накрытый новым одеялом Лауры и обвитый тремя гирляндами брусничника.

На дворе Межавилков люди вытягивали шеи, больше из желания видеть, как в этой веренице выглядят их хозяин и хозяйка. А на прогоне мальчишка Петер забрался на изгородь и, увидев на последней телеге своего врага, покатывался со смеху, сверкая белыми зубами и бесстыдно показывая на него пальцем. Викул со старшим сыном Фрицем ждали на телеге у своего поворота, пока все не проедут, чтобы самим присоединиться. Фриц выглядел так, точно рад был выпрыгнуть из телеги и спрятаться за кузницей. Почти все обитатели усадьбы Лапсены выбежали на большак, Мартынь Упит, вытянувшись в струнку и вытянув руки как можно дальше, всем своим видом показывал, что с трудом сдерживает бривиньских лошадей. Четверо пильщиков в Рийнисках разводили огонь под котелком, подвешенным на козлах, и не обращали никакого внимания на проезжавших. А тот, в белой рубашке, что лежал на траве вверх животом, приподняв согнутые в коленях ноги, был сам Рийниек. Даже головы он не повернул, не пошевельнулся, — так безразличен был ему и Бородач и его похороны. Нарочно разлегся здесь, как кабан, чтобы поддразнить, — Ванаг сразу понял это, но разумно сдержался, только концом кнутовища показал Лизбете: фундамент для дома заложил, да так и осталось, должно быть деньги у казны не так-то легко выцарапать… Аптекарь Фейерабенд стоял за стеклянной дверью и, засунув руки в карманы, равнодушно смотрел на увитый зеленью гроб и на длинную вереницу упряжек. На этот раз Августу из Калнасмелтенов не пришлось соскакивать с телеги и стучать о шлагбаум кнутовищем, чтобы Кугениек вышел из будки и открыл переезд. Миезис все еще раскланивался, стоя перед своей лавкой, когда полосатая перекладина уже взвилась в воздух. В ответ на такое внимание Ванаг, переезжая рельсы, потянул за козырек, и Кугениек в виде исключения ответил на поклон.

За станционными елями лошадь церковного старосты сама свернула на привычную дорогу к церкви. Сразу стало ясно, что похороны Бривиня были не пустячным событием в волости. По тропинке, через целину Вецземиетанов и мимо гравиевых отвалов, на кладбище густо валил народ, большей частью женщины с детьми. Завидев с колокольни кладбищенской часовни процессию, Лакстынь зазвонил так усердно, будто ему заплатили за это рубль. И вечернее солнце словно потускнело, даже лошади, казалось, зашагали медленнее.

Когда телега церковного старосты поравнялась с мостом через речку Колокольную, а белая лошаденка Лидака, прихрамывая, карабкалась еще вверх мимо кривой придорожной ивы, на противоположном склоне с церковной дороги свернула к кладбищу упряжка священника. Его кучер Калнынь, сидя на козлах, вытягивал руки с еще более важным видом, чем Мартынь Упит; лоснящийся, откормленный, серый в яблоках жеребец сердито выгнул шею, когда его заставили идти шагом. И великолепно же это получилось, — сам священник впереди всей похоронной процессии подъехал к кладбищу. Толпа людей отхлынула от могилы к воротам посмотреть, каков старый Бривинь в гробу!

Да, сунтужский барин все-таки приехал! Высокий, статный, с седеющей бородой, в шляпе, в черном сюртуке из фабричной материи и в начищенных сапогах, он величаво стоял, заложив руку за спину; маленький, вертлявый Артур рядом с ним казался совсем мальчишкой. Ванаг передал вожжи Лауре, чтобы привязала лошадь, а сам пошел поздороваться. К священнику подходить было еще рано, Калнынь только что вынул из чемодана талар и бархатную шапочку и помогал ему облачаться.

С гроба сняли крышку. Окончательно удрученная Лизбете двумя пальцами откинула до половины покрывало. Толпа женщин теснилась вокруг фуры, до того вытягивая шеи, что, казалось, кое у кого вот-вот оторвется голова. Да, вот он, этот великий упрямец, который так долго противился смерти, не хотел помирать. Все же сдался, все же одолела она его! Да, нелегко умирать, когда оставляешь собственный хутор, семь лошадей и много всякого добра. Но смерть не разбирает, ей все равно, богат ты или беден, кого схватит, тому уж не хлебать похлебки… У некоторых в глазах мелькнуло почти удовольствие, хотя лица выражали горе и сочувствие старому Бривиню. Только всего и осталось от этого силача и ухаря, который по три пуры зерна вносил в клеть по ступенькам и мог за час выпить четыре стакана грога. Желтый, как береста, вокруг головы платочек, словно у него болят зубы. Более зоркие сразу разглядели иссиня-черные ногти, которые просвечивали сквозь нитяные чулки и покрывало. Такие обычно у тех, кто умирает в холоде — еще неизвестно, позаботилась ли эта палейская накрыть его шубой поверх одеяла, — ведь не родной отец…

Однако долго рассуждать не пришлось, задние так и стояли с вытянутыми шеями: подойти ближе разглядеть не удалось — Мартынь Упит и Андр Осис снова опустили крышку. Лаура развернула длинные полотенца, на которых понесли гроб. Хозяину Бривиней, идущему сразу за гробом, трудно было сохранять скромный и печальный вид: ведь оба церковных старосты были среди тех, кто нес гроб, и сам сунтужский барин слегка поддерживал его рукой. Даже старого Спруку не хоронили с таким почетом!

Из провожающих только самые бойкие сумели пробраться за гробом к могиле, даже женщинам с венками из брусничника и цветов не удалось подойти поближе. Фрицу Викулу это было на руку, он остался за толстой березой, где его разглядеть было не так-то легко. Ведь неспроста они сюда сбежались — все запомнят: на ком новый платочек, кто из родных больше плачет, — все заприметят, чтобы было что рассказать, когда начнутся расспросы дома.

Рослый, бородатый и грозный стоял у могилы айзлакстский священник Харф. И в обычное-то время он не терпел греховных плевел, но сегодня вид его и подавно не предвещал ничего доброго: совсем недавно он был отрешен на два месяца от должности за поругание православной веры и оскорбление палейского русского священника Карпа, а это не так-то легко забыть. Саулит стоял на песчаной насыпи чуть пониже его, еще более красный, чем в клети, и еще более прямой. Священник не успел прочесть даже первые две строчки молитвы, как он уже зарокотал своим могучим басом, оглушая толпу и опережая тягучее пение старух. Женщины легонько подтягивали, мужчины могли только гудеть, как под орган. Аузиниете из Лиелспуров вылезла вперед, она это заслужила, потому что у нее с самого начала капали слезы. У ее девочки только нос был мокрый, и она сердито терла его обоими кулаками. Хозяйка Бривиней стояла, опустив голову, платок надвинула так низко, что никак не увидеть, плачет она или нет. Только одно могла подтвердить любая из присутствовавших — носовой платок она судорожно комкала в руках. Не у всякой ведь слезы текут так легко, как у Аузиниете, иной и без слез выстрадал больше тех, у кого глаза на мокром месте.

Харф хотя и казался сердитым, однако сдержался: хоронить ведь приходилось отца бривиньского господина, а не какого-нибудь бобыля. Все подняли головы и напряженно слушали, когда он обиняком помянул о чревоугодии и пьянстве, которые многих повергли в пучину бедствий и порока. Стоявшие поблизости незаметно переглянулись — не кидает ли он камешек в трясину Вайнелей? Но священник уже миновал трясину и говорил о великом милосердии, которое давало каждому возможность в долгих телесных муках искупить грехи и спастись от вечной гибели. Наконец священник коснулся тех, кто опечален уходом покойника, и пожелал им бодрости духа. Теперь уже нечего было опасаться от него каких-нибудь выходок.

Еще не кончили последний псалом, как Осиене, ловко вынырнув из толпы, пробралась к телеге развязать узелок с лепешками и вытащить из-под мешка бутыль с водкой — чтобы была под рукой у Осиса. И в самом деле, едва только зазвонил на колоколенке Лакстынь, как нахлынули старики и старухи из богадельни. Бривинь умно сделал, что купил в Клидзине стаканчик толстого граненого стекла — хватит налить всем, а самым заядлым охотникам останется и по другой. Два стаканчика, один за другим, Осис налил кучеру священника, пока Харф разговаривал у могилы с господином Бривинем и сунтужским барином. Случайно, совсем случайно оказался поблизости и Мартынь Упит, ему за доставку покойника тоже полагалось. Отзвонив свое, прибежал и Лакстынь. Толпа вокруг телеги такая, что, пожалуй, на всех не хватит. Но нельзя забывать, что хоронят не какого-нибудь бобыля, а первого владельца Бривиней, старого Ванага, и Осис гордо вытащил из-под мешка другой полуштоф. Только нужно немного оставить на дне — Пакля-Берзинь, похаживая вокруг лошадей, с жадностью поглядывал в его сторону. У Осиене дело проще: пироги для бедняков умышленно пекли небольшие, сыр еще дома разрезали на куски, узел большой, будет чем одарить старух и старикам хватит на закуску.

На обратном пути порядок соблюдать уже не приходилось. Мартынь Упит первым повернул свою пару и усаживал приглашенных, которые пришли на кладбище пешком или остались на этот раз без места. Прейман взобрался сам без приглашения и привалился спиной к Саулиту, который, верно, по опыту знал, что, когда лошадей пускают рысью, на широкой фуре сидеть безопаснее, чем на телеге. Осис еще только наливал чарку звонарю, а упряжка Мартыня Упита, с шумом проехав сквозь густо разросшиеся кусты Иецанского погоста, быстро свернула на Часовую гору. Даже с горы он не спускался шагом, внизу на мосту фура так подпрыгнула, что шорник крикнул, — нельзя ли, мол, не ломать людям костей. А те, кто ехал свесив ноги, только гоготали, и на другую гору Мартынь въехал такой же рысью. Разве не он сам кормил бривиньских лошадей, так почему же не показать разок, на что они способны! Железнодорожный переезд оказался закрытым, Мартынь спрыгнул с фуры и так принялся колотить по шлагбауму кнутовищем, что жена Кугениека поднялась со скамейки, широко раскрыв заплаканные глаза, а Кугениек выскочил из будки красный, как рак. Что он думает! Для чего он здесь посажен! Люди с похорон, им некогда дожидаться, пока какой-то будочник выспится. Сумел ли сторож, опомнившись от изумления, что-нибудь ответить, никто не слышал, фура прогремела мимо лавки Миезиса, мимо аптеки, вниз по Обрыв-горе, и снова в гору. Братья Лупаты, выползшие из своей землянки, только успели, разинув рты, вслед взглянуть. Проезжая мимо будущей лавки Рийниека, старший батрак Бривиней не удержался — выкрикнул от восторга что-то столь похожее на «дураки», что один из пильщиков схватил кол и погрозил ему. А фура уже громыхала вниз с горки Рийниека и по мосту через Диваю.

Во дворе Бривиней Прейман сам не мог слезть с фуры. Когда парни, покачав его на руках, спустили на землю, он хромал и громко стонал. Больное колено, кажется, еще в одном места сломано, завтра же подаст в суд за умышленное членовредительство, — этот разбойник будет платить за лекарства и ему самому полтину в день, пока шорник не выздоровеет. Саулит поплелся к камню под кленом и повалился на него, — он уже был ее красный, а серый и взмокший, точно выкупался. Сердито ворча, отряхивались те, кто сидел на крыле фуры, свесив ноги, — у них столько пыли осело на брюках, что впору репу сей. С возницы немного соскочил хмель, и он поторопился распрячь лошадей и пустить на выгон, покуда не приехал хозяин. Шея и пах у кобылы в белой пене, у вороного бедра тоже взмокли. Когда Мартынь стреножил его и хотел погладить, он сердито захрапел и отвернулся.

Слегка сконфуженный, старший батрак замешкался на Спилве, пока Андр с Глынем не привели лошадей поминальщиков. Викул и Межавилк по пути свернули домой — до Бривиней и пешком можно дойти. Бривиньский серый стал необычайно дерзким. К траве и не притрагивался, а, прижав уши, ковылял навстречу каждому прибывшему четвероногому гостю и, даже не обнюхав, подбрасывал зад и неожиданно ловким ударом копыт отгонял в сторону. Через полчаса все чужие лошади были отогнаны от своих в самый дальний угол выгона, сам он остался посредине и, нехотя пощипывая клевер, злыми глазами следил за порядком. Когда глупый любопытный пегаш захотел познакомиться с гостями, то получил по ребрам такой удар, что сразу понял, где его место. На горке в хлеву беспрерывно ржал жеребец Иоргиса из Леяссмелтенов, стоявший в одиночестве.

Поминальщики, расположившись в людской, чувствовали себя отлично. Каждый сам понимал сразу: всем за стол не поместиться, те, кто побессовестнее, старались усесться первыми, но оказалось, что спешить было нечего. Ванаг распорядился внести стол от Осиса, да еще поверх опрокинутых бочонков из-под пива положили доски, — уместились все, только на стол, что у стены, не хватило скатерти. Не одни гости, но и главная стряпуха Тыя Римша была довольна: можно зараз накормить всю ораву и останется еще время передохнуть. Только Герда Лидан ни за что не хотела подняться с лежанки и занять место за столом и мужа туда не пускала. Куда уж им таким — могут и подождать, они тут не ко двору, у Лидака пиджак с заплатками на локтях, а на ней самой — полусуконная кофта, оставшаяся еще от матери. Но Мугуриене без долгих разговоров схватила ее за руку и подтащила к столу, довольный Лидак присел рядом и завел важный разговор с хозяйкой Озолиней.

Само собой разумеется, оба церковных старосты, сунтужский барин и Саулит оказались в хозяйской комнате. Отведав холодца и тушеной говядины, они принялись размешивать в стаканах грог, на их столе стоял и красный граненый графин ликера. Кое-кто за большим столом вытягивал шею, поглядеть, как в хозяйской комнате едят с тарелок вилками, взятыми напрокат у Миезиса. Мартынь Ансон топтался у дверей, будто случайно очутившись там, но его никто не позвал, и он, обидевшись, протиснулся за стол между Августом из Калнасмелтенов и Иоргисом из Леяссмелтенов, а за едой старался подслушать, о чем говорят сидящие рядом Иоргис и Лаура. Но тут нечего было подслушивать: Лаура только изредка цедила по словечку, — она ведь тоже не из разговорчивых, тогда как Иоргис в ответ лишь бурчал «да» или «нет» и глядел мимо нее на Зету Лупат, которая на этот раз сидела по ту же сторону, рядом с отцом.

Сам Ванаг только на минутку заходил в свою комнату к высокочтимым гостям, а большую часть времени проводил в людской, тем самым показывая, что на поминках для него все, как есть все, равны. Сначала подсел к Лиелспурам, делая вид, что не замечает, как глубоко они обижены, что их не пригласили в хозяйскую комнату, и почти совсем не едят и не пьют, только перешептываются друг с другом. Затем Ванаг прошел к нижнему концу стола, где довольно долго разговаривал с палейским свояком, однако ему не удалось задобрить Герду, которая теперь провела непереходимую границу между собой и богатыми родственниками. Но в общем нижний конец стола был польщен, — три руки разом протянулись налить пиво в кружку хозяина Бривиней. Пиво действительно удалось на славу, Осис обходил столы и следил, чтобы у всех пива было вдоволь, и только улыбался, когда хвалили пивовара. Становилось все шумнее и веселее.

В самом дальнем углу, у двери, высились, как два столба, Викул с сыном и усердно ели, но втянуть их в разговор было невозможно. Рядом с ними даже Андр Осис чувствовал себя смельчаком и шутил над Фрицем, постоянно подливая ему и чокаясь, хотя тот больше полкружки не мог выпить зараз. Проходя мимо, Ванаг укоризненно покачал головой, но подвыпивший сын испольщика только скалил белые зубы. С шурином Вецкалачем Бривиню совсем не повезло, — они с женой и сыном важничали, делали вид, что попали сюда только мимоездом и присели на минутку, вот-вот встанут и уедут. Юла как бы не замечала брата и с преувеличенным вниманием слушала, как старуха Яункалачей проклинала своего сына Яна: выманил у них усадьбу, а теперь гонит самих на Волчью гору. Сам Вецкалач пространно рассказывал Осиене про своего сына, который ни одного дня не ходил в училище, а все равно намного умнее учителя Саулита и лишь чуточку уступает приходскому учителю. Вот, к примеру, в календаре за этот год нашел, что в марте вместо первой четверти показано полнолуние. Мальчишка самодовольно слушал и поправил отца: чего он там мелет, эта ошибка была на апрельской странице, а не на мартовской.

Явно задетый неучтивостью Вецкалачей, хозяин Бривиней отвернулся. Мартынь Упит заметил это и, усмехнувшись, подтолкнул Зету Лупат — она, должно быть, не знает, какая между ними вражда? О, это целая история, и началась она давно, еще при старом Бривине.

Еще старый Бривинь собирался выкупать землю. Собираться-то собирался, да не мог, — денег не было. Откуда деньгам взяться, когда из корчмы не выходит, хозяйка весной коров за хвосты поднимает и с лошадей до Янова дня не сходит старая зимняя шерсть. А землю, хоть лопни, а выкупай, потому что старый Рийниек тоже собирался в имение, у него денег достаточно, он свое получил за рожь на Гравиевых холмах и за навоз, вывезенный на паровое поле. Тогда старик поговорил с лошадником Руткой, тот сразу согласился: отчего же нет, Бривинь расплатится понемножку, но за ссуду надо дать пуру овса, мешок муки, воз сена — у него в Клидзине ничего не растет. Старый Рутка до конца жизни хвастался: «Я старому Бривиню землю выкупил». Усадьба не хуже имения, но от Рутки Ванаги еще долго не могли избавиться. Иоргис Ванаг-то хотел поскорее сбыть с рук сестру, — у Юлы такой норов, что ни с одним человеком не может ужиться. Лизбете грозилась: «Либо она уйдет, либо я в Юрьев день вернусь к матери в Пале, этот драгун меня в могилу сведет». А куда ее денешь, батраки с ней и заговорить не смеют, а у хозяйских сыновей разное на уме. Тот же Калназарен, церковный староста, в ту пору как будто на нее поглядывал, да подвернулась эта айзлакстская — глаза с поволокой. И Фрицу из Мулдыней жена нужна позарез, мать почти ослепла, ни ткать, ни коров подоить, огонь на шестке развести и то ей трудно. Но как только услыхала про Юлу, так руками замахала: «Если только хочешь привести в дом бривиньскую Юлу, так сперва закажи мне гроб». На счастье попался Вецкалач, — хоть пьяница и шут, но готов жениться. Ему только нужны лошадь, две коровы и три сотни деньгами. Лошадь и коровы — это пустяки, а вот денег у Ванага нет, зато у молодого Рутки их без счета, и одолжить готов, но не больше двух сотен, а три — ни за что. И с тех пор, разъезжая по дворам, молодой Рутка еще больше, чем его отец, хвастался: «Это я Юле Бривинь закупил приданое».

Зета Лупат смеялась тихо, но от души, даже слезы выступили на глазах, и сам Лупат наклонился послушать. Мартынь Упит воодушевился. Несмотря на хмель, он понимал, что нехорошо болтать про хозяев, которых всегда так яростно защищал. Юла Вецкалач, словно услышав, что говорят про нее, уже повернула в эту сторону широкое, как у всех Ванагов, лицо с волосатой бородавкой под глазом, но Мартынь не мог остановиться, язык был сильнее его самого, он старался только говорить потише.

— С этой сотни и пошла вражда. Три года наезжали сюда Вецкалачи — либо сам, либо жена, — то подушную платить надо, то сапоги заказать или окрестить мальчонку. Вся волость смеялась, Рийниек в корчме глумился: «Пусть Бривинь к этой сотне еще колеса для телеги подкинет». Сам Вецкалач плакался у Рауды: с какой стати он должен клянчить в Бривинях, как Сауснис из богадельни. Если бы хоть жену получил, а то какого-то драгуна! Это еще у него доброе сердце, другой бы и не взял без пяти сотен. Мартынь соглашался, что Вецкалачу живется несладко. Ну, выпивает, — а кто же иногда не выпьет стаканчик водочки. Но если хозяину приходится выпрашивать у жены рубль, чтобы на ярмарку в Клидзиню поехать, это уж срам. Юла бегала за ним в корчму с палкой, как сумасшедшая жена Лунтского Рейзниека, но дома, когда он бревно бревном лежал на телеге, они с мальчишкой не раз избивали его. Стыд и срам, да и только. Теперь и Ванаг кое-что расслышал издали и сердито сверкнул глазами. Но где же было остановиться Мартыню Упиту, когда палейцы впервые слышали эту историю и слушали с таким любопытством.

Да мало ли из-за чего враждовал Бривинь с сестрой. Вот хоть из-за младшего брата Андра. Пришлось ему идти в солдаты, и ничего нельзя было поделать, — парень, как олень, ни лекарства, чтобы захворать чахоткой, не помогли, ни другие средства. Можно было откупиться. Ну, а где же взять Иоргису сразу пятьсот рублей? Одно ему и оставалось — поговорить с клидзиньскими лавочниками, они каждый год одного или двоих рекрутов переправляли в чужие страны. Ну и уехал в Америку. Пять лет ни слуху ни духу — старый хозяин до последнего часа не мог простить этого Иоргису и Лизбете. Потом Андр отписал письмо Юле и карточку приложил, а брату и снохе поклона не послал. Теперь Вецкалачи со дня на день ждут из Америки больших денег.

Об этом кое-что слыхали и палейцы, только все шиворот-навыворот у них говорили, что как раз Бривини ждут денег из Америки. Такой нелепости Мартынь Упит не мог допустить. Что он, не живет здесь, не знает всего как свои пять пальцев! Еще раз и еще доскональнее пересказал все, что случилось с Андром Ванагом, которому был почти ровесником. Рассказ, наконец, обернулся так, будто сам Мартынь с братом Бривиня были чуть ли не друзьями, и он помог ему сесть на пароход. Вот будет потеха, если Вецкалачам привалит этот миллион, тогда Бривиниете по меньшей мере поседеет.

И тут рассказ был прерван самым неожиданным образом. В комнате появился лошадник Рутка. Случайно, совсем случайно, проездом со стекольного завода, завернул он сюда, ничего не зная о похоронах Бривиня. Слыхал краем уха, что Осису к осени понадобится лошадь. Осис признался, что, верно, лошадь ему понадобится, но теперь речь не об этом, а нужно выпить на поминках. Долго ломался Рутка, пока позволил себе усесться, — вынул сперва большие серебряные часы и, глядя на них, долго раздумывал. Он не был гордецом, ему все равно где сидеть, и, как человек нынешнего склада, не носил бороды, только усы; когда отодвинули наполовину опорожненные миски со студнем, против других кушаний возражать не стал. От грога отказался, водку пил охотно, да и осисовское пиво тоже; даже чистой кружки не попросил, а Лиена не догадалась сполоснуть. Никто из дивайцев не знал, почему его звали Руткой, так же как и старика, и какова была их настоящая фамилия.

Долго он не засиделся. А пока Осис на дворе помогал ему вывести запряженную лошадь, со стороны Озолиней, крича и распевая песни, в усадьбу ворвались трое парней — сам Ешка Бривинь с двумя товарищами по училищу. Все трое навеселе, на всех черные фуражки с тремя серебряными нашивками. Правда, Екаба Ванага пока не перевели в третий класс, потому он и занимался летом в надежде на осень, когда все равно придется нашить третью полоску.

Может быть, впервые за всю жизнь хозяйка Бривиней так густо покраснела, когда парни, широко распахнув двери, стуча ногами, ввалились в комнату, словно в корчму. Стащили с головы фуражки и сунули в карманы курток, но так, чтобы виднелись серебряные нашивки. Стараясь держаться на ногах, Ешка представил своих товарищей. Маленький, самый пьяный, с большим носом и выпученными телячьими глазами, — Свикл из Серенской волости, а стройный, красивый, словно бы заплаканный, — Блумберг, из Даудзевской. Они с самого утра начали собираться и обязательно поспели бы на кладбище, если бы не приехала сестра Блумберга с двумя подружками, и их никак нельзя было оставить. Ешка был ростом с отца, ширококостный — только в плечах поуже, с опухшим лицом, обросшим черной щетиной, с одутловатыми щеками, но голос басистый, грубый, а во рту словно каша, слова не разберешь. Пробурчав свое, он умолк, и больше никто его не слыхал. Блумберг тоже только мигал слезливыми мутными глазами да озирался по сторонам, должно быть пытаясь сообразить, в какую это корчму он попал. А Свикл, видно привыкший бывать на людях, говорил спьяна без умолку, громко заносчиво хвастался на всю комнату; однако не позволял себе глупостей и неприличий, — с первой же минуты завел пристойный разговор со стариками и шутил с женщинами. Бойкий на язык парень! Собравшиеся на поминки начали прислушиваться к его нескончаемой болтовне; непринужденное веселье на время оживило гостей, заметно посоловевших от ванаговского грога и осисовского пива.

Есть «штудентам» не хотелось, насилу выпили по стакану грога, зато Осису все время приходилось подливать им в пивные кружки. Увидев Зету Лупат, Свикл обратился к ней, совершенно пренебрегая ее законным соседом — тележным мастером, который сидел между ними. Тот обиделся, вылез из-за стола и, сунувшись туда-сюда, пошатываясь, опять двинулся к двери хозяйской комнаты — поглядеть, не найдется ли в конце концов места в компании, где ему по справедливости полагалось находиться с самого начала.

Висячую лампу с круглым жестяным абажуром привез для такого случая Иоргис из Леяссмелтенов, хорошенько упаковав ее в корзину с соломой. Вначале гости восхищались ею, но теперь, всеми забытая и еле различимая, она тонула в сером облаке дыма, — никто не сказал бы, что в эту стеклянную посудину вошла целая четверть штофа керосина. Ванаг кое-как примостился у стола, повернувшись спиной к трем пьянчужкам, и сердито помешивал чай в стакане, хотя шесть кусков сахара давно уже растаяли. Лизбете немного постояла у стены, стиснув под передником руки. Герда Лидак, сев рядом с Вецкалачиене, подтолкнула ее в бок:

— Погляди, сестрица, как Бривиниете скосоротилась: сынок-то насосался, как теленок. Этот в один год спустит Бривини, когда начнет хозяйничать. Прямо глядеть не хочется!

Хозяйка Вецкалачей только пожала плечами. Она поглядела только на своего Ансиса, который, совсем как отец, изящно выгнув на столе руку и расставив пальцы, что-то объяснял Браману. Тот, в ожидании Осиса с пивом, сердито посматривал из-под кустистых бровей, зажав в руке пустую кружку. Осиене, только теперь придя в себя, с отвращением отвела глаза волчицы от опухшего лица Ешки, ожгла сверкающим взором хозяйку и кликнула обоих Андров, — что они, до рассвета собираются здесь сидеть, глазеть на этих пьяниц. Нашли с кого пример брать! Она порывисто вскочила, ее худой выступающий подбородок дрожал, зубы так стиснула, что тонкие губы словно слиплись. Распахнув дверь и не затворив ее за собой, ушла к детям, которых еще в сумерки уложила спать.

Хозяйка Бривиней тяжело вздохнула. Здесь задохнуться можно! Она подозвала Зарениете и вышла с нею в сад.

Ночь была ясная и прохладная. С востока на северо-восток уже занималась зеленоватая полоса. Возле клети кто-то, выйдя по своей надобности, гудел, как шершень, — не то пробовал петь, не то бранился. В стойле слабо заржал жеребец Иоргиса Леяссмелтена. На Спилве нехотя отозвалась одна из кобыл, тоскуя по дому; слышно было, как там бранился Галынь.

Хозяйка Бривиней и соседка сели под кустом сирени. В предрассветный час летней ночи цветы выступали неясными бледными пятнами. Сладко пахла резеда, душно и густо левкои, а от божьего деревца и зарослей дикой рябины, рядом с кустом сирени, доносился резкий и горький запах.

Хозяйка Заренов не отличалась словоохотливостью. Лизбете было о чем поговорить, но от избытка мыслей она долго не могла найти слов. Для начала она тяжко вздохнула.

— Чем тебе плохо живется, милая, — сказала она, не скрывая зависти, что только льстило гостье. — Чем плохо живется! Ваш Карл водки и в рот не берет.

Зарениете подумала, прежде чем ответить. Голос у нее такой же томный, как и глаза.

— Теперь-то нет, да разве знаешь, что дальше будет. Иной добрый парень не пьет, а как женится — и пошло…

— А разве не случается и так, что смолоду — отъявленный пьяница, а женится — и бросит пить и живет как порядочный. Какая еще жена попадется.

Зарениете и на этот раз ответила не сразу.

— Это не от людей, а от бога.

Когда Зарениете вспоминала, что она жена церковного старосты, всегда начинала говорить библейским языком, хотя это вовсе не шло ни к ее глазам, ни к ее голосу.

В калитку нерешительно проскользнула Лиена и села на скамейку, рядом с Зарениете. Но та даже головы не повернула, сделала вид, что не замечает ее. С появлением Лиены разговор у хозяек уже не клеился. Бривиниете терпела, терпела, а потом сказала сладким голоском:

— Пойди, дочка, поставь еще миски две студня: к утру, после пива, опять захотят есть.

Лиена вскочила. Мать Карла так и не произнесла при ней ни единого слова, ни единого! Дурное предчувствие тяжелой рукой сдавило девушке сердце.

У калитки она встретила трех «штудентов». Обнявшись и поддерживая друг друга, они качались из стороны в сторону. Окружили ее и попытались схватить, Свикл что-то бормотал о барышне, клети и отдыхе. Лиена крепко ударила его кулаком в грудь, сильной рукой толкнула в рожу хозяйского Ешку; Блумберг, в поисках равновесия, отшатнулся и тем спасся от удара. Лиена вырвалась и побежала в кухню за студнем.

Кое-кто уже собирался домой. Герда Лидак оттащила своего старика к дверям и стыдила, как только умела. Не собирается ли он тут сидеть до рассвета за бутылкой ликера, как эти важные гости? Или он хочет, чтобы Лизбете всерьез взялась за метлу?.. Лиелспура и Инга встали и быстро пошли к дверям, еще больше обидевшись, что Бривинь и Бривиниете вовсе не замечают, как они уже с полчаса собираются уходить, и не подошли отговорить или попрощаться. Викуль с Фрицем тихонько и незаметно исчезли. Так же втихомолку собрались оба Озолиня. Мартыню Ансону, наконец, удалось присесть в хозяйской комнате и даже рядом с самим сунтужским барином. Не выпуская камышового мундштука из пальцев, тележный мастер старался говорить как можно возвышеннее, но язык заплетался и не слушался его.

— Мне думается, — сказал он и поднял выше поникшую голову. — Мне думается, что фон Зиверс больше не будет сеять лен. Целое поле хочет засадить тыквами.

Сунтужский барин расчесал растопыренными пальцами седеющую бороду.

— Два поля! В Германии тыквенную похлебку едят и утром и вечером, а когда рассердятся, то и в обед.

За большим столом говорил Ансис Вецкалач, выгнув руку и расставив пальцы, и мать слушала его, словно святое евангелие, а Межавилк, для которого и говорил Ансис, с сомнением покачивал головой.

— Нет, немецкий язык там не нужен, — веско утверждал Ансис. — В Америке говорят только по-русски.

— Разве там живут русские? — удивился Межавилк.

— Нет, там живут американцы, но такие, которые говорят по-русски. И наши дорогой учат русский язык на корабле. Корабль идет туда два года и пять дней, и когда они сходят на берег, то говорят, как по книге читают.

Старик Яункалач так согнулся, что подбородок его упирался в стол. А старуха, наливая из кувшина, уговаривала:

— Пей, отец, пей, для того и поставили, не для красоты. Дома, когда варят пиво, тебе как собачонке полштофа нальют, а больше и не получишь.

— На троицу полный штоф налили, — пробурчал старик. Его и трезвого-то трудно понять, а теперь только старуха могла разобрать, что он бормочет.

Вецкалач непременно хотел доказать, что он ничуть не глупее своего Ансиса, и, нахмурившись, протянул палец ко лбу Брамана.

— Видал ты когда-нибудь лысую девку? Скажи, почему только у мужчин вылезают волосы?

Браман мрачно сплюнул под ноги.

— Потому, что бабы шапок не носят, а повязываются платками, у них волосы и не преют, — дурак ты этакий!

Либа Лейкарт села рядом с Межавилциене. Хотя Лизбете — в саду, а все-таки надо быть настороже — и Либа, не спуская глаз с наружной двери и наклонив голову к Межавилциене, с жаром что-то нашептывала. Как ни трет глаза хозяйка, чтобы покраснели сильнее, ей-то все известно, не так оно все было, — ро старым Бривинем обращались словно с собакой какой. За неделю до смерти больной, бедняжечка, ненароком опрокинул кружку и весь пол залил. Ах, послушали бы только, как она его ругала, как проклинала. Отборными словцами, словно грязью закидала!

Но Межавилциене уж сроду такая — за спиной сплетничать про соседку не любит. Отодвинулась подальше и засмеялась:

— Ай-ай, Либиня! Как же это она могла ругать! Старик-то все равно был глухой и ничего не слыхал.

Либа осталась с открытым ртом. И впрямь, как это она не подумала.

По другую сторону стола расхвастался Прейман.

— Он на меня в суд — у него-де все лошади натерли шеи, требует, чтобы я взял назад хомут и заплатил за испорченную кожу. В каталажку на сутки! Это меня-то! Еще не родился такой умник! Я даже молодого Спруку на суде в пух и прах разбил!

И, разразившись своим «большим» смехом, хлопнул Осиса по колену. Но тот и сам искал повода для крепкой шутки. Вмиг подладился к шорнику и, вторя ему, расхохотался еще громче, молниеносно размахнулся и так хватил его по больной ноге, что Прейман сразу отпрянул и побледнел.

Мартынь Упит, услыхав, как говорят о Рийниеке, решил, что за поминальными разговорами позабыли самое главное, Оглянулся: близко ли хозяин, услышит ли?

— Волосачу нынешней осенью крышка! — крикнул он, ударив кулаком по столу. — Довольно ему свою родню за счет волости кормить. Выкинем его как тряпку, пускай на волость встанет человек рассудительный, честный, чтобы ему верили!

Оглянулся еще раз. Ага, получилось. Ванаг стоял в дверях и, задрав бороду, улыбался, — большой, сильный.

— Ян! Разве у тебя больше ничего не осталось в том бочонке! — крикнул он Осису. — Тащи-ка его!

Расчувствовавшись, старший батрак Бривиней начал доказывать Зете Лупат, какой мошенник старшина Дивайской волости и как легко свалить его, если умеючи поговорить с народом в корчме и поставить несколько дюжин грога. Ванаг — это совсем другой человек, — как он избавил от подушной подати того же сына Брамана, всесветного пьяницу!..

…Солнце уже взошло, скотину выгнали на пастбище. С помощью мальчишек из Калнасмелтенов Иоргис из Леяссмелтенов снял свою лампу и упаковал в корзину. Сунтужский барин, высокий и прямой, впервые встал из-за стола и оперся о дверной косяк, который непонятно почему норовил качнуться.

На дворе Галынь уже запрягал его лошадь и, подъехав, натянул вожжи. Гнедого придерживал за узду Осис, хотя костлявый одер и не собирался трогаться без кнута. Мартынь Упит попробовал, крепко ли держится кнут на можжевеловом кнутовище. Когда сунтужский барин уже сидел в тележке, а рядом стояли вышедшие проводить его господин Бривинь с Лизбете, вдруг хватились Артура. Андр Осис вспомнил, что видел ночью, как тот плелся за поленницу. Там его и нашли растянувшимся вдоль изгороди и в чернобыльнике, мокрого и промерзшего от росы. В кучера он сейчас не годился, даже сидеть не мог, — сразу повалился врастяжку. Сунтужский барии оттянул полу его пиджака и сел на нее, чтобы Артур не вывалился на каком-нибудь ухабе.

Вецкалач тоже не стоял на ногах. Руками еще хватался за телегу, но никак не мог найти конец оси, чтобы опереться ногой. Вецкалачиене, перегнувшись через сиденье, тащила его за ворот и кричала Ансису, чтобы тот обхватил его под коленку и подсадил. Так вдвоем и втащили его, никто не подошел помочь, хотя Лизбете стояла поблизости и наблюдала исподлобья.

Старуха из Яункалачей сама дала своему старику здоровенного тумака в спину, потому что он никак не мог держать прямо свои огромные кости и почти клевал колени носом, на кончике которого колыхалась большая капля.

— Разве я тебе не говорила: пей, да с умом! — кричала старуха, по потом спохватилась и продолжала совсем другим голосом: — Много ли он выпил, не больше меня. Но если все лето хлебаешь одну похлебку с салом, откуда же сила возьмется? Запрягли нам этого косматого медведя, когда конюшня полна лошадей, которых сам отец вырастил. На посмешище, право на посмешище…

Она хлестнула длинной хворостиной, с которой даже не были сорваны листья. «Косматый медведь» только свирепо покосился и отмахнулся хвостом.

Иоргис из Леяссмелтенов сам запряг своего жеребца, никому не позволил помочь. Трое Калнасмелтенов ехали впереди, Иоргис, будто и не пил, — особняком, позади; жеребец шел, гарцуя, выгибая шею и задевая подковами о колесо. Хозяйка Бривиней посмотрела на Лауру и, многозначительно улыбнувшись, кивнула головой.

Лишние столы и скамейки уже вынесены во двор, запачканные салом и пивом скатерти переброшены через плетень, после обеда их замочат в бадье. Либа, бранясь, подметала засоренный и заплеванный пол; на том месте, где сидел шорник, была целая лужа. Тележный мастер один остался за столом в хозяйской комнате; услышав, что кто-то вошел, с усилием поднял голову и захлопал глазами.

— Мне думается… — бормотал он. — Мне думается… разве до утра сидеть будем… Господин Рауда ведь тоже спать хочет…

Ванаг растолкал его.

— Тебе думается! А ты, сатана, делаешь мне телегу или нет?

Лизбете брезгливо скривила рот.

— До второго пришествия придется ждать. Мяса просить — это он умеет.

Хозяин Бривиней сильной рукой схватил мастера за ворот и поднял со стула.

— Мартынь, уведи его и уложи, пусть проспится!

Ввалился Мартынь Упит — задорный и сильный.

— Давайте сюда его! Уложу в крапиву, пускай парится до вечера!

Он взял его под руки и потащил к двери. Но у тележного мастера ноги были словно без костей, к тому же и проводник держался на ногах не особенно крепко, и на дворе им на помощь поспешил Осис. Так они втроем и поплелись к хлеву.

Лаура чуть не ломала руки в своей комнате: Саулит прямо в сапогах повалился на ее кровать. Видно, хотел доказать, что еще в состоянии читать: в руках смятый календарь, очки съехали, нитка, привязанная вместо отломанной дужки, еще держалась на ухе. Учителя в крапиву не уложишь, как-никак пел он хорошо. Либе Лейкарт пришла хорошая мысль: угол старого Бривиня уже вымыт, она внесла сенник Маленького Андра и раскинула вдоль стены — можно уложить здесь, все равно ничего не почувствует. Действительно, Саулит не чувствовал, как они обе тащили его в угол старого Бривиня, не проняли его ни поднявшаяся туча пыли, ни капли разбрызгиваемой воды, когда Либа снова стала мести комнату. Шляпу положили ему на грудь, на нее бросили очки, но календарь Лаура прибрала. Саулит спал, сжав кулаки, и храпел так, что на дворе было слышно, до самого обеда не закрывал рта и ни разу не пошевельнулся.

Анна Смалкайс и Лиена от расстройства метались во все стороны, Анна бранилась и звала на помощь хозяйку: два курземских «штудента» забрались в клеть и спали на их кроватях. Хотя Лизбете и пришла посмотреть, но не знала, что посоветовать, — молодых людей, товарищей Екаба, не вытащишь за ноги, как старого Саулита. И что они обе здесь раскудахтались, словно вспугнутые наседки. Спать ведь все равно не придется — погода для уборки сена подходящая, хозяин велел сейчас же после завтрака разворошить валы на Спилве — нельзя же допустить, чтобы сено совсем погнило, за долгую зиму овцы сжуют и эту осоку.

Сама тоже никак не могла успокоиться: утром опять пропала пестрая курица, уже вторую неделю не удается укараулить, куда она кладет яйца. Должно быть, собралась высидеть тайком цыплят. А какие теперь цыплята — до осени не вырастут, такие птенцы все равно зимой замерзнут или в хлеву коровы задавят, только зря перепортит все яйца… Она обыскала клети и хлев, обошла вокруг конопляника, даже в ригу и в половню заглянула. Либа подмигнула Анне: «Знаем, какую курицу! Ищет, не дрыхнет ли где ее штудент».

Он действительно завалился спать, только матери так и не удалось его найти. Андр Осис, слезая с чердака над клетью, чтобы нарубить хворосту, оставил распахнутым слуховое окно, куда попрятали лучшее сено с прибрежного луга, и лишь у самого окошка оставили небольшое углубление для спанья. Оттуда свесилась нога Ешки в грязном штиблете и задравшейся штанине. Так как в подклетье в то утро больше никто не удосужился заглянуть, нога промаячила до самого обеда, потом исчезла. Двое друзей тоже исчезли из клети — только Браман видел, как они втроем удирали по горе мимо дуба. Убрались потихоньку, — ведь кто знает, не натворили ли здесь вчера каких-нибудь уж очень досадных глупостей.

Торопясь в хлев с подойниками, бривиньские девушки сошлись посреди двора. На том берегу во все горло бранился Прейман, так что отдавалось у опушки. Стоя на четвереньках, он шарил в траве и кричал, что этот мерзавец, этот мальчишка опять был здесь и обокрал его. Нет, здесь без суда не обойдется! Но вдруг умолк и стал подниматься, держа в руке палку, — должно быть, сам обронил и все время лежал на ней.

Почти такое же несчастье случилось с тележным мастером. Преждевременно разбуженный мычанием скотины и окриками пастухов, он спустился с сеновала. Весь в соломе, с завернувшимся воротником пиджака, Ансон, ворча, бродил по крапиве и горчаку, разыскивая свою фуражку. Вдруг прибежал Маленький Андр, хлопая головным убором мастера по колену — шалая корова втоптала его в землю, а Лач случайно нашел. Даже не сказав спасибо, тележник вырвал фуражку и, счищая с нее рукавом пиджака грязь, сердитыми, красными от гнева глазами искал среди коров эту злодейку. А Лач уже мчался вниз к реке и, бегая вдоль берега, громким лаем провожал до дому шорника. Он его терпеть не мог, ему казалось, что Прейман нарочно подпрыгивает, чтобы подразнить его.

В людской тележный мастер и Саулит нехотя закусывали и корили друг друга за то, что вчера так напились. Хозяин Бривиней не показывался, дверь в его комнату была закрыта; осторожно приоткрыв ее, хозяйка вошла на цыпочках. Когда она возвратилась, неся два стакана грога и кувшин, в котором еще осталось пиво — грязь пополам с гущей, — оба просияли. Полчаса спустя Лизбете пришлось их унимать: время обеденное, и хозяин только что прилег. Конечно, когда такое дело, — люди они образованные, — можно и потише. Перегнувшись над столом и сдвинув головы, они продолжали объясняться. Саулит толковал, что глаза у него слабые, не хотелось идти в темноте домой, расстелил сенник здесь у стены и полежал, пока не рассвело. И не так доводилось спать! Раньше, когда сапожничал, сколько раз… Ну, а Мартынь Ансон залез на поветь, чтобы никто не нашел и не потащил к бутылке с ликером, — сунтужский барин ведь прямо за полу пиджака тянул. На повети, в общем, было неплохо, только непонятно, какого черта в этом году не набили сеном, из-под стрехи дуло и, пока не пригрело солнце, было свежо…

Хозяйка Бривиней сунула Саулиту в карман две лепешки. Мартыню Ансону тоже завязала в белый платок две штуки, кроме того дала миску студня и кусок сыра.

— А телегу хозяину делаешь? — спросила она строго.

Мастер почувствовал себя оскорбленным.

— Мне думается, раз я дал слово, дело верное.

На дворе им пришлось расстаться. Но Саулит все еще что-то нашептывал с жаром, а Мартынь Ансон покачивал головой. Потом он долго и напряженно думал и, наконец, совсем нехотя согласился. Да, на станцию к Миезису все равно придется идти, — не сегодня, так завтра уж обязательно. За табаком — нет, табак еще есть, а вот Катерине опять сахар нужен, утром и вечером знай за чайником сидит…

Когда хозяйка Бривиней вышла во двор, две головы скрылись за ригой, у ручья. Она так и всплеснула руками.

— Поглядите, люди добрые. Ах ты, разбойник этакий! Опять до вечера будет клюкать у Рауды! Так до самых пожинок не сделает хозяину телеги!

Но Саулит и Мартынь Ансон уже взбирались в гору, мимо дуба, размахивая руками, должно быть хвастались, что здорово выпили на поминках.

На поминках старого Бривиня они действительно выпили здорово — по всей волости говорили о них, вплоть до первой осенней ярмарки, когда разыгрались важные события. Ничего плохого о поминках сказать никто не мог. Только Герда Лидак рассказывала палейцам, что Ешка Бривинь с двумя «штудентами» ползали по всему двору, что хозяин с важными гостями пил на своей половине только ликер, а в людской не хватило даже пива, да и пиво — что помои. Ей, единоутробной родной сестре, за весь вечер достался только маленький хрящик из студня и тоненькая, как березовый листик, лепешка.

3

Сбылись недобрые предчувствия хозяйки Бривиней: до пожинок Мартынь Ансон телеги не сделал.

Через неделю после поминок принес обратно пустую глиняную миску, сказал, что как раз выдалбливает в ступицах гнезда для спиц. Лизбете отсыпала ему конопли и добавила еще кусочек грудинки. В следующий раз ему понадобился полтинник. Очень возмущался, что пьяница Ян прошлой осенью весь ячмень пропил, теперь у них дома не было крупы, а от мучной болтушки в Ансонах все мучились животами. Он только что вытесал брусья — завтра, самое позднее послезавтра возьмется за рубанок. Конечно, хозяйка дала и мешочек крупы. Она удержалась и ни словом не намекнула на то, что в воскресенье, после поминок, они с Саулитом весь день и всю ночь кутили у Рауды в немецкой горнице[40] угощая мясом и лепешками сыновей корчмаря и Латыню, — сдержалась потому, что и корчме они очень хвалили поминальный обед и самих Бривиней.

Насчет телеги до Ванага дошли совсем иные слухи. Ступицы только-только вытесаны. Доски валялись под навесом Ансонов, а из двух оглобель, которые дал Осис, одну Ян Ансон приспособил для сушилки в своем овине. Рассерженный Ванаг два раза посылал старшего батрака к Ансонам проверить, работает ли он, сволота, и сказать ему начистоту: если к пожинкам на телеге нельзя будет ехать в церковь, то пусть мастер собирается в Ригу в сикадель[41]. На словах Мартынь Упит уже сколько раз побывал в Ансонах и нагонял на тележника такого страху, что тот всякий раз становился ни жив ни мертв. Но теперь, когда действительно надо было пойти и все высказать прямо в глаза, у Мартыня так разболелась спина, что даже за обедом он сидел согнувшись в три погибели. Однако в следующее воскресенье поплелся со двора, но вскоре вернулся: встретил Аугуста Вилиня, а тот видал, как Мартынь Ансон прямо после завтрака отправился в Груланский лес поглядеть, не пора ли собирать орехи.

Так в Бривинях и не знали хорошенько, работает ли пьяница мастер над телегой или нет. Но тут разнесся слух, который свел на нет интерес к Мартыню Ансону и его работе. Первым принес известие Прейман, но ему можно было не поверить, хотя он и божился, что слыхал от трех верных людей. Но вот пришла Дарта Прейман, а она беседовала с Тетериене из Рийниеков, и тогда уже не осталось ни малейшего сомнения.

Эта потрясающая весть перевернула все вверх дном. Тележник Древинь со Стекольного завода сделал Рийниеку не простую, а настоящую рессорную тележку, оставалось только обтянуть кожей сиденье и сшить кожаный фартук. Для этого ее отвезли в Юнкурскую волость к тому самому Смилге, который некогда вместе с Прейманом учился шорному ремеслу в дивайском имении у колониста Штрауха. Видели, как Смилга нес из Клидзини войлочную подушку и бутылку лака или конопляного масла. Прейман уверял, что это было конопляное масло, потому что Смилга не научился как следует обтягивать кожей хомуты, куда же ему лакировать тележку. Испакостит вконец Волосачу его тележку. Однако «большой» смех шорника нисколько не убедил господина Бривиня, нельзя было полагаться и на уверения в том, что Смилга плохой мастер. Каждому мальчишке ясно, что простая телега на железном ходу не идет ни в какое сравнение с рессорной, обтянутой кожей, с подушкой и кожаным фартуком. Кузнец Лиепинь из Викулей прислал сына спросить, когда Бривинь привезет телегу, — ему потребуется добрых две недели, чтобы оковать ее. Ванаг буркнул, что он передумал, на пожинки телега ему не понадобится, а только осенью, когда нужно будет возить ячмень Симке в Клидзиню.

Сказать-то сказал, а внутри словно что-то оборвалось. Он перестал есть, спать, все только ходил и вздыхал. Сколько раз Лизбете, рассердившись, обзывала его простофилей и дураком, — какое им дело до Рийниека, пусть хоть карету себе сделает, — будет в нее рыжую клячу запрягать.

На Ванага эта воркотня не действовала. Однако рыжая кляча заставила его призадуматься о другом. Спать лучше он не стал, но ел больше, и иногда они со старшим батраком подолгу и таинственно о чем-то шептались, — а о чем, никто не мог узнать. Две недели большого вороного не брали на работу, и он вместо с Машкой пасся целыми днями на отаве под яблонями, иногда сам хозяин отводил их под уздцы на межу ячменного поля, где рос густой, как щетка, клевер. В ночное обоих любимчиков не выпускали, они лениво жевали насыпанный в ясли овес и, тяжело отдуваясь, отдыхали на свежей подстилке. Наутро старший батрак чистил их скребницей и ласково похлопывал по гладким бокам. — Ну, глядите у меня! Как запрягу в воскресенье, так спуску не дам.

Кобыла пыталась ухватить его губами за рукав рубахи, а вороной в ответ на такие пустые разговоры только поводил ушами…

Парой запрягут, это всем было ясно, — кобылу в корню, а большого вороного в пристяжке. Новый валек и ременная упряжь остались еще с похорон. Вдвоем ли поедут или и хозяйку с Лаурой возьмут с собой? — гадали девушки, когда косили юрьевский ячмень и дергали лен. Ни хозяин, ни старший батрак ничего не говорили, а только многозначительно улыбались и переглядывались.

Рожь уже свезена в сарай, из овина валил дым, сам хозяин топил печь, стараясь вовремя отворить окошко, выпустить дым и пар и закрыть снова. Взбороненная новыми боронами земля как пух — хоть сегодня сей. Но семян не было, а пойти на такой позор, чтобы занять у Межевилка, Бривинь не мог. По крайней мере нужно пока обмолотить, а потом можно будет подумать, как обменять зерно на семена у кого-нибудь из даугавцев, — там земля легкая, костерь не растет и семена чистые. У Осиса та же беда, да еще похуже: Мара сказала, что у нее муки в ларе только на одну квашню, да и ту подмесить будет нечем. Три возка он сложил под навес и только ждал, когда хозяин опростает овин, чтобы сразу высушить на неостывших колосниках.

Осиене дергала хозяйский лен. Весной заняли у Бривиня возик сена для чалого, за это нужно отработать пять дней. Помогать наняли старую Звирбулиене из Гаранчей. Торопились убрать ячмень, и со льном немного запоздали — теперь надо приналечь, пока дни пасмурные. Мартынь опасался, что опять установится вёдро, при очесывании перезревшие головки будут трескаться и самое лучшее семя высыплется. Очесывая, Браман подвязал длинный посконный передник Либы, который прикрывал грудь и спускался ниже колен. На это он был мастер. Стоило поглядеть, как ловко он хватал и подкладывал охапку льна так, чтобы связки были под рукой и не путались. Старая коса, наискосок прикрепленная к развилине гребня, только звенела, отсекая неровные концы; гребень очищал сперва одну сторону пучка, потом другую, за полминуты все было готово, и сноп, легкий и гладкий, отлетал в сторону и ложился в кучу. Браман работал, как машина, головки с треском отскакивали от намокшего, стоявшего коробом передника; на шапке и на плечах батрака они лежали густым слоем. Только изредка он тихо ворчал, когда приходилось, подняв колено, перевязывать на нем потуже слабо стянутый сноп. Тогда сердитый взгляд его обращался на льняное поле, где гнули спины женщины. Эта рохля Звирбулиене всегда слабо вяжет снопы, словно курземка, — и за каким чертом ее сюда пустили!

До завтрака очесывал лен и Галынь. Теперь его гребень, по самую косу засыпанный в куче семян, бездействовал. Для скирдования Галынь воткнул в землю еловые верхушки и, положив на них две перекладины, соорудил соломенный настил, на котором равномерно рассыпал влажные льняные головки. Конечно, он умел делать и новомодные стеллажи из ошкуренных жердей, со шпеньками до самого верха, но за них он не ручался. На обыкновенных сучковатых он так сушил, что даже в большие дожди, когда все насквозь промокало, и то не оказывалось ни одной заплесневелой головки и на пуру льна не набралось бы и пяти серых семечек.

Первый день Осиене нагибалась довольно проворно, по до своих знаменитых девяти сотен горстей так и не дотянулась. Она совсем притихла, и напрасно девушки ждали от нее увлекательных рассказов о том, как раньше работали, о волостной старине, о своих девических днях. Ей ведь столько пришлось перевидеть, а еще больше наслышаться от отца и матери, которые дергали лен еще на барщине и молотили в помещичьей риге. Ни одной девушке не приходило в голову в чем-либо усомниться или заспорить: Мара всегда говорила мерно, неторопливо, отчеканивала каждое слово, чувствовалось, что она ничего не выдумывает, не привирает, как Мартынь Упит. Работать она горазда, работница отменная — даже завистливая Либа и хвастунья Анна беспрекословно признавали это. Как раз на самой тяжелой работе Осиене и распалялась и тогда часто вскидывала голову, обводила всех вызывающим взглядом: нет ли тут таких, кто думает, будто жена испольщика с чем-нибудь не справится? И частенько она затягивала песню — голос сильный, молодой и звонкий, как свирель Маленького Андра на пастбище. «Стою я на горе высокой и на море гляжу…»[42] Она на самом деле стояла на высокой горе, только моря вокруг не было. Впереди зелено-рыжеватое льняное поле, далее бледно-желтые ржаные копны Озолиней, и по всему небосклону, до самого Айзлакстского леса, пушистые клочья облаков. Что-то в этой меняющейся многоцветной картине напоминало прежние времена. Осиене запевала: «Молотися сам собой, хлеб господский…», а потом: «Ой, немец, чертово отродье…»[43] Хозяйка, проходя по двору Бривиней, поджимала губы: взрослые люди, а раскричались на горе, словно дети, даже Маленький Андр у реки подтягивает. Но Ванаг поглаживал бороду и улыбался: пусть вся волость слышит, что в Бривинях люди сыты и петь умеют…

Так было в прошлом году. Но теперь — даже в первый день — Осиене не запела и едва поспевала за другими. Когда она разгибалась, чтобы перевязать на колене сноп, губы ее плотно сжимались; потускневшие глаза в темно-синих впадинах не засматривались на четырех аистов, усевшихся на ржаных копнах, они глядели куда-то внутрь. По временам она незаметно прикладывала к животу ладонь — тогда и Лиена опускала руки: и за себя стыдно, и тут еще эта Звирбулиене, хоть бы перестала болтать про своего сына и его пурвиету возле станции, да сказала бедняжке Осиене, чтобы шла домой и прилегла. Но эта неряшливая, жадная старуха перестала хрюкать только в субботу перед самым обедом, когда испольщица, застонав, повалилась на груду снопов. Старуха с Либой повели ее домой через луг у ручья, на другую горку; немного спустя хозяин погнал Тале за отцом на остров — пускай запрягает чалого и скачет на станцию за Тыей Римшей.

Старший батрак Бривиней сваливал в мочило лен, который Большой Андр подвозил с поля. Возы были чуть повыше головы, все одной высоты, чтобы как раз выходил берковец. Двенадцать берковцев рассчитывали собрать с первого поля, ну хотя бы одиннадцать, — однако уже ясно было, что больше десяти не выйдет: весенняя засуха подпортила, лен получился не такой высокий.

Стоя по пояс в мутной черной воде, Мартынь выравнивал сваленный с воза лен, чтобы снопы не стояли торчком и лежали в воде ровным слоем. Подняв телегу, Андр потоптался на месте, разбирая вожжи медленнее и тщательнее, чем это требовалось. У Мартыня с самого утра блестели глаза от затаенного смеха — видимо, хотел что-то рассказать и еле удерживался. Андр прямо сгорал от любопытства, но из гордости не показывал этого: после обеда он вовсе рассердился и, свалив очередной воз, уже не стал ничего ждать, а, с равнодушным видом стоя на телеге, погнал лошадь прямо по кочкам и рытвинам, попробовал даже свистеть, да что-то не получалось.

К вечеру Андр перегнал Брамана, распряг коня и пошел помогать Галыню — мокрое семя сегодня же нужно разложить на снопы, хотя и в темноте, а то за воскресенье все сопреет. К вечеру два мочила были доверху полны, снопы в них красиво сложены. Хозяин сам пришел посмотреть, — работа хорошая, ничего не скажешь. Вдвоем с Мартынем они поднимались по прогону в гору, оживленно беседуя и размахивая руками. Домашние чувствовали, что на завтра готовится что-то из ряда вон выходящее, но сколько ни думали, ни гадали, ничего узнать не могли. Допросили Маленького Андра. У него был тонкий нюх, но на сей раз и он ничего не знал.

У поленницы Мартынь Упит что-то загудел, хотя голоса у него не было и ни одну песню он не мог спеть верно. Но все знали, что это признак превосходного настроения, и понимали, откуда оно. Хозяин отдал Мартыню старые сапоги, и он был так счастлив и горд, словно ему коня подарили. У одного сапога отстала подошва, но он прибил ее маленькими гвоздочками. Давно не мазанные голенища побурели и стали твердыми, как деревянные. Он повесил сапоги за ушки на дрова, принес коробку из-под сардин, полную дегтя; заячьей лапкой как можно гуще смазал голенища, чтобы отмякли, иначе без ног останешься. Одного раза, конечно, мало, завтра надо смазать еще раз… Потом он подозрительно долго копался в углу риги, где стояли прислоненные к стене льномялки, скамьи для трепки льна, сани с подрезами, дровни для перевозки бревен и разная зимняя утварь. У Большого Андра чуть не заболели глаза, пока он старался разглядеть в темноте, что это там ищет Мартынь, но, ничего не поняв, махнул рукой и полез на клеть. Из дому его прогнали — мать лежала больная, и там, нарочно шумя и пошучивая, хозяйничала Тыя Римша. Даже отца и ребятишек отправили ночевать в людскую.

В воскресенье, еще не рассвело как следует, а Мартынь уже работал в хлеву. Еще раз вычистил скребницей лошадей, хотя на них не осталось ни пылинки. Одну за другой вывел во двор и, смачивая в ведре тряпку, начал мыть, — даже копыта с подковами обмыл. Вороные блестели и лоснились, в коляску самого Зиверса таких запрячь не стыдно. Блестели на солнышке у поленницы и смазанные еще раз сапоги. Встретившись в дверях, старший батрак и хозяин с улыбкой подмигнули друг другу.

В это утро в Бривинях впервые за долгое время не сзывали на молитву. Осиене только что перестала кричать в своей комнате. Осиса на минутку пустили к ней, и он вышел оттуда с мокрым лбом, смущенный, как мальчишка. Римшиене наливала горячую воду в ванночку, а хозяйка, нарвав крыжовника, варила кисель для роженицы. Анна с Либой собирались вместе в церковь — вчера вечером ходили украшать ее.

Около девяти часов утра Большой Андр вышел из клети и, надув губы, хотел пройти мимо старшего батрака. Но тот сильно толкнул его в бок.

— Ну, теперь увидишь одну штуку.

Сердито ворча, Лизбете повязала шею хозяина желтым шелковым платком Лауры. А он, смеясь, пристукнул о пол каблуками новых сапог со скрипом, надвинул на лоб картуз и засунул в карман книгу псалмов. Все обитатели Бривиней, кроме Осиене, собрались на дворе, прибежали запоздавшие дети испольщицы, по уши вымазанные киселем. Появился и Прейман со своей Дартой, будто их кто звал.

Наконец-то увидели, что за штуку готовили столько времени. Мартынь Упит выволок из-под навеса новые сани, у которых за зиму даже не сошла с подрезов ржавчина. Для сидения подложили два мешка — передний покрыли попоной, а на задний Бривинь велел Лауре постелить одеяло с ее кровати. Машку впрягли в оглобли, а большого вороного в пристяжку. Мартынь велел Андру и Галыню подержать лошадей, пока сам наденет сапоги. Хоть с трудом, но натянул, нога у Бривиня была значительно меньше. Голенища могли бы быть длиннее, один каблук совсем стоптан, но все же это была настоящая обувь, а не лапти. В складках еще блестел деготь, он сорвал горсть чернобыльника и вытер. Шел задрав голову, не в силах отвести сияющих глаз от своих лошадей.

Но хозяин позвал в комнату, и слышно было, как они долго возились у шкафчика. Расчувствовавшийся шорник оглядывал изумленных бривиньцев, будто сам придумал эту штуку. Вышел Мартынь, еще более самодовольный и гордый, чем до этого, схватил вожжи, вспрыгнул на кучерское место, вытянул руки и уперся ногами в головки, в ожидании пока господин Бривинь займет место на заднем сиденье.

Браман подал кнут, ему казалось, что в этой поездке без кнута не обойтись. Мартынь взял, но только для того, чтобы сейчас же небрежно отбросить его.

— Бривиньским лошадям кнут не требуется! — крикнул он, окинув всех взором победителя. И добавил еще громче: — Которые на рессорах, прочь с дороги, когда хозяин Бривиней едет! Но-о!

Двойные вожжи взвились в воздух и звучно шлепнули по гладким, блестящим спинам вороных. Лошади выгнули шеи, наддали, сани просвистели по мураве, а потом полозья прямо заскрежетали по гравию и камням ложбины, за ними посыпались сплошной вереницей искры, поднялось облако пыли, запахло гарью.

По Бривиньской горе прокатился самый «большой» смех Преймана, какого еще не слыхивали. Лизбете пожала плечами.

— Одурели, прямо одурели! — с сердцем сказала она и пошла в дом. Эта «штука» казалась ей глупой и недостойной владельца Бривиней.

По большаку Мартынь пустил лошадей резвой рысью. Оскорбленных и рассерженных неподходящей запряжкой, их вначале приходилось сдерживать. Пешие богомольцы давно уж прошли, а редкие проезжие от удивления раскрывали рты и долго смотрели вслед безумным ездокам.

На прогоне усадьбы Викули жена кузнеца Лиепиня привстала на цыпочки и, размахивая руками, сзывала остальных подивиться на это чудо. Из Лапсенов никто не показывался, никто ведь ничего не знал и не ожидал. На горке Рийниеков лошади сами приостановились и пошли шагом, бока у них раздувались, как кузнечные мехи, а у Машки взмокли от пота бедра. Но как раз мимо Рийниеков и надо было промчаться как можно резвее — вожжи опять хлестнули по потным спинам, сани прогудели, минуя кучи строительного материала, седоки не обернулись и не видели, посмотрел на них кто-нибудь из Рийниеков или нет. Братья Лупаты, как два солдата на часах, стояли возле своей землянки. «Глядь-ка, Иоргис», — подтолкнул Иоргиса Карл, а тот тоже ответил: «Гляди-ка, Карл!»

Шлагбаум на железной дороге был поднят. Но Кугениек с фиолетовым лицом вскочил со скамьи у будки и, потрясая свернутым флажком, выругался, точно полозьями можно было повредить рельсы сильнее, чем колесами. По песчаной церковной дороге лошади уже отказывались бежать, хотя здесь проезжих и прохожих было достаточно, за речкой Колокольной их виднелось еще больше, а на горе, за рвом, они кишмя кишели.

На Колокольной горе, у ивы Ванаг толкнул Мартыня в спину.

— Видал, какие чудеса?

Мартынь, да не увидит! На другую гору поднималась невиданно высокая тележка с двумя седоками: возница — тонкий, длинный; огромная голова хозяина казалась поставленным на плечи шаром. Когда лошадь поворачивалась наискосок к солнцу, блестела не только тележка, но и лакированная дуга. Ванага прямо-таки уязвил этот блеск, Мартынь Упит стиснул зубы и не мог промолвить ни слова — очень уж важно ехал Волосач, такой роскоши он все же не ожидал. Взгляд и мысли его метались, искали к чему бы придраться. Но они уже спускались вниз, уже скрылось за горкой великолепие Рийниека, виднелись только спины ездоков и голова лошади. Но всмотревшись хорошенько в эту дугу, можно было заметить, что она движется, что она движется неровно, а вздрагивает и словно подскакивает. Мартынь обернулся, широкое лицо просияло в радостной улыбке.

— На пол-трех! На пол-трех! — показал он рукой вверх и вниз.

Просиял и хозяин Бривиней: лошадь Рийниека хромала, и притом на переднюю ногу, в этом не было никаких сомнений! Именно на это они рассчитывали, и расчет оказался правильным. Что толку в блестящей тележке и глянцевитой дуге, если в оглоблях кляча, и та хромает. Кони господина Бривиня не хромали, Мартынь ехал без кнута, зато с двойными вожжами, чтобы не разнесли… Господин Бривинь перебросил ногу через край саней, выпрямился и гордо задрал бороду.

Ему хорошо задирать, а у Мартыня сердце стучало так, что в ушах звенело. Главная опасность еще впереди: обогнать себя никто из дивайцев добровольно не позволял, какой-нибудь испольщик пли арендатор, перевернув кнут, стегал своего одра кнутовищем, чтобы только не пропустить вперед землевладельца. Однако на ровном месте за эту несчастную клячу Рийниека нельзя поручиться — хоть и хромает, но вышколена на почтовых дорогах, ноги длиннее, чем у большого вороного, на рыси проворнее Машки, а кнут у Букиса новый, с тремя узлами на конце. Но обогнать необходимо, от этого зависит весь успех и все впечатление от выезда на санях.

Ванаг это знал, но не вмешивался. Опасно вмешиваться, когда Мартынь Упит сидит, подавшись вперед всем телом, упершись ногами о передок, натянув вожжи, готовый к молниеносному удару, и горящими глазами следит за дорогой, за всем, что впереди.

Впереди было много чего, в один миг все нужно учесть и взвесить. По обеим сторонам на Почтовую горку взбирались густые ряды пеших богомольцев, по одну сторону шли все три сына Викуля, словно вереница журавлей; по другую — Мартынь из Личей, надвинув на глаза козырек картуза, за ним — три дочери кузнеца с почты, а дальше — сам кузнец Балцер, высокий, согбенный, как крюк для витья пут. Батраки и девушки, женщины с ребятишками, старухи из богадельни — два людских потока. Посередине дороги двигались в гору три подводы; их только что нагнали Букис с Рийниеком на блестящей тележке, которая мерно покачивалась на черных, невиданно высоких рессорах. «А, не свернули, — в гору хромая кляча не вытянет!» На этом строился весь расчет Мартыня. Стук сердца еще сильнее стал отдаваться в ушах. Он быстро свернул под острым углом на Даугавский большак, мимо почтовой кузницы, по каменному мостику через ров. Передняя подвода почти на вершине горы, лошадь рослая, если ее пустят рысью, обогнать будет нелегко: вороные из сил выбились и тянулись пристать к веренице телег, чтобы пойти шагом и передохнуть. Мартынь вгляделся пристальнее: да ведь передний, на рослой лошади, Калвиц из Силагайлей, — этот свинью не подложит.

Вожжи взметнулись, Мартынь гаркнул и стегнул по бокам, где почувствительнее. Вороные привстали на дыбы и рванули мимо, только четыре упряжки промелькнули, возница не успел ничего разглядеть, для него сейчас весь мир сосредоточился в ногах лошадей, в сверкающих, выбивающих искры подковах, в этом гневном храпе и в брызгах пены, которая вылетала из запыленных ноздрей. Клубы пыли окутали пешеходов, мелкий гравий отскакивал им в лицо, — разбрасывая искры, визжа по камням и комьям засохшей глины, сани взлетели на Почтовую горку. Позади прозвучала гневная брань и восторженный смех. Бривиньские ездоки ничего не слыхали. Сами они не видали, но другие потом рассказывали, как Ванаг сидел выпрямившись, подперев рукою бок, словно генерал, а Рийниек выхватил у Букиса кнут и как безумный нахлестывал свою клячу.

Только возле березовой аллеи, у пасторской усадьбы, Мартынь оглянулся. Соперники только что поднялись на горку и больше не старались их нагнать. Победители переглянулись смеющимися глазами — поездка превзошла все ожидания. Мартынь придержал лошадей, чтобы бежали тише. Когда они поравнялись с яблоневым садом усадьбы Сниеджас, на церковной колокольне зазвонил Томас — из аллеи на большак выехал пастор.

Пакля-Берзинь еще издали поспешил навстречу принять вожжи и привязать лошадей к коновязи у корчмы. Мартынь Упит стащил с саней попону и набросил на лошадей: у вороного вокруг хомута бугром сбилась пена, а у Машки дрожали ноги, с пахов беловатыми струйками сбегал пот. Когда возница подошел, чтобы вынуть покрытые пеной удила, она отворотила морду и сердито фыркнула.

Неторопливой рысцой подъехал Калвиц и остановился рядом, его крупные передние зубы блестели из-под висячих белесых усов. Калвициене тоже улыбалась: хозяин их Андра небось всем показал, как ездят дивайские хуторяне. Только чуть спустя подъехал шагом и Букис, Волосач казался совсем-совсем равнодушным: ему спешить некуда, на такой тележке можно посидеть и подольше!

Ванаг размял затекшие ноги. Теперь следовало бы пропустить полштофа пива. Но Тамсааре, проклятый эстонец, никогда не открывал корчмы до богослужения, окно прикрыто ставнями. Они перешли через дорогу и стали подниматься на горку к церкви… Под липами толпились девицы, торопившиеся еще раз заправить под платочки волосы и накусать губы, чтобы покраснее были. Только что подошедшие мужчины рассказывали о сумасбродной поездке господина Бривиня, и все с изумлением и восхищением поглядывали на поднимавшихся в горку хозяина и его старшего батрака. Когда они подошли к церковным дверям, звон внезапно умолк — это был знак, что подъехал пастор, но им обоим показалось, что это в их честь.

Церковь была битком набита — казалось, никому не найдется больше места, особенно тесно на левой, женской половине. Они протиснулись по проходу, где мужчины и женщины стояли вперемежку, до передней скамьи у алтаря. Господин Бривинь редко бывал в церкви, но все знали, что, кроме как на первой скамье, он нигде не сядет. Какой-то старичок проворно вскочил, и так же проворно Мартынь Упит занял освободившееся место, он знал, что остальные потеснятся. Оставить стоять Ванага — невозможная, просто немыслимая вещь.

Спокойно и чинно уселся Мартынь и сразу принялся разглядывать разукрашенную цветами кафедру. В большой толпе Мартынь всегда чувствовал себя неловко, а в особенности сегодня, когда, казалось, все глядели только на него и на его хозяина. Но смущение прошло скоро, он поднял голову и сияющими от гордости глазами поискал кого-то в толпе.

На мгновение где-то на скамье у самого входа показался преподобный Зелтынь — маленький, со слезящимися глазками, с отвисшей нижней губой, — он сидел, преисполненный лютой злобы, и видел вокруг только мерзость и грех. Лиза, должно быть, стояла там же в толпе, но ее Мартынь Упит не заметил. Айзлакстцев, как обычно, было больше, чем дивайцев, — приход назывался айзлакстским, поэтому они посматривали на соседей свысока, как на пришлых, и старались всегда пробраться поближе к кафедре и алтарю. Зато дивайцы считали себя во всех отношениях выше. Ведь любой айзлакстец говорил, смешно растягивая слова, лошадь запрягал так неумело, что дуга ходуном ходила, в мешок насыпал только две пуры ржи, в корчме выпивал на пять копеек, а шумел на рубль. Мартынь Упит окинул айзлакстских рассеянно-презрительным взглядом. Конечно, трудно не заметить Салиниете в ее клетчатом шелковом платке на голове: высокая и худая, она стояла прямо против кафедры, опершись на спинку передней скамьи. Ее девчонка была уже ростом почти с сине-серого бородатого Моисея, который подпирал затылком кафедру и держал в руках исписанные скрижали с заповедями.

Кафедру не видно было из-за цветов и зелени. Вдоль перил алтаря девушки протянули гирлянду из брусничника и белых цветов, а позолоченную раму огромной картины обвили зеленовато-рыжими колосьями. «Снопа три пшеницы извели», — подумал Мартынь Упит. Эта картина была величайшей гордостью Айзлакстской церкви. Ее писала сестра старой помещицы, фрейлина Ремер, такая же старая дева, только еще постарше. Картина получилась хорошая, однако чего-то в ней недоставало, что-то было не так. Однажды случайно забрел сюда из Германии странствующий подмастерье-маляр, у него при себе оказался особый лак; как только покрыли им картину, сразу все люди на ней ожили. Ну прямо живые — сколько на нее ни смотрел Мартынь Упит, все не переставал изумляться. Христос, правда, получился какой-то чудной; не будь это в церкви, можно было бы и посмеяться. Сидит, заломив руку, длинная юбка на нем подпоясана веревкой, волосы до плеч, как у девушек, бородка точь-в-точь как у Бите-Известки. Высокая женщина держит на руках ребенка, а тот, верно, думает, будто Христос поднял руку, чтобы дать ему подзатыльника, поэтому прижался к матери, повернув к молящимся голый задик. Если бы мать не была такой молодой и красивой, можно было бы принять ее за Осиене, одна рука у нее до плеча голая, почти как у бривиньской Лиены, когда она стирает белье. Конечно, Мартынь тайком поглядывал именно на нее, притворяясь, что все время смотрит на Христа.

Учитель Банкин сидел за органом на хорах, над самым входом, и, задрав бородку, сердитыми покрасневшими глазами смотрел поверх молящихся — возможно, на ту же картину. Его помощник Балдав, высокий и плечистый, с гладким лицом и узкими-преузкими глазками, стоя выискивал кого-то на женской половине. Внезапно из-за картины вылез Томсон и вывесил на стене две черные дощечки с номерами псалмов. У него были седые, коротко остриженные волосы и нежное розовое лицо в коричневых веснушках. Держался он так, точно был не в церкви, а в каретнике приходского училища: и выражением лица, и каждым своим движением старался показать — до чего тут все для него привычно и обыденно. Он вынес из-за картины маленькую складную лесенку, взобрался на нее и зажег свечи на двух паникадилах с изогнутыми позолоченными рожками, потом, громко скрипя сапогами, поднялся на хоры раздувать мехи органа. При дневном свете чудесно колыхалось пламя свечей в двух позолоченных паникадилах, и перед картиной в двух высоких жестяных шандалах, а по бокам — в дутых серебряных семисвечниках. Одуряюще пахли цветы в душной, наполненной синеватой дымкой церкви; к их аромату примешивался запах пота и масла, которым мазали головы, а вокруг старшего батрака Бривиней неизвестно с чего сильно воняло дегтем. У пюпитра кафедры пылали темно-красные георгины, присланные бривиньской Лаурой, — в церкви все было проникнуто торжественным и праздничным настроением.

Но вот наверху, над входом, тяжело заскрипела педаль органа — это принялся за дело Томсон. Молящиеся принялись искать по номерам нужный псалом, но шуршания страниц уже не было слышно. Банкин заиграл. Мартынь Упит, вздрогнув, оторвал взгляд от картины и взглянул вверх. Фу ты, черт, что за басы, а между ними пробивался тонкий дискант. Гудело и свистело так, что нельзя было ничего разобрать в этой путанице, только порой дрожь пробегала по спине. Банкин работал и руками и ногами, — прямо удивительно, откуда бралась такая ловкость! Но вот он заиграл тише, проворковал в одном голосе, потом начал снова, теперь уже стало понятно — запели прихожане.

«Хвалите господа, князя величия святого…» Это «святое» — протяжное и низкое — прихожане выводили долго. Банкин и так играл медленно, а они растягивали еще больше, он уже гудел конец стиха, когда прихожане что есть мочи еще тянули «гусли ада проснутся». Нужно было, конечно, петь «да проснутся», по в книгу вкралась ошибка, и уже третье поколение пело «ада», из-за которого весь стих становился бессмысленным, но зато более таинственным и торжественным.

Пастор Харф или, как произносили дивайцы, Арп, вышел из-за картины, в черном сборчатом таларе, с белыми уголками под бороной, высокий, величавый и торжественный. Когда он во весь свой рост показался на кафедре, Банкин сильным толчком заставил смолкнуть орган, и в церкви наступило гробовое молчание. Пока пастор стоял, прижав лоб к пюпитру, рядом с его ушами пылали красные георгины бривиньской Лауры.

Пропитав «Отче наш», Харф поднял свою могучую голову с пышными волосами, пухлым красным лицом и рыжеватой бородкой. На этот раз он выглядел не таким гневным, как обычно, только слегка недовольным и мрачным, как того требовало благолепие богослужения. Окинул прихожан быстрым взглядом знатока. Все — как подобало. Салиниете из айзлакстской волости — на своем обычном месте, ее и встретил прежде всего его взгляд. Старики из богадельни столпились впереди. Витолиене уже комкала в горсти белую тряпицу, чтобы была под рукой, когда начнут капать слезы. Там сидел и хозяин Бривиней из Дивайской волости, — Ванаг поймал устремленный на него взгляд и почувствовал себя неловко. Но пастор уже смотрел на других. «Рийниека ищет», — подумал Ванаг. Во время проповеди он испытывал какое-то беспокойство: кто его знает, Арп иногда никого не щадит, ему все равно — старик из богадельни или первый землевладелец в волости. А теперь он особенно сердит из-за пережитых недавно гонений… Однако на этот раз он был непривычно сдержан: черти, сатана и прочие страсти в начале проповеди мелькали лишь изредка; кулак всего только раз стукнул по кафедре, и то не особенно сильно. Говорил о благословенной жатве, добром урожае, восхвалял того, кто один лишь дал свыше все это богатство. Выходило так, что на земле ничего не делали, только он один вспахал и засеял, сжал и свез в закрома, по меньшей мере был вроде большого старшего батрака — и начинал и кончал. «Да, хорошо, — пришло на ум Мартыню, — кабы в тот день, когда вывозили навоз из бривиньского хлева, подмог как следует и этот четвертый». Но Харф уже несся дальше. Теперь он отчитывал мерзостных маловеров, которые вспоминали дорогу в церковь, только когда вода заливала их дом или когда в засуху блошки пожирали на огороде капусту. Тот, на небеси, лучше знает, когда приказать своему солнцу светить и когда поливать землю своим дождем. Против этого у хозяина Бривиней нашлось основательное возражение. «Тоже знаток, — подумал он, — спросил бы меня, тогда бы не сгнило полстога за садом…»

Только перед самым концом пастор заговорил жестче. Тот, на небеси, в своей безграничной кротости был слишком милостив ко всем, даже к тем, кто заслуживал не милосердия, а карающей лозы. Еще и рожь не обмолотили, а они разъезжают на блестящих тележках, курят дорогие сигары и думают, что царство божие уже у них в кармане. Бес гордыни обуял людские головы, каждый землевладелец хочет сравняться с бароном. «Нет! — здесь Харф еще раз стукнул кулаком по кафедре, теперь уже довольно сильно. — Тот, вездесущий, сумеет каждого посадить на свое место, одного — на мягкие подушки, другого — в навозную телегу…» Что называется, пальцем показал! Ванаг заметил, что многие, очень многие осторожно поворачивают головы и смотрят куда-то в одно место, посреди церкви, некоторые даже прикрыли ладонями рты, а на женской половине носы уткнулись в белые и красные платочки. «Ага! — сердце хозяина Бривиней весело забилось, — так тебе и надо! Посадил на место!» Но тут же сердце замерло, радость потухла: Харф еще громче повысил голос: «…А другие, поднимая пыль до облаков, несутся на горделивых вороных будто на ярмарку в Кокнесе, норовят подъехать к самым жемчужным вратам! Содом и Гоморра! А в банк, может быть, еще весенние проценты не внесены! И ты, тлен и прах, мыслишь вознестись, не имея крыльев? Он — он некогда повелел Илье подняться на небо на огненной колеснице, а у тебя в будущем году, возможно, вырастет на поле один чертополох да молочай…»

Ванаг отлично видел, что теперь все головы поворачиваются в его сторону. Ну, да он не Рийниек, чтобы тереть нос от смущения. Борода Бривиня была задрана, он внимательно следил за тем, как неизвестно откуда залетевший замурзанный воробышек бился о мелкие оконные стекла в свинцовых переплетах, а за окном в ветвях липы подняла несусветную возню целая воробьиная стая. Ему дела нет до того, о чем шумит Арп, вокруг глаз Ванага венчиком собрались морщинки, он тихо и лукаво улыбнулся. И лица дивайцев повернулись в сторону айзлакстцев: разве у них найдутся хуторяне, которые не боятся дерзить в лицо самому пастору?

Хозяин Бривиней гордо улыбается и тогда, когда Харф уже перешел на другие темы, очень отдаленно связанные с жатвой и пожинками. Корень и причина всего зла, язва — в гордыне и роскоши, и она распространяется все дальше и дальше. И это дело рук дьявола, нельзя не упоминать об этом как можно чаще. Землевладельцы стараются походить на помещиков, сыновей посылают учиться в городские училища, хотят вырастить их господами и всячески развращают. Для батраков лапти и постолы кажутся чересчур простой обувью, теперь они хотят обуться в сапоги со скрипом. Хозяйки повязываются шелковыми платками, батрачки разгуливают в белых кофточках, прикалывают цветы на грудь. Но все это до поры до времени, только до поры до времени: приближается день Страшного суда, подобный западне, — вот он уже у дверей. Серу и дым извергают адские котлы!

У богаделки Витолиене тряпица давно уже намокла, хотя на ней не было ни одного из бесовских украшений, о которых упоминал пастор. А в углу, у дверей, Лиена Берзинь старалась спрятаться позади двух толстух из Айзлакстской волости, — ей казалось, что Арп своими страшными глазами ищет именно ее. Лиена сознавала, что она-то и есть та подлинная великая грешница — на ней старый шелковый платок Лауры, потом — ситцевая кофточка, правда с синими крапинками, но такими мелкими, что издали может показаться белой. Да, было у нее и самое большое прегрешение — три поздних василька на груди. Она придвинулась ближе к женщинам и, подняв дрожащую руку, сорвала и скомкала цветы.

Проповедь окончилась. Пастор огласил брачущихся и помянул умерших, за которых пропели по одному — по два стиха. Потом он прочел молитву, и прихожане спели об облегчении участи тяжелобольной хозяйки одного хутора, которая ждала и не могла дождаться своего смертного часа. Потом оповестил, что владелец дивайского имения покупает дубовые желуди по три рубля за пуру, но собирать их нужно только после первого октября. В айзлакстских Даудзешанах на будущей неделе в пятницу состоятся торги — будут продаваться лошади, три коровы и разная хозяйственная утварь; подробно об этом после богослужения оповестит возле церкви учитель господин Болдав.

Самое главное пастор приберег к концу. У одной девицы в Айзлакстской волости родился младенец, и она хотела принести его к святому крещению… Обрушьтесь, стены и камни!.. Красный, словно кирпич, он стукнул обоими кулаками по кафедре, как будто действительно разбивал камни, даже Библия подпрыгнула на пюпитре. Даже у пожилых хозяек, которые дома сами не стеснялись в выражениях, теперь пылали уши, слыша то, что извергали уста разгневанного пастора.

Когда он сошел с кафедры и молящиеся кончили петь, Банкин все еще продолжал играть на органе. Мужчины принялись шарить по карманам жилетов, женщины доставали копейки, завязанные в уголки платочков, — начался сбор в пользу вдов и сирот усопших пастырей. Из-за картины, которая прикрывала дверь в ризницу, вышли оба церковных старосты, Калнасмелтен и Берз — один от дивайцев, другой от айзлакстцев. Они держали длинные палки с мешочками на концах. Берз собирал на женской половине, Калнасмелтен — на мужской. Они тянулись что есть сил, чтобы достать из среднего прохода до стены. Руки сами двигались навстречу, только некоторые вольнодумцы и бунтари делали вид, что не замечают проплывавшего перед носом бархатного мешочка. К мешочку привязан маленький колокольчик, и, приближаясь, он звонил, как комар в темной комнате. И вдруг колокольчик гневно и настойчиво задребезжал на мужской половине, остановившись на одном месте. Понятное дело, Мартынь из Личей опять заснул во время проповеди, теперь от этого звона он проснулся и, испуганно моргая, полез в карман жилета, но уже после того, как мешочек отдалился. Мужчины попрятали волосатые головы и лысые лбы за спинки скамей, а женщины зафыркали.

Хозяин Бривиней и старший батрак все еще переживали впечатление от поездки. По выходе из церкви они не остались в толпе, а сразу, не глядя по сторонам, спустились с горки. Впереди ковылял преподобный Зелтынь со своей Лизой. Мартынь Упит прошел мимо, будто ему до них и дела не было. У тележки Рийниека собралась целая толпа. Букис, откинувшись назад объяснял, сколько стоили отдельные части и сколько раз Смилга покрывал лаком, пока добился такого блеска. Теперь тележка совсем потемнела от пыли, по стоило только провести пальцем, сразу же появлялась блестящая полоска. Стояло несколько человек и у саней Бривиня, одни посмеиваясь, другие пожимая плечами. На обратном пути уже не надо было состязаться, хорошую шутку дважды повторять не следует, да и лошади стояли, понурив голову. Теперь у Тамсааре окно было открыто, зашли в корчму.

Когда хозяин и старший батрак возвращались, дорога была свободна, — они нарочно задержались в корчме подольше, хотя там, кроме них, никого не было. Сам корчмарь, с распухшей, подвязанной платком щекой, прошел через комнату, даже не взглянув на гостей. Анныня Тамсааре, окончившая немецкую женскую школу в Клидзине, заносчивая и подвижная, как сорока, поставила пиво, а сама исчезла, не сказав ни слова…

Усталые лошади шли шажком не поднимая голов. За аллеей пасторской усадьбы оба седока сошли с саней — полозья прямо визжали, врезаясь в гравий, бог знает, уцелели ли железные подреза. Мартынь Упит тщетно пытался завязать разговор, Бривинь приумолк и стал сумрачным: возможно, проборка Арпа все-таки задела его.

В корчме у Рауды тоже долго мешкать не пришлось. Там гуляли только Эдуард, сын заики Берзиня, и маленький Рейнъянкинь, оба навеселе, готовые вцепиться в глаза, они, как всегда, не выказали никакого почтения к первому землевладельцу и его знаменитому батраку. Когда парни во весь голос заговорили о хозяйских дочерях, которые не умеют даже пары перчаток связать и ждут, когда матери зашнуруют им ботинки, Бривинь и Мартынь поспешили уйти. Теперь Ванаг вовсе помрачнел и уже издали вглядывался, не видать ли у переезда Кугениека — хотелось сказать ему крепкое словечко, пусть делает что положено и не суется под ноги проезжим. Но шлагбаум был поднят, и сторож не показывался, lie вылезли из своей землянки и братья Лупаты. Возле куч строительного материала, где сооружалась лавка Рийниека, тоже никто не околачивался. На козлах лежало распиленное бревно, совсем потемневшее и потрескавшееся от солнца. Мартынь Упит попытался было поподробнее рассказать, что поговаривали люди: ожидаемые деньги за Песчаные холмы Рийниек все еще не получил, заплатить русским рабочим в субботу было нечем, те собрали свои пожитки и уехали в Латгалию, — как бы до суда дело не дошло. Но Ванаг слушал его рассеянно, и Мартынь умолк, потом крикнул на лошадей, которые даже шагом не желали тащить пустые сани.

Надо думать, это выглядело довольно смешно, когда двое дюжих мужчин в летнюю пору сопровождали по большаку пустые сани, а кони, покрытые клочьями запекшейся пены, шли понурив головы. По счастью, день был воскресный, и на дороге и в хуторах, мимо которых они проезжали, только изредка показывались люди.

Мартынь Упит стал распрягать лошадей прямо у риги. Хозяин Бривиней скрылся в своей комнате и не появлялся весь вечер, да и в понедельник до самого обеда. Но он прятался понапрасну. Слухи о его поездке на санях в то же воскресенье разнеслись по всей волости. Это было событие, о котором и хуторяне будущих поколений будут с гордостью рассказывать своим детям.

4

Все обошлось хорошо. Мальчик родился тщедушный, с ужасно тоненькими пальчиками, но не особенно крикливый. Римшиене уверяла, что выживет и будет расти, как жеребенок. За последние два года ни один принятый ею ребенок не помер, и у жены Бите-Известки остался бы жив, если бы она, дуреха, не начала с третьей недели совать ему жвачку из черного хлеба и капусты, — этого и телячье брюхо не выдержит. До шести недель — крендель, размоченный в молоке или разжеванный с кусочком сахара, — вот это подходящая еда для такого парня. Конечно, лучше всего кормить грудью, но это могли позволить себе только хозяйки хуторов, у испольщиц и арендаторш молока не хватало.

Осиене не могла спокойно улежать в постели. Пары вспаханы, лен Осис кончил очесывать и намочил, но юрьевский ячмень на острове все еще стоит — ведь везде один, много ли наработает мужик одноручной! На четвертый день Осиене поднялась и приставила к зыбке Тале, а для верности слегка отшлепала ее: «Не вздумай оставить ребенка и бежать во двор, не то шкуру спущу!» Спеленала свивальником до того туго, что у мальчонки выкатились глазки и захрустели косточки, но так и требуется, — сколько раз Римшиене предупреждала, что если слабо пеленать, ноги кривые будут.

Голова кружилась, перед глазами плыли желтые и красные круги, ноги подкашивались, а на Спилве она чуть не упала, споткнувшись о раскиданные бревна, — будь они прокляты! Это от долгого лежания в душной комнате, свежий воздух будет только на пользу. Ячмень вырос невысокий, приходилось шаркать косой прямо по земле; дело не шло, хотя Осиене косила стиснув зубы и сама стыдилась плохой работы. Но когда добралась до половины второго прокоса, у нее внезапно подломились ноги — повалилась на сноп и не могла подняться даже с помощью подбежавшего Осиса. Нет уж, не косарь она, это и малый ребенок увидит, Осис повел ее домой, — он впервые в жизни так сильно рассердился, что всю дорогу ворчал, чего с ним не бывало даже в самые трудные минуты. «Сморчки какие-то пошли, а не жены, хоть в Клидзиньский лазарет отвози или в здешнюю богадельню. Разве так чего-нибудь добьешься? Одно разорение…» Голова Осиене бессильно качалась из стороны в сторону, она не говорила ни слова, чувствуя себя глубоко и непростительно виноватой.

Андр побежал за Римшиене, но и та помогла мало. Попарила в бадье березовым веником, положила на живот припарку и наказала не вставать до полнолуния. Узнав об этом, пришла бабушка карлсонских Заренов с полной бутылкой бурого зелья, велела пить натощак по три ложки. Эти-то болезни она знает, у юнкурцев все роженицы, еще перед тем как лечь, просили у нее это снадобье. Но дивайки — гордячки, знают одну Римшиене, а эта вертихвостка сама толком ничего не понимает… Когда бабушка Заренов наконец ушла, Осиене захотелось схватить бутылку и запустить в стенку, — так невыносимо болела голова.

За ту неделю, что она пролежала, многие приходили поздравить с новорожденным. Первой явилась хозяйка — она зарезала курицу и напекла гречневых лепешек и почти полчаса просидела у кровати за ласковой беседой. За блюдом жаркого Тале передралась с малышами и так разозлила роженицу, что ребенок, пососав грудь, орал до самого вечера. А вечером зашел хозяин с двумя стаканами грога, пришлось глотнуть и самой Осиене, так что приятно закружилась голова и стало клонить ко сну. Ванаг с Осисом медленно пили и разговаривали так рассудительно, что приятно было слушать, хотя она уже давно не благоволила к хозяевам. А когда Бривинь туманно намекнул, что не мешало бы построить на острове домик и сдать в аренду, у нее стали гореть уши и замерло сердце.

Приехала сестра из Силагайлей. Сам Калвиц тоже собирался, да Светямур в Кепинях как раз сегодня гнул для него колесные ободья, надо было ему помочь. Калвициене заколола поросенка и привезла большую миску студня. Лепешки были из ячменной муки, но у Калвициене они получились мягкие, как пух, — по крайней мере так уверяла Осиене.

В пятницу вечером из Ритеров прибежала жена Головастого Лапсы. Осиене даже удивилась; когда-то они вместе готовились к конфирмации, но на родины друг к другу не приходили ни разу. Лапса иногда пробирался в Айзлакстский лес поохотиться, поэтому она принесла зажаренную с луком заднюю ножку дикой козы и каравайчик кисло-сладкого хлеба.

Оказалось, что обеим есть о чем поговорить. Торопливо, сгорая от любопытства, Лапсиене спросила, правда ли, что Иоргис Ванаг из Леяссмелтенов собирается свататься к бривиньской Лауре? К этому она возвращалась еще раза три, но Осиене толком ничего не знала. На поминках старого Бривиня ей показалось, будто ветер дует с этой стороны, но этого быть не могло: бривиньские и леяссмелтенские Ванаги близкая родня, чуть не двоюродные братья. Но по сведениям Лапсиене, они были сыновья не родных, а сводных братьев, так что Арп беспрекословно обвенчал бы Иоргиса и Лауру, если бы все остальное было как полагается. Нет, нет, и про это Осиене ничего не могла сказать, — ведь эти палейки такие скрытные, слова от них не добьешься. Так Лапсиене и не узнала самого главного, но она была из тех, у кого язык не знает отдыха. Говорили о полевых работах, о том, что собираются ткать будущей зимой. Ну конечно и мужей не забыли. Лапсиене, можно сказать, почти довольна своим Лапсой. Целых шесть недель в корчму не заглядывал; с тех пор как подрался с сыном заики Берзиня, скандалов больше не было. Раз как-то поругался с хозяином, хотел было ударить черенком вил, но старик отскочил в сторону, и все кончилось по-доброму. Только вот каждое воскресенье с ружьем шатается, прямо страшно, как бы не поймали, одна надежда на ноги, — смолоду-то бегал быстро. Осиене нельзя пожаловаться на своего Осиса, хоть насильно придумывай, что сказать, а сказать надо, хотя бы из приличия, если гостья о своем муже так чистосердечно рассказывает. Всем был Осис хорош, да курит этот мерзкий табак, так что дыханье спирает, — ведь чистые деньги прокуривает. Еще вот — смирный, как овца; хозяин на работе загонял, как последнего дурачка. А чтобы детей проучить — этого ни-ни, пока не хворала, до того распустились, что никакого терпения нет. Тут Лапсиене перебила ее: а ее Лапса уж очень — какое полено ни подвернется, тем и огреет; иной раз даже страх берет, как бы не искалечил. Да ведь с их Жаном иначе и нельзя, словно нечистый в него вселился. Как на грех лес тут же рядом, весной с деревьев не слезал, все штаны изодрал, чинить не успеваешь. Да вот на прошлой неделе — ох! словами и не перескажешь!.. У Озолиней на меже стоит заброшенный домишко, там прежде жил сумасшедший Лаускис. И занес же сатана туда мальчишку, неизвестно чего он там искал, по только влез в печку и разобрал до самого основания — все кирпичи, хорошенько сложил, как заправский печник. Совсем бы засек его Лапса, да как, черта, поймаешь — убежал в лес и там дотемна, до самой ночи просидел, ведь и выпороть такого не посмеешь: как бы не натворил чего; хоть тресни от злости — легче не будет.

С коровой — ничего, здорова, а какое это здоровье, когда будущую зиму почти без молока сидеть придется, — призадумаешься, как тут вытянуть на сухомятке… Здесь Лапсиене спохватилась — совсем стемнело, а дома та же бедная корова еще не подоена, а идти надо мимо озолиньского домика, там, говорят, является привидение старого Лаускиса. Поспешно прощаясь, она успела еще спросить, как дела у Мартыня Упита, выйдет у него что-нибудь с Лизой Зелтынь или нет? Осиене махнула рукой: пока трудно сказать. Ведь он такой разиня, такой балбес, его на аркане тащить надо, кочергой подгонять. Сколько раз подбивал его Осис: сходи ты, сходи хоть раз в Ранданы, преподобный Зелтынь сам тебе Лизу не притащит. Да и сама Осиене уговаривала, но он только на язык горазд, а смелости столько, что кошка на хвосте унесет. Уже у двери Лапсиене вспомнила сына Бривиня, «штудента». Лея, у которого он на квартире стоит, прямо страсти рассказывает. Правда ли, будто его из училища выгнали и отец берет его домой, за плуг поставит? Но Осиене уже отвернулась к стене и ничего не слыхала, так что Лапсиене пришлось уйти, не получив ответа и на этот важный вопрос…

Горячие припарки Римшиене и зелье бабушки Заренов все-таки помогли, Осиене встала и снова принялась за работу. Голова у нее еще кружилась и ноги быстро уставали, но это должно скоро пройти. Хуже всего то, что сама согнулась, на спине вроде как горб стал расти, руки высоко поднять не могла. Но Осис один никак не мог управиться, обмолотить катком малую толику ржи — это еще куда ни шло, но убрать солому и сложить остальную рожь в овин — на это обязательно нужен помощник. Хозяину самому надо молотить, и если в перерыв он пускал в овин испольщика, то поторапливайся, чтобы до завтрака опростать колосники для хозяйского хлеба. Когда окончили молотьбу, Осис остался дома просеивать мякину и веять зерно, а Осиене косила на острове ранний овес. Картофельная ботва стала желтеть, в сырую погоду на нее напала ржавчина; теперь скоро Марин день — пора копать картофель.

Осис до тех пор не давал покоя Мартыню, пока тот, собравшись с духом, не отправился в одно из воскресений в Ранданы. Да что он, мальчишка, что ли, испугался преподобного Зелтыня? Даже сапоги надел и еще с вечера хорошенько смазал их. Осис наточил ему бритву, чтобы почище сбрил бороду; Осиене дала белый платочек на шею. Хозяин собирался после завтрака в Клидзиню — Матисон известил, чтобы приехал посмотреть новую веялку. Мартынь попросил у хозяина рубль, хотел отнести Лизе.

Смелости-то у него довольно, — по крайней мере так он сам внушал себе. Гордо, решительным шагом он спустился с горки, прошел через мост и по большаку повернул к Стекольному заводу. У корчмы Виксны сидели на крылечке два стеклодува и, стуча деревянными башмаками, спорили между собой. Мартынь не говорил по-немецки и все же ясно понял, что накануне вечером один из них выпил на счет другого, и угощавший требовал от приятеля на опохмелье. Увидев прохожего, они разом помирились, один даже вскочил, потом оба стали манить руками, зазывая.

— Что такое, хозяин! Заходи, нога отдыхай!

Мартынь только отмахнулся.

— Деньги нет, нет деньги!

И прибавил шагу, не слушая, какие ругательства посылали они ему вслед.

В этой самой широкой части долины Лемешгальское урочище тянулось версты на три. Большой лес синел вдоль дивайской границы. За корчмой Виксны большак шел по болотистому кочкарнику, поросшему мелкими замшелыми елочками, багульником и голубикой. Когда начался густой березовый молодняк, Мартынь вырезал увесистую дубинку — у лесника Мелнбарда было два злющих пса, и редкому вознице удавалось отстоять коня, чтобы не искусали морду. Рига Мелнбарда стояла по Другую сторону большака, там тоже сушили рожь, окошко было открыто и из него вырывались белые клубы пара. Под навесом два старика лениво кололи отменно сухие ясеневые дрова, — это были пришлые, из айзлакстцев, и Мартынь отвернулся, будто всматриваясь, не выбежали ли со двора собаки. Собак на этот раз не было; близ дома, в цветнике лесниковых дочерей, красовался невиданно высокий, с ель, георгин, весь в темно-красных цветах. Когда за Лемешгале опять началась земля Дивайской волости и нужно было свернуть от Межамиетанов к Ранданам, Мартынь Упит вдруг спохватился, что идет слишком медленно, еле шагает, и сердито тряхнул головой. Черт бы его взял! Разве он мальчишка, чтобы бояться этого хрыча, старика Зелтыня?

Однако последние две версты до Рандан показались длинными и трудными. Только пройдя мостик через Браслу, Мартынь увидел хуторок зиверсовских лесорубов, до него оставалась всего сотня шагов. Он стоял в чаще леса, среди огромных ясеней. Это был самый отдаленный угол волости. Отсюда до ближайшего хутора Межамиетанов больше версты через большой еловый лес и болото. Постройки здесь обветшавшие, длинные и будто приплюснутые к земле, под замшелыми соломенными крышами. Жилой дом о пяти окнах и двух трубах, крыльцо клети с невиданными резными столбиками; пять дверей, когда-то выкрашенных коричневой краской, теперь все в полосках. Лес вокруг шумел как-то странно, неуютно, с непривычки прямо жутко становилось.

Зелтынь сидел у поленницы и читал Библию. Сам примостился на одной колоде, а на другой, застланной полотенцем, лежала книга. Кругом чисто убрано, даже метлой выметено; дрова в поленнице выложены одно к другому, как по счету. Благочестивый Зелтынь был маленький, тщедушный и сердитый; лапти на ногах старые, но тщательно починенные, онучи отстиранные добела; рубаха тоже чистая, — насколько чисто удавалось Лизе, не щадя рук, отстирать без мыла, в одном щелоке. Редкие седые волосы гладко расчесаны на две стороны, с пробором посредине, большие роговые очки только с помощью бечевки держались на носу, напоминавшем куриный клюв. Гладкое сухое личико — жена обработала как только умела ножницами для стрижки овец: пользоваться бритвой Зелтынь не мог по слабости зрения. Нижняя челюсть у него выдавалась вперед; время от времени он сердито прикусывал мелкими зубами верхнюю губу и посасывал ее; поэтому или еще по какой причине она была гораздо тоньше нижней.

Читал он громко, резко отчеканивая слова, словно кидал камни во все пять окон дома. Мартынь Упит плохо разбирался в Библии, понял одно — Зелтынь читал книгу какого-нибудь разгневанного пророка: проклятия, напоминания о карах и адском пламени так и сыпались одно за другим. Вероятно, он слышал, как Мартынь покашливал и шаркал по траве тяжелыми сапогами, а возможно, и видел его, но головы не поднял, хотел дочитать страницу до конца. Дочитал ли, нет ли, но вдруг он вскочил, схватил прислоненную к колоде ясеневую палку и запустил в соседскую курицу, которая пробралась к поленнице выкупаться в опилках.

— Кыш, проклятая! Спасения нет от этих дьяволов, все кругом разрыли, хоть с палкой стой у огорода, и то не укараулишь.

Каждое слово он точно ногтями выдирал из себя. Снял очки и серыми слезящимися глазками посмотрел на подошедшего. Мартынь Упит поздоровался еще раз, и только тогда Зелтынь узнал его.

— Откуда ты взялся? — спросил он, будто заподозрив недоброе. — Никогда не приходил, а тут вдруг пожаловал?

Мартынь растерялся — к такой встрече он не подготовился. Мысли его заметались в разные стороны в поисках ответа. Нужно было сходить в Межамиетаны, а по дороге вот завернул сюда, решил поглядеть, как живут лесорубы в этой глуши.

Зелтынь зыркнул на большую кучу хвороста и разного хлама, сваленного возле соседской поленницы.

— Как свиньи живут, как скоты. Видишь, даже ради праздника не желают подмести и прибрать, чтобы богу глаза не кололо.

Сказал он это таким тоном, что Мартынь Упит невольно оглянулся: а вправду не явился ли сюда бог, не стоит ли где-нибудь за дровами? Преподобный Зелтынь поднялся, вложил очки в Библию, завернул ее в полотенце и благоговейно подержал в руке. Потом поднял свою палку с вырезанными по зеленой коре крестиками и зарубками.

— Пойдем в клеть, посмотришь, как живу, — пригласил он и бойкими шажками засеменил вперед.

Его клеть, вторую от края, сразу можно было узнать по нарисованной на двери мелом звезде — в знак какого-то заклятья. Различными крестиками, кружками и метками изрезаны были и порог и столбик крыльца.

— От колдовства, от чар и от всякой нечисти, — объяснил Зелтынь, заметив, что гость глупо уставился на все эти диковинки. — Иначе спасения нет, в этой глуши кишмя кишит всякая чертовщина. Намедни перебежала крыльцо большая, красная, как медь, ящерица. Тьфу ты, нечистый дух!

Мартынь хотел было сказать, что раз опушка так близко, понятно, откуда ящерица, и какой же она нечистый дух, — ведь и в Бривинях ящерицы часто бегают на солнышке по камням. Но, взглянув на зловещий клюв старика, счел за лучшее смолчать.

Клеть была заставлена до потолка. Старик поднял покатую крышку ларя, в сусеках которого были мука, крупа и чистый серый горох. В закромах и в туго набитых мешках еще с прошлого года хранились рожь, ячмень и овес. К потолочной балке были подвешены кусков десять копченого мяса. Один кусок уже начали, Зелтынь повернул его и заворчал — должно быть, слишком много отрезали. Рядом с мясом на желтом еловом колышке висела пара сапог, связанных продернутым в ушки лыком. Вся волость знала, что эти сапоги хранились еще со времен женитьбы Зелтыня; идя в церковь, он нес их все так же связанными, перебросив через плечо, и надевал, только сойдя с горки. Множество связок желтого лыка, пучки тмина и различных сухих трав висели по стенам, в пустом закроме — целая куча метел и связка можжевеловых кнутовищ — несколько лет тому назад он нарезал их в саласпилсских песках, когда ехал из Риги. Огромная лубяная корзина с шерстью с наглухо закрытой крышкой, на ней белые жгуты чесаного льна. Белые ушаты с деревянными обручами, бадьи и лари, кадки, долбленные из черной дуплистой ольхи. Все сделано своими руками, обработано разными напильниками, долотами, но топорно и неуклюже, не то из-за слабости зрения, не то от недостатка сноровки.

На толстой колоде стоял довольно большой жбан с наглухо закрытой крышкой. Зелтынь взял кувшин и, вынув затычку, нацедил пенящейся искристой жидкости желтоватого цвета, напился сам и подал гостю:

— Пей, хорош!

Перебродивший березовый сок был сладковатый, с привкусом солода и лесной черной смородины. Мартынь отведал и крякнул — крепкий напиток щекотал горло и ударял в нос. Похвалил, сказал, что такого вкусного еще никогда не пил.

На лице преподобного Зелтыня промелькнуло некое подобие улыбки.

— От берез на болоте такого не получишь, я подсачиваю на барсучьей горке, где плакучие березы растут. Далеко ходить, зато уж сок что вино.

Он поднял крышку жбана и посмотрел. Плававшая поверху смесь из овса, мякины, зернышек черной смородины и малины превратилась в зеленую корку. Старик засопел и процедил сквозь зубы.

— Этот сатана Ян опять лазил, целый штоф зараз вылакал.

Он запер клеть искусно вырезанной, украшенной зарубками, затычкой. Загородка для свиней сделана из старых, двадцатилетней давности бревен, которые Зелтынь перевозил каждый раз, как переселялся с места на место. Здесь огромный боров с отвислыми ушами, пыхтя и сердито хрюкая, смотрел маленькими глазками на чужого.

— Ну как такого есть? Прямо грех! — рассуждал Зелтынь. — С одной мокрицы и капусты такого сала не будет… Я знаю, это Лиза крадет у меня для него муку… Придется продать, хватит нам и прошлогоднего окорока.

Когда снова вышли во двор, из дома показалась Лиза, тонкая и стройная, в ярко-желтой кофте, с белыми босыми ногами, Заметив гостя, она пугливо метнулась обратно. «Как козуля», — подумал Мартынь Упит. Сердце у него забилось сильней, когда он подошел к двери.

В комнате Лиза попыталась спрятаться за спину матери, хотя была на целую голову выше. Маленькая старушка с улыбающимися добрыми-добрыми глазами, подавая руку, внимательно посмотрела на гостя и кивнула головой, — кажется, осталась довольна.

К обеду подали тушеную капусту и жареную свинину, в миске полно жира. Мартынь Упит вытащил четвертинку водки, святоша Зелтынь живо схватил бутылку и поглядел на свет — проверил, не отпито ли, и поставил в шкафчик.

— Это мне для глаз, — сказал он. — Если вдуть в глаза толченого сахару и прополоскать водкой, сразу туман пропадает.

Он вынул из того же шкафчика полкаравая хлеба и отрезал каждому по ломтю — старухе и Лизе совсем тоненькие, себе и гостю вдвое толще. Женщины ели так боязливо, словно старик следил за каждым проглоченным куском. Мартыню тоже не хотелось есть, хотя хлеб был хорошо пропеченный и вкусный.

За столом говорил один Зелтынь. Разъяснял то, что вычитал сегодня из Библии. Как топором отсекал слова, не ожидая возражений. Близок день Страшного суда, все знамения на земле и небе свидетельствуют об этом! Месяц прошлой ночью опрокинулся совсем вверх ногами, из гнезда над дверью дома выпал одноногий птенец ласточки, в Палейском лесу дурочка Анна Окень драла лыко и выла по-собачьему. Он подкрадывается, этот день, как тать, стережет, как западня; обжоры, пьяницы и все алчные опомнятся, да поздно, когда на шею уже будет накинута петля, и они запутаются в сетях. А праведники возрадуются. Начнется пир и ликование, как на богатой свадьбе. Когда Карклиене будет гореть в адском огне и молить о капле воды, чтобы смочить язык, праведник пройдет мимо и скажет: это тебе, Карклиене, за то, что твои куры у соседей в огороде копались, а мальчишки насмехались над святым, божьим словом.

Мартынь Упит слушал с изумлением и даже с легким волнением. О преподобном Зелтыне говорили много, но он впервые видел его так близко и слушал его проповеди. Действительно, у него получалось еще лучше, чем у Арпа. Пастор больше говорил вообще: мир, люди, приход — это он поминал чаще всего. Его бог — какой-то невидимый гневный судья, повелевающий громом и молнией, по обитает он где-то за облаками — черт его знает где. А у Зелтыня это был сердитый и мстительный старик, который бродил здесь же по берегам Браслы, вылавливал грешников, как притаившихся щурят, и бросал в свой мешок. Первой туда попала Карклиене с ее мальчишками и курами…

В маленьком злом лице Зелтыня со слезящимися глазами и длинным, неровно выстриженным, подбородком было столько ярой ненависти, что Мартынь с трудом сдерживал улыбку. А сдержаться было необходимо, потому что, проклиная пьяниц, старик сверкнул глазами в сторону Мартыня. Есть совсем не хотелось, капуста казалась слишком кислой, мясо было непрожаренное, чтобы меньше ели. Старуха и Лиза положили ложки и сидели съежившись, словно в ожидании побоев. Как могли они все это терпеть изо дня в день? Тут один раз пообедать вместе — и то с ума сойдешь.

Как только поднялись из-за стола, Мартынь собрался домой. Лиза, непонятно как очутившаяся вдруг за дверями, быстро пошла вместе с ним мимо дома, — жены лесорубов, наверно, смотрели в окна. «Ну говори же! Скажи ей хоть что-нибудь, ведь дальше моста она не пойдет!» — понукал себя Мартынь, но язык словно прилип к гортани. От Лизы разговора не дождешься, она надвинула платочек на свое миловидное личико так, что виднелся один только носик. Мартынь нащупал в кармане бумажный рубль — нужно вытащить и отдать ей, но как это сделать, не сказав ни слова?

На мосту через Браслу они остановились на минутку и повернулись друг к другу боком, подыскивая и не находя что сказать. Навстречу им из канавы вдруг выскочил на дорогу Карклис с недоуздком в руке — очевидно, отводил лошадей на пастбище. Теперь нечего было и думать о разговоре.

— Ну, мне надо идти, — буркнул Мартынь.

— Да. Ну, ты иди! — отозвалась Лиза.

Руки их слегка прикоснулись, и Лиза припустилась домой, словно испугалась, как бы у нее на плите похлебка не убежала. Мартыню Упиту стало бесконечно грустно, — и оттого, что Лиза так быстро убежала, и оттого, что он не сказал ей ни одного нужного слова.

Карклис ласково улыбнулся ему.

— Ну, поговорили? — спросил он, прищурив умные глаза. Крепкие белые зубы сверкали у него из-под рыжих усов.

— Да, — буркнул Мартынь, глядя в сторону.

— Ну, много, кажется, не наговорили, — посмеялся Карклис. — Ты в таких делах еще изрядный рохля, а ей все приходится оглядываться, нет ли отца поблизости.

Мартынь Упит повернулся к нему лицом — Карклис говорил так искренне и простодушно, что ему можно было довериться:

— Этот преподобный Зелтынь — сущий… сущий палач! Мне кажется, он их до одурения доведет.

Карклис покачал головой.

— Мать — смирная овечка, ни у нее языка, как у прочих женщин, ни злости. А Лиза?.. Ух, ты бы поглядел на нее, когда старика нет дома и она подойдет к другим женщинам. Язык как рубанок, — где проведет, там гладко станет. И ни одного зряшного слова, говорит только то, что надо. На поле или дома — золото. Ну, тебе ее расхваливать нечего, ты сам видишь.

Карклис нахваливал ее искренне — он говорил от чистого сердца, и Мартыню было так приятно это слышать.

— Я вижу. Но как быть, как обойти этого старого злыдня?

— С ним трудно… Знай свое мелет: черти, сатана, ад. Ну, мы-то привыкли, здесь его слушают все равно что куриное кудахтанье. Иначе — прямо невозможно: что ни слово, то бог, а ворует, как цыганка. У него на чердаке полно досок, двадцать лет их перевозит с места на место. Сразу пронюхает, где в лесу ясень или вяз получше, — и тут как тут с топором. Прямо досада — набредет на порубку лесник, всех нас считает ворами. На лугу чужую копну перетащит на свою делянку, на поле — сноп ржи к своей бабке. Этой весной хотели мы, все соседи, пойти к леснику и сказать: дескать, с таким чертом жить нет возможности, если он останется, мы уйдем. Но тут все жены стеной встали: ради старой Ильзы, ради Лизы — не надо. Пусть его изрыгает свои проклятия, от этого живот не разболится. Если что и стащит, никого не разорит. Так и не пошли.

— Хорошо, что не пошли.

— Конечно, хорошо. И верно, никто еще не разорился, да и не разорится. И хоть бы прибыток какой ему был от воровства! Посмотри только, разве это конь…

На выкошенном болоте, среди редкой черной ольхи, паслись пять лошадей ранданских лесорубов. Хотя и остальных четырех нельзя было назвать рысаками, но чалый преподобного Зелтыня казался среди них жеребенком-однолетком. Выгнув горб, он грыз прямо с корнями все, что попадалось, точно на лугу не хватало хорошей травы. Прижав уши, норовил лягнуть каждого, кто к нему приближался, да и лягнул бы, если бы порезвее был.

— Погляди-ка на эту вошь, разве не вылитый преподобный Зелтынь? — усмехнулся Карклис. — Летом еще туда-сюда, на лугу пасется, а зимой все ясли обгрызает. Сено с позапрошлого года гниет над хлевом, а хозяин не кормит, сам впроголодь живет и скотину морит. Дров накладывает на воз столько же, сколько и мы. Потом возьмет слегу и лупит лошадь — глядеть страшно. Сколько раз я, бывало, схвачу его за ворот и трясу: вот как ты, говорю, ангелов призываешь и бесов изгоняешь! Вот стукну об пень, сразу увидишь, как адский огонь высекают. Станешь отходить, а эта вошь цоп зубами за рукав, — сердится, что вмешиваются в хозяйские дела. Пойди заступись в другой раз за такого.

Оба весело рассмеялись. Карклис умел рассказывать так правдиво и просто, что послушать приятно. Но вдруг он стал серьезным.

— А приданого ты от него не жди, он, может, и хотел бы дать, да нечего. Старую пятилетнюю корову, ну да еще, может, овцу Лиза получит. Думаешь, в сундуке у нее добра много? Ткачиха первостатейная, да отец льна-то не дает, связки льна так и валяются в клети, пока мыши не сгрызут. Поглядел бы ты — рубаха на ней посконная, словно из мешковины, моя жена из такой и подола к своей рубахе не захочет пришить.

Мартынь Упит стоял задумчивый, даже печальный. Карклис знал все до таких мелочей, какие ему самому и в голову не приходили. Но Карклис ударил его по плечу и неизвестно для чего потащил на другую сторону дороги.

— Все это пустяки, вам обоим от этого старого скопидома ничего не надо. Ты… кто же тебя не знает. Только больно прихвастнуть любишь да чересчур для хозяев стараешься. А насчет Лизы не бойся, на полдюжины юбок себе всегда заработает, и у тебя свои сапоги будут… Барчу в Крастах женатый батрак требуется, свадьбу там сыграете, сразу после Юрьева дня, только Бривиню пока ни гугу, иначе тебе житья не будет.

— Я знаю, — раздумчиво ответил Мартынь Упит. — А не сказать никак нельзя. Вот ведь наказанье!

Карклису, очевидно, казалось, что об этом и толковать не стоит, — он прямо-таки растроганно начал рисовать их будущее.

— Что за житье у вас будет! Годик-два поживете в Крастах, а потом начнете сами хозяйничать. За это я ручаюсь! Лошадь тебе подыщет Рутка, корову возьмешь у Вулпа или у какого-нибудь хозяина побогаче, который может обождать с деньгами. У Осисова шурина Калвица — две телеги, старую он за милую душу уступит. Вы же не задаром возьмете!.. С твоей сноровкой повозить лес — за одну зиму лошадь выкупите. Лиза Зелтынь такая пряха и жнея, ей всякий денег даст. Когда берешь землю исполу, по крайности хоть в половину работаешь на себя. Подвернется место получше, можно будет скотиной обзавестись, а там дети подрастут, помаленьку всякое добро станет прибавляться. Лет через десять начнете присматривать домик в аренду…

Он еще долго говорил, расписывая все более заманчивую картину будущего. Мартынь Упит приоткрыл рот, глаза у него сияли. И Осис толковал о том же, но у него не получалось так ярко и убедительно. А Карклис властно увлекал за собой — вот так Брасла в весеннее половодье подхватывает и уносит обломившиеся сухие ветки ольхи. Прямо голова кружилась от этого полета.

Вдруг в нем что-то оборвалось, он как-то поник, опечалился. Робко подтолкнул Карклиса.

— Поговори ты с Лизой…

Карклис тоже сперва опешил, удивился, потом наконец понял, кивнул и улыбнулся.

— Ну, известно, тебе не удалось, старик со своими проповедями все время тараторил. И ты хорош увалень! Языком-то горы ворочаешь, а как до дела дойдет… Ну да я и сам был не умнее. Такой же! — Он еще раз хлопнул Мартыня по плечу. — Об этом не горюй, моя Мара все устроит получше, чем мы с тобой вдвоем. Ты жди только, я извещу, когда приходить с полуштофом.

Мартынь Упит земли не чувствовал под ногами. Перед ним открывалась такая ширь, что голова закружилась. Карклис, — э, да что там Карклис или Осис! Сам он, сам!.. Только расшевелить его нужно, подтолкнуть в спину или ударить по плечу, — а там уж перед ним все ворота настежь, там он сам взлетит. Широко шагая, он поднимал по дороге клубы измельченной лошадиными копытами пыли. Пускай пылятся старые сапоги Бривня, Штейн в Клидзине сделает ему новые с голенищами выше колен…

Пока шел до большака, он уже видел себя женатым батраком в Крастах. Вот они с женой идут в церковь — она впереди, он сзади. Какая-то женщина кивнула другой: это Лиза Мартыня Упита. Ехавший навстречу Креслинь из Вейбаней взялся за козырек картуза, но Мартынь только посмотрел на него удивленными, смеющимися глазами так, что тот от недоумения рот разинул.

Пока дошел до хутора Мелнбарда Межасарги, он уже ехал на собственной тележке, свесив через край ногу в новом сапоге, и лошадь у него рослая, как вороной Бривиня, только куда лучше раскормлена… Две собаки Мелнбарда налетели на него, как черти, и когда он отбился от них, к прекрасной картине будущего прибавились новые черты. Идя через Лемешгалы, он мысленно ехал мимо тех же Межасаргов, вороной шел рысью, выгнув шею, а у него самого в кармане — заряженный двуствольный пистолет. Как только рябой пес подскочил к лошадиной морде — бах! из одного ствола, и мерзавец повалился как подкошенный. Из второго ствола — бах! и лохматый опрокинулся на спину, да так и застыл, вытянув вверх все четыре лапы.

Упоенный местью, он промчался мимо корчмы Виксны, словно гнался за кем-то. Теперь на крыльце корчмы переругивались жены стеклодувов, а за дверью пиликала скрипка и кто-то подпевал, отбивая такт деревянными башмаками. Но Мартынь ничего не видел и не слышал.

Огибая засеянную овсом гору Межавилков, он уже был не испольщиком и даже не арендатором… Ванаг разорился, и Мартынь шел поглядеть, стоит ли покупать усадьбу Бривини. Что толку в этих землях, когда постройки рушатся и вся Спилва — сплошные ямы, тут одни камни, лет пять убирать надо. В Рийниеках все постройки новые, у большака — лавка, там бы сидела Лиза и, подвязав белый фартук, отвешивала белую муку и сахар…

Додуматься до дивайского имения он не успел — уже начиналась дорога к усадьбе Бривини. Натыканные в день похорон елочки стояли в два ряда, побуревшие, опаленные солнцем. Возвращаться домой еще было рано: он отпросился на целый день, и бумажный рубль в кармане не давал покоя, тянуло куда-нибудь подальше — встряхнуться, успокоиться.

На Обрыв-горе он встретил Яна Зелтыня. Долговязый, нескладный, плелся он, вытянув журавлиную шею и вспахивая лаптями песок. В одной руке нес несколько селедок, завернутых в синюю сахарную бумагу, в другой — мешочек соли. Платок болтался на шее, посконные порты сползли — ни дать ни взять сошник, недаром его так и прозвали. Но он брат Лизы, и потому Мартынь Упит смотрел на него уже как на родственника и потащил его с собой поговорить о Лизе.

Но с Яном ни о чем не потолкуешь. У Рауды он все озирался по сторонам, словно только что выбежал из леса. Батрак Рийниека Букис с мужем сестры Лиекнисом выпивали у стойки и, усмехаясь, поглядывали на этого недотепу, отпускали шуточки насчет шуринов и тому подобное. Мартыню стало стыдно за своего нового родственника — знал бы, что встретит этих, ни за что бы не привел в корчму, но теперь уж ничего не поделаешь. Сделал вид, будто ничего не замечает, посадил Яна ближе к стенке и лихо заказал мерку водки и штоф пива. Сам говорил громче, чтобы Ян не сморозил какую-нибудь глупость. Те оба и так прислушивались, готовые отпустить оскорбительную шутку.

Однако водка и пиво помогли мало. Ян Зелтынь охмелел с первого же глотка, а со второго разразился таким смехом, будто учился у самого Преймана, только смеялся он непрерывно и как-то уж очень глупо. Немного погодя он уже похвалялся, что однажды, когда старик хотел вытянуть его вожжами, замахнулся на него дугой — перепугался, как хорь! Карклис научил его: дескать, как ты, такой верзила, дозволяешь, чтобы тебя каждый день драли, словно мальчишку-пастушонка, рук у тебя разве нет? Руки у него есть, и работать они умеют, пусть отец больше и не пытается!.. Он так размахался руками, что опрокинул мерку, в которой еще оставалось немного водки. Букис с Лиекнисом уже откровенно измывались, да и Рауда, сидя за стойкой, сложил газету и, улыбаясь, посматривал на крикуна.

Мартынь Упит почуял, что добром это не кончится, встал и потянул за собой Яна. Тот подобрал с пола сверток с селедками, а мешочек с солью он все время держал на коленях. Будущий шурин качался, словно маятник, отыскивая мутными глазами дверь. Мартынь силком выволок его из корчмы.

Придется проводить до Миезиса, там, может, попадется кто-нибудь из Вейбанов или Межамиетанов и отвезет его домой. Какой сейчас из него ходок. Переезд был закрыт, перед шлагбаумом сидел на подводе мальчик Слейкши из Вейбанов, который хорошо знал Зелтыня.

— Отвези его до Ранданской дороги, — сказал Мартынь, подсаживая Яна на телегу, — сам дойти не может.

Захворал? — спросил мальчик.

— Нет, не захворал — напился. Если не может усидеть, пусть ложится, только ты возьми шапку и сядь на нее, чтобы не обронить. Коль посеет — до осени будет ходить с непокрытой головой, новую отец не купит. Да еще вожжами огреет.

— Оглоблей по спине! — сказал мальчик, который, как водится между соседей, знал тамошние порядки.

Ян Зелтынь икал и размахивал в воздухе свертком селедок.

— Как поднимут шлагбаум, ты переезжай поскорее, — напутствовал Мартынь Упит, — чтобы Кугениек не разглядел, а то изругает обоих.

— И глянуть не успеет, как я проскочу!

Мартынь зашагал обратно в корчму: пиво осталось недопитым, да и нельзя было показать тем, Букису и Лиекнису, что он сбежал. У коновязи стояла Машка с пустой тележкой — значит, и хозяин по дороге из Клидзини завернул к Рауде. Вожжи были небрежно перекинуты через спину кобылы, и это внушало подозрение, — ведь она вовсе не привыкла стоять смирно. Привязывая лошадь, Мартынь подумал, что Ванаг, верно, заезжал к Лее, а тот, сволота, всегда держал в шкафчике спирт и разные ликеры. Сам он не пил, но находил особое удовольствие в том, чтобы угощать добрых знакомых, после чего многие возвращались домой на четвереньках.

Уже в сенях было слышно, как бахвалился господин Бривинь, — значит, напился, с трезвым с ним этого не бывает. И верно — взял мерку за десять копеек, возил ее по всей стойке и приставал к Букису и Лиекнису, которые его вовсе не задевали. Зачем, мол, Рауда отпускает таким соплякам водку? Такие в передней должны сидеть, когда хозяин вотчинного хутора в корчму заходит! На дороге лошадей стеречь — вот где их место! Мартынь попытался урезонить хозяина, но тот обозвал его нищим и погнал спать.

Нельзя было узнать сдержанного, надменного Ванага, он болтал не хуже портного Ансона — прямо стыдно слушать. Сначала батраки только посмеивались, но когда он начал задевать их все грубее и безобразнее, ощетинились. «Что? — расходился хозяин Бривиней, — какой-то Лиекнис вздумал еще обижаться и ершиться?» Да он этому даугавскому оборванцу не доверит даже колеса смазать. И Букис тоже возомнил себя большой шишкой, потому что у Волосача служит. У него в Бривинях такому старшему батраку пришлось бы коров пасти и свиньям на обед капустные листья рубить. Да и самого Волосача следовало бы к корыту с сечкой приставить. Ишь старшина выискался, всю волость осрамил. Вот как начнется денежная ревизия — пожалуй, получится как со старым Спрукой. Только воров и ставит на должности, одного за другим, — не удивительно, что подушные дерут вместе со шкурой. В сикадель — вот куда их надо!

При слове «воры» парни выпрямились.

— Как? Как? — угрожающе переспросил Букис и поставил мерку на буфет.

— Вот как! — отозвался Лиекнис и тоже поставил мерку.

Они многозначительно переглянулись, заплатили и вышли, высоко подняв головы.

Мартынь Упит понял, что хорошего тут ждать нечего; с большим трудом он выволок хозяина и посадил на тележку. Но тот все никак не мог угомониться, сердился и бранился неизвестно из-за чего. Переезжая железную дорогу, он пригрозил Кугениеку: пусть не думает — я, мол, важная птица. Сторож переезда со всеми своими флажками должен стоять на карауле, когда хозяин усадьбы подъезжает, и чтобы шлагбаум был поднят. Миезис, раскланиваясь, стоял в дверях своей лавочки, Ванаг погрозил ему пальцем: «Берегись, как бы не попасть в сикадель, — в фунте селедок пока еще тридцать два лота, а ты открыл свою лавочку и хочешь установить тридцать…» Братья Лупаты уже поставили у землянки сруб. Ванаг придержал кобылу и подозвал их. Иоргис остановился поодаль, а Карл подошел к самой обочине и слушал, улыбаясь. Как им не стыдно, два таких здоровых верзилы без дела околачиваются, в норе сидят, как барсуки. Таскать яблоки на станцию — это дело клидзиньского Мозиса. Разве по осени мало у хозяев подходящей работы? Чтобы завтра же с утра оба явились с корзинами в Бривини картошку копать!.. Карл Лупат только улыбнулся, показывая белые зубы, и кивал головой: да, да, как же иначе, раз господин Бривинь приказывает.

Мимо Рийниеков Мартынь Упит пустил Машку крупной рысью, чтобы хозяин не успел заметить, где они едут, и не раскричался. Бривинь не заметил, но уняться все не мог, раскачивался из стороны в сторону, словно Вилинь, и без умолку болтал заплетающимся языком. «Это он у Леи от сладких водок охмелел, не привык к ним», — подумал Мартынь Упит. Но потом вслушался внимательнее. Ванаг бормотал что-то о шалопаях и пьяницах, которые не желают учиться, околачиваются по корчмам и с девками путаются, всему городу на посмешище. Слегой бы по голове, шапчонку с нашивками стащить да вилы в руки, пусть на гумне с батраками сгребает солому.

Так вот оно что! Лея рассказал, какие дела творит штудент в Клидзине, потому он и расстроился так, и сам не помнит, что делает. Да, давно следовало за плуг поставить и лопату дать в руки, а теперь уж поздно. Но сейчас суть не в этом, кое-что поважнее не давало Мартыню покоя. За Викулями он подтолкнул хозяина и посадил прямо — иначе лежа приедет домой.

— Букиса и Лиекниса задевать не следовало, — сказал он, покачав головой. — А Волосача и подавно. Разве не знаете, какой он ябеда, если подаст в суд — дело дрянь.

Ванаг захлопал глазами. А разве он говорил что-нибудь? Станет он связываться с такими нищими, как Букис и его зять, да на них и плевка жалко. А Волосач пусть лучше повесится, иначе ему не миновать сикадели.

Однако понемногу он пришел в себя и сел прямее: должно быть, за дорогу хмель из головы повытрясло. Когда ехали мимо сада в гору, Ванаг подтолкнул локтем старшего батрака.

— Как ты думаешь, подаст он в суд?

Куда девалась недавняя удаль и гордость?

Мартынь Упит только плечами пожал. Владелец Бривиней сильно потерял в его глазах.

5

В субботу под вечер Либа Лейкарт отрубила голову белому петуху и двум цыплятам. Хозяйка испекла шафранные лепешки и дала батрачкам отведать по маленькому кусочку. Лиена поделилась с Тале Осис; когда мать заметила, у Тале уже не осталось ни крошки, и нечего было отнимать, — хнычущие ребятишки остались ни с чем…

Они приехали в воскресенье, когда только что окончилось богослужение, и церковный звон раздавался далеко за рощей карлсонских Заренов. Это было так прекрасно и торжественно, что у Лизбете слезы на глазах навернулись; она пристроилась у окна людской, так чтобы можно было незаметно выглядывать из-за косяка во двор. Лаура, взволнованная, бросила последний взгляд в зеркальце и расправила наброшенный на плечи шелковый платок. На ней была еще не надеванная белая кофточка, туго накрахмаленный передник; новые ботинки на шнурках приятно поскрипывали. Она провела ладонью по новому одеялу на кровати, постланному с таким расчетом, чтобы из-под него виднелось еще второе одеяло, потом села у столика и взяла в руки книгу псалмов, сделав вид, будто углубилась в чтение.

Конечно, всю дорогу правил сам Иоргис Ванаг из Леяссмелтенов — темно-рыжий жеребец со звездочкой на лбу не терпел, когда правил кто-нибудь другой. Но перед тем как въехать во двор, вожжи взял церковный староста Упениек из Калнасмелтенов; Иоргис держал на коленях какой-то большой, завернутый в бумагу и в платок, круг, похожий на сыр или на жернов ручной мельницы. Хозяин Бривиней стоял у дверей, поглаживая бороду.

— Здесь проходит дорога в Ритеры? — спросил церковный староста, будто попав в незнакомое место.

— Проехать можно, — ответил, улыбаясь, господин Бривинь, — только вагу нужно захватить, чтобы на Спилве тележку из трясины вытаскивать.

— Придется захватить, — отозвался Упениек.

— Ну, чего там еще, заворачивай!

Подъехали к изгороди. Бривинь еще с вечера приготовил самый надежный столб — привязать лошадь. Из слухового окна чердака выглядывал старший батрак, в полной уверенности, что без него не обойдутся, и сегодня он как свой человек понадобится всюду. Но его никто не замечал, и тогда, глубоко разочарованный, оскорбленный, он спустился по лесенке и, громко кашляя и все еще оглядываясь, пошел на Спилву поглядеть, не пора ли вытаскивать из мочила первую закладку льна: погода теплая, полежит лишних полдня — и все шесть возов пропали, только на паклю будут годны. Нет — даже на громкий кашель не обратили ни малейшего внимания. У Мартыня Упита закипела такая обида, что мочило со льном сразу было забыто. Сердито он зашагал дальше, мимо камней — нужно проверить, не желтеют ли орехи в орешнике у Стекольного завода. В Айзлакстском лесу тоже за все лето ни разу не побывал. Мартыню казалось, что сейчас ему нипочем дойти и до самого болота…

Иоргис из Леяссмелтенов дал подержать свой узел церковному старосте, а сам привязал к столбу жеребца. Это было не так-то просто, не то что с обыкновенными лошадьми. Хотя и уздечка новая и поводья крепкие, но на них нельзя положиться. Иоргис накинул цепь на круто выгнутую шею коня, конец три раза обвил вокруг столба и вдобавок привязал за ногу совсем новым желтым чересседельником.

— Иначе топытом тонь выбьет татую яму, что и сам в нее оступится, — пояснил он.

Иоргис говорил мягко, немного шепелявя, словно перекатывал во рту слова, прежде чем раскрыть его; в уголках губ всегда накипала тягучая слюна. Кроме того, он почему-то не мог произносить звук «к»: вместо «конь» выговаривал «тонь», а вместо «кнут» у него получалось «тнут». Выговор у него был чисто дивайский, теперь так говорили только немногие старики из богадельни, а у тридцатидевятилетнего мужчины это выходило смешно. Он тщательно сложил ременные вожжи, оплетенные посредине красным гарусом, спрятал под сиденье ременный кнут с желтым ясеневым лакированным кнутовищем, купленный в Риге. Оси тележки так щедро смазаны, что деготь капал со всех четырех концов.

Другие в подобных случаях долго пошучивают, переливают из пустого в порожнее. Но Калнасмелтен не был ни острословом, ни говоруном, свой первый вопрос насчет дороги в Ритеры он придумал заранее, а других шуток в запасе не оказалось, Бривинь знал это, поэтому на большее не рассчитывал.

— Ну, как? — спросил он деловито. — Пойдем в дом или сперва осмотрим поля?

— Сперва — поля, — ответил церковный староста.

— Лучше поля, — согласился Иоргис.

Он взял свой круг и понес его, крепко прижав к животу. Ванаг с Калнасмелтеном шли впереди, Иоргис плелся за ними по пятам, сгорбив спину, огромный, неуклюжий, как медведь. На нем был совсем новый пиджак из светло-серого домотканого сукна, но воротник с одной стороны торчал, шейный шелковый платок съехал, и рукава портной Ансон сделал коротковатыми, так что высовывались обшлага рубашки. Шаровары топорщились над невысокими голенищами, сапоги были смазаны только утром, в одном месте заячья лапка не прошлась как следует, и осталось серое грязное пятно. Ступни у него слегка вывернуты и походка валкая, с подскоком. Лицо жирное, гладкое — борода на нем не росла, брить никогда не приходилось, полная нижняя губа, как всегда, чуть отвисла, не то улыбка, не то любопытство или удивление, застывшее на этом лице, придавали ему бесконечно добродушное, почти детское выражение. Двое впереди разговаривали, Иоргис только кстати и некстати поддакивал да хмыкал носом.

— Конопля у тебя хороша, — сказал Калнасмелтен, перегнувшись через изгородь.

Конопля действительно поднялась как лес, куда выше головы; внизу, в гуще — бледно-зеленые стебли, наверху — тяжелые темные метелки, полные семян. Серебристо-серыми низками поблескивали зернышки, сильный пряный запах кружил голову. Сухие стебли повыдерганы еще с весны, неразбитых комьев земли не видно.

— Конопля у меня всегда хороша, — самодовольно сказал хозяин Бривиней. — Три пуры, думаю, соберем, девать будет некуда. Начнут еще говорить, что в Бривинях батраков одной коноплей кормят.

— Зато пеньки много будет. — Церковный староста, как бы лаская, пропустил сквозь горсть пучок стеблей.

— Это да, будет из чего веревки вить. Хотя только на бечеву для лаптей и постолов, на недоуздки и шлеи больше не понадобится. Ременную сбрую буду справлять, зимой придется полутораногого шорника на дом взять, чтобы сшил, нынче у меня кожа с трех коров будет.

Иоргис из Леяссмелтенов одобрительно буркнул свое «гмм», — у него в хозяйстве давно уже не было веревочных шлей и недоуздков.

В огороде тоже было на что поглядеть. Правда, бобы в этом году не уродились, весной напал долгоносик, половина стручков почернела, а другие еще ярко-зеленые, как гарус, — видать, так и не успеют созреть. Зато капуста — чудо, и синяя и белая, кочаны уже порядочные. На эти дела мастерица Анна Смалкайс — с самой весны копалась на огороде, обирая личинки. Гости подивились на большую гряду цикория — уж не собираются ли кофе телят поить? Да нет, самим понадобится: Лизбете побывала у палейских родственников, там уже хозяева молочную похлебку не очень-то, — все больше кофе пьют. Оно, конечно, фунт сахару вздорожал на копейку, но если требовать у лавочника, чтобы колол с тонкого конца сахарной головы, где сахар крепче, то расход меньше. И потом у них еще от поминок остался большой запас.

В поле гостей больше всего интересовал клевер, да и Ванагу очень хотелось показать его. Юрьевский ячмень уже скошен, прямыми желтыми рядами стояли бабки с косматыми шапками поникших колосьев. Если завтра будет вёдро, непременно нужно свезти под навес, чтобы под копнами не прели всходы, — в такую теплынь это возможно. Клевер действительно взошел так, что любо-дорого посмотреть, прямо как зеленый ковер расстилался под торчащей стерней.

Упениек хотел показать себя большим знатоком, хотя посев клевера видел впервые.

— Чересчур густо, братец, чересчур густо, — покачал он головой. — Этак он у тебя весь поляжет.

— У меня на глинистых буграх посевы никогда не полегают, — ответил Бривинь, слегка оскорбленный тем, что гости не восторгаются и не расхваливают так, как ему хотелось бы. — Чуть-чуть густо, пожалуй, я говорил Мартыню, а этот болван никогда не слушает. Вот боюсь, как бы весной не погнил: по склонам всегда наносит большие сугробы, они долго тают.

— По ржи его надо сеять, — вдруг открыл рот Иоргис. — Будущей весной я тоже собираюсь. Десять пурвиет засею.

Господин Бривинь обиделся.

— Засеешь! Что ты с ним делать будешь? У тебя такие луга — кому же сено есть?

Церковный староста подмигнул Иоргису, чтобы лучше молчал, и сам начал говорить за него.

— На заливных лугах, правда, сено сочнее — как капуста. Но его он хочет лошадям, а клевером коров кормить, чтобы молока больше давали. Масло думает сбивать и возить в Ригу.

Ванаг рассердился не на шутку: какой-то там Иоргис Леяссмелтен хочет быть умнее его!

— Какой же расчет! Разъезжать по Риге, время терять! На одни билеты туда и обратно сколько надо.

— Он говорит, есть расчет. Сколько ты за яйца?.. У него шестьдесят кур, на Янов день полную корзину яиц отвез. Сколько ты выручил за корзину?

— Девять рублей, — ответил Иоргис и гордо поднял голову.

Но Бривиня это ничуть не убедило.

— Шестьдесят кур! Где у тебя разум! Много ли от огорода останется, когда такой табун по нему пройдет. И разве эти черти не найдут дороги на ячменное поле?

— Нет, он сделает для них выгон, чтобы не вылезали.

— Курам — выгон! Как для лошадей? А ты не собираешься их треножить?

Ванаг разразился смехом, но Иоргис не обиделся, — он, видимо, решительно ни на что не обижался.

— Нет, треножить незачем. Это будет не выгон, а загородка для тур — навтытать почаще еловых жердей, чтобы туры не могли пролезть между ними и пересточить. У меня в роще уже возов шесть нарублено.

— У него во всем размах широкий, — пояснил Калнасмелтен. — В этом году пятнадцать пурвиет засеял льном.

Ванаг только плечами пожал: прямо с ума сошли. А кто его будет дергать, кто — очесывать и трепать?.. Но Иоргис из Леяссмелтенов, оказывается, обо всем подумал. Нанял двадцать женщин в Клидзине, за день три пурвиеты выдергают, шестеро мужчин будут очесывать и мочить. Трепать сколько хочешь русских из Латгалии нанимай, а льномялки не понадобятся: у юнкурского Кинута есть машина, — привезет ее.

Когда заговорили о машинах, у Иоргиса язык развязался. Веялку он уже привез от Матисона, облюбовал и соломорезку — один человек режет, другой подает; за три часа можно столько нарезать, что и за три дня не нарезать, если по старинке прикрепить к жерди старую косу и давить ногой на подножку. Соломорезкой можно и сено и солому, хотя бы и озимую, резать. Если в корм лошадям добавить немного овса, а коровам подсыпать ржаной муки — самого черта можно откормить. Молотить цепами или катком теперь, при больших полях, невмоготу. Вон в имении две молотилки с конным приводом — одна пароконная, другая большая с воротом, на шесть лошадей. В Риге можно достать и среднюю на четыре лошади, а столяр из имения берется сделать шестерню и весь привод.

Бривинь прямо диву давался: где этот увалень не побывал и чего только не видел. И одну за другой называет машины, о которых здесь и не слыхивали. Увлекшись молотилками, Иоргис забыл, что пришел осматривать поля Бривиней. «Раскудахтался, как глухарь», — мрачно подумал Ванаг и почти силком повел гостей дальше.

Ладные стояли на горе у дуба два стога льняных головок. Только Галынь засыпал их чересчур толстым слоем мякины. Поздно кончал работу, сгребал мякину в темноте — примешалось довольно много земли, льняные семена выпустили ростки и зазеленели. Упениек уверял, что это не важно, под ними будет еще суше, словно под крышей. И правда, когда, погрузив руки в глубину, вытащили головки и потерли на ладонях, вышелушились крупные коричневые семена, — будет первый сорт, не иначе. Земля под рожь тоже подготовлена, только сушь стоит, надо подождать несколько дней, когда начнутся туманы, тогда и сеять можно. На мокром лугу отава в этом году росла плохо, должно быть потому, что Маленький Андр избаловался — кружил со своим стадом больше всего здесь да на заливных лугах, где пасти легче.

Ржи в сарае навезено до самой крыши, теперь уж можно не спешить: когда время выдастся, перекидают в ригу и обмолотят. Осис с уборкой хлеба не успевает, у него, бедняги, жена никак на ноги не встает. Бривинь повел гостей в ригу, открыл окошко и показал печь. Плохо, плохо нагревается. Сегодня, к примеру, с утра истопили, разве такая жара должна быть? Видать, свод прогорел и камни не держат тепла. Калнасмелтен деловито ощупал печь и полез в яму осмотреть свод. Разглядеть он ничего не мог, однако с уверенностью сказал, что остается только одно: будущим летом разломать и сложить заново.

Иоргис из Леяссмелтенов стоял уже на току у веялки — она его интересовала больше всего. В субботу вечером Осис веял рожь и не успел засыпать зерно в мешки, рожь была неважная и костры в ней вдоволь. Они взяли по горсточке, взвесили на ладони и покачали головами; церковный староста попробовал зерно на зуб, хорошо ли просушено. Вся машина покрылась густой пылью, блестел только синий жестяной ветрогон и желтые бока с надписью: «Аул, Рига».[44] Иоргис проверил, те ли поставлены решета, и объяснил, какие нужны при очистке льняного семени. Попробовал повертеть и презрительно покачал головой; мала очень, на этой каждый мальчишка может работать. Дома у него большая, с ней взрослому батраку невмочь, зато до обеда пятнадцати пур как не бывало.

Пока шли до клети, все еще восторгались веялкой. У Калнасмелтена пока не было, этой осенью он еще раз возьмет у Иоргиса, но в будущем году обязательно купит, хотя бы в долг возьмет у Матисона. Машиной совсем иначе веять зерно — и ветра не нужно ждать, и никакой канители.

В закромах нечего было особенно показывать, рожь нового обмолота стояла еще в мешках, два воза муки только что привезли с мельницы Арделя, ларь засыпан до краев, в клети стоит запах свежей ржаной муки. Калнасмелтен подивился, что на балке еще висят четыре огромных куска копченого мяса, Ванаг равнодушно пожал плечами: вряд ли хватит до Михайлова дня, в Бривинях все любят мясо, один Браман ест за троих; к Мартынову дню придется еще одного кабана поставить на откорм.

Вот Лаурин новый шкаф можно показать. Работа Коппа из имения, — кроме него, ведь никто не вырежет на карнизе такие замысловатые желобки и шишки. Господин Бривинь ласково провел пальцем по желтым полированным ясеневым доскам. Это дерево Мартынь Упит еще позапрошлой зимой присмотрел в Айзлакстском лесу и ночью приволок. Распилили его и пропустили у Арделя через станок, так что ни один черт не дознался бы. Шкаф полагалось открыть и показать, что в нем два отделения — в одном висят Лаурины юбки и шуба, в другом — выдвижной ящик и четыре полки, заваленные сложенными одеялами, простынями, штуками полотна и бельем. Здесь нужно просунуть руку под белье и пощупать, каковы полки, это не доски, а настоящее стекло, и не поймешь, как это Копп ухитрился так отполировать их. Поглядеть снаружи, и не подумаешь, что выдвижной ящик такой глубокий, в него приданого влезет не меньше, чем в иной сундук. Туда можно только заглянуть, а пощупать, гладкое ли дно, уже нельзя, — кто же осмелится рыться в этих шелковых платках, лентах, бусах, пряжках и других деликатных вещицах.

— Вот это да!.. — пробормотал окончательно потрясенный Калнасмелтен. — Ну, что ты на это скажешь, Иоргис?

— Теперь их куют с двумя прорезами, одну поглубже, другую помельче, чтобы не так легко открыть отмычкой, — отозвался откуда-то издалека Иоргис.

Оба изумленно обернулись, Иоргис из Леяссмелтенов успел взобраться на крыльцо и, вытащив из двери ключ, внимательно разглядывал его. Господин Бривинь захлопнул дверцы шкафа и отрывисто сказал:

— Идемте в дом.

Сам он пошел впереди, гости — следом. Церковный староста и кивками и выразительными взглядами старался что-то внушить Иоргису. Но тот только хлопал глазами и мычал свое «гмм». Узел он нес под мышкой.

И в комнате, сидя за накрытым столом, он все продолжал держать его на коленях, даже шапку позабыл снять, — церковный староста потянулся за ней и сбросил на кровать.

— Ну, чего ты с ними так долго нянчишься? Развязывай.

Иоргис стал проворно развязывать узел. Оказалось — часы, точь-в-точь как на станции в буфете первого класса, только чуть поменьше. Ни гирь, ни маятника не было, заводились они ключом — Иоргис сразу показал, как это делается. Лизбете прямо ликовала: ведь давно собирались попросить его привезти такие из Риги, а то просто срам, всякий раз приходится бежать к испольщику узнавать время. И верно большие деньги заплатил? Церковный староста едва успел подмигнуть одним глазом, наморщить лоб и мотнуть головой, чтобы этот увалень не выложил все как на ладони. Лаура до этого сидела с кислой миной, но вместе с тиканьем часов и у нее как будто сильней забилось сердце.

Часы повесили в людской над дверью в хозяйскую комнату — Иоргис уверял, что здесь им самое место. Пока хозяева, закрыв дверь, сидели с гостями за столом, в передней комнате собрались батрачки, Галынь и дети Осиене. С превеликим почтением осмотрели они подарок Леяссмелтена, и когда часы негромко, но очень благозвучно пробили четыре, дети запрыгали от радости, а батрачки блаженно заулыбались, точно их тоже одарили. Мартынь Упит не зашел поглядеть и разделить общий восторг, а два раза прошелся с надутым видом по двору, громко кашлянул, постоял на месте, потом схватил топор и охапку кольев и побежал вниз чинить в саду плетень.

Леяссмелтен вытащил и поставил на стол красивую желтую бутылку с белым ярлычком и надписью «Штокмансгоф» — знаменитый померанцевый ликер фирмы Штокмана, и до того дорогой, что у Рауды даже не водился. Мужчинам налили в новые восьмигранные шлифованные стаканчики, Лизбете потянула из мужниной чарки и из приличия поперхнулась: по ее мнению, напиток был сладкий, но крепкий, как черт. Лауру заставили попробовать из стаканчика Иоргиса, она как-то жеманно пригубила и не поморщилась, но и не похвалила. Иоргис пить был не охотник, зато со всем усердием ел жареного цыпленка и сопел при этом чуть потише Брамана. Вдруг он утих — церковный староста толкнул его под столом ногой. После этого жених, протягивая руку за ломтем шафранного хлеба пли поднося ко рту кружку кофе, всякий раз косился на своего свата. Потом он присел на кровать рядом с Лаурой, но не знал о чем с ней говорить, жалостно отвесил губу и выглядел совсем несчастным. Лизбете все время беспокойно ерзала на стуле, наконец выпроводила обоих в сад посидеть на скамейке — к чему молодым людям париться здесь, в комнате, полной мух, погода такая теплая, яблони в нынешнем году усыпаны яблоками, астры цветут.

Церковный староста Калнасмелтен был не речист, а для такого деликатного поручения и вовсе не годился. Чтобы не сидеть молча, он уже в третий раз начинал один и тот же рассказ о том, как портной Лазда, тот, у которого ноги словно мотовила, ходил в имение выкупать землю и хотел тут же выложить на стол деньги. Но помещик денег не взял, говорит, будто бы так не полагается, через банк нужно платить, иначе кунтрак он никому на руки не выдаст.

Вдруг он прервал рассказ на середине, и без всякого перехода — словно обухом по лбу:

— Ну, как же быть с Лаурой-то? Мы еще в прошлое воскресенье собирались ехать, да Иоргису надо было в Клидзине с теребильщицами уговориться.

Теребильщицы для него важнее, чем Лаура?.. Хозяйка Бривиней, поджав губы, посмотрела на мужа, тот на нее; глазами они просили друг друга: говори ты! Лизбете поняла, что говорить придется ей. Видать, думают, что за Иоргиса они обеими руками ухватятся. Ну, да как же, только Иоргиса и ждали!.. Пускай дураков в другом месте ищет, дочь Бривиня сосватать — не то что платье с гвоздя снять. Она завела разговор издалека.

— А как же мать Иоргиса? Разве Иоргис мало невест сватал?

Кажется, она попала в самое чувствительное место: церковный староста заметно разволновался.

— Что вы слушаете всякие бабьи сплетни? — ответил он неподобающе резко. — Да многих ли он сватал, сами видите, не из таких. — И здесь сразу выяснилось, как мало годился Калнасмелтен для такого важного поручения. Он простодушно выболтал все, что следовало держать под тремя замками: — Как там было в Курземе, этого я не знаю, туда возил его лошадник Рутка. Говорят, что курземке не понравился — не очень-то расторопен, а им там подавай ветрогонов да танцоров. Зану из Пориешей мать, верно, не захотела: четыре дочери, только кровать и двух овечек отец дает в приданое. Такую голодранку нельзя в дом брать.

— Да, нельзя, — согласилась Лизбете. — Хозяйские сыновья должны держаться своего сословия.

— Только своего, — подтвердил Ванаг, набивая трубку.

— Потом кто-то внушил ему насчет Паулины Сниедзе. Но, тут уж и я говорю — нет и нет: в такой большой усадьбе, как Леяссмелтены, нужна совсем не такая хозяйка. Кто же не знает Паулину Сниедзе? Деликатного воспитания, больше за книгами сидит. Здоровье тоже не бог весть какое, уж если теперь в шкафу держит бутылку с лекарствами, что же будет через несколько лет. Разве не известно, каково приходится Яну в Яункалачах с сестрой Рийниека, — по два раза в год в Клидзиню к Эрцбергу возит. В Леяссмелтенах нужна женщина здоровая — то, глядите, надо поднять ясли в хлеву, то мешок картошки вскинуть на воз — батрачка ведь не может разорваться на части.

Муж с женой переглянулись, Бривинь откинул назад голову.

— Ну, носить мешки, этого у нас в Бривинях и батрачкам не приходится, на это есть батраки.

Церковный староста понял, что проговорился.

— И в Леяссмелтенах так же, точно так же. Четверо постоянных батраков и одного на лето нанимают. Женщины только в хлеву со скотиной… Хозяйке, скажем, придется только по дому, сам Иоргис больше около своих машин, или в Риге…

Он осекся, подумав, что опять что-нибудь не так сказал. Лизбете нахмурилась.

— Да… а как же у них в доме? Рассказывают, что зимой они кур держат в большой комнате. Правда ли, будто у них крапива в окно лезет?

— Ну, что ты слушаешь все, что люди брешут!.. — досадливо проворчал Ванаг.

Калнасмелтен почувствовал, что они слишком хорошо знают хозяйство Иоргиса и его семейные дела и чересчур умны, так что незачем играть в прятки и говорить обиняками. Остался один путь — идти в открытую, напрямик; ехать домой, ничего не добившись, — это удар по достоинству церковного старосты.

— Кто же этого не знает, — сказал он уступчиво. — Старая Леяссмелтениете никогда и не была опрятной. Но теперь это не ее дело, пусть сидит в своей комнатке и вяжет чулки, и все тут. Сколько раз я говорил Иоргису: чего ты нюхаешь по сторонам — погляди на Бривини, там она, твоя суженая. Да разве эту копну легко сдвинуть с места. Ничего, теперь все будет хорошо, мы уж сладимся.

Конечно, они сладились. Правду сказать, дело было заранее решено обеими сторонами, ладились только так, для приличия. Часа два спустя Лизбете вышла позвать молодых, чтобы шли выпить — два стаканчика для них уже налиты. Из любопытства она на минутку притаилась у палисада, послушать, о чем же они говорят. Удивительное дело, у Иоргиса развязался язык, мало сказать развязался, — он трещал без умолку, будто боялся остановиться, а то трудно будет снова начать. И о чем же? Все о машинах, о молотилке, о льномялке Кикута — да мало ли о каких. А Лаура… зевнула… Нет, нет, этого быть не могло, это так показалось Лизбете. Однако же Лаура поднялась и сказала с нескрываемой насмешкой:

— Ну, теперь ты меня научил и молотить, и веять, и лен мять, — можно машинистом пойти по волости. Пойдем в дом.

Подняв голову, поводя плечами, она быстро вышла из калитки. Иоргис, ссутулившись, спешил позади и улыбался, видимо довольный собой…

Давеча, когда Мартынь Упит выглядывал в слуховое окно над клетью, Андр Осис еще глубже зарылся в сено, так зарылся, будто больше не собирался вылезать на свет. Однако он не выдержал и высунул голову.

— Значит, купцы покупать овец пожаловали?

Будь у Мартыня слух потоньше, он бы различил в этих пяти словах десяток различных оттенков. В них было неудержимое волнение, жгучая злоба, незаслуженная боль, глубокая обида и такая щемящая жалость к себе, какую, верно, испытал бы Маленький Андр, если б у него отняли его великолепную соломенную шляпу, которую он сам сплел. Человек с тонким слухом за всем этим почувствовал бы подавленные, по клокочущие в горле горькие слезы.

Старший батрак не прислушивался, у него была своя собственная забота: позовут или нет? И он кубарем скатился с чердака показать, что он здесь поблизости и его можно позвать в любую минуту.

Андр долго мучился на чердаке. Не помог ни обернутый вокруг головы пиджак, ни наваленное сверху сено, — жеребец Леяссмелтена ржал так громко, что вся клеть дрожала. «Вот чертов зверь! — выругался про себя Андр. — Так хорошо выспался бы за воскресенье, а то вставать в два часа ночи, — молотить рожь в риге. Понаехали тут разные цыгане, и в доме все вверх дном».

Он спустился вниз, сердито стряхнул с себя сено. И трапа же на заливном лугу, — пристает к одежде, запутывается в волосах, словно репей. Либа с Анной негромко судачили в клети, подглядывая в дверную щелку, — наверно, подсмеивались над ним. Андр покраснел и потоптался на месте, не сразу сообразив, куда бы убежать. На другой стороне, на откосе, Мартынь так колотил обухом по колу плетня, что звон стоял вокруг. Ага! И у него, значит, накипело на сердце… Андр сбежал вниз мимо клеверного поля и берегом, минуя свинарник и далеко обогнув дом, добежал к товарищу по несчастью.

— Слышь, как в Бривинях жеребцы ржут! — сказал он, не находя слов поумнее, чтобы излить свою желчь.

Мартынь Упит с такой силой вбивал колья, точно хотел всю охапку забить в одно место.

— Гляжу давеча, а вожжи — на земле, и он их топчет. Пускай топчет! Что я им, конюх? Пока они выпьют свои бутылки ликеру, жеребец весь гарус с вожжей оборвет.

И Мартынь покосился на гору сверкающими злорадством глазами, точно видел эти великолепные вожжи разодранными в клочья.

— Да, — отозвался Андр, думая о своем. — Теперь, должно быть, увезут нашу прейлину… — Голос его предательски дрогнул, горло сжалось, и слово «прейлину» он повторил еще раз, громче, вовсе уж презрительным топом, сопровождая язвительным смешком.

— Да… — Мартынь Упит с такой силой ударил обухом, что задел локтем за кол и обомлел от боли. — Проклятый! — он ударил снова, еще сильнее. — Еще издали было видно, что один держит что-то под мышкой, а у другого целый узел на коленях. Ванаг, он-то не такой, а вот церковный староста, тот батрака и близко не подпустит…

— Да… Пусть берет, пусть увозит, пусть она бежит за ним… Вот увидит, уже увидит, в какой рай попадет. В Леяссмелтенах крапива в окна лезет, старуха грязная как свинья, Иоргис ни одной невестки ей по нраву не мог выбрать. Теперь нашлась подходящая.

Наверху, на дворе, внезапно зазвучали голоса — ясно были слышны голоса Лизбете и церковного старосты и самодовольное покашливание самого Бривиня. Уезжать собираются… Мартынь Упит поспешно повесил топор на локоть и посмотрел вокруг, куда бы сбежать. Но передумал, бросил топор тут же наземь, так чтобы топорище легло на дорогу: пусть видят, что только один человек все время работал, пока они сидели за бутылками…

Мартынь и Андр перебежали наискосок луг и сели за стог так, чтобы, высунув голову, видеть дорогу.

Колеса загремели вниз по каменистой ложбине. Жеребец шел рысью, нагнув голову, выгибая шею, плавно выбрасывая передние ноги к самой морде. Иоргис из Леяссмелтенов правил, упершись ногами в передок, откинувшись назад, красные вожжи он намотал на руки, — значит не затоптал их, сволочь. «Тпру! Тпру!» — опасливо кричал возница, и так как звук «р» ему не давался, то выходило скорее тбу, тбу; фуражка сползла на затылок, вот-вот свалится, людям на смех, на мосту их как гороховые снопы подбросит и выкинет.

Но тележка прогромыхала через мост — и фуражка не слетела, и самих не выбросило: Иоргис из Леяссмелтенов давно известен как один из лучших ездоков в волости. Тут Андр Осис словно клещами внезапно вцепился в руку старшего батрака.

— Гляди! Гляди! — закричал он, как безумный. Если бы тележка так не грохотала, то на дороге, наверное, услыхали бы этот крик. — Втащили на тележку… Неужели теперь так прямо сразу и уволокут?

Действительно, Лаура сидела посредине, церковный староста, придерживая, обхватил ее рукой, от быстрой езды ее синий шелковый платочек, как флаг, развевался по ветру.

Мартынь Упит злобно вырвал руку.

— Да не щиплись, бешеный! И что ты на нее облизываешься, она на тебя и глядеть-то не хочет…

Андр отпрянул, словно получил пощечину.

— Я?.. Меня?.. Она… Сам ты бешеный, шалый…

Он отодвигался все дальше и дальше, пока не очутился по другую сторону стога. Весь сморщился, закусил губу, чтобы не разреветься, как мальчишка, — ему казалось, что это из-за незаслуженного оскорбления, нанесенного Мартыном, единственно из-за этого.

От пограничного полевого столба Лаура побежала обратно, теперь синий флаг развевался в другую сторону. Анна с Либой и Лиена, которые все время выглядывали из-за хлева, спрятались за кучей хвороста.

За ужином никого из хозяев не было, Бривинь только высунул голову, позвал Мартыня Упита, и дверь снова закрылась. На лице Андра Осиса была такая широкая, такая неестественная улыбка, что от напряжения дрожал подбородок. Отрезал себе ломоть от ковриги — один, другой, третий, — и когда принялся было за четвертый, Лиена протянула руку и отобрала нож. А, коли так, он может и одну похлебку. Зачерпнул полную ложку и вдруг крикнул: «Тбу! Тбу!» Но никто не вторил его сумасшедшему смеху, и он бросил ложку на стол и выбежал вон. Когда в темной кухне стал тереть глаза, мать ударила его по спине.

— Да уймешься ты, дурак этакий! — прошептала она сердито. — Посмешищем хочешь стать?..

Он — посмешищем! Это с чего же? Ему-то какое дело, если кто? И убежал в клеть, на чердак, в комнате спать больше не было возможности, в зыбке этот младенец пищал. Но и тут он не мог заснуть, хотя закрыл глаза и пробовал убеждать себя, что вот-вот заснет. Никакого, ну никакого дела ему до всего этого не было, — хотел только с Мартынем Упитом посмеяться насчет того, какие мучения и беды ожидают Лауру в Леяссмелтенах. Но Мартынь вернулся уже в приятном расположении духа, почти веселый, — видать, у хозяина в бутылке от ликера еще кое-что оставалось. Он долго шуршал сеном, пробовал даже запеть единственную песню, слова которой знал: «У врат укрепленной Плевны вступили мы в битву с врагом…» Но так как мотив ему не давался, повалился и сразу захрапел. Сердце Андра Осиса было переполнено горечью, словно перезрелый орех, у которого вот-вот лопнет скорлупа. Он застонал, обмотал голову пиджаком и покрылся охапкой сена.

Хозяин и хозяйка Бривиней тоже долго не могли заснуть. По душам поговорить было нельзя, тут же рядом спала Лаура. Но когда она по привычке тихонько зачмокала во сне губами. Ванаг прошептал то, о чем думали оба.

— Ну, что она говорит?

Лизбете прижала губы к самому его уху:

— Разве она скажет! Ты ведь знаешь, клещами и то слова из нее не вытянешь. Но я-то вижу: не нравится.

Он отозвался не сразу. Столько всего еще неясного, сомнительного, что сразу-то и не решишь.

— Еще ничего не ясно. Любовь придет со временем, когда свыкнутся, это со всеми бывает. Разве у нас не так было?

— Так же, — вздохнула хозяйка Бривиней. И, помолчав, добавила: — Но увалень он невозможный. Стул трещит, когда садится, — еще надо посмотреть, не подломилась ли ножка. И сморкается в руку, а платок, наверно, в кармане.

— Да, уж будто в лесу вырос. — У Ванага тоже было вырвался вздох, по он успел вовремя подавить его. — Зато лошадь — картина! И как он правит!

Теперь они помолчали подольше. Потом Лизбете зашевелилась, будто легла на солому, полную репьев.

— Не знаю, не знаю, как она уживется со старухой, — привыкла к чистоте, а в Леяссмелтенах, говорят, в доме лишь два раза в год мусор убирают, и то лопатой, а не веником. Иоргис умывается, только когда едет в Ригу…

Бривинь тоже заворочался на своей половине кровати и зашептал сердито и резко:

— Ты только слушай разные бабьи сплетни, еще и не то узнаешь. Так пли не так, а хлеба без корки не бывает, и где ты не найдешь изъянов? Разве не Леяссмелтены самая большая усадьба в волости? Целое имение!

— Да, уж верно, поместье, — живо согласилась Лизбете.

На этом кончились все их сомнения и страхи.

6

Бривиньские девушки с утра замочили в бадье белье и после завтрака пошли жать. Овес в этом году вырос не особенно высокий, но удивительно колосистый и наливной. Косы-одноручки с легкими косовищами из вербы взмахивали будто наперегонки, — ряд за рядом мягко валились снопы с ровно срезанными комлями. Копны вставали прямыми желтыми рядами. Ноги жниц в белых онучах бойко шелестели по мягкой соломе, головные платочки сдвинуты на плечи — на сентябрьском солнце лица больше не загорят. Теперь оно не жгло, а только отбеливало разостланный на ржище лен, который растянулся по откосу бесчисленными и нескончаемо длинными полотнищами.

Андр Осис запахивал последний кусок поля под рожь. Проборонованные четырехугольники пашни ровно, красиво лежали между канавами: Галынь только что провел по ним борозды. На это у него хороший глаз, он замечал каждую выбоину, где могла скопиться вода, такие места он пахал мельче, ближе к канаве запускал лемех поглубже, чтобы появился уклон и сток для воды. Для борозд отвал не нужен, вместо него привязана старая метла, чтобы сглаживать кромку борозды. Галынь всегда любил основательную, хорошую работу. Лопата у него при себе, он аккуратно расчищал концы борозд, открывая сток в канаву.

Прежде чем покончили с молотьбой ржи, заложили и обмолотили одну ригу ячменя. Что поделаешь, не хватало крупы. Теперь снова садили ригу Осисы. Вдвоем им приходилось нелегко. У Мары все еще руки не поднимались как следует, она только принимала снопы, которые он подавал ей в окошко. Старший батрак с Браманом веяли намолоченное утром зерно, оба запылились, как черти. Машина стучала так сильно, что подошедший Бривинь вынужден был кричать во все горло, и то было еле слышно. Он присел на порожек открытой дверки, сделанной в воротах риги, и казался особенно веселым.

Браман вертел здорово, полова из решет отлетала к задней стенке риги, зерно текло по наклонной доске широкой струей. Мартынь временами сгребал его лопатой в золотистую кучу.

Взял горсть и подбросил на ладони.

— Сто десять фунтов, за это ручаюсь! Такой ячмень только на пиво, жалко пускать на крупу.

Господин Бривинь не думал ни о пиве, ни о крупе и только смеялся.

— Что ты на это скажешь? Пришел рассыльный из волости: в пятницу на суд ехать, Волосач подал жалобу.

Мартынь Упит, даже не улыбнувшись, вытер набившуюся в глаза пыль, откашлялся и сплюнул совсем черную слюну.

— Ишь, сволочь! Этого и надо было ждать: я сразу подумал, когда Букис и Лиекнис в тот раз у Рауды переглянулись. Поднести бы Рейнъянкиню и Эдуарду — сыну заики Берзиня, по стакану грога, чтобы надавали им по шеям.

Бривинь махнул рукой.

— Не стоит мараться! Пусть подает в суд, — что он мне сделает?

Мартынь совсем не думал, что так уж ничего и не сделает. Председатель волостного суда Клауцан — настоящая растяпа, в корчму не ходит, по душам с ним поговорить невозможно, все знают, что судит одинаково — будь ты хозяин или какой-нибудь несчастный испольщик. И покрасоваться любит, чтобы все его хвалили. Заседатель Сниедзе точь-в-точь такой же: «Суд и закон для всех один…» Мразь этакая! А Лиелспура с самых поминок по старом Бривине сердится, не приняли его с мальчишкой как подобает.

Браман остановился, — что толку вертеть машину вхолостую. У него в таких делах был опыт: в позапрошлом году отсидел в каталажке сутки за то, что побил жену. А разве она не заработала хорошей взбучки, — зачем ушла в Клидзиню нянчить детей Эрцберга?

Господин Бривинь давно не слушал ни опасливых рассуждений Мартыня, ни проклятий Брамана. По дороге сюда он успел уже рассказать Осису про историю с Волосачом, а теперь пошел на поле к Галыню и к Большому Андру, зачем ему скрывать? Нет — пусть все узнают, всей волости будет над чем посмеяться.

За ужином у него только и было разговора, что об этом. Но дворня была нестерпимо тиха и молчалива, а хозяйка как будто даже вздохнула. Пусть вздыхает, кто боится волостного суда. Он-то не боится ничуть. Вот пошлет Лача — пусть его и судят! Волосач сам сядет в тюрьму за оскорбление.

Но в среду под вечер прибежала Прейманиете. Слыхала, будто Лиелспуре велено отыскать двух десятников и в субботу привезти силой, если в пятницу сам не явится. На все Бривини слышно было, как захохотал Ванаг. Где это слыхано, чтобы на суд везли силой! Заочно судить — это они могут. Сразу видать, какие бараньи головы выбраны в суд, — прямо срам, с кем приходится иметь дело.

В четверг Ванаг совсем не показывался из дому, а в пятницу, когда в риге начали молотить льняное семя, позвал Мартыня и велел запрячь Машку. Хозяйка Бривиней сидела дома с красными опухшими глазами. Мартынь всю дорогу так хмурился, словно судить должны были его самого. А Ванаг сидел, гордо выпрямившись, с большой трубкой в зубах, — верно, спичек десять извел, по затянулся как следует только раза два. Проезжих и прохожих на дороге было полно — казалось, они все многозначительно на них поглядывают. Старший батрак Бривиней на этот раз даже захватил с собой кнут и частенько им помахивал.

Когда свернули на дорогу к церкви и в полуверсте за речкой Колокольной показались на горке волостные строения, даже Ванаг как-то сник. Впереди на некотором расстоянии тащилась одна-единственная подвода; Мартыню показалось, что это Сниедзе, он придержал кобылу и поехал шагом, — и так уж слишком быстро приближалось злополучное место.

Только Мартынь Ансон и еще кое-кто из любителей выразиться позамысловатей называли этот дом волостным правлением, для прочих дивайцев это была почта. С незапамятных времен здесь была Дивайская почтовая станция, и только когда почту перевели ближе к железной дороге, Макс фон Зиверс сдал все четыре дома с огородом в пользование волости. Волостное правление и суд помещались в главном здании, у самой дороги. Слева, в ряд с ним, только задами к дороге, стояли почтовые конюшни с длинной деревянной стодолой; в каменной части были пробиты окна и устроена богадельня. Бывшие почтовые кладовые, по правую сторону, оборудовали под волостной магазин. Оба эти строения соединялись с волостным правлением кирпичной стеной с воротами, от которых сохранились только столбы. Во дворе, напротив ворот, — темно-красный дом с крыльцом и двумя трубами, прежде здесь была квартира начальника почтовой станции. Сейчас в нем училище, где учительствовал Саулит, а с недавнего времени хозяйничал новый, русский учитель.

Обычно господин Бривинь въезжал в ворота почты, как на собственный двор; волостной рассыльный, младший брат Межавилка, всегда спешил навстречу привязать лошадь. А сегодня только какая-то старуха выглядывала в подслеповатое окно богадельни, да у дверей кухни лениво тявкала собачонка рассыльного. Саулит, который теперь был помощником писаря Зариня, прошмыгнул в двери, — видать, запоздал и так торопился, что не успел как следует поздороваться.

У коновязи уже стояли четыре лошади, тут же рядом Мартынь привязал и Машку. Рыжая лошаденка Лиелспуры, прижав уши, потянулась укусить Машку, но старший батрак Бривиней так огрел ее кнутом, что она заплясала на месте, а через всю спину протянулся широкий рубец.

Разминая ноги, Ванаг потоптался на месте, стараясь держать голову как можно выше. Мартынь Упит тоже пытался принять независимый вид, но когда проходил черным ходом в комнату рассыльного, ссутулился сильнее, чем обычно.

Всякий раз, как приходилось бывать в правлении, Ванаг останавливался у рассыльного: у писаря невозможно, жена такая привереда — ведь наполовину немка, — ну а в приемной ждать не к лицу, там постоянно торчали всякие старики и старухи. Жена рассыльного проворно подставляла к столу ясеневый стул и старалась развлечь — подробно расспрашивала, как поживает родня в Межавилках. Сейчас она возилась у детской кроватки, ясеневый стул стоял у плиты, и мальчик раскладывал на нем какие-то чурочки. Хозяин Бривиней сделал вид, что зашел только напиться, больше ничего.

В приемной, как всегда, толкались пять или шесть сутяжников, две старухи сидели на единственной, к тому же короткой скамейке. Охая, поднялась Витолиене, освободила место для усадьбовладельца. Господин Бривинь этого не заметил, он не должен был видеть, он не хотел ничего видеть, — выбил о ноготь трубку и стал искать кисет с табаком, но все не мог найти. Мартынь Упит только подивился такому самообладанию и выдержке, а вот у него даже спина взмокла.

И еще больше взмокла, когда волостной рассыльный открыл двери и вызвал их обоих с хозяином. Это уже не Межак, брат Межавилка, а совсем чужой человек, чрезвычайно серьезный, важный. Чужими показались Клауцан и Сниедзе с Лиелспурой, сидевшие за столом, покрытым красным сукном. Перед ними на зерцале сердитый позолоченный орел. Еще более сердито взирал из золотой рамы Александр III, выпятив бороду и широкую, всю в крестах и медалях, грудь. Здесь было пострашней, чем в церкви, — просто не верилось, что писарь Заринь может вот так просто и равнодушно чистить перо о щеточку.

Сидели только они четверо, а больше никто. Рийниек, должно быть нарочно, еще больше взъерошил волосы. Букис и Лиекнис даже не взглянули на своих недругов, оба стояли позади Волосача в полной готовности сложить головы за него. Клауцан был до того серьезен, что казался даже опечаленным. Сниедзе медленно поворачивал из стороны в сторону рыжеватую, аккуратно расчесанную бородку, не находя точки, куда бы уставиться. Лиелспура, не шевелясь, разглядывал свои сложенные на столе волосатые руки, его широкое изрытое оспой лицо покраснело.

Вычистив перо, Заринь принялся читать жалобу. Развернутые листы протокольной книги все время шуршали: у Зариней из рода в род передавался один недуг — у всех мужчин дрожали руки и головы, — сыну писаря только восемнадцать лет, он еще ходит в приходское училище, и то уж начали трястись руки.

Председатель спросил, не хочет ли истец что-нибудь добавить к жалобе. «Нет, — Рийниек покачал головой, — больше ни единого слова. Пусть говорят свидетели, они все знают». Лиекнис сделал попытку высунуться вперед, но Букис отстранил его.

— Признаете ли вы себя, Ванаг, виновным? — спросил председатель. Хорошего-то знакомого и на «вы» — это прозвучало не только отчужденно, но и угрожающе.

— Нет! — как топором отрубил Ванаг. Никакой вины он за собой не знает. Это тот виноват, кто спьяна увидел дурной сон, а проснувшись, решил, что его оскорбили.

Заринь наморщил лоб и укоризненно покачал головой. Клауцан нахмурился и предупредил, что за такие речи придется отвечать. Господин Бривинь гордо повел плечами и хотел было сунуть руки и карманы шаровар, но, спохватившись, притворился, что ищет носовой платок.

Свидетель Букис говорил все как по-писаному. Начал громким голосом и издалека. Свояк, вот этот самый, Ян Лиекнис, пришел в тот раз звать его на крестины. У Лиекниса уже есть две девочки, значит, обязательно надо было вспрыснуть мальчишку… Председатель перебил его: про мальчишку Лиекниса суд ничего знать не хочет, говорить надо только про то, что произошло у Рауды. Но тут Букис и запутался — ведь он все по-своему заучил. Не дали ему рассказать и о том, как орал Кугениек, когда они пролезли под вагонами товарного поезда. У Рауды… Там дело было так: вот этот, хозяин Бривиней, Иоргис Ванаг, вошел пьяный, то есть нет, подвыпивши только, и начал хвастаться. Его, Букиса, послал рубить свиньям ботву, а свояка Яна Лиекниса… Клауцан перебил снова: «Что он говорил касательно господина Рийниека?» Да, господина Рийниека он обозвал вором и грозил посадить в сикадель. Приравнял его к старому Спруке, а тот будто бы был такой же вор.

Клауцан не принял во внимание и старого Спруку: он умер и пусть подает жалобу сам. Мартынь Упит готов был уже улыбнуться: когда так строго оборвал, может, и не поглядит на все его показания.

Но Лиекнис слово в слово повторил то же самое. Только еще добавил, что старший батрак подталкивал Бривиня в бок, очень уж тот нехорошо ругался. Успел еще вставить от себя, что за такое оскорбление самого господина волостного старшины и трех лет ссылки мало.

Вызвали и Мартыня Упита — свидетеля Ванага.

У Мартыня подкосились ноги. В первый раз очутился перед судом и совсем растерялся. Он почему-то решил, что и его хотят засудить, и теперь главное — как-нибудь миновать этой беды. Очевидно, хуже всего было то, что он подталкивал в бок Ванага. Да ему и в голову не приходило подталкивать — все он врет. А если чуть-чуть и дотронулся, так другие этого совсем не могли заметить, и вовсе не потому, что хозяин назвал Волоса… господина Рийниека вором, а по другой причине. Он до этого проводил Яна Зелтыня до переезда. Ян напился и сам не мог дойти. Хорошо, что подвернулся сынишка Слейкши из Вейбаней… Здесь Клауцан хотел его остановить, но это было дело нелегкое. Вот он посадил Яна Зелтыня, вернулся обратно и тут увидел у коновязи Машку. Она не любит стоять у корчмы, в то воскресенье прямо ни в какую не хотела. А потом он зашел в корчму. Верно, были там и батрак Рийниека Букис и его шурин Лиекнис, выпивали, но обозвали ли Рийниека вором, этого он не слыхал. Да и ничего он не слыхал, ничего не знает, только пусть ему заплатят за потерянное на суде время… Он замолчал — растерянный, весь мокрый от пота. Судьи переглянулись, Сниедзе теребил бородку, Лиелспура пожимал плечами. Наконец стал говорить сам Ванаг. Да, насчет воров он что-то говорил, но так, вообще, помянул только старого Спруку, да ведь тот жалобы не подавал. Если уж хотят сделать его виноватым, то сперва следует допросить Рауду, сколько мерок водки эти выпили, и Эрцберга позвать надо, — пусть скажет, можно ли считать такие показания законными.

Но ничто не помогло. Господину Бривиню присудили сутки тюремного заключения, целых двадцать четыре часа!..

До Колокольной горки они летели так, что пыль столбом взвивалась. Тут Ванаг расхохотался во все горло. Это его-то в тюрьму!

Такой шишки еще на свете не бывало. Волосач со своими подкупленными свидетелями сам будет сидеть в сикадели!.. У Рауды он смеялся еще громче, и представился в качестве будущего арестанта, хотя сидевшие в корчме незнакомые люди ничего не понимали.

Мартынь Упит подсел к леснику Элкснису и пространно, едва переводя дыхание, рассказал все, что было на суде, где ему досталась такая значительная роль. Судьи глаза вылупили, когда он заговорил. Сниедзе только теребил бороду, не знал куда деваться. Жалко, забыл рассказать, как однажды Волосач нес на пожинки три полуштофа и не донес, сам выпил. Зато он так вытянул кнутом рыжую лошаденку Лиелспуры, что три дня след со спины не сойдет. Трижды возвращался он к описанию своих подвигов, и каждый раз рассказ звучал несколько иначе, становился пространнее и внушительнее. Всегда молчаливый Элкснис, большой умница и насмешник, только качал головой и улыбался.

Первой в Бривини прибежала старуха из Яункалачей. Это все правда, что их Ян, людям на смех, по домам разносит? У невестки куда и хворь девалась, сбегала к сестре в Рийниеки, теперь ходит приплясывая, ни одного проезжего не пропустит мимо, каждого остановит и болтает, и болтает… Хозяйка Бривиней поскорее выпроводила ее и плюнула вслед. Пришла и Аузиниете пронюхать, как они тут в Бривинях и что говорят: ведь Лиелспуре — гордец, так свою службу почитает, что дома ничего не расскажет про суд. Хотя Аузиниете на похоронах старика изрядно поплакала, Ванаг сам вытолкал ее из дома так, что она отважилась оглянуться только у клети. Конечно, старуху Яункалачиене и Аузиниете можно было выгнать, а людям глотки не заткнешь. Вся Дивайская волость стала похожа на муравейник — такой в ней поднялся переполох. Пастухи соберутся на меже, и у них нет другого разговора — все про суд над господином Бривинем да про тюрьму. Нельзя сказать, что все только насмехались и радовались. У Ванага нашлось много друзей и приверженцев. Они заступались как могли, по изменить что-нибудь были не в силах. Из двух вельмож волости Рийниек на этот раз оказался умнее и сильнее.

Мартынь Упит все еще хвалился, что Волосача и его свидетелей засадят в сикадель. Со временем он более точно разложил по головам меры возмездия:

— Рийниека в сикадель на три года за оскорбление, — шепнул он Прейману, а головастому Лапсе: — Букиса и Лиекниса сошлют за клевету!

После этого сикадель и ссылка все чаще стали упоминаться в разговорах о деле Ванага. Одни только слыхали об этом краем уха, другие знали точно и определенно. Это казалось вполне вероятным: ведь господин Бривинь не какой-нибудь Эдуард, сын заики, которого можно взять и посадить на сутки. Кто такой сам Клауцан по сравнению с Ванагом? Землишки — каких-нибудь сто пурвиет, проценты через силу в банк платит. Пожалуй, все и подстроил писарь Заринь, потому что господин Бривинь — человек гордый, на поминки его не позвал, а раз как-то проехал мимо его мадам и не поклонился.

На самом же деле ни писарь, ни его мадам тут были ни при чем. Заринь чересчур осторожен и умен: Рийниек — волостной старшина, против него не попрешь; однако нельзя поручиться, что на его место не сядет Ванаг. Поэтому он на суде записал своим подпрыгивающим пером только то, что относилось к делу, и опустил все лишнее, чтобы нельзя было ни к чему прицепиться и подать новую жалобу. Повстречав будто ненароком Ванага, он серьезно и убедительно отговаривал его от обжалования: оскорбление должностного лица — дело нешуточное, свидетели надежные, так что наверняка присудят месяц, а то и два. Все эти сплетни нечего слушать, поговорят и перестанут, кто их, болтунов, не знает. Писарь сумел ловко ввернуть, что Рийниек надеется, что Ванаг добром в каталажку не сядет, поэтому Лиелспуре дан наказ держать наготове десятников и привести его силой.

Лаура была угрюмая, злая, Лизбете ходила, низко надвинув на глаза платок. Когда хозяин с Мартынем снова уехали, она призналась Либе Лейкарт:

— Теперь остается только взять веревку и повеситься в хлеву.

— Что глупости-то говорить, — замахала руками Либа. — Когда мой Лейкарт умер, я была готова в прорубь прыгнуть. А ведь вот живу! И думать позабыла, что жил когда-то на свете Лейкарт. Плохо, что у вас сердце такое неподатливое, — плакать не умеете.

Это было действительно плохо, но что же поделать. Маленький Андр за обедом получил нахлобучку за то, что повесил сушить на лежанке мокрые онучи рядом с квашней. Ох уж эти бобыли: словно в свином логове росли, с поросятами вместе, всеми четырьмя копытами лезут в корыто. Андр после этого два дня с хозяйкой не разговаривал. После обеда Лизбете выволокла из сада Тале и позвала Осиене. «Идите, все идите и смотрите, что у этого звереныша в руках. Самое крупное и спелое яблоко — белый налив! Половину успела слопать, кто теперь этот обмусоленный огрызок есть будет! Шайка грабителей, да и только! Глаза изо лба выкрадут — не заметишь!»

У Осиене и без того за день столько всего накопилось на сердце, что глаза покраснели от слез. С утра прибегала жена головастого Лапсы из Ритеров и долго нашептывала что-то про Анну. Хозяйка Озолиней женщина тихая, но и ей невтерпеж стало. Да и кто захочет терпеть такой позор в своем доме…

Осиене выхватила у девчонки половину яблока и перебросила через изгородь обратно в сад, а ее потащила в комнату. И долго не умолкал там страшный крик — младшие рыдали, Тале орала не своим голосом, но больше всех кричала и бранилась сама Осиене. Потом все сразу стихло. Хранившиеся за балкой розги пересохли и обломались, тогда она схватила мешалку и принялась колотить ею. Опомнилась, когда малыши внезапно затихли и Тале перестала кричать. Когда у Осиене прояснилось в глазах, она увидела, что девочка сидит на полу с всклокоченными волосами, бледная как полотно, и смотрит куда-то огромными-огромными, совсем сухими глазами. Тогда она бросила мешалку, будто вовсе и не хотела браться за нее, упала на кровать и обхватила голову руками. Вдруг почувствовала, что кто-то теребит ее за рукав кофты. У кровати стояла с кружкой воды Тале.

— Вот, выпейте, легче станет, — деловито сказала она.

Сначала Осиене захотелось крикнуть, вскочить на ноги, что-то сделать. Но она так и застыла с полуоткрытым ртом, только медленно протянула руку и долго не отрываясь пила, прильнув к кружке и стуча о край зубами.

До станции Ванаг с Мартынем Упитом доехали, не проронив ни слова. Ванагу уже не могли помочь никакие разговоры, а Мартынь не мог придумать, чем бы теперь прихвастнуть. Возле Рауды остановились, но Бривинь вошел один и вынес такую тяжелую корзину, что едва поднял на тележку. С такой кладью Мартыню до почты ехалось веселее, но это могло быть и потому, что они не повстречали ни пешего, ни конного. Привязывая Машку у коновязи, Мартынь увидел в раскрытые ворота лошадь Сниедзе, стоявшую в стодоле у богадельни, — должно быть, ему приказали проверить, явится ли арестант добровольно или придется посылать за ним и привести силой. Мартынь с опаской взглянул на хозяина: если повстречаются, добра не жди, вовсе худо будет — черт его знает, что еще случится. Глаза господина Бривиня были полузакрыты, он откашливался так, точно неделю как охрип и в горле у него что-то крепко засело.

К счастью, они не повстречались, — хотя Сниедзе и был где-то здесь, но не показался. Межак ввел их в пустую канцелярию. Красная скатерть со стола снята, на нем только два пузырька с чернилами и несколько чернильных пятен. Орел поставлен на низкий денежный шкаф, деревянный шкаф с делами заперт. Только Александр III, обвешанный крестами и медалями, оставался на прежнем месте и смотрел сердитыми глазами поверх их голов. Мартынь Упит задвинул корзину подальше под стол, чтобы тот не увидел. От смущения волостной рассыльный был чрезмерно суетлив и услужлив.

— Посидите здесь, пока я приготовлю, — сказал он и выбежал вон.

«Приготовлю… За ключом пошел…» Они не сели. Мартынь стоял как на горячих угольях. Ванаг гордо смотрел в окно, только борода у него изредка вздрагивала. Когда вернулся Межак, еще более смущенный, почти несчастный, господин Бривинь не стал дожидаться приглашения и, вскинув голову, вышел.

У Мартыня Упита онемели ноги. Не зная куда деваться, подошел к закрытой двери, на которой был наклеен лист бумаги. Прочесть написанное он не сумел, разобрал только знакомую подпись: волостной писарь Ян Заринь. Где-то за другой дверью орал песню сынишка рассыльного — это показалось таким непристойным издевательством, что захотелось пойти и дать ему подзатыльник…

Щелкнул ключ — прямо как в сердце… Там же в передней — вход в довольно большой чулан, где в свое время почтари вешали хомуты и седелки. Теперь вешалки со стен содраны, окошко над дверью забрано решеткой, а в дверь вделан этот проклятый щелкающий замок.

В канцелярии хором жужжали мухи, время остановилось, круглые часы на стене пробили десять, но часовые стрелки не двигались. На дворе проскрипела телега Сниедзе. Когда пыль за поворотом у кузницы рассеялась, волостной рассыльный, все время следивший из-за сиреневых кустов, с шумом распахнул двери и вбежал в правление. Ключ щелкнул снова.

— Входите, господин Бривинь, — услышал Мартынь Упит его громкий веселый голос.

Господин Бривинь так же величественно и гордо вошел в канцелярию. Но Мартынь все увидел и все понял. Лицо у хозяина как-то посерело, лоб покрылся росинками, и он, сам того не замечая, прижимал руки к больному сердцу. Десять, пятнадцать минут или все двадцать четыре часа — какое это имеет значение? Главное, в чулане он побывал, дверь запирали и отпирали, и это уже непоправимо.

— Чего глазеешь! — крикнул он на старшего батрака, теперь уже действительно хриплым голосом. — Тащи сюда корзину, сейчас начнется пир! А ты, Межак, позови Саулита и писаря, пусть и мадам его идет. Всех зови! А жене вели поджарить мясо.

Рассыльный сперва только убрал орла в книжный шкаф — благо и ключ был в кармане. Из приглашенных явился только Саулит, торжественный и серьезный, как и на похоронах старого Бривиня — как и всегда, когда предстояло сесть за стол. Заринь с мадамой еще утром ушли в усадьбу Снеджи к ее родне. Ванаг только кивнул головой, виду не показывая, как это его задело.

— Нет — так не надо! — проговорил он, вынимая бутылки с водкой и пивом и бросая на стол связку кренделей. — Обойдемся и без них.

Бутылочное пиво — это штука! Оказалось, что у Межака нож со штопором, так что бутылки открыли шутя. Но языки развязались только после первого стакана грога. Рассыльный сообщил, что испольщики и арендаторы уже начали возвращать зерно в волостной магазин, а у Земита из Крастов не приняли: привез одну сплошную костру. Саулит тоже рассказал, как он обошел все дома, созывая новых певчих: решил разучить к свадьбе бривиньской Лауры две песни на четыре голоса. Хор бы спелся к пожинкам, да Балдав тоже начал собирать своих безголосых и уговорил Харфа, чтобы не подпускал его. Он-де сапожник, пот не знает, и песенник Цимзе «Дзиесму рота» ему нельзя в руки давать. Ну не вранье ли: он даже может сыграть на органе «Без горя ночь спокойную» из книги мелодий Пуншеля.[45] А если еще Спрука новый кларнет купит, Иоргис из Силагайлей большую басовую трубу, то на свадьбе Лауры, может статься, его хор будет петь под духовой оркестр.

Это были приятные вести, хотя Саулиту особенно-то верить нельзя: за стакан грога он готов посулить дивайское имение. Однако Ванаг все не мог успокоиться — настоящего пира так и не получилось. Погнал Межака, чтобы привел хоть кузнеца Балцера. Старик он был здоровенный, любил поесть и попить, но только и знал что хвастался своими дочерьми, больше его ничто не касалось. После обеда проходил мимо Бите-Известка, Мартынь Упит затащил его. На самом деле Бите и затаскивать не нужно, достаточно поманить пальцем — он тут как тут, если можно выпить на даровщинку. К вечеру завернул еще проездом с мельницы Межавилк, завез брату пуру ржаной муки. Он, видимо, был не ахти какой пьяница, посидел немного и уехал. Но когда жена рассыльного закрыла ставни и зажгла лампу, дым пошел коромыслом. Даже на большаке было слышно, как хвастался Мартынь Упит. Вот уж он рыжую лошаденку Лиелспуры исполосовал — как посконные портки стала! Бите проклинал Зиверса, — он хуже господ в крепостные времена, дрова для обжигания извести выдает счетом и следит, чтобы все до последнего полена было сожжено в печи.

Хозяин Бривиней не мог стерпеть, чтобы какой-то испольщик поносил дивайского помещика.

— Ведь ты же ворюга, — ласково сказал он, покачивая головой. — Кто же этого не знает: нагрузишь лодчонку и ночью — на тот берег, в Клидзиню.

Бите очень разволновали такие несуразные слова.

— Вы докажите, что пропало хоть одно годное еловое полено. Конечно, если есть бредина и белая ольха, их в печь нельзя класть, на таком холодном огне извести не получишь. А когда отберешь негодные дрова в кучу, шут их знает куда они деваются, я ведь не стерегу. Лежат у дороги, тот же продавец селедок мимоходом наложит телегу, да и другие не откажутся.

На рассвете Мартынь Упит вытолкал его за двери, чтобы не напакостил в канцелярии; утром увидели, что он далеко не ушел, лежит головой в кустах сирени, а ноги вытянул до самой дороги. Рассыльного потихоньку увела жена и уложила в подвале, чтобы не нашли. За Балцером пришли из кузницы три дочери. Все три — швеи, и с Зариньской мадамой говорили только по-немецки, а поэтому самого Ванага считали слишком простым и в разговор с ним не вступали. Хозяин и старший батрак вдруг остались вдвоем и тогда принялись разыскивать Саулита. Оказалось, что нижняя половинка двери в каталажку отворена, он влез туда, лег на лавку и теперь храпел так, что дрожал весь чулан, где когда-то сушилась упряжь. Разбудить его не было никакой возможности. В двери торчал ключ, забытый Межаком. Мартынь Упит захлопнул дверь и запер — вот будет потеха, когда бывший учитель очухается и начнет стучать! Ключ хотел забросить в сирень, но Ванаг был потрезвее, он отобрал и положил на шкаф, чтобы жена волостного рассыльного могла найти и выпустить Саулита.

Часы в канцелярии били десять, когда Мартынь лихо подкатил к правлению, прямо к самому мостику за сиренью, где вообще никто не ездил. Сидя на передке, уперся ногами в оглобли и откинулся назад, туго натянув вожжи. Ему чудилось что-то вроде недавней поездки на пожинки. И на этот раз Бривинь оказался благоразумнее — усадил его как следует и сам взял вожжи. На Колокольной горке Мартынь уже начал дремать и клевать носом.

Кобыла бежала уже не так быстро, как раньше, — после той сумасбродной поездки на санях она все время кашляла и, видимо, начала чахнуть. Побежка ее стала валкой, стояла она всегда с опущенной головой, ела нехотя и часто ложилась. Ванаг опасался — не пустили ли ее в тот раз, не дав остыть, на пастбище, — должно быть, напилась в реке или в яме холодной воды. Мартынь возмущенно отмахивался, хотя и не мог найти ни одного веского объяснения, почему бы это разгоряченной лошади не искать воду и не пить.

Тяжело и неприятно было возвращаться домой господину Бривиню. Внешне он бодрился, но сердце было преисполнено чувства горького унижения и даже стыда. Как ни кичись, а на сей раз ты проиграл… А что теперь в волости говорят, как издеваются, как издеваются! Он был слишком умен, чтобы не понимать этого.

Когда спустились вниз с горки Рийниека и тележка загрохотала по дивайскому мосту, он погрозил кулаком и проворчал, скрипнув зубами:

— Ужо попомню тебе, Волосач проклятый!

7

Хозяйка Бривиней была родом из другой волости и никак не могла понять причин давнишней вражды между Бривинями и Рийниеками. Ее женскому уму непостижимо было, почему пристальное внимание и напряженное любопытство всей волости держало обоих противников как в тисках. Разве мог кто-нибудь из них сдаться, признать себя побежденным и уступить другому первое место? С таким же успехом можно было бы потребовать, чтобы Ванаг отдал Бривини Осису, а сам остался испольщиком на острове, или чтобы Рийниек полученные за Песчаные холмы тысячи бросил Калнасмелтену на пасторских вдов и сирот.

Долго еще Лизбете хмурилась после этого злосчастного заключения, и трудно было понять, сердится она или горюет. У Ванага и без того щемило сердце, а от брюзгливого настроения жены становилось еще тяжелее.

— Что с тобой, наконец? — резко спросил он однажды. — Зубы болят? Тогда позови карлсоновскую старуху, чтобы заговорила. В конце концов и надоест это вечное фырчанье.

Хозяйка Бривиней взглянула на него такими сердитыми глазами, каких Ванаг у нее еще не видывал, и как топором отрубила:

— Это тебя пускай заговорит, а то совсем по-ребячьи рассуждаешь. Из дому хоть не выходи, вся волость пальцем тычет. А Лауре куда деваться? Ты еще спроси, захочет ли теперь Иоргис Леяссмелтен на ней жениться.

Бривинь разразился настоящим прейманскнм смехом.

— Я за ним не ездил, и Лаура просить не будет, чтобы женился.

Лизбете на это только плечами пожала.

— Так оно и есть: мало тебе позора, пусть с головой покроет. Что с таким и разговаривать!

Она была права, проку от таких разговоров не было, только сердце бередили. По ночам они теперь спали, повернувшись спинами и боясь прикоснуться друг к другу.

…В ярмарочный Мартынов день сентябрьское солнце весело играло. Погода стояла теплая, безветренная, самое время копать картофель. Но в Бривинях никто об этом не думал, даже сам хозяин. За лето поработали хорошо, рожь обмолочена, сарай возле риги полон яровой пшеницы, еще и под навесом лежит — осталось только сжать большое овсяное поле, что у дуба, но оно могло дня два обождать. Бривинь сказал: если успеем обмолотить последние скирды льняного семени, на ярмарку поедут все, кто захочет.

Обмолотить успели — семя такое сухое, что можно было молотить прямо с поля, не нужно сушить на застланных соломой колосниках в овине. Накануне Мартынь Упит с Браманом дотемна веяли его. Под вечер забежал возчик от скупщика Симки, взял пробу, взвесил на маленьких весах и дал пять рублей задатка. Сегодня по пути на ярмарку надо отвезти ему, Симка собирается в среду грузить лодку. Четыре мешка стояли на току, тащить их в клеть не было расчета — когда запрягут, можно тут же сложить на телегу.

Выйдя во двор, Бривинь с легким сожалением посмотрел на картофельное поле за прогоном. Дня два тому назад ботву пожгло морозом, бурые ошметки свисали с бледных стеблей — теперь копать да копать бы! Но раз обещал — и в мысли нельзя этого допустить, — как же нарушить хозяйское слово.

Ярмарочное настроение почувствовалось еще с вечера, когда по большаку потянулись возы. В Видземе ярмарки теперь бывали чуть ли не каждый день, кустари со своими возами переезжали с места на место, но на Клидзиньскую ярмарку съезжались из отдаленных округов. Дивайцы хорошо знали, откуда что везут. Камышовые стулья, нагроможденные на огромный воз сена, прибыли из окрестностей Буртниекского озера. Подвода с прялками, мотовилами и бердами принадлежала какому-то пиебалжцу; в его телеге могли оказаться и штуки льняного полотна на простыни, рубашки и полотенца. На одной телеге стояла четырехугольная лубяная корзина, очень похожая на ту, в которой Осис возил бутылки, — в ней была переложенная соломой глиняная посуда, а гончар, конечно, приехал из Бебров. Плетенные из лыка решета для зерна, маленькие сита для муки, крупы и толченого ячменя везли из Вериенской и Задзенской волостей, где хорошие липовые леса дают лыко на поделки. Колонисты из Иршей доставляли кожаные хомуты с седелками и шлеями, чесалки для шерсти и страшно колючие щетки из стальных гвоздей для льна. Трепала, колесные ободья и готовые сани шли из Гулбене. Какой-то мещанин из Гостыни,[46] гремя и звеня за версту, вез перевязанные проволокой жестяные чайники, сковороды, жестяные кружки, подсвечники и соблазнительно поблескивающие штофы и терки. Видземским торговцам булками ехать сюда не было расчета, в Клидзине чуть ли не в каждом доме пекли на ярмарку белые булки, пряники и другие лакомства. Колбасница Гриета, сама напоминавшая толстую и красную колбасу, задержалась где-то в Видземе и теперь, сидя на передке своего засаленного коричневого ящика, без устали колошматила рыжеватую лошаденку, которая ни в какую не желала бежать быстрее. Ее сын Апанауский, такой же толстый и красный, с белым шрамом через всю щеку и верхнюю губу, сидел позади, свесив ноги и распахнув ворот грязной рубашки, из-под которой виднелась обросшая рыжеватой шерстью грудь. Пастушата, собравшиеся у большака разглядеть хорошенько все эти диковины, разбежались, Апанауский, пожалуй, мог съесть любого в один присест, мог зарычать медведем и догнать — про него рассказывали всякие страсти.

Ранним утром все вели привязанных к телегам лошадей, коров и бычков. С телег свешивались головы телят, блеяли ягнята, хрюкали за решетками свиньи и визжали поросята, в ящиках и обвязанных тряпками корзинах сердито клохтали старые, уже переставшие нестись куры. Вдоль большака в два ряда двигались пешие. Отпущенные хозяевами батраки собирались гулять весь свободный день и вышли в путь сразу после завтрака. Достоинство не позволяло землевладельцам так спешить — они начали запрягать не раньше того времени, когда обычно отправлялись в церковь.

Из Бривиней первой вышла Анна Смалкайс. По-настоящему ей бы следовало остаться — ее очередь убирать по дому, но у нее была такая неотложная надобность, что Либа вызвалась заменить ее. Так же обстояло и с Маленьким Андром — он мог уйти только при условии, если бы кто-нибудь взялся попасти за него скотину. Конечно, такое доброе сердце оказалось только у Лиены Берзинь, хотя здесь большую роль сыграла и их дружба. Оба Андра отправились вслед за Браманом, Осис с Галынем запрягали испольщикова чалого. Сам Бривинь с Мартынем Упитом тоже снарядился раньше обычного: пока сдадут льняное семя, пройдет часок-другой, а впереди еще были разные важные дела.

— Поглядим, поедет невеста или нет, — сказал Андр Осис, когда они с Маленьким Андром проходили мимо зеленеющей озимой ржи на горе у дуба. Теперь он Лауру иначе как невестой не называл и старался вложить в это слово как можно больше презрения и насмешки, хотя в Бривинях никто не видел в этом ничего смешного.

— Нет, не поедет, — ответил Маленький Андр, — я видел, как она за завтраком отрезала себе другой ломоть хлеба.

Это, конечно, верный признак, что не поедет. Когда собираешься на ярмарку, нужно постараться оставить побольше места для клидзиньских кренделей.

— Я тоже думаю, не поедет — стыдно людям на глаза показаться.

Он думал, что Андр подтвердит, что Лауре стыдно. Но тот и не собирался подтверждать, ответ его был самый неожиданный:

— Вот глупый, чего же ей стыдиться? Да Леяссмелтены самая большая усадьба во всей волости! У кого еще есть такой жеребец, как у Иоргиса Ванага?

Все это прекрасно знал и Андр Осис, поэтому он насупился и стиснул зубы. Никто, ну никто не хотел видеть ничего зазорного и смешного, да, по правде, он и сам не сказал бы, чем это плохо.

Только когда дошли до Вайнелей, он вдруг разговорился, стал объяснять Маленькому Андру, какая здесь хорошая земля — в ячмене ни одной сорной травинки и горох мягче, чем у даугавцев. Сам Иоргис Вевер еще поумнее Ванага, у него на столе ткацкий станок такой маленький, что смех берет. И у Альмы вовсе не водянка — если будет начесывать волосы на лоб, тогда голова покажется не больше, чем у других девушек. Но Маленький Андр был равнодушен и ко лбу и ко всем этим Вайнелям с их Иоргисом Вевером. Он даже и не слушал, а во все глаза глядел на станцию, где только что остановился рижский поезд и паровоз с шипеньем выпускал огромные клубы пара…

Лизбете угрюмо посмотрела вслед хозяину и старшему батраку. Они шли по обеим сторонам подводы с льняным семенем и о чем-то разговаривали. Если уж начинает шептаться с этим пустомелей Мартынем Упитом, добра не жди. Вот как и в тот раз, перед тем как выкинуть эту дурацкую штуку на пожинках. Сам-то хоть и старается держаться по-прежнему, но тюрьму забыть не может, в сердце-то сосет, не дает покоя. Только бы сегодня чего не стряслось! Лизбете смотрела до тех пор, пока большой вороной не скрылся за кленами Межавилков, потом тяжело вздохнула и пошла обратно.

Однако разговор шел не такой, как перед пожинками. Переговариваясь через воз, они вели серьезную-серьезную беседу, и все вполголоса, даже когда поблизости не было ни одного пешехода. Не заметили и Кугениека, когда он, синий от гнева, перебегал со своими флажками в чехле от одного шлагбаума к другому, не имея возможности присесть на лавочку и передохнуть. У Рауды останавливаться не стали — придется завернуть сюда вечером, на обратном пути; утром здесь околачивались только те, кому на ярмарке нечего было делать, кому хотелось просто потолкаться среди людей, выпить и вволю потрепать языком. Конечно, Эдуард, сын заики Берзиня, уже тут как тут, и на большаке слышно, как он раскричался, — должно быть, завел ссору с каким-нибудь пришлым из другой волости, который, не зная, что он за человек, в чем-то ему не уступил.

Около Салакской корчмы полно народу. Заняты все коновязи и кусты вверх и вниз по Даугавскому тракту, вереницы лошадей стоят у изгороди капустного огорода Чавара, вдоль дороги к парому. Пеших перевозили на двух маленьких и одной большущей лодках, подводы выстроились от корчмы до мостков. Мартынь Упит стегнул вороного и пустил в обгон. Ванаг шел, не отставая, вскинув голову, словно в кармане у него был законный пропуск до самых врат небесных. Нездешние, которые уже с час ждали очереди, принялись кричать про непорядки, но дивайцы унимали их: ведь это господин Бривинь со старшим батраком, они ждать не могут. Сам Лея сошел с парома и расчистил дорогу. Мартынь въехал, горделиво поглядывая по сторонам, — все ли видят, что именно он правит бривиньской лошадью.

Сегодня Лея не сам собирал пятачки за переправу, а нанял помощника. Молодой Лиепа, что жил тут же на горе, проворно сновал между телегами с кожаной сумкой через плечо. Ни один пешеход, пробравшийся тайком на паром, не мог увильнуть от него, не уплатив своих двух копеек. Помощник он шустрый, с соображением, только надо присматривать, как бы с утра не напился. Лея похаживал по плоту и без устали болтал. Насколько все остальные Викули были неречисты, настолько он — словоохотлив. Высокий, сутулый, с гладким безбородым лицом, он говорил быстро-быстро, словно горох сыпал, не давал другому слово вымолвить. Никого не слушал — просто удивительно, откуда у него столько новостей, что хватало занять слушателей, пока паром пересекал Даугаву. Бите опять украл дрова и повез продавать в Клидзиню. Иоргис из Силагайлей по дороге с мельницы опрокинул воз в канаву и прорвал трехпурный мешок с мукой. Собирается вот купить большую басовую трубу, — тогда уж пусть старый Силагайлис наймет третьего батрака, иначе поля будущей весной останутся незасеянными. В Даугавмиетанах батрачка из Латгалии ждет ребенка. У Леи это была любимая тема — на его взгляд, все девушки — непутевые, баловницы, распутницы, только наряжаются, бегают на танцы и ловят парней. Будучи надзирателем дивайского кладбища, он превыше всего чтил Библию и пастора, не уставал клеймить неисправимых грешниц и любил рассказывать, как Миклав, строгий клидзиньский пастор, проклинал блудниц, на какие адские муки обрекал их. Потом опять возвращался к латгалке из Даугавмиетанов, отпускал такие словечки, что женщины на телегах краснели, а мужчины нехотя, только из вежливости, посмеивались. Ванагу Лея велел обязательно зайти, как только сдаст льняное семя, — у него к нему важный, до крайности важный разговор. Леса с нового дома еще не сняты, но въехать в ворота можно, кирпичей на дворе больше нет. Глубокая морщина перерезала лоб Ванага — это про Ешку, что же еще ему рассказывать.

Через час, когда они въехали во двор Леи, тот вышел навстречу из своего старого домишка. Бривинь подмигнул Мартыню.

— Ты пока сходи — сам знаешь куда. Трехрублевка у тебя еще цела?

Мартынь ощупал карман жилетки.

— Здесь, здесь, чего уж там — меня в таких делах учить не надо.

И пошел к Валодзе, это тут же на берегу. Трактир битком набит, о том, чтобы присесть, и думать нечего, даже к буфету не проберешься. Валодзе двигался медленно, как сонный, будто с утра выбился из сил. Кто-то из даугавцев нетерпеливо стучал меркой по залитой стойке.

— На время ярмарки помощника следует взять, когда один не управляешься, — кричал он. — Трактир открыт, а люди должны умирать от жажды!

Всего и толку было от этих криков, что Валодзе стал двигаться еще медленнее, а потом и вовсе остановился — обдумать совет.

— А и впрямь надо бы взять, — признался он и в укор самому себе покачал головой.

В Клидзине пиво штофами уже не отпускали. Хотя с пивоваренного завода Липерта его возили в бочонках, но трактирщики сами разливали и продавали бутылками. На откупоривание требовалось время, а его у приезжих в обрез, поэтому все были недовольны новым порядком. Шум, галдеж, дым до потолка, ничего не видно.

Бойкий усатый парень — судя по выговору; из юнкурцев, — ждал-ждал, потом поднял против света пустую бутылку.

— Пусть мне не рассказывают, что сюда полштофа входит. Такое толстое стекло и дно вогнутое, сплошное жульничество. Пойдем к Юрику, там еще отпускают штофами!

Вместе с ним ушел еще один, тоже не доверявший бутылкам. Мартынь Упит пробрался на освободившееся место и нечаянно очутился рядом с Сиполом из Лиелспуре. Тот не был пьяницей, и хотя крепко держал в руке мерку за десять копеек, но больше закусывал колбасой с белой булкой, чем пил. Был он маленький, толстенький и так ласково посмотрел на старшего батрака Бривиней, будто на близкого родственника. Что, Либиня на ярмарку не придет — нужно бы с нею поговорить.

Кто же не знал, о чем хочет поговорить Сипол! Мартынь отпил из его мерки, отломал кусок булки и громко завел свое:

— Бривиньские все здесь, только две батрачки остались при скотине. В Бривинях не то что у других; пусть хоть вёдро-развёдро, но раз ярмарка — иди, кто хочет. «Работа не волк», — говорит господин Бривинь. Кому еще дать рубль?

Сипол снова пристал со своей Либой: может, к вечеру придет — дома он ничего про это не слыхал? Сидевшие за столиками его не слушали, а у стойки толпились большей частью пришлые; пока головы еще свежие, все заняты деловыми разговорами. Только с другого конца отозвался какой-то насмешник:

— Опять старший батрак Бривиней расхвастался. Готов с крыши на борону прыгнуть, если хозяин прикажет.

У Мартыня рот сразу захлопнулся, насмешки задели его за живое. Затевать ссору — пока еще духу не хватает, да и не удастся тогда выполнить главное. Воспользовавшись тем, что в трактир ввалились новые посетители, красный от смущения он пробрался сквозь толпу и вышел. У этого засони Валодзе и трактир только для нищих, копейку и то жалко оставить.

Да, у Юрика все по-другому, хотя штофного пива и здесь нет. Самого эстонца можно принять за Мартыня Ансона, будь он годков на десять постарше, — те же выцветшие усы и та же бородка плевком под нижней губой, волосы гладко зачесаны назад. Вертлявый, улыбающийся и болтливый, как дрозд, тут же отзовется на голос заказчика из самого дальнего угла и, зажав бутылку между колен, ловко вытаскивает штопором пробки — пара, полдюжины — бах!.. бах! Жена его сама разносит бутылки. Не удивительно, что в ярмарочные дни у Юрика так густо, не пустовали и другие корчмы, а Валодзе только и умел что зевать да мух ловить.

И публика здесь совсем иная. Мартынь Упит сразу заметил знакомые лица — значит, будет с кем потолковать всерьез. В углу за дверью сидели Осис и Галынь. Галынь потихоньку потягивал пиво, а Осис разглагольствовал. По правде говоря, сам он только начинал, а теперь уж шумел весь угол, и стоило Осису сказать слово, как остальные, дружно отзываясь, подхватывали. Мартынь присел на минутку, заказал трактирщице три мерки и прислушался. Да, все как полагается, — говорят о Ванаге и Рийниеке, о них двоих. Если кто-нибудь худо отзывался о господине Бривине, Осис ввертывал словечко, и разговор принимал нужное направление. Один шутник попробовал посмеяться, — Волосач все же посадил Бородача в холодную. Но другой уже смеялся еще громче: холодная? Очень испугался Ванаг такой дурацкой шутки! А как он во время пожинок обогнал на своих вороных рессорную тележку Рийниека! Когда дойдет дело до голосования — увидим, кого выберут волостным старшиной на следующие три года…

Осис подтолкнул Мартыня — видимо, боялся, как бы тот не испортил своим громким смехом и опрометчивостью хорошего начала. Да, здесь подогревать больше не надо. Мартынь встал и подошел к буфету, где шумели еще больше.

Ян Браман, пьянчужка этот, стоял, прислонясь спиной к стойке. Шапка набекрень, платочек сполз с шеи, веснушчатое лицо вспотело. Он кричал пропитым голосом:

— Меня описать? Нищий этакий! Нечего у него описывать, говорит господин Бривинь, я ему все до последней копейки отдал. Тот так и ушел ни с чем. Я как-нибудь подпалю его космы, вся волость провоняет от дыма.

Кто-то — кажется, из хозяев, — прошелся на счет непутевых, которые зарабатывают много, а платить подушные не желают. Его сразу оборвали, загалдели со всех сторон. Господин Бривинь заступается за мелкоту, Рийниек старается только для хозяев и своей родни, в богадельню и то не попадешь без взятки.

Почуяв поддержку, Ян Браман выпрямился и замахал кулаком.

— Долой Волосача с должности — и вся недолга! Нет разве в волости подходящего человека, некого выбрать на его место?

Проходя мимо, Мартынь Упит только подтолкнул его в бок и одобрительно подмигнул. «Мерку за гривенник и две бутылки пива», — шепнул он Юрику, показывая большим пальцем через плечо.

Там, где такой горлан, никого больше и не нужно. Он разменял зеленую трехрублевку и пошел дальше.

В верхней части городка, на обоих постоялых дворах по Горной улице, останавливались курземцы, и делать там было нечего; однако Мартынь для верности заглянул и туда. В «Синем петухе» клевал носом знакомый диваец, который, кажется, и сам не знал, как сюда угодил, остальные все — чужие. В «Зеленом дереве» ссорился с кузнецами расходившийся заикин Эдуард, а маленький Рейнъянкинь, размахивая кулаками и тараща белесые глазенки, вертелся между ними, как щепка. Денег у них не было, и не попадалось никого, кто бы заплатил за них, чтобы только отделаться. Оба даугавца с межгальцами дружбы не водили, по на этот раз Мартынь Упит вопреки обыкновению и желанию, заказал целую четверть штофа. Втроем и распили. Когда он обиняком помянул Рийниека, забияки поняли его по-своему, решили, что у него со старшиной свои счеты.

— Подавай его сюда! — кричал Эдуард, окидывая толпу свирепым взглядом. — Я ему покажу! За три дня, что мне отсидеть пришлось!

— В порошок сотру! — Рейнъянкинь потер кулак о кулак и даже подскочил, так что чуть не задел шапкой за верхнюю пуговицу пиджака Мартыня.

С такими дурнями о деле не договоришься. Но уйти Мартыню удалось только после того, как он заказал еще мерку за пятиалтынный и две бутылки пива. Улица полна народа. Ни один продавец не стоял в дверях и не зазывал покупателей, все лавки и без того битком набиты. Принарядившийся коробейник Ютка прошел мимо с таким видом, будто знать не знал старшего батрака. На рыночной площади было тесно, как в полной мереже. Под полотняным навесом, где продавали гвозди, напильники, волосяные сита, жестяные подсвечники и книги, топтались оба Андра, по пробраться к ним было невозможно, и Мартынь даже не попробовал. Но вот он приметил невдалеке преподобного Зелтыня, — толпа несла его вперед, вдоль столов с белыми булками и разным печеньем; он с жадностью разглядывал все подряд, вытянув шею и мигая слезящимися глазами; наконец преподобный ухватился за телегу какого-то курземца и удержался на месте, так что Мартыню удалось к нему подойти. На поклон Зелтынь совсем не ответил, — он сердито пререкался с продавцом, который кричал, что тот хотел сунуть в карман грушу, а старик уверял, что только пощупал, мягкая ли она.

— А Лизы нет? — с трудом проговорил Мартынь.

— Чего она тут не видела? — огрызнулся Зелтынь. — Картошку копает с этим адовым исчадием. — Адовым исчадием был его сын Ян.

— Не хотите ли груш? — предложил будущий зять.

— Как же не хотеть, да если денег нет…

Полная мерка стоила шесть копеек. Конечно, страх как дорого, по за пять не отдавали. Мартынь заплатил, продавец начал накладывать мерку, а Зелтынь принялся помогать, стараясь положить побольше крупных.

— Отвезите Лизе — от меня, — застенчиво сказал Мартынь.

Зелтынь сердито пробурчал что-то. Вынул изо рта обсосанную конфету и, рассовывая одной рукой груши по карманам, другой схватил самую большую и сочную и начал грызть. «Сволочь! — подумал Мартынь Упит. — Нечего и надеяться, что до Ранданов хоть одна уцелеет».

Однако он тут же забыл преподобного Зелтыня с грушами, а также и Лизу — много дел поважнее.

В городском саду у Шлосса тоже было полно. В обычные дни деревенские сюда заходить не смели: круглые дубовые столики напоминали о скамьях в Айзлакстской церкви; у буфета со стеклянными дверцами и красными, зелеными, желтыми блестящими фляжками было некоторое сходство с алтарем; представительную, белую как молоко Мариетту Шлосс за буфетом можно было назвать наместницей Арпа, если бы она не смеялась, раскрывая красные губы и блестя зубами. Сейчас с нею шутил Екаб Бривинь, навалившись боком на буфет, тут же рядом топтались и два его приятеля-курземца. Все трое с непокрытыми головами, — воспитанникам городского училища вход в трактир воспрещался, но нельзя же требовать от трактирщиков, чтобы они узнавали их без форменных фуражек.

Калвица из Силагайлей привел сюда его приятель, лодочник Лодзинь, у которого постоянно водились деньжата, так что он не боялся даже изредка заходить в клуб — самое роскошное заведение в Клидзине. Остальных Мартынь не знал, но ему было известно, что свояк Осиса, Калвиц, тоже действует в пользу Ванага. Только что по всему прокуренному помещению прокатился могучий раскат смеха и прозвучал шлепок по чьему-то колену — значит, там в глубине сидел Прейман, хотя за другими более рослыми посетителями его и не было видно.

Мартынь протиснулся поближе. У дивайцев свои разговоры, но горожане и приезжие, мало знавшие шорника, с удовольствием слушали, как он честил Рийниека. Мартынь подсел к ним и заказал косушку. Окончательно расчувствовавшийся Прейман нагнулся к уху Мартыня и кивнул на дверь за буфетом.

— Он там с писарем Заринем, со своим шурином — ну, с этим немчиком из Крастов — и прочими господами. Я им покажу! К вечеру от них мокрое место останется.

И завел длинный рассказ о том, как Волосач хотел посадить его в тюрьму за испорченный хомут и как он на суде расчехвостил его. Мартынь Упит ждал только «большого» смеха, чтобы начать разговор самому и в противовес Рийниеку расхвалить господина Бривиня.

Немного спустя в дверь заглянула Анна Смалкайс и, покраснев, окинула взглядом помещение. Но Мартыня из Личей в трактире никто не видел, каждый дивайский пастушонок знал, что он не пьет, а только сосет конфеты. Анна раза три обошла всю ярмарку и не знала, что делать дальше — уж не затащил ли его к Шлоссу кто-нибудь из соседей, может тот же Ян Земжан из Крастов, выпить на его счет бутылку нива.

Совсем отчаявшись, она снова побрела сквозь ярмарочную толпу. Сипол из Лиелспур пробирался к ней — видно, хотел узнать что-нибудь про Либу, — но она еле взглянула на него. Сын колбасницы Гриеты Апанауской, сидя за столиком с колбасами, безобразно ругал своего конкурента соседа, — слышать эту ругань Анна слышала, но до ее сознания слова не доходили. Как очумелая, понеслась она дальше, расталкивая всех, кто попадался на пути, и, наконец, увидала. Мартынь из Личей, этот увалень, дремавший даже в церкви и не умевший толком слова сказать, теперь извивался, как кнут, а рядом с ним Минна Петерит перебирала пряники, будто не могла найти ни одного по вкусу. Минна Петерит… У Анны ноги подкосились. Год тому назад вот так же перебирала пряники она сама, и Мартынь точно так же увивался за нею… Медленно, боком, прошла она мимо, Мартынь посмотрел и сразу же отвернулся, как от чужой, как… Слезы ручьем хлынули из глаз Анны, ноги сами понесли ее прочь от этой сутолоки, через городской сад, к берегу Даугавы, вон из этой проклятой Клидзини! Что она здесь искала? Зачем прибежала как полоумная? Какое ей дело до этого старого плешивого Мартыня из Личей и всяких Минн?..

Под вечер Мартынь Упит отправился на поиски хозяина. Он еще круче заломил картуз, выше вскинул голову и блестящими глазами смотрел на каждого встречного, словно только что совершил геройский подвиг. Признаться, Ванага искать было нечего, — он сидел все там же, у Леи, только малость отлучался на рынок купить подарки домашним. Стол заставлен блюдами, обо бутылки — со спиртом и ликером — до половины опорожнены: уж если Лее попадется в лапы добрый знакомый, с ним шутки плохи. Сам он пил лимонад, а у господина Бривиня глаза красные, мутные. Брат Леи, дурачок Микель, тоже зачем-то притащился в Клидзиню, его посадили отдельно, в уголок, и он с чавканьем ел из миски студень; стаканчик водки стоял перед ним нетронутым, — никто не объяснил ему, что надо выпить. Лея только изредка бросал в его сторону угрюмый взгляд.

Но когда гости уже были в тележке, Лея все-таки посадил впереди дурачка Микеля. Спуск к парому шел по узкой кривой ложбинке; вереница подвод растянулась до центра городка. Старшему батраку Бривиней теперь все было нипочем, он пустил лошадь рысью вниз по крутому склону, задевая концами осей за чужие телеги. Дурачок Микель вцепился обеими руками за грядки, иначе бы не удержался. Женщины кудахтали, как перепуганные курицы, подводчики ругались на чем свет стоит, по Мартынь был уже на пароме, успев вовремя натянуть картуз, чтобы не снесло ветром в Даугаву. Когда голова оказалась в безопасности, он обернулся и погрозил кнутом:

— Такие-сякие, босяки! Не видят, что господа едут!

На пароме еще осталось место для шестого воза, но господина Бривиня нельзя заставлять ждать. Лея приказал задвинуть перекладину и отчаливать. Когда паром заскользил по реке, он нагнулся через перила к юнкурскому бедняку, который целых полтора часа добирался до берега, а теперь осаживал лохматую лошаденку, чтобы не влезла прямо в Даугаву.

— Переехать хочешь? — сочувственно спросил хозяин парома.

— Знамо дело, хочу, — отозвался тот, из последних сил удерживая лошадь.

— Ну, тогда мы завтра за тобой вернемся, — ласково пообещал Лея.

Попавшие на паром счастливцы угодливо хихикали над остроумной шуткой.

Проезжая мимо мельницы Арделя и вдоль Спрукской луки, Ванаг мрачно ворчал что-то про всесветных пьяниц и негодяев, которые не желают учиться, только шатаются по трактирам да с девицами балуются. Мартыню Упиту сразу вспомнилось заведение Шлосса, и Якоб, и двое курземцев, и красные губы Мариетты. Видно, Лея успел обстоятельно рассказать, как в городе проводит время молодежь.

Бривинь решил завтра же съездить, взять сына домой, пусть берет корзину и идет копать картофель. Мартыню хозяйское горе не казалось столь существенным в сравнении с подвигами, которые он сегодня совершил. От самого дивайского моста начал похваляться.

— Задали жару Волосачу! — засмеялся он таким лошадиным смехом, каким не погнушался бы сам Прейман, и еле удержался, чтобы не хлопнуть хозяина по колену. — Куда ни зайду, сразу поднимается шум. У Юрика оставил Яна Брамана, ты им, говорю, напомни про поездку на пожинки и про рессорную тележку, в «Зеленом дереве» заикиному Эдуарду и Рейнъянкиню наказал: «Не забудьте, что старый Рейниек пропил первые Гравиевые холмы, а Волосач пропьет остальные». В саду у Шлосса — Прейман… Осис и Калвиц тоже языки не проглотили… Куда ни приду, там сразу базар.

Сам он был искренне убежден, что все так и происходило. Ванаг даже забыл неприятности с сыном — сегодня Волосач занимал все его помыслы. У пристанционных елей они уже говорили оба разом, стараясь перекричать друг друга. Уж и ликовали они, хотя уверенности в полной победе еще не было.

Воспоминание о двадцати четырех часах отсидки все еще грызло Ванага. Да и Мартыню Упиту иногда приходило в голову, что Волосач сегодня тоже не ходил сложа руки: горазд, проклятый, на всякие затеи и проделки, так легко не даст спихнуть себя с должности.

Вдруг он подтолкнул хозяина.

— А ведь Волосач будет у Рауды, мимо уж не проедет. Там мы ему и покажем!

Бривинь выпрямился.

— Верно! Там мы ему и покажем. А если его нет, поднесу кому-нибудь чарку — пусть стоит на дороге и сторожит, чтобы не удрал.

И оба возликовали, — как же они покажут Волосачу. Что покажут — они еще не придумали, ни у того, ни у другого не было ясного плана; в пьяных головах мелькнуло опасение, что и Рийниек не оплошает. Мартынь позабыл, что давеча перевернул вверх дном всю Клидзиню, и с чувством легкой тревоги гадал, будут ли у Рауды Осис и Калвиц. Как знать, чью сторону примут Эдуард и Рейнъянкинь, по если дело дойдет до драки, за стакан грога и полштофа пива они на все согласятся. Букиса бояться нечего — смирный, как овца, от одной хорошей оплеухи расплачется. Тетера тоже можно в расчет не принимать, хотя он человек сильный и горячий, но жена его никуда одного не пускает. Опаснее всех этот преподобный свидетель Лиекнис, только с чего бы ему, минуя дом, в такую даль тащиться… Мартынь Упит почесал затылок. Чем ближе к Рауде, тем тише он становился.

Рийниек никуда не удрал, у коновязи, словно маяк, издали виднелась рессорная тележка. Господин Бривинь принял это как вызов, соскочил с повозки, потопал ногами, чтобы размяться, и разгладил бороду — теперь уж поздно отступать. Храбрость Мартыня Упита заметно улетучивалась, он даже медлил сойти и привязать вороного.

— Я думаю, — проговорил он, — мне лучше посидеть здесь, а вы поглядите, выйдет там что, да и стоит ли мне заходить.

— Что? — сердито крикнул господин Бривинь. — Мне велит идти, а сам будет здесь сидеть? Ишь штудент какой нашелся. Сейчас же слезай!

Когда так строго приказывают, перечить не будешь. Вот наваждение! Со стороны-то все легко, а тут придется дерзить самому волостному старшине. Хозяева дерутся, а ты, батрак, как дурень, тоже должен ввязываться… На всякий случай захватил с собой и дурачка Микеля, — будто и он мог пригодиться. Как из-под палки поплелся Мартынь за хозяином.

Корчма Рауды полным-полна. В большой передней комнате расположились приезжие из других волостей — палейцы и айзлакстцы из Лемешгальской округи. Как и полагается гостям, держались они довольно тихо, а если кто-нибудь и кричал громче, то лишь по неисправимой привычке. Маленькая лампочка у стены еле освещала середину комнаты, углы тонули в темноте и облаках дыма.

Буфетную комнату заняли дивайцы. Такого пира никто не помнил. На полке ни одной мерки, все в расходе — на стойке и столиках. Звенели пивные бутылки; одни наливали в кружки, другие тянули прямо из горлышка. Полубочонок пива подкатили к самому краю стойки, Земит из Крастов время от времени наклонял его, иначе не удавалось нацедить. Это уже походило не на обычную ярмарку, а на свадьбу родовитого хуторянина, — до того было весело.

Оба Андра из Бривиней остановились у порога, зашли они только посмотреть, не затевают ли даугавцы драку с межгальцами. Пока еще ничто не предвещало этого. Заикин Эдуард с Рейнъянкинем, не найдя места, прислонились к стене в глубине комнаты и мирно угощали друг друга. Веселье было всеобщее, никому и в голову не приходило ссориться.

Галдеж стоял невообразимый, казалось, нельзя разобрать ни слова. Но это было не так: если не прислушиваться к общему гаму, а сосредоточить внимание на двоих-троих говоривших, можно было довольно хорошо расслышать и понять. Оба Андра так и сделали.

На этот раз Мартынь Ансон не добрался до Клидзини — застрял в корчме. Он только что зацапал Мартыня из Личей, а тот никак не мог от него отделаться и изредка подносил к губам кружку, делая вид, что пьет.

— Мне думается, — говорил тележный мастер заплетающимся языком, — мне думается, я никого не обманывал. Только ремесло — это не какое-нибудь сапожное дело, — сегодня примерил, а через неделю готово. Мне мои достатки сначала нужно над плитой высушить… Погоди минутку! — Он схватил Мартыня из Личей за полу, чтобы тот не сбежал. — Над плитой! А он прислал Галыня с лошадью: отдавай обратно материал, все равно, говорит, зря изведешь. Вот голодранец! У кого я хотя бы лучинку извел? — Рассердившись, он протянул Земиту кружку, чтобы тот нацедил. Не дождавшись, ринулся сам. Испольщик из Крастов только сердито покосился на него.

— Ты мне велел навоз в шапке носить. Теперь подавай свою, будешь пить из нее.

Окончательно обозлившись, мастер как лев ринулся к стойке.

— Господин Рауда! Что это тут, порядочная корчма или мелочная лавчонка! Зачем свинопасам дают разливать?

Рауда рылся в выдвижном ящике, выбирая рубли из кучи мелочи. Мастера он и не слушал, будто тот не ему говорил.

В это время в комнате показались два сына Рауды, один был вылитый отец, другой низенький и толстый, с пухлым надменным лицом. Оба стянули с головы зеленые бархатные шапочки, расшитые золотом, и, ни на кого не глядя, стали пробираться мимо посетителей за буфет, к двери своей комнаты, где их дожидалась Латыня в белом передничке, с красной лентой в волосах. Из немецкой горницы выглянул Рийниек и учтиво им поклонился.

Шум в корчме на минуту стих. Маленький Андр от удивления вытаращил глаза, подтолкнул Большого и шепнул:

— Видал?

— Да, — отозвался тот. — А ты?

Рийниек показался не зря, — он подошел к буфету и что-то сказал жене Рауды. Та кивнула головой, достала не спеша с верхней полки бутылку вина и начала срывать красный колпачок. Дверь в немецкую горницу осталась отворенной, — там по одну сторону стола сидел писарь Заринь, по другую его помощник Саулит. Писарь сильно раскраснелся, голова и руки у него больше не дрожали. Саулит был куда серьезнее, чем на похоронах. Ванаг со своим старшим батраком напоили его и заперли в каталажке, сынишка волостного рассыльного отыскал ключ только под вечер. Ясное дело, водить дружбу с такими негодяями он больше не мог. И теперь всем своим видом показывал, что там, где он теперь находится, он сидит по глубочайшему убеждению и непреложной необходимости.

Заказав вина, Рийниек пошел обратно — невысокий, но широкоплечий, с заметным брюшком. На ногах шнурованные ботинки, отложной воротничок рубашки с шелковым шнурком, завязанным бантиком, поперек жилетки длинная серебряная цепочка. Вскинув большую, почти квадратную голову с копной курчавых седеющих волос, Рийниек обвел всех улыбающимся взглядом победителя, и не одна медная мерка или жестяной штоф поднялись ему навстречу, сопровождаемые приветственными возгласами.

На этот раз Большой Андр подтолкнул Маленького.

— Видал?

— Да-а, — прошептал тот с величайшим почтением. — А ты?

Потом оба разом вытянули шеи и подвинулись вперед, — кажется, началась драка. Но оказалось, что произошла обычная семейная стычка. Жена головастого Лапсы тащила мужа за рукав, сынишка за полу пиджака, а сам он стучал левой рукой по столу и орал на всю корчму. В правой руке у него был жестяной полуштоф, — Земит только что нацедил до краев, — и он пока еще с ума не сошел, чтобы оставлять его недопитым. К черту и жен и их ребятишек! Вот допью, тогда увидите, что будет!.. Соседи насилу уняли эту расшумевшуюся троицу.

Тогда оба Андра обратили внимание на новую семейную ссору. Бривиньский Браман, по обыкновению, сидел в стороне и пил, не вступая в разговор. Но тут к нему подсел сын — Ян, и пошла перебранка. У Яна оба конца шейного платка выскочили из-под жилета, а картуз, видно, не раз уже побывал на полу. Старик, кажется, не дал ему отпить из своей мерки и сказал что-то крайне обидное, может, даже послал домой спать. Ян, размахивая руками, подступал к отцу, но голос у него до того осип, что ругань едва была слышна.

— Голодранец! — надрывался и хрипел он, свирепо тараща на отца глаза. — Голодранец этакий, и пальцы у тебя на руках не как у людей! А еще в корчме сидит, выпивает, будто хуторянин какой! Долго ты еще так шататься будешь? На шею мою сядешь? Думаешь, я тебя, всесветного обжору, кормить стану? Подыхай, и крышка!

Браманы — людишки маленькие, не стоило обращать на них внимание: всем было известно, как они ссорились, и никто не подумал вмешиваться и урезонивать. Здесь хватало и хуторовладельцев, и приятно видеть, что и у них иногда дела идут не лучше, чем у бедняков.

Свояк Бривиня из Вецкалачей в корчме никогда не присаживался, пил стоя. Сегодня ему пришлось изрядно помахать руками и повертеться, пока не нашлись три-четыре собутыльника, готовые послушать его умные речи.

— Вот пусть мне кто-нибудь скажет. — Он многозначительно поднял палец, выискивая взглядом слушателя, способного ответить на его вопрос. — Пусть скажет: если земля круглая и вертится, тогда почему у моей лошади не кружится голова, а у меня не слетает шапка? Выходит, мой шурин по ту сторону, в Америке, стоит вверх ногами? Почему же он тогда не падает?

Ответить никто не успел. В корчму словно темная туча ввалилась сестра Бривиня Юла — огромная, в большой шали, повязанной крест-накрест на груди, с кнутом в руке и грозной, волосатой бородавкой на щеке. Выпятив живот, следом за нею так же решительно вошел Ансис. Вецкалач, должно быть по горькому опыту, знал, что промедление смерти подобно. Воздетый вверх палец мигом опустился, важный вопрос остался неразрешенным, Вецкалач с поразительным проворством шмыгнул в дверь — главное, не подумали бы люди, что за ним гонятся.

Однако вслед ему грохнул взрыв смеха. Но поднявшийся шум внезапно оборвался, шеи вытянулись, лица повернулись к дверям передней.

Вошел хозяин Бривиней — высокий и надменный, задрав роскошную бороду; фуражка была слегка сдвинута набекрень, новые сапоги скрипели, каблуки с подковками гулко стучали по земляному неровному полу. Позади на некотором расстоянии с виноватой улыбкой плелся ссутулившийся, растерянный Мартынь Упит — точно прощенья просил. За ним упрямо продирался сквозь толпу палейцев дурачок Микель, будто без него здесь не могли обойтись.

Вилинь, как обычно клевавший носом на высоком табурете у стойки, попытался поднять отяжелевший палец.

— Тц-тц! Тпру! Бокстобой!

Господин Бривинь подошел прямо к стойке, легко отстранив локтем какого-то паренька.

— Три полуштофа и дюжину баварского. Екабштатского — от Икштейна или Лиелмуйжского. У Ликетта не пиво, а пойло. Ставь на прилавок, и пусть пьют все, кто хочет!

Сам Зиверс или Арп не приказали бы более повелительным тоном. В корчме стало так тихо, что слышно было бы жужжание мух над висячей лампой, если бы не шумели в передней. Хозяйка, пристроившаяся на скамье у столика, нацепила на нос очки и перелистывала календарь — она даже головы не повернула. Оба студента, с зелеными корпорантскими лентами на груди, выглянули из-за дверей. Рауда все еще раскладывал в ящике деньги и только чуть вздернул подбородок.

— Нет! Больше ничего нету.

Ванаг выпрямился и будто стал еще выше.

— Как нету? А если я заказываю?

— Нет — господин Рийниек все скупил…

Корчмарь обвел рукой вокруг — вот, мол, все пьют. Кто-то не сдержался, фыркнул, прикрыв ладонью рот, — казалось, вот-вот раздастся взрыв безобразного, оскорбительного хохота. Где-то в глубине комнаты Лиекнис помахал в воздухе полной меркой и, опрокинув в рот словно ягоду, проглотил. Господин Бривинь весь содрогнулся — его честь, его гордость висели на волоске. Горящий взгляд его пробежал по полкам — ни кренделей, ни булок, ни пивной колбасы, ни-че-го. Только сиротливо лежали две коричневые пачки сигар.

— Подай сигары! — процедил он, задыхаясь от гнева.

Прорвал обе пачки, одну сигару взял сам, другую сунул Мартыню, остальные десять бросил тем, кто сидел поближе.

Но это, конечно, пустяки, — что значили сигары Ванага в сравнении с водкой и пивом Рийниека… Такая скудость не делала чести господину Бривиню. Он сам чувствовал это сильнее всех, его глаза, как два змееныша, шныряли по комнате. Ага! Там, у двери немецкой горницы, стоял Волосач, спрятав руки в карманы брюк, и, задрав голову, смотрел вверх — можно было подумать, что он смотрит на небо, не будь тут вверху закопченного потолка. Господин Бривинь сжал кулаки и пошел прямо на него. Все замерли, даже студенты вытянули шеи, ожидая, что будет дальше.

Но ничего не произошло. Ванаг только заглянул в немецкую горницу. Там сидели Заринь и Саулит, на столе — недопитая бутылка вина. «Они здесь вино пьют…» — молниеносно пронеслось в мозгу Бривиня. Он бросился обратно к буфету. На верхней полке стояли в ряд шесть бутылок с красными головками, — конечно, он их и раньше видел, но не обратил внимания. Бривинь властно протянул руку.

— Откупорь вино, да поживей! Все шесть бутылок. — И так как Рауда чего-то медлил, сунул руку в карман жилета и бросил на прилавок красную десятирублевку. — Думаешь, денег у меня нет! — Тут его осенила новая мысль, и он крикнул дурачку Микелю: — Принеси ведро!

Все забыли про угощение Рийниека, у людей от изумления чуть глаза на лоб не вылезли. Спотыкаясь, прибежал из стодолы Микель с конским ведром.

— Выше держи! — приказал господин Бривинь.

Он взял откупоренную бутылку и опрокинул в ведро. Клокоча и булькая, лилась темно-красная жидкость. Одну за другой — все шесть вылил. Микель, откинувшись, держал ведро обеими руками и все время моргал. Вино брызгало ему в лицо. Опорожнив последнюю бутылку, Ванаг швырнул ее на прилавок, так что остальные пять подпрыгнули и зазвенели.

— Вынеси, обмой колеса у моей тележки!

Это было не просто приказание — каждое слово, как брошенная с размаху горсть крупного гравия, отскакивало от стен корчмы. Микель бегом кинулся в дверь. Мартынь Упит так и застыл с разинутым ртом и выглядел ничуть не умнее дурачка.

Но это было еще не все. Впечатление было настолько сильное, что самого господина Бривиня словно подхватило и понесло течением. Он снова сунул руку в карман, выхватил синюю пятирублевку, свернул в трубочку, чиркнул спичкой, зажег и поднес старшему батраку прямо под нос.

— Закуривай, голяк!

Мартынь нагнулся закурить. Бумажка горела большим пламенем, чуть-чуть опалила брови, но ему все было нипочем! Ванаг закурил сам — обжег пальцы, бросил наземь и придавил ногой.

— Едем домой! Ступай, выведи лошадь!

И оба вышли. Казалось, Ванаг вот-вот заденет головой за потолочную балку. Мартынь Упит обвел корчму торжествующе-презрительным взглядом. У обоих сигары великолепно дымились, толпившиеся в дверях палейцы и айзлакстцы отскочили в стороны.

Корчма вздохнула единым вздохом — в нем были и восторг и гордость дивайцев. Никто не смеялся: слишком величественным было это происшествие. Происшествие?.. Нет, легенда, которую будут помнить потомки, многие поколения потомков.

Как сговорившись, все повернулись к двери немецкой горницы. Но дверь была плотно затворена, там сидели тихо, как мыши.

Оба Андра разом перевели дух, разом подтолкнули друг друга.

— Видал?

— Да. А ты?

8

До обеда Лиена Берзинь пасла скотину на Спилвском лугу и на льняном поле. Но к вечеру она заметила, что Анна Осис мало-помалу перегоняет коров Озолиня в ее сторону, поэтому опять вернула свое стадо к заросшему ручью, а потом пустила на прибрежный луг. Уже несколько недель избегала она встречи с Анной. Ну, что ей скажешь? Люди нехорошо говорили про нее, страх как нехорошо, и все с издевкой, со злорадством. Осиене ходила, надвинув на глаза платок, и горбилась еще больше, чем бабушка карлсонских Заренов. Хозяйка тоже все время хмурилась и сердилась из-за всякой малости.

Где ей других успокаивать, когда у самой в сердце столько всего… До краев переполнено, как яма на Спилве, где убрали камень. Или разве Анна могла ей помочь? В хорошие дни у каждого найдется что сказать, а горе, как ноша на спине: неси один, а не можешь — ложись и помирай.

Под осень пасти скотину легче легкого. Мух мало, и те не очень докучают, коровы обмахиваются лениво и потому лишь, что на то им и хвосты даны, и оставлять их без дела — не годится. Повсюду такая отава, что не успевают объедать, овцы стали толстые и круглые, как шары. Лиена села на меже у ячменного поля, чтобы не пускать скотину в клевер, — больше делать было нечего.

На коленях книжка «Воочию увиденный путь на небо»,[47] по она не читала, только скользила глазами по строчкам, а мысли были далеко. Поэтому Лиена не видела, что клен при дорого в усадьбу Межавилки порыжел после позавчерашнего заморозка, не замечала, что на старой дикой яблоне, на откосе, многие яблочки на солнечной стороне стали ярко-красными. Ячменное поле затянулось паутинками, совсем белое стало. Где-то далеко в стороне курлыкали журавли. Да, это была уже осень, а ей казалось, что еще вчера она разравнивала кротовые кучки на этом лугу, а внизу разлившиеся воды Диваи покачивали золотые цветы калужниц.

Лиена не догадалась посмотреть в сторону рощи. Да если бы и посмотрела, все равно ничего по увидала бы, все заслонял накренившийся куст черемухи на откосе. Карл Зарен сидел там с того времени, как она погнала коров из ложбины ручья. Он два раза привставал и снова садился — может быть, скотина повернет в его сторону и пастушка подойдет ближе. Но коровы шли вниз к реке, овцы разлеглись на солнышке. Лиена оставалась на прежнем месте.

Тогда он поднялся так тяжело, как никогда еще в жизни, и пошел к ней, волоча ноги по траве. Лиена услышала шорох и оглянулась, но не удивилась, будто ждала заранее, только покраснела чуть-чуть. Карл поздоровался, но руки не протянул — ведь она сидела, да и вообще он чувствовал себя неловко.

— Не пошла на ярмарку? — спросил Карл. Стоять перед ней молча он не мог.

— Не пошла, — ответила она, — мне ничего не нужно. Отпустила вот Маленького Андра, очень уж хотелось мальчишке! Катушку белых ниток мне принесет Большой Андр, а не принесет, все равно — Лейпка зайдет на этой неделе.

— Ну конечно зайдет! — бойко подтвердил Карл, будто только за тем и пришел, чтобы она не беспокоилась из-за ниток. — На прошлой педеле в наших краях его не видали, а теперь самое время скупать свиную щетину.

Лиена, вдруг что-то вспомнив, встала.

Тебя из дома увидят, сойдем пониже.

Они спустились и присели за тальником, почти рядом. Карл, видимо, мучился, не знал, что сказать. И Лиене тяжело было сидеть, она сорвала сухой стебель полевицы и начала грызть, в нем еще сохранился кисловатый сок.

— Вам лен на ржаном поле пора убирать, — наконец выдавил он из себя. — Я давеча шел мимо, гляжу, волокно уже отстает.

Лиена ничего не ответила, и он умолк, еще более растерявшись. Немного спустя пробормотал что-то о бривиньских тучных овцах. И вдруг она заговорила, хотя за минуту до этого, вероятно, и сама не думала, что скажет что-нибудь:

— Значит, свадьбу скоро справишь…

— Да, — живо откликнулся он, довольный тем, что она начала сама: — В будущее воскресенье будет первое оглашение.

Лиена подсчитала про себя:

— На Михайлов день не удастся…

— На Михайлов день не удастся, только через неделю после Мартынова дня, так и уговорились.

Опять замолчали. И опять заговорила Лиена.

— Платье, верно, в Клидзине шить будет?

— Нет, здесь же, у дочерей Балцера.

— Да, они ведь всем хозяйским дочерям шьют.

— И мирт ей даст моя тетка, она тоже айзлакстская. У нее, говорит, мирт, как у вашей Лауры.

— Если такой большой, то на троих хватит.

— Тетке больше не понадобится: одна дочь была, и та весной замуж вышла. А Лиза горбатая, ее никто не возьмет.

— Ну да, кто же такую возьмет.

Тут они нечаянно встретились взглядами и прочли в глазах друг у друга нечто такое, что Карл Зарен быстро нагнулся и стал сбивать пыль с сапога, хотя ее почти не было.

— Иначе нам нельзя, — невнятно сказал он, все не разгибая спины. — Весной проценты в банк не заплатили, и осенью не удастся. Рутка за лошадь ждет уж второй год. А за ней дают восемь сотен.

— Восемь? У нас говорили — тысячу.

— Нет, восемь. Прошлой осенью брата выкупили из солдатчины — ужас сколько ушло. Но с восемью сотнями мы вылезем. Дом надо немедля чинить, — крыша проваливается, в дверь войти невозможно.

— Да… Потому вашу окраину и зовут в волости нищенским углом… С чего же у вас в Заренах так получается? Или земля плохая?

— Земля не хуже, чем у других, да из отца настоящего хозяина не вышло. Сам он смирный, распорядиться не умеет, а как уедет из дома, так до полночи, до утра пропадает. Мать тоже нерасторопная, по дому еще куда ни шло, а в хлев не заходит. Плачет. «Незадачливые мы с отцом, — говорит. — Если ты, сынок, не женишься на богатой, потеряем мы Зарены…» Как же мне быть иначе?

Лиена помолчала, низко склонив голову, потом ответила совсем безжизненным голосом:

— Иначе тебе нельзя…

Стебелек она догрызла до конца, больше полевицы поблизости не было. Сорвала листок травки, что прикладывают к голове, когда сильно болит, и начала его грызть.

Карл Зарен все мучился, — видно, не находил слов, не мог выразить то, что надо было сказать. Мысль цеплялась то за одно, то за другое.

— Я хотел тебе сказать… Ты не подумай, будто я сам… Я не виноват…

— Разве я говорю? Ты ведь не…

На берегу за рекой кто-то глухо кашлянул, должно быть зажав рот рукой. Лиена испуганно вскочила.

— Опять старый Межавилк подглядывает… Тебе пора идти.

Карл тоже забеспокоился. Встал, помялся, но больше сказать ничего не мог. На этот раз он подал руку и тут же вырвал и быстро зашагал прочь, будто куда-то опаздывал. Лиена тоже бегом кинулась вниз, хотя ни одна корова не думала перебираться через реку. Повернувшись спиной к пригорку Межавилков, она могла еще поглядеть вслед Карлу Зарену; он то появлялся, то пропадал за березками на опушке рощи. Может быть, оглянется?.. Нет, не оглянулся, вот уже орешник на прибрежном обрыве совсем скрыл его.

Вечером в хлеву Лиена долго не могла привязать коров. Либа с Анной уже доили, а она все возилась возле непослушной Думали. Стоя в дверях, хозяйка пошутила:

— Ты, Лиена, должно быть, на пастбище не выспалась.

Только теперь она очнулась — увидела, что привязь у нее в руках, остается только накинуть на рога.

У Анны Смалкайс на душе было не легче, но она виду по подавала, умела лучше владеть собой. О том, что произошло на ярмарке, говорить не хотелось. Мужчины еще домой не вернулись, за ужином батрачкам кусок в горло не шел. Анна для вида поболтала ложкой в миске и ушла в клеть.

Либа Лейкарт уже перебралась со своей кроватью на место старого Бривиня, против окна, Лиена опять перешла в клеть. На углу ларя страшно коптила старая хозяйская лампа, смутно трепыхалось красноватое пламя, густая и черная тень Анны извивалась и прыгала по стене над закромами.

Анна выдвинула из-под кровати сундучок и долго шарила на дне, хотя прекрасно знала, в котором углу оно хранилось. Вытащила маленький сверток в желтой бумаге и развернула на коленях. Это было пряничное сердце, темно-желтое с белыми и красными сахарными разводами по краям и бумажной розой С зелеными листочками посредине. В прошлом году на ярмарке в день Мары ей подарил его Мартынь из Личей. И вот эта мерзость лежит на коленях! Глаза у Анны сверкали, ей было даже противно дотронуться до этого.

А дотронуться пришлось, ведь не будешь же всякую дрянь держать в ящике. Она со злобой завернула сердце в бумажку и, зажав в руке, вышла.

Подбросить под крыльцо нельзя, весь низ открыт, кто-нибудь еще увидит или Лач вытащит. Под дом подбросить — опять не годится, в дыры под стеной каждый день лазают ребятишки Осиене. Закинуть в хозяйскую картошку?.. Завтра начнут копать, и ну как этот болтун Мартынь Упит найдет? По всей волости растрезвонит — у него не язык, а трещотка.

Анне пришло было на ум отнести его и бросить в корыто свиньям Осиене. Но она тут же раздумала. Розу с зелеными листочками, и в свиное корыто — да это надо быть дикаркой. И еще как знать, будут ли свиньи есть такую сласть. Придет утром Осиене с шайкой сыворотки, поглядит — что это за желтый комок?

Нет, все это не годилось! Пальцы нащупали сквозь тонкую бумагу сахарные разводы, в рот набежала слюна. Что, она совсем с ума спятила, мечется по двору с таким добром? Двенадцать копеек Мартынь заплатил…

Лиена Берзинь, согнувшись, сидела на своей кровати и, сложив руки на коленях, тупо глядела в стену. Каждая из них хорошо знала, какая беда постигла другую, и впервые они почувствовали себя подругами, сестрами. Анна придвинула большую лубяную хозяйскую корзину для шерсти и села на крышку. Лиена не удивилась, увидев, что она развернула из желтой бумажки — ведь не раз прошлой зимой хвалилась подарком…

Сердце засохло, стало твердое, как дерево, пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы перегрызть. Половину тоже пополам… Один кусок дала Лиене, сама начала грызть другой, он хрустел на зубах, как каленый горох. Медового запаха уже не было, да и сладость уж не та. Как же, целый год пролежало на дне сундука.

Анна поперхнулась и закашлялась, приступ кашля был такой сильный, что две крупные слезы скатились на колени.

— Истинные разбойники эти мужчины, — сказала она, чавкая.

— Да, они такие, — подтвердила Лиена, отряхивая с колен крошки.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

— Эс-ве-я — свя, тэ-о-ой — той — святой, — разбирала по складам Тале, сидя на скамеечке рядом с прялкой матери.

Левая рука крепко охватила лежащую на коленях книгу, пальцы судорожно вцепились в рваный угол страницы, будто силой выжимая из нее, проклятой, все, что само никак не лезло в голову. Правая в отчаянии тыкала указкой в каждую букву, чтобы та не ускользнула и не запряталась в длинной строке.

Указка из маленькой косточки куриной голени от долгого употребления отполировалась и пожелтела. В плоском, как монета, конце ее просверлена дырочка для нитки, за которую косточка привязана к корешку книги, чтобы не терялась, — не то каждое утро ищи ее.

Указка вместе с книжкой принадлежали Марте Калвиц, но она больше в них не нуждалась, и Калвициене привезла племяннице. Эта Марта прямо какое-то чудо. До восьми лет росла как трава в поле, и только прошлой осенью мать засадила ее за книгу, а к рождеству девочка уже бойко читала, не хуже Маленького Андра. Да, сестра на детей счастливая! Уму непостижимо, откуда у них такие головы, — сама-то Дарта с трудом читала по складам и едва разбирала в календаре названия дней недели и ярмарок в Видземе и Курземе.

Подумав о сестре, Осиене неожиданно вспомнила еще что-то и крикнула:

— Ну-ка подай календарь!

Календарь с обтрепанными донельзя углами висел на веревочке у оконного косяка. Послюнив палец, Осиене принялась перелистывать календарь, пока не добралась до листка с сентябрем, на обороте которого значился октябрь.

Понедельник. Через неделю после Михайлова дня — это выходит пятого октября. Да, ничего не поделаешь, сегодня и есть пятое октября — в этот страшный день пастор проверяет ребятишек… Сердце у Осиене тревожно сжалось, с ненавистью посмотрела она на злополучное чадушко, которое гнулось над книгой, свесив до колен вихры. Голова прямо как гвоздями заколочена! Откуда только такие и берутся, ведь сама она горазда и петь и читать. Не будешь же, сидя за прялкой, поминутно хвататься за розги, а один или два тумака в спину такому чертенку нипочем.

— Эм-о — мо, эль-и-тэ — лит, ве-а — ва, моэли, — разбирала Тале. В глазах затуманилось, и голос задрожал, она чувствовала, что снова сбилась и получается совсем не то.

— Молитва! Молитва! — крикнула Осиене и отдернула было руку от посконной нити. Но тут же бессильно опустила ее на колени — все равно уж не поможешь. Пока читали по книге псалмов, дело как будто шло на лад, но только лишь взялись вот за эту, сразу заколодило. А пастор, наверное, не будет спрашивать по книге псалмов.

От отчаяния она сама чуть не заплакала. Окинула взглядом комнату. Катыня, наморщив лоб, укачивала маленького Янку. Ребенок рос тихий и по утрам редко кричал. Пичук опять в золе у плиты копается, — днем, окаянный, уже не боится, что оттуда вылезет старый Бривинь. Надо бы пробрать, но такая безнадежная слабость одолела, что ни вставать, ни рта раскрыть не хочется.

Кашлянула за дверью хозяйка и отворила ее. Лицо приветливое, ласковое, словно к родной сестре зашла. Осиене знала цену этой ласки и заранее насупилась.

— Мара, голубушка, будь уж так добра, загляни в ригу, — сказала Лизбете. — Там на новой машине лен мнут, а подавать никто не умеет.

— Вот те на! — откликнулась Мара. — Какой я мастер, в первый раз и машину эту вижу. А тут еще надо с девчонкой в Зарены идти.

— Маленький Андр тоже пойдет. А пастор будет только в двенадцать, и до Заренов недалеко. Только на полчасика загляни, — девки стоят, как овцы, боятся подступиться.

Осиене пошла нехотя. И вечно так: когда не могут основу натянуть в шесть рядов, когда надо зарезать ягненка или поросенка, тогда «Мара, голубушка!» А в остальном… Осиене невольно обратила свой взгляд в сторону Озолиней, где жила Анна, но потом, стиснув зубы, она отвернулась. Теперь ничем не поможешь, ничего не сделаешь… Конечно, оно и лестно, что девушки стоят, как овцы, а она вроде мастер.

Накануне Иоргис привез из Леяссмелтенов на трех телегах льномяльную машину юнкурского Кикута и все воскресенье провозился на гумне, пока собрал. Мять лен как будто рановато, только что начали молотить яровые, под навесом полно снопов, на дворе у ворот — две скирды овса. Но Кикут торопился сам, а за ним очередь Иоргиса, и Бривиню пришлось поспешить. Иначе этой осенью льномялку не получил бы.

На гумне уже тарахтела машина, но когда женщины подошли, смолкла. Большая шестерня была укреплена наверху на особой перекладине, к дышлу припрягли серую лошаденку Галыня — она не нуждалась в понукании, не боялась шума. Валы с ребрами и оба маленьких колеса — почти новые, зато ребра валков поистерлись, притупились, хотя Кикут и уверял, что это и хорошо, так они не будут портить волокно.

Кикут заночевал в Бривинях, чтобы утром показать, как надо работать, и теперь перебирал на доске размятые и две неготовые еще связки льна, показывая, как надо откидывать левой рукой в сторону, а правой подавать. Очень много раз пропускать не следует, не то получится одна пакля. Подавать — дело пустяковое, любая женщина за полчаса набьет руку, главное — улучить момент, когда пучок достаточно размят, тут уж требуется опытная ловкая рука.

Старшего батрака поставили подносить снопы из риги, отгребать кострику и вязать пропущенный через машину лен. Либу посадили на скамеечку разбирать связки, — с этим и девчонка справится, только следи, чтобы связки были одинаковые и лежали ровнее, чтобы мяльщица могла брать их не глядя. Кикут умел и объяснить и показать. Только раз взглянул на Осиене и кивнул головой.

— Эта будет мяльщицей и не учась, — похвалил Кикут.

Осиене улыбнулась, будто ее по шерстке погладили. Польщенный Осис провел ладонью по усам. Ванаг крикнул на серка, колесо задвигалось, затарахтели кленовые валки. Кикут показал, как действует машина. Это был ладный невысокий мужчина с рыжеватой бородой и живыми глазами; он так проворно подкладывал лен ловкими, точно у женщины, руками, что приятно было посмотреть.

Ос пене сразу увидела, что большой премудрости тут нет. Уселась и начала с четырех горстей, но вскоре стала подавать по шести. Ни разу не сбилась — раз назвалась мастером, должна показать сноровку. Кикут еще раз одобрительно кивнул.

— Я говорю, не учась поймет, это вам не книга. — И похлопал по плечу Лиену. — А теперь ты, красавица, попробуй, и у тебя пойдет не хуже.

Лиена Покраснела и поскорее села рядом с Осиене, ей тоже казалось, что большого искусства здесь не требуется.

Кикут с Ванагом вышли во двор. У стены под навесом лежали снопы конопли, тут же валялись три выброшенные ручные мялки. Владелец машины показал на них.

— Для конопли они еще годятся, но чтобы лен мять — одно баловство.

Ванаг прямо-таки с удовольствием слушал, как в риге гудит машина и Мартынь покрикивает на серка.

— Когда в хозяйстве есть машина, тогда, конечно. Три батрака за неделю столько не сделают, сколько она за день.

— За две недели не сделают, — поправил Кикут. — К вечеру весь лен в риге будет готов. Постарайся поскорее высушить новую закладку, в конце месяца я сам хочу начать.

У Лиены и впрямь работа пошла не хуже. Поднявшись, Осиене с минуту постояла, посмотрела и ушла довольная. Либа тоже пообещала попробовать, — разве можно допустить, чтобы она чего-нибудь да не сумела. Да без сменщицы и нельзя: больше трех часов ни одна мяльщица не выдержит. Шесть горстей, как змеи, извивались вокруг кленовых валков, только знай хватай, когда они выскользнут на доски, и подавай вновь, и левой рукой откидывай готовые связки, а правой запускай новые, да чтобы прямо, в отвес, иначе все перепутает. Ни в коем случае нельзя запаздывать или подавать раньше времени, тогда пучки собьются в клубок, и сам господь их не распутает. Пуще всего приходилось остерегаться, чтобы лен не соскользнул с валков и не намотался на оси. Тогда раздавался страшный треск, и валки могли вот-вот выскочить из гнезд, — хорошо, что серый, не дожидаясь этого, сразу останавливался.

Тут недостаточно одних рук и глаз, — каждый мускул, до последнего волоконца, должен быть как туго натянутая струна. Сухая треста страшно пылила, порою машина и люди исчезали в серой туче пыли, даже лошадь начинала сердито храпеть. У подавальщицы слипались глаза, в них могла попасть мелкая кострика, и тогда выручало только обостренное чутье, иначе катки покалечили бы пальцы.

Всю дорогу до дому Осиене терла глаза, откашливалась и отплевывалась, будто за эти полтора часа у нее во рту, в носу, в горле и в груди осела пыль со всей риги. Хозяин и Кикут вышли из кухни ей навстречу и, приветливо улыбаясь, закивали головами: «Вот, вот! Так и должна выглядеть образцовая мяльщица».

Две шайки теплой воды извела Осиене, пока отмыла лицо, уши и шею. Оставалось еще одеть Тале в чистое платьишко и хоть немного пригладить хохол, чтобы не вылезал из-под платочка. Опаздывать никак невозможно, — если придешь хоть на минуту позже, Арп минут десять будет стыдить и отчитывать. Маленький Андр давно собрался — обул лапти с новыми оборами, нахлобучил шапку Большого Андра: он беспрестанно входил и выходил, пробовал и свистеть, но от волнения пересохло во рту.

Хозяйка проводила их со двора.

— Ну, в добрый час, в добрый час! — сказала она.

— Дай-то бог, — вздохнула Осиене.

Это было тяжелое испытание. И на что она могла надеяться? За племянника — за него бояться нечего, он у нее по вечерам читал вслух новый календарь так громко, что и у хозяев было все слышно. А вот что с этим наказаньем делать? Ведь это не голова, а дуб, камень, ничем в нее не вдолбишь… Осиене уже предчувствовала стыд и позор, сердце у нее словно клещами сжало от злости и отчаяния, на глазах выступили слезы.

С горы у дуба завиднелся дом Заренов с толстой покосившейся трубой, и все трое посмотрели туда — точь-в-точь спина припавшего к земле чудовища с вытянутой над кустами усадьбы Озолиней шеей.

— Ты у меня гляди, — прошипела сквозь зубы Осиене. — Шкуру спущу, если ты бормотать будешь да не ответишь толком!

Тале плелась за Андром и все время озиралась, как затравленный зверек, словно высматривала, куда бы удрать. Но удрать некуда, мать идет по пятам, путь вдоль кустов карлсонских Заренов сегодня такой короткий, а за ритерским поворотом по разъезженной усадебной дороге до двора церковного старосты совсем рукой подать.

Пришли в самую пору. Возле Вайнелей уже блеснула полированная дуга пасторской упряжки. Калнынь покрикивал на лошадь и щелкал кнутом.

В доме церковного старосты Калнзарена проверяли всех детей межгальцев, а кто жил ближе к Брасле, числился по участку Калнасмелтена, и там Арп уже побывал на прошлой неделе. Хозяйки с дальних хуторов привезли своих детей на лошадях, пять подвод стояли во дворе Заренов, но Осиене узнала только костлявого гнедого Яункалачей. Ну и двор! Ни тебе порядочного забора, ни столба, чтобы привязать коня. Тут же, высунув из крапивы зубья, догнивала старая борона; крыши построек точно вороны ощипали; мимо дома проплелся вывалявшийся в навозной жиже поросенок. Осиене покачала головой. Как не понять, почему Зарены ищут для Карла богатую невесту: не пропадать же усадьбе. Что же, придется Лиене поплакать.

Комната в доме Заренов просторная, но такая низкая, что даже невысокая женщина могла легко достать рукой до потолочной балки. У окошка уже стоял накрытый белой скатертью столик и два стула. Собралось, пожалуй, больше двадцати ребят, матерей поменьше, потому что некоторые привели этого добра по паре, Аузиниете из Лиелспуре даже троих: кроме своей, захватила еще двух девочек Сипола. Явился и Лиелспура со своим Ингой. Сам вышел с Зареном встретить пастора; мальчик остался один и стоял, надувшись, в сторонке, выставив вперед ногу в новом сапоге. Хуторянки со своими детьми выстроились впереди, поближе к столу, чтобы пастор вызвал их первыми. Яункалачиене ради ее болезни поставили стул, она сидела с печальными, словно заплаканными глазами и выжидательно поглядывала по сторонам — все ли видят, как она мучается. Своих девочек прижала почти вплотную к столу, если не спросят первыми, будет нестерпимая обида. Старшая, маленького роста, широколицая, стояла, самоуверенно выпятив живот, младшая — на полголовы выше, следила за сестрой и старалась во всем ей подражать. Детей хуторян сразу можно было узнать: мальчики чисто умыты, у девочек синие и красные банты в волосах.

Жены испольщиков и батраков столпились у двери, так что оставался только узкий проход для пастора. Осиене толкнула Тале в дальний угол, чтобы не попала на глаза пастору и не рассердила с самого начала. Но Арпу уже испортила настроение ухабистая ритерская дорога, он вошел сердитый, красный, густая борода казалась рыжее обычного. Когда дети обступили его и начали целовать руки, он вытянул их как можно дальше, отвернулся и стал смотреть в сторону, — до того ему неприятна была эта церемония. Андр Калвиц для виду потолкался в толпе и шмыгнул обратно, так и не ткнувшись носом в эту белую пухлую руку. Аузиниете потянула его за рукав и поставила к стене рядом с девочками Сипола, — мальчишка такой дерзкий, такой любопытный! Повода поплакать не предвиделось, поэтому и сама она не стала лезть вперед.

Жене церковного старосты обычно выпадала честь принять у пастора круглую твердую шляпу с загнутыми кверху полями и снять пальто. Благоговейно повесила она и то и другое на специально вбитый в стену новый блестящий четырехдюймовый гвоздь. Пастор остался в длинном черном сюртуке с обтянутыми материей пуговицами, две из них были посажены на спине. Потом он скинул новые глубокие калоши, которые Зарениете тут же поставила к стене под пальто. На ногах у его преподобия оказались до блеска начищенные полусапожки, ступит на левую ногу — скрипит, ступит на правую — скрипит еще сильнее. Под бородой — манишка с отогнутым блестящим гуттаперчевым воротничком и черным галстуком, по бархатному в белую крапинку жилету извивалась серебряная цепь. Живот солидно выпирал из-под сюртука. В комнате запахло резедой или чем-то в этом роде. От непривычного одеяния пастор казался совсем незнакомым, еще более торжественным и грозным, чем в церкви.

Калнынь внес кожаный чемодан и вынул из него книги и бумаги. Он все делал подчеркнуто небрежно и непочтительно, будто в руках у него были не пасторские вещи, а конская упряжь. Выходя, окинул женщин и детей насмешливым взглядом, в его озорных глазах можно было прочесть: погодите, он вам задаст! Как ни в чем не бывало он пахал каблуками по глиняному полу и хлопнул дверью с таким грохотом, что женщины опасливо покосились на пастора. Но тот и глазом не моргнул, будто Калнынь вел себя в высшей степени прилично и благопристойно. Отношения с кучером не так-то просты, как это может показаться со стороны. Кучер изо дня в день вблизи наблюдает пастора, видит, как он встает и ложится, знает малейшие его слабости, включая даже ту, которая одолевает Харфа, если приходится сразу после обеда ехать по тряской дороге, — за эту слабость прихожане прозвали его «луковым брюхом».

Довольно неприличным жестом его преподобие пошарил сзади под сюртуком, где никто из прихожан вовек не шил карманов, вытащил большой, белоснежный носовой платок и, спрятав в него свой мясистый нос, протрубил — прямо протрубил так, что у малышей задрожали подбородки. Потом расчесал пальцами густые волосы, в которых не было ни одной белой нити, и начал.

Сперва прочел псалом — три стиха — и короткое приличествующее случаю и обстановке обращение. За десять лет священнослужительства Арп довольно хорошо научился говорить по-латышски — немецкие обороты никому не резали слуха, к ним уже все привыкли, слушая Библию и книгу псалмов, а в проповеди они так же необходимы, как щепоть соли в каше. «Тот господин»… — не только ухом, но и последней жилочкой чувствуешь, что речь идет не о каком-нибудь господине Бривине или владельце стекольного завода.

Он, слуга божий и работник на винограднике его, приехал сегодня в нищенский угол Дивайской волости. Нищенским прозвали его, таков он и есть. На дорогах грязь по самую ступицу, через мосты без ваги не проедешь, все время нужно держаться чтобы не вывалиться. Они, должно быть, думают, что и в ад дорога такая же трудная, но горько ошибаются. По гладким большакам на рессорных тележках рысью помчат туда всех, кто поленился вывезти на дорогу воз гравия, что томил лошадей у корчмы, а сам возвращался домой после полуночи и без шапки. Врата ада широко распахнуты и перед теми, кто, позабыв свое сословие, ходит в блестящих сапожках и вплетает в волосы шелковые ленты. Целое лето дали им, чтобы подготовиться и достойно предстать пред тем господином, а что они делали? В барском лесу всю траву вытоптали, собирая ягоды и орехи, даже божьей твари вороне и той не было покоя на верхушке ели; по всем пастбищам раздавались бесстыжие дикие песни. А иные полезли в городское училище, навстречу разврату и погибели, — позабыли, что простому человеку место у лошадиного хвоста, за плугом. Настало время жатвы. Хозяин виноградника прислал слугу в сад свой и вручил ему острый нож, дабы срезать добрые лозы для того господина, а гнилые исторгнуть во тьму.

Церковный староста стоял, смиренно опустив глаза, когда пастор говорил о лошадях у корчмы и о возвращении домой без шапки. Инга Лиелспуре спрятал ноги в новых сапогах за стул Яункалачиене, Маленький Андр невольно поглядел на потолок, услышав о вороне на верхушке ели. Марч Свикис, сын испольщика из усадьбы Робежниеке, крепче ухватился за юбку матери, — дома батрачки постоянно пугали его острым ножом. Этот нож и никогда не виданный виноградник с лозами напомнили женщинам о причастии — высокой позолоченной чаше с таким кислым напитком, что от него каждый раз бросало в дрожь. Когда речь шла о шелковых лентах, все глаза устремились на Яункалачиене, а она еще жалобнее скривила лицо. Но кто же полез в городское училище, как не бривиньский Ешка. Осиене облегченно вздохнула: хоть и сердит Харф, а справедлив — не щадит и богачей.

Лиелспуре сидел рядом с Яунакалачиене; и столько торжественности выражало его длинное, в шрамах, лицо, будто он пришел сюда по приглашению и был так же необходим здесь, как церковный староста, сидевший за столом с пастором. Харф пробежал глазами листок бумаги и пометил карандашом фамилии хозяйских детей, их надо было проверить первыми.

Начали, конечно, с дочерей Яункалачиене. К столу они подошли смело, читали, отчеканивая каждое слово, в молитвах почти не запинались, даже таблица умножения сошла гладко, но дальше четвертого столбца их и не спросили.

— Хорошо, дети мои! — похвалил Харф и подарил каждой по книжечке с картинками.

«Дети мои» — это была высшая похвала, о которой могли мечтать матери. Когда девочки вернулись на свое место, Яункалачиене сразу словно выздоровела от всех своих недугов, и будь она покрасивее, а девочки поменьше ростом, всех троих можно было бы перенести на картину в церкви.

Лиелспуре стало завидно, и он сам выпихнул своего сына к столу, прежде чем пастор вызвал его. У Инги тоже голова была неплохая. Третью заповедь и молитву «Христос — моя жизнь»[48] отбарабанил как по книге, и чтение сошло хорошо. Сколько будет шестью семь, ему подсказал шепотом Калназарен — в этом подсказывании он видел свою главную обязанность, все матери с надеждой смотрели на него. Инга Лиелспуре тоже получил книжечку, но Харф не сказал ему «дитя мое».

Проверка хозяйских сынков и дочерей шла довольно гладко; все они были чисто одеты, аккуратно подстрижены или причесаны, ничего заслуживающего порицания в их наружности пастор не нашел. Подготовились они прилично, — им ведь не приходилось пасти скотину, мотать цевки или нянчить малышей. Впервые рассердил Харфа Атис Лапсен, — он встал перед ним, засунув руку в карман штанов. Пастор грозно поглядел на него и заметно покраснел. «Вот, вот, вот! Перед престолом вечного судии тоже так будешь стоять, задрав кверху рожу и выпятив живот?»

На самом деле Атис Лапсен был на редкость робок, особенно потому, что слегка заикался, и страшно стеснялся этого. И руку он засунул в карман для храбрости, а когда спохватился и выдернул, колени у него дрожали. Зато голова! — за троих все знал, только запнулся, когда отвечал о полях и скоте.

— П-п-п, — передразнил его Харф, отпустил без книжки и не похвалил.

— Ну, а теперь пойдут шалопаи и бездельники, — сказал он и выпрямился.

Шалопаи и бездельники — дети испольщиков, арендаторов и бедняков — прижались к матерям, а те умоляюще посмотрели на Калназарена. Добряк церковный староста успокоительно кивнул.

Как на зло первым вызвали Жана Лапсу из Ритеров. Подталкиваемый матерью, он выскочил на середину чучело чучелом — с грязными босыми ногами, всклокоченной головой, в сползавших штанишках.

— Как из леса вышел! Как из леса! — закричал Харф, показывая на него длинным пальцем.

Но Жану головастого Лапсы все едино, он как пень простоял положенные пять минут. Первый член символа веры, четвертую молитву, псалом — что ни спрашивали, ничего он не знал, так ни разу и не открыл рта. Тщетно кивал и подмигивал Калназарен, стараясь подбодрить его. И когда пастор ударил кулаком по столу и прогнал Жана, все уже знали, что теперь их детям несдобровать.

Вышел Петер, сын второй испольщицы из Робежниеков Страздиене, — некрасивый малый, безбровый, толстогубый, с болезненно желтым лицом. Кроме того, одна нога у него была короче, отчего он не мог стоять прямо. Пастору он, должно быть, показался воплощением всего низшего сословия, — даже толком взглянуть на него не захотел. Петер, видно, занимался, читал довольно бегло, но Харф нарочно заставил его читать наизусть самые трудные тексты, с которыми вряд ли справились бы даже дочки Яункалачиене. Стихи из Библии о потопе Петер с грехом пополам прочел до половины, но в рассуждениях о божьем лике запутался, а уж если одно слово выскочит из памяти — через пробел не перескочишь. Мальчик умолк и с отчаянием посмотрел на мать, но та только руками развела и вздохнула. Калназарен тоже не мог помочь, стихов о потопе, верно, и сам хорошенько не знал, поэтому стыдливо потупил глаза.

— Что ты делал летом на пастбище, лодырь? — набросился на Петера пастор. — В дудку дул, плясал, книжку в руки не брал?

«Плясал!» — это уже явная издевка над увечием Петера. Хотя Страздиене была не из храброго десятка, но и ее зло разобрало, на глазах навернулись слезы.

— И что это вы, ваше преподобие, — воскликнула она так неожиданно и простодушно, что все вздрогнули. — Какой же из него плясун, сами видите, и теленка ему не догнать. С книжкой не расставался, да что поделать, когда голова тупая.

— Г-голова! — фыркнул пастор. — С другого конца ум вбивать надо, розг не жалеть! Распущены, избалованы донельзя, цыгане растут, а не христиане.

Широким взмахом ладони он точно отбросил мальчика от стола. Заковыляв прочь, Петер грустно кивнул матери — не повезло нам. Страздиене утирала уголком платка слезы.

Девочек Сипола Аузиниете подтолкнула к столу и сама стала позади, не то эти звереныши, пожалуй, на месте не устоят. Она имела право так поступить — пастор знал ее как лучшую плакальщицу в волости. Читать девочки еще кое-как могли, но наизусть ничегошеньки не знали, даже стих «С небес мне принесет»[49] не могли пропеть. И хоть бы испугались — нет, меньшая, широко раскрыв глаза, разглядывала блестящую часовую цепочку на бархатном жилете пастора, а старшая ковыряла пальцем в носу. От ярости Харф не мог и кричать, цедил слова сквозь зубы.

— Перца, перца задать этим Сиполам.[50] Тогда еще, может быть, из них выйдет толк.

— У них, ваше преподобие, матери нет, — тихо возразила Аузиниете. — Домашние и не жалеют: то один, то другой даст тумака.

Верно, ее и впрямь уважали, — пастор сдержался и деловито заговорил с ней.

— Тумаки это что, розгами надо. Вымоченными березовыми розгами и утром, и вечером, да и в обед. Что Сипол, в самом деле, греха не боится? Кто будет отвечать за эти заблудшие души? Почему сам не явился? Скажи ему, чтоб к будущей осени в доме была баба!

Здесь и хозяин Сипола кивнул: что правда то правда, баба Сиполу нужна позарез.

— Андрей Калвиц из усадьбы Бривини! — вызвал Харф.

Сердце Осиене екнуло. Она протянула руку, чтобы подтолкнуть в плечо племянника, но сын Калвица вышел сам. Старый отцовский пиджак с подсученными рукавами свисал до колен, и был он весь в заплатах, но чистый, лапти на мальчике новые, онучи выстираны добела; светлые волосы гладко причесаны. Пастор угрюмо покосился. Калвиц из Силагайлей — это который чаще всех называл его «луковым брюхом» и еще не причащался в этом году.

— Пиджак на тебе отцовский, поглядим теперь, не отцовская ли и голова на плечах.

Ничего более язвительного он не придумал. Мальчик стоял спокойно, незаметно было, чтобы очень испугался. Нос у Харфа вспух еще больше, на кончике его просвечивала сквозь кожу синяя раздвоенная жилка. Очевидно, он пробежал мысленно все тексты, подыскивая самый трудный. Ага! Вот, о потопе, это почти на полстраницы.

Но Андр пересказал наизусть уверенно, точно только того и ждал. Третий член символа веры сыпал как горох: пища, питье, одежда, обувь, поля, скот, имущество, деньги. «Деньги, имущество!» — крикнул пастор, стукнув кулаком по столу. — «Деньги, имущество, — поправился мальчик, — чистый воздух, разумное управление, мир и согласие, здоровье, верные друзья, добрые соседи, честь, чистая и скромная жизнь, и прочее…»

Священник поскреб карандашом за ухом. Девятая заповедь для такого пострела сущий пустяк, попробуем девятый столбец таблицы умножения. «Пятью девять?» — «Сорок пять», — ответил Андр, не дослушав вопроса. Попробуем наоборот, это потруднее: девятью семь? Андр тоже знал. Но тут лицо пастора расцвело надеждой, он сложил руки на краю стола и налег на них животом. «Заря негасимая — отблеск лица господня».[51] Это даже Осиене не могла пропеть как следует, а прихожане только мычали, когда Банкин выводил на органе этот мотив. Зато сын Калвица сумел.

«И, как бес от силы той, прочь бежит от нас порой» он пропел таким басом, что церковный староста весело улыбнулся и кивнул.

Книгу для чтения Арп подал уже совсем равнодушно, — если знает наизусть, то по книге и подавно.

«Некий человек шел из Иерусалима в Иерихон». Андру достаточно было только взглянуть. Его преподобие взял книжку обратно, но вдруг вспомнил.

— Читать умеешь, а по складам разбирать научился?

Андр пожал плечами.

— Учиться не учился, но могу.

— Не учился, а можешь, — ехидно усмехнулся пастор. — В первый раз вижу такого умника. Ну, попробуем, как это ты можешь.

— Эн-е-ка-и-й — некий… Че-е-эл-чел-о-ве-ка — человек, — продолжал Андр, хотя правильно, но гораздо медленнее, не то что раньше.

— Разбирать по складам нужно научиться хорошенько, иначе в училище больше в углу простоишь, чем на скамье будешь сидеть.

Вот и вся похвала, которую Андр Калвиц получил за хорошие ответы. Даже хуторянки переглянулись: кому-кому, а пастуху Бривиней следовало дать книжку.

Арп вынул часы, вспомнив, что ему еще нужно попасть к лесничему Мелнбарду окрестить новорожденного, который вот-вот помрет, в церковь его не повезешь. Вспомнил на счастье Осиене — ноги у нее подкосились, когда на всю комнату раздалось торопливое: «Наталия О-осис». У пастора не было времени разглядеть ни вихры, которые так и не удалось пригладить даже с помощью изрядного количества сметаны, ни грязные, неотмываемые руки. Спрашивал как попало, и к удивлению матери, Тале что-то бормотала — никто не понял, правильно или нет, пастор, наверное, тоже не разобрал. Осис с Калназареном были добрые друзья, так что церковный староста все время шевелил губами и подбадривал кивками.

Но когда ей дали для чтения ту же книгу, что и Андру, Осиене бессильно опустила руки. Вот тут-то и произошло еще большее чудо: Тале стала читать, и хотя больше гудела себе под нос, но все же читала — некоторые слова даже здесь в углу, у двери, можно было разобрать. Откуда у нее это взялось?

— Довольно! — Арп отнял книгу, он слушал невнимательно, занятый собственными мыслями. — Учиться, видно, ты училась, в будущем году пойдет еще лучше, пусть только мать почаще за розгу берется.

Насчет розги сказал больше из приличия, остальное можно было принять за похвалу. Осиене все еще не могла опомниться. Идя домой, она время от времени покачивала головой и даже не догадалась крикнуть, когда на кулиге возле карлсонских Заренов Тале нарочно побрела по залитым водой грядкам.

— И где это ты научилась, паршивка? — удивлялась она. — Ведь книга совсем незнакомая, а читала почти как Андр.

— Потому что не училась, — ответила Тале. — Я не умею по-твоему, мне Андр показал, как он читает.

— Не разбирая по складам, — пояснил Андр. — Гляди только в книгу и валяй сразу, как говоришь.

— Без складов никто еще не выучился, зря не болтай!

— Меня никто не учил, я сам. Эм — вовсе не эм, а просто мм, эс — тоже не эс, а сс. Так и выговаривай их, вот и вся премудрость. Погодите, к Мартынову дню, пока я в Бривинях, Тале навострится читать лучше меня.

Осиене не успела ответить, разом все на свете забыла, — и Андра с его книжной премудростью и Тале. По двору Озолиней шла женщина с коромыслом на плечах — по клетчатому платку можно было узнать ее, издали он всегда казался иссиня-серым.

Осиене согнулась еще больше и отвернулась. Вот он, ее крест, ее горькая судьба. Недавно прибежала к ней хозяйка Озолиней и сказала напрямик: пусть забирают Анну, пока еще есть время, — держать ее с ребенком они не могут, им дома работница нужна, а не роженица, за которой придется неделями ухаживать.

Черной тучей навалилась на Осиене эта беда, пригнетала и душила ее; днем она ходила точно придавленная тяжелой ношей, ночью долго не могла заснуть; сердце было переполнено горем, как мочило — черной от вымокшего льна водой, горели выплаканные сухие глаза.

2

У хозяев Бривиней — свое горе, хотя Лизбете с ее каменным сердцем плакать не умела, а Ванаг из гордости терпел, стиснув зубы. Мартыню Упиту очень хотелось знать, чем все это кончится. По правде говоря, ему-то надо было знать, и так уж многие спрашивали, но он ничего толком не мог сказать. А когда попытался подъехать к Бривиню обиняками, хозяин сразу вспылил. Пусть не сует носа куда не следует, лучше бы позаботился о том, как высушить ячмень сразу после льна, пока рига не остыла. Пли и он собирается, вроде Либы с Анной, разносить по соседям сплетни?

Старший батрак почувствовал себя глубоко оскорбленным. «Разносить сплетни по соседям!» Разве кто-нибудь слышал от него лишнее слово? Просто для себя хотел узнать, чтобы другие не считали дураком, не думали, будто в Бривинях он чужой человек и хозяева не доверяют ему. Выходя, он сердито сплюнул, а на гумне накричал на батрачек: чего они мечутся без толку, словно овцы! Кончили мять лен, берите полога, стаскивайте кострику в хлев. Борова в загородке по уши в грязи стоят, и не подступишься к таким чудищам, когда под Мартынов день резать придется.

В воскресенье, нежданно-негаданно из Клидзини заявился Лея. Конечно, как всегда, с бутылкой ликера, все заметили, как оттопыривался на груди пиджак. Долго шептался он с хозяином за плотно притворенной дверью. Мартынь Упит опять сплюнул, на этот раз тут же, в комнате, и пошел во двор.

Весь вечер никто не показывался из хозяйской комнаты. А в понедельник Ванаг позвал Осиса, и они долго осматривали кухню и чулан, испольщик даже измерил футом стены. Старший батрак совсем приуныл и вышел — ему-то что за дело, батрачки тоже сделали вид, будто их это не касается. Осис сколотил для кухни большой дощатый шкаф, в него перенесли посуду и припасы из чулана. Окошко чулана расширили, вделали косяки и раму. Лейпка известил Менделя, чтобы принес стекло и вставил четыре звена. Стекольщика в Бривинях и без того давно ждали: близилась зима, Осиене хотела заделать выбитое окно, а хозяину требовалось новое стекло для деревянного фонаря — понадобится, когда батраки станут в долгие темные вечера трепать лен.

Затем явился печник Данцис со своим сынишкой. Пока мальчик перетаскивал из-под навеса кирпичи, лежавшие там уже второй год для новой печи в овине, и месил возле кухни глину, мастер шагал по чулану и насвистывал, чтобы в голову пришла правильная мысль, — в такие минуты никто не смел его тревожить. После обеда Бривинь и Лизбете сидели в своей комнате и прислушивались.

— Все еще свистит, — кивнул Ванаг хозяйке. — Не так-то легко добиться там тяги.

Потом Данцис приставил к стене лестницу, влез на чердак и немного повозился там, продолжая насвистывать. Однако к вечеру взялся за работу. В чулане сложил маленькую печку, провел дымоход к трубе. В пятницу утром работа была окончена, печник набрал сухих щепок и в первый раз затопил. Дал разгореться огню, выбежал во двор и стал смотреть на трубу, а все обитатели дома стояли рядом с ним, также задрав головы. Сначала показалось легкое робкое облачко, а потом задымило — внушительно, равномерно.

— Есть тяга, есть! — выкрикнул Маленький Андр и запрыгал.

— Д-да, лошадь запрягать не придется, чтобы тянула, — изрек мастер, засунув руки в карманы брюк, будто у него и не ныло все время сердце от великих опасений за исход дела.

Через час мастера собрались домой. У Данциса в запачканном глиной мешке — инструменты, а в другом, чистом — иуд ржаной муки; мальчик нес изрядный мешочек с кое-какой провизией. Все снова посмотрели на крышу, мастер поучал, показывая пальцем:

— Как затопите, всегда нужно выйти и посмотреть, есть ли тяга. Эти клены растут здесь людям на горе, и давно бы следовало бы срубить эту дрянь, — когда дует от Лемешгал, ветер обрушивается с их верхушек и прямо в трубу. Тогда уж делать нечего, только остается отворить дверь, пока из каморки не выйдет дым, не то все глаза выест и дохнуть невозможно.

В субботу до завтрака обмолотили целый овин ячменя и посеяли новый. Батраки запрягли лошадей в немецкие плуги и отправились пахать ржаное поле. Мартынь Упит с Лиеной собрались было поработать у веялки. Но Бривинь велел сперва запрячь большого вороного, на Машке он больше не ездил, — с самых пожинок она стала хиреть и все стояла, опустив голову, и глаза у нее были такие тусклые, что смотреть не хотелось. Сев на тележку и взяв в руки вожжи, Ванаг сказал:

— Придется съездить — привезти домой штудента.

«Ага! — подумал старший батрак. — Наконец-то высказался».

Будто он не понял сразу, как только начали выносить из чулана ведра и кадки. Но вслух сказал:

— Ну, что же, довольно ему слоняться в городе.

Только под вечер, когда стемнело, Ванаг привез штудента. Екаб сидел, сгорбившись, словно его только что хватили кулаком по шее. Воротник купленного готовым пальто поднят, форменная фуражка надвинута на брови, обросшее черной щетиной лицо было припухшее, донельзя сердитое. Рядом со статным, крепким отцом он казался непомерно большим, неуклюжим и помятым, как неряшливо набитый сенник.

Как только вывалился из тележки, с сопением скрылся в бывшем чулане, отец сам внес ящик с книгами и двумя парами старых сапог. Батрачки, хозяйничавшие на кухне, говорили полушепотом, батраки за столом тоже сидели необычно тихо. Странное дело — у всех настроение было как в тот вечер, когда унесли в клеть старого Бривиня.

Иное дело — Ванаг и Лизбете. В тот вечер они долго шушукались, обсуждали, кого позвать на поминки, когда зарезать корову, когда поросенка. А теперь до того притихли, будто боялись вздохнуть поглубже, чтобы не помешать заснуть друг другу. И лишь спустя долгое время, чуть ли не через полчаса, Лизбете заговорила:

— Ну, наконец-то он дома.

Помедля несколько минут, Ванаг отозвался.

— Да, наконец-то дома…

Ясно чувствовалось, что высказано еще не все. Да так и не высказалось. Они повернулись друг к другу спинами и лежали молча, пока не заснули.

И в воскресенье утром оба ходили с такими лицами, словно в доме на самом деле был покойник, а не вернувшийся из города сын. Лиена Берзинь то и дело бегала в дом, ей позарез надо было поговорить, а не получалось — хозяин и хозяйка словно не в себе, к ним не подступиться. Но сказать нужно, — иначе не обойдешься. Часов в десять утра она уже хотела бежать к Осису — просить, чтобы помог. Наконец сам Бривинь, проходя через кухню, заметил, видно, ее состояние и вспомнил.

— Да, тебе ведь сегодня на похороны ехать.

У Лиены словно камень с сердца свалился — обрадованная, она улыбнулась хозяину своей прелестной улыбкой.

— Да. Мать хоронят в три часа.

— Ну, тогда сейчас же собирайся. Скажи Большому Андру, пусть запряжет серого, и поезжайте. Как ты там управишься? Один Пумпур из Порей будет, больше-то некому, сынишка его мал еще, — и как это вы старуху Берзиниете похороните?

Над этим Лиена сама всю ночь ломала голову. Хозяевам больная давно надоела, ленивого старика они терпеть не могли — от них помощи не жди. Посторонние и подавно не станут возиться с такими бедняками. А вот Бривинь позвал Андра Осиса, велел запрячь серого и самому поехать на похороны.

— Что тебе стоит, молодому парню, — хлопнул он его по плечу. — Я в твои годы ради Лиены такую старуху на руках бы снес, как перышко.

Лиена покраснела, но в глубине души растрогалась: что ни говори, а хороший человек Бривинь. Андр только глянул исподлобья. Отказать Лиене он не мог, да и никто бы не отказал, хоть невелика радость трястись на подводе по горам. Но когда Мартынь Упит дал Андру свои сапоги, а мать повязала ему шею шерстяным платочком, он прямо-таки охотно сел рядом с Лиеной в телегу.

С Лиеной ведь не то что с остальными батрачками, при них держи ухо востро, чтобы не вырвалось лишнее слово — тогда засмеют, задразнят. Едва выехали на большак, он начал болтать. Как все неразговорчивые люди, привыкшие все вынашивать в себе, передумывать в одиночку, он болтал о всякой всячине — самому кажется важным, а другому безразлично.

Выезд получился не ахти какой торжественный — серый семенил мышиной рысью, большего из него нельзя было выжать, хотя кучер не жалел кнута и непрестанно дергал вожжи. Оно всегда так — по седоку и конь; если человек ходит в лаптях, на рысака его не посадят. Батрачке дал захудалую лошаденку, а хороших хозяин сам загнал, разъезжая летом в санях, — Машка, считай, пропала; хорошо, если вовремя Рутке продаст, — загнанную, всю в пене, выпустили на Спилву к ямам с водой. Хозяину родовой усадьбы ничего не стоит лишиться одной лошади, ведь в конюшне еще шесть стоят, ему бы только побахвалиться, а красивой животины не пожалел.

Лиена только изредка бормотала что-то в ответ, она совсем не умела сплетничать. И только диву давалась: кто бы подумал, что у этого смирного парня такой приметливый глаз и острый язык. Когда проезжали мимо Рийниеков, он позлорадствовал, что штабеля почерневших досок все еще лежат на месте. И с лавкой в этом году ничего не вышло, не дождалась Рийниекене конфет и блинов из белой муки. Вот у братьев Лупатов — уже и крыша готова, и над ней жестяная труба. А что же Карл — он на своих фунтиках с ягодами и на яблоках зарабатывает на станции больше, чем иной испольщик, которому приходится и лен мочить и ночи напролет коптиться вместе с женой в овине. Дверь у сапожника Грина заперта, но в окно видно, что он, не глядя на воскресенье, сидит да работает. Дорого берет, но усадьбовладельцам и их дочерям всем нужна обувь и платить есть чем. Ну, а для себя и в воскресенье подбить подметки не грех. Тут же рядом Звирбул из Гаранчей натаскал старых шпал, жердей, кирпичного лома, — он ни ржавого гвоздя, ни подковы не пропустит. Не беда, что ходит весь в заплатках и лыко от лаптей по земле волочится! Кто попал на казенную работу, больше не пойдет в рабы к хозяину.

«Рабы»… Откуда у него берутся такие мерзкие слова? Помолчал бы, когда сказать больше нечего. А спорить с ним не будешь, разве он по своей воле поехал на похороны? Так он трещал всю дорогу до самой Даугавы, а отсюда видна Клидзиня. Вон красуется двухэтажный белый дом Леи с полукруглыми окнами наверху, зеленой железной крышей и двумя трубами. Оба этажа еще пустуют, но в подвале Плявин, из айзлакстцев, уже открыл пивную, — Андру опять нашлось о чем посудачить. Такой же придурковатый, как все Викули, а деньга так и плывет к нему — и по Даугаве в лодках, и из подвала. Только первую щепоть сумей схватить, а там, глядишь, пригоршня наросла, а дальше целая охапка. Тогда, конечно, можно и похаживать по парому с кожаной сумкой через плечо, и поднимать на смех мужика, у которого вот-вот тележные колеса расползутся, и задевать девушек, гуляющих с парнями, и заказывать каменотесу Ванагу крест на могилу матери, и жертвовать Айзлакстской церкви десять рублей на новый покров для алтаря.

Когда поднимались на Салакскую гору, пришлось закрыть рот — осенние дожди размыли дорогу, всюду глубокие рытвины. На спуске к усадьбе Лиепае телега по самую ступицу вязла в глине, серый, тяжело дыша, тащил воз. На дворе усадьбы уже стояла лошадь Пумпура, Пакля-Берзинь, улыбаясь, выбежал навстречу.

— Вот хорошо, что вы тоже приехали, — обрадовался он. — Мать в клети уже начала побаиваться, как бы ее зарыть не позабыли. Ну, заходите, попьем кофейку и отправимся, а то Саулит на кладбище замерзнет, дожидаючись.

Пумпур, брат матери Лиены, был маленький, бородатый человек — молчаливый, неразговорчивый, но с ласковыми живыми глазами; его двенадцатилетний сынишка Альберт ходил хмурый, насупленный. Кофе бабушка Лиепа сварила довольно крепкий, только молока подлила маловато.

— Не хотелось просить у хозяев, — оправдывался Берзинь. — И так сердятся, что мать столько времени лежала, не хотела помирать. Утром сбегал к Спрукам, а они молоко в Клидзиню носят, — только полштофа и дали.

Зато сахару сколько хочешь. Должно быть, старик давно начал подкапливать, по кусочку завязывал в тряпицу, — некоторые куски почти белые, а иные до того захватаны, совсем грязные, — у Лиены отбило охоту браться и за чистые. Альберту все равно, лишь бы кусок побольше, — он выпил четыре чашки и попросил пятую, да отец не велел наливать.

— Известно, без матери рос, — сказал Пумпур, — в еде и питье меры не знает.

Они привезли с собой пять гречневых лепешек, из них полторы успел съесть Альберт, и теперь с завистью посматривал, как отец завязывал остатки в платок. Пумпур захватил и полштофа водки, хотя сам пить не горазд, и Андр пригубил только ради приличия. Пакля-Берзинь не знал удержу, но ему больше трех стопок не дали: Саулит замерз там, на кладбище, да, может, подвернется еще какой-нибудь старичок из богадельни.

Гроб для матери Лиены сколотил батрак из Спрук, — он немного плотничал, — сам помог старику и донести до дому, из-за какой-то версты не стоило запрягать лошадь. Доски он распилил и сколотил аккуратно, но в Спруках не было порядочного точила наточить рубанок, обстругать пришлось кое-как. Но матери Лиены ее последнее ложе казалось как раз впору, — маленькое, с кулачок, личико никогда не было таким спокойным и довольным. Страдания последних двух лет иссушили и руки — осталась только желтоватая кожа с узором бесчисленных жилок да выступающие из-под кожи кости. Это крохотное существо давно уже превратилось в тень, которую того и гляди могло унести ветром.

О чем тут плакать, если матери Лиены стало, наконец, так легко и хорошо? Нет, они не плакали, а только потихоньку делали последние приготовления и переговаривались шепотом, словно могли нарушить этот сон. Но в осеннюю сырость, верно, холодно было ей в тонкой изношенной ситцевой кофтенке, сквозь которую выпирали острые плечи. У Лиены, под черным шелковым хозяйским платком, был еще свой, белый, в синюю крапинку. Она сняла его и укрыла матери грудь, старательно подвернув края. Покойница все же оказалась довольно тяжелой, и, если бы сынишка Пумпура не был таким крепышом, вряд ли удалось бы поставить гроб на телегу так тихо и бережно, как это положено.

В хозяйских окнах мелькнуло несколько лиц. Когда обе телеги тронулись, сам Лиена высунул бороду в приоткрытую дверь.

— У меня чтобы старик завтра же был в богадельне! — строго крикнул он вслед. — Угол нам самим нужен!

Пумпур буркнул что-то в ответ, — должно быть, и сам не поняв что. Но на Салакской горе сердито оглянулся и громко сказал:

— Три года обходились, а теперь вдруг самим понадобился!

Отец Лиены, сидя рядом с Альбертом на телеге испольщика из Порей, печально улыбался.

— Должно быть, понадобился, когда так говорит.

Его старушка уже на телеге и спокойно доедет до кладбища. Теперь у него одна забота: как бы завтра переправить сундучок в богадельню, — можно бы донести и самому, да как быть с кроватью?

Остальные трое шли вслед за гробом. Андр правил осторожно, объезжая глубокие рытвины и камни, чтобы не трясло, и придерживал другой рукой гроб. Пумпур держал его с другой стороны — на этих проклятых горах и живого человека вытряхивало из телеги. Лиена, идя позади, следила, чтобы не сползала обвитая вокруг гроба гирлянда брусничника и букет белых астр, присланных Лаурой. Умная серая лошадка шагала осторожно, словно знала, кого везет. Но сын Пумпура — никудышный возница, и хотя вожжи он держал в руках, но все время глазел по сторонам — то через Даугаву на Клидзиню, где тускло поблескивали красные и зеленые крыши, то на паром, который, как огромная неровная щепка, вынырнул из тумана и чуть заметно скользил, приближаясь к берегу. Большой, неуклюжий гнедой старался ступать в след серому, и Лиене все время приходилось остерегаться, чтобы не наступил ей на новые постолы.

В окно Салакской корчмы посмотрел вслед им Чавар. Недалеко от парома пришлось остановиться и подождать, пока не обгонят едущие со станции четыре клидзиньских извозчика, — они никому не уступали дороги, передний еще издали погрозил кнутом и крикнул, чтобы вперед не лезли. Мельничная горка такая крутая, что гроб незаметно сполз назад, и когда выбрались наверх, подвинули его на место. При подъеме на высокую гору Миетана серый два раза останавливался отдохнуть.

Пумпур всю дорогу беспокоился: поставить гроб на телегу — дело нехитрое, а вот как они вчетвером понесут его через все кладбище и опустят в могилу — мальчишка ведь не в счет. Но на повороте от Миетанов к кладбищу им повстречался старый Берзинь-заика из богадельни. И хотя он и не состоял в родстве с Паклей-Берзинем, но Пумпур сговорился с ним. Старик огромного роста, теперь уже высохший и скрюченный, в немыслимо засаленном овчинном полушубке, походил на пень с обрубленными корнями, у которого древоточец начисто сгрыз всю кору. Силы у него уже не оставалось — с трудом дышал, шумно заглатывал воздух, но подержать конец вожжей у края могилы еще сможет. Заика что-то недовольно брюзжал, качая головой — с тех нор как у него выпали последние зубы, его уже никто не понимал. Но когда Пумпур, откинув полу пиджака, показал горлышко бутылки и пообещал на обратном пути довезти до Салакской корчмы, старик тотчас согласился.

У рва Укней подводы остановились. Мостик через трясину так разъехался, что даже серая ступать на него не решалась. Прошло довольно много времени, прежде чем Андр наломал в кустах ольховых веток, и общими усилиями им удалось переправить гроб на другую сторону. Вслед за серой пумпурской гнедой шагал без понуканья.

Саулит, ждавший у ворот кладбища, действительно замерз. Хотя воротник поношенного пиджачка поднят и руки в карманах, но это мало помогало. Он подпрыгивал, стучал каблуком о каблук. Опорки — остатки старых ботинок Зариня — надеты на босу ногу. Куда девались высокие сапоги — Саулит и сам объяснить не мог; недели три тому назад приплелся домой из Клидзини босиком. Сейчас он очень сердился: они там никак не проспятся, а ты торчи тут и мерзни, как дурак, пока опять не разболится коренной зуб.

Но, потянув немного из бутылки Пумпура и закусив гречневой лепешкой, он смягчился и стал более сговорчив. Когда Андр отстегнул вожжи и продернул под гробом, Саулит схватил за один конец и помог Альберту нести. Сын Осиса прыгнул в могилу, чтобы принять гроб; теперь Саулиту пришлось одному держать вожжи, уже двумя руками. Осторожно опустили. Могила вырыта не очень складная, но что один Пумпур мог сделать, если от Пакли-Берзиня помощи не было никакой. Но когда дно ямы так старательно выстлано еловыми ветками, неровностей не видно. Сделано это не только ради красоты. Место под могилу, конечно, отвели в низком месте, на самом стоке, где хоронили покойников из богадельни; песок здесь такой же, как на всем кладбище, но даже в самую сухую осень тут скоплялась вода. Когда Андр Осис выбрался из ямы, сейчас же отошел в сторону и принялся сердито чистить опавшими листьями сапоги, одолженные старшим батраком, — они все были облеплены мокрым песком.

Березы, липы и клены стояли уже голые, только на большом дубе, недалеко от ворот, еще держались желтые листья, толстые и жесткие. Раз десять ударил Лакстынь в колокол, но с колокольни не спустился, чтобы не пришлось помогать при отпевании и когда станут засыпать могилу.

Из богадельни приплелась старая Витолиене, но она была совсем безголосая. И у Лиены сегодня голос не звучал. Саулиту пришлось стараться за всех. Не переставая дрожать, он наспех прочел полторы странички из приложения к псалтырю и выжидательно потоптался, пока Пумпур с Андром засыпали могилу. Украсив холм гирляндой брусничника, Лиена пошла осматривать могилы богатых; в это время Пумпур за воротами угощал Саулита, Берзиня-заику и Витолиене. Витолиене, как самой энергичной, волостной старшина поручил ведать устройством новичков в богадельне. Старуха спросила, когда Пакля-Берзинь привезет свои вещи, завтра или послезавтра, чтобы вовремя подготовить угол за дверью. Прибежал Лакстынь, всем своим видом показывая, что он давно с радостью был бы здесь, если бы не полагалось еще разочков десять ударить в колокол и сделать кое-что неотложное по службе.

Андр Осис повел Альберта на середину кладбища, чтобы показать огромный, вросший в землю камень. Даже самые старые люди не могли сказать, кто под ним похоронен. На похоронах старого Бривиня Андр уже успел немного соскоблить мох с надписи. Теперь они соскребли больше. Сверху еще можно было прочесть: «Hier ruht in Gott».[52] Готт — это был бог, остального они не поняли. Внизу чернели только цифры: 1763.

— Это — он родился, — с видом знатока пояснил Андр, — а когда умер, неизвестно.

— Да, неизвестно, — согласился Альберт.

Андр почувствовал себя задетым, — этакая блоха осмеливается обсуждать столь важный вопрос.

— Тебе неизвестно, потому что ты дурак, а я узнать могу. Скажем, когда умер, ему было шестьдесят три года; шестьдесят три я и прибавлю к шестидесяти трем. Три да три будет шесть, шестьдесят и шестьдесят — сто двадцать, семьсот да сто — восемьсот. Выходит, что он умер в тысяча восемьсот двадцать шестом году.

— Да, выходит так, — подтвердил мальчик, глупо тараща глаза.

Андр совсем рассердился:

— Ты все только зря болтаешь, а сам не знаешь ни сотен, ни тысяч. Это — первый покойник, похороненный на Иецанском погосте, когда кругом еще росла гречиха. Красные стебельки шелестели, когда его зарывали в землю.

Альберт оглянулся. Деревья, опавшие листья, кресты, могилы, убранные сухими гирляндами и поросшие метелками, — откуда же могли взяться красные стебельки? Он рассмеялся.

— Врешь, по глазам видно.

— Я сказал — ты дурень, и еще раз повторяю! — Андр повернулся к нему спиной и один пошел посмотреть, запрет ли Лакстынь двери колокольни, или они так и останутся открытыми, — ведь тогда кто-нибудь может забраться и унести колокол.

Лиена обошла могилы богатых — так уж принято во время похорон. Могила старого Бривиня стояла по-прежнему высокая, только гирлянды и цветы засохли. Будущей весной холм выложат дерном, поставят каменный крест, — за зиму камнетес успеет приготовить. Над могилой старого Спруки крест уже стоял — огромный и тяжелый, красноватого цвета. «Jahn Sprukke» [53] — ясно и разборчиво было высечено, дальше следовали год рождения и смерти. Ниже на кресте — «Dorothee Sprukke» и тоже числа. Вокруг могилы супругов — деревянная ограда из выкрашенных досочек. А могила сунтужских господ окружена толстой чугунной цепью с четырьмя металлическими венками на круглых каменных столбах по углам. Крест тоже чугунный, на нем блестят чудесные золотые буквы: «Mahrtin Behrzing, управляющий Дивайским имением».

Непонятную жуть наводили этот огромный крест и громкое имя спящего под ним управляющего.

Но Лиена пришла сюда не только для того, чтобы обозревать могилы господ. Покосилась, не видит ли Андр, и проскользнула к могилам Заренов. Старики похоронены вместе, под одним широким холмом. Но рядом с ним — еще один, совсем маленький холмик, с крестиком из неочищенной березки. До рождения Карла у стариков был еще один внучек — умер двухнедельным. Мать Карла не ухаживала за могилами, из густого слоя опавших листьев виднелись метелки и какие-то сучья. Лиене стало совсем грустно, — как будто у нее самой что-то погребено здесь, оставлено, забыто…

Но у ворот ее уже звал Пумпур. Заика Берзинь сидел на телеге и нетерпеливо поглядывал. До Салакской корчмы довезут, но дальше и в темноте на эти чертовы холмы за него никто не будет взбираться. Только время у человека отняли со своими похоронами! Саулит возвращался к себе чуть не бегом, подняв воротник, засунув руки в карманы, — собственного тепла у него не осталось. Витолиене семенила за ним, упираясь палкой в землю.

Лиена еще раз подбежала к могиле матери проститься. Красиво стояли воткнутые в землю астры Лауры, — почти незаметно, что их прихватило морозом.

— Ну, я пойду, — сказала она тихо, чтобы только мать могла слышать. — Пока проедем этот длинный путь, станет совсем темно, а серая не особенно шустрая… Ты не бойся, холодно тебе не будет, после заморозков всегда теплеет, а на Саулита смотреть нечего…

«Что же это я? Ведь она больше не слышит!» — опомнилась Лиена, крепко-крепко стиснула зубы и бегом бросилась к воротам.

Когда все расселись и лошади разминулись, — каждая свернула в свою сторону, — Пумпур прокричал:

— Завтра отца в богадельню вези, у меня нет времени, надо помочь хозяину переправить ячмень в Клидзиню. У Бривиня лошадей много, он даст.

До станции Андр с Лиеной не обмолвились ни словом. Примостившийся на передке Лакстынь трещал без передышки. Он тоже строил хижину на одной пурвиете, и это было так важно, что все остальное в волости его не интересовало. Другое дело — станционные пурники, они заслуживают внимания, о них он знал больше, чем три бабы. Случались дни, когда Карл Лупат на яблоках зарабатывал целый рубль, деньги хранил в старом голенище, но питались они с братом плохо. Голову селедки вешали над столом и бросали в нее картошкой, попадет — закуска хорошая. Сапожник Грин берет дорого, словно аптекарь за лекарство, к тому же большой жулик, в сапогах всегда вместо стельки ставит картон. Звирбул, железнодорожник, наворовал столько старых шпал, что два дома сможет построить, если только начальник железной дороги не поймает и не засадит в тюрьму. Стрелочник Римша крал казенный керосин и масло и продавал клидзиньским извозчикам…

Лиена давно уже его не слушала. Она чувствовала себя такой разбитой, словно всю дорогу, от усадьбы Лиепы до кладбища, гроб на руках пронесла. Едва проехали станцию — начало смеркаться, стал накрапывать мелкий дождик, и на сердце сделалось еще тяжелее.

Она плотнее затянула на груди большой, крестом повязанный платок. Не хотелось ни слушать, ни думать, только медленно, со щемящей тоской в сердце, плыть в этом холодном сумраке.

Но теперь и Андр разговорился. Не давая покоя, принялся трещать так же надоедливо, как и Лакстынь, о Лауре и Иоргисе из Леяссмелтенов. У этого увальня губа отвисает, он ходит в церковь в сапогах, вымазанных навозом. Ему нужна работящая хозяйка, но разве бривиньская прейлина хоть раз за весь год заглянула в хлев помочь доить коров? Старая Леяссмелтениете метет пол только под большие праздники, грязь из дома приходится возами вывозить на паровое поле, — это не то что на хозяйской половине Бривиней, где даже окурок на пол бросить никто не смеет: нет, Лаура не уживется в Леяссмелтенах, но пусть справляют свадьбу, пусть…

Картины разлада в Леяссмелтенах были для Андра так привлекательны, что он, рассказывая, ерзал на мешке и время от времени посмеивался. Но за Викулями завел другое, о Вайнелях и Иоргисе Вевере. Это непонятным образом связывалось у него со свадьбой Лауры. Иоргис Вевер — хороший, умный человек, хотя и чудак; надо непременно сходить к нему в Вайнели за книгами. Когда окончится молотьба и останется только трепка льна, в эту пору раньше четырех вставать не придется, — по вечерам можно почитать с часок, у матери еще полбутылки керосина осталось, и она тоже в темноте прясть не станет.

Наконец Лиене послышалось, что он несколько раз упомянул имя Альмы.

— Ведь нигде не сказано, что такие головастые уроды не могут поправляться, — горячо уверял Андр. — Хозяйка рассказывала, что у палейцев тоже была одна такая. Как вышла замуж, через два года стала словно лошадь, дети — настоящие жеребята, — вот как!

Он весело рассмеялся. Лиена знала тайные намерения Осиене. Неприятно было думать и вспоминать об этом.

— Альма такая несчастная, грех над ней смеяться! — раздраженно ответила Лиена.

Андр словно бы обиделся:

— Не все же могут быть такими красавицами, как ты! У нашей Либы рожа не очень-то приятная, но Сипол берет ее в жены.

— Сипол вынужден взять, он иначе не может. Никто его, с коровой и двумя девчонками, держать в работниках не захочет, раз некому за ними ухаживать. Хозяйские сынки — те могут искать красоту, а батраку нужна такая, чтобы и за косу бралась и коромысло с ведрами носила.

Возражение веское. Андр долго кусал губы, думая, что ответить, и вернулся к прежнему:

— Но хозяйка говорит, что у палейцев одна…

— Не рассказывай мне о палейцах! — как ножом отрезала Лиена. — Больная могла поправиться только в ранней молодости. А ведь Альме Иоргиса Вевера — под тридцать.

Андр еще долго не мог собраться с мыслями. Посопев, отодвинулся от Лиены, — нисколько она не лучше прочих девушек, все одинаковы: завидуют, ищут у других разные недостатки. Но сдаваться нельзя, слишком долго носил он в себе затаенные мысли. В темноте уже можно было разглядеть клены Межевилков, когда он, резко повернувшись, нашелся, что возразить.

— Зато какая усадьба! Картошка растет рассыпчатая, как у даугавцев, горох без замочки разваривается в кашу. Шесть дойных коров держать можно в такой усадьбе.

Теперь и Лиена не сразу сумела ответить, думала еще дольше, чем Андр, — должно быть, собственная судьба предстала перед глазами. И только когда серая свернула мимо каменного столба на дорогу Бривиней, тяжело вздохнула, сказав кротко и уступчиво:

— Да, хутор чудесный, жизнь тебе была бы там хорошая.

«Ага! — сердце Андра так и запрыгало от радости. — Даже эта придира ничего возразить не могла!..»

В понедельник хозяин Бривиней до обеда не выходил из комнаты. В кладовке скрипела кровать, Ешка зевал, кашлял, по временам пробовал прогудеть какую-то мелодию, но из горла вырывалось только глухое рычание, как у разбуженного в берлоге медведя. Домашние стали к нему уже привыкать, Либа с Анной перешептывались и зубоскалили на кухне.

У Лиены — своя забота. Напрасно прождав до обеда, пока выйдет хозяин, она собралась с духом и обратилась к хозяйке. Ей сегодня опять нужна лошадь, чтобы отвезти отца в богадельню. Лиепе так срочно понадобилось освободить угол комнаты, что пригрозил весь скарб выбросить на улицу. Лизбете тоже ходила мрачнее тучи, по, к удивлению Лиены, ласково кивнула головой: если так, то нужно ехать, тут делать нечего, она только переговорит с хозяином.

К обеду Андр только вернулся с пашни, и вот ему опять пришлось запрягать серую в телегу. В это время Лаура шла в клеть и, приподняв юбку, пробиралась по дорожке между дождевыми лужами. Сын Осиса усмехнулся и, подмигнув, кивнул на нее головой.

— Смотри, как идет, словно танцует! Новая хозяйка Леяссмелтенов. Словно в дивайское имение замуж выходит, как будто второй такой усадьбы и на свете нет!

Лиена внимательно посмотрела на Андра.

Лапти и онучи все в глине, брюки мокрые до колен, на старом отцовском пиджаке заплаты одна на другую налеплены и уже еле держатся, воротник отпоролся, снизу свисали лохмотья от подшивки. Лиене казалось, что он не имеет никакого права ни над кем смеяться, тем более над бривиньской Лаурой. «А у самого что на уме? Гонится за хутором, — подумала она, усаживаясь на телегу. — Из глупого тщеславия, из упрямства хочет показать, что замужество Лауры его ничуть не трогает, он и без нее может стать хозяином. Глупая башка! Как будто что-нибудь изменится в его судьбе, если он сделается владельцем арендного домишка».

Но сейчас же она забыла и Андра и собственные горести. Надо было самой о многом подумать, — дома, за хозяйственными хлопотами, постоянно на людях, это никак не удавалось. Но и тут не довелось. Против усадьбы Викули привязалась какая-то старуха из рабочего поселка при Стекольном заводе. «Подвези, голубушка, до станции». На ногах — деревянные башмаки, чулки в дырах, пестрая, в цветах, ситцевая юбка забрызгана грязью. Как все они там провоняли дымом от Стекольного завода! Молодые стеклодувы хорошо говорили по-латышски, вообще дивайцы только смеха ради подражали выговору немецких колонистов. Но у этой старухи можно было понять лишь отдельные словечки. Ни одной усадьбы, ни одного человека она здесь не знала, да и знать не хотела. У нее был Пауль — не то сын, не то зять, — о нем она кудахтала до самого переезда, иногда утирала слезы, порой грозила кому-то кулаком, кого-то проклинала.

За переездом дорога была забита: ехали легковые и ломовые клидзиньские извозчики и базарники; серая уже издали услужливо уступала дорогу каждой подводе, пользуясь случаем, чтобы плестись еще медленнее, — телега Лиены едва подвигалась. Всю ночь шел дождь, и Салакская гора так размокла, что все рытвины наполнились водой, а камни затянуло грязью. Серая равнодушно тащилась по этой хляби; телега, скрипя, переваливалась с боку на бок. Лиена, не выпуская из рук вожжей, перекатывалась вместе с подложенным мешком из стороны в сторону.

Лиепе был так нужен угол комнаты, что Лиепиене, завидев телегу, бросила у колодца ведра и побежала в дом объявить радостную весть. Старый Берзинь улыбался, как солнышко, когда дочь подъехала к дверям.

Кровать поставили поперек телеги, отец сел на нее, чтобы не ерзала и не задавала ножками за колеса. Лиена примостилась спереди, на сундучке, где сидеть было удобнее, чем на мешке, да и серую кнутом попотчевать сподручней. Не успели еще отъехать от двора, как две батрачки Лиеп уже промчались с ведрами воды и метлами, чтобы наконец вымести заплесневевший, провонявший угол.

Барином сидел Пакля-Берзинь на сеннике своей кровати, опершись спиной об узел, в котором были завязаны подушка, набитая сеном, одеяло, простыня, овчинная шуба и еще какое-то тряпье. Лиена слушала его болтовню и удивлялась: сегодня отец так разговорчив и такой веселый, словно выкупил дом в имении. Не понять этого старого дурня — годами ждал, когда умрет старуха, чтобы попасть наконец на иждивение волости. Теперь пришло это счастье!

Вот по этой дороге, с горы Миетана они ходят со своими мешочками в треть пуры на мельницу к Арделю, потом ждут, когда выпадет свободная минутка и он позволит им смолоть жалкие пригоршни зерна. На Арделя жаловаться нельзя, хороший господин, с бедняков не берет платы. Но зато приходилось выслушивать злую брань подмастерьев, особенно толстого Розенберга с сивыми усами: «Ковш только пачкают и жернова зря трут».

Уже совсем стемнело, когда они въехали во вторые, маленькие ворота волостного правления и остановились у дверей богадельни. Зловоние здесь стояло страшное: ночью, выходя на двор, никто из богадельцев не считал даже нужным спускаться со ступенек. По должности своей рассыльный Межак обязан был следить за порядком в богадельне, хотя всем фактически распоряжалась Витолиене. Услыхав, что подъехала подвода, Межак вышел показать угол Берзиню.

— Мою заместительницу не очень-то слушаются, — смеялся рассыльный. — Если меня нет, новичок может получить по ногам поленом. Ну, тащите в комнату вашу лодку, — ящик с приданым засунем под нее.

Только приоткрыли дверь, как в комнате поднялся шум.

— Двери закройте! Двери закройте! — кричали пять или шесть голосов, грубых и пискливых, гневно рычащих, жалобных и плаксивых. — Здесь не стодола, чтобы оставлять двери открытыми! — кричал кто-то и плюнул с такой силой, точно хотел пробить плевком каменную стену… Рев стоял такой же, как в переполненном собачьем ящике, когда в него впихивают вновь пойманную бродячую дворняжку.

Крики и брань висели в горячем, спертом воздухе, насыщенном тяжелым запахом. У Лиены перехватило дух и помутнело в глазах. Такое было чувство, словно приходится лезть в какую-то нору, полную злых существ, и нужно опасаться, как бы не укусили или не ужалили. Помещение было слабо освещено, мерцали какие-то смутные матово-красные пятна, от которых ложились причудливые длинные тени.

Межак только посмеивался, зажигая спичку.

— Ты не бойся, Берзинь, этой музыки, помалкивай. Перестанут — и тогда будет совсем хорошо.

Берзинь и не думал говорить, — при свете зажженной спички видно было, как он стоит с растерянной улыбкой на лице, ухватившись за спинку кровати. Много спичек тратить рассыльный не хотел. Чиркнул еще раз и показал на пустой угол у двери, щели в которой были законопачены тряпками. Теперь подошла и Витолиене, чтобы окончательно утвердить нового жильца в его правах.

— Ставьте изголовьем к дверям, — поучала она. — От косяка немного дует, но ведь ты не калека, найди пакли и заткни дыры. Здесь напротив, — она хлопнула ладонью по горе одеял и тряпок на соседней кровати, — под этими пуховиками лежит Квиесиене, у нее на ногах язвы. Нюх у тебя, должно быть, тонкий, спервоначалу этот смрад трудно терпеть, а потом привыкнешь.

Межак торопился убраться восвояси, по все же зажег еще одну спичку, чтобы Лиена могла развязать узел. Кто-то из глубины комнаты громко крикнул сильным, еще довольно молодым голосом:

— Из какого только ада везут сюда людей! И без того — как сельдей в бочке!

— Для вас же лучше — зимой теплее, — отозвался с порога Межак и, выходя, пояснил прибывшему: — Это старый лодочник Кангис. Привык к даугавскому воздуху и простору, — вот богадельня и кажется ему тесной.

— Последнее тепло отняли, — жаловалась толстая старуха, сидевшая на кровати поджав ноги.

— Анна Кулинь, — шепнула Витолиене. — Ее койку отодвинули от печи, когда Рийниек привез Перкониете, родственницу своей жены.

Спинка кровати Перкониете действительно касалась жарко натопленной печки. Раздвинув занавески своего логова, старуха мрачно смотрела на новичка. Можно было разглядеть ее лицо с перекошенным ртом. Тут же одна из богаделок натирала чем-то вонючим голую ногу своей соседке, потом начала туго заматывать тряпкой. Больная светила лучиной и стонала, откинув голову и зажмурив глаза.

Лиена расстелила простыню из грубого холста, взбила изголовье. Витолиене пощупала сенник, ткнула в него палец.

— Чистая труха! Неужели у Лиены не нашлось соломы?

— У него в этом году рожь плохая, — солгал Берзинь, не желая признаться, что не осмелился попросить у Лиены охапку соломы. — Ничего, мне обещали дать здешние иецанские хозяева. Принесу им из леса вязанку веников, вот и дадут.

— Тогда и я с тобой в лес пойду! Моя подушка за лето совсем в труху истерлась. Каждую осень волость должна привозить нам по возу соломы, да у хозяев нет времени, — ячменем нужно торговать в Клидзине и потом пировать в Салакской корчме.

— Потому что нет такого волостного старшины, который смог бы распорядиться, — прозвучал в глубине тот же громкий голос. — Рийниек о бедняках не заботится, некогда — Гравиевы холмы пропить никак не может. Вот сядет Бривинь на его место, другой будет порядок.

Лиене было приятно слышать, что и сюда проникла слава об ее хозяине, — Мартынь Упит, Осис и Прейман недаром трепали языками.

Мышиные глаза Витолиене заметили узел на кровати.

— Это, должно быть, после старухи осталось кое-что из одежды. К чему тебе? Лиена ведь не станет носить такие тряпки.

Берзинь что-то пробурчал в ответ и потуже затянул ослабевший узел. Подошла Качиня и потянула Лиену за рукав. Да, конечно, им ведь нужно поговорить, — кровать застлана, сундук отец сам поставит.

Место Качини Катлап в самом дальнем конце комнаты: Лиена однажды уже побывала здесь, — Бривиниете на пасху возила нищим гречневые лепешки с творогом и взяла ее с собой. Глаза уже привыкли к сумраку, теперь можно было разглядеть богадельню и все, что в ней находилось. Это длинное, узкое помещение, с тремя пробитыми в толстой каменной стене окнами, низким потолком и утрамбованным глиняным полом. Раньше здесь стояли четырнадцать почтовых лошадей, теперь же на кроватях и лежанках больше тридцати бездомных бедняков. Количество их почти не менялось. Каждый год троих или четверых, а случалось, и шестерых, увозили на Иецанский погост, но столько же вновь прибывало. Даже непонятно, откуда в усадьбах дивайских землевладельцев и арендаторов, в жилых домах батраков из имений и в хижинах бедняков набиралось столько стариков и старух, с язвами на ногах, с вспухшими от ревматизма суставами, с согнутыми спинами, с коликами под ложечкой и десятками других болезней. Были между богадельцев и такие старички, у которых, по мнению хозяев, кроме изрядного количества лет, никаких других изъянов не было. Старички эти еще вполне могли бы пасти лошадей, рубить хворост, но они шли сюда из-за лени, задаром переводили общественный хлеб и дрова, заботясь только об одном, чтобы волость исправно платила подушную подать на содержание богадельни.

Большинство богадельцев пристроили над своими кроватями жердочки, обтянули их старыми одеялами или заплатанными простынями, чтобы укрыться в этом шалаше от любопытных, завистливых или злых взглядов. Особенной уживчивостью или доброжелательством здесь никто не отличался: каждый ломоть хлеба потолще, каждая тряпка почище и каждая новая пара оборок для лаптей казались в этом старом хлеву завидным и соблазнительным богатством. Тряпки, тряпки… бесчисленное множество их висело на всех торчащих в стенах железных крюках, на веревках, протянутых у печки, на спинках кроватей. Большая часть обитательниц, которые сейчас еще спали, накрывшись до подбородка, или сидели на краешках кроватей, всю жизнь были хорошими пряхами или ткачихами и все же наткали себе только вот это тряпье. Вон Берзинь-заика сидит в трижды заплатанной и все же дырявой кофте. А в свое время он щеголял в шубе с плеча самого лесничего, с заячьим воротником и двумя пуговицами на спине. Под кроватями и скамейками стоят ободранные сундучки, валяется различный, неизвестно где подобранный хлам; каменные стены покрыты каплями влаги; под ногами — выбоины в глиняном полу, полные слякоти; вокруг — смрад, будто в мусорной, никогда не чищенной яме.

У Качини Катлап был даже свой столик, на нем лампочка с круглым дымящимся фитилем. Есть и стул, накрепко привязанный веревкой к ножке кровати, чтобы ночью не утащили, — на него она усадила Лиену, а сама примостилась с вязаньем на краю кровати. Родства между ними не было; дружба их началась довольно странно, о чем Лиена старалась не вспоминать; но все, кто помнил о таком ничтожестве, как Качиня Катлап из богадельни, знали о причинах этой дружбы. В свое время Качиня с матерью Лиены были как две сестры, вместе конфирмовались, почти всегда нанимались к одному хозяину. Микель Берзинь не был тогда Паклей-Берзинем. Работящий красивый парень долго не мог решиться, на которой из двух подруг остановить свой выбор. И когда, наконец, женился на матери Лиены, Качиня Катлап не плакала и не сердилась. Только жить поблизости уже не могла, ушла на другой конец волости, в самый дальний угол межгальского именья. Пока Качиня была молодой, ни один парень не смел к ней подступиться, а когда состарилась, никто, конечно, ее и брать не захотел. Так прожила она до богадельни, замкнутая, тихая, такая добродушная и кроткая, что люди считали ее дурочкой. Может быть, в этом была доля правды, потому что Лиену Пакли-Берзиня она странным образом считала как бы своей дочерью, которую у нее отняли, или — сама ушла. Качиня всегда имела самые подробные сведения о том, как растет Лиена, как учится, какую носит юбку и как хозяйка кормит свою пастушку. А ко дню конфирмации связала Лиене варежки с такими чудесными узорами, что девочка долго не осмеливалась надеть их.

Качиня И сейчас держала вязанье на коленях, по не вязала, только сидела и смотрела, — ее маленькое, круглое личико сняло от счастья. Нехотя улыбнулась и Лиена.

— Я заслоняю свет, вам ничего не видно, — промолвила она.

— Что ты! — взволновалась Качиня. — Сиди, у меня такие глаза, что могу вязать и в темноте.

Действительно, ее карие глаза, сияющие и молодые, искрились ласковым светом на иссохшем личике. Когда Лиена, посидев минутку, собралась уезжать, Качиня встала с кровати и обеими руками погладила ее по щекам. Прямо удивительно, как нежно умели прикасаться эти руки, грубые и шершавые от семидесятилетней работы.

Старуха еще не успела перевязать больной ногу. Лучина дымила едко, по временам вспыхивала белым пламенем. Печь стала пестрой от облепивших ее со всех сторон тараканов. Они, разопрев от тепла, лениво расползались во все стороны, добродушно шевеля своими длинными усами. Пользуясь светом лучины, Берзинь, присев на корточки, разбирался в своем сундучке, проверяя, целы ли глиняные горшки и миски. К нему приковылял на деревянной ноге Сауснис и нагнулся посмотреть. Приметил на дне сундучка топорик с красивым пожелтевшим топорищем из яблони.

— Дай мне, я нарублю дров, — сказал Сауснис почти тоном приказа. — Колун здесь такой, что не острее топорища.

Пакля-Берзинь не из тех, кто так сразу и даст, он поспешно захлопнул ящик и запер на ключ.

— Им рубить нельзя, топорище чересчур коротко. Я берегу его для тесания.

— Скряга! Кто же Пакли-Берзиня не знает! — обиделся Сауснис. — Нет ли у тебя трубочного табачку? От листьев яблони и мха только язык дерет.

И тут Берзинь не мог помочь — он ведь не курил. Раздосадованный Сауснис сплюнул на пол и заковылял обратно в свой угол, ворча что-то о тех вшивых, кто всю жизнь не платил подушной подати, а в богадельню влез первым.

К Берзиню подкралась Витолиене и зашептала:

— Сундучок всегда нужно запирать, а ключ — в карман, не то Грислиене даже зуб изо рта стащит. Также и деньги, если перепадет от кого, когда за лошадьми присмотришь. Не умеешь сам хранить — дай мне, у меня все равно что в железном сундуке.

Двумя руками поднимая на столик деревянную ногу, чтобы укрепить ремни, Сауснис сердито крикнул Берзиню:

— Не оставляй ящик посреди комнаты! Здесь тебе не каретник, людям проходить нужно, ночью можно ноги сломать.

Будто он лишился своей ноги не в турецкую войну, а сломал о такой же ящик! Натерпевшись в солдатах горя, много раз битый командирами, он в богадельне сам чувствовал себя фельдфебелем — прикрикивал, распоряжался, и все его слушались без возражений, больше, чем Витолиене.

Старуха, державшая лучину, вдруг дико вскрикнула, — огромный сверчок свалился со стены на огонь, потом, обожженный, упал ей на руку. Теперь, как волчий глаз, светила только лампочка Качини Катлап. Толстая Анна Кулинь высунула голову из-под одежды и завопила, чтобы слышали те, кто уже засыпал:

— Потушишь ты наконец свою лампу? Дай людям спать! Теперь твой жених дома, налюбуешься и завтра.

И когда Лиена, уходя, открыла дверь, снова раздался крик:

— Двери, двери закрой! Теперь не лето!

Не сказав ни слова, Качиня потушила лампу. Пакля-Берзинь разделся в темноте и растянулся на кровати. От печи несло жаром, а от двери прямо на голову тянула холодная струя. Только бы не начало опять колоть в левом ухе, оно у него такое чувствительное. На новом месте заснуть, кажется, не удастся, хотя сон у него всегда был хороший. Да и как тут заснешь — за печкой каждая щель в кирпичной стене, казалось, кишела сверчками, в комнате звенело и трещало от пола и до самого потолка.

Лиена вышла во двор и впервые вздохнула полной грудью. Серой надоело стоять — даже усесться как следует не дала, сразу взяла рысью. Конечно, только до горки за поворотом у кузницы, там опомнилась, что резвиться ни к чему, и потащилась своим обычным шагом. Все время тихо и равномерно моросил дождь, колеса хлюпали в разъезженной жидкой каше гравия, серую полоску дороги можно было разглядеть только на десять шагов впереди.

Вчера она отвезла мать на Иецанский погост, сегодня отца в богадельню. Было как-то странно: казалось, что умерли и похоронены оба. Еще более странным было то, что вчера, когда стояла у могилы Заренов, думала, будто там лежит частица чего-то родного. Все это непонятным образом совпало. Она вдруг почувствовала себя всеми оставленной и забытой, — дорога пустая, вокруг сплошная тьма. После богадельни на душе осталась гнетущая тяжесть, нужно думать о чем-то, глубоко и долго думать. Но мысли спутаны и придавлены, она только туже затянула повязанный вокруг плеч платок. Ей тепло под толстой суконной шалью, а вот матери смогла оставить лишь тоненький ситцевый платочек…

Переезд закрыт. Лиена постояла почти полчаса, смотря на занавешенное окно сторожки, в котором виднелся огонь, потом сошла с телеги и постучала кнутовищем по шлагбауму. Кугениек вышел в одной рубахе, в туфлях на босу ногу, осветил фонарем лицо Лиены и принялся ругаться:

— Эти нищенки, как заблудшие коровы, шляются по дорогам, ночью не дают покоя. Не могла подождать до десяти, когда подойдет ночной товарный цуг, — теперь просыпайся еще раз. Но терпится, дома в клети ждет жених, надо торопиться, как бы не удрал.

До самой лавки Миезиса все еще слышала Лиена его брань. Так грубо и незаслуженно еще никто ее не ругал. Привыкшая к тому, что мужчины всегда обходились с нею любезно, даже избалованная этим, она почувствовала себя как бы жестоко высеченной, облитой помоями.

Кугениека и его визгливую пьяную брань она понемногу забыла, но тяжесть еще сильнее давила грудь и плечи.

Хотя бы один прохожий повстречался на дороге! Лиена чувствовала себя бесконечно одинокой, ей чудилось, что она едет по каким-то чужим местам, все дальше и дальше от всего родного, в какую-то неизвестную пустоту и мрак, где ее ожидает что-то недоброе.

В Викулях поблескивал маленький огонек, по дом не был виден; казалось, он стоит на высокой незнакомой горе, каким-то чудом выросшей на этом месте. Только когда у самой дороги выплыла, словно черная куча, кузница Лиепиня и потянуло тяжелым запахом угольного дыма, она поняла, что огонек блестит не на призрачной горе, а там, где он должен быть: в окне Викулей. В Межавилках горела большая светлая лампа. Лиена знала — в доме чистая, выбеленная комната; должно быть, сидят за большим столом люди, кто-то читает газету «Балтияс Вестнесис», а остальные слушают. Лиена видела это так ясно, будто сама сидела там и слушала. Скоро впереди замерцал огонек от лампочки Осиене, вначале вздрогнул, сверкнул и погас за яблонями. Но когда у каменного пограничного столба лошадь свернула на мост через Диваю, желтый огонек как бы расцвел, теплый и домовитый. И опять так же, как возле Межавилков, ей представилась вся картина. Комната испольщика: отец, мать и дети все дома: Осис, растянувшись на кровати, чмокает трубку; Осиене сидит и прядет; Андр принес из Вайнелей какую-то книгу, может быть годовую подшивку журнала «Рота», и читает, так близко склонившись к лампочке, что может волосы спалить; малыши уже заснули, Янка спит в колыбели, посасывая завязанный в тряпочку и размоченный в сладкой воде крендель… Почему этот маленький ей казался таким близким, уж не потому ли, что его хотели назвать Карлом? Карл… словно острым ножом кольнуло в сердце. Отец… мать… Вожжи выскользнули из рук, она вскрикнула резко, с такой невыразимой тоской и отчаянием, что даже ко всему равнодушная серая вздрогнула. Откуда-то из придорожных кустов поднялась куропатка и, хлопая крыльями, улетела во мглу ночи.

3

По ночам еще молотили яровой хлеб, днем батраки трепали лен, батрачки вечерами пряли; Либа уже принялась за основу — до свадьбы, к великому посту, нужно соткать три холста. Не какое-нибудь простое полотно, а приданое дочери Бривиня, об этом говорили и за прялками и когда коров доили или таскали солому из скирды на подстилку. У Брамана и у Маленького Андра в Мартынов день кончался срок найма, но оба пока что оставались на месте. С Андром дело ясное: в этом году, с рождества, отец собирался отправить его в училище, и теперь надо было подождать, пока портной Ансон улучит время и придет в Бривини сшить все, что нужно хозяевам, а заодно и полусуконный костюм парнишке. Для Андра всегда находится дело. Надо срезать кочаны капусты в огороде, чтобы уберечь от заморозков, и сложить в углу на кухне. Рожь пустила густые ростки и зазеленела, как дерн; если будет теплая, снежная зима, то всходы могут сопреть под сугробами, — Андр каждое утро выгонял на озимь овец. Большой Андр теперь зачастил в Вайнели за книгами, — это на руку Маленькому Андру: вечером девушки не успевали сесть за прялку, как он уже устраивался под лампой, раскладывал пачку журналов «Маяс виесис», вслух читал о том, как брали приступом Плевну в турецкую войну, или увлекательный рассказ о краснокожих.

Браман такими глупостями не интересовался; после ужина, как только в комнате начинал звенеть голос Андра, уходил спать на половину испольщика. Галынь дремал на лежанке, вскоре начинали слипаться глаза и у хозяйки, сидевшей со сложенными на коленях руками, а хозяин, сбросив пиджак, почти час добродушно чмокал трубкой и внимательно слушал. Время от времени девушки за прялками вскрикивали от восхищения или страха, вздыхали и просили читать медленнее, чтобы лучше запомнить. Чтец и сам хорошо понимал, что слишком уж торопится, но что поделать, ведь не по своей воле он спешил — рассказ неудержимо тянул его за собой, как тянет нитка пряжи захлестнувшийся на ней узелок. Часто из комнаты выходила Лаура, садилась с каким-нибудь рукоделием. Большой Андр сейчас же поднимался и уходил к матери — нищий батрак не смеет оставаться там, где сидит и думает о женихе этакая принцесса.

У Андра свой круг друзей и близких. Вот пришел в комнату испольщика Браман, укладывается на сенник, мрачно сопит и сразу же натягивает на голову пиджак. Мартынь Упит свивает веревку в углу за дверью и хмуро косится на батрака: никак нельзя понять, почему хозяин оставил этого лодыря на зиму в доме, — жрет еще больше, чем летом, а трепальщик из него никакой, сбивает лен в паклю, даже брать в руки противно. Осиене уже не сидела долго за прялкой — себе и другим внушала, что вообще-то она могла бы, но ведь нужно иногда побаюкать маленького Янку, чтобы не проснулся и не начал пищать, а качать удобнее, когда сидишь на кровати и спина опирается на подушку. У Осиса всегда находилось дело: что-нибудь обтесать или запаять в полутьме у плиты, — но скоро и он ложился на кровать покурить. Мартынь следовал его примеру. Но долго повечерять не удавалось — около девяти тушили лампочку, ведь в два часа ночи батракам надо вставать: одни шли молотить, другие — трепать лен. Уж и так в волости смеялись: «В Бривинях каждый вечер читают в два постава». И где это видано, чтобы во время молотьбы занимались такими пустяками; придет зима — тогда можно. Этот Андр Осис таскает книжки пачками, всех с ума свел. Весной, когда вода потеплеет, все из Бривиней, кажется, поедут в Лиепаю и примут баптистское крещение.[54] Смеялись — да, но этот смех наталкивал и на серьезные выводы: если в Бривинях дворня так падка на книги, то, должно быть, там привольно живется, значит, хозяин хороший. А если хозяин хорош в своем доме, он неплохо будет распоряжаться и по всей волости.

Таким образом Андр Осис, из упрямства и ненависти к той же принцессе, все чаще заходил в Вайнели за книгами и, думая только о своей обиде, совсем не замечал, что способствует широким замыслам хозяина Бривиней, может быть даже больше, чем Мартынь Упит и Прейман своими длинными языками. Далека от всего этого была и Осиене, она думала только о своем сыне. Хотя и угадывала истинную причину внезапного пристрастия Андра к книгам, но делала вид, что ничего не знает и не замечает. В Вайнелях замечательная земля, шесть дойных коров можно держать. Альму только завистники и глупцы считают несчастной калекой и дурочкой; если ее подкормить как следует, из нее выйдет такая доярка и ткачиха, что всех бойких и здоровых за пояс заткнет. Опершись о сенную подушку и качая младенца, Осиене, забывая боль под ложечкой и колики в спине, смотрела на старшего сына такими ласковыми глазами, каких у нее не было даже тогда, когда он спал в люльке, как теперь Янка. В ее глазах он уже был не просто Андр, а хозяин Вайнелей Андрей Осис, который часто ездит с женой в церковь, и телега у него на железном ходу, священник подает ему руку так же, как всем богатым землевладельцам. Эти мечты о будущем она упрямо разжигала все чаще, будто наперекор тому несчастью, той черной чуме, которая пока еще разгуливала по усадьбе Озолини, но скоро тяжелой тучей должна была упасть Осиене на голову…

Около Мартынова дня начались морозы без снега, пока еще слабенькие, но вода все же начала замерзать. Вскоре мочила подернулись тонким слоем льда. Мартынь Упит прошелся по Спилве и, вернувшись домой, сказал хозяину, что теперь самое время для вывозки камня. Если будущей весной он хочет строить дом, то вывозить надо обязательно сейчас, не дожидаясь, когда низину занесет снегом. Большие осколки еще можно будет поднять рычагом, но маленькие так примерзнут к илу, что ни возьмешь и ломом.

Ванаг стал необычно задумчивым. Будущей весной — да, он рассчитывает. Но это не так-то легко и просто. Из старого дома придется выбраться; летом, конечно, можно прожить и в клети, не замерзнешь, — ведь старика, который даже у печки мерз, слава богу, уже нет. Ну, а выстроят ли плотники новый дом до осени? Возни с ним много. Даже если и выстроят, разве можно будет осенью въехать, — с непросохших стен потечет вода, весь дом будет похож на мочило. Сами-то могли бы как-нибудь перезимовать в риге, но куда денешь Осиса с его маленькими ребятами? Об испольщике ведь тоже надо подумать.

Но своими сомнениями с Мартыном не поделился. Старший батрак обиделся на такое недоверие и притворялся, что ему нет никакого дела до того, как собирается Ванаг в дальнейшем вести свое хозяйство. Только о камнях, о них Мартынь заботится. Если осенью не поднять на гору, то весной опять увязнут в трясине, придется с трудом выворачивать. Против этого Ванаг не возражал, — наверх их, конечно, нужно перетащить, а там видно будет.

Около двадцати человек съехались в Бривини на толоку, даже Вецкалач и Лиелспуре — каждый прислал батрака с подводой. Иоргис из Леяссмелтенов тоже пригнал подводу с батраком. Сам прикатил на жеребце; рукавицы и полушубок сбросил в комнате, показывая, что не боится ни холода, ни острых камней. И действительно показал, на что они вместе с жеребцом способны. Ворочал самые большие глыбы, к которым остальные даже не подступались. Иоргис — мужчина как медведь, только поднажмет, камень так и катится, помощник лишь успевай придерживать. С храпом тащил в гору жеребец тяжелую кладь. Пока другие подводчики делали один конец, Иоргис успевал полтора. Ванаг с гордой улыбкой восхищался зятем и его жеребцом, подзывая Лауру, чтобы шла подивиться, но у той из-за хлопот со стряпней не было времени. Батрак Иоргиса Клявинь был бледный, избалованный, он прежде ездил кучером на почтовом возке, потом работал в корчме, — камни, должно быть, видел впервые. Ему все время помогали нагружать телегу и, добродушно посмеиваясь, называли его то молодым барином, то управляющим Леяссмелтенов. Само собой разумеется, что Осис со своим чалым тоже помогал. Камни поднимал не торопясь, за другими не гнался, приноравливаясь к силам своей лошаденки. Вниз порожняком он съезжал без всякой лихости: не стоял во весь рост на телеге, как другие, не крутил над головой вожжами. Чалый уже не мог бегать, — как только кончилась трава на пастбище, стал хиреть, половина кормушки с сеном оставалась несъеденной, должно быть зубы стали плохие, жевать нечем; уже с осени покрылся клочковатой шерстью, какая бывает у лошадей только к весне. Свалив камни, Осис зашагал рядом с чалым, покачал головой и ударил рукой по костистому крупу.

— Ну, друг, последние возочки дотягиваешь. Делать нечего. Корм больше на землю сыплешь, чем жуешь, а что съешь — пользы не приносит. Дырявый ты мешок, старина! Когда придет Рутка, собирайся-ка с ним в путь-дорогу. Посмотри, какие возы поднимают другие в гору, а что мы с тобой можем?

Помощники старались вовсю, не щадя ни лошадей, ни самих себя, — в такой толпе зевать не приходилось. Вожжи взвивались в воздух, кнутовища стучали по оглоблям; когда возвращались порожняком, обгоняли друг друга; иногда вниз по усадебной дороге неслись по три телеги в ряд, последние два столба у изгороди, вокруг которой сворачивали на поле, давно вывернуты, жерди валялись в стороне. Возбужденным лошадям не стоялось: пока нагружали возы, они фыркали, разрывали копытами землю и брали с места сразу, не давая времени возницам взяться за вожжи и гикнуть. Верхняя подмерзшая корка трясины иногда подламывалась, по колеса, не успев погрязнуть, уже катились по твердому, оледеневшему лугу. На подъеме посреди дороги лежал камень — у кого-то свалился с воза, — его объезжали то с одной, то с другой стороны: никому не хотелось останавливаться и заниматься такой мелочью.

Галынь, конечно, не бросился вместе с молодежью, — и с порожней и с нагруженной подводой ехал осторожно; но сегодня серый без особых понуканий понимал, что не должен позорить своего возницу, а сил достаточно, было бы только желание. В такой толпе Браман не смел браниться, его переругали бы; стиснув зубы, он накладывал пегому почти такой же воз, как Иоргис из Леяссмелтенов своему жеребцу. Пегий силен, как черт, — хомут скрипел, дыхание вырывалось со свистом, ноздри покрылись инеем, но копь ни разу не останавливался, пока не доезжал до столба на середине двора. Воз камня — не воз дров, у лошади еще дрожали ноги и высоко вздымались бока, а Браман уже рвал за узду, поворачивал обратно.

Старший батрак Бривиней чувствовал себя распорядителем и с достоинством держался в этой роли, — хозяин ни во что не вмешивался. Стоя во весь рост на порожней телеге, Мартынь окидывал взглядом всю вереницу, «Высвободи гриву из-под хомута, а то шею сотрет», — поучал он парня, не замечавшего изъяна в упряжи. «У тебя чека выпала, смотри, как бы передок не соскочил», — напомнил он другому. А Дудинскому из Межавилков сказал строго: «Чересседельник отпусти посвободнее, у гнедого маловат хомут, душит… Ну и люди: не видят, что у лошаденки уже язык вываливается». Обошел низом поле, проследил, чтобы не оставляли небольших, глубоко засевших камней: одному помог взвалить на воз, другому подбросил доску и велел осадить телегу назад, чтобы доска легла не слишком круто и было бы легче двигать по ней камень. Он сердился, видя, как подводчики старались поскорее сбросить на дворе камни и спуститься вниз, — стройно и красиво начатый штабель стал расползаться в бесформенную кучу, основание которой скатывалось между кленами почти к самому колодцу.

Хозяин Бривиней только иногда выходил посмотреть, освобождается ли от камней кусок поля у черной ольхи. Вначале он плохо разбирался, потом глаза привыкли отличать, где еще лежат булыжники, а где только сереет пятно земли — след после камня. Перед самым обедом большая часть работы была сделана; теперь уже не было сомнения, что сегодня все закончат, бривиньской дворне не придется надрываться. Бривинь, улыбаясь, погладил бороду.

Потом возникла еще одна причина для улыбки. Екабу, должно быть, надоело дремать в своем чулане, вышел и примостился сзади на телеге Мартыня Упита. Хотя у парня городские сапоги и брюки из фабричного материала, оделся он в старое отцовское пальтишко, а на голову напялил заячий треух.

От этой неожиданности старший батрак заметно смутился, чувствовал себя неловко; его глаза настороженно и пытливо оглядывали всех, — он боялся, чтобы кто-нибудь, проезжая мимо, не отпустил шутки насчет хозяйских сынков, штудентов, для которых книжные листы оказались чересчур тяжелыми, и потому пришла охота попробовать, как вывозят камни. От этих зубоскалов всего можно ждать, в разгаре работы они чувствовали себя смелыми, Мартыню уже казалось, что вокруг мелькают ядовитые улыбки, насмешливые взгляды.

Ешка сидел, ухватившись белыми холеными руками за край телеги, спрятав мрачное, опухшее лицо в воротник пальто; сердце старшего батрака дрожало от страха: как бы не передумал и не убежал домой! Всю дорогу Мартынь, не умолкая, говорил о том, что будто сын Ванага еще весной выворачивал камни и обсуждал, как их вывезти в гору, и вместе с другими только и ждал этого благоприятного морозного дня. Наболтавшись вдоволь о камнях, перешел к трепке льна, к близкой зиме и поездкам в лес за дровами, к другим работам, которые Ешке настолько же чужды, как вот эти ненавистные булыжники. Временами он бурчал в ответ что-то непонятное и подбирал длинные ноги, чтобы не волочились по земле.

А силы у него точно у быка, только совсем не умел ее применять. Несмотря на все уважение к студенту и будущему собственнику Бривиней, который знал по-русски и по-немецки, старший батрак смотрел на него как на увальня.

— Стой, стой, — остановил он, когда Ешка ухватился своими непривычными руками за тяжелый обломок, будто собираясь одним броском взвалить его на телегу. — Так можно в порошок растереть. Камни поднимают не силой, а умом.

И не спеша прислонил к телеге доску, другой конец заправил под камень.

— Так. А теперь приналяжем вдвоем, посмотрим, что он нам скажет. — Обломок одним боком лег на доску. — Ага! Двинулся, барин. А ну, еще разок! Убери пальцы с грядки телеги, а то оторвет, как лоскут.

Ешка засопел от натуги и уперся ногами так, что захрустел промерзший ил.

«Глуп! — решил Мартынь. — Нет понятия. Однако пусть тужится, на пользу, — в Клидзине все эти годы только и делал, что жрал булки с колбасой да запивал пивом».

На третьем заезде Ешка снял отцовское пальтишко и бросил на камни. Треух сдвинул на затылок, — волосы совсем взмокли и слиплись на голове. Ванаг подвел Лизбете к дверям кухни и показал на него, потом оба со счастливой улыбкой переглянулись: почему бы Ешке не стать человеком?

Андру Осису все время помогал Маленький Андр. Помощник по ахти какой, но Андр и такому рад; кроме того, уговорился с другими возчиками, что будет брать камни в правом углу поля — там кругляши, они и полегче и не так режут руки. Порожняком оба ехали молодцевато и важно, — покрикивали, стояли на телеге, Большой впереди, Маленький позади, ухватившись за пиджак своего напарника. Когда на полдороге встретили Мартыня с Ешкой, Большой Андр покрутил в воздухе вожжами и крикнул:

— Ну-у, сволочь! Тащится, словно балбес в уездную школу! — Балбес — это тот айзлакстский парень, один из собутыльников Ешки.

А Маленький — еще громче:

— Ковыляет, как курземец по двору! — Понятно, что имелся в виду второй собутыльник.

До самого загона оба, сгибаясь, смеялись удачной шутке.

Въезжая с возом на гору, встретили Иоргиса из Леяссмелтенов; его статный жеребец уже не хотел без понукания бежать рысью. Теперь Маленький Андр начал первым, подергал вожжи:

— Тащись, тащись, жених этакий!

И еще добавил:

— Тянет, точно сундук хозяйской дочки с приданым!

На этот раз шутка не развеселила, в наигранном смехе прозвучало нечто такое, чего не должен был слышать никто на белом свете! Большой Андр помрачнел и набросился на помощника, когда тот собрался было отпустить новую, более ядреную шутку.

Когда хозяин и хозяйка Бривиней, приветливо улыбаясь, вышли во двор и предложили участникам помочи передохнуть — навесить лошадям торбы с овсом, а самим идти обедать, — все дружно отказались: работы еще часа на два, не стоило устраивать перерыв, а потом начинать сызнова, лучше одним разом кончить, тогда можно и поесть. Двое-трое только попросили чистые тряпочки, чтобы перевязать пораненные пальцы. Старший батрак подмигнул хозяину: это, дескать, я придумал и заблаговременно успел внушить свою мысль остальным. Конечно, при такой работе легко можно подсунуть пальцы под острый, как нож, край какого-нибудь осколка или даже сломать руку, что иногда случалось… Перевяжут — и пусть работают, пока не пьяны, — пообедают и выпьют, когда камни будут лежать во дворе, а потом по домам.

Действительно, не прошло и полутора часов, как внизу накладывали уже последние возы, а другие, на дворе, опорожнив телеги, подвешивали на шеи лошадям торбы с овсом и шли друг за дружкой в дом. Осис не успел свалить свой последний воз, едва въехал во двор, увидел Рутку, около его телеги горячились два коня, привязанные к задку. Отменный нюх у этого лошадника Рутки: ни днем раньше, ни часом позже, — всегда успеет вовремя, если в усадьбе затевается какое-нибудь торжество и пахнет выпивкой. Нужда Осиса всем известна, — участники помочи разом сгрудились вокруг лошадей: осмотреть, сравнить, оцепить. Нашлись тонкие знатоки. Один умел безошибочно определить, здоровы ли ноги у лошади, другой исследовал копыта, третий делал различные фокусы — махал рукой, тыкал пальцем и дул в глаза коню, чтобы проверить зрение. Установить по зубам возраст — это всякий сумеет, а вот сказать, кашляет ли лошадь, нет ли у нее каких-нибудь других скрытых изъянов, для этого нужен особый опыт. Взволнованная Осиене терлась в толпе, прислушиваясь, расспрашивала, сама пыталась рассуждать: в ногах у нее путалась вся тройка ребят. Было из-за чего волноваться: лошадь для испольщика — основа хозяйства, благосостояние семьи во многом зависело от того, хорошо пли плохо тянет коняга.

Рутка стоял спиной к толпе, всем своим видом выражая презрение знатокам лошадиных статей. У него деловой разговор только с Осисом, он приехал сюда не для того, чтобы слушать пустые проповеди. «Об этом рослом сивом копе говорить нечего, он Осису ни к чему. Молод — несомненно: кто видел когда-нибудь зубы у лошади, сразу скажет, что ему нет еще и десяти лет. А вот посеревшие передние ноги и глубокий след от чересседельника яснее ясного доказывают, что сивый четыре года пробегал почтовым рысаком в Кокнесе. А какой толк от загнанных почтовых коней, каждый может судить на примере того же Рийниека, у которого хотя и рессорная телега, но как запряжет такую клячу, отслужившую свой век у Бренфельда, то идет — на пол-трех, на пол-трех!..»

Язык у поганого Рутки такой же гибкий, как кнутовище, которое он, разговаривая, непрестанно сгибал в руках. Хитер и лукав лошадник: о Рийниеке упомянул, должно быть, только потому, что поблизости стоял Ванаг и слушал, благосклонно улыбаясь. Вот гнедой этот как раз для Осиса. Рутка специально подыскивал его, потому и запоздал сегодня. «Нет, конь родился не в Юнкурской волости, только вырос там, — хозяин купил его жеребенком на Неретской ярмарке. Кормил и поил, как собственного сына, — до конца жизни держал бы, если бы этой осенью не вздумал выкупить усадьбу и для первого взноса лучшую лошадь пришлось вывести из конюшни. У копя никаких изъянов: воз можно нагрузить с верхом, хоть по дороге, хоть по целине — всюду протащит. Двенадцатый год, шаг такой, что держись только. Рысь не особенно любит, но Осису ведь не свататься ехать».

Вышла рассерженная хозяйка и погнала знатоков-лошадников в комнату, к столу. Притащился этот Рутка прямо как назло, точно другого времени ему не было. Сипол из Лиелспуре — умница и большой лошадник — мимоходом потянул Осиса за рукав и шепнул:

— Лошадка возрастом так между тринадцатью и четырнадцатью, со всех сторон хороша, у тебя еще лет пять проработает. Только одно: с норовом.

Осиене, увлеченная заверениями Рутки, вздрогнула, как ужаленная.

— Боже мой, Ян! Норовистая лошадь — это ведь хуже, чем хромая или слепая.

Хотя Рутка в это время беседовал с хозяином Бривиней, но слышал все, что говорится за спиной.

— Если бы у твоей жены был такой норов, как у этой лошади, то она и сейчас была бы жива! — крикнул он вслед Сиполу, а Осису сказал внушительно: — Ты других не слушай, даже мне не во всем верь. Только своей голове и своим глазам доверяй. Испытай лошадь, а потом скажи мне коротко и ясно: да или нет.

Ванаг повел Рутку в комнату. Осис сам знал, что в такой толпе купить копя невозможно: одни хвалят, другие хулят, скоро еще начнут браниться, сам от этого ничуть не поумнеешь. Оба Андра посоветовать здесь ничего не могли. Но Мартынь Упит понятие имел, он тоже думал, что сперва надо испытать, а потом уже разговаривать.

Выпрягли чалого и вместо него поставили в оглобли гнедого Рутки. Ноги толстые, крепкие, с хорошими копытами, только поднимал он их как-то нехотя и, когда дотрагивались кнутовищем, сердито лягался. Глаза все время злые, и часто без всякой причины крестил хвостом. Но эти подозрительные выходки можно было объяснить тем, что коня со всех сторон ощупывали и тыкали, этого даже самая смирная кляча не вынесет. Хомут чалого маловат, густая челка нависала на самые глаза, — гнедой выглядывал как из-за кустов.

Трогался конь не так, как чалый — помаленьку, постепенно налегая, а, отступив назад, взял с места рывком.

— Будет ломать клещи у хомутов и рвать гужи, — покачал головой Мартынь Упит.

А тянул хорошо, — воз чалого для него игрушка. Два раза проехали до риги и обратно, потом наложили на воз еще почти столько же, спустились на Спилву и повернули в гору. Гнедой вез добросовестно, на самом крутом подъеме распластался, но не остановился. Когда вывалили камни и поехали порожняком, сразу стало видно, что рысь не по нем, пускаться наперегонки с дивайцами нечего и думать. Но ведь и сам Рутка не выдавал конягу за рысака. Сейчас такая медлительность тем более понятна: Рутка примчался, привязав гнедого к оглобле, а все знали, какую скорость любил лошадник, — шагом не въезжал даже на Ардельскую гору; да и после двух таких возов даже жеребец Леяссмелтена вряд ли побежал бы. Все же главную причину Мартынь Упит нашел в самом Осисе.

— Ты ведь не ездок, — сказал он, хотя и сам был из той же породы, — грозишь больше языком, чем кнутом. Разве это кнут? Пакля! Свил бы твердую бечевку из трех концов, завязал три узла, тогда он сразу заплясал бы.

Теперь с Осиса было довольно: от всех этих предостережений и поучений с ума сойти можно. А конь нужен позарез. Чалый переходил от одной телеги к другой, тыкался мордой, хватал в рот пучок сена, по тут же выбрасывал. К весне станет таким, что придется оттащить за задние ноги в загон к свиньям и закопать в землю… Осис махнул рукой и пошел в дом.

Рутка, беседовавший с хозяином Бривиней, отставил миску с холодной телятиной, отложил лепешку, взял недопитый стакан и подсел к Осису. Только разговор должен быть короткий, у него нет лишнего времени. Если лошадь не нравится, ему все равно: Бриедис из Тупеней возьмет, можно отвести хоть сегодня. Цена тридцать пять и ни рубля меньше.

Короткий разговор затянулся на целый час, и тут главная роль выпала на долю Осиене. О качествах гнедого она могла судить меньше всего, спор шел главным образом о цене и об условиях платежа. Дважды поднималась Осиене и собиралась уйти, трижды вскакивал Рутка и снова садился. Наконец все же кое-как свели концы, хотя обе стороны казались недовольными. Конечная цена для гнедого осталась тридцать два. Чалого Рутка вначале совсем не хотел брать, — все равно его сейчас же придется вести на городскую свалку за казармами, — и кто возьмется рыть яму в этой промерзшей земле?

Напоследок все же оценил в пять рублей — и то только от доброго сердца, как другу и брату, чтобы испольщик Бривиней стал на ноги. За двадцать семь рублей — такого коня, как гнедой! Хорошо, что старого Рутки нет в живых, а то сказал бы сыну: «Ступай пасти свиней, торговец из тебя никудышный, богатым ты не станешь, только женино приданое спустишь».

Сейчас Рутка требовал девять рублей, к Янову дню — еще восемь, а остальные десять — на рождество, когда кончат трепать лен и поедут в лес на заработки. У Осиса было семь рублей и несколько копеек, но из них он мог отдать только шесть: дома совсем не было мыла, а у Осиене на этой педеле большая стирка; надо купить и сахару, — Янке на соску уходит по два куска в день.

Оба Андра кидали насмешливые взгляды на тот конец стола, где Лаура, бесстыдница, расселась между Иоргисом и Клявинем, но никто на зубоскальство парней не обращал внимания. Осис с хозяином прошли в заднюю комнату, слышно было, как хлопнула дверца шкафчика, — это Ванаг достал расчетную тетрадь. Большой Андр сразу догадался, что это значит: это его за лето накопленное жалованье… Осенью опять без сапог!.. Слезы навернулись на глаза, он потихоньку выбрался из-за стола, чтобы никто не заметил.

Осис не пошел смотреть, как уводят чалого. Это сущий разбой, больше ничего. Он налил себе полстакана водки. Но Осиене не удержалась и вышла посмотреть, хотя бы из кухонных дверей. Рутка привязал копя к оглобле. Первый удар кнутом, казалось, пришелся по спине испольщицы, так она вздрогнула. Пробегая рысью мимо дверей, чалый оглянулся, по крайней мере так показалось Осиене, — она закрыла глаза и плечом прислонилась к косяку. Когда за каменным столбом телега Рутки свернула на большак, чалый заржал, — Осиене не выдержала, схватилась за голову и убежала на свою половину.

Пиво к помочи не варили, слишком неожиданно все получилось. Зато водку наливали чайными стаканами и чашками, еды на столе — что на свадьбе. Есть и пить в Бривинях могли сколько угодно, давнюю честь дома Лизбете держала высоко. Участники помочи вели себя прилично, пили, но не забывались, ели тоже в меру, похваливая хозяйкины лепешки и кисель из клюквы; чайники приходилось часто доливать, но сахар в сахарнице почти не убывал. Громче всех говорили свои же домашние. Браман попросил свою старуху, которая болтается в Клидзине, нянча чужих детей, а ему приходится самому пришивать заплаты; проклинал Яна за то, что снова ушел от хозяина и нанялся к русскому подрядчику тесать бревна в Кундравском лесу.

Хозяйка Бривиней не могла спокойно сидеть на месте, взволнованно вставала и уходила то на кухню, то на свою половину и оттуда следила за тем, чтобы подвыпивший Ешка не выкинул чего-нибудь такого, от чего со стыда захочется провалиться сквозь землю. Большой и неуклюжий, сидел он, навалившись грудью на стол, непрестанно шевеля длинными руками. Рукава старого пиджака из фабричной материи и раньше были потерты, а сегодня, когда возился с камнями, локти совсем прорвались; потянется за стаканом водки — лоскутья полощутся в миске с едой. Лицо опухло, как у Апанауского, обросло черной щетиной и, наверное, неделю не мыто. Языком ворочал тяжело, говорил невнятно и глухо, словно из бочки или из ямы. Подробно рассказывал о драке с городскими парнями, которые вздумали ухаживать за Мариеттой Шлосс, за этой куклой, за… Он употребил такое слово, которое даже Браман постыдился бы произнести за столом. Лиена густо покраснела, а Ванаг стукнул кулаком.

Мартынь Упит сидел как на угольях. Беспокойство и стыд хозяйки он переживал вдвойне; болтая разный вздор, старался перекричать этого пьяного оболтуса.

О хорошей работе этих дней говорили достаточно, — он обратился к событиям, которые давно занимали всю волость, во всяком случае до выборов волостного старшины нельзя было их забывать.

Это было: «знаменитая» поездка Ванага в церковь в праздник жатвы и его «тюремный день», когда он так исполосовал лошадь Лиелспуре, что она стала похожей на покрывало прасола Вулпа, Бите-Известка лежал поперек большака, а Саулини бросили его в каталажку — пусть сидит.

Либа Лейкарт усадила Сипола на свою кровать, и все время они перешептывались. Что там скрывать, — их отношения давно всем известны. К ним подсела и Анна Смалкайс, ведь ей нужно знать, как они думают устроиться. Лаура сидела между Иоргисом из Леяссмелтенов и Клявинем, совсем другая, чем на похоронах старого Бривиня. Иоргис медленно жевал кусок пирога и, довольный, улыбался, может быть потому, что самому не надо было говорить, за него старался Клявинь. Парень в годах, не то чтобы красив, по из тех, в ком женщины чуют что-то волнующее, понятное только их женскому сердцу, и льнут к ним как мухи. Должно быть, ничего остроумного не говорил, но Лаура смеялась, словно ее щекотали. Бривиньская дворня, почти никогда не слыхавшая ее смеха, с удивлением таращила на нее глаза. Браман даже голову поднял. Лаура смеялась грубым мужским смехом, верхняя губа некрасиво приподнималась, обнажая по самые десны большие желтые зубы.

В конце обеда произошло то, чего все время боялась Лизбете. Ешка был настолько пьян, что не помнил себя. Бормотал, размахивал руками, опрокидывал посуду. Когда Лиена вскочила и, склонившись над столом, подхватила стакан, чтобы не разлился на скатерть, он уставился на ее грудь и погладил широкой, немытой, поросшей шерстью медвежьей лапой. Лиену будто обожгло, она небольшим, но крепким, словно камень, кулаком ударила его по распухшему лицу. Ешка только вращал глазами, не понимая, что случилось. Всплеснув руками, Лизбете громко застонала. Лиена выбежала вон и, хотя большинство гостей уже разъехалось, она не осмелилась вернуться в комнату, пока не уедут последние. От горячего стыда и гнева пылали щеки, сердце колотилось словно молот: что теперь скажут хозяин и хозяйка? Но вины за собой она не чувствовала, только силой удержалась, чтобы не вбежать обратно и не плюнуть в эту толстую морду, до того Ешка был противен. Когда она наконец вернулась в опустевшую комнату, Ванаг убирал со стола бутылки, в которых еще оставалась водка. Уже не морщина залегла у него на лбу, а резкая борозда, затененная в глубине. Лиена остановилась посреди комнаты, ноги словно прилипли к глиняному полу, — впервые увидела она столько белых нитей в редких волосах хозяина. От уголков рта, вниз по бороде, тоже опускались две белые пряди. Эти двадцать четыре часа в волостном правлении все же не прошли так легко и просто, хотя он и не подавал виду. Сейчас он сердит и, должно быть, накричит на нее, но Лиепе стало жаль его, хотелось подойти и поцеловать широкую руку, которая, кажется, немного дрожала, щупая бутылки.

Ванаг обернулся, молча посмотрел и кивнул головой. «Правильно, так и следовало», — как бы сказал он ей. В ее глазах был гнев — но не против него — и затаенное глубокое страдание.

Лизбете сидела на кровати, сжав руками колени, глаза у нее тоже были полны скорби. Только через долгое время пришла в себя от страшной, тяжелой мысли, глубоко и продолжительно вздохнула.

— Ну и вырастили же мы сына — всем людям на посмешище!

— Скотину вырастили! — процедил Ванаг сквозь зубы.

Бутылка, которую он ставил в шкафчик, резко звякнула, будто он слишком сильно сжал ее в своей руке.

4

Осиса беспокоила его новая лошадь. Дети успели окрестить гнедого Лешим, — слишком уж угрожающе поглядывал он сквозь лохмы свесившейся на глаза холки, — пусть никто и не вздумает подойти.

Осис потихоньку пробрался в хлев посмотреть, как ведет себя конь, — ведь вчера, на людях, ничего нельзя было понять. У каждой лошади, как у человека, свой нрав. В том, что гнедой вначале казался чужим и не таким ласковым, как чалый, не было ничего удивительного, — к новому коню надо привыкнуть.

Леший жевал с громким хрупаньем, большими пучками исчезало во рту болотное сено, — за едой он так напоминал Брамана, что Осис даже улыбнулся. Если хорошо ест — хорошо будет работать, а это дороже всего. Гнедой сердито покосился и перекрестил хвостом: ты, мол, ко мне не подступайся, когда ем!

Вот было бы дело, если бы даже хозяин не смел подойти с кормом! Осис сильно хлопнул его ладонью по крепкой ляжке, чтобы подвинулся в сторону. Раскинулся, как туча, словно ему весь хлев принадлежит! Чалый всегда чуял хозяина, давал дорогу и тянулся навстречу, чтобы почесал под гривой. Этот, очевидно, не привык к ласке, сердито хватал из кормушки сено, будто не кормить, а отгонять его от корма пришел хозяин. Дикарь какой! Осис взглянул, есть ли в колоде вода, и хотел уйти. Коварный гнедой — тяжелый и широкий, как воз, нарочно расставил ноги, точно не понимая, что хозяину нужно дать дорогу, — пытался прижать его к стенке своим толстым задом.

«Обормот этакий! Чего ждать хорошего, если ему под ноги подвернется курица, привыкшая к чалому, или в колоду сунет голову теленок, чтобы полакомиться овсом».

Осис схватил хворостину и хлестнул несколько раз, чтобы понимал порядок. Но на Лешего это не очень подействовало, только мрачно прижал уши и фыркнул, — видимо, урок не произвел должного впечатления.

Уныло поплелся Осис домой, не покидало дурное предчувствие, что за трудовые двадцать семь рублей куплено собственное несчастье.

Прибежала Прейманиете, размахивая руками и качая головой. Осмотревшись кругом, зашептала что-то Осиене. Осис прислушался, но от него и не скрывали, — шепот был достаточно громкий.

— Смотрю я, — говорила Прейманиете, — смотрю — да ведь это Анна Осис! С непокрытой головой, только накинула клетчатый платок на плечи, углы волочатся по земле, а в руках веревка. У нашей плотины дело было. Постоит на одной стороне, перейдет дорогу и снова стоит. Посредине глубина десять футов, но река уже покрылась льдом, сегодня утром хозяйский мальчишка катался. У меня сразу мелькнула нехорошая мысль: человек в полном разуме не стоял бы так и не смотрел бы на чистый лед. Только я собралась спуститься вниз, она бросилась бежать. Лугом, мимо вашего молодняка, мимо дуба — не домой, а куда-то вниз, к Спилве. — Задохнувшись от быстрой речи, Прейманиете перевела дыхание. — Не оставляйте так, последите за нею, возьмите ее из Озолиней.

Осиене слушала, склонив голову, стиснув зубы. Потом вздрогнула всем телом, будто ее окатили ледяной струей, и крикнула сиплым, перехваченным голосом:

Не можем мы собирать по кустам всех шлюх и тащить домой! Пусть утопится, пусть повесится, пока еще не появился на свет приблудный ребенок, на позор и посмешище!

Она вбежала в сени и так хлопнула дверью, что весь дом зашатался. Прейманиете только развела руками.

— Ну разве может так разумный человек говорить! Дите остается дитем, как бы низко ни пало, ведь родное существо! Ян, ты не допусти этого — если что случится, вина падет и на твою голову.

Осис тяжело зашагал к дверям. Разве мог он допустить или не допустить? Это несчастье выше всех земных и небесных сил. Может быть… Может быть, было бы лучше, если бы на реке не было льда и Прейманиете не спугнула бы ее… Его пробрала дрожь, он потряс головой, отгоняя страшное видение.

В комнате шумела Осиене. Загнанные в угол малыши сидели на корточках, как мышки. Янка в люльке тихо пищал. Не обращая на него внимания, Осиене сразу налетела на мужа:

— И это называется отец! Только одно название, что отец. Другой еще летом взял бы палку и отколотил, пока не случилось несчастье. Да что там про старшую говорить, разве он когда-нибудь дотрагивался до этих маленьких бесенят?

На ней одной лежит вся тяжесть. Новую связку розг и ту в загоне не срежет, а сколько времени можно обходиться со старой! — за перекладиной высыхает, и остаются только одни охвостья. Вот и сейчас — чего стоит словно оглашенный, хотя бы рот открыл! Языка, что ли, нет, как у людей, чтобы сказать хоть слово? Взял бы топор да вырубил прорубь, — пусть прыгает, пусть утопится, пока позор не разнесся по всей волости.

Чего только не накричала она в гневе! При других обстоятельствах Осис только пожал бы плечами. Во-первых, он совсем не стоит, а сидит на краю кровати; во-вторых, как он может открыть рот, если сосет погасшую трубку. Но разве он не знает своей жены! Не только на Анну она сейчас кричала — всю горечь жизни, всю человеческую обиду хотела выкричать; если уж прорвалось — удержать невозможно. Его посылает прорубь рубить, а сама первая спасать побежала бы. Конечно, сердится и потому, что Осис молчит. Но если сказать хоть слово — все равно не поможет, только крику прибавится. Странный характер у этой бабы, непонятный. И все же Осис понимал ее отлично. Вот и сейчас — замолчала и, упав на табуретку, сидела и ждала. Осис знал, чего ждала. Но куда идти? Где искать? Прямо с ума сойти можно!

И все-таки Осис вышел. Уже вечерело. Облака спустились почти до верхушек деревьев. Пролетела запоздавшая ворона, тяжело взмахивая крыльями, и скрылась в молодняке, где птичий гомон понемногу унимался. Стало так тихо, что Осис слышал, как Дудинский в Межавилках, проходя через двор, обругал собаку.

Лиена стояла в углу за забором яблоневого сада и смотрела вниз.

— Вот странно, — сказала она. — Из загона вылетела куропатка. Хотя и поздно, но там кто-то ходит. Сама по себе куропатка на ночь глядя не поднялась бы.

— Да, в сумерках они не поднимаются, — подтвердил Осис и тоже стал всматриваться.

Но вдруг круто повернулся, зашел к себе и взял из-под стола топор. Осиене все еще сидела на табурете, согнувшись, охватив руками колени.

— Пойду вниз, вырублю для стойла еще одну перекладину, — сказал он. — Гнедой сердитый, как бы теленок к нему не забрел.

— Чего ты в такой темноте увидишь, пальцы только обрубишь. Разве нельзя во дворе поискать какой-нибудь кол!

Осис не слушал; должно быть, она опять говорит одно, а думает другое.

Тьма все сгущалась. На Спилве через трясину пришлось осторожно пробираться по бревнам, — как остались после перевозки зерна, так и вмерзли в землю. Кусты на загоне осыпались и просвечивали, но все же издали нельзя было ничего разглядеть. Предчувствие гнало Осиса туда, на гору, где начинались большие деревья. Он остановился и задержал дыхание, но услышал только биение своего сердца. Нет, как будто что-то другое… Быстро обогнул низкую густую елку и под раскидистой ивой увидел что-то серое, похожее на пень.

Не думая, не глядя, сразу понял, что это она. Стало легче, напряженность во всем теле ослабла, почувствовал даже какую-то радость, словно нашел потерянную вещь.

Анна, должно быть, уже давно заметила подходившего. Сжалась в комок, притаилась, как подбитая птица. А над ее головой свисала переброшенная через сук веревка, снятая с подножки ткацкого станка. Нет, очень сильна в ней молодая жизнь, не дала себя погасить, как там, у Метавилкской дамбы.

Осис сорвал и гневно скомкал эту страшную веревку, топором обрубил сук. Потом легонько притронулся к плечу Анны:

— Вставай. Пойдем домой. Становится темно, луг весь в кочках…

И совсем смутился, чувствуя, что надо было сказать что-то другое. Но другое не шло на ум, и его охватило беспокойство: а вдруг не послушается и не пойдет? Но Анна сразу поднялась. Под тяжелым платком голова совсем ушла в плечи, недавно стройный стан согнулся, как у старухи. Когда подошли к плетню, Осис сказал:

— Еще не так поздно. По двору ходят люди, обождем…

Он сел на плетень, Анна прислонилась рядом, — так ей легче, чем садиться и снова вставать. Осис не глядел на нее, — и без того на душе бесконечно тяжко и мучительно.

Когда темнота сгустилась и кусты загона слились в одну черную груду, Осис встал и перелез через изгородь. Анне это сделать было труднее, — юбка цеплялась за сухие прутья, ноги бессильно шаркали по мерзлой траве. Она пошла впереди, Осис — за нею и чувствовал себя так, словно это его отыскали поздним вечером в лесу и ведут домой.

Когда подошли к усадебной дороге, Анна не пошла напрямик в гору, а свернула краем поля к Дивае. Да, да. Осис одобрительно кивнул головой. Зачем торопиться! На дворе еще можно кого-нибудь встретить; нельзя поручиться и за Лача, что не залает и не выдаст. Они прошли лугом до яблоневого сада, обогнули плетень и выбрались на дорогу. Когда поднимались в гору, Осис потянул дочь за платок. Камни обледенели, на круче легко поскользнуться.

— Постой, — прошептал он. — Я пойду впереди. Камни обледенели, на косогоре легко упасть.

Камни действительно были скользкие, но Анна шла теперь за отцом, — он дорогу выбирать умеет. Все же ступала осторожно, сперва ощупывала ногой землю. От напряженной ходьбы кололо в боках как тупым гвоздем, в ушах звенело, в глазах плыли зелено-желтые пятна, перехватывало дыхание. Осису казалось, впереди он идет не только для того, чтобы выбрать для дочери более удобную дорогу, но чтобы встретить первым чужого человека, если попадется, — а от какой напасти придется тогда защищать Анну, ему и самому не было известно. Так они пробрались наверх, боясь кашлянуть или споткнуться. Двор был пуст, только над черной грядой камней поднимался колодезный журавль, словно тень какого-то страшного креста.

Вдруг в темноте заворчал Лач. Проклятый! Учуял, наделает теперь шуму. Но пес не залаял, — у испольщика неотъемлемое право ходить по двору днем и ночью. Все же Лач подбежал проверить: кто это другой? Обнюхав конец платка, ткнулся в ноги, мокрой мордой коснулся ее руки, потом отошел, и слышно было, как, шурша заиндевевшей травой, виляет хвостом. Это означало, что у него нет никаких возражений, он причисляет Анну к своим. Когда прошли дальше, пес вернулся и тихо поплелся за ними, чтобы проводить до кухонной двери, — это уже признак полного доверия, почти благосклонности. На сердце у Анны разлилось тепло, она едва не сказала «спасибо» за то, что этот первый из встретившихся ей обитателей Бривиней пустил ее, не прогнал прочь.

Дети уже спали. На перевернутом горшке горела лампа, прялка с льняной куделью отодвинута к кровати. Осис взял табуретку и поставил рядом с плитой.

— Присядь, пока я внесу сенник, — ты, верно, устала.

Да, очень устала, ноги онемели, голова кружилась. Почти упала на табуретку, по табуретка слишком высока, — нет возможности спрятаться в тень, куда не падает свет лампы. Отец внес сенник Андра; одеяло и простыня висели на спинке детской кровати. Анна быстро постелила на полу.

— Ну, ложись, — торопил Осис. — Накройся хорошенько, из-под дверей дует. И молчи, не перечь ей — все обойдется.

А сам быстро снял пиджак. У Анны на глазах показались слезы, — отец не сердится, еще защитить ее хочет. Но раздеться не успела, только, разулась; как была в тоненькой кофточке, так и прильнула к сеннику, накрыться одеялом уже не было времени.

Мать вошла торопливо, словно боялась, что запоздает. Осмотрелась, ничего не сказала и выбежала вон. Анна поспешила укрыться. Осиене внесла охапку дров и бросила у плиты с таким грохотом, что даже дети, на своей кровати зашевелились и забормотали. Сопя и ворча, вошел Браман, долго разувался и укладывался. Ни Большого Андра, ни Мартыня Упита еще не было. Они в комнате дворни, где начиналось обычное чтение вслух. Большой Андр заранее приготовил свое пальто и отцовскую шубу, чтобы потом идти спать в клеть. Мартынь тоже заблаговременно устроил себе ложе на чердаке в сене, рядом с дымовой трубой, где всегда тепло. Хотел было начать смешной и длинный рассказ про сыновей Викуля, которые до рождества спят на чердаке и даже однажды отморозили себе уши. Но раскрыв рот, спохватился, что болтовня сегодня будет неуместна. В доме сплошное горе: в чулане — Ешка, позорище хозяйской семьи; на половине Осиса — гостья, по ее вине он вынужден искать другое место для ночлега. Старший батрак прикусил язык, покосился исподлобья на окружающих. Лизбете хмурилась, Лаура смотрела сердито, хозяин с шумом повалился на кровать Либы. Большой Андр начал чтение, Маленький сидел рядом и следил за каждой строчкой.

Осиене быстро разделась, потушила лампу и легла с самого края кровати. Анна даже дышать не смела. По ноге полз таракан, другой пробирался по шее, — очень противно, но боялась пошевелиться. У самого уха трещал сверчок, разболелась голова. Анна чувствовала как бы занесенную над нею палку и замерла в ожидании удара. Браман громко всхрапывал — днем он порядочно поработал, а за ужином хорошо поел. Отец начал потихоньку чмокать трубкой. Пичук захныкал, — должно быть, Тале опять прижала его к стенке. Заскрипела люлька, и все стихло. Вдруг застонала мать, будто от нестерпимой зубной боли, слышно было, как она повернулась и, шумно дыша, припала ртом к подушке.

От плиты несло жаром, из-под дверей дуло, надо бы прикрыть ноги платком, но разве Анна смела шелохнуться? В комнате родителей она чувствовала себя как приблудная собака, которая должна смирно лежать в углу, чтобы не заметили и не прогнали.

Когда рано утром она проснулась, в комнате уже никого не было, только дети возились в своей кровати. Тале высунула из-под одеяла голову и с любопытством разглядывала сестру — за этот год успела почти забыть ее. В плите потрескивали дрова. Анна присела, чтобы подложить полено, — хоть бы дали какую-нибудь работу, она могла бы прясть, если бы не кололо так нестерпимо в пояснице.

Осиене только что вышла с подойником из хлева и сейчас же увидела, как Ешка пронесся вдоль клеверного поля к реке, засунув руки в карманы, втянув голову в поднятый выше ушей воротник.

— Ишь как утекает! — чуть не прокричала вслед Осиене. — Словно собака, вылакавшая чужую миску.

Но слабым криком большому горю не помочь. Так надо крикнуть, чтобы слышала вся волость, чтобы прозвенело на весь мир. Разве нет на свете справедливости! Вот такой сынок усадьбовладельца, выскочка, ногами попирает маленьких людей, и ему за это ничего! Господь бог на небесах!.. Но разве у него мало дела! Пока он заметит, что происходит здесь, в Бривинях, будет уже поздно. Он всегда запаздывает, потому на свете и существует столько зла и подлости. Отвечают дети злодея — до третьего и четвертого колена… Почему дети? Разве дети виноваты? Ты задай ему лично этот вопрос, и не завтра или послезавтра, а сегодня, сию же минуту, пока еще не удрал в Клидзиню и не спрятался в трактире Шлосса у своих подружек! Убежит, конечно убежит — вот уже пробирается через луг Межавилков, теперь все затянуто льдом, пройти можно напрямик… Бог! Ты сумел наказать Содом и Гоморру, тогда у тебя хватило смолы и серы, чтобы излить на головы распутников, а этому проклятому — хоть бы ногу ему сломал или столкнул с парома в Даугаву!

Глазами, полными отчаяния и бесконечной ненависти, посмотрела в небо. Сумрачно оно, словно ватным одеялом покрыто; начал пушить мелкий снежок.

«Да, забрался туда, сидит в своем почетном кресле и не знает ничего, что происходит внизу…»

Как ясно представляла его Осиене! Он выглядел совсем как старый Бривинь, только борода еще длиннее и седее. Эх, если бы могла она подняться вверх, были бы у нее крылья, как у этой сороки, которая, стрекоча, пролетела через двор и села на жердь изгороди! Никто не смог бы ее остановить, она оттолкнула бы всех ангелов, всех херувимов, всю эту банду елейных угодников и стала бы прямо перед ним, такая вот, как есть, в лаптях и обмотанных веревками онучах, с засаленным передником поверх старого пиджака Осиса. И кричала бы, — тогда услышал бы он такое, чего никогда еще не слыхал…

Опомнилась, когда молоко из накрененного подойника плеснуло ей на ноги.

«Эх подвернись сейчас хозяин или хозяйка…» Нет, все утро не показываются; попрятались и другие жители Бривиней. В риге уже кончили молотьбу, там грохотала веялка; под навесом все три батрака трепали лен; батрачки питались в комнате, — в доме так тихо, точно ночью сюда принесли покойника.

Скрежеща зубами, Осиене вбежала на свою половину. Анна возилась у плиты, Осиене бросила подойник, подскочила к ней, вырвала у дочери кочергу и швырнула в угол.

— Не тронь мои дрова! Оставь в покое мою плиту! Беги за своим хахалем, — только что прокрался через луг!

Анна отодвинулась со своей скамеечкой в самый угол и подобрала ноги, насколько это было возможно.

Перед обедом, когда в доме еще никого не было, в люльке запищал Янка; Анна подошла и хотела перепеленать. К несчастью, в это время вошла мать.

Осиене побледнела, глаза в темных впадинах загорелись, как у зверя. Сначала не могла найтись, что крикнуть и что сделать. На плите грелась вода для теста, на скамье стояла пустая квашня с мешалкой, — схватила и замахнулась мешалкой. Все же не ударила. Анна не уклонялась, даже не отвернулась, только посмотрела такими глазами, что у Осиене рука сама опустилась.

— Не притрагивайся к моему ребенку! Ты — такая… — Словно полный ушат помоев вылила на дочь.

Анна снова села в угол у плиты, сжавшись, сгорбившись, как нищая из богадельни.

Вошел Осис, весь в оческах, с запыленными глазами, кашлял, — в глотку набралась пыль. Наскоро поел и тихо убрался из дома: здесь воздух казался пропитанным серой, одного неосторожного слова достаточно, чтобы вспыхнуло синее пламя.

И оно вспыхнуло, это пламя. И Анне некуда было скрыться, она сидела в своем углу и слушала. Даже выйти не посмела, пока на дворе люди; стиснув зубы, с посиневшим лицом и ввалившимися глазами, ждала темноты. Осиене пряла. Подножка прялки со стуком отскакивала от пола, шпулька гудела неравномерно, тоненькая нитка шерсти все время рвалась. Осиене говорила, говорила, говорила, и слова громоздились, как стог, который сметывали все лето, день за днем и ночами.

Слепа и глупа была, что не отлупила этого пьяницу палкой, когда, как телка, плелась за ним по полям Озолиней. Избить его надо было и не встречаться больше, пока еще не свалился на семью этот стыд и позор. Как теперь людям на глаза показаться: ведь каждый, даже самый последний человек в волости имеет право измываться над ними, плюнуть в лицо. Ян Браман, даже он может говорить, что готов за полштофа отвезти Анну Осис подальше отсюда, куда-нибудь в Мадлиене, чтобы такие порядочные люди, как Осис и Осиене, могла показаться на людях…

Так было в первый день. На следующий, доя коров, Осиене уже придумала все, что сегодня скажет, и начала сразу после завтрака, как только ушел Осис. «Бродила у плотины Межавилков. Кривляка и притворщица — больше ничего! Чтобы ее пожалели… Жалеть, такую? Разве она пожалела свою мать, которая по ночам не знает сна, — ведь у матери не сердце теперь в груди, а иссохшийся комок. Лучше уж утопилась бы, чтобы дать покой себе и другим. Как она собирается жить со своим приблудным? Уже сейчас Анна Элкснис, эта шлюха, у которой двое таких приблудных, ходит по волости и бесстыдно посмеивается: хозяева могут быть спокойны, они с Анной Осис, две Анны, постараются, чтобы пастухов хватило… С ума можно сойти, просто с ума сойти!»

Она оттолкнула прялку и вскочила на ноги.

— Ну, отвечай же, если тебя спрашивают! Язык у тебя отнялся, что ли? Покажи, что ты живой человек, а не дубина! Уши заткнула? Может, совсем не слышишь, что я говорю, или не чувствуешь, как у меня разрывается сердце!

Слышала, слишком хорошо все слышала и чувствовала Анна. Но о чем говорить? Что она могла сказать матери? Судороги начали стягивать челюсти — так крепко она стиснула зубы.

На третий день Осиене повела другой разговор. Беда свершилась, об этом говорить нечего. Грех содеян, остается только ждать кары. И дождется, никуда не денется. Она скажет горам: «Прикройте меня!» И пригоркам: «Засыпьте меня!» Не прикроют и не засыплют. В книге вечности все отмечено, все, что любой негодяй совершил, все до последней буквы. Сатана в аду уже топит печи и накаливает вилы, там уже пылают белые угли, варятся котлы со смолой, пахнет серой. Анна даже удивилась: откуда мать знает все это? Припомнила все страсти, описанные в Ветхом завете, да еще от себя добавила.

Но Осиене ошибалась, — муки ада страшили Анну меньше, чем все пережитое в Озолинях и то, что переносила сейчас в Бривинях. Давно еще, в Талином возрасте, когда сидела как-то с книгой и указкой рядом с прялкой матери и разбирала по складам заповеди, в душу вкрались сомнения. Что это за бог, которому нужны все эти терзания и брань, тычки в спину и связки розг за перекладиной? Он сидит, как волостной писарь, и в своей книге вечности записывает все, что каждый здесь, внизу, сотворил. И сейчас Анна думала: пусть лучше запишет то, что ложью и обманом сделал Ешка Бривинь, этот проклятый штудент… Ад, ад ей всегда казался похожим на Стекольный завод, который дымил, на всю волость; в десяти его печах пылал такой огонь, что глаза приходилось зажмуривать. Котлов на заводе не было, только белые горшки, — хромой Бремпель изготовлял их из дробленого камня, в них плавили стекло, — стеклодувы засовывали туда свои длинные трубки и выдували красивые зеленоватые бутылки. Ничего, в сущности ничего страшного не было в таком аду.

Она приоткрыла рот, и против воли с губ сорвался сдавленный стон.

Осиене чуть не рехнулась от гнева, замахала руками.

— Молчи! Молчи! Не пищи! Каждое слово из такого поганого рта оскорбительно для его слуха! Плакать, плакать должна. Разве нет у тебя ни одной слезинки, — ты… закостенелая грешница?

Ах, сколько их пролилось, горячих и соленых, из самой-самой глубины сердца! Но сейчас уже не осталось ни одной. Сердце ее было как пепелище лесного пожара в сухое лето: все погасло, но в земле, под кочками, еще тлеет невидимый, неугасимый огонь.

Два раза забегала Лиена Берзинь, выбирая время, когда Осиене уходила в хлев. Лиена — единственная, кто считал Анну человеком, а не забежавшей во двор чужой собакой. Но чем могла помочь ей Лиена, молодая, кроткая, глупенькая? Она подсаживалась к Анне, гладила ее худые руки и говорила о собственном горе. Недавно справили свадьбу Карла Зарена, и в усадьбе уже хозяйничала та, из айзлакстцев. Лиена не имела права даже посмотреть в сторону Заренов. Но как удержаться? Глаза сами поворачиваются в ту сторону, где виднеется высокая белая береза знакомой усадьбы. Невыносимо это! В день найма батраков она хочет уйти к другому хозяину, в самый дальний край волости, чтобы не видеть больше этого дерева и забыть все, будто ничего и не было.

Какое дело Анне до ее горя? Но все же, как ни странно, стало легче дышать, на время смягчилась душа. Случайно, в безграничной пустоте, мраке и одиночестве нашлось близкое живое существо… Какая странная вещь человеческое сердце, где только в своем отчаянии оно не находит утешения!

Остаться в Бривинях, пока появится на свет ребенок, невозможно, — это понимали и Осис и Осиене, и все остальные, и лучше всех сама Анна. Она уловила несколько слов, когда шептались отец с матерью. Но дело и так ясно. Хозяйка Бривиней не стерпела бы такого срама в своем доме, да и всякая другая на ее месте поступила бы так же. И когда отец однажды утром запряг в телегу гнедого, а мать вытащила из-под кровати принесенный хозяйкой Озолиней узел с одеждой дочери, Анна с готовностью поднялась с табуретки, чуть оперлась на край плиты, и все же с трудом стянула на спине концы накинутой шали.

Мать гневно понукала и хлестала ленивого гнедого, чтобы скорее убралась прочь с глаз. Никто из бривиньцев не подглядывал, настолько чутки все были, хотя и знали, что Осиене увозит дочь к сестре к Силагайли. Всю волость нужно проехать. Силагайли — отдаленная усадьба, у самой границы Юнкуров, в глубоком лесном углу, где о Бривинях мало знали, там легко было скрыть от людей бесчестие семьи Осиса.

Не повстречать бы только кого-нибудь на пути; Осиене казалось, что каждый палец узнал бы их и догадался, куда они едут. Поэтому она выбрала самую глухую дорогу, которая шла в объезд и была менее людной.

На разъезженном большаке — грязь и ухабы, лошадь едва вытаскивала ноги, а телега переваливалась с боку на бок и тряслась так, что Анна сидела, стиснув зубы, стараясь не закричать от боли в пояснице. Ложбинки уже занесло, поля уже побелели, покрытые тонким слоем рыхлого снежка, над ним торчала стерня от сжатого хлеба, но на дороге снега словно и не бывало. Морозило, холодный северный ветер пощипывал щеки Анны, ее тонкий нос порозовел.

Не доезжая до Стекольного завода, свернули с большака на Волчью гору, к усадьбе Яункалачей. В этом году плотники довели домик старикам только до крыши. Какое-то странное чудище напоминал этот остов дома, запорошенный снегом, с провалами на месте дверей и трех окон. Вокруг бродили старик и его огромная горбатая старуха, осматривали строение и страшно бранили сына.

— Посмотри, посмотри только, что он тут для нас строит! — уже издали кричала Осиене старуха. — Одна только узкая комната будет на правой половине и две на левой. Хочет в них поселить двух испольщиков. Мне, старой хозяйке, придется жить рядом с женами испольщиков, ругаться с ними, смотреть за их детьми! А от кого он готовенький дом получил, жулик этакий!

— Сюда я не пойду, в суд подам! — ворчал старик и грозил кулаком.

— В суд! Болван и дурень, отдал наш дом этой зуде, а теперь тебя, как гнилой пенек, швыряет на Волчью гору! Еще с котомкой придется пойти по волости!

— Тебе самой придется! Что я могу сделать, если меня никто не слушал? Ты сама утром и вечером только и шепталась с невесткой.

Осиене сердито размахивала кнутом, чтобы скорее проехать мимо. Но у гнедого свой взгляд на вещи: когда возница хочет поговорить с знакомым, порядочная лошадь должна идти медленным шагом, иногда даже приостановиться. Только теперь старуха Яункалачей разглядела вторую женщину на телеге.

— Да ведь это твоя Анна! Разве она ушла из Озолиней? Куда это вы собрались?

Осиене хлестала гнедого, будто не ее спрашивали. Старики, обидевшись, разом повернулись в их сторону.

— Ага! — прокричала старуха. — Не от добра кататься поехала!

Старик снова погрозил кулаком.

— Тащатся, словно слепые! Здесь не проезжая дорога, не смейте топтать мои поля!

Когда телега загрохотала по настилу через Спилву, такому же разбитому, как и в Бривинях, Осиене села поближе к передку телеги, чтобы достать кнутом до ребер гнедого, — только так эту проклятую скотину и можно пронять. Конечно, рысью конь не пошел, ограничился тем, что прибавил шаг. Телега еще больше начала подскакивать и трястись, — Анна под платком прижимала руки к животу и тихо стонала.

Хотя дорога по горе проходила за ригой Яункалачей, по проехать незамеченными им не удалось. Болезненная молодая хозяйка вышла из комнаты, сложила руки, покачала головой, горестно и многозначительно вздохнула: да, да.

Вздохов этих Осиене не расслышала, но достаточно было видеть, как молодая Яункаличиене покачала головой. Такая замухрышка и зуда, — кто ее просил жалеть! Еще целую версту за Яункалачами пылали от стыда щеки Осиене. Теперь она больше не могла сдержаться и снова начала отчитывать дочь, может быть чувствуя, что в последний раз представляется возможность отвести сердце.

Что она, ум вместе с кашей съела, что ли, — сошлась с таким пьяницей, последней сволочью, — у него морда еще противнее, чем у Гриетина Апанауского. Ведь эти бессовестные хозяйские сынки бегают кругом, как кобели, ищут вот таких дурех, которые сами лезут на погибель. Разве она не знала, что он уйдет, надвинув набекрень шапку, а ей одной придется выносить все людские насмешки, позор, горе?

Бурными потоками лились попреки, Анна не выдержала, и вместе со стоном у нее вырвался измученный крик:

— Я не знала! Не знала я!

После долгих страданий только эти три повторяющихся слова вырвались у нее. Но и этого было достаточно. Болезненный толчок локтем в бок заставил ее замолчать.

— Ах, не знала? — издевалась мать, обуреваемая гневом и недоверием. — Тоже нашлась куколка! Ангелочек! На белых крылышках с неба спустилась! Каждый пастух, каждый ребенок знает! Кто тебе поверит? Врешь без стыда, ложью хочешь скрыть свое распутство! Посмотрим, поглядим, как священник с кафедры начнет тебя честить! Как ты думаешь прожить теперь свой век? Загрызут, пальцами затычут, в кротовую пору заползешь — и там не найдешь спасенья.

Но все же на этот раз унялась скорее. В тех трех словах, в странно прозвучавшем голосе Анны было что-то такое, чего нельзя не расслышать. Да и с гнедым возни хватало, с этим проклятым Лешим. Он шагал так нехотя, будто не его это обязанность везти телегу; и дорога ему не понравилась: то пробовал завернуть в усадьбу Лиелары, то в Ансоны, то в Вилини, — крепко надо было держать негодяя в руках. У Мулдыней по сломанным мосткам через Браслу зашагал только тогда, когда обе женщины слезли с телеги и повели его под уздцы. Кругленький хозяин Мулдыней вкатился обратно в ригу, точно ветром сдуло, — здесь бегали от проезжих так же, как Леи в Викулях. Около двора Кепиней телега чуть не опрокинулась, в распутицу тут почти нельзя было пробраться, жители хутора ходили в хлев и в клети по доскам, переброшенным через болота, но вырыть осушительную канаву или привезти возов десять гравия хозяин Кепиней не догадывался.

В Силагайлях около своей печи, где распаривались дуги, возился мастер Швейххеймер, в дивайском произношении Светямур.[55] Он был в кожаных рукавицах по самые локти, одет в какие-то лохмотья, его белесые свисавшие усы походили на тряпичный кляп, засунутый в рот. Когда он поднял голову с короткой шеей почти горбатого человека и взглянул на подъехавшую подводу, на его закопченном лице сверкнули злые глаза.

В жилом доме Силагайлей на половину Калвица отдельный вход со двора. В дверях хозяйской комнаты стоял Иоргис — трубач из оркестра Спруки. Его огромных усов пугались дети; концы их он закладывал за уши. За ним крепко утвердилась слава балагура. Даже теперь, видя, с каким трудом Анна тащит на половину Калвица свой узел с одеждой, усмехнулся.

— Поздоровались бы со мной поласковей, я бы помог внести, — сказал он, — а то такая гордая, и подступиться страшно.

Никакой особенной злости и насмешки в этих словах Анна не почувствовала, это была добродушная шутка — и только. Потолок на половине Калвица еще ниже, чем у Осиса в Бривинях, но комната чистая, с двумя квадратными окнами. У одного ткацкий станок с начатой тканью. Дальше, в углу приготовлена кровать для Анны, с белой сенной подушкой и двумя одеялами. Самого Калвица дома не было. Дарта встретила крестницу просто, деловито, без показной ласковости, но и без явной неприязни. Она помоложе и покрепче сестры, но медлительна и не так разговорчива. Положив узел на кровать, Анна почувствовала себя освободившейся и от какой-то другой, более тяжелой ноши. Девятилетняя Марта поднялась из-за своей прялки, перестала наматывать цевки и помогла развязать шаль, — Анне не удавалось это, ехала без варежек, руки совсем закоченели, хотя дорогой холода не ощущала.

Когда все трое ушли в хлев, где Дарта хотела показать сестре своих коров и запасы корма на зиму, Анна заметила в комнате еще одного жильца. На кровати у плиты, поджав, словно ребенок, ноги, сидела мать Калвица. Крохотная, с жидкими, белыми, как береста, волосами, она не перестала походить на девочку даже тогда, когда поднялась с кровати и засеменила по комнате. Она была совсем глухая и давно отвыкла слушать, что говорят другие, — тихим, ласковым голосом щебетала свое, живя, очевидно, в каком-то своем особом мире. Ясными, живыми и бодрыми глазами осмотрела крестницу невестки, пощупала, не очень ли холодны у нее руки, забралась пальцами под платок Анны, узнать, как уложены волосы на затылке. В первый раз после долгих тяжелых дней на глазах Анны выступили слезы. Она почувствовала, что у Калвица в Силагайлях начнется другая жизнь, можно будет вздохнуть полной грудью, а ночью крепко спать.

В окошко был виден двор с повалившейся изгородью и подгнившими столбами. Полосы полей Силагайлей с обеих сторон обрамлены лесом, а дальше виднелись пашни юнкурцев с пятью усадьбами, небольшими участками молодняка и с кустарником на пастбищах, запорошенным снегом. За другим окном лес подступал так близко к усадьбе, что даже из комнаты были видны, между кудрявыми елями, следы серны. Иной, спокойный мир, — здесь можно будет отдохнуть. Анне даже странным казалось, что она свободно ходит по комнате, смотрит в окна. Но, услышав шаги за дверью, она быстро легла на кровать и сжалась в комочек, чтобы спрятаться от взглядов матери.

Осиене собралась уезжать. Ведь выехали сюда до обеда, в дороге были около двух часов, а тут еще пошел снег, значит стемнеет раньше обычного. Но нельзя уехать, не отчитав еще раз эту бесстыдницу. Повернувшись к дочери спиной и повязывая платок, она сказала:

— Благодари бога, что у тебя такая крестная, — берет к себе. А то куда бы ты девалась? У большака в канаве или в лесу под елью — вот где тебе место. И сиди дома, не шляйся по двору, не лезь на глаза чужим людям.

Дарта Калвиц утвердительно кивнула: чужих нужно остерегаться. Анна слушала как в тумане. Она почти засыпала, смертельная усталость смыкала глаза и клонила голову.

Домой ленивый Леший шагал быстрее. Тихо, крупными тяжелыми хлопьями падал снег, — зима обещала быть ранняя. Последний порыв гнева Осиене в комнате у сестры был немного деланным, только так кричала, больше из приличия и самолюбия. Уже бродя по хлеву и клетям Силагайлей, она почувствовала, как сердце непонятно смягчается и долго горевшая злоба постепенно гаснет. Пока говорила гневные слова, что-то внутри толкало: подойди, погладь, хотя бы взгляни ласково. Через силу сдержалась. Разве могла она забыть, как гордилась всегда своей умной и веселой дочерью, за которую, пожалуй, и хозяйский сын мог посвататься! А теперь самой, как грешнице, приходится закрывать глаза, когда навстречу идет прохожий.

На сердце таяло и таяло, ничего нельзя было с этим поделать. Как прокаженную или чумную увезла ее… «Канава у большака, ель в лесу — твое место», — сказала на прощанье. Но смеет ли она судить и наказывать? В памяти снова прозвучал вопль Анны: «Я не знала!» Нет, уж тогда она почувствовала, что это не ложь и не обман: ее гордая дочь никогда не лгала. Разве в этом большом несчастье нет вины других, и разве она, мать, не повинна и не грешна в этом?

Ах, кто может до конца продумать эту тяжкую думу? В ней все переплелось, как в клубке из десяти ниток, сам бог не распутает… У рытвин Кепиней она оглянулась. Виднелась только покрытая снегом крыша Силагайлей, стена с окошком уже скрылась за пригорком. Может, Анна смотрела ей вслед, но сейчас уже поздно, не увидишь. Теперь сидит на кровати, припав к изголовью, с изможденным лицом, заострившимся носом и исхудавшими руками, — выйти не смеет, ведь она сама запретила… Она сама…

— Доченька! — простонала она и начала всхлипывать, не обращая внимания на Кепиня, который в испачканных навозом сапогах шел в клеть, непрерывно оглядываясь и на своем же дворе спотыкаясь о смерзшиеся комья грязи.

5

На все лето хватило разговоров о славных подвигах хозяина Бривиней.

Сперва поездка в санях на день праздника жатвы. Потом двадцать четыре часа в волостной каталажке, когда Мартынь Упит исполосовал лошадь Лиелспуре, Бите-Известка отсыпался на большаке, а Саулита только поздно вечером выпустила из каталажки жена волостного рассыльного. О том, как Ванаг заставил дурачка Микеля обмыть колеса телеги вином и прикурил сигару от пятирублевки, говорили даже у палейцев. Когда два палейца проезжали мимо по большаку, передний оборачивался и, указывая кнутовищем, кричал заднему:

— Вот это и есть усадьба Бривини!

И оба гордились тем, что в Бривинях хозяйка из палейцев.

Некрасивый поступок сына Бривиня с дочерью испольщика не бросал ни малейшей тени на самого усадьбовладельца. Такие вещи теперь случались часто. Мужчины, особенно молодые, даже гордились бравым молодцом, у которого хватило уменья и смелости соблазнить глупую овечку. У девушек было твердое убеждение, что виновата сама обманутая, пусть теперь плачет; о парне упоминали при этом только вскользь, мимоходом. Пожилые женщины вздыхали и жалели Осиене — несчастную мать, которой выпало такое бремя. Разве она не желала добра и не сделала для дочери все, что было в силах? Разве не учила хорошему поведению, не хваталась по три раза в день за розги и разве после всего этого Анна Осис в свое время не была единственной девочкой, которая могла прочесть Харфу наизусть даже самое трудное: «Да будет у вас такое сердце, какое было у Иисуса Христа»? Но, видно, такой блуднице добродетель не втолкуешь…

Так получилось, что Бривинь весь год оставался в центре интересов и внимания всей волости. Тут как раз и нагрянули выборы волостного старшины. Никто не оставался без дела, даже самые неречистые принялись помогать либо той, либо другой стороне. У Рийниека свои приверженцы, и они не зевали. Все, кому были даны льготы по уплате подушной подати или по гужевой повинности, все, у кого престарелые родственники были незаконно приняты в богадельню или кто пользовался теми или иными поблажками, поддерживали теперешнего волостного старшину. Разгоряченные противники порою даже и не думали о своем ставленнике, победа стала делом личной чести каждого. Мартыню Упиту, Осису и Прейману оставалось только изредка подливать масло в огонь, который и без того горел с треском.

Букис, Тетерис и даугавмиетанский Лиекнис изо всех сил старались, хотя и видели, что впустую. Чем ближе подходила осень, тем выше росла слава господина Бривиня. Рийниек, со своими Гравиевыми холмами, лавкой и домом для садовника, все больше уходил в тень.

Даже самые старые люди не помнили такого случая в Дивайской волости, чтобы в одной усадьбе в течение года было четыре свадьбы. То, что Иоргис из Леяссмелтенов заполучил Лауру Бривиня, было естественно и понятно, против этого никто не возражал. Близкое родство между женихом и невестой казалось бы предосудительным пли даже недопустимым и могло помешать свадьбе только для какого-нибудь бедняка или батрака. Но здесь ведь речь шла о двух землевладельцах и о двух состояниях, это — главное и решающее, остальные мелочи ничего не значили. Конечно, мужчины немного посмеялись над простоватостью этого большого увальня, шепелявившего, как мальчишка, у которого прорезались еще не все зубы. Женщины сомневались в том, выйдет ли хорошая хозяйка из такой цацы, которая все время сидела в цветнике и никогда не заглядывала в хлев. Но ведь в такой усадьбе, как у Иоргиса, при его богатстве можно развести цветник еще лучше, чем на глинистой земле Бривиней, — насадить гвоздики, левкоев, астр; рассаду привезут на лошади от садовника из именья. Что им, разве у них денег мало?

С этой парой было все в порядке, тут нечего ломать голову. Неясно только одно — когда будет свадьба: в последнее воскресенье перед великим постом или на пасху. Сомневались и в мелочах. Новую, расшитую медными украшениями упряжь для женихова жеребца Прейман к свадьбе, конечно, сделает, но успеет ли Бривиниете откормить как следует телку и поросенка? И как будут пировать — в обоих домах или только в одном? Под старый жилой дом Бривиней придется поставить подпорки, чтобы от танцев не обвалилась крыша; ну, а в зале Леяссмелтенов крутить «франкусез» и «аканшпиц» [56]могут пятнадцать пар зараз.

Почти все в порядке также и у Синода из Лиелспурей с Либой Лейкарт. Жить без жены дольше он не мог: уже околели два теленка — не было ухода; девочки росли настоящими дикарками, волосы скатались войлоком, самого тоже некому обмыть и обшить. У Либы еще со времен Лейкарта хранится отрез полусуконной материи, Сиполу выйдет полная тройка, ведь Лейкарт-то был выше ростом. Сиполу за глаза хватит, — Фриц Сили, как называли его дивайцы, Приц Палег, голиаф ростом, потому и не женился, что ему вышли бы из этого отреза только пиджак да брюки. А на жилет могло и не хватить!

У Сипола — поросенок, у невесты — три овцы, значит, все необходимое для семейного счастья есть. И могла ли Либа надеяться на что-нибудь лучшее? Циферблатом не особенно вышла, зря прождала хозяйских сынков и испольщиков побогаче — не польстились. И годики, милые, тоже не стоят на месте!

Сама Либа Лейкарт думала о Сиполе, а главным образом о себе, несколько иначе. Ей очень хотелось, чтобы и другие знали ее мысли и сумели понять разницу между тем, что на самом деле есть, а чего и в помине нет. Людям в Бривинях казалось, что они давным-давно разбираются достаточно хорошо в отношениях Либы и Сипола. Но Либа Лейкарт, не обращая внимания, слушают ее или зевают от скуки, могла бесконечно судачить о своих сердечных делах.

Как только выпал первый снег, Андр Осис перестал по вечерам читать книги. Коротко и резко сказал: «Не буду», — и все. Своему другу Маленькому Андру признался, что не может терпеть, как эта прейлина, эта Лаура, сидит, зевая, делает вид, будто прочла и «Маяс виесис» и еще многое другое. Но батрачки догадывались о настоящей причине: Андр не выносил разговоров, которые начинались у женщин, пока он молча пробегал глазами содержание новой главы, — говорили о полотне на рубашки в приданое Лауре и о других важных делах в связи со свадьбой. Так, стало известно, что Саулит после случая в каталажке решительно отказался выступить при венчании с хором в церкви; но зато трубачи Спруки разучивали две новых песни. Пригласят ли участвовать в оркестре и Микеля Лазду с его барабаном? Понятно, что Андру Осису не было никакого, совсем никакого дела до бривиньской прейлины, ни до ее свадьбы, ни до барабана Микеля Лазды. Если слушателям все эти пустяки кажутся важнее, чем его книга, то их добрая воля, а он может читать и на другой половине: там ни Осиене, ни Мартынь Упит, ни отец никаких обсуждений не вели, а Браман всегда спал, укрывшись с головой пиджаком, и храпел на всю комнату.

Когда в комнате дворни Бривиней начинали жужжать три прялки, выходила с вязаньем и хозяйка. Лаура обычно сидела не то утомленная, не то задумчивая. Хозяин спешил набить трубку, чтобы не возиться с нею, когда Маленький Андр, заменивший прежнего чтеца, дойдет до самого интересного места. Но хочешь или нет — Либа заводила свое.

— Ах, да! — вздыхала она. — До чего часто не получается так, как думаешь и как бы хотелось! Чрезмерная гордость никогда к добру не приводит. Чем плох был Гулбис из Ленкманей? Пожилой, но разве эти молодые вертопрахи стоят одного рассудительного мужчины? А какой дом! Земля жирная, пшеницу можно сеять.

— Арендованный дом! — отозвался Ванаг. — Так близко от имения Зиверс в собственность ничего не продаст.

— Разве в арендованном жить нельзя? — отрезала Либа. — Райзниеце в Лунтах полный чулок денег хранит под сенником в кровати.

— Что ты, Либочка? — осторожно вставила Лизбете. — Гулбис из Ленкманей… У него ведь была та, курземка с деньгами…

— Тогда еще не было! — горячилась Либа. — С ней он познакомился на другой год, на Микелевской ярмарке, их свел лошадник Рутка.

Деньги… они водятся и у даудзеветцев, и у тауркалнцев, и у линдцев, но у такой — у серенки… Она едва удержалась от того, чтобы не выпалить что-нибудь скабрезное, на что дивайцы в подобных случаях были мастера.

— За тобой тогда увивался Приц Падег, — ласково, но лукаво напомнила Анна Смалкайс.

— Падег! — вспыхнула Либа. — Не болтай языком, как овца хвостом! Таких, как Падег, я могла бы иметь полдюжины. С этим голиафом одно разорение. Ему пять локтей сукна нужно на одни брюки.

Наверное, то была сущая правда, по крайней мере никто не оспаривал. У Лиены Берзинь чуть не вырвался смех, но вовремя удержалась. Сделала вид, что в рот попала кострика от кудели, и начала выплевывать.

Теперь приличия соблюдены, Либа могла откровенно продолжать о том, что было на уме:

— Дюжина Прицев Падегов не стоит одного Сипола! — Она обвела всех строгим взглядом, всматриваясь, не собирается ли кто-нибудь возражать. — Не пьет, не курит, работник первосортный. Спросите у Аузениете из Лиелспуре. Но разве мужчина умеет за скотом ходить? Корова у него — чистое золото, а сколько он выдаивает? И куда девается то, что выдоит? До вечера прокисает в немытой посуде. Девчонки бегают в рваных платьях, измазанные. Ах, кто не знает, какова жизнь сироток! Без материнской ласки, без теплого слова…

У Либы на глаза даже слезы навернулись. Пусть видят вез и понимают, что сам Сипол ей совсем не нужен, только от доброты сердечной она идет за него, только ради детей. Она не может спокойно видеть, как в щетине Сиполова поросенка, когда он бродит на паровом поле, вороны вшей клюют, а девочки до самой осени ходят с такими грязными ногами, что на них репу сеять можно. Что скажет бог на небе, если не найдется ни одной милосердной руки, которая протянется приласкать и пригреть бедняжек!

Хозяйка, кажется, понемногу начинала верить добрым намерениям и отзывчивому сердцу Либы.

— Нелегко тебе будет у Сипола, — сказала она сочувственно. — Каково нянчиться с чужими детьми!

Либа вздохнула так глубоко, что даже втянулся живот.

— Разве я не знаю, милая хозяюшка, разве я не знаю? Но каждому свое определено в книге жизни.

И она покорно склонила голову к кудели, словно читая эту книгу жизни. Ванаг слушал и покачивал удивленно головой: какие только поводы у них не найдутся, чтобы выйти замуж! Одна Анна Смалкайс не верила Либе ни на каплю. Она неуважительно высморкалась и завела разговор о другом, словно желая подчеркнуть, что, кроме Сипола и Либы Лейкарт, есть еще на свете и иные люди.

— В прошлое воскресенье Мартынь из Личей опять храпел в церкви, — заявила Анна во весь голос и разразилась смехом, слишком громким, чтобы быть искренним.

Посмеялся и Ванаг.

— Да, поистине чудной человек. Как будто каждую ночь под воскресенье молотит, а церковь — единственное место, где он может выспаться.

— Дома ему старуха спать не дает, — ввернула Лизбете, — собаке, кошке, и тем нет покоя. Умерла бы наконец, чтобы Мартынь мог жену взять в дом и стать порядочным человеком.

— Где такая сумасшедшая найдется, чтобы за него пошла? — горячилась Анна. — Сорок пять лет, лысина. Разве Качиня Катлап из богадельни — та еще, может статься.

Лаура презрительно поджала губы. Лиена посмотрела на Анну с укоризной. Либа притворно кашлянула и слащавым голоском, как бы про себя, вымолвила:

— Лысина-то у него была и до Мариной ярмарки.

У Анны порвалась нитка. Но она не успела спросить, при чем тут Марина ярмарка и почему ей надоедают с этой ярмаркой. Пришел Маленький Андр с книгой, и болтать перестали, чтобы не потерять и этого чтеца.

Большой Андр сидел на другой половине, у матери, и читал в журнале «Маяс виесис» рассказ о гибели нечесских индейцев.[57] Рассказ был такой трогательный, что даже Браман всхрапывал тише. Осис повернулся на кровати, будто его ущипнули под одеялом. Осиене скорбно вздохнула, а Мартынь Упит переложил свивальные крюки из рук в руки, откинул со лба прядь волос и сказал восхищенно:

— Эх ты! Вот это врет!

Это была самая большая похвала, на какую только он был способен.

После каждой главы чтение прерывалось, некоторое время обсуждали, как Андр устроится в Вайнелях. Эта свадьба тоже была решенным делом не только для Бривиней, но и для всей волости. И если о ней судачили посторонние, то почему бы в своем тесном кругу не разобрать все вопросы, связанные с переходом Андра на новую стезю, в собственный дом, на положение хозяина?

— Иоргис Вевер — дурень, — сказал Мартынь Упит, — но даже он живет в Вайнелях безбедно. Этой осенью намолотил двенадцать пур гороха, одним горохом весеннюю ренту заплатит.

— Да, дурень, — согласился Осис. — С одной третью пуры ездит на каждую ярмарку в Клидзиню. Положил бы сразу пуру-две на телегу, тогда было бы иное дело.

— Ты, Андр, все это возьми в свои руки, — наказывал Мартынь Упит. — Немчугом перепаши гору с чертополохом. Увидишь, какой овес у тебя уродится.

Держа палец на той строчке, где остановился, Андр Осис поднял от книги голову, выпятил грудь.

«У меня-то уродится!» — можно было прочесть на его гордом лице.

— Да, кто-то один должен распоряжаться в доме, — поддержал Осис. — Оставить такие поля невспаханными, на посмешище всем людям, — чистый грех. Все до последней борозды должно быть вспахано и засеяно.

— И канаву вдоль вайнельского болота выкопай, чтобы рос не журавлиный трилистник, а трава для скотины. Пусть видят люди, что в доме хозяин завелся.

Андр выпрямился еще больше, при свете лампочки щеки его пылали. Осиене глаз не могла оторвать от сына. Люди… хозяин… большие слова, сердце защемило от гордых мыслей. Забывалась пропащая дочь. Сидит она, опозоренная, далеко от Бривиней, в лесу Силагайлей. Семья Осиса не совсем еще унижена, как этого некоторые, кажется, желали. Сын Осиса вдвое больше приобретал, чем сестра потеряла… Впервые после долгого времени на лице Осиене промелькнуло что-то похожее на увядшую улыбку.

Но едва Андр лег на свое старое место у плиты, так, казалось, сразу заснул. Никакой гордости он уже не чувствовал. Как только мать потушила лампочку и в щелях зашуршали тараканы, забылся и рассказ о нечесских индейцах. Так много говорили о Вайнелях, о мягком горохе, который рос там, об овсе на вспаханной горе, о луге на месте осушенного болота… Но почему никто не упомянул о самом главном ни вчера, ни сегодня, вообще — никогда, ни разу? Почему все старались обойти это молчанием?

Андр приподнялся на локтях и поднял голову. Но отец и мать, кажется, уснули. В изголовье Мартыня Упита все еще тлела трубка, но и она вскоре погасла. В комнате испольщика Бривиней стало так темно, что даже окно нельзя было различить. В саду над засыпанными снегом яблонями тяжело и гневно шумел ветер…

В комнате дворни стояла натянутая основа под большие шерстяные платки в приданое Лауре — один для невесты, другой в подарок свекрови. Но с такими узорами, как хотелось Лауре, никто не умел ткать. Испольщица, может быть, сумела бы, но ее нельзя просить: с тех пор, как побыла здесь Анна, Осиене с хозяевами не заговаривала, ни одного слова не промолвила с Лизбете, даже встреч с ней избегала. А ненавидящий человек в доме — хуже, чем больной. Лизбете часто шепталась с мужем, оба были озабоченные, сумрачные.

Пришел Иоргис Вевер и за час научил бривиньских женщин, как выткать желаемые узоры. Первой поняла Лиена, не так это сложно; Иоргис еще объяснял другим, а она уже сидела за станком и работала, только пальцы мелькали. Даже раскраснелась от радости, когда мастер похвалил ее: с такими длинными и ловкими пальцами девушка не пропадет, будет хорошей ткачихой. Либа Лейкарт кисло посмотрела на свои короткие пальцы с утолщенными суставами, потрескавшиеся от грубой льняной нитки; трещины надо было натирать по вечерам сметаной, чтобы не кровоточили. К тонкой работе над платками хозяйка Либу даже и подпускать не хотела: очень уж она занята мыслями о своей свадьбе; иногда, стоя у шестка, словно засыпала в мечтах, уже дважды упустила кашу.

Пообедав, Иоргис Вевер заглянул на половину испольщика. О чем он говорил битый час с Осисом и Осиене, дворня Бривиней так и не узнала. Но как только он ушел, Осиене вскочила с кровати, на которой сидела во время разговора, и погрозила кулаком в двери.

— Этакий болван! Этакий дурень, неспроста его так зовут! Где это видно, чтобы родной отец так говорил о своем ребенке? Разве у нее не две руки и не две ноги, как у всех людей, разве не такая же… — Она хотела сказать «голова», но вовремя спохватилась и язык прикусила.

Потом снова принялась ворчать и не успокоилась до тех пор, пока Осис не собрался уходить. Опомнилась и погрозила пальцем.

— Чтобы Андру — ни слова, ни полслова! Задуришь ему голову, что тогда будет? Вся волость уже знает, и если дело расстроится, разговоров не оберешься.

Осис ничего не ответил, только постоял у двери, задумчивый и печальный. Сказал больше для себя:

— Хороший, умный человек Иоргис Вевер…

Хотя Мартынь Упит принимал самое горячее участие в обсуждении судьбы Андра Осиса, но у него и свои собственные заботы были. В волости все, как один, решили, что он должен жениться на Лизе Зелтынь. Для него вопрос этот тоже решенный, но кое-что еще надо выяснить. Приближался день нового найма, хозяин должен знать, кто остается на будущий год и кто уходит.

Когда трепали лен, Мартынь был необычно задумчив и тих; по вечерам долго не засыпал, чмокал трубкой и глубоко вздыхал. Но в одно воскресное утро пришел Карклис из Рандан. Карклиене готовится ткать холст на сенники, но у нее нет берда, а просить у Зелтыня не стоит, лучинку в зубах поковырять и то не допросишься.

Лизбете охотно одалживала всем, если у нее были нужные соседям вещи. Себе на сенники будет ткать после масленицы, когда кончат прясть паклю, до той поры берда ей не нужно. Уходя, Карклис захватил с собою и Мартыня. До самого дома лесника Мелбарда он его стыдил и уговаривал: чистый лемех и увалень, больше ничего! Чего он ждет, — чтобы святоша Зелтынь привел ему в дом Лизу? Языком воз сена своротит, а чуть до дела — так под кровать. Не один такой ротозей без жены остался. Недавно в Ранданы пришел Элкснис из корчмы у Палейской церкви. Не найдется ли у Зелтыня пеньки, чтобы продать на бечевки для лаптей?.. Тоже нашелся покупатель. Тут Карклиене сказала мужу: «В это же воскресенье ступай в Бривини и приведи сюда Мартыня Упита, сам он не раскачается. Палейцу теперь дорога известна, только три с половиной версты лесом, — до тех пор будет свивать бечевки, пока не опутает Лизу Зелтынь…»

Мартынь не ответил ни слова — молча шагал вслед за Карклисом по тропинке. Второй раз в жизни он убеждался в том, что для серьезных поступков одного языка недостаточно, нужно еще мужество, которого у него не хватало.

Но на этот раз большого мужества не понадобилось. Карклис вертелся в доме Зелтыня и распоряжался, не спрашивая Мартыня. Нашлась и четвертушка спирта. Карклиене внесла сахар и стаканы. Три куска святоша Зелтынь запер в шкафчик — они ему понадобятся, чтобы подсластить капли, когда станет плохо на сердце, или мелко истолочь и вдунуть в глаза, чтобы мгла рассеялась. Замешали стакан и Яну, — он, сидя на кровати, вытягивал шею, не зная, позовут ли его к столу.

Карклис хорошо выполнил свою задачу, но до жены ему было далеко, — ловкая, оборотистая женщина, язык как челнок. Она сама задавала вопросы и сама на них отвечала. Оказалось, успела поговорить с Яном Земжаном. Место женатого батрака в Крастах с Юрьева дня Мартыню обеспечено. Стаканы грога еще не опорожнили, как все уже было улажено. На масленицу опоросится свинья; если все сойдет благополучно и не задавит поросят, как в прошлом году, одного можно будет дать молодоженам. В Юрьев день Мартынь уйдет в Красты, свадьбу справят через неделю. У Лизы есть отрез серого полусукна — жениху на костюм, сошьет тот же Адынь в карлсонских Заренах, зимой он почти без работы. Шубы шить ему никто не дает, — ворует, нечистая сила; рукава всегда выходят узкими, под мышками тянет. Костюм, который Мартыню следует получить с хозяина, будет годен только для работы, ведь для дворни Лизбете дает материю, сотканную из оческов шерсти. На новые сапоги денег у жениха не хватало, так много за хозяином уже не оставалось. Даже непонятно, куда ушли деньги, тратить он почти не тратил. Мартынь упомянул о табаке, который с каждым годом дорожает. Но отец Лизы начал бурчать что-то про корчму и чертову водку. Дух пьянства обуял теперешнюю молодежь, так что частенько приходится развозить по домам без шапок, как однажды мальчик вейбанского Слейки привез одного… кабана. Намек был слишком прозрачен. Ян, уже выпив свой стакан, хотя у других оставалось еще больше половины, ударил кулаком по столу и крикнул, — пусть такие гниды больше и не помышляют хватать его за грудки, он не маленький! В лесу вырубает три четверти, пока этот хвастун Звайгзне складывает полсажени. За лето он стал другой, — теперь не то что ударить, даже выругать себя не позволит, сразу так отбреет старикашку, что по всему дому смех загремит.

На этот раз ссоры не получилось, сейчас же вмешалась Карклиене. Фуражку — да, Мартыню к свадьбе придется купить новую. В этой старой поганке можно только в лес ходить, но не в церковь. Все начнут смеяться, что Лизе Зелтынь муж достался без шляпы. В крайнем случае можно будет у нового хозяина взять денег вперед, — у Барча в Крастах капиталов столько, что не знает, куда девать.

Сегодня Лиза не пошла проводить Мартыня, этого уже не требовалось. Мартынь Упит шел, закинув голову, сбив на затылок шапку, словно он только что купил Ранданы со всеми деревьями и лесорубами. Бодро месил ногами снег на заметенной дороге. А почему бы и нет, — разве он не может купить новые сапоги? Сейчас на нем ветхие обноски Бривиня, зимой еще туда-сюда, но в мокрую погоду пропускают воду, как решето. Когда будут новые, с голенищами до колен и желтыми ушками, по всем лужам пройдет, не глядя, и ноги останутся сухими. Фуражкой, конечно, к свадьбе обзавестись придется. Вздор — фуражкой!.. Он купит себе шляпу, как у сунтужского Артура, — ведь у Барча в Крастах денег уйма.

На ровном, как стол, большаке — тонкий слой рыхлого снега, идти легко. После карклисовского грога настроение все еще не снижалось.

«Своя корова и две овцы будут. Если каждый год — по паре ягнят, недалеко и до новой шубы…»

Дав волю воображению, Мартынь Упит не мог остановиться. У него была уже своя лошадь, он ехал в церковь; кнутовище из ясеня; сам Иоргис из Леяссмелтенов на своем жеребце не обгонит… Подумалось и о будущей жене, но это такая мелочь в общей картине жизни, что не стоило долго останавливаться.

Приближаясь к дому лесничего Мелбарда, он уже заранее подобрал на дороге смерзшиеся комья гравия и снега, отбитые лошадиными копытами. Собаки, как натравленные, бросились на него, но тремя или четырьмя комьями он удачно от них отбился. Этакие сволочи! Если они собаки лесничего, то думают, что имеют право рвать каждого встречного и поперечного.

Догнал Креслынь из Вейбанов и пригласил сесть в сани. Мешок на сиденье немного коротковат для двоих, но было бы где примоститься, ноги можно свесить через край. Когда проезжали мимо корчмы Виксны, Мартынь Упит подумал, что, приличия ради, следовало бы угостить возницу. Креслынь выпивал охотно, но был скуп, крепок, как ремень чересседельника, ни за что за свой счет не закажет и мерки. Вспомнив, что в кармане только двенадцать копеек, а пара пива стоит пятнадцать, Мартынь воздержался от приглашения.

Креслынь ехал к печнику Данцису. В Вейбанах вконец развалилась печка, дым валит в комнату, а не в трубу, у жены совсем глаза разъело, она видит теперь не лучше святоши Зелтыня. За лето Креслынь три раза заезжал в имение, но проклятый Зиверс так и не дал кирпичей: ни одного не может дать, горы кирпичей обжег, но самому, видишь ли, нужны на постройку нового замка. Вот и приходится зимой класть печку, когда кирпичи под навесом смерзлись и глину из ямы ломом не выбьешь. И куда он с малышами денется, когда Данцис разворотит печь и в комнате от сажи станет словно в аду?

Вообще Мартынь Упит не преминул бы обругать Зиверса, хотя тот лично ему зла не сделал, но Зиверс — немец, и этого было достаточно. Э, какие все это пустяки! Сейчас Мартынь в таком восторге от широких видов на будущее, что и Креслынь с его несчастной плитой и ребятишками и даже сам Зиверс сгинули в этих широких просторах, как ничтожные песчинки.

Да, Креслынь знает, что сегодня у Мартыня Упита было важное дело в Ранданах. Откуда?.. Креслиниете видела, как Карклис вел его в Ранданы, и вообще дела Мартыня с Зелтынем хорошо известны всем вейбанцам. Разве святоша корову дать обещал? Корову!.. Трех овец еще даст в придачу!.. Мартынь не мог удержаться, чтобы не прибавить третью. И у Лизы есть кусок полусуконной материи и два костюма, может быть хватит покрыть и шубу. О рубахах даже говорить нечего. Лиза — на всю волость прославленная ткачиха, даже Мара Осис недостойна ей воды поднести. Только теперь Мартынь вспомнил, что перед уходом Лиза что-то сунула ему в карман. Это были варежки, коричневые, двойные, из мягкой шерсти, на белой подкладке и с узором из зеленого гаруса. Креслынь взял примерить. Варежки действительно мягкие, теплые. Мартынь сразу же у него отобрал и надел сам, хотя по привычке и из хвастовства до самого рождества ездил в лес с голыми руками. Варежки совсем его с ума свели, он сиял и смеялся, не умолкая, рот ни на минуту не закрывался. Варежки — это еще пустяк! Две пары чулок обещала Лиза связать до пасхи. Онучи больше не понадобятся, новые сапоги только с чулками носить будет, как Ванаг. Ванаг… Эти землевладельцы напрасно так чванятся, — как знать, что ждет в будущем некоторых женатых батраков. У Барча в Крастах на второй половине жилого дома комната большая, в ней, кроме Краминя, найдется место и другому испольщику. О втором испольщике немец Барч думает всерьез. Он — старый железнодорожный машинист, от горловой болезни совсем извелся, в сельском хозяйстве ничего не смыслит, и от хозяйки, сестры Рийниециене, пользы нет, в домашних туфлях только в комнате посиживает, от кружев комод прямо ломится. На будущее время хочет оставить у себя только Яна Земжана и одну батрачку: считает, что от испольщиков дохода больше.

Креслынь только слушал, по не говорил ни слова. Удивительно, как это он о планах крастского немца до сих пор ничего не знал. Но кто же может принять на веру россказни Мартыня Упита! И сейчас нельзя понять, чьи это планы, немца или самого Мартыня, спроси — и он сам не сможет толком объяснить.

Выйдя из саней Креслыня, Мартынь Упит сразу призадумался. С Крастами — да, все хорошо получается. Но пока что он живет в Бривинях, и как посмотрит Ванаг, если старший батрак соберется уходить? Где возьмешь другого равного? Шесть лет здесь прожил, каждую пять земли знает. Когда он пришел сюда, на горе, вокруг дуба, еще корчевали последние пни, а в этом году там уже лен трепали на машине, осенью поля вспахали на трех немчугах. Разве теперешние Бривини можно сравнить с тогдашними? Сколько возов ячменя отвозил раньше в Клидзиню старый Бривинь и сколько отвезет Ванаг нынче осенью? А груда камней — кто их выворачивал, кто возил на гору? Но в новом доме пожить не доведется, а в нем будет кухня с плитой на две конфорки, своя комната для батрачек и своя для батраков. У хозяев — три комнаты, застекленный балкон, выходящий в цветник. Поколения Бривиней останутся родовыми владельцами усадьбы. А много ли своих трудов тут вложил Ванаг? Зато он, Мартынь, за эти шесть лет врос в гору Бривиней, как этот молодой клен у хлева — был не толще пастушьей хворостины, а теперь уже на топорище годится. У Мартыня на душе было очень тяжело, будто он силой собирался вырвать себя из усадьбы, где так вжился. Ну, это такие запутанные вопросы, о которых лучше и не думать.

Домой пришел совсем тихий и присмиревший. А вдруг хозяин или хозяйка спросят, где был? Он чувствовал себя как бы провинившимся.

Но ни хозяйки, ни хозяина не встретил. Девушки сказали, что Галынь поехал за портным Ансоном. Но ткацкий станок занял слишком много места у окошка, — портному сесть негде. Либину кровать пришлось отодвинуть к задней стене, и дверь в хозяйскую комнату теперь настежь не открывалась. Беспокоились немного о том, вдруг Ансон будет недоволен, что его усадят так далеко от света, мастера всегда такие привередливые. Анна топила печь, он ведь плохо одет, — должно быть, приедет замерзший. Лиена кипятила воду для чая и месила тесто на блины, — надо угостить лучше, чем кормят дома, а то разнесет по волости, что в Бривинях плохо едят, язык-то у него без костей. Либа слышала, как хозяйка сказала хозяину: «Пить ему не давай, увидит бутылку — на два дня не работник».

Но Галынь привез только швейную машину, портной ушел на станцию и сказал, что придет оттуда пешком. Это была машина «Зингер», ножная, с витыми узорчатыми подставками и красивой решетчатой подножкой. Прежде машина накрывалась желтым полированным ящиком, Либа хорошо помнила это еще со времен покойного Лейкарта. Но в позапрошлом году портной вез машину из Вилиней; переезжая настил через топь у Ансонов, перевернул повозку и разбил ящик вдребезги, — хорошо еще, что сама машина уцелела. И до сих пор портной всячески поносил старого Вилиня: «Дома всегда полштофа держит, но один выпить боится, как бы жена и сын не увидали, поэтому обязательно подпаивает для компании другого, пусть тот хоть шею себе сломит в темную осеннюю ночь». Теперь портной возил машину, закутав старым платком Катерины Ансон. Наказал Галыню, — не ставить рядом с жаркой печью, осторожно снять платок, чтобы не сломался какой-нибудь винтик: когда отпотеет, протереть мягкой, сухой тряпочкой; через полчаса еще раз протереть, ну а в третий нельзя ни в коем случае — может сойти позолота. И детей нельзя подпускать близко, чтобы даже дохнуть не смели, а то заржавеет.

Анна пощупала рукой стену: нет, не горячая, сюда можно поставить. Платок сняла Лаура, а мягкой бумазейной тряпочкой протирала Лиена, — у нее самая легкая рука, — протирала так осторожно, будто каждая частица была сделана из тонкого стекла и могла разбиться. Потом все разом взглянули на круглые часы над дверью, — через полчаса Лиене опять браться за тряпку. В комнату прокрались и дети Осиене. Катыня и Пичук стояли, прислонившись к ткацкому станку, прикрыв рты руками. Тале никак не могла удержаться, хотя рот и закрыла ладонью, но пролезла в самый перед и вытянула, насколько могла, шею. Лизбете отогнала девочку подальше. Удивительно, почему бы это от дыхания детей машина будет ржаветь, а от дыхания взрослых нет. Должно быть, у мастера свой особый опыт.

Блины пекли понапрасну, зря топили печь, — мастер в тот вечер так и не пришел, Он заявился только в понедельник к обеду, совсем замерзший, как и предполагали. Воротник у пиджака был поднят, но до ушей не доставал, посиневшие руки — в карманах, на ногах — опорки, да и те полны снега.

— Ой, кажется, наш мастер совсем заледенел! — угодливо воскликнула Лизбете.

— Положим, не совсем, но все-таки, — ответил портной, заикаясь, выговаривая каждое слово не меньше чем с двух-трех раз. — Что ж поделаешь, если дивайские землевладельцы обедняли, по одной лошадке на конюшне держат, не могут запрячь и подвезти.

Ванаг сердито на него покосился и прошел в свою комнату. Терпеть не мог этого болтуна и пьяницу! Неизвестно, кто и когда распустил молву, но портного все считали острословом и насмешником. В этом непоколебимо были уверены прежде всего его родные, которые постоянно твердили: «Наш портной Ансон сказал так, наш портной Ансон сказал этак». От природы он, наверное, не был таким дураком, но слава остряка держала его, как в тисках. Ни одного слова он не говорил попросту, прямо и ясно, как другие, всегда старался высказаться обиняками, поддеть на зуб, высмеивая и даже оскорбляя. Те, кто знал его давно, не принимали этого всерьез, но в Бривини он явился впервые, и все разом почувствовали, что не будет жизни, пока в доме этот пустомеля.

Сразу пришлось затопить печь — портному понадобился утюг. Хотя не совсем понятно, зачем он ему, когда еще ничего не сшито и даже не скроено, но противоречить мастеру и расспрашивать неудобно. Портной поставил тяжелый чугунный утюг в печку — гладким дном к огню, пусть накалится, а сам сел погреться. Его длинные, редкие, седые усы совсем обледенели. По мере того как они оттаивали, он отдирал ледяные сосульки и бросал в печь. Волосы на щеках и подбородке портной подстригал ножницами, поэтому на лице торчала во все стороны рыжая, с проседью, неровная щетина.

Ел портной мало, в миске с мясом выбирал маленькие, нежирные кусочки; хлебнув несколько ложек супа, заправленного перловой крупой, потребовал чаю, — чай они в Ансонах пили без счету. Выпил четыре стакана с блюдца, дуя и обжигая губы. Но вприкуску, как другие, а весь кусок сахара совал в рот сразу. Глубоко во рту у него сохранились два крепких зуба; он долго ворочал языком, пока сахар не попадал между этими зубами, и тогда грыз с треском. Отдуваясь и прихлебывая, все время трещал без умолку, торопясь как можно скорее поделиться с бривиньской дворней всем, что знал. Главным образом — о новобрачных и о тех, кто еще только женихался. У него было особое призвание — словно по пятам следовать за женихами и невестами, подглядывать и подслушивать даже в самых отдаленных концах волости. Никого не забыл, всех охаял и высмеял! Так и болтал, перескакивая с одного на другое, хихикая своим шуткам и остротам. Вначале бривиньская дворня слушала, потом люди стали переглядываться и хмуриться, наконец всем стало тошно, смеяться никому не приходило в голову. Такого шута здесь никогда не видели.

Портной Ансон понял, что успеха у него нет. Задевая и высмеивая других, он сам был очень обидчив и легко оскорблялся. Рассердившись, начал шпынять сидевших за столом. О Лауре достаточно болтали в других домах, и она это, должно быть, знала, тут ничем новым не удивишь. Портной только добавил, что у валейцев или неретцев — достоверно не помнил где — одна слишком гордая дочка землевладельца задела носом тучу и вымокла, словно курица, упавшая в чан. И над этой шуткой только сам посмеялся. Лаура держалась так, словно портного не только здесь за столом, но и вообще на свете не существует. Обозлившись, он попробовал свои два зуба на Мартыне Упите.

— В вейбанском конце волости говорят, будто Лиза Зелтынь теперь каждое утро подметает дорогу вплоть до большака. Не знает ли Мартынь, каких это знатных гостей поджидают к себе в Ранданы эти пожиратели змей?

Мартынь Упит вспыхнул, как зарево.

— Да, — ответил он, запуская ложку до самого дна миски, — дорога там действительно гладкая, как доска. Креслынь из Вейбанов рассказывал мне, что, проезжая мимо, видел, как ночью весь снег с дороги слизал языком какой-то старый козел, почуяв козу в Ранданах.

Шутка получилась не хуже чем у портного. «Старый козел» — это прозвище Ансона. Он воспринял это как пощечину и в ярости умолк. Но нельзя было примириться с тем, что какой-то Мартынь Упит заткнул ему глотку. После третьего стакана чаю, догрызая остаток сахара, начал снова. Болтал что-то о вайнельской принцессе, которая до того избалована, что отец на санках возит ее в церковь. Мартынь из Личей будто бы заказал столяру в имении колыбель из ясеня, — не проживает ли в Бривинях кто-нибудь из родни Минны Петерит, кого следовало бы пригласить на крестины? А Сипол из Лиелспуре заказал станционному Грину сапоги за восемь рублей, — можно подумать, что собирается жениться. Совсем рехнулся: разве найдется хоть одна такая дуреха, которая возьмется чистить носы и чесать космы чужим детям.

Но Либу не возьмешь голыми руками. Прожевывая мясо, вздохнула:

— Да, может быть, оно и правда. Сипол — бедный батрак, ему приходится выкручиваться самому, у него нет брата-землевладельца, который отпорол бы голенища от своих старых сапог, а опорки дал ему.

Либу и Анну остряк задел только мимоходом. Ансоны особенно гордились тем, что портной не пропускал в волости ни одной красивой девушки, чтобы не поиздеваться. Поддразнивая двух батрачек, он бросал косые, насмешливые взгляды на третью, на Лиену, давая понять, что ему и о ней многое известно и что сейчас он отпустит свою самую лучшую шутку.

И лучшая шутка была такая: он, портной, сам этого не видел, но все говорили — сперва дивайцы, а теперь уже и айзлакстцы… С тех пор как у Карла Зарена появилась молодая жена, на горе Бривиней, за ригой, каждый вечер воет старая дева, глядя в сторону Заренов, так воет, что даже в Ансонах слышно. Бривиньские люди должны знать, правда ли это?

Обычно в таких случаях Лиена краснела и не находила слов для ответа. Но на этот раз у нее только побледнели губы и задрожал подбородок, а голос был звонкий и жалил, как крапива:

— Нет, это наш Лач воет по вечерам на горе за ригой. Стар стал, бедняга, холодно одному. Вот и договорился с ансонским Каравом, теперь будут сидеть рядком и петь в два голоса, как в хоре Саулита.

Схватила сахарницу и поставила в шкафчик хозяина. Портной протянул было руку к чайнику, собираясь налить пятый стакан, но рука повисла в воздухе, рот от удивления открылся. Вот так отбрили! Один обозвал старым козлом, другая усадила рядом с Лачем. Разве для них он не лучший мастер в волости и не гость, а какой-то свинопас? Но Лизбете как бы не слыхала нанесенных портному оскорблений, а Ванаг встал из-за стола и ушел с равнодушным видом, словно и не был обязан посидеть и поговорить с гостем.

Поднялись и все остальные, только Браман медлил, вытирая нож о брюки и засовывая его в карман. Обычный приступ отрыжки у него сегодня запоздал, но разразился как-то особенно бурно. Портной, без того рассерженный, принял это как новую обиду.

— В приличных домах старых, неопрятных кляч не сажают за стол в комнате, а привязывают на конюшне, — проворчал он.

Браман ответил не сразу, — портной вдруг услыхал за спиной шорох и пугливо обернулся. Браман приблизил к нему свое обросшее лицо, сжав руки в огромные, страшные кулачищи.

— Если ты, портняжья душонка, еще пропищишь хоть слово, — прошипел он угрожающе, — я тебя одной рукой за ворот, другой за брюки и — в сугроб носом.

И вышел на кухню запить порошок.

Портной резко отодвинул чайник, точно ему подставили его против желания. Такого приема еще нигде не было! Следовало бы положить машину на дровни и уехать, пока еще шить не начал. Так однажды он удрал из Сниедзов, потому что там давали чай с сахаром только раз в сутки. Сниедзе его потом чуть в тюрьму не посадили за надувательство. А немец из Крастов этой осенью выгнал его палкой из дома, когда он слегка подшутил над Рийниециене, — дескать, она сама съест в лавке все конфеты и изведет белую муку на блины. Так что задаваться, пожалуй, не следует, по всему видно, что в Бривинях шуток не любят. Сам важничает, надулся, как пузырь, а эти нищие с него пример берут. Ну, погодите, дайте только закончить работу! Еще не попал ты в волостные старшины!.. Не только родия в Ансонах — и сам портной знает цену своему языку.

На вечер глядя за работу приниматься не стоило: день короткий, и при настенной лампе плохо видно. Правда, в Яункалачах работал и при лампе, но там она висела под потолком, прямо над машиной, пол-литра керосина в нее наливали. А здесь пока что он грел утюг и сам грелся. Опорки скинул, онучи развесил у печи на веревку, ноги протянул к огню. В сумерки мимо окна прошел Ешка с берданкой на плече — подстеречь зайцев, когда они прибегут в молодняк грызть побеги. Портной не вытерпел и проворчал:

— Этакий барчук! Дали бы мне такого в подмастерья, я бы его обучил ремеслу.

К счастью, Ванаг и Лизбете были в своей комнате и не расслышали. Но по неприятному, клохчущему смеху поняли, что портной не особенно лестно отозвался о Ешке.

— Если этот шут и завтра не начнет шить, — сказал Бривинь жене, — велю Галыню уложить машину на дровни и отвезти обратно в Ансоны.

— Начнет, начнет! — успокаивала Лизбете себя и мужа. — Где теперь на скорую руку достать другого? После рождества Маленький Андр должен идти в училище, Мартыню тоже нечего носить по воскресеньям.

В этот вечер чтение кончилось раньше обычного и доставило только неприятность. Хозяева из своей комнаты совсем не выходили. Девушки уселись за прялками, Андр с книгой — у портняжного стола, над которым теперь горела настенная лампа. Портной растянулся на Либиной кровати. Либа — со своим новым одеялом и обеими подушками — временно перебралась на постель к Анне. Кроме красивых девушек, женихов и невест, Ансон особенно высмеивал книжников, чтецов разных, которые появились теперь почти в каждом доме, — этими остротами его родня восхищалась больше всего. Андр не успел еще дочитать первое предложение, как портной уже стал цепляться. Ага! Этого он еще не знал, что в Бривинях собственный поп. Что это за новая Библия, которую он читает? Почему он так вытягивает губы, как будто собирается свистнуть? Может, и впрямь лучше посвистеть, чем разбирать склады. И зачем они стучат прялками, — ведь проповедь нужно слушать, сложив руки на коленях. Потом он начал потешаться над книжкой, над сочинителем. Такие враки пусть ему не читают, это написано только для кошек и старых дев.

Слышно было, как за дверями хозяин несколько раз принимался ворчать, а Лизбете его успокаивала. Андр долго выносил издевки, — весь раскраснелся и вспотел, но все же не сдавался. Когда же портной поднялся и, как бы пробуя машину, стал стучать подножкой, мальчик не выдержал, захлопнул книгу и с полными слез глазами выбежал на половину испольщика. Три пары гневных глаз, как осы, ужалили старого хорька, но произнести хоть одно слово девушки считали ниже своего достоинства.

В действительности же портной Ансон не был особенно злым или глупым человеком. Но здесь он с первого взгляда почувствовал себя чужаком, которого все терпеть не могут. Это его задело и вывело из себя, он и наговорил много глупостей, отчего и сам злился. Еще немного повозившись, принялся зевать.

— Прошлой ночью почти не спал, — живот разболелся, три раза пришлось бегать; проклятый Рауда, должно быть, подсунул прокисшее пиво…

Этого Либа уже не могла стерпеть, оттолкнула прялку и крикнула:

— Не придержишь ли ты наконец свой язык? Каких только гадостей не приходится слушать молодым девушкам!

Портной осекся, с ворчаньем откинул на кровати старое, потертое одеяло и готовился спустить штаны. Либа побежала к столу, сорвала со стены лампу и унесла в хозяйскую комнату. Они ведь не могли допустить, чтобы этот грязный портняжка снимал свое тряпье при свете, на глазах у всех, да и самим невозможно было раздеваться при лампе, когда в комнате чужой мужчина. Маленький Андр вел себя прилично; каждый вечер, ложась спать на лежанке, поворачивался лицом к печке, пока погасят свет; потом все они еще довольно долго рассуждали о прочитанном. Теперь этому прекрасному обычаю пришел конец, противный мастеришка расстроил весь уклад жизни. Только в этот вечер они по-настоящему поняли, как хорош и приятен был этот установившийся порядок, к которому даже Браман приноровился и почти не мешал.

С непривычки Анна с Либой не могли заснуть на одной кровати. В комнате жарко, как в бане: портной, греясь, дважды подбрасывал дрова. Андр со своим сенником отодвинулся подальше от плиты. И сам портной долго ворочался на кровати. Либа приложила рот к уху Анны и прошептала:

— Слышишь, сестрица, как чешется. Напустит мне в кровать вшей! Ведь ансоновская Катерина не особенно часто стирает ему рубашки…

Под утро портной начал бегать на двор. Разбитый засов двери так щелкал, что отдавалось по всему дому. При первом стуке батрачки проснулись, по сразу же заснули и не слыхали, когда Ансон вернулся. Но через полчаса он снова вышел, потом еще раз и еще четыре раза подряд, сопя, шумно почесываясь и бормоча что-то. Пока ходил, дверь оставалась открытой, струя холодного воздуха врывалась в комнату. Заснуть теперь уже было невозможно, в половине пятого нужно вставать и идти в хлев, они ждали, когда часы пробьют четыре.

— Полдюжины стаканов чаю — как ночью не бегать! — прошептала Анна.

— Ухватом бы отлупить такую скотину! — прошептала Либа и повернулась к стенке.

За завтраком портной выпил только два стакана. До обеда топил печь и грел утюг. Ворчал, недовольный.

— Где это видано, чтобы первому шить мальчишке Калвициене, этому свинопасу? С хозяйской шубы надо начинать, вот было бы правильно…

Ванаг прошел мимо и сердито покосился, но Лизбете оттащила его за рукав и успокоила.

После обеда портной все же попробовал работать. Разматывая и подбрасывая отрез, выискивал разные изъяны. Бумазейная подкладка, по его мнению, не от фабричного куска отрезана, коробейник Лейпка выдрал ее из старого кафтана. Из рогожки под пиджак можно плести лубяные лукошки. Теперь и Лизбете, проходя мимо, поджала губы и чуть сдержалась: действительно, такого дурака и наглеца на свете не видали…

У Андра вся спина вспотела, пока портной снимал с него мерку, поворачивал во все стороны и всячески высмеивал, выводя мелом на расстеленной по столу материи всякие линии и крестики:

— Волчья кость у тебя, должно быть, в спине, — не можешь плечи держать прямо. Какие ты хочешь брюки, до колен или немного ниже?..

Андр крепился, стиснув зубы, стараясь сдержать слезы. Шутки шутками, но портной сам знал хорошо, что брюки ему никогда не удавались, вот и своему брату, тележному мастеру, сшил такие узкие, что с трудом можно было спустить на голенища сапог.

Когда мастер тоненьким кусочком мела начал рисовать на материи таинственные линии и зигзаги, Андр не мог отвести глаз от стола. Это — первый его костюм, который шьет портной; сердце так и колотилось от ожидания: что же в конце концов из этих дуг и линий получится? Портной резал материю не теми ножницами, которыми стригут овец, у него были собственные, потемневшие, ржавые; если стукнешь рукой по столу, они всегда звонко откликаются — под кучей тряпок лежат или под куском материи, все равно. Чудесные ножницы! Пальцы так и чесались попробовать. Но об этом и думать нечего, близко подойти нельзя, а дотронуться и подавно; только издали, примостившись на краешке кровати, можно полюбоваться. Несмотря на самый строгий запрет матери и припасенную связку розг, дети Осиене, когда начинала стучать машина, все же лезли в комнату и, вытянув шеи, прикрыв рты руками, выглядывали из-за ткацкого станка. Как только портной замечал ребят, сейчас же, выпучив глаза, с перекошенными от ярости усами и растопыренными пальцами, кидался на них и гнал вон.

На другое утро задние полы пиджака были стачаны. На углу стола, на старой подкове пылал жаром накаленный чугунный утюг с толстой, обмотанной тряпками ручкой. Портной хотел разгладить швы и набрал полный рот холодной воды, чтобы спрыснуть заготовку. Это было очень занимательно, и Андр, забыв всякую осторожность, нагнулся ближе, — хотелось лучше видеть, как будут разглаживать швы на его пиджаке. Но портной неожиданно фыркнул с такой силой, что все лицо и грудь Андра покрылись мелкими брызгами. Перепуганный, всхлипнув, отскочил он в сторону, а портной гоготал, как сумасшедший, шлепая себя по животу. Девушки не смеялись. Андр знал, что портной раззвонит теперь по всей волости, как он в Бривинях окатил водой зазевавшегося мальчишку Калвициене, и, может быть, много лет спустя все будут смеяться над ним, как смеются до сих пор над соней Атисе из Мулдыней, — он однажды, еще в детстве, заснул на пастбище, а телята тем временем сжевали рукав его пиджака, брошенного на куст. Горячая ненависть к противному портному, испортившему радость вечерних чтений, навсегда вселилась в сердце Андра.

С первых же дней Ансон осточертел дворне Бривиней, никто не пускался с ним в разговоры, и все оставляли без внимания его шутки. Это раздражало мастера, но он умолкал только тогда, когда стучала машина. Чудесная машина! Даже в риге было слышно, как она грохотала. Портной Ансон унаследовал ее от своего покойного учителя, телятника Берца, который в молодости купил ее в клидзиньской лавке, где торговали старым железом. Проработав полчаса, мастер начинал искать отвертку и Лаурину бутылочку с маслом для смазывания волос; отвертывал, смазывал, подвинчивал и пробовал, не пойдет ли лучше. Тут Тале трудно было удержать. Как только мать ушла в хлев, светлые космы девочки высунулись из-за ткацкого станка, даже рот не прикрыт ладонью. Взбешенный непослушной машиной, портной все же учуял девочку за своей спиной. Одной рукой он капал масло, другой потихоньку выдвинул ящик, вынул что-то, развернул. Неожиданно вскочил на ноги и стегнул. Но Тале вывернулась, как угорь, и скрылась на кухне. Портной только отбил себе пальцы об угол навоя.

Андр хохотал, словно его щекотали. Портной провел рукой по овчинному ремешку, с которого была сбита шерсть, а на конце зашит шарик величиной в дикое яблочко. У каждого портняжного мастера имелся такой ремень для обучения подмастерьев. У портного Ансона никогда подмастерьев не было, но это необходимое орудие он приготовил заблаговременно, на случай, если работы будет так много, что один не справится и придется взять мальчишку, чтобы стачивал скроенное и нагревал утюг. Задорный смех Андра так рассердил портного, что он налился краской.

— Ты думаешь, такое яблочко не вкусно? — прошипел он, придвигаясь ближе, поглаживая ремешок, и легонько стегнул Андра по спине.

Мальчик сразу стал пунцовым:

— Не смей ты, козел этакий!

Конечно, это было нехорошо, так не следовало говорить, но разве мог он сдержаться! Портной вспыхнул, словно порох, восприняв прозвище как самое страшное оскорбление. Стегнул еще раз, кожаное яблочко так и прилипло к пиджаку Андра. Но мальчик даже не вскрикнул, молниеносным движением вырвал из рук портного ремешок и бросил в печь. Схватил со стола аршин и замахнулся. Перепуганный мастер попятился назад и плюхнулся на кровать.

— Эт-тот парнишка с ума сошел! — заикался он. — Свяжите его!

Но Андр не ударил, только швырнул аршин с такой силой, что тот трижды подскочил на глиняном полу. Ванаг вышел из своей комнаты, одобрительно кивнул и повернулся спиной.

Девушки восхищались смелостью Андра, но сам он ничего хорошего от своей выходки не ждал. Примеряя пиджак, портной издевался: свинопасам обычно шьют на двух пуговицах, конфирмантам — на трех, и только женихам он шьет на всех четырех. Чего от этого шута ждать: случалось же, что зашивал петли или выкраивал разные рукава — один короче, другой длиннее.

Хозяева обедали у себя в комнате, Лиена поела на кухне. Портной чувствовал себя оскорбленным этим пренебрежением; болтал за столом меньше, но видно было, что все думает, как бы отомстить. Обычно воду для чая приносили в ведрах из Диваи, она была мягче, чем в колодце на Глиняной горе. Большой Андр рассуждал за обедом, не поставить ли на дровни бочку, в которой в засушливое лето привозили воду для скота с плотины Межавилков, — Лиена жаловалась, что натерла коромыслом плечи. Мартынь Упит, в свою очередь, рассказал, будто лавочник Миезис на станции хвастался: если и другие дивайские землевладельцы начнут каждую неделю покупать по полголовы сахара, как Бривини, то на будущее лето ему придется выстроить для товаров такой же склад, как у Зиверса.

Портной только сверкнул злыми глазами, — болтать без всякого смысла легче, чем придумать что-нибудь дельное и умное.

Пиджак и жилет Андра были уже готовы и висели на крючке, целый день мальчик не мог оторвать от них глаз. Портной шил так торопливо, точно близился день Страшного суда. Брюки скроены, с самого утра он их стачивал и снова порол, все время сердито бормоча что-то себе под нос.

У маленького Янки Осиене разболелся животик, и он кричал так сильно, что даже у хозяев было слышно. Щетинистое лицо портного расцвело от улыбки: наконец-то нашел желанную шутку! Воткнул иглу в материал и покрутил ус.

— Молодой Осис, молодой Осис кричит! — проговорил он скороговоркой, чтобы не потерять удачную мысль. — Сердится, что его племянника из Силагайлей не везут сюда. Привезли бы и положили рядом. Дядя и племянник в одной люльке, — такое даже в Риге не увидишь! — И думал: эту шутку следует разнести по всей волости. Братья Ансоны могут тогда гордиться: «Портной сказал!» Сам он от восхищения вскочил на ноги. «Еще что-нибудь, еще что-нибудь завернуть покрепче!» — Дядя и племянник! И папашу к ним, пусть покачает! Что это он понапрасну с ружьем по пастбищу шляется, гоняя зайцев!

Три прялки разом остановились, в комнате совсем стихло. Лизбете опустила руку с челноком и в отчаянии оглянулась на двери.

Но Ванаг все слышал. Вышел такой страшный, каким дворня Бривиней его никогда не видала, — борода вздернулась метлой, руки сжались в кулаки, глаза метали молнии. Портной мигом съежился, у Лиены замерло сердце. Но даже в страшном гневе хозяин Бривиней не забыл своего достоинства. Он не ударил мерзавца, чего тот заслуживал, а большими, гулкими шагами прошел к дверям и распахнул так резко, что в кухне опрокинулась миска Лача. Вытянув руку, остановился на пороге.

— Вон! — крикнул он.

Крик был не особенно громким, но в нем прозвучал приказ хозяина Бривиней, которого ослушаться невозможно. Совсем смущенный, портной пытался улыбаться и бормотал что-то, должно быть пробуя все это обратить в шутку, хотя босые ноги уже искали опорки под кроватью, а рука невольно потянулась за шапкой. За первым криком последовало дополнение:

— Немедленно вон из дома, чтобы и духу твоего не было!

Это было сказано так гневно и так ясно, что исключало возможность объясняться и медлить. Видно было, — Ванаг едва сдерживал свои большие кулаки, когда портной, сгорбившись и натянув на уши шапку, прошмыгнул к двери. Ванаг резко повернулся, сгреб машину в охапку, вынес и швырнул в сугроб, — только вихрь снега взвился. В сугробе машина и осталась, накренившись набок, высунув кверху две ножки. Бривинь схватил накаленный утюг и бросил в кучу камня, — чугун прозвенел, потом, шипя и испуская пар, погрузился в снег.

Бривинь так сердито захлопнул кухонные двери и затем двери комнаты, что смеяться над портным никто не осмелился. В людской все разом облегченно вздохнули, будто освободились от тяжелой ноши. Анна схватила и вынесла в кухню охапку дров, припасенную портным, несмотря на то, что в печи и так тлело много углей. Либа передвинула свою кровать на старое место и поспешила выбить старенькое хозяйское одеяло. Только теперь Лиена заметила, что Маленький Андр с грустью рассматривает свои скроенные, но недошитые брюки.

— Ты не горюй! — хлопнула она его по плечу. — В воскресенье возьму иголку и сошью еще лучше, чем этот шут. Если скроено, то дело нехитрое. Были бы только у хозяйки черные нитки.

У хозяйки черных ниток не оказалось. Но Андр сам нашел выход. Подождал, пока голова портного скроется в Дивайской долине, потом подошел к злосчастной машине. Да, одна катушка еще торчала на железной шпульке, другая соскочила и закатилась в снег, но по нитке нашел и эту. Все уладилось: если Лиена обещала — все равно что сделано. Андр помог Либе вынести на двор сенник с кровати, она хотела его вытряхнуть и хорошенько проветрить.

Лошадь в Межавилках портной не получил, батраки на всех четырех в лес уехали. В Викули заходить ему очень не хотелось, трех сыновей Викуля он уже годами высмеивал. Отсюда недалеко до Лапсенов, но и там своя заковыка. У лесника Элкниса, сына старого Лапсена, жена из семейства медлительных Мурдоней, — недавно портной так разнес ее, что лесник поклялся в первой же корчме, где его встретит, выдубить, как овчину. Все же пришлось завернуть в Викули. И правильно сделал: оказалось, что Викуль либо не слыхал, как портной Ансон поносит его сыновей, либо пренебрег этим. Лошадь дал, но запрягать пришлось самому, никто помогать не захотел. Спина портного вспотела, пока запряг маленького вороного в дровни, это не его ремесло; кроме того, лошаденка больно злая, все норовила укусить.

Взвалив на сани машину, портной долго искал утюг, — оказалось, далеко отлетел, и от удара о камень откололся большой кусок. «Только в суд, больше ничего!..» Примостившись в дровнях на коленях, мастер злобно покосился назад, в глазах ясно можно было прочесть: «Ну, погодите. Разнесу на всю волость!»

6

В день помочи у господина Бривиня и Лизбете появилась некоторая надежда, что из Екаба все же выйдет человек. Клидзиню, училище, книги — все теперь следовало выкинуть из головы, пора привыкать к настоящему делу, к обязанностям будущего хозяина. Взрослый человек, сам должен понять, что иного выхода нет. Пораскинув умом, мог бы сообразить, что у наследника Бривиней виды на будущее такие, каких нигде не найти.

Но ум у Ешки, очевидно, был направлен совсем не в ту сторону, в какую хотелось родителям. Один день ворочать камни Ешка еще мог — и ворочал, как зверь. Иногда он брался и за что-нибудь другое — то мешки с ячменем на телегу взвалит, то стог сена с луга привезет. Если ему говорили «сделай», не противоречил. Но не было ни малейшего признака, что он думает о хозяйстве, старается навести лучший порядок. Что ему дом и земля Бривиней? Разве он летом пас коров, как Маленький Андр, или шаг за шагом исходил все поля, как Мартынь Упит?

Но разве могли они погнать сына на работу, как Калвициене гнала своего? И разве Екабу надо было батрачить, как Андру Осису, чтобы заработать деньги на сапоги? Что бы тогда сказали люди? Ведь это же ясно, — и Ванаг и Лизбете сами того хотели, чтобы в Бривинях был хозяин, который умеет говорить по-немецки и по-русски и который не должен сворачивать с большака перед каждым нищим помещичьим сынком. Как же так случилось, что Екаб не пошел по проторенной дороге, а свернул куда-то в сторону?.. Совсем в сторону, на бездорожье!

Наморщив лоб, прислушивался Бривинь, как Екаб копошится в своей каморке, насвистывая или мурлыча какой-то глупый мотив. Торопясь наткать приданое Лауре, удрученная Лизбете хмурилась, — много она с Ванагом не разговаривала, хорошо знала: у обоих одни и те же мысли, одна забота.

Ванаг всячески старался пробудить в сыне сознание, что он будущий наследник и теперешний совладелец усадьбы. Послал его в волостное правление уплатить за себя и за батраков подушную подать. Никто не видел, когда Ешка вернулся домой, а на другой день совсем не вышел из своего чулана. Отец отправил его на мельницу, и оттуда он возвратился поздно ночью, а наутро Мартынь постарался высыпать содержимое воза в клеть, пока хозяин не увидел, что мешок с крупой прохудился: вероятно, прорвала какая-то чужая лошадь у коновязи Рауды и, должно быть, на дорогу просыпалось довольно много крупы. Однажды Екаб на целых два дня пропал из дома. Отец с матерью только предполагали, но дворня знала во всех подробностях, что он опять кутил со своими старыми друзьями в Клидзине. Даже мужу не сказала Лизбете, что у нее незадолго перед этим пропали со столика Лауры деньги — три рубля, может быть немного больше или меньше, кто их там считал. Тридцать лет с лишним жила она в Бривинях, и никогда ничего не пропадало из комнаты и из клети. А теперь в доме впервые завелся вор, теперь все запирать придется. О таком сраме никому, никому нельзя рассказывать! Хозяйка Бривиней терпела это, как зубную боль.

Раньше думали, что портной Ансон сошьет и для Екаба костюм, — может быть, домотканая одежда скорей наведет его на мысли о хозяйстве. Но портного выгнали, из затеи ничего не вышло. Когда начали подвозить бревна, Ванаг резко приказал, чтобы Екаб ехал вместе с другими, — особенного уменья в лесу не нужно, Мартынь Упит в один день всему научит. Казалось, что и сам Ешка едет с охотой, должно быть надоело одному валяться в каморке. Даже будить по утрам не приходилось, сам вставал вовремя. Взваливать бревна на дровни приноровился скоро, большак хорошо укатан, только на повороте к усадьбе следовало остерегаться, чтобы сани не раскатились в ров. Но лошади Бривиня хорошо вышколены, скорее они учили возницу, чем возница их. Задевали только насмешливые окрики и подтрунивания, которые приходилось выслушивать от чужих лесорубов, проезжавших мимо, — дивайцы издавна известны как большие пересмешники, а такого барчука, такого штудента, не поддев, пропустить нельзя.

Но бривиньский Екаб в этом отношении был либо туповатым, либо таким притворялся, — не обращал на этих пустозвонов никакого внимания. Мартынь Упит совсем успокоился, — он знал этих людей: день, другой будут шпынять, а на третий полезут дружиться. Ведь сын господина Бривиня не какой-нибудь нищий — курит папиросы «Пальма», пачка всегда в кармане, с удовольствием угощает каждого, кто останавливается поговорить.

Еду Екабу уже не носили в каморку, он ел за общим столом. Домашние понемногу привыкли к его угловатой, неуклюжей фигуре, к отекшему лицу, всегда обросшему черной щетиной, к его городской манере — есть суп из тарелки, а кусок мяса брать вилкой. Только Лиена не могла забыть чего-то и боялась поднять глаза от миски, — ей казалось, что тогда все увидят, какая ненависть в них скрыта. Но Екаб словно не замечал этого: сам чувствовал, что он здесь чужой, случайно забредший путник, — так скоро не мог отказаться от мира, в котором до сих пор вращался.

Лизбете, плохо скрывая горечь, мрачно смотрела вслед Ешке, когда он тяжело плелся в свою каморку. Как только уходил, вся дворня сразу оживала, начинались веселые разговоры, сыпались шутки, смех. Мартынь начинал длинный рассказ о занимательных приключениях лесорубов в Вериенских лесах или на озере Лобе, Лиена слушала, красивые глаза ее снова начинали ярко гореть. Лизбете знала так же хорошо, как и ее муж, что батраки запомнили выходки Ешки, и этого нельзя забыть. Не могла и она ничего забыть. Невыносимую тяжесть, которую не сбросить, взвалил на них этот негодяй.

Осиене все еще ни слова не говорила с хозяевами и старалась по возможности не встречаться; детей била нещадно, если кто-нибудь из них осмеливался хотя бы голову просунуть на хозяйскую половину. И сам Осис заходил только в случае крайней необходимости. Целую неделю Ванаг и Лизбете о чем-то шептались по вечерам в своей комнате, а в воскресенье после обеда велели Большому Андру позвать отца.

Три или четыре часа они там просидели за плотно закрытыми дверями. Осиене не могла успокоиться. Что это за тайны?

Неужели эти богачи, эти собственники, попирающие малых людей ногами, надеются на чью-то забывчивость? Что этот дурак слушает их проповеди и дает заговаривать себе зубы? Два раза подходила она к дверям. Вбежать бы на хозяйскую половину, крикнуть прямо в глаза о том, что у нее все время горит в груди, как на Спилве под землей, когда там горел торф. Но все-таки в последнюю минуту сдержалась.

Когда Осис наконец вернулся, она отошла на середину комнаты и обомлела. Он улыбался — нет, он весь так и сиял; кажется, вот-вот расплывется, и вид у него был страшно таинственный, словно получил ценный подарок и ждет, чтобы угадали, какой именно.

Осиене и без гадания знала, что это за подарок; совсем позеленела, злоба волной подкатилась к сердцу.

«Скотина! Ты ведь пил там!» — хотела она крикнуть на весь дом, но из сдавленного горла вырвалось только немощное шипение.

— Да, мы выпили магарыч! — отозвался он весело и сел за стол, готовясь пуститься в длинные объяснения.

— Магарыч! Какой? — спросила Осиене, теперь уже громче, чем хотела. — Другой взрослой дочери у тебя нет, чтобы продать.

И внезапно осеклась. Может быть, у хозяев действительно проснулась совесть и они решили сделать то, что на их месте являлось долгом для каждого порядочного человека. Но эта догадка не вызвала никакой радости, скорее усилила тяжесть.

Какого счастья могла ожидать Анна от этого развратника, от этого обросшего щетиной животного, — ведь этот боров только и знает, что хрюкает в своем чулане. Нет! Уже сколько раз ей приходила в голову эта мысль, и всегда Осиене так же говорила: «Нет!» Уж лучше — только одно это несчастье…

Но Осис сидел, важно выпрямившись, поманил рукой.

— Садись и слушай. Теперь начнется новая жизнь.

Она подошла поближе, но не села.

— Ну, говори, не дурачься! Какой рай тебе насулили?

Осис начал издалека, подходил окольными путями, придержал главное под конец, чтобы возбудить нетерпение слушателя, — ни дать ни взять этот долговязый болтун Мартынь Упит. Нет, так начал сам хозяин, а Осис только старался передать все в точности, чтобы не оставалось никаких сомнений и не было понято превратно.

Господин Бривинь подробно и деловито разобрал жизнь Осиса со всеми ее трудностями и благами. Особенно подчеркнул, насколько испольщик был ему полезен знанием хозяйства и старанием; дал понять, что давно собирался как-нибудь отблагодарить его. Но не хотел, чтобы это походило на милостыню или подачку. Ему самому так удобнее, выгоднее и доходнее… Как они все тут уживутся, когда начнут строить новый жилой дом, а старый придется разобрать? В новом доме батракам и батрачкам понадобится по комнате, — теперь уже не те времена, когда всех без разбора можно держать, как скот, в хлеву, а пастух должен спать на сеннике: мальчик ведь тоже работает — имеет право на свою кровать. И на что это похоже, если сами владельцы жмутся в одной комнатушке, даже гостя негде посадить за стол? Новый дом, конечно, будут строить более просторным, но ведь казарму не поставишь, испольщику места все равно не хватит. И какая радость, если маленькие дети болтаются под ногами дворни?

Ясная голова у господина Бривиня, понимает нужды и бедного люда. Но это он обмолвился только так, мимоходом, больше говорил о своих выгодах и интересах.

Маленький хлев на дворе уже не стоило ни подпирать, ни чинить — старая рухлядь, найти бы только кого-нибудь, кто подпустит огонь. (Тут Ванаг сам посмеялся своей шутке.) В новом хлеву вперемежку с хозяйским скотом ни одна испольщица не пожелает держать свою скотину, да и при вывозке навоза как определишь часть испольщика? Теперь вообще нельзя предвидеть, какой величины хлев понадобится для хозяйства Бривиней. Когда пророют канавы, на Спилве будет сена вдвое, даже втрое больше. Клевером на будущий год засеют по крайней мере десять пурвиет. Конский выгон за молодняком надо очистить от кустарника и перепахать, двадцать пурвиет первоклассной земли там прибавится, — возможно, еще одну лошадь купить придется.

Потом он перевел разговор на клин за Спилвой.

— Это совсем отрезанный кусок земли, нет никакого смысла таскаться туда с возами через трясину, ломать телеги и калечить лошадь. Если зимой свезти на этот остров бревна, разве до середины лета нельзя выстроить домишко: комната, клеть и хлев — все под одной крышей? Когда главная постройка будет готова, можно подумать и о маленькой риге. Перевезти строительный материал должен тот, кто будет жить там. Лес на постройку? Ну, это даст хозяин, и работу плотников он оплатит. Расчет во всем этом простой. Сдавать землю в исполье стало невыгодно, в аренду лучше — и для хозяина, и для самого арендатора, теперь всем наличные деньги нужны, потому что немчуги и другие машины стоят дорого. Конечно, нельзя рассчитывать, что арендатор осилит всю эту уйму работы, если договор будет подписан только на один год. Силагайл сдал домишко Калвицу на пять пли даже на восемь лет. На такой срок следует сдать в аренду и бривиньский остров. Потом можно продлить — ведь не думают же они прожить всего только пять лет.

Когда самое главное было сказано, Бривинь мимоходом упомянул о том, что надо будет очистить от леса верхний конец острова, чтобы завести еще одного коня и шесть коров. А когда арендатор окончательно поднимется на ноги, разве не может всплыть вопрос о выкупе острова в собственность? — ведь для Бривиней земли достаточно и по эту сторону Спилвы.

Так далеко Осис не заносился, ему было достаточно аренды на острове и собственного домика. Пять лет!.. Ведь это целая вечность на арендованном месте, на своей земле, — разве после этого можно чего-нибудь бояться? Вот за это арендное место, за новый дом они и выпили по стакану грога.

Осис выпрямился еще больше и кинул на Мару взгляд победителя.

— Ну, разве теперь не начнется новая жизнь?

Вначале Мара слушала с настороженным вниманием и мрачным недоверием, потом села напротив мужа и, как бы задохнувшись, попросила прерывающимся голосом:

— Обожди! Сыплешь так, что понять нельзя! — Осис улыбнулся: он говорил медленно, степенно, отделяя каждое слово, Осиене продолжала: — Аренда… на пять лет… свой собственный домик… Он так сказал? Хорошо ли ты расслышал?

Все еще сомневаясь, она уже плыла в мечтах вслед за мужем. Нет, она не плыла, течение подхватило ее, даже осмотреться не успела, голова кружилась. Ее словно ослепил внезапный солнечный свет, сквозь сверкающие блики она видела чудеса, верить которым еще не позволял рассудок. Она видела огромную светлую комнату с тремя большими окнами, которые летом даже настежь открываются. В комнате не было дыма, в передней — маленькая кухня с плитой, а у стены лампа с диском, как у хозяина… Все это теперь рисовалось ей — все, о чем столько раз мечтала, одергивая и браня себя. В загоне за изгородью разгуливали шесть коров. Она сама на острове косила ячмень, золотистый ячмень, — стебли подломились от тяжести бородатых колосьев. Спина у нее уже не сгорблена; нагибаясь, но чувствовала боли, работалось легко, петь могла, как в молодые дни… Ах, ведь это не жизнь, а сказка!

Яркие картины, проносившиеся в воображении, не лишены были и теней. Почему Бривинь не предложил аренды прошлой зимой, когда уговаривались об исполье этого года? Потому что тогда Анна еще не была в Силагайлях, Ешка не валялся в чулане, хозяев не мучила совесть. Вот где причина этой внезапной милости и доброжелательства… Но к чему искать причины и поводы, если все так обернулось, когда нежданно пришло счастье, которое можно руками ощупать! Ванаг не такой человек, чтобы взять слово обратно или изменить ему. Как хорошо, что эту распутницу вместе с ее позором и грехом она своевременно отослала из дома, подальше от глаз; иначе неизвестно, напало бы на хозяина такое настроение, как сегодня. В лесном углу — лучше всего. Если бы она совсем сгинула в глуши, совсем, — теперь, когда у них свой домик и своя земля почти в руках…

Хозяйка Бривиней все время прислушивалась. И вдруг ей показалось — да, действительно… Осиене смеялась! На лице Лизбете распустилась улыбка, когда она взглянула на мужа. Довольный хозяин Бривиней кивнул в ответ…

В понедельник утром хозяйка и испольщица после долгих недель впервые встретились на кухне — надо думать, что это не случайно произошло. Осиене опять обрела язык. Она слышала, будто хозяйка собирается резать поросенка. Чего там понапрасну бегать в Межавилки за Дудинским: кажется, она испольщица, еще не забыла с прошлой осени этого мастерства? Только надо сказать Яну, чтобы наточил нож… После завтрака Ванаг быстренько пробрался вдоль риги, потом через ложбину лесного ручья к молодняку, — он не мог выносить поросячьего визга. Осиене с вдохновением выпорола Тале, — девочка ревела и ни за что не хотела держать миску, в которую должна стекать кровь.

Осис с Галынем подняли поросенка на край загородки, Большой Андр зажал рукой рыло, чтобы не так визжал. Осиене, действительно как настоящий мастер, отыскала нужное место для укола — между шеей и предплечьем. Вытащив нож со стекающими каплями крови, рукояткой ткнула в спину Тале, — эта трусиха зажмурила глаза и отвернулась, а кровь лилась через край миски на землю. Палить свиней мастерски умел Осис. У костра, разведенного на берегу реки, он подожженными пучками длинной соломы спалил щетину, потом накалил старый лемех и прогладил кожу так старательно, что даже ногтем ничего не зацепишь. Пичук с Катыней прыгали вокруг костра, ожидая, когда вырежут пузырь, чтобы через соломинку раздуть его и повесить на перекладине в комнате. Лизбете вышла на берег, сложив руки под передником, и смотрела, ласково улыбаясь. Да, теперь все стало по-прежнему.

Жизнь одним поворотом вошла в старую колею. После обеда Тале снова мотала цевки на хозяйской половине, маленькие с ликованием вбежали к матери — показать кусочки сахара, которые им дала тетя Лаура. А на ужин хозяйка принесла такую миску супа из свиных потрохов, что пришлось даже Андра призвать на помощь, чтобы съесть все. Андр помог выхлебать суп, но читать на хозяйскую половину все же не пошел.

— У них больше на уме Лаурины тряпки, чем моя книга, — сказал он, глубоко оскорбленный.

Маленький Андр уже не жил в Бривинях, и поэтому чтения в людской прекратились. Зато Осису пришлось принести еще полштофа керосина, — лампочка на их половине горела куда дольше, чем прошлой зимой. Как только Андр поднимал голову от книги, сразу начинались длинные разговоры о его будущей жизни в Вайнелях, о свадьбе Мартыня с Лизой Зелтынь, а главным образом — об арендном месте Осиса и новом доме на острове. Каждый день приходило на ум что-нибудь важное, требующее обсуждения. Волость, владельцы, арендаторы с выкупленными и выкупаемыми домами — все это осталось где-то далеко позади, весь остальной мир казался ничтожным в сравнении с мечтами о своей новой жизни и блестящими видами на будущее. С каждым вечером все шире и красочнее становилась картина этого будущего. Комната испольщика Бривиней стала напоминать квашню со свежезамешенным тестом, которое поднималось все выше и выше.

Нет, Ванаг не из таких людей, которые изменяют своему слову. Он вполне согласен с Осисом, что бревна мягких пород из Кундравского леса не годятся для жилого дома на острове. Поехал в имение к самому барону и выпросил у него пятьдесят бревен из Куцсилиньского мохового бора, — стены старых дивайских риг, срубленные из таких бревен сто лет назад, еще сегодня звенели при ударе обухом, как новые. Ванаг на четыре дня отпустил Большого Андра, чтобы помог отцу свалить деревья и вывезти к дороге, потом Осис мог один справиться. Осис сбросил с дровней плетеный кузов, — теперь уже нет времени отвозить бутылки в Поневеж, хотя и потеряешь на этом шесть рублей. Мара согласилась с ним: прежде всего надо думать о том, чтобы скорее доставить бревна на остров, пока из Куцсилиньского леса возят дрова и дорога хорошо наезжена. Осис втащил в комнату санки, — нужно сменить подреза и наложить новые вязки. Дровни послужат и без починки, — наклепки и полозья крепкие. Осис выждал два дня, пока морозы отпустят и дорога станет легче; он все же побаивался, что Леший не пойдет в дровнях — за осень присмотрелся к нему, и появилось подозрение, что по зимней санной дороге тянуть не станет.

В Куцсилиньский лес надо ехать мимо Рандан и Межамиетанов. В Межамиетанах батраки Зиверса возили камни и бревна на постройку помещичьего хлева, — лесная дорога до самой палейской границы накатанная и гладкая, как стол. Чтобы проверить гнедого, Осис навалил для первого случая бревно полегче. По хорошей дороге поехали без задержки, никакой беды не приключилось. Но близ Рандан салазки, прицепленные сзади, раскатились и завязли одним полозом в небольшой канаве. Гнедой сразу же остановился, словно этого только и ждал. Сердце Осиса замерло от дурного предчувствия. Он не стал погонять коня, а прошел и очистил от снега канавку, поправил тонкий конец бревна на салазках. Беда невелика, даже старый чалый выдернул бы воз из этой пустяковой канавы на дорогу, если бы возница помог. Но гнедой стоял, понурив голову, и не думал двигаться, несмотря на гневные окрики. У Осиса опустились руки. Он оставил салазки и пошел к дровням. Конь смотрел на него сердито, прижатые уши ясно показывали: «Прыгай вокруг меня, все равно тащить не стану».

Немало видел Осис норовистых лошадей. Попробовал добром — высвободил гриву из-под хомута, отпустил чересседельник, поправил шлею. Но Леший, наверное, только ухмыльнулся: «Ухаживай сколько тебе угодно, ведь ты у меня не первый».

Не помогали вожжи, не помог кнут, и даже кнутовище не помогло. Норовистый конь подвинулся, но не вперед, а назад, отступил так, что хомут полез через голову на самые уши. Устав, вспотев, отчаявшись, возница присел на бревно: только два слова, тяжелые, как обломки камней, вырвались из глубины души:

— Проклятый Рутка!

Плакать впору. Норовистая лошадь — для крестьянина самое большое несчастье. Что теперь делать? Бросить бревно и ехать домой порожняком? Но здесь оставить его нельзя, как и те сорок девять в лесу. Беспомощно смотрел Осис через занесенные снегом поля на черную полосу Лемешгале.

Кто-то подъехал, сидя на возу с дровами. Это был Иоргис Вевер. Конечно, он еще издали понял беду Осиса. Остановился и покачал головой.

— Ну и купил же ты несчастье на свою голову! — сказал он сочувственно.

Начали стараться оба, — один подталкивал рычагом салазки, другой погонял лошадь. Напрасно, — Леший брыкался и ржал, когда побои чересчур пробирали кожу, наконец бросился в сторону, решив сломать оглобли. Иоргис Вевер махнул рукой:

— Зря с ним мучаемся, слишком норовистый, от этого ни одну лошадь не отучить.

Все же он знал один проверенный способ. Подвел своего вороного и поставил рядом с гнедым. Сначала Леший делал вид, что не замечает соседа, который, здороваясь, обнюхивал его морду и пытался зубами схватить за губу. Но вскоре в ответ начал приветственно махать головой. Через некоторое время они уже терлись мордами друг о друга. Это, должно быть, означало, что знакомство состоялось и дружба заключена. Тогда Иоргис Вевер влез на свой воз.

— Скорее бери вожжи! — крикнул он. — Теперь твой негодяй пойдет.

И впрямь, за товарищем потянулся и Леший. Затрещал хомут, и салазки с бревном одним махом вылетели на дорогу, гнедой лег всей широкой грудью в хомут, волоча за собой возницу, натянувшего вожжи. При повороте на большак задний конец бревна снова сполз по наклону, но вороной Иоргиса Вевера широко шагал впереди, и Леший не хотел отставать, без понуканий мигом выволок воз. Силы у него, как у черта, гораздо больше, чем желания, — это обижало и злило возницу.

Для тучного вороного Иоргиса Вевера полсажени сухих еловых дров сущая безделица, по ровному большаку он пошел неторопливой, но ходкой рысью. Осис со своим норовистым гнедым опять остался один. Мимо Межсаргов и корчмы Виксны проехали благополучно, но на холмике, против парка Стекольного завода, намело небольшие сугробы, здесь негодяй снова остановился. Начались те же муки. Осис сбросил полушубок и рукавицы, все же капли пота катились по шее, как в сенокос. Кнутовище сломалось, он отыскал палку потолще, — самому противно было, как колотил гнедого по бокам, по спине и по шее, но Лешего не проймешь. Подводчики, возившие бревна из Кундравского леса, уже проехали порожняком, отправляясь во второй заезд, — догонят приблизительно через час, когда найдутся помощники хотя бы среди своих же батраков. Порожние Букис с Тетером из Рийниеков промчались мимо, отвернувшись, как будто испольщика Бривиней в жизни своей не видели. Бриедис из Тупеней, с толстым коротким бревном на дровнях, даже не подумал остановиться, только расхохотался во все горло:

— Значит, ты нарвался, этакий дурак! Мне ведь тоже Рутка хотел его подсунуть, но не стану же я за собственные деньги беду покупать.

На самом же деле не купил только потому, что не смог собрать десяти рублей, которые потребовал Рутка в задаток. Не такой уж Бриедис злой и Осису не враг, но как не посмеяться над несчастьем другого! Полный гнева и стыда за собственную слепоту, Осис только погрозил палкой вслед Бриедису и бессильно опустился на бревно, поджидая, пока кто-нибудь поможет.

Мара весь день провела в тяжелом предчувствии. Когда вечером муж втащился в комнату и тяжело сел на скамью у стола, у Осиене отнялись ноги. Значит, правда! Сердце ей уже сказало, ее сердце — вещун, всегда предчувствовало несчастье.

В этот вечер они долго просидели, придавленные бедой, не видя никакого выхода. Как доставить бревна на остров, если только раз в день можно обернуться, да и то после поездки нет сил, чтобы нагнуться и ноги разуть или ложку похлебки ко рту поднести! Осис окончательно упал духом. Но Мара не могла так легко примириться. Допустимо ли из-за проклятой скотины расставаться со всем, что казалось таким прекрасным и легко достижимым? Четверо хозяйских батраков работали на пяти лошадях, — может быть, Ванаг на несколько дней даст испольщику шестую? Искупая зло, причиненное штудентом, Бривинь и в этом случае мог бы помочь немного. Арендное место и собственный домик — основа будущей жизни, ради них Осиене готова десять раз забыть все пережитое. Несчастье Анны казалось теперь таким пустячным, если за него можно получить еще кое-какую помощь, хотя бы доставить бревна на остров… Нехорошо было так думать, всплыло смутное сознание греха, божьего суда, — но что значит грех и все кары в сравнении с тем куском земли, который мелькнул, как в волшебном сне, и готовился опять исчезнуть навеки…

Нет, нет, только не это! Даже в мыслях не могла она допустить такого крушения всех надежд. Уж лучше самим вместе с ребятами запрячься в дровни и приволочь бревна на остров! Всякие глупости наболтала, в отчаянии хватаясь за все в поисках спасения. Может быть, Калвиц поможет? Ему самому возить надо, по лошадь у него как медведь, лесная делянка — рядом с делянкой Осиса. Может быть, к весне, когда эти сугробы сойдут, по дороге, схваченной утренником, Леший потянет, если его подковать на острые шипы, чтобы не скользил…

Несколько раз они поругались. Осиене не могла примириться с тем, что у мужа опустились руки, — он даже и не пытался подумать и поискать какого-нибудь выхода. Ночью они почти не спали. Утром Осис выехал до рассвета. После завтрака, как подосланный самим нечистым, примчался Рутка: нет ли у них в уплату долга сена и хотя бы мешочка ржаной муки, многого он не просит, учитывая, что Осису нелегко живется. Мара стояла у плиты и едва удержалась, чтобы не плеснуть ему кипятком в глаза.

— Негодяй, вор, убийца! — Неиссякаемым становился в таких случаях запас ее ругательств. — Разве ты конями торгуешь, мошенник этакий? Разве можно назвать это лошадью, только слава, что конь. Чума, кошмар, петля на шее! Только на живодерню такого, убить и закопать вместе со всей шкурой!..

Рутка не оскорбился, приняв слегка удивленный вид. Разве это его вина? Он сам лошадей не растит, это не его ремесло, он только покупает и продает, в душу каждой не влезешь. Осис сам испытывал, где же у него глаза тогда были? Чего же теперь шум подняли? С горы Осиене все еще кричала ему вслед:

— Пусть больше здесь не показывается, жулик и мошенник! Доброму человеку не жаль было бы насыпать пуру муки, но такому мировому грабителю!.. Если цель у него — обманывать крестьян, то в законах русского царя другое написано. Осис этого так не оставит, в суд подаст, до самого Петербурга дойдет, в Сибирь его закатают!

Возок Рутки уже скрылся за Межавилками, а она все еще не могла успокоиться, пока Лиена почти силой не втащила ее обратно в дом. Как бы то ни было, но после такого крика на сердце будто полегчало.

В этот день и в следующий Осис съездил удачно, но за пятницу и субботу так измучился, что по вечерам за ужином едва прикасался ложкой к миске со щами. В воскресенье утром он повел Лешего к господину Паулю.

Господин Пауль был братом Шарлова, владельца корчмы Виксны, и дальним родственником Грейнера со Стекольного завода. В немецкой колонии Ирши работал шорником, потом держал лавку где-то в Латгалии и нажил много денег. Напротив Стекольного завода купил сто пурвиет земли и в позапрошлом году выстроил новый дом. Усадьбу прозвали «Шарловы». Богатый, но не гордый, господин Пауль хорошо знал лошадей и умел лечить, сам держал четырех коней, тучных, как откормленные свиньи, охотно помогал крестьянам советом.

Шарловы огорожены высоким дощатым забором. Пока Осис привязывал гнедого по другую сторону калитки, слышно было, как два пса, злобно рыча, скреблись когтями по забору. Сам господин Пауль вышел навстречу, на коня только взглянул и кивнул головой, а Осиса повел в дом. У него был красивый кирпичный дом с выступами на крыше. Комната оклеена обоями темно-красного цвета с золотыми тюльпанами. Белая кафельная печь хорошо вытоплена; на вырезной полке расставлены большие и маленькие фотографии лошадей, лежал там еще настольный латышский календарь и две книжечки потоньше, должно быть на немецком языке. Венские стулья, казалось, могли скользить по этому гладкому желтому полу. Осис, насколько мог, поджал под себя ноги, — от лаптей обязательно останутся лужи, это все время не давало ему покоя.

Но господин Пауль не обращал на такие мелочи внимания, был приветлив и разговорчив. Говорил почти на чистом латышском языке, даже «уо» и «не» произносил безукоризненно. Он был страшно толст, в ширину почти такой же, как и в высоту, повернуться на стуле не мог, зато маленькая головка с белой подстриженной бородкой вертелась во все стороны. Вынул из ящика черную сигару, срезал кончик ножичком с костяной ручкой, подал гостю и собственноручно чиркнул спичку о серебряную спичечницу. Сигара была очень крепкая, от первой затяжки глаза Осиса невольно зажмурились, захотелось кашлять, но из приличия он удержался.

— Ты — бывалый возница, — сказал господин Пауль с упреком, — и не видел, какое кривое полено подсунул тебе Рутка. Позвал бы жену, она была бы умнее.

Осису эти слова — как удар палкой, но заслужил, спорить не приходится. Господин Пауль знал всех дивайских лошадей и возниц, больше ничего в жизни волости его не интересовало. «Калвиц в Силагайлях — вот это мужчина, умеет порядочный воз наложить, но умеет с умом и лошадь накормить. Глупец тот, кто хвастает силой коня, а не своим уменьем обращаться с животными. Вот как тот же Ванаг из Леяссмелтенов, — жеребцу только четвертый год пошел, но уже кляча клячей, жилы у передних ног растянуты, длинная шея скоро будет походить на журавлиную». О почтмейстере Бренфельде господин Пауль отозвался с большой неприязнью: тот каждый год по крайней мере пять лошадей калечит по осенним дорогам, а он, как член общества защиты животных, такого скверного обхождения допустить не может. В немецкой газете «Дюна цейтунг» даже печаталась статья об истязании лошадей на какой-то большой почтовой станции между Огре и Плявиняс.[58] К сожалению, слишком поздно узнал господин Пауль, что Ванаг из Бривиней со своим старшим батраком летом запрягли кобылу в дровни, иначе эта шутка имела бы другие последствия, тут пахнет не только статейкой в немецкой газете.

Осис пришел сюда не для того, чтобы слушать рассказы о лошадях других дивайцев, ему нужно исправить характер проклятого Лешего. Но об этом господин Пауль, по-видимому, меньше всего хотел говорить. Только после того, как угостил Осиса маленьким, величиной с наперсток, стаканчиком, наполненным желтым, сладким, но очень крепким напитком, поднялся и, покачав головой, сказал:

— Виновата не лошадь, а тот скот, который, выезживая ее, не сумел отучить от норова. Приведи его ко мне, и я ему этой же палкой отсчитаю пятнадцать ударов.

Он почесал свой второй подбородок, повел плечами и показал в окно.

— Видишь березу? Какова она? Кривая? Да, лопатку для плуга ты из нее еще смастеришь, но выпрямить — никогда! Так же и с твоей лошадью. В округах Эргли и Вестиене, где большие горы, каждая десятая лошадь с норовом. В таких случаях там поступают так: сделают из веревки петлю, накинут на шею норовистому коню, а другой конец подвяжут к передней подводе, и упрямец тащит свой воз, если не хочет задохнуться. Но чтобы хоть одну норовистую лошадь вылечили даже таким способом — этого я не слыхал. — Он минуту подумал и опять почесал подбородок. — Про цыган ты сам знаешь. Они разводят костер, нагревают сырой березовый прут и суют упрямцу под хвост, — такую пытку даже околевшая скотина не выдержит, куда уже норовистой. Но ведь и это средство не исправляет. — И, стараясь как-нибудь утешить совсем пригорюнившегося Осиса, спросил: — Не хочешь ли еще стаканчик?

Чем мог помочь такой стаканчик? Осис увидел две больших лужи от своих лаптей.

— Наследил я в вашей комнате, — сказал он огорченно.

— Ничего, — махнул рукой господин Пауль. — У тебя обувь такая, к которой все пристает. Мале придет с тряпкой и подотрет.

Он приказал той же Мале проводить гостя до ворот. Мале была из старинного рода стекольщиков, работавших на Стекольном заводе, но почему-то пожелала служить у господ. Она вышла с засученными рукавами, — голые руки до локтей перепачканы мукой, — сердитая, что из-за такого медведя должна прервать важную работу на кухне. Собак отогнала, по притворилась, что не замечает, когда этот латышский мужик, прощаясь, потянул вниз свою зимнюю заячью шапку, не ответила на приветствие. Стуча деревянными башмаками и подметая подолом ситцевой юбки снег, поспешила обратно в кухню, где на плите или в духовке что-то могло пригореть.

Осис волок в поводу свое несчастье, время от времени сердито дергая за спиной узду. Но негодяю Лешему по дороге домой как будто подменили ноги. Если хозяин шел по середине дороги, по вытоптанной лошадьми канавке, то конь быстро шагал за ним, наступая на пятки. Если Осис переходил на тропинку, вытоптанную возницами с краю дороги, то и Леший без понуканий перебирался туда же. Закоренелый негодяй, больше ничего!

Сигара Осиса давно потухла, но он вынул ее изо рта, только миновав Стекольный завод, когда из окон усадьбы Шарловы уже не могли увидеть. Во рту жгло, словно опалили, — хотел бросить эту чертову штуку в снег, но, подумав, оставил: пожалуй, перетерев, можно выкурить в трубке. Какую-нибудь нестоящую господин Пауль не дал бы. Осис слыхал, что такая сигара стоит чуть ли не десять копеек.

Со страшной ненавистью посмотрел на коня и процедил сквозь зубы:

— Этакая сволочь! Накалить бы тебе прут.

Злыми глазами покосился на него гнедой из-под гривы.

7

В лесном углу Силагайлей Анна обрела временный покой. Старый хозяин и хозяйка не интересовались тем, что происходит на половине испольщика. Усатый Иоргис пустомеля, но в общем добродушный, зла никому не желал. Батрак и батрачка, из юнкурцев, к судьбе крестницы Калвициене были равнодушны, а пожилые постояльцы зимой на двор и носа не высовывали.

Маленький Андр посещал училище, девятилетняя Марта работала у хозяев и домой являлась только ночевать. Сам Калвиц возил бревна из леса к домику Швейххеймера, где с Юрьева дня должен стать арендатором. Это был уживчивый человек, только над своей Дартой всегда подтрунивал. Да она и заслуживала этого: слишком уж спокойная, медлительная, неповоротливая, не очень чистоплотная, хотя и не такая дура, как в шутку отзывался о ней Калвиц. Вечно с нею случались всякие несчастья: каша пригорала, поленья из плиты вываливались на пол, ведро воды оставалось забытым у колодца. Почти каждое утро ходила с болтающимися оборками лаптей, завязывать догадывалась только тогда, когда сама или кто-нибудь другой наступал на концы и она чуть не падала.

Рассеянность и неряшливость Дарты были даже на руку Анне — часто возникала надобность помочь по хозяйству в доме, что-нибудь прибрать или закончить начатую работу. Крестная никогда ничего не приказывала и не запрещала, на крестницу не косилась, была равнодушной, но от этого равнодушия Анне иногда было больнее, чем от сердитых глаз и брани матери.

Вернувшийся из леса Калвиц, пока разувался, щепал лучину для очага, свивал веревки и ужинал, много говорил, рассказывая о разных случаях на работе, о последних новостях в волости. Но Анна стала чрезмерно подозрительной и пугливой, и в его торопливых рассказах порой ей слышались намеки, относящиеся к ней самой — она ни на минуту не могла забыть, где находится и что ее ждет. Калвиц болтал, развлекая ее, чтобы не чувствовала себя здесь обузой и не думала о своей предстоящей участи. Но разве она не понимала, что и этому доброму человеку было из-за нее неловко, — по утрам старался уехать в лес как можно раньше. Анна притворялась спящей, будто не слыхала, как он потихоньку обувался, потом осторожно открывал и закрывал двери, чтобы не разбудить ее.

Когда оставалась в доме вдвоем со старой бабушкой, становилось легче. Анна прибирала комнату, а старушка целый день сидела в своей кровати, поджав ноги. Ее язык ни на минуту не оставался в покое, она щебетала, как птичка, не обращая внимания, слушает ее кто-нибудь или нет, — казалось, только для того и говорит, чтобы самой ощущать, что еще жива. Анна не вслушивалась, по это щебетание ее развлекало; казалось, что ни один угол в комнате не остается пустым, все живет, и нет охоты прислушиваться к своим собственным тяжелым мыслям. Целыми днями находились в движении пальцы бабушки. Она вязала, вязала без устали, иногда сопровождая мелькание спиц в петельках серых ниток и цветного гаруса соответствующими рассуждениями и пояснениями. Вот хозяйский Иоргис играет на басовой трубе в оркестре Спруки, значит, варежки Иоргису надо украсить таким узором, который напоминал бы музыканту о его инструменте. Анне все же думалось, что бабушка никогда не видала духовой трубы, — узор, выведенный зеленым и желтым гарусом на варежках, скорее всего напоминал свирель из ольховой коры; на такой свирели Маленький Андр играл весной на пастбище Бривиней. Но разве не все равно? Иногда узор получался у вязальщицы такой замысловатый, что его невозможно было разгадать. Для обоих сыновей Светямура она вязала с неохотой, с воркотней, спускала петли и сердилась. Варежки для них вязались из бурой некрашеной шерсти. По мнению бабушки, Светямуры все равно не понимают красоты латышского узора. Серые крапинки в косых рядах означают, что эти пруссачьи выродки имеют грубую привычку всегда сморкаться в варежки. У бабушки свой собственный взгляд на вещи, даже Калвиц не мог изменить ее мнений и только пожимал плечами и покачивал головой.

Однажды она вытащила из-под кровати большую корзину. На самом дне ее был спрятан клубок белых ниток, тщательно завернутый от сверчков в тряпки; лежал он там с тех пор, как Марта была крошкой. Накинув первые петли, бабушка подозвала Анну.

— Носочки твоему маленькому, — сказала она, подмигнув смеющимися глазами. — Пощупай, какая мягкая шерсть. Когда у меня были свои овцы, сама стригла, сама промывала, сама сучила и пряла. Из клубка две пары выйдут; одна пригодится, когда в люльке качать будешь, другая — как начнет ползать, Но всегда у меня получаются слишком большие, прямо непонятно почему. Должно быть, спицы нужны потоньше.

Но более тонких спиц не нашлось, и она вязала теми же толстыми, теперь уже что-то щебеча о детях, как с ними нянчиться, как их кормить.

Анна выбрала удачный момент, — старая Калвициене куда-то отлучилась, во дворе тоже никого не было, — накинула шубку, большой шерстяной платок на плечи и выскользнула из дома, В лесу у нее своя протоптанная тропинка. Ели стояли молчаливые, задумчивые, ласково простирая над ее головой широкие, отягощенные снегом ветви; редкие пушинки падали ей на голову и на плечи. Зарослей берез, рябин и молодых лип она остерегалась — там слишком глубокие сугробы; деревья и кусты стояли щетинистые и пасмурные, будто кто-то виноват в том, что они должны мерзнуть здесь до самой весны.

Анна шла по следам серн и думала свою тяжелую думу. В Озолинях у нее были свои собственные овцы, — теперь, должно быть, их отвели в Бривини, в хлев матери. Осенью, когда она поняла свое несчастье, поманила к себе меньшую, смирную овцу, с короткими ушами, обхватила руками за шею и со слезами рассказала о своем горе. Подобрав из пастушьей торбы все крошки, короткоухая взглянула на нее большими глупыми глазами, притворяясь, что ничего не слышала. Здесь, в лесу у Силагайлей, Анна шла по следам серпы в ребяческой надежде, что, может быть, удастся увидеть козочку, такую же смирную и послушную, как овечка в Озолинях. Но только раз промелькнуло что-то темно-коричневое и скрылось в еловой чаще, так быстро и легко, что даже ветви не шелохнулись и не осыпался снег. Увидишь, как бы не так: разве мало Иоргис из Силагайлей пугал их, шатаясь по воскресеньям с ружьем по лесу.

Она села на корень поваленной ели, совсем придавленная тяжестью. Глаза сухие, по сердце полно слез. Даже тишина леса казалась давящей, отдыха и покоя, в которых она так нуждалась, не было и здесь. Она думала о людях, которые только и умели что распугивать лесных зверей и сторониться друг друга. С кем поговорить, кому сказать те слова, которые так рвались наружу? Отец и мать в Бривинях теперь готовятся стать арендаторами, у них свои, более важные заботы, тут ничего не изменишь. Могла ли она жаловаться на свою родию в Силагайлях? Золотые люди, — только потому и не охватывало ее снова то дикое безумие, которое овладело ею у плотины Межавилков, в бривиньском загоне. Но о чем они все думают, о чем говорят, — даже славная, милая бабушка, запятая вязанием двух пар белых носочков? Только о том крохотном существе, которого еще нет на свете, но кто является причиной ее большого горя. Это правда, его следует любить и жалеть, хотя ему еще ничего не надо и он ничего не требует.

Она сознавала эту страшную несправедливость. Каждым первом чувствовала жестокую обиду, которая становилась острее с каждым днем. Сама она изгнана, покинута, всеми забыта. Калвиц болтает только для того, чтобы помочь ей рассеяться. Старая бабушка лепечет с нею, как с глухой ровесницей, которая сидит рядом на кровати, согревая под шубой ноги. Но ведь ей пошел только двадцать первый год. Она часто вспоминала то недавнее прошлое, когда легко и бодро входила в церковь и многие на мужской половине, забыв, где находятся, обращали в ее сторону восхищенные взоры. Молодой, сильной, гордой была она, только начала ощущать себя; жизнь, как зеленый луг, открывалась перед нею. Какие прекрасные сны снились в ту пору, какие дерзкие мысли проносились тогда в ее горячей голове! Все это превратилось в ничто… А все тот… Тот, проклятый, растоптал ее, как расцветший посреди тропинки одуванчик… Ее осудили, выгнали, опозорили. Еще хуже — некоторые даже жалеют ее… А его никто не проклинает!

Анна чувствовала себя до того заброшенной и одинокой, что даже в защищенной от ветра лесной чаще, в теплой шубке и под большим платком было холодно, по телу пробегала дрожь. Как она ненавидела всех этих людей — и осуждающих, и жалеющих — всех!.. От холода даже лязгали зубы. Она встала и тяжело побрела обратно к чужому дому, как затравленная озираясь по сторонам, — нет ли где исхода…

Не много дней пришлось бродить Анне по лесу. Началась пора снегопада. На опушке легли огромные, пушистые сугробы, даже дороги, по которым возили дрова, замело.

Настал день, когда Калвиц привез из леса березовую жердочку, прикрепил ее к потолочной перекладине. В комнате закричал ребенок. Целыми днями хлопотала бабушка около маленького, рассказывая ему, несмышленому, длинные сказки и совсем короткие, самой выдуманные присказки или напевая песенки. По ночам Анна сама качала люльку, ее повесили так близко к кровати, что с трудом можно было лечь или подняться с постели. Уже в люльке он мешал ей — загородил дорогу. Она хорошо знала, что в будущем ей не ступить ни шагу, — всюду он свяжет ее. Светлая жизнь, о которой так много думала и которую так ждала, отшатнулась куда-то в сторону и понемногу скрылась за туманный небосклон. Она одна стояла на узкой, ухабистой, кочковатой, словно отмеченной проклятием тропе, с которой ни на шаг не сойти. Сейчас она еще редко думала о том, что ее ожидает. После всех перенесенных мук чувствовала только большую усталость и равнодушие. Напала необычайная сонливость. В дремоте часто не замечала, как рука соскальзывала с люльки, ребенок начинал пищать. Калвициене подходила покачать его и разбудить соню.

Имя выбрали Калвицы, — ей самой даже и это было безразлично, В обеих семьях было по Большому и Маленькому Андру, для равновесия и доброго согласия требовались еще Большая и Маленькая Марты. Особенно это нравилось старшей Марте: на половине хозяев она наматывала девки и перемывала посуду, а маленькая еще только брыкалась и пищала в люльке.

Перед крестинами даже кроткая Калвициене ходила озабоченная: все знали, как кричал в подобных случаях Арп в церкви. «Известь, стены и камни!..» Это было начало, а дальше Следовало такое извержение бранных слов и проклятий, что молодые девушки краснели, а семья грешницы и вся родня полгода ходили как грязью облитые. В то воскресенье церковь была битком набита. Неожиданно все пережили полное разочарование. Правда, священник не отнес Анну к женщинам, родившим в святом браке; перечисляя рожениц, упомянул ее последней, а назвав, надулся, как индюк, и буркнул: «Да прострется божья благодать и над этим ребенком!» Особенно подчеркнул словечко «этим». В глубоком недоумении, с вытянутыми шеями и раскрытыми ртами остались богомольцы. Отгадка пришла позднее, когда вспомнили, что отцом «этого» прижитого ребенка был сын самого волостного старшины Бривиня. Кроме того, узнали, что Лизбете до тех пор не отставала от Ванага, пока тот в пятницу перед крестинами не распорядился запрячь лошадь и не поехал к священнику. Таким образом, непонятная незлобивость Арпа легко объяснялась.

Лизбете не старалась бы так из-за Анны, в ее глазах она была развратницей, совсем пропащей. Она завлекла и подбила на грех ее сына. Хозяйка Бривиней никогда не высказывала этого только потому, что вообще ни с кем не хотела делиться.

Но с Осиене только что установились хорошие отношения, их нужно было поддерживать. С глубокой благодарностью приняла Осиене это великодушное заступничество, которое защитило ее от насмешек всей волости и озаряло светом судьбу будущих арендаторов. Теперь она могла, почти могла бы… Осиене известила сестру, что, пожалуй, могла бы навестить дочь, но пока еще не может видеть ребенка.

Тихая Калвициене засияла от этой радостной вести. Восторженно рассказала Анне, как Ванаг ездил к священнику, как Арп в церкви совсем не бранился и что мать почти согласна прийти проведать, если бы только ей хватило мужества спокойно взглянуть на ребенка. Но эта закоренелая и отупевшая грешница только равнодушно пожала плечами:

— Кто ее заставляет глядеть, раз не может. Я ее совсем не жду.

Пораженная Калвициене, ничего не понимая, опустила руки. Но тогда она еще не знала, на что способна Анна.

Анна поправилась и расцвела, — молодость и властный инстинкт жизни быстро вернули ей силы и стойкость, только стала более зрелой и сдержанной; со стороны эту сдержанность можно было принять за непонятную гордость. Какая тут могла быть гордость? Девушка с ребенком! Разве можно было еще ниже пасть? Такая должна чувствовать себя бесконечно счастливой, если мужчина хотя бы взглянет на нее. Обеими руками должна ухватиться, если встретится такой великодушный, кто захочет протянуть палец и поднять из грязи.

По своей нерешительности Калвициене не высказывала этого громко, она ведь не похожа на свою сестру Осиене, которая кричала бы раз десять в день на разные лады, со всяческими прикрасами. Но Анна читала в мыслях тетки, как в раскрытой книге; этой прозорливости и еще многому другому ее научили дни, полные гнетущей тяжести. Сквозь насмешки, унижения и отчаяние прошла она, — все это уже позади. Осталась только острая, полная недоверия проницательность, которая как бы пронзала человека ярким лучом, освещая все, чего сам человек еще не сознавал. Отсюда появилась сдержанность — близкое к ненависти отчуждение даже от тех, кто был ласков с ней и желал ей добра.

Без участия Калвициене, должно быть, не произошло бы и того, что однажды в понедельник в комнату Калвица зашел Светямур, — он снимал домик в Силагайлях. Коренастый мужчина, со вздернутыми плечами, с кривой спиной, точно с горбом, широколицый, с тонкими губами, из-за чего, когда он говорил, обнажались оба ряда крупных, желтых зубов. Вместо усов у Светямура — два перекрученных пучка шерсти, два таких же, только поменьше и нескрученных, свисали над глазами, почти закрывая веки. Глаза — круглые, желто-серые, с крошечными зрачками. Анне пришло на ум, что такими должны быть глаза дохлой кошки, хотя и не помнила, видела ли их когда-нибудь.

Светямур ввалился в комнату, как медведь, за дверями даже не сбил снега с деревянных башмаков, а войдя — не поздоровался. Очевидно, только что с работы: на нем черный кожаный передник, кожаные рукавицы до локтей; казалось, что от них еще струится дым или пар нагретого поделочного дерева. А может быть, он только что затопил в своей мастерской печь и в свободный промежуток, пока не разгорится, пришел устроить неотложное дело. По крайней мере он выглядел очень занятым человеком. Калвициене в комнате не было. Светямур сел и, не отрываясь, начал глазеть на Анну. Старая бабушка ворчала, что он ей свет застит, нельзя вязать. Анна возилась у плиты и делала вид, что не замечает непрошеного гостя. Но тот не отрывал от нее своих глаз дохлой кошки, — так, должно быть, разглядывал он и ясеневые отрезки, оценивая, выйдут из них ободья колес или полозья дровней. У Анны так и чесались руки зачерпнуть ковшом воды и плеснуть в его сторону. Так как Светямур все еще не собирался уходить, она схватила метлу и принялась подметать комнату; камешки шумно разлетались по утоптанному глиняному полу и с треском отскакивали от деревянных башмаков мастера. Наконец он все же понял, что ему не рады, и, отряхивая пыль, поднялся, молча ушел, — только башмаки простучали.

Анна бросила метлу за дверь и рассмеялась, впервые после долгих-долгих месяцев. Бабушка тоже, положив вязанье, хихикала. Для громкого смеха у нее уже не хватало голоса, — смеялись умные, живые глаза и морщинки под ними.

Вечером Анна вспомнила о незадачливом госте и попыталась было трунить над ним. К своему удивлению, поняла, что шутки тут неуместны, готовится серьезное дело. У Дарты Калвиц вдруг развязался язык, оказался даже острее, чем у бривиньской сестры. Светямур — вот это мужчина! По всей волости долго пришлось бы искать молодого парня, который может с ним сравниться. Сорок лет — для вдовца не старость. Наружность?.. Ах, матушка, красотой сыт не будешь! Вот и ее муж Калвиц — не ахти какая картинка, да ведь не сбежала же она от него в кусты…

Калвиц что-то пробормотал, поерзал на скамье и погладил усы, в точности как Осис в Бривинях! Конечно, молодая девушка, которую не в чем упрекнуть, может быть и забраковала бы вдовца, все девушки теперь такие привередливые. Но если сама так низко пала, то нечего нос задирать и смеяться над человеком, который четырнадцать лет прожил в честном браке.

Нет, смеяться Анне больше не хотелось. Она прилегла на кровати за люлькой и затихла. Не для того ее держат здесь, чтобы могла противоречить и досаждать.

— Теперь нечего воздушные замки строить и надеяться, что придут хозяйские сынки, — это, милая, все равно что без лотерейного билета ждать большого выигрыша. Теперь надо радоваться и по сто раз в день благодарить бога за то, что нашелся такой дурак, который не брезгует. Колонист — ну что же из этого? Разве слесарь Древинь со Стекольного завода не колонист? А жена — латышка, говорят — даже дочь какого-то земгальского хозяина. И разве ей плохо живется? Восьмеро ребят у Древиниете, по утрам кофе пьет, разговаривает по-немецки и ходит с мужем причащаться к пастору. У Светямура тоже есть свое ремесло, он тоже хорошо зарабатывает, не хуже Древиня…

Калвициене и в кровати не унялась, пока не заснула, — трескотня ее прервалась на полуслове. Но во вторник вечером начала снова, как раз с того места, где в понедельник остановилась. Светямур хороший ремесленник, прекрасный мастер, работы у него всегда много, даже подмастерьев собирается взять. Зиверсу, самому Зиверсу прошлой осенью согнул ободья на семь тяжелых ходов. Неделями ждут хозяева очереди в его мастерской, все юнкурцы привозят ему работу, и никто никогда не жаловался, что материал им испортил. Светямур не пьет и не курит, только деньги копит. Сколько у него их, никто, конечно, не знает, но люди насчитывают тысячи. Тысячи!.. Кто из владельцев может похвастать такими деньгами, хотя и работает сам с женой и детьми от зари до зари? У кого из хозяев было такое легкое житье, как у жены Светямура? Коров он не держит, его живот не выносит молока, одно мясо ест, каждый год откармливает по свинье и поросенку. Кур — да, много, но только и есть ухода что за ними. Аренду за жилое помещение и место под мастерскую Светямур оплачивает деньгами, жене отрабатывать не приходилось, могла жить как барыня, если бы сумела. Да ведь не умела! Хворая, только вздыхала и ныла, ходила в стоптанных, грязных сапогах, в испачканной ситцевой юбке, без передника и без чулок. Свиньи в хлеву тонули по уши в навозной жиже, осенью трудно было допроситься, чтобы кто-нибудь пришел помочь заколоть — такие грязные. Мориц и Курт выглядели не лучше поросят. Из-за проказ и шалостей ребятишек Силагайль не стал бы дольше терпеть Светямура, если бы не крайняя необходимость сдать домишко в аренду. Слабая, нечистоплотная и ленивая колонистка не могла держать детей в руках, а самому Светямуру времени не хватало, чтобы заняться их воспитанием; скажи спасибо, если вечером, бывало, снимет с себя ремень и начнет драть, пока не посинеют. Конечно, и колонистке попадало под горячую руку, чему тут удивляться, как же иначе поступить с такой неряхой. Нашлась бы теперь женщина поздоровее да с добрым сердцем — пригрела бы бедных сирот, чтобы не выросли дикарями и разбойниками. Светямур совсем не злой; ну а если даже и так, то умная и ласковая жена сделает его совсем другим человеком. Легкая жизнь у жены такого ремесленника, — отрабатывать аренду для хозяина не надо, идти молотить в ригу — тоже, только прибрать комнатку и обстирать мужа и двух мальчишек. Покойная колонистка не умела ни прясть, ни ткать, да и нужды в этом не было. Светямур носит одежду только из покупной материи, а почему бы и нет, если денег тысячи, это тебе не какой-нибудь Калвиц, которому приходится думать, где взять рубль двадцать, чтобы уплатить за ученье Маленького Андра…

Этим Дарта Калвиц начинала свой день, этим и кончала. Всю неделю молола, как мельница; у Анны прямо голова распухла, — хочешь не хочешь, а слушать надо. Возражать было бессмысленно, крестная мать говорила не для того, чтобы спорить, ей все было ясно, пусть только племянница хорошенько осознает свой долг. Осознавала Анна плохо, у нее пропало желание есть, ночью совсем не спала. К концу недели кофточка на груди стала свободной, а юбка сваливалась с бедер, пришлось убавить поясок. Так быстро пролетел ее расцвет, и начались новые муки. Она думала, что уже перешла трясину, но перед нею снова расстилалось болото, и не видать ему края. Неужели ей не удастся обойти узкой и тернистой тропкой эти хляби, чтобы обрести тишину и покой, которые, как думала вначале, нашла в Силагайлях?

Длинные бессонные ночи все же принесли пользу: она обогатилась новым познанием жизни. От родственников, даже самых хороших, добрых, помощи ждать нечего. Помогая ей, они первым долгом думают о себе. Спихнуть бы скорее, пусть хоть в болото или на кладбище, только бы не позорить себя тем, что приходится жить под одной крышей с блудницей, — ведь на нее ни один порядочный мужчина не взглянет. Добрая тетка… Разве она не видит Светямура с его горбом и мордой обезьяны? Разве не знает, кто искалечил несчастную колонистку, сделал почти слепой и вогнал в гроб? Двух сирот, бедняжек, следует пожалеть и воспитать… Да от этих бедняжек приезжие отбивались только одним способом — заблаговременно запасались в лесу хорошей дубиной… Видит и знает все это Дарта Калвиц, Но прежде всего ей мерещатся деньги Светямура. Может, они и действительно есть, а может быть, только в воображении тетки существуют и потому еще более желанны, за них можно отдать все, в том числе и крестницу.

В темноте Анна протянула руку и качнула люльку так сильно, что ребенок проснулся и закричал.

В воскресенье Светямур пришел снова, кажется только для того, чтобы показать костюм из фабричной материи и сапоги с голенищами выше колен. Но произвести должного впечатления ему не удалось. Вместе с ним пришли его мальчишки, они-то и завладели вниманием Анны больше, чем костюм и сапоги отца, Светямур прямо впихнул их в комнату; они озирались, как дикие, проверяя, не подстроена ли здесь какая ловушка. Ловушки не оказалось, и, удивительно быстро освоившись, они начали осматривать окружающее. Покосились на Анну, но она показалась им совсем не опасной, — подтолкнули друг друга и, должно быть передразнивая Анну, скорчили рожи. Ни на минуту не оставались в покое. Осмотрели плиту, порылись в золе — нет ли там тлеющих углей, подняли крышку котла, тяпнули несколько раз полено, испытывая, достаточно ли острый топор у Калвица, тряхнули люльку, чтобы заплакал ребенок, хотели вытащить и перерыть корзинку бабушки, но та взмахнула полотенцем и отогнала их прочь. Анна смотрела разинув рот, даже забыла рассердиться. На Морице — старый халат отца, рукава до земли; Курт в старой ватной кофте покойной матери, с большими складками вдоль спины. Снять варежки и не подумали, каждую минуту употребляли их для той грубой надобности, о которой, высмеивая пруссачьих выродков, говорила бабушка, когда вязала. Две пары деревянных башмаков стучали по глиняному полу, точно цепы, только без всякого ритма. Подстрекая друг друга и ссорясь, бесенята заполняли шумом всю комнату, заглушили всех. Калвициене сдерживалась, с опаской поглядывая на Анну: не испортили бы эти шаловливые сироты хорошо начатого дела! Наконец Светямур понял, что в такой обстановке говорить трудно, встал и многозначительно начал шарить под жилетом, на том месте, где находилась пряжка ремня. Мальчишки поспешно выскочили на двор. Теперь он мог продолжать.

— Мне все равно, — сказал он, коверкая слова еще хуже, чем стеклодувы со Стекольного завода. — Один ребенок больш, один меньш. Мы их всех ставим в ряд, и тогда всем по очередь…

Калвициене опять робко покосилась на Анну, потом принужденно засмеялась, стараясь все сгладить.

— Что и говорить, у кого много детей, — забота большая. Да ведь и у молодой матери найдется в сердце местечко и для сирот. Когда вырастут, шалости сами по себе пропадут. Моя Марта неплохая, пожаловаться не могу, но ведь девочка — это не мальчик.

Она поискала глазами Большую Марту. Но та спряталась за спиной у бабушки, все время выглядывая у нее из-под мышек, и только теперь осмелилась высунуть голову. Мать рассердилась.

— Вылезай из кровати, чертенок! Не съедят же тебя!

Светямура такие пустяки не трогали. У него с собой четвертинка водки, сам он только для вида пригубил, но усердно закусывал холодным вареным мясом и ржаным хлебом. Калвиц тоже не из тех, кто любит выпить; теперь же ему совсем не хотелось, он то и дело робко поглядывал на Анну.

— Мой жен кушайт, сколько хочет, — разъяснял Светямур, — хлеб я совсем не запирай. Яйца тож нет, потому что они сосчитан, сразу видно, если один не хватайт. Конешно, с мясом так нельзя, мясо всегда нужно выдавайт в обрез, а то потом может не хватайт. Женщина, как свинья, сколько ни налей в корыт, столько и сжирайт, всем ногам влезет.

Заткнуть ему рот было невозможно. Калвициене подошла к плите, пошарила в ней, распахнула шаль, повешенную на веревке люльки, и взглянула, совсем не видя, спит ребенок или нет. Осуждающе посмотрела на Анну. Та лежала на кровати, вытянувшись, положив руки под голову и сжав губы, — пристальным взглядом, казалось, изучала темный, закопченный потолок.

— Что ты так развалилась, смотреть стыдно! — шепнула Калвициене гневно. — За столом гость.

Анна даже не пошевелилась.

Гостю было все равно. Хвастливый, как все колонисты, он болтал без умолку, изредка ударяя ладонью по краю стола.

Разве у него работы мало, кто это может сказать? Уже сейчас хозяева в Кепинях навезли целую кучу ясеневого дерева, в Юрьев день придется перенести туда печь и приспособления для гнутья, работы хватит на все лето. Господин фон Зиверс хочет заказать шестьдесят четыре обода и десять пар полозьев. Тогда ему непременно придется взять подмастерье. Но в немецкой колонии в Иршах теперь хорошего мастера не найти, а здешние парни умеют только бревна тесать да навоз возить. Ничего не могут делать латыши, и ничему их не научишь. А у него дело коротко и ясно: не сумел обтесать гладко — получай обухом по затылку и убирайся ко всем чертям.

Калвициене поддакивала всему, что он говорил. Калвиц ерзал на скамье, сопел трубкой и бурчал, — нельзя было понять, соглашается он или протестует, к стаканчику больше не прикладывался.

Так как никто не противоречил, Светямур увлекался все больше; другие пьянеют от водки, он хмелел от собственного хвастовства.

Сколько зарабатывают хозяева на земле — ему наплевать. Он без пашни обойдется. Хочет — деньгами берет, хочет — пять фунтов масла или полпуры ржаной муки. Может получить и сеянки, была бы только жена, умеющая печь кисло-сладкий хлеб. Во всех Иршах другого, как он, мастера не найти — у самого Витрока учился! Слышали ли они что-нибудь о Витроке? Был бы жив, непременно сходил бы проведать его, такие они друзья были, — Светямур вместо «друзья» говорил «трузья». Но восемь лет тому назад Витрок упал в пруд Виеситской мельницы и утонул. Вот у Витрока — школа! Однажды с одним калсанавцем пошел на пари на два полштофа, что выдернет из загородки сухую жердь и согнет в полоз для дровней…

Но закончив рассказа о Витроке, начал хвастаться другими своими соотечественниками.

Осенью он был на крестинах у господина Древиня на Стекольном заводе. Одиннадцатый по счету!.. Дети у господина Древиня появляются один за другим, самое большее — с промежутком через год, и все рыжие, лицом такие же веснушчатые. Только мать одна помнит, кого как зовут. Если же самому господину Древиню понадобится узнать, который из них провинился, то соберет всю банду, выставит в ряд и, узнав в лицо виноватого, ткнет пальцем: «Ты!» — потом уже снимает ремень.

Таким образом Светямур наболтал с три короба, даже Калвициене устала беспрерывно кивать головой и поддакивать. Но вдруг, прерывая себя на полуслове, стал смотреть на улицу, — в окно можно было видеть угол светямурского хлева. Ругаясь по-немецки и повторяя «шлиссель», вскочил, сунул недопитую четвертинку в карман и выбежал из комнаты.

Калвициене вышла проводить, мрачно взглянув на Анну, — она за все время даже рта не раскрыла, будто все это ее не касалось. Калвиц нагнулся к плите пошарить, не остался ли уголек, хотя хорошо знал, что плита топилась утром, когда грели телятам пойло. Встал, потоптался на месте, потом сказал, выходя вслед за женой:

— Обезьяна, больше ничего! Рехнуться надо женщине!

Анне незачем было разгадывать мыслей Калвица, она и так их знала.

Вечером, когда крестная мать завела старую песню о мастерстве Светямура и его больших деньгах, Анна натянула на голову одеяло и притворилась спящей. Но не спала, всю ночь промучилась — ломала голову и ничего не могла придумать. Одно ясно: здесь ей спасенья нет, тетка будет пилить и уговаривать, пока… Анна едва удержалась, чтобы не вскочить и не закричать во весь голос.

Наутро встала с больной головой. Вчерашняя назойливая мысль билась, как в западне, стучала в виски. Теперь Анна уже больше не боялась выходить во двор, встречаться с кем-нибудь с хозяйской половины. Взяла ведро и вышла. У колодца нечаянно облила ноги. Когда возвращалась с коромыслом на плечах, встретила в воротах хозяйского Иоргиса. Должно быть, она выглядела такой подавленной, что Иоргис, всмотревшись, на этот раз не стал шутить, а сочувственно похлопал по плечу.

— Что нос повесила? Такая девушка, как ты, и разрешаешь всяким деревянным башмакам топтаться вокруг себя? Разным обезьянам из колонистов! Разве свет клином сошелся? Разве только и есть жилья, что в этом углу у Калвица? Айзлакстский Лейниек ищет батрачку. Если там не выйдет, то ведь много еще дорог, и ни одна из них тебе не заказана!

Он ушел насвистывая. Анна сняла с плеч коромысло. Дорога заказана?.. Нет, он распахнул перед ней ворота настежь! Широко распахнул! Почему она так долго билась и не догадалась сама?

Она торопливо вошла в комнату, грохнула ведрами, огляделась вокруг. Бабушка ушла на хозяйскую половину и еще не вернулась… Пеленки сухие… нужно только завернуть в два одеяльца. Самой повязать на голову шерстяной платок, надеть шубку и накинуть на плечи большую шаль, чтобы укрыть маленького. Чуть не забыла на спинке кровати связанные бабушкой красивые варежки с узором из зеленого гаруса.

День не особенно морозный, но дул северный ветер. Как только вышла из лесу, стало пощипывать щеки. За Кепинями свернула к Леяссмелтенам, потом мимо Крастов перешла мост через Браслу и повернула к станции. Рытвины замело рыхлым снегом, местами дорогу пересекали небольшие сугробы. Но все это пустяки, — ворота в жизнь распахнулись, ветер дул в спину, щеки уже не щипало, идти было легко. Дошла до станции, не чувствуя ноши, голова была бездумная, ничто не тревожило, будто шла к верной цели.

Переезд был открыт. Кугениек сидел в будке, она счастливо избежала гневного окрика и злых взглядов. Стали попадаться встречные на подводах и пешие, но Анна низко спустила на глаза платок, — нельзя было узнать, что это за нищенка вышла на дорогу с маленьким ребенком в зимнюю пору. Все же бросало в жар, когда встречные поворачивали в ее сторону головы, откидывая поднятые меховые воротники, и смотрели с таким любопытством, что, казалось, взгляды жалили даже через платок.

На церковной дороге было пусто, по зато она плохо укатана, местами заметена довольно глубокими сугробами. У пригорка, за Колокольной речкой, ложбина завалена снегом. И это не был чистый, только что выпавший снег, — ветер нанес его с полей, перемешал с песком и пылью, сорванными с голых Даугавских холмов, — снег слежался желтоватым неровным пластом, на котором черными провалами зияли глубокие следы редких прохожих. Ноги вязли, вокруг них взвивался снег и холодил голые колени, но спина вся взмокла.

Когда она взобралась на гору, сразу почувствовала сильную усталость. Ноша под шалью стала тяжелой, заныли плечи; руки, державшие маленькую Марту, мерзли даже в варежках старой бабушки. Темнело, порошил снежок; Курземские леса за Даугавой на глазах затягивало пеленой. Вместе с усталостью вся тяжесть тела будто легла на опустошенное сердце. Она только смутно представляла, куда надо идти, но знала, что это очень далеко.

На подъеме Почтовой горки ее чуть не задавили. Сугробы здесь попадались чаще и казались глубже; через каждые десять шагов она останавливалась перевести дух. Она уже не шагала, а брела, шатаясь из стороны в сторону, не зная, держаться ли еще дороги или нет. Вдруг за спиной кто-то сердито и громко крикнул: «Хоп! Хоп!» Даже через платок она расслышала частый топот лошадиных копыт, отскочила в сторону и завязла по пояс в занесенной снегом яме.

Это ехал кучер Калнынь — вез со станции Арпа. И кучера и седока запорошило снегом. Сани покрыты полостью из медвежьей шкуры с зеленым суконным верхом. Ноздри и пушистая шерсть в ушах лошади покрыты белым инеем. Резвый конь не сбавил шага и на подъеме, словно торопился скорее вымахнуть в гору, на твердую дорогу, — крепкими ногами сердито месил сугробы, раскидывая во все стороны снежные комья. Анну совсем засыпало, ком попал ей прямо в лицо, на время глаза залепило.

— Не спи, если по дороге шляешься! — крикнул Калнынь, хлестнув кнутом по снегу, должно быть приняв ее за старуху из богадельни.

Священник тоже хотел повернуть голову и посмотреть, но это не так-то просто. Из-под бобровой шапки и такого же воротника мелькнуло темно-красное лицо с заиндевевшей бородой и суровыми глазами. И он, кажется, не узнал Анну. Сани покачнулись, и Арпу пришлось ухватиться за облучок, чтобы удержать равновесие.

На горе Анна почувствовала, — начинают мерзнуть ноги. Сумасшедшая! Ведь у колодца облилась водой и не сменила чулки. Принялся пищать ребенок. Смеркалось, снег падал гуще, теперь уже не разобрать, с какой стороны дует ветер, — взвихривало, залепляло лицо, приходилось закрывать глаза, но тогда смерзались ресницы. Ноша становилась все тяжелее. Ребенок не умолкал, словно испугался сердитого проезжего и не мог успокоиться.

«Несчастное создание, уж лежало бы тихо, чтобы никто не знал о твоем существовании…» Она сжала его руками так крепко, что из-под шали донесся только слабый писк.

На крутом берегу Даугавы, у церковной корчмы, она опомнилась, — руки совсем зашлись и уже не чувствовали, как крепко сжимают. «Безумная! Так можно задушить ребенка…» Она чуточку приоткрыла шаль. Под обрывом, в долине Даугавы, бурлил белый водоворот. Казалось, что метель неслась снизу, и потому так больно били в лицо колючие струи. Пришло на ум, — могла бы зайти в корчму погреться и перепеленать ребенка, но поняла, что это невозможно. Окна обледенели, все длинное каменное здание покрылось инеем, будто вымерзло, — кто-нибудь встретится, начнет расспрашивать, откуда она, куда идет… Младенец снова заплакал. Она почти бегом пробежала мимо корчмы, смотря прямо на обрыв Даугавы, навстречу ветру.

Церковь с белыми незрячими окнами под овальными сводами осталась на высоком берегу. Дальше, в Айзлакстской волости, Анна никогда не бывала. Большак терялся в непроглядно сером, нескончаемом вихре. Ныла спина, под ложечкой непрестанно кололо, прерывалось дыхание. Ноша стала нестерпимо тяжелой, хотелось положить ее на сугроб, чтобы хоть немного отдохнули руки и можно было протереть слипшиеся глаза. У каменного столба как будто надо свернуть к Айзлакстскому имению — но где этот столб и не стемнеет ли, прежде чем она увидит его?

Она опять услышала, что позади кто-то едет. Анна отступила в сугроб. Ездок бранился и погонял лошадь, чтобы рысью проехать мимо. Вот и проехал. Развалился в санях, вытянул закутанные ноги, спрятав голову в воротник шубы, чтобы не смотреть на путника, — вдруг попросит придержать коня и подвезти! Спустя минуту подвода пропала в метели, словно ее и не было.

От церкви до дороги в имение — только две версты. Анне казалось, что она прошла десять, двадцать, может быть и больше. Разве могла она сосчитать? Ноги еле двигались, ее шатало, она не знала, по дороге идет или сбилась и бредет по снежному полю. Где-то левее, словно бы на высокой горе, блеснул красный огонек, потух и сверкнул снова. Возможно — показалось только, уже не верила глазам.

И вдруг тут же, чуть впереди, в пяти шагах от нее вырос темный каменный столб с пышной снежной шапкой. Да, направо, под острым углом сворачивает с большака дорога. Без размышлений Анна ступила на нее, словно путь этот давно был знаком. Нет, ничего она не знала, ничего не думала и не хотела думать, только чувствовала свое тело как одну сплошную болячку. Не соображала даже, держит ли еще в руках ребенка, или он выпал из шали. Казалось, если бы упал на сугроб, она, равнодушно перешагнув, пошла бы дальше. Нет! Никуда бы не пошла, легла бы рядом и осталась на снегу. Спать и, может быть, еще глоточек воды, — больше ничего не хотелось.

Начался крутой спуск, внизу темнел волнистый кустарник. Когда она сошла вниз, метель внезапно стихла, ветер шумел где-то далеко позади. Занесенные снегом верхушки кустов торчали, как щетина разлегшегося борова. В сознании неясно всплыло — здесь были старые, заброшенные ямы, из которых брали глину для Айзлакстского кирпичного завода, — жуткое место, летом в густых зарослях сын кирпичника скрывал краденых лошадей. После дикого шума и визга метели было необычайно тихо, как на кладбище. Анне казалось, что ей уже не выбраться из этих ям. Готов был вырваться отчаянный крик.

Но в этот миг что-то толкнуло ее в спину, она обернулась. Стоит небольшая лохматая лошаденка, гнедая или рыжая — не разберешь, вся покрыта инеем, скорее всего чалая. Большие уши насторожены, — что это за человек шатается в такую пору посреди дороги, из-за него пришлось остановиться. Низкая дуга легла почти на спину, к дровням привязаны санки с поднятыми вверх оглоблями. Ездок, перегнувшись, смотрел на нее. Это сам Цинис из Лейниеков, Анна его немного знала, — диваец, только жена его из айзлакстцев. Она была так измучена, даже не почувствовала ни удивления, ни радости оттого, что тот, кого она искала, неожиданно оказался перед ней. Должно быть, и Цинис где-то встречал Анну, возможно слышал о ее судьбе и теперь догадался, что идет именно в Лейниеки. По крайней мере ни о чем не стал спрашивать.

— Садись на санки, — сказал он. — Сидеть не особенно удобно, мешка у меня с собой нет, но делать нечего. Э, да тебя всю занесло! — Заметив, что она стоит чуть живая, едва не падает, быстро слез, чтобы поддержать. — Ты совсем как загнанная лошадь! Нет, каков Осис! Разве не мог запрячь коня и привезти тебя?

Для Анны это слишком длинный разговор, чтобы начинать его. Лейниек посадил ее на санки, принес с дровней дерюгу, которой на стоянке прикрывал лошадь, закутал страдалице ноги. Он был довольно толстый и, нагибаясь, сильно пыхтел.

— Узелок свой положи на колени, тогда будет легче держать, — учил он. — И садись боком. Уже недалеко, но у берегов Даугавы всегда сильно дует.

На санках сидеть было действительно неудобно, но Анне казалось, что ее посадили в сани самого священника, под медвежью полость. Сразу перестало колоть под лопатками, ноги понемногу согревались, только тяжесть тела еще ощущалась в каждой жилке. Лошаденка шагала не спеша, чувствуя под снегом неровности и скользкие места, где нужно ступать осторожно. Цинис обернулся и для большей уверенности крикнул, правильно ли он угадал, что Анна идет в Лейниеки? Она ответила односложно, не хотелось шевелить губами — совсем замерзли, даже не узнавала своего голоса… Лейниек понял, покачал головой и вздохнул.

Когда проезжали мимо барского дома в Айзлакстском имении, там во всех окнах верхнего этажа горел свет, казалось, что оттуда сквозь метель струится тепло. Около плетня яблоневого сада намело высокие волнистые сугробы. Анне чудилось, что ее качает на глубоких ухабах. В открытом поле метель снова так закружила, что пришлось закрыть глаза, — лошадь сама находила дорогу. Ветер нестерпимо колол лицо ледяными иглами. В Сайгалах люди с фонарями шли из хлева. Лохматая собака спокойно наблюдала за проезжавшими. Собаки не лают только на самых близких соседей, значит где-то недалеко Лейниеки, по ничего не видно, даже лошадь расплывалась темным пятном.

Спустились в узкую крутую ложбину, — летом, вероятно, она была еще глубже. Цинис крикнул Анне, чтобы хорошенько уперлась ногами в передок саней, а то еще вывалится. Сани то взлетали вверх, то падали вниз, — ехали как по ступенькам.

Повеяло хорошо знакомым, острым на морозном воздухе запахом дыма. Где-то низко, казалось — у самой земли, мелькнул огонек. Подъехали к риге и остановились. Цинис помог Анне сойти и поддержал ее, она пошатнулась, — ноги онемели.

— Беги в дом, в тепло, — торопил он. — Собачья погода оттепели не будет дня два. Хорошо, что завтра никуда не надо ехать… Ах, да! Ведь там тебя не знают. Я пойду вперед.

Он пошел, загораживая собой свет, переговариваясь с лохматым Пенсом, который вырвался откуда-то из крутящегося снежного вихря. Собачонка подошла и деловито обнюхала чужую, встала на задние лапы и проверила, что спрятано под шалью. Кажется, и там не обнаружила ничего подозрительного. Уселась в сторонке, точно так же, как тогда Лач в Бривинях, — дала понять, что не будет возражать, если приезжая зайдет в дом.

Замерзшее, совсем белое окошко осветилось над мерцающим, дымящимся сугробом. Домишко, до смешного низенький, стоял наискось к ветру, угол крыши козырьком свисал почти до самого снега. Нажимая щеколду, Анна прислушалась, как звякнет: у нее уже давно такая примета — по звуку щеколды угадывать, хорошо ли примут в чужом доме. Звякнуло мягко, приятно. Она открыла дверь и вошла в большую комнату, в ней только задняя стена была без окошек. Лейниециене выглядела значительно моложе своего мужа, подвижная и болтливая. Сама пошла гостье навстречу.

— Ну, ребенка, должно быть, совсем заморозила, — журила она, выговаривая слова по-айзлакстски протяжно и певуче, что так высмеивали дивайцы. — Дай мне этого пискуна и снимай шаль, чтобы тепло скорее до костей добралось. Сумасшедшая ты баба! Пешком такую даль! Удивительно, как это вы оба не остались лежать в каком-нибудь сугробе. Ну и отец у тебя, — разве у лошади ноги отвалились бы?

Но тут же осеклась: кто знает, какие у Анны отношения с домашними. Положила ребенка на свою кровать и распеленала. «Ну конечно, сухих пеленок не захватила, — эти ветреницы всегда подумают сперва о себе, потом уж о ребенке». К счастью, в сундуке сохранилась пара стареньких, простиранных, но очень мягких льняных рубашек, — их можно разорвать и обойтись на время, пока старик не съездит за ее вещами.

Кроме них, в Лейниеках никто не обитал. Жена пожилого батрака Апалиса жила тут же на горе, в Григулах, он по вечерам уходил к ней. Через десять минут Анна уже знала все необходимое о жизни и работе в Лейниеках. Ее почти не расспрашивали. Это были добрые, чуткие люди; они, очевидно, понимали, что все пережитое для Анны еще не зажившая рана, к которой нельзя прикоснуться.

Ноги и руки отогрелись, пальцы немного пыли, по это была почти приятная, затихающая боль. Щеки Анны горели. Лейниециене посмотрела на нее ласково и покачала головой.

— Да, ты очень красивая девушка, у нас среди айзлакстцев такой не найдется.

Щеки Анны запылали еще ярче, но хозяйка опомнилась и замяла разговор. Что, вкусна ли ее ячменная, молоком забеленная похлебка? На берегах Даугавы растет сочная, хорошая трава, поэтому сливки гуще и молоко слаще, чем с лесных пастбищ. Но вообще она может только сожалеть, что вышла замуж за этого толстого и тихого дивайца, который ест за двоих, но хозяин плохой, никак не может разжиться. Разве ей плохо жилось бы тут же, на горе, за Яном из Григулов? На хозяйской половине у него три комнаты, в этом году он с обоими сыновьями возил бревна на постройку новой клети…

Цинис отрезал третий ломоть хлеба, он соглашался со всем, что говорила хозяйка. За Григулом жить ей было бы лучше. Григулы Ян выкупил в собственность, но Лейниеки барыня не продала. Здесь, на перекатах Даугавы, можно ловить лососей, и она требовала, чтобы половину ренты платили лососиной. Земли мало, да и та плохая, склон к берегу такой крутой, что боронить можно только наискось поля. Толковый хозяин мог бы и здесь что-нибудь выжать, — горох вырастает такой, что даже билстинцы покупать приезжают. Но он не умеет, тут уж ничего не поделаешь, каков был, таким и останется…

Кровать можно достать только завтра. Внесли сенник, набитый мягкой овсяной соломой, хозяйка вынула из сундука свежую простыню, пахнувшую тмином и домашним мылом. Для ребенка тут же, рядом, расстелили шубу Лейниека и старую ватную кофту хозяйки. После длинного морозного пути Марта спала так сладко, будто в родном доме. Котенок спрыгнул с лежанки, осторожно перелез через диковинного спящего человечка, обнюхал личико и высунувшуюся из пеленок ручку и свернулся в комочек рядом с головой Марты. Убирая со стола, хозяйка строго погрозила ему ложкой:

— Веди себя смирно, чтобы мне не разбудил ребенка! А то задам!

Некоторое время муж и жена сидели за столом возле маленькой лампы, разговаривая вполголоса, чтобы гостья могла заснуть. Лейниек ездил с подводой по наряду от волости возить бревна на починку моста. Лейниециене обругала его за то, что он мучился с толстыми комлями, когда другие, помоложе, накладывали одни верхушки. Но Лейниек совсем не в обиде: ведь он последним приехал в лес, нельзя требовать, чтобы ему оставили бревна полегче. До метели дорога была легкая, лошаденка даже не взмокла.

Анна не заснула и позднее, когда, потушив лампу, они шептались в кровати. Усталость страшная, тело словно свинцом налито. В этой теплой комнате надвинулось, как облако, ощущение всего пережитого и выстраданного. Словно на нее одну навалились несправедливость и горечь, какие только были на всем белом свете. Казалось, что прошла от Силагайлей весь занесенный снегом мир и теперь находится на краю земли.

— Ах! — довольно громко воскликнула Лейниециене. — Снизу дверь закрывается неплотно, на ребенка холодом тянет. Возьми мою старую шубу и заложи щель.

— Да, надо заложить, — ответил Лейниек и встал с постели.

Было слышно, как он, пыхтя, опустился на колени и долго возился около порога. Когда вернулся, хозяйка уже спала, — ровно и глубоко дышала, причмокивая губами. Через минуту и он засопел тяжело и громко, как все толстые, сытые люди.

За окнами ветер налетал со свистом, резкими порывами, отчего в комнате казалось еще тише и теплее.

На печи, сменяясь, трещали два сверчка. Чуть слышно мурлыкал котенок. Анна закрыла рукою рот и заплакала крупными-крупными слезами, как никогда еще в жизни не плакала.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Весной и летом следующего года в Дивайской волости произошли большие перемены.

Последние шесть хозяев выкупили землю, и самым последним — старый Озолинь. Его сын, наконец, объявился и привел в изумление всех дивайцев своим изящным черным костюмом, блестящими пуговицами и золотым якорем на фуражке. Две недели, чванясь и кичась, проболтался он в родных краях и снова уехал. Второй штурман на корабле компании Зеберг [59]опять отправился в дальнее плавание, оставив своих земляков в недоумении и глубоком раздумье: как это могло получиться, что шалопай, хозяйский сынок вдруг превратился в такого важного и зажиточного господина? На местных девиц он даже не посмотрел, табак не набивал в трубку, а закладывал за щеку и сплевывал точно из шприца, через всю комнату, у него была бутылка с таким напитком, запах которого еще долго носился по двору Озолиней. Сколько денег оставил он отцу, конечно никто не знал, но именно поэтому называли самые баснословные суммы. Все же старик дом выкупил и ужасно сожалел, что домишко Лауски вместе с сорока пурвиетами земли сдал в аренду Бите-Известке. Что сдал в аренду — это еще куда ни шло, — не надо было сдавать сразу на восемь лет. Но делать нечего. Бите и его зять Бауман не из таких, кто пошел бы на уступки. У них — написанный Саулитом и заверенный двумя свидетелями договор. Бите хлопал рукой по карману и хвастался, что дойдет до самого Петербурга и до сената, пока эта старая обезьяна не разорится со всеми его тысячами, полученными от сына. Бауман же спьяна однажды проговорился, что подкупил за два стакана грога Эдуарда Берзиня и Рейнъянкиня: в случае чего они разукрасят Озолиня синяками, пусть только встретится в глухом месте — на Вайнельском болоте или в кустарнике на пастбище карлсонских Заренов. Но к таким мерам прибегать не пришлось, старый Озолинь даже и не думал всерьез оспаривать договора, только тяжело вздыхал, что впустил в домишко Лауски этакую цыганскую банду.

До суда дело дошло в другом конце волости, — у даугавцев с самим владельцем имения. Отстраивая новый скотный двор, барон Зиверс согнал с участка всех хозяев-арендаторов. Путринь из Порей — старый лодочник — ушел в Клидзиню и выстроил на берегу протока Даугавы домишко. Янкав из Гурцков велел помощнику церковного регента Балдаву оповестить в церкви о публичных торгах в его усадьбе, — Янкав распродал скотину и весь хозяйственный инвентарь, а сам с двумя сыновьями и двумя дочерьми ушел куда-то в Курземе, откуда пришел двадцать лет тому назад. Залит, тихий и спокойный человек, снял в аренду на девяносто девять лет пурвиету у станции, разобрал жилой дом в усадьбе Залиты и перевез на новое место. Эглит также переехал из Эглитов на пурвиету у станции и забрал с собой даже яблоневый сад. Рассаженные прямыми рядами, выстроились на новом месте пятнадцатилетние деревья с подрезанными ветвями. Эглит с женой и мальчиком каждый день таскали наверх из Диваи сотни ведер воды и все лето поливали деревья. Все же большинство засохло, но с десяток яблонь к осени пустили зеленые побеги. Эглит умел мастерить рубанки, угольники для столяров, ученические линейки и даже скрипки. Но этим ремеслом он пока не занимался, у него еще не перевелись деньжонки, вывезенные из усадьбы. Обычно после поливки яблонь он отправлялся к Рауде, где рассказывал о своей тяжбе. В Риге Эглит побывал у латышского адвоката и от него точно узнал, что Зиверс выгнал его из усадьбы противозаконно. Вести судебное дело взялся Фридрих Вейнберг,[60] который ручался, что Эглит получит назад свой дом, или Зиверса обяжут заплатить за землю и за постройки по казенной цене. Деньги Эглиту не нужны — пусть бы их черт побрал — он сам может заработать! Свой дом он желает получить обратно, только дом, он его не променяет даже на дивайское имение! Пятьдесят рублей задатка взял Вейнберг на бумагу и марки, к рождеству нужно будет дать еще пятьдесят, и тогда дело пойдет прямой дорогой в Петербург… Эглит выпивал в корчме и хвастался видами на будущее, вместе с ним выпивал и поддакивал ему собеседник из дивайцев. «Вот будет праздник, когда Зиверс повезет лес на постройку нового дома в Эглите, а сам Эглит будет обмерять футом бревна, чтобы владелец имения не смошенничал».

Еще более широкие и к тому же таинственные виды на будущее были у хозяйки Вецкалачей, сестры господина Бривиня, Юлы. Весной она снова получила письмо от брата Андрея из Америки. Что в нем было написано, дивайцы не узнали, только по лицам хозяев Вецкалачей можно было заметить, что вести не пустяковые. Ансис ходил, еще выше задрав голову, и однажды прошел мимо хозяйки Яункалачей, даже не поздоровавшись. Сам Вецкалач был ходячей загадкой, увлекательной и непостижимой. Когда ему удавалось счастливо удрать из дома, он являлся к Рауде, извлекал завязанные в тряпочку двадцати — и десятикопеечные монеты, раскладывая их по стойке буфета. Поджидая, пока Рауда наполнит мерки и снимет с полки пивную колбасу, Вецкалач облокачивался о буфет, выгибал руку с растопыренными пальцами и спрашивал собутыльника:

— Скажи-ка мне, какой кусок дороги можно покрыть, если разложить в ряд миллион рублей? Миллион!

Косясь на полную мерку, диваец чесал за ухом.

— Шоссейной дороги от Риги до Елгавы, может быть, хватило бы, — пробовал он угадать.

Хозяин Вецкалачей презрительно хохотал над такой глупостью.

— Не угадал, братец! Если по шоссейной дороге, то от Риги до Пскова. И обратно!

У изумленного слушателя раскрывался рот.

Таким образом, весть о миллионе, который ждут Вецкалачи, облетела всю волость. Скоро это был уже не один миллион, а миллионы — ведь невелика разница. Когда окончательно потеплело и хозяева по воскресеньям начали обходить поля, где уже пробивался ранний овес, можно было видеть на меже двоих или троих собеседников. Закончив обсуждение полевых работ, они обязательно сворачивали на миллионы Вецкалачей. Пастухи в загонах отсчитывали шаги, измеряя, сколько будет от Риги до Пскова и обратно. Иной батрак, обрабатывая землю хозяина, так увлекался мечтами об Америке, где растут эти самые миллионы, и о моряках, которые зарабатывают тысячи и могут выкупать отцам землю, что наступал на оборвавшийся ремешок лаптя и чуть не разбивал себе нос о рукоятку плуга. Никто не радовался счастью, выпавшему на долю Вецкалачей. Кому-кому пожелать богатства, но только не Юле, этому драгуну в юбке, не ее мужу — шуту гороховому. Уж пусть тогда привалило бы счастье господину Бривиню, он был совсем иным волостным старшиной, не чета Рийниеку. Но уже, видно, так сложилось — не сумел хозяин Бривиней по-хорошему ужиться с братом Андреем, вот и не получил миллионов. Никто ведь не мог предвидеть, что со временем этот шалопай сделается таким богачом.

Господин Бривинь, кажется, был единственным, кто не интересовался миллионами сестры, по крайней мере никто не мог сказать, что он хотя бы раз упомянул о них. Должность волостного старшины отнимала очень много времени, особенно вначале. Два раза в неделю приходилось ездить в волостное правление, редко выпадал такой день, чтобы один человек, а то и несколько не появлялись со своими делами в Бривинях, Ванаг выслушивал каждого и, где было возможно, помогал долом или добрым советом. По своей натуре он был человек неплохой, но теперь и положение обязывало поступать правильно или хотя бы иначе, чем Рийниек. По приказанию нового старшины, в богадельне с теплого места у печки согнали криворотую Перкониете и водворили туда Паклю-Берзиня, отца Лиены. Писарю Зариню пришлось уволить Саулита, который якобы пристроился помощником у Чевара в Салакской корчме. С торгов чуть не продали кровать и поросенка Лиекниса из Миетаней, чтобы уплатил за два года подушную подать. Податных должников Ванаг подтянул крепко, как на вожжах, и в первую очередь — хозяйских сынков и ремесленников. С Микелиса Лазды взыскал налог с помощью Сниедзе; наложил арест на заработок Мартыня Ансона за две телеги и таким образом в лице обоих братьев — портного и тележника — на веки вечные нажил себе врагов. Новый волостной старшина вместе с писарем уже дважды побывал в Риге и добивался отмены дорожной повинности в Ропажах, — ездить туда на работу страшно далеко. Вся волость с любопытством ждала, чем кончатся эти хлопоты.

Одно понимали все, теперь в волости совсем другое управление, чем при Рийниеке. Может быть, Ванаг и не был умнее и справедливее Рийниека, но он изменил прежние порядки, и это казалось лучше. А в новой стычке с Рийниеком неожиданно выказал такую черту характера, которая подняла его сразу на целую голову выше Волосача, давно уже отошедшего в тень.

Глубокое падение так потрясло Рийниека, что он даже дал зарок не пить вплоть до праздника «поднятия стропил» над новым домом, который он строил для лавки. Дом у Лиеларской дороги почти готов, садовник Витенберг уже жил в одной половине, трое рабочих лопатами возделывали пять пурвиет земли, на которых осенью надо было рассадить дикие яблони, чтобы потом привить. Когда над лавкой у большака воздвигли стропила и на высоком шесте водрузили огромный венок из березовых веток и полевых цветов, на вспрыскивание к плотникам пришел и сам Рийниек. Сегодня день заседания в правлении, и Бривинь непременно проедет мимо. По правде говоря, с постройкой не случайно так спешили, — хотели поддразнить Ванага, пусть вся волость видит, на что способен Рийниек, в то время как постройка в Бривинях не двигалась — груда камней во дворе уже зарастает крапивой. Довольно давно не пивший Рийниек нарушил свой зарок, быстро охмелел и выкинул такое, чего при ясном сознании никогда в жизни не позволил бы. Когда волостной старшина въехал на горку, Рийниек влез на новый дом и начал браниться и поносить Бородача самым непристойным образом, даже язык высунул и дразнился, как какой-нибудь мальчишка-пастух. Конечно, тут уж не обошлось без волостного суда.

Состав суда был тот же, что и в прошлом году, когда судили Бривиня, но вместо Лиелспуре был избран теперь старый Укня. Две недели дивайцы гадали, вернет ли Бородач Волосачу только те сутки, которые сам отсидел, пли отдаст с надбавкой. Две недели Рийниек пьянствовал у Рауды и хвастался, что одних суток для него мало, ему полагается трое суток, — ведь он обругал Бородача по меньшей мере в три раза оскорбительней, чем тот его в свое время. Но произошло чудо. На заседании суда Ванаг вдруг рассказал странное происшествие. Этой весной ему пришлось пойти в Межавилки за лукошком, у собственного прохудилось дно и не было времени возиться с починкой, Боров Межавилка, валявшийся на дворе в луже, подошел почесать бок о его сапог, должно быть решив, что это столб, и запачкал грязью. В руках у Ванага была хворостина, он хотел было отстегать борова, да опомнился. Разве тварь виновата, что у нее такая потребность — вывозиться в грязи, а потом чесаться. Нет, нет, она неповинна!.. Тут Бривинь прервал рассказ и извинился, что отвлек внимание достопочтенных судей такими пустяками.

Жалоба на Рийниека?.. Нет, он ее не поддерживает, совсем не чувствует себя оскорбленным, передумал и берет обратно. Если сажать в каталажку всякого пьяницу за то, что он в хмелю наболтает, то почтового чулана не хватит, придется строить для них загородки и в стодоле богадельни. Нет, нет, он не чувствует себя задетым, свою честь он не носит в кармане, как кошелек с деньгами, чтобы каждый жулик мог стащить. Его оскорбить Рийниек не в силах.

Таким образом, Волосач не получил ни трех, ни даже одних суток отсидки. Но он с большим удовольствием просидел бы все шесть, лишь бы не слышать бесконечных издевательств и насмешек, которые не прекращались в волости до самой осени. Волость — это еще что!.. Новый учитель Пукит писал рассказы обо всем, что происходило в округе; он уже поднял на смех лунтского Рейзниека, — жена его палкой выгоняла домой от Рауды, — и дочь сапожника Грина со станции, пользовавшуюся особым успехом у парней. В корчме учитель уже дважды пересказал историю Ванага с боровом в Межавилках. Рийниеку казалось, что он и о нем собирается написать в газету. Это было страшно неприятно, могло испортить всю жизнь. Разве можно теперь сидеть в усадьбе и спокойно работать?.. Вторая половина дома садовника так и осталась незаконченной, и над лавкой крышу забрали жердями только с одной стороны.

Ванаг до того был горд, что уже на другой день после суда, казалось, забыл Рийниека и свою вражду с ним. Когда у жены того самого Букиса, который в свое время постыдным образом свидетельствовал против Бривиня, случился заворот кишок и необходимо было сделать операцию, старшина сам поехал в Клидзиню, устроил ей место в городской больнице и, вдобавок, заплатил за леченье из волостной кассы. Чем могла отблагодарить жена Букиса за такое благодеяние? После сенокоса она принесла хозяйке Бривиней мешочек с тмином, который сама насобирала в канаве, у большака. Отказаться от подарка Лизбете постеснялась, но в мешочек Букиене насыпала просеянной ржаной муки, чтобы можно было сварить детям похлебку с клецками. Так, без особого труда и, кажется, совсем не думая об этом, следуя лишь здравому смыслу, Ванаги увеличивали, укрепляли славу разумной и доброй семьи землевладельцев.

Домашняя жизнь и работы все же не проходили так гладко и ровно, как в прошлом году. Из старой дворни остались в Бривинях только Анна Смалкайс и Браман. Новый старший батрак Силис, — старый холостяк, коренастый, совсем лысый, медлительный в разговоре и в работе, — посев закончил поздно, в одно время с Викулями. А что будет дальше, когда начнется летняя страда? В бывшей комнате испольщика Дудинский и Браман поднимали такой шум, что приходилось их разнимать, чтобы вспыльчивый поляк и взаправду не схватился за нож. Дурачок Микель, которого больше из жалости взяли из Викулей, был до того труслив, что даже в самые светлые ночи боялся спать один на чердаке над клетью. Брат испольщика Крастов Земит первый год начинал батрачить и не мог заменить Андра Осиса, хотя был послушен и старателен. Наняв пастухом Юрку, сына Бите-Известки, Бривини, кажется, ошиблись больше всего. Семья Юрки — рядом, в Озолинях, в домишке Лауски, глаза и помыслы пастуха только там, дома, а в Бривинях и на пастбище он вел себя как чужой, прямо как непоседливый цыган. Нельзя сказать, чтобы этот длинный балбес был ленив, по где только возможно берег себя, строго ограничивая обязанности пастуха. Уже с самой весны Лизбете не могла понять, каким образом початый кусок копченого мяса, висевшего в клети, так быстро тает. Но когда у Земита тут же на поле, за ригой, исчезла лопатка от сохи, потом пропала тележная чека и, наконец, после того, как в одно прекрасное утро кто-то стащил из корыта новый секач для рубки корма свиньям, Лизбете поняла, почему все так скоро убывает и пропадает. Юрка только усмехался, взирая исподлобья, как пришедший из Викулей кузнец Лиепинь врезает замок в двери хозяйской комнаты. Да, пришлось запираться от своих, чего в Бривинях никогда в жизни не бывало.

Батрачке Маде только что исполнилось девятнадцать лет, — она костлявая, высокая, как верстовой столб, никто бы ей не дал меньше двадцати пяти. Анне Смалкайс с большим трудом удалось приучить ее хоть сколько-нибудь придерживаться дивайских порядков. Родилась и выросла она в простой семье, только что вышла в люди, — в первый же вечер Анна едва успела крикнуть и остановить, когда Маде собралась процедить молоко через свой фартук. Хорошо еще, хоть вторая батрачка попалась из своей же волости. После смерти мужа у Спрогиене оставались деньжонки, вырученные за проданную лошадь и дровни; корову и овцу она отдала на прокорм брату. «Только на один год взял, дольше он чужую скотину держать не станет…» В этом году Спрогиене должна выйти замуж во что бы то ни стало; если пропадут еще корова и овца, то не останется никакой надежды на замужнюю жизнь с батраком или лесорубом, какую она вела три года с покойным Спрогисом. Спрогиене хорошая работница, но всегда она грустная, задумчивая, — ведь прошло уже время посева, скоро наступит лето, а жених еще не подвернулся.

Неохотно теперь хозяин Бривиней садился за общий стол. Не было Мартыня Упита, у которого всегда наготове был новый рассказ, да и старый в его пересказе звучал как новый. Этот Силис ел так же медленно, как и работал, говорить за едой у него не было времени. Да и привык хозяин к тому, что всегда мог за столом бросить взгляд на красивое лицо Лиепы Берзинь. А теперь перед его глазами торчал длинный, унылый нос Маде. Вспоминая Лиену, нельзя было не подумать о том, почему она ушла так внезапно и неожиданно, да и другие мысли давили, словно серые тучи.

Еще за четверо суток до Юрьева дня и сама Лиена Берзинь не помышляла о том, что может уйти из Бривиней… Однажды, склонившись в кухне над шестком, она услышала, что в двери ввалился Ешка и ковыляет мимо нее к своему чулану, но не обратила внимания на него, ведь не впервые возвращался он налитым, словно мочило, и потом целый день не показывался из своей каморки. Но тут вдруг почувствовала, как ее обхватывают будто медвежьи лапы, поднимают на воздух и тащат к дверям чулана. В первый миг у нее оборвалось дыхание, она как бы потеряла сознание, даже крикнуть не успела. Но опомнилась и вцепилась ногтями в щетинистую рожу, рвала, кусала, била кулаком, твердым, как железо, вывернулась всем своим ловким сильным телом, освободилась от лап зверя и вбежала в комнату. Хозяйка, должно быть услыхав шум, вышла навстречу и побледнела, как полотно, увидев ее такую — с разорванной блузкой, растрепанными волосами и страшными глазами. Ни Лизбете, ни Ванаг даже не пытались отговаривать ее, когда она на другое же утро пошла искать нового хозяина. И уже через три часа вернулась и сказала, что уходит. Конечно, накануне Юрьева дня у хороших людей места уже не получишь. Но ей было все равно, лишь бы уйти отсюда. Осиене еще пробовала уговорить: понимает ли она, что делает? Убегая от собаки, можно угодить в пасть волка. Лиена не слушала, знала только одно, что должна уйти из Бривиней. Утром в Юрьев день собралась идти пешком, с котомкой за плечами. Но приехал Мартынь из Личей и увез ее на лошади.

С того дня Бривинь с Екабом почти не говорил. Если отец и кидал слово, то оно было полно гнева и презрения. Сын не оправдывался, не огрызался, — на его широком, вялом, всегда хмуром лице нельзя было прочесть, чувствует ли он вообще, что живет в доме отца всеми презираемый и лишний. Иногда выходил на полевые работы, — сил накопилось много, а навык, при желании, нетрудно приобрести. Но этого желания не было, ничто не привязывало его к Бривиням; оживлялся он только в том случае, когда приходилось выезжать куда-нибудь, а это случалось довольно часто, потому что отца все больше и больше затягивали волостные дела. В Клидзиню Ешку уже не влекло: друзья, окончив училище, разбрелись во все стороны; на красивой Мариетте Шлосс женился Попов, торговец железом в Риге, клуб для Ешки потерял уже притягательную силу. Буфет в городском саду без Мариетты начал хиреть, зато расцвел трактир бывшего гражданского клуба. Его обслуживали три изящных барышни с огненно-красными губами и угольно-черными бровями. Писари городского управления, почтовые и акцизные чиновники приходили сюда сыграть партию на бильярде и выпить пива. В верхнем зале с двумя большими зеркалами учителя городского училища, приезжие мельники, богатые курземские хозяева и агенты рижских торговцев курили сигары и угощали вином барышень. Из дивайцев в трактир заходили только волостной писарь, учитель и Спрука, а сунтужский Артур в этом трактире пропил за одни сутки и проиграл в карты Апанаускому, сыну колбасницы Гриеты, целый воз льна. Бривиньскому Ешке только изредка удавалось завернуть в это самое шикарное заведение Клидзини. Правда, шляпа на нем новая, но костюм из фабричной материи износился, а в сером полусуконном пиджаке, сшитом портным Адынем, он чувствовал себя неловко среди этих изысканных гостей. Зато его очень хорошо знали во всех дивайских корчмах. Если водились деньги, платил сам, но большей частью его угощали дивайцы. Они сетовали на печальную участь хозяйских сыновей, у которых отцы еще крепкие, — не скоро получишь в наследство усадьбы, и приходится пока жить хуже простых батраков. Сам бривиньский Ешка никогда не жаловался, только мрачно выслушивал все; что он думал при этом, никто сказать не мог.

Также никто не угадал бы, что думали Ванаг и Лизбете, когда Ешка на рассвете возвращался домой и долго возился, распрягая лошадь. Им так тяжело было смотреть на все это, что сами они очень редко говорили о сыне и об его будущем. Только Мартыня Упита часто вспоминал Бривинь. Такого старшего батрака уже не заполучишь, работал, как на себя, и другого умел увлечь, каким бы болваном и лодырем тот ни был.

— Да, но как он убежал от нас?.. — напомнила Лизбете, погружаясь в горькое раздумье.

Уйти после шести лет, прожитых в Бривинях! — этого Ванаг не мог простить Мартыню Упиту. И как ему взбрело на ум перейти в Красты? Ведь в Бривинях решили приобрести паро-конные немецкие плуги, бороны с пружинами, молотилку и, кто знает, может быть, через два года будет и жнейка. Разве Силис или дурачок Микель сумеют на них работать и научить других? И к чему было старшему батраку жениться? Лиза Зелтынь — нашел тоже золото! Ванаг не мог успокоиться, — женитьбу Мартыня он воспринимал как черную неблагодарность, почти как измену.

А само прощанье утром в Юрьев день?.. Как отвратительный, тяжелый ком глины, лежало оно в памяти хозяина Бривиней.

Мартынь вошел смущенный, слова не мог выговорить. Но Ванаг знал уже сам, перед ним на столе лежала расчетная книжка, — принял равнодушный и деловой вид, хотя внутри все кипело. Перелистывая, начал подсчитывать, хотя все уже было заранее сделано. «Да, причитается четыре рубля и шестьдесят копеек…» Мартынь топтался, покачивая головой, не зная, куда девать глаза. «Только четыре… а не семь?» — «Нет, по-моему, выходит так. — И прочел, возвысив голос: — В тот раз рубль, потом пятьдесят копеек, на Марину ярмарку три рубля…» Лицо Мартыня Упита вытянулось. «Ах, значит, и те три! Тогда, конечно, так». Он собирал со стола свои четыре рубля шестьдесят копеек и долго не мог собрать… Ванагу пришла мысль, что несправедливо поступает он в своем гневе. Разве Мартынь не истратил те три рубля на ярмарке, подпаивая Яна Брамана, Эдуарда Берзиня, Рейнъянкиня, Преймана и других, и разве не для этого Бривинь давал их? Но уже поздно было признаваться и исправлять несправедливость, тогда показалось бы, что он нарочно присчитал. Нет — здесь написано черным по белому, ничего не прибавил и не убавил. И, желая хоть немного загладить первую оплошность, он допустил вторую, еще большую. «А сапоги я совсем не считаю!» — крикнул он вслед, когда Мартынь Упит уже выходил в двери…

Так и ушел Мартынь, перекинув котомку через плечо, даже не попрощавшись с хозяйкой. Шесть лет — да еще три рубля остались у него в Бривинях. У конца усадебной дороги около пограничного столба он оглянулся и потер глаза.

А Лизбете, идя из клети, подняла что-то около дверей, внесла и бросила перед Ванагом. Старые сапоги, — Мартынь оставил их на пороге.

Господин Бривиней вскочил, будто его укусила собака. Нищий этакий! Что он в конце концов думает? Разве с него хотели взять лишнее? Разве не все уплачено по книге? Разве он мог сказать, что Ванаг когда-нибудь что-нибудь у кого-нибудь урвал? Пусть повесится вместе с этими старыми сапогами! Лизбете не сказала ничего, только посмотрела такими глазами, что Ванаг сразу умолк.

И даже теперь, лишь только вспомнит тот Юрьев день, как готов вскочить со стула, топнуть ногой о глиняный пол, закричать на кого-нибудь, ущипнуть самого себя.

Трое остальных ушли как подобает. Галынь — на станцию, где снял угол у братьев Лупатов и нанялся ремонтным рабочим, — за десятичасовой рабочий день платили шестьдесят копеек. Либа Лейкарт вышла за своего Сипола. И уже с первых дней замужества поразила всю волость.

Все, кто знал ее, ждали, что она будет жестокой мачехой для детей покойной Сиполиене и свирепым управителем для самого вдовца. Но в первый день пасхи Либа вышла из церкви в шелковом платке на гордо закинутой голове, ведя за руки девочек. На обеих — совсем новые клетчатые, бумазейные платьица, на ногах туфельки, кудельные волосы гладко причесаны и заплетены в косички, а на концах косичек — широкие красные ленты. Спускаясь с горки, она сняла с плеча одной прилипшую в церкви паутинку, другой провела пальцем под носом.

«Почему, детка, не сморкаешься? — было слышно ее наставление. — Обязательно надо сморкаться, а то некрасиво».

Пораженные женщины не могли слова вымолвить, переглянулись и, наконец, прищелкнули языками. Так вот оно как! Но это было еще не все. По пятам за своим семейством шествовал сам Сипол — именно шествовал, а не шел. На нем только что сшитый, доверху застегнутый полусуконный костюм. Портной немного обузил пиджак, поэтому он выглядел, как с чужого плеча. Спущенные на голенища брюки собрались в гармошку, на коленях вздулись большими пузырями — это оттого, что в церкви часто падал на колени. Но белый платочек на шее заколот медной фасонной булавкой. На голове совсем новая фуражка, волосы Либа подрезала ему так коротко, что на шее и около ушей показались белые полоски, еще не тронутые загаром. В руке у Сипола тросточка, очень напоминавшая ту, с которой ходил шорник Прейман. Сипол еще не привык к ней, часто цеплялся концом за землю, но было видно, что он усердно старается и скоро дело пойдет на лад. Мужчины разглядывали Сипола не столь внимательно, как рассматривали женщины Либу, — лишь один-другой подденет словечком или просто усмехнется. Сипол ни на что не обращал внимания, тщательно обходил лужи, спеша за своей семьей и, очевидно, гордясь тем, что его жена и девочки вызывают всеобщий интерес. Дивайцы пожимали плечами: погляди только, какова Либа Лейкарт! Кто мог ждать! Кто мог думать!..

Даже Юрьева дня не дождался Андр Осис — ушел в Вайнели за неделю до срока и женился, чтобы доказать бривиньской принцессе… А что «доказать» — этого он и сам не сказал бы.

Свадебного пиршества не было, скромно обвенчались в усадьбе священника. Некоторое время кучер Калнынь и его жена рассказывали о том, каким странным, невиданным было это венчание: на Альме — белое шерстяное платье с длинным шлейфом, веночек на голове сполз на сторону. Осиене все время держала невесту под руку, как бы не упала. У Андра такой вид, точно полыни в рот набрал. Люди слушали, но особенно не удивлялись. Альма — да о ней нечего говорить, ее, бедняжку, остается только в гроб и на кладбище. А Вайнели хороший хутор, очень хороший; от такого увальня, как Андр, трудно было ждать такой смекалки. Вот годика через два все увидят, какой из него выйдет хозяин.

Андр Осис и вайнельская Альма не могли надолго задержать внимание волости. Ко второму дню пасхи подоспело более важное событие — свадьба бривиньской Лауры. Пировали только в Леяссмелтенах, потому что Бривини не могли вместить гостей, созванных с половины волости; приглашенные ехали в церковь на тридцати подводах. Пасхальная служба кончилась, но церковь оставалась по-прежнему переполненной, даже айзлакстцы хотели посмотреть, как будет выглядеть под венцом прославленная дочка Бривиня. Она выглядела и на самом деле величаво — в белом, сшитом в Клидзине, шелковом платье с газовым покрывалом, окружавшим ее, словно облако. На женихе — черный костюм, на ногах новые башмаки на шнурках; от страшного смущения он выглядел заплаканным; но медлительность и неуклюжесть, так же как небольшая лысина на голове, ничуть ему не мешали, — люди в этом усматривали как раз те свойства, которые необходимы собственнику Леяссмелтенов. Музыканты из духового оркестра Спруки немного перепили, первую песнь перед венчанием сыграли терпимо, но «Проснись, Иерусалим»[61] почти провалили, — Спрука со своим кларнетом часто оставался один, все же кое-как дотянули. Впервые слыша такую музыку в церкви, дивайцы были поражены и восхищены. Но барабана, пока играли в церкви, не было. Микель Лазда остался с ним у корчмы. Повесив инструмент на конец коновязи, он привел в полный порядок подводы, чтобы музыканты по выходе из церкви сразу могли сесть и поехать. Оркестр все же звучал чудесно, должно быть, слышно было даже на другой стороне Даугавы. Микель гордым жестом указал Пакле-Берзиню на церковь. Тот улыбнулся, пожимая плечами, будто и поверить не мог в такое чудо.

Музыканты с трубами бросились к телегам и умчались, прежде чем молящиеся и участники свадьбы вышли из церкви. Возле парадно разукрашенной арки перед Леяссмелтенами оркестр встретил гостей маршем «На взятие Плевны». Микель Лазда старался так, что в эту ясную и тихую погоду гром барабана доносился и до Бривиней.

В огромном зале Леяссмелтенов хватило места только для столов, да и то угощаться пришлось в три смены. Под танцы отвели ригу — пол в ней глиняный, гладкий. Так как в этом году весна была ранняя, то удалось украсить ригу полураспустившимися березками и ветвями вербы с барашками, — выглядело очень нарядно. Танцевали три дня, на третий — уже без барабана и без кларнета. Микель Лазда потерял свою палочку, бить простой — уговорить его было невозможно. Молодая Земжаниете из Крастов плеснула в глаза Спруке водой из штофа, кларнетист почувствовал себя оскорбленным и умчался домой, зажав инструмент под мышкой, и хотя весь оркестр гнался за ним до самых Личей, вернуть Спруку не удалось.

Когда утром на четвертый день поставили на плиту варить прощальные щи, оказалось, что дым валит назад, нет тяги. Осмотрели все дымовые ходы, но не нашли причины. Только после обеда догадались подставить лестницу, подняться на крышу и заглянуть в трубу. Оказалось, что труба заткнута мокрым мешком — кто-то стащил сиденье с телеги Юлы и спустил в трубу. Свадебный пир продолжался еще до вечера. Иоргису из Леяссмелтенов пришлось послать батрака в Клидзиню еще за двумя бочонками пива. Так гуляли на свадьбе землевладельца! На целый год хватило дивайцам разговоров об этой свадьбе.

Осис не поехал пировать, сославшись на болезнь. Это была правда. Вот и теперь, в Янов день, сидел он на крыльце своего нового дома на бривиньском «острове», — совсем согнувшись, обхватив живот руками, чтобы от дыхания не поднимался и не кололо под ложечкой. За эту весну он стал как бы меньше ростом, лицо совсем посерело, усы отросли длинные и обвисли, глаза потемнели и спрятались в глубоких впадинах.

Так сидел он, не двигаясь, уже с полчаса. Солнце палило, нагревая желтую стену с подтеками смолы, по Осису тепла теперь всегда не хватало. Тяжело достался ему новый дом. Уже зимой измучился с проклятым Лешим, который так и не изменил своего норова. Плотников, по уговору, должен был поставить хозяин, но в теперешние времена достать их не так-то просто. Если и удавалось заполучить какого-нибудь из палейских, то только такого, что в мастерстве не особенно смыслил, самому приходилось во всем помогать. Осис ведь не мог допустить, чтобы его дом походил на старую баню с кривыми углами и с порогом, вытесанным топором. Он любил основательную, хорошую работу. Кроме того, надо было спешить — в холодные весенние ночи детишки в клети Бривиней простудились — Янка долго пролежал в жару, Тале до самой троицы ходила с болячками на губах. Маре осточертело подвешивать котелок на жерди, чтобы сварить обед, и всякий раз таскать квашню с тестом в старый дом.

В обеденное время, пустив гнедого в загон, Осис тесал косяки дверей и окон нового дома. По вечерам, пока не смерилось, стругал доски для пола или мастерил оконные рамы — такую работу он делал лучше, чем эти приезжие мастера. По утрам, на рассвете, когда было еще рано впрягать в борону лошадь, он тесал жерди, — Ванаг настаивал, чтобы покрыли крышу дранкой, но к круглым жердям дранку прибивать трудно, кругляши годны только под соломенную крышу; по крайней мере хоть лицевая сторона должна быть гладкой. Осис так уставал, что иногда, перед сном, приходилось то одну, то другую ногу закидывать на кровать руками; по утрам — хоть кричи, пока спина разомнется. Но это все ничего, главное — слабеть нельзя. Впереди пять лет аренды, и, кроме того, Ванаг намекнул, что потом можно будет договориться и о выкупе острова. А то, что Ванаг сказал, вернее, чем у многих писаный договор. Только вот потолочную балку не следовало поднимать одному — и все же поднял, будто впал в детство. Долго потом пролежал на земле, скрючившись, обхватив руками бревно, пока, наконец, не приподнялся на колени и не встал на ноги; но под ложечкой боль осталась. Ничего особенного, только тяжелую пищу не мог больше принимать, часто подступала рвота, голова кружилась; впрочем, если минутку отдохнуть — отпускало, становилось легче. Ночью Мара клала ему на живот горячую бутылку, приходилось потеть, зато до утра не кололо.

Часто Осис сидел как сейчас, ведь о многом надо было подумать. Все засеяно как следует, помочило бы только дождем, тогда начнет расти, ниже прошлогоднего урожай не будет. Пугала только страда. Траву уже пробовал косить, но сразу почувствовал, что нелегко дается. И Мара больше уже не косарь, одному придется управляться. Иногда мелькала мысль — хорошо, если бы Анна жила у них, но сказать об этом боялся, Мара опять взбеленится. Как удастся ему вывезти сюда навоз из хлева Бривиней — этого он не мог себе представить, уж что-что, а вилы ему не поднять.

За углом услыхал шаги Мары, она шла, разговаривая с маленьким Янкой. Осис отнял от живота руку и сел прямее — Мара не терпела, когда он так скрючится, словно нищий.

Янка сидел на руках матери и сосал тряпичную соску, слюнявые тряпки, как усы, свисали на подбородок. Мара разостлала шаль (двор еще не успел зарасти травой) на вытоптанном из-под овса жнивье — реденькие чахлые первоцветы с прямыми стеблями. Маленький разом перевернулся на животик, пробуя ползать, кулачком глубже вталкивал в рот тряпичную соску. Ручка тоненькая-тоненькая, сам крошечный, худенький, желтый, но глазки блестят живо — если с весны не зачах, то теперь на теплом солнышке уже выдержит. Мара сгорбилась так, что ниже уже не согнуться, но у нее в ожидании своего дома сохранилось больше бодрости и радости, чем у Осиса, и эта радость всю зиму несла их обоих, как теплая волна.

— Все еще греешься, — сказала она будто с упреком. — Разве не жарко?

— Что ты! — ответил Осис, стараясь держаться бодрее. — Жилет в комнате оставил, а после обеда солнышко меньше греет, стало прохладней.

Осиене посмотрела на солнце, накаленное добела, плывшее в собственном зное. Маленькое облачко легкомысленно попробовало приблизиться к нему, но за свою дерзость поплатилось жизнью — на глазах растаяло. Прохладнее? — еще жарче стало после обеда! Но этого Мара не сказала, а присела на другом конце чистенького порога. Оба следили за тем, как малыш барахтается, припадая грудью к земле и стараясь поднять головку, тоненькие ручки не могли удержать даже такого тщедушного тельца.

За домом, на выгоне, покрикивали подростки. У Тале на пастбище теперь жизнь веселая: если дом так близко, то не страшны ни чаща орешника на выгоне Стекольного завода, ни бродячие собаки.

Откуда-то далеко из-за Бривиней чуть слышно доносились песни Лиго. Они оба прислушались; грустно улыбнувшись, Осис процедил сквозь зубы:

— Да, да… Певали и мы в свое время…

Мара молча кивнула головой — он высказал то, что было у нее на душе. Но вдруг повернулась.

— Погляди, опять тащится. Что ей нынче понадобилось?

Осис видел и сам. Из домика Лауски в Озолинях вышла Битиене и затрусила по новой, только в эту весну расчищенной, дороге Яунбривиней. Мелкими, частыми шажками шла, чтобы выглядеть помоложе. Непокрытой черной головой вертела во все стороны, как дятел, когда ищет на сухом стволе, где бы подолбить. Мара быстро осмотрелась — нет ли здесь чего-нибудь лишнего, что нужно скорее спрятать. Потом оба стали напряженно ждать, с чем на этот раз пожалует.

Битиене подошла торопливо, словно молодая девушка, — забавной казалась легкость ее походки при такой тучности. Некрасивое цыганское лицо с широкими скулами светилось напускной сердечностью, узкие и бойкие глаза ласково улыбались. Поверх юбки она повязала маленький, обшитый самодельными кружевами, передник своей дочери Мары. Подходя и здороваясь, разгладила передник обеими руками, чтобы обратить внимание соседки на эту достойную зависти роскошь.

— Ну, как твое здоровье, как себя чувствуешь? — сразу начала она допрашивать Осиса. Не голос, а топленый мед и дуновение херувима. — Не стало лучше?

— Как может стать лучше, если не было хуже? — ответил Осис по возможности добродушнее и начал искать трубку, хотя курить давно уже не тянуло.

— Ох, так! Значит, все хорошо? Ну, слава богу, слава богу. — В сладком голосе все же чувствовалось разочарование. Битиене повернулась к Янке. — Гляди, как барахтается, карапуз маленький. Ну, на ножки такой не скоро станет.

Осис покосился на Мару, в уголках его глаз пробежала улыбка, — разве она на этот раз не найдется, как ответить соседке. Осиене поднялась, такая же ласково-ехидная.

— Да так только кажется, — подтвердила она, кивнув, — а на деле не то. Ест он у меня, как жеребенок, пять сосок в день, верите или нет. Хлеб пли творог с сахаром — ему все равно. Вот только что несла с выгона, знаете, даже рука отекла. Такой тяжелый.

Это было совсем не то, что хотела услышать Битиене. Что-то забулькало у нее в горле, но промолвить не могла. Снова разгладила передник — потому что соседка все еще не догадывалась похвалить.

— Такой пустячок, — посмеялась она, — тоненький, гладкий, совсем не чувствуется, что надет. Но сегодня Янов день, нельзя иначе, праздник.

Мара Осис опять кивнула головой.

— Ну, конечно, конечно! — И засмеялась точь-в-точь как соседка. — То-то я слышала, как ваша дочка кричит! Этой молодежи каждый свой пустяк золотом кажется, пальцем не дает дотронуться.

В масленых глазах Битиене промелькнуло что-то зловещее, по она сдержалась, только в голосе сладости поубавилось.

— Ах! Да зачем же это я прибежала? Не видали ли вы здесь моей курицы с цыплятами? С обеда не могу найти. Боюсь, как бы не унес ястреб, — проклятый Айзлакстский лес так близко, там их без счета.

— Нет, сегодня не видала, — поспешила уверить Осиене.

— А вот вчера побывала она в пашем капустном огороде со всей своей бандой, — сказал Осис, закуривая трубку.

— А позавчера в конопле, — добавила Мара. — Не бойтесь, милая, такую ни один ястреб не поймает. Теперь, наверное, у хозяйского дома или в Ритерах. Настоящая бестия, комком земли в нее никак не попадешь.

Соседка немного надулась, разговор повернулся в нежелательную сторону, не за тем она пришла. Глаза, как у ласки, забегали по гладко обтесанной двери с красивыми резными узорами и по окрашенным желтой краской переплетам оконных рам, потом остановились на белой драночной крыше, где блестели прямые ряды серебристо-серых, еще не заржавевших шляпок гвоздей.

— Ну, а как в дождь? Не протекает? — спросила она со скрытой надеждой.

— Нет, — Осис выпустил, какой только мог, густой клуб дыма. — Ни капельки. Спички можно на чердаке хранить.

— А-а… — протянула Битиене разочарованно. Потом перевела взгляд дальше, на другой конец постройки, где над амбарами и хлевом были приколочены свежеобтесанные жерди. — Ну, а эту часть соломой покроете?

Осис покачал головой и ответил с такой гордостью, на какую только был способен.

— Н-нет! Мой хозяин соломенных крыш теперь не признает. Осиновые чурки у меня уже заготовлены, Пусть подсохнут на солнце, пока кончим с сеном, тогда привезем станок из Крастов и нарежем дранки.

Видно было, что Битиене чувствует себя все более разочарованной.

— Наш Приц все же говорит, — сказала она громко (Придало ее зять Фриц Бауман). — Наш Приц говорит, что соломенные крыши куда дольше держатся. — И она повернула голову в сторону домика Лауски, над которым блестела крытая весной желтая крыша.

— Бауман, — Осис подчеркнул, что он говорит «Бауман», а не «Приц». — Бауман еще ни одной соломенной крыши не пережил. Раньше-то так оно и было. На подсеке рожь росла с крепкими чуть не синими стеблями, которые не гнили целый век. А теперь — посмотрите, через пять лет ветер уже рвет крышу в клочья.

Осиене в подтверждение кивнула головой, словно опытный кровельщик.

— Успевай только подставлять лестницу и лазить наверх чинить.

Соседка сделала вид, что не расслышала, старалась вернуть голосу прежнюю мягкость.

— Ну, как новая плита? Тянет?

Вот лиса! Осис незаметно плюнул. Уже разнюхала, что Данцису на этот раз не удалась работа — плита действительно тянула плохо. Но он напрасно расстраивался, Мара знала, чего соседка добивается, и сумела ответить.

— Это у Данциса-то тяги не будет? Сначала, пока не просохло, как будто капризничала немного. А теперь только треск идет. Так тянет, что страшно, как бы в трубе не загорелось. Зайдите-ка, посмотрите!

Слегка подталкивая соседку под локоть, она ввела ее в дом. Плита чисто прибранная, побеленная, в углу стоял железный крюк, чтобы снимать конфорки. Рядом маленькая дверь в кладовку. Когда хозяйка Яунбривиней распахнула дверцу, стали видны полки с расставленными на них кринками, мисками, караваями и разными съестными припасами. Битиене смеялась, но как-то глухо.

— Ну, милочка, ведь все это совсем как у землевладельцев, все как у землевладельцев!

Мара Осис не отрицала. «Да, это почти так. Трудно даже себе представить, до чего нужна такая кладовка! Хлеб в ней по черствеет, молоко не киснет, слой сливок настаивается толще». Гостья не могла спокойно стоять на месте, каждое слово будто по живому резало; в комнату зайти не пожелала. Но Осиене не отпускала ее и потянула за рукав.

— Загляните, загляните, милая, вы так редко к нам заходите.

Комната большая, чистая, с двумя светлыми окнами и еще не закопченными стенами; пахло смолой, с вечера развешенными венками, сплетенными к Янову дню, и еще не завядшими березами. Кровати аккуратно застелены; у большого нового стола — только с одной стороны скамейка, с другой — три новых ясеневых стула, с красиво выгнутыми спинками. Даже старые часы тикали веселее, чем в Бривинях. Все же самой большой гордостью был пол — из белых выструганных досок, он так и сверкал на солнце. Битиене закашлялась, деланный смешок застрял в горле.

— Нет, нет! Дальше не пойду! У меня ноги не такие уж чистые. А вы, должно быть, метлу из рук не выпускаете.

— Метлой нельзя, — поправила Мара Осис, — можно поцарапать. Тале протирает по утрам мокрой тряпкой.

Дольше Битиене выдержать не могла и выскочила, как ошпаренная. Мара подмигнула Осису, тот уже совсем не ощущал боли под ложечкой, мог бы и громко рассмеяться, если бы вообще не забыл, как смеются. У соседки не было больше времени, — ведь прибежала только курицу поискать. Их Приц теперь работает пильщиком в Сунтужах, надо ему на неделю испечь хлеба и зажарить немного мяса.

Опять суется со своим Прицем! Тут Мара Осис вспомнила, что Бауман болеет грыжей, и Битиене страдает от этого больше, чем он сам.

— Ну да, тогда уж нечего делать, — сочувственно покачала она головой. — Приработки необходимы, двум семьям на таком маленьком клочке земли — ни работы, ни заработка. Но ведь за пилой приходится руками махать и напрягаться, — не трудно ли ему это?

Попала метко, Битиене прикусила губу.

— Ему-то трудно? Кто сказал? У него пояс из желтой кожи, с подушечкой и медными пряжками, — как его наденет, другие едва успевают за ним. К тому же он в паре со шурином Гулбисом. Гулбис внизу, наш Приц сверху на бревне, там не надо руки высоко поднимать, только следить, чтобы пила шла прямо, как по нитке. Хороший глаз нужен. У нашего Прица…

Но и у нее самой глаза были неплохие. Она указала пальцем на Марины грядки, которые, к счастью, были не лучше ее собственных.

— Батюшки, да у вас бобы уже в цвету! Это, должно быть, особый сорт.

Мара утвердительно кивала головой.

— Это совсем особый сорт, такие высокие, в куст вырастают, ранние — около Мартынова дня стручки уже чернеют. Семян дал Иоргис из Вайнелей.

— Осенью обещал ржи на посев, — не утерпел и Осис. — У него растет чистая, без единого стебелька метлицы.

— Да-а, — протянула Битиене, но вдруг ее голос снова стал сладким. — Как поживает Андр в Вайнелях? Навещает вас или нет? Всю весну что то не видала его, Альма, бедняжка, конечно, не может — где ей в такую даль. Да-а… тут уж нечего делать, у каждого свой крест.

Она хотела соболезнующе вздохнуть, но не успела. На лугу, за домиком Лауски, вдруг поднялся шум. Вверх по горе бежал Бите, крича и грозя кулаком. Внизу, по лугу, пробирался старый Озолинь, пригнувшись, втянув голову в плечи, как будто уклоняясь от летевших ему вслед комов земли. На дворе Бауман со своей Марой тоже размахивали руками. Битиене помчалась на помощь мужу. Не добежав до усадебной дороги Ритеров, уже принялась кричать, будто знала, из-за чего вышла ссора. Это был уже не прежний умильный голос, он визжал, словно точильный брусок, шаркающий о лезвие косы.

Осиене смотрела, сложив на груди руки.

— Ах ты, господи! Даже в воскресенье! Ну и пустили же Озолини цыганскую банду в дом. Узнать бы, чего они так кричат!

Осис знал:

— Им луг отмерили с края, весной провели линию. А Бите, ворюга, взял да передвинул колышки на полпрокоса дальше и тут же скосил. Бедняга Озолинь сегодня утром показывал мне, что мол, делать с таким? Я ему сказал: лучше молчи, от таких можно колом по голове получить. Так оно и выходит!

— Он мне судом еще будет грозить, нищий этакий! — кричал Бите. Бауман с женщинами поддерживали его. — Я законы знаю лучше, чем ты! Кунтрак у меня подписан на пять лет.

— Ну и люди! — повела плечами Мара.

— Теперь я знаю, кто у меня весной с плуга лемехи снял, — сказал Осис. — Только и гляди в оба, чтобы с телеги колесо не сперли или с колодца ведро. Настоящее воровское логово…

— И сейчас уже их наседка с цыплятами разгуливает по огородам, ну, а как заколосятся яровые, — увидишь — все дальние углы скоту скормят. От жадности и зависти… Видел, как она скривилась, когда я нарочно упомянула о бобах?

— А она, в отместку тебе, ввернула насчет Андра и Альмы…

Они оба умолкли — это было то, о чем не хотелось ни говорить, ни думать. Один только раз приходил Андр сюда, через педелю после свадьбы. Какой-то задумчивый, придавленный посидел тут и опять ушел, почти не вымолвив ни слова. У Осиене при одном воспоминании, какой странный он был тогда, сжалось сердце. Лучше не думать, помочь все равно ничем нельзя. Легче верить, что стерпится, обживется. Такой дом, такая земля, сам себе хозяин, все остальное — пустяки. Молод еще, возмужает, ума наберется, будет жить… Надо жить, что же еще остается!

Мара понимала, что Осис думает о том же. Слишком часто и много он думает. Словно женщина, а не мужчина — нет ни мужества, ей стойкости!.. Расстроившись, она подхватила Янку и убежала в дом.

Сам того не замечая, Осис снова обхватил живот руками и согнулся. Потом шумно втянул воздух и вздохнул глубоко.

2

Свадьба бривиньской Лауры была настолько большим событием, что у дивайцев не нашлось времени обратить внимание на то, как Андр Осис, женившись, вошел в Вайнели. Правду говоря, в свадьбе Андра не было ничего такого, о чем стоило бы говорить.

Только и было, что, приехав домой от священника, пообедали и распили два полштофа водки; к заходу солнца гости уже разъехались по домам. Конечно, за столом Альма сидела рядом с Андром, но он все время поворачивался к ней боком, был необычно словоохотлив, слушал рассказы шорника и совсем не замечал, как мать по другую сторону стола непрерывно бросает на него полные укоризны взгляды. У нее были основания беспокоиться. Уж и так по всей волости поднялась молва об этой странной паре, и если теперь все не сойдет как приличествует, то языки снова начнут молоть и от них не убережешься. Кроме Преймана и Калвица, других званых на венчании не было. Но, приехав домой, хозяева решили, что покажется неучтивым, если не позовут ближайших соседей. Так оказалась на свадьбе и чета Лекшей. Сама, рослая, крепкая женщина, сгрызла длинными зубами кусок белой лепешки с вареньем — чересчур соблазнительно, не могла удержаться. Но от мясного блюда отказалась. «Спасибо, спасибо, милые. Дома мы только что пополудничали. — И когда сам, небольшой, шустрый мужчина с лукавыми глазами, протянул руку за водкой, отодвинула стакан подальше. — Ты ведь знаешь, что у тебя от водки изжога».

Всем другим все время давала понять, что они незваные гости, так на минутку присели, сейчас встанут и уйдут. Но Осиене заметила, что она все высматривает и примечает, завтра вся волость наполнится новыми сплетнями. Альма, та ничего не видела, чавкая ела, будто долго голодала и с утра хорошо поработала. Когда она принялась за третий кусок мяса, Осиене, покраснев, переставила миску на другой конец стола. Обе они с Калвициене непрестанно бегали на кухню; болтая и смеясь, поощряли гостей. «Гости дорогие! Это ведь не поминки, а свадьба!»

После первого полштофа Прейман начал длинный рассказ о том, как он в свое время судился с самим сунтужским Берзинем. Но успел только дважды разразиться «большим» и один раз «средним» смехом. Когда в третий раз собрался шлепнуть Андра по колену, тот встал и вышел.

Уже не первый раз он выходил посмотреть лошадей отца и Калвица. По правде говоря, там смотреть было нечего. Лошадей распрягли и напоили, для каждой положили на телегу по охапке сена — в тени под липами. Кони сердито били копытами, должно быть, и они думали, что на свете не было ничего глупее этой свадьбы. Конечно, куры Лекшей опять разрывали огород, только пыль клубилась. Внезапно рассердившись, Андр накинулся на них, совсем позабыв, что хозяева кур сидят за столом. Рука у него меткая, — желтая хохлатка, страшно кудахча, с подбитым крылом убралась в курятник. Лекшиене привстала, начала заглядывать в окно, вытянув шею.

Когда Лекши распрощались, женщины пошли осматривать вайнельское хозяйство. Да, многое надо перестроить: в хлеву, в клети и на огороде. Альма брела за ними, волоча за собой длинный хвост сползшей юбки, кусая ногти. Мужчины обошли поля. Прейман обо всем судил громко, во весь голос, будто у него на этот счет большие знания и опыт. «Под овес поло хорошо вспахано осенью, земля удобрена и разрыхлена, больше перепахивать не нужно, только посеять и три раза пройтись бороной. Холм под паровым полем непременно нужно поднять, там можно сеять рожь, даже без навоза. Вдоль болотного луга необходимо прорыть канаву, в этом году уже не удастся, — на будущий год, если выпадет сухое лето».

Так, беседуя, они оглядывались на Андра. Тот все время шел за ними и, должно быть, слушал, что говорят старшие. Но когда захотели узнать его мнение, он пробурчал в ответ что-то невнятное, не понять — да или нет.

Слышать-то Андр слышал, по мысли его были далеко. Совсем по-другому рисовалась ему его свадьба. Бривиньская принцесса должна была почувствовать, что не весь мир вертится вокруг нее, кое-кто и сам умеет устроить свое счастье. Но из разговоров матери и Калвициене стало ясно, что Лаура думает только о своей свадьбе, так же как и ее домашние, а может быть, и вся волость. Заметила ли она, что происходит сегодня в Вайнелях? Знает ли вообще кто-нибудь о том, что он женился, чтобы только показать, насколько равнодушен к таким принцессам, и что свою жизнь он строит по собственному желанию? Вряд ли знают. Вот и у переезда, когда ехали к священнику, Кугениек, как всегда, прокричал, чтобы не задерживались, — будто они ехали с ярмарки, а не венчаться!..

Иоргис Вевер сказал, — пусть теперь Андр распоряжается всем, как находит лучше. У него самого дома накопилось столько работы, вряд ли до сенокоса успеет закончить. Вообще он старался обставить все так, чтобы Андр с первого же дня почувствовал себя хозяином в Вайнелях и, в случае надобности, мог бы распорядиться и им самим. Но как мог Андр распоряжаться, если привык делать только то, что велели Мартынь Упит или Бривинь? Боронил и пахал, как умел; посеяв, снова пахал и боронил. Нет, не пробуждалось в нем сознание, что работает теперь на себя, — сам посеял, сам сожнет, вымолотит и отвезет в Клидзиню. «Хозяин Вайнелей» — это для Андра были пустые слова, даже подумать об этом как-то неудобно.

Сколько раз с бьющимся сердцем, завистливо и тоскливо, он смотрел на зеленую землю Бривиней, с робкой надеждой, что и у него будет когда-нибудь свой, хотя бы маленький клочок земли. Но теперь ведь был, — гладкое ровное поле простиралось до железной дорога, две дойных коровы; по воскресеньям он мог надеть сапоги, новую шляпу и пойти на станцию посмотреть на поезда. Но где желанная радость, которая должна мчаться широким потоком, как вешние воды в Вайнельском рву, вливающиеся в Диваю?

Была земля, была работа, не было только счастья. Всю весну прошагал он за плугом и за бороной, как ошалелый, как в тумане. Когда наступало время обедать, пускал лошадей пастись на траву и шел домой. Посреди двора нарочно задерживался подольше, чтобы кто-нибудь из Лекшей, всегда подглядывавших за забором, не подумал, что он спешит. Альма сидела за столом — как только отец ставил на стол миску, она сейчас же садилась и уходила последней. Перешагнув через порог, он еще в кухне слышал, как она хлебает, чавкая, словно теленок, сосущий пойло из ведра. Андр не мог, — рука не поднималась открыть двери, что-то отбрасывало его назад, в голове мелькала мысль — убежать куда-нибудь, спрятаться, хотя бы подождать, пока она не кончит и не уйдет. Даже за дверью видел, как она ест, — раскачивает головой, загребает ложкой в миске, подносит дрожащей рукой ложку ко рту, обливая стол, — и так без перерыва, долго-долго, пока последняя капля не вычерпана и последняя крупинка не выскоблена. Готовил Иоргис Вевер вкусно, лучше, чем некоторые хозяйки, — посуда чистая, ложки с красивыми узорами, выжженными на ручках. Но Андр не мог есть, пища застревала в горле, хоть миска для него ставилась подальше, на другом конце стола. Он мучился, ожидая, когда сможет встать и уйти. Наконец Иоргис заметил это и понял причину. Теперь, когда он приходил обедать, Альма уже не ела, лужа на столе подтерта. Альма сидела на кровати и смотрела. Но и так было не лучше. Большие водянистые пустые глаза глядели не мигая, провожая каждую ложку Андра, следили за каждым движением его губ. Он не мог проглотить, часто кашлял, иногда вставал и, вспотев, выходил из дома.

Со своим инструментом, поделочным материалом и верстаком, Иоргис Вевер перебрался на кухню, где было достаточно места, — комнату оставил зятю. Но Андр не жил в комнате. Соорудил себе в клети нары, там спал, там проводил и свободное время. С полки взял несколько книг и подшивки старых газет, но все валялось начатое и недочитанное. Вначале Иоргис частенько приходил к нему, садился на край постели и начинал ученые разговоры о земле, о людях, о жизни — разговоры эти когда-то казались Андру такими увлекательными. Но теперь он стал рассеянным, невнимательным и равнодушным. Чем мог помочь ему мир с различными явлениями, когда тут же у дома, на скамье, сидела Альма, расплывшаяся, тяжелая, будто мясная туша, обтянутая одеждой? Чаще всего она сидела с опущенными руками, поднималась с места только тогда, когда отец, окликнув, приказывал посмотреть, не вываливается ли полено из печки и не плывет ли через край каша, Ничего тяжелого она поднять не могла, даже ведро воды вытащить из колодца было ей не под силу. А когда ее оставляли в покое, грызла ногти, хотя там давно уже нечего было грызть. Понемногу кончились и эти праздные разговоры с тестем. Андр остался один-одинешенек в Вайнелях, со всевозрастающей душевной тяжестью, неясным сожалением и жгучей тоской о чем-то промелькнувшем и навеки потерянном. По воскресеньям он уходил к полотну железной дороги, садился на край насыпи за елочками и ждал поезда.

Сколько раз ни сидел здесь, все не мог привыкнуть. Когда сверху приближался поезд и земля начинала дрожать и звенело в ушах, вначале чуть заметно, потом все сильнее, — щекочущая дрожь пробегала от сердца по всему телу. Поезд шел из Кокнесе, — там Андр однажды видел чудесную долину реки Персе, а над ней развалины старинного замка, с древними пушками на откосе вала. Поезд шел издалека, от станции Плявиняс, из Дюнабурга, из Москвы — это были названия, за которыми чудились невиданные миры — таинственные, огромные, пугающие. Становилось страшновато, когда поезд, гремя, проходил мимо, обдавая паром и серным запахом дыма от сгоревшего угля, унося выглядывающих из окон людей. От станции отходил медленно и, миновав будку Кугениека и дивайский мост, исчезал за зеленой чащей кленов. Мчался в Ригу.

Ригу Андр видел три раза, — из отцовской корзины для бутылок. Город остался в памяти как тяжелое нагромождение кирпичных стен, мощеных улиц, дымящихся труб и сборища неведомо куда спешащих людей. При одном воспоминании об этой пестрой толпе по телу пробегала еще более сильная дрожь, чем от грохота поезда. Теперь он знал о городской жизни больше, чем тогда, когда сидел в пустой корзине из-под бутылок, — знал из бесед с дивайцами, жившими в Риге и на праздники приезжавшими в гости к родным. Недаром так много людей ехало туда — день за днем, поезд за поездом…

Но какое ему дело? Он должен пригнать с пастбища лошадей и напоить, поужинать и лечь спать в клети, а завтра рано утром пойти в Яунбривини помочь косить сено — прихворнувший отец один не справлялся.

Андр встал и поплелся назад. Не взглянул, какой вырос на поле овес и ровно ли посеян горох. Ему казалось, что уже отсюда видит, как торчит Альма на скамейке у дверей дома и грызет ногти — противный треск прозвучал в ушах. Чем ближе к дому, тем медленнее он шагал. Было такое же чувство, как раньше в Бривинях, когда поздней осенью приходилось спускаться в мочило, затянутое тонким льдом.

На помочи в Яунбривинях они были оба с Иоргисом Вевером, Вывезли и навоз. Осис только помогал сваливать, даже раскидывала Мара, сам он не мог поднять вилы. Битиене с Бауманиете как угорелые метались вокруг домишка Лауски, забегая и выбегая, — они так надеялись, что у бривиньского арендатора навоз останется невывезенным и рожь незасеянной. Потом принялись подзуживать Бите. Тот, наконец, не выдержал, ополоснул лицо, подтянул штаны и, задрав бородку, пошел вверх на Бривиньскую гору.

— Ну, что скажете, Бите, хорошего? — спросил Ванаг, отлично знавший этого человека и глядевший на него довольно подозрительно.

— Ничего хорошего, ничего хорошего, господин Бривинь!

У Бите так переполнено сердце, что бородка немного дрожит.

— Видите ли вы, что тут у вас происходит?

У хозяина Бривиней на лбу прорезалась складка, это был нехороший признак.

— Ну, что же такое происходит, чего я не вижу, а видишь ты?

— Ну, как же? Осис — калека, сам работать не может.

— Ты, кажется, в доктора собираешься?

— Нет, но он только на помочи держится, на чужих руках. Разве вы не были внизу? Через Спилву перекинули настил — настоящее шоссе. Сын Осиса и вайнельский Прейман полдня рубили в загоне ели и кидали в трясину, половину деревьев у вас вырубили, чтобы можно было проехать с навозом.

Господин Бривинь угрожающе стал перед ним.

— Я тебя сторожем моего леса пока еще не назначил, — сказал он, отрубая каждое слово. — Как Осис держится, это его дело. Настил ему будет нужен и осенью, когда хлеб повезет сушить, ригу он выстроит только будущим летом. Ты лучше нарисуй кресты на дверях, чтобы тень старого Лауски по ночам не бродила и не гоняла тебя по свету!

Как ошпаренный, вскочил Бите на ноги и, шаря шапку, только бормотал:

— Если так, если так, то мне и приходить не стоило… Тогда я уж пойду…

Напрасно ждал, что хозяин Бривиней пригласит присесть, Нет, он все больше наседал на него.

— У тебя, Бите, зрение слишком острое. У меня на поле как-то остался плуг, а этой весной — две железные бороны. Мои вещи не любят, когда такие, как ты, шляются мимо!

«Такие, как ты» — это было сказано прямо в лоб. Бите умчался, втянув шею, совсем красный. Бежать вниз по дороге никак нельзя, — Андр Осис, стоя на телеге, громыхал по шоссе за последним возом. Пустился прямо вдоль клети и риги, через ложбину ручья, мимо дуба на горе — до пастбища Озолиней и только оттуда повернул обратно к своему дому. Чем ближе подходил к домику Лауски, тем больше робел и краснел: охал, сплевывал и косился на двор, где уже виднелись Битиене с дочерью, Бите знал по опыту, что его там ожидает.

Семья Осис должна была радоваться помочи, без которой рожь, может быть, осталась бы непосеянной. Но радость Мары все же омрачала новая большая забота. Андр работал, как зверь, за год он возмужал, раздался в плечах, но совсем притих, весь ушел в себя, стал какой-то чужой, одеревенелый. Мать чувствовала неладное, но не хотела верить, не могла допустить, что он в Вайнелях не нашел того, к чему стремился. Пусть успокоится — для тревог-де нет причин, в Вайнелях все хорошо и все как полагается, только он немного устал, вынося на своих плечах эту тяжелую работу на два дома. Но когда она издалека и осторожно начала расспрашивать, что поделывает Альма и как справляется с домашним хозяйством, у Андра даже слов не нашлось для ответа. Пожал плечами и отвернулся, показывая, что тут никакие разговоры не помогут.

У Осиене замерло сердце. Все время отгоняла она недоброе предчувствие, как назойливую муху перед дождем, теперь оно кольнуло остро, глубоко, до самой кости. Но разум противился, проснулась старая злость на глупость и ветреность мальчишки.

Разве он с самого начала не знал и не видел, что за золото дочь Иоргиса Вевера? Но какой хутор, какой дом! Можно ли думать о пустяках? — они должны исчезнуть, как ничтожные песчинки, в этом огромном, огромном счастье! И пропадут — должны пропасть, иначе не могло быть! Сживется, привыкнет, пусть только минует пора легкомысленной молодости. Ведь сколько раз бывало, что увезенная в чужую сторону молодая жена в первые дни собиралась бежать из дома или покончить с собой. Но все же оставалась, — стиснув зубы, все выдерживала и через несколько лет становилась прекрасной хозяйкой. Растила детей, распоряжалась, копила добро, даже старые могли у нее поучиться.

Так Осиене старалась себя успокоить. Но когда участники помочи кончили работу и Осис поставил на стол бутылку водки, все ее спокойствие разом развеялось, как подхваченная ветром мякина. Одним глотком выпил Андр полстакана и даже не поморщился, будто воду пил. Где он этому научился? В Бривинях пива не мог выпить без содрогания. Нет, это не сноровка пьяницы — кажется, сам не сознавал, что пьет, у него скорее всего бесконечное равнодушие, может быть, даже отчаяние… Осиене передернуло, точно она сама выпила глоток противной жидкости.

Так он и уехал, не порадовавшись на новый красивый дом, на гладкую белую крышу, даже не взглянул на нее; не спросил, как здоровье отца; маленького Янку ни разу не посадил на колени. Осиене смотрела вслед, пока они не скрылись за кустами Ритеров на опушке Айзлакстского леса. На сердце, словно камни, навалились недобрые предчувствия, голову заполнили мятущиеся, тоскливые мысли. Но она подавила их, лучше дать волю гневу. Сумасшедший — и больше ничего! Счастье в руках такое, какое редкому сыну испольщика выпадало, а он не понимает этого и не хочет удержать. Неужели не образумится, неужели, наконец, не образумится!..

Но разум Андра не так легко прояснялся. Лето прошло, как в тумане. Осенние работы закончили хорошо, — хлеб в Вайнелях рос чистый, без чертополоха и желтоглава, погода стояла сухая, молотили прямо с поля, только часть более сырого зерна сушили в риге на колосниках, подостлав длинные пряди соломы. Это была не работа, а детская забава. Горох вырос крупный и невиданно белый — три, четыре рубля привозил Иоргис Вевер каждый ярмарочный день из Клидзини. Вязанки конопли, высотой в доброго мужика, стояли под навесом риги, — зеленовато-желтые широкие волокна, еще не обработанные, уже торчали наружу. Ячменное зерно созревало медленно, темно-желтое и тяжелое, словно золото. Скупщик Симка взял, не торгуясь. Об осенней арендной плате барону беспокоиться не приходилось.

Андр Осис не горевал, но и не радовался. Вечера становились все длиннее, ночами в Вайнелях не молотили — для чтения самое хорошее время. Иоргис Вевер переплел газеты «Маяс Виесис» и «Тевия»[62] за первое полугодие, принес домой лампу с блестящим жестяным кругом, такую же, как в Бривинях. Но читать Андр не шел. Что делал он в своей клети, никто сказать не мог, — двери всегда закрыты, даже свечи у него там не было. У Иоргиса тоже пропало желание сидеть у светлой лампы; рубанок и резец по вечерам оставались на кухне нетронутыми. Долго лежал он с открытыми глазами, смотря на потолок и слушая, как Альма одна, недовольно посапывая, ворочается в постели.

Нет, Иоргис Вевер не уступал: Андр сам должен отнести барону арендную плату.

— Ты должен выходить из дома и встречаться с людьми, — говорил он. — А то еще получится, что ты, как сыновья Викуля, будешь на чердак убегать и у трубы греться.

«Как сыновья Викуля, — усмехнулся про себя Андр, когда пересек железную дорогу, чтобы мимо станции, прямо через ельник выйти на большак. — Как будто сам был лучше! Посмешище всей волости. Жилой дом доделать не может, косогор не вспахан, — порос щавелем и чертополохом…»

Не помнил уже о том, что именно он этой осенью должен был вспахать косогор и засеять рожью. Чем дольше жил в Вайнелях, тем более чужими они становились. В нем не пробуждалось ни малейшего сознания, что и ему здесь кое-что принадлежит и ему будущее что-то сулит. Вот и сейчас, шел в имение, как на тяжелую барщину. Такой же робкий и боязливый, каким был и раньше, — просто боялся этого фон Зиверса, о котором хозяин Бривиней говорил с усмешкой и даже немного презрительно.

Барон жил в своем старом замке. Новый, дальше, на круче над Даугавой, уже наполовину отстроен, хотя леса еще не сняты. Главная башня до того высока, что с нее он мог обозревать все свои владения до самых Рандан, — так уверяли в волости. Вокруг большой башни высились три поменьше с какими-то странными выступами и ломаными линиями. Со стороны Даугавы тянулась галерея с шестью колоннами, соединенными овальными сводами. В замке проемы окон, заостренные кверху, еще пустые, без рам, но внутри ярко блестел огонь, там что-то гулко ковали. Вся постройка полна хаотического шума. Вокруг куч известняка, кирпичей и гравия набросаны доски и железные балки. Прямо к Калнамуйжскому озеру прорыта глубокая узкая канава под водопровод.

Чудесный вид открывался с этого берега на Даугаву, на окраину Клидзини и дальше — на Курземский бор. Стиснув зубы, окинул все взглядом Андр. «Ишь, дьявол! Засел здесь, в самых красивых местах Латвии, неизвестно откуда залетевший ворон. Ты, бедняк, надрывайся, работай, на четвереньках ползай, если ноги не держат, собирай копейку к копейке, чтобы он мог выстроить это гнездо, напоминающее старые времена меченосцев. И приходи к нему с замирающим сердцем, будто ты у него, а не он у тебя что-то украл…»

Андр Осис хотел плюнуть, но во рту пересохло, губы только беспомощно чмокнули. Со двора, обращенного к Даугаве, крутая узкая лестница вела на второй этаж старого замка, прямо к кабинету барона. Здесь уже ожидали четверо таких же арендаторов; усевшись на ступеньках, один над другим, они перешептывались. Сверху, из-за двери, доносился сердитый голос, там барон, кажется, пробирал пятого.

Арендаторы встретили Андра немного насмешливо. Молодой Вайнель впервые пришел в имение. «Это надо отметить, нельзя не вспрыснуть такое событие; на обратном пути непременно нужно сделать крюк и всем зайти к Рауде…» Молодой Вайнель неумело отшучивался, прислушиваясь, как барон отчитывал нерадивого арендатора.

Он вышел из кабинета с таким видом, будто его не только отругали, по и выпороли. Даже не приостановился, ничего не хотел рассказать, протопал вниз по лестнице и долго отворял дверь, словно ожидал, не позовут ли обратно, — должно быть, согласен был, чтобы его еще раз отругали, только бы не возвращаться домой с плохими вестями.

Андру казалось, что те четверо слишком долго задерживаются у барона, хотя на самом деле прошло лишь десять — пятнадцать минут, не больше. Наконец и он вошел, почти такой же растерянный и испуганный, как в тот день, когда мать вела его к священнику на экзамен.

Лишь только открыл двери — со стены навстречу потянулись ветвистые оленьи рога, он даже вздрогнул, впервые видя такие страшилища — будто они вот-вот ринутся на него и забодают. Рядом с дверью — безрогая серна, словно живая; на правой стене — большой мышиный ястреб с распростертыми крыльями, а в промежутке между двумя узкими окнами с березового сучка мрачно смотрела желтыми стеклянными глазами страшенная сова. Большая дубовая полка — наполовину пустая, на ней две-три книжонки, да два или три круглых жестяных футляра с картами имения, волости и лесов, и ножницы для подрезки кустов. На самом верху — стеклянная банка с омерзительной змеей, свернувшейся в какой-то жидкости, и еще одна пара оленьих рогов вместе с куском лобной кости, очень похожим на те, что весной валяются в зарослях кустарника, обглоданные лисицами, воронами и выбеленные солнцем. В шкафу за стеклом ружья — одноствольное и двуствольное, пороховые рога с медными наконечниками, кисеты с дробью и охотничьи сумки, в глубине, у стенки — огромный заржавевший меч. Андру казалось, что в комнате пахнет ржавчиной и каким-то порошком от моли.

Когда он вошел, Макс фон Зиверс стоял у окна, должно быть, следил за прокладкой водопровода. Как только он повернулся, Андр поздоровался вторично, но барон и на этот раз не ответил, кажется, не расслышал. Это был довольно высокий, худощавый человек, со слегка изрытым оспой лицом, с редкой рыжеватой бородкой и такими же, гладко зачесанными назад волосами. Андр не был уверен, заметили ли его, и пробормотал что-то о Вайнелях. Барон сел и, свесив бороду над большой открытой книгой, полистал и процедил сквозь зубы: «Вайнели, Иорг Фрейман». Андр молча выложил на стол пачку денег. Деньги барон заметил. Внимательно, не спеша пересчитал, слюнявя худой костлявый палец, долго рассматривал до половины разорванную зеленую трехрублевку, наконец положил вместе с другими. Спрятав пачку в выдвижной ящик, поднял кверху лицо и впервые взглянул на Андра. Один глаз у него стеклянный, такой же желтый, немигающий, как у совы, и такой же мрачный. Зато другой совсем прищурен, чтобы как можно меньше видеть посетителя, допущенного сюда только потому, что принес деньги.

Спросить — ничего не спросил, но Андру показалось, — барон хочет знать, что он за человек и откуда. Пробурчал: зять Фреймана. Когда и на это барон фон Зиверс ничего не ответил, Андр повернулся к дверям. Но за спиной о чернильницу стукнула ручка, и он обернулся.

— На будущий год за Вайнели платить на пятьдесят рублей больше, — сухо и довольно резко объявил барон, глядя прямо перед собой и, кажется, не видя зятя арендатора. — С весенним платежом прийти самому Иоргису Фрейману.

Сказано ясно, такого посредника барон больше не хочет видеть. Со взмокшей спиной Андр выскочил из комнаты. На лестнице никого не было, пересмешники уже убрались. На Салакской горе Андр нагнал Лиедага, — до Обрыв-горы им по дороге. Хотя Лиедаг тоже сидел вместе с другими на лестнице, но он серьезный мужчина, высмеивать не любил, молодых и подавно.

— Сколько на Вайнели накинул? — спросил он, по-видимому так же, как Андр, все еще находясь под впечатлением пережитого. — Пятьдесят? На мою только сорок. Правильно, земля Вайнелей всегда ценилась дороже.

— Что он, всегда так косо глядит? — Это было главное, что врезалось в память Андра.

— Ишь, чего захотел! Чтобы на тебя прямо глядел? Когда перед ним мужик, то и одного глаза много. А ты не заметил, как он, считая деньги, лижет пальцы?

Андр рассмеялся.

— Правда! Как бумажку ощупает, так палец в рот. Должно быть, сладки наши денежки.

— Деньги-то да, но нас он терпеть не может. Если бы рубли имели ноги, приказал бы, — пусть сами идут к нему в имение, чтобы арендаторы не тащили в комнату мужицкий дух. В Курземе, говорят, живет один такой: в комнату не пускает — в щель просунет руку и кричит: давай сюда деньги!

— Вот подлецы! Будто мы эти деньги украли!

— Это еще ничего, по-моему, пусть себе такой немец надувается, пока не лопнет. Если моя рожа ему не нравится, пусть спрячет глаза в карман, я на его кривой нос тоже гляжу без удовольствия. Был бы я уверен, что через шесть лет не прибавит аренды, — можно было бы жить с расчетом на будущее… Тридцать шесть лет прожил мой отец в Лиедагах, теперь я живу. Живем, как птички на ветке. Вздумается барону — выгонит. Куда девались все арендаторы с Салакской горы? Сам погляди.

С Салакской горы видна вся низменность до железной дороги и леса. На скошенном поле еще виднелись остатки разрушенного хутора, и с этим безлесным пространством как-то не вязалась купа яблонь, оставшихся от сада. На том месте, где будут строить скотный двор для барона, — огромные кучи строительного материала — будто там расселся чудовищный паук, вцепившийся в землю когтями.

Спускались с горы тихие, сумрачные.

— А может быть, и продаст нам усадьбы, — обронил Андр. — Деньги ему нужны.

У Лиедага такой надежды не было.

— Лиедаги и Вайнели он не продаст. Все усадьбы близ станции оставляет за собой. Нельзя знать, как разрастется это местечко вокруг станции. Двадцать пять рублей аренды за пурвиету — с какого покупателя он сможет столько выжать? Кто знает, что будет здесь в дальнейшем? Может быть, построят фабрику, может быть, город. Тогда он землю не будет сдавать в аренду пурными местами, а продаст по квадратным саженям; каждый квадратный фут измерит, загребет чистые деньги.

Мимо Салакской корчмы и мельницы Харделя они прошли молча. В голове у Андра было пусто и тяжело. Только на первом мосту через Диваю Лиедаг заговорил снова.

— Собачья жизнь у таких арендаторов, как мы с тобой. Дома старые, концы стропил упираются в землю, и какая тут радость чинить и мучиться, если не знаешь, останешься ли на будущий год на этом месте. И дерет барон — прямо кожу спускает.

Только немного дела поправятся, думаешь — ну можно, наконец, вздохнуть, — вдруг сорок рублей, а то и пятьдесят надбавит. Ты моих сыновей знаешь? Разве я могу их одевать прилично? Одна пара сапог на двоих. «Хозяйские сыновья»! — прямо стыдно сказать.

Лиедаг сплюнул. Андру хотелось сделать то же, но сдержался, еще подумает, что его передразнивают.

— Осенью сын Петер уходит от меня, получил работу на станции стрелочником. Могу я сказать ему — не ходи!.. Казенное жалованье невелико, но все же деньги. Жениться вздумал — двадцать девять лет, пора. В Лиедагах — нельзя, в нашей комнатушке двум семьям не поместиться. Да и матери уж очень не нравится эта Альвина, дочь Тыи Римши. «Поискал бы хозяйскую дочку», — говорит она. А я спрашиваю ее: разве служащим не легче живется, чем иному испольщику или арендатору? И разве, говорю, твой отец, айзлакстский кузнец, был хозяином, когда я на тебе женился?.. Бабе трудно вбить в голову, — звание хозяйской дочери ей кажется дороже всего.

— Ну, у дочерей землевладельцев есть кое-что поважнее звания, — возразил Андр, вспомнив что-то свое, наболевшее.

Лиедаг на миг призадумался.

— Те, чьи отцы выкупили землю, еще могут жить, тут говорить не приходится. Спрука, сунтужский Берзинь, Леяссмелтен, тот же хозяин Бривиней… Сколько стоила земля двадцать лет назад и что стоит теперь? Старая прейлина в свое время так и спрашивала: ну, сколько ты можешь мне дать? Попробуй, поговори теперь с Зиверсом — последняя березка в твоей роще у него записана, последнюю копейку с тебя сдерет. Аптекарь, а не барон. Собственники!.. Все равно все не удержатся. Увидишь, как начнут усадьбы переходить из рук в руки, Калназарен, думаешь, устоит?

О Калназарене заговорил потому, что в дверях корчмы Рауды стоял Карл Зарен и, очевидно, поджидал, пока подойдет Андр Осис. Мимо пройти нельзя, Андр подал Лиедагу руку и свернул к корчме.

Этим летом он видел Карла Зарена несколько раз, когда тот проходил по дороге мимо Вайнелей. Но встречи с ним Андр избегал, как и со всеми. Карл выглядел возмужавшим, но каким-то опустившимся. Сапоги грязные и побурели, должно быть, не видели мази с тех пор, как взяты от сапожника. Лицо обветрено до того, что кожа лупится, подбородок и щеки обросли светлым пушком. Те же прежние, только немного грустные глаза, та же спокойная улыбка, но вниз от уголков рта протянулись две морщинки.

Мать и Берта послали его посмотреть, не застрял ли отец у Рауды или в буфете третьего класса на станции — уехал еще вчера после обеда. Отца здесь не было, должно быть, доехал до Салакской корчмы или до Клидзини, где в бывшем гражданском клубе ночи напролет играют в карты. Зато встретил Альфреда Ритера, своего старого друга со времен приходского училища, — теперь он жил в Риге и приехал сюда выправить паспорт. В честь этой встречи немного выпили. Это сразу было заметно. Карл держался непривычно прямо, улыбался чересчур широко и, разговаривая, размахивал руками, чего трезвым никогда не делал.

Каково живется Альфреду Ритеру в Риге — с первого взгляда было видно. На нем костюм из фабричной материи, накрахмаленный воротничок, в разрезе жилета — коричневый галстук. Кончики густых усов закручены вверх, под нижней губой такой же пучок, как у Мартыня Ансона. Здороваясь, он приподнялся и, сжав руку так, что у Андра кости захрустели, сказал: «Очень рад познакомиться», — хотя знал Андра Осиса так же хорошо, как и тот его. Спросил, далеко ли находятся Вайнели от железной дороги, словно забыл, что семь лет ходил мимо. Вообще, за шесть лет разлуки дивайцы стали ему настолько чужими, точно в Африку приехал: ничего не знал, обо всем расспрашивал, — хорошо хоть интересовался. Гордым он не был — наоборот: поднимая стакан, хлопая собеседника по колену и угощая папироской, давал понять, что не гордится и не считает себя выше этих мужиков. Но с выговором ничего не мог поделать, это уж не в его силах — тут даже сам Мартынь Ансон мог кое-что позаимствовать. Едва шевелил губами, придерживая язык у нёба дольше, чем нужно, и сам с удовольствием прислушивался к звучанию своей речи. От дивайского говора ничего не осталось, так и сыпал всякими мудреными словечками. Дома у Иоргиса Вевера было несколько подшивок «Петербургас авизес»,[63] и Андру Осис вспомнились вычитанные из них остроты о выскочках. Все же Альфред Ритер был не того сорта человек. Немцем считать себя не хотел, — должно быть, такой выговор приобрел вместе с готовым костюмом и галстуком.

Вдруг Карл Зарен вскочил и простился, увидев, как отец сворачивает к коновязи лошадь, — этого нельзя было допустить.

Андр остался вдвоем с рижанином, Альфред Ритер заказал еще мерку водки и две бутылки пива, — штофами уже не подавали. Спешить ему было некуда, — не попал на послеобеденный поезд и ждал следующего, в половине седьмого.

Дивайцы не забыли об Альфреде Ритере, как он о них. Когда прислал паспорт с просьбой продлить, волость известила, чтобы приехал сам заплатить подушную подать за два года. Из-за каких-то нескольких рублей он должен ехать сюда и терять день! На вагонном заводе Вандерципа, где он работает столяром, заказов теперь уйма, хорошо, что дружит с мастером и тот отпустил без ведома конторы. Кажется, порядочную свинью дивайцы выбрали волостным старшиной. Что за важная птица этот Ванаг из Бривиней, что он вообще собой представляет?

Андр Осис невольно проникся уважением к Альфреду Ритеру, который о самом хозяине Бривиней говорил с таким пренебрежением, О жизни Альфреда лет шесть тому назад он знал так же хорошо, как все дивайцы. Альфред не хотел оставаться подмастерьем на мельнице Ритера и вздумал жениться на дочери русского поселенца Селезнева. Против Тани родители Альфреда не возражали, Селезнев считался богатым человеком, а подходящей хозяйской дочери с достатком в то время в волости не оказалось. Единственная, пожалуй, Кристина из Гаранчей, но она — маленькая, тщедушная и кашляла, ни в хлеву работать, ни охапку травы поднять не могла. Но Таня — православная, ее веру должен был принять и Альфред, а этого не только старые Ритеры, но и вся волость не допустила бы. Ясно, что Харф три воскресенья подряд будет проклинать в церкви — отступничество он считал еще более тяжким грехом, нежели родить ребенка в девицах. Альфред испугался и с досады уехал в Ригу.

Остальное рассказывал он сам. У Вандерципа зарабатывает семьдесят пять копеек за одиннадцать часов работы, а если случается сдельщина, можно заработать и до рубля; двенадцать — тринадцать рублей набегает каждую получку, это уж наверняка. Живет в Агенскалне за Двиной; у тещи на Ласточкиной улице свой домик; Мильда шьет на магазин, зарабатывает три рубля в неделю… Мимоходом Альфред упомянул, что и Таня Селезнева теперь в Риге. Была замужем за багажным кассиром со станции Дубулты, золото — не человек, чаевых одних получал рублей десять в месяц, но пьяница отчаянный. Когда поездом, шедшим в Слоку, отрезало ему ноги, Тане дали работу в управлении Рижско-Орловской железной дороги, там же, где служил Карл, брат Мулдыня. Живется ей неплохо, растит мальчишку, которому скоро будет четыре года. Таня еще подросла и еще похорошела — все писцы из управления так и увиваются за ней. Он иногда с ней встречается, но не часто, нет времени, — только по воскресеньям, когда Альфред водит свою девочку в сосны Агенскална за Калнциемской улицей, чтобы подышала свежим воздухом.

Андру Осису нравилось сидеть с этим рижанином, у которого было что порассказать; хорошо и то, что сам он не стремился разузнать о жизни собеседника. Альфреду Ритеру тоже был приятен такой внимательный слушатель, — не торчать же здесь одному два часа до отхода поезда. Он сосчитал деньги, оставил на билет и три копейки за переезд на пароходике через Даугаву в Агенскалн и заказал еще по мерке и две бутылки пива. За буфетом сидела сама Латыня Рауда и вязала широчайшее кружево. Приняв заказанное, Альфред сказал «спасибо», а бросив на прилавок деньги — «пожалуйста, барышня». Это у него получилось просто, но очень изящно.

Не успев даже сесть как следует, снова продолжал разговор о Риге. За один час всего и не перескажешь. Летом дважды побывал в Солитуде, есть такая станция за Засулауком. Там был ипподром, бега. Картины — не лошади, тонкие ноги обмотаны, как кнуты, хвосты коротенькие, обрезаны до репицы. Публики — тысячи, верхние ряды под навесом поднимаются почти до крыши. Сам губернатор со своей барыней сидел впереди, за обитой бархатом загородкой. Таню Селезневу тоже там встретил. Прошлой осенью побывал с Мильдой в Латышском обществе, где ставилась пьеса «Девушка из Стабурага». Чудная вещь: деревья, берег Даугавы, вода и луна — все как живое. Шесть русалок танцевали, и одна из них была очень похожа на Таню. Но больше всего Альфреду запомнилась музыка, игравшая и во время перерыва, чтобы зрители не скучали. Музыкантов не видно, они сидят будто в яме, только дирижер на виду. Это — статный господин с очень ловкими руками, зовут его Зейфриц. Альфред, несколько раз повторил это имя, видно, оно ему нравилось. Вспомнив несколько мотивов из песен русалок, попробовал пропеть «Месяц ты мой серебристый», но следующую строчку забыл и пел без слов. Но зато уверенно пропел конец — «Пусть серебрится свет твой у реки, там, где хоровод русалок…» Заметив, что Латыня за буфетом опустила вязанье на колени, повторил еще раз, громче, вибрируя на высоких нотах так, будто не столяром работает в Риге, а обучается пению.

Андр Осис поднялся заметно охмелевший — сам не понимал отчего, с непривычки или от рассказов и песенок Альфреда Ритера, а может быть, от всего вместе. Выходя, споткнулся обо что-то, шатаясь, проковылял несколько шагов, но на ногах удержался. По дороге к станции Альфред вспомнил о Карле Зарене.

— Вы не знаете, как он поживает? — Альфред не считал зятя Иоргиса Вевера настолько близким знакомым, чтобы говорить ему «ты». В корчме неоднократно называл «господином Осисом», отчего у Андра начинали гореть уши. — Вы не знаете, как ему живется? Мне думается, что он не очень счастлив. Жена, говорят, неплохая, но он все же несчастлив. Насколько я мог понять, она особа довольно грубая, неинтеллигентная, мне думается, даже немного неряха.

Андр знал это так же, как и вся волость. Заренская Зета — из айзлакстцев, рослая, как гренадер, говорила басом, вечно носила стоптанные, покрытые засохшей грязью, высокие сапоги. Ей больше правилось запрягать лошадь, ездить в лес, шлепать в хлеву по навозной жиже, чем сидеть дома или стоять у плиты. Даже чулки ей свекровь чинила. Все же старые Зарены любили невестку: она была не злая, заботы по хозяйству с первого же дня взяла в свои руки, с работниками ладила, а главное — потому, что просроченные проценты были уплачены в банк полностью и над домом уже не висела угроза продажи с торгов. То, что Карл ходил мрачный и молчаливый, обрастал бородой и забывал умыться даже по воскресеньям, — это пустяки, привыкнет и будет жить, зато Калназарены спасены…

Дорога была довольно сухая, а если и попадались лужи, то их легко можно было обойти — молодой месяц блестел сквозь холодную осеннюю мглу. Над Вайнельским болотом расстилался белый туман. «Должно быть, такая же мгла стелилась, когда сюда забрел и простудился тут старый Бривинь», — без всякой связи промелькнуло в голове Андра.

Да, Альфред Ритер уехал. Стоя на ступеньках вагона, приподнял шляпу — это была красивая мягкая шляпа, он мог носить такую, потому что жил в Риге. «Передайте привет Карлу Зарену!» — крикнул он, когда поезд уже тронулся. Означало ли это, что Андр должен тотчас же пойти в Зарены и передать?.. Но ведь у Рауды они попрощались сами… Альфред Ритер такой воспитанный и умный, не всякий раз поймешь, что он думает.

Андр смотрел в белую мглу, хотя там ничего не было видно. Такой же туман и у него в голове. После теплой комнаты стало холодно и неприятно. Идя дальше, опять начал думать о Карле Зарене. «Ну, зачем он прозябает со своим гренадером, обутым в высокие сапоги? Ведь она предпочитает ездить в лес, чем штопать чулки… А в Риге Карл мог бы заработать тринадцать рублей в получку, бывать на бегах, смотреть в театре „Девушку из Стабурага“»…

«Пусть серебрится свет твой»…

Месяца уже не видно было, только желтое лучистое кольцо мерцало вокруг того места, где он скрылся.

У Андра в памяти — тоже лучистый след, в ней тоже что-то хранилось. Идя дальше, он спохватился, что все еще думает о Карле, думает не отрываясь, поспешно, словно стараясь нагнать что-то. Снова видел, как вместо Альфреда Ритера стоит на ступеньках Карл, поднимает черную мягкую шляпу и кричит: «Передайте привет Андру Осису…» Вздрогнул и всмотрелся во мглу, будто оттуда его кто-то окликнул. Потом представил Карла стоящим на агенскалнском пароходике почему-то с тремя мачтами и с надутыми ветром парусами, как на листке, где напечатана песенка о стройном корабле Норвиля в Лондоне,[64] у устья Темзы… Через минуту видел Карла уже в сосняке Агенскална, таком густом, что приходилось раздвигать ветки, чтобы пробраться; за руку он держал девочку с широкой лептой в волосах, как у девочек Сиполиене в церкви…

Ноги сами свернули с Ритерской дороги к Вайнелям. Внизу туман много гуще, жилого дома еще не видно, по наверху, против лунного сияния, вырисовывались верхушки лип — словно посеребренные. Он зашагал медленно, совсем медленно. Но идти ведь нужно, и Андр шел так же неохотно, как раньше подходил к бривиньским мочилам, затянутым топким слоем льда.

Дверь в клеть открыта — какой-то нечистый здесь шлялся вечером. Ни лампочки, ни свечи у Андра не было, по он и в темноте знал каждую пядь, каждую вещь, да и в полуоткрытую дверь вливался бледноватый отсвет. Все же забыл, что лубяное сито оставил сегодня у кровати. Зло отпихнул его подальше, но гнева внутри не чувствовал, казалось, гнев таился в самой ноге. Закрывая дверь, заметил, что в кухонном окне жилого дома света нет, должно быть, очень поздно, у самого же о времени не было ясного представления. Только лежа в постели, осмыслил, что у него вообще сейчас нет ясности сознания, — чуть не забыл взять пальто, которым в холодные осенние ночи накрывался поверх одеяла.

Его окутала белая мгла с Вайнельского болота, мягкая, как шерсть, как пух белой курицы, как сугроб из пушинок одуванчика. Вспомнил, что о Карле Зарене еще не все додумано, а так оставить нельзя, — как будто кто-то возложил на него обязанность додумать до конца. Опять проплыла Рига, такая, какую видел из корзины для бутылок. От фабричных труб поднимался дым, на углу улицы стояла дама в белой шляпе, похожая на Таню Селезневу или, возможно, на бривиньскую Лауру. На проходивших мужчинах — костюмы из фабричной материи и мягкие шляпы, прохожие говорили изысканно, как Альфред Ритер. Потом видения и звуки перепутались, осталось только ощущение холода и тягостной бессонницы, но заснуть было необходимо. Может быть, не холод разбудил его, а нагнувшийся над корзиной рижский жулик, о которых предостерегали столько раз; он ощупывал ноги Андра, должно быть, собираясь стянуть новые, сшитые к свадьбе сапоги.

Возбуждение, испуг и гнев спугнули полузабытье. Сонный бред рассеялся не сразу, но Андр уже знал, что он не в корзине для бутылок и не рижский жулик ощупывает его ноги. В дверную щель ворвался острый, щемящий холод. У кровати кто-то сопел и чмокал — так знакомо и так бесконечно отвратительно, — голые пятки тихо шаркали по глиняному полу, а вялые руки ощупывали колени Андра, отыскивая, где бы подлезть под одеяло. Мгновенно нога отдернулась, сбросив одеяло, согнулась, как натянутая пружина, и злобно толкнула. Попала во что-то мягкое; что-то глухо ударилось об пол, будто с воза на дорогу свалился мешок с овсом. Андр закутался в одеяло, повернулся к стене и натянул на голову пальто.

Было уже утро, когда Андр, так и не заснув, собрался с духом и сбросил с головы пальто. Клеть пустая, на дворе никого не видно. Иоргис Вевер, покашливая, гремел цепью колодезного журавля. На дворе моросило, было тихо, тепло и пасмурно. Андр запряг коней в парный немецкий плуг и поехал пахать начатое поле. Это было единственное сельскохозяйственное орудие, которое он приобрел в Вайнелях — назло господину Бривиню, Леяссмелтену и всем этим землевладельцам. Плуг резал глубоко, отвал ложился блестяще-черный и жирный, как салом смазанный. Приятно было представлять, какой чудесный овес здесь будет колыхаться летом. Но у Андра не было никакой радости, он шел за плугом хмурый и равнодушный, как этот сырой осенний день.

Обедали они теперь в кухне, чтобы у Иоргиса было меньше возни с уборкой посуды. Альма не пришла к столу, но это не впервые, почти каждую неделю она день или два хворала, к этому привыкли и ни о чем ее не расспрашивали. Иоргис был такой же, как всегда. Они немного поговорили о том, как с Андром обошлись в имении. Надбавка к арендной плате Иоргиса Вевера не удивила, он этого ожидал. Ополаскивая в теплой воде миски, он сказал грустно:

— Такова судьба арендаторов. Ни парный немчуга, ни другие машины нам не помогут. Лишь только землю хорошо обработаешь и начнешь думать о чем-нибудь лучшем, как он сразу придавит лапой. Сколько платил мой отец, и сколько платим мы? Ни один закон не начертал границ хищничеству барона. Мы здесь пашем и сеем, а он снимает урожай. Мой отец пахал старой сохой, я собирался в этом году купить одноконного немчугу, как у Бривиня, ты захотел еще большего. Ну, хорошо. Но разве от этого ты станешь умнее и богаче, чем был мой отец? Я читал, когда-то была такая бочка, которую наливали, наливали и не могли наполнить. И когда осмотрели, оказалось — нет дна. Вот и наливай! Аренда — такая же бочка…

И чего он лезет со своими книжными сказками!.. Андр пошел работать еще более хмурый, чем с утра. Куры Лекшей свободно шлялись по конопляному полю, выклевывали те редкие семена, которые воробьи не могли достать, зная, что теперь их никто не прогонит. За забором опять кто-то подглядывал, Андру хотелось схватить ком земли и запустить…

Когда Альма и на третий день не вышла обедать, Иоргис Вевер зашел узнать, что с ней. Но напрасно — либо сама не сознавала, либо не умела высказать. Лежала, обхватив живот руками, и большими, тупыми глазами смотрела на потолок; стала совсем серой, уродливый лоб как бы еще больше налился, жидкие волосы, словно рога, торчали над изголовьем. Позвали старую бабушку из карлсонских Заренов. Та долго ощупывала и тискала ее, а когда вышла, сердито побранила обоих — мужа и отца. «Дело ясное: позволили ей, бедняжке, поднять тяжелое, может быть, мешок на воз, в этом причина…» Оставила какое-то бурое зелье и наказала пить по две ложки утром натощак и одну — вечером перед сном. На ночь прикладывать бутылку с горячей водой, вот и все лекарство. «У юнкурцев одна молодая девица так же надорвалась, неся вязанку соломы из риги в хлев, но через педелю встала на ноги…»

Неделю спустя призвали Тыю Римшу со станции. Та пришла самоуверенная. «Заранее знаю болезнь Альмы. Лекарства никакого не нужно, и ни за что нельзя подпускать доктора. Легкую молочную пищу должна есть, за раз не особенно много, но зато часто. Самое вредное лежать — ходить нужно, ходить как можно больше; когда рвота подступает или голова болит — несколько капель вот этой настойки и кусочек сахара, ничего больше…»

Но и силой Альму нельзя было поднять с кровати. Андр запряг лошадь и поехал в Клидзиню за врачом. Эрцберга увезли куда-то к тауркалицам, только к вечеру будет дома, а ночью он к больным не ездит. Когда привезли его на другой день, было поздно. Эрцберг поднял руку больной — упала, как неживая. Пощупал пульс, послушал сердце, дыхание, осмотрел исхудавшее тело с уродливым, безобразным лбом и кивнул головой — все в порядке, ему здесь больше делать нечего.

В воскресенье отвезли Альму на кладбище. Поминок не справляли, даже родню не пригласили, соседей попросили помочь с похоронами. Иоргис Вевер, а также и Андр все это хотели уладить по возможности скорее и тише. Саулит теперь прислуживал в Салакской корчме, его на похороны не позовешь. Но Валдае, помощник Банкина, пришел с удовольствием. Голос у него хуже, чем у Саулита, — читал невнятно, чересчур быстро и шепеляво. О скончавшейся в тексте было сказано немного, но зато вдоволь говорилось об опечаленных близких, об одиноком, снедаемом скорбью вдовце. Конечно, Саулит прочел бы и о сиротках, но Балдав был догадливее: быстро взглянул поверх книги и, не увидев около гроба ни одного ребенка, пропустил ненужное место. Из богадельни явились только Пакля-Берзинь и Качиня Катлап, другие не пришли, хорошо зная, что Иоргис Вевер не поставит бутылки с водкой. «Баптист этакий, сам не пьет и другим не даст!..»

Не только бутылки с водкой, но даже креста Иоргис не привез на кладбище. «Довольно она носила крест в своей жизни, — сказал он Андру, — пусть легче ей спится». Всю ночь, пока Альма лежала в клети, он стругал и резал у плиты на кухне. Теперь поставил на могилку красивую и гладкую дубовую дощечку с выжженным по краям узором и надписью на правильном латышском языке: «Альма Осис». Вместо принятых обычных года рождения и смерти — маленькая звездочка и крестик. Довольный Иоргис радостно смотрел на свою работу.

Странное дело: пока Альма была дома, ее не замечали, лежит она или ходит, но теперь Вайнели совсем опустели, это чувствовали оба.

Начались заморозки, пахать уже нельзя было, льна, чтобы чесать, в Вайнелях не было, ехать в лес — рано, надо ждать снега, и Андр шатался по дому, страшно скучая без дела. Книги лежали на полке нетронутыми, газеты складывались в стопки неразвернутыми, даже сам Иоргис Вевер по вечерам не садился читать, зять своим тихим, мрачным присутствием мешал уюту и желанию сесть за книгу. Кончились прежние разговоры о сложных явлениях жизни, — тесть и зять уже не могли подойти друг к другу, что-то разделяло их. Что-то неизвестное и невидимое — тяжелое, как горе, несокрушимое, словно стена, возникло между ними, и с каждым днем они становились все более и более далекими друг другу.

Андр перебрался в комнату, у него не было никакого желания походить на сыновей Викуля — лезть на чердак и спать у трубы. Иоргис клеил скрипку для какого-то айзлакстца. Это была работа, требующая тщательного исполнения: лампа на столе подвинута совсем близко, мастер вплотную приник к ней. С открытыми глазами лежал Андр в постели. Обычно он засыпал только к утру, но сейчас ему казалось, что сон явился бы сразу, он уже стоит рядом у изголовья и ждет, когда кончится это невыносимое потрескивание и улетучится противный смрад от нагретого котелка с клеем. Огромная уродливая тень металась по комнате, иногда поднимаясь на потолок, потом вдруг опять перебегала на печь, падала к самому полу. Это беспрестанное мелькание перед глазами казалось нарочитым, дразнящим и немного угрожающим. Андр наконец не вытерпел, — грубо, по-мальчишески сердито выкрикнул то, что накопилось на душе не только за этот вечер, по за все время.

— Не заслоняйте свет! Надвинулись, как туча…

Спустя некоторое время Иоргис Вевер действительно отодвинулся. Тень над изголовьем Андра откачнулась в угол. Скрипка тихонько стукнула о стол, а котелок с клеем — о пол. Вевер, скрипнув стулом, повернулся в сторону кровати.

— Это правда, — сказал Иоргис как всегда спокойно и обдуманно, словно говорил больше себе, чем другому. — Мы все время заслоняем друг другу свет.

— Я вам никогда не заслоняю, — отозвался Андр еще резче.

Другой на месте Иоргиса рассердился бы, и началась бы ссора, но он давно отвык возмущаться грубостью, умел говорить спокойно и ясно.

— Двух мужчин в одном доме слишком много. А может быть, и мало. На станции братья Лупаты тоже не живут вдвоем, у них есть третий, которому они служат. У нас нет третьего, поэтому мы заслоняем свет друг другу — как ни встань, все мешаешь.

Андр хотел вскочить и крикнуть: «Отстаньте вы со своими притчами и окольными присказками, говорите, чтобы можно было понять!» Но Иоргис Вевер словно предвидел это.

— И у нас мог бы быть третий. Мы надеялись, что им будет… — «Альма!» — пронзила Андра мысль, и он ждал, прищурив глаза, как бы ожидая удара, даже сердце на миг остановилось. Может быть, Иоргис действительно хотел это сказать, но вовремя остановился, — что это будет земля Вайнелей… и этот наш дом. Но мы оба разочаровались. Я говорю — оба, не думай, что упрекаю только тебя. У меня и раньше большой надежды не было, я это сказал твоей матери, но об этом не стоит говорить, ты ведь знаешь, если она что-нибудь задумает… Конечно, и ты тоже, но у тебя были свои причины.

— Я был готов тогда поджечь Бривини, — вставил Андр совсем не к месту, но теперь уже робко, как бы признаваясь.

Иоргис Вевер сделал вид, что не слышит.

— Всегда нужно время, чтобы почувствовать, что ошибся. Сам ты на это никогда не пошел бы, у всякого есть какой-то предостерегающий внутренний голос. Но разве мы к нему прислушиваемся? Мать скажет, отец, люди — они нами руководят. Ну, а если ты и пошел по неправильному пути, то разве надо бежать на Даугаву топиться или лезть в Вайнельское болото, как когда-то старый Бривинь? Разве надо лежать ночами с открытыми глазами и смотреть в потолок, пока голова не одуреет? Если тебе указали неправильную дорогу, поверни назад и начни новую, свою, на которой тебе никто не заслонит свет…

Кажется, спохватился, что продолжает говорить притчами, и сказал прямо:

— Лиедаг прав, у нас здесь нет никакой надежды разбогатеть или стать собственниками. Некоторым арендаторам, конечно, удастся, если не самим, то сыновьям их. Но мы не того сорта, ни я, ни ты. Я уже стар, если уйду отсюда, то только в богадельню… или на Иецанский погост. Но у тебя вся жизнь впереди и все дороги открыты. Завтра же влезай в сапоги, нечего мешкать, дороги иногда бывают очень длинные…

Назавтра Андр еще не ушел. Он ушел через день. Первый поезд отходил в половине восьмого, — около семи только начинало светать. Дорога подмерзла, на вымерзших пустых лужицах ломалась тоненькая корка льда. Заиндевевшее ржаное поле в темноте казалось грязно-серым. Вайнельское болото лежало совсем черное. Береза Яунгаранчей на дальнем пригорке вытянулась вверх, — словно огромная голова на длинной шее высматривала что-то. Кто сказал, что здесь земля зеленая? Только смерзшаяся грязь и тишина одиночества! Да туманный рассвет хмуро и нехотя брезжил на востоке.

3

Лекшам уже некого было высматривать через забор в Вайнелях. Первые дни стоило еще посмотреть, как Иоргис привез хозяйку в дом — Качиню Катлап из богадельни. Но она во двор почти не выходила. Лекшиене ничего больше не оставалось, как выломать у берда три зуба и побежать к Иоргису Веверу — спросить, нет ли у него в запасе тростинки, не может ли он на скорую руку починить, а то холст на мешки останется неоконченным. Конечно, Иоргис взялся. Лекшиене нужны были только пара острых глаз да язык — чтобы за полчаса, пока он чинил бердо, разузнать все, что здесь происходило.

На самом же деле не происходило ничего такого, из-за чего стоило бы ломать принадлежность ткацкого станка и терять зря полчаса. Как и раньше, все тяжелые работы выполнял сам Иоргис. Никакой перемены в нем не видно, только похудел немного. Но что в этом удивительного, если две недели болят зубы и ничего нельзя в рот взять — ни холодного, ни горячего. Качиня Катлап чувствовала себя совсем хорошо. Убирала комнату, стирала белье и штопала чулки. Даже как будто помолодела и живее стала. «Кто бы мог подумать, — смеялась она, — что в конце моих дней я еще стану хозяйкой!» Честь действительно нежданная и большая. Когда кто-нибудь из ее бывших приятелей по богадельне, обходя дома с котомкой, заворачивал в Вайнели, она могла усадить его на скамеечку около плиты, пусть погреется, и потом досыта накормить. Иоргис Вевер сам настаивал, чтобы насыпала в туес крупы и завязала в тряпочку кусок творога. Все же старики-нищие заходили довольно редко, мяса в Вайнелях не получишь, а этого им больше всего хотелось. Но зато нищенки заглядывали часто — даже толстая Анна Кулинь с ее злым языком. Но Качиня зла не помнила, старого недруга одарила так, что та даже всплакнула… Да, было чем гордиться!

Уход Андра больше всего отозвался на Осиене. Удар был такой тяжелый, что она, против обыкновения, совсем притихла. Трижды прибегала Битиене — как сама говорила, поплакать вместе над тяжелым горем. Поджав губы, выслушала Осиене соболезнующее хныканье соседки, но сама не сказала ни слова. Так для Битиене и остался невыясненным вопрос, глубоко ли арендаторша Яунбривиней чувствует свое несчастье и бьется ли еще у нее в груди материнское сердце. Из Силагайлей прибыла Калвициене и долго сетовала на сумасшедшего и отчаянного мальчишку, который выпустил из рук такое счастье, такое обзаведение и легко достижимую возможность стать богатым, И снова Осиене не могла ничего сказать, хотя кивала головой, подтверждая каждое сестрино слово. И только когда Дарта уже сидела на телеге и подняла кнут, Осиене, сложив руки, с бесконечной укоризной воздела глаза к небу и, как бы чувствуя на себе всю несправедливость мира, с горечью прошептала:

— Такой хутор… такой хутор…

Несправедливость мира на этот раз никого больше не огорчила. Смерть вайнельской Альмы и уход Андра Осиса занимали волость не больше двух недель. Слишком незначителен и беден сын Осиене, чтобы выяснить, что там в Вайнелях произошло. Другое дело богачи, землевладельцы, которых никто не мог обойти, так же как не миновать двух мостов через Диваю по дороге в Клидзиню.

И уж никак не могли молчать о собственниках братья Ансоны — тележный мастер и портной. Мартынь Ансон, будучи человеком более воспитанным, умел сдерживать ненависть к Бривиню, которая зародилась еще с тех пор, как Ванаг отнял у него телегу на железном ходу; ненависть стала в пять раз сильнее, когда новый старшина наложил арест на заработок мастера в уплату подушной подати. Ансон всегда начинал осторожно, окольным путем, издалека. Сидя у Рауды и закручивая пахучий табак в обрывок бумаги из-под мыла, он говорил:

— Мне думается, наши землевладельцы скоро пойдут по стопам немецких помещиков.

После второй мерки, выдувая из тростникового мундштука оставшийся окурок, прибавлял несколько громче:

— Мне думается, Ванаг из Леяссмелтенов скоро начнет привязывать своего жеребца у коновязи рядом с кобылой Вилиня.

Портной Ансон, наоборот, высказывался настолько ясно, насколько позволяла ему шепелявость. В каждом доме, куда его приглашали, он, не успев еще застучать машиной, уже начинал тараторить.

— Иоргис из Леяссмелтенов первый собственник в Дивае, первый собственник. Придумал двойное исполье. Новый дом сдал Пеку, а жену — Клявиню, да, Клявиню.

До мелочей знал все, что происходит в Леяссмелтенах. Как будто сам все время лежал на опушке сада за сиреневыми кустами и подглядывал, или еще больше: забирался под кровать и подслушивал. Как только разнюхает что-нибудь новенькое, сейчас разнесет дальше, дополнив и приукрасив. Дивайцы все и без него знали, но приятно ведь слышать, что и другие радуются невзгодам господина Бривиня и гордой палейки. Да, да, и у больших мира сего свои маленькие неприятности, и вокруг усадеб землевладельцев боженька тоже заборов не поставил.

Портной Ансон всю эту историю знал с первой главы до последней. Две недели после свадьбы бривиньская Лаура чистила и скребла Леяссмелтены, словно это была не самая большая усадьба в волости, а мусорная яма. Две недели все окна жилого дома стояли настежь раскрытыми. Девушки работали лопатами, метлами и тряпками. Потом окна закрыли и на них повесили тюлевые занавески. Обе кровати с двумя пуховыми подушками на каждой даже в будни застелены простынями и белыми тканевыми одеялами. На крашеных полах кататься можно. Только старуха, ворча, по-прежнему сидела в своей комнате и никого не впускала, только у нее еще держались нравы Леяссмелтенов — мусор и прежние запахи. Со двора убрали всю рухлядь и кучи сора. В яму, где хлюпали в грязи свиньи, свалили двадцать возов гравия, бедных животных теперь безжалостно гнали полоскаться в лужах внизу у Браслы. Траву на дворе чистили граблями и подметали дважды в неделю, — в обеденное время в любом месте можно теперь растянуться без опаски.

Лаура попробовала привести в надлежащий вид и самого Иоргиса, только из этого ничего не вышло. Если удавалось прогнать его к реке обмыть сапоги, до полдника они еще оставались сравнительно чистыми, но как только вечером заберется в конюшню — пропал весь блеск. Брюки у него вечно сползали, Лаура велела коробейнику Лейпке принести подтяжки, какие носили только сунтужский Артур и Мартынь Ансон. Но они давили Иоргису плечи и мешали нагибаться, уже на другой день эта неудобная принадлежность с оторванной петлей висела переброшенная через спинку кровати. Иоргис опять подпоясывался ремнем, а если ремень терялся, то веревкой или полотенцем. Накрахмаленную манишку и высокий стоячий воротник он надел после свадьбы только раз, когда поехал с женой причащаться, а потом забросил на шкаф, там они и лежали, пожелтевшие и засиженные мухами. Самые большие битвы происходили из-за того, что Иоргис никак не мог отвыкнуть сморкаться на пол, хотя чистый носовой платок у него всегда был в кармане.

Лаура вскоре махнула на него рукой. Только с одним она ни за что не могла примириться, — чтобы Иоргис вечером забирался в кровать на чистые простыни, не помыв ноги. Каждый вечер батрачка ставила перед ним ушат с теплой водой, и он, почесываясь, долго вздыхал и морщился, пока не совал в него ноги.

Хозяйством Лаура не занималась. Лизбете напрасно надеялась, что она привыкнет и научится, когда самой придется хозяйничать. До сих пор всем ведала старая хозяйка, медлительная и неряшливая, поэтому молоко Леяссмелтенов в неошпаренных кадках скоро прокисало, а свиньи на плохой подстилке давили поросят. Лаура ухаживала только за своим цветником. Это была целая пурвиета на покатом берегу Браслы, с кругами, полумесяцами, квадратами, треугольниками, звездами и ромбами клумб и грядок. Понятно, это были выдумки Клявиня: он разбивал замысловатые грядки, он красиво обкладывал их круглыми камнями из Браслы и поросшими зеленым мхом плитами известняка. Клявинь ездил с Лаурой в имение за рассадой, Клявинь таскал воду из реки и помогал поливать, Клявинь вскапывал землю у старых кустов сирени, чтобы лучше цвела.

Повсюду был Клявинь, — где Лаура, там и он. С цветника все и началось. Первое время Иоргис иногда стоял в отдалении у дома и, улыбаясь, смотрел, как они там дурачатся: Лаура в белой блузке, повязавшись белым передником, только распоряжалась. Клявинь ползал на коленях, раскидывал то, что сам сложил, и переделывал так, как она желала. Но когда Иоргис стал спать на чердаке над хлевом и рано утром, спускаясь по лестнице, несколько раз заметил как Клявинь крадется из дома и бежит к Брасле умываться, ему уже улыбаться не захотелось. Но глупая улыбка как бы прилипла, словно навеки присосалась к его загорелому лицу; только тяжелая нижняя губа жалобно отвисла еще ниже.

Скоро и работники начали шептаться и подглядывать, подмечать и снова перешептываться. Да соседи ведь недалеко: по одну сторону — Личи и Красты, по другую — Калнасмелтены, Купчи, Вилини и Ансоны. А когда пересуды дошли до Ансонов, то словно их ветром разнесло по всей волости. Портной сразу забыл свои обычные разговоры о том, как бривиньский Ешка по дороге на мельницу Арделя продал трехпурный мешок овса клидзиньским извозчикам, и о том, как невеста его с ребенком живет в Айзлаксте у Лейниека. Леяссмелтенская Лаура и Клявинь — это был неожиданный, блестящий случай по-настоящему, отомстить господину Бривиню. Теперь портной Ансон и без машины забегал к близким соседям. От восторга бормотал и заикался так, что непривычному даже трудно было понять, какие новости он опять выведал в Леяссмелтенах и, в связи с этим, в Бривинях.

Но всего разузнать не удалось и портному Ансону. Даже домашние не могли сказать, о чем совещается господин Бривинь со своей хозяйкой за закрытой дверью. Они только видели — борода Бривиня как будто еще больше поседела и плешина надо лбом стала шире. В иные дни Лизбете совсем не присаживалась к ткацкому станку, а если и выходила из задней комнаты, то глаза всегда были прикрыты платочком.

Вскоре в Бривини приехала старая хозяйка Леяссмелтенов. Это было исключительное событие. Уже двенадцать лет мать Иоргиса никуда не выезжала. Через педелю призвали самого Иоргиса. Никакого толку из этого не вышло, он ничего не мог объяснить. Посидел, грустно улыбаясь, послушал и уехал. Даже жеребец, казалось, потерял прежнюю повадку — не выгибал колесом шеи и без понукания не бежал рысью.

Лизбете не выдержала, сама поехала в Леяссмелтены, по также безрезультатно. Лаура, в белой кофточке и маленьком передничке, встретила ее спокойная и такая же неразговорчивая, как всегда. Спросить обо всем прямо Бривиниете не осмелилась, — дочь была такая сдержанная и гордая, так просто и открыто смотрела в глаза, что язык не повернулся для наставлений и советов.

В Леяссмелтенах хозяйка Бривиней поняла, что все время жила в страшном заблуждении. Если Екаб вышел не таким, как надо, то тут были свои причины: с малолетства слишком избаловали, потом отправили в город, где он совсем оторвался от дома и ушел из-под влияния семьи. А ведь Лаура всю жизнь провела с ними, почему же она не унаследовала порядочности Ванагов, сознание чести землевладельцев и высоко ценимую добродетель? Ответить на это было нелегко, Лизбете чувствовала себя неловко и, ничего не выяснив, собралась домой. Возвращаясь, сделала большой круг: ехала мимо Личей через станцию, где по дороге не было ни одной усадьбы, — пусть в Ритерах и Заренах думают, что она была в Клидзине. Вот до чего дошло, что хитрить приходится. Укутавшись в шаль и согнувшись, сидела хозяйка Бривиней в повозке, словно жена испольщика или батрака.

У самого Бривиня не было времени задумываться над этими семейными неурядицами. Осенью служебных дел столько, что три-четыре раза в неделю приходилось ездить в волостное правление. Проездом он частенько останавливался у Рауды, где в немецкой комнате не мешали людские разговоры и не надо было смотреть на прикрытое платком лицо Лизбете. А при виде усадьбы Рийниеков его всегда словно обжигало, и потом до самых Бривиней он не мог успокоиться. Над старым жилым домом Рийниек поставил новую крышу и починил клеть. Лавка и дом для садовника почти готовы, и на будущий год он, наверное, все закончит. На дворе Бривиней проклятые камни уже за одно лето заросли крапивой, бревна, свезенные прошлой зимой, распилены, и доски, сложенные около усадебной дороги, уже почернели от осенних дождей. Ванаг часто обходил их, задумчиво поглаживая бороду и оглядываясь на свои строения.

Клеть Осиса стояла пустая, но была укреплена новыми подпорками и будто ожидала, что еще пригодится. Чердак до того набит клевером, что батракам для ночлега не оставалось места. В этом году засеяли шесть пурвиет по ржи, — куда девать клевер, если удастся такой же хороший, как прежде? Над хлевом пусто, — не крыша, а решето. Сено сложили в стога, во двор уже не свозили. Силис и Мада не успевали. Это уже не Бривини, и вообще не порядочный дом, а просто срам. Бревна нужны, лес и деньги, страшно много денег…

Он едва успел перехватить и задержать тяжелый вздох — даже наедине с собой нельзя допускать такого малодушия. Зиверс вырубил Кундраву, агенты лесоторговцев уже нанимали возчиков, по первому снегу вся волость начнет возить. Ванаг подписал с агентами договор на вывоз двухсот пятидесяти бревен, четырем лошадям хватит дела на два месяца. Браман с Микелева дня ушел, дурачок Микель — не возчик, но надо надеяться, что Екаб как следует возьмется за работу, достаточно осенью поохотился на зайцев. Продержалась бы только зима подольше, к весне вывезем и свои бревна.

На гумне стучала веялка, пропускали овес, вымолоченный прошлой ночью. Дурачок Микель, запыленный, как черт, вертел ручку. Старший батрак засыпал и отгребал зерно, — слишком поздно заметил хозяина и, как оглашенный, кинулся убирать мякину, хотя ворох был еще маленький. Вот уж привычка настоящего лентяя! Мартынь Упит, завидев хозяина, напоказ не суетился, он любил похвастаться уже сделанной работой. Да, это был старший батрак! Бривинь кинул мрачный взгляд на Силиса и, не сказав ни слова, повернулся и ушел. Ячменя под навесом еще на три или четыре просушки — и скирдочка овса Осиса, В этом году рига будет дымить чуть ли не до рождества. А потом — чистка льна. Части несобранной новой льномяльной машины лежат тут же, под навесом, — придется нанимать чужих людей, платить деньги: свои батраки собрать не сумеют. Не спорилась работа без Мартыня Упита!.. Две новых телеги на железном ходу, бороны с железными зубьями — разве можно оставлять все это под навесом, когда тут же, за Спилвой, в домике Лауски, живет вор Юла Бите? Сарай давно уже необходим, сарай рядом с новым хлевом…

В это утро Бривинь поднялся еще до рассвета. Часто выходил и входил, Лизбете высунула из-под одеяла голову.

— Что тебе сегодня покоя нет? — с досадой спросила она. — Вчера я с батрачками допоздна засиделась, спать охота, а он не дает.

Ванаг улыбнулся и зажег лампу. Это была новая десятилинейная лампа, на цинковой подставке и с белым абажуром, сквозь который разливался мягкий молочный свет.

— Так уж получается, — сказал он, садясь. — Вчера был в волости, а сегодня опять надо ехать. Волостным заседателям надо обсудить новую подушную подать, боюсь, как бы Заринь при подсчете не наломал дров. Сторонники Рийниека поднимут вой.

— Почему это он наломает дров? Ведь у него новый помощник.

— Ну, что надеяться на этого Густа из Калнасмелтенов, Мальчишка, только и может переписать с одной бумаги на другую.

— Ты мог бы поехать по Ритерской дороге и заехать в Вайнели, посмотреть, не приготовил ли Иоргис раму для ткацкого станка. На старую уже не натянешь основу, а Анна хочет соткать себе юбку.

— Что же, можно, — согласился Бривинь. — Но для чего ей опять новая юбка? Не собирается ли замуж?

— Как будто так. Подвернулся какой-то курземец.

— Курземец… — презрительно протянул Бривинь. Дивайцы и на курземцев смотрели свысока. Но в общем правильно, ни один видземец не возьмет такую, которая жила у Мартыня в Личах. — Он нахмурился. — Что это у нас в Бривинях будто наворожили: как только наймется кто, сразу выскочит замуж или женится, скоро и холостых не найдешь.

— Какая польза тебе от холостых, — сердилась Лизбете, одеваясь. — Один есть уже такой.

— Кто? — Ванаг сегодня с утра такой рассеянный, что сразу и не понял. — Ах, да!.. Силис, он Силис и есть, что с него возьмешь?

Хотел ехать после обеда, но решил поторопиться. Кто знает, не ждет ли Зарен, ведь такой большой подсчет не шутка. Велел запрягать сразу же после завтрака.

Спилва замерзла, под копытами коня звенело. Ванаг переезжал прямо по льду, трясло гораздо меньше, чем по настилу Осиса. За лето так часто трясся в этой телеге на железном ходу, что больше сердце не выдерживало. «Рессорную повозку с высоким сиденьем надо приобрести к будущей весне — вот что. Были бы только деньги… Давно бы должен выпасть снег, в прошлые годы в эту пору уже шел, а нынче нет и нет. Большой заработок ждал в Кундраве на вывозке леса, но к этому пока не подступишься. Не выдалась бы такая проклятая зима, что только после рождества удастся запрячь лошадь в сани? Поручиться нельзя, сколько раз так случалось, когда не ждешь, — навалит уже к Мартынову дню; теперь же снег нужен, как воздух, а его нет…» Хозяин Бривиней глянул вверх: кругом все серо, висит почти над самой головой, можно подумать, вот-вот начнет падать, но уже целую неделю так нависают тучи все без толку: лишь бы оттепель не настала, а то ведь бывает, что и в Андреев день приходится грязь месить. Сейчас никого не было поблизости, и Бривинь тяжело вздохнул.

В Яунбривинях никого не видно. Бедняге Осису не везло, — когда отвозил к себе солому из риги, опять надорвался и лежит уже несколько дней. Сам виноват. Прямо как мальчишка нетерпеливый — велика ли беда, если воз опрокинется и придется снова навивать… Но дом выстроил красивый, — мастер, ничего не скажешь. Наемные плотники срубили бы как попало, но Осис не допускал, чтобы делали не так, как он хотел, сразу хватался за топор, рубанок или стамеску. Редкий человек, бесценный, только чересчур горячий в работе, такие долго не живут.

В окнах домика Лауски промелькнули и исчезли какие-то лица. Из-за косяка подглядывали, словно открыто посмотреть на проезжего запрещено. Вся задняя стена дома завалена кольями, оглоблями, лемехами, косами, даже старое разбитое колесо тут же. Вот свалка барахла! Откуда у них все это? От известковых печей привезли пять возов всякого хлама. А у самих в кустарнике даже хворосту не нарубишь. Шайка жуликов! Соседям надо глядеть в оба!

На горке Ритеров стоял и смотрел вышедший из мельницы, оборванный, запорошенный мукой подмастерье. «Не поздоровался с волостным старшиной, прощелыга этакий! К ним из Бривиней молоть не ездят, потому и нахальничает». Ванаг почувствовал себя задетым и рассердился. Лохматая собака, словно науськанная, тявкала, подпрыгивая к морде пегой, забегала сзади, стараясь укусить колесо. Бривинь выбрал удобный момент и мастерски ударил ее, кнут обвился вокруг собачонки и потянул ее за собой: освободившись, она с воем умчалась домой. Из дверей смотрела ритерская Минна, рукава засучены, сама длинная, словно жердь, головка маленькая, с булавочную. Непонятно, как это Минна не начала ругаться. Может быть, и ругалась, да не было слышно: телега по разбитой дороге вдоль яблоневого сада так громыхала, что ничего не разберешь. Запуганная Браманом пегая неслась под гору. «Браман — эх!..» Но о нем господин Бривинь не хотел думать. Все на той же старой пегой приходилось выезжать, потому что самая резвая, Машка, уже не рысак, — ребра выпирают, стоит в конюшне, понурив голову. До весны придется подождать, а там видно будет, не пристрелить ли? Отдать Рутке стыдно, совесть не позволяет. Самого лучшего коня, вороного, пришлось отдать Лауре в Леяссмелтены, Весной двух лошадей обязательно нужно прикупить, задолжать придется тому же Рутке… С досады снова засопел: эх! Но сейчас же заставил себя думать о другом.

Молодая Зарениете — высокая, похожая на костлявую лошадь — тащила на спине через двор пустую кадку. «Ну и достался же Карлу драгун!» — усмехнулся Бривинь.

Карлсонские Зарены вырубили половину своей рощи. Бревен напилили немного, сквозь оставшиеся редкие елочки, березки и рябины просвечивали длинные, по мерке сложенные поленницы дров. «Скоты! Будто в барском лесу нет дров и нельзя купить. Так рубить свои деревья может только тот, кто хочет разориться».

Позабыв о раме для ткацкого станка, господин Бривинь проехал мимо вайнельской усадебной дороги. Вайнельский ров этой осенью полон воды, хотя дождей выпало не так уж много; замерзшее болото блестело, как озеро. Миезис уже не стоял у дверей лавки; окошко у него совсем замерзло и не видно, что там внутри. Кугениек сегодня в таком хорошем настроении, что, здороваясь, даже потянул вниз козырек фуражки — совсем по-дивайски. Завертывать к Рауде Ванаг не собирался, но так как у корчмы стояла лошадь Креслиня из Вейбан, а часы показывали только около десяти, он привязал пегую.

Кроме Креслыня, в корчме никого не было. Бривинь подсел к нему. Пить грог ему не хотелось. Но так как за буфетом сидела Латыня Рауда и перелистывала журнал «Ауструмс» в розовой обложке, Ванагу показалось неприличным заказать мерку водки, и он велел замешать два стакана грога. Креслынь из тех простаков, которые не понимают, какая честь разделить компанию с Бривинем и пить его грог. Пригорюнившись, сидел он около своей нетронутой мерки, — пьяницей он не был и в корчму заходил редко.

— Разве у тебя есть время так рассиживаться? — строго спросил Ванаг. — Ведь в Вейбаны завезли льномялку. Ты уже кончил?

Креслынь грустно махнул рукой.

— Пусть мнут другие, зачем мне. Нет у меня теперь помощницы.

— Чего глупости болтаешь? Креслиене можно поставить в один ряд с нашей Осиене.

— Можно было. Не только около льна — на сенокосе, с цепом на гумне, за ткацким станком — всех батрацких жен обгоняла. А теперь с глазами плохо.

— Что у нее с глазами?

Креслынь покачал головой.

— Бог знает. Кто говорит, дождевиком засорила, кто — от болотной воды, — она у меня очень чистоплотная, в сенокос дважды в день умывалась, а здесь, в верховьях Браслы, вода болотная, совсем бурая, густая. Может, от этого.

— Не слушай, что бабы болтают. К доктору надо.

Став волостным старшиной, Бривинь говорил строго, внушительно, почти приказывая, и тон этот обычно вызывал в людях уважение, в иных даже трепет. Креслынь такой простак, что не придал значения словам Ванага.

— К доктору… Были и у доктора. Эрцберг брешет, будто это от дыма и сквозняка. Испорчена какая-то жилка пли сухожилье, и ничем уж помочь нельзя. От дыма и сквозняка!.. Целый год печь и плита стояли в трещинах — проклятый Зиверс не давал кирпича! Окно пришлось выставить, и дверь все время стояла открытой. Но разве это сквозняк? Вот когда в риге около маленькой дверки повесишь сито и отсеиваешь мякину… Вздор мелет, на то он и доктор. Тридцать копеек как на ветер бросил.

— Лечить, лечить надо! С глазами шутки плохи.

— Так же и аптекарь Пейрам говорит. А лекарств не дает. «Если доктор не выписал рецепта, я, говорит, не могу дать. С глазами шутить нельзя…» Шутить!.. Повесил золотого орла над дверьми, а лекарств не дает… Чего только мы сами не испробовали. Святоша Зелтынь — тот себе сахарный порошок вдувает. Но ведь у него глаза пленкой затягивает, и если хорошо прослезиться, то на минутку становится светлее. А у моей жены и сейчас — как живые. Раньше бабушка наша смеялась: «У тебя, внучка, не глаза, а бархат или уголь, берегись в засуху ходить мимо соломенной крыши…» Сначала я бранился: думал, притворяется. Летом хоть кое-что разбирала, могла ведро воды принести от колодца или ощупью добраться с подойником до хлева. Сейчас — ничего, совсем ничего, как малого ребенка бери и веди за руку.

— Отвези ее в Ригу к настоящему глазному доктору. Или в нашу клидзиньскую больницу, — может быть, ей долго лечиться нужно. А у меня там знакомые, я бы мог поговорить. Правда, это влетит в копейку, но ты ведь знаешь, у тебя деньги есть.

Креслынь рассердился.

— Деньги! Вот раззвонили! Целый мешок их у меня, что ли? Я с палейцами об аренде договорился, весной задаток надо внести, вторую лошадь купить — и все. Те гроши, что у меня есть, разве можно на ветер сорить — арендное место упустишь.

— Арендное место нельзя упускать, — согласился Ванаг. — Но как без жены останешься? Еще один хороший работник потребуется.

Креслинь чуть не заплакал.

— В том-то и дело! Хоть бы умерла уж… Мне сорок второй год, жену я еще нашел бы. Проездом облюбовал: у лесничего Мелбарда — сестра, пожилая женщина; думаю, на арендное место пошла бы. На одну ногу немного припадает, но это ничего — траву косит, лен дергает, умеет и воз навить. Но пока слепая дома… Из-за глаз не умирают, как назло живут дольше.

Он тяжко-тяжко вздохнул.

— Кто будет смотреть за ней, кто будет водить за руку?) Я с вами хотел поговорить об этом. Нельзя ли принять ее в богадельню? Почему я кормить ее должен?

Хозяин Бривиней не ответил ни да, ни нет, снова поглощенный своими мыслями. Креслынь счел это за хороший знак, С помощью волостного старшины многое можно сделать, что и не совсем по закону, сколько раз так бывало. Конечно, очень настаивать нельзя, такие дела надо устраивать помаленьку, обдумав. Немного повеселев от надежды, Креслынь больше не говорил о себе, — эти большие люди любят, чтобы говорили о них, поэтому старался подойти с другой стороны.

— Браман у вас больше не живет?

«Браман…» Ванаг вздрогнул, будто сам только что думал о нем же. Но тотчас же рассердился: как? Этот бедняк даже не знает, кто живет у Бривиня и кого уже нет!

— С чего ты вспомнил о Брамане?

— Да я ничего. Встретился на дороге, говорит: в Айзлакстском лесу дрова рубит. Сделал себе шалаш из веток, раз в две недели приходит за хлебом и мясом. Оборванный, грязный, смотреть страшно.

Гнев господина Бривиня улегся, он облегченно вздохнул и даже улыбнулся.

— Ах, раз в две недели? И сегодня снова ушел? Ты сам его встретил?

— У Стекольного завода. Говорит, рубит на опушке, около болота.

— Значит, поговорил с ним?

— Больше пяти слов из него не выжмешь. Насупился, как медведь.

Без всякой причины, казалось, Ванаг остался доволен.

— В шалаше из ветвей — и один рубит!.. Таков он всегда — в пару с другим его не впряжешь… Как медведь, это ты ловко сказал!..

Спешить, правду говоря, было некуда, и Ванаг пустил пегую шагом. На Колокольной горке оглянулся назад — Айзлакстского леса отсюда не видно… По мосту, охая и кряхтя, пробирался Сауснис из богадельни, ему трудно было передвигать свою деревяшку так, чтобы не попадала в щели. Волостной старшина придержал коня, пригласил хромого сесть на повозку. Польщенный старый солдат быстро заковылял к телеге. Не скоро он взобрался, по Ванаг его не торопил. Такая маленькая услуга иногда имеет большее значение, чем самая широкая благотворительность. Сами по себе эти калеки и слепые из богадельни были ничто — человеческие отбросы, облетевшие листья, юродивые с котомками. Но они шатались из дома в дом, разносили и сплетню и добрую славу, во всех углах волости у них родственники и знакомые. Большой шум поднялся даже из-за того, что Анну Кулинь переместили от печки за дверью. И если бы слепую Креслиниете удалось пристроить в богадельню. Бривинь считал, что об этом стоит подумать, — странно, как будто Креслынь ему добро сделал!..

В училище шла большая перемена. Девочки и мальчики с шайками, кружками и глиняными мисками бежали к родничку на откосе у кузницы. Крутой спуск, облитый водой, обмерз, стал скользкий, как стекло. Только большие могли удержаться на ногах, малыши на животе или сидя съезжали вниз. Сруб родника вмерз в ледяную глыбу; дети, лежа на животах, тянулись, пока не удавалось зачерпнуть хоть немного воды. Шум стоял страшный, Сауснис сморщился и протянул длинный узловатый палец.

— Смотрите, смотрите, господин старшина! Целый день так шумят. Только и есть покоя и тишины, пока сидят на уроках. Как выйдут, сразу — Вавилон, ад кромешный!

— Что ты хочешь, Сауснис? — спокойно ответил Ванаг. — Ведь дети. Ты и сам в свое время был не лучше.

— Я? — крикнул Сауснис, будто ему сказали, что он жаба или еще какая отвратительная тварь. — Меня мать всякий раз хватала за космы, если я каравай хлеба перевертывал нижней коркой вверх, а отец лупил, если я на пастбище кричал громко. А эти растут без выучки, без надзора. На уроках — Пукит хоть и тянет за волосы и линейкой бьет по пальцам, в угол на колени ставит, но этого мало, как только отпустит из школы, так — содом. Днем по нужде боишься выйти, только и смотришь, как бы не получить куском глины в голову.

Объехав кузницу, пегая медленно взбиралась на Почтовую горку. Ванаг покачал головой.

— У вас столько свободного времени, что за нуждой могли бы ходить по другую сторону дома, зачем мозолить ребятишкам глаза. А вы преете у печки, мерзляками делаетесь, неповоротливыми, как пеньки. Мимо ваших дверей пройти нельзя — вонь такая. И вообще — я не понимаю, что вы за люди. Одну лишь Качиню Катлап видел, как во дворе с ребятами беседует. А вы все — и старики и старухи — даже и смотреть на них не хотите, словно у вас самих детей не было.

Сауснис действительно такой, словно у него никогда не было детей. Каждого школьника он встречал и провожал бесконечно мрачным взглядом, бормоча что-то сквозь зубы. Бривинь натянул вожжи, чтобы поскорее проехать мимо дверей богадельни. Привязать коня взялся Сауснис, волостной старшина направился прямо в канцелярию.

В дверях вспомнил, что и сам не знает, зачем приехал, — подушная подать была отговоркой. Зарен давно уже все сделал. Сейчас он составлял списки взысканных долгов, называл по книге фамилию и сумму, а Густ из Калнасмелтенов на отдельном листке записывал. Оба с удивлением подняли головы, когда вошел, как с неба свалившийся, волостной старшина.

Нет, нет, мешать он не будет, ничего особенного ему не нужно. Он только хотел… да, ведь когда-нибудь ему надо посмотреть, как идут дела в училище. Господин Пукит так горд, что в дни волостных заседаний сам не является, чтобы сказать о своих нуждах. А за спиной жалуется и сплетничает.

Так как волостной писарь сам был этой спиной, Заринь только пробурчал что-то в ответ. Заринь согласен, что посмотреть школу и поговорить с учителем полезно. Например, не улажен еще вопрос с дровами.

Да, правильно, вопрос не улажен. Ванагу показалось, что он именно за этим и приехал, хотя послезавтра опять волостной день. По дороге в школу думал о Пуките. Приплелся откуда-то из Курземе, по слухам, сын батрака из имения, но заносчив без меры. Дружит только с двумя или тремя даугавскими хозяевами — выпивает со Спрукой, Иоргис из Сиксенов привез учителю к празднику бочонок с домашним пивом. Остальные его остерегаются — Пукит считает себя большим острословом и высмеивает каждого, кто ему не нравится. Недавно переплетчик Якобсон в Риге, на Янской улице, издал книжечку с его рассказами, которая в Дивае ходила из рук в руки. В ней станционный Миезис, названный Антоном Швипстон, высмеян за то, что носит пальто с пелериной. Эмма, дочь сапожника Грина, как-то не пустила Пукита к себе в комнату, сославшись на то, что у нее болит глаз, — Пукит в рассказе сравнил ее с кривой курицей, которой выбили глаз за то, что забралась к соседке на капустный огород. Скупая Рейзниете, из усадьбы священника Лунты, выгнала мужа вместе с учителем из дома, а начатые полштофа разбила. Поэтому в книжечке она была описана страшнее ведьмы, пожирающей детей… Кое-кто в волости потешался над таким остроумием, но большая часть читателей пожимала плечами, считая Пукита очень нехорошим человеком. Бривинь пока что воздерживался судить о новом учителе, но большого уважения к нему и он не питал.

У Пукита — торговый день; во время перерыва он в своей квартире продавал ученикам чернила и тетради. Четыре мальчика и две девочки, держа в руках пузырьки, стояли и смотрели, как он из полштофной бутылки наливает седьмому, первому в очереди, в маленький пузырек. У Пукита была своя мерка, он внимательно следил, чтобы на три копейки не налить, как на пять. Занятие такое серьезное, что он не мог ни отвести глаз, ни ответить на приветствие волостного старшины. Горлышко пузырька узенькое, — большая капля скатилась на пальцы. Учитель рассердился, сунул облитую посудинку в руки мальчику.

— Не горлышко, а игольное ушко. В следующий раз захвати шапку, попробуем налить в нее.

Стоящие в очереди, должно быть, знали, как в таких случаях надо вести себя, — подталкивали друг друга и смеялись.

Гнев Пукита улегся. Владельцем негодного пузырька оказался Андр Калвиц. Ванаг хлопнул его по плечу.

— Ну, как живешь?

Андр робко взглянул на учителя, кинулся вон, весь красный, будто из жаркой бани.

От удачной шутки гнев Пукита совсем прошел. Взяв новую склянку, он посмотрел на волостного старшину, — в желтых, немного косых глазах сквозила явная насмешка. Теперь впору было рассердиться старшине, но он сумел сдержаться. Отстранив ребят, прошел в соседнюю комнату и сел на плетеный стул; на столе, застеленном газетой, лежал русский иллюстрированный журнал «Живописное обозрение»[65] в переплете с золотыми узорами. По другую сторону стола — полукруглый потрепанный диван, а над ним портрет Александра III в золотой раме, увенчанной сверху царской короной на дубовых ветках. Такой же портрет висел и в классе — этой весной Иоргис из Леяссмелтенов привез его из Риги. К стене еще приколоты две картинки, вырванные из журнала «Люстиге блеттер». На одной изображен немецкий лейтенант с длинной втиснутой в высокий воротник шеей, с вздернутым подбородком и пенсне на горбатом носу. На другой — полуголая баба с оскаленными зубами. Хозяину Бривиней захотелось плюнуть, он отвернулся от такой пакости.

Торговля кончилась, Пукит вошел в комнату, сердито вытирая бумажкой испачканный палец. Распахнув двери в свою квартиру, он позвал мать.

— Подотри эту грязь! Наследили, точно свиньи.

По белому, чисто вымытому полу раскинута плетеная из тряпок дорожка, но семь школьников на ней не поместились, и рядом с половиком остались темные лужицы талого снега. Вошла еще довольно бодрая, но сгорбленная старуха с тряпкой в руках.

— Наследили, как поросята. Почему не велишь вытирать ноги? Особенно один отличается, кажется, Калвиц. Вечно копается в грязных ямах.

— Кожу сдеру с этих чертей! — процедил сквозь зубы Пукит.

Разжал руку и пересчитал медяки. «Почти полтину наторговал», — подумал Ванаг. Такую бутылку для волостной канцелярии покупали за тридцать копеек. А у Пукита осталось еще полбутылки — неплохая прибыль.

— Как дела у Калвица Андра? — спросил Бривинь, чтобы начать беседу, так как учитель, по-видимому, не собирался разговаривать.

Тот вздернул черные дуги бровей и ответил, немного пришепетывая.

— Калвица Андра? — переспросил он, явно издеваясь. — Такого не знаю. У меня только Андрей Калвиц, кажется, из Силагайлей. Может быть, тот самый?

Это Ванага задело довольно глубоко. Сын какого-то батрака из имения, напялил крахмальный воротник, нацепил галстук и хочет самого волостного старшину высмеять, как своих учеников. Его не испугала насмешка в этих желтых глазах — нет, он умеет ответить.

— В канцелярии у Зариня есть Свод законов, — сказал Ванаг просто, не повышая голоса; этому учителишке не удастся рассердить его. — Свод законов. В книге указано, что ее перевел Стерста Андрей.[66] Не Андрей Стерста, а Стерста Андрей. Если в книге так печатают, то почему же нельзя сказать Калвиц Андр?

Пукит уже не улыбался так ядовито, кажется, даже смутился немного. Сел на диван, засунул руку в карман и вытянул под столом длинные-предлинные ноги.

— Так говорили прежде, в новейшее время так не говорят.

— Вы, господин Пукит, здесь только второй год, мы, старые дивайцы, за это время еще не успели помолодеть. Детей вы можете учить по-новому, а с нами, стариками, вам придется говорить по-старому.

— Так не пишут по-русски, — с досадой ответил Пукит.

— Это может быть, по ведь мы по-латышски говорим.

Учитель как бы не слыхал. Вынул папиросы, закурил, осмотрел коробку и положил на стол. Когда он выпустил первый клуб дыма, густой, как облако, господин Бривинь достал пачку сигар, откусил у одной острый кончик и тщательно отряхнул над пепельницей. Пукит спохватился, взял папиросы и протянул Ванагу.

— Берите, пожалуйста, табак полегче.

— Спасибо. Нам, мужикам, чем крепче, тем лучше, печенка стерпит. — Потом перешел на строго деловой топ, — пусть учитель почувствует, что имеет дело с волостным старшиной. В комнате было жарко, как в печке, он расстегнул воротник своей теплой шубы с огромным овчинным воротником. — Я завернул сюда спросить, нет ли у вас каких-нибудь нужд?

— Нужд? — протянул Пукит, как будто и в этом слове услышал что-то заслуживающее насмешки. — Что это вообще означает?

— Об этом знать вам, только вам. Волости лучше, если ее меньше утруждают. — Встал, подошел к темно-коричневой кафельной печи и прикоснулся, но сразу же отдернул руку, от печи так и несло жаром. — Горяча, ничего не скажешь. Хорошо греет?

— Если натопить, то греет.

Пукит разгладил черные густые усы, его глаза опять насмехались. Полостной старшина покачал головой.

— Разумная печь. Так они все и поступают: если не топят, то не греют. Да. На будущей неделе объявлены торги на подвоз дров школе. Как вы думаете, сколько вам надобно?

— Двадцать кубических сажен, — ответил немедля Пукит, очевидно, давно уже подсчитав.

Волостной старшина засмеялся.

— Это столько же, сколько для Стекольного завода. На ваших три печи хватит и десяти, так же, как в прошлом году.

— Я сказал двадцать! — громко и повелительно сказал Пукит, даже кулаком стукнул об стол.

Ванаг приподнял бороду, которая угрожающе вздрогнула.

— Вы, господин Пукит, можете говорить многое, но волость должна распределить по надобности и целесообразности. Признаться, я сам думал дать вам двенадцать. Но если вы выражаетесь так повелительно и даже кулаком орудуете, то придется вам обойтись десятью.

Пукит уже не улыбался, морщина на его лбу стала глубже, чем у Бривиня, косые глаза готовы были съесть его.

— Я буду жаловаться инспектору.

Теперь насторожился Ванаг.

— Значит, вы с этого хотите начать? Хорошо, я не возражаю. Только своим инспектором можете не пугать. Вас он имеет право проверять, как вы русскому языку детей обучаете, ну, а училище содержит и снабжает волость.

— Вы получите предписание! — Пукит чуть не кричал. — Теперь уже не старые времена, волость должна исполнять правительственные распоряжения.

— У меня тоже есть несколько распоряжений, — сказал Ванаг, отчеканивая каждое слово, — которые вашего инспектора не касаются. Крутой скат за кузницей обледенел, вокруг родника целый вал льда, дети могут сломать шеи. Следовало бы взять топор и очистить, иначе может произойти несчастье.

— Значит, по-вашему, я должен взять топор и идти лед чистить?

— Кто сказал, что вы? А что делают парни старшего класса? Топят печи, чистят ваш хлев, ваши сапоги носят чинить в Клидзиню, пиво из бочонка в бутыли вам разливают… Почему бы им и топором не поработать? Дела на полчаса. Вы только накиньте пальто и проследите, чтобы обрубили лед как следует. Если кто сломает ногу или руку, вам же отвечать придется.

Учитель хотел показать этому мужику в овчинной шубе, до чего он его презирает и что тот ничего здесь не смеет приказывать, что у учителя есть свое начальство. Но от гнева голос словно осекся, язык стал заплетаться еще больше. Ничего другого не придумал, как опять припугнуть инспектором.

— Колодец надо вырыть здесь, на горе, посреди двора. Вставить насос и закрыть крышкой, чтобы не заносило снегом и не замерзал. Я подам жалобу инспектору!

— Чтобы он пришел и вырыл? Только позволит ли волость испортить двор, вот вопрос. Здесь уже был колодец — глубиной в шестьдесят футов, не помогло. На горе воды нет. Пять лет как засыпали.

В классе наверху поднялся страшный шум, потолок над головой сотрясался так, что слов не расслышишь. Ванаг многозначительно посмотрел на учителя, потом наверх и на письменный стол, где лежала толстая линейка длиной почти в три фута.

— Настоящие дикари! — пробурчал Пукит сквозь зубы. — Готентоты!

Волостной старшина поднялся.

— Так, значит, все. О колодце подумайте, чтобы потом не было неприятностей. Значит, никаких пожеланий у вас нет?

Учитель сообразил, что все же с этим медведем придется жить и работать, попытался переменить тон, хотя и слишком поздно.

— По правде говоря, у меня было одно дело, но я о нем известил господина Зариня.

— Господин Заринь — писарь и никаких вопросов сам не решает. Все дела рассматриваем мы в правлении. По пятницам — если что нужно, заходите.

Пукит даже проводил его до самых дверей.

— О Калвице вы хотели знать? — спросил он совсем уже ласково. — Он вам родня?

— Нет. Только два года был у меня пастухом.

— Голова у него хорошая, в ученье первый, но и шалун первый.

— Мальчик — что же вы хотите. Разве мы в свое время не были такими?

— Вчера мы начали дроби, он их не знает.

— Ну, мне кажется, для того он и посещает училище, чтобы знать.

Пегая у коновязи заржала, напоминая, что пора ехать, но Ванаг не слышал. Заринь вопросительно поднял голову, — должно быть, сразу понял, что у волостного старшины осталось от школы не особенно хорошее впечатление.

— Господин Пукит сказал вам что-нибудь? Подал прошение? Недоволен он двумя сотнями жалованья.

Бривинь был уверен, что каждое сказанное им слово сегодня же вечером будет передано Пукиту.

— Кто из нас доволен — я, вы, пли Густ из Смелтенов? Если бы все были довольны, то и делать было бы нечего.

— По-моему, следует все же прибавить, — медленно, но с ударением, проговорил Заринь. — Айзлакстцы своему волостному учителю платят двести пятьдесят, юнкурцы порешили — три. На две — человеку не прожить.

Волостной старшина зажег погасшую сигару.

— Полпурвиеты под огородом, четыре пурвиеты луга, корова да поросенок, — все подсчитать, как будто не меньше четырехсот выйдет. Я бы ничего не имел против, лишние сто рублей для волости — ерунда. Но пусть говорит по-человечески. Что он в конце концов думает? Инспектором своим угрожает! Кто содержит училище — инспектор или волость?

— Пришли новые времена, — задумчиво сказал Заринь. — Волость должна содержать училище, но чему учат — это зависит от русского инспектора.

— Пусть учат русский язык, давно уже надо было. В солдатах, в государственных учреждениях без русского языка, как немой. Но Пукит здесь распоряжаться не будет. Пока волость ему платит жалованье, пусть не думает, что может мне указывать.

— Указывает правительство. Подождите: скоро выйдет предписание открыть еще один класс и дать учителю помощника.

Волостной старшина всплеснул руками.

— Тогда половину всей подушной подати училище с учителями съедят.

— Таков закон, тут уж ничего не поделаешь. Да и на самом деле, добавочный класс нам уже сейчас нужен. В будущем пойдет еще не так, как теперь: ни один ребенок не посмеет оставаться дома, всем — по три зимы.

Это взволновало Ванага больше, чем насмешки Пукита.

— Закон!.. До чего нас доведут такие законы? Где же хозяева пастухов возьмут, если все нищие начнут учиться? Уж и так — с половины октября до половины апреля учатся, разве это порядок? Иной осенью до Мартынова дня можно пасти овец на ржаном поле, порой выпадет такая весна, что скот уже в конце марта можно выпускать на пастбище. Значит, сама хозяйка должна повесить на шею пастушью торбу?

У писаря своя забота:

— Начинаются новые русские порядки. Всем будет командовать пристав. В каждой волости по уряднику. Над волостными правлениями комиссары по сельскохозяйственным вопросам. И вся переписка на русском языке, мне придется искать помощника, который хотя бы побывал в русской школе. Мне пришло на ум — не мог бы ваш сын?..

Ванаг только махнул рукой. На телеге за поворотом у кузницы махнул еще раз. «Ешку выпустить из дома? И еще в волостное правление, куда все приходят к писарю с четвертушкой в кармане! Где приходится иметь дело с деньгами, и даже денежный шкаф подчас остается незапертым… Нет, об этом не может быть и речи. К тому же, как выпадет снег, еще один извозчик понадобится. Ведь Брамана уже нет. Браман рубит дрова в Айзлакстском лесу, живет в шалаше из сосновых веток и только раз в две недели выходит… Сегодня утром Креслынь из Вейбанов встретил его около Стекольного завода…»

Хозяина Бривиней ни с того ни с сего начало слегка лихорадить — натянул вожжи, точно спешил. Но потом вспомнил, что торопиться некуда, придержал лошадь. Хоть и темнело, но в туманную погоду сумерки обманчивы, длятся долго.

Еще раз завернуть к Рауде как-то неудобно: люди могут подумать бог весть что. Впервые поймал себя хозяин Бривиней на беспокойной мысли о том, что подумают люди. «Люди… что они значат? Все эти нищие, дураки и старухи!..» Рассердившись, дернул за правую вожжу и свернул к станции.

Поезд только что ушел. Двое носильщиков катили скрипящую багажную тележку. Пассажиры почтительно и как бы виновато расступались, давая им дорогу, — все станционные служащие, от малого до большого, считали лишним и чужим каждого, кто здесь ждал поезда или, приехав, торчал на станции, ожидая попутную подводу. Даже станционный сторож латгалец Карклинь, знающий всего лишь несколько слов по-латышски, подметая перрон, размахивал метлой так, что волостной старшина должен был посторониться, оберегая начищенные сапоги.

Бривинь зашел в буфет третьего класса, где после отправления поезда шла уборка. Толстый, краснолицый, сердитого вида буфетчик торопливо и свирепо хватал со столов пустые бутылки и совал их в ящик с клетками, похожими на соты. Девушка небрежно вытерла тряпкой стойку буфета, разбрызгала из бутылки воду по полу, сделанному из цветных плит, и начала подметать. Посетители поднимали забрызганные ноги на скамейки к своим узлам, уборщица совала метлу под лавки и, бранясь, выгребала оттуда просаленную бумагу, головы копченой салаки, окурки.

Ванагу пришлось ждать довольно долго, пока буфетчик кончил и налил мерку за пятнадцать, подал бутылку пива, пивную колбасу и два кренделя — все сразу, здесь другой порядок, чем у Рауды. Выпивая и закусывая, Ванаг попытался завести разговор о станции, о поездах, но буфетчик только отрывисто буркнул и вышел, — что, мол, говорить с таким о высоких предметах, все равно не поймет. Волостной старшина почувствовал себя задетым, да и скучновато было. Когда буфетчик вернулся, Бривинь заплатил и взял с собой еще полштофа, хотя водка здесь стоила на пятнадцать копеек дороже, чем у Рауды.

Три фонаря на столбах ярко освещали перрон и ближние рельсы, а дальше и товарный склад и пути — все тонуло в темноте. Где-то, казалось, очень далеко, у самого края земли, мерцал на стрелках зеленый огонек. Из-за блеска огней на перроне трудно было понять, стемнело или еще только смеркается. Во всяком случае поздно быть не могло, дюнабургский поезд отходил около пяти.

Господин Бривинь завернул в буфет первого класса. У дверей стоял станционный жандарм, перетянутый кушаком, с длинной шашкой на боку, с большим нулем на красном околыше. Очевидно, ждал какого-то высокого гостя и готовился оказать ему почет. Ванаг отлично знал, кого он ждет: там у подъезда вокзала стоит бричка начальника гарнизона Клидзиви, на козлах сидит солдат. Блюститель порядка строго посмотрел на огромного мужика, пробирающегося на господскую половину, но так как тот был достаточно прилично одет и к тому же поклонился, то пропустил его в двери.

Поручик Малоярославского полка сидел за отдельным, покрытым скатертью, столиком, с батареей бутылок вина и ликеров посредине, с букетом бумажных роз в пустом бокале на длинной ножке. Краснолицый, рыжеусый и лысый, поручик доставал деньги из малюсенького кошелька и сердито спорил с буфетчицей, которая ничего не могла толком понять, так как знала лишь несколько русских слов. У буфета стоял владелец почтовых лошадей Бренфельд, в полушубке с заячьим воротником, в заячьей шапке с наушниками, в сапогах из собачьего меха с отогнутыми голенищами. Оглянулся, но на приветствие Бривиня не ответил, не узнал или сделал вид, что не узнает.

Ванаг подошел к другому концу буфета, заставленному снедью и красиво убранному. Бутерброды, куски жареной рыбы, пирожные лежали на тарелках под стеклянными колпаками, под одним даже пять копчушек — всякий приезжающий из Риги привозил с собой этих рыбок, нанизанных по тридцати штук на веревочку. На обоих концах буфета расставлены бутылки с дорогими напитками и те же букеты красных, желтых и белых бумажных роз в пустых бокалах.

Офицер вышел, дверь открылась сама, за нею лихо звякнули шпоры жандарма. Вернулась на свое место буфетчица и вздернула бровь, увидев около буфета непривычного посетителя. Шуба, крытая домотканым сукном, и овчинный воротник показались ей подозрительными, она перегнулась посмотреть, что на ногах, может быть постолы или лапти. Нет, сапоги, значит, выгонять не надо, да и шапку снял, как подобает: плешивая голова, важно вздернутая борода и вся осанка делали этого мужика терпимым на некоторое время даже в буфете первого класса. Он почтительно попросил налить ему померанцевой настойки и подать бутылку рижского пива… Буфетчица выполнила это, хотя неохотно и очень медленно. Откупоривание бутылки потребовало большого напряжения, она сморщилась, будто последние силы из себя выжимала. Одна капелька упала на оборку удивительно крохотного белоснежного передника, буфетчица быстро смахнула ее кончиком мизинца, словно это была не пивная пена, а пылающая искра. Изумленный Ванаг смотрел, вытаращив глаза, но не на капельку, — на мизинце был невиданно длинный ноготь, и под ним нельзя заметить ни малейшего намека на грязь.

Из кухонной двери, рядом со стеклянным шкафом, вышла Мильда Скуя, поставила на стойку тарелку, полную янтарных пирожков с мясом. Четыре года назад Мильда работала пастушкой в Бривинях, поэтому Ванаг осведомился, как ей живется. Мильда прошептала, что хорошо, робко оглянулась и поспешно скрылась на кухне. «Как в церкви», — подумал Ванаг. И впрямь, вокруг царила церковная тишина. Буфетчица, успокоившись, сидела с вязаньем, важная и чопорная, словно церковный староста. Круглые стенные часы однообразно тикали. Бренфельд взял теплый пирожок и, сопя и чавкая, стал есть. Хозяин Бривиней взял два. Буфетчица покосилась, но ничего не сказала.

Долго задерживаться здесь не пришлось. В кухне вдруг поднялся шум, беготня; показалась еще одна барышня с белой наколкой на голове, несшая крепко пахнущий кофейник, и — еще раз Мильда, теперь уже с подносом, на котором стояла гора белых чашек. На перроне заскрипела багажная тележка, послышались возгласы, мимо полузамерзшего окна с одной и с другой стороны пробегали люди. Бривинь едва успел заплатить, как звучно ударил Карклинь. С грохотом подошел поезд. Но внешний шум уже был неразличим, здесь внутри начался сущий базар.

Дверь с стуком распахнулась, порывом сквозняка чуть не опрокинуло букет роз на буфете. Вместе с ветром вкатилась клидзиньская Вилковиене в плюшевой шубе, с пышным лисьим воротником; под мышкой у нее с десяток различных свертков, она волокла за руку меньшую девочку, покрикивала на двух старших. Потом ворвалась толпа клидзиньских горожан, среди них Ванаг заметил и лошадника Рутку. Входили и проезжающие, прежде всего бросали взгляд на часы — поезд здесь стоял пятнадцать минут. Буфет первого класса быстро наполнялся пассажирами, большей частью офицерами. Господина Бривиня оттерли от буфета, все набрасывались на еду с такой жадностью, будто ехали из Риги уже целые сутки и ничего съестного в дороге не видели. Большинство стояли, держа в руках чашки с кофе, потому что столики уже были заняты местными, клидзиньскими. И Рутка сидел, распахнув шубу, выставив напоказ красивый повязанный вокруг шеи шарф и серебряную цепочку на жилете. Полюбоваться можно было и на его ноги в новых серых валенках с блестящими, должно быть, недавно купленными калошами. Он ел булочку с тмином и пил кофе, держал чашку за ручку тремя пальцами, и так далеко отставил два остальных, будто они принадлежали не ему, а кому-то другому. За столом стоял младший брат Рутки, молодой человек, с кожаным чемоданом в руках, дожидаясь, когда старший брат выпьет кофе. Так как здесь только на Бривине была мужицкая шуба с верхом из домотканого сукна и овчинным воротником, Рутка отвернулся и сделал вид, что не замечает его, даже ног в глянцевых калошах не подобрал, чтобы дать пройти. В буфет хлынули все клидзиньские извозчики, двое спорили из-за багажа какого-то пассажира. Шум стоял страшный, помещение буфета первого класса уже не напоминало церковь. У почтаря Бренфельда пассажиры особого рода, — он первым кинулся из буфета, а за ним поспешило два длинноногих господина в полушубках с большими роговыми пуговицами, с ружьями в кожаных чехлах за плечами и с сетчатыми сумками на боку. На том месте, где недавно сидел поручик Малоярославского полка, сейчас восседал какой-то генерал в шинели с крылаткой и красными отворотами, что-то строго заказывал буфетчице: она так стремительно кинулась к своим тарелкам под колпаками, будто никогда в жизни не знала усталости. Из полураскрытой двери выглядывал жандарм, с перекошенным от страха лицом. Проходившему мимо Ванагу послышался звон шпор, можно было подумать, что у старого блюстителя порядка дрожат ноги.

На перроне давка была еще сильнее. Поезд стоял на втором пути. Перед ним выстроились в ряд четыре кондуктора, дальше в темноте, казалось, был пятый, оттуда доносились сердитые выкрики на русском языке. Кондуктора были без пальто, в форменных тужурках и высоких сапогах; судя по их воинственному виду, они были расставлены для того, чтобы отгонять каждого, кто вздумает приблизиться к поезду. Это не имело успеха, десять или пятнадцать напористых пассажиров уже успели прорваться ко второму пути, видно было — никакая сила не удержит их от того, чтобы вломиться в вагон. Проводники ничего не могли поделать, только размахивали руками и кричали: «В задние вагоны! В задние вагоны!» Люди со свертками, корзинами и мешками бежали к хвосту поезда, исчезая в темноте. Только какая-то старуха с большим белым кулем на спине с разбегу попыталась взобраться на подножку вагона тут же напротив станции. Но это был вагон второго класса — кондуктор успел подскочить и с яростными криками оторвать ее от поручней, будто она собиралась поджечь поезд. А из темноты со стороны хвоста неслись уже гневные возгласы: «В передние вагоны! В передние вагоны!» И все четверо кондукторов, махая руками, принялись кричать: «В передние вагоны! В передние вагоны!» Толпа помчалась туда, где в темноте тяжело пыхтел локомотив, — неслись так, будто до отправления оставалось не пятнадцать минут, а только полминуты. Постепенно толпа редела, некоторым все же посчастливилось попасть в хвостовые вагоны; старуха с белым кулем поплелась вдоль состава, охая и призывая на помощь боженьку.

Хозяин Бривиней поспешил отъехать от станции, пока не помчались вскачь клидзиньские извозчики со своими пассажирами, они могли задеть за ось и опрокинуть телегу. Переезд закрыт, три подводы уже стояли у шлагбаума, но Кугениек пропустит только тогда, когда уйдет поезд; на углу будки, покачиваясь, висел зеленый фонарь. В лавке Миезиса еще горел свет, значит, восьми часов еще не было. Светилась и стеклянная дверь аптеки, на полках поблескивали белые фарфоровые банки с синими надписями. Лупаты зажгли лампочку, маленькую и красную, как волчий глаз, при свете ее виднелась седая борода Карла и пухлые руки Иоргиса, штопавшего рукавицы.

Когда скрылись станционные огни, можно было видеть, насколько непроглядна ночь. Тьма так плотно окутала землю и была такая густая, что, казалось, ее можно ощупать, если снять варежки. Серую полосу дороги удавалось разглядеть только перегнувшись с телеги — удивительно, как могла лошадь видеть и шагать так быстро и уверенно. Черный громоздкий остов недостроенной лавки Рийниека можно было бы рассмотреть, но Бривиню это ни к чему, ему все равно, стоит он там или обвалился. Внизу, в старом доме, очень светло — всем известно, что Рийниек привез из Риги великолепную пятнадцатилинейную лампу с белым абажуром. Пусть у него горит хоть пятидесятилинейная, Бривиню до этого нет ни малейшего дела. С горки Рийниека он уставился в ту сторону, где должны находиться Викули. Если взглянуть днем немного влево от них, будет виден ряд кленов вдоль усадебной дороги Межавилков — это так привычно и неопровержимо, что Ванаг странным образом видел их и сейчас, чего никак не могло быть на самом деле. Но ему и не нужно было смотреть. Ведь в конце усадебной дороги Межавилков всегда возвышались деревья Бривиней с широкой кроной старого вяза посредине. А жилой дом прятался за горой в глубине яблоневого сада; но теперь, осенью, когда деревья на берегу Диваи осыпались, выступал наружу угол старого хлева. Только один угол со сползшей вниз соломенной крышей, похожей на сломанное крыло ястреба… Нет, все это глупости и пустое воображение! Ничего отсюда не видно… Если бы на той стороне было светло, то вяз, конечно, нельзя не увидеть. Но теперь ночь, темная осенняя ночь. Густая тьма — хоть глаз выколи…

Телега загремела по дивайскому мосту, — Бривинь даже привскочил, так перепугал его внезапный толчок и грохот. Ну, конечно, темно, как в аду. И холодно — в лицо дул резкий ветер, пробирала мелкая дрожь. Лошадь бежала домой бодро, неприятна была эта быстрая езда, когда спешить все равно незачем. Кто-то ехал навстречу. Пегая Бривиня со звездочкой на лбу была единственная из бривиньских лошадей, которая не любила уступать дорогу даже клидзиньским извозчикам и сворачивала в самый последний момент. Править теперь опасно, лошадь лучше знала дорогу. Бок о бок проехал встречный, чужая лошадь дохнула на Ванага теплым дыханием, оси повозок зацепились, слышно было, как встречная телега со стуком отскочила в сторону. На ней кто-то заворчал, как бы спросонья. Непонятно почему Ванаг вдруг обозлился.

— Чего спишь на большаке? — крикнул он во тьму. — Выспаться можешь и дома! Что?..

Ему показалось, что тот прокричал что-то или собирается крикнуть. Одной рукой подобрал вожжи, придерживая лошадь, а в другой сжал кнут. По встречный промолчал, вероятно, испугался, слышно было, как стегнул коня и уехал рысью.

Ротозей! Господин Бривинь так рассердился, что зубы стучали. Без дела шатаются по дорогам… Но не только поэтому нарастал гнев, примешивалось еще что-то. Ведь и сам он сегодня не очень-то занят делом. Что погнало его из дома? Весь день, как дурной, мыкался. Какой-то учителишка, несчастный курземец, сын батрака из имения, посмел издеваться над ним… даже не предложил папиросы. В буфете первого класса чувствовал себя униженным, словно воровски пробрался в запретное место, где его с трудом терпели и могли вышвырнуть. Сейчас все это поднималось изнутри и душило. Даже жарко стало в тяжелой шубе. Нет, не жарко. Въезжая на Викульскую гору, он чувствовал, как глубоко-глубоко в нем дрожит что-то мелкой, едва ощутимой дрожью, но непрерывной и щемящей…

Теперь он, должно быть, уже на горе: по правую сторону от дороги чернело что-то — очевидно, кузница Викулей. Нет, над кленами Межавилков ничего не видно, даже самих кленов. Темно, непроглядно вокруг… Ванагу как будто легче стало, он глубоко вздохнул. Но ведь еще рано — должно быть, нет и девяти… И холодно, — хотелось где-нибудь погреться и скоротать время…

Казалось, у самой дороги забыли фонарь — маленькое красное пламя горело, как волчий глаз. В действительности же огонь мерцал шагах в двадцати от Викульской усадебной дороги. Стало быть, сегодня Лиепинь допоздна работает. Так и есть — собирается домой, с грохотом двинул по двери кузницы железным засовом и запер звенящий замок. Совсем неожиданно Бривинь свернул к кузнице, соскочил с телеги, привязал вожжи к столбу.

— Куда лезешь ночью, окаянный! — крикнул Лиепинь резким металлическим голосом. Но, подняв фонарь, увидел, что это хозяин Бривиней, и смутился. — Не сердитесь, я думал, какой-нибудь пьяный палеец, у них каждый день ломаются втулки.

Бривинь громко засмеялся, как шаловливый мальчишка над хорошо придуманной затеей.

— Нет, мои втулки целы, хочу поговорить о новых заказах, пойдем в дом.

Лиепинь шел неторопливо, закоптевший фонарь, поднимаясь и опускаясь, плыл, как по волнам. Походка у кузнеца степенная, медленная, левая нога искривлена в колене, и при каждом шаге он загребал ею, описывая полукруг. На этот раз он вел гостя в дом неохотно. Лиепиниете считали самой неряшливой хозяйкой в волости, поэтому Лиепинь чужих почти никогда не впускал в свое жилище. Теперь к нему шел сам господин Бривинь; кузнец, шагая, выискивал предлоги, как бы отговорить Ванага от посещения.

Но так ничего и не придумал. У самых дверей изловчился и протиснулся вперед. Два известных своей злостью викульских пса, как черти, наскочили на Бривиня, он с трудом спасся от них, вбежав в сени. Там было темно, пахло щами и прокисшим пойлом. Пришло на ум, как глупо и унизительно, может быть даже подозрительно, что он, словно нищий, на ощупь, пробирается в чужую кухню, оступаясь в глубоких выбоинах на глиняном полу и чуть не падая. Но было уже поздно, возвращаться нельзя.

Хорошо, что он знал, где находится комната кузнеца, а то пришлось бы проситься, чтобы впустили. Оттуда навстречу хлынул такой дух, что дыханье сперло. Особенно не терпел Ванаг запаха пеленок. Толстая Лиепиниете уже успела убрать со стола посуду и углом передника торопливо вытирала лужи. Ванаг лихо поставил на стол свои полштофа, словно заранее договорился с кузнецом о выпивке. Молодой Лиепинь, высокий и костлявый как отец, стоял у стены и, ковыряя пальцем в зубах, мрачно предупреждал отца:

— Смотри, напьешься, завтра опять будешь жаловаться на голову.

И вышел из комнаты — должно быть, в Викулях вся молодежь до самого рождества ночевала на чердаках. Бривинь не нашелся что ответить на слова молодого Лиепиня и только рассмеялся, — громко, деланно и глупо. Вероятно, они сочли его подвыпившим, пожалуй, так оно и лучше.

Комната у кузнеца низенькая и широкая, словно пещера. В глубине Лиепиниете укладывала спать детей, — не разглядишь, кровати там у них или нары. Ванаг пробовал сосчитать, сколько детишек, до пяти дошел, а дальше сбился. В комнате бедно и неуютно, как в богадельне, хотя Лиепинь не слыл пьяницей и работал вдвоем с сыном, работы им хватало. Но бывают на свете такие неудачники, которых всю жизнь не покидает бедность, и они не могут от нее избавиться, как от собственной тени.

Сбросив кожаный передник и деревянные башмаки, Лиепинь кое-как умылся в ушате с водой. Бривинь рассказал о своем деле — надо же придумать какое-то оправдание для такого необычайного посещения. Кузнец только плечами пожал. Смастерить новую льномялку — сущие пустяки. Для большого колеса нужны четыре накладки с винтами, потом — два катка и два обруча, на концах катка — втулки и петли, чтобы на пружинах легко поднимался; вот и все. Работы не больше чем на три дня…

Лиепиниете улеглась, не раздеваясь, отвернувшись к стене — было заметно, что сердится на непрошенного гостя. Морщины на лице Лиепиня все еще полны копоти, лоб словно разрисован черными полосами. Бородка коротенькая, концы волос закурчавились, опаленные у горна. Рот всегда полуоткрытый, с желтыми зубами, — но улыбаться кузнецу и не думалось; вообще он не был таким добродушным, каким казался.

Водку пили из глиняных кружек и заедали черным хлебом с солью. Когда налили по третьей, кузнец разговорился. Да, на три дня работы, больше не будет, только господину Бривиню это сделает, никому другому. Сейчас много заказов для имения, привезли четыре воза железа. Он сам побывал в Зоммерфельде и осмотрел, что там нужно. Для большого хлева — оковать четыре двери, для маленького — две. Для сарая — тоже четыре, по две с каждого конца, чтобы молотилку можно было вывозить, не разворачиваясь. Сорок пар дверных петель с крючками, решетки на окна в хлев и в клети. Петли с крючками на вальки к двенадцати большим немецким плугам, зубья для шестнадцати борон… Тут есть смысл поработать, можно кое-что зашибить. Уголь из имения дают с подвозом. Ему и сыну хватит работы до весны. Должны были оковать трое саней, да пришлось отказаться — пусть ищут другого мастера. Конечно, подковать одному, другому лошадь — это еще куда ни шло — на большаке живем, некрасиво отказываться. Господину Бривиню — это особая статья. А вообще пусть ищут среди айзлакстцев и палейцев, там кузнец тоже найдется…

Лиепинь от хозяйства в имении был в восторге. Каменистая низина вдоль Диваи начисто очищена от камня и выровнена, как стол, на будущий год траву можно косить машиной. Около Диваи вырыт пруд глубиной в семь футов — скот поить и лошадей купать — плотина сделана бетонная, чтобы пруд не пересыхал в сухое лето. Управляющий имением Рексон знает свое дело. Тысячу пятьсот пурвиет пахотной земли хочет освоить. Из Яунранданов и Баложей, да и другим арендаторам вдоль Лемешгале весной придется убираться: если захотят снять участки, могут отправляться на Кундравские вырубки, Зиверс сдает их на двадцать лет. Ранданские лесорубы и Вейбаны — тоже могут идти на покой. Вся эта площадь отходит к Зоммерфельду. Двадцать батраков и батрачек, десять женатых батраков. Восемьдесят дойных коров голландской породы, черных с белыми пятнами, каждый день дают сорок бидонов молока — есть что возить в Ригу, две специальных телеги придется заказывать. Это — в Зоммерфельде. А в салакском поместье еще больший размах: два старших батрака, семьдесят пять пурвиет одного клевера, десять — кормовой свеклы…

Обо всем этом Бривинь знал и раньше, а подробности его не особенно интересовали. Он уже не смеялся, весь ушел в себя, морщина на лбу обозначилась еще глубже. Иногда он настороженно поглядывал в окно, выходившее в сторону Заренов, кузнец тоже взглянул, но ничего там не мог рассмотреть.

— Большие дела творит Зиверс, — продолжал Лиепинь. — На будущую зиму вырубит также Грулланский и Ликшанский лиственные леса — лучшие дивайские строевые леса. На порубках вырастит новый. Поля хуторов Залиты и Эглиты уже с этой осени засажены соснами и дубами, тридцать подростков работали там шесть недель. У калнамуйжского батрацкого дома паровое поле перепахали вместе с кустами — привезли восьмиконный плуг, воротили кустарник ростом с человека, — посадят там ивы, прутья будут резать, снимать кору, чтобы плести корзинки и колясочки для господских детей. Внизу у самого имения разбивают новый сад и участки под саженцы. Двадцать пурвиет под яблони и груши; тысяча различных пород деревьев и кустов, будут их продавать для садов, для украшения имений и усадеб, для обсаживания могил…

Вдруг во дворе кто-то вскрикнул, на хозяйской половине застучали двери, где-то далеко за домом залаяли собаки. Только теперь Ванаг спохватился, что с недоумением наблюдал, как в глубине комнаты спина Лиепиниете постепенно выплывала из тьмы и уже можно было разглядеть кровать с набросанными на нее тряпками. Лиепинь вскочил со скамейки и, спотыкаясь, загребая кривой ногой, выбежал вон. Бривинь остался на месте, даже не шелохнулся, весь он словно онемел, лицо стало желто-серым.

Кузнец проковылял через кухню, сунул голову в полуоткрытую дверь и закричал:

— Господин Бривинь! Господин Бривинь! Ваша усадьба горит!

— Мой хлев… — застонал Ванаг и схватился за голову.

Но долго так не просидел. Когда Лиепиниете выбралась из кровати, он силой заставил себя встать, — поднимаясь, опрокинул стол, — хотел бежать, но ноги не шли, подкашивались. На дворе было светло, как днем, от хлева Викулей падала черная тень, а дальше расплывалось красное зарево, черные клубы дыма и копоти, извиваясь, поднимались высоко к небу.

Жильцы Викулей бежали вниз, за реку, на горе выли две собаки. Ванаг, видео, вспомнил, что у кузницы стоит его лошадь и пора ехать домой. Она тревожно заржала ему навстречу, била копытами землю, потом вдруг звонко отозвалась той, которая заржала там, далеко за Диваей.

Забыв о лошади, Ванаг побежал по большаку. На самом же деле только хотел бежать, налившиеся тяжестью ноги поднимались медленно и неуверенно. За усадебной дорогой Межавилков все уже было видно. Черные столбы дыма рассеялись, сгорела крыша, пламя убыло, огонь бежал низом, у самой земли, разбрасывая светлые огненные брызги. Слышался резкий треск, глухо скрипели бревна, сквозь пламя и дым взлетали вверх снопы искр, А сквозь шум пожара прорывались голоса людей — должно быть, их там было много, доносились отчаянные крики женщин, короткие, предостерегающие возгласы мужчин.

Но все это проплывало мимо ушей как бы откуда-то издалека. На усадебной дороге Межавилков хозяин Бривиней услышал нечто другое, только не верил себе, не мог и не хотел верить. Это было нестерпимо страшно. Все, все, только не это!..

По шагов за двадцать до столба по всему телу Ванага — с головы до ног — побежали пылающие, жалящие искры — теперь он хорошо слышал, уши раздирал страшный, тягучий, будто из-под земли вырвавшийся стонущий рев. Это было не мычание коров. Прошлым летом так прозвучала лопнувшая у Маленького Андра дудка из ольховой коры…

Хозяин Бривиней свернул с дороги — напрямик через вспаханное поле Межавилков, к своему горевшему хлеву. Забыл, что здесь канава, споткнулся, с головы слетела шапка. Падая на землю, застонал. «Проклятые!.. Коров не выгнали из хлева!.. Скот живьем горит…» На миг ошеломленный ударом о землю, он, как во сне, услышал общий крик толпы, который вместе с гулким треском горевшего строения перекатился за реку и залетел так далеко, как далеко доходил отблеск пожара.

Когда он встал и поплелся дальше, беготня и шум наверху уже унимались. Огонь горел спокойно, чуть колыхаясь и деловито потрескивая, от взвившегося клуба искр все еще медленно падали на землю большие светлые звезды. Все затихло, но у Ванага в ушах звенело, в голове стоял жуткий звук лопнувшей ольховой свирели. С дивайского моста можно было разглядеть груды камней посреди двора и людей, которые при отблеске пожара выглядели белыми, точно осыпанными снегом. Несколько человек сновали по откосу, их силуэты против света были черными, за ними метались длинные, причудливо пляшущие тени.

На горе, у риги, слышались голоса женщин и детей, там сгоняли разбежавшийся скот. Ошалевший, отбившийся от других поросенок, жалобно хрюкая, лез к огню, чужая женщина схватила хворостину и безжалостными ударами отогнала его прочь. Силис, держа за гривы, отводил в бывший хлев испольщика пойманных коней — серого и вороного. Со Стекольного завода примчалась пожарная дружина с насосом. Быстро прорубили на реке прорубь, но рукав оказался чересчур коротким. Потом, когда пламя уже не вырывалось из стен, а поднималось кверху, четыре стеклодува устроились со своей машиной у колодца, трое качали, а четвертый, защищая одной рукой глаза, направлял в огонь струю воды. Три или четыре женщины таскали воду ведрами из проруби и поливали начавшую было тлеть поленницу дров.

Люди толпились близ огня, насколько позволял жар. Одни сидели на камнях, другие взобрались на груды камней и смотрели на огонь, у всех напряженные, испуганные лица. Хозяйка Бривиней опустилась на землю и, склонив голову, обеими руками рвала на себе волосы. Старая хозяйка Озолиней и Осиене нагнулись над нею, но не знали, как утешить. Вецкалач отошел в сторону, разводя руками с растопыренными пальцами; он что-то шептал старому Бите из домика Лауски. Тот слушал, подняв бородку, мигая широко раскрытыми глазами. Заметив Ванага, они разошлись и смешались с толпой.

Сгорбившись, не спуская глаз с огня, Ванаг подошел поближе. Изредка, когда пламя раздавалось в стороны, среди горевших бревен под развалинами рухнувшего потолка виднелись распухшие туши, словно три огромных, в кучу сваленных дымящихся мешка. Хозяин Бривиней подошел поближе, чтобы удостовериться, точно еще сомневался, точно не знал всего так же хорошо, как и все остальные. Осис посмотрел бесконечно грустно и сочувственно, но сейчас это не имело никакого значения. Обдавало жаром все сильнее, казалось, начали дымиться волосы. Его оттолкнули, кто-то преградил ему путь. Это был Екаб, в одной рубашке, с оторванным рукавом, с вымазанным сажей лицом. Когда он, удерживая отца, поднял свою черную лапу, с нее капала кровь — лопнул чирей.

Ванага подхватили под мышки, словно пьяного, и увели в дом. Он бросился на кровать и зарылся лицом в подушку. Все же слышалось сдержанное потрескивание огня и тихий говор людей. Где-то далеко, должно быть у риги, прозвучал резкий повелительный окрик Анны Смалкайс. Кто-то вошел в комнату и говорил, кажется, успокаивал и предлагал ему что-то. Ванаг перевернулся на бок. Спрогиене подала ему стакан холодной воды. Он взял и хотел пить, но сделал только два глотка, стуча зубами о стекло, стакан вывалился из рук и со звоном покатился по полу.

— Ничего, — сказала Спрогиене, — такое толстое стекло легко не разобьется… Несчастье не так уже велико. Свиньи сами выбежали из хлева, как только открыли двери загородки, теперь роются в мякине под навесом риги, а поросят Маде собирает в Межавилках. Коровы и овцы сейчас в риге, лошадей Силис завел в бывший хлев испольщика, пегую лошадь со звездочкой сын кузнеца только что привел из Викулей, нашли и принесли даже шапку хозяина. Только две овцы с весенними ягнятами и старая, хромая… И тех Екаб вытащил было за ноги, но они, как ошалелые, кинулись обратно, а тут повалилась крыша, и больше ничего нельзя было поделать. И безрогую Думалю с обеими телками тоже выгнали бы, тогда еще и Земит был в хлеву, но, как назло, у Ешки сломался нож, пальцами он не смог распутать привязи. Думаля — немолодая корова, девять телят, потеря небольшая. Телок, конечно, жалко… И как мычали, как страшно мычали… еще теперь отдается в ушах…

У хозяина Бривиней тоже отдавалось в ушах… Когда Спрогиене вышла, Бривинь опять повернулся лицом вниз и прижался ртом к мокрой подушке. И застонал, будто его душили. Нет, это был не стон, — так прозвучала лопнувшая дудка из ольхи…

Целый день еще дымились обгорелые бревна. Когда Ванаг, наконец, встал и вышел осмотреть пожарище, сгоревшую скотину уже убрали. Он обошел свежезасыпанные ямы внизу у Диван и, как на грех, посмотрел на реку. У проруби стояли вымазанные в крови дровни, должно быть для того, чтобы батрачки смыли с них кровь. Ванагу сделалось дурно, начало колоть под ложечкой и так закружилась голова, что он с трудом удержался на ногах. Лизбете его не узнала — глаза глубоко ввалились в темные орбиты, а борода побелела, как у покойного старого Бривиня.

4

У Цинисов, в айзлакстских Лейниеках, детей не было, вероятно поэтому оба они и были такие тихие, немного печальные и необычайно ласковы к чужим детям. Оба мальчика и девочка Григула больше жили в Лейниеках, чем дома. На это были свои причины. Дети большие себялюбы, их дружба и привязанность обычно склоняются в ту сторону, откуда может что-либо перепасть. А в Лейниеках им перепадало достаточно.

Григулы имели сад с яблонями, по деревья еще молодые и не цвели ни разу. В Лейниеках росли только три старых яблони и так близко от домика, что ветви лежали на крыше. Осенью яблоки падали к самым дверям, утром открывать двери приходилось осторожно, чтобы не раздавить плоды. А раздавить их было легко: яблоки крупные, зрелые и такие наливные, что, падая на утоптанную дорожку, иногда лопались сами. Яблоки и были главной причиной большой привязанности детей Григулов к старым Цинисам. Эту дружбу сами дети ценили так высоко, что без всяких разговоров зачислили в свое имущество все три яблони со всеми плодами, выделили каждому по яблоне, и часто дрались, не в силах мирно решить, кому принадлежит упавшее яблоко. На том же основании они завладели и двумя огромными кустами смородины у хлева; ягоды созревали, становились ярко-красными уже в середине лета. У Циниса из Лейниеков на берегу Даугавы за скобу, вдолбленную в камень, на цепи была привязана лодка; во время метания икры лососями он выезжал ловить их на середину реки, где была отмель. Детей с собой не брал, зато по воскресеньям катал их на лодке, иногда перевозил на другую сторону, где рос Курземский сосновый лес, спускавшийся к самой реке: он казался таинственным и чужим, потому что на видземской стороне сосны не росли.

Дружба между соседями была так крепка и отношения настолько просты, что хозяйка Григулов, не найдя дома детей, подходила к обрыву и кричала вниз:

— Хозяйка Лейниеков! Не у вас ли мои сорванцы! Пусть бегут домой — отец привез портного, Юрке надо штанишки скроить.

— Пойду погляжу, где-нибудь тут найдутся, — отвечала Циниете.

Но не только добродушный характер Цинисов и любовь к детям сблизили их с соседями, были и более глубокие причины.

Бездетные Цинисы владели Лейниеками — самым захудалым хуторком во всей волости: шестьдесят пурвиет бесплодных известняков и только одно пахотное поле на взгорье, спускавшееся к ложбине. Урожаи были скудные, но отец хозяйки прожил тут всю свою жизнь, посадил три яблони, ловил лососей и платил арендную плату старой барыне. Женившись на дочери хозяина Лейниеков и взяв хутор в свои руки, Цинис тоже ловил лососей и относил их молодой барыне. Нужда не убавилась, но и с голоду не умирали. И эта жизнь второго поколения была тоже почти прожита. Даже мысленно Цинисы не могли допустить, чтобы Лейниеки перешли в чужие руки, это было бы позором и преступлением — какую память о себе они оставили бы на свете?

Всей родни у старого Циниса были только Ансоны — тележный мастер и портной, но ни тот, ни другой не землеробы. Оставалась еще племянница с жениной стороны, Майя Греете. Ей уже за тридцать, но никто на ней не женился бы, будь она даже покрасивее. Ее отца в богадельню не принимали, по закону о нем должен был заботиться сын. Но сын — пьяница и бродяга, шатался по чужим волостям, даже подушной подати с него взыскать не удавалось, — так старый Болотный Греете и остался на шее у Майи. Болотным его прозвали потому, что он всю свою жизнь рыл канавы в лесных трясинах и на болотных лугах барских угодий. Тридцать пять лет прокопался там, куда другие даже и ногой ступить не хотели, — оборванный, исхудавший, черный, косолапый, как медведь; скрюченные пальцы левой руки давно уже не разгибались, по утрам черенок лопаты приходилось в них всовывать. Все бы ничего, да с ногами беда, никак не могли привыкнуть к адовой работе, прели и пухли в ржавом топком болоте, а когда опухоль проходила, жилы вздувались синими шишками, величиной в дикое яблочко. Потом шишки лопались, получались незаживающие нарывы и язвы. Если некоторые и заживали, оставляя ямки, то рядом появлялись новые, даже по два на одном месте. Ни заговоры, ни тележная мазь, ни чистая смола, ни припарки не помогали, приходилось бросать лопату и идти отлеживаться. Ни один хозяин не хотел пускать в дом такого вонючку. Поэтому Майя уже шестой год жила в старой бане одного разорившегося арендатора, в самом дальнем углу Айзлакстской волости, где старый Греете никому не мешал со своими болячками. Уже два года он хирел и чахнул, собирался умирать, да никак не мог. Когда не станет отца, Майя придет в Лейниеки, и тогда жизнь устроится так, как того желали Цинисы и сама Майя. Вот в этом и крылась причина столь тесной дружбы Цинисов с Григулами.

Ян Григул наследовал от отца самую лучшую усадьбу в Айзлаксте. Старый Григул в свое время служил в имении кучером у старой барыни. Кое-кто из стариков еще помнил лихого молодцеватого парня, знавшего свое дело так хорошо, что барыня не могла нахвалиться. Это была добрая барыня, ласково относившаяся к крестьянам. Еще и теперь в волости помнили, как она некоторым маломощным арендаторам за корзиночку лесной земляники засчитывала всю весеннюю арендную плату, а первые айзлакстские собственники чуть не даром получили свои усадьбы, целуя барыне ручки. На козлах она никого другого видеть не хотела, как только Яна Григула. Он умел так править, что барыня иногда даже в полдень призывала кучера и говорила: «Ян, вели запрячь лошадей, покатай меня». До сих пор еще не заросла дорога, которую она велела прорубить в лесу, чтобы Ян мог довезти ее до большого бора, — «дорога барыни» — так и называли эту просеку. В имении Ян жил припеваючи: только посидеть на козлах — другой работы не знал; карету чистили, лошадей кормили и запрягали два батрака при конюшне, даже кнут подавали кучеру в руки. Ян носил белую рубашку с накрахмаленным воротничком, сапоги на нем блестели, как зеркало. Жена с детьми жила в домике кучера, сам же — в комнатке на верхнем этаже замка, чтобы барыня всегда могла позвать его, когда захочет покататься. Ян Григул играл на скрипке, и барыня с удовольствием слушала. Если в замке не было гостей, то иногда приглашали кучера на площадку гонять деревянными молотками шары сквозь проволочные дужки.

Когда Ян выпросил себе запущенный хутор с развалившимися постройками и двести пятьдесят пурвиет земли, то жена с детьми перебрались туда хозяйничать: сам же кучер еще два с половиной года оставался в имении, пока не умерла старая барыня. Умерла она утром, а после обеда молодая, которой уже было под сорок, приказала кучеру убираться. Так как с собой ничего не разрешили взять, он снял блестящие сапоги, сбросил белую рубашку с накрахмаленным воротничком, надел свою собственную, бумазейную, и, хоть стояла поздняя осень, босиком ушел в Григулы. Захватив только ременный кнут с лакированным ясеневым кнутовищем, купленный на свои деньги, и перстень с жемчужиной, который барыня подарила ему за день до смерти. Говорили, что в завещании она отказала Григулу тысячу рублей, но господа присвоили эти деньги. Григулиене крепко выругала Яна, что не взял с барыни расписку о завещанной тысяче и не сумел поладить с наследницей. Теперь уж не дождешься больше ни сахарной головы, ни кулька белой муки, которые до сих пор неизменно присылались ко всем праздникам. Когда зимой Григул начал вывозить из леса бревна на новые постройки, молодая барыня послала управляющего выгнать его и из леса. Но оказалось — в книгах лесничего, по приказу старой барыни, было записано, что кучер заплатил за три сотни лучших бревен и, кроме того, ему следует получить еще две тысячи первосортных кирпичей с помещичьего кирпичного завода. Для вывоза кирпичей другого пути не было, как через имение. Но Ян Григул и с бревнами нарочно делал крюк в полторы версты и проезжал той же дорогой. Две зимы возил он бревна, дразня барыню, а на третью она выслала на дорогу управляющего попросить, не может ли Ян, как и все остальные, ездить лугами, мимо волостного правления. Почему бы и нет, — можно, если просят. С той поры у барыни в имении наступил покой.

Бывший кучер воздвиг в Григулах такие постройки, будто земли у него хватало пахать не на шести, а на двенадцати лошадях. Люди говорили, что ту завещанную тысячу он потерял, но две все-таки принес, спрятав в рукавах бумазейной рубашки. Богатство вызывает восхищение, уважение и почет — все, что жизнь может дать человеку. Священник Харф хотел назначить Яна Григула церковным старостой, потому что тот, причащаясь, всегда платил за себя трехрублевку и за жену рубль. Но господа из имения не позволили. Тогда волость выбрала его волостным старшиной. На этой должности он пробыл всего два года и умер. На похороны съехались на ста двадцати подводах, хотя пригласили только самую близкую родню. Собственников в Айзлакстской волости насчитывалось немногим больше семидесяти, все остальные съехавшиеся были арендаторы и испольщики, — это красноречиво свидетельствует, каким почетом в волости пользовался старый Ян Григул.

Молодой Ян Григул унаследовал от старого стройную фигуру, перстень барыни и большую усадьбу, но отцовского ума и умения обходиться с людьми не получил. Большим пьяницей не был, а так — пустоватый, хвастливый и ветреный человек. Неизвестно от кого он заразился страстью приобретать новые орудия и машины. На лошадях еще моталась веревочная упряжь, но дома валялись четыре жестяных фонаря, купленных в лавке, хотя пользовались старым в деревянных рамках. Немецкие плуги Ян Григул приобрел в первый же год после смерти отца, в следующий — заказал льномялку. Старую отцовскую молотилку забросил, два года делал новую, большую, с приводом, которую могли крутить только четыре лошади.

Такой хутор, как Григулы, разорить трудно. Ян Григул жил, по добра не нажил. Хозяйка тоже попалась никудышная — пока муж разъезжал по Клидзине, она дома немного шила, вязала или просто-напросто спала; что происходит в хлеву и клети, ее ничуть не интересовало. Людям уже нечем было восхищаться в Григулах, они посмеивались над затеями Яна и над сонливостью его жены.

Неладно получилось у Яна Григула с его младшими братьями. Отец завещал выплатить им по тысяче двести рублей. Самого младшего Ян три года посылал в уездное училище и считал, что его доля наследства ушла на обучение. Брат — высокий, неуклюжий и тихий человек — поступил телеграфистом на Дивайскую железнодорожную станцию, носил форменную куртку с желтыми кантами и нашивками, зарабатывал двенадцать рублей в месяц и ничего больше не просил. А средний, Юрка, жил в Григулах и ждал своей части. Признаться, он не очень надоедал старшему брату, зная, что достать тысячу двести не так-то легко, вообще он был добродушным малым, с Яном и невесткой хорошо ладил. Старшие Григулы понимали сами, что полагается Юрке получить и чего он ждет. Поэтому и не требовали, чтобы он работал, как батрак, прощали ему выпивки, — иногда он выпивал в меру, иногда хватал через край. Что же делать мужчине в тридцать шесть лет, если у него нет ни жены, ни своего дома.

Довольно большие неприятности получились у Григулов, когда Юрка спутался с батрачкой Валлией Клейн. В середине лета ее прогнали, но Юрка словно спятил — все жениться хотел, непонятно, чем она его околдовала. Тихая Григулиене так разошлась, что никто не поверил бы, — весь дом дрожал. Что же он, в свои тридцать шесть лет, совсем из ума выжил? Разве не осталось у него больше ни капельки стыда и чести? Брат землевладельца, богатого Григула, и вдруг вздумал жениться на этой Валлии Клейн, дочери лачужника, у которой ничего нет, кроме старой юбки!.. Но отговорить Юрку было не так-то легко. Он одумался, когда невестка в отчаянии выпила целую бутылку керосина, после чего два дня пролежала со рвотой. Долго просидел Юрка у ее кровати и поклялся не позорить семью Григулов, не глядеть больше на свою обольстительницу. Позже разнеслась весть, будто Валлия Клейн подаст в суд, чтобы Юрка заплатил за бесчестие и давал на воспитание ребенка.

— Связался на свою голову, — шипела Григулиене с бесконечной злобой, а Юрка слушал, потупив глаза, глубоко сознавая свою вину. Втроем обсудив это дело, они пришли к заключению, что бояться нечего. Правда, Юрке от ребенка отречься трудно, но ведь и Валлия не могла доказать, что он обещал на ней жениться. Когда все улеглось, Григул сам грозился подать в суд на Валлию Клейн за оскорбление чести. Но его отговорил Юрка, он был добрым и честным парнем, мог простить нанесенное оскорбление.

Примерно в это время в Лейниеках и родился замысел насчет Майи Греете и Юрки. Цинисы сначала неторопливо и обстоятельно обсудили это между собой, затем пригласили Майю. Она согласилась, хотя большой радости не выразила: земля здесь плохая, постройки старенькие, сам Юрка Григул пьянчужка и вряд ли захочет оставить дурную привычку. Хозяйка Майи больна чахоткой, долго не проживет, хозяин дал понять, что тогда взял бы Майю Тресты в жены… Но у хозяев куча ребятишек, мал мала меньше. Майя не любила кошек и маленьких детей, поэтому и предпочла Юрку Григула.

В свою очередь трое Григулов тоже обсудили этот вопрос, Григулиене сначала и слушать не хотела: чем же это Майя Греете лучше Валлии Клейн? Такая же дочь батрака, притом еще немолоденькая, на руках в придачу полудохлый старик. Но Григул оказался умнее: все-таки Майя лучше. Ее тетка по матери — старая Циниете — хозяйка. Если Майя придет в Лейниеки, то станет наследницей, и выходит, что она почти хозяйского сословия. Здоровая и работящая, ей и мужчина в помощь не нужен, чтобы загнать быка в стойло и привязать за рога или воз льна опрокинуть в мочило. И приданого достаточно: каждую зиму ткала сукно, полотна; прошлой весной передала священнику тридцать рублей, чтобы свез в банк и положил под проценты. При этих условиях Яну Григулу легче будет погасить тысячу двести долга. Не хватит деньгами — можно отдать Юрке парочку коров, старую телегу, лошадь и еще кое-что. Зимой Ян помог бы подвезти в Лейниеки бревна, — все постройки нужно делать заново. Так он совсем незаметно рассчитается с братом. Да и Юрка станет полноправным хозяином.

Юрке и самому казалось, что все это неплохо. Прошлым летом в поминальный день он видел Майю Греете, но издали хорошенько не разглядел. Циниете позвала ее и устроила что-то вроде смотрин. Подвижная и сильная, низкого роста, плотная, с короткими и крепкими ногами. Особенно разбираться Юрке не приходилось, сам ведь тоже не картина: одно плечо ниже другого, голова держалась как-то криво, из-за этого его не взяли в солдаты, борода росла тоже странно, только на одной щеке, до половины подбородка, но это уж беда небольшая — он каждые две недели брился. Юрка, главным образом, хотел знать, правда ли, что тридцать рублей Майя передала священнику, чтобы свез в банк, и правда ли, что за яловую овцу, выкормленную Майей, клидзиньские скупщики дают два рубля с полтиной? У Майи свои заботы. Открыто, с присущей ей прямотой, строго спросила: покончено ли у Юрки с Валлией Клейн, не может ли эта шлюха на него еще в суд подать и чего-нибудь добиться? И потом — захочет ли Арп венчать? Бывало уж так: словно с ума спятит, когда узнает, что замешана другая.

Юрка разговаривать не мастер — за него ответил Григул. С Валлией Клейн все в порядке, подать в суд она может, но никаких доказательств, что Юрка обещал жениться, у нее нет. Относительно священника Григулиене все известно. Валлия будто бы ходила к нему жаловаться и искать управу, но Арп выгнал ее вон. Кучер Калнынь и его жена не раз слышали, как он ругал распущенных батрачек и никогда не брал их под свою защиту. Майя еще допросила самого Юрку: как будет с пьянством, собирается ли он бросить? Юрка почесал щетинистую щеку и ответил, что об этом он крепко подумывает.

Единственным препятствием был старый Греете с его больными ногами. Пока он жив, Майя не могла выйти замуж и переселиться в Лейниеки. Это они обсудили все вместе, уже вшестером. По словам Майи выходило, что старик долго не протянет: уже дважды лежал в страшном жару, после чего холодели руки и сердце переставало биться. Все же опять начинало тихонько стучать, и больной Греете продолжал скрипеть, хотя сам уверял, что эту зиму ему не выжить. Все шестеро сидели совсем печальные, не видя исхода. Лейниеце готова была самого бога призвать к ответу, — что он там на небе думает? — подчас подбирает молодого, полного сил человека, который мог бы еще жить, выращивая детей, и в то же время позволяет долго скрипеть бедняку, давно уже ставшему крестом для себя и для других. Григулиене всерьез посоветовала — попросить священника, чтобы помолился в церкви о кончине Греете, — рубля тут жалеть нечего.

Но прошло рождество, прошел Юрьев день, пришла троица, отцвела черемуха, а старый Греете все еще жил. Свой рубль Майя бросила как на ветер.

После троицы Григулиене зашла к хозяйке Лейниеков, обе были очень грустные. В этом году в Григулы нанялась опять одна такая — из Клидзини, всем мужчинам скалит зубы.

Вообще-то Юрка тих, как овца, слова сказать не может, но как выпьет, кто за него поручится, не сел бы снова на смолистый пень. Хочет бросить пьянство, да разве легко освободиться от старой привычки. Как получит рубль, так и умчится, домой возвращается полный доверху, словно мочило. И тогда рот у него, как ворота в хлеву, лучше не начинать разговора: почему он даром должен работать, только за прокорм? Разве отец оставил его батраком у старшего брата? Если бы он свою тысячу сдал в банк, теперь наросли бы проценты… Прямо одурел со своей женитьбой, такая жизнь невтерпеж, скорее бы все определилось.

Циниете опять призвала Майю, но прямого ответа не получила. «Отец все еще лежит, сердце, должно быть, крепкое, иногда даже поесть просит. Обещал не жить дольше осени, но разве можно положиться. Раньше будущей весны ждать нечего, — горячка на него нападала обычно, когда распускались листья. Нечего делать, приходится терпеть…»

Хозяйка Лейниеков даже всплакнула, расстроенная этой новой оттяжкой, не позволявшей устроить жизнь как хотелось. Цинис никогда не был особенно крепким, а теперь сердце так ослабло от заботы, что опухали ноги, — больше часа уже не мог просидеть в сырости на лодке, поджидая хода лососей. Батрак Апалис попался неповоротливый, закончил сев, когда давно уже прошли благодатные весенние дожди, а в сухой земле яровые всходили плохо. И, кроме того, он пошаливал — то хлеба недосчитаешься, то картошка отсыпана — все тащит домой жене, на гору. Анна Осис — золотой человек, но что проку, когда в комнате пищит ребенок. С поля, с огорода, иногда даже из хлева вынуждена бежать посмотреть, почему ревет девчонка.

Майя Греете была не из раззяв. Всякий раз в Лейниеках обходила все углы, осматривая, что оставить по-старому, а что переделать по-своему. К Анне у нее — особая неприязнь, хотя бы уже потому, что она из дивайцев, которые, по мнению айзластцев, все большие пустомели и драчуны и выговор у них такой некрасивый. Кроме того, Майя подозревала, что эта пришлая своим льстивым языком сумела обойти добродушную тетку и, кажется, засела здесь надолго. Раздражало ее и то, что Анна не высказывала ей почтения, какое по нраву заслуживала будущая хозяйка Лейниеков.

В тот день, когда Циниете позвала племянницу, чтобы еще раз осведомиться, скоро ли умрет старый Греете, Анна пасла скот. Дочь Апалиса, купаясь в Даугаве, распорола ногу об острый камень и теперь лежала у матери в Григулах. Заворачивая на паровое поле четырех коров, трех свиней и несколько овец, Анна увидела Майю Греете — она шла в заросшей кустами ложбине в Лейниеки. «Ну, должно быть, наконец-то уморила своего отца», — подумала Анна. Ей хотелось схватить камень и запустить в нее.

В полдень, подоив коров и нацедив молоко, Анна поспешила домой. Зимой, когда работы в поле не было, хозяйка охотно присматривала за ребенком, по крайней мере Марте жилось так же хорошо, как котенку. Но после того, как начались переговоры о выдаче замуж крестницы, ребенок стал помехой. Сам Цинис все еще оставался по-прежнему ласковым с девочкой, но своими большими руками и распухшими пальцами боялся прикоснуться к такому крохотному созданию.

Марта в люльке тихонько попискивала, хозяйка с крестницей только что кончили пересуды и сидели нахохлившись. Углом передника Циниете утерла глаза, Майя исподлобья смотрела, как Анна пеленает и кормит ребенка. Странные люди эти айзлакстцы, — дивайцы даже о поездке в лес за дровами и продаже теленка не говорили так откровенно и во всеуслышание, как эти о женитьбе и обо всем, что с этим связано. По особенному взгляду Майи Анна поняла, что говорят о ней, и пожалела, что не взяла ребенка и не вышла с ним сразу.

— Чудно все устроено, — рассуждала дочь Греете, с нескрываемым отвращением прислушиваясь, как чмокает губами девочка, посасывая соску, — дети большей частью появляются у тех, кому они меньше всего нужны…

У Анны вспыхнули уши. Это уже не впервые — сколько раз краснела она, выслушивая намеки, когда они начинали обсуждать беду Юрки Григула.

— Как, например, у Валлии Клейн!

Анна думала, что больно заденет, но не тут-то было. Соглашаясь, Майя Греете кивнула.

— Да. И у тебя. Женщина молодая, на лицо тоже ничего, какого-нибудь сына испольщика могла бы подцепить. А теперь сиди у чужих на шее.

Циниете взяли жилицу под свою защиту.

— Про Анну этого сказать нельзя. Она свой хлеб всегда заработает.

— Хорошо, — сказала Майя, — но разве только в Лейниеках хлеб? Двоим нам здесь нечего будет делать.

— Немножечко я и сама еще помогу, — вставила Лейниеце, поблагодарив ласковым взглядом крестницу за то, что собирается взять на себя всю тяжесть домашнего хозяйства.

Теперь Анна ясно поняла то, что до сих пор только предчувствовала. Ей с ребенком придется убираться отсюда, в Лейниеках нужна батрачка, которая целый день будет работать на поле и не должна терять времени около ребенка. Как жуткий сон промелькнуло воспоминание о зимнем поле в вихре метели; закутанный в шубу Арп, красное лицо, злые глаза, пытающиеся разглядеть странницу, ужасная пропасть Даугавы и слабый огонек, едва мерцавший где-то бесконечно далеко в снежном буране…

Анна вздрогнула, как будто в этот ясный весенний день ворвался острый зимний ветер. Положила Марту в люльку и заторопилась выгнать скот на пастбище, хотя еще добрых полчаса можно побыть дома. Услыхав, что ребенок заплакал, подумала, — он мешает обеим хозяйкам, как старой, так и молодой, и вернулась.

Циниете стояла над люлькой, не злая, сердиться она вообще не умела, но недовольная.

— Ну, чего тебе опять не хватает, барыня ты этакая! — говорила она, тихонько шлепая маленькую. — Соска во рту, а не спит. Розг, легоньких розг тебе надо!

С открытой ненавистью Майя взглянула на Анну и, явно намекая, громко сказала:

— У моего хозяина есть кошка — захудалая, но котят приносит каждое лето. Где их утопишь — льняное мочило батраки не дают загаживать. Хозяин так делает: подвернется дальняя поездка, сунет котят в мешок, отъедет подальше и выпустит всех на дорогу. Эта чертова скотина всегда найдет дом, где прижиться.

Анна стояла у люльки, опустив руки, широко раскрыв глаза и слегка приоткрыв губы… Нет, кажется, не поняла — эти бесстыжие ведь не очень-то чутки. Майя Греете пожала плечами и сказала так, чтобы самой большой тупице стало ясно:

— В березах у Дивайской станции нашли одну брошенную девчонку. Грейнеры со Стекольного завода взяли на воспитание. Счастье привалило подкидышу, — неизвестно в каких кустах зачат, а вырастет у господ. Дивайцы уверяют, что это ребенок Латыни Рауды.

Конечно, Анна поняла намек, — почему, мол, она со своим ребенком не поступила так же. Возмущенная, не думая, что говорит, ответила:

— Нет, айзлакстцы уверяют, что это девочка Валлии Клейн и Юрки Григула.

Одной рукой схватила платок, другой Марту из люльки. Выбегая, завернула, как попало, не слушая, что кричит ей Майя Греете, Тут слушать нечего — вражда на веки вечные, житья не будет, как только Майя придет в Лейниеки хозяйкой. Скорее надо убираться отсюда, — чем дальше, тем лучше.

Погнала скот в гору, безжалостно хлестан хворостиной, не разбирая, кто заслужил, кто нет. Досталось даже старой свинье, которую никогда не подгоняли, всегда сама плелась вслед за другими.

Анне все опротивело. Жизнь — одна большая яма, полная навозной жижи, из ямы никогда не выберешься, — этот несчастный младенец связал по рукам и ногам.

Скотине здесь некуда было податься. На вспаханном поле Григулов, рядом с паровым, ячмень еще только всходил, одни овцы могли забрести на поле и сорвать по стебельку. Оводы еще не появились, а мухи коров не очень-то одолевают. Анна положила ребенка на межу, срезала и заострила гибкую березовую жердочку, долго возилась, пока воткнула наискось в засохшую землю. Привязала к вершине жердочки большой платок и уложила в него Марту — как горошина в открытом стручке, лежала она и широко раскрытыми глазами смотрела сквозь бахрому платка. Может быть, искала взглядом мать, может быть, просто так засмотрелась на клочок неба, стараясь угадать, как далеко простирается это синее и пустое пространство.

— Нам повсюду будет тесно, разнесчастное ты дитя! — сказала ей Анна, отчеканивая слова. — Всю жизнь будем мотаться под ногами людей, из каждой подворотни нас выволокут. Тот своих котят завязал в мешок и выпустил на большаке… Действительно, тебе было бы лучше, если бы я отнесла тебя под березу у станции, туда, где Латыня Рауда своего положила…

Она сердито разжевала кусок черного хлеба и кусочек сахара, завязала в чистую тряпочку и сунула в рот ребенку. Несколько раз качнула березовую жердь.

— Качайся, качайся, горемычное дитя! Пусть ветер тебя качает, такая твоя доля!

Но ветра не было. Жердь немного поколыхалась и остановилась, люлька повисла почти у самой земли; большой куст чертополоха заглядывал между углами платка, словно дивясь невидали. Невдалеке, стараясь поднять рыло, хрюкала старая свинья, будто спрашивая, не может ли и она посмотреть.

На высохшем паровом поле корма скотине мало.

По другую сторону дороги кустарник на откосе ложбины зарос густой травой, он принадлежал усадьбе Дуй, но дом стоял за версту отсюда, на берегу Даугавы, и владельцы никогда не пасли здесь скот. Анна расстелила старенькое одеяльце и начала рвать траву в передник — если вечером бросить коровам по охапке в ясли, то спокойнее выдоишь.

Нет, это не была мягкая и сочная весенняя травка, а колючий чертополох, покрытый иглами репейник и острый осот. Анна дергала с такой злостью, будто из своего сердца вырывала. Много сорняков наросло с прошлого лета, разрослись и перепутались так, что дышать нечем. Все время тяжело было; но пока не трогали и не тормошили, можно было жить, — еда шла на ум и спалось неплохо. С весны совсем не стало покоя, с тех пор, как появилась будущая молодая хозяйка, невеста Юрки Григула. В доме обнюхала все углы, с видом знатока обошла поля Лейниеков, даже на лодке вместе с хозяином выезжала посмотреть, как ловятся лососи, как, поднимаясь против течения на отмель, взбивают пену. Даже когда Майи нет, в доме все же на каждом шагу чувствуется, что распоряжаются здесь уже не Цинис и старая хозяйка, а их племянница и Юрка Григул — будущее за ними. Если уладится все с Валлией Клейн и не случится греха с той, из Клидзини, если умрет старый Греете с больными ногами, — она, Анна, будет здесь лишняя, у нее ребенок, ей приходится бегать с поля, чтобы покормить малютку. «Ах ты, злосчастное, злосчастное дитя!..»

Она вытряхнула из передника на одеяльце охапку травы, прислушалась. Там, наверху, на паровом поле, что-то происходило. Видно было, как за кустами безрогая корова подкинула вверх морду, а потом, сердито засопев, нагнула голову, как бы собираясь боднуть что-то на земле. Зло захрюкала старая свинья и… закричал ребенок. С полминуты Анна стояла, ничего не понимая, пока в памяти не всплыл страшный рассказ. Она бросилась наверх — больше на четвереньках, чем на ногах, хватаясь за кусты и папоротник.

Разом все увидала. Пирмаля уперлась безрогим лбом в бок свиньи, но ничего не могла поделать с такой сильной скотиной. Передними ногами животное наступило на сорванный с жерди узел и, сердито хрюкая и чавкая, рылось в нем. Анна вскрикнула так резко, будто острыми ногтями ей вырвали из груди сердце. Свинья отбежала прочь, за жующей мордой тянулось что-то белое. У Анны прервалось дыхание, ноги отнялись. Но тут она разглядела, что это — всего лишь выхваченная у ребенка тряпичная соска, которую свинья пожирала, закатывая от наслаждения узкие глазки.

Жердь совсем накренилась набок, сверток в большом платке лежал на траве. Анна подбежала, ребенок, задыхаясь, кричал что было сил. Когда развернула, крик оборвался, — Марта прерывисто всхлипывала, помахивая левой ручкой. Но тут закричала мать и схватила ребенка — ручка над кистью в крови. Перебежала паровое поле, должно быть, хотела бежать домой — но там Майя Греете, которая не выносит кошек и маленьких детей. Бросилась к Григулам — в дверях, крутя кривой шеей, показался Юрка. Марта поднимала ручонку, ярко-красная кровь стекала с пальчиков на ладонь, которая была не больше березового листика.

Почти не понимая, что делает, Анна повернула обратно и сбежала в ложбину, там на самом дне, по размытым известнякам, журчал лесной ручеек. Полная безумного страха, ожидая увидеть что-то неотвратимо ужасное, Анна обмыла окровавленную ручку и вздохнула, точно шею из петли вынула. Несчастье не так велико, кость не задета, на нижней стороне кисти — два синих пятна, и только на верхней — глубокая, еще кровоточащая ранка. Анна стащила с себя ситцевую блузку, оторвала несколько полосок и обмотала ручку, два или три, а может быть, и десять раз, успокаивая, уговаривая, умоляя ребенка, хотя Марта уже перестала плакать и сидела на залитой солнышком траве — маленькая и беспомощная, как выпавший из гнезда птенчик.

Впервые Анна по-настоящему с любовью посмотрела на этого птенца, — в нем, казалось ей раньше, причина всех ее несчастий. Сколько раз в горе и отчаянии у нее возникало желание, чтобы девочка умерла, приходили мысли и о поступке Латыни Рауды, вспоминался совет Майи Греете.

Майя Греете!.. Анне словно пощечину дали… Разве Майя Греете лучше, чем это отвратительное прожорливое животное!

Да и все остальные — все, все!.. Если бы здесь повторилось то же самое, что когда-то произошло в Мадлиене, где свинья сожрала ребенка, — разве нашелся хотя бы один, кто не вздохнул бы с облегчением и не подумал: слава господу, ему так лучше, не будет мотаться по белу свету, себе и другим на муку…

Она взяла ребенка на руки и пошла наверх. Из дома выбежала Григулиене и, размахивая руками, кричала — три овцы забрались на ячменное поле и щиплют редкие всходы. «Молчи, не ори! — чуть слышно отозвалась Анна. — Нечего рот разевать! Отрастут еще твои всходы».

Согнав с поля овец, разостлала на борозде платок и посадила ребенка. В кармане юбки есть еще ломтик хлебца и кусочек сахара, тряпочку можно оторвать от блузки, все равно вся в клочьях. Свинья опять подошла к ним, ласково хрюкая. Анна выдернула жердь из-под люльки и жестокими ударами погнала проклятую скотину вниз, на самое дно ложбины. Маленькая, хрупкая, сидела в борозде Марта, только головка, повязанная платочком, светилась сквозь чертополох и конский щавель, как белый грибок-дождевик.

Особенно чувствительной и мягкой Анна Осис никогда не была. Розги матери за все годы безрадостного детства, хозяйская рига, лохань с грязным бельем и льняные поля, да еще полная ужаса прошлая зима — все это могло сделать человека твердым, словно окаменевшая дорожка, протоптанная не одним поколением людей от жилого дома до колодца. Как во мгле брела она все это время, будто преступница, постоянно чувствуя за спиной простертые к ней костлявые руки страха.

Там, в ложбине, когда обмывала окровавленную ручку ребенка и обматывала лоскутьями от разорванной блузки, в ней произошла какая-то перемена. Где-то глубоко в ее душе все перевернулось, и почувствовала она себя другой, окружающее раскрылось перед нею и стало ясным до самой глубины и до последней мелочи. На краю обрыва она выпрямилась, стройная и сильная, с оголенными по локти и загоревшими, словно в перчатках, руками, со сползшей на спину рубашкой и с растрепанными волосами, будто победила кого-то в ожесточенной схватке.

Да, она победила, и теперь ясный взор ее поднят к солнцу. Преступница… Кто может это сказать, кому она сделала зло? Разве кто-нибудь мог попрекнуть, что из жалости даром держал и кормил ее? Еду на двоих и угол для двух постелей она честно зарабатывала в Лейниеках. Да, сейчас на ней даже блузки нет, полуголая стоит на верхушке холма, — старая Осиене онемела бы, увидев ее здесь такую. Но разве кем-нибудь откуплен в аренду ветерок, так ласково обвевающий шею и плечи? Разве ей не хватит солнца, если оно, такое большое, жгучее и щедрое, освещает и ее, и тот дождевичок, белеющий там, в борозде?

Она Порывисто тряхнула взлохмаченной головой и взмахнула руками, будто крыльями, на которых могла подняться. Нет, не взлетела, только сильные босые ноги легко унесли ее к Марте. Малютка сидела, согнувшись, лобик почти упирался в вытянутую вперед ножку, обмотанная ручка вздрагивала. Когда Анна усадила ее прямо, прислонив спинкой к стеблю конского щавеля, уложив больную ручку на двух широких сросшихся лопухах, маленькая взглянула такими ясными, синими глазками, что Анна изумилась, впервые увидев, какие они большие и умные.

Слишком долго молчала Анна — бродила с завязанным ртом и зажмуренными глазами, не видя ни людей, ни того, что происходит на свете. Будто потеряла право высказать все, что кричало у нее в груди и до утра не давало заснуть. Теперь она знала, не зря копила обиду и горечь, все расскажет своей дочери, которую сегодня впервые увидела, всем сердцем поняла ее вопросительный взгляд.

Она присела перед Мартой и начала говорить, кивая головой, дополняя слова жестами:

— Ты не шевели ручкой, она быстрее заживет. Больно, говоришь? Ну, конечно, я знаю, что больно. Видишь этот палец на левой руке. Все прошлое лето он меня мучил, иногда ночью хоть лбом об стенку бейся. Но — прошло, зажил, видишь, на нем и рубца нету. Только новый ноготь вырос немного корявый, по это ничего, у старого Брамана в Бривинях два пальца оторваны, а он все же живет, господин Бривинь два года подряд его нанимал. Но ты не знаешь, каково бывает, когда болит сердце, когда оно из груди рвется, когда разрывается на части. И кровоточит, и нельзя обмотать его тряпкой, чтобы унять кровь. Но так бывает только у взрослых, твое — должно еще вырасти, тогда узнаешь.

Соска почти высосана, надо затянуть потуже и положить в ротик, Ест Марта хорошо, и животик всегда в порядке, Жаль, что девочка еще не говорит, Анне одной трудно, а высказать хотелось многое.

— Да, ты видишь, бродит все та же свинья, которая тебя хотела съесть. Я ее хворостиной проучила, но она глупая, серьезно на нее нельзя сердиться, есть другие, еще хуже. Ты таких не видала, а вот я насмотрелась. Одна такая опухшая, обросшая черной щетиной, с серебряным галуном на фуражке, — как вспомню, будто каленым железом кто прикоснется, до того мне больно… И еще одна — с пучками шерсти под носом и над глазами, та еще прожорливее. И другие — много их, всюду торчат их рыла. Но теперь им до нас не добраться, теперь нас двое. Не думай, что ты маленькая и ничего не можешь, если сидишь в борозде и походишь издали на круглый дождевичок. О нет! Из нас двоих ты самая сильная. Там, в Григулах, один все время шляется, вытягивая кривую шею, — мне кажется, мне, право, так и кажется, что он приперся бы сюда, не будь тебя, тебя боится…

Вдруг она вздрогнула всем телом, схватилась обеими руками за голову и закрыла глаза. Противные, алчные морды мерещились вокруг, за спиной протягивались выпущенные когти… Она прильнула ртом к маленькой, до смешного крохотной ножке, которая, высунувшись из пеленок, чуть заметно перебирала пальчиками, потому что на них садилась назойливая муха. Губы почувствовали слабую волну разливающегося тепла, словно пролетела бархатистая пчелка и всколыхнула растворившийся в воздухе солнечный блеск.

Так, нагнувшись, она сидела, пока не улетучились все эти страшные призраки. Она еще не была сломлена, торжествующая жизнь поднималась в ней, выпрямляясь, как молодое дерево, когда ветер сдунет со склоненной верхушки намерзший снег. Решившись на что-то не совсем еще ясное, она просветленными глазами смело посмотрела вокруг. И Марта повернула головку, словно что-то услышав в кустарнике ложбины.

— Ты слышишь, кто это там защелкал? — спросила Анна. — Соловей! Маленькая серая пташка, но голос у нее лучше, чем у Анны Смалкайс в Бривинях. Если бы ее пустить в церковь, мне кажется — зазвенели бы стекла. Сейчас, после обеда, она еще не так разошлась, сейчас ее клонит ко сну, ведь всю ночь пропела. Но подожди вечера или проснись утром пораньше… Сегодня на заре я шла с подойником из хлева и сказала: «Слышите, хозяйка, как он заливается в ложбине!» — «Да, — ответила она. — Вчера утром щелкали двое, теперь один. Другого, должно быть, съел кот Григулов. Это такая уж дурная птица, как зальется — ничего не видит, не слышит, можно рукой снять с ветки». И посмотрела на своих кур, которые рылись в навозной куче. Я знаю, что она думала: чего ты суешься со своим соловьем! Коту Григулов безразлично — воробей или соловей. А мои куры несут яйца; когда приедут гости, родня Циниса из дивайцев, можно будет одну зарезать и сварить в котелке. Правда, это так и есть!

Марта ничего не ответила, теперь ее головка повернулась к Даугаве. Мысли Анны прыгали странными скачками, какими-то обрывками, но в одном и том же направлении.

— Это — Курземский бор. Доходит до самого берега и смотрится в воду. Совсем странно — верхушками вниз. И видишь ли, стволы в воде не красноватые, а совсем серые. Куда краснота девалась? Облачко, оно купается в воде такое же белое, как на небе… Странные вещи, не правда ли? Об этом отражении Цинис говорит так: «Это очень хорошо, когда ловишь рыбу, в тени лосось ничего не видит, сам так и прется в сети». Лосось, да… Но мне кажется, мне, право, так кажется, что и сам он такой же лосось и плывет в тени. Разве ты не заметила?

Но Марта, должно быть, ничего не заметила. Соска во рту совсем не шевелилась, головка склонилась вниз, казалось, малютка что-то серьезно обдумывала.

— Да, да, — Анна кивнула. — Об этом надо подумать. Я тоже взялась за ум, но до сих пор мне не с кем было поговорить. — И скользнула взглядом вниз по течению Даугавы. — Ты, должно быть, так далеко не видишь, но там есть на что посмотреть. Зеленые и красноватые полосы по Курземскому откосу доходят до самого берега, — точно такие же узоры старая бабушка Калвица вязала на рукавичках. Красиво! Так и хочется провести рукой и погладить. Но Лейниек говорит: «Подожди лета, склоны пожелтеют от цветущего на них желтоглава». Там старые николаевские солдаты живут на казенной земле, по десять пурвиет на каждого, — сыт не будешь и с голоду не умрешь. Ты этого не поймешь, я тоже не все понимаю. Но все кругом так противно, так бедно, что и смотреть не хочется. Это уж по узорчатые рукавички, а необработанная пустая земелька, где растет больше желтоглава, чем ячменя.

Соска выпала изо рта, Марта склонилась носиком к самому животику.

— Ага, спатеньки захотелось! — Анна взяла ее на руки. — Растянись вот так на руках, ты ведь все равно не смотришь. Там дальше земля, такая зеленая, что на солнце слепит глаза. По разве у них есть время остановиться, посмотреть вокруг и улыбнуться? Зелень еще нельзя молотить и ссыпать в мешок — Симка и Клидзине за зелень ничего не платит. Симка за всех решает, на что нужно смотреть… Вот — те же Григулы… За сто шагов — чудесный крутой берег, оттуда как на ладони видна низина до самого имения, церковная колокольня и большая полоса болотного леса. Внизу Даугава, бор с опрокинувшимися в реку соснами тянется по откосу все дальше и дальше и, спускаясь к Клидзине, теряется в синей дымке — я уже и не различаю, в каком месте он пропадает, хотя у меня глаза, как у мышиного ястреба. Да, были бы крылья, полетела бы посмотреть, где он исчезает и что за ним… А где выстроили люди свои жилища? В яме, чтобы ветер не рвал крышу, хотя крыша из дранки, дранка прибита гвоздями, и ничто не оторвется. В яме живут, чтобы другие не заглядывали, да и сами не хотят никого видеть. Григулиене должна задрать вверх голову, чтобы увидеть, не топчут ли наши овцы их ячмень. Юрке приходится кривить еще больше свою шею, чтобы рассмотреть, со мною ты или нет… В яме — я тебе говорю, в яме они все, и даже те, кто на горе. Каждый дом — глубокая яма, на дне ее они топчутся. Кому живется хорошо — ну, тех еще понять можно, но так же поступают и те, кому живется трудно и грозит разорение. Тогда ищут кого-нибудь, кто пришел бы и спас, чтобы яма не оставалась пустой и в нее не забрался посторонний. Поэтому, маленькая, Цинисам в Лейниеках и нужен Юрка Григул, хотя он самый последний пройдоха и сволочь, лентяй и пьяница, хотя Валлия Клейн с таким же маленьким, как ты, мотается по свету и платит адвокатам за советы, нельзя ли заставить его платить на ребенка. Ничего она не получит, только еще беднее станет. Юрке Григулу нужна Майя Греете, потому что она коротконогая и одна может опрокинуть в мочило воз льна. У Майи — больной отец, ты его не видела, я тоже; он, должно быть, очень болен, потому что лежит уже третий год и все не умирает. А они не могут ждать, боятся, чтобы в яму, называемую «Лейниеки», не влез чужой, потому что в Григулах живет такая из Клидзини, которая скалит зубы всем мужчинам. Сейчас Майя там, внизу, и я не удивлюсь, если Цинисы посоветуют ей убить больного отца, раз он сам не понимает, что пора умереть. Если яма требует, то нет на свете греха, которого они не совершили бы. Ты видела ее, эту Майю Греете?.. Она еще больше дрянь, чем ее Юрка. Она посоветовала мне всунуть тебя в мешок, отвезти и выбросить на большаке: она боится, что мы можем навсегда остаться в ее яме. Но в ней нам нет места. Как только отцеубийца подойдет к яме, мы выберемся оттуда. Какой-нибудь угол всегда найдем себе. Всегда, это я тебе говорю! Я никого не боюсь, теперь уже нет! Слишком долго я боялась и пряталась от этих подлецов и негодяев. Но я еще молода, и кулак у меня крепкий…

Когда она прервала свое неразумное бормотанье, стало слышно мирное дыхание ребенка, она чувствовала, как около ее сердца равномерно вздымается его бочок. Анна накрылась платком, чтобы самой и Марте было теплее, и до самого вечера не выпускала из рук малютку.

Избитая жердью свинья, завидев пастушку, плаксиво хрюкая, бросилась бежать, но Анна и не думала ее преследовать. Хорошо, что получила этот неожиданный удар, он вырвал ее из оцепенения, в котором все время жила, как осужденная, втоптанная в грязь грешница, не заслуживающая ласкового слова.

Ребенок уже не оттягивал ей руки. Стройная, сильная, она стояла на высоком берегу и через Даугаву, как бы не видя зеленых и бурых полос пашен и полей, смотрела туда, где Курземский бор, постепенно расплываясь, терялся в синей дымке. Вероятно, и там еще не конец мира, и там живут люди. Кто знает, может быть, земля на той стороне зеленее, солнышко ярче и, возможно, там у людей хватает времени, чтобы посмотреть, как красиво отражаются сосны в воде и как облачко, словно клочок белой шерсти, плывет по самой середине Даугавы…

Анна повязала платок повыше и приоткрыла с одного края, чтобы солнышко могло пригреть и ветерок мог приласкать это крохотное личико.

— Никто нам не может запретить жить по-своему, — сказала она Марте. — Даже удивительно, почему именно сегодня мне все открылось. Может быть, есть на свете такое, с чего хозяин не берет испольщину и за что не нужно платить барону аренду… Мы обе поищем…

За ужином Анна озадачила Лейниеце.

— Видите ли, хозяйка, — сказала она, — я так думаю: моя Марта постоянно хочет молока, и мы не знаем, сколько она выпивает. Если бы я брала мерой, скажем, штоф в день, у нас был бы ясный счет, легко расквитаться при уходе.

Лишь спустя некоторое время Циниете нашлась с ответом.

— Что это за новая выдумка? Разве нам не хватает и мы от тебя чего-нибудь требуем?

И сам Цинис огорченно покачал головой.

— Так, девушка, тебе не следовало бы говорить, — с укоризной сказал он и, не кончив ужин, встал из-за стола.

Все осталось по-прежнему, Анна больше не настаивала на взаимных расчетах, поняв, что погорячилась, надо сдерживаться. Да, за штоф молока она заплатила бы, но как рассчитаться за все остальное, что они для нее сделали? За то, что Цинис подобрал их полуживыми в метель на дороге, а Циниете первые дни выхаживала маленькую, когда та металась в жару, в то время как Анна ходила словно шалая? Нет, на свете было и другое, что не оценишь никакими деньгами, этого не следовало трогать, чтобы не оскорбить людей.

Ненавистью этого не назовешь, но прежняя близость и теплота в их совместную жизнь уже не возвращались, Анна постепенно отдалялась от хозяев, становилась как чужая.

Незавидное хозяйство и беспокойство о будущем придавили Лейниеков. Лососи в этом году совсем не ловились, арендную плату надо было платить деньгами, — осеннюю еще можно кое-как выплатить, но на весеннюю никакой надежды. Лен в Лейниеках не сеяли, на легкой песчаной почве он не родился, да и не хватало сил обработать землю. Ездить зимой на заработки Цинис не мог, скотины для продажи не было. Единственная надежда — деньги Майи, но ведь нельзя требовать, чтобы она их выбросила на ветер. Старый Греете собирался умереть осенью о не умер. Прошло рождество, Новый год, масленица, а он все еще лежал в бане, приводя дочь в отчаяние.

Всю зиму Майя каждую неделю забегала пожаловаться на свою судьбу и узнать, что говорят в Григулах. Анна уже не выходила из комнаты и не избегала встречи — сидела с девочкой на коленях и смотрела на всех смело и прямо. Майя не задевала ее, зная, что та не останется в долгу. О самом главном шептались с теткой только на дворе, в доме нельзя, и так уже Анна несколько раз вызывающе напоминала о Валлии Клейн и о больном отце, которого надо запихать в мешок и бросить в мочило…

Весной, незадолго до Юрьева дня, когда маленькая пастушка выгнала овец пастись на зеленом откосе, в Лейниеки прибежала запыхавшаяся Майя, с развязавшимися лаптями, со сползшим платочком, но такая веселая и болтливая, словно чужой кошелек на большаке нашла. В Лейниеках засуетились, даже издали было слышно, как громко говорили там и смеялись. Все же устыдился в конце концов старый Греете: ночью умер. Похоронить его можно было только в воскресенье, а до тех пор пусть полежит один в бане; если в окошко засунуть мешок с соломой и двери снаружи хорошенько подпереть — ни кошки, ни собаки не заберутся. Майя ни за что не хотела оставаться одна с покойником. Цинис запряг лошадь и поехал за ее вещами. Лейниеце сама побежала с радостной вестью в Григулы. Анна собрала вещички, повесила узелок за плечи, взяла на руки Марту и по откосу ложбины поднялась на гору. Это не было бегством. Цинисы знали, что в тот день, когда в Лейниеках появится молодая хозяйка — уйдет Анна.

Весенний ветреный день был прохладен, идти легко. Дороги уже подсохли, только возле имения и на глинистой тропе, огибавшей кирпичные обжигательные печи, приходилось остерегаться, чтобы не запачкать новые башмаки. Да, на ней была новая серая юбка в коричневую полоску и высокие ботинки с черными лакированными пуговками, на высоких каблуках, отчего она чувствовала себя как бы выросшей и еще более сильной.

Да, теперь она уже ничего не боялась — ни того, что могло повстречаться на дороге, ни того, что ждало в конце пути. Она знала, куда идет, знала также, что мир не такой уж страшный, что молодая сильная женщина не пропадет в нем даже с ребенком. Вокруг головы повязала темно-желтый шелковый платок, — если его натянуть на лоб пониже, то покажешься старше и никому не придет в голову удивляться, что у нее на руках ребенок.

Даже учителя Пукита не испугалась. Церковная дорога за кузницей — сплошная каша, пешеходная тропа протоптана с другой стороны канавы, — Анна перескочила и пошла, стараясь легче ставить ноги, чтобы острые каблуки не очень вдавливались в гладкую, но еще сыроватую землю. Пукит возвращался со станции. Под мышкой нес свернутые «Балтияс вестнесис» и «Балос», а в другой руке — развернутый номер «Люстиге блеттер» и на ходу, пробегая глазами, улыбался забавной шутке или юмористическому рисунку. Уже издали он, сдвинув брови и ядовито усмехаясь, посмотрел на встречную. Он привык, что не только ученики, но и взрослые своевременно кидались от него в сторону, избегая встречи с этим насмешником и зубоскалом, который сам считал себя большим острословом.

«Откуда взялась такая смелая — не собирается свернуть с дороги?» За плечами тощий узелок, на руках ребенок, высокие башмаки, как у лодочников, — много еще более острого и злого сквозило в черных холодных глазах учителя и в его улыбке под свесившимися усами. И все же — не свернула с узкой тропинки, шла напрямик, словно медведь, двигалась, как воз сена. Учителю, наконец, самому пришлось податься в сторону и сойти с дорожки — нога сразу погрузилась в вязкую слякоть.

— Корова!.. — услышала Анна за спиной возмущенное шипение.

— Мерин!.. — прошипела она в ответ, едва удерживаясь от смеха. Отойдя дальше, и впрямь рассмеялась. «Можешь всунуть меня в какой-нибудь глупый рассказ, — смеялась она тихо, — но сапоги ты все же испачкал!»

На Колокольной горке ее стала нагонять какая-то подвода. Анна покосилась через плечо и сразу узнала. Смех оборвался, сердце похолодело, но страха нет, страха не было. Это не от страха она спрятала глаза под платочек и крепко стиснула зубы.

Екаб Бривинь суетливо поднял воротник пальто и втянул в него толстую шею по самые уши. Дергал, дергал вожжами, пока лошадь не побежала рысью, хотя по такой слякоти ехать можно было только шагом. Но объехав Анну, лошадь сразу пошла тише, уверенная, что с этим пешеходом ее хозяин непременно захочет поговорить. Екабу Бривиню ничего не оставалось, как повернуть к Анне опухшее щетинистое лицо с заспанными глазами, узкими, как стручки ястребиного гороха. Он, кажется, пытался улыбнуться.

— Может быть, сядешь? — сказал он глухим голосом, точно со дна ямы. — Я могу прокатить.

«Катись к черту!» — хотела было ответить Анна. Но сдержалась, прижала ребенка к себе покрепче, словно для того, чтобы сердце не выскочило из груди, изо всей силы стиснула зубы и, подняв голову, зашагала дальше своей тропой, как будто на дороге было пусто.

Тогда ездок схватил с телеги кнут и начал стегать, как пьяный, — кто знает, может быть, и на самом деле был пьян. Захлюпала под колесами грязь, и вскоре подвода скрылась за станционными елями. Сама того не сознавая, Анна прикрыла рукой личико Марты.

— Не гляди, — предостерегала она ее, — этот намного страшнее той, которая укусила тебя за ручку. Меня хотел съесть. У него такое рыло — от одного взгляда может стать дурно…

5

Звирбула не было дома, старуха мать поджидала его к обеду. Их домишко рядом с сапожником Грином, у самого большака, только вход со стороны сада. Комната с окном на дорогу еще не отделана, двери не навешены и забиты досками, — комнату закончат, когда Звирбул подкопит денег, тогда, возможно, подвернется какой-нибудь ремесленник и снимет или кто-нибудь захочет открыть лавочку.

Во второй половине — маленькая кухня, в которой поселились сами, а вторую комнатку сдали, пусть живут и платят за помещение. Анна оказалась первым жильцом.

Кухня до того мала, что двоим повернуться негде. Но Звирбул хитер: соорудил нары в два яруса — внизу для матери, наверху поместился сам. Верхние — почти у самого потолка, лишь узкая щель оставалась, чтобы пролезть, сесть уже невозможно; по зато Звирбул выдвинул доски почти до стены, так что растянуться можно барином, во весь рост. Нары матери короче, всего в четыре с половиной фута, но старуха привыкла спать свернувшись калачиком.

Комнатка жилицы тоже небольшая, едва хватало места для кровати и столика.

Стены, из старых шпал, довольно гладкие, только проконопачены плохо, некрасиво. Анна решила, что придется общипать торчавший из них мох и промазать пазы глиной. Кроватку Звирбул сколотил из каких-то забрызганных известью досок — сперва отмыть надо, прежде чем застилать. Но столик, сделанный из ящика из-под стекла, обструган гладко; втиснутый между кроватью и простенком, он устойчиво стоял на четырех довольно толстых подпорках.

Звирбулиене вертелась тут же, показывая все и расхваливая сына. Это Август сделал так, а вот это собирается сделать этак. Август теперь работает на постройке дома для станционных служащих, работа сдельная, можно кое-что подзаработать. Но вообще живется туго, деньги подрядчик выплачивает только два раза в месяц, а за фунт трехдюймовых гвоздей Миезис дерет шесть копеек, на селедку почти не остается. Пусть Анна о еде не беспокоится. В буфете первого класса всегда найдутся остатки — черствые бутерброды и парочка завалявшихся сосисок, обычно буфетчица отдает все уборщице. Дрова придется купить, город ведь не деревня, где повсюду валяются жерди, колья и сучки, в городе не найти лишней щепки.

Раньше сама ходила в лес собирать хворост, но теперь Август приносит с постройки разные обрезки — то конец доски, то чушку с бревна. Но за рекой, по откосу Сердце-горы, много валежника, совсем сухой, только ног и спины не жалей. Железнодорожный мастер нанял нового служащего из саласпилсцев, который искал себе поблизости квартиру и поселился рядом у Грина. Сразу завез целую сажень сухих дров, пусть и хозяева топят, пока вся хижина не прогреется. Полтора рубля платит за конуру, можно только кровать поставить, спит вместе с сапожником, нет ни своего столика, ни стула.

— А жильцов-то теперь сколько — батюшки! Каждый день ходят, был бы курятник, и тот сдать можно…

Звирбулиене сыпала слова, как на молитве, без остановки, не обращая внимания на собеседницу, хочет та слушать или нет. Сначала Анна старалась поддакивать, потом затихла и никак не могла понять: к чему старуха клонит? А Звирбулиене не унималась. «Уже ходят, спрашивают, когда будет отстроена большая комната, деньги заранее суют в руки. Галынь сразу все уплатил Лупатам, как только снял угол. Саласпилсец Гринам — тоже, как только въехал. Здесь ведь не полагается, как в деревне, — проживешь все лето и только осенью рассчитаешься. Здесь, как в Риге, совсем как в Риге. Плата за месяц вперед, всегда за месяц…»

Наконец Анна поняла, к чему весь этот длинный разговор. Не снимая шали, присела к столику и вытащила носовой платочек. Да, да, у нее ведь есть, она и сама знает, что тут так же, как в Риге, только сразу с дороги не сообразила… В платочке завязаны мелкие серебряные и медные монеты. Она отсчитала полтора рубля. У одного гривенника покоробился край, — кто знает, годен ли, возьмут ли такой… Второго серебряного у Анны не было, но она могла дать два медных пятака. Звирбулиене подумала и все же оставила гривенник — там видно будет, пусть решает Август.

Когда Август пришел обедать, долго вертел серебряный кружок, осматривая его со всех сторон, попробовал на зуб, не поддельный ли, наконец успокоился, но ради верности еще раз пересчитал всю горсть монет. Перед уходом на работу снова считали оба с матерью, сдвинув головы и о чем-то споря. Потом Звирбулиене завязала деньги в тряпочку и вышла за дверь, чтобы спрятать.

Дверь между комнатой и кухней еще не навесили. Анна заметила, как старуха, выходя, подмигнула сыну. Август стал в дверях и начал молоть разный вздор, чтобы отвлечь внимание жилички. Тоже упомянул о Риге, где такой порядок, что за квартиру платят за месяц вперед, иначе какой-нибудь пьянчужка поживет-поживет и уйдет, даже спасибо не скажет. Несмотря на свой спокойный характер и привычку все сносить, Анна не выдержала и рассердилась.

— В Риге принят и такой порядок, — сказала она, — чтобы между комнатами всегда были двери. Тогда никто не сможет подглядеть, где сосед прячет деньги, и украсть их.

Август смутился и попятился в кухню. Копить деньги он любил, по в общем был большой растяпа. Начал оправдываться. Нет, нет, семью Осиса никто не считает ворами, а он и подавно.

Но дверь, конечно, нужна. Он приметил одну подходящую, вечером принесет и навесит, крючки уже вбиты, дело только за петлями.

Вечером, действительно, притащил неизвестно откуда сорванную дверь и повесил. Ширина как раз впору, но в длину коротковата, наверху оставалась широкая щель. Лежа в кровати, Анна заметила, что Августу с нар видна половина ее комнаты. Встала и завесила щель платком. Теперь можно спать спокойно. Все же эту первую ночь она спала плохо, долго ворочалась с боку на бок. После просторной комнаты в Лейниеках здесь было тесно, душно, тяжко. Трудно будет с этими двумя сквалыгами — ни в Озолинях, ни в Лейниеках, ни у Калвица она таких не видела.

Утром, по дороге на станцию, Анна встретила у переезда Галыня, он тоже направлялся к вокзалу. Работа у него с шести до шести, с перерывом на обед. Выдергать на путях траву, присыпать гравием, вывернуть прогнившую шпалу и на ее место положить новую — жизнь нетрудная, как у вора, пошутил Галынь. Жалованья только сорок копеек в день, но, ежели не пить, жить можно. Галынь округлился, стал еще улыбчивей, — это он, проведав о свободном месте на станции, заботливо известил Анну.

— Казенная работа костей особенно-то не ломит, — до шести покопаешься, сдашь в склад лопату, мотыгу или лом, уйдешь домой и ляжешь на боковую, — при желании, хоть до следующих шести дрыхни. Это не то, что у хозяина, где тебе не принадлежит ни день, ни ночь. Старшой не выжига, только падок на водку, ничего не поделаешь, приходится иногда четвертинку поставить…

Десятник, стоя тут же на перроне и поглаживая и закручивая длинные усы, рассказывал что-то железнодорожному мастеру, еще довольно молодому, приятного вида, немцу, в фуражке, обшитой зеленым кантом и с маленьким серебряным орлом над козырьком. Из окна на втором этаже станционного здания высунулась голова супруги мастера. Услышав сердитый окрик, мастер вздрогнул и, махнув рукой десятнику, шмыгнул в дом. Галынь подошел к толпе рабочих, они, переговариваясь, неторопливо разбирали лопаты и кирки, по всему видно, что казенная работа им костей не ломит. Потом все куда-то пошли по шпалам вперед за десятником. Галынь еще раз обернулся и, подбадривая, кивнул Анне.

Не особенно храбро чувствовала она себя здесь, — все было так чуждо, сурово и непривычно чисто. На другом конце станционной площадки — белый высокий дом с пристройками, над окнами черными буквами написано: Deutscher Hof. Это был собственный дом начальника станции, господина Янсона. В нем помещалась гостиница, конная почтовая станция, булочная.

Сам начальник с семьей жил на казенной квартире, в верхнем этаже станционного здания. Анна знала, что с начальником ей не придется иметь дела, — буфетами обоих классов и уборной вокзала заведывала важная особа по фамилии Буш, прейлен далеко не первой молодости.

Подходя к темно-желтому, обсаженному диким виноградом зданию вокзала, Анна чувствовала дрожь в сердце. Наверху из окна квартиры высунулась служанка станционного властелина и вытряхнула смятую белоснежную простыню из тонкого полотна. По пустому перрону бегала рыжая лохматая охотничья собака, подбежав к Анне, начала назойливо обнюхивать. Анна даже отогнать не посмела. Нижние окна станции открыты. В одном из них она увидела младшего сына Григула. Он сидел за стучащим аппаратом, одна рука — на медном колесе, в другой скользила тоненькая полоска бумаги. У второго аппарата сидел помощник начальника станции, молодой человек, русский, и, склонив голову в красной фуражке, быстро писал. Дальше, в передней комнате, топтались человек пять младших служащих станции, они сразу вытянули шеи и с любопытством посмотрели на проходившую.

С трепетом открыла Анна дверь в буфет первого класса. Навстречу ей хлынул запах кофе — дуновение жизни знатных господ.

Прейлен Буш подняла над вязаньем свои черные строгие глаза.

В два дня Анна вполне освоилась со всеми своими обязанностями — самой прейлен Буш некогда заниматься такими простыми делами, Анне все показала Мильда Скуя. По утрам, в шесть, надо вымыть полы, потом всюду вытереть пыль, даже в служебном помещении с аппаратов младшего Григула. Так как мыли тряпкой, намотанной на щетку, на коленях ползать не приходилось. К тому же пол из плиток гладкий, как стекло, — для Анны такая работа — сущие пустяки. Только в третьем классе у кассовых окошек приходилось морщиться. Там всегда наплевано. Вывешенные на стенах объявления о соблюдении чистоты ничуть не помогали, если кто и умел читать по-русски — внимания на них не обращал. Изредка проходил жандарм и для острастки покрикивал на сплавщиков, лесорубов и латгальских землекопов, которые со своими инструментами жались по углам, боясь, как бы их не выгнали на улицу.

После обеденных и вечерних поездов помещение еще раз нужно было вымести, потом натаскать на кухню дров и воды — вот и все обязанности. Во время перерывов Анна могла даже сбегать на целый час домой. Люди здесь оказались хорошие, непридирчивые, частной жизнью уборщицы не интересовались, одно только заметили, что уже на третьи сутки на станции стало необычайно чисто и опрятно. Носильщики помогали ей передвигать тяжелые дубовые столы, помощник начальника станции звал ее Анютой, один только телеграфист, брат Яна Григула, будто хмурился, взглядывал исподлобья и никогда не говорил ни слова. Станционные служители объяснили Анне, что все телеграфисты, постоянно стуча на аппарате, со временем как бы трогаются в уме.

Прейлен Буш тоже оказалась не такая уж строгая, как можно было судить по ее внешнему виду. Конечно, и ей приятно, если помещение всегда убрано и рядом с бумажными розами красуются свежие букеты полевых цветов — даже синеватые метелки Анна умела так подобрать, что они радовали глаз. Остатки вчерашних закусок и прочей снеди сортировали по утрам. Немного зачерствевшие бутерброды и пирожки Мильда Скуя сдавала в буфет третьего класса, там до вечера пассажиры проглатывали все без разбора. То, что не годилось даже для третьего класса, отдавалось Анне. Мильда иной раз подсовывала ей и довольно свежий ломоть хлеба.

Марта теперь ела только белый хлеб, — зубки у нее уже прорезывались, бегала бойко и старательно училась говорить. Анна удивлялась, как может девочка за день съесть все, что ей оставлялось утром, а вечером требовать еще. Хорошо, что Звирбулиене постоянно сидела дома и присматривала за ребенком, иначе пришлось бы жить в вечном страхе, как бы не вышла на большак или не сползла бы вниз к Дивае, полной воды благодаря дождливому лету. Потом Анна стала замечать, что девочка, получив что-нибудь от матери, осматривалась, где ее нянька, и бежала искать: «Тетя, тетя!..» Анна поняла, что Марта кормит свою «няню», хотя полагалось бы наоборот. Несколько раз заставала и Августа, жадно жевавшего что-то. Увидев Анну, он моментально прятал еду — это не была картошка или хвост селедки, которые они оба ели утром и вечером.

Нельзя сказать, чтобы хозяева были приятные люди, совсем напротив. Анна, выросшая в большой бедности, в батрачестве, все же была иной, чем эти лачужники, нищие, владельцы одной пурвиеты. У тех по крайней мере всегда хватало молока, чтобы сварить похлебку, на полке запросто лежал каравай хлеба и в клети, даже среди лета, висел кусок копченого мяса. Голода, скаредности она никогда не знала. В углу Звирбулов постоянно пахло селедкой и заплесневевшей краюхой хлеба, завернутой в тряпицу. Очень редко покупали они молоко, пили его чуть не по ложечке, как лекарство от желудочной боли, ругая при этом друг друга за недопустимое обжорство и расточительность. В начале месяца Анна, уходя на работу, бросала им на стол свои полтора рубля, — противно было смотреть, как оба накидывались считать, как завертывали деньги в тряпку, чтобы потом, забравшись на нары, спрятать где-то за балкой. Возвращаясь с работы, Август приносил кусок доски или обрезок бревна, колол на дрова и вечно ворчал: мать совсем не умеет беречь топливо, какой прок, если один зарабатывает, тащит в дом, а другой бросает на ветер. Анна не могла понять, каким образом Звирбулиене могла стать еще бережливее, чем была. Воду для чая она никогда не кипятила, только подогревала, головешки гасила и прятала в сарайчик. Но если Анна приносила охапку сухих веток и сучьев, собранных на Сердце-горе, то на другой день уже ничего не оставалось. Поросенок в хлеву визжал с утра до вечера, грязный, как черт, в щетине, должно быть, водились вши, — Звирбулиене кормила его только травой, сорванной в саду и внизу у реки; на муку, чтобы подсыпать, и на охапку соломы, для подстилки, Август заработать не мог. Рядом с хлевом сколотили из старых досок и обрезков сарайчик и повесили большой замок, словно это была багажная кладовая. Сарайчик битком набит. Притащив обрезок жести или изразец от кафельной печи, Август подолгу возился там, освобождая место для новой вещи.

Он очень гордился своим домом. Никогда не уходил на работу и не возвращался, не окинув ласкающим взглядом хибарку из старых шпал, крытую ржавым железом, с покосившейся трубой. Каждый вечер один или в сопровождении матери обходил вокруг, прикидывая и подсчитывая, какой доход можно будет извлечь, когда все отстроят и приведут в порядок. От комнаты, выходящей окнами на большак, ожидали самую большую прибыль. Только подвернулся бы кто-нибудь, кто откроет лавку, — семь, восемь, может быть даже десять рублей обеспечены в месяц. Досчитавшись до таких капиталов, оба Звирбула на некоторое время умолкали, чтобы не отвлечь друг друга от созерцания чудесной, невероятной, но, кто знает, может быть и осуществимой картины будущего. Мечты, направленные в эту сторону, не знали удержу. «Вот бы в маленькую комнатку вставить окно побольше, пристроить стеклянную веранду, обсадить ее вьющимися бобами или хмелем, а еще лучше — при удобном случае выкопать корешок дикого винограда у вокзала и пересадить сюда, — пусть вьется. Почему бы тогда не жить здесь кому-нибудь из станционных служащих, скажем телеграфистов, а то и кладовщику. Работают они только по десять часов, могли бы посидеть на обвитой плющом веранде, выкурить папироску и почитать газету… Три или четыре рубля в месяц… Четыре рубля!..»

Даже вечером, лежа на своих нарах, Звирбулы не переставали рассуждать и спорить. Звирбулиене ругала Августа: сегодня на большаке встретил сына Гаранчей и выпросил у него папироску. Разве так необходим этот адский огонь во рту? Так — одна папироска, потом другая, пока не научится курить и сам не начнет покупать; весь дневной заработок пустит на ветер. Вот идет дождь, вода по трубе стекает на чердак, капает на плиту — разве там, на казенной постройке, нельзя добыть кусок жести и прикрыть дыру, чтобы не гнил потолок. Но он ленив, как бревно, и с каждым днем делается все неповоротливее, утром спит до восхода солнца, будто из сна можно сварить кашу…

Август резонно отвечал, что она сама ничего не хочет делать. Поросенку нечего жрать, подрывает стенки у хлева, загородку то и дело приходится чинить, чтобы не вылез и не разрыл картофельного поля у Зенита. Насчет жести его учить не надо. Листовую жесть привезли из Риги и сложили в кладовой; когда обрешетят крышу и начнут работать кровельщики, можно будет стащить лист-другой и принести за пазухой. Иные старухи даже из города ходят к хозяевам полоть, а она здесь возится с чужим ребенком, селедок на нее не накупишься у Миезиса. Откуда вчера в золе взялась картофельная шелуха? Пекла небось и ела втихомолку, а у него в животе булькает от вечной сыворотки. Хорошо бы этим летом оштукатурить маленькую комнату, глины на берегу сколько угодно, мела нужно прибавить самую малость — на стройке, под навесом, целых полвагона лежит, привезли из Икшкиле; ведро мела взять, никто не заметит. Когда стены оштукатурены, побелены и обведены синим ободком, то это — как в Риге. В Риге такую комнату за полтора рубля не получишь. В Риге за такую комнату платят два и два с полтиной…

Анна часами мучилась, тщетно пытаясь заснуть. Переворачивалась с боку на бок, накрывалась с головой — ничего не помогало, двое скряг не давали покоя. Эти «два» и «два с полтиной» произносились очень громко, несомненно для нее. Не выдержав, она приподнимала голову и откликалась:

— В Риге кошки не пролезают в щель над дверью.

Звирбул замолкал и только через некоторое время начинал бормотать, что он ищет ее все время, но нигде пока нет подходящей…

Когда Звирбулиене нанялась полоть, Анне пришлось совсем туго. Входные двери можно было запереть, ключ прятали в щель над притолокой, чтобы мог войти тот, кто вернется домой первым. Но однажды Марта, оставшись одна, залезла на верхние нары Августа, откуда легко свалиться и искалечиться. В другой раз всю золу из плиты выгребла, хорошо еще, что угли погасли. Анна попробовала брать девочку с собой на работу, но от этого пришлось отказаться. Прейлен Буш ничего не имела против, чтобы девочка посидела на кухне, но приходилось постоянно тревожиться, как бы не увидел начальник станции или его супруга. В буфете третьего класса тоже нельзя оставить, какой-нибудь сплавщик случайно мог сбросить на нее свернутый в круг измазанный дегтем канат или начать угощать копченой салакой. Да и Марта не хотела быть среди чужих. Однажды рассердившийся буфетчик прибежал за Анной, требуя, чтобы забрала прочь эту пискунью, казенное помещение — не детский приют.

В этот вечер, придя домой, обе плакали. Первой начала мать, дочь смотрела, смотрела и затянула вслед за нею…

Соседей, у кого можно было бы оставить Марту, здесь не было. Земиты все лето ходили мрачнее тучи — Марта весной забрела в огород и вытоптала три кустика только что посаженной капустной рассады. Земитиене, завидев Анну с Мартой на дворе, всегда кричала мужу: «Ставь забор! Скорее ставь забор! Подходит осень, бобы отцвели, последний стручок сорвут!» По другую сторону жила немка Грюн, страшно набожная, она едва терпела «внебрачного ребенка». Дочь Грюна не то шила, не то делала искусственные цветы. Артур Сунтужский частенько пробирался к ним с бутылкой ликера в кармане и оставался на ночь. Несколько раз видели и учителя Пукита выходящим рано утром из домика Грюна. Там перебывали разные, но бесчестия дочери Грюна не докажешь.

Уходя на другое утро на работу, Анна привязала девочку веревкой к ножке кровати. «Как батрачка свою единственную курицу, чтобы не забралась в хозяйский огород», — подумала она дорогой и прикусила губу, боясь расплакаться насмех прохожим.

На работе она впервые была такой рассеянной и невнимательной, что прейлен Буш в недоумении пожимала плечами, наконец не выдержала и выбранила.

Дома Марта, натянув веревку, упала на пол и накричалась до синевы. На щиколотке остался красный след от врезавшейся петли. Ножка затекла и стала как неживая, девочка долго не могла стать на нее. Анна взяла дочку на руки и прижала так крепко, что Марта уперлась ручками в грудь, стараясь отпихнуться. Это было для Анны еще больнее, чем видеть, как дочка лежит на полу, обхватив обеими ручками онемевшую ножку. Из-за пустяков Анна никогда не плакала, а теперь рыдания — сухие, без слез — разрывали сердце.

Три для кричала Марта, потом привыкла к привязи, как привыкают животные. Когда мать, торопясь на работу, иногда проявляла забывчивость, девочка сама становилась на свое место около кровати и, держа в руках веревку, напоминала:

— Мамочка, привяжи меня…

Она говорила нестерпимо спокойно, и казалось, что думает и понимает, как большая. Это было страшно. Анна уже не плакала, а уходила, сжав кулаки, скрежеща зубами. Лицо у нее было такое искаженное, что даже кирпично-красный Кугениек у железнодорожного переезда отскакивал от нее в сторону и смотрел вслед, пока она не скроется на станции.

Зимой стало лучше. Звирбулиене оставалась дома, и Марту можно было не привязывать. Только обжорство старухи было невероятно — сколько бы Анна ни оставляла на день, вечером Марта так и накидывалась на пищу. От одного куска откусывала сама, другой сейчас же несла на кухню.

— Тетя тоже хочет, — поясняла она, кивая головкой, и так убедительно и серьезно, что возражать не приходилось.

Но с весны опять начались муки. При одном воспоминании о том, что девочку снова придется привязывать на веревку к кровати, Анна чувствовала себя так, будто ее заставляют резать собственного ребенка. Как волчица, загнанная собаками в лесную глушь, смотрела она на всех горящими глазами. До тошноты противна стала ей прожорливая Звирбулиене с ее Августом и этой лачугой, которая скоро должна приносить двенадцать рублей в месяц дохода и сделать их счастливыми до конца жизни. Кажется, укусить могла бы Земитов, которые врыли столбы вокруг своего участка, прибили к ним жерди, натаскали досок и дранки, нарубили из проволоки гвоздей и делали забор, отбивая молотками ногти и ругая друг друга. Плюнуть хотелось, проходя мимо окошка Грюнов, за которыми швея иное утро после девяти все еще сидела с бесстыже оголенными руками и плечами и завивала горячими щипцами волосы.

К счастью, в эту самую трудную пору жизни Анне прислал из Риги письмо Андр. Он приезжал сюда еще осенью заплатить подушную подать и получить новый паспорт. Выглядел серьезнее и старше, но по-прежнему тихий; рассказал, что женился, у жены — тоже девочка, только младше Марты. В письме не хвастался, не сулил золотые горы, по там было несколько слов, снявших с души Анны тяжесть. Нетрудно терпеть и переносить все, если знаешь, что это не надолго, что где-то открылись ворота, через которые можно выйти из тупика и поискать, не найдется ли на белом свете приюта для одинокой женщины с ребенком, которые вместе не занимают места даже на полтинник…

Однажды, забежав в обеденную пору домой, Анна с удивлением увидела около сарая отцовскую лошадь. Нет, отец не мог приехать, она знала, что больной отец не выносит тряски и почти не выходит из дому. Возможно, мать, это заметно по вожжам, по-женски привязанным к засову. «Наконец-то вспомнила нас, — подумала Анна, и со дна души поднялась старая горечь. — Ради меня и ребенка ведь не приехала бы, должно быть, какая-то своя нужда…» Не хотелось заходить в дом — ничего хорошего мать не скажет, ну что же, пусть и от дочери не ждет теплого слова. Нет, все-таки лучше сдержаться, чтобы не наговорить лишнего…

Мать сидела на нарах Звирбулиене, повернувшись спиной к открытой двери Анниной комнаты — вероятно, чтобы не видеть Марту, которая, не отрываясь, смотрела на чужую старуху. Осиене совсем сгорбилась, высохла, как палка, щеки впали, губы ссохлись, подбородок вытянулся острым клином. Окинув мать беглым взглядом, Анна сразу поняла: конечно, не из-за нее, а со своей докукой приехала. Нет, ничего не забыла, — наверное, долго мучилась, прежде чем сломила свою гордость и заставила себя приехать к этой бесстыжей, к распутнице, которая ни разу не сочла нужным прийти к матери за назидательным словом.

И без того застывшее сердце Анны оделось ледяной коркой. Даже улыбнуться и выразить удивление не попыталась. Зачем? Ей ничего, совершенно ничего не надо, она никого не ждала.

— А! Приехала, — сказала Анна сухо. — Догадалась ли моя дочка поздороваться? Подойди-ка сюда, Марта, дай ручку бабушке.

Привыкшая на станции к чужим людям, Марта подошла и подала, как взрослая, руку, но сразу же отдернула и спрятала за спину. На лице девочки можно было прочесть: как хотите, а мне эта сгорбленная старуха с сердитыми глазами совсем не нравится.

Оскорбленная, Осиене посмотрела на дочь, та повела плечами.

— Ничего не поделаешь, руку целовать мы не учились… Ну, проходите ко мне в комнату, — Звирбулиене на дворе ломает хворост, хочет плиту топить, здесь повернуться будет негде.

Мать вошла с видимой неохотой, села. Заметно было, что разочаровалась, увидя совсем не то, что ожидала. Девочка, миловидная и до обидного опрятная, на ней платьице с ярко-синими пуговками, даже туфельки и тонкие носочки на ногах. И сама Анна чистенько одета; не почернела от солнца, как раньше, лицо розовое; пополнела и стала еще красивее, чем была в молодости. Но главное — не стыдится, даже горда чем-то.

Какая гордость может быть у такой. Одна дерзость, больше ничего! Осиене еще плотнее сжала губы, но тут спохватилась, ведь все равно придется сказать, зачем приехала.

Но сразу приступить к делу не могла, в таких случаях без окольных разговоров не обойдешься. Во весь голос начала рассказывать о своем Янке. «Бойкий мальчик, ест капусту и соленое мясо так же, как большие, только ростом не вышел, не растет. Первые штанишки из бумазеи я ему уже скроила, но разве найдешь время с ними возиться, пусть лучше бегает пока в сестриной старой юбчонке. До лошадей страшно падок, все бы сидел на телеге, — она посмеялась, — кучером в имении будет».

Анна не ответила ни слова, только подумала: неужели ничего не спросит, как нам с Мартой жилось все это время?

Нет, об этом Осиене не спросила. Известно, какая жизнь у таких бродяг и блудниц! Но о чем-то говорить все-таки надо, иначе так и не скажешь того, зачем приехала. Опять принялась болтать о чем попало, что подвернется на язык — Андр Калвиц пасет там же, в Силагайлях, а зиму в волостной школе учился так хорошо, что сам Пукит удивлялся. Этот одуревший Калвиц начал подумывать, не пустить ли мальчишку и дальше. Вторую лошадь у Рутки в долг взял, арендной земли хватает, второй пахарь растет… Она говорила Дарте: «Дай своему старику поленом по голове! Только что нашли место, где можно жить по-человечески, а он с этим учением опять хочет разориться. Три зимы — в волостном училище, летом — пастухом и за бороной, — не один испольщик и арендатор так стал на ноги!»

«Теперь она заведет про Большого Андра, — подумала Анна. — Тот тоже не захотел ходить за бороной и вздумал жить по-своему».

Но это, по-видимому, было еще слишком наболевшим, Осиене остерегалась его задеть. Неожиданно поразила Анну другим — точно водой обдала.

— А Светямур из Кепиней, кажется, возьмет в жены Лиену Берзинь, — сказала мать так деловито, как будто речь шла о продаже теленка или берковца льна.

Анна выпустила из рук Марту и даже привскочила.

— Светямур! Эта гадина! Ведь не сошла же с ума Лиена.

Осиене выпрямилась, стала строгой, сердитой.

— Что это опять за разговоры? С ума сошла… Чем Светямур плох? Что у него, денег мало?

Высказать все, что нахлынуло и рвалось наружу, Анна не могла. Сдержалась, сухо возразила:

— Будь хоть миллион — все равно скотина человеком не станет. Видела ли его когда-нибудь Лиена, хотя бы издали? И его мальчишек, мимо которых без палки ни пройти, ни проехать? Я понимаю, все это дело рук Калвициене — взялась сосватать и не хочет отступиться, это для нее вопрос чести.

Мать посмотрела на нее с безграничным гневом и презрением.

— Да, у некоторых еще есть понятие о чести, только у некоторых. Есть и у Лиены Берзинь. Я предостерегала ее от Мартыня из Личей, но разве эти молодые ветрогонки слушаются. Теперь сама убедилась, что остается только одно — бежать посреди лета. И куда бежать, разве в другом месте лучше? Этим красоткам другого выхода нет, как поскорее честным путем выйти замуж.

— Честным путем за копченого дьявола, за волосатую обезьяну! — Анна вздрогнула — вспомнилось прежнее отвращение к Светямуру. — Наплевала бы я на него, кипятком ошпарила его противную рожу!

— Ты… — В этом долго протянутом слове Осиене излила всю свою боль, горечь и упрек. Но потом прибавила тише и печальнее: — Разве ты когда-нибудь умела взять свое счастье?..

Анне хотелось вскочить и закричать во весь голос, чтобы и на большаке слышали. Но опять подавила в себе гнев, стиснула кулаки и только сказала:

— Я расстрою Калвициене это сводничество, не продать ей Лиены. Если сама Лиена не видит, я открою ей глаза.

Теперь Осиене совсем выпрямила сгорбленную спину, впавшие глаза злобно заблестели.

— Ты откроешь! Ты — такая? Не суйся, не мешай другим устраивать себе жизнь. В кротовой норе — вот где твое место. В норе ты сидишь, в ней и оставайся!

Очевидно, еще многое ей хотелось высказать. «Возмутительно и недопустимо — Анна совсем не выглядит кающейся грешницей, втоптанной в грязь, и ребенок разодет в платьице с синими пуговками и в туфельки…» Но вспомнила, зачем приехала, сдержалась и повела разговор о самом главном.

В Бривинях уже не то, что раньше, совсем не то. Дворни почти не осталось, старший батрак Силис никуда не годится. Сам Ванаг ходит как шалый, будто больной, — не понять, что с ним стряслось. Все после этого злополучного пожара, о котором не хочется ни думать, ни говорить. Новый хлев, наконец, летом отстроили… хлев! Церковь, а не хлев, — с большими окнами и помостом для въезда прямо на чердак. Но что это дает, если сам в него и не заходит, если сам сразу за голову хватается, как только корова на Спилве замычит… После этого несчастья страшно пил, может быть, оттого и мозги выжгло. Теперь и капли в рот не берет, взглянуть на водку не может. Но и распоряжаться хозяйством уже не в силах. От должности волостного старшины с осени хочет отказаться, нет у него былой веселости и задора. Совсем побелел, стал таким же, как старый Бривинь. Хозяйка выглядит не лучше, нет уже ни прежней гордости, ни бодрости. У нее понятно отчего: с детьми не повезло. Лаура теперь даже в церковь открыто ездит со своим Клявинем. Голова у нее гладко зачесана, всегда в белом передничке; только и знает торчит в своем огороженном цветнике; старая свекровь со всем возится — шлепает по хлеву, топчется у плиты на кухне… А в Бривинях — тот штудент, пьяница и забулдыга. Из него ни хозяина, ни порядочного человека никогда не получится. Не станет старика — неизвестно, куда пойдет эта большая усадьба и все огромное богатство… Каково матери все это видеть и переносить? Как же не поседеть от этого? Да, да, истинную правду говорили старые люди: маленький ребенок давит колени, а взрослые дети — сердце…

Анна за эти два года повзрослела по крайней мере лет на десять. Привыкла пропускать мимо ушей и сердца все, что могло разбередить старые рапы и разворошить забытое, научилась с полуслова понимать, что думает другой. Ни слова не возражая, ждала, когда мать затронет самое главное. Наконец Осиене добралась и до главного.

Теперь у них свое арендованное место, свой домик, все отдельно от других, не надо ни с кем нос к носу сталкиваться… Ах, всего даже не расскажешь! Большая светлая комната, летом в жару можно окно открывать. Плита уже почти не дымит, случается, по редко, — когда ветер с севера задувает прямо в трубу. Весной Ванаг пришел на Спилву проведать, больше часа просидел с отцом и, уходя, сказал: «Пока я жив, будешь и ты жить на острове. Работай, как на себя. Только пять лет — кто это сказал? Мы сами сроки определяем». Честный человек!

Она даже глаза потерла.

— Теперь можно жить — теперь бы только начинать жить… Но что уж там, если здоровья нет. Отец как только поднимет тяжелое, так и свалится. Несколько дней ни спать, ни встать, ни есть — ничего не может. Вдоль границы Озолиней начал рыть канаву — так и осталась. На верхнем конце выгона, у пастбища Стекольного завода, три пурвиеты можно расчистить от кустарника. Там первосортная подсека — земля под лучший ячмень, с одного посева хватило бы на уплату годовой аренды. Но кто вырубит, если отец руки поднять не может. Совсем извелся на постройке дома с этими тяжелыми бревнами; ума у него никогда не было, а теперь прямо как безмозглый мальчишка. Чтобы в Яунбривинях дело наладить, надо расширить поля, из старого истощенного «острова», из этих известняков ничего больше не выжмешь, новую целину надо поднять, пурвиету под пастбище вырубить, купить вторую лошадь и немецкий пароконный плуг, бутылки в Ригу возить, зимой в лес на заработки ездить — тогда потекут деньги, тогда можно жить. Но что говорить о второй лошади, когда и с этой проклятой замучились. Рабочие руки нужны! Заставляем иногда даже Тале, чтобы походила за бороной, но какой из нее пахарь. Сердце в груди разрывается: Бите кончает посев, на горе Силис тоже скоро управится, а у нас овес, как разбросали, так и остался, — вороны клюют зерна, а пахарь наш сидит на солнышке, обхватив живот руками. Помощника надо, помощника!

Теперь Анна уже поняла, куда мать клонит. Нечего тянуть, пусть скорее выговорится. Она снова посадила Марту на колени и отрезала:

— Мы с дочкой на остров не пойдем, об этом и говорить не стоит!

Для Осиене это было как неожиданная оплеуха. Не может быть, невероятно, недопустимо и прямо-таки невозможно! Нет, она просто ослышалась — не слыхала и продолжала громче, твердым голосом, не терпящим никаких возражений.

Денег на весеннюю арендную плату они смогут собрать, если только продадут яловую овцу. Рутке за проценты — воз сена и три фунта сливочного масла, согласен до осени подождать уплаты последних шести рублей долга. Рожь кое-как успели посеять, но взошли только метлица да желтоглав. Землю ведь не оставишь необработанной, иначе хозяин имеет право расторгнуть договор, и тогда никакой суд арендатору не поможет. Этот штудент, этот пьяница начал шнырять кругом, — должно быть, ждет смерти отца, чтобы забрать в свои руки вожжи. По Спилве бродит, черную ольху считает, — наверное, продать собирается. И по пастбищу шлялся, выискивал, не найдется ли и там чего-нибудь пригодного, несколько раз видели, как обходит весь остров. Бите с Бауманом провожали его до усадебной дороги — чего этим чертям надо? К старому Ванагу подступиться не смеют, а к этому пьянице ластятся, как собаки…

Даже замечать не хотела, что, напоминая о Ешке, словно ножом колола Анну. Страдания дочери, несчастья во всем мире — все это сущие пустяки в сравнении с бедой, угрожающей Яунбривиням. Нет, на острове не удержаться без молодого, сильного работника.

Анна повторила еще раз — твердо и громко, бросая матери каждое слово, как острую ледышку.

— Напрасный разговор. Мы туда не пойдем.

У Осиене дух перехватило. Она бросила уничтожающий взгляд, который ясно говорил: в этом вопросе вам обеим слова не дано. Для арендованного участка на бривиньском острове нужен еще один сильный работник, это решено самим господом богом, остается только выполнить.

Осиене ухватилась за последнее, — пусть дочка не говорит потом, что не знала, на каких условиях ее пустили в Яунбривини.

— Отец все время твердит: возьмем Анну домой, чего ей скитаться по чужим людям, все-таки — свое дитя. А я говорю: ты все только о ней заботишься, не хочешь подумать, что она со мной сотворила, — мало я от людей натерпелась, мало мое сердце терзали и мучили. Разве мне легко будет видеть всегда перед глазами этого ребенка, зачатого в грехе? Битиене не устает пальцем в нас тыкать. Кто знает, глубоко ли она кается перед богом. Кого нечистый забрал в лапы, того не так-то легко выпустит. Разве не мне придется трястись в вечном страхе, если этот бривиньский пьяница опять начнет шляться вокруг да около?..

Анна так порывисто вскочила с табуретки, что мать невольно отшатнулась. Прижав Марту, Анна гневно крикнула:

— Живите без страха, мы вам не навязываемся! У чужих людей все же лучше, чем у матери — такой матери… За нами приедет Андр и возьмет нас в Ригу.

Мать тоже поднялась, гневная, разъяренная, смотрела широко раскрытыми глазами, не в состоянии постичь всего, что происходит. Не могла понять — кричать или плакать. Слезы и крик вырвались разом.

— У такой матери… У какой? Ну, пусть будет мать такой… Но ведь Яунбривини требуют еще одного работника… молодого, сильного работника…

Анна стояла уже у двери — там, за дверью, подслушивала Звирбулиене. Анна обернулась.

— Земля Бривиней съела вас, земля Яунбривиней съела отца. Она съест еще многих… Мы ждем Андра. Мы поедем в Ригу.

Не успела Осиене опомниться, Анна с Мартой уже вышли. Осиене не плакала, не кричала, даже Звирбулиене, обладая тонким слухом, не могла понять, что она там бормочет вперемежку с порывистыми вздохами. Долетали только обрывки слов.

— В Ригу — этого можно было ждать… Дорога уже проторена — там ждут таких… По улицам, по углам… по постоялым дворам и трактирам — там они, такие… А нашим Яунбривиням нужен работник — молодой, сильный работник… Ох! Ох!..

О себе Анна много не думала, тут все ясно — ни мать, ни бог, ни сатана ничего изменить не могут. Но чтобы Лиена попала в лапы этому зверю… нет, ее надо спасти. Передать через кого-нибудь — пусть придет, нужно открыть ей глаза, чтобы по доброй воле не лезла в петлю.

Но через два дня разразилась беда, затмившая все остальное. Придя с работы, Анна долго не могла понять, что случилось. Звирбулиене с бранью разрывала свои нары, только пыль летела к потолку. Август стоял, прислонившись к горячей плите, и, морщась, терся, не понимая, где жжет. А жгло не на шутку, таким подавленным Анна его никогда еще не видела.

— Сами вы дрянь! — кричал он в ответ матери. Потом передразнил: — «Почему бы тебе не взять горсточку, когда никто не видит, никто ведь не сидит на них…» А столяр спрятался за кучу стружек и подсмотрел… И как схватит, черт, — оторвал воротник у пиджака. А потом собралась вокруг вся банда — и давай шарить по карманам — в брюках, под рубахой… Не засунул ли еще чего-нибудь… И пошли припоминать: у одного на прошлой неделе топор унесли, у другого угольник словно в воду канул. Говорят — позвать бы жандарма и обыскать у них лачугу.

— Глаз у тебя нет, что ли? — ругалась Звирбулиене. — Не мог сперва осмотреться, не подглядывают ли?.. И разве умный человек среди бела дня лезет в ящик? Баранья голова! Вечером надо было, когда смеркнется, когда все соберутся у костра варить похлебку…

— Брешешь, старая дура, ничего не понимаешь! Вечером все ящики в сарае, а сарай заперт…

Оказалось, что Август взял из ящика горсточку казенных гвоздей — немножко больше горсточки, и за это его прогнали с работы. Поругавшись, оба начали причитать, что из-за такого пустяка человека лишают работы и хлеба. Будто разорит казну такая горсточка! Будто в сарае не сложен целый штабель полных ящиков? Нет, бедняку не найти правды.

А вечером Звирбулиене рыла яму за хлевом. Поросенок визжал, словно его резали. Август вынес два жбана в точности таких, с какими на станции ходят смазчики вагонов, огромный гаечный ключ, отрезок толстой глиняной, покрытой глазурью трубы… Дальше Анна не смотрела, — еще приплетут к ним, как сообщницу.

Всю ночь Звирбулы ругались и стонали. Что теперь делать, как будут жить, лишившись богатого заработка. До сих пор постоянно плакались, что на эти несчастные шестьдесят копеек в день никак не проживешь, теперь, оказалось, — потеряли целое состояние.

К счастью, на следующий день приехал из Риги Андр Осис. Одет он был в костюм, купленный в магазине, держался спокойно и уравновешенно. С достоинством сказал Звирбулам, что кричать нечего. У них остается плата за комнату вперед за три недели, если кто и может говорить о надувательстве и разорении, так только Анна.

Андр взял на руки Марту, Анна несла узелок с вещами. Впереди пронеслась на станцию Земитиене, — она уже несколько раз бегала жаловаться, что девочка Анны Осис ест краденые в буфете бутерброды. Когда подошел поезд. Земитиене вышла на перрон с ведром и щеткой, обмотанной тряпкой; с сияющим лицом победительницы она следила, как ее соперница садится в поезд.

Всю дорогу сердце Анны тревожно билось от страха перед Ригой и новой жизнью. О Лиене и ее беде не вспомнила ни разу.

6

Нет, не нашлось никого, кто мог бы спасти Лиену Пакли-Берзиня от беды.

С первого же дня в Личах она поняла, что жизни тут не будет. Батрак Блекте со своим сыном Рейнисом жили в отдельной комнатке на половине дворни, словно какая-то странная пара семейных батраков, пекли для себя хлеб, доили свою корову; видели их только на хозяйском поле. У старого Блекте правая рука тоньше левой и бессильно болтается, на хорошее место у порядочного хозяина он рассчитывать не мог, зато Рейнис, здоровый и сильный парень, работал за двоих. Оба они — робкие и боязливые, словно забитые лошади или как должники, которые взяли взаймы и знают, что за всю жизнь им не расквитаться. К удивлению волости, они остались в Личах и на второй год, зря прождали у Рауды в день найма, никто другой не захотел их нанять.

Для маленького хутора Личей двух батраков за глаза довольно. Три лошади и шесть дойных коров бродили по огороженному выгону, овец хозяева не держали и обходились без пастуха. В Личах не водились ни куры, ни кошки, жила только одна собака, и та старая, полуслепая и полудохлая, никогда не лаяла, ее не кормили, она рыскала по полям и канавам в поисках пищи, а на ночь забиралась спать под навес риги. Утром, заслышав шаги старой хозяйки, она торопливо убегала.

Кроме старой Лициене, все здесь были на редкость робкие, тихие. Лиене казалось, что даже коровы никогда не мычат и лошади не умеют ржать. Тише всех был сам Мартынь, худощавый, но очень гибкий, — рассказывали, что он, перегибаясь назад, легко достает кончиками пальцев землю. Он был лысый, весь какой-то скользкий, будто маслом смазанный.

В Юрьев день он привез Лиену из Бривеней в Личи. За всю дорогу сказал не больше пяти слов, да и те с неохотой процедил сквозь ослепительно белые зубы и желтые усики — копчики усиков, намазанные сливочным маслом, были лихо закручены вверх. Но зато сидел он так близко, что Лиена чувствовала себя неловко. Колено Мартыня вплотную прижало ее ноги к борту телеги, девушка не могла пошевелиться и смущалась всю дорогу.

Много плохого слышала Лиена о старых Личах. Прошлой зимой умер горбун, и старуха осталась одна. Не с кем было теперь целый день браниться. Когда приехала Лиена, старуха стояла посреди двора, опершись на палку, невысокая, по еще достаточно крепкая, с круглым лицом, с подозрительно ласковыми, почти улыбающимися глазами. Лиена сразу почувствовала, что это не добрый взгляд, старуха как бы ощупывала глазами, выискивала место, куда побольнее ужалить. Когда открыла рот, блеснули точно такие же белые, как у Мартыня, зубы, а голос был грубый и пронзительный, какой-то занозистый.

— Ну, ну, слезай! — прокричала она. — Будешь ждать, пока парень на руках снимет?

Парень, а не хозяин… Лиене казалось, что ее щеки не только рдеют, но уже пылают. А Мартынь будто и не собирался слезать, — сидел гладкий, словно облизанный, с маслено-мутными глазами, и казался даже немного грустным. Она силой выдернула свои прижатые к телеге ноги и, подхватив юбку, спрыгнула.

Старая Лициене не обходилась без воркотни даже и в хорошем настроении. В комнате не сказала попросту, чтобы положила узелок на кровать, а раздраженно прокаркала: «Ну, что ты нянчишься, словно с ребенком. Бросай на кровать и ступай в хлев!»

Сама коров не доила, только ходила по хлеву вокруг да около, ворча и брюзжа. И без того неприятно, если все время вертится хозяйка, подгоняет, не оставляя ни на минуту в покое, а тут еще Лициене начала допрашивать, — ей обязательно нужно знать, ходили ли к Лиене в Бривинях парни и ловко ли она с ними управлялась. И как спрашивала! Какие мерзости говорила, тыкая в навоз палкой! В Бривинях ничего похожего Лиена не слышала. И Ванаг, рассердившись, не употреблял грубых слов, и хозяйка никогда девушек не оскорбляла. Анна с Либой, — те перешептывались, понимали друг друга с полуслова. Разве только Браман бранился, призывал чертей и сатану. А у старой Лициене что-то противное и вонючее текло изо рта. Лиене, сидевшей с подойником, казалось, что она погружается в навозную жижу по уши, с головой. За обедом и за ужином есть не могла, Мартынь садился прямо напротив, говорить не говорил, глаза держал опущенными, но Лиене казалось, что он следит за ней сквозь прикрытые веки.

В сумерках она вышла во двор, чтобы побыть одной. Над прибрежными кустами, по другую сторону Браслы, усадьба Красты казалась высоко вознесенной вверх, огромный ясень упирался своей широкой шапкой в розоватое небо. Личи тоже стояли на высоком месте, но дальше от реки; среди низкорослых яблонь в саду выделялось единственное большое дерево — обглоданная старая рябина. Лиена посмотрела на окно в половине Блекте, там было сумрачно и тихо, за весь день ничего не услышишь. Сегодня, около риги, она видела, как мечтательный Мартынь, подскочив, сильно и умело ударил Рейниса Блекте кулаком в зубы. Мешковатый, рослый парень только откинул голову и не подумал сопротивляться, со стоном вытер кровь с губ… В какой ад она попала! Прижав обе руки к груди, Лиена едва удержала крик отчаяния.

А ночью, сквозь сон, вдруг почувствовала, Мартынь присел на край кровати и, тяжело дыша, ощупывает одеяло. Она не могла сдержаться, вскрикнула не своим голосом, выскочила из постели, будто кто прикоснулся к ней каленым железом, и выбежала вон. Ночь сумрачная, туманная, в темноте стало жутко. Добрела до риги, услышала, что под навесом, тихо повизгивая, чешется старая собака. Осторожно подошла ближе. Нет, не залаяла и не собиралась кусаться. Лиена осторожно присела, чтобы не стеснить давнишнюю владелицу этого угла. Так и просидели они до утра на охапке прошлогодней соломы. Первой поднялась собака, поплелась в поле — не посчастливится ли поймать мышь; в неудачные дни под вечер она лавливала и лягушек, хотя они такие противные и толку от них мало. Из двоих обиженных судьбой все же самая несчастная собака, у нее даже клички не было, ее звали просто «Пес». Лициене била ее палкой, бросала вслед камнями.

В тот же день Лиена перебралась в клеть. Старый засов на дверях открывался снаружи особым деревянным ключом. Она крепко привязала задвижку к скобе. Ночью показалось, что кто-то скребется в дверь, но Лиена натянула одеяло на голову и свернулась в комочек. На другой вечер подперла дверь доской, нижний конец доски упирался в закром. Теперь могла спать спокойно. Могла бы, но все же не спала — не сон, а мученье.

Самое скверное здесь — не с кем отвести душу. От отца и сына Блекте слова не добьешься. На работу они шагали медленно, такие же ко всему равнодушные, как их три лошади. Расторопными становились только тогда, когда поблизости начинал поблескивать лысый череп Мартыня. Мартынь дома никогда не носил фуражки, мыл голову отваром молодых березовых почек и уже десятый год ждал, что отрастут волосы.

Летом Лиене было особенно трудно. Луга тянулись вдоль Бундженского леса, в сенокос солнце жгло немилосердно, из мхов на поляны иногда выползали погреться змеи, которых дивайцы называли головастыми. Лиена страшно боялась, что, поднимая охапку сена, схватит какую-нибудь скользкую отвратительную гадину, от страха потела больше, чем от жары. Иногда с криком бросала приподнятое сено. Издали следил Мартынь. Он не смеялся над ее страхом — вообще никогда не смеялся, по в глазах светилось любопытство и бесконечно противная слащавость. В Бривинях Лиена привыкла мыться по три раза в день, — здесь же боялась спуститься к берегу, в кустах всегда шнырял Мартынь. Рубашка прилипала к телу, ей казалось, что другие даже издали слышат запах пота. Только в воскресенье утром, когда Мартынь уходил подремать в церковь, она бежала вниз к Брасле и купалась в глубоком омуте заводи. Иногда бывало ветрено и пасмурно, иногда шел дождь — она возвращалась домой, посиневшая от холода, стуча зубами.

Старуха ненавидела ее все больше и больше, ходила по пятам, преследовала словно кошмар, не давала покоя. То была не жизнь, а мука.

К этому времени в Личи начала наезжать Калвициене из Силагайлей. Она неустанно расхваливала Светямура. Мастер перебрался теперь в Кепини, даже помощника взял, так много работы. Деньги загребает лопатой, но что толку в достатке, если нет жены. Поросенок тонет в жиже, мальчишки растут дикарями, самому зачастую приходится оставаться без горячего обеда и ходить грязным оборванцем. Вот где может приложить руки молодая хозяйка! Красавцем Светямура не назовешь, пожилой мужчина, но разве это помеха счастью? У него ведь деньги, богат, как черт, жена может жить не хуже хозяйки! «Супруга мастера!» Платье будет носить из покупной материи — домотканой Светямур не признает, на ногах даже в будни — башмаки, шелковый платок на плечах, шелковые носовые платочки… Когда есть деньги, все явится: и легкая жизнь, и счастье, завидная доля!.. Анна Осис, эта блудница, не сумела прибрать Светямура к рукам и теперь скитается: то у айзлакстцев, то на станции, а мать исходит слезами от людских насмешек. Ей, Калвициене, до этого в конце концов нет дела, по нельзя ведь равнодушно смотреть, как молодая, красивая девушка прозябает в Личах, где этот засоня Мартынь словно кот на нее облизывается, будто волк караулит за кустами. А тут под боком лежит несметное богатство, почет замужней женщины, барская жизнь и все такое…

У тихой Калвициене язык оказался как у иволги. Однажды и самого Светямура привезла с собой. В новом костюме и высоких сапогах, с подстриженными волосами и усами, он выглядел не так уж отвратительно. Да Лиена не особенно и разглядывала его, только слушала краем уха, как хвастался он на своем варварском полунемецком наречии большими заработками, видами на будущее. Заказчики стоят у него в очереди, может получить с них и деньгами и продуктами. Копченое мясо у него еще с позапрошлого года, сеяная ржаная мука есть, жена может печь кисло-сладкий хлеб.

О браке и жизни с мужем у Лиепы самое смутное представление. Еще не выйдя из поры юности, очень робкая и застенчивая, она даже подумать стыдилась о таких вещах. Замужество было бы ей выходом из этого ада, из Личей. Только бы вырваться из этого ужасного мира, где ее подкарауливал Мартынь с его маслеными глазами и мерещились протянутые обросшие медвежьей шерстью лапы бривиньского Ешки… Светямур вытащил туго набитый бумажник, бросил на край закрома.

— Der Teufel hol! Черт побери! Сколько она хочет? Тысячу — две?..

У Лиены закружилась голова, — у самой на дне ящика только полтора рубля, да за хозяином около трех… Ах, если бы башмаки на круглых пуговках, шелковый платочек, как у бривиньской Лауры.

За зиму Калвициене заезжала еще несколько раз. Вызывала Лиену во двор, в комнате ведь не поговоришь, — старая Лициене сразу хватала метлу и начинала мести с такой силой, что камешки выскакивали из крепко утоптанного глиняного пола. Как-то Лиена шла с коромыслом, несла с Браслы мягкую речную воду для гороховой похлебки. Мимо проезжали Калвицы — муж с женой. Калвиц вдруг придержал лошадь, очевидно, хотел сказать что-то важное. И начал убедительно говорить. Подумала ли она о том, что собирается сделать? Это — не пустяк и не шутка, — вся жизнь и судьба решается. Разглядела ли она хорошенько этого обросшего шерстью пруссака и знает ли, что он за тварь? Почему Анна Осис не ухватилась за это счастье, а предпочла убежать в Айзлаксте к такому бедняку, как Лейниек? Анне в десять раз было труднее прожить, чем ей — такой молодой, красивой и свободной, — для нее все пути открыты, вся жизнь впереди…

Но продолжить не удалось. Калвициене так заорала, что он осекся. Что понимают мужчины в жизни и судьбе женщины? Взять, к примеру, ее, Калвициене, разве это счастливая доля с таким арендатором, который ни второй лошади купить не может, ни ботинки жене починить? Разве такой муж думает о том, какая жизнь у жены в вечных трудах и бедности? Разве она не могла выйти замуж за того же хромого шорника? Посмотри, как живет жена ремесленника. Дарте Прейман не нужно косить траву и день за днем шлепать в хлеву по грязи. Долго ли сохранится красота, если всю осень торчишь в закоптелой и пыльной риге? Что он сравнивает Лиену с Анной Осис? Анна — непутевая блудница. Ей нужно было бы руками держаться за Светямура, зубами уцепиться, чтобы не выпустить. Теперь, конечно, кусает пальцы, что проморгала такое богатство и счастье, да поздно.

Калвициене не позволила мужу ничего возразить, выхватила вожжи, дернула, и они уехали. Лиена, пока шла с ведрами домой, облила водой все ноги, пошатывалась, коромысло съезжало с плеча.

Долго носилась она в мечтах, как по волнам. Иногда поднималась высоко-высоко; слышала, как стучит туго набитый бумажник о край закрома; мерещились зеленые, синие и желтые шелковые платки.

А иногда падала глубоко вниз. Откуда-то из сумрака выплывала обросшая щетиной рожа… Ночью Лиена глубоко зарывалась лицом в сенную подушку, чтобы не вырвался предательский стон, у старой Лициене сон, как у мыши, — просыпалась от малейшего шороха и принималась ворчать. Да и Мартынь часто с сопением выходил на двор, будто тащил тяжелую ношу, возвращаясь, останавливался, всматривался в темноту, вздыхал и ложился на свое место.

Был бы хоть кто-нибудь, с кем можно посоветоваться, поделиться сомнениями и страхами. Лиена вспомнила, что тут же, за рекой, живет в Крастах Лиза Зелтынь — жена Мартыня Упита. В свое время Лиена почти дружила с ней. Но у Лизы свое горе: Мартынь запил, никак не удержишь. В общем, золото — не человек, плохого слова не скажет, ни в чем не перечит, даже не сердится на то, что в приданое Лизе отец дал старую корову — в середине лета не выдоишь больше трех штофов. Как зверь работает, но что проку — едва завернет на станцию, двадцати копеек как не бывало, а то и вылетит целый полтинник… Тут не скопишь на лошадь, не доберешься до исполья! Ах, беда, большая беда, если муж пьяница!

Жалуясь на свое несчастье, Лиза и не заметила чужой беды. Ничуть не успокоясь, ушла Лиена. Только одно теперь знала твердо: самое большое несчастье на свете — это муж-пьяница. Но Светямур не пил, не курил. Купить лошадь и начать жизнь испольщика — для него сущая безделица. Если бы только не эта ужасная щетина и сгорбленная спина… Но где же найдешь человека, у которого и деньги бы водились и изъяна не было.

Все же весной, когда священник в церкви огласил их, Лиену охватили еще большая нерешительность, сомнения, страх. В Личах до Юрьева дня ей не выдержать. Молчаливый Мартынь вдруг обрел дар речи, он теперь так кричал, будто Лиена была последней лентяйкой, и смотрел на нее так презрительно и брезгливо, словно на урода. Приходилось остерегаться, как бы старуха не огрела палкой по голове. Уже не брань вырывалась у нее из уст, а выливалось что-то омерзительно противное, как из вонючего застоявшегося мочила.

Однажды явился Светямур. Он уже не вытаскивал бумажника и не хвастался, — сидел, развалившись, засунув руки в карманы брюк, вытянув далеко вперед ноги, и точно хозяин нанимаемой батрачке разъяснял, что должна делать Лиена и чего не должна, какие ломтики сала надо резать для поджарки и как варить кофе. На этот раз он не постригся, пальцы и те волосами обросли, даже не умылся как следует. Сердце Лиены сжалось от недоброго предчувствия.

Лиза Мартыня Упита не могла помочь ни советом, ни сочувствием — у нее самой большие неприятности из-за пьяницы мужа. В отчаянии Лиена побежала в богадельню, по и там по услышала доброго слова. Отец прихворнул, жаловался на свою жизнь, на ломоту в костях и боли в желудке. Качиня Катлап жила уже в Вайнелях, остальные старики и старухи и слушать не хотели такую молодую болтливую девушку.

Чем ближе подходил назначенный день свадьбы, тем больший ужас охватывал Лиену. Днем на работе она еще забывалась, но когда наступала ночь, не знала покоя. Мерещился Светямур — жестокий и страшный, будущее казалось черной ямой, куда ее силой толкали.

Мысли в бедной головке так и метались, словно залетевшие в клеть ласточки. Как-то вспомнила Осиене. В субботу, поздно вечером, когда все уже легли спать, помчалась в Яунбривини, хотя и далеко было. Все же Осиене обратила внимание. Правда, и она пожаловалась на свои горести, но все же выслушала бессвязную, прерываемую всхлипываниями речь Лиены. Даже руками всплеснула от удивления. Они сидели у дома на скамеечке, еще не остывшей от солнца. Осиене нагнулась, чтобы в потемках лучше разглядеть лицо гостьи.

— Что ты, совсем одурела, что ли? — отчитывала она ее. — Такое богатство, такое счастье течет в руки, а ты еще мелешь вздор — идти или не идти! Постыдилась бы!

Даже плюнула от досады. Потом пошла как по-писаному.

— Красоткам никогда не быть счастливыми. Нет, для батрачки красота — одно горе. Ведь полюбил тебя Карл Зарен, а жениться не мог? Неразумные дети были вы оба, больше ничего. Теперь у него та, из айзлакстцев. Что за беда, что ходит в мужицких сапогах и что прозвали ее драгуном? Зато у Заренов теперь новый жилой дом, проценты в банк всегда уплачены вовремя, и старая Зарениете говорит: наконец-то нам хорошо, наконец-то мы зажили. Разве ты могла все это принести им в дом?

Волной нахлынули старые воспоминания, стало еще горше, — сердце сжалось как в тисках, сухие глаза горели.

— Но Карл Зарен начал пить, — вставила Лиена вполголоса.

Должно быть, об этом подумала и Осиене. Минутку помедлила, подбирая слова, чтобы сказать со всей ясностью и неопровержимостью.

— Таким пьяницей, как его отец, Карл Зарен не стал и никогда не будет. Он всегда был сдержанным и порядочным.

— Да, очень порядочным… — со стоном вырвалось из глубины души Лиены.

Осиене прислушалась, заговорила резко.

— Ну, что ты стонешь? Теперь, когда он в законном браке, да и ты сама… Стыда у вас нет, хоть бы греха побоялись! Для тебя единственное спасение — скорее выйти замуж. Мартынь из Личей плох, — думаешь, в другом месте будет лучше? Холостые хозяйские сынки — все они стерегут за кустами, как волки.

— Светямур тоже глядит волком… — простодушно вырвалось у Лиены.

Тут уж Осиене совсем рассердилась.

— Ты на самом деле так глупа пли только притворяешься?

Это ведь день и ночь! Светямур имеет право так глядеть, он на тебе женится.

— Но он очень противный… — простонала Лиена.

— Нет, ты действительно рехнулась! Какого писаного красавца ждешь? У меня когда-то был такой красавец — Осисом его называют. Вот этот самый, кто теперь, слышишь, кряхтит… Один бог знает, сможет ли еще осенью заложить лен в мочило и вымолотить ригу. Как мы аренду удержим, как удержим?.. Выкинь-ка дурь из головы, слушай, что тебе говорит старый человек. Счастье выпало на твою долю. Анна, потаскушка, не сумела взять его… В Риге — там таких ждут теперь, может быть, по улицам шляется, по трактирам… — Несколько минут она слезливо сморкалась. — Конечно, ангелом твоего Светямура назвать нельзя, кто же этого не видит? Но мастер он хороший, большие деньги загребает. За то, что берет тебя к такому богатству, руку должна ему целовать. Если сперва и будет трудно, поживешь — привыкнешь, тогда узнаешь, как хорошо, как легко будет.

Она замолкла и поднялась.

— Не могу понять, чего ты раздумываешь, чего хнычешь. Дважды огласили в церкви — это почти что повенчали. Теперь уже поздно раздумывать, сделано — и конец. Не дури и не мели другим такого вздора. Что скажут люди? Услышит портной Ансон — раззвонит на всю волость.

Люди — это самое страшное. Сколько раз Лиена мысленно видела ухмыляющиеся лица и оскаленные зубы, слышала противное шепелявое бормотанье Ансона… Нет, только не это, этого она не вынесет, это была стена, которую не пробить и не обойти.

Подавленная и разбитая, плелась она по опушке Бундженского леса в Личи. Она всегда была боязливой, но сейчас ей все безразлично, у нее на душе еще темнее и страшнее. Маленькая птичка, вспугнутая из кустов, взлетела, как камень, подброшенный невидимой рукой, и упала в черную тьму под ели. Пропала… конец…

Два дня ходила Лиена, стиснув зубы, и непрестанно себе твердила: «Теперь нечего говорить и нечего думать… сделано — и конец…» Но однажды утром не могла больше стерпеть, сама не знала почему, — мучили ли ночью страшные сны и кошмары или еще больше запутался клубок мыслей. Загнала коров, не стала слушать ругани старой Лициене и помчалась к священнику.

Это не была случайная вспышка смелости и мужества, а глубокое, бездонное отчаяние, последняя попытка живого существа зацепиться за жизнь. Тяжелый это был путь — она чувствовала, почти точно знала, что священник не поможет, не захочет помочь, боялась разговора с ним и все же шла. Из каретника посмотрел на нее кучер Калнынь, зло и подозрительно. Она стояла, стиснув зубы, вцепившись ногтями в ладони, не отрывая глаз от коричневой двери, за которой все же, может быть, ждет чудо и спасенье. Однажды у юнкурцев один ребенок упал в колодец, но зацепился рубашонкой за выступ сруба…

Но чуда не случилось. Когда она пробормотала, что передумала и не хочет выходить за Светямура, Арп вскочил со стула, весь красный, даже белки глаз налились кровью.

— Дочь греха и неисправимая блудница! Разве можно теперь передумать и отказываться! Сатана, сатана нашептывает тебе это, нечистые силы подстрекают! Ага! Они знают, на кого напасть, у кого на лбу написано… — Он выкрикнул такое страшное слово, что Лиена не совсем поняла — только у старой Лициене в самое последнее время иногда вырывалось оно. От него закружилась вся приемная комната священника.

— Эти блудницы ищут только красоты, которая сама по себе грех и мерзость. Они не хотят смотреть на добродетель уважаемого мужа. Из навоза, прямо из навоза вытаскивает ее, нищую, уважаемый муж. Стократно должна она благодарить бога за эту незаслуженную милость. Тот, кто ведает нашей жизнью и нашими путями, сам выбрал ее, как Руфь для Вооза, в прислужницы уважаемому господину, в воспитательницы сироток. Имущество и честь он дает ей, а она, бесстыжая, не хочет пасть на колени перед разумом всевышнего. Теперь, когда уже дважды оглашены в церкви, почти повенчаны, она осмеливается приходить в дом священника и плести вздор о своих блудных помыслах. По широким дорогам, прямо в ад, пойдут все такие развратницы на мученье и вечную погибель! Вместе с той, которая со своим приблудным ребенком уплелась в Ригу, в гнездо праздности и порока, в вертеп вечной тьмы, откуда нет возврата…

Дальше он не мог говорить — захлебнулся, топнул ногой о пол и выгнал вон грешницу. Лиена должна была ухватиться за косяк, чтобы не упасть с трех стертых ступенек крыльца. Калнынь с женой долго смотрели ей вслед от своего домика. Она брела по обсаженной березами дороге, будто облитая помоями, оглушенная и почти слепая…

Все же повенчал их Арп в своем доме торжественно, даже руку пожал, желая счастливой жизни. Калвициене утирала глаза — так трогательно все это выглядело. Калвиц всплакнул позже, вечером, когда они вдвоем с Светямуром выпили полштофа водки. Лиена не проронила ни слезинки — не могла прийти в себя.

С первых же дней на нее угнетающе подействовали Кепини. До сих пор она жила в сухих местах. Бривини стояли на прибрежном холме, на дворе всегда росла густая зеленая травка, Личи хотя и пониже стояли, но и там лужи после ливня скоро высыхали. В Кепинях даже в самое сухое лето свиньи повсюду могли купаться в грязи — на таком низком и болотистом месте была усадьба. Доски, проложенные до колодца, давно погрязли, их уже не пытались подправить. Навоз из хлева выпирал горой, коровы лежали измазанные по шею — масти нельзя узнать, даже овцы и три лошади ходили в комьях засохшей грязи. Два батрака и батрачка, опрятные, пришли в Юрьев день наниматься, но уже к троице махнули на все рукой, выглядели так, что каждый диваец, завидев любого перепачканного человека, подталкивал спутника и говорил: «Сверни с дороги, кто-то из Кепиней идет!»

Даже летом, выезжая в Янов день, Кепинь надевал пальто и поднимал воротник и никогда не слезал с телеги; сапоги у него выше колен, но только ушки сравнительно чистые. Покойная Кепиниете на всю волость славилась неряшливостью, и даже коробейник Ютка не просил в Кепинях напиться, предпочитая терпеть жажду до Силагайлей.

Прошлой осенью Кепиниете, сделав творог, понесла его прямо в ладонях трепальщику льна. Тот был из юнкурцев, посмотрел и покачал головой: «Спасибо, мать! Я землю не ем». Над этим смеялись все дивайцы.

Подводы проезжали подле самых дверей жилого дома, порог вечно забрызган грязью. Вонь со двора врывалась в комнату, и когда Лиена за обедом подносила ложку ко рту, у нее давило под ложечкой. Но об этом Лиена Светямур мало думала. Когда муж уходил к своей, покрытой дерном, целый день дымящейся печи за ригой, а мальчишки, лопоча по-немецки, скрывались в ближайшем лесу, Лиена опускалась на скамью и широко открытыми глазами смотрела на свои руки. К рукам точно приросла несмываемая грязь.

Каждый кусочек ее тела казался ей облитым грязью. Втоптанной в грязь тряпкой чувствовала она себя.

И прежде в ней иногда пробуждалось смутное предчувствие, что в брачной жизни есть что-то такое, о чем никто не говорит и прячет, как грязное белье. Но разве это можно назвать жизнью? Мука и отвращение без конца, без края.

В первый день она попробовала хоть немного прибрать комнату, — под обеими кроватями были натолканы тряпки, на нарах мальчишек валялся различный хлам, лохмотья. Но едва Лиена успела вымести весь мусор на середину комнаты, как вошел Светямур и завопил так, что метла вывалилась у нее из рук. Что это за фокусы? Разве он разрешил ей совать нос куда не следует? У него здесь свой порядок, без его разрешения она пальцем не смеет ни до чего дотронуться.

Как-то он принес из клети кусочек копченого мяса и велел нарезать ломтиками на завтрак. Глядел, глядел, как Лиена неуверенными руками режет, выдернул из-за кушака острый нож, чуть-чуть не порезав себе пальцы.

— Zum Teuvel! К черту! Она, кажется, впервые видит мясо! Вот как надо! — Он отхватил себе два толстых ломтя, Лиене и ребятишкам — по одному тоненькому.

На следующее утро встал раздраженный, сердитый, с сопеньем выбрался из кровати. Схватил новую юбку и блузку Лиены и запер в шкаф, где держал под замком хлеб и сахар. Сорвал со шкафа старое ситцевое платье своей покойной жены и бросил на кровать Лиене.

— На работу это надевайт! — сказал он. — Новое платье по воскресений. Luder! Стерва!

Мальчишки на своих нарах зафыркали. По утрам, одеваясь, они обычно дразнили друг друга, щипались. Но теперь каждый щипок у них сопровождался выкриками — Luder. С хохотом выбежали они за дверь, и на дворе раздалось громкое — Luder! Когда Лиена вышла во двор, два пронзительных голоса тянули где-то у опушки леса: Lu-u-der! Luder!

Первая жена Светямура была высокая и худая, как палка. Старое ситцевое платье с разорванными рукавами было длинно Лиене, подол волочился по земле. Лиена, убираясь во дворе, пробовала придержать подол руками, но вскоре поняла, что это бесполезно. Мальчишки издевались над ней, высовывали длинные языки, бросали комки грязи, палки. Эти обезьяны ненавидели ее и презирали, как нищую, которая забралась в их дом и не уходит. Они все делали ей назло, дразнили ее, как только умели, целый день придумывали, чем бы ее донять. Возвращаясь из хлева, где кормила поросенка, Лиена находила комнату перевернутой вверх дном — конфорки с плиты сброшены в золу, ведро с водой опрокинуто — часами приходилось приводить комнату в порядок. Однажды вечером засунули ей под простыню колючий полевой репейник. За обедом и ужином эти негодяи нарочно заливали супом стол и выжидательно посматривали на нее, лопоча что-то по-немецки, — Лиена начала разбираться и понимать, что сорванцы в глаза издеваются над нею.

Светямур не перечил мальчишкам ни одним словом, они поняли это как поощрение своим выходкам и с каждым днем все наглели. По утрам Светямур поднимался с постели все более сумрачным и злым. Вставал с рассветом, чтобы пораньше разбудить своего помощника, который, по его мнению, был последним лодырем. Если Лиена не успевала вскочить и достаточно быстро одеться, Светямур кричал, топая по глиняному полу деревянными башмаками и свирепо вращая зрачками. И по глазам, и по взъерошенным бровям, и по складкам на лбу — по всему было видно, до чего он ненавидит и презирает Лиену, словно она обманула его самым бесстыдным образом, обворовала и к тому же отказывается признать это.

Он всячески истязал и унижал Лиену. Как и мальчишки, заходил в комнату в грязных башмаках, чтобы было больше уборки. Ломоть хлеба Лиене отрезал наполовину тоньше, чем мальчишкам. Никогда Лиена не наедалась досыта, чувствовала, что худеет, теряет прежнюю красоту. Глупая… мечтала о шелковых платках, о ботинках с пуговками… До чего же возненавидела она тяжелые колодки, которые до мозолей натирали ноги и стучали по глиняному полу, как старые сбитые подковы. Оставшись одна, она сбрасывала деревянные башмаки, опускалась на скамью и кусала руки, чтобы не закричать во весь голос.

Должно быть, Светямур решил извести ее окончательно. Однажды утром, в конце лета, приказал Лиене помочь ему вытаскивать из печи распаренные дуги. Сам он работал в длинных кожаных перчатках, а ее незащищенные руки уже к обеду покрылись волдырями от горячего пара и нагретого дерева. От боли она не удержала в руках ясеневый отрезок. Светямур дико заорал и замахнулся на нее подвернувшейся палкой. Но тут не выдержал пожилой подмастерье. Отбросил ногой чурбан, который тесал, и толкнул хозяина так, что тот ударился о печку.

— Если еще раз вздумаешь калечить на такой работе женщину — стукну по башке!

Он угрожающе помахал топором. Побледнев, как полотно, Светямур ловил ртом воздух, большие телячьи глаза выкатились от страха.

С этого дня он не заставлял Лиену работать около печи. Но ненависть его возросла. Ночью, притворяясь спящим, сильно толкал ее локтем в бок. Она даже не чувствовала боли, таково было отвращение к этому грязному, грубому животному. И от одежды Светямура и от него самого несло горьким дымом, кисловато пахло распаренной корой ясеня.

До осени Лиена прожила как в тумане, словно в кошмарном сне. Ночь проходила в полудремоте, дни тянулись тягостные, серые, хотя иногда солнце освещало и грязь Кепиней. Ни одного человека здесь не было, с кем она могла бы поговорить, кому пожаловаться и у кого спросить совета. Изредка прибегал Маленький Андр из Силагайлей, но о чем можно толковать с ребенком? К тому же эти сорванцы, Мориц и Курт Светямуры, стали подкарауливать его, отгонять камнями и палками. Кончилось тем, что мальчик не осмеливался даже близко подходить к Кепиням. Калвициене, должно быть, чувствовала себя виноватой и избегала попадаться на глаза. Лиена видела однажды, как она коромыслом прогнала мальчишек Светямура, которые шлялись около ее двора и тянули неизменное Luder. Сам Калвиц, едва завидев Лиену, быстро скрывался в дом, будто и он считал себя виноватым…

Так и осталась Лиена одинокой в этой душной комнате, где грязь переливалась через порог и от тошнотворной вони спирало дыхание. Не понимала, куда несет ее жизнь, только одно чувствовала: запертая в клетке с тремя зверями, долго не выдержит. Что-то должно свершиться, перевернуть эту жизнь, полную невыносимой муки. Должно быть, и Светямуру нечто подобное приходило в голову, он становился все более хмурым, поглядывал выжидающе.

Как-то утром Лиена варила на плите кофе. Это никогда ей не удавалось, Светямур постоянно кричал, — то мало кипятила, то чересчур долго, то недостаточно крепкий кофе, то перелила молока. Настоящая свинопаска, у господ не служила, тонких вещей не понимает! Посмотрела бы на супругу господина Древинга со Стекольного завода! Она варит настоящий немецкий кофе. Хорошо умела варить и его первая жена — теперь он все чаще ставил ее в пример этой неотесанной мужичке. Лиена действительно не любила господского напитка, который принято было в доме Светямура пить без сахара. Возможно, она и не умела сварить кофе как следовало. В то утро у нее болела голова. Лиена, занятая своими думами, рассеянная, насовала полную плиту сухих ясеневых щепок. Светямур как раз входил в комнату, когда от сильного огня кофе мощным клубком хлынул через край кастрюли. Пар с шипением взлетел до потолка и разошелся по комнате.

Светямур словно потерял рассудок.

— Спит, спит, как короф! — кричал он. — Ночью надо спит!

Со сжатыми кулаками хотел на нее броситься, но, подумав, быстро и привычно сорвал с брюк ремень и ударил раз, два, еще… Первые два удара были еще терпимы, но в третий раз пряжка больно рванула по плечу. Лиена громко вскрикнула, выронила ложку из рук, стояла окаменев, еще не понимая, что случилось, не в силах поверить, что это правда. За дверями что-то стукнуло, казалось, кто-то хочет войти. Светямур отошел в глубь комнаты и, застегивая ремень, неразборчиво забормотал по-немецки.

За завтраком и за обедом он сердито посматривал на Лиену своими желтыми глазами, рывками откусывая хлеб, будто до зубов наполнился ненавистью и досадой. Теперь путь проложен, ремень пущен в ход, и этот первый урок, конечно, не останется последним. Лиена весь день провела как в бреду. Болит ли голова, плечо ли — она уже не сознавала, до того все смешалось, перепуталось. И прежде ощущала себя в Кепинях, как в яме, полной грязи, а теперь опустилась на самое дно, по горло, с головой — рот уже заливало, залепляло глаза и уши.

Во всей Дивае одни только портной Адынь осмеливался бить свою жену, когда в субботу, вернувшись вечером после недельной работы, обнаруживал, что она за это время съела лишних полкаравая хлеба пли в своей неисправимой расточительности вымыла котелок, на стенках которого, конечно, оставался жир. И во всей волости не было второго, столь презираемого человека, как этот портной Адынь, — женщины, проходя мимо, с трудом сдерживались, чтобы не плюнуть ему в глаза, мужчины отворачивались от этой скотины.

Адыниете сорок пять лет, но она выглядит старше своих лет, высохла, как скелет, похожа на нищенку из богадельни. С головой у нее неладно; говорили, что с каждым годом все больше теряет рассудок.

Лиена сидела, сложив руки на коленях, уставясь в стенку. Смотрела — ничего не видела, из головы не шла Адыниете. Такая же судьба ожидает и ее… Но Адыниете уже сорок пять лет, — доживет ли она, Лиена, до такого возраста? Посмотрела кругом, как бы ища спасения, отыскивая выход из этой звериной клетки.

Под вечер, когда Лиена по грязному двору пробиралась из хлева домой, во двор вбежал какой-то проезжий, судя по выговору, юнкурец. Он страшно ругался и шумел. Не она ли будет та красивая, молодая жена Светямура, которая должна носить обноски после покойницы и кормиться тушеным льняным семенем, приготовленным для поросенка? Не далеко ушла от поросенка, если связала жизнь с таким чудовищем, с дикарем, с этим колонистом — вшивым боровом. Зачем колонист купил ее за тысячу рублей, если она не может держать в руках двух его сыновей — этих головорезов? Зачем не держит на цепи этих прусских псов, которые не дают спокойно проехать мимо? Перегородили дорогу толстой жердью, и когда лошадь перешагнула, оказалось, что за жердью вырыта яма. Молодая кобыла чуть-чуть не сломала ногу, разбила морду, порвала чересседельник. Прусские нищие! Хватит ли у них денег заплатить за его молодую кобылу? Весной на Рембатской ярмарке за нее восемьдесят рублей давали. Разбойничья банда поселилась в Кепинях! В газету прописать надо! Так он дела не оставит! Он не кто-нибудь, а сын землевладельца, свою усадьбу имеет, младший брат кончил уездное училище, работает писарем в казначействе, восемнадцать рублей в месяц получает, для него говорить по-русски все равно что по-латышски. До Петербурга дойдет! В тюрьму ее посадит вместе с этими жуликами! Десять лет, это самое меньшее…

Впервые Лиена слышала такие страшные угрозы. Как обухом по голове ударило; стояла без слов, словно онемела. Ушат выпал из рук, даже плакать не могла, до того перепугалась.

С трудом доплелась до комнаты, как в тумане заметила, что мальчишки отскочили от шкафа и, зажав в руках большие ломти хлеба, кинулись бежать, выкрикивая Luder. Она и раньше знала, что Мориц и Курт сделали из гвоздя отмычку и таскают хлеб и сахар из шкафа. Но что тут поделаешь? Вчера вечером комната была завалена лошадиным пометом, хорошо еще что вовремя заметила, до прихода Светямура с работы. Сегодня утром пропали ее деревянные башмаки, она долго их искала, пока не нашла посреди двора в луже.

Утром она горько и долго плакала, а теперь уже не могла. Словно в забытьи сварила кашу, поставила на стол миску, а сама опустилась у окна на скамейку.

Десять лет тюрьмы… Это так же страшно, как день Страшного суда, этого она не могла постигнуть. В ушах звенело непрестанно и все сильнее. Куплена за тысячу рублей… Ведь это почти правда. Но самое ужасное, что юнкурец знает об этом — люди знают и говорят. Люди! Боясь людских пересудов, она не отказала этому извергу, вшивому борову. А теперь попала в разъяренный муравейник… теперь ее облепили со всех сторон и жалят… Красивая… Вчера достала со дна сундучка круглое зеркальце и посмотрела… Голова косматая, лицо длинное, исхудалое, глаза темные, запавшие… Ах, почему она раньше не изуродовала лица, не лишила себя проклятой красоты? Из-за этой красоты ей никто никогда и нигде не давал покоя. Из-за этой красоты загнали ее в эту грязную яму, в звериную клетку. Чем плоха жизнь некрасивой Либы Лейкарт? Разве она в Лиелспуре не воспитывает двух сироток? Обе девочки чистенькие, хорошо одеты. Сипол, выходя из церкви с тросточкой в руке, семенит за Либой, старается во всем угодить ей.

Лиена простонала от боли, зависти и отчаяния. Прикрыла глаза пальцами, но сейчас же опустила руки — входил Светямур.

По стуку его деревянных башмаков было ясно, что сегодня он особенно не в духе. Должно быть, слышал за ригой, как кричал во дворе юнкурец. Хлопнул дверью так, будто хотел сорвать ее с петель. Вращая белками, тяжело дыша, бросил перчатки посреди комнаты и начал снимать фартук. Медлил, ожидая, не поспешит ли на помощь Лиена, не положит ли фартук на место, как полагалось. Но, не дождавшись, размахнулся и, рявкнув, швырнул мокрый, провонявший кожаный лоскут под ноги, точно желая пробить насквозь глиняный пол. Тяжело ступая, подошел к шкафу. Достал каравай и поднес к столу. Башмаки стучали все тише, пока совсем не остановились. Вдруг вытянул шею и, задыхаясь от гнева, едва выдавил:

— Хлеб есть срезайт! Вчера был срезайт, сегодня срезайт, завтра будет срезайт! Волосы с головы съедайт! Сволочь! Verlfuchtes Luder! Проклятая потаскуха!

Швырнул каравай на стол, острый нож со стуком подскочил, Светямур сорвал с брюк ремень, намотал на руку — на этот раз он проучит не на шутку, теперь эта сволочь как следует почувствует, что значит муж и хозяин.

Его налившиеся злобой глаза словно не видели, как Лиена медленно поднялась ему навстречу и рукой у себя за спиной нащупывает нож. Было ли у него время замечать все эти мелочи! Он видел только бесконечно ненавистную косматую голову, зубы хрустнули от предвкушаемого удовольствия. Ремень взвился в воздухе, но, не задев Лиепы, сорвался вниз. Светямур отшатнулся, взвыл, как собака, которой придавили хвост подкованным каблуком, подскочил и сбросил обмотанный вокруг руки ремень. Рука наткнулась на нож — острое лезвие глубоко порезало ладонь и два пальца.

Он заревел, огромная нижняя губа оттопырилась, вот-вот разревется. Поднял кулак, выгнулся, готовясь броситься на нее всем телом, но, увидев страшное, искаженное лицо Лиепы, острие ножа, попятился в глубь комнаты.

— Изверг, дикарь! Вшивая свинья! — вне себя кричала разъяренная женщина, подступая к нему.

Ноги Светямура запутались в кожаном фартуке, валявшемся на полу, он повалился на край кровати, один башмак со стуком отлетел в угол. Дрожал, как побитая собака, сжался, глаза выкатились от страха — вдруг Лиена ударит ножом.

Так непременно и случилось бы, но Лиена, приблизившись вплотную, почувствовала противный запах гари и перепревшей ясеневой коры. Отвращение прояснило разум. Она плюнула туда, где должна была находиться щетинистая морда.

Вышла на крыльцо — не хватало воздуха в этой яме.

Во дворе огляделась: где-нибудь здесь поблизости находятся и те двое — рассчитываться, так со всеми по очереди… Но мальчишки либо спрятались, либо лазали в груде ясеневых чурбанов. Выбравшись с грязного двора, Лиепа сбросила с ног проклятые деревянные башмаки, швырнула их в лужу и пошла босая.

Только теперь она вздохнула полной грудью, увидела мир во всей его красе. Как раз напротив, над ложбиной Силагайльских полей, низко пылала полоса заката; два желтых клена горели, охваченные красноватым пламенем. Калвиц юркнул в домик арендатора, бросив лошадь у хлева. «Не беги, не беги! — сказала себе Лиена. — Где твоя Калвициене? Пусть идет утешать своего Светямура».

Мимо домика арендатора идти нельзя, ведь там Калвициене, это она обманула ее, заманила в звериную берлогу. Лиене показалось, что она ненавидит ее больше, чем волосатую обезьяну.

Всем сердцем она устремилась вдаль к пылавшему горизонту, по идти в ту сторону — значит пройти через Силагайли, а она знала лишь одно — бежать от всякого, кто носит имя человека и похож на него.

Повернула направо и пошла прямо в лес. Здесь почти темно. Между верхушками деревьев сперва еще можно было различить светлую полосу, но вскоре и она слилась с темнотой. Лиона шла в черной шумящей пустыне, вытянув вперед руки, — вот так ночью она проходила через темную комнату в Кепинях, боясь удариться лбом о стену или косяк. А теперь ноги сами нащупывали узкую тропинку рядом с глубокой колеей от колес. Мягкие метелки полевицы, как прохладные волны, обвевали голые колени, лишь изредка в ногу впивалась какая-нибудь колючка.

Лиена пока еще не чувствовала ни страха, ни холода, по зубы начали выбивать дробь, уставшие руки повисли, после чрезмерного напряжения во всем теле наступила расслабленность, в ушах перестало гудеть, голова понемногу прояснилась. Сознание подсказывало ей бежать из этой ямы, из этого звериного логова. Нельзя оставаться там, нет больше мочи! Дальше, дальше бежать от этой вонючей, тошнотворной жизни, напялившей на нее грязное платье умершей немки и деревянные немецкие башмаки, втоптавшей в грязь. Но сейчас же, среди жуткой темноты леса, из щемящей пустоты и бесконечного одиночества всплыл вопрос: куда идти? куда?.. Она вспомнила, что верст за восемь, у огромной пограничной ели, на том месте, где сливаются палейские и юнкурские леса, кончается дорога, и дальше нет даже протоптанной тропы. Да если бы и была, — разве там кто-нибудь ждет ее? В какую сторону повернуть, если она, Лиена, как следует даже своей волости не знает. Она вспомнила предупреждения Осиене… Неужели ей, как Анне Осис, придется уйти с ребенком в неизвестность и на позор?.. Дрожащей рукой она ощупала свою заметно пополневшую талию. И вдруг поняла, что тот, кто там, внутри, не пустит ее никуда. В клетке Светямура ее судьба, ее жизнь…

Опустилась на росистую придорожную траву, ноги очутились в сырой, поросшей мхом канаве. Нет, придумать ничего нельзя, надо только посидеть, передохнуть немного. Постепенно начала сознавать окружающее. Вслушалась в жуткий шум леса и сжалась, почувствовав себя совсем маленькой и беззащитной… Тьма была такая, что, казалось, ощупать можно. Невольно протянула руку, что-то выпало, мягко прошуршав, в траву. Пошарила, — острый кухонный нож… Перед глазами ярко вспыхнула страшная, до содрогания страшная картина. Вспыхнула и погасла. Но осталось воспоминание, неугасимое, неизгладимое, словно каленым железом выжженное на ясеневом дереве… Этот изверг, это чудовище на краю кровати, короткая шея ушла в плечи, космы волос поднялись, обезьянье лицо белое, как льняная тряпка, круглые глаза выкатились от страха.

Да, так оно и было… Лиена поднялась. Нет, это сама ее молодость поднималась на свою защиту. С минуту Лиена стояла выпрямившись. Она словно парила над верхушками леса; казалось, в темноте пролег широкий просвет. Лиена почувствовала, как зажглись ее глаза, как пальцы судорожно сжимали нож. Быстро зашагала обратно. И в самом деле стало светлее. Наверху чистое небо, тусклые звезды бросали на землю бледный отблеск.

На опушке леса — свежее и еще светлее. Очертания построек Силагайлей отчетливо видны на фоне юнкурских полей. Домик, в котором жили Калвицы, словно прилип к темной опушке леса. Лиена подошла к своему жилью, распахнула дверь и громко захлопнула — точно так же, как это делал Светямур. Если бы не сбросила своих деревянных башмаков, то так же громко протопала бы по глиняному полу. Что-то путалось под ногами — перчатки и фартук Светямура. Она отшвырнула ногой эту рвань, нащупала спички, засветила лампочку. Выпрямилась — высокая, грозная, готовая к борьбе. На стене до потолка протянулась ее черная тень. Зажигать поздно ночью огонь и тратить керосин строго запрещалось. Но именно поэтому она и зажгла. Хотела посмотреть, как отнесется Светямур, и проверить свою храбрость. Стояла, сжав нож в руке, и некоторое время выжидала.

Но Светямур лежал, накрывшись с головой, — нет, не спал, ведь во сне он всегда громко храпел, как мельничные шлюзы. Поверх одеяла вытянута пораненная рука, обмотанная тряпкой и шейным платком. «Ага! — с злобной радостью подумала Лиена. — Теперь ты уже не поднимешь ремня, а если захочешь, — попробуй только!»

Повторяя про себя это «попробуй», она принялась действовать: оттолкнула скамью, нарочно опрокинула табуретку, шумно убрала посуду. На ее кровати лежала грязная одежда Светямура. Она бросила эти ненавистные тряпки, раскидала по комнате, подошла к постели. Подушка — на той, другой кровати. Хотела подойти и выдернуть, но передумала. Свернула старое пальтишко, положила в изголовье и легла не раздеваясь. Заснуть не могла, лежала с открытыми глазами и ждала. Вдруг он подойдет. Пусть идет, теперь она уже не боится и знает, что делать. Теперь она знает.

Светямур не двигался. Всхрапнул, но тотчас застонал и опять лежал тихо. Лиена поняла, что эта волосатая обезьяна храбра и сильна, пока не покажешь ей зубы. Какой глупой была она!.. До рассвета перебирала в памяти всю свою жизнь в Кепинях, распустила по ниточке, как старый изношенный чулок. И когда этот на своей кровати начал почесываться и сопеть, озабоченный, как бы подмастерье не опоздал на работу, Лиена совсем успокоилась, ей стало ясно, что делать дальше.

Светямур одевался долго, кряхтя и оберегая пораненную руку. Самодур и изверг лопнул, как пузырь, который проткнули иголкой. Это только начало — погоди, то ли теперь будет! Сквозь полуприкрытые глаза Лиена с нарастающей ненавистью следила за ним стиснув зубы, чтобы не начать грубо ругаться.

Когда Светямур, надев башмаки, собрался уходить, Лиена поднялась с кровати и преградила ему дорогу. Ее глаза горели, руку угрожающе держала за спиной.

— Давай ключ от шкафа! — сказала она не очень громко, по твердо.

Он сделал вид, будто не слышит, попытался обойти ее. Лиена опять стала на дороге, повторила приказ тверже и решительнее. Он начал шарить, но ключ лежал в правом кармане брюк, левой, здоровой рукой не достанешь. Лиена вытащила сама. Но еще не отступала.

— И ключ от клети!

Сказала спокойнее и тише, почти обычным тоном, Светямур уже не пытался противиться. Ключ от клети хранился в левом кармане, он сам его достал.

Вышел сгорбленный, совсем побитый. Губы дрожали, казалось, вот-вот захнычет. Лиена вынула из шкафа свою юбку и блузку, обула башмаки, которые на свои деньги купила к свадьбе. С удивлением заметила, как неузнаваемо меняет одежда человека. Она чувствовала себя вновь молодой, сильной, уверенной. Нет, половиком, тряпкой для грязной обуви и жалким посмешищем эта банда колонистов ее не сделает! Она не поддастся, не отступит ни на шаг, до последнего будет воевать за свои права. Совсем другим существом почувствовала себя — злым, безжалостным, кровожадным. С наслаждением вспоминала даже то, как на руке Светямура протянулась красная лента от ладони до локтя и он взревел, как бык. «Вы еще у меня поплачете!» — подумала она, косясь на нары, где Мориц и Курт начинали свои обычные утренние забавы.

Каждое утро они долго, до самого завтрака, валялись в постели, чтобы подчеркнуть разницу между сыновьями немца и деревенскими мальчишками, которые уже с восходом солнца выходили на пастбище. Кувыркались на нарах, дрались, разбрасывая лохмотья, чтобы Лиене дольше пришлось собирать и приводить все в порядок. Ругались словно бы между собой, но Лиена уже достаточно понимала по-немецки и знала, что каждым бранным словом они метят в нее Так было и сегодня. Лиена, сделав вид, что ничего не замечает, вышла во двор. Вернулась, держа за спиной березовый прут. Когда мальчишки, наконец, оделись и, заведя в два голоса всегдашнюю свою песню, хотели проскользнуть в дверь, Лиена преградила им дорогу. Они успели выкрикнуть только первое Lu, как Лиена схватила Курта за шиворот, Морицу удалось все-таки выскочить. Говорили, что Курт — младший, хотя разницы между ними почти не было. Она пригнула звереныша к полу и начала стегать. Прут со свистом взлетал вверх и падал, Лиена задыхалась от злости, с каждым ударом ожесточалась все больше, каждый удар сопровождала ругательством, которое эти бесстыдники употребляли сами. Вначале мальчишка был до того ошеломлен, что даже не закричал, только извивался, как червь, подставляя навстречу пруту все новые, еще не пострадавшие части тела. Когда Лиена устала и бросила прут в сторону, мальчишка испустил дикий вопль, точно с него содрали кожу. Он ревел все громче, не поднимался, собираясь лежать до тех пор, пока отец не придет завтракать и не найдет его полуживым, избитым. «Ах так, ты еще не встал!» — зло рассмеялась Лиена и вырвала из метлы палку. Этого Курт не вынес, вскочил и вместе с братом, который молча подглядывал в дверную щелку, умчался. «Отцу жаловаться! — подумала Лиена. — Ну, попробуй, посмотрим!»

К завтраку явились все трое, разом как можно громче стуча деревянными башмаками. Но это не помогло. Лиена спокойно сидела за столом и резала хлеб: мальчишкам по ломтю, Светямуру и себе — по два. Сахарница стояла на столе, мальчишкам по куску, им по два. В кофе налила свежие, только что снятые с молока сливки. Расхрабрившись в присутствии отца, мальчишки попробовали по привычке облить стол. Но Лиена постучала черенком ножа.

— Не безобразничать, свиньи этакие! К корыту поставлю!

Обмотанную руку Светямур прятал под столом. «Подмастерью, должно быть, соврал, что сам поранил». Не допив кофе, он поднялся и пошел к двери — башмаки чуть слышно стучали по полу, нижняя губа тряслась, голову вобрал в плечи.

Напуганный и трусливый, он был еще противнее, чем в те дни, когда распоряжался здесь, как властелин и деспот. Лиена с отвращением сплюнула и принялась за работу, — к обеду все в хозяйстве должно выглядеть по-иному. Отнесла поросенку на подстилку две охапки соломы из стога, который до весны было приказано не трогать. Поросенок приподнялся из лужи, ласково похрюкал, моргая узкими глазами, как бы сомневаясь, ему ли вся эта роскошь и смеет ли он на нее ложиться. Уборки в комнате было много. Лиена вытрясла постели, вымела мусор из-под кроватей и нар, полуистлевшие тряпки бросила в плиту и первым — ситцевое платье бывшей хозяйки с грязным длинным подолом. Четыре пары разбитых деревянных башмаков бросила на мусорную кучу. Выскребла и вымыла все углы. На подсеке Силагайлей нарезала веток можжевельника, зажгла и обкурила комнату, чтобы разогнать накопившуюся годами кислую вонь. Сразу стало легче дышать.

Потом взялась за стирку. До сих пор она стирала только щелоком, принося золу из риги, — руки простирала до крови, но рубашки все же оставались серыми, будто немытыми. Теперь она взяла из шкафа кусок мыла с синими жилками. Принялась греть в большом котле воду, хотя Светямур разрешал пользоваться только маленьким котелком, чтобы дров шло поменьше. «Что-то он теперь скажет?» — подумала Лиена, полная злобной радости, и пощупала карман юбки, куда утром на глазах у всех засунула ножик.

Но Светямур, придя обедать, не сказал ни слова. Нахмурившись, покосился на кусок мыла, кинул взгляд под кровать, поморщившись, втянул носом воздух, — казалось, у него нестерпимо болят зубы.

Когда ушел, Лиена принялась за белье. Мориц принес и бросил свои штаны и рубашку, нарочно вымазанные навозом. Лиена только этого и ждала. Прежде чем негодяй успел удрать, ловко схватила его за вихры, пригнула голову к полу и стала тыкать носом в грязную одежду, — из носа даже кровь пошла. Потом отпустила, отшвырнув ногой штаны и рубашку за печь, под нары.

— Такое же грязное и наденешь. Я вас, чертей, выучу!..

К поздней осени она действительно их выучила. Мориц и Курт ходили в чистых рубашках, долго вытирали носы, прежде чем осмелиться подойти к столу. Если они начинали на дороге приставать к проезжим, выходила Лиена, и мальчишки исчезали, как перепуганные лисята. Теперь даже в лесу не смели кричать и безобразничать, зная, что это не пройдет даром.

Со Светямуром стряслось небывалое. Завел трубку, вначале только изредка набивал ее табаком из кисета своего работника, но вскоре начал покупать собственный табак. Теперь он сосал трубку без передышки, целыми днями, морщась и сплевывая, словно хотел вместе с горькой слюной выплюнуть все угнетающее, что вторглось в его жизнь. Но, должно быть, и это не помогло. Наступили дни, когда подмастерье работал один, а мастер стал пропадать из дома. Возвращался под хмелем, а иногда до того пьяный, что с трудом добирался до кровати, валился на нее и на другой день храпел до обеда. Лиена смотрела с бесконечным отвращением и думала: пусть пьет, авось зимой свалится где-нибудь в сугроб, да там и останется…

Кажется, обо всем знали уже и соседи. Калвициене однажды зашла во двор Кепиней и спросила Лиену:

— Что тут у вас происходит? Говорят, Светямур начал пить? С чего бы?

— Должно быть, потому, что ему так нравится, — отрезала Лиена. — А возможно и потому, что вы не приходите напоить его молоком из бутылочки.

Калвициене покачала головой.

— Не издевайся, Лиеночка, не испытывай бога. Мало ли мужей пропило свои усадьбы, не то что деньги!

— Этого только и жду, — злорадно рассмеялась Лиена. — Тогда этих волчат отдадим в пастухи, а сами с Светямуром пойдем батрачить.

Сама знала, что не следовало так говорить. Но ведь кроме Светямура она больше всего на свете ненавидела Калвициене, толкнувшую ее в эту яму. Хотя теперь уже многое изменилось. Лиена давно не носила ножа в кармане, сама властвовала и распоряжалась в доме. Надобность наказывать мальчишек давно уже отпала, но она еще не могла отказать себе в этом, Светямура держала в постоянном страхе, — пусть думает, что вот-вот случится нечто, еще более ужасное. В нее вселился другой человек и с каждым днем все более вытеснял прежнего. Терпеть не могла хозяйских кур — они с криком разлетались от загородки поросенка, едва Лиена открывала дверь хлева. Разве могла бы она раньше с таким равнодушием смотреть на кошку, которая со страшными усилиями карабкалась по лестнице на чердак, держа в зубах своего запоздалого котенка, чтобы спасти его от холода? Вспомнила Анну Осис, которая скитается со своим ребенком по белу свету. Кто знает, может быть, и самой так же придется…

Но и об этом подумала равнодушно и спокойно, с той же немного злой усмешкой, как и обо всем. Сейчас у нее всего вдоволь. Вначале приказывала Светямуру: «Дай мне рубль! Дай полтинник!» Теперь весь бумажник в ее распоряжении, — сама принимала деньги за готовые дуги. Коробейник Лейпка зачастил в Кепини, и в сундуке Лиены появились разные ненужные безделушки. Завелся и зеленый шелковый платок, но она ни разу его не повязала. Для кого ей было наряжаться?..

Лиена вынесла в ушате пойло поросенку. Земля посреди двора Кепиней смерзлась буграми, можно сломать ноги. Она остановилась и огляделась, как бы ища чего-то.

Когда успели облететь красные клены на опушке леса Силагайлей? Ели стояли темные, нахмурившиеся. Зелень с земли исчезла. Вспаханное поле и целину, поросшую кустами можжевельника, покрывал белый иней.

Нет, нечего ждать ей, совершенно нечего. Пристально посмотрела на пасмурное небо и подумала:

«Скоро выпадет снег. И тогда наступит зима».

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1

В Дивайской волости никто особенно не удивился тому, что хозяин Бривиней отказался от должности волостного старшины. Злополучный пожар так потряс его, что он больше не мог заниматься общественными делами. На сердце он уже давно жаловался, а после этого несчастья совсем поседел и лысина стала еще заметнее.

Нельзя сказать, чтобы в волости очень сожалели о его уходе. Среди усадьбовладельцев у Ванага особенно приверженцев никогда не было. Хозяева средние, помельче и победнее считали его высокомерным, хотя их неприязнь коренилась в обычной зависти к богатому. Упрекнуть Бривиня можно было не в чрезмерной заносчивости и хвастливости, а лишь в некотором самомнении и излишней уверенности в своем богатстве и уме. А если хорошенько вдуматься, то и перепалка с Рийниеком не делала ему чести. Сумасшедшая езда летом на санях, мытье колес вином и другие причуды теперь, спустя несколько лет, казались непростительными мальчишескими выходками. Жизнь стремительно неслась вперед, люди становились другими, старые оценки уже не годились: великое и малое, достойное восхищения и достойное презрения, — все представало в новом свете.

Самыми решительными противниками Бривиня были хозяйские сынки и ремесленники. Они никак не могли простить ему большой подушной подати и настойчивых взысканий недоимок, казавшихся вопиющей несправедливостью. Мартынь Ансон был слишком хитрым, чтобы открыто показывать свою ненависть к старшине, но тем пламенней ненавидел Бривиня его брат — портной, которому пожар в Бривинях, пьянство Екаба и бегство Анны Осис в Ригу доставили неисчерпаемые возможности для нападок. Благодаря стараниям портного Ансона и его приверженцев, гордый титул «хозяин Бривиней» перестали произносить почтительно, он начал звучать иронически. «Господин Бривинь» незаметно превратился в «старого Бривиня». Сына его никому и в голову не приходило называть барином, господином, этот пьянчужка так и остался бривиньским Ешкой. Жизнь быстро менялась, становилась все более утонченной, — многие зажиточные испольщики обзавелись телегами на железном ходу, а усадьбовладельцы разъезжали на дрожках и линейках и сами начали величать друг друга «господами». Все хозяйские дочери стали называться барышнями, и даже батрачки, те, что покрасивее, обижались, если к ним обращались запросто. Хозяйские сынки и щеголи, вроде Мартыня Ансона, приходили в церковь в манишках со стоячими воротничками и в галстуках, стали курить только папиросы. Разумеется, к новому волостному старшине, Яну из Яункалачей, нельзя было обращаться иначе как «господин». Он немного говорил по-русски и мог объясниться с комиссаром, приставом и другими чиновниками, которые теперь ведали всеми земскими делами. Правда, незавидная слава держалась за яункалачским Яном: он выгнал своих стариков на Волчью гору, в недостроенный дом. Но все хорошо знали, что со старухой Яункалачиене не ужилась бы и самая покорная невестка, а свояченицу Рийниека никак нельзя было причислить к таковым. Да и землевладельцы все больше замыкались в своих усадьбах, расширяя хозяйство, события в любой семье уже не захватывали всю волость, как прежде. Жизнь требовала, чтобы должность волостного старшины занимал человек нового склада, и не удивительно, что на место Бривиня выбрали Яна из Яункалачей.

Недели через две после ухода с должности Ванаг был уже почти забыт, но в памяти людей долго оставались его сумасбродные выходки на пирушках и веселых сборищах, о них охотно вспоминали, передавая в новом свете.

Маленькие люди волости все же помнили Ванага дольше, для них он действительно сделал кое-что хорошее. Богадельцы восхваляли его за то, что он увеличил им паек на целую четверть пуры и выдавал на руки уже не зерном, а крупой и мукой, смолотой за счет волости. Ванаг уволил прежнего волостного рассыльного, хотя тот был братом Межавилка, и это породило вражду между соседями. Нанятый на его место Гегер Криворукий был большим пьяницей, но барином себя не считал, держался запросто, справедливо разбирал мелкие ссоры богадельцев. Пакля-Берзинь, отсиживавшийся в своем теплом углу у печки, до самой смерти не переставал рассказывать, как хорошо жилось его Лиене в Бривинях и как господин Бривинь однажды в большой праздник, приехав в церковь, дал ему целый двугривенный за то, что он присмотрел за его лошадью.

Но дольше всех помнила Ванага Лиза, жена Мартыня Упита. И вот за что. В первую же осень после женитьбы с Мартынем приключилось большое несчастье. Вместе с другими рабочими он ремонтировал дорогу у Песчаного холма Рийниека. Как-то, подвыпив, все принялись издеваться над проезжавшим коробейником из соседней волости. Хвастливый Мартынь Упит не мог отстать от других, он старался на совесть, чтобы доставить всем больше удовольствия. Озорники выпрягли у коробейника лошадь и опрокинули телегу со всем товаром и пустой бочкой из-под селедок. Но забава кончилась плачевно. Пострадавший пожаловался уряднику и приставу, будто его избили и ограбили — вытащили из кармана тридцать рублей. Конечно, это была ложь, выдуманная, чтобы придать делу больше значимости. Но в Клидзине нашелся досужий адвокат. Мартыня Упита арестовали, увезли в Ригу и заключили в страшную сикадель. Там он просидел всю осень и зиму. Дивайцы поговаривали, что ему угрожает Сибирь и еще более отдаленные места.

Весной Лиза пришла в Бривини совсем убитая горем, Лизбете даже не сразу ее узнала. Бривини словно бы забыли, что расстались с Мартынем почти враждебно, Ванаг поехал в Ригу и через неделю привез Мартыня домой. За это Лиза две осени подряд ходила в Бривини дергать лен, напрашивалась копать картошку, но Ванаг выбранил ее и послал домой.

Старый Бривинь, как его теперь называли и каким он сам себя чувствовал, редко показывался на людях, сидел дома. Пить он бросил, как только кончился разбор дела о пожаре. Ванагу выплатили страховые, и в волости стали затихать сплетни. Пока строили новый хлев, Бривинь держался еще достаточно бодро. Когда в доме работают мастер и восемь рабочих-латгальцев, нужен хозяйский глаз. Но как только постройка была готова, скот размещен в просторных светлых стойлах, как только возы с грохотом начали въезжать по пастилу прямо на чердак хлева, Ванаг вдруг сдал. Стал так же, как его отец, летом ходить в шубе, зимой грелся у печки, путался без дела под ногами у женщин и всем надоедал.

А ведь нужно было бы опять приниматься за вывоз камня и подумать, наконец, о постройке нового жилого дома, — старый, точно на посмешище, торчал на Бривиньской горе рядом с великолепным хлевом. Шорник Прейман как-то напомнил об этом, не забыв рассмеяться своим «средним» смехом — пусть Бривинь не подумает, что он, какой-то мастеровой, всерьез собирается давать ему советы.

Но Бривинь выслушал и вяло ответил:

— На мой век хватит. Пусть строит сын.

Для Прейманиете этого было достаточно, чтобы тотчас же помчаться на хозяйскую половину, а затем в Лиелспуре к Сиполиене и сообщить новость: старый Бривинь собирается помирать.

Но какой из бривиньского Ешки строитель? Вечно отсиживаться в чулане за кухней ему, очевидно, осточертело. Может быть, и надоела вообще жизнь в Бривинях. Нельзя сказать, чтобы он не работал, но как-то очень уж странно брался за дело. Иногда наваливался изо всех сил, будто спохватившись, что запоздал. Но вскоре опять остывал, двигался расслабленно, словно руки и ноги у него окоченели и он отбывал барщину, хотя никто его не торопил и не понукал. Отец никогда ему не указывал и не давал советов, даже на мельницу в течение года ни разу не посылал. Ешка, хотя и был тупицей, но все же чувствовал, что старый Бривинь всякий раз проходит мимо него, стиснув зубы, и терпит его только потому, что прогнать нельзя.

Больше всего приходилось страдать Лизбете. Она хорошо понимала, как глубоко ненавидит отец Екаба. Ненавидит за все: за обманутые надежды и рухнувшие расчеты, за позор, который он причинил семье, но особенно за то, что Ешка не хотел или не мог привязаться к семье и к земле Бривиней как наследник и будущий владелец. Но разве Ешка мог держаться по-другому? Голова у Лизбете ясная, она все видела, обо всем судила правильно и трезво. У каждого — у отца и сына — своя правда, и она не могла решить, на чью сторону встать. У отца Екаб никогда ничего не просил, должно быть, желая подчеркнуть, что он здесь работает без жалованья, за харчи, как какой-нибудь чужак. Вероятно, согласился бы ходить оборванцем — пусть люди видят, как хозяин Бривиней содержит своего сына; может быть, даже попросил бы Силиса сплести ему лапти, пошел бы на все эти унижения, если бы мать старательно не чинила ему пиджак и не приглашала из Клидзини сапожника Шлейна, чтобы снять мерку для сапог. Деньги она давала сыну довольно часто, за год он перебрал у нее в два раза больше, чем старший батрак. Но Лизбете хорошо знала, что Екаб не ведет счета деньгам и принимает их не как жалованье, а словно подарок или чаевые, которые ему даются от доброго сердца. Ванаг замечал эти тайные подачки, но ничего не говорил, признавая их неизбежными: разве мог он приравнять сына к батракам и заносить расход в расчетную книгу? Деньги, полученные тайком, также тайком уплывали, — им ведь Екаб не знал цены, не дорожил.

Нелепое, унизительное, безвыходное положение… Старый Бривинь кутался в шубу, грелся на солнышке, но никак не мог согреться. С каждым днем становился все более костлявым, сгорбленным и седым.

Как-то Ванаг сидел во дворе, в это время Екаб вернулся из Клидзини и никак не мог слезть с телеги. Дворня сидела за ужином — должно быть, кто-то взглянул в окно и шепнул другим — ведь не впервые. Старый Бривинь помог Ешке выкарабкаться и угрюмо следил, как тот тщетно пытался распрячь лошадь.

— Когда я умру, тебе этих Бривиней на три года не хватит, — сказал Ванаг глухо, с горечью и болью, что так давно накопились в нем.

Ешка повернул к отцу свое распухшее, обросшее щетиной лицо и злобно сверкнул глазами из-под заплывших век.

— Когда же вы умрете? — пробурчал он в ответ, не сумев сказать ничего более путного.

Старый Бривинь онемел, только покосился на чердак, куда в свое время не раз поднимался посмотреть, не сделала ли мышь гнезда в отцовском гробу. Казалось, это было позавчера, а не столько лет назад.

Должно быть, из упрямства или в насмешку над стариком Ешка завел свое собственное хозяйство. Кундравский лес уже вырубили, теперь очередь за Грулланской и Ликшанской делянками. Их вырубят и будут растить молодняк. Но в Кундраве Зиверс решил оставить пустошь, чтобы отвести пять участков для аренды. Разделили подсеку на два маленьких участка и отдали на три года на расчистку. Арендаторы могли посеять здесь ячмень, рожь и снять хороший урожай. Дивайские и межгальские испольщики и арендаторы вмиг слетелись, чтобы не упустить эту небывалую возможность нажить богатство. Ничего другого там не требовалось — только знай работай. Воскресного отдыха и сна они давно уже не знали; черные и косматые, как медведи, порой вылезали они со своих подсек, понукая заморенных лошаденок, чуть не волочивших головы по земле. Всецело на свой страх и риск, взял кусок новины и Ешка и прожил там всю вторую половину лета; только мешок с хлебом и топор захватил из дома, лошадь ему одолжил Бите, который по соседству с Ешкой обрабатывал два участка.

Когда, наконец, Ешка заявился домой, Лизбете бросила в печку его провонявшие лохмотья, дала новую одежду и призвала все того же ворюгу Адыня сшить Екабу праздничный костюм.

На следующее лето у него на подсеке поднялась рожь, словно ивовый кустарник, с иссиня-фиолетовыми стеблями, — хоть топором руби, — хвастался Ешка. Будут теперь у него наконец собственные денежки, новую шляпу купит и часы; те, что у него в Клидзине украли, стыдно было из кармана доставать. Возвратись из корчмы, он орал в своей каморке во все горло: «Рожь батрацкая выросла…» Лизбете со стыда не знала куда деваться. У старого Бривиня дрожали руки, когда он, выходя из дома, застегивал шубу.

Ешка зачастил к Бите в домик Лауски, — оно и понятно: разве для такого батрака эти Бите не лучшая родня. Как только раздобудет полштофа, — сразу топает вниз, по мосткам Осиса и к Бите. Вытирая руки передником, сладко улыбаясь, встречала его Битиене, — ведь это большая честь дружить с такими богачами, все испольщики волости им завидуют. Кроме того, дружбой этой можно лучше всего досадить старому Бривиню, этому спесивому дураку, который, конечно, проворовался, потому и удрал с должности волостного старшины, чтобы не прокатили в Сибирь. Он их терпеть не может, отодрал однажды сынишку за уши за то, что нечаянно сломал гнилой сук у яблони, сорвав лишь одно яблочко.

За любезностью супругов Бите скрывались и другие замыслы, было из-за чего сладко улыбаться и ставить перед гостем горшок с маслом. Бауманиете обычно сидела на кровати и тоже улыбалась, только у нее это получалось не так удачно, как у матери. Битиене все время вертелась вокруг стола, присматривая, чтобы на долю мужа досталось побольше даровой водки. Придвигала горшок с маслом поближе к Ешке.

— Мажьте, погуще мажьте, господин Бривинь, дома ведь вам не перепадет. Хозяйским сыновьям — известно как живется.

Ешка обычно молчал, пока не напивался, и трудно было понять, о чем он думал. Но, по-видимому, ему нравилось такое сочувствие, внимательно слушал, вращая зрачками под припухшими веками.

— Да, плохо живут, — подтверждал Бите, задирая кверху седую бороденку.

У себя дома он тоже мало говорил, так уж был вышколен, что в присутствии жены и дочери только поддакивал.

— Да, такова уж судьба хозяйских сыновей, — Битиене вздохнула так тяжело, будто ей положено разделять с хозяйскими сынками всю тяжесть горькой жизни. — Отец разъезжает на рысаках, пьянствует по трактирам, играет в карты, с девками распутничает в Клидзине… — Бауманиете предостерегающе кашлянула, Битиене осеклась, спохватилась, что сболтнула лишнее. — Сын, говорю, живет, как бедняк — ни хозяин, ни батрак, и жалованья не получает, и никакого дохода не имеет, уйти и наняться к чужим тоже не может, привязан к родному дому, как собака на цепи.

— Как собака на цени! — повторил Бите.

— Удивительно, хотелось бы знать, почему это господь милосердный допускает такую несправедливость на земле. Микелю Лазде тридцать лет, а еще порядочных сапог не обул ни разу. Старик кошель с деньгами под изголовьем прячет, а сын в церковь в стоптанных башмаках ходит.

К молодому Бривиню это не относилось, — он похлопал по высоким голенищам новых сапог. Но разве у Битиене мало других примеров?

— Иоргис из Силагайлей около трех лет играл в оркестре на большой трубе. А случилась беда — хватил немного лишнего, упал и помял трубу. В Клидзине никто починить не может, надо везти в Ригу, но старик денег не дает. Оркестр Спруки разваливается, без большой басовой трубы много не наиграешь.

— Без трубы танцевать нельзя, — подтвердил Бите.

— Или взять хотя бы того же Мартыня из Личей. Пожилой, голова голая, как яйцо, а жениться не может — мать не умирает и не умрет, невестку в дом не допускает. А мужчина остается мужчиной, и Мартынь из того же теста. Ни одной батрачки, бедняга, найти не может, сам должен коров доить. Минну Петерит оставил с ребенком, на всю волость его ославила…

Слишком поздно начала Бауманиете кашлять и моргать. Битиене так разошлась, что не заметила, как прикоснулась к самому больному Ешкиному месту, не обратила внимания на то, что бутылка уже наполовину опорожнена.

Молодой Бривинь стал багровым, как квашеная свекла. Громыхнул по столу огромным кулаком, — даже горшок со сливочным маслом подскочил, не говоря уже о других, более мелких предметах.

— Оставь Мартыня в покое! — заорал Ешка. — Тоже судьи нашлись! Нищие!

От страха Бите побагровел и едва сдержался, чтобы не обругать дуру-бабу, которая, как нарочно, портит так хорошо начатое дело.

Битиене довольно долго юлила и вывертывалась, пока успокоила Ешку и повернула разговор в нужную сторону. Посмотрела в окно и покачала головой.

— Осис все еще скрипит — не жилец и не покойник. Удивительно, как бог не приберет такого. Все внутренности попорчены, а живуч, словно кошка. Этим летом ни в поле, ни на лугу не показывался. У самой тоже нос к земле клонится… Всю работу везет на себе батрак литовец.

Когда бутылка была почти распита, развязался язык и у Бите, он заговорил, как всегда, ехидно. Собрал в горсть бороденьку, и, когда отпустил, она осталась торчать, выгнутая и плоская, как щепка.

— Двое нищих, больше ничего. Литовцу платить нечем, грозится, что уйдет, даром работать никто не хочет. Осенью еще куда ни шло, но откуда Осис возьмет весеннюю арендную плату, на зимние заработки ведь не поедет.

— На заработки!.. — рассмеялась Битиене, хотя и деланно, по так умело, что казалось, будто смеется от души. — На кладбище ему, милые, одна дорога!

— Что получится из бривиньских угодий, если там такие заморыши уже третий год ковыряются? Голый известняк останется, даже чертополох и желтоглав не будут расти. Нам бы такую земельку… Мы бы купили вторую лошадь, пшеницей засеяли бы!

Не впервые Бите заговаривал об этом. Будущий владелец Бривиней только покачал головой.

— Нечего об этом зря болтать: пока Осис жив, старик другому не сдаст. Чуть не за брата его считает. Когда я… когда мне все достанется, я эту часть земли продам.

Бороденка Бите вдруг распушилась веером, на лицах супругов будто солнышко засияло.

— Ну, как же, как же иначе, конечно, только продать! — елейно пропищала Битиене. — Мало, что ли, в Бривинях земли? Зачем такую Сибирь держать? Получите денежки.

И об этом разговор шел не впервые. В Ешке начинал пробуждаться хозяин. Эти нищие хотят его учить, как добывать деньги! Стукнув кулаком по столу так, что домишко Лаусков задрожал до основания, он заявил:

— Хлев теперь хороший, можно держать скот. Двадцать пять дойных коров для бривиньских угодий пустяк. Тридцать пурвиет — под клевер, молока будет море разливанное… С маслом каждую пятницу на Клидзиньский рынок. А отец все возится со своими лошадьми — еще две взял у Рутки. Сколько сена надо скормить, сколько овса засыпать… Дом разваливается, клеть едва держится. В комнату войти нельзя, лбом все перекладины пересчитаешь… На Спилвской низине полно камней, а он и не думает расчищать, не умеет хозяйничать. На холмах, где глинистая почва, нужны новые бороны и сеялки, чтобы семена не разбрасывать на ветер. Иоргис из Леяссмелтенов покупает паровую молотилку. Почему он может, а Бривини не могут?..

Вот и еще один повод потрепать языком. Битиене зачастила:

— Как ему теперь живется, бедному? Говорят, что Клявинь по-прежнему у них живет.

Но молодого Бривиня не интересовали семейные дела. Он опять стукнул по столу, домишко задрожал еще сильнее.

— Денег нет у него — вот что! Ни у кого их нет, деньги надо уметь делать! Поднять десять пурвиет подсеки в Грулланах, — там вырастет ро-ожь! Канаву прокопать через низину на Спилве — будет се-но! Пять возов супера — на поля каждый год, как в имении!.. Рощу вырубить, вспахать целину!.. Кому нужен этот парк? Половину молодой поросли долой! Пусть ячмень растет! А из рощи — триста бревен, верхушки — на дрова, столько дров, — вот и деньги!

— Черную ольху на Спилве! — подсказала Битиене.

— И черную ольху долой! — подхватил наследник Бривиней. — Ольховая древесина в той же цене, что и ясеневая.

— И тот участок, что в соседскую землю вдается, — остров тот продашь! — с жаром вставил Бите, точно боялся, что все это богатство может проплыть мимо его рук.

Наследник Бривиней, несколько охладев, промолчал, — заехал слишком далеко, надо поворачивать обратно.

— Пожалуй, и остров. За него я получу первые деньги.

Он поднялся, собираясь уходить, Бите поднялся тоже.

— Деньги у нас есть. Бауман на распиловке зарабатывает по рублю в день.

Бауманиете подскочила на кровати, словно ужаленная.

— Брешет, старая скотина! Рубль двадцать, если попадется дерево помягче!

— Рубль двадцать, если помягче, — поправился Бите. — Деньги у нас есть. Мамочка, покажи господину Бривиню…

Битиене, улыбнувшись, кивнула головой и шагнула к шкафчику, будто собиралась достать деньги, но Ешка смотреть не захотел — скользнул к дверям. Бите увязался проводить.

— А с вашей рожью сделаем так, как договорились. Осенью подвезем снопы к овину Озолиней, обмолотим, а солома останется нам, вам ведь ее все равно некуда девать, — не так ли, господин Бривинь…

Бауманиете приковыляла к окошку поглядеть, как отец провожает Ешку.

— Не наболтал бы чего-нибудь лишнего, — опасалась она. — Напился пьяный, не отличит дня от ночи.

— Что он может наболтать! — отозвалась Битиене, убирая со стола горшок с маслом. — Ешке тоже не лучше. Совсем очумел, как бык с дощечкой на рогах… Ах ты сатана! Полгоршка выскоблил!

Бауманиете отпрянула от окна. Солнышко на их лицах погасло, они сердито посмотрели друг на друга.

— Полгоршка!.. Говорила я: положите на тарелочку, положите на тарелочку! А теперь что!.. Мажьте, мажьте погуще, господин Бривинь!.. Моему Прицу так творог с толченой коноплей, а масло пусть жрет жених Анны Осис!

Битиене толкнула горшок через стол к дочери.

— На, бери, на! Беги в Рийниеки, неси своему кабану, чтобы откормился к осени!

Такие ссоры продолжались до вечера. Только на другой день на лицах снова играло солнышко, глаза становились ласковыми, языки медоточивыми.

Только одно дело Ешка сделал для матери, и Лизбете не особенно противилась, счастливая тем, что сын начинает думать о доме и хозяйстве: в Бривинях загудел сепаратор. Девушки охотно крутили и чистили невиданную молочную машину, но вскоре свыклись, даже надоело, — стали сердиться на тяжелую и скучную работу, не оговоренную при найме.

Анна Смалкайс, последняя из прежней дворни, вышла замуж в Курземе за русского солдата. Казалось, что вместе с Анной окончательно ушли из Бривиней былые порядки, привычки и слава. Теперь здесь, как и у других, работали случайные люди, они из года в год переходили от одного хозяина к другому, не успевая ни сблизиться с домом, ни привыкнуть друг к другу. Впервые дивайцы начали поговаривать, что в Бривинях плохо кормят, батракам, как свиньям, дают снятое молоко, хозяин, дескать, становится беднее, а хозяйка скупее.

Лизбете волновалась, пробовала бороться против злых сплетен, но старый Бривинь стал еще тише и все чаще кутался в шубу. Напрасно соседи думали, что он слаб на голову и не замечает, как хозяйство и вся жизнь в Бривинях сворачивает на другую колею. Он видел лучше и яснее других, но понимал, что изменить ничего нельзя. Все началось с тех самых дней, когда в доме завелся первый немецкий плуг, когда была сделана телега на железном ходу. Потом уже пошло, покатилось дальше. В лавке все стало дороже, даже Лиепинь за ковку коней заламывал невероятную цену. Семь лошадей съедали слишком много овса и сена, батраки уже не хотели затемно вставать на работу. Приработки кончились, а нужда в деньгах росла. С каждым годом батраки требовали надбавки, а выжидать с наймом было нельзя. Ведь управляющий зиверским имением Рексон не торговался, в поместьях Зоммерфельда и Салака тоже не могли оставаться без рабочих рук. Там работали от звонка, сепаратор крутили нефтяным мотором. Цены на зерно упали, а лен и подавно не было смысла сеять. В Бривинях могли бы сократиться до четырех, пяти лошадей. Жнейка не требовала ни еды, ни питья, а работала за пятерых. Муж Лауры в Леяссмелтенах собирался купить паровую молотилку. Ешка что-то бормотал о двадцати пяти коровах, о кормовой свекле и кормовой моркови…

Старый Бривинь понимал, что тот болтал спьяна, паря в облаках, но много осуществилось бы в Бривинях, если бы сын трудился как будущий хозяин, которому все достанется, и не позорил семью дурацким нищенским участком на подсеке, да не таскался бы за советами в халупу Лауски, к банде воров…

Теперь в Бривинях масло сбивала сама хозяйка. Белую долбленую кадку на ножках сделал для нее Осис, даже нагибаться не надо — приятно вертеть ручку и слушать, как внутри булькает все гуще и тяжелее. А девкам и это трудно: у одной от сепаратора немеют руки, у другой кружится голова. И так во всем — эта ткать не умеет, та прясть не хочет, сразу после ужина заваливаются спать, утром хозяйке будить их приходится, чтобы шли скот кормить и коров доить. Шерсть нынче обрабатывают и прядут машинами на мельнице Арделя, льняные нитки покупают в Клидзине; в местечке у станции поселились две ткачихи, берут на дом ткать любым узором. Девицам домотканое теперь чересчур простым кажется, покупают в лавке ситец и шерсть, шить самим тоже лень. По воскресеньям утренняя молитва приходила на ум только самой хозяйке, — из всех батрачек дома оставалась только одна помочь на кухне, остальные три, покормив скот, расходились кто куда, одна навестить родителей, другая просто сидела в комнате и читала «Диенас лапа», которую старший батрак приносил с почты целыми пачками. Но и таких батрачек трудно было нанять. У некоторых отцы построили возле станции домишки, и девушки жили там с родителями, работать нанимались поденно и сдельно — за каждую горсточку льна приходилось расплачиваться наличными. Иные уходили в Ригу: белошвейками, служанками к господам, шли на фабрику… В день найма не зевай — хозяева открыто, презрев всякий стыд, переманивали девок друг у друга.

Под бульканье сбиваемого в бочонке масла в голову Лизбете лезли тягостные мысли. У нее не было того ясного взгляда на вещи, каким отличался старый Бривинь. Все чаще она встречалась с другими хозяйками и так же, как они, судачила, жалуясь на свои беды. Однажды, когда она и хозяйка Межавилков долго вздыхали и охали в комнате дворни, старый Бривинь вдруг как бы очнулся от тяжкой дремоты, стукнул кулаком по столу и громко сказал:

— Не скрипите вы, как старые телеги, слушать противно! Люди остались такими же, как и раньше, только время их вертит по-другому. И хозяевам нужно поспевать за временем, ничего тут не поделаешь. Никакой беды в этом нет, к лучшему идет жизнь! Будь мне сейчас двадцать четыре года, Бривиней не узнали бы — имение бы выросло здесь.

Хозяйки охнули только.

Лизбете стала очень набожной, каждое воскресенье посещала церковь и с большим удовольствием слушала, как Арп, стуча кулаком по кафедре, проклинает новые времена и испорченные нравы.

В первый раз, продав на рынке в Клидзине кадочку с маслом, Ешка привез двадцать рублей и, не сказав ни слова, бросил на стол перед матерью. Лизбете деньги не взяла: это он завел машину для сбивки масла, ему и принадлежит выручка. В другой раз Ешка вернулся только под вечер, осталось у него от выручки не больше пятнадцати рублей. Из третьей поездки его доставил утром работник с парома, Лея велел передать, что не пустит больше бривиньской лошади к себе на двор, лошадь проржала всю ночь, а у него в большом доме солидные жильцы, такого беспокойства терпеть не могут. Ешка проспал до обеда следующего дня, а потом долго разглагольствовал в домишке Лауски. Такое унижение получается! Не может же он стоять на Клидзиньском рынке рядом с курземскими хозяйками, которые съехались с кадками сметаны и мешочками крупы! Тридцать пурвиет в Бривинях надо засеять клевером, завести двадцать пять дойных коров и масло дважды в месяц отправлять в ящиках прямо в Ригу, тогда потекут деньги! Спрука и сунтужский Берзинь уже обзавелись жестяными двадцатилитровыми бидонами, по утрам отвозят молоко на станцию для рижского маслозавода. Только и работы что езда. А он, Ешка, разве может развернуться? Он прозябает, как нищий, а этот старый шут «хозяйничает», и все на глазах катится под гору.

— Теперь уж не долго ему скрипеть, — успокаивала Битиене. — Когда начинают кутаться в шубу и живьем в печь лезут, тогда недолго ждать.

Ждал ли этого Ешка, по его виду трудно было судить. Он клевал носом и напевал свою любимую песню про батрацкую рожь.

С Ешкиной рожью не вышло так, как рассчитывал Бите. Старый Бривинь велел батракам запрячь четырех коней, и за день весь урожай перевезли домой. Эту рожь обмолотили первой. Солому сложили в отдельный омет. Но наутро соломы не оказалось — Бите до рассвета заграбастал ее себе. Покоя ради старый Бривинь стерпел, хотя на сердце так и кипело.

Насыпав два воза зерна, Ешка отправился в Клидзиню. Для верности старый Бривинь послал с ним двух батраков. Те вскоре вернулись с пустыми мешками. Ешка остался в Клидзине дожидаться, покуда Симка удосужится проверить все и подсчитает деньги. Никто в Бривинях не знал, через сколько дней Ешка вернулся. Отоспавшись, он выпросил у старшего батрака полтинник и послал пастуха в Виксенскую корчму за полуштофом…

Оборвав причитания Лизбете и Межавилциене, старый Бривинь в последний раз стукнул кулаком по столу и накричал на них. Теперь эту привычку отца перенял и Ешка и еще шумнее проявлял ее в домике Лауски, сам старик становился все тише и замкнутее. Все так же отсиживается дома, на солнечной стороне, но странно — ему казалось, что он уходит куда-то все дальше и дальше, в холодную тень, где шубу приходилось запахивать плотнее, а самому сжиматься в комок.

И другие странности проявлялись у старого Бривиня. В конюшню он заглядывал часто, особенно в зимние ночи, когда чуть свет надо было ехать в лес, — на батраков ведь нельзя положиться, что лошади будут хорошо накормлены. Но никто не мог вспомнить, чтобы он хоть раз зашел в новый хлев. А в былые времена хозяин забегал посмотреть каждого новорожденного теленка и даже ягнят. Часто вспоминала Лизбете последнее лето перед уходом Мартыня Упита и Андра Осиса, когда весь хлев был вычищен за два с половиной дня. Помнится, Ванаг сам взял топор и гвоздь и прибил к стене конец жерди, чтобы при вывозе навоза она не свалилась и не разрушила ласточкиного гнезда, которое птичка по глупости там слепила. За Брамана ведь нельзя поручиться, он был способен и на такое грешное дело… А в этом году навоз вывозили целую неделю, и сам даже не заглянул в хлев, не посмотрел — все ли хорошо сделано.

К скоту у старого Бривиня было странное отношение. Он никогда не вставал с постели, пока коров и овец не угонят на пастбище. Когда в полдень или вечером стадо гнали домой, он уже заранее забирался в дом, чтобы не видеть скотины. И если случалось, что на пастбище громко мычала корова, он, как мальчишка на станции, испуганный внезапным паровозным свистком, затыкал уши и морщился.

И к Браману относился непонятно. Первое время, когда тот целыми неделями работал в Айзлакстском лесу, а потом неделями торчал у Рауды, пропивая заработанный четвертной, хозяин Бривиней старался не пропустить ни одного слуха об этом бродяге. Но страховые деньги были получены, новый хлев выстроен, сплетни вскоре утихли. Даже пьяный Мартынь Упит только отмахивался, когда кто-нибудь заводил болтовню о пожаре. А портному Ансону и самому надоело повторять одно и то же: у него накопилось много новых россказней, которые выслушивали более охотно. Бывший штудент, говорят, подольстился к Бауманиете, и Битиене даже палкой не могла его выдворить. Анна Осис с дочерью шатаются в Риге по Даугавскому рынку и попрошайничают. Лиена Берзинь своему колонисту поранила топором уже обе руки — бедняга теперь пьет у Рауды горькую и плачется на свою судьбу.

Рийниек давно уже перестал бахвалиться, что потребует следствия по делу с пожаром. У него своих забот хватало: Рийниеце сидела в лавке, каждый божий день пекла блины из белой муки; ящик с конфетами всегда пустой; школьники по дороге в училище перестали к ней забегать, а шли к Миезису, где за копейку можно было купить любую конфету на выбор.

Да, жизнь ушла далеко вперед, и никому уже не было интересно знать, что говорит и делает бродяга Браман. Но старый Бривинь прислушивался к каждому слову о нем. Лизбете понимала, почему он морщится, почему у него вздрагивает седая борода. Прямо горе, когда знаешь ближнего так же хорошо, как свои болячки.

Совсем неожиданно все началось сызнова. Никто не знал, откуда это пошло, но в волости заговорили, что дело с бривиньским пожаром опять поднимают. Кто-то как будто слыхал, что Анна Смалкайс в Курземе у русских проговорилась, и это дело дошло до ушей высоких господ. Кто-то другой утверждал, что это не Анна, а пьяный бривиньский Ешка намолол вздору в Клидзиньском трактире. Третий уверял, что дело начала супруга начальника станции — господина Янсона, она, как член общества защиты животных, не могла оставить безнаказанной гибель трех телок, сгоревших в Бривинях.

Лизбете вначале думала, что первая услыхала неприятную весть, но вскоре поняла, что ошиблась. Старый Бривинь в своей норе знал обо всем; он, как крот, уже издали почувствовал по дрожанию земли шаги приближающегося врага. К еде его приходилось тащить силком; иногда, сидя за столом, так и забывался с полной ложкой в руках. Лизбете не могла спать по ночам, настороженно прислушиваясь, как на другой половине, на бывшем месте Лауры, он лежит тихо, но не спит, и вдруг приподнимется на локтях и повернется к окну. Лизбете изнывала и уставала, особенно потому, что днем на ее плечах лежало все хозяйство. Ешка дома почти не жил. Когда его не было, Лизбете в темноте прислушивалась к каждому шороху, даже шум в ушах порождал напрасную надежду, — вот, вот он идет… наконец-то домой приплелся!.. Днем, когда она видела Ешку, пробиравшегося вниз к домишку Лауски, ее так и подмывало выбежать на улицу, вырвать кол из загородки и встать на пути сына — так позорна и унизительна была для Бривиней его дружба с рвачами и жуликами, которых сторонился каждый уважающий себя батрак. Конечно, там не было ничего такого, о чем плел портной Ансон, этот старый брехун, но кто знает, может быть, в домике Лауски происходит что-нибудь и похуже, ведь только от доброго сердца Битиене не ставила бы на стол горшок с маслом…

Лошадник Рутка зачастил в Бривини каждые две недели. Последние охапки клевера добирал он с чердака хлева и уминал на своем возу, где уже лежал мешок сена от Осиса. Денег на жалованье батракам пока еще хватало, но записывать выдачи Лизбете иногда забывала; если просила записать, то старик выводил такие каракули, что, должно быть, и сам не разобрал бы. А если вдруг умрет, кто сумеет разобраться в его подсчетах.

О смерти мужа она теперь думала так же часто и столь же равнодушно, как в свое время о смерти свекра. Разница только в том, что этой смерти она не ждала с нетерпением, не видя во вдовстве ничего хорошего. Но надоел он ей по горло, стал таким же костлявым, как и его отец, только ниже ростом и более сгорбленным; не хватало только, чтобы так же кашлял и харкал. Из предосторожности его вместе с кроватью вынесли в комнату дворни, девушки потеснились немного, а ткацкий станок уже третий год сюда не вносили. Казалось, старый Бривинь не соображал, что его поместили на бывшем отцовском месте; возле кровати так же поставили табуретку, а на нее — кружку с водой. Его равнодушие возмущало Лизбете, словно он уже не живой человек, а чурбан, которому все равно, в каком углу он брошен. Переменилась и сама хозяйка. Как-то она нечаянно увидела себя в зеркале и испугалась. Это уже не Лизбете, некогда гордая супруга Бривиня. Нос большой и острый, как вороний клюв, лицо словно сухая щетка, волосы совсем седые. Долго просидела она сгорбившись, потом покачала головой. «Да, да… ведь иначе и быть не могло… Старик… Ешка… и Лаура… Каково пережить! Эта паскуда совсем уже не стыдится — и в церковь и в Ригу — повсюду с Клявинем. Из-за нее на людях и показаться нельзя. И если еще начнут ворошить эту старую историю с пожаром…»

Неожиданно произошло событие, которое, казалось, должно было повернуть все в лучшую сторону. Две недели Браман пил напропалую. Однажды ночью Кугениек подобрал его у железнодорожного переезда с обмороженными ушами. А два дня спустя Брамана нашли повесившимся на клене около большака, напротив дома доктора. Повесился на своем же ремне, лапти касались снега. Трое подводчиков, назначенных волостным старшиной, зарыли его в самом дальнем углу кладбища, за часовней, рядом с могилой конокрада Марча Райбайса, убитого пастухами три года тому назад. Все же место Браману досталось не самое плохое — песок в глубине сухой, и гроб не мок в воде, как на кладбищенской болотистой низине, где хоронили бедняков и нищих из богадельни. Полевица росла там так густо, что только старожилы могли показать, где зарыт Марч Райбайс. Так как портной Ансон успел уже оговорить и нового волостного старшину, тот возненавидел всех Ансонов и в отместку назначил тележника в могильщики. Эту тяжелую работу нельзя было делать трезвым, но и под хмельком нести тяжелый гроб было не под силу. Они тащили его от часовни до могилы волоком, яму вырыли такую, чтобы только как-нибудь втиснуть в нее гроб. Принятая у дивайцев глубина для могил — семь футов, но Мартынь Ансон сказал так:

— А по мне закон на кладбище таков: как высоко человек жил, так глубоко и надо его закопать. Если Максу фон Зиверсу выроют могилу в двенадцать футов, а господину Паулу в девять, то Браману хватит и пяти. В конце концов это ему же на пользу. Вы увидите, он нам еще спасибо скажет: в судный день, когда загремят трубы ангельские, фон Зиверс еще будет барахтаться в песке, а Браман уже будет сидеть у ног спасителя.

Так они и сделали. Но даже и эти пять футов тележный мастер рыть поленился. Пока остальные двое долбили мерзлый слой, а затем выбрасывали сухой песок, он все время крутил папироску. Но зато щедро угостил землекопов своим табаком, к которому теперь подмешивал сушеную ромашку, так что по кладбищу несся ароматный дымок и после того, как они ушли. Проводить самоубийцу в последний путь никто из знакомых не пришел — таков закон; точно так похоронили и Марча. Креста тоже не полагалось ставить, захмелевшие могильщики воткнули вместо него пустую водочную бутылку.

Браманиете в Клидзине то ли не знала о похоронах, то ли не успела вовремя переправиться через Даугаву — по реке шла густая шуга, и перевозчик Лея подавал лодку лишь к приходу поезда. Только сын покойного Ян все же приплелся, пьяный вдребезги. Целую неделю дивайцы смеялись, слушая Мартыня Ансона, когда тот изображал, как Ян сидел на могильном холмике и, обхватив руками голову, раскачиваясь и плача, бормотал: «Батюшка, батюшка!..» Но когда могильщики собрались уходить, слезы у Яна внезапно высохли, он вскочил на ноги и, грозя кулаком, заорал, словно был в корчме:

— Куда претесь? Еще для одной сволочи надо заодно вырыть яму, посредине между моим отцом и Марчем Райбайсом. Завтра повесится старый Бривинь!

Лизбете надеялась, что хоть эта сплетня не дойдет до ушей старика. И, кажется, не дошла. С тех пор как Брамана сволокли на кладбище, старик уже не подслушивал у дверей, что говорит дворня, и по ночам спал спокойно. Но однажды, перешагнув порог, упал и не мог подняться. Пришлось оттащить на кровать — у него отнялась вся правая сторона. Эрцберг выслушал больного, перевернул, пощупал, велел растереть грубым льняным домотканым полотенцем, потребовал пустить кровь, покачал головой, получил три рубля и уехал обратно в Клидзиню.

Старый Бривинь еще шевелил левой рукой, но ложку держать не мог, его приходилось кормить, как ребенка. Плохо было и с речью — вначале говорил довольно внятно, потом смолк совсем. Правый глаз у него — неподвижный, спокойный и пустой, другим он все еще видел и даже приноровился объясняться. Рот странно кривился в сторону; когда Лизбете всмотрелась хорошенько, ей показалось, что он все время усмехается, точь-в-точь как его отец. Это было тяжело, почти невыносимо. Все же Лизбете стойко переносила и это. Каждый день по нескольку минут сидела у кровати больного, хотя он спросить ничего не мог и ей самой нечего было ему сказать. Приходилось так поступать из-за дворни, чтобы люди опять не начали невесть что болтать.

Так пролежал старый Бривинь полтора месяца. Теперь и Ешка был всегда дома. Лизбете ему строго приказала — как топором отрубила: хотя бы ради людей на это короткое время бросить шляться по корчмам. Отец в последний раз, может быть, захочет сказать что-нибудь — случалось ведь… Теперь Ешка находился почти все время при нем. Частенько у него сидел и Бите. На хозяйку он не обращал никакого внимания — приходил к молодому господину, с ним только у него дела.

В то воскресное утро Бите явился с четвертинкой. Как обычно тихонько ступая на носках и косясь на больного, он прокрался в заднюю комнатку к Ешке. Там они завели разговор сначала вполголоса, потом громче. Старый Бривинь стал вдруг волноваться, Лизбете заметила это по беспокойному блеску левого глаза, который тоже стал неподвижным. Но, казалось, все же отражал то, что умирающий думал или желал. Она попробовала объясниться так и этак — ничего не выходило. Пить он не хотел, это ясно. Когда упомянула про Ешку, левая щека будто передернулась от гнева. Тут Лизбете вспомнила об Осисе — может быть, его хочет видеть. В последние дни и ей самой часто приходило на ум повидать Осиса, и по опыту она знала, что во многих случаях и муж думает о том же.

Полчаса тащился арендатор Яунбривиней, пока взобрался на гору. Лизбете едва его узнала. Высох, скрючился, усов уже не различить — до ушей оброс седой косматой бородой, худенькое личико завернулось в нее, как в клубок. Присел в ногах на кровати и попробовал улыбнуться, но улыбка не получилась.

Ешка плотнее закрыл дверь, все же слышно было, как Бите самоуверенно что-то ему доказывает, покашливая и постукивая кулаком по столу.

Левый глаз старого Бривиня налился мутной влагой. Когда Осис заметил это, у него самого скатились две слезы — и исчезли в седой кудели. Молча просидел так целый час, больше не мог, потом схватил холодную как лед руку умирающего.

— До свидания, хозяин! — сказал он, бодрясь, словно им обоим не о чем было тужить. — Мы прожили свое время в согласии, пусть теперь попробуют другие так.

«А какое добро вы нажили?» — подумала Лизбете. Осис вышел маленький, скрючившийся, будто придавленный всей тяжестью земли. Не свалился бы посреди двора, — батраков-то нет дома, кто потащит его домой? Она встала и вышла вслед за ним, проводить хотя бы до половины прогона…

— Мы все там осмотрели, — сказал Бите Ешке, — из того клина надо еще две пурвиеты прирезать, а то ни черта не выходит из пастбища, скотине повернуться негде. Для вас, господин Бривинь, эти две пурвиеты — сущий пустяк, ничего не стоят — осока, черная ольха и камни. Разве в Бривинях простора мало?

Дружески хлопнул Ешку ладонью по колену. Но у того свой разговор. Зимняя дорога установилась, он подрядился на вывозку из Ликшанов последней партии бревен, — на четырех лошадях за три недели сто рублей заработать можно. Только надо починить дровни, все поломаны — старик, сволочь, прошлой зимой ни о чем не позаботился.

Бите не интересовался большим заработком нового хозяина Бривиней. Выждав, когда тот умолк, снова хлопнул его по колену.

— Мы все осмотрели там. Луг нужно расширить, пусть пойдет крюком — до самого ручья. Когда пророете канаву до реки, она будет границей, тогда скоту не перебраться на другую сторону. У вас в Бривинях лугов столько, что девать некуда.

Прежде чем ответить, Ешка решил выпить. В это мгновенье Лизбете широко распахнула дверь и сказала глухим шепотом:

— Оставь стакан на минуту и выйди. Отец умер.

Ешка быстро поставил стакан и вскочил со стула. Вошел. Остановился у кровати совсем растерянный, не зная, что делать. Только один косой взгляд бросил на отца — страшно было, и вообще очень неловко, неприятно. Подбородок у него вздрагивал, на лбу обозначилась такая же морщина, как у отца.

Бите, приподнявшись на носках постол и вытянув шею, смотрел через плечо Ешки, моргая, как курица, когда на нее внезапно упадет яркий солнечный свет.

— А точно ли помер? — воскликнул он. — Нет ли у вас тут зеркала? Зеркало надо поднести ко рту, если не вспотеет, тогда — наверняка.

Лизбете схватила с табуретки кружку с водой. Может быть, она хотела только убрать ее, но Бите из осторожности попятился подальше от двери.

Глаза старого Бривиня были открыты и смотрели в потолок. Борода белая-белая, лысина в мелких капельках пота. Кривой рот, казалось, ухмыляется — точь-в-точь как в свое время у его отца…

…Таких похорон дивайцы еще не видывали. Вдоль большака до самого прогона Межавилков были воткнуты елочки. Пятьдесят восемь подвод провожающих — съехалась почти вся волость, даже из Курземе приехало несколько старых приятелей Бривиня. Когда вернулись с кладбища, весь двор заполнили дровнями и лакированными санями с овчинными полостями. Лошадей разместили в конюшне, хлеву и в риге. Поминальщиков попроще пришлось разместить на бывшей половине испольщика. Не приехали только Лидаки, да еще Осиса не было, он уже не мог прийти.

Шесть пур солода извели на пиво. Самые знатные гости за главным столом в хозяйской комнате пили покупное, в бутылках, пиво Кюммеля и Стрицкого,[67] женщин и детей угощали сладким вином. Кушанья готовили две поварихи из Клидзиньского клуба, Тыя Римша помогала, командуя четырьмя девушками.

Молодой Бривинь порядочно выпил, но все же держался с некоторым достоинством, во всяком случае достойнее, чем иные. В конце концов положение полноправного хозяина и землевладельца иного не допускало. Вообще-то дураком Ешка никогда не был, все же учился в городском училище. Когда за столом стало особенно оживленно, Ешка даже перебросился с Пукитом несколькими шутками, изъясняясь на русском языке; учитель остался очень доволен.

Старый Вецкалач мало изменился, выглядел почти так же, как и на похоронах Ешкиного деда, только голова облысела и борода побелела. Пучок волос на бородавке Юлы стал длиннее и поседел. Анс заметно вырос, возмужал, раздался в плечах; сидел он за столом, широко расставив локти, говорил мало, будто погруженный в глубокие думы, мечты об Америке стали для Вецкалача совсем серьезными. Под вечер старик Вецкалач не выдержал, поднялся, выпятил грудь, оперся руками с растопыренными пальцами о стол и спросил:

— Кто может мне сказать, со сколькими нулями пишется миллион? Я что-то запамятовал.

— Шестьдесят нулей хватит? — отозвался учитель и с улыбкой стал поджидать, пока кончат смеяться над его шуткой.

Хозяйскую комнату занимал теперь молодой Бривинь. Лизбете он выселил в каморку за кухней. Она сидела там на кровати, сгорбившись, утирая слезы уголком черного шелкового платка.

Хозяйка Озолиней и мельничиха из Калназарена зашли к ней, но не знали, что сказать, только сочувственно вздыхали и качали головами. Потом Лизбете осмелилась заглянуть в комнату дворни — давеча никто не заметил, как она вышла из-за стола и убралась в свою каморку.

И на кухне никто не обратил на нее внимания, только Тыя Римша предупредила:

— Не заденьте за скамейку и не уроните рисовый пудинг с изюмом.

Зять Иоргис из Леяссмелтенов громко рассказывал Лиелспуре о своей новой паровой молотилке… Иоргис почти не постарел, только нижняя губа еще больше отвисла, Лаура сидела спиной к мужу, со смаком пила вино, улыбаясь, слушала нашептывания порядочно подвыпившего Клявиня и, кивая головой, заглядывала ему в глаза. Никто не видел в этом ничего предосудительного и необычайного.

Но тут Ешка встал и направился к двери, Лизбете засеменила обратно — не успев даже повздыхать как следует.

Молодой хозяин Бривиней поднялся из-за стола без определенной цели, — придя в хорошее расположение духа, он просто захотел подышать свежим воздухом.

На крыльце выпрямился и огляделся, — где тут самое высокое место, откуда можно полюбоваться на свои владения. Ага! Он направился к чердаку хлева, Бите подхватил его под одну руку, Бауман под другую, хотя он держался на ногах вполне твердо. Они одолжили «господину Бривиню» на похороны отца пятьдесят рублей и теперь чувствовали себя в Бривинях как бы близкой родней. Бауман настолько осмелел за столом, что приставал к самому Пукиту, желая с ним чокнуться, да только Бауманиете вовремя успела оттянуть мужа за край пиджака.

Наверху Ешка Бривинь выпрямился во весь рост. Широким взмахом правой руки описал дугу над занесенными снегом полями и постройками Бривиней. Потом указал пальцем на старенький хлев испольщика, который под сугробами казался совсем раздавленным.

— Прежде всего, снесу эту уродину! — прогудел он точно из пустой пивной бочки. — А то сойдет снег, и будет торчать на посмешище всей волости. — Потом указал на старый флигель. — И этот старый хлам тоже прочь! У меня самого будут три комнаты и гостиная! Дом с деревянным полом и четырьмя окнами!

Бите с Бауманом переглянулись и подмигнули друг другу. Оба смотрели за Спилву на Яунбривини.

— Ригу нам придется построить там уже в этом году, — сказал Бите. — Не таскаться же с возами по дрянному настилу Осиса.

— Настил, — да он из сосисок сделан! — разошелся Бауман.

— Да, рига у нас будет своя, — подтвердил Бите. — За лето отстроим, это для нас пустяки. Чурбаки на дранку для крыши на следующей неделе начнем возить.

Господин Бривинь не слушал, у него голова была полна своих планов. Он показал пальцем на рощу, которая черным зубчатым гребнем поднималась над холмом.

— Половину рощи вырублю! Опять же деньги!

Бите подошел вплотную.

— Мы осмотрели и решили… Пятьдесят бревен можно бы вывезти оттуда, — нам сподручно…

— Шестьдесят, — поправил Бауман. — И сами бы вырубили.

— Вы? — Господин Бривинь, казалось, только теперь разглядел их. — Как пчелы вокруг чужого улья! — Он сильно хлопнул по плечу Баумана. Другой рукой хотел хлопнуть Бите, но, промахнувшись, покачнулся, расхохотался весело и задорно. — Ах вы, пчелы[68]. Пчелки! Нищие!

И пошел вниз. Пукит за столом, должно быть, опять отпустил хорошую шутку, — старый жилой дом сотрясался от громкого дружного смеха.

2

Балдав в церкви своевременно объявил о торгах, но так как они совпадали с Юрьевым днем, очень немногие покупатели собрались в Яунбривини. Отчасти неудачным было выбранное для них время, но главная причина заключалась в том, что у Осисов ничего особенного для продажи не было, совсем ничего из того, что теперь так нужно людям.

Сепаратора у него не было, маслобойки тоже — Осиене до последнего времени сбивала масло ложкой в миске. Три коровы — еще неплохи, но у четвертой, поговаривали, воспалены соски. Какая уж теперь доярка эта Осиене — поди, угадай, какая из их коров сухостойная, лучше уж на торги вовсе не ходить, чтобы не попасть впросак. На верстак Осиса и его столярные инструменты охотники нашлись бы — все у него самодельное, а уменье Осиса хорошо известно каждому. Однако не верилось, чтобы Осис стал продавать их; он хоть и на ладан дышит, а все еще надеется, что снова станет на ноги.

Весь хлам Осисов, назначенный на продажу, был сложен посреди двора в кучу. Конечно, это совсем неправильно, каждому хотелось бы посмотреть нужную вещь в отдельности, чтобы знать, сколько предложить за нее. На торгах всего выгоднее выносить вещи постепенно: когда одна продана, можно сунуть в руки оценщику вторую, таким путем иногда удается сбыть за приличную цену и грошовую рухлядь. Но разве Калвиц и Калвициене могли бы вдвоем все из дому вынести. Тале могла подавать только мелкую утварь, других помощников не было. А ведь когда покупатели войдут в раж, надо предлагать им вещи без передышки, задержка может только испортить дело.

Покупателей было мало еще и потому, что Осисы пригласили оценщиком никому не известного русского Турса — нового помощника писаря, а не станционного извозчика, языкастого Пурагайля, который умел заговаривать зубы. Этот Турс — двадцатилетний парень — хоть и здоровенный, а медлительный и никудышный, и притом у него маленский говор, казавшийся тихим гудением. Вряд ли из него будет толк — сама Осиене была этим обеспокоена. Единственное оправдание этого выбора, что Турс не требовал денег за труды, а согласился на два стакана грога — один перед торгами, другой после.

Катыня и Пичук носились по двору, словно на крыльях, — такая невиданная куча вещей свалена, это ведь чего-нибудь да стоит! Вещи вокруг, — хорошие знакомые, но сейчас посреди двора они выглядят совсем чужими. Большой ларь для муки, когда стоял в клети, казался огромным, а теперь был каким-то съежившимся, унылым, хотя ребята по-прежнему едва доставали до нижнего края покатой крышки. Коричневый кованый сундук, в котором когда-то хранилось приданое матери, валялся пустой, с прогрызенным мышами дном; бывало, один из малышей залезет в него, а другой захлопнет крышку, и тогда там, в сундуке, можно было кричать сколько влезет, мышь все равно не услышит. Но забавнее всего выглядела на дворе детская кроватка, совсем пустая, с чисто вымытыми досками. В Ритерах Осисы сняли маленькую комнатку, и для второй кровати там нет места, поэтому дети будут спать на полу, на сеннике. Спать на полу — это казалось Катыне и Пичуку чудесным, они не могли дождаться, когда продадут все это старье. Янка ходил надувшись: вынесли на продажу и маленькую табуретку, на которой отец сидел, когда свивал веревки, — в играх она заменяла Янке верховую лошадь. Теперь табуретка грустно стояла на бочонке из-под селедок, и мальчик, не отрываясь, смотрел на нее.

Явился на торги и молодой Карл из Заренов, взявшийся записывать и принимать вырученные деньги. Осиене последний раз вышла за угол дома, посмотреть, не идет ли еще кто-нибудь по усадебной дороге Бривиней или по лугу со стороны большака. Повернувшись в сторону Ритеров, сразу увидела: от домишка Лауски шла семья Бите. Битиене с Бауманиете шли впереди, оправляя платочки, Бите, задрав седую бороденку, семенил за ними, они все утро вытягивали шеи в сторону Яунбривиней. Прица Баумана не было — он с рассвета возил дрова и складывал около хлева, неизвестно, что еще придумали, почему не там, где всегда. Осиене вбежала во двор и крикнула:

— Ну, теперь придется начинать! Идут владельцы Яунбривиней, они ведь ждать не станут.

Стакан грога Турс уже выпил. Кивнул головой и, дожевывая закуску, встал. Большой молоток Осиса уже лежал тут же, на столе — этим молотком Осис когда-то прибивал доски в настил пола, топором делать это ни за что не хотел.

Перебирая на верстаке инструмент знаменитого столяра, Сиполиене из Лиелспуре жаловалась:

— Ах, как жаль, мой Сипол не знал, что Осис и это пустит в продажу! Рубанок он уже давно ищет. А я в этих вещах не разбираюсь.

Осиене вырвала у нее из рук рубанок и бросила обратно.

— Подожди, Либочка, не уйдет от тебя! Видишь, Осис глаз с него не спускает. Когда стругал рамы для окон, сделал к нему новую рукоятку.

Осис действительно смотрел на свой рубанок. Все утро, пока выносили на двор вещи, он просидел у дома на скамеечке, похожий на обросший мхом пень. Но когда начали таскать его инструменты, он поднял голову, на заросшем лице, из глубоких впадин, сверкнули загоревшиеся глаза.

Оценщик уже стоял на опрокинутом селедочном бочонке. Неподалеку на траве улегся Янкин «конь». Первыми были намечены к продаже стенные часы Осиса — в новом жилье в Ритерах их все равно на стенку не повесишь, каморка до того низенькая, что гирям некуда спускаться. Подняв в воздухе часы со свернутыми цепями, Турс качнул рукояткой молотка маятник, тихонько постучал той же рукояткой по циферблату и прищелкнул языком — и впрямь, часы сразу стали как бы новее и ценнее. Калвициене кивнула головой сестре: оценщик-де не так уж плох!

Но к торгам не успели еще приступить, как в толпе покупателей поднялся шум. Среди вещей Бите увидел длинную приставную лестницу и завопил, будто его ограбили:

— Что? И лестницу тоже?.. Лестница принадлежит дому. По закону ее нельзя отделять от дома! Что я буду делать, если загорится крыша?

И он нагнулся, чтобы поднять и оттащить лестницу. Но из этого ничего не вышло. Угощая помощника писаря, Калвиц сам выпил стакан и теперь распоряжался продажей имущества свояка. Он схватил Бите за шиворот, потряс и оттолкнул так, что тот едва устоял на ногах.

— Лапы прочь, трутень! Ты, что ли, дерево из леса привез? Ты стругал и дырки сверлил? В плите разводи огонь, а не на крыше, тоже мне землевладелец!

За это время Битиене успела обежать весь двор. Имущество Осиса она знала так же хорошо, как свое, давно уже с дочерью обдумала, что следует перекупить. Она мчалась впереди, Бауманиете следом за нею; осмотрели со всех сторон бочку для квашения капусты — не течет ли, не проржавели ли заклепки на обручах, облюбовали гладко обструганную стиральную доску с двумя кленовыми вальками для белья, с удобными рукоятками, вырезанными Осисом. Усмехаясь, посматривали покупатели на этих новоявленных собственниц. Услыхав шум, мать и дочь с криком кинулись в гущу толпы.

— Кричи, кричи во все горло! — задыхаясь, подстрекала Битиене мужа. — Ведь они хотели тебя задушить!

Бите спохватился. Неужто и в самом деле его хотели задушить? Бородка вздрогнула, рот широко раскрылся, но кричать все же не кричал: немного опоздал с этим. Все вокруг все еще надрывались от хохота, так что никакой крик и не услышали бы. Друзей у него здесь не было, это он знал хорошо. Пока Битиене оглядывалась, тот разбойник и душитель был уже далеко и рукой делал знаки оценщику начинать торги.

За это время Турс успел завести часы, поковырялся в них, что-то подергал, прижал где надо, и часы начали бить, хотя и неохотно, со стоном, но все же достаточно звонко. Покупателей это развлекало больше, чем визгливые крики Битиене. Оценщик начал расхваливать. Не часы, а чудо! Когда заведешь — идут, кончится завод — сами остановятся, прямо как хорошо выезженная лошадь. Вот так их можно потрясти, и вот этак повернуть — им все нипочем, нутро живучее — как у зверя!

Турс говорил немного и не так быстро, как Пурагайль, но каждое слово было к месту, маленский говор был грубоват для ушей дивайцев, но хлесток. Покупатели сразу почувствовали, что не зря пришли, на скуку здесь жаловаться не придется.

У оценщика — своя сноровка, он предлагал вещи не по порядку, а как попало — вперемешку. За часами вдруг последовали лошадиные кормушки. Этот языкастый ловкач сумел объяснить, почему он так поступает и что общего между такими, казалось бы, различными предметами. Из его пояснений выходило, что зубчатая борона Осиса в самом тесном родстве с льночесалкой Осиене, — и покупатель бороны едва удержался, чтобы не купить совсем ненужную ему чесалку. Главное искусство оценщика заключается в том, чтобы определить, какая вещь вызывает больший спрос, и тогда можно до последнего предела медлить с заключительным ударом молотка, хотя бы в десятый раз принимаясь считать до трех, убеждая не опаздывать, чтобы потом не каяться. Оценщик не должен дорожить ни временем, ни собственным горлом — ведь каждый выторгованный пятак ценен для разорившегося владельца. Турс сбросил шапку, затем и пиджак, его низкий широкий лоб покрылся испариной; солнце пригревало порядочно, но этот пот — больше от усердия, с каким он исполнял свои обязанности.

Пришли на торги престарелые хозяин и хозяйка Озолиней, они держались в сторонке от семьи Бите. Конечно, жаль, что разоряется такой хороший человек, как Осис, но чужая беда приносит и им некоторую пользу: если бы Бите не купил Яунбривини, то неизвестно, сколько времени пришлось бы терпеть соседство шумной воровской семейки в домишке Лауски. Вчуже неприятно было смотреть, как эта тройка, стоявшая тесно в ряд, алчными, завистливыми глазами провожает каждую проданную вещь, будто и она им нужна, будто все это — их собственность, которую сегодня развезут, растащат по всей волости.

Земитиене из Крастов с отчаянием удерживала своего мужа от участия в торгах. Когда Земит бывал навеселе, им овладевала страсть все покупать — чистая дурь, как говаривала Земитиене. Он уже выторговал себе корыто для поросенка, совсем ненужное в его хозяйстве, а теперь порывался оставить за собой острый топор Осиса, хотя дома у него было два. Какой-то умник все время громко хулил телегу Осиса, чтобы отвадить других покупателей, а сын этого хитреца стоял в сторонке и ждал, когда можно будет взять вещь за бесценок. На торгах ведь каждый старается как бы купить подешевле.

Приехал и лошадник Рутка. Все знали, зачем он здесь. За гнедого Осис выплатил ему долг еще прошлой осенью. Ясное дело, что на такого норовистого охотников не найдется, никто не пожелает за свои деньги тащить такое несчастье к себе домой. Не была ли эта коняга отчасти виновата и в том, что Осис торговал здесь, как выброшенный на задворки, выкорчеванный пень? За гроши гнедой достанется тому же Рутке, чтобы он потом всучил его кому-нибудь, кто еще не знает, что за сокровище этот мерин. Кося свои белки в сторону конюшни, Рутка стоял, прислонившись к своей телеге, и, ожидая свой черед, скучающе похлопывал кнутовищем по голенищу.

Хозяин Озолиней купил два стула, и теперь на одном сидел сам, а на другом — его старуха. Он спокойно посасывал трубку, изредка накидывая за что-нибудь по пятачку. Он не шумел, как хвастливо выпятивший грудь Земит, но не допускал, чтобы ту или иную вещь отхватили даром. Осиене издали поблагодарила его взглядом: этот порядочный человек был на торгах их благодетелем — не позволял расхватать их имущество за бесценок.

Она подтолкнула сестру локтем.

— Посмотри, уж не Иоргис ли Вевер идет там, вдоль поля Бривиней?

Калвициене утвердительно кивнула, конечно, сам Иоргис Вевер, никто другой. Это было неожиданностью. После того как Андр удрал в Ригу, семья Осиса сочла, что все родственные связи с Иоргисом порваны. Никто, однако, не слыхал, чтобы Иоргис сердился или поносил их, вообще он не любил говорить о своих семейных делах и не вмешивался в чужие. Все же Осиене чувствовала себя виноватой перед ним и теперь не знала — идти ему навстречу или убежать в дом. Но так как Иоргис незаметно присоединился к толпе, то не понадобилось ни того, ни другого.

Литовец-батрак уже собрался уходить и стоял с вещевым мешком за спиною. Все время топчась за спиной Карла Зарена, он поглядывал через плечо, как в сите Осиене прибавляются деньги. В Клидзине у батрака умер ребенок, сегодня похороны, но ксендз отказался совершить погребальный обряд, покуда ему не заплатят за это трех рублей. За весенние работы литовцу недодали как раз три рубля шестьдесят копеек, он нетерпеливо ждал, не выдастся ли маленький перерыв, когда хозяева с ним рассчитаются.

С возом дров ехал Бауман. Жена поспешила к нему навстречу и успела рассказать про лестницу. Приц и обычно-то ходил гордо задрав голову, а теперь, рассерженный, выпрямился еще больше. Босяки этакие! Налезли полон двор, нельзя с дровами подъехать! Хотел было проехать прямо через толпу, но не удалось. Чьи-то руки схватили лошадь под уздцы, кто-то только что купленной лопатой огрел ее по спине, кто-то не очень-то бережно помог вознице слезть с телеги в крапиву у забора. Битиене и Бауманиете визжали понапрасну, зря кричал и Бите о насилии и Сибири. Их просто-напросто оттолкнули в сторону, а Бауман вынужден был повернуть воз и, боязливо озираясь, объехать толпу, сделать большой крюк.

Наконец из конюшни вывели гнедого — конь шел нехотя, упираясь, будто чуя недоброе. Турс пустил в ход все свое красноречие, Ну, сколько посулят хозяева за этого породистого жеребца, которому в Юрьев день исполнилось всего двенадцать лет и шесть месяцев? На Одзинской ярмарке за старшего брата гнедого заплатили пятьдесят рублей, теперь, весной, такого работягу не сыщешь и за шестьдесят. Если погуляет недельку-другую на травке, гарцевать начнет в упряжке, без ременных вожжей пусть не вздумают садиться…

Лошадник Рутка оторвался от своей телеги и, приняв гордый вид, приблизился к оценщику.

— Десять рублей! — бросил он небрежно и распахнул свое кожаное полупальто. — От доброты сердца даю, думаю, Осис все-таки кожу ему до костей не продырявил.

Совсем неожиданно за его спиной чей-то голос произнес: «Накидываю рубль!»

Пораженный, Рутка обернулся с усмешкой и стал искать глазами этого глупца. Ну, конечно, старый Озолинь, тот ему приветливо кивнул.

— Хозяину Озолиней сын, должно быть, прислал еще одну тысчонку, — с издевкой сказал Рутка. — Пусть швыряет, мне чужих денег не жалко! Двенадцать рублей!

И вытащил из внутреннего кармана туго набитый бумажник. Но тут еще кто-то накинул рубль. Рутка узнал Иоргиса Вевера, и этот не побоялся его издевки… Потом цену набавил снова хозяин Озолиней — все так же спокойно. В толпе раздался смех — все понимали, что это означает. Турс даже вдохновился.

— Четырнадцать рублей! Раз — четырнадцать! Кто больше?

Рутка догадался, что его нарочно вгоняют в убыток. Но мог ли он отступить? Он стал бы тогда невиданным посмешищем всей волости, в ущерб всем своим делам. Он застегнул полупальто, стиснул зубы и попробовал запугать соперников двумя рублями.

Но это не помогло. Как сговорившись, те продолжали набрасывать по рублю. Люди смеялись, потирая руки, веселье все возрастало — хоть из кожи лезь, а отступать было уже нельзя. Самое ужасное заключалось в том, что все знали, что Рутка не может отстать, поэтому-то хозяин Озолиней продолжал спокойно посасывать трубку, а Иоргис Вевер осматривал на верстаке инструменты Осиса, прислушиваясь краем уха, как бы не прозевать свою очередь. Оценщик был в ударе, язык как у черта, гнал Рутку прямо в мочило без всякой передышки.

Когда дошли до двадцати пяти рублей, Рутка, позабыв самолюбие, молящими глазами посмотрел на своих палачей, — но, должно быть, им вместо сердца кто-то вложил камень. И когда Иоргис Вевер сказал «тридцать», Рутка не выдержал, повернулся и поспешно зашагал прочь, весь его вид показывал: хватит дурить, нельзя же тягаться с сумасшедшими!

Но до телеги он не дошел — насмешки градом полетели вслед. Не останавливаясь, лошадник процедил сквозь зубы: «Тридцать один…» Конечно, это тоже было безумием — так бывает только при игре в карты. А этот проклятый оценщик, этот малениец!.. «Раз-два-три!» Молоток с грохотом стукнул, чуть не проломил дно у мучного ларя Осиене.

Рутка выхватил бумажник, небрежно высыпал содержимое на стол, чтобы показать — для него эти тридцать один рубль ничего не значат. Дрожащей рукой отсчитал три красненьких бумажки и одну желтенькую, начал привязывать Лешего к оглобле рядом со своим караковым. Леший еще пытался повернуть голову, отыскивая глазами своих бывших хозяев. Сердце Осиене сжалось, но она изо всех сил боролась с ненужной слабостью. «Это тебе за то, что ты над нами измывался!» — пыталась она успокоить себя.

Просвистели три удара кнутом. Рутка умчался, как вихрь, — гнедому словно подменили ноги, он побежал, гарцуя и подскакивая. Участники торгов прямо ликовали. Даже Осиене улыбнулась бы, если бы еще умела. Из хлева вывели рыжую Пиекталю, которая этой весной отелилась впервые. Этого Осиене не в силах была выдержать, натянула на глаза платок и убежала в кухню.

Свалив дрова и повернув лошадь, Бауман стоял у дома, задрав голову. Должно быть, хотел получше рассмотреть купленные постройки, приценивался взглядом — не слишком ли дорого заплатил. Одно окно было наполовину открыто. Приц подошел и попробовал раскрыть шире. Но Калвиц, не спускавший с него глаз, закричал угрожающе:

— Ты что там? В дом собираешься залезть? Пока что это не твоя нора!

Испуганный Бауман отскочил. Туповатый и неповоротливый, он не сразу нашелся с ответом, только пробурчал:

— Нет, не в дом… Хотел только проверить, как держатся петли — как бы ветер не вырвал раму и стекла не разбились.

— Щупай свои собственные петли, пильщик этакой! — кричал Калвиц еще громче. — Не лезь к чужим окнам!

Бауман попробовал хорохориться, чтобы унять зубоскалов в толпе, которые только и ждали новой шутки. Помахал кулаком над головой.

— Мы заплатили, значит, нам и принадлежит…

Но Калвиц наседал все больше.

— Мара Бите — вот кто тебе, голодранцу, принадлежит!.. Послезавтра сможете с ней все углы ощупать.

За Калвица сегодня поручиться нельзя, а храбрости у Баумана не особенно много. Плюнул, подобрал вожжи, объехал толпу и остановился поодаль, ожидая, пока его семья кончит покупки и он сможет отвезти вещи в домишко Лауски.

Когда Осиене вышла из кухни, Турс расхваливал ткацкие принадлежности: четыре ремизы, распорку и два челнока. И на самых честных торгах никогда не обходятся без маленького обмана, в этой суматохе не трудно подсунуть и поломанные вещички. Оценщик назначил за все три рубля и сорок копеек. Торговались только хозяйка Тупиней и Иоргис Вевер. Осиене прокралась к Веверу, шепнула на ухо:

— У распорки концы обломаны, а одна пара ремиз совсем износилась.

Но Иоргис Вевер лишь улыбнулся.

— Ремизы? Мне нужно только дерево, связать я сумею сам… Надбавляю пять копеек!

Он страшно постарел за эти годы, пиджак весь в заплатках. Но улыбка — такая же, как и раньше.

Карл Зарен успел записать и подсчитать всю выручку. Получив свой заработок, литовец торопливо ушел, даже не попрощавшись с хозяевами.

К самому концу торгов пришла молодая хозяйка Калназаренов, должно быть опасаясь, как бы муж после торгов не зашел в корчму. Молодая женщина была из айзлакстцев, и знакомых у нее здесь не было, но по своему замкнутому характеру она в них и не нуждалась. Большая и неуклюжая силачка, легко поднимавшая на плечи трехпурный мешок, сидела в сторонке на пустой пивной бочке, закутавшись в шаль, и ждала, когда муж кончит подсчет денег.

Около телеги Баумана снова поднялся шум. Обе женщины взваливали на подводу доску с вальками и большую бадью для корма скота, обручи на которую набил в свое время Андр. Бите только что подкатил капустную кадку. Бауман страшно ругался. По его мнению, хозяин Озолиней нарочно нагнал такую высокую цену. Приц даже ногой ударил по кадке.

— Безголовые! Рубль десять копеек за такой хлам! Шестьдесят копеек — красная цена! Очень нужна была вам эта дрянь! У вас самих нет, что ли, капустной кадки? За рубль с пятаком этот нищий мог себе оставить!

Бите и женщины, видя, что попали впросак, ворчали в ответ и старались взвалить вину друг на друга. Обнаружив новый изъян, Бауман даже подскочил:

— И на дне дыра… Пропали деньги! Весь сок стечет, вся капуста пропадет! На телегу и класть не буду! Топором! На дрова! Рубль десять на ветер бросили, псу под хвост! Где у вас глаза были?..

Битиене наскочила на Бите.

— Где глаза были? Ты у Озолиня перебил!

— «Ты перебил…» А кто меня в бок подталкивал? «Бери, бери, иначе старик Озолинь возьмет!» Только и остается, как Приц говорит, на дрова! Рубль десять — псу под хвост. А сама ты что зевала? Ведь первая осматривала.

— Разве я без очков вижу? — Битиене налетела на дочь. — < У тебя глаза моложе, куда глядела! Кому добро достанется, когда умру?

Бауманиете зло взвизгнула и зажужжала — не как пчела, а как целое осиное гнездо.

— Умрете!.. Сорить деньгами только умеете, не наживать. Юбку и ту не оставите в наследство!

Наконец, погрузив вещи на телегу, они уехали, продолжая браниться. Покупатели насмешливо кричали им вслед:

— Храните под замком!.. Под кроватью!.. Как бы Осис не выкрал у вас обратно!

Несмотря на богатство и на покупку Яунбривиней, семья Бите не имела здесь ни одного друга или доброжелателя.

Турс кончил торги непревзойденной шуткой: продал себе молоток, которым все время отстукивал. Сам оценил, сам надбавлял, стыдил себя за скупость, хвалил вещь, добавляя по десять копеек, дошел до рубля и стукнул последний раз. В лавке у Миезиса такой трехфунтовый молоток можно было купить на вес за тридцать копеек. Не торги, а целое представление, только поэтому все так долго и не расходились.

Последними ушли испольщики Робежниеков — Свикис и Стразд. Восемь лет прожили в одном доме — в волости смеялись: не испольщики, а родные братья. Они никогда не ссорились, жены их не ругались, дети не дрались. Теперь Робежниеки купил немец Ибсен из местечка Плявиняс, испольщикам в будущий Юрьев день надо убираться из усадьбы. Вместе жили и работали, вместе готовились перенести и разорение. Найти новое место ни одному из них не удавалось, они решили попытать счастье по-другому, оба были уверены, что так получится лучше. Свикис облюбовал у станции пурное место рядом с Земитом, — бревна на постройку завезет зимой, пока есть своя лошадь, работу, может быть, удастся получить у дорожного мастера, он платит шестьдесят копеек в день. У Стразда появилась надежда поступить старшим батраком к Рексону в Зоммерфельд — теперешний, Марков, останется там за простого рабочего, потому что не умеет обращаться со жнейками. Ни Свикису, ни Стразду ничего не надо было покупать, пришли только поучиться, как это люди избавляются от лишнего хлама.

— Корыта и кормушки надо будет сбыть с рук заранее, — сказал Стразд, когда свернули на Спилву. — Ты видел, на торгах такие вещи уходят почти даром.

— Да, — согласился Свикис. — То же самое — и твою лошадь. Кто в волости не знает, что она почти слепая.

— Да, — в свою очередь согласился Стразд. — Нужно попробовать сбыть ее на Клидзиньской или Кокнесекой ярмарке. Тебе придется со мной поехать.

— Как же иначе. Запрягу своего коня, не идти же тебе пешком обратно. Да и язык у тебя плохо привешен — не сумеешь расхвалить, как надо.

Самое главное — хороший оценщик! — восторгался Стразд, хлопая по плечу приятеля. — Видал, как этот лубанец ловко зубы заговаривает? Кто бы мог подумать, на него глядя!

— Только Турса пригласим, никого другого! Для него три стакана грога не жалко.

— Один — перед началом, два — после. Если перед началом переберет — ничего тогда не выйдет.

— Эх, остался бы он здесь до будущего Юрьева дня. А то ведь комиссар может заставить Зариня его уволить, так же как сына Калнасмелтена.

— Турса не уволят, он по-русски говорит лучше самого Зариня.

…Накрыв стол к ужину, Осиене выбежала позвать оценщика и Карла Зарена — ведь целый день не ели и не пили. Но Турс собрался уходить и уговорить его не удалось, — завтра на ревизию может приехать комиссар, придется с писарем ночь напролет поработать. За хлопоты благодарить нечего, второй стакан грога они с Осисом как-нибудь разопьют, когда осенью дочку повезут в школу.

У него такой язык, что спорить с ним бесполезно. Зажав молоток под мышкой, он быстро и легко зашагал через Спилву. Тогда Осиене решила уговорить хотя бы молодого Зарена. Но и тот уже ушел — вон он с женой пересекает озолиньский луг. Карл быстро шел впереди, засунув руки в карманы, согнувшись; жена поодаль поспешала за ним, крупная, неуклюжая. Точь-в-точь как Лунте со своей женой, дать бы ей только в руки палку… Глядя им вслед, Осиене со вздохом покачала головой.

Осис все еще сидел во дворе, держа на коленях сито и равнодушно уставясь на груду бумажных денег; между ними выделялись три красных десятирублевки, полученные от Рутки. Осиене взяла у него сито с деньгами, отнесла в дом и сейчас же вернулась обратно. Открыла дверь в клеть, заглянула в пустой хлев… С трудом добралась до скамейки и почти упала рядом с Осисом.

Дети носились посреди пустого, вытоптанного двора. Янка снова вскочил на свою «лошадку» — эту табуретку купил дядя Калвиц и подарил ему; больше мальчугану ничего и не надо. Размахивая хворостиной, он грозился выбить из своего Лешего дурной норов.

Сундук из-под приданого Осиене купила Минна Ритер и пока оставила его у забора — возьмет завтра, когда приедет за семьей Осисов, чтобы отвезти в Ритеры. Придется приехать на двух подводах — все барахло можно было бы сложить и на одну, да Осису пешком не добраться.

Пичук с криком прыгал в ларь и из ларя. Катыня нашла в маленьком ящичке, приделанном к стенке сундука, какую-то блестящую безделушку и побежала показать матери. Осиене расцвела. Да, эту вещичку она оставит на память. Красивая булавка… В молодости она прикрепляла этой булавкой чепчик к волосам, когда ездила с Осисом в церковь. Это было так давно, словно сто лет назад… Долго Осиене вертела в пальцах безделушку. На другом конце скамейки тяжело вздохнул Осис, она опомнилась, тоже вздохнула, подозвала девочку и отдала ей булавку. Нет, булавка ей не нужна, теперь такие уже не в моде, теперь повязывают шелковые платочки, а хозяйские дочери покупают в Клидзине шляпки.

Осиене в последний раз окинула взглядом пустой двор и согнулась еще ниже.

— Так, — сказала она. — Вот мы опять стали такими же, какими были. Неплохо бы начать сначала.

— Неплохо бы начать, — совсем тихо ответил Осис.

Солнце уже зашло за пригорок Бривиней. Спилву и весь остров Яунбривиней окутали сумерки. Но дубовая роща на холме все еще была освещена. Осис и Осиене смотрели туда. Весь склон покрывало ржаное поле, такое ярко-зеленое, что глазам больно.

3

Четыре года дивайцы почти ничего не слышали об Андре Осисе и его сестре Анне. Даже на похороны отца они не приехали, о чем было немало разговоров. Но если хорошенько поразмыслить, можно и понять. Мальчик Калвица знал их рижский адрес, но пока письмо дошло, выезжать уже было бы поздно. Осис умер летом вскоре после переезда в Ритеры, как раз во время вывозки навоза. Погода стояла такая жаркая, что откладывать похороны больше, чем на три дня, было нельзя. И то, пока шло отпевание на кладбище, Балдав велел немного присыпать гроб песком, чтобы можно было стоять у края могилы.

Альфред Ритер по меньшей мере дважды в год показывался в волости: на рождество и в Янов день. Карл Мулдынь, в фуражке железнодорожного писаря с зелеными кантами, одно время появлялся на всех так называемых «зеленых балах» — гуляньях на открытом воздухе. Но после женитьбы его на балах уже не видели, стал приезжать реже, иногда даже в шляпе, и обычно увозил из Мулдыней в Ригу полную кадку или туго набитый куль.

Об Андре Осисе и его сестре знали немного. Говорили, что Андр женился и работает на фабрике; Анна будто бы стала швеей, дочка ее здорова и живет с ней. Люди постарше стали их забывать, а молодые помнили смутно, как в тумане — по правде говоря, и вспоминать-то их не было никакой надобности.

Но вдруг в домике арендатора Силагайлей начали поговаривать, что Андр и Анна собираются побывать на родине. Конечно, эту весть разнес Андр Калвиц, которого после отъезда Большого Андра перестали называть Маленьким Андром. Старый Калвиц знал, что его сын уже с год переписывается со своим тезкой; получая через Рауду «Маяс виесис», старик иногда прихватывал и письмо сыну — больше-то переписываться ему в Риге не с кем. Вполне вероятно, что именно Маленький Андр и затеял их приезд. Отец и мать на него за это не сердились, они были единственными, кто не забыл об уехавших и с удовольствием повидал бы их. Но возможно, что рижские Осисы и сами узнали о большом детском празднестве, какое затеял Пукит на Сердце-горе, с участием военного оркестра, с бенгальскими огнями, и захотели посмотреть на все эти чудеса. Калвицы с радостью ждали гостей и готовились их встретить честь честью. Калвиц еще в начале недели накосил травы, расстелил сено на чердаке, приготовил постели для рижан. Калвициене в субботу испекла лепешки на чистом молоке и яйцах. Запертые в курятнике петух с курицей, словно предвидя свой близкий конец, немилосердно кудахтали. Марта подмела дорогу близ домика арендатора, сердясь на старого Силагайля, который выстроил жилье у самого большака, — проезжие чуть не задевали концами осей за ступеньки перед входом. Хутор без двора с зеленой травкой не хутор. Как тут, живя в придорожной лачуге, девушка сможет показать свое умение блюсти порядок в хозяйстве? Марта считала себя взрослой девушкой не только потому, что ей исполнилось уже пятнадцать лет, роста она была высокого, уже три зимы посещала волостное училище, но еще более потому, что мать хозяйничала лишь в доме и в хлеву, а все полевые работы лежали на Марте. С гордостью она вспоминала, что еще прошлым летом научилась косить.

Андр Калвиц весь день летал, как на крыльях. Пять ведер воды притащил из колодца, вымыл телегу. Лошадь тоже должна быть чистой. Верхом он проехал мимо Кепиней к Брасле и там, в глубоком месте у хутора Лаздас, выкупал гнедого, потом протер, — и конь просто блестел, пока не высох. Обратно ехать через Кепини нельзя было, там гнедой опять забрызгается грязью по брюхо. Андр сделал большой крюк вдоль опушки леса, совсем позабыв, что по дороге на станцию все равно не миновать кепиньское море грязи.

Он принес из леса две охапки кудрявых березок, украсил ими комнаты, чердак и даже дом снаружи, прибил березки по обе стороны входной двери. Поезд приходил вечером, ровно в девять, до станции гнедому бежать час, но Андр не мог вытерпеть. Около половины седьмого лошадь была уже запряжена, и кучер похлопал ее по шее.

— Смотри не подведи, — погрозил он пальцем. — Не кого-нибудь — рижских господ повезем.

Гнедой заржал и затряс гривой так, что зазвенело железное кольцо под дугой. Это, должно быть, означало, что он вполне понимает важность поездки и не будет на этот раз артачиться. Подошел и старый Калвиц, еще раз все проверил. Хомут и ременную шлею Прейман делал еще прошлой зимой, но Андр тщательно натер бляхи и кожу — сбруя выглядела совсем новой. Уздечку надели в первый раз; казалось, конь понял значение этого и гордо вздернул голову. Калвиц поднял заднюю ногу гнедого посмотреть, не ослабла ли подкова — ведь в грязи Кепиней можно потерять и только что прибитую. Телегу на железном ходу только две недели назад покрасили коричневой краской. Если понадобится, можно пристроить и мягкое сиденье на пружинах со спинкой. Марта выбежала со своим зеленым полосатым одеялом и заботливо покрыла им мешки с сеном, строго наказав присмотреть, чтобы одеяло не сползало и не вымазалось о колеса. Андр небрежно повел плечом: вздумала его учить! Он бросил на телегу гладковыструганную доску, — на обратном пути положит ее поперек передних и будет восседать, как настоящий кучер. Хотя гнедой не особенно хороший ходок, но кнута Андр не взял, чтобы похвастаться перед Большим Андром резвостью лошади. Уперев руки в бока, улыбаясь, Калвициене следила с порога за сборами. За эту весну она сделалась подвижнее и проворнее; Калвицу казалось, что она даже поумнела.

У самой стены дома Кепиней двор был посуше, и Андр прокатил так близко от дома, что левые колеса подскочили на ясеневых поленьях, брошенных у крыльца Светямура. На окнах Светямуриене повесила даже тюлевые занавески, но так небрежно, косо, что смотреть не хотелось. Из обложенной дерном печи Светямура для пропарки дуг шел вонючий дым. Из клубов дыма и пара вынырнул коренастый подросток в кожаном фартуке, в деревянных башмаках на босую ногу, прокопченный, как черт, с топором в руках. Поглядывая на проезжего, пробурчал что-то про свинью. Андр притворился, что не слышит. С тех пор как Курт поступил учеником к тележнику Древиню на Стекольный завод, одного Морица Андр совсем не боялся — языком потреплет, а больше никак не заденет.

Андр ехал шагом, времени было в избытке, и нет никакого смысла гнать гнедого, пусть прибережет силы на обратный путь, когда повезет рижан. Мимо Бунджей все же следовало проехать рысью. Но дальше начиналась ложбина Калнасмелтенов, гнедой сам знал, что тут полагается идти шагом.

Жилой дом церковного старосты — на самом краю откоса, двор за домом. Оба сына Калнасмелтена возились около четырехлемешного плуга, готовясь к пахоте, — здесь, на подзолистой почве, сеять поздний ячмень можно будет только на будущей неделе. Андр поздоровался, приподняв фуражку, — у молодежи уже не было старой привычки дивайцев тянуть козырек вниз. Ответил младший сын Калнасмелтена, тот самый, что служил раньше помощником писаря, но был уволен комиссаром. Сыновья церковного старосты хорошо воспитаны, проезжих никогда не задирали, приятно с такими встретиться.

Около кузницы Крастов Андра остановил Пупол. Это он оковывал Калвицам телегу и хотел теперь узнать, нет ли каких-нибудь изъянов. Нет, пожаловаться не на что. Тогда кузнец сам охаял: у осей стремянки тонковаты, но что он мог поделать, если отец Андра привез такое железо. В конце концов это пустяк, во всякое время можно переменить на более толстые, работы на полчаса. Очень хорошо Андр выкрасил телегу. Он всем всегда советовал красить деревянные части — в два раза дольше держатся, да и железные не ржавеют.

От кузницы Крастов Андр Калвиц отъехал весьма польщенный. Дорога за Браслой становилась интереснее, было на что посмотреть. В Леяссмелтенах кончали крыть дранкой крышу нового сарая. Это была огромная постройка с остовом из толстых бревен, обшитых дюймовыми досками. Казалось, в ней легко разместятся все пожитки Леяссмелтенов, да еще останется место. А уж рожь и яровые — все войдут; зимой и солома будет под крышей, хватит места и для машин, не то что на других хуторах, где даже новый локомобиль стоит иной раз под открытым небом, подняв вверх трубу с большим шаром на конце. Молотилка все же прикрыта брезентом, только ярко горят красные бока; когда Андр подъехал ближе, он легко прочел своими зоркими глазами черную надпись: Heinrich Lanz, Mannheim.[69] Если осенью после молотьбы машину будут промывать, а потом ставить в сарай, она еще долго будет выглядеть как новенькая. Да, такой сарай чего-нибудь да стоит! Теперь, когда начали молотить паровыми молотилками и ригу топить уже не надо, без просторного сарая никак не обойтись. Этой зимой Иоргис из Силагайлей будет тоже возить лес на постройку сарая, старый Лазда в усадьбе Сниедзе уже пилит бревна; молодой Бривинь заканчивает крышу, не желая отставать от своего зятя в Леяссмелтенах…

В Леяссмелтенах есть на что полюбоваться. Вдоль всего двора растет сирень, сейчас она в цвету. На западном склоне — цветник, все круги, полумесяцы и квадраты клумб как на ладони. Пока что на них только густая зелень, лишь в самом центре белое пятно нарциссов и горят, как красный шелковый платок, тюльпаны. Да, цветник леяссмелтенской Лауры славится на всю волость.

О Лауре из Леяссмелтенов люди толкуют всякое, но у Андра Калвица свой собственный взгляд. Он ее знает еще с тех пор, как пас коров в Бривинях. Лаура не была с ним заносчивой, по крайней мере редко он слышал от нее плохое слово. Увидев ее выходящей из Крастов, Андр свернул по ложбине к мосту через Браслу и придержал лошадь, чтобы Лаура могла догнать.

Лаура действительно догнала. Теперь она носила черную юбку и темно-красную блузку, — должно быть, решила, что в такой кофточке лицо не будет выглядеть таким смуглым, как в белой. Но передничек все такой же ослепительно белый, на ногах — желтые туфли на высоких каблуках, на плечи накинут черный платок с бахромой и невиданно яркими зелеными и красными цветами, такой большой, что края свисали почти до земли. Волосы — такие же черные, блестящие, с пробором посредине, — собраны на затылке в узел. Ничуть не постарела за эти годы, от нее, как бывало и в Бривинях, исходило какое-то благоухание, и Андр не мог понять, благоухает ли это сирень или она сама.

Она подала руку, рукав блузы достигал только до локтя. Потом ухватилась за край телеги и пошла рядом. Очевидно, и ей было приятно встретиться с бывшим бривиньским пастушонком.

— Каким ты красивым парнем стал, — сказала она, улыбаясь, но только человек, хорошо ее знающий, мог назвать улыбкой это легкое движение губ. — Сколько же тебе лет?

— Шестнадцатый, — ответил Андр без робости и смущения. С бривиньской Лаурой всякому легко было разговаривать, она изъяснялась просто и прямо.

— В училище больше не пойдешь? Впрочем, и так порядочно ходил. Кажется, шесть зим?

Андру Калвицу очень польстило, что Лаура знает об этом.

— Шесть зим и два лета. Пукит больше ничему уже научить не может.

— Сам больше не знает! — сказала она довольно хмуро, должно быть вспомнив, что на похоронах отца учитель насмехался над нею. — И ты с такими знаниями намерен батрачить у отца?

Лаура задела больное место, Андр даже как будто смутился.

— Я еще не знаю… Может, останусь, нам в Силагайлях живется неплохо.

— Вам везде будет неплохо. Вы все хорошие работники, — я ведь знаю, что в волости говорят. Со временем, должно быть, приобретете свой хутор.

— Отец тоже так думает.

— О чем другом ему думать? Но тебе все же следовало бы пораскинуть мозгами. Свой хутор не такое уж великое счастье.

Андр вытаращил глаза.

— А Леяссмелтены? Ведь Леяссмелтен купил локомобиль, молотилку…

— Это верно. — Лаура повела плечами. — Ну и что?

— И еще, говорят, собирается купить лесопильную раму.

— Да, собирается. Ну, и что же?

— И будто бы подумывает запрудить Браслу, хочет в заливчике Леяссмелтенов выстроить водяную мельницу.

— Об этом я не слышала, со мной ведь об этом не говорят. Но у него в голове всегда много планов.

— Леяссмелтен — первый хозяин в волости, у него новые эамыслы. Каждый год заводит что-нибудь новое. Вы в Леяссмелтенах можете хорошо жить.

Андр сказал это без зависти, он искренне желал Лауре только добра.

Тем временем ложбина так сузилась, что рядом с телегой по обочине нельзя было пройти. Лаура пошла по тропинке краем откоса. Так как Андр ехал ниже и склон порос кустами, она заговорила громче.

— Можно жить, и можно заплесневеть… — Она равнодушно оторвала бахрому платка, зацепившуюся за колючки боярышника. — Теперь уже никого не удивишь всякими тряпками, а в хозяйстве — лесопильными станками. — Минутку помолчав, повторила, должно быть хорошенько не связав свои мысли: — Заплесневеть можно… Такие тряпки носит теперь каждая батрачка. А в Юрьев день не задумываясь уходит к новому хозяину, если старый не по душе… Мы говорили с матерью еще тогда, когда ты нам в Бривинях по вечерам читал: из калвицкого мальчишки толк будет, с такой головой за плугом не останется. — И опять непонятным образом перескочила на другое: — Сегодня причесывалась и нашла у себя два седых волоса… Не рано ли? Но у Ванагов, видно, такая порода — все седеют раньше времени… Но ты подумай, подумай, пока еще не поздно, тебе с твоей головой все пути открыты. Если только отец не встанет тебе поперек дороги.

— Мой отец не такой: я думаю, противиться не будет, — уверенно ответил Андр. — Только я еще сам не знаю, за что взяться, с чего начать. Вот Андрей Осис может мне посоветовать. Я сейчас еду на станцию, ждем Анну и его с женой.

У дороги на Леяссмелтены он приостановил лошадь. Лаура тоже остановилась. Большими глазами смотрела она поверх кустов, между бровями легла неглубокая морщинка.

— Все время о нем ничего не было слышно, — сказала задумчиво. — Должно быть, в Риге хорошо живется… Значит, в гости едет? И жена у него есть?

— Да. И дочка.

Лаура все еще смотрела куда-то вдаль через кусты.

— Надо бы повидаться с ним… Но он ведь не захочет… Времени не найдется… Да и зачем? Нет никакого смысла… — Она натянула потуже платок вокруг плеч и, уходя, еще раз обернулась. — Если не забудешь, передай ему от меня привет…

Переехав ложбину Угей, подъезжая к первой железнодорожной будке, Андр начал волноваться. С Майей, дочерью железнодорожного обходчика Вилнита, он четыре зимы посещал волостную школу, даже написал ей однажды длинное письмо. Поговаривали, что Майя поступила в Риге в гимназию; но сейчас каникулы, и могла быть дома. Плохо, что нельзя мимо будки проехать рысью — шлагбаум всегда опущен, для каждого проезжего открывают отдельно. А что, если выйдет Майя?.. Нет, Майя не вышла, подняла шлагбаум сама Вилнитиене. Миновав переезд, Андр покосился назад, ему показалось, что в окне домика, за листьями фикуса, мелькнула светлая головка… Даже когда подъезжал к станции, рубашка на спине все еще не просохла.

Подошел переполненный поезд, и на платформу хлынули пассажиры, Андр в этой толпе никак не мог найти своих гостей. Мужчина с двумя женщинами и двумя девочками… После стольких лет разлуки Андра Осиса в городском костюме, пожалуй, и не узнаешь. Андр Калвиц вытягивал шею, вертел головой и совсем не заметил, что почти рядом остановились мужчина и две горожанки с двумя девочками, смотрят на него. Наконец увидел их и чуть не подскочил от неожиданности. Да ведь это Андр Осис, несомненно он, но совсем чужой, — как будто ниже стал ростом и шире в плечах, со светлыми усиками, в серой шляпе. Невысокая женщина с поджатыми губами и вздернутым носиком, державшая за руку девочку, должно быть, его жена. Вторая, повыше, Анна Осис! Тоже сильно изменилась, но ее узнал сразу.

— Вырос, вырос! — улыбался Андр, крепко пожимая руку тезке. — Но порода Калвицев сразу видна, даже удивительно.

Жена Осиса, увидев Андра Калвица впервые, ничего удивительного в нем не нашла — мальчик как мальчик. Обстоятельнее всех оглядела его Анна, потом одобрительно кивнула.

— Очень хорошо — таким я и ожидала увидеть его.

От общего внимания Андр почувствовал себя немного смущенным. Вырос… как это он сам не заметил, что вырос и как-то изменился? Казалось, только вчера ездил с Большим Андром в ночное за бривиньской рощицей и совсем недавно дразнил Анну на паровом поле Озолиней, затягивая песню о старых девах… Как хорошо теперь с ними встретиться!

Но почувствовал и другое: они оба — и Андрей и Анна — совсем не такие, какими он их представлял. Только при пожатии руки на лице Андрея промелькнула улыбка, он выглядел сильным, возмужавшим, но чересчур уж серьезным и сдержанным, как будто только что сбросил невыносимо тяжелую ношу и теперь опасается каждого резкого движения, чтобы опять не кольнуло в спину или в плечо. Разве жизнь в Риге не такая уж легкая, как болтают здесь? Нет, это, должно быть, что-то другое, но сейчас у Андра не было времени допытываться. У Анны промелькнула мысль: вот теперь была бы, пожалуй, кстати песенка о старых девах. Но какая же это старость, — стала еще красивее, лицо под белой соломенной шляпой бледное, нежное; чужими были только две морщинки, сбежавшие от уголков рта вниз, словно след чего-то долго угнетавшего.

Жена Андрея — ее звали Марией — сразу взяла Андра в свое распоряжение: пусть положит на телегу вот этот пакет, в нем смена детского платья; да как бы не смять, здесь ведь, наверное, и утюга не найдется. Телега без подножки, Андр должен поддержать Марию, чтобы не упала, когда, садясь в телегу, встанет на конец оси. Потом нужно посадить девочек, — под мышки брать нельзя! — так можно вывихнуть ручки, держать следует вокруг талии, так вреда не будет. Когда Мария и девочки разместились, по сторонам осторожно уселись Анна с Андреем, стараясь не помять своей спутнице блузку: ведь кисея такая тонкая. Места всем хватило, Калвиц, все рассчитав, положил поперек широкую доску. Андр с удовольствием выполнял все указания Марии. Она совсем не такая, какой здесь изображают горожанок, — не жеманница и не белоручка, распоряжалась деловито, словно хозяйка. Некоторые полунемецкие слова звучали у Марии смешно и странно, но она не кичилась ими, они вырывались у нее естественно, не вызывая насмешки.

От станции Андр пустил лошадь рысью, иначе не полагалось. Но когда переехали Диваю и выбрались на гору, рижане попросили ехать шагом — до сумерек далеко, спешить некуда, они хотят посмотреть на поля и подышать свежим воздухом.

Воздух действительно был свежий, даже прохладный и чуть влажный после жаркого дня. Солнце зашло, но вечерняя заря обещала гореть долго. Пашни повсюду уже зазеленели, только посевы позднего ячменя еще лежали темными пятнами и полосами. У переезда, в цветнике за будкой, девушка со светлыми волосами, в ярко-красной блузке склонилась над клумбой с нарциссами. Андр на передке телеги сидел с вытянутыми руками, как кучер самого Зиверса. Не вытерпел и пустил такой рысью, что непривычные горожане начали вскрикивать. Но зато в ложбине Угей он приостановил коня — пусть послушают соловьев.

Ложбина Угей густо заросла ольхой, черемухой, ивой, разными кустами и папоротником. С одной стороны дороги широко раскинулись ели, стоявшие в ряд до самой Браслы. По берегам Браслы до полотна железной дороги — сплошной молодняк: липы, березы и белая ольха, а под ними — курчавая, путаная чаща орешника. Не сосчитаешь, сколько здесь поет соловьев, воздух наполнен трелями. Андрей Осис глубоко вздохнул, точно и песни можно втянуть вместе с воздухом, и покачал головой.

— Эх, птицы, птицы! Только из-за них стоит хоть раз в год сюда приехать, чтобы не позабыть эти края совсем.

— Весной в Аркадии тоже один поет, — сказала Мария, — но у того голос не такой звонкий.

До самых Личей звенели соловьи. Какой-то мужчина шел с реки, перекинув полотенце через плечо; увидев подводу, сошел в канаву, пережидая, пока проедут мимо; над ивняком, как огромное розоватое яйцо, блестела освещенная закатом лысая голова.

— Не Мартынь ли это из Личей? — спросила Анна Осис, когда они уже отъехали.

— Он самый, — рассмеялся Андр. — Не любит встречаться с людьми.

— И волосы у него не отросли?.

— Где там! Все время держались веночком над воротником и по вискам, а теперь и эти сбрил, — нет их, так и совсем не надо.

— А в церковь по-прежнему ходит?

— По-прежнему ходит и по-прежнему там спит, — отозвался Андр и, подумав, почему-то добавил: — А мы больше не ходим, ни отец, ни мать.

— Вот как! — Андрей казался приятно пораженным. — Этого я не ожидал. Умно делаете.

— Нашел ум! — Мария локтем подтолкнула его в бок. — Придержи-ка язык, не начинай здесь умничать!

Но Андр, очевидно, был зол на этого Мартыня из Личей, поэтому не мог так скоро успокоиться.

— В этом году ему не везет: сам должен коров доить, сам молоко кипятить, не может найти батрачки.

— Должно быть, кормит плохо, — решила Мария. — Хуторские — не хозяева: говорят, скупые, как черти.

— Нет, сам он ничего, но его мать сущая чертовка. Ни одна батрачка не может выдержать, живьем ест.

— Хорошо, — вырвалось у Анны не к месту.

На самом деле она хотела сказать: хорошо, что ты такой взрослый парень и все еще не знаешь, почему не живут батрачки в Личах, хорошо, что характером ты остался ребенком; эти негодяи в Личах позорят всю волость.

Но тут же она убедилась, что наивность не так уж похвальна. Около Леяссмелтенов Андр не удержался и показал пятна белых и красных цветов, которые в сумерках еще хорошо были видны. У леяссмелтенской Лауры самый красивый цветник во всей волости, этой весной и его мать получила от нее немного рассады «сломанных сердец», царских лилий и пионов. Леяссмелтенская Лаура подписывается на «Балтияс вестнесис» и «Ауструмс», прошлой зимой давала ему почитать. Ах, да! Когда ехал на станцию, встретил на дороге Лауру, она просила передать привет…

Анна пыталась подмигнуть или толкнуть ногой доску, на которой сидел этот болтун. Неужто он раньше в Бривинях ничего не замечал? Андрей Осис в ответ глухо пробурчал что-то вроде «спасибо за привет», потом громко кашлянул и отвернулся от Леяссмелтенов в ту сторону, где за версту виднелся лес, принадлежащий имению, — неровный, мохрастый, как обтрепанный подол черной юбки. Разве Зиверс тоже вырубил часть молодого леса?

Нет, вырубить не вырубил, но сделал просеки вдоль и поперек. И канавы прокопал через все трясины. Ненужную поросль вывел совсем, чтобы не мешала расти строевому и поделочному лесу. Большие осины тоже вырубили, они рано становятся дуплистыми, и тогда даже хороших дров из них не получишь. Леяссмелтен купил три сажени осиновых чурбаков на дранку для крыши. Сарай у него длиной в сто тридцать футов, весь хлеб туда войдет, зимой можно молотилку поставить. Лесопильный станок собирается покупать…

Никак нельзя было остановить Андра, трещал, пока телега не загремела по ложбине Калнасмелтенов. Все трое Калвицев вышли навстречу, почти у самых Кепиней ждали, хотя Калвициене обычно здесь не показывалась из-за Светямуриене, душа не лежала.

В сумерках приехавших было трудно разглядеть, по Калвициене сразу узнала Анну, и ей стало как-то не по себе. До сих пор из-за Анны совесть у нее нечиста, и все время у нее было смутное предчувствие, что Анна может приехать с Андреем… Но Анна, казалось, забыла прошлое, просто и сердечно подала руку и начала шутить, — дескать, приехал табор цыган, которым в доме не хватит места, придется в кустах выгона развести огонек. Старый Калвиц от всего сердца радовался родственникам. Не только девочек, но и женщин чуть не на руках снял с телеги. Мария была очень довольна таким приемом.

Внутренность дома поразила Марию. Всю жизнь она прожила в Агенскалне, и только три раза была на хуторе у родственников, где-то близ Бигауньциема;[70] родственники были больше рыбаками, чем крестьянами, — комнатка у них бедная, набитая разным хламом, пропахшая дымом и копченой салакой. Не назовешь гостиной и комнату арендатора в Силагайлях — глиняный пол, пазы стен проконопачены мхом, потолок держится на толстых балках. Но все очень опрятно, пахнут свежие березки, в глубине, около стен, стоят три чисто убранные кровати с подушками; у Марты в углу — даже комод с зеркальцем, полочка с книгами и газетами. Стол покрыт домотканой скатертью, вышитой по краям красными нитками, посредине — зеленый кувшин с полевыми цветами и лампа с белым абажуром в блестящей медной оправе. Небольшая печь выбелена, нигде не висят мокрые чулки и старые лохмотья. Нет, здесь совсем не так, как она представляла себе деревню. Мария сняла свою соломенную шляпу, положила на комод и села на желтый полированный ясеневый стул. Ласково улыбнувшись, кивнула хозяевам.

— У вас тут совсем анштендиг! [71] — И принялась по очереди рассматривать родню мужа.

Андр подвел Андрея к полке со своими книгами. В комнате, при свете лампы, мальчик выглядел еще стройнее и красивее. Мария, желая рассмотреть его хорошенько, поманила пальцем к себе, всем своим видом показывая, что нельзя прекословить. За полу пиджака притянула поближе к лампе, взглянула на ноги и милостиво отпустила.

— Ага! — сказала она. — Это рихтиг[72].

Дело в том, что крестьянских постол она не выносила и хотела убедиться, действительно ли на ногах Андра башмаки. Калвиц-отец сидел рядом с нею, — надо было и его разглядеть. Ноги у него босые, пиджак надет прямо на льняную рубашку, но полотно хорошо выбелено, воротничок и манжеты вышиты. Калвица совсем не смущала беседа с такой выдающейся особой. Свежевыбритый, с приглаженными волосами, он курил папироску из коробочки Андрея. На пол не плевал, тыльной стороной ладони носа не вытирал. Совсем спокойно и толково расспрашивал, каково им живется в Риге.

Вначале Мария почувствовала себя задетой. Он явно не восхищался ни ею, ни ее кисейной блузкой, ни коричневой юбкой, не хотел заметить, что она одета точь-в-точь как Анна. Изредка только косился на золотое кольцо с большим желтым камнем, надетое на ее указательный палец, и на такие же серьги, которые сейчас при свете лампы горели особенно ярко. Но так как Калвиц-отец держался в своем доме как радушный хозяин и охотно беседовал с гостьей, Мария не нашла причины рассердиться пли остаться недовольной. Конечно, побольше почтительности этот крестьянин мог бы проявить, но, должно быть, он еще не понял, с кем имеет дело.

В Риге теперь жизнь хоть куда! Приезжает столько деревенских, что можно сдать все комнаты, сколько бы их ни было. У ее мамы по Эрнистинской два дома: большой, окнами на улицу, занимает мать и они с Андреем и дочкой Аннулей. Большая Анна со своей Мартой помещаются в маленьком флигеле, он выходит в сад. Раньше этот флигель снимал Альфред Ритер, из дивайцев, друг Андрея, у него Андрей и поселился до своей женитьбы. Ритер тоже женился на богатой, ее отец владеет большим участком земли по улице Грегора у станции Засулаукс. Андрей работает на фабрике, получает рубль с лишним в день. Мария с Анной шьют для магазинов на базаре Берга,[73] Анна взяла в рассрочку машину, скоро будет собственная, в этом году думает выплатить.

Калвиц слушал, но так как многое из того, что рассказывала Мария, он уже знал от Андра, то не выказал особого удивления, по крайней мере его краткие и редкие замечания не удовлетворили рассказчицу. Она вздернула нос еще выше и стала присматриваться, как Марта Калвиц возится с маленькими девочками. Да, с детьми обращаться она умеет — выдвижные ящики комода открыты, там много всяких интересных вещичек. Не особенно приятно только то, что больше внимания она уделяет девочке Анны — маленькой Марте, которую знает с колыбели. Но выразить неудовольствие Мария не успела — Калвициене уже ставила на стол ужин.

Хозяйка все делала споро, хотя никакого волнения и подчеркнутой поспешности не было заметно. Перекинулась несколькими словами с Марией, расспросила о детях, но с Анной заговаривать как будто избегала, только изредка бросала на нее мимолетные взгляды. Чужая?.. Нет, этого сказать нельзя. То же лицо, та же осанка, но глаза совсем другие, чем были в те дни, когда она, затравленная, сжавшись в комочек и кутаясь в платок, сидела в комнате испольщика Силагайлей. Теперь же эти глаза смотрели уверенно, смело и мудро, словно ей уже не нужно ни у кого спрашивать совета и некого стало бояться. Калвициене держалась настороженно, — может быть, Анна все еще помнит, из-за чего ей пришлось убежать из Силагайлей, и сердится? Нет, кажется, уже забыла, выглядит довольной, успокоившейся, только серьезна, слишком серьезна. Эти морщинки в углах рта — прямо слезы навертываются, как вспомнишь, сколько ей пришлось перетерпеть и выстрадать.

Когда Анна вышла в кухню, помочь принести блюда с жарким и квашеной капустой, Калвициене не выдержала, обняла и, почти рыдая, припала головой к ее плечу. Ничего не могла вымолвить, чересчур многое надо было бы сказать.

Не только серьезной, но и умной стала Анна, — погладила крестную и сама ответила на невысказанное.

— Не говорите ничего, не надо, — сказала она просто, без всякой горечи. — Все, что тогда случилось, к лучшему. Теперь совсем хорошо. Мы обе твердо стоим на ногах, и ничто мне не страшно.

Только о Лиене захотела узнать. Как она живет со своим колонистом?.. Это был неприятный вопрос, хотя Анна ведь не знала о причастности крестной к судьбе Лиены. Калвициене ответила так, как частенько думала, успокаивая и оправдывая себя:

— Лиена могла бы жить барыней, кошелек с деньгами в ее руках. Светямур работает и хорошо зарабатывает, но только в корчме сидит. Но она сама не знает, чего хочет и что ищет. У каждого свой крест.

И сразу переменила разговор. Анна так и не узнала ничего о Лиене. Что жизнь у нее несладкая — это было ясно. Но Анна сама слишком много хлебнула горя, чтобы считать чужие беды чрезмерными и непреодолимыми. Кошелек с деньгами в руках, чего же еще можно желать!.. Анна помогла Калвициене принести блюда с жарким и капустой — домашние хлопоты, были, пожалуй, единственными, в чем они хорошо понимали друг друга и что их как-то сближало.

Андрей Осис осмотрел у Андра полочку с книгами. Их было немного. Рассказы про индейцев из Народной библиотеки[74] и принесенную из Леяссмелтенов книгу об Изабелле[75] Андр поручил матери, чтобы хранила в шкафчике. Издания «Отдела полезных книг» Андрей знал все, новой для него была только «Астрономия» Фламмариона.[76] Андр успел уже по ней изучить небо и хотел сейчас же бежать на улицу, показать Полярную звезду и наиболее интересные созвездия. Но так как летние ночи светлы и звезды неярки, они решили отложить осмотр до следующей встречи. Не меньше чем астрономией, Андр восторгался рассказом Екаба Апсита «Чужие люди» и был очень удивлен, когда Андрей бросил книжку и с оттенком презрения сказал: «Для кошек и старых дев!» Столь же непочтительно перелистал тщательно подшитые номера журнала «Маяс Виесис» и литературные приложения к нему. Андр чуть не со слезами на глазах начал говорить об «Искателе жемчуга» Яна Порука — разумеется, он не признался, что, когда читал этот рассказ, наплакался — вместе с дамой в черном у могилы Анса Выпрога. Оказалось, что Андрей Осис знал и этот рассказ и пренебрежительно покачал головой: что это Андр умиляется этой манной кашицей, этаким киселем-размазней! Газету «Диенас лапа»[77] — вот что надо теперь читать, в ней тоже печатают рассказы, по ним учиться можно. Андр Калвиц становился все сумрачнее: у Андрея такие резкие и жесткие слова — бьет ими прямо в лоб; он совсем не восхищается тем, что должно вызывать слезы. Перед уходом на новое место помощник учителя Пукита подарил Андру четыре маленьких томика сочинений Лермонтова, — Андрей даже в руки их не взял. Правда, говорить по-русски он научился, в его цехе половина рабочих русские; русские газеты и технические книги он уже читал, но такие стихи его как-то не привлекали. Все же он заглянул в тетрадку Андра, в которую были переписаны стишки «Закрой глазки и улыбнись»,[78] «Небо в тучах грозовое», [79]«Взгляни, как роза цветет…».[80] Покраснев, Андр отнял тетрадку, должно быть, дальше записано слишком уж сокровенное, что и показать нельзя.

— «Небо в тучах грозовое»… — презрительно протянул Андрей Осис. — А стихов Вейденбаума[81] у тебя нет? Жаль! У нас только одна его книжка, изданная за границей, — мы его стихи переписываем и знаем все наизусть.

«Мы», «нам» — часто он говорил. Андр Калвиц плохо понимал, что это значит. Покосился на Марию и покачал головой — нет, она не из тех, кого Андрей называл «мы». Вероятно, это какое-то сборище людей, толпа, как на станции или на Клидзиньском рынке, — промелькнуло у него в голове.

Городские гостьи привезли гостинцы — апельсины и различные сласти, которые достались главным образом их же девочкам. Андрей прихватил с собой бутылку аллажского тминного ликера — для женщин этот напиток был слишком крепок, сам Осис чуть отпил из рюмки. Калвицу-старшему одному тоже не хотелось пить. Но он сварил бочонок домашнего пива, которое Марии очень понравилось. Правда, ее религия запрещает пить, но о самодельном в Писании ничего не сказано, наверное, это можно приравнять к чаю или кофе.

Калвицу хотелось побольше разузнать о Риге. Первым делом надо проверить, правда ли, что Альфред Ритер заделался мастером на фабрике и зарабатывает по три рубля в день, как он здесь хвастался. Андрей ответил как-то неохотно, пожалуй даже раздраженно. Не главным мастером он стал, а только подмастерьем, около двух рублей, может быть, и зарабатывает. Вообще-то Альфред Ритер так изменился, что о нем и вспоминать не хочется. «Мы с ним совсем не разговариваем, — сказал Осис. Андр опять подметил это „мы“… — Карл Мулдынь работает в Главном управлении железных дорог, но вот странно — своими железнодорожными делами интересуется очень мало, а больше кораблями…» Калвиц спросил: правда ли, что некоторые корабли так высоки, как дом с трубой?.. Порожний корабль, может быть, и выше, но когда нагружен — борта поднимаются над водой только на шесть футов… Такой ответ удовлетворил арендатора Силагайлей.

— Да, вот еще — Минна Лиена, которая служит у господ, будто бы была в театре и видела, как артистка Леонора на черном коне разъезжала по горам, освещенным бенгальским огнем.

Андрей Осис и это видел.

— Только на сцене не настоящие горы, а разрисованные полотняные декорации. Черная лошадь вырезана из картона, артистка сидит на деревянном седле, укрепленном подпорками.

Никаких чудес о Риге Андрей Осис не рассказывал, о своей работе и о заработке говорил неохотно. Зато много и с интересом расспрашивал о старых дивайских знакомых. Анна о них слушала также внимательно, но для Марии все они — чужие люди, деревенская жизнь ее совсем не занимала, и она вскоре начала зевать.

Себе и Андрею Андр приготовил ночлег в пустом сарае. Женщин с детьми поместили на чердаке жилого дома. Уложив Марту спать, Анна спустилась вниз, она хотела еще пройтись по опушке леса. Ночь была тихая, звездная, но на траве лежала густая роса. Калвиц предостерегающе прокричал вслед, чтобы поберегла туфли и не промочила ноги. Потом прислушался к тому, что делает на чердаке Мария, и засмеялся.

— Андрей, слышишь! — сказал он тихонько. — Какая у тебя жена смешная. Мне кажется, что она и вашу малютку заставляет читать молитвы.

— Эх! — Андрей махнул рукой. — Ничего с нею не поделаешь. В Агенскалне полно всяких сектантов, она с ними водится. — Потом, должно быть, почувствовал, что не пристало жаловаться на собственную жену. — Сектанты и мещане кругом, — разумного человека среди них не найти. Все же она работает, шьет вместе с Анной. Лавочники на базаре Берга — отменные шкуродеры, хорошо, если шестьдесят копеек ей удается в день заработать.

Он опять свернул разговор на дивайцев. Каково теперь в Бривинях? Новый хозяин, вероятно, повел дело по-настоящему?

Каково в Бривинях, он завтра сам увидит, отвечал Калвиц. К матери в Ритеры надо съездить, это, пожалуй, важнее. С размахом хозяйничает бривиньский Ешка, но разве такому пьянице что-нибудь удастся? Богатую жену привез из Курземе, по не помогут и ее тысячи. Старый бривиньский хозяин был неглупый человек. Но и самый умный может оступиться, дать маху. Зачем надо было пускаться на такое с этим хлевом? Гибель несчастных животных не осталась без возмездия. За двадцать пять рублей не купишь даже такого негодяя, как старый Браман. Конечно, божий суд и все подобные бредни старых людей — пустяки, но в самой жизни есть свой закон. Рано пли поздно добро и зло оплатятся. Пусть не надеется бривиньский Ешка стать когда-нибудь на ноги. Совесть должна его мучить больше, чем покойного мучило мычание сгоревших коров.

Он вдруг замолчал — возвращалась Анна. Всем пора на боковую.

На чердаке свежее сено застлано чистыми простынями. Девочки уложены посередине. Жена Андрея легла с краю. Она еще не заснула, — по шуршанию сена Анна поняла, что невестка не в духе. Понятное дело, лечь спать для этой жительницы Агенскална дело сложное: край верхней простыни должен быть отогнут над одеялом, перину надо взбить, вторую, парадную, подушку надо прислонить к стене, за спиной. Здесь же пододеяльника не было и в помине, под голову вместо подушки положено сено… Засохшие цветы еще благоухали в темноте, перебивая запах увядающей березки. Анна не знала, нравится ли Марии этот чудесный аромат, слишком уж привыкла невестка к запаху той жидкости, которой каждое утро смачивала из маленького флакона отворот блузки и носовой платочек.

Нет, Мария просто-напросто немного побаивалась темноты. Дети сразу заснули, она оставалась одна в этом странном помещении, где в двух шагах от слухового окна темнота переходила в полный мрак. Несколько раз что-то пролетало с легким жужжанием над самым лицом, задевая нос трепетным крылышком. Сразу узнала — ночная бабочка, но ведь нельзя поручиться, что она не сядет на нос и не укусит.

— Там наверху пищат мыши! — сказала Мария, теперь уже на самом деле рассерженно.

Анна прислушалась. Откуда могут появиться мыши за стропилами? Нет, там, как на всех чердаках, ласточкино гнездо, — ласточка греет своих птенцов и, убаюкивая их, тихо что-то щебечет. Чудесное соседство! Одна — наверху, и они здесь, на семь футов ниже, — все три матери со своими птенцами! Анна тихо обняла Марту, девочка тесно прильнула к ней.

Слуховое окно осталось открытым. На дворе тепло, как перед дождем, хотя вся трава в росе. Через окно на чердак вливался сумрак ночи. Над головой косо поднимался скат соломенной крыши с желтеющими полосками еловых жердей. Из леса не доносилось ни малейшего шороха. Но это затишье на какой-нибудь нас. А потом ветерок разбудит еловые ветки и загудит в кронах старых осин и вязов.

На ветвистой козьей иве — единственном дереве, росшем на обочине у домишка арендатора Силагайлей, трещал кузнечик — так упорно и сердито, словно его кто-то дразнил, проводя веточкой по усам. Марии и это не по душе. Она обозвала его сверчком и сказала: ночь дана для того, чтобы спали и всякие зверушки не производили бы глупого, ненужного шума.

Но кузнечик вдруг замолк; Мария опять встревожилась и приподнялась на локте.

— Послушай, послушай! — зашептала она совсем взволнованно. — Кто это там так противно тарахтит?

— Никто не тарахтит, это кричит дергач во ржи Калвица. Натяни одеяло на голову и не мешай спать.

Но Мария не могла молчать, хотела все разузнать об этой несносной птице. Нет, это не огромная птица, а так — средняя, не больше мужского кулака, у нее длинные ноги и клюв. Зачем длинные ноги? Они ей нужны потому, что на крыльях она почти не летает, а ныряет во ржи и траве, как щука. Разве щука ныряет в траве?.. Анна рассердилась и замолчала. Вскоре Мария начала тихонько сопеть и чмокать губами. Странная она, в своем Агенскалне она знает только одних воробьев, а деревню видела лишь в Бигауньциеме. Но не только незнанием деревни Мария сердила Анну. Жена Андрея с первого же знакомства показалась ей ограниченной и чужой.

Дергач умолк было, но потом, востря свой клюв, снова начинал тарахтеть, и все громче и громче. Анна знала — в предутреннем воздухе все становится звучнее. До того звучно, что Анна вспомнила, как много лет назад кричал дергач в высокой траве бривиньского луга, потом во ржи Озолиней, а потом… — тогда она была одна — совсем, совсем одна… томясь, ждала рассвета, который должен был принести что-то новое, радостное, невыразимое, что звучало в песне дергача. Каждую летнюю ночь дергач точил свои звонкие ножницы, а она слушала в полусне и не могла дождаться, когда солнце начнет просвечивать сквозь щели крыши…

Внезапно Марта пошевелилась и свернулась в комочек, вспугнув воспоминания матери. Анна отстранила руку и глубоко, тяжко и горестно вздохнула.

С утра установили распорядок воскресного дня. К матери в Ритеры надо съездить обязательно, иначе ее оберешься разговоров. Андрею безразлично, что там о нем будут судачить, но навестить мать ему хотелось. Анна не возражала, хотя и не выказывала особой радости: казалось, ей все равно. Условились, что из Ритеров Андр отвезет их на Сердце-гору, где Пукит устраивает большой детский праздник с музыкой и иллюминацией. Поезд в Ригу приходит в понедельник, в шесть утра, — выспаться успеют.

Рижане согласились с этим планом, предложенным Калвицами. В нем таился известный расчет. Даже с самыми любимыми гостями можно чувствовать себя свободно и непринужденно только до определенного времени, а потом надоедает и становится скучно, — глядишь, хорошо начатый день пропал. Много ли надо, упомянет кто-нибудь о бривиньском Ешке — Анне это все равно, что струя ледяной воды за воротник. И разве можно при Андрее говорить о покойниках, Иоргисе и Альме из Вайнелей? У каждого своя рана, надо быть осторожным, чтобы не задеть.

После завтрака Калвицы повели гостей показать поля и все свое хозяйство. Рожь росла чудесно, на легкой земле Силагайлей она обычно удавалась, а в этом году Калвиц еще искусственное удобрение разбросал. Ни метлицы, ни других сорняков во ржи не было. И яровые хороши, только нужен дождь, по календарю в будущий вторник настанет новолуние — можно ждать осадков. Калвиц сказал, что урожай ожидается хороший, — впрочем, он не жаловался и на прошлые годы.

Лошади и коровы паслись на общем выгоне, в кустарнике по опушке леса. Молодого вороного коня Калвиц только изредка впрягал в плуг или в борону; на будущую весну вороному исполнится четыре года, и тогда это будет настоящая рабочая лошадь. Пять дойных коров, и у каждой тяжелое вымя. Калвициене уже возила масло на Клидзиньский рынок. Анна порадовалась этому и похвалила прекрасных коров, Мария не переставала предостерегать маленькую Аннулю, чтобы не подходила к коровам, а то укусят.

По лесу погулять надо было непременно. Мария ведь никогда настоящего леса не видала, редкие сосны Агенскална, жалкие рощицы вокруг Бигауньциема — одно недоразумение. По проселочной дороге Анне идти не захотелось, пошли тропой, начинавшейся от жилого дома Силагайлей. Тропа была хорошо протоптанная, ровная, покрытая сухой хвоей. Андр увел девочек вперед, обещая им показать, где живет белка. Женщины пошли вслед за ними; Мария несколько раз крикнула своей девочке, чтобы не замочила туфельки.

Для Калвица-отца и Андрея Осиса ничего особенного в лесу не было. Хозяин с увлечением говорил о своих планах на будущее. В этом году договор в Силагайлях кончается, но он не тужит. Старый Озолинь уже не может вести хозяйство, с Юрьева дня сдает дом на двенадцать лет, согласен оставить арендаторам на выплату и часть инвентаря. У них почти все договорено, осталось съездить в Клидзиню к нотариусу, подписать по всем правилам договор. На двенадцать лет! Чем же это отличается от аренды в имении? Они с Дартой еще достаточно сильны, Марта прошлым летом уже косила траву, им понадобятся только один батрак и батрачка.

Андрей Осис желал Калвицу самого лучшего. С детских лет ему нравился этот умный скромный человек, которого Осиене всегда хвалила и ставила в пример своему мужу. Он был из породы тех сильных и настойчивых людей, которые начинают батраками-бобылями, затем женятся и через испол и аренду, глядишь, обзаводятся собственным хутором. Собственный хутор!.. В мыслях Андрея всплыли Яунбривини и немощный отец, надорвавшийся на постройке. Вспомнил еще своего тестя, который не нанимал батраков, не желая, чтобы они на него работали. — И еще… Как черное половодье нахлынуло прошлое… Как страшный кошмар, который надо бы вычеркнуть из памяти…

Калвиц заметил тень на лице Андрея и прервал свои рассуждения. Понял, у собеседника что-то другое на уме, не зря они с Андром вчера в сарае шушукались за полночь.

— Только не знаю, что у меня получится с Андром, — сказал Калвиц, глядя на Андрея хитро прищуренными глазами.

«Ага! Угадал!..» Андрей начал говорить охотно, должно быть, все обдумал заранее. Правда, у него получалось не очень связно.

Арендованная усадьба или собственная усадьба — все это неплохо, без них не обойтись. Но если человек в погоне за этим доводит себя до могилы, если некоторые работают до полного изнеможения, а дети их так и не видят солнечных дней?.. Золотые горы не даются и в городе. Только выскочки и пустомели, приезжая туда, могут глупо хвастаться. Машины на фабрике подгоняют рабочих больше, чем самый взбалмошный старший батрак. Все же в Риге есть что-то, чего в деревне никогда не получишь, что дороже всякой собственности. Особенно если у человека способности и он хочет учиться, тогда грех привязывать его к бороне и к плугу…

Очевидно, Калвиц обиделся, что с ним говорят, как со старым упрямцем, который дальше земли ничего не видит. Он резко, как ножницами, обрезал речь Андрея, не дав ему до конца высказаться.

— Мы своего Андра совсем не хотим привязывать, — сказал он. — И совсем не думаем, что в город надо идти в поисках легкой жизни. Без работы нигде не проживешь, таков порядок. Если один наполняет свой живот в тяжком труде, а другой — в легком, этому тоже нельзя придавать большого значения. А если у мальчика есть ум, голова на плечах и если он хочет учиться… У него была книжка о Ломоносове… Босым и без пиджака он, конечно, не останется. Но многих сотен от этих Озолиней тоже нельзя ожидать. Главное — знает ли он сам, чего хочет? Вы оба об этом, должно быть, договорились, ведь неспроста от тебя приходили письма каждые две недели…

Андрей Осис почувствовал себя обескураженным, приготовленная речь оказалась ненужной. У Калвица своя достаточно ясная голова. Никаких уговоров не потребовалось. Но главное, Андрею самому еще неясно, что посоветовать, и неловко признаться в этом.

— Мы почти всю ночь проговорили с ним, — сказал он с некоторым замешательством. — С теми знаниями, которые дал ему Пукит, далеко не уедешь. Да и у мальчика еще нет определенного намерения. Но я думаю… в Риге в обществе «Ионатана» есть четыре хороших учителя… Многим сыновьям рабочих они помогли найти дорогу.

Калвиц кивнул головой, он понимает.

— Летом, конечно, ему нельзя; Марта еще не косарь, а травы богатые. Вот когда рожь будет в копнах и паровое поле вспахано, тогда Андр может уехать…

Идя впереди с девочками, Андр слышал голос Андрея. Должно быть, говорят сейчас с отцом, как было условлено ночью в сарае. Сердце забилось сильнее.

Отец ведь не тиран, поймет. А мать?.. Странно, по она стала какой-то совсем кроткой, податливой, вероятно, повлияли слухи о плохой жизни Лиены Берзинь у Светямура. Все же поручиться за исход разговора нельзя, — эти проклятые Озолини словно на крыльях их подняли, ни о чем больше и не говорят. Андр вспомнил: ведь то же самое происходило тогда и у Осиса в Бривинях.

Девочки с криками бежали по мягкой лесной тропинке, и Андр не мог отставать. И откуда берутся такие глупышки? Подбежали к кусту крушины — каждой нужно сломать по ветке, увидали большой папоротник, крушину побросали наземь, подскочили к папоротнику. Показал им беличье гнездо в словом молодняке, но они захотели увидать белку. Белка сидела на верхушке большой ели и что-то грызла, но разве эти малышки могут что-нибудь разглядеть. С досады обе начали шмыгать носами. Тут и до рева в два голоса недалеко. Андр, испугавшись, утащил их в чащу, обещая показать что-нибудь позанятнее, отвел в поросшую метелками низину, окруженную мелкими березками. Присел и велел закрыть рты ладошками. Раздвинул ветки и траву и показал сидевшего в гнезде на яичках рябчика. Вытянув шею, он смотрел выпученными от страха глазами. Эти городские тупицы не нашли в зрелище ничего особенного, птица как птица, похожа на курицу, а ими в Агенскалне полны дворы. Держать рты закрытыми тоже не могли. Когда увел их обратно на дорогу, рассердились и надулись. Птички, порхавшие на ветках, их не занимали. Интересно лишь то, что можно взять в руки, зажать в ладони, сунуть в карман… Андр рассердился на себя, что связался с мелюзгой, пусть бы Марта их водила…

Подошли взрослые; жена Андрея сразу начала отряхивать платьице на своей девочке, ощупывать — не промочила ли туфельки. Андр сбежал к мужчинам. Отец обстоятельно рассказывал, как оба испольщика Робежниеков когда-то рубили здесь орешник на обручи и рукоятки для молотков и хорошо зарабатывали. Обо всем этом Андр давно уже слышал. Шагая рядом с Андреем, он по выражению его лица старался угадать, был ли разговор о самом важном и что порешили. Но только на опушке леса, когда сквозь деревья уже показался жилой дом Силагайлей, Андрей повернулся к Андру и украдкой от Калвица весело подмигнул. У Андра свалилась с души тяжесть. Он свистнул, подхватил с земли еловую шишку и мастерским ударом разбил ее о ствол большой сосны. Потом, подпрыгивая на одной ноге, побежал домой готовить подводу — отвезти гостей в Ритеры и на Сердце-гору. На Сердце-гору? — в Ригу, до самого Петербурга отвез бы он их сейчас!..

Старые Калвицы остались дома. Марта собиралась после обеда пешком пойти на детский праздник. Андр важно восседал на передке телеги за кучера. Гнедой, кажется, тоже понимал, что сегодня поездка важная, тряхнул головой, выгнул шею и так подхватил телегу через грязь Кепиней, что только брызги полетели.

Спешить было некуда, и дальше по извилистой и неровной дороге, по холмам они ехали через всю волость шагом. Андрей Осис слез с телеги и пошел рядом, Андр показывал ему все, что здесь было нового и примечательного.

Через мулдыньскую торфяную гарь прорыта глубокая прямая канава. Андр тут же сообщил, что только у Купчей она выходит в Браслу. Весенний паводок уже давно миновал, а по этой отводной канаве все еще катилась темная болотная вода. На лугах Мулдыней, Купчей, Вилиней и Ансонов уже второй год не растут хвощи, водяной трилистник и пушица. Их заменила пригодная для корма осока и мелкая трава, а на более высоких местах закурчавился клевер. Даже эти болваны Мулдыни собираются прикупить четырех дойных коров, уже обзавелись сепаратором и возят масло и сметану в Клидзиню. На поле Вилиней и на холме Ансонов маячили огромные кучи досок и бревен, хозяева обеих усадеб торопятся поставить до осени новые сараи. К хлеву Вилиней сделана пристройка с въездом на чердак; около риги там еще стояли четыре стога прошлогодней соломы; клеверное поле в десять пурвиет — ровное, как зеленое сукно. Старую трещотку Вилиня, наконец, заставили переписать дом на сына; теперь старика нигде не видно, еще в прошлом году собирался умирать, да, видно, раздумал. Август Вилинь работает словно вол, но никак не разбогатеет — отец наделал много долгов; мать стара и не может уже управляться в хлеву, подчас самому приходится браться за подойник, батрачек заполучить ему почти так же трудно, как Мартыню из Личей. Вилиньскому Августу нужна жена работящая, с деньгами, чтобы принесла в дом по меньшей мере полторы тысячи, — так говорит вся волость. Среди дивайских невест такой не найти. Вилини посулили лошаднику Рутке пятьдесят рублей, чтобы поискал в Курземе. Дело непременно надо устроить до осени, деньги срочно нужно — надо покупать гвозди на постройку сарая, платить плотникам; а осенью Август еще хочет взять у Матисона жнейку в рассрочку.

На пригорке Ансонов стоял человек и, прикрыв рукой глаза от солнца, смотрел на проезжавших. Это был тележный мастер Ансон. Зрением слаб стал, носил очки, но в них тонкую работу уже не сделаешь. Пропало прежнее мастерство, иногда только старые знакомые, по дружбе, закажут парочку деревянных ведер, кадку на трех ножках или ларь для муки. Теперь появились новые мастера, они сдают рессорные телеги совсем готовыми — отлакированными и с пристегнутыми кожаными фартуками.

Портной Ансон умер от чахотки — простудился прошлой осенью в день Микелевской ярмарки и не встал больше. Похороны выпали как раз на второй день рождества. С портными не везет дивайцам. У Адыня жена сошла с ума, сын сбежал в Ригу, и теперь его никто в дом не пускает. Заказчики привозят из Клидзини Рупрехта, он по праздникам играет на скрипке, а брюки шьет широкие книзу с боковыми карманами, пиджаки — в талию, с разрезом до поясницы.

С Лиеларского холма как на ладони видно поместье Зоммерфельд. Огромный каменный хлев с высокой крышей скорее напоминает завод, чем усадебное строение. Каменная клеть поменьше, по все же большая. Старый жилой домик Межамиетанов рядом с жильем управляющего выглядит смешным и жалким. В домике все еще живет бывший арендатор, он теперь пасет лошадей в имении, а его старуха ходит за тремя сотнями барских кур и осенью щиплет гусей. В Зоммерфельде держат девяносто породистых коров, луга косят четырьмя сенокосилками. В салакском поместье скота меньше, но зато поставлены две лесопильных рамы, куплены два локомобиля и работает механическая мельница. Хозяева просто вопят, — в день найма батраков упрашивать приходится, всех женатых забирает имение. Навоза стало в этих чертовых каменных хлевах уйма, рожь родится такая, что хоть топором руби, а пока весь клевер на возы накидываешь, без рук и без спины останешься. Зато работа — от звонка до звонка, жалованье и пура зерна по книге без всякой задержки, на каждого женатого батрака — отдельная комнатка с плитой и чуланом, недостатка в батраках здесь не бывает.

Мимо Яункалачей покатили быстро, и Андрею пришлось вскочить на телегу. Неизвестно почему, но Андр ни за что не хотел повстречаться ни с плаксивой хозяйкой хутора, ни с ее девчонками, которых Пукит всегда ставил в пример всему классу. Старая школа сгорела, уже второй год пошел, как строят новую. А волостной старшина, между прочим, успел за это время выстроить себе в Яункалачах великолепный каменный овин и прошлой зимой завез материал на постройку жилого дома. Весной обеим девчонкам и жене купил в Риге шляпы, а вот что касается подушной подати, то она три года тому назад повышена до десяти рублей. Плательщики проклинают волостного старшину и писаря, самые обиженные собираются к адвокату: просить совета,’ искать управы против такого разбоя. Шорника Преймана выбрали в волостное правление; весной он явился проверить, как идет постройка училища, а один из каменщиков возьми да облей его из ведра разведенной известью. Теперь предстоит громкое дело об оскорблении должностного лица и порче нового костюма.

Андрея Осиса очень интересовало, как хозяйничает новый волостной старшина, по Андр поторопил его сесть на телегу: мимо вон того маленького домика надо проехать рысью, а то попадешься старухе Яункалачиене на глаза, до вечера не отделаешься. Кроме проклятий на головы сына и снохи, наслушаешься и другого. У нее теперь новая песня — обязательно расскажет, как ей в сновидениях была предсказана смерть старика и как он, умирая, открыл глаза, посмотрел на небо, кого-то увидал там и прошептал: «Всевышний судья, разве ты не знаешь, что Ян делает со своей старой матерью? Разве нет у тебя грома и молнии, чтобы поразить грешника?» Андр так ловко передразнивал старуху и так забавно изображал, как она утирает каплю с кончика носа, что даже Анна улыбнулась, а Мария с девчонками хохотали во все горло. К счастью, старая Яункалачиене почти оглохла, — когда открыла дверь и высунула голову, телега арендатора Силагайлей с женщинами в шляпках, как ветер, промчалась мимо.

Стекольный завод больше не дымил, ветер кое-где сорвал кровельный гонт, обнажив голые ребра стропил. Он не мог больше работать — леса вокруг повырублены, издалека возить дрова чересчур дорого, а в городе пооткрывались стекольные заводы, работающие на каменном угле, тягаться с ними бессмысленно. Стеклодувы разбрелись — кто в Ригу, кто на родину в Ирши. Только владельцы жили еще тут, пока не разделаются окончательно с хозяйством. Древинь в Риге на Лубанской улице открыл свою мастерскую, сам Грейнер строил роскошный дом у станции.

Когда объезжали каменный столб Бривиней, сердце Андрея Осиса забилось сильнее. Каждая пядь земли знакома, исхожена; но теперь все стало чужое. Кусты вырублены, усадебная дорога укатана до блеска и такая широкая, что хоть на четверке проезжай. Андр уверял, что так оно и бывает осенью, когда везут молотилку, запряженную четверкой. Через Диваю выстроен каменный мост с перилами. Великолепно выглядел просторный хлев с большими окнами и въездом на чердак. Старый жилой дом, казалось, еще больше врос в землю; окно бывшей комнаты испольщика забито досками: должно быть, жить там уже нельзя. Рядом начата постройка нового каменного дома, ему оставалось чуть вырасти в длину, чтобы окончательно сдвинуть старый с его места. Но постройка вперед не двигалась. Разорен цветник Лауры, выкорчеваны оба куста сирени. Толстые каменные стены, с окном и покрашенной желтой дверью, топорщились неровностями. На большом трехстворчатом окне прекрасные тюлевые занавески, но какая в этом радость, если только одна комната отделена под жилье и даже кухни нет. Босоногая батрачка, в высоко подоткнутой грязной юбке, вышла из старого домишка с большой миской и понесла ее на хозяйскую половину.

Въехав в гору, Андр стегнул вожжами гнедого, мелькнули и скрылись старый и новый дома Бривиней, огромные груды заготовленных камней, заросшие крапивой и чернобыльником. У поворота на Спилву стоял брошенный конный культиватор. Телега Андра громыхнула колесами через желтое дышло. Проехали мимо старой клети, она как-то странно покосилась, будто собралась опереться одним углом о землю. Дверной проем без створок, а напротив него, выставив зубы граблей, зарастала травой жнейка, — наверное, так и простояла всю зиму.

Сначала Андрей Осис не мог определить, в чем здесь главные перемены. Но когда пригляделся, увидел: позади огромного нового сарая, на глиняном холме за ручьем, простиралось зеленое, взлохмаченное поле. Три одиноких ели только и остались от всей рощи, они как бы в испуге вытянули вверх свои шеи. Вдали причудливо вырисовывалась купа лип Вайнелей, в Лекшах поблескивала желтизной какая-то совсем новая постройка, а за нею у самого горизонта можно было рассмотреть черную линию елок вдоль железной дороги. Дуб еще стоял, но выглядел не таким уж могучим и раскидистым, а будто осел. Оказывается, засохла верхушка. На ней косо держалось колесо с покинутым гнездом аиста.

Пораженный Андрей Осис даже не заметил, что они едут не по старому разбитому усадебному проселку, а по хорошо укатанной дороге и что через ручей спилвской трясины насыпана дамба с мостиком. Не заметил также, что все поле до самой усадьбы засажено яблоньками, некоторые из них густо зеленели, иные согнулись без колышков или поломаны ветром. Когда-то они были заботливо рассажены, но теперь за ними никто не следил. По другую сторону ручья густая зелень клевера уже закрывала стерню прошлогодней ржи. Но Андрей все не мог оторвать глаз от опустошений на холме, когда-то покрытом дубами.

— Сумасшедший! — прошептал он, вздернув высоко плечи. — Зачем он рощу извел!

— Не только рощу! — рассмеялся Андр, указав в сторону Спилвы. — Первые два года дела здесь велись широко. На Грулланской подсеке было поднято восемь пурвиет под рожь, на Ликшанской десять — под ячмень, да осталась еще целина для выпаса лошадей. Посмотри, что осталось от зарослей черной ольхи!

Черного ольховника уже не было, торчали только редкие уродливые деревца, которые даже на жерди не годятся. На старом выгоне испольщика тоже остался только мелкий кустарник. На верхнем конце всю поросль на выгоне, вплоть до Айзлакстского леса, семья Бите вырубила, а новину перепахала. Посреди поля оставили большую козью иву; верхушка у нее спилена, на обрезок надето колесо. Этой весной сюда переселился аист с бривиньского дуба. Самец стоял на краю гнезда и, наклонив голову, осматривал еще незнакомые окрестности.

Непонятно, почему все это забавляло Андра, ему даже хотелось смеяться.

— Аистов тоже отняли у старых Бривиней. Пусть сторожат, как бы семья Бите ночью не сволокла на свой остров незаконченную каменную постройку!

Через Спилву прорыли глубокую канаву, но пользы мало; в канаву стекали воды с болотных лугов Озолиней и трясин Ритеров, луга Бривиней по-прежнему оставались заболоченными. В низине ямы из-под камней остались незасыпанными, частью сами завалились, частью наполнились черной водой.

Все время, пока проезжали Бривини, Анна сидела как на горячих угольях. Только бы не высунулась откуда-нибудь обросшая щетиной рожа с мутными глазами!.. Но вот спустились в низину, она готовилась уже облегченно вздохнуть, как вдруг громкий крик заглушил грохот телеги.

Высокая, сгорбленная старуха гнала скот Бите с бривиньского луга. Овцы легко перескакивали через канаву, но у коров ноги скользили по глинистому скату; ржавая болотная вода так и брызгала во все стороны, пока коровы перешли на другую сторону и, как баржи, медленно поплыли между кустов на участок Яунбривиней. Взбешенная старуха что-то каркала им вслед. А сбежавшая вниз к дикой яблоне Битиене размахивала руками и визжала:

— Не тронь моих коров! Не смей! Напиться скотине не дают, замухрышки поганые!

Во дворе Бите, вздернув бородку, грозил кулаком:

— Нищие этакие!

— Могли бы поить скот в Дивае, — пояснил Андр, — да берегут лужок на берегу. Им выгоднее, когда коровы ходят на водопой к канаве, могут пощипать траву на лугу Бривиней. Как чума тут засели! Только Ешки и боятся, тот с ними не церемонится. Прошлой зимой подстерег ночью Баумана у своего сенного сарая и так отделал, что тот две недели не мог в лес выехать.

Седая старуха грозила хворостиной, но, заметив проезжающих, бросила хворостину на землю и побрела к Вилиньскому дому, волоча за собой по кочкам длинный подол юбки.

— Кто это? — спросила Анна, прячась за спиной Марии, но веря своим глазам.

— Это? — переспросил Андр, указывая пальцем. — Да старая Лизбете. Ей все время приходится воевать с семьей Бите: невестка в комнате нянчит ребенка, чересчур толста, ей трудно подняться.

Битиене тоже заметила проезжих и, держа над глазами ладонь, так вытягивала шею, что, казалось, голова оторвется. Бите вышел на дорогу близ домика Лауски. Андра, конечно, узнал, но кто остальные, одетые по-городскому, не мог понять.

Андр натянул вожжи, выпятил грудь и так лихо пролетел мимо, что облако пыли заволокло домик Лауски.

Ритерская мельница, стоявшая на пригорке, совсем развалилась. Одно крыло сорвано ветром; раскидав кривые перекладины, оно валялось тут же на земле. На другом — еще болтались разорванные клочья выгоревшей от солнца парусины; остальные два торчали точно разведенные в замешательстве и недоумении руки. Мельницу Ритер выстроил в свои молодые годы, когда женился на сестре старого Спруки, получив в приданое четыре сотни. Ритер, хвастливый и заносчивый, все эти деньги ухлопал на мельницу, выстроил ее с круглой макушкой и с вращающимся колесом у основания. В свое время макушка была обита железом и выкрашена в зеленый цвет, но за эти сорок лет жесть проржавела насквозь, от солнца и от дождя облезла, как платок у цыганки. Единственным утешением для ветхой Ритерской мельницы было то, что за горой Бривиней, рядом с Лапсенской рощей, она могла видеть большую каменную Тупеньскую мельницу, тоже почти заброшенную. Но Тупень изредка пускал ее в ход, когда нужно было перемолоть собственное зерно. Ритерский Саша уже третий год возил все до последнего зернышка на мельницу Арделя. Ардель установил паровой локомобиль и молол круглый год, даже посреди лета, когда в Дивае и Брасле вода иссякала и не могла вертеть мельничное колесо. Ардель молол зерно на железных вальцах; кроме того, у него были машины для очистки шерсти и сукноваляния. Все дивайцы ездили к нему. Владельцам ветряных мельниц пора было сносить свои ветхие башни, все равно их со временем завалит непогода.

Когда путники приблизились к Ритерам, высокий костлявый старик в засиненной льняной рубашке прошмыгнул вдоль яблоневого сада. Это был сам хозяин Ритеров. Он околачивался здесь — ни здоровый, ни больной, ни работник, ни дармоед. Люди говорили: в свое время он перепился и от этого получил какую-то внутреннюю опухоль. Другие утверждали, что у него, кроме лени, никакой болезни нет — за всю жизнь он пальцем о палец не ударил. В Ритерах, на смех людям, вот уже десять лет всем заправляет Саша, бог весть откуда заявившийся чудак. Но Минна Ритер прошлой зимой связала ему теплую фуфайку с узорами на обшлагах. Саша иногда так поругивал Минну, будто она здесь пришлая, а не он.

Андрея Осиса не радовало свидание с матерью. Предвидел, что встретит упреками: не был на похоронах отца, ее совсем забыл; может быть, начнет вспоминать о Вайнелях… Кто не знает Осиене! И самое неприятное в том, что упреки будут справедливыми — этого нельзя отрицать. Андрей смотрел, как гнедой тяжело поднимался на песчаный Ритерский холм, и ему казалось, что его самого запрягли в телегу и он с натугой тащит воз.

Анна тоже не ждала ничего хорошего. За все эти годы она не забыла последней встречи с матерью в домике Звирбула. Хотела бы забыть, но не могла. Иногда совсем неожиданно, без всякой видимой причины, все вспыхивало в памяти, как искра, когда колесо ударяется о камень. Опять надо оправдываться, объясняться, доказывать — снова окунуться в старую грязь… Это надвигалось, словно черная туча.

Уже издали было видно, до чего запущены Ритеры. Близ самой обочины валяется дорожный каток с выпавшей втулкой. На месте забора кое-где торчат редкие колья или валяется полусгнившая и заросшая травой жердь. Посреди двора доживает свой век старый куст сирени, сверху обглоданный лошадьми, снизу подрытый свиньями, но весь усыпанный цветами, словно утонувший в лиловом сугробе. Вместо ворот по обеим сторонам дороги возвышались огромные кучи свежесрубленного хвороста.

За ворохом хвороста послышался молодой, но резкий и надтреснутый, сердитый женский голос:

— Что, вшей ищете? Когда, наконец, будет трава для свиней?

Второй голос звучал мягче и совсем робко:

— Не кричи, дочка, не кричи! Нельзя так быстро управиться. Всю неделю не чесали, в этих космах прямо кишмя кишат…

Первый голос не уступал:

— Пусть вычесывает сам, на пастбище у него времени хватит. Чтобы сейчас же шел в огород, сопляк этакой!

Когда телега, миновав кучи хвороста, въехала во двор, Тале Осис не взволновалась и не удивилась. Схватила коромысло и пустые ведра, окинула приезжих беглым взглядом и поспешила было к колодцу, но передумала, повернула обратно и, не выпуская ведер, скрылась в дверях дома. Дверь сейчас же снова открылась, вышел тучный мужчина с круглой светлой бородой, в такой же грязной серой рубашке, как у Ритера, но в начищенных сапогах. Оттопырив толстые губы, большим пальцем поковырял в ослепительно белых зубах, равнодушно посмотрел на приехавших, подошел к клети, сплюнул и полез на чердак — должно быть, спать. Потом в дверях показалась Минна Ритер — длинная, как жердь, с гладко зачесанной, до забавного маленькой головой, на которой торчали большие красные уши. Как из кустов выползла, поглазела и скрылась в доме.

Пичук, почесывая голову, побрел к капустному огороду нарвать мокрицы. Сидя на чурбане, Осиене держала зажатую между колен голову Янки. Глаза ее все время тянулись к двери, в которую вошла Тале, она что-то бормотала, не то сердясь, не то оправдываясь. Заметив гостей, отпустила мальчика и поднялась, все еще посматривая на дверь и шевеля губами. Осиене сделала несколько шагов навстречу гостям. Узнать ее было довольно легко. Такая же, как в Яунбривинях, — больше уж высохнуть и согнуться невозможно. Только, кажется, ни одного зуба не осталось, рот совсем провалился, подбородок выдвинулся вперед, острый, как клин. Дочь и сына, очевидно, узнала сразу, но третью гостью, должно быть, и не заметила. Девочки, как только соскочили с телеги, сейчас же побежали на холм смотреть невиданное — ветряную чудо-мельницу и распластанное на траве крыло.

Нельзя сказать, чтобы Осиене не была поражена и удивлена. Но ее слишком занимало другое. Кое-как поздоровавшись, опять покосилась на дверь.

— Такая уж она у меня! — пожаловалась Осиене, полная обиды. — Даже не позволяет головы вычесать мальчишкам. Две взрослые девицы могли бы сами нарвать в огороде травы для свиней. Весенняя пора, а они спят до полудня.

Анна с Андреем смущенно переглянулись, у обоих одна и та же мысль: вот как нас встретили!

— Это Пичук там ползает в огороде? — неловко спросил Андрей.

Мать мельком взглянула на огород и продолжала свое. Катыня уже второй год пасет в Межавилках. Там люди хорошие, ребенку жить можно. Хотя пастбище на открытом поле, но когда коровы начинают разбегаться, выходит помочь сама хозяйка или высылает батрачку. Пичуку здесь хуже: каждый будний день в пять утра надо гнать свиней в поле. Если случится, что он заснет на краю канавы, выбегает Саша, так и норовит хлестнуть, какая бы хворостина ни попала под руку.

Мария послушала, послушала и отвернулась, все это ей чуждо и скучно. Поднялась на носках посмотреть, где это покрикивают девочки, как бы не зацепились за что-нибудь, не ушиблись и не порвали платьица. Раскрыв белый зонтик, пошла прогуляться по двору, морщась и обходя навоз. Пригнула ветку сирени и долго нюхала, должно быть, проверяла, так же пахнет, как в Агенскалне, или иначе. Дыра в кухонном окне забита дощечкой, у окна мелькнула булавочная головка Минны Ритер, по-видимому очень заинтересовалась рижанкой.

Осиене сейчас же заметила Минну, глаза у нее стали колючие, недобрые, в них вспыхнула синяя ненависть, тонкие губы плотно сжались, словно не желая выпустить ни одного слова. Но разве можно удержаться!

Что она там подсматривает, эта хозяйская Минна! Хотя бы чужих постыдилась. Дома ведь никого не стыдится, и меньше всего — собственного отца. Ах, чистый содом здесь в Ритерах! Откуда только взялся этот Саша и кто он такой? Ни родственник, ни то ни се; русский или поляк — по выговору не узнаешь. Отъелся тут, как кабан, — выспится, встанет, порубит немного хвороста и опять на боковую, а эта не знает, чем угостить, как ублажить этого бородатого пришельца! От одного взгляда на него делается дурно. Хотя бы ради людей повенчались. Да разве такой может? В Латгалии или в каком нибудь вертепе у него обязательно есть жена и дети. Об этом уже поговаривают. О, содом, содом!

Она пошатнулась и приложила руку ко лбу — видно, закружилась голова, присела на чурбан. Гости снова переглянулись в глубоком недоумении. Андрей примостился на охапке хвороста. Анна — на опрокинутом треснувшем корыте. Садясь, увидела Янку. Он, спрятавшись за другую кучу хвороста, высунул белобрысую головенку, как горностай из норки, и разглядывал приезжих чудесными синими глазенками. Андр Калвиц, заигрывая с ним, пытался к нему подойти.

Осиене собралась продолжать свои причитания, но вдруг осеклась. Из дома выходила Тале. Она успела немного пригладить непослушные волосы, надела светло-желтую сатиновую блузку, которая выделялась особенно ярко на фоне заношенной юбки и грязных босых ног. Она почти одних лет с Мартой Калвиц, только ниже ростом, плечи у нее заметно вздернуты — это, должно быть, осталось с детских времен, когда каждый миг надо было остерегаться подзатыльника матери. Теперь роли переменились. Осиене сидела съежившись, маленькая и кроткая, сопровождая пугливым взглядом каждое движение дочери. Тале шла неуклюже, с явной неохотой, будто едва удерживая ноги, чтобы они не побежали обратно. Спрятав подбородок, нелюдимо посмотрела на брата и сестру. Лоб ее перерезывали морщинки, лицо широкое, некрасивое и старообразное; она научилась поджимать губы, стараясь, по возможности, не показывать крупные зубы. Неразговорчивая — о чем с ней толковать? Андрей пробовал было расспросить, как живется в Ритерах, справляется ли она со всеми работами взрослой батрачки? Тале что-то процедила сквозь стиснутые губы, это, кажется, означало «да». А когда о чем-то спросила Анна, в ответ протянула в нос «нн», и это следовало понимать «нет». Минутку потоптавшись на месте и помучив молчанием себя и других, она шмыгнула в дверь.

Мария стояла у клети, посматривая на открытую дыру, в которую влез Сашка. Потом закрыла зонтик и решительно пошла вслед за Тале в дом, проверить, каково там.

Осиене все время видела только свою Тале. Теперь она быстро начала говорить вполголоса, чтобы успеть высказать хоть часть того, что накопилось в душе и плотно слежалось, словно мокрые связки льна в мочиле.

Вот какова она, ее Тале, взбалмошная девка! На сатиновые блузки, на разные глупости тратит все жалованье. Носит тонкие покупные чулки — сама вязать не желает. Туфли у нее на высоких каблуках, ноги можно сломать, — а теперь в пыли валяются под кроватью. Расчета, бережливости — ни на грош, цыганская натура. О родной матери — ни малейшей заботы, хоть сдохни, все равно не подойдет и не спросит: что с тобой, мама, не болит ли что-нибудь? Обругать — это да! Только и смотри, как бы коромыслом по голове не угостила! Откуда такая ведьма народилась? Две зимы проходила в училище, Пукит дольше держать не стал — на плечах дырявая корзинка, а не голова. А разве у Осисов когда-нибудь не хватало ума? Разве плохие головы у Анны и у Андрея?

Брат и сестра еще раз переглянулись. Осиене опять не заметила, увлеченная потоком своих слов.

Мария выбежала из комнаты, морщась и содрогаясь.

— Как они тут живут! — пищала она. — Такой беспорядок! Такая грязь! На кроватях даже простынь нет!

Осиене, кажется, не поняла, чего так возмущается эта рижанка в большой шляпе. Пичук, далеко обходя порог жилого дома, пронес к хлеву охапку мокрицы и принялся рубить. Андр Калвиц в конце концов задобрил Янку и повел к корыту. Осиене, глянув им вслед, безнадежно покачала головой.

Как он чахнет тут — этот малыш, бедняжка! Полштофа молока в день, больше Тале не хочет брать у хозяев, даже на похлебку ему не хватает. Для матери — селедка утром, селедка вечером, в горле жжет от этой проклятой соли. Даже кусочка сахара нет, чтобы подсластить горькое лекарство от болей в животе. Катыне в Межавилках пять рублей платят — но где они? Тоже уходят на шелковые платки и сатиновые блузки.

Анна сидела на перевернутом корыте, поджав губы в точности как мать. Разве за этим они сюда приехали, чтобы только выслушивать бесконечные жалобы на детей? Даже не спросила, как им в Риге жилось все время? Хоть бы вспомнила, как расставались, — лучше уж у ней осталось бы что-нибудь от тогдашней злости!..

Андрей нахмурился и тоже погрузился в свои мысли. Какая странная судьба! Полжизни прожила с отцом, вместе с ним не разгибала спины, вместе не видели солнечного света, и хоть бы словом помянула его! Арендованное место, с таким трудом построенный дом в Яунбривинях, выращенный скот, имущество — все рухнувшие надежды на собственный клочок земли! А Анна со своим несчастьем, и он сам — со своим. Возможно, все это спрятано у нее где-то глубоко, в самом сердце. Она не касается прежних переживаний, разматывая только верхний слой клубка, тот, что обвивался и путался вокруг нее изо дня в день здесь, в Ритерах… Но разворошит и глубже, обязательно разворошит… Дрожь пробрала его. Стало трудно дышать, как бывало в темной риге, где клубились вокруг высевки, пыль и копоть. Чем тут помочь, что можно изменить? Куда делся тот самый бог, в которого она так слепо и твердо верит?

Сашка спускался с чердака: должно быть, гнедой Калвица, гремя привязью у крыльца, не дал ему спать. Он посмотрел на середину двора, почесал под бородой и поплелся вдоль яблоневого сада.

Глазами волчихи посмотрела ему вслед Осиене. Неизвестно, откуда взялся этот безродный бродяга! Как грязная туча бродит по Ритерам. А та не знает, как ублажить его. Понятно, чего ждать от такой, ведь росла без матери, словно подброшенный котенок. Но Тале — кто мог подумать и поверить! Когда здесь еще крутилась мельница, однажды пьяный подмастерье сказал: «Ты, Осиене, привяжи свою козу на веревку, чтобы не вертелась под ногами, не лезла на глаза мужчинам». Это было давно, когда Тале еще посещала волостное училище! А теперь?.. Взрослой девицей стала, материнская юбка ей коротка… Только и умеет что кричать да грозить матери палкой. А понесет на поле завтрак этому то ли русскому, то ли поляку, часами может сидеть рядом, на краю канавы, и ржать так, что в Айзлакстском лесу отдается. Известно, к чему приводит такое ржанье! Бывало уже, все знаем и помним! По горло забот с маленькими детьми, а тут — горе с большой, которая должна заменить им мать… Осиене подняла глаза к небу: «За что ты меня опять караешь? Разве можешь упрекнуть, что я мало наказывала ее, не учила добру? Неужели не видишь? Почему не караешь того, кто заслужил? За что преследуешь праведника?..»

Анна встала и кивнула Андрею. Дольше здесь не выдержать — начнет вспоминать былое. И тогда… Трудно поручиться, что тогда произойдет…

Подошла рассерженная Мария, таща за руки обеих девочек.

— Квартировать, что ли, мы здесь собирались? — скрипела она. — Будете сидеть, пока на девочках одни лохмотья останутся? Нашли большое колесо и забрались в него… Совсем одичают в такой глуши!

У Андрея самого земля горела под ногами, он подозвал Андра, который успел помочь Пичуку нарубить мокрицы. Теперь хотел подвести его и Янку к гостям — пусть попрощаются. Но из этого ничего не вышло — Янка снова спрятался за хворост. Пичук пытался выманить его. Маленький зверек — что из него выйдет? Андрей торопливо подал матери руку и поспешил к телеге.

Осиене и не думала ни задерживать, ни спрашивать о чем-нибудь. Глаза ее непрестанно тянулись к окну, за которым мелькала желтая сатиновая блузка. Так и сидела на своем месте, словно погрузившийся в трясину полусгнивший пень…

Ритерский луг за яблоневым садом — единственное, чем можно было полюбоваться в этом неказистом углу, — раскинулся, как шаль, сотканная из зеленого пушистого паруса. Щавель уже начинал цвести, над зеленью протянулись красноватые полоски. Высокие, сочные желтоглавы росли кучками, унизанные шариками еще не раскрывшихся бутонов. Даже в самых низких местах здесь не было ни журавлиной травы, ни водяного трилистника, а только пригодная для корма осока. Вокруг жердей прошлогодних остожин курчавился тмин. Овальные кусты молодого ивняка рассыпались по всему лугу. Еще два-три года — и они так разрастутся, что с косой уже трудно будет пройти.

Андрей Осис не мог равнодушно проехать мимо этого запущенного, но прекрасного луга. «Эх, дали кустарнику волю там, где можно золото собирать!..» Вдруг у границы Калназаренов что-то мелькнуло в кустах, высунулась светлая борода… Негодяй! Этот проходимец распоряжается в усадьбе, где люди могли бы так хорошо жить!

Последний раз Андрей оглянулся на Ритеры.

Как старая цыганка, повязавшая вокруг головы дырявый платок и беспомощно раскинувшая руки, маячила на холме мельница. Труба на жилом доме накренилась, словно стараясь выглянуть из ветвей яблоневого сада. Черная дыра зияла над клетью, куда Сашка лазает спать.

Совсем неожиданно шальная мысль промелькнула в голове Андрея: «Эх, кабы жив был старый Браман!»

4

За эти годы поселок у станции разросся.

Даже по обеим сторонам Ритерской дороги появилось несколько новых домиков. На большаке льноторговец Шмидрис строит солидный каменный дом и такой же склад. Рядом колбасник Мариновский уже стеклил окна в своем бревенчатом доме. Дальше возвышался склад Зиверса с толстыми каменными стенами, — углы зубчатые, двухстворчатые двери окрашены коричневой краской. Осенью Гутман из Клидзини скупал здесь ячмень, льняное семя и лен. Напротив, рядом с маленькой лавочкой, слепленной из извести, смешанной с гравием, белела совсем новенькая постройка, обращенная фасадом к дороге. Через всю ярко выбеленную стену, над дверью и двумя окнами, выведено огромными синими буквами: «Магазин промышленных и бакалейных товаров. Фирма основана в 1886 году. Ян Миезе»[82]. Окна и двери на болтах: очевидно, Миезис с женой ушли на детский праздник. Кугениека, сторожа у переезда, трудно узнать. Борода совсем седая, лицо поблекло, даже нос слинял, потеряв прежний багровый оттенок. Андр Калвиц рассказал, что сторож наполовину потерял зрение, осенью уйдет на пенсию. Возле желтого дома почти разбит большой яблоневый сад и цветник. Невзирая на воскресный день, начальник почты господин Розе копался в грядках; его супруга, в белой ночной кофте, сидела на скамейке и командовала по-немецки. Когда подвода поравнялась с домом доктора, Андр показал клен, на котором повесился старый Браман. Корчма Рауды сгорела, в новом двухэтажном деревянном здании теперь хозяйничал новый корчмарь. Один только Грин, как и раньше, сидел у открытой двери и, держа на коленях плоский камень, приколачивал подметки.

Над хибаркой Звирбула блестит новая железная крыша. К избушке, в саду, пристроена веранда; качалка, сплетенная из молодого орешника, стоит около перилец, но на ней сейчас никто не сидит. Над дверью — обрезок доски с криво выведенной надписью: «Лавка». В окошке выставлены коса, брус «мраморного» мыла с синими прожилками и пачка карандашей в бумажном пояске, сверху спускались нанизанные на веревку баранки… Все это Анна Осис рассматривала с большим интересом.

— Посмотри! — крикнула она брату, словно радуясь. — У них все так, как они мечтали.

— Ну, от этой лавчонки пользы мало, — отозвался Андр. — Спички, табак, селедки — больше ничего не получишь. Детей за покупками к ним никто не посылает, обязательно обжулят на копейку.

— Ну что ж, — рассудительно заметил Андрей Осис, — птичка по зернышку клюет, а сыта бывает; со всех — по копеечке, и у торговца, глядишь, рубль наберется.

До самой церковной и почтовой дороги все застроено домишками. В самом конце — двухэтажный дом Грейнера, владельца Стекольного завода. Его участок, в восемь пурвиет, перебросился и на другой берег Диваи… Рос станционный поселок, рос на голом месте и превращался в город. Ремесленники и всякие мелкие предприниматели нашли где обосноваться. А землевладельцы скрежетали зубами — и за пятнадцать дублей в год не наймешь даже холостого батрака… Странно, Андрею Осису это противоречие доставляло какое-то смутное удовлетворение — возможно, здесь он нашел какое-то оправдание и утверждение избранного им пути.

После того как навстречу с грохотом пронеслись клидзиньские извозчики, с Сердце-горы начали долетать волны военной музыки. Андр Калвиц улыбался — рижане увидят, как теперь веселится деревня. В афишах Пукит извещал, что будет играть оркестр Дюнамюндской крепости — двенадцать музыкантов, под управлением капельмейстера господина Бурхарда. Это была приманка, из-за которой по дороге в гору и спешили вереницы людей; многие, перейдя дивайский мост, перепрыгивали через ров и напрямик карабкались по крутому склону вверх.

Пришлось объезжать размытую весенними водами долину со струящимися по ней родниками. В кустарнике вокруг площадки для танцев повернуться негде — сплошь стояли распряженные и нераспряженные подводы. Андрей спрыгнул с телеги и пошел посмотреть. Только на редкой лошаденке какого-нибудь захудалого испольщика можно увидеть веревочную узду. Телеги и линейки рессорные, на некоторых даже кожаные фартуки, а сбруя — ременная, украшенная оловянными и медными бляхами. Все неузнаваемо переменилось здесь с той поры, как знаменитый хозяин Бривиней ездил летом на санях в церковь и Рийниек засадил его на двадцать четыре часа в каталажку.

Надо было брать входные билеты. Под аркой, сплетенной из вершин двух пригнутых березок, стояли контролеры с красными лентами на рукавах и строго следили, чтобы у мужчин на отвороте пиджака был зеленый березовый лист, а на блузках женщин такой же, только позолоченный: на афишах предупреждение — приколоть на видном месте. Другие распорядители разгуливали по площадке, зорко наблюдая за тем, чтобы безбилетники не подлезали под веревку, заменявшую изгородь. Одним из кассиров оказался Август Вилинь, он встретил Андра словно давний друг, сильно тряс руку Андрею, даже собственноручно приколол женщинам по березовому листку. Подойдя к Анне, он все же высокомерно улыбнулся, затем покосился на девочек, должно быть, пытался определить, которая из них дочь бривиньского Ешки. Но угадать было не легко: на обеих — одинаковые синие платьица и белые полотняные шляпки.

Буфет с пивом, холодными и горячими закусками расположился в стороне, ближе к кустам, с таким расчетом, чтобы к нему имели доступ и те, кто не купил билетов. В отдалении от веревочного оцепления прогуливались те, кто ожидал темноты, чтобы пробраться на праздник. Пожилые и более знатные гости расположились отдельными группами на травке, чтобы выпить стаканчик и заняться умными разговорами. На самом видном месте разлегся учитель Пукит со своими друзьями. Детскую программу он успел уже провести, дети теперь перемешались со взрослыми, — Пукит развлекал знакомых, кидая остроумные словца и высмеивая проходящих деревенских девушек. Заслуживающее насмешки всегда легко найти: одна загорела и похожа на картошку, поджаренную в масле; другая прихрамывала, словно подбитая курица; у третьей на голове не шляпка, а овсяный блин… Столь же глупо острил Пукит и в своих юморесках. Юморески эти не читали ни писарь Заринь, ни Спрука, ни сунтужский Артур, но сейчас они смеялись громче всех. Миезис не мог забыть, как не так давно в одном из своих рассказиков учитель выставил его в самом неприглядном виде, и хотя примирение между ними состоялось, сдержанно улыбался шуткам Пукита. Жена Миезиса, смуглая, как цыганка, в белом шелковом платье и белых атласных туфлях, сидела повернувшись спиной к мужчинам и только изредка подносила к губам стакан с пивом. Она даже не улыбалась — женщинам высшего круга это не пристало. Не смеялся и толстый урядник Риекстынь — должность не позволяла.

Мария и Анна с детьми шли впереди. Андрей слышал, как вслед им Пукит отпустил что-то о рижских швеях. Вот нахал! — но глаз у него верный. На этот раз смеха не последовало, — наверное, узнали приезжих. У березовой арки встретился Мартынь Ансон, маленький, согнувшийся, с темными очками на носу, с папироской в новом тростниковом мундштуке — от него сильно несло горьким запахом пижмы. Березового листочка у Ансона не было, Пытался подсесть к компании Пукита, но его грубо спровадили. Тележный мастер был очень оскорблен и рассержен. Даже не догадался поклониться рижанам.

— Мне кажется, — сказал он, вытянув длинный указательный палец в сторону Пукита, — мне кажется, сегодня он опять хорошо заработает. Двести билетов по тридцать копеек, двести пятьдесят по двадцать пять… Какой капитал получится! До темноты народу еще привалит. На прошлогодний детский праздник он обзавелся книжным шкафом! В этом году мать хочет купить новую корову, сам Пукит заказал в Клидзине новый шевиотовый костюм. Мне кажется, тут дело явно криминального порядка.

Андр Калвиц потащил Андрея под арку, боясь, что Пукит заметит их и начнет издеваться. У музыкантов был перерыв. На площадке так тесно, что с трудом можно протиснуться. Андр прежде всего хотел посмотреть военный оркестр и пробирался к нему поближе. Андрей успел заметить, что их спутницы с девочками уселись на случайно освободившуюся скамейку.

Вокруг десяти музыкантов-солдат сгрудилась огромная толпа школьников и подростков. Андр нашел, что барабан в оркестре у Бурхарда куда больше, чем в оркестре Спруки, басовая труба у них из белого блестящего металла, тогда как у Иоргиса из Силагайлей медная. Сам Иоргис с Микелем Лаздой стояли в небольшом отдалении, как знатоки, оценивали военных музыкантов, — должно быть, сравнивая их со своими. Андрей рассказал Андру, что этот самый оркестр по воскресеньям играет в Торнякалнском саду «Аркадия», но в составе тридцати музыкантов, — жарят так, что у Агенскалнского рынка их слышно. Сам Бурхард сюда не приехал, за капельмейстера работал простой фельдфебель, игравший на флейте.

Солдаты пили пиво, курили папиросы и перебрасывались шутками с любопытными мальчишками, из которых многие уже знали несколько фраз по-русски. Трое из оркестра — евреи — отошли в кусты, где их окружили соотечественники, прикатившие из Клидзини на извозчиках. Но вот солдаты и их инструменты уже осмотрены, теперь мальчишек больше всего интересовал подвешенный на елочке картон с красиво выведенной латинскими буквами надписью. Сейчас на нем стояло: «Pause» [83]. Это легко понять, хотя мальчишки нашли ошибку: вместо «s», по их мнению, должно стоять «z». Нужно позвать Пукита, чтобы исправил красными чернилами. Но картон сняли и повесили другой. На нем значилось: «Pas de quatre»[84]. Люди вытянули шеи, начали читать и спорить: одно ясно, писавший не сумел справиться с буквой «q», и она получилась забавная, с отломанным хвостиком, — прочесть еще можно, но как его протанцевать? Оказалось, что это тот самый с прошлогоднего Янова дня знакомый падекатр, который тогда умели танцевать только три дочери кузнеца Балцера, сунтужский Артур, супруга Миезиса и кое-кто из клидзиньских плясунов. С осени портной Рупрехт, на своей скрипке, уже играл падекатр на каждой свадьбе. И сейчас вся площадка на Сердце-горе забурлила, как котел на огне. Пришлось убраться в сторонку. Андр повстречал старых школьных товарищей, Андрей Осис пошел один вокруг площадки между сидящими на скамейках и кружащимися в падекатре. У буфета мелькнул человек, страшно похожий на Мартыня Упита, и Андрей хотел удостовериться, он ли это.

Около буфета толпа втрое гуще, чем вокруг музыкантов. Изредка попадались какие-то знакомые, но фамилии их Осис уже не помнил. Большинство людей казались совсем чужими. Невероятно быстро вырастают мальчишки, а взрослые стареют. Андрей провел рукой по лицу, — только утром побрился, но борода уже колется. Годы… годы накопились и у него…

Мартыня Упита трудно было разыскать в этой толпе. Совсем нечаянно увидел его на склоне горы, в кустах, вместе с другим батраком Крастов Яном Земжаном и бывшим лесорубом в Ранданах Карклом. Из обрывков фраз сразу понял, что Мартынь рассказывает собеседникам о некоем заносчивом рижанине, который уже не хочет знаться с людьми из своей волости. Но увидев приближавшегося Андрея, он постарался изобразить на лице широкую улыбку изумления и радости, чтобы показать, как он польщен, растроган… Это было так сложно, что Андрей сумел прочесть на лице старого друга только смущение и замешательство.

Карклис и Земжан, как малознакомые, вскоре поднялись и ушли. Мартынь Упит и Андрей Осис остались вдвоем у двух пивных бутылок — пустой и наполовину недопитой. Андрей почти не узнавал Мартыня — загорел дочерна. Должно быть, на полях Крастов солнце палит еще жарче, чем на горе Бривиней. Мартынь неловко посмеивался, не зная, как называть приятеля — на «ты» или на «вы», вначале ради верности избегал личных обращений, получалось довольно забавно. Он, дескать, сразу увидел через всю толпу, еще у ворот. В шляпе и покупном костюме человек выглядит совсем другим! Да еще эти светлые усы, которых раньше не было. Но походка прежняя, только по ней и можно узнать. Стало быть, не загордились… Это множественное число Андрей мог по своему усмотрению отнести и к себе одному, и ко всей группе рижан. Та, которая выше Анны, в более широкой шляпе и с зонтиком, — та, должно быть, супруга. А из девочек — та, со светлыми волосами… Тут Мартынь прикусил язык: ведь другая — дочь бривиньского Ешки. Но об этом разве можно говорить?

Вообще ему казалось, что многого касаться нельзя. Разговор совсем не клеился, пока Андрей Осис не дал сорока копеек и не попросил принести еще четыре бутылки. Языки сразу развязались, оттаяла прежняя дружба. Вокруг буфета становилось все шумнее. Андрей удивился:

— С каких пор дивайцы так разогреваются от одного только пива?

Мартынь Упит, наливая стаканы, засмеялся.

— От пива!.. Звирбул со своей старухой их подогревают. Там, в кустах, где лошади, у Звирбулов корзина с беленькой, с колбасами и кренделями. Буфетчик из себя выходит, к нему направляются лишь после того, как заглянут в корзину Звирбула. Но кто может много потратить — только так, дурака валяют. Буфетчик жаловался уряднику: за что он Пукиту платит за место пятнадцать рублей, если эти разбойники, в кустах, его разоряют! Но кто же не знает урядника Риекстыня, сам охоч до крепкого!

На елочке опять висела картонка с надписью: «Pause». Вдруг на площадке поднялся страшный шум. Все сидевшие повскакали с мест посмотреть, что там происходит. Поднялись и Андрей с Мартынем. Клубок людей, быстро разрастаясь, катился к арке из березок. Мальчишки орали и свистели, школьницы убегали с дороги, какая-то барышня громко жаловалась, что ей отдавили ногу. Распорядители поймали безбилетника — двое вели за руки, третий держал за шиворот, все трое ругались напропалую. Этот эпизод имел большое воспитательное значение и явился предостережением для тех, кто еще разгуливал по ту сторону веревки. Очевидно, мошенника тащили к уряднику. Но так как Риекстыня уже не было в компании Пукита, то и «зайца» отпустили, дав такого пинка в зад, что бедняга пролетел чуть не кувырком шагов двадцать и едва удержался на ногах, уцепившись за ольховый куст. Это был тщедушный парень с рябым лицом и испуганными глазами, он потерял в свалке фуражку — редкие рыжеватые волосы взъерошились. В заплатанном на локте пиджаке, обутый в постолы, он выглядел маленьким и жалким. Какой-то парнишка поднял затоптанную фуражку, завернул в нее камень и бросил ему вслед. Пукит вскочил красный от гнева; протягивая распорядителям свою, он кричал: «Дайте, дайте ему по шее, этакому бродяге!» Нарядная супруга Миезиса, размахивая руками, визгливо вторила ему.

— Погонщик скота, не учитель! — угрюмо сказал Мартынь Упит, снова опускаясь на траву. — За тридцать копеек готов с человека кожу содрать. Полторы сотни наверняка сегодня наберет. А что детям от этого? Велел бы каждому дать по стакану лимонада, чтобы не рвали одежды, карабкаясь по обрыву от реки. А этот безбилетный — его же бывший ученик, сын портного Адыня. Конечно, непутевый малый, не ремесленник и не батрак, забит и заморен с малых лет. Удирал в Ригу, теперь опять вернулся — должно быть, хотел стащить булку из буфета, вечно руки чешутся.

В свое время Андрей много слышал о портном Адыне. Но последнего происшествия с шубой бривиньского Ешки наверняка не знает. Мартынь Упит сел на старого конька, глаза заблестели, язык обрел прежнюю бойкость.

С шубой дело было так. Понадобилось сшить обнову Ешке Бривиню. Но Рупрехт к каждому пьянчужке не поедет. Пришлось позвать того же Адыня. Пять больших овчин — из них шуба должна выйти богатая, до самых щиколоток. Но на примерке Ешка видит — шуба получилась чуть ниже колен. Ясное дело, портной опять сжулил. Но что скажешь, не пойманный — не вор. Прошлую зиму в Бривинях жил Ян Браман. Когда некуда было деваться — нанимался в батраки. Позвал на подмогу Дудинского, и в субботу вечером засели в кустах у Диваи, ждут, когда портной пойдет прямо через реку в Викули. Схватили его и давай тормошить. Тот кричит, будто его режут: «Убийцы, разбойники! Помогите, люди добрые!» А под пальтишком вокруг живота обмотана овчина бривиньского Ешки, самая лучшая, курчавая, припасенная на воротник. Если уж такое обнаружилось, церемониться больше нечего, загнули ему на голову пальтишко и давай стегать. Адынь больше и не думает кричать, стиснул зубы и только охает. А Дудинский ножиком перед ним вертит: «Под ребрышко, под ребрышко вору!» Привели в Бривини. Ян Браман ни за что не хотел отпускать — связать, к уряднику, к мировому. Да бривиньский Ешка хоть и пьяница, но не мстительный. Так портной и отделался дешево…

Должно быть, надолго хватило бы рассказов о бривиньском Ешке, но внезапно музыка замолкла, и сейчас же за кустом можжевельника раздался мощный взрыв смеха, затем послышался громкий голос Преймана.

— Задал я ему! Русскому крыть нечем, язык как прилип. Только и выдавил: «Оправдан! Не доказано, что он нарочно». Я ему покажу, не нарочно! Есть еще высший мировой суд, сенат — дойду до Петербурга…

Теперь уже Мартынь Упит чувствовал себя совсем свободно. Изображая повадки Преймана, он хватил ладонью по колену Андрея.

— Еще одна тяжба! Судится из-за того ведра извести, которое вылили ему на голову каменщики, когда он сунулся ревизовать постройку новой школы.

Об этом Андрей уже слышал, ему больше хотелось знать о самом Мартыне: правда ли, что он собирается стать испольщиком в Яункалачах?

Мартынь выпятил грудь и одним духом выпил стакан. Не испольщиком, а почти арендатором. Старик Яункалач умер, при домишке осталось тридцать пурвиет с лугами и пастбищем; комната для второго арендатора тоже имеется. У них с Лизой сейчас корова и телок, четыре овцы да поросенок. Дело за лошадью. Поручиться за него лошаднику Рутке обещал молодой Яункалач.

А почему бы и не поручиться! Разве Мартынь кого-нибудь в чем надувал? О телеге сговорился с Карклом, тот собирается поселиться у станции и стать лесорубом. Земелька не бог весть какая, но лен там родится, сеять можно. И разве Лиза не умеет дергать, а он трепать?

Мартынь прямо-таки сиял от великолепных видов на будущее. Довольно, нахлебался батрацкой похлебки, пора работать на себя! Все могут, а он хуже других, что ли? Он с Лизой! Даже смешно! Одна лошадь в первый же год заработает на покупку другой: на вывозке бревен из Даудзевского леса к берегу Даугавы курземцы загребают до полутора рублей в день. Арендатор Яункалачей в новом домике какой-то палеец или юнкурец, совсем слабенький мужичонка, жены нет, сын чахоточный. Никакого нет расчета Яункалачу держать такого. У Лизы мальчишка уже подрастает, пройдет пять лет — вот и пастух. А когда у них будет вторая лошадь и еще две или три коровы — кто может запретить им снять в аренду всю Волчью гору? Беда только с тестем, со старым Зелтынем. Старуха умерла, от Яна не дождешься, чтобы об отце позаботился, шатается где-то у палейцев, говорят, жениться собирается. А старика ведь не прогонишь. Ленивый, как чурбан. Даже хвороста нарубить не хочет; к тому же почти ослеп. Одна надежда — волостной старшина Яункалач родней приходится, неужели не сумеет запихать старика в богадельню? Тогда — гора с плеч, можно было бы развернуться…

Андрей Осис слушал и становился все серьезнее. Опять заиграл оркестр, на елочке повесили новую картонку: «Française»[85]. Дивайцы увлеченно танцевали; на них костюмы из покупной материи, повязаны яркие галстуки, редкая девушка была без шляпки. Скачками двигалась культура. А Мартынь Упит собирается свести святошу Зелтыня в богадельню, как некогда Лиена старого Паклю-Берзиня. Только одно это место в жизни осталось нетронутым, как омут в Дивае, где кружатся щепки и сухие листья, пока не придет зима и они не вмерзнут в лед.

Мимо буфета, далеко в обход, шел коренастый парень. На курчавой копне волос — черная шляпа, на плечи накинуто летнее пальто из фабричной материи, ботинки начищены до блеска — по всему безошибочно можно определить, что танцы он считает ниже своего достоинства. Голова гордо закинута, нос вздернут. Споткнулся о кочку — ботинок запылился и потерял свой бальный блеск: парень нагнулся и вытер краем брюк пыль. С трудом можно было узнать в нем Анса Вецкалача. Поравнявшись, остановился и, подавшись корпусом вперед, приподнял шляпу. Андрей снял свою. Когда церемония была закопчена, Анс молча зашагал дальше, Мартынь Упит локтем подтолкнул Андрея и подмигнул.

— Миллионщик!

— А что, разве они в конце концов получили свои миллионы? — спросил Андрей.

— Пока еще нет, но, говорят, этой осенью получат непременно.

Он не успел рассказать, как печально теперь идет жизнь старого Вецкалача под началом бривиньской Юлы и сына. Подошла Лиза с мальчуганом на руках. И ее трудно было узнать — похудела, нос стал тоньше и заострился, платочек, как у русских баб, повязан вокруг головы узелком под скрученными на затылке волосами. Как быстро они стареют — эти будущие испольщицы и арендаторши!

— У тебя рассказов хватит до утра, — сказала Лиза, косясь на четыре пустые бутылки. — Скоро домой пригонят скот — кто без меня доить будет?

В ее голосе чувствовалось что-то острое, режущее, как трехгранная осока, когда ее пропускают сквозь пальцы. Мартынь Упит поспешно встал, хотя видно было, что с удовольствием посидел бы еще. Андрей достал из кармана «царскую» конфетку. Мальчуган схватил ее, словно зверек; Лиза едва успела снять бумажку, а то целиком засунул бы в рот.

— Да, да, идем, идем! — Мартынь Упит беспокойно затоптался на месте. Глаза его бегали по танцующим, потом перескочили на буфет. — Нужно только Яна Земжана позвать.

— Разве Земжан сам дороги не знает! — отозвалась Лиза. Теперь в ее голосе было нечто от жгучей крапивы.

— Ну, ну, — ответил Мартынь, встряхивая копной своих густых волос, — вместе пришли, некрасиво так уходить.

И поплелся к буфету. Лиза с мальчиком на руках последовала за ним.

Андрей пошел кругом, обходя толпу. У самого обрыва качался на непослушных ногах бривиньский Ешка, расплескивая жидкость из зажатого в руке стакана; другой рукой придерживал за шиворот Екаба из Межавилков. Он оброс черной щетинистой бородой, голос стал еще грубее. Невдалеке стояла его бедная жена — в девушках она, наверное, была очень красивой, теперь стала медлительной, неуклюжей и равнодушной, словно откормленная утка. За руку держала маленькую, нарядную, как ангелочек, девочку.

— Она не должна работать, — гудел будто из бочки бривиньский Ешка, указывая стаканом через плечо. — Абсолютно не должна! Ты только сиди в комнате, я ей говорю, и присматривай за ребенком. Так я ей говорю — а, что?

Он смеялся, поблескивая белыми зубами. Екаб Межавилк пробормотал в ответ: «Да, да», — и покосился в сторону, высматривая, куда бы улизнуть. Толстая молодка вздохнула и, осторожно ведя девочку между песчаных кочек, уплыла прочь.

Какой-то мужчина навалился локтями на буфет. С первого же взгляда он показался Андрею Осису знакомым, но добраться к нему так и не удалось. День был жаркий, песчаная дорожка пылила; после каждого танца к буфету устремлялась волна людей, желавших освежиться. Это было не легко. Пожилые мужчины, не интересовавшиеся танцами, и денежные безбилетники все время держали буфетчика в крепкой осаде. Все же Андрей узнал человека — это ведь Карл Зарен. Нетрудно было понять, что он тут уже давно, может быть с самого начала праздника, и что стоять ему уже не под силу. На нем не было ни крахмальной манишки, ни воротничка. Желтый шелковый платок скрутился жгутом, открыв на груди плохо простиранную засиненную рубашку с двумя самодельными завязками, какие носили только старухи из богадельни. Опустившимся и неопрятным выглядел загулявший Карл Зарен, прежде такой изящный, тихий и скромный. Когда-то он был большим книжником, играл на скрипке, в училище у Саулита заполнил толстую тетрадь стихами собственного сочинения, а однажды так умело нарисовал колоду карт, что нельзя было отличить от настоящих. У Андрея Осиса заныло сердце, когда он увидел его таким.

Дорогу Андрею загородил откуда-то взявшийся Бриедис, живший когда-то в Тупенях; вместе с покойным Осисом он хотел купить у Рутки норовистого гнедого. Нельзя сказать, чтобы Бриедис был близким знакомым, но остановил Андрея, чтобы отвязаться от Прица Баумана, который не отставал от него, как тень. Повернувшись к Прицу спиной, Бриедис шепнул Андрею:

— Ждет, когда пойду домой и отдам ему входной значок. В семье Бите ему не дают даже тридцати копеек. Пиво и то мое пьет.

Бауман зажал под мышкой пустую бутылку, другую, начатую, держал в руке. Он втерся между ними и продолжал давно начатый разговор, в твердой уверенности, что никто не может слушать ни о чем ином, как только о его бедственном положении.

— Да, так-то мне живется! — почти кричал Бауман, широко раскрывая рот. Длинные, мокрые от пива усы гневно топорщились. — Я один зарабатываю, восьмой год с пилой не слезаю с бревен, без рук можно остаться. Рубль двадцать — рубль тридцать в день зашибаю, как начну весной, так до поздней осени. Но разве я хоть одну копейку вижу! Бутылку пива не могу заказать, пальцы из сапог вылезают. А теперь к тестю сын явился, его собираются сделать хозяином в Яунбривинях. А на чьи деньги усадьбу купили? Теперь я сопляк, нищий! Вся банда Бите на один манер сшита. Моя Мара такая же. В банду к разбойникам я попал!

— Кажется, твоя Мара идет сюда, — вставил Бриедис, глядя в сторону.

Бауман сразу замолчал. Пугливо оглядевшись, подскочил к Бриедису, снял зеленый березовый листок и приколол себе. Буфетчик, поднявшись на носки, кричал через головы выпивающих:

Бауман, давай бутылки сюда! Смотри, по уйди с ними!

Приц рассердился.

— Чего орешь, очень нужны мне твои бутылки! Что я, вор?

Продираясь к буфету, прямо из горлышка высасывал остатки пива.

— Стакан не позабудь! Не засунь в карман! — крикнул ему вслед Бриедис, потом повернулся к Андрею. — Вот чертова порода! Каждому встречному готовы друг за друга глаза выцарапать, а дома между собой дерутся. Если вернется домой в пьяном виде, жена с тещей сразу возьмут в работу, спину палками до синяков исполосуют… Ну, как живется в Риге?

Андрей что-то пробормотал в ответ, — этот Бриедис тоже навязчив, собеседник не из приятных. Тут же недалеко топтался хромой Петер Стразд, Андрей предпочел подойти к нему…

Тем временем Анна, немного робея, подошла к танцевальной площадке. Мария держалась по-иному, голову подняла высоко, нос задрала под самый зонтик. Прежде дивайцы не могли терпеть таких рижских зазнаек, обязательно поднимали на смех, как бы и Анну с ребенком не задели. Стиснув зубы, она села, ожидая, кто первый бросит ком грязи.

Но опасения не оправдались. Зонтики не редкость здесь, у иных модниц — еще более роскошные, чем у Марии. Вон та хозяйская дочка, загоревшая до кирпичного цвета, сидит с таким видом, будто сразу получит солнечный удар, если высунет голову из-под своей нарядной крыши. Шляпки с цветами, перьями, сатиновые и шелковые блузки… Обе рижские швеи выглядели здесь даже простенькими. Мария, увидев, как ловко танцуют дивайцы, и прочитав на плакате Rheinlander[86], сразу опустила свой вздернутый носик. С каждой минутой Анна все больше успокаивалась. В этой толпе никто не обращает на нее внимания. Молодежь уже не помнит, когда Анна Осис жила здесь. Многие из тех, кого называют сейчас господами и барышнями, в те времена еще ходили за стадом или впервые брались за косу на хозяйском лугу. И в конце концов разве она уже не прошла все это? Разве у ее ребенка нет такого же права на жизнь, как у других детей? Она приучила себя все продумывать и взвешивать, и всегда получалось, что не нужно ей ни глаз опускать, ни в угол забиваться. Свободно, с оттенком снисходительного любопытства смотрела она на эту пеструю, вращающуюся толпу. Молодость брала свое, общее веселье захватывало, Анна не замечала ни окутывающих ее клубов пыли, ни прохлады вечера, которая с заходом солнца, вместе с первыми тенями, выползла из кустов и начала ощупывать разгоряченные тела.

Мария удивленно посмотрела: над чем это смеется золовка? Анна только качнула головой — какой смысл рассказывать, все равно невестка никого здесь не знает. Смеялась она над Мартынем из Личей, которого уже давно приметила в толпе. Этот пятидесятилетний увалень среди женщин и девушек превратился в гибкого угря, кружился, как юла, молодые за ним не поспевали. Только что отпустив одну партнершу, сейчас же приглашал другую. Спина у него словно без костей. Вот он низко поклонился, высоко подняв над головой шляпу, — блеснул череп, весь белый и гладкий, как яйцо. Приглашенная окинула его с головы до ног презрительным взглядом, гордо вздернула головку и повернулась спиной. Пристыженный Мартынь скрылся в толпе.

И Анна засмеялась: гордячка, отказавшая Мартыню, была юная Марта Калвиц. Только сейчас, сравнивая Марту с другими женщинами и девушками, можно было оценить, какая она стройная и красивая. Бархатный лиф облегал ее упругую грудь, светлая коса с широкими лентами свисала ниже талии. Она двигалась свободно и уверенно, не кичась, но, по-видимому, сознавая свою привлекательность, «Да, — подумала Анна, — теперь растут другие девушки, не такие овечки, как мы. Такую уже не обманет первый встретившийся хозяйский сынок, не втопчет в грязь какой-нибудь…» Она чуть не произнесла одно слово, вобравшее в себя горечь и отвращение прожитой жизни… Как грязную тряпку откинула прочь.

Увидя рижанок, Марта направилась к ним. Уже издали видна ее детски чистая улыбка, в которой все еще светился блеск сегодняшнего утра. Она не шла, а бежала, не думая о том, подобает ли так вести себя взрослой девушке. Мелькал белый передничек с узорчатой каймой и вышитыми словами народной песни: «Мое солнышко родное через Даугаву мне руку подает». Красные ленты развевались за спиной. Она напоминала Анне шелковистый мак, колыхавшийся сегодня утром от ветерка в цветнике арендатора Силагайлей. Даже сердитая и вечно недовольная Мария улыбнулась и кивнула головой.

Марта повела девочек прогуляться. Они ведь еще не видели, как трубач раздувает словно пузыри свои щеки. И потанцевать они должны, пока еще не смерклось. Взявшись за руки, они смешались с толпой. Мария успела только крикнуть вслед что-то о платьицах и туфельках. Оглушительно гремела музыка, толпа кружилась, как в огромном водовороте, парами и группами, смех и разговоры — все слилось в одно…

Что-то похожее на жужжание промокшей пчелы услышала Анна. Это повторялось два или три раза подряд, привлекая внимание. Потом послышалось что-то напоминающее жалобное мяуканье старой кошки.

— Лицом точь-в-точь бривинский Ешка. Наряжай как хочешь, хоть две шляпки надень — божьего перста не сотрешь. Да, да — это так и есть…

Анну будто ледяной струей обдали. Она резко повернулась и увидела тут же, в пяти шагах от себя, Битиене с Бауманиете из Яунбривиней. Высказав то, чего не могла не сказать, Битиене сокрушенно и сострадательно покачивала головой. У матери и дочки позолоченные листья на груди.

Рядом с ними сидел и сам Бите. Он без значка и поэтому повернулся спиной к площадке, — вблизи показались контролеры. Бите подвинулся на край скамейки в тень, гневно вздернув бородку, всем своим видом показывая, что на площадку даже не смотрит, лишь на минутку присел сказать жене и дочери что-то неотложное. Сейчас поднимется и уйдет — никто не имеет права до него дотронуться.

Вероятно, Анна не удержалась бы, хотя толком и не знала, что крикнуть в ответ на это мяуканье. Но тут подошла Дарта Прейман, громко поздоровалась и начала знакомиться с Марией. Очень болтливая, но прямодушная, нелицемерная и сердечная, она и прежде нравилась Анне.

— Что это за праздник — сидеть на одном месте? Когда из Риги выезжают в деревню, гулять надо! Вставайте, я покажу вам, на что у нас тут стоит посмотреть.

Марин не хотелось подниматься со скамьи — и отсюда можно видеть все, на что стоит посмотреть. Дарта Прейман взяла Анну под руку. Но они не успели сделать и шага, как позади снова послышалось это страшное мяуканье: «Да, да… Так-то лучше, чем прятаться от людей по углам — ведь никто камнем в лоб не ударит».

Анна немного придержала Дарту и повернулась. Битиене по-прежнему качала головой, поджав губы, глаза выражали печальное соболезнование, только в самых уголках таился злорадный самодовольный смешок, — должно быть, то же самое испытывает пчела, ее тезка, когда вонзает хоботок в сладкую каплю цветка. От гнева Анна не могла собрать мыслей. С языка неожиданно сорвалось:

— Ну и люди эти дивайцы! Собрали бы по копеечке и купили билет Бите-Известке, чтобы ему не смотреть на праздник затылком.

Битиене подняла было локоть, чтобы подтолкнуть дочь, но он так и застыл в воздухе. Оскаленные белые зубы Бауманиете спрятались за губами. Как ужаленный подскочил Бите, крякнул, но одумался и сел на прежнее место.

Отведя Анну немного подальше, Дарта хохотала, словно сумасшедшая.

— Ну и язык у тебя! Раньше ты была такая тихоня, каждое слово приходилось тащить клещами. Рижская выучка, — а?

— Должно быть! — усмехнулась Анна.

— Особенно это — «Бите-Известка»! Вся семейка готова лопнуть от злости, когда им напоминают прежнее прозвище. Дивайцы, как сговорились, не хотят величать их яунбривиньскими владельцами. Никто с ними не сходится, торчат у себя на хуторе словно пни. Бауман, тот наверняка подмазался к кому-нибудь в надежде на стаканчик пива, хуже собаки держат его. Но берегись, этого они тебе не простят.

— Пусть! Я их не боюсь!

Анна Осис откинула голову и гордо пошла вперед. Действительно, никого она больше не боялась. Разве она что-нибудь украла или кому-нибудь осталась должна? Она теперь на своей дороге, трясина осталась далеко позади, в новых туфлях она смело шагала по танцевальной площадке.

Дарта Прейман обещала показать все достопримечательности, но пока ничего особенного не находила.

— Эти три девушки — дочери кузнеца Балцера, дивайские парни зовут их тремя грациями. Грациями!.. — бог знает, что это за ругательное слово?

Анна взглянула — сестры сидели рядышком, прямые, чопорные, на всех одинаковые соломенные шляпки с красными лентами. Молодой человек в шляпе, играя тросточкой, так и извивался перед ними.

— А это Петер из Межевилков. Говорят, у парня замечательная голова. Всю весну занимается у Пукита, готовится в юнкерское училище, офицером будет.

Будущего офицера Анна не успела хорошенько разглядеть — Прейманиете дернула ее за рукав и показала пальцем над головами сидящих.

— А это — молодая Бривиниете с дочкой. Опять ей придется пешком домой идти, Ешка не уедет до конца гулянья! Такой толстухе да в такую даль — не позавидуешь!

Вдруг спохватившись, виновато взглянула на Анну. Сумасшедшая! Дернуло же ее за язык! Но Анна была спокойна. Молча кивнула головой. Она и сама каким-то чутьем угадала, кто эта женщина с девочкой. Вдоль кустов рядом с невероятно толстой мамашей маленькая девчурка катилась, словно белый шарик.

Тут Анна высвободила свою руку.

— Подождите минуточку. Я должна сказать несколько слов Иоргису.

Она пошла назад через проход между скамейками. Микель Лазда, знавший Анну только в лицо, откинулся немного и уставился на молодую женщину глуповатыми глазами. Иоргис из Силагайлей не успел подняться и уйти, Анна была уже рядом. Он разгладил свои грозные усы и принял независимый вид. Подать руку все же медлил, но, присмотревшись, убедился, что опасаться нечего.

— Я только хотела сказать вам спасибо, — проговорила Анна, открыто глядя ему в лицо.

— Спасибо? Мне? За что? Я вам ничего не давал… — Глаза Иоргиса из Силагайлей начали принимать такое же выражение, как у его друга.

— Иногда… если у человека ничего нет, совсем ничего… нужно немного, чтобы сделать его богатым. — Анна говорила медленно, подыскивая слова, но твердо и достаточно громко. — А тогда я была совсем, совсем бедной. Настолько бедной, что даже дышать стало невмочь… Помните — когда Калвицы еще жили в старом доме, и я поселилась у них?

Рослый усач выглядел совсем смущенным, засовывал руки в карманы и вытаскивал. Видно было, что помнит, но признаться не хочет.

— Нет, нет, — пробурчал он, — разве такие мелочи можно помнить. Не стоит.

— В то зимнее утро, когда я с коромыслом шла от колодца и вы встретились со мной в дверях… Пять или шесть слов вы мне сказали — не больше, но как раз те слова, какие нужны были. Я поняла тогда, что я еще не падаль для ворон, а живой человек, у меня есть свое место в жизни… А потом вы упомянули о дорогах, которые открыты передо мной, и это было самое лучшее. Лучшее из того, что я когда-либо слышала от людей. Вы сами, должно быть, не знаете, какое у вас доброе сердце. Вот это я хотела вам сказать, больше ничего…

И снова подала руку. Ладонь у нее теплая, мягкая; пожатие как бы говорило: я всегда вас буду поминать добром! Жесткой шереховатой рукой Иоргис сдавил пальцы, словно бы отвечая: и впредь желаю вам всего хорошего!

Микель Лазда весь подался вперед, вытянув от любопытства шею, моргая белесыми навыкат глазами. «Нет, видать, это не шутка, у них обоих что-то серьезное на уме». Но Иоргис, не оглядываясь, отстранил его — подожди, не мешай, дай посмотреть! Иоргис видел, как Анна шла с поднятой головой, смелая и стройная, с горделивой и светлой улыбкой.

Дарта Прейман снова взяла Анну под руку и кивнула в сторону.

— Взгляни на эту длинную, подстриженную по-мужски, в кособокой шляпе. Это — Берта, жена Карла Зарена.

Берта была невысокая, но тяжеловатая, неуклюжая. Некрасивой ее нельзя было назвать, но всем видом она больше походила на мужчину. Рука засунута в карман юбки, темные волосы острижены в скобку, как у Мартыня Упита, запыленная соломенная шляпа сбилась в сторону. Анна бросила взгляд на ее ноги и подумала: «Вот ей пристало бы шлепать по грязи Кепиней». Но нет, — большие туфли с подковками на каблуках хотя и в пыли, но не грязные.

Либа Лейкарт увидела Анну первая, но Прейманиете успела подтолкнуть Анну и шепнула ей:

— Гляди, гляди, вон госпожа Сипол со своими дочками.

Рядом с Либой сидел и ее супруг. Он загорел дочерна, но зато у него ослепительно сверкал, подпирая подбородок, крахмальный твердый воротничок, розовый галстук в разрезе жилета лежал криво. Сипол сам это знал и, увидев знакомых, поспешно поправил галстук и робко покосился на жену: не замечает ли она еще какого-нибудь изъяна? Но Либе было не до него. Такая же черная, в шляпе из грубого фетра, она сидела чинно и гордо, не отрывая строгого взгляда от своих дочек. Взявшись за руки, девушки прогуливались тут же поблизости, делая совсем небольшой круг; так же, как и отец, следили глазами за матерью, — не сделает ли она им замечание. Обе в легких зеленых платьях, рукава едва достают локтей, руки выше кистей покрыты загаром, будто в перчатках.

Нужно было бы подойти поговорить, но Либа в ответ на поклон Анны только слегка кивнула, Сипол потянул козырек фуражки — очевидно, у них здесь важные семейные заботы.

По танцевальной площадке, обнявшись, расхаживали два до смешного некрасивых подростка, размахивали руками, горланили по-немецки, — они подвыпили или только притворялись. Столкнувшись с барышнями Сипола, приподняли шляпы и начали что-то бормотать по-латышски. Девицы оглянулись на родителей, не зная, поддерживать разговор или избавиться от этих шалопаев. Либа сердито закивала головой, значит — можно поболтать.

— Сыновья Светямура, — пояснила Дарта Прейман, — первые бездельники и грубияны. Сама Светямуриене тоже здесь где-то.

Но Анна уже увидела Лиену. Оставила Прейманиете и подошла к ней. Лиена со своей скамейки внимательно следила за тем, как мальчишки Светямура ведут себя с девочками Сипола. Анна с трудом узнавала ее. Постарела, постарела — было ее первое впечатление, да и похудела; лоб морщинистый, две резкие глубокие складки спустились от уголков рта к самому подбородку. Подойдя вплотную, Анна увидела, что Лиена не просто состарилась: когда-то бархатные ласковые глаза стали острыми и злыми, как у совы; волосы, как видно, давным-давно не расчесывались — их, наверное, и не расчешешь теперь сразу. На плечах — пестрый шелковый платок с длинной бахромой; платье тоже шелковое, но на ногах черные грубые, своего вязания чулки, — во всем неряшливость и безвкусица. А раньше даже простенький поношенный платочек Лиена умела так повязать, что у парней при виде ее глаза загорались. Она сидела, обняв за плечи полненького мальчугана. Анна была поражена, всмотревшись в него. Удивило ее не то, что мальчик был по-господски одет: матросская блузка, синие штанишки с желтыми пуговками по бокам, мягкие туфельки с помпончиками, — а то, что Лиена, казалось, отдала ему всю свою красоту — все, вплоть до выгнутых дугами бровей, до последней мельчайшей черточки. У самой осталась только маска, только тень прежней Лиены, — так бывает с поздним васильком, когда поблекнут нежные синие лепестки.

Лиена взглянула на Анну бегло — она не могла оторвать глаз от двух шалопаев, что паясничали на площадке, рисуясь перед девочками Сипола. Но затем, видимо, опомнилась и попыталась улыбнуться. Это была печальная, старческая и вынужденная улыбка. Во рту на месте одного переднего зуба зияла темная дыра. Сердце Анны сжалось. Хотелось крикнуть: что они с тобой сделали — что они, эти проклятые, с тобой сделали! Но она сдержалась, присела рядом и спросила, чтобы начать разговор:

— Ну, как поживаешь?

Лиена, должно быть, не слышала или не хотела слышать этот обычный вопрос, которым, как заплатой, прикрывают отсутствие темы для разговора. Она опять следила за происходившим в другом углу площадки, на шее у нее вздулась синяя жилка, как у старухи, вырвались злые слова:

— Ну и люди эти Сиполы! Как они допускают такое шутовство? Палкой бы по башке, чертей!..

Анну будто самое ударили. «Палкой… по башке… чертей…» В свое время Лиена Берзинь, выгоняя свинью из картошки, самое большее могла назвать ее негодницей. Голос у Лиены Берзинь теперь звучал грубо, по-старушечьи сипло, будто все эти годы она только и знала что кричала без передышки и вконец устала… Страшно было сидеть рядом с ней, нить разговора была как ножом срезана.

— Еще не собираешься домой? — снова сделала попытку Анна. — Уже заходит солнце, а тебе идти шесть верст, да и завтра ведь рабочий день. Ты пешком? А мы приехали на лошади Калвица…

Она положила руку на колено Лиены. Услышав о Калвицах, Лиена убрала ногу, потом отодвинулась поближе к своему сыну. Как прикоснуться к человеку, у которого все болит… Анна нагнулась к мальчику.

— Как тебя зовут, малыш?

Мальчик посмотрел умно, но не совсем доверчиво.

— Карл. — Выговор был точный и ясный, мальчик совсем не шепелявил.

— А еще как тебя зовут? — Но тут же поняла, что такой вопрос для маленького слишком сложен. — А чей ты сынок?

Мальчик, должно быть, решил, что взрослые совсем не такие умные, какими хотят казаться.

— Мамин сын, — ответил он таким тоном, каким говорят с людьми, не понимающими самых простых вещей.

Лиена одобрительно кивнула. И теперь Анна поняла: их только двое на всем свете, никого третьего им не нужно. В памяти всплыла щетинистая рожа Светямура — озноб пробежал по спине. Как Лиена — нежная, чувствительная и хрупкая — могла выдержать жизнь с ним? Чего только не натерпелась, и вот появились эти морщины и заржавел голос! Хорошо, что у мальчика совсем ничего нет от отца! Карл… У Анны навернулись слезы. В своем ребенке Лиена как бы сохраняла то, что сама утратила — юность, бархатные глаза, чистый и звонкий голос…

Анна взяла ее под руку.

— Пойдем погуляем в стороне от площадки. Ты, наверное, все время не сдвинулась с места, а мы скоро собираемся домой.

Мальчик пошел с удовольствием — ему надоело сидеть и смотреть, как другие дети бегают и резвятся. За воротами трава влажная от росы, к туфлям прилипал песок. Супруги Миезис уже ушли домой, остались только двое друзей Пукита. Сунтужский Артур что-то шепнул учителю, тот повел усами и скривил лицо в такую презрительную улыбку, от которой, по его мнению, этим рижским швеям не поздоровится. Но Анна прошла намеренно близко, взглянула так презрительно, словно Пукит был последним пьянчужкой, захудалым батраком. Возмущенный и рассерженный учитель ударил палкой по песку, со звоном опрокинулись пустые пивные бутылки.

Вдруг с той стороны, где стояли лошади с подводами, вынырнул молодой Зарен, фуражка у него съехала на затылок, ноги немного заплетались, но все же он держался бойко, суетливо словно спешил закончить какое-то важное дело.

Не успев подумать, Анна выпустила руку Лиены и торопливо ушла, оставив их вдвоем.

Так они и стояли друг против друга. Потом торопливо подали друг другу руки и быстро отняли.

— Ты?.. Лиена?.. — Карл Зарен бормотал заплетающимся языком. — Давно не видались… Это, кажется, твой сын…

Она не смогла ответить, рта не осмелилась открыть, чтобы не выдать, как у нее дрожат губы.

Карл Зарен старался твердо стоять на ногах — пусть Лиена тоже ничего не замечает.

— Ну, как ты живешь? Как зовут твоего сына?

Даже этого он не знал! Зачем ему? Не знает и знать не должен… Лиена подхватила мальчика на руки и заторопилась на танцевальную площадку. Карл Зарен посмотрел ей вслед и вытер глаза. Это было лишнее, в сумерках никто ничего не мог заметить…

Просясь домой, ржал гнедой Калвица. Сено частью съедено, частью сбито под ногами и стоптано, Анне ничего не удалось ему собрать. Вдруг рядом она услышала сердитый женский голос:

— Я же тебе говорила! У него дырка посредине! Падаль! Берешь и не смотришь!

Мужчина резко отвечал:

— Сами вы овца! Глаз у вас нет! Бросьте теперь псу под хвост!

Рядом подвода — карлсонского Зарена, но эти двое навалились на дрожки Вецкалача. Ну, так и есть! Станционная Звирбулиене со своим сыном и пустая лубяная корзина между ними. Теперь у них дом под новой крышей, лавка и стеклянная веранда. А из-за бумажного рубля с дыркой ссорятся по-прежнему. Анна уже забыла Лиену с сыном и в довольно хорошем настроении направилась к своим.

У ворот сильно шумели. Толпа окружила Апанауского, сына колбасницы Гриеты; он стоял, огромный и тучный, засунув руки в карманы брюк, вобрав голову в плечи, скалил белые зубы и с издевкой кричал:

— У нашей кошки можешь спрашивать билет. Ну, подходи ближе, кто посмелее! Мне не привыкать колбасы делать!

Четыре контролера метались, подстрекая друг друга, но ни один не решался приблизиться к Апанаускому. Сквозь толпу продирался Пукит, размахивая палкой и крича:

— Урядника! Давайте сюда урядника!

Он не видел, как белый китель урядника поспешно скрылся за кустами уже в самом начале ссоры.

Анне Осис очень понравился сильный и уверенный в себе Апанауский, которому ничего не могли сделать, хоть он и пришел без билета. Кое-кто из окружающих тоже одобрял его. К сожалению, ей не удалось увидеть, чем кончилась ссора. Привязались Карл Мулдынь с женой. На Карле хороший серый костюм и форменная фуражка с белым верхом и маленьким серебряным орлом на околыше. Жена в белом платье и полотняной шляпе, высокая, грузная, некрасивая; до замужества она восемь лет работала в Риге прачкой, бегала по лестницам с тяжелыми корзинами белья, шея у нее совсем ушла в плечи.

Карл Мулдынь облегченно вздохнул, будто у него все время болел зуб и теперь Анна Осис помогла ему успокоительным лекарством. Ах, как хорошо, что он встретил попутчиков, приехавших на телеге из Силагайльского угла! Пешком Лилия никак не сможет добраться до Мулдыней. Шла сюда — ничего, а здесь так натерла пятку, что ступить не может… Действительно, Лилия, тяжело опираясь на зонтик, одну ногу держала на весу, пятка торчала из туфли, лицо сморщилось, словно печеная брюква.

Карл не унимался:

— С ума сошла! Сколько раз говорил, чтобы не калечила ноги тесной обувью. Нет — ей нужно походить на изящных дам. Номер обуви у нее тридцать девятый, а она норовит купить тридцать седьмой, для чего? Чтобы пальцы давило и пятки терло!

Лилия пыталась оправдаться: он, дескать, сам навязал ей этот тридцать седьмой. Не он ли говорил ей: «Ноги у тебя будто две баржи — хорошо бы малость поубавить!» А что может она поделать со своими ногами, если выросли такие за семь лет, пока пасла коров, и потом в калснавском имении с подойником просиживала на корточках… Карл Мулдынь не принимал никаких оправданий. Одна отрада: хорошо, очень хорошо, что у Андра Калвица лошадь, иначе только к утру пришли бы в Мулдыни, а ведь в семь надо попасть на рижский поезд. Босиком Лилия идти не может, это не ноги, а черт знает что такое! У других мозоли растут поверх пальцев, а у нее — снизу…

Пока собрались, окончательно стемнело. Апанауского еще не удалось выпроводить, но теперь возня переместилась в сторону буфета. Маленьким Марте и Аннуле совсем не хотелось уезжать — здесь так хорошо и весело. Пока Андр запрягал лошадь, они, громко смеясь, прыгали по росистой траве и влажному песку, танцуя папильон. Мария сердито прикрикнула: «Ну, теперь новые туфельки пропали!» Но главной причиной для раздражения была незнакомая рижанка, которая навязывалась ехать вместе.

Ничего не поделаешь, Лилия Мулдынь забралась на телегу первая; охая, сняла туфлю и щупала натертую пятку, нога болела до самой икры. За кучера села Марта Калвиц, трое мужчин пошли следом за подводой.

Когда спустились в лощину и были уже на дивайском мосту, над Сердце-горой взвились первые ракеты, с треском рассыпались сверкающие звезды. В долине реки и над холмами Вецземиетанов на миг расцвел зеленый день — потом красный, потом желтый. До самой станции девочки ликовали, хлопая в ладоши. И у взрослых стало светло и радостно на душе, забылось все неприятное, пережитое днем, летний вечер баюкал как на теплых ладошках. Только Мария сидела надувшись да Карл Мулдынь иногда недовольно сопел.

Недалеко от железнодорожного переезда стояла какая-то женщина; спустилась с горы и поджидала, пока проедет подвода. Вокруг головы повязан большой платок, на руках держала заснувшего мальчугана. У Андрея Осиса что-то шевельнулось в памяти, он хотел окликнуть женщину, но Андр Калвиц потянул его за рукав.

— Это Светямуриене из Кепиней. Она со всей нашей семьей не разговаривает.

Перейдя рельсы, Андр несколько раз обернулся на цветник возле будки сторожа, но там никого не было видно.

Марта оказалась более опытным кучером, чем Андр. Вожжами не дергала, да и гнедой шел домой бодро, сам обходил большие булыжники, чтобы не трясло телегу. Иногда возница делала гнедому какое-нибудь замечание, и тогда на светлой полосе заката было видно, как лошадь стригла кончиками ушей в знак того, что сама понимает. Несколько раз Марта оборачивалась, подшучивая над своей маленькой тезкой — ярой танцоркой, которая теперь, уткнувшись в колени матери, хотела спать — и больше ничего. С хорошим чувством Анна смотрела на дочь Калвициене. «Да, эта умеет твердо держать вожжи и выбирать дорогу. Ее никто не собьет с пути, не столкнет в канаву…» Анна прижала маленькую Марту, стало еще теплее и радостнее на душе. «Да… Совсем другое время, и другими растут дети».

Вечерняя заря, как отблеск отдаленного огня, тянулась к молодому лесу, чтобы там встретиться со своей сестрой — утренней зарей. Приближались самые короткие летние ночи… Теперь надо бы думать о чем-нибудь забавном, легком, незадевающем… «Да, Апанауский!.. Бравый парень этот сын колбасницы Гриеты! Вышвырнули они его в конце концов или нет?..» Анна начала серьезно обдумывать этот важный вопрос, незаметно засыпая вместе с дочерью. Красноватая вечерняя заря окрашивала ее лицо.

Андр Калвиц шел впереди, подвернув новые брюки, стараясь не замочить о траву ботинки, засунув руки в карманы пиджака и откинув голову. У него было много причин радоваться сегодняшнему дню. Повидался со старыми школьными товарищами, обо всем потолковали. Некоторые еще не решили, оставаться дома или ехать учиться дальше, чтобы потом окончательно вырваться отсюда. Андру все уже ясно — так и сказал друзьям. Лето еще впереди, но к осени отец согласится отпустить, с ним можно договориться: он ведь не такой, как у других.

Андрею Осису пришлось шагать по взрыхленной конскими копытами полосе, потому что по гладкой утоптанной пешеходной тропинке шел Карл Мулдынь. Держа в руках белую фуражку, он изредка проводил ладонью по лысеющему затылку.

Все вокруг привлекало внимание Андрея. У горизонта молодой лесок четко вырисовывался на ярком зареве заката. Из зарослей долины Браслы тянуло легкой прохладой, но тем теплее казалась волна дневного воздуха, веявшая от придорожных верб. На клеверном поле кричал дергач… Все так знакомо, будто вчера только оставлено, даже думать не хотелось, что завтра в семь надо садиться в поезд и ехать обратно в шумный город, в пыльный Агенскалн.

Все-таки отрадно в этом привычном деревенском мирке!.. Но Карл Мулдынь не давал расчувствоваться. Он твердил только о своих горестях, они — самое главное на свете. Расскрипелся, как сосна в бору. Почему он должен тащиться по росе и пыли, словно батрак какой-нибудь? У брата дом и три лошади, а отвезти не может. Вороному кузнец испортил копыто, на трех скачет; остальные так ленивы, что и бревном не сдвинешь. Хозяина дельного нет, вот в чем беда! Отдали бы Мулдыни ему, увидели бы, как надо хозяйничать. Но старший брат по закону всему наследник, будь хоть последним олухом. Разве он, Карл, в свое время не пас скот в Мулдынях и не чистил канавы? А что получил от дома? Пока у брата еще не было мальчика, можно было на что-то надеяться. Брат мог умереть, ведь все время у него в груди скрипело. Если бы даже завтра умер, все равно ничего не получится. Минна здорова, как лошадь, а там, глядишь, и сын подрастет. Отец, старая скотина, пока был жив, мог бы оставить завещание посправедливее. Но ему что! Старался только скорее попасть на Иецанский погост, а живые — как хотят, пусть хоть шеи ломают…

Пока переправлялись по мосту через Браслу и поднимались вверх по ложбине, Карл Мулдынь молчал — старательно выбирал дорогу, оберегая ботинки. Но потом весь путь от Крастов до Калнасмелтенов продолжал сокрушаться о своей судьбе.

Что ему дали эти Мулдыни? С чем выпустили в жизнь? Кончил волостное училище и только год ходил в уездное в Клидзине. Да и то во время летних каникул махал косой и ворочал вилами — первые недели в школе трудно было ручку держать огрубевшими пальцами. Куда сунешься с этим одним классом? Хотел держать экзамен на первый классный чин, но требуют сдать географию и историю на русском языке. Где ему, семейному человеку, учиться? Уже шестой год прозябает в регистратуре железнодорожного управления за восемнадцать рублей в месяц, и нет никакой надежды на повышение. Недавно один из их отделения перешел на службу в акциз, так на освободившиеся места подали заявление сто шестьдесят желающих — словно сумасшедшие! — все лезут теперь из деревни в Ригу, бог знает, какие золотые горы там ищут. А как на восемнадцать рублей проживешь? Он снимает две комнатки и кухню на Орлиной улице, у самых Гравиевых холмов. Шесть рублей в месяц за квартиру — просто неслыханно! Хозяйка никогда дольше двадцатого не ждет, доставай где хочешь, хоть из преисподней. А ему так нравится гарнитурчик мягкой мебели — точеные ножки, обит зеленым плюшем. Купил его у Круминиете, на базаре Берга, за девяносто рублей. Софа, стол, трюмо и шесть стульев… Сесть боязно. Лилия сшила белые чехлы — чтобы обивка не выгорала и моль не побила. Набралось пятьдесят рублей, чтобы внести за мебель, на остальное получил рассрочку по два рубля в месяц, выдали вексель. Вексель — петля на шее! Сколько раз он собирался махнуть рукой — пусть Круминиете берет гарнитур обратно, да жалко, сердце из груди рвется. Софа, трюмо до потолка…

Андрей Осис попробовал от него избавиться — обогнал и пошел рядом с Андром. Но это не помогло, Мулдынь следовал по пятам. Умолк только на время, пока поднимались по крутому откосу из Калнасмелтенской долины — у всех Мулдыней одышка. Взобравшись на холм, откуда днем хорошо видна усадебная дорога Мулдыней, он продолжал свой рассказ, торопясь поделиться всем, что могло остаться недосказанным.

Вступил в общество «Рота»,[87] даже стал знаменосцем. Когда выходят на прогулку в лес у Киш-озера рядом с архиерейским поместьем, у Карла через плечо красуется широкая желтая лента, бахрома свисает до земли. Одно время даже пел в хоре общества. У него хороший бас — и ноты знает. Регент Бригис чуть не плакал, когда он женился и ушел из хора. Самому тоже жаль, да делать нечего. В «Роте» хороший буфет — заказывай что хочешь. Эх, иецанские раки с кюммелем!.. Когда сходились на спевку, нужно ведь было прочистить горло. Только буфетчик — скряга, сверх трех рублей в долг ни за что не даст! Каждый дворник одних чаевых наберет больше. Голодное житье — ничего другого не скажешь! А столоначальник получает тридцать пять и чины — за каждый чин пять рублей прибавки. Инженеры, те загребают до трехсот в месяц, — тогда супруга может жить летом на взморье, держать дома прислугу. Нет, долго так не может продолжаться! У Вандерципа уже что-то готовится — брат одного из сослуживцев работает там, он все знает. Рабочие недовольны заработной платой, на сдельщине тоже несладко. Начнется, начнется!.. Тогда эти тузы толстопузые получат…

Карл разошелся, почти повеселел. Андр Осис хотел было спросить, какая выгода будет регистраторам железнодорожного управления, если на фабрике Вандерципа что-то начнется, но вовремя спохватился; примется объяснять, заведет новый рассказ. Да и не оставалось времени. Подъехали к усадебной дороге Мулдыней. Марта соскочила с передка и помогла слезть охромевшей Лилии. Та вывалилась со стоном, носком больной ноги слегка касаясь земли. Прощаясь, Карл Мулдынь так крепко пожал обоим Андрам руки, будто это они всю дорогу тужили и охали, а он теперь высказывает им свое сердечное соболезнование. Значит, утром в семь? Как хорошо получается, что выедем в одно время. Вероятно, в Мулдынях дадут на дорогу что-нибудь из провизии, можно будет положить на телегу, чтобы не тащить на себе шесть верст до станции…

Когда свернули на поля Кепиней, Андр оглянулся на Мулдыньскую дорогу, где что-то смутно белело, и засмеялся, прикрыв рот рукой.

— Ну как, еще дышишь? Еще не оглох?

Андр Осис сплюнул.

— Сам нечистый натолкнул его на нас! Просто голова кружится! Тоже — знаменосец «Роты» нашелся! Жужжит, как муха, прилипшая к тесту… тошно!

— Теперь ты ему попался! — радовался Андр. — Это еще ничего. На Янов день, в прошлом году, я нес газеты от Рауды, и столкнул нас черт тут же, у Мулдыньской дороги. Два часа мучил, честное слово! Тогда у него были планы — перейти в тарифное отделение, где платят двадцать два рубля в месяц. Но начальник, русский бородач, принимает только православных или тех, кто может дать пятьдесят рублей взятки. Пятьдесят рублей Карлу Мулдыню негде было достать. И что ты думаешь, он серьезно решил перекреститься в православную веру! Сговорился со звонарем кафедрального собора, тот за три рубля обещал научить его читать православные молитвы. Но из этого ничего не вышло, — тогда должна была бы переменить веру и Лилия. Она отбивалась руками и ногами. Уж лучше она вернет гарнитур вместе с трюмо Круминиете, свяжет свои вещи в узел и уедет к отцу в Калснаву. Нет, этим Карла Мулдыня не запугаешь. Пусть едет, пусть бежит хоть к черту! Сколько раз он кусал пальцы, что не взял в жены продавщицу с соседней Лабораторной улицы. У ее отца на четвертой линии Шрейенбуша[88] свой собственный домик — по крайней мере хоть квартира была бы даровая. Но за мебель и трюмо уже почти все выплачено, не пропадать же добру…

Оба Андрея — этакие шалопаи — смеялись, прикрывая рты руками. Но смеяться долго не пришлось. Гнедой уже шлепал по грязи Кепиней. В окне арендатора Силагайлей горел яркий свет, — Калвициене еще не легла спать, поджидала уехавших на праздник.

Наутро Андр поднял всех в четыре. В половине пятого решил выехать: надо поскорее вернуться, чтобы до обеда проборонить последнее ячменное поле. Больше тянуть нельзя, а то осенью завернут заморозки. Но Андрею Осису кучер шепнул другое: в Мулдынях, вероятно, так рано не встанут, и они благополучно прошмыгнут мимо.

Спросонок женщины и дети выглядели хмурыми и недовольными. Погода стала прохладнее, с севера дул довольно сильный ветер, проносились белые клочья облаков, тревожно шумели в лесу ели, тряслись осины, будто осень уже хватала их за шиворот. Девочки прикорнули у матерей на коленях — хотелось спать. Стоя на пороге дома, Калвициене сокрушалась, что кофе остался недопитым.

Но встречи с попутчиками не миновали. Карл Мулдынь со своей Лилией уже ждали на усадебной дороге. На краю канавы лежала поклажа: довольно тяжелое ведро, засунутое в грязный мешок; туес, обвязанный платком, наполненный творогом или крупой; узел с караваем кисло-сладкого хлеба, кругом сыра и порядочным куском ветчины; из прорехи торчала шея ощипанной курицы. Ведро и узел связаны вместе, Карл собирался перекинуть через плечо и нести, если не придет подвода. Еще один мешок, перевязанный крест-накрест веревкой, в нем добрых полпуры картошки.

Андрею Осису пришлось слезть, чтобы Карл мог уложить свои вещи. Лицо у Марии сердитое, она притворилась, что спит, а то еще попросят потесниться. Подвинуться пришлось Андру, спиной к нему села Лилия. Сегодня пятка уже не так болит, вчера невестка выжала на тряпку сок подорожника и приложила к натертому месту; до Риги дотерпит.

Андр Калвиц сразу пустил гнедого рысью: хотел поскорее высадить их на станции и немедля вернуться. Двое мужчин дойдут пешком, времени до отправления поезда более чем достаточно.

Андрей Осис быстро зашагал, чтобы Карл Мулдынь не завладел пешеходной дорожкой, а ему не пришлось брести по конской тропе, и чтобы уберечь себя от нудных разговоров о гарнитурах и трюмо. Все же не уберегся — полдороги, до Калнасмелтенов, Карл только охал, стараясь поспеть за спутником, но потом завел свое.

От вчерашней ходьбы его ботинки густо пропылились, а в Мулдынях нет ни щетки, ни мази, чтобы почистить. Племянник растет как поросенок в хлеву, даже нагрудника ему не купили, повязывают шею платочком, словно батрачонку.

Выбравшись из Калнасмелтенской долины, Карл начал причитать еще жалобнее, чем вчера.

Брюки хоть и подвернул, все-таки надо остерегаться, чтобы не запачкать, — здесь еще не вывелись телеги с деревянными осями, всю траву вымажут дегтем, а пятна от колесной мази и скипидаром не отчистишь. У него ведь единственный выходной костюм — проклятый Шмускин с Мариинской улицы шестнадцать рублей содрал, — рассрочка только на шесть месяцев. Прямо шкуру дерут. Посмотрел бы Андрей, в каком виде он ходит на работу в управление. Локти у пиджака блестят, словно отполированные, на брюки Лилия уже вторую заплату положила. Разве можно на эти восемнадцать рублей прожить, как на них обернуться!

Так он хныкал до самых Личей. А пройдя Личи, оглянулся по сторонам, нет ли кого поблизости, и приблизился так, что носками сапог задевал каблуки Андрея. Голос стал тихим и таинственным — послышались скрытая надежда и злая радость.

Так не может долго продолжаться! Брат сослуживца работает на Вандерципе и все знает. Есть на Вандерципе еще несколько таких, да один с Кригсмана, да двое с Фельзера, и еще двое. По воскресеньям они собираются в Бикерниекском лесу или выезжают в лодке на Киш-озеро. Что они там обсуждают, — неизвестно, но все это сильные мужчины, трех городовых нужно на каждого, чтобы справиться. Палки у них основательные, один в слесарне Вандерципа выковал себе нож. Кроме них, есть еще и другие — много: кто знает, может, сотня наберется, а то и больше. Бесшабашные парни, никого не боятся. В окрестностях Красной Двины, говорят, в лесу есть глубокий погреб, там они начиняют бомбы. Замок хотят взорвать вместе с губернатором.

Андрей невольно рассмеялся. Что это даст, если губернатор Суровцев[89] взлетит на воздух? Разве только один такой? Пришлют из Петербурга другого, еще почище.

— И того на воздух! Всех на воздух!

Карл Мулдынь совсем разошелся. Разве Андреи не слышал, он ведь живет там, за Даугавой. На фабрике Зоннекена, где изготовляют напильники, рабочие взбунтовались. В мастерские приходят, но к работе не приступают, пока господа хозяева не прибавят по десяти копеек. Всех их нужно бы проучить! Всех под свою дудку плясать заставить! Испугаются — и жить будет лучше. Может такой разбой долго продолжаться? Триста шестьдесят человек работают в управлении Рижско-Орловской железной дороги, а много ли таких, кто загребает по три сотни в месяц? Остальные влачат голодное существование.

— Триста шестьдесят! — повторил Андрей. — Ведь это целая фабрика. Разве вы не можете объявить забастовку?

Карл Мулдынь был поражен — он считал Андрея Осиса более сообразительным. В управлении? Забастовку?.. Но ведь они могут потерять место! Пропадет и пенсия. Вот он прослужит сорок лет и будет получать шесть рублей в месяц…

Андрей рассердился и зашагал быстрее. Карл Мулдынь, задыхаясь, крикнул, чтобы не спешил словно на пожар, времени еще много. На железнодорожном переезде они встретили возвращающегося Андра Калвица. Он сказал, что усадил женщин в первом классе вокзала.

На станцию Карл Мулдынь пришел совсем мокрый, запыхавшийся. «Ну, к чему было так спешить?..» Оказалось, что поезд с первого мая изменил расписание, отправляется не в семь, а в семь сорок, а сейчас еще только половина шестого. Буфетчица злыми глазами следила, как Анна и Мария возятся со своими детьми на скамье: тут же рядом сложены такие громоздкие и некрасивые узлы, с которыми не следовало бы пускать в первый класс. Но все пассажиры в шляпках; у Марии даже коричневые кожаные перчатки — вся ее осанка говорила: меня пусть не трогают, если не хотят получить сдачи! Карл Мулдынь сделал вид, что у него с этой оравой нет ничего общего! На нем фуражка с белым верхом и серебряным орлом на околыше. Он уселся за накрытым столиком, с грустью посмотрел на горку вин и ликеров и повернулся к Андрею.

Андрей дольше не мог стерпеть. Пока не начались новые жалобы, подозвал Анну. Времени еще хватит, можно сходить на кладбище, они ведь не видели, где похоронен отец. Выспавшаяся за дорогу Марта ни за что не хотела оставаться с тетей. Пошли втроем.

Кладбище совсем пустое, только недалеко от часовни ползала по земле старуха из богадельни, выпалывая травку на могиле какого-то богача. Место упокоения Осисов — в самой середине кладбища, между могилами землевладельцев. Старик Осис, как известно, в свое время похоронил здесь мать, и теперь сам лежал рядом с хозяевами, почти по соседству с господином Бривинем, только одна безвестная, совсем заросшая могила разделяла их.

К могиле Осиса нелегко было подойти — мешает огороженный холм Бривиней. Вокруг — кованая железная решетка, калитка заперта большим замком, внутри — крашеная зеленая скамейка со спинкой; как по линейке посажены ирисы, примулы и львиный зев. У хозяина Бривиней и его отца общая широкая могила под одним крестом. Но зато какой крест! Из черного спилвского гранита, отполированный, — блестит, словно лаком покрыт. На задней стороне надпись: «Семья Ванагов». На лицевой — «Jahn Wanag, первый владелец усадьбы Бривини», а пониже — «Johrg Wanag, Дивайский волостной старшина». Еще ниже — изречение из Евангелия: «Блаженны чистые сердцем, яко тии бога узрят».

Анна повела плечами.

— Землевладельцы и волостные старшины… Без титула даже в гроб не ложатся. Но ведь он уже не был волостным старшиной, когда умер.

— Кто знает, — посмеялся Андрей, — может быть, там его опять выбрали. Рийниек пока еще жив, конкурента на том свете нет.

По углам могилы Осиса врыты четыре столбика, обтянутые ржавой проволокой. Из густой травы едва виден чахлый кустик анютиных глазок. Годами никто не приходил сюда, чтобы выполоть траву. А ведь раньше мать не давала вырасти даже одуванчику, каждую субботу поздно вечером, в сумерки прибегала, чтобы в воскресенье посетители не могли сказать, что Осиене позабыла свою свекровь.

— Для матери места еще хватит, — обронила Анна, думая о чем-то другом, но Андрей, кажется, ее понял.

Покосившийся крест на могиле отца все же украшала красивая дубовая дощечка с выжженным по краям узором из дубовых листьев и надписью печатными буквами: «Janis Osis», дальше — год рождения и смерти.

— Это работа Маленького Андра, — сказала Анна. — Удивительно, как это мать не потребовала, чтобы выжег на дощечке и крест.

— Да, люди могут осудить! Всю жизнь это пугало ее больше, чем бог со всеми чертями.

За могилами Иоргиса Вевера и Альмы неустанно следила Качиня Катлап. Садовых цветов у нее, вероятно, не нашлось, на всех четырех углах росли кусты высоких метелок, обложенных дерном. Площадка перед холмиками посыпана желтым песком, на обеих могилах — большие букеты желтоглава. Хорошо сделанные дубовые дощечки с громадными надписями чисто протерты и тщательно укреплены. Андр кивнул головой.

— Все так, как он желал. Каменного креста ему не нужно… Это был умный человек — порядочный человек! Те идиоты считали его каким-то блаженным, а у него была своя голова и полное равнодушие к тому, что о нем говорят люди.

Он погрузился в далекие воспоминания. Анна не хотела ему мешать и повела маленькую Марту показать могилу бабушки Маленького Андра, в дальнем углу кладбища за часовней, где хоронили бедняков. Холмик порос зеленым кудрявым покровом. Ну, конечно, это дело рук Марты — чудесная девушка растет у Калвицев. По дощечке на кресте сразу можно узнать искусство Андра. Он выжег точно такие же узоры, какие старушка вязала на рукавичках.

— Это тоже Андр сделал, — пояснила Анна. — Здесь лежит его бабушка.

Марта подумала и спросила:

— Она была совсем старая?

— Совсем, совсем старая и хорошая. Связала тебе первые чулочки.

— Тогда я была маленькая?

— На одной ладони можно было тебя поднять.

Уходя, она подумала о том, что Андр Калвиц не случайно на три могилы поставил дощечки без крестов — точно вызов людям. Да, растет здесь еще один человек, который не сворачивает с дороги перед всемогущей, заставляющей всех трепетать людской молвой… Растет, растет новое отважное поколение!

Когда они вернулись к могиле Осиса, Андрей очнулся от своих дум. Больше задерживаться нельзя, поезд ждать не будет. Погода испортилась, стало довольно прохладно, они шли быстро, чтобы не продрогнуть. Когда поднялись на крутой берег Колокольной речки, Марта захотела пойти сама. Она уже не такая маленькая, чтобы мама могла поднять ее на одной ладони. Вероятно, бабушка Андра теперь не стала бы вязать ей чулочков.

По большаку, пересекая кладбищенскую дорогу, с криками и смехом, пронеслись на станцию клидзиньские извозчики, показывая пальцами на кого-то позади. Одиноко тащилась рослая вороная лошадь с белым пятном на лбу, похожим на серебряный рубль. Сбруя сбилась, вожжи волочились по земле, уздечка болталась под шеей. Телега казалась совсем пустой, но Марта разглядела и показала пальчиком.

— Дядя, посмотри, почему он так едет?

Встречный лежал на спине, на голых досках телеги, свесив ноги к хвосту лошади. Опираясь на локти, он пытался поднять голову. Шапки на нем не было, заросшее черной бородой лицо распухло, доносилось неразборчивое бормотанье.

Идти за подводой целую версту до станции, чтобы Марта смотрела на это отвратительное зрелище! Среди елей хорошо протоптанная дорожка, Анна свернула с большака. Но недовольная Марта вытягивала шею, чтобы разглядеть.

— Кто это?

— Человек! Что ты спрашиваешь, будто не видела!

Но маленькая не унималась.

— Почему он не сидит на телеге, а лежит?

— Потому что спать хочет.

— Разве он дома не спал?

Конца не было этим вопросам. Анна сердито прикрикнула и зашагала быстрее, девочка едва поспевала за ней.

Посадка в поезд была для Карла Мулдыня самой большой неприятностью во всей поездке. Теперь Мария повернулась к нему и Лилии спиной, делая вид, что совсем не знает эту деревенщину с их узлами. Лилия взяла маленькие свертки, Карл топтался на месте и глубоко вздыхал, жалостливо посматривая на свои слабые руки. Ясное дело, он ждал, чтобы Андрей Осис взял тяжелый мешок с картошкой. Но тот прикинулся непонимающим, подхватил ведро с маслом и полез в вагон. Карлу Мулдыню ничего не оставалось, как взяться за мешок самому. Если бы на перроне у пассажиров было время наблюдать, вдоволь бы посмеялись, глядя, как он тащит картошку, засунув под веревку три пальца и весь изогнувшись, чтобы не выпачкать брюки я чтобы не подумали, будто в его мешке грубые деревенские продукты. И в вагоне пришлось самому поднять ношу на верхнюю полку. Он немного помял белый верх фуражки. Разглаживая и отряхивая фуражку, он с упреком посмотрел на Андрея.

Пока отъезжали от станции, Анна стояла у окна. У переезда Кугениек держал зеленый флажок. За шлагбаумом, свесив морду к земле, понуро стояла вороная лошадь с белым пятном на лбу, похожим на серебряный рубль. Возница лежал на телеге, выставив согнутые колени, голова совсем не видна, — должно быть, свесилась вниз.

Анна вздрогнула, будто стряхивая с себя что-то очень противное, и отошла от окна. В печальных глазах блеснуло странное злорадство.

5

Рожь Калвица уже скошена и сложена в скирды. Осталось только дожидаться очереди на леяссмелтенскую молотилку, на которой работали сейчас в Крастах, — Мартынь Упит, как всегда, должен был управиться первым. Потом молотилку повезут в Калнасмелтены, Вилини и Ансоны. В Кепинях половина поля еще не убрана, там молотили ветер да вороны. Кепини рожь снимали в одно время с яровыми. У арендатора Силагайлей уже выдерган и замочен ранний лен, теперь работы подгоняли одна другую.

Калвиц втихомолку посоветовался с женой и дочерью. Андр молчал — ни одним словом не намекнул, что наступил срок. Разве родители сами не видят? По утрам Андр с трудом поднимался, отцу приходилось его будить. Срубил в лесу для поделок две козьи ивы, но они так и остались на крылечке у клети, неободранные, засохшие. Газет уже вторую неделю не приносил со станции. Марта догадывалась, в чем дело. Андр забыл на столе тетрадку открытой, и сестра мимоходом заглянула в нее. Там было начато стихотворение «В ясные дали…»:

Сбросив прах земной, свободный,

Как орел, лечу туда…

— Теперь уж нечего делать, — сказала Калвициене. — Пусть уж летит!

Она выстирала две старых рубашки Андра и третью, недавно сшитую, две простыни и пару полотенец. Выстирала и заштопала одеяльце, то самое, которым он укрывался, когда еще учился в школе. Калвиц одолжил у хозяйского сына Иоргиса пять рублей — до той поры, пока вымолотят рожь, тогда можно будет один или два мешка отвезти на станцию Гутману. Было у Калвица немного и своих денег, да ведь в Риге нужно кое-что купить для хозяйства и мальчика нельзя же свалить на шею Андрею Осису.

В дорогу положили для гнедого большую вязанку сена и насыпали куль овса — по меньшей мере на четыре дня надо рассчитывать.

Выехали в субботу пораньше, чтобы в воскресенье утром быть в Риге. Марта прикрыла глаза углом передника и убежала в дом. У Калнасмелтенской рощи, откуда еще можно видеть домик арендатора Силагайлей, Андр в последний раз оглянулся — Калвиц заметил, что и у мальчика глаза полны слез, он с трудом удерживается, чтобы не расплакаться. Не так-то легко улетать из родного гнезда! У Калвица тепло на сердце — хорошие выросли дети, очень редко бывает, чтобы брат с сестрой так дружно жили.

До Риги доехали без всяких приключений. Да и что с ними, с двумя мужчинами, могло приключиться? Теперь не старые времена, когда в Чуйбе приходилось ждать попутчиков[90] и ехать целым обозом, чтобы жулики не стащили чего-нибудь с воза. Из Юмправмуйжской и Саласпилсской волостей ехали женщины с молоком. Ближе к городу женщины шли вереницами, неся белые жестяные бидоны, корзины с картошкой, огурцами и зеленым луком, с черникой, вереском и полевыми цветами.

Первой предвестницей Риги была ткацко-белильная фабрика «Кеньгерагс». Она встретила путников едким запахом хлорной извести, который чувствовался за полверсты, а когда подъехали ближе, — стало жечь в горле, щипать в носу. Дальше растянулась, как колбаса, желтая, с бесконечным рядом окон, канатная фабрика Крейснберга. Она как бы отделяла Ригу от лугов и песчаных пустырей, не позволяла далеко разбегаться от окраины города деревянным лачугам, маленьким каменным домикам с огородами и новому двухэтажному строению, выкрашенному в неприятный синий цвет. В это самое время в доме раскрывали окна, трясли простыни, с остервенением выколачивали подушки, будто они не нужны были ночью и только поглощали пыль. От Яновых ворот уже начинались тротуары, полные спешивших пешеходов. Телега страшно загромыхала по широкой Московской улице. По воскресеньям немногие приезжали в Ригу. Развозчики молока, на широких рессорных телегах, уставленных бидонами, катили быстро; рослые откормленные лошади лоснились на солнце, до земли свисали кожаные кисти нарядной сбруи. А лошаденки, на которых развозили хлеб и колбасы, были приземистей, чем гнедой Калвица, но зато дуги у них очень высокие, с надписями, обозначающими названия фирм. Возчик складывал в фартук желтые буханки белого хлеба такой поленницей, что едва протискивался в двери лавчонки. Колбасник небрежно вытаскивал из ящика коричневые кольца колбас, всем своим видом показывая, как мало он ценит свой товар. Белоголовый парнишка, ростом с Янку Осиса, уже довольно долгое время шел рядом по тротуару и, тыча пальцем в телегу, широко раскрывая рот, что-то орал, — должно быть, поносил хуторян, — прохожие смеялись, некоторые даже поощрительно кивали.

Когда Калвицы проезжали под железнодорожным виадуком, над их головами с грохотом пронесся поезд со взморья. Андр невольно вздрогнул: в городе все же не так-то просто, как он представлял себе; здесь другой мир, к которому надо приноровиться и привыкнуть. Все здесь в костюмах из покупной фабричной материи. Впервые он заметил, что его пиджак и штаны, сшитые из домотканой материи, выглядят смешными и жалкими в сравнении с нарядами горожан.

На Карловской улице движение еще больше. Легковые извозчики, проезжая мимо, высмеивали вязанку сена на возу у деревенского дяденьки. Но их лошади, очевидно, держались другого мнения, они, прижимая уши, тянулись понюхать, кто знает, может быть, даже схватить клочок. Вокзальную площадь нужно пересекать осторожно, чтобы не задавить кого-нибудь: толпы людей бегут с узлами, чемоданами, задрав голову кверху, посматривают на часы под крышей вокзала. На площади поблескивала золотыми куполами часовня Борка[91], и русские, проходя мимо, крестились на нее.

Калвиц проехал по Мариинской улице до Елизаветинской и свернул на нее. Другого пути он не знал и боялся запутаться. К «Стура Степу», что на углу Суворовской, его не пустили, ворота были на запоре, — какой-то человек сказал, что тут нет постоялого двора, дом перестраивают под гостиницу. При ней будет ресторан. Тогда Калвиц повернул обратно и проехал шагов двести по Елизаветинской, к «Эзиту»[92]. На вывеске над воротами изображено страшно взъерошенное животное с такими длинными иглами, что скорее напоминало дикобраза, чем ежа. Внизу подписано: «Job Esieolt». Должно быть, по-немецки это и будет «Эзит», подумал Андр Калвиц. Неизвестно почему в памяти всплыла «Петербургас авижу пиеминя», которую из школьной библиотеки ему давал читать Пукит.

Привязав копя на дворе, они зашли в двухэтажный дом с длинными коридорами, чтобы напиться чая — всю дорогу ели только всухомятку. По коридорам и раскрытым комнатам шныряли подозрительного вида мужчины в оборванных пиджаках, с распухшими красными лицами, у одного вместо башмаков привязаны старые калоши. Калвицам отвели маленькую комнатку и сказали, что тут им будет покойно. Было так тесно, что, кроме столика да двух стульев, поставить больше ничего нельзя. Обои в синих цветочках местами отклеились и свисали вниз; по обрывку полз большой бурый клоп. Столик покрыт скатертью, когда-то она была белой, а теперь сплошь в желтых пятнах и серых кругах от стаканов. Пожилая женщина внесла чайник и сахар, она была любезна, но так же грязна, как и скатерть. Масло и творог у них с собой в туесе, Калвиц попросил белую булку, парочку пивных колбас и стопку водки, чтобы почувствовать себя смелее с рижскими господами, как он пошутил.

Андр выпил только один стакан чая. Все время смотрел в окно на двор, куда въехало еще несколько подвод. Тот, в рваных калошах, начал ощупывать возы, пока конюх не взял кнут и не выгнал его, как собаку, за ворота… Значит, вот какая она, эта Рига!..

Андру вспомнился лесной угол Силагайлей со скошенным ржаным полем, где в полдень блестели серебристые паутинки и воздух был такой звонкий, что эхо разносило голос до самой юнкурской границы… Стало тяжело на душе, но Андр взял себя в руки, чтобы отец не заметил, а то подумает — чего же ты так рвался в Ригу?

Все-таки чаепитие спокойно не прошло. В комнатку влез какой-то оборванец, обходительный и ловкий. «Не нужны ли господам английские бритвы? — И вытащил из кармана целую пачку. — А может быть, ножницы для ногтей? Настоящая шведская сталь, остры, пока не источатся и не станут тонкие, как листики». Едва удалось его выставить. Через минуту появился мальчишка с мышеловками — поставил одну на стол и на собственном пальце показал, как сильно бьет пружина из медной проволоки. Действительно, на пальце осталась глубокая красная борозда, удивительно, что не разбило до крови. Старший Калвиц пригрозил взять его за шиворот и свести в полицию — только тогда он выскочил из комнаты.

Путь до агенскалиского пароходика тоже был не особенно приятным. Андр нес узел с одеждой. Калвиц тащил куль с провизией. Идти напрямик через Верманский парк они не осмелились, — на столбике у открытых ворот — надпись: «Проход запрещен». Может быть, запрещено проходить именно с такой поклажей? На улице Паулуччи отец показал здание Латышского общества, которое Андр и сам узнал по входной лестнице с резными перилами — он видел ее на картинках. На перила влезли два перепачканных мальчишки, должно быть, дети дворника, и, ловко бросая кусками шлака, старались загнать кошку на верхний подоконник. Андру казалось, что бесчинство оскорбляет величественное здание, где заседали ученые общества, выступала знаменитая Даце Акментынь и происходили еще многие примем нательные события, о которых без сердечного трепета нельзя было читать в газете.

Беличья и Грешная улицы переполнены народом. Калвицев с их ношами оттеснили с тротуара на мостовую, приходилось остерегаться, как бы проезжающие не задели колесами. В одном из переулков извозчик предложил хозяину и молодому господину сесть в пролетку, не пожалеть двугривенного за переезд через мост. Оборванец, присев на колесо ручной тележки, ел булку с копчушкой и издевался над приезжими: что они, из Сунтужских лесов вылезли? Даже в Риге не дают заработать десяти копеек. Усмехались и некоторые прохожие, глядя на этих мужиков. Улыбаясь в усы, Калвиц шагал, будто ему и дела не было до всех этих зубоскалов. Но Андр страдал — большой узел на плече и костюм из домотканой материи действительно делали его похожим на выходца из самой глуши. Ему казалось, что все разглядывают их с любопытством и насмешкой. Он шел, словно по раскаленным углям, даже не оглядываясь на витрины, полные различных привлекательных вещей.

На набережной Даугавы такая суматоха, что ничего не разберешь. Рядами стояли огромные корабли; от деревянного моста до железнодорожного сновали большие и маленькие буксиры, один тащил по самой середине реки громоздкую баржу. Только что отчалил и пошел против течения высокий, синий, набитый пассажирами и багажом пароход с белой надписью «Dahlen».[93] Наискось реки бежали широкие небольшие пароходики с огромными колесами по бокам, на середине Даугавы они выглядели совсем плоскими и короткими, как плотва, — головы пассажиров, под брезентовыми тентами, казалось, торчали прямо из воды.

Домиков у пристаней, больших и маленьких — целый лабиринт. Русские надписи плохо помогали разобраться, да и объяснения Андрея Осиса разве упомнишь. Людей здесь — как в муравейнике, и все такие торопливые, остановить и спросить — страшно, задержишь человека, а у него за Даугавой вдруг горит дом или ребенок упал в воду и надо бежать спасать.

Вдоль набережной выстроились в ряд косые каменные тумбы с железными шапками, обмотанные стальными канатами, протянутыми от больших пароходов. На одной из них сидел оборванец в стоптанных туфлях. В одной руке он держал копченую селедку, другой отламывал куски булки, зажатой между коленями. Жевал и пригнувшись смотрел за Даугаву, где, казалось, ему надо было разглядеть что-то особенно интересное. Ему, очевидно, некуда было спешить. Калвицы подошли и спросили, как пройти к пристани агенскалнского пароходика. Бездельник все же рассердился, словно ему помешали, нахмурился и неразборчиво пробурчал что-то в ответ и кивнул головой, непонятно, вверх или вниз, и снова устремил пристальный взор за реку.

Но тут подошла круглая бойкая старушонка с корзиной, наполненной чисто вымытыми, красивыми связками моркови, Агенскалнская пристань им нужна? Да ведь это тут же, в пяти шагах, разве они не знают? Что же, не мудрено. Два года тому назад она приехала из Ледурги,[94] дочь, вот так же, не пришла встретить, нельзя было — рожала третью девочку. Ничего, сама во всем разобралась, для того и язык каждому дан, чтобы не тыкаться по свету, как слепому. Та баржа с будкой — не пристань, там скупщики принимают рыбу от рыбаков Болдераи и Мангальсала. А здесь останавливаются пароходики из Зунда.[95] Это только так кажется, что люди прямо с берега спрыгивают вниз на палубу, на самом деле там лестница, хотя и очень крутая. На агенскалнские пароходики посадка удобная, идешь словно по ровному полу. Вот это и есть пристань, только билет сперва надо купить. В первом классе — пять копеек, во втором — три. Она всегда ездит во втором, но ведь денег у крестьян куча, они могут и за пятачок… Подталкивая и поучая, старушка подвела Калвицев к самой кассе, и когда они уже входили на пароход, все еще кричала: «Первый — наверху, второй — внизу». У Андра Калвица горели уши; он сделал вид, будто эти выкрики относятся к кому-то другому, а не к ним. На пароходике широкоплечий и неуклюжий парень с каким-то блином на голове вместо фуражки, в полосатой тельняшке, с голой грудью, на которой были вытатуированы синие якоря, прикрикнул на них. Куда прутся, как слепые оводы? Сказано — первый класс наверху!

У Андра спина совсем взмокла, когда они сели на скамейку на самом носу пароходика. Свой куль Калвиц поставил между ногами. Какой-то молодой франт с темными волосами и закрученными вверх усиками, в белых брюках и синем пиджаке, в твердой соломенной шляпе с плоским верхом, сердито отодвинулся, даже локоть снял с перил, чтобы мужик невзначай не прикоснулся своей спиной.

В рубку с опущенными стеклами вошел капитан, небольшой мужчина с коротко подстриженной бородкой, в фуражке с позолоченным околышем и огромным золотым якорем в золотом венке. Немало золота было у него на голове, выглядел он так, словно в свое время объехал все моря и теперь бесконечно скучает в этой презренной даугавской луже, по горло надоели ему пассажиры, которых он должен перевозить с одного берега на другой… «Rückwarts! Задний! Langsam! Тихий! Vorwärts! Вперед! Voile Kraft! Полный вперед!» — кричал он вниз в медную трубку. Шлепая большими колесами и содрогаясь на ходу, пароход заскользил наискось через Даугаву.

Три девушки-подростка сидели напротив и, сблизив вместе головы, шептались по-немецки и смеялись. Андр понял — над ним. Что могло быть в нем смешного? Узел, завернутый в полосатое одеяло, выглядел совсем не смешно. Но тут он увидел ногу молодого франта, которая покачивалась, высоко перекинутая через колено. Желтый ботинок с небывало толстой подметкой и синий в белую полоску носок выглядели нарядно. А башмаки Андра, сшитые Штейном в Клидзине, по дороге запылились и стали совсем серые — Андру не пришло в голову на постоялом дворе хотя бы пучком сена их немного обтереть. Должно быть, в этом причина насмешек, но теперь уже не исправишь. Он спрятал ноги подальше под скамейку и, осмелев, посмотрел на хохотушек. На самих старенькие, стоптанные туфельки, чулки сползают, колени голые — срам смотреть!

Ветер подхватил у одной из девушек шапочку и чуть не унес в Даугаву. С визгом все три кинулись ловить, пассажиры засмеялись, и Андр громче всех. Насмешницы надулись и присмирели, сердито посматривая на Андра. Пусть сердятся, только бы запомнили: не надо смеяться над другими, особенно над тем, кого не знаешь и не догадываешься, что он собой представляет.

Над Ригой поплыл церковный звон, латышское богослужение только что отошло — выспавшиеся немцы начали справлять свою службу. По зыбкой поверхности воды звуки доносились неясно, как из бесконечной дали, и таяли в воздухе. Звон смешивался в сплошное, хаотическое гудение. Выделялся только один колокол: через ровные промежутки ударяло словно вальком по толстому железному жбану. Андр еще не знал, что это звонит большой колокол кафедрального собора. Но вот и там впереди, в Агенскалне, поднялся визгливый перезвон! «Банкс! тынга-линга, тынга-линга-банкс!» Большой солидно поддакивал, а маленькие прыгали и метались, не зная куда деваться. Так забавно, что хотелось смеяться. Да, по воскресным утрам в Риге весело!

Наверное, звонят на той белой колокольне с красными углами, которая возвышается над Агенскалиским заливом. Церковь Пресвятой троицы — Андр слышал о ней от Андрея Осиса. Теперь, вспомнив описания Андрея, он все тут легко узнавал. Вон длинная черная дамба АБ, за нею стоят два больших парохода, а огромная черная гряда выгруженного угля, кажется, тянется до самого деревянного моста. Высокий дом с башенкой и часами — морское училище, а прямо напротив, на косе, у входа в залив, яхтклуб с верандой и мачтой для флага. В конце концов нет ничего страшного и подавляющего в этой Риге. Не может человек здесь пропасть, как иголка в сене.

Сойдя с пароходика, надо держать прямо на церковь Пресвятой троицы, в которой уже перестали трезвонить. Теперь нечего сомневаться и спрашивать дорогу. На перекрестке стоял городовой с рыжими усами и изрытым оспой лицом, огромный и тучный, словно откормленный на убой, в белых перчатках, с шашкой на боку. Казалось, он был недоволен всем, что происходило вокруг. По его мнению, ломовик с возом, нагруженным ящиками с бутылками сельтерской воды и лимонада, ехал слишком быстро, а пешеходы шагали медленнее, чем следовало бы. Он чертыхался, размахивал рукой в белой перчатке, рассерженный до глубины души и вспотевший. Подозрительно оглядел двух прохожих с большими узлами, — если бы не такая суматоха на перекрестке, непременно остановил бы и обыскал.

— Смотри, как спасает иногда домотканая шкура! — смеялся старший Калвиц, когда они перешли улицу. — Иначе он нас непременно обыскал бы.

Хотя звон был внушительный, но из церкви вышла только небольшая группа стариков и старух, крестившихся на ходу и кланявшихся иконам, повешенным в притворе.

— Разве стоило из-за них так безжалостно лупить в колокола? — рассуждал Андр.

— Это больше для того, кто там наверху, чтобы слышал, как здесь, на земле, усердно стараются, — ответил отец.

Потянулась бесконечная железная решетка, укрепленная на кирпичных столбах. За решеткой — парк, заросший старыми соснами, липами и каштанами, захламленный каким-то неубранным строительным мусором. А это длинное трехэтажное здание, с зарешеченными нижними окнами и маленькими лавчонками в проходах, — должно быть, Агенскалиский базар; по описанию Андрея Осиса и его можно узнать. Над дверью углового дома на Большой Лагерной улице висела на железном крюке вывеска, — франтоватый господин с закрученными вверх усами и с прилизанным пробором, над рисунком надпись: «Friseur», по-русски «Парикмахерская». Должно быть, франт, изображенный на вывеске, своей блестящей куафюрой заставил Калвица призадуматься и пощупать затылок. Вообще-то он носил короткие волосы, но шея успела уже зарасти, — в спешке перед отъездом не догадался позвать Марту с ножницами. У Андра около ушей — тоже порядочные космы: не о волосах думал он все это время.

— Если парикмахерская открыта, — сказал Калвиц, — следовало бы зайти подстричься. А то мы действительно будто из Сунтужскнх лесов вылезли.

Парикмахерская была открыта. Из нее вышел чисто выбритый господин, ощупал лицо, стараясь не попортить нафабренных и закрученных усов. Калвиц остановился у окна посмотреть. За стеклом стоял вылепленный из какой-то массы бюст важной персоны с пышными седыми волосами и гладко зачесанными бакенбардами. На косяках и подоконнике выставлены бороды, усы, косы. Наверху висел плакат: «Здесь даются напрокат парики для костюмированных балов и провинциальных театров».

Андр тоже считал, что следует подстричься, — Анна успела шепнуть ему, что теща Андрея страшная придира, не любит вахлаков. Побаивался он и рижских лавочников, заносчивых приказчиков. Об их заносчивости и зубоскальстве Осис и Мартынь Упит в свое время много рассказывали.

— Кажется, это какое-то немецкое заведение, — попробовал отговориться Андр. — Умеют ли там по-латышски говорить?

— Ну, ты же учился немецкому языку, — напомнил Калвиц.

Андр действительно учился и читал довольно хорошо. Но разговорной немецкой речи Пукит не находил нужным учить, требовал, чтобы вызубривали отдельные слова и фразы из «Переводчика» Шписа.[96]

— Как знать, пустят ли нас с такими тюками? — сомневался Андр.

— По лбу не ударят! — ответил Калвиц, почти рассердившись. — Видишь, на чистом латышском языке написано: «Даются напрокат». Значит, охотно берут и латышские деньги. Черт побери, разве не сами латыши выстроили эту Ригу?

Он перехватил куль под мышку и пошел к двери с таким видом, словно хотел сказать: ну, попробуйте только ударить по лбу! Наискось стеклянной двери золотыми буквами, с широкой чертой под ними, выведено: «Aug. Rentz». Чувствуя, как сильно бьется сердце, Андр протиснулся со своей ношей вслед за отцом. Тугая дверь громко хлопнула за спиной.

По лбу никто не ударил. Первое, что Андр увидел, был лист желтой бумаги в роскошной золотой раме с надписью: «Amtsbrief — Свидетельство». Внизу множество витиеватых подписей; с нижнего правого угла свисала на шелковых шнурках зеленая восковая печать, величиной с серебряный рубль. Рядом — красивая картина, но Андр не успел ее рассмотреть.

Три зеркала, высотой до потолка, украшенные стеклянными рамами, слепили глаза. Перед одним сидел какой-то господин, далеко откинув на спинку стула голову, с густо намыленным подбородком. Над ним трудился парикмахер, ловко работая подвижными пальцами. Он был в белоснежном халате, голова лысая, как у Мартыня из Личей, рыжеватые усы торчали кверху. На высоком, обитом кожей табурете сидел паренек, видный только со спины, и расчесывал медной гребенкой подвешенный к дощечке пучок длинных женских волос. Когда Калвицы, положив ношу у дверей, начали крутить в руках свои картузы, послышался голос:

— Вешалка для шляп у дверей. Повесьте и присядьте, пожалуйста.

Латышское произношение было понятным, не хуже, чем у большинства дивайских немцев. Говоривший сидел против зеркала, за столом, заваленным газетами. «Düna Zeitung» скользнула вниз, открылось полное лицо в очках, с пучками бороды по обеим сторонам подбородка. Круглый живот затянут в бархатный с крапинками жилет, по нему змеилась золотая цепочка. Конец дивана, где сидел господин, заметно вдавился.

Андр с отцом уселись на венских стульях. Толстый господин пододвинул ближе к ним кипу газет и журналов. Увидев «Балтияс вестнесис», Андр вытащил из стопы газету — оказалось, за прошлую неделю. Но читать все равно не мог; сердце не переставало колотиться, перед глазами рябили зеркала, всякие флакончики, коробочки, блестящие металлические инструменты. Андр покосился на стену — на красивой картине нарисован большой флакон, наполненный зеленой жидкостью, стеклянная пробка повязана лентой. Прочесть надпись, хотя она была выведена латинскими буквами, Андр не сумел, — должно быть, написано по-французски. На бутылке наклеена этикетка с изображением молодой девушки, лицо у нее такое же красивое, как было в свое время у Лиены, дочери Пакли-Берзиня. Андр посмотрел еще раз — сходство поразительное, только Лиена никогда не распускала волос по плечам и не втыкала в них розу…

Рыжеусый парикмахер брил подбородок своему клиенту, по временам бросал несколько слов по-немецки, не ожидая ответа, потому что собеседник не рисковал открыть рот, только мычал что-то сквозь сжатые губы. Парень в глубине комнаты сидел так, будто являл собой продолжение высокой трехногой табуретки: ни прямая спина, ни курчавый затылок не шевелились, только руки двигались, как машина, взмахивая медным гребнем. Толстый господин сложил «Düna Zeitung», снял очки и провел рукой по жидким, гладко зализанным волосам. По в одном месте волосы на затылке раздвинулись, и засверкала необычайно белая гладкая кожа — сразу стало понятно, почему он так зачесывался.

Несомненно, это был сам господин Ренц. Опытный мастер, он умел обращаться с клиентами и вступил с Калвицем в разговор. В данном случае о чем? Ну, конечно, о деревне. «Как там живется?»

Андр заметил, что глаза у отца сузились, что означало, что он насторожился, не начнет ли немец подтрунивать и не придется ли отбрить его в ответ как следует.

— Когда как, — ответил Калвиц уклончиво, еще не зная, спрашивают его всерьез или в насмешку. — Иногда лучше, иногда хуже, но в общем жить можно.

Но оказалось, что господин Ренц и не склонен подсмеиваться. Он родился и вырос в Кандаве[97] — это почти то же, что в деревне. Хорошо знал, что сейчас время уборки, и осведомился, какова нынче рожь. Ведь иногда случались поздние заморозки, могли погубить цвет, тогда урожай плохой будет.

Калвиц стал разговорчивее. Нет, нынче, как говорится, бог миловал. Даже в его лесном углу рожь отцвела хорошо.

Услыхав о лесе, толстяк совсем оживился: он очень любит лес, это его слабость. Что у них там растет, сосны или ели?

Клиент уже побрит. Усатый побрызгал на гладкое его лицо из зеленоватого флакона, как на картине, вытер полотенцем, похлопал по щекам клочком ваты, которую предварительно обмакнул в пеструю коробку. Комната наполнилась удивительно приятным запахом.

Парень, как подброшенный пружиной, соскочил с табурета, сорвал с побритого белую накидку и бросил в нижний ящик шкафчика. Когда в кресло сел Калвиц, достал с верхней полки другую, совсем свежую, и завернул в нее нового клиента.

— Вот уж настоящее мотовство, — усмехнулся Калвиц. — Прачка даром, конечно, не работает, а та была еще совсем чистая.

Усатый покачал головой, но ничего не сказал, заметив, что хозяин поднялся и хочет ответить сам.

— Так не годится, — сказал владелец парикмахерской с видимым удовольствием, — в порядочном заведении это не принято. Пусть заработок получается меньше, но мы должны беречь добрую славу фирмы.

Андру велели сесть перед другим зеркалом, чтобы папаше не пришлось его ждать. Его так же накрыли, и подмастерье приступил к работе. Теперь в зеркало Андр увидел, что этот парень хотя и выглядел довольно взрослым, но в действительности лишь вытянулся в длину. Это был загнанный подросток, с хрящеватым носом и круглыми испуганными глазами, лишенными всякой живости. Ножницы у него звякали не так ловко, как у того усатого, расческа иногда цеплялась — должно быть, привык орудовать медным гребнем, как граблями. Но это терпимо, — дома, когда стригли, Андру поддавали и не такого жару.

Господин Ренц уже не садился. Он, разговаривая, прохаживался по комнате. Андр хорошо видел его в зеркале всякий раз, как он проходил мимо. Шагов его не было слышно — на ногах мягкие ночные туфли. Руки засунул в карманы брюк, живот выпятил во всей красе, золотая цепочка ослепительно блестела на бархатном жилете. Но он не кичился своим великолепием, с восхищением говорил о лесах.

Агенскалн называют городом-садом, но что значат жалкие садики против курземских боров! За этим домом — сад, парком называется. Разве это парк! Уже второй год как в мусорную яму превратили, владелец базара замусорил и не думает вычистить. Зимой туда свозят с улиц снег, пусть тает хоть до троицы. Кругом сырость, инструменты ржавеют в парикмахерской. Домовладелец выстроил эту лачугу, где едва повернуться можно, а квартирную плату дерет без стыда и совести. «Да-а, — вздохнул он, — в деревне, где много зелени, вот там жизнь!» Он состоит в обществе охотников, каждую зиму они отправляются на охоту в Тауркалнские [98]леса. «Да-а, там-то — жизнь!»

Оба парикмахера кончили одновременно. Усатый успел сбрить отцу и бороду. Калвиц поднялся со стула, помолодев на пять лет, с припомаженными и в меру закрученными усами. Напоследок подмастерье провел Андру по голове чем-то твердым, после чего волосы как бы слиплись и будто приклеились к коже.

Усатый спросил, к кому они приехали в Агенскалн. «Что к родственникам, — это само собой понятно». Он вдруг оживился, когда упомянул Эрнестинскую улицу, но, узнав номер дома, как-то странно поежился. «Ведь это у Фрелихов!..» Он запрокинул голову и посмотрел на потолок, будто там была видна Эрнестинская улица и дом тещи Андрея Осиса. Разве он знает Фрелихов? Да, знает, очень хорошо знает… Потом круто оборвал разговор и начал энергично переставлять флакончики на стеклянной полочке, будто они самовольно переменили свои места. Хозяин успел крикнуть вслед: если у них в деревне ставят спектакли, здесь можно получить парики и грим. Дешевле, чем у Брудна, даже за переезд на пароходике через Даугаву будет уплачено.

Калвиц вышел очень довольный, в веселом настроении.

— Ну, что я говорил? Разве плохо? Голове легче стало, когда сняли лишние космы. Это тебе не Марта, иная сноровка. Только неизвестно, чем он мне усы выпачкал, кожу немного стягивает.

Андр ничего не ответил: у него волосы так склеены, картуз точно на корку надел. Знал бы, ни за что не позволил.

Дорогу по описаниям Андрея Осиса теперь легко найти. С Большой Лагерной от углового белого каменного дома, в котором лавка с картинками, надо свернуть на первую перекрестную. Отсюда до Летней не больше двадцати шагов. Середина улицы немощеная, по обеим сторонам вдоль домов настланы деревянные мостки. Тихо и пустынно.

— Осенью и весной здесь, должно быть, на лодках ездят, — пошутил Калвиц, указывая на мостки.

— Наверное, здесь никто никогда не ездит, — мрачно пробурчал в ответ Андр. На голове у него не картуз, а словно лубяная корзина надета.

С каждым шагом он чувствовал себя все отвратительнее и не замечал ничего интересного. Вдоль мостков стояли высокие деревья, только местами пробивалось солнце и бросало на землю шевелящиеся пятна. За палисадниками — двухэтажные дома, выкрашенные в зеленый, желтый или серый цвет. Перед домами и во дворах кусты акаций и сирени. На больших окнах занавески — белые и кремовые, прозрачные и плотные. На дверях или на косяках прибиты над звонками медные дощечки с именами владельцев… Спокойно и тихо, как в деревне; шум с Лагерной улицы едва доносился сюда. Жить здесь, должно быть, приятно.

Калвиц остановился и, обернувшись, потянул воздух.

— Это ты так пахнешь или я? — почти с восторгом спросил он.

Андр промолчал. У него нос все время полон какого-то кисловатого запаха, как от прогорклого сала; сначала это казалось довольно приятным, но теперь было противно. Как он будет выглядеть с такой вымазанной головой, когда снимет фуражку?

— Удивительно много зелени, — сказал Калвиц. — Не будь здесь этих настилов и заборов, за которые цепляются рукава, можно бы сравнить с нашим лесом.

«С нашим лесом!..» Андр бросил взгляд на толстый каштан, почему-то огороженный зеленой деревянной решеткой, и повел плечами — даже и похожего нет!

По обсаженной деревьями улице они вышли на Ольгинскую, потом свернули на улицу Луизы. И тут остановились. Это, собственно, не улица, а какая-то нелепая площадь, от которой во все стороны расходились между домами и садами узкие щели. За высоким дощатым забором виднелась незаконченная постройка с множеством окон и неснятыми лесами. Это, должно быть, новое училище, о котором говорил Андрей. На другой стороне торчала высокая труба пробочной фабрики Хесса. И это Андр помнил. Теперь надо повернуть на Эрнестинскую, но направо пли налево, — это вылетело из головы.

Из одной щели выполз угрюмый старикашка, грохоча подвешенной на спине железной печуркой, остановился, когда Калвицы спросили о дороге. Махнул рукой, чтобы шли вслед за ним, мимо фабрики Хесса. Сегодня здесь не работали, труба с закопченным верхом и громоотводом выпускала тонкую белую, едва видимую струйку дыма. Большие ворота закрыты; около калитки сидел старик с кошкой на коленях, должно быть, сторож, и вполголоса гнусавил: «Жажду, жажду Иисуса увидеть я, жажду…»[99] Андр хмуро ухмыльнулся: горожанин! С Анной Смалкайс запрячь бы в пару, да и та на утренней молитве в Бривинях пела лучше.

На углу старик указал налево, а сам свернул направо. Андр и без его помощи увидел дощечку на стене домика — это и была Эрнестинская.

Совсем непривлекательная улица! Собственно, даже и по улица, а скорее песчаный пустырь с дощатыми мостками на одной стороне. Домики на противоположной стороне кончались, начиналась холмистая, заваленная всяким мусором и навозом песчаная площадь, откуда ветер доносил запах гниющих костей. Вдали виднелась густая зелень с красными полосками стволов агенскалнских сосен.

— На неказистой улице поселилась эта госпожа Фрелих, — уныло заметил Андр, поводя плечами.

— Да, ничего хорошего тут нет, — осмотревшись, согласился Калвиц. — Песок что зола: когда поднимется ветер, здесь, должно быть, пыльно, как в овине во время молотьбы.

Андр читал надписи на домиках: «Otto Runge», «Friedrich Winterapfelbaum», «Martin Kaddike»… Вот, нечистый! He забрели ли они в какой-нибудь прусский городишко? Ага! «Brenz Mathias» — это, наверное, и есть тот самый Матис, сосед Андрея Осиса. И тут же рядом прочел: «Hanna Frölich». Желтый домишко совсем осел в землю, подоконник чуть выше мостков. Окна сверху донизу завешены прозрачными занавесками, внутри ничего не видно.

Калитка такая узкая, что сперва надо просунуть тюки, потом пролезть самим. Вдоль соседского забора — густые кусты сирени. Обойдя угол дома, Калвицы попали во двор. Прежде всего в глаза бросилась раскидистая груша с зелеными плодами, вокруг нее цветы, огороженные заборчиком. На половине соседа Матиса в песке играли три девочки, одна из них — Марта. Через открытое окно видна швейная машина под покрывалом, расшитым яркими узорами. Напротив, прислонившись к соседскому забору, стоял еще не старый флигелек, такой маленький, что, казалось, его можно взять в охапку и переставить на другое место, если бы только на этом тесном дворе нашелся свободный уголок. Окно, открыто и во флигельке, и там на столе швейная машина, — когда обе начнут стучать, здесь настоящая портняжная мастерская.

Анна выбежала, улыбающаяся, радостная — увидела долгожданных гостей. Андрея нет дома — вообще по воскресеньям он редко бывает. Сегодня утром, словно предчувствуя, говорил о дивайцах. Она внесла вещи в домик, усадила Калвицев на скамейку под окном. Заметив, что у них запыленные сапоги, принесла две щетки. Обедать всей семьей будут у мамаши Фрелих, так заранее решили… Успокоившееся было сердце Андра опять забилось сильнее.

Чуть не силой пришлось тянуть Марту к гостям, чтобы поздоровалась, — у нее свои заботы и подружки, а этих приезжих она едва помнила. Анна присела тут же.

Марии тоже нет дома, у нее по воскресеньям всегда собрание общины. Недавно, тут за рынком, сектанты построили свою молельню. И Аннулю таскает с собой, сегодня девочка с плачем пошла. Сама Фрелих умнее. В церковь святого Мартына ходит раз в две недели, дома псалмы не мычит — на дочку не похожа.

Калвиц покачал головой.

— Удивляюсь, как может Андрей выносить это мычанье.

Анна подумала минутку.

— Терпеть не может! Но никто не спрашивает, что ему нравится и что нет. Дом принадлежит теще. Она спит и видит, когда Андрей из простого рабочего превратится в мастера на фабрике Гермингхауза.

— Разве это так трудно?

— Думаю, что нет, особенно ему. Первые годы он учился как полоумный, технические книги на немецком и русском языках читал. Теперь время, говорит, не такое. У него столько общественных дел, что ни одного вечера, ни одного воскресенья нет свободного. Андр поживет — увидит.

— Как он ладит со своей женой? — поинтересовался Калвиц. — Она, кажется, из интеллигентной среды.

— Ну, об этой интеллигентности можно думать разное! Здесь, в Агенскалне, она как белая ворона. У нее своя интеллигентность — это вы скоро увидите. К ней привыкаешь, как к своего рода легкой чесотке, которая не особенно зудит, но и не проходит. Все же увлечение Марии баптистской сектой его очень задевает. Хотя бы не таскала девчонку на эти собрания! Андрей стыдится товарищей по работе, но в семье Фрелиха ему голоса повысить не дают. — Она подумала еще немножко и покачала головой: — Нет, с женами ему не везет.

Из большого дома выплыла его владелица, рослая и тучная, с двойным подбородком, с высокой прической на голове. На солнце блеснули брошки и золотые серьги с зелеными подвесками. Лицом госпожа Фрелих почти такая же белая, как ее ночная кофта, унизанная крупными перламутровыми пуговицами. Подняла удивленно брови, будто впервые заметила посторонних, хотя очень хорошо видела, когда они шли по мосткам. Гости встали поздороваться. Это выглядело весьма воспитанно, и госпожа Фрелих, очевидно, осталась почти довольной. Старик интересовал ее мало, но тем тщательнее она оглядела Андра, который должен остаться здесь. Даже кругом повернула, чтобы оценить его со спины. О самом пока ничего не сказала. Пиджак ее не удовлетворил. Фуй! Это, должно быть, шили в деревне. Такой грубый и безобразный. В Агенскалне таких называют лимбажскими Янами.[100] Разве у папаши нет денег и он не может купить что-нибудь получше? На базаре Берга довольно приличный костюм стоит пятнадцать рублей. Конечно, не особенно добротный и ноский, но выглядит шикарно. Впрочем, не обязательно брать у Берга — у Марии в любом магазине знакомство.

Андр стоял красный, как пион. Анне было жаль его, по чем она могла тут помочь? Госпожа Фрелих объявила, что сегодня ждет гостей к обеду. Заранее она не предвидела их приезда и, возможно, угощений будет маловато, но как-нибудь обойдутся. Бульон она уже поставила вариться, шморбратен — в духовке, осталось только сбить химмельшпайзе.

Бульон и шморбратен… Андр Калвиц совсем упал духом. А когда услышал про химмельшпайзе, сердце окончательно отказало. Просто беда! Промелькнула в голове шальная мысль, нельзя ли как-нибудь сбежать от этого страшного обеда, хотя бы живот заболел. Но живот не болел и никакого спасенья не было.

Госпожа Фрелих обошла вокруг своей цветочной клумбы и грушевого дерева. Все пять груш на месте, там, где они и должны висеть. Но на песке лежит сорванный желтый цветок анютиных глазок, — должно быть, кто-то просунул тоненькую ручку сквозь щель оградки и сорвал. Госпожа Фрелих кинула гневный взгляд на трех маленьких шалуний, но ради гостей сдержалась. Девочки забрались на скамейку и смотрели через забор на двор Матиса. Подошел и Андр полюбопытствовать.

Двор Матиса походил на полукруглую песчаную яму. В самой глубине, у сарайчика, лежала перевернутая лодка с необычайно длинным килем. Лодка только что выкрашена красными, зелеными и белыми полосами. Крепкий и очень подвижный юноша в полосатой фланелевой тельняшке, с голой грудью и загоревшими до плеч руками, посвистывая, золотил на носу надпись: «Saxonia». Вдруг он перестал свистеть. Три проказницы над забором трещали, как воробушки, передразнивая и надсмехаясь. Парень постарался сделать вид, что не слышит, но это требовало слишком большой выдержки даже и от такого загорелого спортсмена, «Слышь, слышь», — прочирикала одна шалунья. «Бренц, Бренц», — дополнила другая. Матис не откликался. Тогда грянул хор в три голоса: «Матис, Натис, черт те схватит, с лодки стащит, за собой потащит!»

Это было уже слишком. Банка с красками и кисть покатились на песок, мастер схватил двумя руками валявшийся рядом чурбан и запустил в забор. Грохот раздался на весь Агенскалн, но шалуньи исчезли, как только он нагнулся за чурбаном, и теперь ликовали, прыгая вокруг клумбы. Матис заметил над забором голову Андра, погрозил кулаком, прокричал что-то по-немецки. Андр не понял — в «Переводчике» Шписа не было немецких ругательств, но отпрянул от забора не менее быстро, чем девочки. Совсем тяжело стало на душе. Эх, не годится он для городской жизни и никогда годиться не будет. Горожанином надо родиться, как эти три шалуньи, а деревенского никогда не переделать. Совсем подавленный, присел он на скамейке у домика, нахлынула тоска по Марте и матери, по гнедому и лесу в Силагайлях… Зачем он так легкомысленно бросил все это?

Анна услышала шум и догадалась, в чем дело. Вышла из домика, побранила Марту, а двух ее подружек в наказание отправила домой.

— Просто беда с такими соседями! — пожаловалась она.

— Но он ведь не задевал их, — защищал Андр Матиса.

— Тут старая вражда. Эта семейка давно всем насолила, не только на нашей улице, но и дальше. Над этими немецкими выскочками уже не смеются, а ненавидят их. Разве это люди! Старуха не может простить покойному мужу, что он прозывался Бренцис Матис. Матис — еще как-нибудь можно вывернуть на немецкий лад, но Бренцис остается Бренцисом, какой ни привешивай хвостик… Сам старик будто был честным и хорошим якорщиком в артели, только большим пьяницей. Спьяна вывалился из лодки и попал под плот, лишь через неделю течение вынесло его на берег у Волермуйжей. Оставил после себя недостроенный дом, долг в немецком банке, это мучает мать и сына, словно зубная боль. Сами ютятся в лачужке, вроде моей, а в дом пустили шестерых жильцов. Выжимают из них соки, каждый месяц один пли двое сменяются. В Агенскалне смеются: у Матисов не заживешься, съедят клопы и тараканы. Других доходов у них нет. Сын нигде не работает, все лето возится с лодкой да ездит на состязания в Лиелупе, на Киш-озеро; носит шикарную морскую фуражку. Лодырь и бездельник. На будущую осень должен идти в солдаты. Старуха держит кур и потихоньку продает яйца, чтобы получить лишнюю копейку. Когда куры вырвутся на свободу — в соседних садиках это сразу чувствуется. Сейчас разбираются две тяжбы: одна против старухи из-за выклеванного лука, другая по поводу перебитой куриной ноги, агенскалнцы посмеиваются над обеими, — по всему Агенскалну хохот стоит. Но Матисы гордости не теряют. Каждый вторник вечером у них собираются на кофе всякие кумушки, хотя иной раз старуха бегает по соседям — ищет, где бы занять фунт сахару, чтобы испечь пряники. Скоро сам увидишь, с какими шлейфами и с какими корзинками на головах ходят к ним гости. Я их уже сколько лет вижу здесь и все еще не могу удержаться от смеха. Наша мамаша тоже изредка заходит к ним, хотя сама только раз в год на именины к себе приглашает.

— Мне опять вспомнилась «Петербургас авижу пиеминя», — сказал Андр. — Как только Андрей может выдержать в этом мещанском гнезде?

— Старуха еще ничего, — подумав, ответила Анна. — Она не разыгрывает из себя немку, хотя имя и фамилия словно самой судьбой подобраны. Говорит по-латышски, как все здесь говорят. Но Мария… — Она осеклась и, помолчав, продолжала: — Не везет Андрею с женами, совсем не везет… Нельзя сказать, что характер у нее плохой…

В калитку входила Мария, подталкивая впереди себя Аннулю. Гнев на девочку, должно быть, накапливался в ней всю дорогу, но хороший тон не позволял кричать на улице. Зато в воротах сразу же выявился. Девочка надулась, вырвалась и побежала к Марте, которая возилась в песке. Мария вовремя схватила ее, пока Аннуля еще не успела сесть на песок.

— Рехнулась, совсем рехнулась! — чуть не плакала она. — В белом воскресном платье — на землю, в песок, чтобы сразу вымазаться, как поросенок! Хорошего не жди, если каждый день с такими, с улицы…

Тут она заметила Андра и протянула ему левую руку, — правой схватила Аннулю. Потом потащила девочку в дом переодеть в платьице, которому песок не опасен.

Анна подтолкнула Андра.

— «Такие с улицы» — это не Марта. Это — дети товарищей Андрея по работе. Мы-то с ней хорошо ладим.

Андрей прибежал бодрый, веселый, от души обрадовался дорогим гостям. Забежал в домик поздороваться с Калвицем и сейчас же вернулся. Андр заметил, что одет Осис так же тщательно, как в тот раз, когда приезжал в Диваю. Только на сапогах — следы грязи, хотя видно было, что где-то по дороге он старался вытереть их о траву.

— Я был почти уверен, что ты именно сегодня приедешь, — сказал он, садясь на скамью рядом с Андром. Он бодрился, но, кажется, сильно устал. — Не мог встретить, ничего не поделаешь: пока шла церковная служба, должен был сходить в другое место.

— Наверное, там много грязи… На рижских песках я не видел ни одной лужицы. Стало быть, далеко приходится ходить?

Андрей уклончиво рассмеялся.

— Это как когда. Иногда и близко, да обходишь версты три. Смотря по тому, откуда ветер дует.

«Что им бояться ветра на суше?» — подумал Андр. Но, может быть, это поговорка, не в ветре дело? Не желая выказать мальчишеского любопытства, он не стал допытываться — еще успеет.

— Ну, как тебе понравилась Рига? Что видел? — расспрашивал Андрей.

Андр отвечал нехотя, но понемногу язык развязался. На постоялом дворе ему совсем не понравилось.

Ерунда по сравнению с тем, что он видел в Верманском саду и в сквере у немецкого театра.

— Это оборотная сторона Риги, — сказал Андрей. — Ведь у города, как у земного шара, две стороны, пока одну озаряет солнце, другая погружена во тьму. Все это еще мелочи, что ты видел. Загляни-ка в трущобы и подвалы Московского форштадта, там иной раз совсем другие картины. О Риге нельзя судить только по одной стороне, по шестиэтажным домам, по кованым дверям и окнам, задернутым шелковыми занавесками.

— Выходит, почти так же, как и в деревне, — пробурчал, нахмурившись, Андр. — Ригу я представлял иной.

— Как и я в свое время! — подхватил Андрей. — Не так скоро можно узнать, что здесь происходит. Почти как в деревне, говоришь? Нет, братец, здесь жизнь куда сложнее, весь механизм куда тоньше. И разница между обеими половинами еще резче — точно стеной разгорожены. Помнишь старого Ванага в Бривинях? «Нищие!» — любил он крикнуть, когда на него нападала спесь. Но все же на большаке никогда не проезжал мимо такого нищего, чтобы не приостановиться и не предложить его подвезти. Может быть, из той же гордости, но все же приглашал. А сравнить его с нашим директором Гермингхауза, когда он зимой в окованных серебром санях проносится по Дюнамюндской улице! Выгнутые оглобли покрыты сеткой с бахромой, чтобы английский рысак не бросал снежные комья на полость из медвежьей шкуры. И вот, представь, что у Ранкской дамбы ему попадается навстречу человек, о котором ты рассказывал, — в старых калошах, перевязанных бечевками. И вдруг он приказывает кучеру остановиться и говорит: «Эй, слушай, старина! Твои туфли не очень-то удобны. Становись-ка на полозья за моей спиной, подвезу тебя до Каменной улицы…» Думаешь — его не приняли бы за сумасшедшего? Ручаюсь, родственники посадили бы его в Ротенбургский сумасшедший дом!

Он смеялся от души. Андр нахмурился, не понимая, в чем тут шутка. Тогда Андрей хлопнул его по плечу.

— Не хмурься. Ты еще совсем зеленый, но это не надолго. Город учит быстрее, чем твой Пукит в Дивайской школе. Только не надо вешать носа и скулить, а то можно дойти до того, что захочется кинуться вниз головой в Зундский ров или начать готовить бомбы, как Карл Мулдынь.

Вспомнив Карла Мулдыня, он снова рассмеялся. Сегодня Андрей казался Андру необычайно легкомысленным, а потому он насупился еще больше. Когда Андрей снял шляпу и вытер вспотевший лоб, Андр тоже снял свой картуз и пощупал корку на голове.

А, значит, вы были у Ренца! — воскликнул Андрей. — То-то я смотрю, что у твоего отца усы торчат вверх, как у приказчика из бакалейной лавки. Я туда не хожу, — прилипнут, как чума, с этими помадами — никак не отвяжешься.

Он запустил пальцы в прическу Андра и растрепал ее. Потом принес полотенце, смочив его конец в теплой воде, и велел основательно протереть голову. Действительно, голове сразу стало легче.

Но чувство облегчения исчезло, как только госпожа Фрелих позвала обедать и усадила всех за стол. Андр не успел спросить Анну, что за кушанье этот химмельшпайзе и как его едят. Все в комнате уже само по себе внушало некоторое почтение. Потолок, правда, был низкий и стены неровные, но зато на желтых обоях сияли золотые разводы, вверху — широкая кайма с золотыми цветами. На стенах — две картины с изображением упитанных крылатых ангелочков, на одной серебряными буквами выведен стишок из Библии по-латышски, на другой — по-немецки. По углам комнаты расставлены мягкие кресла в белых чехлах, к спинкам прислонены вышитые подушечки — дурным надо быть, чтобы осмелиться сесть. Из спальной через открытую дверь слепила глаза белизной кровать, накрытая обшитым кружевами покрывалом, свисавшим до самого пола, с четырьмя пышными подушками в изголовье. Андр покосился на вторую кровать, но на ной такой горы подушек не было — значит, тут можно спать. На полу спальни разостлана шкура белого медведя с куцым хвостом и широкими лапами. В столовой стоял старинный буфет из орехового дерева, на верхней полке — великолепная ваза для фруктов, графин с граненым стеклянным шаром вместо пробки и коробка из-под конфет с розовой гофрированной каймой, поставленная на ребро, чтобы лучше была видна дама с неприлично обнаженной грудью. Выступ буфета покрыт вышитым полотенцем — Андр услышал, что оно называется лейфером. На нем расставлены различные безделушки: забавно малюсенькая, сплетенная из позолоченного лыка корзиночка с искусственными фиалками из ярко-синей материи, желтый фарфоровый слоник со вздернутым хоботком, морская раковина. Чудесную булавку для шляп, украшенную стеклянными бусинками и обычно хранившуюся в морской раковине, кто-то трогал и положил косо. Госпожа Фрелих, явно сердясь, встала и поправила булавку. «Никакого порядка в доме из-за этой девчонки, все перевернуто вверх дном! Хочешь или не хочешь — придется нанять прислугу…» Мать и дочь обменялись не особенно дружелюбными взглядами. Дальнейшие объяснения отложили до того времени, когда не будет посторонних.

Лампа, висевшая над столом, обернута марлей. По ней ползала муха. Госпожа Фрелих неоднократно бросала на нее испепеляющие взгляды. Зажужжав, насекомое перелетело на картину с библейским изречением. Хозяйка быстро вскочила, вытащила из-за буфета хлопушку, сделанную из подошвы старой калоши, прикрепленной к деревянной палочке, и так шлепнула по картине, что казалось, серебряные буквы прилипнут к стене.

— Ага! — злорадно воскликнула охотница. — Попалась, отвратительная тварь! Сколько ни следи — какая-нибудь да залетит. В деревне их, должно быть, тоже немало?

— Мм… — кивнул Калвиц, едва не захлебнувшись супом. — И у нас хватает.

И тайком подмигнул Андру. Калвиц держался непринужденно и весело. Хлебал, не отрываясь, пока тарелка не опустела. По второй здесь никому не наливали. Хозяйка осведомилась, понравился ли суп.

— Просто объедение! — похвалил Калвиц. — Как это вы такой сварили?

Мамаша Фрелих засияла, как солнышко. На ней — черная блестящая кофта в желтых цветах, рукава широкие, кисть правой руки обвивал массивный золотой обруч, при разговоре ее двойной подбородок волнообразно колыхался. В молодости мадам, вероятно, была красивее и осанистее, чем дочь. Она явно наслаждалась сознанием того, что владеет еще этим старым, хотя и немного потускневшим браслетом. Хозяйка здесь она, это все должны принять к сведению.

Суп — да, это ее специальность. И еще кофе. Половина Агенскална приходит к ней за рецептами. Покойный Фрелих болел желудком, но благодаря хорошей кухне прожил до пятидесяти лет. Кофе она брала у Менцендорфа, только у Менцендорфа. У Керковиуса — уже не то. «Яву» и «Кубу» она не признает — слишком пряные и без настоящего запаха. Только «Меланж»! Это ее марка уже сорок лет.

Андр ел и слушал. Нельзя сказать, чтобы она нарочно коверкала слова на немецкий лад, но все-таки в ее речи было больше, чем картофелин в этом супе, различных «цангов», «ривбротов», «клопфернов» и прочих непонятных вещей. Внимательно вслушиваться не было времени — занимала еда.

Шморбратеп оказался тушеной говядиной, только и всего. Соус был подан в странной посудинке, которая называлась соусником. Наливая из него, Андр уронил большую каплю на крахмальную скатерть… Это было как удар кулаком по лбу. У Андра зазвенело в ушах, он покраснел до корней волос, испуганные глаза метались кругом. К счастью, никто не заметил. Только Анна едва заметно махнула рукой: пустяк, мол, не стоит волноваться. «Конечно, для нее это пустяк. Но что скажет мамаша Фрелих, если она за каждой мухой бегает с хлопушкой и даже до булавки не позволяет дотронуться?..» Андр закрыл страшное пятно тарелкой. Но разве это спасет? Все равно потом обнаружится. Тяжелые переживания испортили аппетит, невкусным был химмельшпайзе, оказавшийся густым киселем, который ели с молоком.

Мария все время возилась с Аннулей. У обеих на душе еще оставался осадок от ссоры, возникшей по дороге из церкви. Девочка надулась и упрямилась, не позволяя повязать салфетку узлом на шее, она хотела просто засунуть углы за воротничок блузки. Оказалось, это очень важно во многих отношениях. Прежде всего — за воротник засовывают только взрослые, детям всегда завязывают. Кроме того, здесь затрагивался серьезный вопрос воспитания: мать никогда не должна потакать прихотям ребенка, иначе после не совладаешь… Так они пререкались из-за салфетки, пока другие уже кончили первое. А теперь Аннуля ни за что не хотела доедать суп, а требовала химмельшпайзе. По мнению матери, это было неслыханным сумасбродством. Пришлось призвать на помощь бабушку. Когда упрямица в конце концов все же стала есть, мать опустила руки на колени и окинула всех взором измученного человека.

— Необыкновенно упрямый ребенок! — жаловалась она. — В могилу загонит. В церковь приходится тащить, стыдно прохожих! А там свое!.. Сегодня читал проповедь отец Фрей из Старой Риги. Эта бесстыдница тычет пальцем прямо в него и кричит во весь голос: «Мамочка, о чем говорит этот бородатый старик?» Бородатый старик!.. Я похолодела и онемела, еще сейчас пальцы холодные.

Аннуля вскинула сердитые глазки, но так как к ней пододвинули тарелку с химмельшпайзе, отложила ответ до другого раза.

— Откуда у нее это? — спрашивала Мария в глубоком недоумении. — В нашей семье таких упрямцев нет — ни обо мне, ни о маме ничего нельзя сказать, об отце покойном и подавно. — Тут она взглянула на Андрея, точно двумя вертелами проткнула. — Если дружишь с разным сбродом, не удивительно, что ребенок растет дикарем.

Андрей спокойно ел, будто все это его не касалось. Лучше всех чувствовал себя Калвиц, завоевавший благосклонность мамаши Фрелих тем, что уплетал за обе щеки и не скупился на похвалы хозяйке. Очень понравилось ей также то, что гости по дороге зашли к парикмахеру, прежде чем быть принятыми в воспитанном обществе. Волосы Андра все же успели заметно растрепаться.

— К господину Ренцу, к господину Ренцу обязательно надо было зайти, — одобряла мамаша. — Помощник господина Ренца, господин Ваххольдер — превосходный мастер, с помадой и гребенкой он всякую голову сделает гладкой. С пробором или без пробора, в локоны волосы уложить — всячески умеет. Господин Ваххольдер большой специалист. Он только ждет, когда освободится помещение, чтобы открыть свое предприятие по другую сторону, на улице Марты.

— На улице Каролины, — поправила Мария.

— Ах, да — Каролины. У господина Ваххольдера — деньги в банке, оборудованием может обзавестись, не залезая в кредит. Он ведь считался почти кавалером нашей Марии, когда ему было тридцать шесть лет!

— Тридцать пять! — опять внесла поправку Мария, несколько рассерженная неточностью, но так бесстрастно, словно никогда никакого отношения не имела к этому господину Ваххольдеру.

Андр сразу вспомнил усача в парикмахерской — как, запрокинув голову, он смотрел в потолок. Украдкой Андр взглянул на Андрея. Но тот, очевидно, ничего не испытывал, кроме скуки, — в ожидании, когда встанут из-за стола, он потирал свои грубые мозолистые ладони. Да, у господина Ваххольдера, конечно, совсем другие руки!

Когда встали из-за стола, Мария повела Андра в свою комнату. Там стояли две большие кровати и одна детская, комод с фарфоровыми и фаянсовыми безделушками, на стенах ангелочки и библейские изречения. Господин Фрей недавно вернулся из путешествия по Палестине, сообщила Мария, и сегодня он увлекательно рассказывал о том, что там видел. Кроме того, он написал о своем путешествии книгу и продавал ее с десятипроцентной скидкой слушателям своих проповедей. Эту книгу Мария и хотела показать Андру.

Она взяла ее с полки, где хранились книги Андрея, — там была еще книга сектантских песнопений, Псалтырь в плюшевом переплете и пачка религиозных брошюр. С благоговением Мария перелистала сочинение Фрея «Земля, по которой ступал Иисус». Это была чудесная книга с описанием Иерусалима, Вифлеема, Назарета и колодца Иакова. На первой странице — портрет самого господина Фрея в плаще бедуина, верхом на верблюде. Так красиво и трогательно, что слезы навертываются на глаза. Эту книгу Андр непременно должен приобрести! Так как он пока что не член общины, придется полностью заплатить полтинник. У Пурпетера на базаре этой книги не найти, по у господина Фрея в Старом городе, на углу улиц Вальню и Ризиняс, свой дом, типография и книжная лавка. Там, наверное, еще найдется. Он сам сегодня напомнил, чтобы сестры и братья, во славу своего господа и спасителя, предложили своим родным и знакомым приобрести это священное сочинение. Пусть Андр сегодня же попросит у отца полтинник — возможно, господин Фрей еще раз посетит приход и спросит, что каждый сделал для распространения славы господней…

Андрей взглянул через плечо Андра на портрет и весело рассмеялся.

— Вот шельма! Поместил бы лучше портрет своего спасителя! Эту книгу следовало бы назвать: «Земля, по которой катался Фрей». Ишь ты, — на верблюде, в плаще бедуина! А его господь, говорят, носил балахон, повязанный вокруг живота веревкой, и въехал в Иерусалим на осле пли ослице.

Мария была так оскорблена и обижена, что смогла только что-то проворчать в ответ богохульнику. Пока она ворчала, а Андрей смеялся, Андр успел бегло осмотреть книжную полку. Латышских книг там было много. Из русских бросались в глаза Степняк-Кравчинский, Горький и Чехов, из немецких — «Moses oder Darwin», «Kraft und Stoff…».[101] Хотел расспросить о книгах, но вдруг вспомнил о проклятом пятне на скатерти…

Когда вышел во двор, весь Агенскалн показался Андру затянутым желтовато-серой пеленой. Если придется все время помадить волосы, слушать, как мамаша восхваляет свой кофе, а Мария воюет с дочкой, и к тому же еще дрожать, чтобы не капнуть на скатерть, то здесь будет не жизнь, а мука. Его охватила страшная тоска по отцу, который завтра уедет, по матери и Марте, оставшихся в лесной глуши Силагайлей…

Андрей Осис сразу понял: Андра что-то угнетает. Может быть, догадывался и о причине. Андр отмалчивался — еще засмеют. Андрею что не смеяться, уже обжился, ко всему привык. Но в конце концов не выдержал и признался. Андрей даже не улыбнулся.

— Точь-в-точь как со мной было, — сказал он, кивнув. — Нечего делать, нам всем надо пройти эту школу приличия. Если рассудить — это не так уж плохо, шутами от этого мы не сделаемся. Тебе нужно было поступить так: поклониться и сказать: «Простите, пожалуйста, я запачкал вашу чудесную скатерть». Можно было выразиться еще сильнее: «Ужасно запачкал, кошмарно». Чем больше ты преувеличишь свою вину, тем ей будет приятнее. «Ничего, — ответила бы она, — у меня есть замечательное средство, которое выводит все пятна…» Главное ведь в том, чтобы ты заметил белизну ее скатерти. Запомни, эта агенскалнская гусыня иногда хорошо понимает, что ты говоришь не искренне, лицемеришь, может быть, даже врешь. Ей наплевать, было бы приличие соблюдено. Что ж, притворяйся, показывай внешний лоск. До остального этим агенскалнским мещанам дела нет, им все равно, что у тебя в голове — мозги или каша. Своих лбов они никогда не ощупывали, потому что там пусто и ничего не нащупаешь. Но если у тебя пробор расчесан плохо или под ногтями остался след грязи, то не рассчитывай на снисхождение.

Тут он разразился долго сдерживаемым смехом.

— Подумай, все время подзуживала меня, чтобы я стал мастером в Гермингхаузе! Пришлось отрезать раз и навсегда, что это только мое дело и других вовсе не касается. И ведь не для того старалась, чтобы я стал больше зарабатывать, — за квартиру и стол я всегда плачу ей исправно, как и Анна за свою собачью будку. Ей другое важно. Мастер носит накрахмаленную манишку и галстук, ходит барином… Об этом и сегодня будет разговор, еще услышишь… Покойный Фрелих — я его еще застал в живых — тоже был простым человеком, на барина совсем не походил, потому мадам всю жизнь считала его горбом на своей спине.

Работал он по ту сторону Даугавы, у городского садовода. Был бережливый, последнюю копеечку приносил в дом, себе во всем отказывал, хотя и страдал желудком, а умер на кухне, на полу, на тощем тюфячке… Она супами его кормила! Сомневаюсь, дала ли ему хоть раз поесть досыта. Четвертый год лежит Фрелих на Мартыновском кладбище, но она ни разу не навестила его.

— Мне кажется, твоя Мария не лучше, — вырвалось у Андра простодушно. — Я не могу понять, как ты можешь жить здесь.

Андрей Осис взял в рот кончик уса, прикусил. На лбу прорезалась угрюмая складка.

— Твой отец говорит, что мне с женами не везет. Может, это правда, а может, и нет — какое кому дело? Разве я кому-нибудь жалуюсь, что меня надо жалеть? Какую ношу взял, такую и тащу. Вообще я о своих семейных делах ни с кем не говорю — и ты больше не спрашивай.

Заметив, что Андр опять чувствует себя виноватым, ударил его по плечу.

— Не вешай носа! Можно жить и в Агенскалне. Именно теперь можно. Ты думаешь, Агенскалн принадлежит этим Фрелихам, Матисам, Кадокам и другим немецким выскочкам, которые построили здесь домишки? Нет, он принадлежит нам, тем, кто ютится на чердаках и в чуланах, платит деньги, чтобы владельцы могли пить свой «Меланж» и разгуливать с тросточкой. Посмотри, утром после первого гудка, когда мы хлынем на работу — все улицы почернеют, но ни одного домохозяина ты не увидишь. Они нас ненавидят, а мы их презираем, этих мещан, не считая достойными даже ненависти. Пусть зароются глубже в свои перины и думают, что у нас нет других дорог, как в потогонку и обратно. Мне кажется, что многие из них выскочат во двор в подштанниках, когда Агенскалн загрохочет.

Андр робко упомянул об изготовлении бомб, о которых говорил Карл Мулдынь. Андрей Осис расхохотался.

— Вот пустобрех, голодная кукушка! Это самый тупой из всех мещан. Когда я был холост, он часто приходил ко мне в эту собачью будку, но после того, как однажды занял у меня три рубля, больше не показывается. Самые большие глупцы в Риге хотят быть господами, а зарабатывают меньше любого деревенского, работающего первый год на фабрике. О рабочем движении они знают столько же, сколько гусь о воскресных днях. Они думают о нас так — если мы что-нибудь делаем, то это только для того, или главным образом для того, чтобы вместо восемнадцати рублей получать двадцать два. Из этой породы появляются на свет все эти подлизы, шпионы и предатели…

Едва он успел это сказать, во двор быстро вошел молодой, крепкий, чуть сутулый мужчина, в клетчатой кепке. Едва кивнул головой, показывая, что заметил их обоих, и уверенно открыл дверь в домик Анны, — должно быть, не впервые шел этой дорогой.

— Это Курмис, — сказал Андрей. — Ну, мне пора. Я думаю, что тебе тоже можно будет зайти.

Он поспешил вслед за Курмисом, оставив Андра с открытым ртом. «Рабочее движение… если мы что-нибудь делаем… шпионы и предатели… Курмис…» Все это было интересно! Нет, в домиках и на чердаках Агенскална не так уж тесно и душно.

Андр не успел оглянуться, как в калитку, также ловко и тихо, проскользнул еще один. Это был невысокий, плотный и широкоплечий человек с большими свисающими усами. Андру показалось, что человек из-под шляпы недоверчиво покосился на незнакомого деревенского парня. И этот тоже скрылся в домике, тщательно прикрыв за собой дверь.

Любопытство Андра возросло. Опять невольно вспомнился рассказ Карла Мулдыня о бомбах. Поколебавшись немного, он собрался с духом, поднял голову и сам направился к домику.

Маленькая комнатка напоминала спичечную коробку. Но все же Анна сумела так расставить вещи, что, кроме кровати, столика и книжной полки, еще уместилось пять плетеных стульев. Так как для Андра места уже не было, Андрей Осис подвинулся на своем стуле и освободил краешек.

— Это Лапа, — сказал он, кивнув на усатого.

Оба незнакомца спокойно посмотрели на Андра. Анна, должно быть, успела уже рассказать о нем. Сейчас она говорила с Лапой. Из разговора стало понятно, что он живет по соседству и что это его девочки приходят играть к Марте… Молодой краснощекий Курмис просматривал вчерашний помер газеты «Диенас лапа»; у него было доброе, улыбающееся лицо. Андрей Осис стал очень серьезным, обдумывал что-то.

И вдруг в комнатке появился еще один — будто с потолка свалился, так быстро и бесшумно вошел. Это был высокий, костлявый юноша с лицом болезненно серого цвета и с глубоко запавшими глазами. Не поздоровавшись, точно у себя дома, пробрался за столик, отодвинул швейную машину, поставил в угол палку и проверил, хорошо ли завешено окно. Когда Анна хотела подняться и уступить свой стул, он только хмуро отмахнулся и остался стоять у стены. Очевидно, у него было мало времени — он посмотрел на висевшие у окна часики Анны, вытащил из кармана жилета свои, из темного металла, уже изрядно поношенные и без цепочки. Шляпы он не снял, Курмис с Лапой сидели тоже в головных уборах. Андр подумал, что эти горожане ведут себя в чужой квартире совсем не по-городскому.

Так как он сидел почти на коленях Андрея, тот шепнул ему на ухо:

— Это Заул…

Заул! Андру хотелось смеяться. Нет, в Агенскалне, должно быть, не так уж скучно! Анна коротко пояснила новому гостю, кто такие Калвицы, откуда и зачем приехали. Заул хмуро выслушал. Ничего не ответил.

— Я очень спешу, — начал он сиплым голосом; было слышно, как хрипит у него в груди. Летнее пальтишко наглухо застегнуто; когда он говорил, подбородок совсем уходил в поднятый воротник. — На этот раз в порядке дня — только дело товарища Анджа. Прошу высказаться. Слово Курмису. Пожалуйста, покороче.

Андрей слегка подтолкнул Андра, тот понял: Андж — это и есть сам Андрей. И Андру стало совсем весело. Нет, пусть говорят, что хотят, здесь где-то поблизости все же чувствуются бомбы Карла Мулдыня.

Курмис говорил тихо, тоненьким голоском, все время улыбался — у него такая привычка. Сказал коротко: они у Мантеля обсудили вопрос, но к общему заключению не пришли. Большинство, в том числе и он, все же высказались за то, чтобы товарищ Андж взял место мастера в своем цехе. Иначе может пролезть Зиедынь из шлифовального — подлиза и шкура. Тогда все двадцать четыре кузнеца, среди которых шестеро сознательных товарищей, попадут в невыгодное положение.

Лапа с товарищами в Гермингхаузе держались противоположного мнения. Что такое мастер? Правая рука хозяев, слуга и староста в одно и то же время. Вечером он в конторе с докладом, утром опять там — получает на весь день распоряжения и указания. Разве тогда у Анджа останется время и охота работать в организации, которая только еще развертывается? Нет, они не хотят потерять товарища, без которого кружку трудно обойтись.

Когда начал говорить Андрей Осис, Андр Калвиц даже рот раскрыл. Неужели это тот Большой Андр, который в Бривинях слова не мог вымолвить, когда Либа Лейкарт и Анна Смалкайс начинали над ним подтрунивать? Речь его и сейчас нельзя было назвать спокойной и гладкой, может быть, он волновался потому, что приходилось говорить о себе. Из-за двадцати четырех кузнецов могут пострадать интересы двухсот сорока человек, а в будущем, возможно, и двух тысяч четырехсот. И кто знает — сумеет ли он принести пользу и этим двадцати четырем. Разве хозяева платят мастеру лишние десять рублей для того, чтобы он защищал интересы рабочих? Нет, молоть на два постава он не согласен. Не может так работать, чтобы правая рука не знала, что делает левая. Он отказывается, категорически отказывается.

Дали слово и Анне — вид у нее был такой, что все равно заговорила бы, даже и без разрешения. Удивление Андра все возрастало. Откуда она за это время набралась такого красноречия и смелости? Она не умела сдерживаться и явно горячилась, порою размахивала руками. Что это за новая тактика и кто ее придумал? Молодого, способного товарища вырвать из своей среды и отдать господам! Немыслимо, чтобы фабричный мастер остался в душе простым рабочим и был заодно с прежними товарищами. Галстук на шее и котелок на голове уже меняют человека. Господа хотят купить Анджа за десять рублей в месяц. Купить, по возможности, дешевле, а продать подороже; ведь это основной закон всех предпринимателей. Хозяева в деревне покупают своих старших батраков за стакан грога, а хозяйские сынки соблазняют красивых батрацких дочек полфунтом конфеток…

Андрей Осис так ерзал на стуле, что чуть не столкнул Андра. Как все братья, он критически относился к сестре и, должно быть, вообще невысоко ценил ее ум.

Заул все время вертел катушку белых ниток на машине Анны. А сейчас маленькими ножницами подрезал сломанный ноготь. Казалось, он совсем не слушает, о чем говорят. Но когда он взял слово, чтобы подвести итог, Андр с удивлением убедился, что мимо его ушей не проскользнуло ни одно замечание. Его взгляды не имеют решающего значения. Одно может сказать: ему неясно, можно ли улучшить условия труда и заработок рабочих, воздействуя на административный аппарат фабрики? Если и удастся заполучить своего мастера в каком-нибудь одном цехе, то в девяноста девяти других останутся господские ставленники и шпионы. А ведь тучные коровы все еще пожирают тощих. Сейчас самое главное — организоваться, поднять сознательность и активность, пробудить мужество и готовность людей, выдвинуть против бессовестной эксплуатации коллективную силу рабочих… Это его личное мнение. Товарищу Анджу придется поступить так, как решит центр.

Андрей Осис кивнул головой.

Что это за центр, которого все они слушаются без возражений?

Заул расстегнул пальто. Стали видны синий сюртук и жилет с золотыми пуговицами. Но брюки были из домотканой материи. Внутренние карманы пальто казались бездонными. Он вытащил несколько пачек тоненьких книжек. Большую часть отдал Андрею, остальным только по две брошюрки. У Андра загорелись уши, он не мог равнодушно видеть еще незнакомую книгу. На розовых обложках успел прочитать: «Долой социал-демократов!» Значит, эти не социал-демократы. Но кто они?.. Долго не пришлось думать, отвлекло другое. Лапа засунул книжки в шапку и напялил ее на голову. Курмис, прячась за угол кровати, отогнул штанину и засунул брошюрки за носок… Андр сделал вид, что не замечает, но восхищение захлестнуло его, как волной: читать то, что приходится так прятать, это чего-нибудь да стоит!

Андрей Осис со своей пачкой куда-то скрылся. Заул застегнул пальто, надвинул шапку на глаза и сразу стал совсем другим. Когда он вышел в дверь, Андр последовал за ним, — интересно, в какую сторону он пойдет. Но на дворе Заула уже не было. Андр высунул голову из калитки, оглядел оба конца улицы — виднелись лишь редкие прохожие, в песке рылись дети, проехал легковой извозчик, неизвестно по какому недоразумению забредший сюда. Длинный, костлявый, с поднятым воротником, как в воду канул. Андру подумалось: может быть, Заул и не выходил на улицу, а зашел в большой дом Фрелихов. Прошелся мимо дома. Двери в доме широко открыты, мамаша возилась на кухне, Мария склонилась над машиной. Андра вдруг осенило: если уж столь незаметно исчезает человек, значит, так и надо, никто не должен знать, куда он направился. Это — яснее ясного… Андр дошел до скамейки у забора Матиса и сел на нее.

Вышел Лапа и скрылся за калиткой. Через небольшой промежуток времени так же исчез и Курмис. По одному, друг за другом… Никто бы и не подумал, что они несколько минут назад были вместе. Словно испарились — другого слова здесь не подыщешь. Андр попробовал представить себе, как они выходят за ворота, на мостки — и вдруг пропадают. Их нет, и больше ничего! Не сразу научишься так исчезать! И не в шутку это делается, не в игре, а ради серьезного дела, очень серьезного. Должно быть, это происходит по указанию того же центра. Андр закрыл глаза и представил себя исчезающим таким же образом — в каком-нибудь саду, за песчаными холмами. Во всем для него было еще много неясного и потому так волнующе… Действительно, не так уж плохо в этом новом открывшемся ему Агенскалне. Андр почувствовал, что настроение улучшается, забывалось и пятно на белоснежной скатерти, и напыщенные до глупости разговоры за столом, и малопонятные немецкие слова. Он взъерошил волосы, тряхнул головой, словно хотел избавиться от запаха помады, напоминавшего о парикмахерской Ренца… «Организация… активность… коллектив… готовность к борьбе». Это был новый Агенскалн! И эти новые слова становились уже почти понятными, как будто их раньше слышал и сам говорил. Что-то светлое звало вперед, казалось, и домишки и деревья расступались, давая ему дорогу… Его охватило свежее бодрящее чувство, словно волна во время первого весеннего купанья в Брасле…

Андрей Осис вышел из сарайчика, отряхивая с ладоней песок. Он казался задумчивым и серьезным. Открылась дверь домика Анны, вышел Калвиц, почесывая указательным пальцем коротко подстриженный затылок. Он был чем-то смущен, хотя и старался улыбаться.

— Так, значит, ты отказался… Мы в деревне так не могли бы, — сказал он, с трудом подбирая слова и глядя мимо Андрея. — Десять рублей в месяц — это деньги не пустяковые. Я думаю, и для тебя тоже…

Андрей кивнул.

— Да, нелегко нам платить старухе за квартиру и за стол. Мария горб наживает за машиной, зрение теряет. Но и самой мамаше нелегко. Крыша толем покрыта — эту зиму еще выдержит, но весной непременно надо поставить новую. В собачьей будке Анны печь нужно переложить. И на забор стыдно смотреть… Но я ведь не мог поступить иначе.

Калвиц кивнул головой.

— Нет, иначе ты не мог. У вас тут другой мир. В Дивае, например, все равно, кто возьмет в аренду Озолини, — я или тот юнкурец. Разница только в том, что я умею лучше обрабатывать землю и потому буду жить лучше, чем он. А соседям все равно. Вы же здесь теснее связаны, — работаете вместе, потому и ближе друг к другу…

— У меня перед глазами убедительный пример, — ответил Андрей. — Взять того же Альфреда Ритера. Хотя и щеголь, но был довольно славным парнем. В первое время я у него остановился. Теперь он стал мастером у Вандерципа, пятнадцать рублей в месяц зарабатывает, а то и больше; заведующий отделением иногда приглашает его к себе на стакан пива. Вы думаете, он нашел счастье? Руки ему уже никто не подает; шляется, как одинокая собака, и все смотрит, как бы в темноте кирпичом не огрели по затылку или не вывезли на тачке с фабрики.

— Конечно, он пошел на это место без ведома центра?

— Какой центр у такого! Для него центр — его брюхо.

6

Вышла Анна и напомнила: ведь Андрей хотел повести гостей в общество «Цериба»[102], завтра утром Калвиц уезжает, пусть посмотрит на культурную жизнь Задвинья. Анне пришлось побегать, прежде чем она отыскала Марту, игравшую с подругами в песчаных ямах на холмах.

Впятером двинулись в путь. Большая и Малая Лагерные улицы полны народа, на тротуарах так тесно, что лучше идти по мостовой, хотя о булыжники сбивается обувь.

— Знаешь, здесь у вас так же, как у нас в Клидзине! — смеялся Калвиц, оступившись в большую выбоину.

— Отцы города ничуть не заботятся об окраинах! — возмущался Андрей. — Ямы, песок и лужи, — пусть рабочий люд себе шеи ломает. Здесь поблизости есть такой закоулок, который окрестили Прудной улицей. Осенью и весной там только на лодке и можно проехать. А пройдитесь на той стороне Даугавы, у немецкого театра, около Верманского парка, по Елизаветинской улице. Видели? Огромные великолепные дома; даже площади залиты асфальтом; всюду деревья, цветы, скамейки, чтобы можно было присесть в тени, почитать газету.

— Да, да, — усмехнулся Калвиц. — Такова, значит, прославленная красавица Рига.

— Теперь в городской думе заседают и несколько латышских домовладельцев. В газете «Балтияс вестнесис» об этом часто с гордостью пишут. Но какая нам от этого польза? Те же буржуи сидят за одним столом с буржуями-немцами и те же песни поют. Уж когда-нибудь мы их всех вместе в один мешок завяжем.

Калвиц только усы погладил: «Прихвастнуть любят парни! Где возьмешь такой мешок и как их туда засунешь?»

В «Аркадии» — последнее осеннее гулянье. Вся гора, склон и низина усеяны пестрой шумной толпой. Когда переходили через плотину Мариинской мельницы, загремел военный оркестр.

— Не тот ли самый Бурхард из Дюнамюнда? — спросил Андр.

— Должно быть, он, — ответил Андрей Осис. — Здесь по воскресеньям веселятся так же, как в Дивае на Сердце-горе. Недалеко от деревни ушла и наша Торнякали[103].

Извилистая Большая Алтонавская улица вся в чудесных старых каштанах, кленах и вязах. За зелеными палисадниками и кустами иногда виднелся уютный дом какого-нибудь немца: стеклянная веранда обвита диким виноградом, в садике — клумбы с цветами, на тумбах у парадных дверей — цементные вазы с кактусами.

Большой сад общества «Надежда» как будто сам протянулся навстречу. Внизу, между столетними деревьями, блестел пруд «Мары» с полоской желтого песка на том берегу.

В распахнутые двери летнего помещения, выкрашенного в зеленый цвет, никто уже не входил, еще от ворот было видно, что зал полон. Слышался сердитый голос оратора, его перебивали возгласами, смехом, хлопками в ладоши. Вечер вопросов и ответов[104] был в полном разгаре.

Когда Андрей и его спутники вошли в зал, оратор кончил свою речь. Шум усилился. Смех перешел в хохот, отдельные хлопки слились в аплодисменты. Вновь пришедшие разместились на краешках двух скамеек, Анна усадила Марту на колени. Андр встал у стены, где стояли и другие, для него постоять часок-другой ничего не значило.

Рижских господ на этом собрании не было видно. Ряды занимала смешанная публика; вперемежку сидели рабочие и обыватели окраины, юноши, подростки и длиннобородые старцы, простоволосые женщины и девушки в огромных светлых шляпах. В передних рядах вели себя чинно и тихо, а в задних шумели. Многие пришли на собрание целыми семьями, очевидно, возвращаясь с загородной воскресной прогулки. Какая-то женщина держала на коленях ребенка и корзиночку с пустыми бутылками и остатками провизии. Она старалась угомонить подвыпившего мужа, который, сидя в шапке набекрень, перекликался со своим знакомым, находившимся в третьем ряду, — очевидно, хотел превратить собрание в веселое продолжение воскресного гулянья. Их сынишка в затененном углу зала вместе с другими мальчишками украдкой затягивался из кулака папироской, хотя висевший на стене плакат предупреждал, что курить здесь строго воспрещается. Кое-кто урезонивал шумевших. Один из троих, сидевших за столом у сцены, сердито зазвонил в колокольчик. Околоточный в крайнем кресле первого ряда повернул разгневанное лицо с длинными русыми усами в сторону крикунов. Но никто здесь не выказывал уважения к его высокому званию блюстителя порядка.

Четыре девушки-подростка потеснились на трех стульях и пригласили Андра сесть. Покраснев, он примостился на краешке. Средний за столом поднялся и звонил без передышки, пока зал не успокоился. Молодой и уверенный в себе, он, по-видимому, привык руководить собранием. Тронув Андра за плечо, Андрей Осис шепнул ему на ухо:

— Это конторщик с гвоздильной фабрики «Старс».

«С фабрики!» Человек этот почему-то показался Андру еще симпатичнее.

На столе, перед двумя другими, целая куча записок, один из них подал листок председателю. Тот прочел и улыбнулся.

— После двух серьезных вопросов остановимся на одном, более веселом. Кто-то из присутствующих хочет знать, почему трубочисты носят цилиндры? Кто может ответить на этот вопрос?

Публика смеялась: такая шутка после серьезных речей пришлась по вкусу. Так как охотников ответить среди публики не нашлось, председатель сказал, что попытается сам.

По его словам, все любят отмечать свою профессию или склонность каким-нибудь внешним знаком. Рижские «пашпуйкас» [105] носят брюки клеш и подпоясываются широким ремнем, это означает то, что они любят широкую, разгульную жизнь и никому не позволяют загораживать им дорогу. Моряки ходят с открытой грудью, в тельняшках с синими полосками, желая показать, что не боятся ни ветра, ни синих волн. Каменщики носят картузы с белым верхом, должно быть, потому, что это напоминает им известь и мел. Трубочисты избрали себе цилиндр, должно быть, потому, что он напоминает трубу, которую они чистят.

— Правильно! — воскликнул какой-то вспотевший толстяк и, смеясь, откинулся на спинку плетеного стула.

Конторщик фабрики «Старс» бойко и увлеченно продолжал — очевидно, хорошо натренировался на выступлениях подобного рода.

Кто еще носит цилиндры? Конечно, не рабочие и не крестьяне. Только высокопоставленные, богатые господа, например, купцы второй гильдии и выше. Может быть, трубочисты хотят показать, что они являются еще более высокопоставленными, чем любой из тех, кто ходит в белом жилете с золотой цепочкой. Ведь никто из господ еще ни разу не взбирался на какую-нибудь из рижских труб. Но очень возможно, что найдется остроумный человек, который скажет, что и цилиндр знатного человека, восседающего в лакированном экипаже, может слететь с макушки своего обладателя и подняться очень высоко над крышами. Умеют ли летать цилиндры? О! Еще как! Когда, в свое время, силезские ткачи разбивали на фабриках механические станки или когда йоркширские и нотингемские ткачи подожгли завод Картрайта, тогда цилиндры важных персон, как вороны, взлетали выше труб. Весьма возможно, что закопченный трубочист своим головным убором именно это и хочет напомнить господам, разъезжающим в экипажах по бульварам…

Публика хлопала в ладоши, как безумная; аплодировали четыре девушки, соседки Андра, и он сам — тоже. Андрей Осис шепнул:

— Слышал, как он начал и чем кончил — здесь так принято. Это нам знакомо. Это тебе не болтовня Карла Мулдыня о бомбах.

Андр недовольно отодвинулся. Да-да, он все понимает. То, что Карл Мулдынь тогда бормотал, пробираясь между лужами на дороге, было пустяком. Вот этот умеет сказать! Недаром весь зал загремел от рукоплесканий. Даже мальчишки в углу, зажав папироски в кулак, забыли затянуться. Уши Андра горели, сердце усиленно стучало, как при сильном беге, по усталости он не чувствовал, хотелось слушать дальше.

Прочли следующий вопрос: в каком возрасте женщине выгоднее всего выходить замуж? В зале опять раздался смех. Мужчина в сдвинутой на затылок шляпе крикнул во все горло:

— Моей старухе было тогда двадцать восемь!

«Старуха», сидевшая рядом, так двинула его кулаком под ребро, что сразу заставила прикусить язык. В зале стоял хохот. Передние ряды укоризненно оглядывались назад. Андр Калвиц от души заливался вместе с другими — смех, восторг и гнев, как бурлящий поток, несли за собой, не было уже ни собственной волн, ни желаний. Оставалось только жадное любопытство, хотелось слушать, что скажут дальше, — может быть, начав с пустяков, опять кончат сгоревшей фабрикой Картрайта и летящими в воздух цилиндрами.

Две пышных шляпы склонились друг к другу, плечи под ними вздрагивали, женщины были полны негодования и возмущения от таких пустых и оскорбительных вопросов.

Председатель вдруг стал очень серьезным, его острый взгляд успокоил публику быстрее, чем это сделал бы самый сердитый трезвон колокольчика.

— Я попрошу доктора господина Крумберга в нескольких словах разъяснить этот важный вопрос, — кивнув кому-то головой, сказал он. — Как специалист, господин Крумберг сможет дать самые точные сведения по этому очень серьезному вопросу.

Девушки, соседки Андра, зашептали: «Интересно, а сам председатель женат?» Андр сердито зашикал на них, позабыв, что сидит здесь только благодаря их любезности.

Крумберг был не особенно ловким говоруном. Медленно подыскивая слова, не умел как следует связать их. Но говорил очень серьезно, очевидно, успевая высказать только ничтожную часть того, что в нем накопилось. По его мнению, возраст — очень важный вопрос для молодоженов, и тут не над чем смеяться. Можно рассматривать его с различных сторон, например, с чисто физиологической, расовой и климатической; потом еще — сточки зрения общественного положения и условий жизни. Здесь нет единой меры и числа, так же как нигде и никогда на свете не бывало одинаковой морали, одинаковых законов и обычаев. Женщины южных рас развиваются и стареют раньше, чем на севере. В Индии сотни тысяч девушек становятся вдовами, не достигнув и десятилетнего возраста. Закон природы требует, чтобы женщина вступала в брак, когда она вполне созрела, физически развилась. Но это вопрос чисто медицинский: так как здесь присутствуют и дети, которым эти вещи непонятны, то на этом он останавливаться не будет. О другом следует подумать и поговорить. Имеет ли возможность женщина нашего времени вступить в брак в самые лучшие свои годы? Может ли она выполнить свой естественный долг, когда чувствует себя готовой к этому? Древние евреи причисляли женщину к домашним животным наравне с ослами и верблюдами, которых покупали, когда того требовали интересы хозяйства. Богатые магометане и сейчас держат своих купленных жен запертыми в сералях, так же как наши торнякалпцы кур в курятниках. А разве у нас положение женщин лучше? Разве дочь фабриканта может выйти замуж за конторщика фабрики, который ей понравился? Председатель сидел выпрямившись, бросая на всех молниеносные взгляды. Нет, она может ждать хоть десять лет, пока не появится какой-нибудь толстосум из ее же круга, которому не жена нужна, а миллион приданого для расширения предприятия. Но это дело самих толстопузых, другим тут нечего соваться. Посмотрим, что происходит в семьях рабочих в Торнякалне и Агенскалне, в Чиекуркалне и Дзегужкалне и около Гризинькална, — во всех этих «калнах»[106]. По сути дела это не горы, а мусорные ямы, в которых задыхается рабочий класс, чтобы фабриканты могли ездить в блестящих экипажах по мощеному Александровскому бульвару, а их жены и дети греться на солнышке в Верманском парке, в скверах и на Эспланаде. Разве можно счесть всех дочерей рабочих, которые задолго до брачного возраста согнулись, стоя изо дня в день у корыта с бельем, поблекли и постарели в швейных мастерских и в закопченных помещениях фабрик, где нет даже воды, чтобы вымыть руки перед обедом. А из чего состоит обед? Из куска хлеба и бутылки холодного кофе. А что говорить о тех, кого фабричные мастера и господские сынки выбрасывают на улицу и кто потом с накрашенными губами и подведенными бровями шляется по темным закоулкам города. Как же может женщина рабочего класса в лучшую пору своей жизни вступить в брак? К сожалению, среди рабочих, особенно среди молодых, встречаются любители посмеяться над старыми девами. Они забывают; почему девушка не смогла выйти замуж. Кто знает, может быть, она ответила пощечиной пристававшему мастеру или прилизанному хозяйскому сынку и теперь гонит в шею всякого, кто подбирается только к ее швейной машине или сберегательной книжке. Уважать надо этих старых дев, брать в пример. У нее нашлось мужество плюнуть в глаза всему капиталистическому строю, который поставил женщину на место домашнего животного и топчет ногами ее человеческое достоинство.

Дальше говорить оратору не дали. Две старых девы в светлых шляпах поднялись с мест, начали исступленно бить в ладоши. Устав хлопать, меньшая принялась стучать зонтиком об пол. Обе кричали: «Правильно! Браво!» Весь зал кипел и клокотал, как кофе, сбежавший на плиту. «Тише! Довольно! Дайте говорить!», «Достаточно! Вон!..». Гремели рукоплескания, шикали. Кто-то вскочил и громыхнул стулом. Толстый господин в накидке, размахивая котелком, красный от волнения, с вспотевшим лбом и голой макушкой пробирался к кафедре. «Прошу слова!», «Вон этого толстобрюхого!», «Господа, господа, не будьте дикарями! Не дать слова нельзя!». Резкие свистки, смех. Околоточный, поводя длинными усами, угрожающе потрясал кулаком над бурлящей толпой. Председатель звонил без конца.

И Андр Калвиц стоял, хлопал в ладоши и кричал вместе с другими. Рядом аплодировала Анна: даже маленькая Марта что-то пищала. Андрей Осис со смехом крикнул Андру прямо в ухо:

— Что я сказал тебе? Вот это бомба!

Господину в накидке слова не дали. «Варварство! — возмущался он. — Затыкают рот!» Председатель громко объявил, что дебаты по этому вопросу прекращены. Он прочел очередную записку — о значении бережливости в жизни рабочего.

Шум не унимался. На кафедре стоял высокий, мрачного вида черноусый юноша. У него было сердитое лицо и могучий бас; огромным кулаком он время от времени рассекал воздух.

— Это студент Янсон,[107] — пояснил Андрей Осис молодому Калвицу.

Когда публика, наконец, угомонилась, голос оратора стал спокойнее, по все же его мощные раскаты заполняли весь зал. Вероятно, и на улице было слышно, потому что на мостках Большой Алтонавской улицы столпились группы прохожих. Янсон заметил это, чуть повернулся к окну, чтобы через открытые форточки слова долетели и на улицу. Когда можно было расслышать каждое слово, вступительная часть речи была закончена.

— Бережливость, бережливость — об этом звонят теперь все мещанские газеты и разливаются торнякалнские и агенскалнские кумушки за чашкой кофе, похрустывая сухариками. Бережливость кажется им разрешением всех вопросов богатства и бедности, золотым ключом к спокойной и счастливой жизни. Кто в теперешние времена может что-нибудь сберечь и у кого есть что сберегать? Господа предприниматели и капиталисты — они очень берегут свои руки, чтобы на пальцах не вздулись мозоли от стрижки купонов и заворачивания золотых монет в тяжелые свертки. Владелец домишка в Торнякалне из бережливости может еще год не менять толь на крыше, хотя дождь за это время, протекая через потолок, сгноит какому-нибудь бедняку весь его хлам. Супруга-домохозяйка может сберечь крошки сухого хлеба, чтобы покормить канарейку в клетке. Какой-нибудь трактирщик сольет остатки пива из стаканов, наберет полштофа и всучит пьяному сплавщику леса, заработав таким образом десять копеек чистоганом. О бережливости могут думать только те, у кого есть фабрики, магазины, поместья, банки. Они ездят в лакированных экипажах, спят под шелковыми одеялами на пуховых перинах, пока рабочие и батраки гнут спины от шести до шести в потогонных мастерских, на кораблях, в гавани, на Даугаве, Лиелупе, на море, в лесах и на полях. Деньги у них идут к деньгам, копейка к копейке, рубль к рублю. Капитал подобен катящемуся с горы снежному кому; чем дальше катится, тем становится больше. Но что может сберечь бедняк, если все его достояние — две руки? Ему нечего продать, кроме своей рабочей силы, которая теперь так дешева! Я вот нашел себе приют в одной рабочей семье, где пятеро ребят. Семья живет в двух комнатушках, вместе с клопами и тараканами. Муж работает на фабрике пил и напильников Зоннекена и получает рубль двадцать копеек в день. Жена с утра до ночи стоит над корытом с бельем и за утюгом, выгоняет не больше полтинника. Рубль семьдесят копеек в день. Сколько это придется на каждого, если поделить на семь животов? Сколько стоит буханка хлеба в лавке и фунт масла или сала на Даугавском рынке? За квартирку хозяин дерет двенадцать рублей в месяц, пару туфель на базаре Берга не купишь дешевле трех рублей. Утром семья пьет черный кофе; только в воскресенье увидишь у них на столе бутылку молока и постные крендели. Маленькие дети растут на улице, копаются в заваленных мусором песочных ямах, — у матери нет времени присмотреть за ними. Подростки остаются без ученья, потому что должны помогать матери следить за огнем под котлом, в котором кипятится белье, подбирать щепки у лесопильных заводов и дровяных складов… К чему тут проповедовать бережливость? Что может сберечь такой бедняк? Пару заплат на своих дырявых брюках? Проповедь мещан и попов о бережливости — это костыли, которые они хотят сунуть под мышки обнищавшему, изнуренному рабочему…

И Янсону не дали закончить, зал волновался, гудел. «Прошу слова! Прошу слова!» — кричали с разных мест. Некоторые близкие по виду к породе господ стучали палками об пол и размахивали руками. Их унимали, угрожая выбросить вон, — подавляющее большинство слушателей приняло сторону оратора. А может быть, оратор стал на их сторону, высказав то, что годами накапливалось и таилось. А может быть, все было не так, как он говорил, но это ничего не значило, они слышали то, что звучало в них самих. И Андр Калвиц — тоже. Трудно сказать, что было у Андра общего с многосемейными рабочими Зоннекена. Но щеки у него пылали, глаза горели, ладони жгло от восторженных хлопков. Он опомнился, когда Андрей Осис крикнул ему в самое ухо:

— А это торнякалнский учитель Индрик Цируль.

На кафедру поднялся высокий мужчина, очень похожий на студента Янсона — только черные усы у него длиннее. Склонив голову набок, он сердито смотрел из-под наморщенного лба. Язык у него немного заплетался, и в общей шумихе сперва трудно было его разобрать.

— Костыль, костыль… Да, бережливость — это костыль! А теперь хотят вырвать его, чтобы бедняк ползал на четвереньках по улице. Теперь трудные времена, времена кризиса, безработные толпами стоят у ворот фабрик. Крестьяне бегут в Ригу в поисках счастья, а хозяева в деревне даже за большие деньги не могут найти батраков. Издательство «Полезная книга» только что выпустило рассказ Якоба Апсита «В город». Читали ли вы это произведение? Знаете ли вы, как наш известный писатель рисует судьбу мужиков, бежавших в Ригу? Читали ли вы рассказы Нейкена и Пурапуке?

— Иди ты спать со своими рассказами! — крикнул кто-то из глубины зала. — О бережливости говори!

— Он из мамульников[108],— крикнул другой.

— Почему сам живет в Торнякалне? — выкрикивали женщины. — Чему он нас учит? Почему сам не идет в деревню батрачить?

Напрасно звонил председатель.

— Не мели вздора! Нечего его слушать! Долой! — кричал и Андр Калвиц, сразу возненавидевший этого Цируля.

На кафедре появился небольшой тучный мужчина в накидке и с котелком в руках. Он колотил своим котелком по кафедре до тех пор, пока публика не угомонилась. Это был учитель женской школы Латышского благотворительного общества Петер Межвевер.[109] Он окинул зал таким же насмешливым взглядом, каким обычно смотрел в классе на своих глупых учениц.

— Действительно, это так. То, что здесь говорили о костылях, настоящая глупость и чушь…

— Не оскорблять! Сам дурак! Нашелся мудрый Соломон!

— Тише, господа, не перебивайте оратора!..

Говорил учитель плохо, мямлил, повторялся, а главное, не было убедительности в его словах. Это неправда, говорил он, будто латышский рабочий бережливостью ничего не добьется. Может! Мало ли таких, кто пришел в Ригу в лаптях, работал на постоялом дворе, а через пять лет становился хозяином извозного дела или строил пятиэтажный дом на Елизаветинской улице! Он сам! — Межвевер ударил себя котелком в грудь, — он сам зарабатывает немного, а ведь надо прилично одеться, выпить кружку пива. Но кое-какие сбережения он имеет. Инспектор хоть завтра может выгнать его с работы, — на улице он не останется. Теперь у латышей есть свои сберегательные кассы — касса Латышского общества, Видземского общества взаимного кредита. Каждый сын дворника может теперь подняться высоко, если только умеет беречь копейку и хочет учиться. Как сказал Фриц Бривземниек и в свое время писал Аусеклис: «Сшей мне, тятенька, постолы…»[110]

Его высмеяли, спровадили криками и свистками вместе с его постолами. На кафедру вбежал юноша, почти подросток. Под пиджаком у него темная косоворотка, застегнутая перламутровыми пуговицами и подпоясанная узким ремешком, в руках — черная шляпа с небывало широкими полями, которой он размахивал, как огромная птица крылом.

— Этот господин из «Мамули» потрясал тут постолами и декламировал Аусеклиса! Да, такие любят восхвалять постолы, хотя сами носят уже модные ботинки, накидки, котелки. — Смех и рукоплескания на несколько минут прервали оратора. — На двадцать пять лет отстали эти постольники, проповедники старинного уклада. Они не чувствуют духа времени, они не стремятся к свету и правде, сами живут в духовной тьме, как в недрах ада! — Юноша широко взмахнул шляпой. Публике нравились его жесты. Соседки Андра хлопали и визжали в восторге: браво! — Никакие веяния нового времени не коснулись этих мракобесов, через розовые очки они наблюдают за течениями и столкновениями жизни, видя лишь ее сверкающую поверхность, но не в состоянии заглянуть в ее темные глубины…

Что же, значит, каждый дворник трудолюбием и бережливостью может приобрести пятиэтажный дом? Такие краснобаи все же не из тех, кто в постолах пешком пришел в Ригу. Они рядятся в постолы, когда нужно на вечерах «Мамули» похвастаться близостью к деревне или обмануть доверчивых деревенских простаков. В свое время папаша-собственник обул их в ботинки, усадил на телегу, рядом поставил кадку с маслом и повез в семинарию, чтобы учился зарабатывать хлеб, забивая головы латышским детям законом божьим и древними сказками. Такие люди могут ходить в накидке и котелке, относить свои сбережения в кассу Видземского общества взаимного кредита, потому что по-собачьи служат всяким Трейландам, Вемберам, Гравитам[111] и другим просвещенным чиновникам, которые приставлены для того, чтобы преследовать и истреблять латышский народ, чтобы делать латышских детей русскими, такими самыми липовыми русскими, какими прежде были липовые немцы из латышей…

Теперь зал неистовствовал. Большинство публики стояло на ногах, дети в задних рядах повскакали на скамьи. «Долой обманщиков народа! Ханжи и подхалимы!», «Перестаньте, довольна, господа!», «Прошу слова! Долой мракобесов!», Председатель, вскочив на кафедру, звонил как одурелый, стуча другой рукой по пюпитру. Околоточный, кажется, готов был схватить оратора за шиворот и стащить с кафедры, но, должно быть, не знал латышского языка и не мог понять, сказал ли юноша что-нибудь правильное или запретное. Блюститель порядка покраснел, как рай, фуражка сбилась на затылок; отчаянно крича, он изо всех сил стучал окованными медью ножнами шашки о пол, еще больше увеличивая общий шум.

И вдруг все стихло. У края стола встал очень высокий, худой, с землистым цветом лица, очевидно чахоточный, мужчина. Он даже не сиял шляпы. На этот раз не понадобилось пояснений Андрея Осиса, — девушки, сидевшие рядом с Андром, подскочили, как козы, захлопали в ладоши, а соседка обдала его щеку горячим дыханием.

— Актер Янсон из «Аркадии»… Янсон!

Чему они так обрадовались? Янсон стоял в застегнутом доверху летнем пальто, хмурый и грозный, как католический священник, словно ветхозаветный пророк. Он простер руку в синих жилах, с длинными пальцами. «Ну, сейчас начнется Вейденбаум!» — прошептала, как бы падая в обморок, одна из четырех соседок Андра.

— Восстань, восстань, свободный дух, восстань — разбей оковы гнета!..[112]

Могучий бас грохотал над головами слушателей, даже окна дребезжали. Не только в зале, но и те, кто стоял на улице, — все замерли. Андр Калвиц с раскрытым ртом весь подался вперед, почти навалился на плечи соседа, сидевшего впереди, но тот даже и не замечал. Бурлящий, грохочущий поток декламации всех увлек за собой. Даже околоточный словно онемел, чувствовал, происходит что-то недозволенное, но был доволен, что публика наконец утихомирилась. Лицо у него уже не было багровым, фуражка надвинута прямо на лоб.

Отрубив стихотворение Вейденбаума, Янсон поспешил к выходу. Публика хлынула за ним, не слушая председателя, извещавшего о следующем собрании. Два устрашающего вида городовых стояли у ворот и словно следили за тем, чтобы из общества «Надежда» не унесли домой что-либо недозволенное. Третий, громко крича, разгонял толпу на улице, не позволяя останавливаться. У блюстителей порядка был такой вид, будто каждый выходящий совершил преступление против закона, его следует задержать и отвести в участок.

Андр Калвиц вышел вместе с отцом. Ему казалось, что голова горит, он сорвал шапку. Поблизости они заметили Андрея Осиса, Анна с Мартой еще не выбрались из толпы. Мимо проплыли те две девушки в больших шляпах. Одна из них, высокая, толстая и вспотевшая в своем синем платье, походила на откормленную утку. Другая, тщедушная, высохшая, в черном пальто и сама черная, с длинным острым носом, была похожа на подкидываемую ветром ворону.

— Расходитесь! — орал городовой, вращая выпученными главами.

Подошли Анна с Мартой, и все направились домой — на этот раз прямой дорогой, через Лагерное поле. Компания молодежи, шедшая в другую сторону, вдоль корсетной фабрики Брокхаузена, через Тукумскую железнодорожную насыпь, в маршевом такте хором декламировала: «Восстань, восстань, свободный дух!»

Андрей Осис еще не остыл от возбуждения, на ходу своей сучковатой палкой из можжевельника он бодро взрывал песок Лагерного поля.

— Ну? — спросил он, глядя искрящимися глазами на Калвица.

Тот покрутил ус и покачал головой.

— М-да!.. — отозвался раздумчиво.

Андр шел, опустив голову. В ушах у него все еще звучало стихотворение Вейденбаума, он не различал окружающего.

За песчаными буграми над густыми зарослями черной ольхи поднимались трубы ленточной фабрики и мануфактуры Холма. Закат бросал розоватый отблеск на озеро Мариинской мельницы. Позади над Алтонавскими садами блестел шпиль колокольни лютеранской церкви. Медленно прогудел колокол.

— Ага! — зло рассмеялся Андрей. — Должно быть, опять какого-нибудь бедняка засыпают землей на лютеранском кладбище. У священника заведется лишний рубль в кармане, чтобы снести в городскую сберегательную кассу. Этот может скопить! — Потом мысли его перескочили на другое, он очертил палкой круг в воздухе. — На будущее лето сроют эти песчаные холмы. Мусорные ямы засыплют. Начнут строить вторую городскую больницу. Одной, что на Рыцарской улице, мало — переполнена, не может всех вместить. С заводов каждый день привозят десяток людей с оторванными пальцами и обожженными лицами. На предохранительных устройствах фабриканты экономят немало денег.

Марта устала идти по рыхлому песку. Андрей взял ее на руки. Остальные также казались утомленными, никому не хотелось разговаривать. Только во дворе Фрелихов Андрей остановился перед Калвицем и окинул его улыбающимся взором.

— М-да… — протянул тот, не сумев и на этот раз ничего добавить.

Калвиц сразу же собрался уходить на свой постоялый двор. Ни за что не хотел оставить на ночь лошадь на попечение конюха. Завтра после обеда непременно надо выехать, дома ждут неотложные работы. После завтрака Андр пусть придет и поможет закупить все нужное.

Андрей Осис и Андр проводили его до пароходной пристани. Всю обратную дорогу молчали, занятые своими мыслями, Только у ворот дома Андрей громко рассмеялся и сильно хлопнул Андра по плечу.

— Теперь видел, какова она — другая сторона Риги? Разве не стоило для этого приехать сюда?.. Ладно, завтра вечером сходим в общество «Ионатан» — пусть учителя решают, что с тобой делать. Одно только знай: ты не поедешь к дивайцам с мешком за картофелем, как Карл Мулдынь. Ученье — ученьем, но и работу тебе обязательно надо подыскать. Должен сам зарабатывать себе на квартиру и пищу. Все сообща будем подыскивать тебе место. Решено!

7

«Решено!..» С этим словом, все время таившимся где-то в подсознании, Андр проснулся на следующее утро.

Ночевал он у Анны, в ее кухоньке, на матраце, разостланном на полу. Сегодня Жан, сынишка Лапы, принесет складную брезентовую койку: на день ее можно будет складывать и ставить куда-нибудь в угол, чтобы не мешала. Раскладушка старенькая и валяется у Лапы в сарайчике, прошлой зимой целую неделю стояли двадцатиградусные морозы, — все клопы, конечно, вымерзли. На всякий случай Жан ошпарил ее кипятком, за чистоту можно поручиться.

Разбудил Андра протяжный гудок — казалось, он завывал над самым ухом. Дверь из кухни в комнату открыта, слышно было, как Анна одевалась.

— Проснулся? — сказала она. — С непривычки такой гудок никто не выдержит. Это — у Хесса, тут же рядом, в ста шагах от нашего забора, потому так слышно. Сейчас половина шестого, а в шесть будет второй.

Один за другим начали доноситься гудки с более отдаленных фабрик. Вот гудит глухо, похоже на рев. «Это у Мантеля», — пояснила Анна. Резкий визгливый свисток вырвался из общего хора. «Эйкерт», — объявила Анна. Поминутно она коротко говорила: «Засулаукская прядильная»… «Илгециемская текстильная»… «Фабрика стальных перьев»… «Мотор»…

— Ага! — воскликнула она, появляясь в дверях. — Вот теперь и Гермингхауз, где работает Андрей. Андрея будить не надо, сам встает спозаранок. Идти ему далеко, а опаздывать и на пять минут нельзя. Теперь он, должно быть, шагает уже по Дюнамюндской улице. Видишь, как спит Марта, — хоть из пушки стреляй! Привыкнешь, и ты будешь так же спать.

Одеваясь, Андр отрицательно покачал головой.

— Нет, мне спать некогда будет, я пойду работать.

В глазах Анны промелькнула печальная улыбка.

— Так все начинают — смело и с большими надеждами… Но потом, — и она покачала головой. — Ну, конечно работать! Почему же нет — разве мы не привычны к труду?

Зажгла керосинку и поставила вскипятить воду для кофе. Потом села за швейную машину.

— Нельзя упускать светлое время, теперь рано темнеет, а штоф керосина кое-что стоит. Приходится здорово работать, если хочешь выгнать семьдесят пли семьдесят пять копеек. Марии немного легче: шьет белье и получает заказы прямо от магазина. Я же шью для одного портного, а тот ведь тоже заработать хочет.

Пока закипел кофе, Андр внимательно изучал план Риги, который, по-видимому изрядно послужив Андрею, был сильно потрепан. Надписи — на немецком языке, но Андра это не затрудняло. Позавтракав, поспешил уйти — отец собирался сразу же после обеда выехать домой, да и самому не следует прохлаждаться. Заодно надо посмотреть Ригу — и скорее за работу!

На пароходике он уже не полез на господскую палубу. Второй класс до того переполнен, что на скамейках хватило места только для половины пассажиров, остальные стояли либо примостились на своих узлах и свертках. Однако не было ни толкотни, ни ссор, на уплаченные три копейки никто не требовал удобств во время этого пятнадцатиминутного переезда.

Бойкая женщина возилась с тремя узлами, два из них, связанные в спешке, расползлись, а ей, должно быть, далеко идти. Но завязать заново свои узлы никак не могла — держала еще мальчишку на руках. Андр Калвиц сидел там, удобно опершись о перила — она бесцеремонно посадила сына к нему на колени.

— Пожалуйста, молодой человек, подержите немного моего парнишку!

А сама занялась узлами. Женщины ей помогали, правда не столько делом, сколько советами. Мальчуган оказался достаточно тяжеловесным. Вначале он не слишком был доволен своей новой нянькой, даже кулаками уперся Андру в живот, отталкивая прочь. Но Андр умел ладить с малышами, — немало в свое время повозился с Пичуком Осиса. Он выпятил губы, вытаращил глаза по-козлиному и вдобавок пощекотал парнишке под круглым подбородком. Забава понравилась — карапуз широко улыбнулся, блеснули два широких зуба наверху и один поменьше внизу. «Э-э!» — это, должно быть, означало: еще! Добрые отношения установлены на весь путь по Даугаве.

На судостроительной верфи Ланга клепали корпуса двух миноносцев. Длинные, как щуки, они стояли наклонно под высокой стеклянной крышей, почти касаясь воды. Рабочие как муравьи ползали по ржавым железным бортам, били сотнями молотков по заклепкам с таким грохотом, что у пассажиров на пароходике заложило уши. Царь Николай собирался воевать с японцами, а подступиться к ним можно только с моря. Андр со своим малышом размахивал кулаками и прищелкивал языком, подражая клепальщикам, но это слышно было только им двоим.

Когда миновали рукава и выплыли на простор большой Даугавы, интересного стало еще больше. Маленький пароходик тащил к кораблю, стоявшему у дамбы АБ, две груженные досками баржи. По железнодорожному мосту мчался поезд, окутывая переплеты ферм белым дымом. На пароходах у причалов с грохотом поворачивались длинные металлические руки подъемных кранов, толстые цепи лениво полязгивали; вереницами подъезжали ломовые извозчики с тяжелыми возами и отъезжали порожняком — набережная кипела и волновалась, как море в непогоду.

Андр вынес малыша на берег и отдал матери. Она перекинула два узла через плечо, третий взяла в руки, сказала сыну, чтобы тот держался за ее шею, поблагодарила Андра и смешалась с толпой. Андр поспешил перейти улицу. Это было не так-то уж опасно, как казалось сначала. Ломовые и легковые извозчики хотя и кричали, но ехали шагом, беречься приходилось только конок, которые катились со звоном, и нельзя было понять, где какая останавливается.

От Даугавского рынка доносился запах свежих огурцов, квашеной капусты и несвежего мяса. Пробраться в Старый город через толчею Весовой улицы Андр не решился, проще было пройти по Грешной, там нельзя заблудиться. Со шпиля колокольни церкви Петра, задравши хвост, хмуро смотрел вниз железный петух, словно возмущался, чего бродит в барской Риге этот деревенский парень.

В этой части Грешной улицы почти одни только скобяные магазины — окна блестели от разложенных в них стальных, медных и никелевых изделий. Но у Андра не было времени рассматривать; кроме того, останавливаться на узких тротуарах Старой Риги и глазеть в окна, наверное, имели право только дамы в нарядных пальто и в больших шляпах. Ближе к центру стали попадаться витрины с коврами в цветных узорах, пышными мехами и штуками тонкого белого полотна. Дальше целый ряд окон, в которых выставлена чудесная позолоченная и цветастая посуда фабрики Кузнецова. На Ткацкой улице один за другим чередовались часовые и ювелирные магазины. «Потом, потом, в другой раз!» — подгонял себя Андр Калвиц.

Вчерашний оборванец, обутый в калоши, привязанные бечевками, вышел из ворот и, цепляясь за стену, поплелся вниз по Елизаветинской улице. На постоялом дворе народа — что рыбы в море. Надо было остерегаться, чтобы случайно не выхлестнули кнутом глаз. Что же тут удивительного, если Эзит станет хозяином ломового извоза или вместо этого отвратительного деревянного барака начнет строить пятиэтажный каменный дом.

Отец уже ждал Андра. Сперва нужно отыскать магазин Редлиха и купить силагайльскому Иоргису какие-то вещички к басовой трубе. Английский магазин — на углу Известковой, это Андр знал уже давно, прочитав объявление в десятикопеечном календаре. Они свернули с Суворовской улицы и пошли бульваром через мостик канала. Газон у немецкого театра словно соткан из зеленого гаруса, чистый, ни одной пушинки на нем не увидишь. Края опоясаны лентой желтых анютиных глазок. По углам — кусты белоснежных георгинов. Огромная голая бронзовая женщина держала высоко поднятую тяжелую вазу. За статуей уже издали светились окна Редлиха с выставленными блестящими медными трубами, черными флейтами и двухрядными гармониками. Точь-в-точь как на рисунке в календаре!

Со звоном открылась тяжелая стеклянная дверь. Сердце Андра забилось, как, бывало, при входе в церковь. В глазах запестрело от бесконечных полок вдоль и поперек помещения. Повсюду ослепительно блестели, сверкали и мерцали невиданные музыкальные инструменты. В стеклянном шкафу, у полукруглого окошечка сидела седая дама и вязала так торопливо, будто у нее пальцы горели, будто она замешкалась, а до вечера эта вещь должна быть готова, хоть лопни. Несколько важных молодых барчуков, большинство в очках, стояли за длинным лакированным прилавком. На вошедших никто не обратил внимания. Держа в руках фуражки, Калвицы прошли в глубь магазина, где на полках желтым и белым пламенем горели духовые трубы и разнообразные струнные инструменты. Господин средних лет с очень длинной и жилистой шеей, зажатой в крахмальный воротничок, с глазами навыкате и широким лягушечьим ртом, сидел на маленькой передвижной лесенке и чистил ногти. Он был так занят, что не ответил на приветствие. Таких чудес Андр еще не видал: маленьким тонким напильником господин подпиливал ноготь, розовый и гладкий, с белым полукружьем у основания, а на пальце горело золотое кольцо с большим синим камнем.

Через некоторое время, в течение которого Андру уже стало жарко, господин, не отрываясь от своей работы и не поднимая глаз, пошевелил губами:

— Что надо?

— Кое-что надо, — ответил Калвиц, как показалось Андру, совсем спокойно и достал из кошелька сложенную бумажку. — Надо-то надо, но можно ли у вас получить?

Андр подтолкнул его: не следует болтать лишнего, а то господин может рассердиться, — здесь ведь построже, чем в ризнице у Харфа.

— Вот этот пустячок мне велели достать, — Калвиц положил на прилавок лист, вырванный из каталога Юлия Генриха Циммермана,[113] где один из рисунков Иоргис из Силагайлей обвел синим карандашом. — Вот этот, с голубой лентой вокруг.

Господин мельком взглянул, с трудом поднялся, сделал два шага, распахнул дверку стеклянного шкафа, схватил такую же вещичку, как на рисунке, удивительно ловко завернул в цветную бумажку, потом карандашиком, привязанным к подвижному столбику, черкнул записку и бросил покупателю.

В кассу! — коротко сказал он. Должно быть, ему приходилось беречь каждое слово.

Сердце Андра замерло — что скажет вязальщица в будке, когда отец помешает ей работать? Из-за шкафов нельзя было увидеть, что происходит у кассы. Всюду столько красивых вещей, но Андр боялся глаза поднять. Господин снова присел на лесенку и втолкнул в рукава немного выбившиеся манжеты.

Но Калвиц неторопливо вернулся и вытащил вторую бумажку.

— Кроме того, мне нужна еще такая вещица.

Теперь господин действительно рассердился и даже не хотел подняться.

— Сразу надо было спрашивать! — отозвался он почти грубо.

— Может быть, и надо было, — усмехнулся Калвиц, — но если сразу не спросил, то следует попросить заново.

Господин все же двинулся с места. Видно было, что это дается ему нелегко. Ведь нужно было приподнять тело с лесенки, пройти четыре шага, встать на носки, отодвинуть стеклянную дверь, взять вещичку, завернуть в бумажку, написать записку. Длинное, сложное занятие, — когда-то он сможет возобновить чистку ногтей.

Выйдя на улицу, Андр сунул ладонь под козырек фуражки и вытер лоб.

— Здесь страшнее, чем в церкви, — облегченно вздохнул он полной грудью, робко оглядываясь на окна Редлиха.

— Какая тут церковь! — непочтительно отозвался Калвиц. — Такая же лавчонка, как и все: мужицкие деньги годятся и тут. Почему он сидит на лестнице? Ногти мог бы обгрызть и дома.

Они направились к Мичку — Калвиц хотел купить некоторые столярные инструменты. Осиса больше нет на свете, а в хозяйстве надо кое-что подправить, придется самому. Нужный магазин Андр заприметил, когда проходил по Грешной улице, его нетрудно было отыскать.

Магазин Мичка на углу Господской улицы выглядел более скромно. Покупателей было немного. Дама в шикарном черном пальто, сама черная, как цыганка, выбирала намордник для собаки. Она была очень недовольна, разбросала по прилавку разложенные перед ней образцы и трещала по-немецки — чисто и резко, как льномялка; за прилавком угодливо кланялись четыре продавца.

Калвиц немного потоптался на том месте, где лежали нужные ему инструменты, потом подошел к продавцам.

— Не найдется ли у кого-нибудь из господ времени — показать мне несколько стамесок? — сказал он не то чтобы просительно, а скорее настойчиво. Андр прямо-таки удивился его смелости.

От группы приказчиков отделился тучный господин с бородкой, в золотых очках и с лысиной. Вел он себя не очень гордо и по-латышски говорил много лучше, чем тот франт у Редлиха. Калвиц указал пальцем на полку, где стояли ящики с прикрепленными стамесками, напильниками, буравчиками разной величины и железками для рубанков. Продавец снял ящик и положил перед Калвицем на прилавок, пусть сам выбирает, ему некогда, глаза и уши — все внимание там, около той, черной дамы, даже отсюда приказчик бросал по словцу в помощь коллегам.

Когда вышли, Калвиц сплюнул.

— Срам, как будто даром у них выпрашиваешь! Немку-госпожу они готовы обслужить с поклонами. Ну, Андр, это я тебе говорю: добивайтесь здесь, чтобы латышу в его же Риге не надо было стоять с шапкой в руках, как в церкви!

— Подожди только, собьем мы с них спесь! — ответил Андр, выпятив грудь. Ему казалось в эту минуту, что он как раз для того и приехал в Ригу, чтобы проучить господ-немцев и угодничающих перед ними выскочек.

У Попова надо было купить висячий замок для сарая Леяссмелтена и листовой меди на починку молотилки. Магазин был в низком, страшно загроможденном товарами, темном помещении. С переулка в подвал спускали гремящие связки листового железа, где-то оглушительно били молотом. Людей было полно, между покупателями толкались рослые, широкоплечие чернорабочие в кожаных фартуках и огромных кожаных рукавицах. Здесь говорили больше по-русски, чем по-немецки, но часто слышались и латышские словечки. Только после долгих расспросов и блужданий по обширному помещению Калвицы нашли прилавок, где продавались замки. Накрахмаленный воротничок на продавце довольно грязный, от железа и ржавчины грязны и руки. Приказчик был любезен, но страшно торопился. Вот это замок! Пять фунтов веса! Первый такой замок будет в Дивайской волости! Андр, раскачивая, нес сверток, обернутый синей бумагой и перевязанный бечевкой. Медные листы, скатанные в длинную трубку, Калвиц нес в руках, как барабан, не оставляя места для встречных на узком тротуаре.

На Мельничной у Звигзны Калвиц купил еще мешок соли — там обращение было совсем простое, отделались быстро.

От постоялого двора поехали улицей Карла, мимо Тукумского вокзала,[114] до железнодорожного моста и начала Московской — выбрать более прямой путь Калвиц побоялся: пришлось бы проезжать мимо толкучки, а там настоящее воровское гнездо.

Когда миновали железнодорожный виадук, Калвиц придержал гнедого. У Андра екнуло сердце. Он хорошо понимал, что отец еще полон вчерашних впечатлений. А вдруг скажет: нечего тебе здесь оставаться, черт знает к чему готовятся парни за Даугавой и что может стрястись с тобой… Сойдя с телеги, Андр стоял понурившись, кусая губы.

С минуту Калвиц подумал, потом тряхнул головой.

— М-да, — протянул он. — Значит, ты теперь в Риге… — И, подумав еще, добавил: — Видно, здесь люди умные, жизнь совсем другая, чем у нас в деревне. Учись, сынок, и становись на ноги, голова у тебя хорошая… И будь осторожен: об стенку можно разбить и хорошую голову… Но рядом с тобой будет Анна Осис, она строгая и серьезная.

— И Андрей, — вставил Андр, — мы с ним большие друзья.

Калвиц кивнул.

— Андрей — тоже. И те, его товарищи… Все будет хорошо.

Подал руку и улыбнулся так, что сердце Андра совсем оттаяло. Он не помнил в детстве отцовской ласки, но сейчас взгляд старого Калвица был полон тепла. Когда немного спустя Андр снова мог ясно видеть, гнедой уже исчез в черном потоке, беспрерывно катившемся по Большой Московской, через канал мимо Красных амбаров.

Железный мост через Даугаву привлекал внимание Андра и вчера и сегодня утром, когда ехал на пароходике. Он стал подниматься по широкой лестнице вслед за другими. Даже на последнем повороте лестницы ничего не было видно за высокими дощатыми перилами. Но когда барьер кончился, сильный порыв ветра сразу обдал Андра даугавской влагой и приятным горьковатым запахом дыма от каменного угля.

Страшно было смотреть, как глубоко внизу несется неприветливая желто-серая Даугава. Но видя, как равнодушно спешат люди и как, пробегая мимо, свешиваются через перила мальчишки, а некоторые шалуны даже плюют в Даугаву, прошло чувство страха и Андр пошел увереннее, посматривая то в одну, то в другую сторону и бросая взгляды вниз, за перила.

Действительно, почему бы не пройтись пешком, чтобы хоть часть Риги осмотреть сегодня же? Андр вспомнил план города, высоты моста все открылось просто и наглядно. Впереди как на ладони — Елгавское предместье. Начиная от деревянного моста, кишевшего людьми, предместье рассекала Каменная улица, которая оканчивалась у железной дороги. Дальше, между рядами торнякалнских домов, садов и сосен, седой лентой убегало Елгавское шоссе. За станцией дымились локомотивы, против зеленых кущ «Аркадии» блестели красные ряды товарных вагонов. Пригородные луга расстилались ровно, словно раскинутая по земле шаль; высоко над ними вздымалось величественное здание сиротского приюта, окруженное стройными липами прилегающего парка. И совсем близкой показалась облепленная маленькими пристройками светлая колокольня церкви Пресвятой троицы… Нет, все так просто и понятно — где тут заблудиться?

Андр почувствовал себя совсем смело и свободно. Взор его словно ласточка облетел город, ничто от него не ускользнуло. Внизу сквозь серое плетение моста виднелся Заячий остров с небольшой кучкой построек, Одна половина острова загромождена штабелями белых досок и брусьев, вокруг которых сновали маленькие человечки, как муравьи на стеблях метлицы. Железная труба лесопильного завода Шапиро выбрасывала клубы черного дыма. Весь остров облеплен черными плотами, бесконечная полоса сплоченных бревен тянулась вдоль берега вверх по течению, пока не исчезала, сливаясь с темной бахромой лесов Катлакална и Доле. За мостом слегка курилась стройная желтая труда фабрики Лодера. Штабеля досок, сложенные рядом с фабрикой, казались выше, а грузчики крупнее.

За деревянным мостом стоял огромный корабль. Должно быть, это с него сгрузили черные груды угля, завалив дамбу АБ. Теперь на корабль, при помощи кранов, перегружали с двух барж связки досок и опускали в бездонное чрево. Скоро корабль уйдет вниз по реке к морю, которое чувствовалось тут, неподалеку, за широким устьем Даугавы… В памяти Андра, изучавшего в школе географию, всплыли очертания «Скандинавской собаки»,[115] вытянувшей передние лапы, потом Каттегат и Скаггерак, огибающие острова Дании… Туда, должно быть, увезли и те бревна, которые они с отцом прошлой зимой вывозили из дивайских Ликшанов к берегу Даугавы напротив Клидзини. Получали по рублю в день, заработка едва хватило на уплату весенней арендной платы. Здесь в Риге пильщики и грузчики получают рубль двадцать копеек, воскресенья проводят в обществе «Надежда» и рукоплещут ораторам, бичующим торговцев и фабрикантов, которые вплоть до обеда спят под теплыми пуховиками, а перед вечером разъезжают в лакированных экипажах по Александровскому бульвару, вымощенному брусчаткой… Андр Калвиц огляделся — не взлетают ли черные цилиндры выше рижских труб, как вороны? Нет, Рига окутана серым туманом. За вонючими лавчонками рынка вздымался первый ряд огромных домов, на самом верху блестели белые надписи: «Müllersche Buchdruckerei», «Helmsing und Grimm»…

…Проклятая немчура! Словно вся Рига принадлежит немецким богатеям!.. Но отец не побоялся их — у Мички и Редлиха он насмешливо оглядывал этих господчиков в жестких накрахмаленных воротничках, будто зная что-то такое, о чем они и не догадываются. Впервые Андр подумал, что у него удивительно смелый отец, и сам невольно приосанился.

Старая Рига высунула вверх колокольню церкви Петра, как длинный нос какой-нибудь немки. С острого шпиля глядел вниз на Даугаву и на оба моста ржавый петух. На том берегу раскинулся и старинный замок Риги, окрашенный в грязно-желтый казенный цвет. Над плоской башней маячила пустая мачта, — только в табельные дни на ней развевался государственный флаг. Андр почему-то вспомнил бомбы Карла Мулдыня и громко рассмеялся. Встречная женщина скорчила гримасу и крикнула вдогонку:

— Хозяйский сынок из деревни! Пирогов, что ли, объелся!

Нет, он не хозяйский сынок и не объелся пирогов. Работать, учиться и завоевывать Ригу — вот чего он хочет. И опять озноб охватил его. Снова вспыхнуло такое же ощущение, как в дни детства, когда в начале лета впервые бросался в Браслу с плотины усадьбы Лазды. От холода захватывало дух, но где-то внутри не унималось желание — окунуться, выскочить, снова окунуться, пока не начнет гореть все тело, а из глаз не посыплются зеленые искры…

Почти бегом спустился с моста. Со станции Торнякална шел товарный поезд. Стал в сторону, чтобы не обдало паром, полным душного запаха масла и прогорклого сала. Идти к набережной Даугавы и по ней до Каменной улицы — по улочкам-щелям, в путанице закопченных домов — он не осмелился. Со стороны фабрики Лодера, из-под железнодорожной насыпи вдруг вынырнул маленький мальчик, за ним девочка еще меньше. Согнувшись, они несли мешки, набитые щепками и сосновой корой. Наверное, вот о таких вчера говорил конторщик с фабрики «Старс»: ходить в школу у них нет времени, собирают топливо, чтобы мать смогла прокипятить белье в котле.

Да, в обществе «Надежда» и в комнате Анны говорили правильно, те люди много знают, хорошо видят жизнь. И книги у них есть, которые надо прятать в шляпу пли засовывать за носок… Андр едва сдержал желание пуститься бегом по безлюдной набережной.

Перейти Каменную было не так-то легко. Два встречных потока возов со стуком и грохотом неслись вниз и вверх у деревянного моста. Где-то за домами осталась невидимой товарная станция Торнякалн, там беспрерывно свистели паровозы. Впереди извивалась Канавная улица, полная смрадных испарений. Окна полуразвалившихся каменных домишек и кривых деревянных лачуг чернели на уровне истоптанных кирпичных тротуаров.

В одной из этих замшелых дыр показалась голова женщины с растрепанными черными волосами и огненно-красными губами: Андру казалось, что именно об этих трущобах и об этой женщине говорилось вчера в обществе «Надежда». Обо всем, обо всем они там знают!

Троицкая улица и Тузовские бани… Непонятно, откуда тут набралась вода. Прохожие шумно шлепали по грязи: в ямах, под слоем угольной пыли, зыбились жирные лужи… Андр вспомнил ленты желтых анютиных глазок около немецкого театра…

Две Риги, да, две Риги — почему ему раньше никто не говорил об этом? Над домишками гремели адские молоты клепальщиков фабрики Ланга, хотя здесь было слышно не так сильно, как на Агенскалнском рукаве Даугавы. Да, царь Николай готовится к войне с японцами, и потому у всех жителей Елгавского предместья от грохота молотов заложило уши… Тузовский мост подгнил и осел на маслянистую воду, переливавшуюся всеми цветами радуги, а неподалеку через канал красивой дугой перекинут мост Тымма, с черными чугунными перилами и желтыми торцовыми настилами. Две Риги, две Риги…

Ранкская дамба почти так же забита движением, как Каменная улица. Дальше, где начиналась Дюнамюндская улица, расположены все самые крупные илгециемские фабрики. Туда нескончаемо тянулись возы с углем, железом и кипами хлопка, навстречу к станции и к мостам двигались подводы, нагруженные только что заколоченными белыми ящиками с различными надписями; на подводах стояли окрашенные в зеленый цвет машины с непонятными колесами и рычагами; грохотали огромные фургоны с бочками пива. Только около Агенскалнского базара шум утихал. Церковь Пресвятой троицы стояла тихая и спокойная, с запертой дубовой дверью; в проеме колокольни виднелся зеленовато-бурый колокол со свисавшими веревками.

Сквер у базара полон мусора. Среди лип пестрела толпа детей. Какой-то подросток взобрался на холмик, увенчанный сосной. Точно так же, как актер Янсон, он вытянул вперед руку и важно декламировал, хотя голос его отнюдь не напоминал раскаты грома:

Тут иной труда не знает,

Но к нему рубли текут.

А другой недоедает…

Так всю жизнь, пока умрут.[116]

Опять Вейденбаум! И тут он!.. Этот, должно быть, тоже был вчера в обществе «Надежда», — подумал Андр о подростке и оглянулся.

Над конторкой пристани из-за башенки Морского училища еще маячила верхушка колокольни Петра. Петуха отсюда не разглядеть, но, несомненно, он по-прежнему посматривает вниз, наклонив голову и сердито прищурив желтый глаз.

— Ну, подожди только! — погрозил Андр и тряхнул головой.

На углу, у парикмахерской Ренца, пришлось подождать, пока проедут по Большой Лагерной улице четыре подводы с толстыми цементными трубами для колодцев. На дугах блестящие позолоченные надписи на русском языке: «Неверманн и Кº». Лошади огромные, с мохнатыми ногами; шлеи украшены бляхами, кисти на концах ремней свисали до самой земли, волочились по камням мостовой. Четыре возчика, в кожаных фартуках и рукавицах, как медведи, сидели на трубах. А хозяин где-то нежится под периной и ждет, когда подадут обед…

Улица Луизы так же пустынна, как вчера. С новостройки каменщики снимали леса, с грохотом упала сверху забрызганная известью доска. Труба фабрики Хесса слегка дымила: за высоким забором что-то равномерно звенело. Старичок сидел у маленькой калитки, но сейчас не пел и кошки с ним не было.

На Эрнестинской, против домика с надписью «Винтерапфельбаум», узенькие мостки были заняты. Андр Калвиц сошел на дорогу и остановился.

По мосткам, опустившись на колени, елозил около забора бородатый мужчина в белоснежной рубашке с широкими рукавами и в подтяжках, перекрещенных на спине. На ногах у него — расшитые желтыми розами ночные туфли, на голове — вышитая персидская шапочка. Рядом сидел откормленный серый мопс с большим лишаем на спине, с болезненно отвисшей нижней губой и прикрытым слезящимся левым глазом — пес выглядел бесконечно мрачным, точно надоел ему весь мир, и он сам себе в первую очередь.

По другую сторону низенького забора, перегнувшись, стояла барыня в широком утреннем капоте. Опираясь костлявыми локтями на концы досок, она предостерегающе говорила:

— Осторожно, Август, осторожно!

Андр всмотрелся: да ведь это тот самый капитан, который вчера в позолоченной фуражке стоял в рубке пароходика и так властно командовал! Нетрудно понять, чем он сейчас занят. Внизу забора выломана доска. В песке под дырой виден глубокий лаз, по нему, должно быть, во двор забрались бродячие псы. Один из них, возможно, и был тот изверг, который заставил слезиться глаз серого мопса. Капитан забивал отверстие новой доской. Один гвоздь зажал в зубах, второй тщетно пытался вколотить. Доска подпрыгивала, гвоздь кривился и не входил. Предостережение было не напрасно — он ударил себя по пальцу и, замычав, хотел сунуть палец в рот, но помешал гвоздь в зубах. Андра почти рассердила такая беспомощность.

— Позвольте мне, — сказал он, — это совсем легко.

Молоток был несоразмерно велик, с круглой ручкой. Гвоздь четырехдюймовый, хотя в данном случае лучше подошел бы трехдюймовый. Андр положил доску на землю, вбил гвоздь настолько, что острый конец показался с противоположной стороны, потом приставил доску к толстой поперечной перекладине и тремя ударами приколотил.

Хозяин дернул доску — держалась крепко. Барыня смотрела на непрошеного помощника с некоторым удивлением в водянисто-синих глазах, но благодарности в них не было. А одноглазый мопс покосился так угрюмо, будто другого более противного создания, чем этот деревенский парень, не встречал во всем Агенскалне.

Вприпрыжку добежал Андр до калитки Фрелихов, но тут остановился. У Хесса раздался гудок на обед — еще протяжнее и резче, чем утром. Андр подождал — ага! Теперь Мантель… Эйкерт… Илгециемская текстильная… Фабрика перьев… «Мотор»… Вот и Гермингхауз, где работает Андрей Осис… Андру хотелось засмеяться: со второго раза все гудки узнал! После обеда пойдет прогуляться, посмотреть, каковы эти потогонки снаружи.

Окна в обоих домишках Фрелихов были открыты; в унисон стучали две швейные машины. Мария работала в очках, рядом с белым полотном лицо ее казалось совсем серым. Анна так низко склонилась над машиной, что не заметила Андра.

Марта и Аннуля опять забрались на скамейку и заглядывали во двор Матиса. Подошел посмотреть и Андр Калвиц. Парня в полосатой тельняшке на этот раз не было. На носу лодки, разукрашенной зеленой, белой и красной полосами, сияла золоченая надпись: «Saxonia».

— «Saxonia», — процедил сквозь зубы Андр Калвиц. — Ну… подождите только!

В эту минуту он и сам еще не мог точно сказать, чего они должны дожидаться.

1945

Примечания

1

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 12, с. 331.

2

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, с. 107.

3

Стодола (по-латышски stadala) — особого типа хлев при корчме, под одною крышей с корчмой. В стодолу въезжали со всею подводою, там распрягали лошадей и привязывали к яслям у стен. При большой корчме было две таких стодолы — одна для мужицких подвод, другая для господских; также и в самой корчме были особые комнаты для господ и для мужиков.

4

Кунтрак — искаженное в просторечии слово «контракт», договор.

5

Керл — парень (нем.).

6

Колонист. — Колонистами латышские крестьяне называли немцев, привезенных в Латвию баронами. Такая колония до репатриации немцев в 1939 году была и в Скриверской (по роману Дивайской) волости. «Колонистами» называли пренебрежительно и всех живущих в Латвии немцев.

7

Юрьев день (23 апреля ст. ст.) — начало нового сельскохозяйственного года на хуторах; к этому дню батраки и арендаторы часто переходили от одного хозяина к другому.

8

В XIX веке употреблялись фосфорные спички, воспламенявшиеся даже от легкого трения друг о друга.

9

Пурвиета — старинная мера площади в Латвии. В Видземе одна пурвиета равнялась 0,371 гектара, а в Курземе — 0,365.

10

Пура — старинная мера объема в Латвии, около 120 литров.

11

Постолы — домашней выработки обувь из цельного куска кожи.

12

Прейлина — искаженное в просторечии немецкое слово «фрейлейн» (Fräulein); в старом латышском языке звука «ф» вообще не было.

13

Немецкие плуги, немчуги — металлические плуги, которые в Латвию начали завозить из Германии в конце XIX века; до того пахали землю сохой.

14

Кемери — курорт на побережье Рижского залива.

15

Пурник — презрительная кличка владельцев земли в одну пурвиету.

16

Цуг — поезд (нем.).

17

Лупаты — тряпки (латышек.).

18

Островом (sala) в Латвии раньше называли участок земли, вдававшийся в территорию соседа или окруженный лесом.

19

«Графиня Женевьева» — переведенный с немецкого лубочный роман.

20

Юрьевский ячмень — название раннего ярового ячменя, посеянного около 23 апреля старого стиля.

21

Под «магазином» здесь подразумеваются зернохранилища, какие существовали при прежних волостных управах и откуда крестьянин мог получить в долг семена под поручительство деревенских богачей.

22

В разговорном языке «куб» равен 9,712 м^3.

23

«Имел бы я язык тысячегласый» — лютеранская церковная песнь.

24

Имеется в виду когда-то популярный в России и в Латвии чай фирмы Перлова.

25

Ирши — волость в Латвии, до 1889 года заселенная немецкими колонистами; в просторечии: Ирская колония.

26

Ротенберг — прежнее немецкое название Сарканкалнской (Красная горка) психиатрической больницы в Риге.

27

Имеется в виду трехгранная пирамидка с тремя указами Петра I и двуглавым орлом наверху, находившаяся на столе суда.

28

Веверис — по-латышски ткач.

29

«То и се, чужой и свой» — сборник, составленный учителем и органистом Янисом Банкином из Айзкраукле, выпущенный в трех томах; сборник содержал сочиненные составителем и переведенные с немецкого языка анекдотические рассказики, а также латышские народные сказки и песни.

30

«Корзиночка с цветами», «Воочию увиденный путь на небо», «Военачальник Евстахия», так же как и «Графиня Женевьева» — немецкие сентиментальные и дидактические лубочные сочинения, переведенные на латышский язык Ансисом Лейтаном (1815–1874). «Песенки Юриса Алунана» — сборник стихотворений основоположника латышской лирики Юриса Алунана (1832–1864).

31

«Латвиешу авизес» («Латышская газета») — реакционная латышская газета (1822–1915).

32

«Балтияс земкопис» («Балтийский земледелец») — газета латышских помещиков (1875–1885).

33

«Маяс виесис» («Домашний гость») — латышская еженедельная газета (1856–1908), первоначально прогрессивная.

34

«Рота» («Украшение») — один из первых латышских еженедельных журналов (1884–1887).

35

Морская и Микелевская ярмарки… — названия осенних базаров: первый — в сентябре, второй — в октябре.

36

Речь идет о магазине в Риге, где продавались импортные, преимущественно строительные товары и музыкальные инструменты.

37

Нерета — населенное местечко в Латвии у литовской границы, прежде известное своими конскими ярмарками.

38

«Рудольф Сакс» — широкоизвестный в свое время завод сельскохозяйственных машин в Германии.

39

По старинному латышскому поверью, в доме покойника нужно вдоволь кормить собак, чтобы в день похорон была хорошая погода.

40

Одна из комнат в корчме предназначалась для немцев, в ней выпивали и видные люди волости.

41

То есть цитадель.

42

«Стою я на горе высокой…» — немецкая народная песня, обработанная и гармонизированная Я. Цизме (1814–1881).

43

«Молотися сам собою, хлеб господский…», «Ой, чертово отродье…» — латышские народные песни, высмеивающие ненавистных феодальных господ.

44

«Аул, Рига» — название существующего в Риге завода сельскохозяйственных машин.

45

«Без горя…» — лютеранская церковная песнь, переведенная с немецкого языка. «Книга мелодий» — сборник нот лютеранских хоралов «Эвангелишес хоралбух», составленный немецким пастором Пуншелем (1839). В 1873 году этот сборник впервые вышел на латышском языке — под названием «Мэлдыню грамата Лутера тыцигием» — «Книга мелодий для верующих лютеран».

46

Бебры, Вериене, Задзене, Ирши — названия местечек в Видземе. Гулбене, Гостыни — прежде поселки, теперь города в Латвии.

47

«Воочию увиденный путь на небо» — название немецкого религиозно-дидактического сочинения, переработанного латышским консервативным писателем и журналистом Ансом Лейтаном (1815–1874).

48

«Христос — моя жизнь» — переведенная с немецкого лютеранская церковная песнь.

49

«С небес мне принесет» — переведенная с немецкого лютеранская церковная песнь.

50

Сипол — по латышски луковица.

51

«Заря негасимая…» — переведенная с немецкого лютеранская церковная песнь.

52

Здесь в бозе почиет (нем.).

53

Богатые латышские собственники, подделываясь под немцев, писали свои фамилии по-немецки.

54

Портовый город Лиепая (Либава) был когда-то одним из центров баптистской секты в Латвии.

55

В прежних русских изданиях это имя транскрибировалось «Швехамур».

56

Франкусез и акеншпитц — названия танцев, занесенных из Западной Европы и вошедших в моду, в произношении латышских крестьян.

57

Имеется в виду рассказ «Конец нечесских индейцев» немецкого писателя Ф. Фридриха (1828–1890).

58

Имеется в виду станция конной почты в Скриверской волости на полпути от Огре до Плявиняс.

59

Имеется в виду одна на первых пароходных компаний в Латвии, основанная братьями Зебергами.

60

Речь идет о вожаке латышской реакционной буржуазии Фридрихе Вейнберге, адвокате по профессии.

61

«Проснись, Иерусалим» — переведенная с немецкого лютеранская церковная песнь.

62

«Маяс виесис» («Домашний гость»), «Тевия» («Отечество») — еженедельные буржуазные газеты.

63

«Петербургас авижу» («Петербургская газета») — первая латышская антифеодальная и антиклерикальная газета, выходившая в Петербурге с 1862 по 1865 г. Такое же название в начале XX века носила прогрессивная латышская газета.

64

Речь идет о когда-то популярной в Латвии сентиментальной песенке в двенадцати куплетах — «В Лондоне у устья Темзы». Текст этой песенки был дан как приложение к переведенному с немецкого рассказу «Корабль Норвиля с путешественниками в лапах морских разбойников» (первое издание в Риге в 1865 году).

65

«Живописное обозрение» — русский еженедельный иллюстрированный журнал для семейного чтения (1872–1905). «Люстиге блеттер» («Веселые листки») — популярный в свое время немецкий юмористический журнал, выходивший в Берлине.

66

Имеется в виду переведенная Андреем Стерста (1853–1921) книга «Судебные уставы императора Александра Второго» (1-е изд. в Елгаве, 1889, 756 стр.).

67

Латышские крестьяне в описываемое время пили обычно пиво местного изготовления; пить дорогое рижское пиво, продаваемое в бутылках, могли позволить себе немногие. Кюммель и Стрицкий — владельцы рижских пивоварен.

68

Пчела по-латышски — бите.

69

«Heinrich Lanz», Mannheim. — Речь идет о крупном машиностроительном заводе Ланца в Германии, в Мангейме (Рурская область).

70

Бигауньцием — рыбачий поселок на Рижском взморье.

71

Уютно (нем.).

72

Правильно (нем.).

73

Базар Берга — комплекс торговых здании в Риге (вроде прежнего петербургского Гостиного двора или московского Охотного ряда). На базаре Берга было много небольших магазинов. Выстроил этот базар латышский мастер — плотник Кристап Берг (1843–1907).

74

Так называлась серия книг, выпускавшаяся с конца прошлого века издателями Я. Ф. Шабловским, М. Якобсоном и другими.

75

Имеется в виду книга «Изабелла. Изгнанная испанская королева»; автор — немецкий писатель Г. Ф. Борн — в переводном издании даже не был упомянут.

76

Имеется в виду перевод на латышский язык (1-е изд. в Риге в 1894 году) книги французского астронома Камила Фламариона (1842–1925) «Популярная астрономия».

77

«Диенас лапа» («Ежедневный листок») — прогрессивная латышская газета, начавшая выходить в Риге в 1886 году, орган участников так называемого «нового течения». Там, между прочим, печатались ценные произведения латышских писателей и переводы — главным образом с русского языка. Газета была закрыта царским правительством в 1897 году.

78

«Закрой глазки и улыбнись» — первая строка из стихотворения «Любовь» поэта-романтика Яна Порука (1871–1911).

79

«Небо в тучах грозовое» — первая строка популярного стихотворения латышского поэта Эдварта Вэнского (1855–1897).

80

«Взгляни, как роза цветет» — популярное стихотворение латышского поэта Анса Ливенталя (1803–1877).

81

Эдуард Вейденбаум (1867–1892) — первый латышский революционный поэт. При жизни автора его стихи широко распространялись в списках в среде латышских рабочих и прогрессивной интеллигенции.

82

Фамилия Миезиса с претензией на немецкое очертание.

83

Антракт (нем.).

84

Педакатр — танец (франц.).

85

Франсез — танец (франц.).

86

Рейнлендер — танец (нем.).

87

Общество «Рота» («Украшение») — название некогда популярного в Риге просветительного общества, помещавшегося в одном из зданий упомянутого базара Берга.

88

Шрейенбуш — прежнее название одного из предместий Риги — Чиекуркална.

89

Суровцев — тогдашний видземский (лифляндский) губернатор.

90

Речь идет о Чуйбской корчме, что находилась на опушке Чуйбского леса, примерно в 15 километрах от Риги, у большака Рига — Даугавпилс.

91

Речь идет о часовне, выстроенной на вокзальной площади в честь «счастливого избавления от гибели» царя Александра III во время крушения поезда у станции Борки 17 октября 1888 года.

92

Эзитс — по-латышски ежик.

93

«Dahlen» — «Доле» — пассажирский пароходик, поддерживавший сообщение с островом Доле на Даугаве.

94

Ледурга — населенное место (бывший волостной центр) в Видземе. Болдерая, Мангальсала — прежде рыбачьи поселки вблизи Риги, теперь включены в территорию города Риги.

95

Речь идет о пассажирских пароходиках, поддерживавших сообщение между правым берегом Даугавы и рукавом ее левого берега.

96

Речь идет о составленном учителем Я. Шписом учебнике — «Переводчик, или Первый помощник детям, изучающим немецкий язык».

97

Кандава — городок в Курземе.

98

Тауркалн — населенное место (в прошлом волостной центр) в Курземе, окруженное лесными массивами.

99

«Жажду, жажду Иисуса увидеть я, жажду…» — переведенная с немецкого лютеранская церковная песнь.

100

Когда-то рижане так называли просто одетых деревенских парней.

101

«Moses oder Darwin» (нем.) — «Моисей или Дарвин» — антирелигиозная брошюра малоизвестного немецкого автора. «Kraft und Stoff» (нем.) — «Сила и материя» — название книги немецкого вульгарного материалиста Л. Бюхнера.

102

Общество «Цериба» («Надежда») — одно из старейших в Риге обществ рабочей взаимопомощи на Задвинье, было основано в 1867 году как касса помощи по устройству похорон; в 90-х годах расширило свои функции и проявляло большую общественную активность.

103

Торнякали — Башенная гора.

104

Вечер вопросов и ответов. — В 90-х годах XIX века в Латвии такие вечера получили широкое распространение. В романах «Земля зеленая» и «Просвет в тучах» Упит показал, как выступления на этих вечерах использовались не только для популяризации науки, но и для революционной пропаганды.

105

Уличные мальчишки.

106

Калнс — по-латышски гора.

107

Речь идет о революционере Яне Янсоне-Брауне (1871–1917), ставшем впоследствии одним из организаторов Латышской социал-демократической рабочей партии и ее активным деятелем.

108

«Мамуля» («Матушка») — прозвище латышского общества, членами которого были богачи; «мамульниками» звали в просторечии членов этого общества.

109

Латышское благотворительное общество, основанное в Риге в 1869 году, было схоже по своей классовой сущности и деятельности с Рижским латышским обществом — цитаделью латышской буржуазии.

110

«Сшей мне, тятенька, постолы…» — цитата из популярного когда-то стихотворения «В школу» латышского прогрессивного романтика Аусеклиса (псевдоним Мителиса Крогземиса, 1850–1879).

111

Речь идет об инспекторах латышских народных школ 80–90-х годов прошлого века — Фрицесе Трейланде-Бривземниеке, П. Вембере, Ермолае Гравите.

112

«Восстань, восстань, свободный дух!» — наиболее популярное в свое время революционное стихотворение Эдуарда Вейденбаума.

113

Речь идет об известной когда-то в России фирме — нотном издательстве и мастерской музыкальных инструментов.

114

Тукумский вокзал — прежнее название вокзала при станции «Рига Главная».

115

Сравнение относится к Скандинавскому полуострову.

116

«Тут иной труда не знает…» — цитата из стихотворения революционного поэта Эд. Вейденбаума.

Content

Упит Андрей Мартынович Земля зеленая

Упит Андрей Земля зеленая

ТРУДЫ И ДНИ АНДРЕЯ УПИТА (Штрихи к роману «Земля зеленая»)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Примечания