Дубянский Сергей

История болезни (сборник)

Сергей Дубянский

История болезни (сборник)

История болезни

Вначале возник хаос, состоявший из жутких звуков, ярких огней и самых разных оттенков боли; боли всемогущей, всепоглощающей, расколовшей сознание так, что оттуда вмиг вылетело, и прошлое, и настоящее, и будущее, в целом именовавшееся – «Жизнь Максима Владиславовича Корнеева». Боль полностью уничтожила этот веселый пестрый конгломерат, став единственной осознанной реальностью. Раньше Максим думал, что пребывать в таком состоянии выше человеческих сил, но, оказывается, он ошибался, и человек способен выдержать все.

Позже возникло слово. Вернее, слова. Вернее, несколько строк из песни. Они ни звучали ниоткуда, а сами собой всплыли среди хаоса. Когда-то Максиму нравилась в этой песне некая романтическая трагичность, прораставшую из далекого, неосознанного прошлого целого народа, а сейчас он вдруг понял ее истинный глубинный смысл. Конечно, круживший над головой ворон являлся лишь символом, но, вот, последняя строка «…Черный ворон, я живой!..», тысячекратно повторенная, походила на заклинание. Этому ли заклинанию он был обязан возвращением способности мыслить, Максим не знал – возможно просто боли стало тесно в оболочке, совсем недавно являвшейся человеческим телом, и она ослабила натиск, посчитав трофей завоеванным. В принципе, это не имело значения, но постепенно боль перестала быть всеобъемлющей, и на смену безжалостному, испепеляющему разум адскому огню пришла тьма. Пребывать в ней было гораздо приятнее, если такое определение можно применить к бесконечности, в которой нет ни ощущений, ни привычной физической составляющей, подтверждающей, что ты – человек.

…Может, я умер и от меня осталась только душа? Но почему тогда я никуда не лечу, никуда не падаю?.. И, вообще, что произошло?.. Максим бессмысленно копался в опустошенной памяти и наконец обнаружил Событие; всего одно, самое последнее – во тьме вспыхнули две слепящие точки, которые стремительно приближались; потом удар… Событие методично повторялось, начинаясь из ничего и заканчиваясь ничем. В реальности оно наверняка занимало мгновение, но сознание растянуло его в вечность, и всю эту вечность кто-то упрямо твердил Черному Ворону, что он, Максим Корнеев, живой…

* * *

Черная «Волга», скрипя свежевыпавшим снежком, аккуратно заняла место под табличкой, соответствовавшей ее номерному знаку. Из нее вышел мужчина, лицо которого, не ищущая свежих образов журналистская братия, дружно назвала б «волевым». Несмотря на мороз, он был без шапки и без перчаток, но захлопнув дверцу, тем не менее, несколько минут стоял, разглядывая длинное здание с рядами одинаковых окон, и остался доволен тем, что за время его отсутствия, хотя бы внешне, здесь ничего не изменилось.

По узкой дорожке, петлявшей среди беспорядочно росших сосен, к зданию спешили люди. Увидев «Волгу» и человека возле нее, многие ускоряли шаг. Мужчину всегда удивлял этот суеверный страх перед начальством, потому что сам он не боялся никого, даже руководителя департамента здравоохранения.

Не спеша, мужчина тоже вышел на дорожку, и тут, хочешь – не хочешь, тем, кто не успел проскочить, пришлось с ним здороваться. Это оказалось совсем не страшно – мужчина лишь благосклонно кивал в ответ, а некоторым даже пожимал руку.

На пути к крыльцу, над которым большие блеклые буквы обозначали статус длинного здания, как «Областная клиническая больница», мужчину догнал другой, помоложе.

– Как отдохнули, Сергей Михайлович?

– Отдыхать всегда хорошо, Андрей Андреевич, – приехавший на «Волге», протянул руку, – какие тут новости?

– Сергей Михайлович, да какие ж новости? Работаем.

– И я вам совсем не нужен, да? – главврач засмеялся.

– Что вы! – молодой зам. смутился, – я не это имел в виду.

– Ладно, – главный похлопал его по плечу, – ты ж знаешь, Андрей Андреевич, юмор у меня такой.

Они уже подошли к крыльцу, когда зам. остановился.

– Сергей Михайлович, чуть не забыл – завтра утром у вас встреча с журналистами.

– Прямо с корабля на бал, – главный недовольно поморщился, – и чего они хотят?

– Да… – зам. махнул рукой, – вам фамилия Корнеев о чем-нибудь говорит?

– Вроде, нет, – главный пожал плечами, – а кто это такой?

– Вот и мне не говорит, а, оказывается, это известный писатель, здоровье которого волнует весь российский бомонд.

– А что с ним? – голос главного сразу стал деловым.

– В аварию угодил.

– Сильно разбился?

– Если честно, лучше б насмерть.

– Андрей Андреевич, это, знаете, не наш с вами вопрос – это там решают, – главный поднял голову к ясному морозному небу, – а мы, как слесаря – наше дело ремонтировать Его творения, – поймав удивленный взгляд зама, он засмеялся, – у меня сын – инженер, так что иногда обмениваемся терминологий. И что там с писателем?

– В коме. За десять дней никаких изменений.

– Принесете мне историю болезни.

Они вошли в холл и расстались, потому что кабинет главврача находился на третьем, элитном этаже, а его зама – на первом, среди всех прочих.

* * *

ПРОШЛО ТРИ МЕСЯЦА…

«Тойота» с московскими номерами неуклюже вползла во двор и остановилась рядом с чудом уцелевшим сугробом, почти черным, ноздреватым, украшенным расползшимися пятнами собачьих экскрементов – в общем, таким, как и положено быть последнему сугробу в середине апреля. Вышедший из «Тойоты» водитель сверил номер дома с записанным на бумажке и зашел в подъезд. Поднявшись на лифте, он остановился перед дверью и позвонил, но никто не открыл. Позвонил снова; потом приблизил к двери ухо, и не услышав ни звука, посмотрел на часы.

– Сука!.. – он раздраженно пнул ни в чем неповинную дверь и расстроенный побрел вниз. …Почему и не люблю иметь дело с бабами! Вроде ж договорился, как с человеком…

Снова оказавшись на улице, водитель достал телефон, но чуда не произошло – фразу о том, что абонент недоступен, он слышал уже в восьмой раз с того момента, как въехал в город.

К подъезду свернула женщина с пакетом, в котором четко угадывался вилок капусты. …В гости так не ходят; да рановато для гостей,  – решил водитель и улыбнулся.

– Извините, вы Корнеевых не знаете, с четвертого этажа?

– Максима с Аней? – женщина удивленно взглянула на незнакомца, – знаю, конечно. Только Максим в больнице, а Аня вчера уехала – я сама видела.

Водитель понял, что никто встречаться с ним не собирался. Это разозлило его еще больше, но выплеснуть эмоции на постороннего человека не позволило воспитание, поэтому он лишь презрительно скривил губы.

– Что, замену мужу нашла?

– Вы что! – женщина покраснела от возмущения, – тогда вы Аню не знаете! Она с мужа пылинки сдувает – не жена, а ангел!

– Вот я и хотел познакомиться с этим ангелом, но…

– Зря вы так о ней думаете, – перебила женщина, – скорее всего, она поехала на дачу.

– Я пёрся из Москвы, а она на даче изволит отдыхать, – водитель покачал головой, – и где та дача?

– Вы на машине? – женщина переложила тяжелый пакет в другую руку.

– Конечно.

– Тогда возвращайтесь на московскую трассу. Километров через сорок увидите поворот на Громово. Там есть указатель – не ошибетесь. До Громово доедете и спросите дорогу на Штилевое. Дача у них там – это точно; подробнее не скажу – сама не была.

– Интересно – Громово, а рядом Штилевое, – автоматически отметил водитель, по долгу службы всегда обращавший внимание на необычные словосочетания, но женщина, не нашла в этом ничего интересного.

– Ну, так назвали…

– Спасибо, – подержав перед женщиной дверь, водитель вернулся к «Тойоте». …Вот, на фиг, мне еще по дачам мотаться?..  – пожаловался он Николаю Угоднику, смотревшему с крохотной иконки на приборной доске, но святой не ответил, видимо, тоже не понимая, с каких пор редакторы стали гоняться за авторами.

Вернее, сам автор-то был не причем – проблема заключалась в книге, на которую издательство год назад заключило договор, выплатив солидный аванс; в начале декабря Максим сообщил, что текст готов, а потом случилась авария.

…Ну, не верю я, что жена не может найти ноутбук!  – в тысячный раз подумал редактор, – жены всегда знают даже то, чего им и знать не положено! Может, Валентин прав, и она затеяла свою игру? Бабы, они ж хитрые твари. А что? Ни одной главы никто не видел. Название можно дать другое – кто знает, что там за «Иллюзия»? Название – штука скользкая, – он вспомнил любимый анекдот, где молодой автор пришел к маститому писателю, чтоб тот помог ему назвать роман. Маститый, не читавший романа, спросил: – А там трубы есть? Нет, – ответил молодой. А барабаны? Тоже нет. Вот, и назовите – «Без труб и барабанов», – все-таки гениально! Под это название подходит практически любая книга! И тиснет она ее в другом издательстве, а ничего ведь не докажешь!.. Почему у нормальных мужиков бабы, либо дуры, либо стервы?.. Хотя эта-то, похоже, не дура – может, она и аварию подстроила? В наше время за копейку удавят, а тут очень хорошие суммы вырисовываются. Надо было, конечно, стрясти с Макса хоть первые главы, прежде чем выплачивать аванс… но мы ж, блин, работаем пять лет! Неужто надо жить, как в Америке, где все только по закону и никак иначе? Русские ж так не могут – вот, и находим приключения на свою жопу… Взгляд сполз на икону, и неоспоримая правильность «импортной» жизни растворилась в ее печальных глазах.

Город кончился, сменившись молодым сосняком. …Вот, парадокс, – отвлекся редактор, – зимой эта зелень ласкает взор, а весной, на фоне солнышка и первых листочков, выглядит жутко мрачно. Странная штука жизнь – нет в ней однозначности…

Он перестроился в правый ряд, и сделал это вовремя, так как тут же возникла стрелка, сообщавшая, что до Громово двадцать шесть километров. …Во, мы б так до дач ездили!..  – с завистью подумал редактор, – а то 150 км – это рукой подать!..

Хотя на указателе перед названием населенного пункта стояла многообещающая буква «г», населенный пункт не выглядел городом; впрочем, деревней, на которые редактор насмотрелся по дороге из Москвы, он не выглядел тоже. Дома с разноцветными крышами напоминали сказочные теремки, да и названия улиц были почти сказочными – Розовая, Васильковая, Ромашковая. …Прям, «Незнайка в Солнечном городе»!..

Редактор остановился у «теремка», в котором расположился магазин. Торговый зал был пуст, и девушка в красном фартучке не спеша расставляла на полках водку. …Душу народа за сказочной ширмой не спрячешь!  – редактор подошел ближе.

– Девушка, а как мне попасть в Штилевое?

Продавщица взглянула на симпатичного, хорошо одетого посетителя, и оторвавшись водки, вышла на крыльцо.

– Вот по этой улице езжайте до памятника…

– Памятника кому? – уточнил редактор, так как мерил все московскими мерками, где памятники стояли на каждом углу.

– Не помню, – девушка пожала плечами, – генералу какому-то. Короче, за памятником налево, а дальше все прямо и прямо. Переедете мост, и лесом, как дорога идет, а там увидите.

Уже отъезжая, редактор оглянулся – девушка курила, безрадостно глядя на номер с двумя девятками, обозначавшими регион. …Все вы одинаковые,  – он усмехнулся, – знала б ты, дурочка, сколько таких по Москве отирается!.. Это у Макса в романах все всегда хорошо заканчивается, а по жизни-то…

Девушка исчезла из вида, и редактор тут же забыл о ней.

Памятник оказался бюстом на тонкой гранитной колонне, и даже имя генерала было написало так мелко, что на скорости сливалось в одну строчку. …А он мне нужен?.. Этих «генералов местного разлива»… как шлюх в Москве…

Последние, еще недостроенные «теремки» выползали на луг с яркой молодой травой, среди которой, огибая оставшиеся после разлива озерца, петляла колея, упираясь в мост через неширокую речку. На другом берегу начинался лес, подернутый зеленоватой дымкой распускавшихся листьев, а на мосту толпились сосредоточенные рыбаки, ощетинившись иглами удилищ. Картина излучала патриархальный покой, и редактор решил, что когда-нибудь будет так же с удовольствием стоять, азартно глядя на неподвижный поплавок. Это не был крик усталой души, а лишь глупая фантазия, вроде тех, какие будоражат воображение абитуриентов, узнавших, что по их специальности присуждается Нобелевская премия.

Пропуская машину, несколько рыбаков обернулись; взглянув в их лица, редактор решил, что вряд ли будет среди них чувствовать себя уютно, а потому каждый должен оставаться в той жизни, к которой привык.

Вблизи лес оказался не таким привлекательным, как издали, но мутные лужи и принесенный паводком мусор сразу отошли на второй план, едва впереди возникли причудливые домики на сваях; от них тянулись тропинки к реке, над которой носились крикливые черно-белые птицы.

В большинстве домиков окна еще закрывали деревянные щиты; рядом лежали перевернутые лодки, привязанные к сваям, словно цепные псы; на предназначенных для уютных посиделок столиках валялись ветки, вперемежку с прошлогодними листьями, но жизнь уже возвращалась, и кое-кто начал приводить в порядок свое первобытное хозяйство после трехмесячного разгула банды деда Мороза. Редактор притормозил у первого же обитаемого дома.

– Корнеевы? – хозяйка выпрямилась над недомытой лестницей, – вон, красный «Матиз» видите? Это Анин, а муж ее тут редко бывает.

…Странно – такое шикарное место для творчества… впрочем, у каждого свое вдохновение, – редактор переключил внимание на несуразный автомобильчик, над открытым капотом которого склонились три фигуры, – с таких-то доходов мог бы купить что-нибудь поприличнее. Про любовь пишет, а жену, похоже, не балует. Может, потому она и решила его кинуть?.. Вполне реальный вариант – только наша-то контора за что под расклад попала?..

Когда он подъехал ближе, доморощенные автомеханики прервали работу. Видимо, московские номера выстроили в их сознании логическую цепочку, потому что один крикнул:

– Мужик, здесь ничего не продается!

– А я ничего не покупаю! – редактор вышел из машины, – мне нужна Анна Корнеева!

– Это я, – послышалось сзади, и обернувшись, редактор увидел женщину в джинсах и ветровке, спускавшуюся по лестнице, – а вы кто?

– Я – Алексей. Мы с вами, вроде, договаривались…

– Ради бога, простите, – женщина смутилась, – поднимайтесь, пожалуйста.

Поняв, что вмешательство не требуется, «народные умельцы» вернулись к решению загадок узбекского автопрома.

…Какая-то она никакая… – разочарованно подумал редактор, поднимаясь вслед за женщиной, быстро скрывшейся в доме, – зато на аферистку, способную присвоить роман, тоже, вроде, не тянет… Хотя попробуй, распознай их – все ведь зависит от ситуации и суммы. Если можно украсть сто рублей, то все честные, а, вот, если миллион баксов…

Зайдя в дом, редактор прикрыл за собой дверь.

– Знаете, все одно к одному, – Анна виновато улыбнулась, – машина не завелась, телефон сел, зарядку дома забыла. Не сердитесь, пожалуйста.

– Что мне сердиться? У нас же не любовное свидание. Просто вопросы надо решать, а я тут катаюсь…

– А как вы меня нашли?

– Значит, вы все-таки прятались?

– Нет, конечно, – Анна засмеялась, – присаживайтесь, – она освободила стул, спустив на пол большую коробку, – первый раз в этом сезоне выехала, так что, сами понимаете.

Редактор сел, разглядывая разнокалиберную посуду в навесном шкафчике, старый холодильник, плиту со шлангом, тянувшимся к красному баллону – честно говоря, от популярного писателя он ожидал большего комфорта.

– Как у Макса дела? – спросил он, следуя нормам вежливости, включавшим необходимую долю сострадания, – есть шанс выкарабкаться?

– Шанс всегда есть, пока сердце бьется. Я надеюсь.

– Может, его в Москву забрать? Там специалисты получше.

– Я думала об этом, но врачи боятся трогать – состояние хоть и стабильное, но тяжелое. Господи, я, наверное, с ума сойду… Чаю хотите?

– Нет, – лимит вежливости был исчерпан, – единственное, чего я хочу – получить свой текст.

– Я вам уже сказала – у меня его нет, – Анна присела напротив, – домашний компьютер Максим использовал исключительно для общения, а его рабочий ноутбук я не нашла. Почему и сюда-то поехала. Максим, правда, бывал здесь редко, но, думаю, чем черт не шутит.

– И как, не шутит?

– К сожалению, нет, – Анна вздохнула, но Алексей ждал продолжения, – да поймите вы! Я не меньше вас хочу, чтоб роман вышел! Знаете, как он работал над ним! Вечером позвонит: – Домой не жди. Я в гостинице. Очередная глава пошла, а тут так классно работается… Или вскочит среди ночи; поеду, говорит, покатаюсь по городу – живая натура нужна. А утром возвращается, и за работу! И до вечера!.. И что, я б прятала такую вещь? Люди должны читать ее!

…О, достала ты мужа! В гостиницу готов был сбежать!  – подумал редактор, но уточнить решил совсем другой момент.

– Прямо, все должны? – по долгу службы ему приходилось не только прочитывать произведения Максима, но и редактировать их, чтоб отдельные фрагменты не слишком шокировали публику грубым натурализмом. Без сомнения, такая литература имела свою аудиторию, иначе б книги не продавались, но «должны» было здесь явно неуместно.

– А разве вы не считаете Максима литературным гением? – в голосе Анны появилась агрессия.

– Да как вам сказать?.. Вы сами-то читали его книги?

– Нет, – Анна смутилась.

…Офигеть! Она еще и не любопытная!.. Хотя, может, жена и должна быть такой – чего лезть в дела мужа? Главное, чтоб бабки приносил. Если когда-нибудь соберусь жениться, найду такую же дуру…

– Зачем мне их читать, если он есть у меня живой? – продолжала Анна, и редактор автоматически подметил, что слово «живой» не совсем точно отражает ситуацию, но решив не каламбурить так жестоко, сменил тему.

– Ладно, оставим творчество и вернемся к нашей проблеме. Где Макс мог оставить ноутбук? Только реально – не надо объяснять, что его похитили завистники…

– А, может, и так! – Анна не могла смириться с оценкой творчества мужа, – думаете, у него нет завистников?

– Думаю, есть. Успокойтесь.

– Он же истинный талант! – Анна не хотела успокаиваться.

– Пусть будет так, – перебил редактор, – только я не вижу выхода его таланта. Или… – ему вдруг пришла сумасшедшая мысль, – Макс же назвал роман «Иллюзия», да? Так, может, это и есть иллюзия, а никакого романа не существует?

– Неправда! Он написал его!

– То есть, вы его видели?

– Нет, – в голосе Анны сразу пропали воинственные нотки, – но я уверена, что роман есть. Если серьезно, я, конечно, не думаю, что ноутбук похитили завистники… а, знаете, кто мог? Гаишники! В литературе они ни фига не смыслят, но сам-то ноутбук дорогой. Чего не забрать, пока никто не видит?

– Кстати, возможно, – редактор удивился, что сам не додумался до такого естественного, по сегодняшней жизни, варианта, – тогда хреново – этого не докажешь, а сами не отдадут.

Повисла пауза, подтверждавшая неразрешимость задачи, но редактор приехал не за тем, чтоб так легко сдаться.

– Давайте все-таки надеяться, что в машине его не было. Еще версии имеются? Где Макс мог работать, кроме дома и дачи?

– Да где угодно! В парке, в транспорте, – глаза Анны заблестели, – он, знаете, какой? Мысль поймал и ему не важно, что творится вокруг – он уходит в свой мир и все!..

– Ну, а забыть его, например, в маршрутке?

– Что вы! В маршрутках он не ездит! Он же знаменитый писатель – там его поклонницы достают!

Редактор по опыту знал, что писателей, в отличие от эстрадных звезд, поклонницы не «достают», а, в лучшем случае, приходят на авторский вечер, и благоговейно внимают бреду, который несет раздувшийся от собственной значимости «гений», но спорить не стал – в конце концов, если Максим играл перед женой роль секс-символа, это его право. Он решил, что может еще долго ходить вокруг да около, слушая дифирамбы и попусту теряя время, поэтому спросил в лоб:

– Признайтесь честно, вы действительно ничего не знаете или у вас относительно книги свои планы? Учтите, если вы ее где-то опубликуете мимо нас, мы все равно…

– Да о чем вы?!.. – негодование, отразившееся на лице Анны, выглядело совершенно искренним, и Алексей ей поверил.

– Значит, придется вести собственное расследование, – он вздохнул, – знаете, сколько детективов прошло через меня за двенадцать лет, но сам никогда еще не выступал в роли сыщика. Вы не помните фамилии гаишников, зафиксировавших ДТП?

– Нет. Да вы ж сами сказали, что они ни в чем не сознаются.

– Но с чего-то начинать надо. Я еще позвоню, – редактор встал и не прощаясь, вышел.

…Господи, о чем он говорит?  – Анна уставилась в закрывшуюся дверь, – У Максима сколько книг – его язык узнают сразу! Да и зачем мне что-то красть у любимого мужа? Бред…

Дверь открылась, и вошел один из «умельцев».

– Ань, чего этот тип хотел от тебя?

– Миш, тебе какое дело? – голос ее сделался раздраженным.

– Да так… – парень соскреб с ладони солидол, – подумал…

– Слушай! – перебила Анна, – я уже говорила, что очень люблю мужа, поэтому думай о ком-нибудь другом! Я просила посмотреть машину – опять же, если тебе не трудно, и ничего больше! Если ты считаешь…

– Ничего я не считаю, – Миша вздохнул, – только у твоего писателя баб…

– Миш, – устав сотый раз объяснять одно и то же, Анна отвернулась к окну, – нет у него никаких баб. Просто он, в основном, пишет о женщинах и для женщин!.. А, знаешь, почему? – она резко обернулась, – мужики книг не читают, а только водку жрут!

– Не только. К примеру…

– Миш, отстань, а?
Миша вышел, хлопнув дверью, и Анна усмехнулась. …Какой дурак! Неужто он, правда, думает, что смог бы заменить Максима? Макс ведь – моя судьба; так ведь все было спланировано изначально… Она закрыла глаза и вместо леса, реки, домиков на сваях и мужиков, возившихся с ее машиной, возникло… нет, не видение, и не спонтанное воспоминание, а картинка, осознанно вызванная разумом. Это был первый ключевой момент в ее жизни, сохранивший ценность с высоты прожитых лет; именно тогда она задумала то, что потом сумела воплотить.
– …Мне ведь сегодня шестнадцать, – Аня сидела в углу, даже не сменив платье на будничные джинсы, и говорила так серьезно, что мать, мывшая посуду, удивленно обернулась. Она не поняла, к чему это напоминание, если только что разошлись гости, праздновавшие день рождения.

– Я знаю, милая, – тем не менее, мать улыбнулась, – тебе даже больше – шестнадцать лет и девять часов.

– Мам, а помнишь, что ты обещала?

– Анют, – мать выключила воду и вытерев руки, погладила девочку по голове, – конечно, помню. Но сейчас у меня очень много работы, и мы не можем поехать на море. Давай, отложим до августа – как раз «бархатный» сезон…

– Я не об этом, – Аня подняла голову, – ты обещала, когда я вырасту, рассказать об отце. Кто он? Куда делся?

– Честно говоря, я думала, ты забыла, – мать вздохнула.

– Я не забыла.

– Скажи, зачем тебе это? – мать присела рядом, – его ведь никогда не было в твоей жизни.

– Ты не поняла, мам, – Аня улыбнулась, – я не собираюсь его искать, но у меня ведь скоро тоже появятся мальчики. Я ж не очень страшная, правда?

– Господи, что за глупости! – мать прижала дочку к себе, – ты, конечно, не фотомодель, но очень даже…

– Мамочка, сама знаю, что лучше всех! – Аня засмеялась, причем, не вымучено, а абсолютно искренне, потому что не так давно пришла к выводу – красивым жить сложно; вокруг них всегда полно поклонников, а чем шире выбор, тем проще ошибиться. У обычных же девчонок бывает всего два-три пацана, которым они действительно нравится, – мам, я просто не хочу повторить твоих ошибок, а они запросто могут случиться – мы ведь с тобой похожи, правда?

– Правда, – мать отвернулась, задумчиво глядя в темный закуток под раковиной, и Аня не торопила ее – она уже знала, что мать сдержит слово.

– Твой отец был прекрасным неудачником, – вздохнув, наконец произнесла она.

– А чем он прекрасен, и в чем неудачник?

– Прекрасен… ну, мне так казалось. А неудачник… он же возомнил себя великим писателем; эдаким непризнанным гением, которого смогут оценить только потомки. Поэтому жили мы на одну мою зарплату библиотекаря. Сама понимаешь, каково это, но чисто по-человечески с ним было хорошо. Потом я забеременела, а он продолжал писать. Я «пилила» его, что надо идти работать, иначе нас выгонят из квартиры за долги… в общем, не выдержал он – запил. Я ушла, а он, как потом рассказывали, спился окончательно, так ничего и не издав. Не знаю, возможно, если б я его поддержала, в конце концов он бы стал богатым и знаменитым…

– Мам, ты жалеешь об этом? – Аня прижалась к ней.

– О чем? – мать искренне удивилась, – о том, что русская литература потеряла классика? Знаешь, это не мои проблемы. Свою задачу я выполнила – родила тебя, вырастила. Разве не в том предназначение женщин?

– Ну да, их дело рожать детей, – уверенно повторила Аня прописную истину, которая, как и все прописные истины, очень хороша умозрительно, но имеет массу противоречий с реальной жизнью. Хотя тогда у нее еще не было собственного опыта реальной жизни.

– Больше замуж меня никто не звал… – мать вздохнула.

– Мамочка, – Аня сильнее сжала ее плечи, – я тебя очень люблю и все у нас будет хорошо – мне просто нужно было знать.
Они обе заплакали – одна над тем, что безвозвратно ушло; другая, заранее – над тем, что еще только будет, ведь взрослая жизнь, как оказалось, гораздо сложнее, чем видится из детства…
…Наверное, преемственность поколений все-таки существует,  – подумала Анна, плавно вплывая из прошлого в настоящее, – я сделала то, на что не решилась мать, ведь без меня Максим давно б бросил писать и стал самым заурядным предпринимателем. И судьба существует – что-то ж затащило меня тогда в редакцию; и то первое апреля я смогла «проглотить»… А потом был еще наш судьбоносный костер…

Эти три события являлись следующими вехами, хотя в промежутках, да и после них, случалось много всего, плохого и хорошего, но оно уже происходило, когда они вместе двигались по четко обозначенной кем-то дороге.

Кукушка в лесу принялась отсчитывать года, но Анне показалось, что счет идет не вперед, а назад. Она легко представила институтский коридор, распахнутые двери пустых аудиторий, широкую лестницу, спускавшуюся к массивным дверям, за которыми обитал вечер и такая долгожданная весна; левое крыло занимала кафедра электротехники, где царствовал доцент Киселев, с удовольствием валивший девчонок на экзаменах и приговаривавший при этом: – Учите, девочки, учите, иначе муж напьется, а вы не знаете, как лампочку вкрутить…

…Блин, это все антураж!..  – Анна мотнула головой и вмиг оказалась перед дверью с табличкой «Газета Политехник». …Да, я шла именно туда. Хотя могла сделать это и на следующий день, во время большой перемены, когда там наверняка сидела б Неля Николаевна или Лидия Георгиевна, а не доморощенный поэт, вещавший свои стихи на каждом институтском вечере…

Что Максим делал в редакции вечером один, и кто дал ему ключ, Анна не знала до сих пор. Правильнее было б, конечно, извиниться и уйти, но она заворожено остановилась. Никаких планов у нее тогда не возникло – ей стало просто интересно вблизи наблюдать человека, от которого «тащились» все факультетские красавицы. И тут поэт недовольно поднял голову, спокойно дымя сигаретой, что противоречило всем правилам.

– Тебе чего?

– Вот, – Аня протянула листок, – для Нели Николаевны; заметка о жизни общежитий.

– А ты кто? – «поэт» прищурился, выпуская дым.

– Я – студкор с экономического…

– А, студкор… – он усмехнулся, – ну, давай. Передам.

Если б Аня просто отдала результат своих двухдневных трудов, то, скорее всего, на том их общение б и закончилось, но она уставилась на листки, стопкой лежавшие на столе. Прежде, чем «поэт» перевернул их, Аня успела выхватить взглядом несколько строк, которые никак не сочетались с наглым видом и пустыми серыми глазами. Аня помнила их до сих пор: «…Всё ветер уносит, листву теребя, и рядом чужие любимые бродят, а я жду тебя, а я жду тебя…» Тогда она подумала: …Может, потому глаза и пустые, что его жизнь такая, как он пишет?.. Впрямую своего неизвестного отца Аня, точно, не вспомнила, но что-то внутри шевельнулось. Сейчас она была уверена, что ей лишь хотелось понять поэта, но, скорее всего, она убедила себя в этом позже – она просто влюбилась с первого взгляда.

Аня зачем-то присела на стул. Это был необъяснимый шаг, и только теперь она смогла дать точный и однозначный ответ – ею руководил Бог.

– Чего еще? – «поэт» уставился на Анины коленки.

Она смущенно встала, собираясь сказать «ничего»; механически обдернула короткую юбку, и этот самый обычный жест что-то пробудил в «поэте», потому что он вдруг улыбнулся.

– Слушай, студкор, первого апреля городская Юморина, ты в курсе? Хочешь сходить?

В те времена, когда кроме пьяных дискотек, не было никаких развлечений, попасть на Юморину хотели все, но актовый зал университета вмещал лишь триста человек.

– Туда ж билетов не достать, – Аня вздохнула.

– Мне билеты по фигу – я там пишу кое для кого. Давай встретимся в полседьмого у главного корпуса. Тебя как зовут-то?

– Аня.

– Меня, Максим.
– Я знаю, – она опустила глаза, словно призналась в чем-то предосудительном…
– Ань, – Миша вошел без стука, – слышишь, тарахтит.

– Слышу. Спасибо, – Анна улыбнулась. Пока дело не доходило до ухаживаний, они общались очень даже мило – жаль, что Миша расценивал это общение так неправильно

– Ты, прям, сейчас уезжаешь? А то, может, останешься? Вечером шашлычок изобразим – мы уже все закупили.

– Нет, спасибо, – фраза прозвучала резко, но оправдываться Анна не собиралась, и демонстративно отвернулась.

– Как хочешь, – Миша обиженно вышел.

…Чего, вот, пристал? Молодых девок ему мало?.. Конечно, разница в семь лет не являлась критической – Анна просто не представляла себя ни с кем, кроме мужа; иногда, смеха ради, пыталась, но даже в мыслях не получалось ничего хорошего.

Звук двигателя стих, и снизу послышался голос соседа:

– Ну что, уболтал?

– Не, – ответил голос Миши, – ни хрена не пойму – муж, считай, труп; да и когда живой был, не особо ею интересовался. Ей что, ничего не хочется? Баба-то в соку…

– А, может, у нее есть, кому тот сок пить – она ж тебе не докладывает, – заметил другой сосед, живший через три домика.

– Если только так… ну, и пошли тогда водки жахнем.

Выглянув в окно, Анна увидела, как вся команда направились к «дальнему» соседу, где, видимо, хранились предназначенные на вечер запасы.
…Почему у мужиков мозги под одно заточены – только б переспать с кем-нибудь? Максим не такой. А то, что вокруг куча всяких девиц, так это его работа, его темы… Присев на диван, она оглядела комнату. …Да гори оно огнем! Все равно не скоро сюда выберусь… о, когда Максима выпишут! Привезу его – будем гулять по лесу, ловить рыбу, ведь писать-то он сразу не сможет, наверное. Господи, сделай так, чтоб он ожил! Я ведь тебя ни о чем никогда не просила… я люблю его, понимаешь, Господи? Ты должен помогать в таких случаях… – за неимением иконы, Анна подняла глаза к бревенчатому потолку, скрывавшему небо.

Но Бог, похоже, никак не мог прийти к однозначному решению, не давая Максиму ни выздороветь, ни умереть.

* * *

ГАИ располагалось в сером безликом здании, да и его сотрудники, различавшиеся звездочками на погонах, показались редактору такими же серыми и безликими. …Слава богу, мне не нужны ни номера, ни техосмотр, – подумал он, глядя на толпу, осаждавшую ряд пронумерованных окошек. Еще офицеры периодически появлялись из двери, охраняемой двумя толстыми сержантами, но к ним тут же бросалось несколько человек, пытаясь подсунуть какие-то бумажки.

…Почти небожители! На сраной козе не подъедешь… редактор вышел на крыльцо, думая, к кому б обратиться с нестандартной просьбой, и увидел одиноко курившего капитана. К нему никто не подходил, потому что выражение его лица на любые вопросы сходу отвечало: – Да пошел ты! Однако внешность оказалась обманчива. Наверное, в тайне от коллег капитан читал книги, потому что неожиданно проникся тайной исчезнувшего романа.

– Идемте, – выбросив сигарету, он повел редактора за волшебную дверь, куда не допускали простых смертных, и, в конце концов, они оказались в комнате, где за компьютерами сидели сосредоточенные девушки, все как одна, лейтенанты.

– Ларис, найди товарищу протокол ДТП от пятнадцатого декабря прошлого года с участием Корнеева Максима, – капитан похлопал редактора по плечу, – сейчас она все сделает, не переживай, – и удалился, не дожидаясь благодарности.

Пощелкав «мышью», девушка повернула к гостю монитор.

– Вот, пожалуйста.

– А распечатать можно? – редактор понимал, что документ не секретный, но по неписаному закону подобные услуги оплачивались шоколадкой, а шоколадки у него не было; деньги же на рабочем месте девушка б, точно, не взяла.

– Только по официальному запросу, – она вполне ожидаемо покачала головой.

– Понятно, – вздохнув, редактор склонился к экрану.

В принципе, содержание протокола соответствовало тому, что Анна рассказала ему по телефону, но имелись и весьма существенные нюансы. Во-первых, на месте происшествия первым оказался проезжавший мимо гражданин Гордеев Виктор Иванович, который сам пытался оказать первую помощь, и лишь потом вызвал ГИБДД и «Скорую». То есть, он мог скорее завладеть ноутбуком, нежели прибывшие через час гаишники, и не понимать этого Анна не могла, но попыталась спихнуть все именно на них. Во-вторых, она умолчала о том, что в машине, кроме Максима, находилась некая Паршина Ирина Константиновна, двадцати трех лет, скончавшаяся на месте; и, в-третьих, оказывается, авария случилась не в городе, что, вроде бы, подразумевалось из рассказа Анны, а на трассе. Причем, когда редактор спросил, не в сторону ли Громово двигалась машина, девушка-лейтенант удивленно вскинула тонкие брови.

– Да вы что! Это ж в другую сторону!

Ситуация сразу навеяла опытному редактору начало детективного романа, где по законам жанра в самом заурядном происшествии постепенно всплывают детали, уводящие следствие от изначальной очевидной версии в запутанные дебри сюжета; только на бумаге изыски авторской фантазии выглядели надумано, а здесь все происходило в реальности!

Попросив листок, редактор переписал данные свидетеля и погибшей; поблагодарил девушку, терпеливо ожидавшую, пока он закончит, и вышел.

…То, что господин Гордеев оказался там первым, очень даже хорошо. Обычного мужика можно пугнуть теми же ментами или выкупить ноутбук. Даже если он все стер, отдам Стасу – он любой жесткий диск восстановит, – но воспитанное на творчестве сознание тут же принялось искать и другие «сюжетные хода», – а кто такая Ирина Константиновна, двадцати трех лет? Анна про нее даже не упомянула. Любовница? Очень может быть. Тогда возможно, ноутбук находится у нее. Автор же должен делиться плодами своего творчества с кем-то близким, и если жена не читает его книг, может, это делала любовница? Вообще-то сходится – закончил роман и повез показать… А куда они ехали за город, в декабре, если дача в другой стороне?.. А если не любовница?.. А кто?.. Да кто угодно! Корреспондент местной газеты, критикесса с рецензией, литературный агент (он ведь давно мечтал отойти от коммерции), подружка приятеля, к которому они и направлялись… да просто девка тормознула попутку!.. Блин, как ужасно читать столько детективов – версий сразу, миллион! Надо съездить к родственникам этой Ирины… нет, начну с господина Гордеева… а еще лучше сначала устроюсь в гостиницу – похоже, одним днем я тут не отстреляюсь…

Почти три часа редактор потратил на поиски – сначала подходящей гостиницы, а потом старой пятиэтажки на окраине, где обитал свидетель аварии и возможный похититель ноутбука.

* * *

…В Москве уже не осталось двориков с такими раритетными скамейками и жуткими железными слонами – грозой всех детских штанов, – редактор огляделся, на миг вернувшись в детство, и улыбнулся, – в принципе, не такое плохое было время; главное, спокойное. Отец свою «копейку» считал чудом техники, а в универсам ходили, как в рай… Здесь, похоже, так еще и живут – в прошлом веке; сами городят козырьки над балконами, сажают под окнами цветочки, и ведь, небось, счастливы …

В дальнем углу двора, возле ржавого автомобильного кузова неизвестной марки, он увидел металлический гараж – именно туда его отправил женский голос, общавшийся с ним через запертую дверь. Гараж был открыт, и подойдя ближе, редактор увидел «Ауди», прозванную в народе «селедкой»; без правого заднего колеса, поднятую на домкрате. От окончания работы хозяина отвлекло более важное дело – на перевернутом ящике стояла бутылка, пара настоящих граненых стаканов и укрытая газетой закуска. Двое мужиков сидели на таких же ящиках, нежась на солнышке и неспешно покуривая.

– Здравствуйте, – тень легла на импровизированный стол, – а Виктор кто здесь будет?

В бутылке оставалось почти половина, поэтому настроение у мужиков было благостным.

– Ну, я, – один повернул голову, и редактор решил, что выглядит он ровно на сорок три года, обозначенные в протоколе.

– Разговор есть…

– Гараж не продаю, – предупредил Виктор.

– Да что ж за город такой! – редактор усмехнулся, – мне сегодня уже дважды, вместо «здравствуйте» объяснили, что ничего не продают!

– Это не город – это страна такая, – пояснил второй, бросая окурок в консервную банку, – кругом же полный беспредел – люди и боятся, что отнимут последнее из нажитого при социализме. Разве нет?

Избитая постперестроечная тема никого не привлекла, и придвинув еще один ящик, Виктор спросил:

– Садись. О чем разговор-то?

– Спасибо, – редактор присел, – вы ведь были свидетелем ДТП прошлой зимой?

– А ты кто? Адвокат? Я ментам все рассказал.

– Я не адвокат. Дело в том, что в разбившейся машине могла находиться одна интересующая меня вещь, – замолчав, редактор подумал, что литературные штампы, придающие повествованию таинственность, не лучший вариант в реальной беседе, и быстро исправился, – там мог быть ноутбук. Если кто-то прихватил его – ну, типа, покойнику все равно не нужен, то я готов заплатить в два раза больше, чем стоит новый.

– Круто, – приятель Виктора восхищенно покачал головой, – там что, секретные разработки, за которыми охотится Пентагон?.. Слушай, а ты за наших или за ихних?

– Я серьезно говорю…

– Если серьезно, – Виктор наполнил стаканы и чокнувшись с приятелем, выпил; кинул в рот кусочек сала, – если серьезно, то лично я никакого ноутбука не видел.

– И ничего мне сообщить не можете?

– Про ноутбук – ничего, а, вообще, я знаю кучу историй.

– Тогда, – быстро сориентировался редактор, – расскажите про девушку, которая была в машине. Как думаете, кто она?

– Знаешь, брат, мясо я привык оценивать на рынке – говядина, там, или свинина, а в человечине я слабо разбираюсь. Кстати, а что в ноутбуке-то было такого важного?

– Хозяин машины – писатель. Наше издательство выплатило ему аванс, а законченный роман найти не можем.

– Хреново, – Виктор сочувственно вздохнул – тема утраченных денег оказалась ему ближе гипотетических военных секретов, – не, – он закурил, – ноутбука я, честно, не видел. Там, знаешь, какое месиво было? Девка ехала не пристегнутой, так ей реально шею свернуло – голова чуть не оторвалась. Я ее и трогать не стал – ясно, что покойница. А писатель твой поломанный весь, но живой был. Сам я не смог его вытащить; позвонил ментам и в «Скорую»; те приехали, достали его. Пока мы с гаишниками протокол оформляли, «Скорая» и его, и девку увезла. А когда меня отпустили, эвакуатор уже приехал грузить железо. Поэтому никакого ноутбука я и видеть не мог.

– А он точно там был? – включился в расследование приятель Виктора, – зачем человеку ноутбук, если он едет с «телкой» оттянуться? Ты, вот, своим бабам романы читаешь?

– Я и хочу выяснить, был ли он там!

– Пустое дело, – Виктор разлил остатки водки, – если он и был, в той мясорубке от него мало чего осталось. Но это лично мое мнение, так что ищи. Давай, Сашок, – он протянул второй стакан приятелю, – пусть земля им будет пухом.

…И как это в книгах каждый раз в нужный момент появляется зацепка?..  – подумал редактор, глядя, как быстро убавляется водка в стаканах, – в жизни все по-другому… Он встал, и вспомнив коронную фразу всех литературных сыщиков, достал визитку.

– Если что-нибудь вспомните, позвоните.

– Ладно, – Виктор усмехнулся, но визитку сунул в карман.

– Слышь, Вить, – Сашок хитро прищурился, – может, сгоняешь еще за одной? А я пока колесом займусь.

Предложение даже не обсуждалось, и Виктор поднялся.

– Писатель-то живой? – спросил он, так как пошли они с редактором в одну сторону.

– Живой. Но в коме до сих пор.

– Не повезло мужику, – Виктор сокрушенно покачал головой, – почему, вот, так? Известный человек; богатый, небось; телка при нем на пять баллов; тачка крутая, а урод на встречку выскочил, и все коту под хвост, так ведь? Тут ведь и задумаешься – на фиг мы что-то делаем, суетимся?..

Вопрос был стандартно философским, а потому имел массу таких же стандартных ответов, но что-то в самой фразе редактора смутило; правда, он пока не понимал, что именно и просто согласился, на прощанье пожимая протянутую руку. Дальше он направился к машине, а Виктор свернул к магазину.

…Известный… богатый… телка и тачка – коту под хвост… – открыв дверь, редактор смотрел вслед удалявшемуся свидетелю, – где-то здесь и есть зацепка. Пойму – решу задачу… Но понимание не приходило, и достав бумажку, он уставился на адрес погибшей девушки. …Эх, не спросил, где эта улица!..

* * *

За полгода пустота квартиры стала привычной. …Впрочем, она никогда не встречала меня особой радостью – Максим только работал и работал… а могло ж быть по-другому! Я сама все изменила двадцать первого мая, семь лет назад, и теперь, то ли расплачиваюсь, то ли пожинаю плоды того дня – не знаю даже, как сказать правильнее…

А, вот, если б я так и копалась в свекровином барахле и не вышла во двор? Интересно, что было б с нами сейчас? Ну, во-первых, мы б все равно были вместе. Наверное, он бы уделял мне больше внимания… хотя торчал бы в своем магазине – бизнес ведь занимает не меньше времени, чем литература… Нет, все-таки интересно, как бы все сложилось, не выйди я тогда?..

Анна присела на диван; ссутулившись, уставилась в пол, и воспоминания покатились сами собой, только сначала возникло почему-то не 21-е мая, а 1-е апреля, и год был совсем другой.

Боясь опоздать, она примчалась в университет на десять минут раньше, а Максим появился на десять минут позже; причем, не с улицы, а вальяжно спустился по лестнице, рассекая группки спешивших в зал зрителей. На нем был белый свитер, эффектно оттенявший длинные темные волосы.

– С народом давно не виделись, – он дохнул перегаром. В первый миг Аня обиделась, но тут же решила, что это нормально для любого мужчины, отмечать встречи с друзьями наполненной рюмкой. А уж когда, вместо очереди в раздевалку, Максим повел ее в аудиторию, отведенную для участников концерта, и начал знакомить с «актерами», тут же репетировавшими свои сценки, крохотное серое облачко вовсе растаяло в полном восторге от происходящего.

В перерыве он не пошел к «народу», и они вдвоем смеялись, разговаривали, а еще он держал Анину руку, искусно манипулируя пальчиками, то сжимая их до боли, то, когда Ане уже хотелось прикусить губу, внезапно отпускал, лаская каждую фалангу, каждый ноготок. Аня прекрасно помнила это ощущение страха и надежды, будто стоишь на краю обрыва.

Обратно они шли пешком аж на другой берег водохранилища, где в то время жила Аня. Подробностей память не сохранила – все слилось в сплошной фейерверк веселья; запомнился лишь момент, когда Максим, то ли дурачась, то ли всерьез, подхватил ее и перенес через лужу. До этого Аню никто не носил на руках, а, оказывается, это так здорово! И, конечно, они целовались; и, конечно, он довел ее до двери. …Сама б я, точно, не пригласила его домой в час ночи – это все мать,  – вспомнила Анна, – до того ведь гоняла всех моих ухажеров, а тут глаза у меня, видишь ли, горели первый раз в жизни!.. Да, горели и до сих пор горят…

* * *

На аптечном павильоне, имелся номер «16 г», а на соседней девятиэтажке уже «28». …Полный маразм!.. Решив, что дальше ехать не стоит, редактор приткнулся у остановки. Ближе всех к нему оказалась девушка с пакетом, нетерпеливо поглядывавшая на часы.

– Извините, а где тут 22-й дом?

– Это вам в арку и через двор… – начав довольно бойко, девушка замолчала, – а что вам там надо? Я сама живу в 22-м.

– Правда? – обрадовался редактор, – а Паршиных из 48-ой квартиры вы случайно не знаете?

– Конечно, знаю! Мы с Иркой лучшими подругами были!

– Ирка – это которая погибла?

– Ну да, – девушка сдвинула брови, – а вы кто?

– Я как раз о ней хотел бы поговорить с кем-нибудь.

– С родичами – это вряд ли, – девушка покачала головой, – как Ирка разбилась, они только жалобы строчат – и на ментов, и на спасателей; даже на прохожих! Короче, весь мир виноват, что Ирка разбилась. И я в том числе – типа, не отговорила ее встречаться с Максом…

– А вы и Максима знаете?! – редактор вытаращил глаза. Если б такая встреча произошла на страницах романа, он бы сразу назвал сцену надуманной, но против логики жизни редакторская логика оказалась бессильна, – девушка, а давайте с вами поговорим. Я – Алексей.

– Лера, – она в очередной раз посмотрела на часы, – только я на занятия опаздываю.

– Я вас подброшу, садитесь.

– Ой, вы из Москвы? – Лера взглянула на номера, – Ирка, вроде, ничего такого не рассказывала.

– Дело, собственно, не в ней, – дождавшись, пока пассажирка устроится рядом, редактор в четвертый раз за день принялся излагать историю пропавшего романа.

– А я, кстати, стихи сочиняю, – Лера хитро прищурилась.

– К сожалению, стихами мы не занимаемся. Вот, если роман напишете, приносите; желательно, про любовь…

– Где б ее взять, любовь? – Лера вздохнула, – вот, у Ирки с Максом была любовь; вернее, как… она-то его любила, а он, типа, позволял себя любить. Понимаете, да?

– Обычно это женщины позволяют себя любить.

– Не знаю, как обычно, а здесь – по факту… сейчас за светофором направо. Он, типа, играл с ней. Например, предложит встретиться, а сам не придет; Ирка сначала бесится, потом ревет, и тут он заваливает – с цветами, дарит что-нибудь, в кабак тащит, но ни фига не объясняет. Мне кажется, он, то ли издевался, то ли испытывал ее, потому что постоянно – сначала сам все поломает, а потом налаживает обратно. Один раз напоил ее – ох, Ирке хреново было!.. А после два дня ее облизывал, пока не оклемалась – реально моральный садист! Но Ирка с него тащилась. Чем он ее приворожил, ума не дам… здесь направо!

– Как, чем? – редактор успел вписаться на узкую улочку, – известный человек; не старый, симпатичный, богатый… кстати, а где они встречались?

– Что значит встречались? Они жили вместе, пока у него не случались очередные клинья. Ирка тогда сваливала, а он через пару дней приезжал и забирал ее обратно. Я, вот, не пойму, чего он хотел доказать таким отношением?..

– Погоди! – перебил Алексей, – как жили?.. А жена его что делала в это время?

– Без понятия. Но жили они у Макса.

– То есть, у него есть вторая квартира? – редактор притормозил, чувствуя, что теряет контроль над дорогой. …Вот она, зацепка, которую я не заметил сразу!.. Богатый, известный! А богатые и известные в наше время так не живут! И жены их не на «Матизах» ездят, и дачи у них не такие! Надо ж было догадаться, что он куда-то бабки вкладывает!.. За бугор он не ездил, бизнес не вел – остается недвижимость!..

– Квартира? – Лера засмеялась, – там домище! Я, правда, сама не была, но Ирка фотки приносила…

– А ты не знаешь, где он находится?

– Где-то за городом, а что?

– Лер, ты не представляешь, как помогла мне!

– Намек поняла, – девушка засмеялась, – то есть, если накропаю книжку, вы поможете тиснуть ее?

– Без вопросов! – редактор, не задумываясь, сунул визитку.

– Шучу, – Лера махнула рукой, – это Макс был писатель, а я так, балуюсь. Нам туда, – она показала на здание с козырьком выступавшим над половиной тротуара.

Едва машина остановилась, девушка выскочила и поспешно скрылась за стеклянными дверями.

…Как же я не сообразил?  – редактор откинулся на сиденье, – именно в тот дом они и ехали!.. Интересно, жена в курсе?..

* * *

Перескочив сразу через два года, 1-е апреля плавно перетекло в 21-е мая. Анне казалось, что она помнит каждое произнесенное слово, хотя, возможно, что-то и придумала позже.

… – Ань, значит, не будешь в старости цветы разводить?

– Не буду!.. – она засмеялась, обнимая официального жениха. Вопрос цветов обсуждался с тех пор, как умерла мать Максима, оставив домик с шестью сотками земли.

– Тогда так, – Максим был выше и говорил, дыша Ане в макушку, – нашел я покупателя. Цена хорошая. Можно будет даже раскрутить свой бизнес; мне тут очень кстати предложили в аренду магазин…

– Мы ж хотели купить квартиру, – робко напомнила Аня.

– Купим, не переживай, – Максим уверенно кивнул, – пока поживем на съемной, зато потом отгрохаем о-го-го!..

С тех пор прошло столько времени, что Анна уже не сомневалась – умрет она в той же хрущевке без балкона, где и родилась (они переехали в нее после смерти Аниной матери), но в тот момент она поднялась на цыпочки и дотянулась до пропахших табаком губ. Правда, поцелуй получился недолгим – Максим нежно отстранил ее.

– Завтра поедем, заберем из дома все, что может сгодиться, а с остальным пусть новый хозяин разбирается.

– Ой, там книжный шкафчик классный!..

Анна повернула голову – теперь этот шкаф всегда был перед ней, сделавшись ежедневным предметом поклонения. Среди плотных рядов классики, собранной еще свекровью, выделялась одна полка, на которой вольготно расположились восемь книг с разноцветными корешками; на всех значилось имя – Максим Корнеев. К старости он обещал заполнить полку целиком. …Он заполнит!..  – Анна взглянула на бумажную иконку за стеклом шкафа, – Господи, помоги ему!.. Ведь ты можешь?..

… – Иди сюда! – крикнул Максим со двора, и Аня, бросив пропахшие пылью отрезы и покрывала, вышла на крыльцо, – помнишь стихи, которые я сочинял в институте? Сейчас мы уничтожим это темное прошлое!

– Может, не надо? – Ане стало жаль прошлого, которое совсем не выглядело темным, – пусть останутся на память.

– Уходя уходи! – изрек Максим с пафосом, и чиркнул зажигалкой. Страницы весело вспыхнули, и он тут же достал из коробки следующую партию «топлива», – я ж начинаю новую жизнь – открою магазин, буду респектабельным бизнесменом…

Один из несгоревших листков, поднятый потоком жаркого воздуха, спланировал к Аниным ногам, словно ища спасения, и она сжалилась, подняла его. Стихотворение оказалось одним из тех, которые Максим посвятил ей. Аня не придавала значения тому, что посвящение над текстом отсутствовало; то есть, стихи могли быть написаны и гораздо раньше, для совсем другой девушки. Но это не важно – как, вообще, можно сжечь: «…ты удивительна, моя случайность! Светлеет день, и солнце всходит снова, а все, что было – было так печально, и так прекрасно то, что будет…»? Не дочитав строку до конца, Аня схватила коробку, в которой осталось уже меньше половины.

– Макс, ты ж талант! Оставь их, пожалуйста!

– Думаешь, реально талант? – в голосе звучало сомнение, однако чувствовалось, что он доволен оценкой, – все равно стихи больше писать не буду – перерос.

– Пиши что-нибудь другое! Талант нельзя убивать!..
Анна даже не представляла, какой отпечаток наложит эта дежурная фраза на всю их дальнейшую жизнь. …Конечно, денег от бизнеса было б больше, но что делать, если даже у популярных писателей такие мизерные гонорары? Зато не за всяким автором гоняются московские редакторы!.. Это ж Россия – здесь никого не ценят при жизни… ну и что? На жизнь нам хватает, а квартира – не самое страшное… И это сделала я! Мать не решилась, а я сделала! Господи, если б ты знал, как я его люблю! Отдай мне его, пожалуйста, живым и здоровым!..

* * *

Редактор достал телефон и набрал номер.

– Анна? У меня есть новости… для меня, по крайней мере.

– Я дома. Приезжайте.

…Даже жалко ее, – редактор отъехал, освободив престижное место у главного университетского входа; того самого, где много лет назад толпились желающие попасть на Юморину, – Максимка-то наш, оказывается, не только в книжках, но и по жизни крутит бабами, как хочет! И ведь ни жена, ни любовница не бросила! Странные все-таки существа, бабы… хотя, может, это и есть любовь? Не зря ж она, и слепа, и глуха… и «полюбишь и козла». Нет, без любви все как-то проще. Понравились – переспали, надоело – разбежались; так и должно быть, чтоб никому не напряжно… или эта Анна за тем и пригласила меня домой, чтоб уложить в койку? Может, отношения у них такие свободные? Богема, блин!..

Въехав во двор, редактор занял свое утреннее место; поднялся к двери, которую недавно готов был разнести на куски. …Да уж, по рассказу Леры, дом не одной такой квартиры стоит. Интересно, на кого он оформлен? Если на Макса, жене есть прямой смысл грохнуть его – на эту тему тоже надо подумать… Не, но он же не полный дебил, чтоб оформлять дом на любовницу?.. Во, натуральный детектив! Потому все бывшие менты и ударились в писательство – у них столько таких сюжетов прямо из жизни…

Редактор нажал звонок, и через минуту дверь открылась.

– Проходите, – Анна была в тех же джинсах, той же футболке (только ветровка висела на вешалке), да и глаза ее оставались такими же печальными.

Редактор почувствовал, что его утренняя злость исчезла. … Наверное, действительно, чем больше узнаешь о человеке, тем ближе он становится. Не зря в триллерах маньяки не хотят знать имена жертв; оказывается, не так это и глупо… Похоже, в койку меня не позовут – значит, тут любовь, которую я ни хрена не понимаю…

Они прошли в комнату. Редактор выбрал кресло, хотя имелся еще диван, а вокруг стола с тяжелой пустой вазой стояло четыре стула.

– И что за новости? – Анна присела напротив.

– Я полагаю, вы в курсе, что у Максима была любовница? Потому ведь вы и не рассказали мне подробности аварии?

– Никакой любовницы у него не было!.. Это прототип его героини! Не мог же он, мужчина, на сто процентов влезть в шкуру женщины – ему нужно было от чего-то отталкиваться! Он сам мне так говорил! У него их много таких было, но это не любовницы, понимаете!..

– Вы сами-то верите в это? – редактор усмехнулся.

– Конечно! И зря вы смеетесь! Мы любим друг друга!

– А вы в курсе, что у него есть шикарный загородный дом?

– В смысле?.. – Анна вся подалась вперед.

– Если вы, как говорите, любите друг друга, то смысла я не знаю – я излагаю факты. И, похоже, с Ириной Паршиной, которая являлась-таки его любовницей (мне подружка ее рассказала все в подробностях), они направлялись как раз туда.

– Этого не может быть!

– Вы о доме или о любовнице?

– И о том, и о другом… – Анна смотрела в какую-то одной ей известную даль, – дом, говорите?.. А мне он рассказывал, что издатели обдирают его…

– Это мы обдираем?!.. Хотите, скажу, сколько он получал?

– Нет. Я хочу увидеть дом.

– Я тоже. Но не представляю, где он находится.

– Значит, надо выяснить. Я хочу его увидеть.

…Как она держится! Точно – Снежная королева!.. Редактору вдруг захотелось сделать для нее что-то хорошее, чтоб королева перестала быть «снежной», а осталась лишь Королевой.

– В свете новых обстоятельств… – начал он не слишком уверенно, – если это вы решили присвоить роман…

– Нет у меня ноутбука! – резко оборвала Анна, – слово даю!

– Понятно, – редактор вздохнул, – тогда давайте думать, как найти дом. В принципе, на собственность должны иметься документы, а в них адрес. Где Максим мог их хранить?

– Да где угодно! В банковской ячейке, например…

– А здесь они не могут быть?

– Сомневаюсь, – Анна встала, – но давайте посмотрим.

Вторая комната оказалась спальней с широкой кроватью, шифоньером и приставленным к нему комодом; выдвинув один из ящиков, Анна отступила в сторону.

– Здесь все наши бумаги. Ищите.

Редактор заглянул внутрь и сразу вспомнил это ощущение прикосновения к обнаженному прошлому (такое случалось, когда он навещал мать). Маленькие разноцветные коробочки, пара неисправных часов, монеты с давно забытым серпасто-молоткастым гербом и, главное, фотоальбом в бархатном переплете, наполнявшей тесное пространство сладковатым запахом пыли. Файл с документами лежал сверху, но даже не заглядывая в него, было понятно, что в таком месте не стоит искать информацию о «тайном убежище».

– Можно? – он осторожно коснулся альбома.

– Да ради бога, – Анна пожала плечами, – там ничего секретного – просто наша жизнь. Может, чаю хотите? Или кофе?

– Нет, спасибо.

– Все равно пойдемте на кухню – я покурю. Вы курите?

– Нет, – редактор бережно извлек тяжелый альбом и держа его двумя руками, пошел за хозяйкой.

– Я тоже нечасто, но сейчас захотелось.

Закрыв дверь, чтоб дым не шел в комнату, и усадив гостя к столу, Анна закурила. Зашуршал старорежимный матовый пергамент, оберегавший снимки.

– Это моя мать, – бесстрастно представила Анна женщину с высокой прической, – умерла четыре года назад, – она чуть наклонилась, переворачивая страницу, – это я школьница… здесь тоже… это на выпускном – ничего была девочка, да?

– Вы и сейчас…

– Да ладно, – Анна усмехнулась, – терпеть не могу лести. Когда тебе за тридцать, а у тебя ни детей, ни семьи, которая…

– Извините, не мое дело – а почему у вас нет детей?

– А как бы Максим работал, если ребенок орет, если надо вскакивать к нему среди ночи…

– Из-за этого?.. – пораженный, редактор повернул голову, но Анна промолчала, не считая нужным пояснять что-либо еще; перевернула сразу несколько листов.

– Это мы с Максимом в институте, после лекций.

– Макс не сильно изменился.

– Так он говорит, что вечный, – Анна вздохнула, – есть у него идея какого-то романа; говорит, пока не закончу, не умру, и еще даже не начал его писать.

…Блин! А вдруг в ноутбуке он и есть? Это ж какой рекламный ход! Да с такой преамбулой любая «жвачка» пойдет влёт!.. Но сначала надо найти хоть что-то, хоть черновики, – редактор закрыл альбом.

– Если не возражаете, давайте досмотрим после того, как найдем дом?

– Да ради Бога! Вы ж сами хотели, – Анна забрала альбом, – у вас есть идеи?

– Конкретных нет. Если только поикать в кадастре недвижимости?.. С другой стороны, он же может числиться и не в городе, а в каком-нибудь ближайшем районе… Съезжу-ка я в больницу, – редактор встал, – выясню хоть, какие там перспективы. Хотите прокатиться? Обратно я вас привезу.

– Не хочу, – видя, что гость собирается прокомментировать ответ, Анна опередила его, – понимаете, когда не можешь ничем помочь, очень больно стоять и тупо смотреть на то, что осталось от любимого человека.

– Возможно, вы правы. Будут новости, я позвоню.

Прощание вылилось в мимолетное касание рук; потом дверь закрылась, и редактор сбежал вниз.

Вечерело. Небо затянули облака, сделав неуютным, и двор, и весь город, только в окне на третьем этаже вспыхнул мягкий желтоватый свет, бросая вызов мрачному миру.

…Максу реально повезло жениться на такой дуре! Это ж надо – об тебя вытирают ноги, а тут – любимый человек…где б себе найти такую?  – усевшись в машину, он взглянул на часы, – и куда я собрался? В больнице, небось, один дежурный врач, который ни черта не знает. Завтра съезжу, а пока надо пожрать, выспаться…

Из окна Анна видела, как «Тойота» медленно выкатилась из двора. …Значит, он построил дом и даже не сказал ничего! Обидно – жуть!.. Она взяла оставшийся на столе альбом; в первое мгновение захотелось разорвать все фотографии (особенно, где Максим улыбался), но Анна прекрасно понимала, что завтра пожалеет о своем порыве и будет доставать из мусорного пакета клочки, собирать их, как пазлы. …Главное, чтоб он жил, а остальное… может, он хотел сделать мне сюрприз?.. Точно! Мы ж с ним мечтали о доме! А девица с ним – дизайнер!  – она убрала альбом и уселась на диван, – и плевать, что там наговорила ее подруга – она ничего не знает! Та Ира врала ей – цену себе набивала, для этих молодых потаскух в кайф переспать с известным писателем! А даже если не дизайнер… Ну, подумаешь, трахнул ее разок, и что? Это ж без чувств! Это кусок сюжета – он «препарировал» их! Это его работа!..

Взгляд Анны остановился на книжной полке. …А почему, собственно, я никогда его не читала?.. Она задумалась и долгим извилистым путем пришла к выводу, что хотя и гордилась ролью верной спутницы известного писателя, тогда, 21-ого мая, не предполагала, какой станет ее жизнь. Она-то рассчитывала, что Максим будет творить, например, с девяти до пяти, а потом закрывать ноутбук и становиться обычным человеком. …А, оказывается, так не бывает… неужели я не читаю его книги, потому что ненавижу их, как ненавидят незаслуженно удачливую соперницу? С ней не хочется даже знакомиться; даже знать, как она выглядит!.. Да нет, все по-другому – я просто боюсь, ведь даже если пишет он не о себе, его частичка обязательно присутствует в героях; я боюсь, что Ира все-таки не врет, и все остальные, которые были до нее… А сами книги никакие мне не враги и не конкуренты…

Подойдя к шкафу, Анна взяла первый попавшийся том. …Я просто посмотрю, о чем он пишет… – открыла книгу наугад.

«…Скоро ярко желтый пивной шатер заполнится народом, но пока вокруг было пусто, и девочка торговавшая курами-гриль, прямо посреди рабочего дня протирала витрину ларька, эротично наклоняясь к тазу с водой и демонстрируя прохожим голые ноги. Будь юбка чуть короче, все б увидели ее трусики, но девочка была в меру целомудренной и не переходила границ приличия…»

Анна представила картинку, на ее взгляд просто не заслуживавшую такой объем текста, но ведь никакой крамолы в ней тоже не было, и перевернула сразу десяток страниц.

«… – Машунь, ты как там?.. – спросил Игорь ласково, – окна моешь?.. Пчелка ты моя… Слушай, с Никитой я договорился, но он поедет только завтра. Я, вот, думаю – стоит мне сегодня возвращаться, а утром опять тащиться сюда?.. – выдержал паузу, зная, что у него умная жена и примет верное решение, – …и я так думаю, – кивнул, услышав то, что хотел услышать, – да что ты! Конечно, не замерзну! Короче, до завтра. Я тебя це… – Игорь сделал шаг в сторону, и механический голос объявил:

– Абонент находится вне зоны действия сети.

Маша знала, что связь на даче ужасная, посему этот испытанный трюк всегда срабатывал безотказно и не вызывал лишних вопросов. Игорь оглядел тесную комнатку. Собрать вещи было просто; это ж не переезд на новую квартиру, когда с ужасом обнаруживаешь, сколько добра совершенно незаметно нажито за прошедшие годы. Это дача – здесь ничего не прибавляется, и даже сумки, в которых все это приехало весной, до сих пор валялись под столом.

Из-за забора маняще потянуло шашлычным духом и послышался не менее манящий женский смех. Игорь не мог определить, кто из девушек смеялся, но это было и не важно…»

Похожей дачи у них не было, и роль «Машуни» Анна не могла примерить к себе; тем не менее, неприятный след остался, и она, поставив книгу на место, взяла другую.

«…Проснулся Костя, когда совсем рассвело; наверное, его разбудил бодрый шум улицы, доносившийся в открытую форточку. Наташа еще спала, такая умиротворенная, совсем не похожая на вчерашнюю озорную стерву. Костя принялся изучать новый утренний образ с не накрашенными ресницами, бледно розовыми губами, а тут еще на носу, совсем не по сезону, рассыпались смешные веснушки…»

…А меня он когда-нибудь так изучал?  – Анна оторвалась от текста, но поскольку ответ выглядел не слишком обнадеживающе, вновь опустила голову.

«…То ли от солнца, то ли под Костиным взглядом Наташа открыла глаза, улыбнулась и по-детски, надавила пальцем на нос.

– Бип!.. Кофе хочешь?

– Я тебя хочу.

– Меня ты проспал. Отвернись. Я оденусь, – Наташа выскользнула из постели.

…Не так уж и проспал,  – Костя послушно закрыл глаза, – сколько мы реально спали-то? Часа три, наверное…

– Я готова, – девушка уже стояла в джинсах и свитере; такая чужая, такая обычная, будто никогда ничего между ними и не происходило. Косте захотелось вернуть ночь; вернуть немедленно, чтоб убедиться, что все это не было сном…»

Анна закрыла книгу. …Спали они три часа!.. А со мной его хватает на пятнадцать минут. Блин, он действительно способен на такое или это творческая фантазия?..

Книга открылась на другой странице, но сюжетная линия Анну и не интересовала.

«…Глеб вальяжно развалился рядом с водителем, а остальным пришлось спрессовываться на заднем сиденье.

– Девчонки, какие ж вы толстые! – пошутил Костя, пытаясь устроиться поудобнее.

– Шеф, на колени сесть можно? – спросила Наташа.

– Да садитесь, как хотите, – водитель даже не обернулся, – ментов здесь нет.

Наташа перебралась на ожидавшее лишь ее место и обняла Костю; он в ответ крепко прижал ее, с удовольствием вдыхая аромат, то ли крема, то ли дезодоранта.

– Наташенька… – он перебирал короткие жесткие волосы, а она смотрела в окно; потом быстро обернувшись, поцеловала в губы и снова отвернулась к мелькавшим вдоль дороги молодым сосенкам. Костя, в который раз, ничего не понял, но почему-то стало очень хорошо. Он хотел, чтоб она повторила свой молниеносный выпад…»

Анна перевернула несколько страниц.

«…спать не хотелось. В сознание ласковым приливом накатывались подробности прошедшей ночи; даже сбивчивое дыхание до сих пор звучало в ушах…»

…И что, такая вся книга?..  – Анна перешла в самый конец.

«…У входа в вокзал Косте попались бабки с цветами. Он купил пять тюльпанов и зайдя в сквер, присел на лавочку, с завистью взирая на прохожих.

…Меня через пару часов здесь не будет,  – подумал он, – а эти суки останутся, чтоб продолжать топать по этим улицам, дышать этим воздухом…

– Молодой человек, вы не меня ждете?

Повернув голову, Костя увидел Наташу; длинное платье делало ее удивительно женственной. Жаль, что она оделась так лишь сегодня, но когда б она могла переодеться, если первый раз за неделю ездила ночевать домой?

– Извини, задумался, – он протянул цветы, – поздравляю с освобождением.

– От чего?

– Ну, я ж уезжаю. Теперь ты свободна.

– А-а, – Наташа засмеялась, – это точно, а то сама поражаюсь – трое суток без сна и отдыха, и все с тобой, да с тобой. Смотри, что у меня есть, – присев рядом, она достала из пакета прозрачный лоток с клубникой, – предки вчера с дачи привезли.

– Ух! – Костя взял одну ягоду, – я такой крупной и не видел.

– Попробуй, какая сладкая.

Костя смущенно огляделся. Вот, если б требовалось открыть пиво, это б выглядело естественно, а тут молодая мамаша с коляской и две потешные старушки внимательно наблюдали, как здоровый бугай будет жрать клубнику.

– Давай-давай, – Наташа улыбалась, и Костя поспешно сунул в рот самую большую ягоду, – знаешь, в следующей жизни мы еще обязательно встретимся.

– Как в следующей?.. – Костя аж проглотил ягоду целиком.

– А так. Сказка должна иметь завершение, иначе она превратится в нудный сериал, от которого тошнит и зрителей, и самих актеров, но одни продолжают смотреть, а другие сниматься, потому что жалко бросить… терпеть не могу сериалы! – Наташа встала, – жуй, и пошли, а то скоро твой поезд…»

До конца оставалось полстраницы, но Анна не стала их дочитывать; подняла взгляд в стену, осмысливая текст. …Почему он никогда мне не говорил, что сказка должна заканчиваться?.. Хотя что б это изменило, если я люблю его? Да и когда надо было менять – в редакции? Или на Юморине? Или в ту ночь, когда его мать уехала в санаторий?..  – Анна улыбнулась – последнее было одним из лучших и самых веселых воспоминаний в ее жизни. Тогда, на радостях, что дом целых три недели будет в их полном распоряжении, они выпили бутылку вишневого ликера, и случилось то, что должно было случиться; только они заигрались, вместе скатившись на самый край тонконогого дивана, и тот перевернулся. Вскочив, они стояли совершенно голые, смотрели друг на друга и хохотали.

…Нет, это уже не игра,  – она мысленно вернулась к тексту, – похоже, он любит их всех, пусть и по очереди. А я? Мавр сделал свое дело – мавр может уходить? И в машине с ним была никакая ни дизайнер… И что дальше?..  – она не представляла, как это, обходиться без Максима. К чему тогда стремиться и зачем жить? – не стоило выходить к костру. Не подними я те проклятые стихи, Максим бы занимался бизнесом, я б могла работать у него бухгалтером, родили б…  – она снова взглянула на книжную полку, но теперь уже с откровенной ненавистью, – …построили б дом… хотя дом он и так построил… Блин, я ж дура! Куда меня понесло? Дом же построен для меня! Максим, милый, прости, что я так плохо подумала!.. И книги – он же просто гениальный писатель и способен вжиться в любой образ! Сбил меня этот редактор со своими лживыми проститутками!.. Идиот!..

Чтоб остановиться на этой позитивной ноте и не рушить хрупкую конструкцию аргументами и фактами, Анна включила телевизор.

* * *

Кафе, где редактор ужинал вчера, еще не открылось, поэтому он лежал в постели, глядя в потолок.

…Как же искать этот чертов дом, если о нем толком никто ничего не знает? Кстати, это ж Лера сказала, что дом принадлежит Максу, а он может быть, к примеру, съемным – пустить в глаза пыль малолеткам, трахнуть их и свалить, а через неделю снять другой, и вперед с новой пассией. Судя по всему, Макс мог так чудить… вообще, зачем он живет с Анной? Допустим, семьи сохраняют ради детей или неделимого имущества, но тут-то?..

Перебрав изощренные варианты, некогда рождавшиеся у авторов бульварных романов, но так и не найдя ответа, редактор зевнул. …Прикрываются любовью, а это ж всего лишь слово… да пошли они к черту! Надо ноутбук искать, а не страдать фигней!.. И нечего валяться – волка ноги кормят! А поскольку новых идей нет, остается придерживаться вчерашнего плана…

Редактор никогда не болел настолько серьезно, чтоб лежать в больнице, поэтому вид людей в белых халатах, вкупе с запахом лекарств, рождали в нем суеверный страх – вроде, страдания, насквозь пропитавшие казенные стены, каким-то образом передавались и ему; он сразу начинал чувствовать, что в организме что-то работает не правильно, и сердце в ужасе сжималось. Правда, регистратура – это было еще не страшно и небрежно опершись о стойку, редактор спросил:

– С кем можно поговорить о Максиме Корнееве, известном писателе? Какие прогнозы? А то он после аварии у вас уже несколько месяцев в коме лежит.

– А какие прогнозы? – девушка за стойкой удивленно вскинула брови, – выйдет из комы – будут прогнозы, а пока вам никто ничего не скажет.

– Вот так, да?.. – не найдя аргументов, редактор отошел, и тут его окликнул мужчина, рядом натягивавший бахилы.

– Простите, что подслушал. Неужто Корень в коме?

– Я не знаю, Корень он или нет…

– У нас, вроде, один писатель – Максим Корнеев. А для меня он – Корень; мы ж с ним друзья детства. Дмитрий, – мужчина протянул руку.

– Друзья детства?!.. – редактор понял, что авторы детективов правы, и самые фантастические «зацепки» появляются ниоткуда и сами собой.

– Что вы так смотрите? – Дмитрий прищурил глаз, – думаете, у таких людей, как Корень, друзей не бывает?

– Ничего я не думаю. Расскажите мне о Корне.

– Да без проблем! Только подождите – жене бульончик отнесу, – он легонько пнул пакет, стоявший на полу, – желчный удалили бедолаге.

– Конечно-конечно! – редактор уселся в свободное кресло, наблюдая, как новый знакомый, садится в лифт. …Неужто и правда, все состоит из непредсказуемого набора случайностей? А как же «движение к цели»? Как же «терпенье и труд все перетрут»?.. Вот, почему я оказался именно здесь и именно сейчас? Минута раньше – минута позже, и я б его не встретил. Какая интересная штука жизнь, а я целыми днями копаюсь в чьих-то идиотских фантазиях… Хотя рано я радуюсь – друг детства может ничего и не знать про дом…

Дмитрий вернулся неожиданно быстро.

– Обход у них, – пояснил он, – отдал, и ладно. А вы кем Корню приходитесь?

У входа в больницу стояло несколько лавочек, и там редактору пришлось вновь поведать уже выученную наизусть историю пропавшего романа.

– Касаемо работы, Корень – нормальный мужик, – Дмитрий неспешно закурил, – не переживайте – раз сказал, что роман написан, значит, написан.

– А в чем он не нормальный?

– Да как вам сказать… – Дмитрий задумался, – он превратил свою жизнь в какую-то игру. Это еще со школы пошло, когда он увлекся стихоплетством. Сначала патриотику кропал для стенгазеты, но девчонки-то про любовь требовали; блин, табунами ходили! А Корень к девкам неравнодушен; ну, и резко переключился на лирику. Ох, что тут началось! Он их трахал прямо в классе после уроков! У обделенных, естественно, ревность – там и драки случались, и попытки суицида, а Корню нравилось – эмоций-то сколько! Неделю покуражится с кем-нибудь и только все, вроде, налаживается – пинка ей под зад…

– В медицине есть такой комплекс, когда страх, что женщина бросит тебя и тем самым причинит страдания, заставляет мужчину всегда бросать ее первым…

– Все не так, – Дмитрий покачал головой, – нет, определенная логика в этом есть, но Корень-то ничего не боялся – просто когда девка раскрывалась, ему становилось скучно. Знаете, как он говорил? Если, говорит, я в ее мозгах ориентируюсь лучше нее самой, то удержать меня может только если между ног будет не вдоль, а поперек. Такая, вот, у него логика… хотя у меня на этот счет другая версия. Вы в эзотерике разбираетесь?

– Хотите сказать, что он – энергетический вампир?

– Да зачем? – Дмитрий небрежно махнул рукой, – считается, что энергетическая составляющая человека представляет собой сочетание ментального, астрального и физического тел, каждое из которых имеет, в том числе, и половую принадлежность. Ментальное тело – это подсознание, память, интуиция, а астральное – это то, что в простонародье именуется душой. В идеале, мужчина должен получать мужской комплект, а женщина – женский, но в небесной канцелярии тоже случаются накладки, и мужчина порой получает женскую душу. Такой тип хоть и живет с женщинами физически, но внутренне самодостаточен – его женская душа не нуждается ни в жене, ни в любовнице, а видит в них исключительно соперниц, понятно, да?

– Ну, где-то как-то… – соврал редактор, потому что, с точки зрения здравомыслящего материалиста, теория выглядела совершенно абсурдной.

– Так вот, чувствуя женщин, как самого себя, такой мужчина превращается в «рокового» – женщины липнут к нему, ведь в ком еще они найдут такое понимание? А он поиграет с ними и бросает – подобных субъектов привлекает лишь процесс познания конкуренток, а не построение отношений. Корень, похоже, из таких; только он еще и стал превращать процесс познания в романы.

– Забавная теория, – редактор усмехнулся, – а, вот, если перепутать ментальные тела, что будет?

– Тогда получится транссексуал, у которого половое самосознание не соответствует физическому; тут только под нож и превращать Ваню в Маню. Но с ментальностью у Корня все нормально – у него с душой проблемы, поэтому, несмотря популярность, он очень одинок; женщины ему быстро надоедают, а для мужиков он, как это говорят, не «брутальный».

– А вы, значит, с ним дружили?

– Мне было интересно – он умный, хороший психолог; я многому у него научился.

– А в последнее время вы продолжали дружить?

– Ну, как?.. Дружить – это ж не значит видеться каждый день. У него своя жизнь, у меня своя, но мы всегда помнили, что в трудную минуту есть к кому обратиться. А про аварию я не знал, и Анька даже не позвонила – не ожидал от нее… что, говорите, он несколько месяцев в коме?

– С пятнадцатого декабря.

– А мы последний раз, знаете, когда виделись? Прошлой осенью. Корень как раз дом отгрохал, в тайне от Аньки…

– И вы знаете, где он? – редактор взволнованно схватил собеседника за руку.

– А чего не знать-то, если мы там шашлыки жарили? Хорошо посидели, – Дмитрий мечтательно улыбнулся.

– А можно туда съездить? Я думаю, ноутбук там!

– Возможно и там – не зря ж он назвал его «Дом творческой терпимости». Съездить, это хоть сейчас, только без хозяина внутрь-то мы как попадем?

– Ну, как?.. – на секунду редактор задумался, – а мы вместо хозяина возьмем хозяйку! – и увидев протестующий жест, пояснил, – нет, я понимаю – вы, вроде, подставите друга, но согласитесь, когда он выйдет из комы, любовное гнездышко ему не потребуется – ему уже будет нужна сиделка, кухарка и прочее!.. Причем, возможно, до конца жизни. Ну, куда он от жены денется? Логично?

– Логично, – нехотя согласился Дмитрий.

– К тому же сейчас дом зиму простоял без присмотра – вдруг отопление разморозило или крыша потекла и все там гниет? Да и разграбить могли – видно же, что нежилой.

– Ну да, – Дмитрий почесал затылок, – только у Аньки ведь нет ключей.

– Зато, как законная супруга, она может вызвать МЧС и спокойно вскрыть дом.

– Все равно как-то… – Дмитрий уставился на трещину в асфальте, – хотя с другой стороны… во, блин, задачка! – он достал очередную сигарету.

Редактор терпеливо ждал, понимая, что в борьбе между слепой дружбой и железной логикой, рано или поздно должна победить логика, и она победила.

– Ладно! – докурив, Дмитрий хлопнул себя по коленям, – поехали за Анькой.

– Зачем? – редактор достал телефон, – скажите куда и, я думаю, она сама подъедет.

– Тоже верно, – Дмитрий встал, – в общем, ждем ее у поворота на Тенистый. Вы со мной или сами поедете?
– Сам.

* * *

Кортеж из четырех машин медленно полз вдоль монументальных заборов, за которыми торчали верхушки каких экзотических растений, появлялись и исчезали причудливые разноцветные крыши. Улица же была ухабистой; асфальт прерывался участками грязного песка, а по обочинам торчали хилые прутики, способные превратиться в деревья лет через сто.

…А хороший был когда-то лозунг – «Прежде думай о Родине, а потом о себе»,  – подумал редактор, переводя взгляд на пыливший впереди «Пассат». В зеркале заднего вида маячил красный «Матиз», а замыкал колонну микроавтобус МЧС с оранжево-синей полосой. …Вот тебе и завязка романа. Дальше по теории – если писать детектив, то в доме обнаружится труп; если триллер – какая-нибудь магическая хрень; если любовный роман – спальня с кучей презервативов… кстати, последнее, скорее всего. А, вот, там ли ноутбук?..

Наконец «Пассат» прижался к забору и остановился. Остальные последовали его примеру; захлопали дверцы. Выйдя, редактор увидел за черными воротами остроконечную крышу и арочную дверь с балкончиком, похожим на декорацию к «Ромео и Джульетте».

– От ворот ключа тоже нет? – деловито поинтересовался лейтенант у Анны, зачарованно смотревшей на так тщательно скрываемое от нее чудо. Получив отрицательный ответ, он скомандовал, – Серега, давай!

Кем был Серега в «прошлой жизни», неизвестно, но двух минут ему хватило, чтоб калитка открылась даже без помощи хитроумных инструментов, обычно мелькавших в хрониках чрезвычайных происшествий.

От калитки к высокому крыльцу, мимо стилизованных под старину фонарей, вела дорожка; справа, нарушая симметрию, прилепилась альпийская горка с неработающим водопадом.

– Анют, я в шоке! – Дмитрий восторженно покачал головой, – прошлый раз ведь ничего не было – одна коробка стояла…

– А я-то в каком шоке! – взгляд Анны скользил по дому, по участку, не зная, на чем остановиться, – Дим, все ведь так, как мы с ним когда-то мечтали… вот это он мне подарок приготовил!

…Она, точно, свихнулась,  – редактор изучал открывшийся за воротами вид спокойно – у себя в Москве он видел и не такое, – хотя, может, Лера наврала?.. Вернее, Ира наврала Лере, а Лера рикошетом мне – никакая она была не любовница, а, действительно, героиня нового романа… в натуре, голливудский хеппи энд. У нас так даже и не бывает – это америкосам чуть ли не по Конституции предписано жить на позитиве… Ладно, пусть сами разбираются – главное, найти ноутбук…

Серега уже возился с дверным замком, который оказался посерьезнее предыдущего, а все ждали, сгрудившись у крыльца.

– Анют, ничего удивительного – Корень рассказывал, как ты его вдохновила сесть за романы; муза моя, говорит…

– Прямо уж, муза… я так, на подхвате, – тем не менее, Анна довольно улыбнулась и вдруг повернулась к редактору, – а вы мне что пытались доказать? Хорошо, что я не поверила.

От ответа редактора освободил лейтенант, появившийся с квитанциями, которые достал из почтового ящика.

– Коммуналка с декабря не оплачена.

– Значит, после аварии тут никто не был, а отсюда следует… – Дмитрий начал озвучивать такую приятную Анне мысль, но тут дверь распахнулась.

– Добро пожаловать, гости – хозяева! Будьте как дома, – Серега радушно указал в полумрак дома.

Все ринулись на крыльцо, но Анну остановил лейтенант.

– Анна Павловна, – он протянул ручку, – подпишите акт вскрытия помещения, да поехали мы, а то – служба.

Пока она разбиралась с бумагами, мужчины вошли в дом.

– Жарища какая! – Дмитрий остановился рядом с пустой вешалкой, под которой стояли две пары тапочек, – зачем Аньку расстраивать, да? – он задвинул те, что поменьше, под шкаф.

– Отопление надо бы выключить. С зимы молотит, – заметил редактор, – а кабинет у него где?

– Планировался на втором этаже, если ничего не изменилось. Идемте, глянем.

Проходя мимо открытой двери, редактор заглянул в зал с белым диваном и огромной «плазмой» на стене. …Вот где все его гонорары, – и мысленно усмехнулся, – «дом творческой терпимости», говоришь? Похоже…

Мужчины поднимались по лестнице, когда Анна нагнала их и на правах хозяйки пошла первой.

– Ань, туда, – Дмитрий указал на темно-коричневую дверь.

Первое, что увидел редактор, когда вспыхнул свет, был ноутбук. Собственно, больше его ничего и не интересовало, поэтому он сразу подошел к столу и воткнул шнур в розетку.

– Ну, вот. А вы переживали, – Дмитрий засмеялся так, будто сам нес ответственность за слово, данное Максимом; потом повернулся к Анне, – и как тебе берлога?

– Скорее всего, ни в каких гостиницах он не оставался, а ехал сюда, – она опустилась на небольшой диванчик, – Дим, ведь скажи, какие у человека должны быть нервы, чтоб не проболтаться ни разу… наверное, он собирался объявить в мой день рождения; типа, подарок, да?

– А, может, хотел доделать еще что-нибудь, – подхватил ее фантазии Дмитрий, – кабинет-то он сразу оформил, чтоб работать, а чего там, внизу, мы ж не видели. Кстати, пойду, отключу отопление, иначе задохнемся, – он вышел, а Анна подошла к редактору, склонившемуся над экраном.

– Есть роман?

– Есть, слава богу.

Пристроившись рядом, Анна бесцеремонно повернула ноутбук к себе, и оба принялись читать открывшуюся страницу.

«…Привычное определение любви, которого большинству людей хватает, чтоб окрасить ее в завораживающие цвета счастья, это «страсть», и никто почему-то не хочет вспоминать, что страсть – это, вообще-то, жуткая штука. Это то, за что мы не можем нести ответственность даже перед самим собой. Это то, что бессознательно вторгается в жизнь, ломая тщательно продуманную схему, способную, возможно, принести реальную пользу не только конкретному человеку, а всему человечеству.

Охваченный страстью не замечает, как становится управляем; он не сам делает выбор и принимает решения, а нечто нематериальное и необъяснимое руководит его поступками. Существует мнение, что это, либо Бог, либо Дьявол. Ведь какие два разных авторства приписывают этой болезни!..

На мой взгляд, ближе всех к истине находится преподобный Иоанн Лествичник, в чьих работах перечислено тридцать степеней восхождения в Царство Божие. Так вот, любовь значится там самой последней, то есть фактически является верхней ступенькой лестницы, ведущей в ад.

Если отбросить теологию и перейти к науке, то любовь – это такая же болезнь, как чума, рак и прочие, только еще страшнее, ведь от всех болезней люди стремятся излечиться, а от любви, нет. Они с радостью выбрасывают на помойку лекарства, именуемые «рассудок» и «логика», благодаря которым имеют право гордо именовать себя homo sapiens. Они стремятся болеть дальше и глубже; стремятся, чтоб болезнь прогрессировала, пожирая все большие участки мозга, вызывая неадекватные реакции, вроде самопожертвования, сводящего на нет важнейшую функцию, заложенную природой во все живые организмы – инстинкт самосохранения.

Не знаю, стал бы мир лучше, не поступай люди так глупо, но то, что жизнь их стала б проще и комфортнее однозначно. А простота, есть идеал. Все усложнения происходят от непонимания сути, от желания найти что-то лучшее, вместо того, чтоб пользоваться имеющимся; от попыток сохранить про запас все варианты, с которыми жаль расставаться, вследствие чего не происходит движения вперед. Люди б перестали превращаться в буридановых ослов, решающих совершенно бессмысленные задачи, типа, любит – не любит, ломая при этом стройную линию собственного предназначения. С точки зрения здравого смысла, объяснить это невозможно.

Как всякая болезнь, любовь имеет свою симптоматику, весьма неплохо изученную поэтами; только в отличие от классических медицинских заключений, они излагают ее зашифрованным языком рифм.

Этим языком я и сам владею неплохо, так как уже давно изучаю данный недуг. Я, по истине, счастливый человек, потому что являясь инфицированным, как и все люди, сам не болею этой заразой (кажется, такая картина может наблюдаться при СПИДе). Но если за распространение СПИДа предусмотрено уголовное наказание, то за распространение любви, слава богу, нет, поэтому я безбоязненно награждаю ею глупые, романтичные особы, падкие на красивые слова и благородные жесты. Таких «подопытных кроликов» у меня сотни и я их исследую, ставлю над ними опыты, только результаты формирую не в виде диссертации (так как не знаю учреждения, где б ее можно было защитить), а в виде романов, которые считаю доступной для всех желающих профилактикой от этой заразы.

Объясню, чего я хочу добиться в итоге. Дело в том, что моя жена, к сожалению, тяжело больна; боюсь даже, больна неизлечимо, что создает мне, пусть незначительные, но проблемы – мне приходится ухаживать за ней, иногда поправляя одеяльце мечты, принося микстуру под названием «ласка», следить, чтоб она регулярно принимала пилюли моего внимания. Я даже дом построил таким, как хотела она, чтоб когда-нибудь подарить ей, но это случится потом – когда она пойдет на поправку и мне больше не потребуется отдельная лаборатория…»

– Ну, и котельную Корень сюда запихнул! Блеск!

И редактор, и Анна вскинули головы от экрана.

– Что, зачитались? – Дмитрий рассмеялся, – я сам его книжками зачитываюсь – классно пишет!.. Давайте-ка, окна откроем. Котел я выключил, так что сейчас нормально будет.

Воспользовавшись моментом, редактор сунул в ноутбук флешку. Ему не хотелось, чтоб Анна читала дальше, чтоб не наблюдать реакцию «безнадежно больного подопытного кролика». Страница закрылась; по экрану, один за другим, полетели крошечные листы романа.

Анна опустилась на стул, тупо глядя перед собой.

– Ты чего? – удивился Дмитрий.

– Уйдите вы все! – она закрыла лицо руками, чтоб больше не видеть сбывшейся без нее мечты.

– Все, – редактор сунул в карман драгоценную флешку, – спасибо. Я поехал, – и уже с лестницы услышал голос Анны:

– Дим, оставь меня, пожалуйста!

…Вот это Макс отчудил!  – подумал он злорадно, являя мужскую солидарность, – зачем же все излагать от первого лица? Да назвал бы героя каким-нибудь Вовой или Петей, и эта дура б все проглотила… а, может, он специально, чтоб избавиться от нее, а то намеков она, похоже, не понимает?..  – проходя мимо мертвого фонтанчика, он еще раз ощупал флешку, – да гори они все ясным огнем!..

Разворачиваясь, он увидел в оставшуюся открытой калитку, как все же изгнанный Дмитрий спускается с крыльца, но ждать его не стал.

Когда шаги на лестнице стихли, Анна опустила руки; прошлась по кабинету; остановилась перед темным экраном ноутбука, ушедшего в «ждущий режим», и тронула клавиатуру. На экране возник текст из середины повествования. Что она в нем хотела найти или что опровергнуть, Анна не думала – глаза сами побежали по строчкам.

«…Максим посмотрел на календарь, словно даты там могли поменяться сами собой. …Вот отпуск и прошел, – констатировал он, – с этим долбанным ремонтом, будто не было. Анька еще заболела какого-то хрена…

Худенькая, черноглазая, всегда веселая и задорная, она уже целую неделю лежала на диване и плакала. Что у нее за болезнь, жена не рассказывала, но Максим видел, как ей страшно, и тоже боялся. Боялся не столько возможного диагноза, сколько неизвестности, дававшей почву для самых ужасных предчувствий – он не привык решать задачи, в которых не понимал условий. Всегда должна была иметься схема – только тогда можно найти и устранить любую неисправность; так его приучили на фирме.

Тем не менее, он утешал жену, говоря, что все обойдется, хотя даже не представлял, что именно должно обойтись. Максим взвалил на себя все обязанности по дому, ловя на лету малейшие Анины желания, а она продолжала только лежать и плакать, изредка выражая благодарность вымученной улыбкой или воздушным поцелуем. Ни в одной командировке Максим не уставал так, как за этот отпуск.

Конец кошмару забрезжил позавчера, когда врач сказал, что кризис, якобы, миновал. Но Аня не верила, постоянно находя у себя все новые тревожные симптомы, и бороться с ее хандрой, сил у Максима уже не осталось. Он лишь терпеливо ждал, когда она почувствует себя настолько хорошо, что страхи исчезнут сами собой. Ожидание могло продлиться очень долго, а отпуск закончился, и какое продолжение должно за этим последовать, понимали оба – только новая командировка.

Аня же по-прежнему лежала и плакала, доверчиво прижимаясь щекой, когда Максим сидел рядом, гладя ее по голове, и ласково приговаривая:

– Анют, все пройдет. Что б ни случилось, я все равно люблю тебя… – тогда она переставала дрожать и даже тянула губы для поцелуя.

Сегодняшнее число Аня еще месяц назад обвела в календаре черным фломастером. Оба знали, что когда-нибудь оно наступит, и ничего не обсуждали. Только когда Максим уже оделся и наклонился, чтоб поцеловать жену, Аня шмыгнула носом и робко попросила не уезжать, а он, пожав плечами, неуверенно обещал попробовать. При этом он прекрасно знал, что не должен ничего пробовать, ведь тогда кому-то придется сразу нестись на новую точку, вместо заслуженных трех дней отдыха. Как тяжело, настроившись на теплую постель, ванну и домашнюю еду, снова забираться в пропахший грязными носками вагон, Максим знал на собственном опыте; а еще он знал главное – в их фирме так не поступают. Нет, можно было, конечно, «упереться рогом», но тогда с работой очень скоро придется расстаться, а где еще предложат такую зарплату? К хорошим же деньгам они оба давно привыкли, и начинать жить по-другому совсем не хотелось. Поэтому для себя Максим решил: …Как будет, так и будет. Пошлют – поеду; нет – слава богу… Тоскливо стало от такого решения, ведь обязательно пошлют – не бывает, чтоб за месяц ребята отработали все заявки, да и сколько их пришло новых!..

С ночи город укрылся пушистым снегом, в котором солнце играло разноцветными искрами. Мороз тужился, стараясь испугать прохожих, но ветер стих, а одному ему это оказалось не под силу. Из настоящей зимней сказки Максим зашел на проходную и почувствовал, что не хочет идти в офис, словно еще надеясь на чудесное озарение, способное открыть выход, который сам он не мог придумать. Но озарение не приходило.

Чтоб попасть в офис, требовалось пройти через сборку. При поверхностном взгляде здесь, вроде, ничего не изменилось, но он-то видел, что машины на стендах стоят совсем не те, что месяц назад, а, значит, производство продолжало работать, и, соответственно, пуско-наладка тоже.

Мимо спешили чумазые слесари, которые приветственно вскидывали руки, и Максим кивал в ответ. В боковом пролете три парня прилаживали к роботу руки. Он вспомнил, как в Красноярске провозился с таким же уродцем почти два месяца. Машины вдруг показались Максиму врагами, ломавшими его жизнь; но врагов-то он победит – только для этого надо поехать и сразиться с ними, вот, в чем проблема! Но окончательно настроение испортилось, когда он поднялся в пустой коридор, где обычно собирались наладчики. Один Сашка Пронин подпирал стену, пуская дым тоненькой струйкой, и потом задумчиво наблюдал, как тот растворяется под потолком. Один! Из пятидесяти пяти человек!
Увидев Максима, Сашка приветливо улыбнулся, хотя они никогда не ездили в паре, так как специализировались по разным машинам. Один раз, правда, на какой-то праздник, они «квасили» вместе и тогда понравились друг другу чисто визуально.

– Месяц дома не был, – объявил Сашка неизвестно к чему, – думал, ждет меня торжественный ужин и ночь любви, а Ленка, оказывается, гриппует. Не целуй меня, говорит, я заразная. Смех, да и только!..

– Шеф здесь? – спросил Максим, которого не сильно занимали чужие половые проблемы.

– В Москву укатил с отчетом.

– А вернется когда?

– Хрен его знает! Говорят, только уехал.

…Слава Богу!.. Максим облегченно вздохнул и почувствовал, что наконец-то может расслабиться; улыбнулся, мысленно подсчитывая: …Сегодня вторник. Даже если завтра вернется, то в четверг оформят командировку, а в пятницу нет и смысла ехать. Суббота, воскресенье… А там, глядишь, Анька поправится…

– Тогда до завтра, – Максиму хотелось поскорее уйти, будто откуда-то мог неожиданно возникнуть шеф и испортить такой замечательный план.

Сашка догнал его уже на лестнице.

– А я чего один торчу тут, как дурак? Пойдем по пивку?

В другое время Максим бы согласился, но сейчас его ждала мучившаяся в неведении, больная Аня, и он покачал головой.

– Не, у меня тоже жена болеет.

– И что? От гриппа не умирают – только от осложнений, – Сашка засмеялся, – не царское это дело – при бабе сидеть.

Максим не стал отвечать, ибо не мог с уверенностью сказать, в чем заключается «царское дело», а в чем, нет, поэтому за проходной они сразу разошлись в разные стороны.

Домой Максим вернулся еще до обеда, когда Аня сидела в кресле и читала.

– Ой! Ты насовсем?.. – она тревожно подняла голову.

– Насовсем. Шеф в Москве – командовать некому.

– Как здорово! – привстав, она обняла мужа, – холодный какой… Замерз?

– Вроде, нет.

– Чтоб шеф твой навсегда там остался, да?

Максим не хотел, чтоб Николай Иванович оставался в Москве навсегда, но говорить вслух не стал, понимая, что это лишь эмоциональный всплеск; через месяц деньги закончатся, и Аня сама начнет канючить, почему он никуда не едет – такова уж противоречивая женская натура.

Пока Максим чистил картошку, мысли его посещали самые разные, но основная была спокойная и уверенная: …Как все удачно устроилось. Главное, я-то не причем. А через неделю Анька оклемается… В кастрюльке булькало мясо, и он поднял крышку, разглядывая яркие вкрапления моркови. …Чего б еще добавить для экзотики?..

– Как пахнет!.. – появившись на кухне, Аня поцеловала мужа в щеку, – радость моя, что б я без тебя делала?

– Все то же самое, только сама.

– Когда ты делаешь, лучше. Но я могу что-нибудь помочь, пока отпустило.

– Все уже готово. Пусть тушится.

– Любимый мой, если б ты знал, как хорошо, когда ты рядом!.. Но и я ведь не бездельница? Честное слово, просто очень плохо себя чувствую. Когда здорова, я ведь все делаю, правда? Мне сейчас очень-очень стыдно.

Максим почувствовал, что готов бросить все и сидеть около нее, и только варить, стирать, мыть полы…

На следующий день он шел на работу в приподнятом настроении и очень довольный собой. Вчерашние, сумбурные мысли сгладились, и у проходной он даже поболтал с конструкторами, которых вывели расчищать выпавший за ночь снег. Жизнь казалась, как всегда, прекрасна…

Первое, что он увидел, поднявшись в офис, был шеф, говоривший по телефону. Он кивнул Максиму и указал на стул. Напротив, подперев кулаком щеку, сидел Сашка.

Максим растерянно огляделся. Его спокойствие мгновенно улетучилось, потому что обычно всех, свободных от командировок, шеф отпускал домой, а раз Сашка здесь, значит…

…В пятницу, по любому, не поеду. Да он и сам не пошлет под выходные… Сняв шапку, Максим сел.

– Вместе едем, – коротко сообщил Сашка.

Максим не успел спросить, куда они едут, потому что шеф положил трубку.

– Как отдохнул? – встав, он протянул Максиму руку.

– Какой там отдых – ремонт делал.

– Дело нужное, – дежурно кивнул шеф, – теперь слушай. Едете с Сашей. Ему ситуацию я уже почти обрисовал …

(Максим демонстративно вздохнул, показывая, как не хочется ему ехать, но шеф не захотел понимать намек).

– …во-первых, это модернизированный робот, а, во-вторых, столица рядом, а жаловаться сейчас все научились. Мне за этот объект уже вчера «пистон вставили» – оказывается, мы сроки им срываем, так что вопрос срочный.

– А конструктор не хочет прокатиться на свою «модернизацию»? – спросил Сашка, глядя в пол, – знаем мы эти первые номера – «сопли» замучаешься убирать.

– Хочет. Но он в больнице – эпидемия, сам знаешь. Сами разберетесь, не маленькие. Кстати, – шеф повернулся к Максиму, – ты ж у нас, кажется, главный спец по роботам – тебе там, вообще, раз плюнуть. Поэтому будешь старшим группы. Ну, а если зашьетесь…

– Ехать в воскресенье? – спросил Максим с надеждой.

– Ехать сегодня вечером, – шеф достал из стола два конверта, – здесь деньги, командировки, билеты. Договора давно у заказчика…

– Сегодня? – перебил Максим растерянно.

– А в чем дело? Ты ж из отпуска – по работе, небось, соскучился. Саш, – он положил руку ему на плечо, – ты, брат, извини – я знаю, что ты позавчера из Брянска вернулся, но был бы на месте хоть кто-то, я б тебя не трогал. Жена-то особо не будет скандалить?

– Наши жены – пушки заряжены, – Сашка поднялся, – все сделаем, Николай Иванович.

По очереди пожав шефу руку, оба вышли в коридор и одновременно закурили.

– Поезд двадцать пятый, – Сашка посмотрел в билет, – короче, без двадцати восемь встречаемся на вокзале. Пожрать я возьму, так что не парься. Пузырь нужен?.. Или не будем, а то ребята там, похоже, скандальные – с утра дыхнем перегаром…

– Не нужен, – согласился Максим.

– Тогда до вечера, – и Сашка направился к лестнице.

Все рушилось. Максим не представлял, как скажет Ане, что сегодня должен уехать, как выдержит ее слезы, ее взгляд и слова о том, что он ее не любит, что она ему совершенно безразлична. …За какой-то час как все изменилось! И ведь шеф – тварь, все предусмотрел! Даже не скажешь, что билеты кончились!.. Напроектируют, козлы, а нам расхлебывай, – подумал Максим, глядя на конструкторов, весело бросавших снег.

Домой он добрался, как во сне. Голова гудела от сумасшедших мыслей, из которых никак не удавалось вычленить ничего рационального. Максим чувствовал себя винтиком, который каждый вправе открутить или закрутить по своему усмотрению; он ненавидел, и шефа, и работу, и безотказного Сашку, но ненависть эта являлась, скорее, абстрактной, так как ее не на кого было выплеснуть.

Ввалившись в комнату прямо в дубленке, Максим бросил с порога:

– Я сегодня еду, – и поспешно вышел, чтоб не видеть произведенного эффекта. Не спеша, разделся и только после этого зашел вновь. Аня сидела на диване, отрешенно глядя в окно. Она не плакала, не билась в истерике, и это выглядело так неестественно, что Максим растерялся.

– Анют, понимаешь… – начал он ласково.

– Ты никуда не поедешь, – жена повернула голову, – я без тебя умру, – голос был пугающе уверенным и твердым.

– Но, Анют…

– Ты не любишь меня! – перебила она, – я понимаю – работа, есть работа, но разве можно оставлять женщину в таком положении? Даже посторонние люди так не поступают! – Аня все-таки заплакала. Максим попытался дотронуться до нее, но она резко дернула плечом, – что тебе надо? Я умру без тебя, а ты можешь ехать!.. – она уронила голову на руки, – дура, как я любила тебя! Три года только и делала, что ждала из твоих дурацких командировок, а ты бросаешь меня… – она снова подняла лицо, – почему я так люблю тебя? Ну, почему?!.. – и ударила в диван кулачком.

Максим стоял совершенно подавленный, не в силах представить, что ее вдруг может не стать в его жизни.

…Да пропади оно все пропадом!..

– Если хочешь, я не поеду, – он сам чуть не заплакал.

– Я уже ничего не хочу.

– Я не поеду, – повторил он задумчиво, – но как?

Аня пристально посмотрела мужу в глаза, словно испытывая его волю, а потом сказала совершенно обыденно:

– Ты что, не можешь заболеть? Сейчас же эпидемия гриппа. Можешь, как мы в школе делали, клея понюхать. Будет тебе, и насморк, и кашель… ты просто не хочешь быть со мной!

Максим встал; на секунду представил шефа, Сашку, но оба были далеко, а Аня стояла рядом и ждала его решения. Его Анютка – единственная!.. Все сделалось предельно ясно. …Действительно, разве я не могу заболеть? В офисе мы обо всем договорились, но я внезапно заболел. Может так быть? Может, – он решительно подошел к телефону и набрал номер поликлиники.

Девушка, похоже, студентка, которых часто привлекают во время эпидемий, даже не стала мерить температуру – только посмотрела на красные слезящиеся глаза, сопли, текущие ручьем, и выписала больничный. Все произошло в течение каких-то пятнадцати минут. Максим даже не успел последний раз взвесить, правильно ли поступает, поэтому, когда девушка ушла, обреченно опустился на диван рядом с женой. Он не чувствовал радости оттого, что Аня опять стала прежней, опять улыбалась и целовала его. Теперь, когда выбор был сделан, казалось, что ехать надо непременно, что от этого зависит вся его дальнейшая жизнь …а я остался. Из-за нее! Это она во всем виновата!..

Ужинали они молча; потом уселись смотреть телевизор, и тут Максим сообразил, что Сашка-то будет его ждать! Вскочил так резко, что Аня отпрянула.

– Мне надо на вокзал, – сказал он, – надо ж предупредить товарища, с которым мы должны ехать.

– Конечно, надо, – Аня взяла его руку и прижалась к ней губами, – только возвращайся скорее, любимый. Ты настоящий мужчина. Разве можно бросать жену в таком состоянии? Ты мой самый лучший…

На улице неожиданно поднялся ветер, и сразу температура упала – вроде, даже природа возмущалась его поступком. Максим шел и думал, как будет врать Сашке, и догадается ли тот, но если игра начата, то должна быть доведена до конца. …Я болен! Болен, болен…

Сашку он увидел у киоска и подойдя, тронул за плечо.

– Точен, как швейцарский хронометр! – тот улыбнулся.

– Саш, я не еду.

– Как это? – видимо, он толком не понял, о чем речь, потому что улыбка так и осталась на лице.

– Я заболел, – алая краска поползла с шеи до самых ушей Максима, – пришел – температура. Врача вызвал – грипп.

– Так… – Сашка почесал затылок, – и что я там буду делать? Я ведь никогда этих роботов сам не сдавал – я ж больше по прессам. Не, в механике разберусь, а электроника?.. Слушай, а, может, и мне не ехать? Ленка от счастья враз выздоровеет!

– Точно! – воодушевился Максим – и как эта блестящая мысль не пришла ему самому? – потом нагоним! Нам что, впервой по ночам работать?.. – но противное ощущение предательства не проходило, и он добавил, – я ж собрался, понимаешь, но заболел…

– Понимаю. Чего не понять-то? Мог бы днем позвонить – я б в офис заскочил, хоть документацию взял; а то ведь понадеялся… ладно, – Сашка вскинул на плечо сумку, – пошел я, а то семь минут осталось. Как-нибудь справлюсь, – он двинулся к перрону, не попрощавшись и не подав руки.

…Семь минут… билет и паспорт с собой, а вещи можно завтра передать тем же поездом, но Анька ж их не повезет… а кто? Ребят нет никого… Сука, как я мог ей поддаться?.. Незримое присутствие Сашки и вокзальная суета сделали несерьезными, и Анины слезы, и ее глупый ультиматум. …С какого перепуга она умрет? Никогда не умирала, а тут… или она, правда, может умереть?.. Да ничего с ней не случится!..
– …Поезд номер 25 отправляется с первого пути! – гнусаво объявил диктор. Максим резко обернулся и увидел, как вагоны, дернувшись, стали плавно набирать ход.
– Проводил? – улыбнулась Аня, когда Максим, мрачный, вошел в комнату.

– Он уехал один.

– Вот и отлично, – голос жены был довольным и, главное, совершенно спокойным, – не очень-то ты там, оказывается, и нужен, поэтому ты должен быть со мной.
…Ничего я тебе не должен!  – захотелось крикнуть Максиму, однако выбор уже был сделан, а копаться в том, чего нельзя исправить – занятие абсолютно бесперспективное, поэтому он молча вышел на кухню со свежими обоями и новенькой плитой, – ремонт этот долбанный затеяла! За каким хреном? И так все было нормально!.. И ведь я люблю эту тварь! Почему? Зачем? Чертова любовь! Откуда она только берется?..
Ночью Максим не мог уснуть. Кто-то черный и страшный тянулся к нему своими лапами, а вокруг стояли странные тени, приговаривая:

– Вот и отлично… вот и отлично…

Несколько раз Максим вставал, курил, снова ложился, а Аня умиротворенно спала и даже улыбалась во сне. Максим чувствовал, что начинает тихо ненавидеть ее. …Я не смогу сидеть с ней целый день – я с ума сойду! Надо что-то делать… что-то делать, только б свалить из дома!.. Болеет она… Вчера весь вечер ни хрена не болело!..

Утром, пока Аня спала, Максим оделся и вышел на улицу. Было еще темно. В глухих подворотнях завывал ветер; вырываясь на простор, он обжигал лицо, заталкивал снег за шиворот и в рукава, но Максим не обращал на него внимания. Он шел, опустив взгляд в кружение снежных вихрей под ногами и находя спасение от ночных кошмаров в четком ритме своих шагов.

Миновав проходную, Максим сразу направился в офис, и первый, кого увидел, открыв дверь, был Славик Степанов – огромный, бородатый, занимавший почти половину комнаты. Максим остановился, не успев сообразить, хорошо это или плохо.

– О, появился наш умирающий лебедь, – сидя за столом, шеф наблюдал за ним, ехидно прищурив один глаз.

– Температура спала, – Максим почувствовал, что краснеет, – я, типа, выздоровел и могу ехать…

– Все вопросы к Степанову – он теперь там старший. Как ты, Слав, вовремя вернулся!..

– Слав, когда едем? – Максиму был противен собственный виноватый тон, но изобразить другой не получалось.

– Мы едем? – Славкины глаза округлились, – вообще-то, ты мне не нужен.

– Подожди! Но я знаю эти роботы!

– Я их тоже знаю. Мы с Санькой все и сделаем, – Слава достал сигарету и вышел, показывая, что разговор окончен.

– А я?.. – Максим повернулся к шефу.

– А ты болей дальше. Болезнь, похоже, у тебя не простая. А если, говоришь, выздоровел, – он пододвинул папку с вызовами, – пожалуйста – подбери себе что-нибудь. Но лучше болей, а то еще осложнения начнутся. К понедельнику много ребят вернется, а там машины несложные остались, – шеф углубился в лежавшие на столе бумаги.

Максим несколько минут потоптался у стола, повздыхал, но шеф больше не обращал на него внимания. Выйдя в коридор, увидел на курившего в углу Славу – объяснять что-либо не имело смысла, и Максим спустился вниз; открыл дверь, за которой его поджидал только ветер.

…Все, не жить мне тут! Зато осталась любовь!.. Да хрен там! Ненавижу!.. Сука, если б мог, убил бы ее!..
Подняв воротник, Максим быстро зашагал к проходной, решив не говорить жене, куда ездил и, главное, зачем – несмотря на клокотавшую внутри ненависть, он понимал, что нельзя все в жизни обрывать разом!..»
Ничего даже похожего в их совместной жизни Анна не помнила, да и ни на каком заводе Максим никогда не работал, а уж, тем более, в пуско-наладке. …Сроду б не отпустила, чтоб он болтался где-то месяцами!  – ревниво подумала Анна, – и ни за какие деньги, в отличие от его героини… А ведь имена использовал наши! Зачем? Я ведь не такая… Или он видит такими всех женщин? А как же то, что я сделала для него? С той же его литературой!..

Новую главу она начинать не стала, потому что поняла суть, а остальное ее не интересовало.

– Да, я больна, – объявила она в пространство, – тут ты прав. И ты, Максим, наградил меня этой болезнью. Я любила тебя, и, наверное, люблю… нет, ты не должен умереть в этой чертовой больнице… не должен! – Анна опустилась на колени и сложив руки, подняла взгляд к потолку, – Господи, заклинаю – не дай ему умереть… не дай!.. Не дай!..

Из глаз полились слезы; она принялась молотить кулаками по полу, потом обессилено распласталась ниц. Долго лежала, не шевелясь, пока противоречивые мысли бешено носились в ее голове, и наконец подняла лицо.
– Господи, это ж не справедливо, если он тихо умрет и ни о чем не узнает… пусть он выживет, и я сама убью его! Клянусь! Я ведь больна – мне все простится, правда?.. Господи, сделай это для меня!.. Сделай! Сделай!! Сделай!!!..
Нежданно-негаданно слепящие точки рассеяли свой свет, превратив черную тьму в серый туман. Новых ощущений это не принесло – неприкаянная сущность, так и осталась неприкаянной; осталась и боль, но сделалась не такой надрывной, как раньше. Максим успел даже свыкнуться с ней, когда ниоткуда вдруг явилось существо с тонкими руками и длинными светлыми волосами (остальное скрывали белые одежды); все в нем было очень знакомо, но Максим долго бился, пока назвал существо женщиной. Это был колоссальный прорыв, начиная с которого пустое хранилище памяти стало заполняться; правда, оно было огромным, а падавшие в него знания, ничтожными.

…Это…  – Максим долго вспоминал некое имя, не обладавшее ни внешностью, ни голосом, но, в конце концов, пришел к выводу, что это имя – Анна. Вспомнить, что их связывало или, наоборот, разъединяло, было непосильной задачей, и Максим даже не собирался за нее браться – в данный момент его занимала только сама женщина, которая находилась в нескольких шагах, и взмахами руки манила за собой. Она неуловимо напоминала каких-то других существ, но их призраки появлялись и исчезали, никуда не маня, а лишь бессмысленно колыша пустоту памяти.

Самое интересное и одновременно ужасное заключалось в том, что вместо лица у женщины было расплывчатое пятно, и это не позволяло определить, красива ли она. Максим подумал, что это и не важно – он ведь просто знал, что она прекрасна. Еще она казалась воздушной, и, наверное, могла б улететь, если б взмахнула не одной, а сразу двумя руками. Максим не понимал, почему она не делает этого, и куда зовет.

Хотя, куда именно его звали, было не принципиально, так как теперь он выяснил на личном опыте, что даже зная, куда направляешься, никогда не угадаешь, где окажешься в итоге – разве он ехал в этот серый туман?..

И тут сокровищница памяти стала заполняться с такой быстротой, что сознание не справлялось со старыми новыми знаниями. Нет, он же ехал в дом с камином, и еще множеством замечательных, как тогда казалось, вещей! …Так какая разница, куда меня зовут? Главное, чтоб звали; чтоб не бросили!.. Черный Ворон, я – живой!..

Смотреть на призывы женщины становилось невмоготу, и Максим попытался приблизиться к ней, но несмотря на все усилия, ничего не получалось.

…Действительно, надо же идти или бежать, как было всегда, потому что летать я не умею; а для этого надо обрести физическую сущность – как иначе?.. Он стал искать тело – брошенное, наверняка никому больше не нужное; возможно, разорванное на куски. Это был тяжкий и необъяснимый процесс, прерываемый ужасом, что искать-то и нечего, но в один прекрасный миг (день? час?) обнаружились ноги. Как это произошло, Максим не понял – только что их не было, и вдруг они заныли, зачесались; их очень хотелось скрести, раздирать ногтями, но как это сделать без рук?.. Зато теперь он мог следовать за незнакомкой! Хотя, как следовать?.. Только ползти.

Максим не почувствовал, а, скорее, понял, что двигается, но и женщина двигалась, перебирая невидимыми ногами, а, может, паря в пространстве. Он всецело увлекся погоней, и даже не заметил, как стал слышать биение своего сердца. С этого момента части тела стали находиться без труда, а женщина стала бледнеть, и, в конце концов, исчезла вовсе. …Наверное, это был ангел, – уже совсем здраво рассудил Максим, – кто еще мог вывести меня с того света?.. И вдруг услышал голоса.

– …Виски с тебя – я ж говорил, что его можно вытащить.

– Ей-богу, вы – гений, Сергей Михайлович, – восторженно произнес второй голос, – мне сейчас мотнуться?

– Сейчас работать надо, – засмеялся первый, – вот, майские будем отмечать – поставишь принародно литр «Голден Лейбл».
…Майские?..  – испуганно подумал Максим, – он хотел сказать – Новый год! Идиот, нельзя так шутить! Да и не ты меня вытащил, а она!.. Но от женщины в сознании отпечатался лишь смутный след, а поскольку лица у нее не было изначально, то и сохранять в памяти оказалось нечего. …Она мне привиделась, – сообразил Максим, – ангелов не бывает, как и всего загробного мира… вот, неизвестный Сергей Михайлович – гений!.. Нет, ангелов, точно, не бывает…
КОНЕЦ

Максимально приближенное к боевому

Они шли с самого утра, ступая почти след в след, словно прижимаясь друг к другу, стараясь создать нечто единое в огромном и чужом море зелени. Лес угнетал, подавляя своим однообразием, отупляя, делая безразличным ко всему. Даже взгляд остановить не на чем. Березки посветлее, дубы потемнее, а трава совсем темная в тени деревьев. И все это стоит неподвижной бесконечной стеной. Вдоль нее можно идти вечно и не встретить ничего, радующего глаз.

Андрей поглубже надвинул фуражку. Опустил взгляд на свои пыльные сапоги и грязно-серый песок. За спиной он слышал частое сбивчивое дыхание, но не оборачивался.

Одним из самых значительных изменений в восприятии мира с тех пор, как Андрей после беззаботной студенческой жизни оказался в этом забытом богом и людьми месте, стало отношение к зеленому цвету. Шелестящие листья в отсветах фонарей над парковыми скамейками; шелковистая трава, на которую совсем не страшно падать принимая мяч; соблазнительные платья, сверкающие автомобили и пивные бутылки, вечно занимавшие подоконник… Все это какая-то другая, ласковая зелень, которая бесследно растворилась в окружавшем его теперь глухом зеленом лабиринте. Этот цвет казался всеобъемлющим, затмевающим даже голубизну неба.

Может быть, попавший сюда случайно, различил бы шорохи и птичьи крики; даже нашел бы красивым какой-нибудь кривой, изуродованный природой сук, но Андрей жил здесь уже целых два месяца, и лес стал для него немым и безликим. Он уже не раздражал, а являлся той неотъемлемой частью гнусного бытия, от которой невозможно избавиться и бороться с которой бесполезно. Зеленая слепота…

Неохотно наползали сумерки. Это был пока не вечер, а просто скрылось солнце, сделав окружающий мир менее приветливым. С другой стороны, это говорило о том, что еще один день тупого бессмысленного существования прошел, и ощущение этого радовало…

– Подожди, я портянку перемотаю, – услышал Андрей сзади.

Остановился; оперся спиной о толстую сосну с теплой шелушащейся корой и закурил. Напарник его сел и начал, пыхтя, стягивать сапог. В конце концов, он освободил ногу и вопросительно посмотрел на Андрея.

– По-моему, мы отмахали километров сорок, – сказал он.

– Ну, сорок – не сорок, но явно больше двенадцати.

– И где же этот чертов тригопункт?

– Ты у меня спрашиваешь? – голос Андрея звучал так равнодушно, будто этот вопрос его совершенно не интересовал.

– Я, вообще, спрашиваю, – второй, которого звали Виктором, вздохнул и начал наматывать портянку заново, аккуратно и вдумчиво, будто делал это первый раз в жизни.

– Спрашивать «вообще», бессмысленно, – заметил Андрей философски.

– А что теперь делать?

– Идти.

– Куда?

– Вперед.

– Ты что, не понимаешь?.. – Виктор наконец засунул ногу в сапог, топнул ею, проверяя удобно ли получилось, и встал, – мы же идем не по той дороге.

– Понимаю. Но и она должна куда-нибудь привести, – слова выползали лениво – казалось, разговаривая, Андрей делает собеседнику великое одолжение. Такая интонация могла вывести из себя кого угодно.

– Как это, куда-нибудь?! – истерично крикнул Виктор, – ты что, дурак?!.. Мы даже не знаем, сколько идти до… – тут он запнулся, – … туда, куда она ведет. Еды у нас нет, воды – полфляжки. Ты псих, да?! Робинзон Крузо!..

На этом запал иссяк, потому что Андрей никак не реагировал на его эскапады, задумчиво разглядывая огромный ярко красный мухомор, выделявшийся среди всеобщего однообразия, как окурок валяющийся посреди комнаты. В голосе Виктора послышались примирительные нотки:

– Слышь, Андрюх, не может быть, чтоб тут не было людей, ведь ездит же кто-то по этим дорогам. Нам лучше вернуться к мотоциклу и ждать. Может, даже удастся починить его.

– Вернуться? А ты найдешь обратную дорогу? – Андрей усмехнулся, – Дерсу Узала… если я Робинзон Крузо.

Виктор закрыл глаза и поднял лицо к небу – видимо, аргументы у него закончились.

– Но мы же не в джунглях, правда?.. – спросил он так, что ответить отрицательно явилось бы величайшей жестокостью, – Волино должно быть километрах в тридцати…

– Да, – согласился Андрей, – километрах в тридцати от тригопункта, которого нет.

Виктор открыл глаза, полные самого неподдельного ужаса. Красноречивее всяких слов они говорили, что лишь сейчас он наконец полностью осознал суть сложившейся ситуации. Это не занятия по топографии и не простая поломка старенького мотоцикла – они заблудились. По-настоящему! Забрели в гиблое место, усеянное квакающими и чавкающими болотами, утыканное белыми грибами размером с суповую тарелку, перепаханное старыми и новыми воронками, неправильно расчерченное заросшими травой дорогами, по которым давно никто не ездил… И название этому месту – полигон.

– Пошли, – сказал Андрей, пытаясь вывести товарища из состояния ступора, – надо двигаться на восток.

– Почему на восток?..

– Потому что на запад двигаться хуже.

Несмотря на нелогичность и неопределенность этого довода, ответ удовлетворил Виктора. Он больше ни о чем не спрашивал, а только покорно кивнул. Скорее всего, исчерпав запас собственной воли и не имея в душе Бога, он готов был довериться кому угодно, пообещавшему спасение, причем, за любую цену. Покрутил головой, пытаясь определить, где же находится тот спасительный восток.

Андрей решил, что с задачей справился. Больше всего он опасался истерики с катанием по земле и призыванием на помощь мамы – тогда они потеряли бы еще несколько часов драгоценного времени. Теперь все встало на свои места, и продолжать дальнейший разговор не имело смысла. Ведь двигаться на восток – являлось его собственной догадкой, в аргументацию которой он боялся поверить до конца, потому что тогда… Андрей молча повернулся, глубоко вздохнул, как спортсмен перед стартом, и зашагал вперед, безжалостно топча высокую траву.

Виктор шел сзади. Перед его глазами, ориентиром, маячила спина, по которой из-под ремня разбегались темные лучики пота, образовывая большое влажное пятно. Зрелище утомляло не меньше, чем безликость леса, зато пока эта спина не исчезла из вида, можно самому ни о чем не думать и не принимать никаких решений. Раз человек так уверенно идет на восток, значит, он имеет для этого вескую причину, и все, точка! Надо просто следовать за ним, а в голове пусть роятся какие-нибудь мысли, не связанные с его «военным» настоящим. Он так хотел вспомнить что-то хорошее, но ничего не получалось…

Уезжая из лагеря на мотоцикле, который одолжил им, по такому случаю, командир роты, Виктор мечтал увидеть пуск настоящей боевой ракеты. Это такая редкость даже для настоящих солдат, а уж им, так называемым «курсантам», подобное и не снилось. Разве можно упускать такой случай? Ведь через месяц, получив звание «лейтенант запаса», все они устроятся на производство или разбредутся по каким-нибудь офисам, а вспомнить-то будет и не о чем…

И в принципе все складывалось нормально, пока не заглох этот старый драндулет. Полчаса они бились, пытаясь оживить его, но, похоже, тот сдох навсегда. Пришлось замаскировать бесполезную груду железа возле трех приметных дубов на обочине и идти пешком. Тогда казалось, что до тригопункта «111», принятого в качестве места встречи с офицером дивизиона, вызвавшимся сопроводить их на позиции, гораздо ближе, чем до лагеря. Видимо, они все-таки ошиблись, когда искали нужный поворот (это и не мудрено для людей, выросших в городе и привыкших читать названия улиц на стенах домов).

Через три часа бесполезных поисков, полностью потеряв ориентацию, Виктор уже не думал о ракете. Он мечтал добраться обратно до лагеря, чтоб закончилась неизвестность, и утром можно было спокойно лежать на койке и ждать, когда ровно в шесть ноль-ноль голос дневального поднимет тебя на зарядку и далее жизнь снова покатится по расписанию.

Потом прошло и это. Хотелось просто увидеть живого человека, который бы знал, куда и зачем идет. Но если они, действительно, углубились в полигон, то даже этот шанс становился призрачным. Виктор монотонно переставлял отяжелевшие ноги и в очередной раз пытался переключить сознание на приятные, но далекие воспоминания.

* * *

– Колька! Ты где, оболтус?! Мне на работу пора! – молодая женщина в немодных туфлях и мешковатом цветастом платье, сшитом совсем не по ее фигуре, заглянула по очереди во все комнаты и выйдя на крыльцо, оглядела просторный двор.

Серый самодовольный кот сидел в тени сарая и лениво вылизывал лапу; в нескольких шагах от него, вытянувшись на земле, дремала большая дворняга (ее лапы чуть подрагивали, будто во сне она гналась за кем-то); у забора мирно бродили куры, не обращая внимания ни на того, ни на другого хищника.

– Колька! – снова крикнула женщина, – я ж из-за тебя опоздаю! Вот отец вечером придет, он тебе врежет!..

Из узкого закутка между стеной сарая и забором появился мальчуган лет двенадцати – загорелый и босой, в одних штанах, подвернутых до колен.

– Ну, чо орешь? – спросил он совсем не по-детски, – знаю я, что с Аленкой надо сидеть. Я ж здесь – я ж никуда не ухожу.

– Здесь он… – мать сразу успокоилась, – нечего слоняться! Иди в дом и читай книжку. На лето их сколько задали, помнишь? А ты хоть одну прочел до конца?

– Ну, не прочел, так что с того? – Колька с вызовом взглянул на мать, – а кто отцу на тракторе помогал? Кто картошку окучивал? Кто скотину целый месяц пас?

– Вот когда пас, мог бы брать с собой книжки и читать, – назидательно сказала мать.

– Еще чего!..

– Ох, договоришься ты у меня… – но в ее голосе больше не слышалось угрозы, – Аленка проснется, дашь ей молоко и картохи помнешь, понял? Сам поешь заодно. И чтоб из дома ни ногой! Если узнаю, что опять с Сашкой в лес бегал, отцу скажу, так он тебе…

– Знаю-знаю, – перебил Колька, – врежет он мне, – по его тону и интонации чувствовалось, что это являлось стандартной, но никогда не выполнявшейся угрозой.

– Я серьезно говорю, – мать спустилась с крыльца и подошла к сыну, – ступай в дом и никуда не смей отлучаться. Предчувствие у меня дурное. То ли про тебя, то ли про Аленку… Сердце чего-то не на месте.

Колька удивленно поднял глаза.

– Ты чо, ма? Ты ж знаешь, все нормально будет… Хоть во дворе-то можно играть, когда книжку почитаю?

– Во дворе можно, только играй здесь. За сарай не ходи, а то там ничего не видно и не слышно, – она погладила сына по голове, – помощник ты мой, – и пошла к калитке.

Колька не стал дожидаться, пока яркое пятно платья исчезнет за поворотом, и вернувшись в дом, осторожно заглянул в комнату. Аленка спала, раскинув по кровати пухлые ручки; длинные светлые волосики паутиной накрыли подушку; она улыбалась во сне и смешно шевелила губами.

…Вот подрастет, никому ее не отдам, – подумал он ревниво, – красивее девчонки не будет в селе… Ох, и погоняю я ее женихов! Нечего ей коров доить – пусть в город едет. Замуж выйдет за богатого, а там, глядишь, и меня заберет. Буду у ее мужика телохранителем. Я ж ничего не боюсь и драться умею. Только не скоро это будет… – он поднял глаза к потолку, производя несложные вычисления, – когда ей будет восемнадцать, мне уже стукнет двадцать шесть. А что? Нормально. Только все равно ждать еще долго… Вздохнул, тихонько прикрыл дверь и уйдя в другую комнату, взял со стола книгу; пролистал ее, ища загнутый уголок страницы, но в это время в окно неуверенно постучали. Его дружок, Сашка, красноречиво показывал пальцем на дверь, и Колька радостно вскочил. Конечно, жизнь у старателей Аляски интересная и пишет про нее этот… (он взглянул на обложку) …Джек Лондон классно, но все равно это ж его фантазии, а здесь все настоящее, все можно потрогать руками!..

Колька выглянул на улицу – Сашка уже стоял на крыльце.

– Привет. Я видел, как мать твоя на работу шла. В лес пойдешь? – спросил он сходу.

– Не, – Колька вздохнул, – мать Аленку дома оставила. У нее вчера температура была. Сегодня с утра упала, но она все равно ее в садик не повели.

– Жалко…

…И что он находит в этой сопливой мелкоте?  – подумал Сашка с детским недоумением, хотя понимал, что уговаривать друга бесполезно – младшую сестренку он ни на что не променяет. Даже на «клад», который они нашли вчера возле старого блиндажа.

– А ты куда дел все это ? – спросил он, смирившись с тем, что сегодня раскопки отменяются.

– В «штабе» оставил.

– Пошли, еще поглазеем.

– Пошли, – Колька прислушался, не проснулась ли Аленка, и только после этого осторожно спустился с крыльца.

– А мне сон сегодня снился, – сказал Сашка, – будто голос с небес со мной разговаривал.

– Ты чо?.. – Колька прыснул со смеха.

– Нет, правда. С бабкой Мотей же он все время разговаривает и предсказывает ей про всякие события. Я у нее сегодня спросил, какой он, тот голос? Она говорит – благостный. А у меня какой-то злой был и сказал, что все в нашем доме перевернется, а у тебя тоже какая-то беда будет.

– А я-то здесь причем? – испугался Колька.

– Не знаю. Но, думаю, все это враки. Я ж не баба Мотя. Мне знаешь, как часто мотоцикл снится?.. Блестящий весь – прям, зверь! Но никто мне его до сих пор не подарил.

Оба засмеялись, тем не менее, Колька боязливо оглянулся. Хотя нет, ерунда все это – на фоне ясного голубого неба поднимающийся из зелени домик казался сказочным, если, конечно, отбросить залатанную свежими кусками шифера крышу, облупившуюся краску на когда-то белых окнах, и стены с похожими на крохотные молнии трещинками.

Пацаны свернули за сарай, где в дальнем углу возвышалась странная конструкция из жердей, накрытая сверху серыми пожухлыми ветками – это был «штаб». Здесь хранились деревянные мечи и ружья (использовались те или иные, в зависимости от настроения и последнего фильма, показанного по телевизору); еще там имелся старый компас, часы-ходики, стрелки на которых приходилось переводить вручную, и много всякой ерунды, которая не шла ни в какое сравнение со вчерашними находками. Пригнувшись, оба проскользнули внутрь и уселись на травяных матах, сплетенных под руководством Сашкиной матери.

– Где? – спросил Сашка с нетерпением.

– Вот, – Колька приподнял тряпку. На земле, скалясь беззубым ртом лежал желто-коричневый человеческий череп, изъеденный ржавчиной пистолет и помятый бинокль без линз.

– Класс!.. – Сашка схватил пистолет и направил его во двор, – бах! Бах!.. Интересно, а починить его можно?

– Вряд ли, – Колька со знанием дела взял оружие. На маленькой ладони пистолет казался огромным, – смотри, он весь… – ковырнул ногтем, и от ствола откололся кусочек.

– Хорош! Ты чо?!.. – Сашка выхватил драгоценную находку, – это мой! Это я нашел! Найди себе и делай с ним, что хочешь!

Кольке стало обидно, ведь это он, а не Сашка, случайно обнаружил тот блиндаж, и раскапывать холмик около него придумал тоже он.

– Слушай, интересно, чья это черепушка – нашего или немца? – спросил Сашка, отвлекая внимание друга от пистолета.

– Не знаю. Надо еще покопать. Он же, наверное, был одетый – если на пуговицах звезды, значит, наш; если свастика, то немец.

– Голова… – Сашка с уважением посмотрел на Кольку, – тогда лопату надо взять, а то палками много не накопаешь… Слушай, может, ничего с Аленкой не случится? Пойдем, а?

– Не, сейчас не пойду, – Колька вздохнул, – мать говорила, какое-то у нее предчувствие было плохое, а она у меня бешеная – уж если чего в голову влезет… она ж может и с работы сорваться, проверить «предчувствие». А меня нет. Я так не могу.

– А завтра Аленка выздоровеет, как думаешь? – в Сашкином голосе прозвучала такая надежда, что Колька даже улыбнулся.

…Никуда он без меня не пойдет, малявка. Это он тут горазд хвастаться, кто что нашел, а сам-то жидок на расправу,  – эта мысль настолько возвысила Колькино самомнение, что он ответил с достоинством:

– Не знаю. Как выздоровеет, так скажу. Сразу и пойдем.

– Я пистоль возьму пацанам показать, ладно? – попросил Сашка, осознав, кто здесь главный.

– Бери, – милостиво разрешил Колька, решив, что одному играть в него не интересно, а сегодня у него вряд ли появится время выйти со двора, ведь вечером вернется отец и надо будет помогать ему заниматься с трактором.

– А вдруг мы найдем что-нибудь не ржавое, а настоящее?.. – перебил его мысли Сашка заговорщическим шепотом.

– Может, и найдем – там же не только с войны все осталось. Мать почему не разрешает в лес ходить? Там же и сейчас учения всякие проводят – там полигон.

– Я знаю. Но, думаешь, настоящие солдаты тоже могут потерять какое-нибудь оружие?

– Потерять все могут.

– Класс!!.. – мечтательный Сашкин взгляд переместился в угол и остановился на черепе, – а эту штуку ты зачем притащил?

– Я по телику видел, – разъяснил Колька, – «новые русские», особенно, бандиты, любят в своих домах черепа старые ставить. Почистят, лаком покроют, и они у них, вроде украшений.

– Чо, правда?!

– Говорю ж, сам видел. Даже специальные люди есть. Они на кладбищах могилы раскапывают и черепа воруют, а потом продают. За это их в тюрьму сажают, но здесь-то не кладбище. Здесь он просто в лесу валяется. Вот и пусть до поры до времени лежит. А когда мы с Аленкой в город переберемся, я его кому-нибудь продам за дорого.

– Классно ты придумал, – Сашка вздохнул, видимо, сожалея, что такая замечательная идея пришла не ему, – это даже лучше, чем настоящий пистолет.

– Конечно. С пистолетом тебя сразу в милицию загребут, а это в лесу нашел, и никто ничего не сделает. Он же ничейный, а деньги будут, наверное, хорошие…

Поскольку поход в лес откладывался, Сашке стало скучно просто сидеть в шалаше. Пистолет будоражил воображение, поэтому так не терпелось показать его остальным.

– Ну что, я пошел? А то тебе за сестрой надо смотреть, наверное, – сделав этот хитрый ход, Сашка поднялся.

Расстались они посреди двора. Сашка побежал на улицу, а Колька повернулся к дому, наблюдая, как солнечные зайчики играли на стеклах. Часов у него не было, но, по любому, отсутствовал он совсем недолго; довольный запрыгнул на крыльцо, распахнул дверь… и почувствовал характерный запах дыма. Заглянул на кухню, думая, что мать забыла что-то на плите, но там дыма оказалось гораздо меньше, чем в коридоре. Он бросился в Аленкину комнату. Оказалось, что в окнах отражались вовсе не солнечные зайчики…

Языки пламени поднимались по сухим деревянным стенам, а от постели, где лежала девочка, полз удушливый голубоватый дым. Пол под кроватью уже выгорел, но Аленка продолжала спокойно лежать, не чувствуя опасности – правда, теперь она свернулась калачиком, закрыв лицо ручками, и что самое страшное, не шевелилась.

Колька рванулся вперед, но жаркая волна выбросила его обратно. Схватив с вешалки отцовскую майку, он навернул ее на голову и вновь шагнул через пламя, поднимавшееся над порогом. Если б он намочил ее, дышать стало бы легче, но для этого надо бежать к колодцу, а как же Аленка?..

Задержав дыхание, он в несколько прыжков добрался до кровати. Буквально под его руками неожиданно вспыхнула простынь, но он успел схватить жаркое, вялое тельце; выскочил из комнаты, пронесся по коридору и оказавшись на крыльце, сначала несколько раз вдохнул такой же горячий, но бездымный воздух, а потом закричал, что было сил:

– Пожар!!!..

Громким лаем ему вторил лохматый Рекс, давно тоже убравшийся в тень сарая и теперь бдительно вскинувший морду. Откликнулся петух, живший на другой стороне улицы, да стайка воробьев сорвалась с яблони и истерично чирикая, понесла новость по деревне.

– Пожар!!!.. – снова крикнул Колька, слыша, как за его спиной что-то грохнулось. В испуге оглянулся; пулей слетел с крыльца и лишь тогда сообразил, какая бесценная ноша находится у него на руках. Только почему Аленка не плачет и не цепляется за него, как обычно?.. В растерянности он опустил взгляд и увидел безжизненно свесившиеся ручки, остатки замечательных шелковистых волос, которые каким-то чудом не успели сгореть, и сморщенное личико с закрытыми глазами. Нет, этого не могло быть!!..

Он оторвался от ужасного зрелища и бессмысленно заорал. Наверное, этот вопль оказался страшнее, чем крики о пожаре, потому что мгновенно появились люди. Но все они были мужчинами и выполняли свою мужскую работу – загромыхали ведра, послышался звон выбиваемых стекол… А Колька стоял посреди двора, судорожно пытаясь придумать, как заставить Аленку вновь двигаться и весело смеяться.

Наконец прибежала соседка (Колька с трудом узнал ее сквозь пелену слез, застилавшую глаза). Он безропотно отдал ей свою самую большую драгоценность и обессилено опустился на землю; лег, мешая разматывать шланги подъехавшей пожарной машины, и в отчаянии начал скрести ногтями траву.

Потом прибежала мать. Она уже знала и то, что произошло, и то, что спасти Аленку не удалось. Девочка задохнулась почти мгновенно, потому что очагов возгорания, по мнению пожарных, было несколько, и все в районе кровати. Это очень походило на поджог, только кто мог такое сделать? Может, она сама стащила спички и уронила одну? Но тогда почему она мирно лежала в постели, и в ее разжатых ладошках ничего не было?..

Мать опустилась рядом с сыном и осторожно коснулась его волос. Колька не поднял головы, но знал, что это могла быть только она.

– Не убивайте меня, – пробормотал он сквозь слезы, – я не виноват… я же так любил ее…

– Я знаю, сынок. Это я виновата, а ты сделал все, что мог…

На другом конце села, куда Сашка увел компанию показывать пистолет, всего этого шума не было слышно, и только, когда вздымая пыль, по улице пронеслась пожарная машина, пацаны поняли, что происходит что-то интересное. Ржавая железка сразу потеряла привлекательность, и выбравшись из громадных, как тропические лотосы лопухов, вся ватага сорвалась с места.

Деревня опустела. Только у Колькиного дома толпился народ, и стояла красивая красная машина, блестя сложенной лестницей и никелированными бамперами. Сашка вдруг вспомнил странный «голос с небес»; не задумываясь, зачем это делает, он стал отставать и, в конце концов, сломя голову, бросился к своему дому.

Дверь оказалась подперта лопатой, и кто-то с силой барабанил в нее изнутри. Сашка отбросил лопату. Дверь распахнулась. В проеме стоял разъяренный отец, всегда в это время приходивший обедать.

– Ах, ты, шпанюга! – он схватил Сашку за ухо, – я тебе покажу, как с отцом шутки шутить!

– Это не я, папка! – завизжал Сашка, пытаясь вырваться.

– Саша, зачем ты врешь? – послышался невозмутимый голос матери (она работала учительницей и считала, что дети, как зеки – они способны на все, и при этом всегда говорят, что не виновны), – за свои поступки, Саш, надо отвечать.

– Сейчас он у меня ответит!.. – громыхнул отец.

Сашка почувствовал, как взлетает в воздух, потом плавно опускается, и тут же его худенькое тельце сжали могучие отцовские колени; противно звякнула пряжка ремня.

– Честное слово, не я!!.. – он судорожно рыскал руками, пытаясь удержать вмиг соскочившие штаны, хотя из опыта знал, что это бесполезно, – не надо, папка!!.. – Сашка заревел, весь сжался, готовясь к тому, что неминуемо произойдет… но вдруг колени ослабли, и он от неожиданности упал. Сверху возвышалась огромная фигура отца с уже занесенным ремнем – только рот его был приоткрыт и глаза сделались круглыми, как у рака. Опасливо скосив взгляд, Сашка увидел, как из кухни медленно выплывает табурет; плавно вращаясь вокруг оси, он остановился посреди веранды и потом, подскочив в воздух, ударился об пол с такой силой, что рассыпался на части.

– Господи, спаси и сохрани!.. – пробормотала мать, которая никогда не верила в Бога.

– Что за черт?! – отец выпрямился, не расставаясь с ремнем, но Сашка был уже забыт (на четвереньках он быстро отполз подальше от грозного отцовского орудия воспитания, и встал, по инерции еще всхлипывая и неловко натягивая штаны).

В это время за спиной раздался звон разбитого стекла и большой кусок угля упал посреди веранды вместе с осколками.

– Ну, держитесь!!.. – отец бросился к двери, но она вновь оказалась заперта.

Новый камень точно угодил в другое окно.

– Всех поубиваю, сволочи!!.. – взревел отец всей массой обрушившись на дверь, но она не поддалась – все в их доме было сделано на совесть.

Готовясь к новому «штурму», отец пристально осмотрел веранду. Его грудь тяжело вздымалась, лицо покрылось потом, а глаза стали безумными, как у разъяренного быка.

– Папка, я могу вылезти в окно, – робко предложил Сашка.

– Да?.. – отец перевел на него бессмысленный взгляд. Наконец, видимо, сообразил, о чем идет речь, – давай, сынок, – сказал он совсем другим, почти ласковым голосом, – ты только глянь, кто это хулиганит. Я всем им ноги повыдергиваю, ты ж меня знаешь.

Сашка, действительно, знал, что перед отцом, много лет ворочавшим в кузне тяжелые раскаленные болванки, расступались все мужики – особенно, когда он выпивал и шел «гулять» по деревне. Он гордился им… конечно, за исключением случаев, когда отец порол его ремнем – тогда он, наоборот, мечтал, чтоб кто-нибудь намял ему бока, но как раз этого еще не случалось никогда.

Сашка выскользнул из объятий матери, которая тут же сложила руки на груди и зашептала что-то невнятное. В это время вылетело стекло в комнате. Не мешкая, Сашка подбежал к одному из разбитых окон и легко вскочив на подоконник, спрыгнул вниз.

– Сынок, осторожно, – услышал он отцовский голос, – только глянь, кто это…

Пригибаясь, Сашка миновал двор, выскочил за калитку, где лежал привезенный две недели назад уголь, и… никого не увидел – улица, насколько хватало глаз, была пуста.

– Здесь никого нет! – крикнул он.

– Дверь открой! – глухо отозвался отец.

Сашка вернулся во двор и увидел, что на этот раз она подперта бревном – одним из тех, что отец заготовил для новой бани. С трудом оттащил бревно в сторону.

– Папка, готово.

Отец шагнул за порог и остановился. Вокруг стояла тишина, нарушаемая только разноголосыми петушиными криками. Но неожиданно в воздухе засвистело, и очередной «снаряд» врезался в очередное окно. Оба бросились к калитке. У кучи по-прежнему никого не было, а следующий кусок угля сам собой поднялся в воздух, перевернулся, словно подбрасываемый чьей-то невидимой ладонью, и с неимоверной скоростью полетел в сторону дома. Выпучив глаза, отец сделал два шага назад. Раздавшийся звон стекла уже не производил впечатления после увиденного.

– Господи, прости меня грешного… – он трижды перекрестился, но и это не помогло – куски угля подскакивали один за другим и устремлялись в цель, – мать! Слышь, мать!!.. – заорал отец, – тащи сюда икону!

– Где я ее возьму? – послышалось из дома.

– Найди!! К бабе Моте сбегай! Тут бесы!

– Ты что, Толя? Какие бесы?..

– Делай, что сказал! Училка хренова! Не тому учишь, дура!

Бледная мать, не привыкшая к такому обращению, осторожно выскользнула во двор, но когда увидела, что происходит с углем, сама, причитая и крестясь, бросилась вдоль по улице туда, где на отшибе жила баба Мотя.

Стекла больше не сыпались. Вернее, их уже не осталось, и уголь сам собой угомонился. Отец даже решился взять один из кусков, подбросил его… Нет, самый обычный уголь, каким они каждую зиму топили печь. Швырнул его обратно.

– Сын, что же это делается на свете? – растерянно спросил он, не надеясь получить вразумительный ответ, а просто обратиться ему больше было не к кому.

– Папка, – Сашка прижался к нему, – я сон сегодня видел, что все у нас в доме перевернется. Мне голос с небес так сказал.

– Тут во что хочешь, поверишь, – он потрепал сына по плечу, – кто б мог подумать, что не брешут про нечистую силу. Только к нам-то она чего привязалась? Мы ж работаем исправно, не пьяницы какие-нибудь. И грешим не больше других…

Он говорил так серьезно, что Сашка от удивления поднял голову (из прошлых уроков жизни он усвоил, что прав всегда сильный, а остальное придумали слабаки, ища себе оправдание); замолчал, не зная, как вести себя дальше с таким «новым» отцом.

В доме что-то упало, но никто не решился посмотреть, что, именно. Отец только пробормотал раздраженно:

– Где она таскается? Весь дом разгромят, пока эта старая карга доплетется…

Но баба Мотя не пришла вовсе, и мать вернулась одна.

– Почему одна?! – крикнул отец, увидев ее еще издали.

Мать не стала также орать на всю улицу, а подойдя совсем близко, сказала виновато:

– Она говорит, что мы сами потревожили мертвых – нам самим с ними и разбираться.

– Каких-таких мертвых?.. Ты что-нибудь понимаешь, мать?

– Нет. Мы и на кладбище-то были, аж в Пасху.

Сашкино сердце екнуло. Неужели дело в них с Колькой?.. Около него ведь тоже пожарка стоит почему-то. Он прикусил губу, чтоб сдуру не ляпнуть что-нибудь.

– Икону-то хоть дала?

– Дала.

Отец уставился на строгий лик Богородицы.

– Ну, мать, – он провел по лику рукой, – ты уж придумай что-нибудь. Обещаю, в церковь потом съезжу, – и неся доску на вытянутых руках, направился к дому.

…Хоть бы помогло… Хоть бы помогло…  – Сашка пристроился следом.

Процессия беспрепятственно вошла в дом. За время их отсутствия большая кастрюля слетела с плиты, и борщ аппетитно дымился на полу, разлившись по всей кухне.

– Сволочь, – констатировал отец.

Они обошли комнаты, задерживаясь в каждой на несколько минут и демонстрируя лик всем четырем стенам по очереди. Завершив этот странный безмолвный обряд, все уселись на диван в гостиной. Мать уже облегченно перевела дыхание, когда в спальне что-то заскрежетало. Бросив икону, отец вскочил, но кровать сама въехала в гостиную и остановилась в самом ее центре; потом она запрыгала, весело взбрыкивая ножками, как молодая коза.

– Не помогает, – произнесла мать так спокойно, словно уже привыкла к новому видению мира, включавшему в себя, и бога, и дьявола. Наверное, учителя и сами быстро учатся всему новому, – мы ж, дураки, молитв не знаем.

– Я всем тут сейчас покажу молитвы!.. – отец схватился за грядушку и сильно тряхнул кровать. На секунду та успокоилась, но потом, собравшись с силами, начала медленно и уверенно теснить отца, в конце концов, припечатав его к стене, – да сделайте что-нибудь! – крикнул он, пытаясь освободиться, но грядушка уже вдавилась в живот, затрудняя дыхание.

Лицо его напыжилось, став пунцово-красным; пальцы побелели, однако он не мог даже сдвинуть кровать с места. Мать встала и робко попыталась тащить за другую грядушку, но ее сил и подавно не хватало. Сашка видел, как отец начинает задыхаться, и уже открыл рот, собираясь крикнуть: – Это я! Я потревожил мертвых, а не он!.. Но страх, что вся эта непобедимая сила обрушится на него, лишал голоса – он только издал звук, вроде, его тошнило, и не смог произнести ни слова.

Неожиданно кровать сама собой отъехала в сторону. Отец схватил ртом воздух, потом еще раз и тяжело сполз на пол. Мать тут же кинулась к нему.

– Толечка, ты жив?..

– Жив, – отец с трудом поднялся, опираясь спиной о стену, – бешеное отродье… – он с ненавистью поглядел на кровать, – и что теперь прикажешь делать?

– Надо позвать батюшку, – предложила мать.

– Какой, к черту, батюшка?! Вон, икона твоя валяется и ни хрена не может сделать! И этот придет такой же, только ему еще надо деньги платить!

Ярким пятном, сразу привлекшим внимание, мимо окон проехала пожарная машина.

– А это у кого? – спросил отец, глядя сквозь остатки стекла.

– У Самохинского дома стояла, – робко сообщил Сашка.

– Так у них же нет никого, – встрепенулся отец, – Алексей в поле, Дашка в магазине, небось. Ежели пожар, так там все…

– У них Аленка болеет, и Колька с ней сидит, – пояснил Сашка также тихо.

– Господи, они ж совсем дети!.. – мать всплеснула руками и прикрыла ладонью рот.

– Пошли, глянем, – отец решительно шагнул к двери, только Сашке почему-то показалось, что он не столько желает помочь соседям, сколько покинуть разгромленное жилище; успокоиться; может быть, посоветоваться, как быть дальше.

Сашка побежал следом, стараясь догнать отца, а мать замыкала шествие, постоянно оглядываясь, словно ожидая удара в спину. Но ничего не произошло – неведомая сила затаилась (в то, что она исчезла совсем, верилось с большим трудом).

Самохинский двор был залит водой, а ворота, не предназначенные для громоздкой техники, просто сломаны; однако сам дом, на первый взгляд, казался невредимым – лишь разбиты окна в спальне. Но если присмотреться, то через них виднелись обугленные стены и сгоревшие куски штор. На пороге сидел Колька, закрыв лицо руками. Его плечи вздрагивали, а из горла доносился уже не плач, а, скорее, рычание.

– Коленька! – Сашкина мать бросилась к нему; присела рядом, гладя по голове, – что случилось, детка?

– Уйдите вы все!..

Женщина отдернула руку.

– Аленка!.. Сестричка!.. – заголосил Колька, убирая руки. Глаза его были красными и опухшими, а на белках ярко проступали алые русла лопнувших капилляров.

– Что с ней, милый?..

От этого слащавого голоса Колька снова закрылся ладонями и замолчал.

– Пошли отсюда! – скомандовал отец, – завтра узнаем.

Они двинулись обратно, а Сашка остался. Его никто не позвал, и он решил, что они обойдутся и без него.

– Что с ней? – Сашка присел рядом с другом.

– Угорела, – срывающимся голосом выдохнул Колька.

– Насмерть, что ли?

Колька молча кивнул и только потом снова открыл лицо.

– Но я ж не виноват! Сколько нас с тобой не было? Совсем чуть-чуть… а она спала…

– Может, и виноват, – сказал Сашка неуверенно, – помнишь, я тебе про «голос с небес» говорил? Так у нас весь дом разгромило. А мать бегала к бабке Моте, и та сказала, что кто-то нарушил покой мертвых.

– Врешь!.. – Колька уставился на него немигающим, но уже осмысленным взглядом.

– Мать так сказала.

– И что теперь? – Колькины слезы как-то сразу высохли – даже всхлипывать он стал реже.

– Почем я знаю? Мать икону притащила, но не помогла она, ни фига. Может, надо отнести череп обратно?

– Только не сейчас, – испуганно выпалил Колька, – представляешь, если мать с отцом вернутся, а меня нет? Они совсем с ума сойдут… Может, ты один отнесешь?

– Нашел дурака! Знаешь, что они с нашим домом сделали?

– Кто они ?

– Не знаю. Ну, они – и все тут. А ты хочешь, чтоб я один в лес пошел! Это ты придумал череп принести, вот, ты и относи.

– Может, дело не в черепе?.. – с надеждой спросил Колька.

– Может, – Сашка смилостивился, – это бабка Мотя про мертвых сказала, а, может, дело и не в них. Она тоже иногда такое загнет…

– Давай подождем немного. Мои вернутся, тогда и решим, что делать, – Колька, вроде, даже успокоился. Новые проблемы захватили его внимание, а Аленку ведь все равно уже не вернешь… Только какие надежды он возлагал на сестру!.. Теперь все, прощай город, прощай веселая жизнь…

* * *

Постепенно создавалось впечатление, что воздух становится гуще, вроде кто-то мыл в нем кисточку с серой акварельной краской. Под широкими кронами кусты начинали превращаться в темные бесформенные бугры, ограничивая и без того скудную зону обзора. Хотелось есть. Это был не тот острый голод, который возникает внезапно, болью сжигая желудок, но и потушить его можно простым глотком воды – этот голод высасывал силы, заставляя судорожно сглатывать пустую слюну; от него дрожали руки, и ноги подкашивались, отказываясь повиноваться.

– Надо поесть, пока еще светло, – Андрей остановился, – ты в грибах разбираешься?

Виктор отрицательно покачал головой.

– Ладно, собирай, авось, не отравимся.

Они сошли с дороги, углубившись в лес всего на несколько метров, и сразу потеряли друг друга из вида. Приходилось прислушиваться к хрусту веток и шороху травы, иногда нарушая тишину ничего не значащими возгласами. Это помогало хоть частично победить страх перед возможным одиночеством и надвигающейся ночью.

Когда они вернулись на дорогу, темнота стала почти осязаемой. Высыпали из фуражек грибы, развели костер прямо посередине старой колеи и наконец-то сели. В ушах противным не прерывающимся фоном стоял комариный писк. Днем эти мерзкие твари скрывались среди влажной прохлады деревьев, а теперь у них, видимо, тоже наступило время ужина. Можно было ежесекундно проводить по лицу, шее и каждый раз смахивать пять-шесть раздавленных комариных трупиков. Но сознание притупилось, чтоб бороться еще и с такими мелкими проблемами, а тело ныло от непривычной усталости и ужасно не хотелось шевелиться вообще.

Виктор все-таки достал из кармана носовой платок и надел его под фуражку. Теперь незащищенным осталось лишь лицо, а с него можно сдувать комаров, не прилагая усилий – просто дышать ртом, нижней губой направляя воздушный поток…

– Поспим немного? – предложил Виктор.

Андрей не ответил. Он сидел на земле, ловко орудуя перочинным ножиком и, будто сортировочный автомат, складывал в кучку одни грибы, а другие равнодушно выбрасывал в темноту. Виктору показалось, что он делает это наугад, даже не рассматривая добычу их «тихой охоты». Молодой месяц еле заметно проглядывал над верхушками сосен, и на первый взгляд казалось, что его нет вовсе – одни звезды; много-много звезд на любой вкус – голубые, розовые, белые… Было начало августа, и они периодически срывались со своих мест, расчеркивая небо огненными хвостами.

– Да брось ты их, – сказал Виктор, – смотри, как падают. Давай лучше загадаем желание.

Страх, который все это время подавлял его, внезапно притих. Может быть, дело было в этом огромном небе, не знавшем границ – оно ведь простиралось и над ними, и над потерянным лагерем, и над городом, отстоящим отсюда на сотни километров, где их обоих ждали и, наверное, любили. А, может, просто он устал бояться. Состояние опасности сделалось таким же атрибутом бытия, как дыхание – мы ж не задумываемся, когда дышим. Мы ко всему можем привыкнуть…

– А есть-то ты хочешь, звездочет? – пробурчал Андрей.

– Уже нет. И перестань строить из себя заботливого папу при малолетней дочке!..

Андрей промолчал, нанизывая грибы на неизвестно откуда взявшийся кусок проволоки. Казалось, ничто не могло сбить его с мыслительного круга, который он сам себе обозначил.

– Андрюх, – Виктор повернулся к нему лицом, – а, знаешь, что мне Ленка пишет?

– Не знаю.

– Что любит меня. В конце сентября мы поженимся. Она даже кольца уже купила.

– Тебе, конечно, самое большое – в нос.

– Пошел ты… – Виктор отвернулся. Огонь костра выхватывал из темноты светло-желтые сосновые стволы, а по ветвям проносились бесформенные тени.

– Значит, говоришь, купила? – возобновил разговор Андрей, – это хорошо. Деньги периодически обесцениваются, а драгметаллы… пока я не припомню такого случая.

– Андрюх, ты, правда, такой злой или прикидываешься?

– Какой же я злой? Я грибы тебе жарю, – он сделал из палочки подобие щипцов и аккуратно вращал над огнем проволочный вертел.

– Хорошо, не злой. В таком случае, похренист. У тебя, вообще, какие-нибудь чувства есть, кроме голода и холода? Например, ты любишь кого-нибудь?

– Наверное… – Андрей презрительно скривился, а, может, просто так упал свет костра.

– Вот! О чем я и говорю! Разве это бывает «наверное»? Это ж, раз и навсегда!..

– Как думаешь, грибы готовы? – Андрей не собирался продолжать дискуссию.

– Не знаю. Дай закурить.

– После ужина покурим, как все нормальные люди, а то сигарет мало осталось. Зато на десерт, извольте, землянику. Вон, в кустиках, – он показал на край дороги, – не думал, что она в августе еще бывает.

– Ты много, чего не думал, – пробормотал Виктор, вовсе не стремясь быть услышанным.

Грибы немного обуглились, но, в целом, были съедобными.

– Хорошо, да мало, – Андрей довольно потянулся, – но кто ж знал, что они так ужарятся.

Покурили, сняв сапоги и активно шевеля при этом пальцами, чтоб отогнать комаров. Месяц выполз по верхушкам сосен на самую верхотуру и воцарился в небе; звезды сразу потускнели, вроде, обиделись, и даже падать стали реже…

– Подъем! – неожиданно скомандовал Андрей.

– Ты что, с ума сошел? Какой подъем?! Время, без четверти час. Темно, хоть глаз выколи. Куда мы пойдем?

– Все туда же, на восток.

– А ты сейчас определишь, где он, восток? С тех пор, как солнышко село, мы уже столько кругов нарезали.

Андрей долго и пристально смотрел в угасающий костер, потом поднял голову, отважившись наконец сказать то, о чем думал все это время:

– Ты хорошо помнишь дорогу, по которой мы шли?

– Ну, допустим… – неуверенно ответил Виктор, не понимая, к чему он клонит.

– Это мертвая дорога. Здесь людей не бывает.

Виктор растерялся, но вдруг вспомнил.

– Почему не бывает, а котлован помнишь? У березовой рощи проходили. Наверное, какой-то военный объект строить собираются, хотя он и странный какой-то…

– Это не котлован, – перебил Андрей, – это воронка от такой же ракеты, как наша. Свежая воронка, понимаешь?

– Нет… Ну, воронка…

– Откуда появляются воронки, знаешь? – Андрей начинал злиться на беспросветную тупость напарника, – мы оказались не в районе батареи, а в районе целей. Чувствуешь разницу?

– Этого не должно быть. Мы не могли забраться так далеко, – Виктор попытался улыбнуться, но получилось нечто вымученное и неуклюжее. В сознании мгновенно возникла огромная хищная тень, закрывающая половину неба. Она двигалась с противным воем, от которого закладывало уши, а потом вдруг раскрывалась зловещим цветком на множество отдельных боеголовок… Что произойдет дальше, Виктор представить не мог – на это у него не хватало, ни фантазии, ни здравого смысла.

– Я ничего не утверждаю, но лучше все-таки уходить на восток, потому что пуски будут вестись оттуда. Не знаю, куда мы выйдем, но, по крайней мере, туда, где не рвутся ракеты.

– Так ты знал все с самого начала… – обиделся Виктор, – на восток!.. И молчал!

– Ничего я не знал, да и сейчас не знаю! Что ты панику разводишь?! Вставай и пошли!

Андрей по-солдатски быстро сунул ноги в сапоги и теперь с интересом наблюдал, как Виктор наматывает портянки; наконец, поняв, что процесс близится к завершению, затоптал остатки костра. Искры гасли, едва успев подняться, а лунный свет, ярко разливавшийся по черному небу, добравшись до земли, делался настолько призрачным, что в нескольких шагах уже с трудом различались очертания предметов.

– И как мы пойдем? – спросил Виктор.

– Ножками. Или ты предлагаешь остаться здесь и ждать?

После того, как Андрей озвучил свои предположения, последний вопрос казался риторическим. Виктор промолчал, хотя и не представлял способа, при помощи которого они бы могли ориентироваться в кромешной тьме. Таким образом, их дальнейший марш, скорее всего, не даст никаких результатов, кроме иллюзии, что они все-таки борются и поэтому, в конце концов, им должен быть предоставлен шанс, победить. Хотя в сложившейся ситуации и это тоже не мало.

Глаза постепенно привыкали к темноте – уже различалась не только дорога, но угадывались и отдельные стоявшие поблизости стволы; еще Виктор видел, как фигура Андрея быстро превращается в частицу ночи, и чуть не бегом, устремился в погоню. Он не представлял, как можно остаться здесь одному – наверное, сразу сойдешь с ума…

Вокруг не слышалось ни звука. Лес, то ли спал, то ли умер; лишь торопливые шаги за спиной подсказывали Андрею, что не все в природе потеряло свои естественные свойства. И в то же время шаги пугали – хотелось обернуться и удостовериться, что это действительно Витька идет сзади, но если обернуться раз, то страх заставит оборачиваться постоянно. Поэтому Андрей отрешенно шел вперед, безрезультатно пытаясь рассмотреть свои сапоги, а мысли в голове блуждали самые разные. Одна из них, которую Андрей холил и лелеял, как очень дорогое, но хрупкое растение, заключалась в том, что все это не более, чем приключение – на данном этапе самое большое приключение в его жизни. Все образуется; они непременно спасутся, как бывает в девяносто девяти процентах подобных случаев, и вернувшись домой, он будет с гордостью и легкой бравадой рассказывать, как почти сутки блуждал по действующему полигону, ожидая пуска ракеты, но даже не испугался, не потерял самообладания, а твердо шел к намеченной цели. Это будет здорово, потому что такого не переживал ни один из его приятелей – это почти, настоящая война…

Остальные мысли были менее красивыми и привлекательными – их исходной точкой являлся тот один процент, который, по значимости, с лихвой перекрывал остальные девяносто девять. Но подобный вариант Андрей просто запретил себе анализировать. …Этого не может быть, потому что не может быть никогда,  – убеждал он себя, и этот аргумент, вроде, пока действовал. По крайней мере, не возникало, ни отчаяния, ни истеричной жалости к себе, когда кажется, что жизнь кончена, а ты еще не получил от нее столько удовольствий!.. Удовольствия будут – после таких приключений все вернется в тройном размере, надо только идти. Все время идти на восток!..

Незаметно стал подниматься ветер. Пока еще слабый, но лес уже качался, наполняя воздух какими-то зловещими звуками. Гигантская система стволов, ветвей и листьев стала со скрипом приходить в движение; вспорхнула птица и тяжело взмахивая крыльями, пролетела над самой дорогой, едва не коснувшись волос. Андрей поднял голову, глядя ей вслед, и увидел, что небо заволокло; месяц превратился в мутное бледное пятно, которое, то исчезало совсем, то неожиданно возникало вновь на какое-то мгновение; ветер поспешно гнал тучи, собирая их где-то за невидимым горизонтом в одно огромное стадо. …Интересно б еще знать, правильно ли мы идем?  – подумал Андрей, однако вопрос так и остался без ответа. Дорога наверняка уже сделала ни один поворот, который он даже не заметил – оставалось полагаться на везение и интуицию.

Виктор ткнулся в него, чуть не сбив с ног.

– У, черт! Ты чего остановился?

– Решаю, что делать, если пойдет дождь, – в действительности, Андрей думал совсем о другом (именно, от той неожиданной мысли он и остановился). А дождь?.. От него все равно не скроешься, разве только, забиться под дерево? И, вообще, зачем ломать голову над неизбежным?

А та мысль была очень коварной, переводящей «приключение» совсем в другую, более трагическую категорию – оказывается, он чувствовал себя гораздо спокойнее, пока не высказал вслух своей догадки относительно их местонахождения. Тогда казалось, скажи он подобную ересь, и Витька сразу поднимет его на смех и убедит в обратном, а он испугался. Андрей не собирался осуждать или обвинять его в трусости, но, значит, догадка его очень похожа на правду. Он сам не решался думать – «была правдой», потому что тогда… (он посмотрел на светящийся циферблат) до пуска осталось восемь с половиной часов – фактически всего лишь рабочий день. Даже если дорога ведет в нужном направлении, успеют ли они?.. Нет, и об этом думать категорически запрещено…

– Пошли дальше, – сказал Андрей, – будем надеяться, что дождя не будет.

Виктор вздохнул и двинулся следом, пока Андрей не успел снова раствориться в темноте. Он видел, как минуту назад Андрей взглянул на часы и зачем-то сделав то же самое, вдруг осознал, сколько еще им осталось пребывать в этом спокойном знакомом мире. Ощущение утекающего времени было так не кстати, ведь перед этим он все-таки сумел настроиться на самое прекрасное, что существовало в его памяти и стремлениях – на Лену. В ней его единственная жизнь, которую нельзя оборвать так глупо и бессмысленно! Впервые он почувствовал само понятие «жизнь» настолько остро. До этого момента она катилась сама собой к невидимому, даже в обозримом будущем, концу – старости, а, оказывается, через жалкие восемь часов можно просто исчезнуть с лица земли. Неважно по чьей вине это произойдет. Он просто не хотел умирать…

Тем временем силуэт являвшийся для него ориентиром, незаметно исчез. …Или я устал, или он пошел быстрее,  – решил Виктор, прибавляя шаг. Новый темп сбил прежние мысли. Он никак не мог вновь сосредоточиться, поэтому образ Лены, до этого незримо следовавший рядом, исчез.

А ветер усиливался. Огромные сосны стонали оттого, что им пришлось размять свои застарелые ветви; березки вдоль дороги низко склонялись друг к другу – наверное, они шептались о чем-то неприличном, потому что ветер нещадно драл их за косы. Пропитанная потом гимнастерка прилипала к телу, и от этого становилось холодно.

…А Ленка сейчас спит. У нее, наверное, как всегда, открыто окно… Виктор вновь попытался представить ее, в ночной сорочке, разметавшуюся по постели; такую теплую и податливую, что хотелось схватить, прижать ее, вдыхая возбуждающий аромат чистого тела…

Видимо, он вработался в ритм. Прежние мысли вернулись, но над самым ухом противно ухнула глупая сова – и снова остался только шумящий лес и неясная тень впереди. …Как же мы могли ошибиться, ведь все проще простого – седьмой поворот от Красных Двориков…

– Андрюх, слышь!

– Что? – прилетело вместе с порывом ветра.

– Ты считал ту дорожку, где мы курили под старой липой?

– Что ты там говоришь?!..

Виктор замолчал. Разговаривать на таком ветру оказалось достаточно сложно – слова уносились вместе с облаками, оставляя, лишь короткие обрывки фраз.

В это время раздался треск, совсем не похожий на ставшие привычными лесные звуки. Огромный зигзаг молнии разрубил пополам тучу и зарылся своим концом в гущу деревьев, обретших на мгновение неестественный голубоватый цвет. Все произошло так неожиданно, что Виктор вздрогнул и остановился, как вкопанный; в нескольких шагах он увидел Андрея, инстинктивно закрывшего руками голову.

Невольно возникла мысль, что этот выброс необузданной природной энергии гораздо страшнее пуска гипотетической ракеты, созданной руками человека и находящейся полностью в его подчинении. Ракету можно и не запускать, и упасть она может совсем в другом конце полигона, но это разверзшееся над головой небо… Насколько здесь все понятно и просто, настолько же и неотвратимо. Он представил даже не огонь, пожирающий деревья, а низвергающуюся с небес массу воды, от которой невозможно скрыться. И что будет дальше – без костра, около которого можно обсохнуть и приготовить пищу, без возможности элементарно прилечь и отдохнуть? Да они умрут в этом болоте!

– Дальше не пойдем, – решил Андрей, – давай искать укрытие.

– Где? – Виктор обвел взглядом вновь подступившую вплотную темноту. Как в ней можно было выбрать какое-то конкретное место?

– Не знаю. Давай костер разводить.

– При таком ветре? Мы сгорим вместе с лесом.

– Не сгорим. Черт с ним, с лесом! Если это полигон, то сам бог велел ему гореть. Идем!..

Они свернули с дороги и углубились в заросли. Здесь оказалось гораздо тише – ветер в бессильной истерике рвал верхушки деревьев, но забраться внутрь ему не удавалось. От этого он, наверное, злился еще больше.

– Далеко не ходи, – сказал Андрей, – а то дорогу потеряем.

Сделав несколько осторожных шагов, Виктор споткнулся и упал, с хрустом ломая невидимые сучья.

– Ты в порядке? – раздался впереди голос Андрея.

– Все нормально. Кстати, слушай, здесь столько сушняка. Может, остановимся?

Вслепую наломав веток потоньше, они сгребли их в кучку, и через минуту крохотный костер, неуверенный и клонящийся из стороны в сторону, показал свой жадный язычок.

Дров поблизости оказалось предостаточно (об этом позаботился ветер). Их даже не надо было собирать, требовалось всего лишь протянуть руку. Желтое трепещущее пятнышко постепенно крепло, создавая иллюзию замкнутого обжитого пространства. Пусть у него пока не хватало сил отвоевать у тьмы значительный кусок территории, но ситуация как бы становилась подконтрольной – начинало казаться, что все опасности носятся где-то там, над вершинами бушующего моря деревьев.

Андрей молча опустился на землю, привалившись спиной к стволу, и сняв сапоги, вытянул ноги к самому огню. Едва поднялся ветер, комары разом исчезли, и теперь никто не мешал расслабиться, прикрыть глаза, чувствуя, что в этом мире осталось хоть что-то хорошее.

– Андрюх, а ведь, по идее, нас должны искать, – высказал Виктор здравую мысль.

В самом деле, до этого они оба так увлеклись безвыходностью своего положения, что забыли о существовании остального цивилизованного мира, а в нем ведь тоже есть свои законы и понятия – например, никто не бросит двух живых людей на произвол судьбы – ради их спасения и пуски могут отменить. Не так же это важно, сегодня запускать ракету или завтра – противник-то «условный», он может и подождать…

Но Андрей оказался настроен более пессимистически.

– Думаешь это кому-то надо? – усмехнулся он, не открывая глаз, – если б все было организовано официально, с разрешения командования, тогда другое дело, а так… Наш капитан договорился с их капитаном… Это ж сплошная «партизанщина». Он нам одолжение сделал, как самым любопытным. Думаешь, им охота брать на себя ответственность, если все откроется? Ну, покинули мы расположение лагеря и ушли в «самоход», прихватив чужой мотоцикл, только и всего. Может, в деревню по девкам рванули, а, может, пуски смотреть…

– Ты так думаешь?.. – в голове Виктора подобная перспектива укладывалась с трудом, – но не могут же они скрыть наше отсутствие?

– Они все могут. Это армия. Ты что, газет не читаешь?

Газеты Виктор читал, но всегда старался считать, что после многочисленных публикаций случаи армейского беспредела, если не остались в прошлом целиком, то сделались единичными и его самого никак не могли коснуться.

Вторая молния полоснула по небу. Из-за плотной листвы ее не было видно так хорошо, как первую, только вспышка окрасила дорогу в мистические тона. Впрочем, они тут же исчезли, утонув в громовых раскатах. Земля вздрогнула, и две горящие ветки вывалились из костра.

– Ни хрена себе, если такая ухнет поблизости, хлеще ракеты будет, – Андрей вдруг подумал, что нет никакой принципиальной разницы, от чего умирать. При этом жалость, поднимавшая изнутри предательские слезы, заполняла все существо. Он сильнее сжал веки, чтоб Виктор не заметил его состояния.

…Я сильнее. Если я раскисну, то нам хана… А мы дойдем! У других бывало и хуже… Словно отматывая время назад, перед глазами вновь засияло горячее и радостное солнце. Сосны лениво шевелили своими короткими стрижками; в траве мелькали грибы, а голоса невидимых кузнечиков слышались, будто из непривычно огромных, темно-фиолетовых колокольчиков. …Они звонят по нам… А может, и по ящерке высунувшей мордочку из кустов, и по большому блестящему жуку медленно ворочавшему лапами, подгребая под себя песчинки… Все вернулось к исходной точке, только восприятие стало ярче и пронзительнее. Наверное, просто сначала оставалось двадцать пять часов, потом четырнадцать, потом восемь с половиной… Но и это было уже давно… А сейчас? …Нет, на часы лучше не смотреть. Об этом думать запрещено. Табу… Вето… Ведь потом обязательно наступит десять ноль-одна, десять ноль-две и так до бесконечности. А мы будем все идти и идти, живые и невредимые… Не вмещалась в его голове такая дьявольская логика, по которой их вдруг не станет. Причем, не станет просто так, совершенно необоснованно и незаслуженно. …Хотя кто оценивает заслуги и выдвигает обоснования? Сколько гибнет молодых и здоровых?.. Но это они, а то я. Я сильнее всех богов и дьяволов, потому что я хочу жить! У тех других, возможно, не получалось…

– Андрюх, – Виктор прервал затянувшееся молчание. Видимо, мысли у них двигались в одинаковом направлении, потому что он сказал, – знаешь, а говорят, умирать не страшно.

– Да?.. – Андрей открыл глаза; стряхнул со щеки хвоинку, – кто говорит? Я тоже чужие гробы помогал таскать, но мне почему-то оттуда ничего не сообщали.

– Оттуда мне тоже не сообщали…

– Там, может, и хорошо, а представляешь, как все это будет уходить?.. Раз – и осталось на один вздох меньше… Представляешь, каким будет последний?..

Такого ужаса, как после этих простых слов, Виктор не испытывал никогда в жизни – даже когда однажды после дискотеки сдуру лез на нож один против троих отморозков. Хотя, может, тогда он не понимал всей ценности жизни, и Лены в ней тогда еще не было… Он отвернулся, часто-часто задышал ртом, стараясь сдержать слезы; потом выдавил из себя:

– Конверт бы, хоть написать…

– Ты совсем идиот? – Андрей удивленно повернул голову.

Этот спокойный голос привел Виктора в чувство.

– Знаешь, – уровень слез снизился до разумного предела, – я понимаю, что если нас не будет, то в мире ничего не изменится. Нас забудут и жизнь у всех, в конце концов, нормализуется, только жалко… Всего жалко!.. Что у нас с Ленкой не будет детей; что мать наварила варенья, а я его так и не попробую; что диплома своего не увижу… интересно, его в архив сдадут или просто сожгут за ненадобностью? – воспоминания о той жизни отодвинули на второй план даже завывания ветра и очередной раскат грома… или это казалось, что он стал тише, будто гроза проходила стороной?..

Андрей подумал, что в его жизни нет таких «эпохальных» вех, поэтому ему уходить, наверное, будет проще, но все равно ужасно не хотелось этого делать.

– Дай закурить, – Виктор протянул руку.

– Четыре штуки осталось, – Андрей вытащил смятую пачку, – по две на брата.

– А чего их экономить? Часом раньше, часом позже…

Оба одновременно затянулись. От никотинового голода в голове сразу зашумело, а на душе сделалось светло и пусто, словно они совсем-совсем не любили жизнь, и больше им от нее не хотелось абсолютно ничего, кроме этого легкого головокружения и апатичной вялости. Андрей уже хотел сказать: – Ну и хрен с ним! Да будет так, если по-другому не выходит…, когда вновь полыхнула молния. В ее моментальном свете Виктору, сидевшему лицом к дороге показалось, что всего в нескольких шагах от костра движутся люди. Его рот приоткрылся, а рука с сигаретой опустилась сама собой.

– Ты что? – удивился Андрей.

– Смотри, там кто-то есть. Прошел кто-то…

Андрей резко обернулся, но небесный огонь уже ушел в землю, оставив после себя лишь грохот терзаемого неба. Воздух упругой волной всколыхнул природу, ударил в уши… Нет, гроза никуда не уходила – она висела над ними, явно пристреливаясь к цели. На этот раз она опять, слава богу, промахнулась.

– Кто там прошел? – спросил Андрей, когда многократное эхо укатилось за горизонт.

– Люди. Я видел их довольно четко. Человек шесть. С какими-то круглыми головами. Они молча шли друг за другом…

Еще минуту назад оба думали, что готовы все отдать, лишь бы увидеть людей, но вдруг оказалось, что вовсе не хотели этого. Гораздо спокойнее сидеть в свете костра и ожидать своей участи, а эти люди?.. Кто они? Что здесь делают? Куда идут в такое время и в такую погоду?..

– Может, тебе показалось? – с надеждой спросил Андрей, однако по лицу напарника понял, что он тоже б очень хотел, чтоб ему показалось, – может, нас действительно ищут?.. – в сознании Андрея не было такого смятения, потому что сам он не видел эти безмолвные мрачные фигуры – предполагать и строить догадки всегда легче, чем убеждаться воочию.

– Вряд ли, – Виктор покачал головой, – тогда они должны идти цепью; должны звать нас… И почему у них нет фонарей? – он задумчиво смотрел в вернувшуюся всепоглощающую темноту.

– И костер наш они должны бы заметить, – добавил Андрей, но мозг его уже включился в работу. От минутной апатии не осталось и следа, – а если это диверсанты?

– Кто? – в первый момент Виктор не понял, но потом сообразил – ведь завтра пуск боевой ракеты, – та-ак… – он склонил голову, обхватив ее руками, будто мысли разбегались, а он пытался удержать их, – интересный вариант. Только я не понимаю, зачем?.. Откуда им тут взяться, да и ракета, не ахти какая – ее уже сто раз показывали во всех телепрограммах; даже, кажется, продавали в третьи страны. Зачем им ночью лазить по этим дебрям? Нелогично…

– Но ты точно их видел? Тебе не померещилось?

– Точно. На них какие-то широкие накидки. А лица… это ж был момент, пока молния сверкнула – лиц не успел разглядеть.

– Надо идти за ними, – заключил Андрей, – они должны знать местность. Уж к какой-нибудь деревне они нас выведут, – взглянул на часы, – сейчас четыре. Скоро начнет светать. Главное, не упустить их.

– Они наверное, уже далеко ушли.

– Сомневаюсь. По такой темени с дороги они вряд ли свернут, и тут мы их сможем догнать. Собственно, нам надо только увидеть, в какую сторону они направляются, а сами по себе они нам, на фиг, не нужны, так?

– Так, – Виктор представил, что им предстоит встретиться с этой шестеркой, и внутренне содрогнулся. Было в них что-то такое, чего он не мог описать словами, потому и решил не говорить Андрею, ни об их лицах, ни о своих впечатлениях – как ни крути, это был единственный шанс выбраться отсюда.

Больше всего оба жалели о костре. Он являлся их главной радостью за прошедший день, но и оставлять его не имело смысла – они твердо знали, что никогда к нему не вернутся. К тому же, если огонь перекинется по сухим веткам и поползет дальше… По телевизору не раз показывали, что происходит от брошенного окурка, а здесь целый костер!

Но постепенно дрова прогорели и пламя сникло, превратившись в россыпь переливающихся углей, заключенных в ажурную пепельную оправу. При их свете даже рассмотреть лица стало уже практически невозможно.

– Поесть бы, – мечтательно произнес Виктор.

– Придется подождать. Ночью, если только сосновых шишек наберем…

– Знаешь, – Виктор вздохнул, – может, все-таки это были тени… Действительно, откуда людям тут взяться?

– Поздно, батенька. Костра уже нет. Идти, значит, идти.

Они выбрались на дорогу и с удивлением обнаружили, что еле-еле, пока чуть заметно, но начинало светать. Сидя под пологом леса, они не заметили, как ночь перестала быть черной. Внезапно, также как и поднялся, стих ветер, оставив над головой мрачный тучевой свод. Но гроза ушла, так и не излившись дождем. Громовые раскаты теперь слышались далеко за лесом и больше не сотрясали землю, а молнии из могучей разрушительной силы превратились в яркие фейерверки, периодически оживлявшие небо. Только воздух еще был влажным и тяжелым, поэтому деревья замерли, сдавленные его густой массой. Пейзаж напоминал кадр из мистического триллера, но настроение сделалось совсем иным.

– Удача с нами! – провозгласил Андрей, – грозу пронесло, а, в отношении пусков, наверное, я был не прав. Раз местный народ здесь бродит, значит, ничего страшного. Важно теперь побыстрее выбраться к жилью.

Виктор слушал его бодрый голос, глядя на причудливые нагромождения неподвижных деревьев и пытался понять, почему все положительные факторы, перечисленные Андреем, не вызывают в нем радостных эмоций. Неужели дело в «ночных прохожих»? Их лица показались ему какими-то нечеловеческими, причем, в чем конкретно заключалась эта «нечеловечность», он объяснить не мог. Вроде, ни рогов, ни дьявольского огня в глазах – наоборот, глаза как глаза; нос на месте и все остальное тоже. Но что-то было не так, и это внутреннее ощущение встречи с неведомым рождало не меньший страх, чем реальная угроза лесного пожара, наводнения или падающей ракеты.

– Витя, ты идешь? Komm zu mir, – произнес Андрей весело.

Виктор знал, что переход на немецкий являлся хорошим симптомом – значит, к Андрею вернулась уверенность. Наверное, эти присказки пришли к нему из военных кинофильмов, где героические победители всегда объяснялись с побежденными врагами подобными легко запоминающимися штампами, типа «schnell, schnell» или «Hande hoch».

– Иду я, – Виктор поправил гимнастерку, и они двинулись вперед в том же порядке, что и раньше – первым Андрей, а Виктор немного позади.

Трава, медленно обретавшая цвет, тускло поблескивавшая, то ли от росы, то ли от пропитанного влагой воздуха, мгновенно стерла пыль с сапог. По странной ассоциации, глядя на них, Виктор подумал, что не хватает только удочки и банки с червями; а еще того по-детски счастливого состояния, когда уже заранее чувствуешь, как упрямый окунь натягивает лесу и по своей рыбьей глупости пытается бороться с превосходящим его во всех отношениях противником. Почему-то сейчас он ощущал себя, скорее, окунем приближающимся к наживке…

Шли они около получаса, когда Андрей вдруг остановился.

– Странно, трава совершенно не примята, – сказал он, – если б тут протопали шесть человек… Обернись. Это мы только вдвоем прошли.

Виктор оглянулся и увидел сломанные былинки и следы сапог, четко отпечатавшиеся на песке – а вперед уходила заросшая, давно не тореная дорога.

– Что бы это могло значить?

– Не знаю, – Виктор пожал плечами. Отсутствие следов, конечно, не соответствовало известным физическим законам, но он, как сейчас, видел перед собой молчаливые, идущие быстрым шагом фигуры и этого ему было вполне достаточно.

– А я знаю. Померещилось тебе все.

– Возможно, – покорно согласился Виктор. Какой смысл спорить, если не можешь даже объяснить, что же такое ты видел?

– Следовательно, – продолжал Андрей, – все наши предположения, за исключением, разве что, грозы, ничего не стоят и радовались мы совершенно напрасно.

– Что это меняет? – спросил Виктор, – мы никуда не идем и остаемся здесь?

Он почувствовал, что страх перед ракетой улетучился окончательно – его затмило нечто другое, несоизмеримое с творением человеческих рук, но что, именно?..

Если принять прописную истину, что, ни привидений, ни всевозможных лесных див не существует, то задача вообще не имела решения. С другой стороны, эти странные субстанции просто прошли мимо, не причинив никому вреда. Значит, двое заблудившихся людей им неинтересны; значит, у них свои цели и не стоит их бояться!.. И, тем не менее, несмотря на всю логику, страх перед ними почему-то не исчезал.

– Здесь мы оставаться не будем, – сообщил Андрей безапелляционно (впрочем, Виктор и не собирался ему возражать), – но раз теперь нам не надо никого догонять, мы можем спокойно позавтракать, а то у меня скоро все поплывет перед глазами.

Стоило заговорить о еде, как Виктор тоже почувствовал голод, о котором просто забыл, занятый своими мыслями.

– Пошли за грибами, – Андрей достал из кармана вчерашнюю проволоку, – видишь, какой я запасливый? – он засмеялся, – даже шампур не забыл прихватить.

– Молодец, – а что еще мог ответить Виктор? Он-то даже не вспомнил об этом.

Ребята свернули с дороги и внимательно глядя под ноги, углубились в заросли. Сосновый лес еще ночью незаметно сменился лиственным. Здесь росли совсем другие грибы, в основном, с волнистыми бледными шляпками; они, словно выставляли себя напоказ, и это настораживало.

– Поганки не трогай, – предупредил Андрей, видя, как Виктор наклонился и протянул руку к грибу, – вон, смотри, какие чудные подберезовики.

Виктор поднял голову. Впереди, всего в нескольких шагах поднималось над травой целое семейство стройных красавцев; чуть дальше еще одно, точно такое же. Он уже наполнил фуражку до верха, но, увлеченный «охотой», раздвинул ветки густого кустарника с мелкими круглыми листочками и остолбенел.

В поднимавшемся от земли утреннем тумане перед ним открылась небольшая поляна. На ее противоположной стороне, не более, чем в двадцати шагах, стояли «ночные прохожие». Они, видимо, не ждали появления Виктора и быстро, будто выполняя неслышную команду, построились и скрылись в лесу, мгновенно растворившись среди стволов. Правда, теперь Виктор четко разглядел на их головах каски. Причем, у одного из солдат в ней зияла рваная дыра от осколка. Одежда, которую он не разглядел ночью, оказалась старыми армейскими плащ-палатками; за плечом у каждого висел автомат ППШ.

Потрясение от встречи оказалось настолько сильным, что Виктор даже не успел испугаться. Он просто лишился возможности мыслить и чувствовать, а когда все-таки осознал реальность происходящего, бояться было уже нечего – видение исчезло. Он сделал осторожный шаг назад, и кусты перед ним сомкнулись. Ощутил свою влажную и липкую руку; опустив голову, увидел, что сжимает в кулаке раздавленный гриб. Вытер пальцы об одежду и вновь внимательно посмотрел на кусты, но ни один листочек не шелохнулся – солдаты, если они существовали, ушли.

– Ты скоро? Мы ж столько не съедим!.. – услышал он веселый голос Андрея.

Виктор нашел в себе силы повернуться к кустам спиной и несколько раз быстро оглянувшись, словно пытаясь застать кого-то врасплох, побежал обратно к дороге.

– Что с тобой? – Андрей уже сложил костер и замер с поднятой зажигалкой, – ты бледный, как смерть.

Виктор молчал, не зная, как пересказать увиденное. Казалось, никакие слова не смогут истинно отразить эту пробитую каску и висящую на грязной перевязи руку другого солдата. Застывшие глаза Виктора стеклянными бусинами уставились на Андрея. Тот убрал зажигалку в карман и подошел, разглядывая напарника со всех сторон, как куклу в музее восковых фигур.

– Мы в «замри» играем, да? – спросил он с интересом.

– Я снова их видел, – звук собственного голоса вернул Виктора к жизни. Он аккуратно подал Андрею фуражку с грибами, – они стояли на краю поляны, а потом ушли в лес.

Андрей осмысливал эту информацию не меньше минуты, то сворачивая губы трубочкой, то растягивая их в странную улыбку – может, он ждал продолжения рассказа, но не дождавшись, положил руку Виктору на плечо.

– Вить, по-моему, это от голода. Галлюцинации. Сейчас поедим, и все будет нормально.

– Нет, – Виктор покачал головой, – я их видел, как сейчас тебя. Это солдаты. В касках и плащ-палатках, с автоматами.

– Да?.. – впервые в голосе Андрея послышалось сомнение. Видимо, слова «полигон» и «солдаты» соединились в его сознании в единое целое, – тогда я не пойму, чего они ночью так пронеслись мимо нашего костра? Его нельзя было не увидеть.

– А, может, у них спецзадание? Может, учения заключаются не только в пуске ракеты, но и в отражении нападения неприятельской разведгруппы, например? – Виктор почувствовал, что попытка найти всему объяснение снимает напряжение, но на его место пришла усталость. Он опустился на землю и чтоб скрыть дрожь в коленях, поджал ноги. Андрей развел костер, достал ножик с прилипшими к лезвию остатками вчерашних грибов и занялся привычным делом.

Уже вращая над огнем первую порцию, он, наконец, вынес свое резюме:

– Неважно, кого они изображают, диверсантов или еще кого-нибудь, но это наши ребята, согласись. Значит надо каким-то образом связаться с ними, чтоб они помогли нам выбраться. До пуска четыре часа. По лесу больше десяти километров они вряд ли пройдут. Значит, совсем недалеко стоит, если не сам дивизион, то есть какое-то укрытие, где мы и сможем их найти.

Виктор продолжал молчать, мысленно соглашаясь с логичностью доводов. Одного он только никак не мог объяснить даже самому себе – почему ему так не хочется близко встречаться с этими солдатами. Андрей безусловно прав – брести по дороге, которая плутает по полигону совершенно невообразимыми петлями, можно до бесконечности. Все они здесь вспомогательные и не ставят целью кратчайшее попадание из пункта А в пункт Б, но если б Андрей видел эти странные фигуры, их лица; видел, как они фактически растаяли в воздухе …Нет, они не могли раствориться – исчезают только призраки. Наверное, и правда, у меня помутилось в глазах, то ли от голода, то ли от страха…

– Вить, чего ты молчишь?

Виктор резко вскинул голову, очнувшись от своих мыслей, и решил, что разумно объяснить так ничего и не сможет. Оставалось только согласиться с Андреем. На данном этапе предложенный им вариант являлся наиболее логичным.

– Я?.. Нет… Все нормально, – пробормотал он.

– Странный ты какой-то. Ешь, – Андрей снял на большой лист лопуха еще дымящиеся кусочки грибов, – мне кажется, что ты не хочешь, чтоб мы встретили этих людей. Почему?

– Не знаю.

– Нет, ты все-таки поясни, что тебя настораживает. Они похожи на дезертиров, на бандитов, на беглых уголовников? Может, это шпионы и говорили они на иностранном языке?..

– Я не могу этого объяснить, но мне кажется, что они не люди… – Виктор прикрыл глаза, чтоб не видеть ответной реакции, но он услышал ее – Андрей громко расхохотался.

– Ну, брат, я понимаю – у страха глаза велики, но не до такой же степени. Может, тебе гриб попался галлюциногенный? Слушай, кстати, это тоже возможный вариант!..

Виктор вновь не ответил, и Андрей замолчал. Какой смысл обсуждать то, чего не понимаешь, притом, что решение, вроде, уже принято? Оба занялись едой, ломая пальцами обугленную корку и жадно набивая рот несоленой, безвкусной массой. Внутри грибы были почти сырыми, но другой еды ребята все равно изобрести не могли. Земляничных полян больше не попадалось, лесные орехи еще не вызрели – их вяжущая рот светло-зеленая сердцевина очень отдаленно напоминала твердые сытные ядра (к тому же сами кусты орешника попадались не так уж часто). Оставались, правда, еще черви и улитки, но поглощать их никто пока не решался.

Когда на лопухе осталось лишь несколько угольков, Андрей вытер о траву черные руки и достал оставшиеся сигареты.

– Давай покурим, по последней, и пойдем.

– Я не буду, – Виктор вспомнил головокружение и слабость, возникшие вчера. Сегодня он хотел мыслить трезво и иметь четкую координацию движений – кто знает, с чем им придется столкнуться в следующую минуту?

– Значит, мне больше достанется, – Андрей щелкнул зажигалкой и сладко затянулся, – Вить, главное, не сдаваться. Как только мы раскиснем, все – мы тут же и подохнем. Всегда надо биться до конца. Люди к Северному полюсу пешком шли, а у нас тут лето; красотища какая… Зато если мы выйдем отсюда, значит, мы можем все – значит, мы непобедимы, понимаешь?

– Понимаю.

Костер догорел сам собой, оставив легкий дымок, поднимавшийся над кучкой пепла.

– Пойдем, глянем, куда направились твои новые друзья, – Андрей докурил и поднялся.

«Грибной маршрут» привел их к знакомым кустам. Они пересекли поляну и с удивлением обнаружили, что с того места, где стояли солдаты, в лес уходила еле приметная тропка – не свежие следы, но здесь ходили, пусть и довольно давно. Это открытие подняло настроение обоим.

– А ты говоришь, привидения, – радостно воскликнул Андрей, – их просто не бывает, я сам в газете читал, – он неожиданно обнял Виктора с грубоватой лаской.

…Значит, я просто трус,  – подумал тот, чувствуя на плече сильную уверенную руку, – я просто испугался, а остальное накрутило мое воображение. Хотя что-то в них все равно не так – та же форма, автоматы, эти странные ранения… На фиг! Не рассмотрел я их толком, вот и все… Сделав усилие, он улыбнулся и освободившись от объятий, обдернул гимнастерку.

– Ну что, пошли?

Теперь впереди шел Виктор – он, вроде, был ближе к тем солдатам, и Андрей уступал ему право встретиться с ними первым. Стало уже совсем светло, но все равно как-то нерадостно. Тучи сменились серыми облаками, не пропускавшими в мир ни одного солнечного лучика – они ползли друг за другом, как бесконечная транспортерная лента, но когда ребята углубились в лес, пропало даже это неприветливое небо. Показалось, что вновь вернулся вчерашний вечер. Густые кроны создавали свое небо, темно-зеленое, и могучие стволы, как корявые Атланты, держали его на своих вытянутых руках-сучьях. Стояла какая-то неживая тишина, лишь хруст случайно попадавших под ноги веток периодически подтверждал естественную реальность мира.

Слух, видимо, обострился, пытаясь уловить знакомые звуки и, словно в награду, эхо наконец принесло издалека глухую дробь дятла. Работал он на совесть. Стук клюва был настолько частым и монотонным, что задавал ходьбе определенный ритм, несовместимый с выступавшими из земли корнями и извивами тропинки, огибавшей деревья. Иногда она совсем пропадала и только через несколько метров обнаруживалась вновь отброшенными в сторону сучьями и прелой прошлогодней листвой втоптанной в прошлогоднюю грязь.

Виктор остановился, прислонившись к дереву.

– Ты что? – спросил Андрей, догоняя его.

– Устал. Не привык я не спать по ночам и при этом совершать подобные марш-броски. К тому же от этих грибов сытости никакой, а в животе, черте что делается.

– А как же на войне? Здесь хоть не стреляют.

Виктор посмотрел на часы.

– Это мы узнаем через пару часов, – сказал он совершенно спокойно. Вчерашние рассуждения о расставании с жизнью показались ему смешным фарсом. Собственно говоря, все мы когда-нибудь умрем. Какая разница, раньше это произойдет или позже? Если б имелась возможность жить вечно, а мы, вот, лишаемся ее, тогда другое дело. И Ленка… Она тоже когда-нибудь умрет. Это минутная блажь – любовь, слава, деньги, а в сущности-то, не остается ничего…

Виктор усмехнулся собственным мыслям. Наверное, в критических ситуациях философия человека резко меняется, переходя на более высокий, неличностный уровень.

– Чего смеешься? – Андрей подозрительно прищурился.

– Это я так, о бренности бытия.

– Знаешь, а я почему-то не верю, что они запустят ракету…

– Да фиг с ней, с ракетой! Она ж не ядерная, поэтому учитывая площадь полигона, вероятность попадания конкретно в нас, может, чуть больше, чем попасть под машину. Разве не так? Это мы сами хотим, чтоб было страшно, а на самом деле…

Тишину пронзил крик, похожий, то ли на мартовский кошачий ор, то ли на истошный плач младенца. Также неожиданно он стих, продолжая звучать в сознании.

– Кто это? – Виктор вжался в ствол, словно стараясь навсегда срастись с ним.

– По-моему, птица, – ответил Андрей неуверенно.

– Какая, на хрен, птица? Какой-то нечеловеческий крик…

– Он и есть нечеловеческий, а птичий. Кажется, это сойка. Она так противно кричит.

– Пойдем отсюда, – Виктор оттолкнулся спиной от дерева, – надо выбираться из этого леса.

Дальше они пошли быстрее. Виктор даже, как на плацу, стал отсчитывать ритм. Ать, два!.. Ать, два!.. Это помогало; заодно и мысли исчезли, оставив лишь картинку квадратной, поросшей травой площадки, по которой маршируют тридцать человек в форме, но без погон и знаков различия, а чуть в стороне стоит капитан Панасенко и зычно командует «Ать, два!..»

* * *

Едва позавтракав, Сашка сбежал. А чем можно заниматься в чужом доме, где даже нет нормальных игрушек? Угрюмый отец сидел на крыльце и курил. Мать с ним не разговаривала после вчерашнего и помогала тете Полине прибираться на кухне. Дядя Витя ушел «на минутку за лекарством», да так до сих пор и не вернулся. Сашка догадывался, какое «лекарство» он пошел искать. Скорее всего, нашел, да там и остался пробовать его, еще горячее, наполняющее комнату тяжелым сивушным духом. Куда ушла Катька, Сашка не знал, да это его и не интересовало. Она уж очень задирала нос, желая казаться взрослой, поэтому все равно б никогда не согласилась играть с ним в «дурацкие мальчишечьи игры».

Со вчерашнего дня жизнь изменилась, но и к ней, в конце концов, можно было привыкнуть. Жаль только, что своего дома у них теперь практически нет. Вернее, он был – неведомая сила не смогла или не захотела рушить стены и срывать крышу, но жить в нем стало невозможно.

Вчера отец даже вызывал милицию. – Как же без милиции, – сказал он, – если налицо факт злостного хулиганства? Пусть разберутся, кто это сделал. У них работа такая. Но участковый разбираться не стал. Покурил, составил протокол, а когда в него, сами собой, полетели сначала части мясорубки, потом ножи с вилками, быстро убрался, обозвав происходящее «неизвестным разрушителем». Сашка запомнил это смешное словосочетание, потому что потом отец повторил его раз десять, пересыпая отборным матом. Ночевать в такой обстановке они не решились и ушли к тете Полине, сестре матери.

Из-за отсутствия места, спать Сашку положили в одной комнате с Катькой. Вечером он притворился спящим и подглядывал, как та раздевалась, поэтому сумел увидеть ее крохотные сиськи – это было самое интересное, что случилось за весь вечер. До того отец с дядей Витей долго пили водку и ночью собирались «гонять нечистую силу», но дядя Витя уснул прямо за столом, а мать с тетей Полиной читали Библию. Сашку они тоже заставили заниматься этим; и Катьку, хотя ей уже исполнилось четырнадцать. У нее в комнате даже стояла фотка неизвестного парня… а, может, какого-то артиста.

Скучное и непонятное обучение закончилось, когда ввалился отец. Мать заикнулась, было, что и ему неплохо б присоединиться, но он просто съездил ей по уху. Тетя Полина пришла в ужас, спрятала Библию и стала раскладывать всех спать. Потом были Катькины сиськи, а потом пришли солдаты…

О них Сашка не мог рассказать никому, кроме Кольки, поэтому, пробегая по улице, остановился напротив его дома и через сломанные вчера ворота беспрепятственно вошел во двор. Понурый Рекс повернул голову, но лениво вильнув хвостом, снова принялся что-то рассматривать в траве. Сашка осторожно поднялся на крыльцо, заглянул в дом. У самой двери стоял сколоченный из досок ящик. По прибитым сверху в виде креста планкам Сашка догадался, что это крышка маленького самодельного гробика. На кухне гремела посуда, шипела плита, слышались женские голоса, а по дому разносилась смесь разных вкусных запахов. Войти он не отважился, но, словно почувствовав его присутствие, Колька сам высунулся из двери.

– Ты чего?

Сашка молча поманил его рукой.

– Ма, я во двор выйду!

– Иди, сынок, – донеслось из кухни, – только не уходи далеко. Может, отцу надо будет помочь.

Наверное, сегодня Колька еще не выходил из дому, потому что первым делом огляделся. Унеся неизвестно куда огромную массу запасенной воды, гроза, явившаяся вчера веской причиной, чтоб не ходить в лес, миновала. Ее даже не было слышно, зато по небу нескончаемым потоком плыли серые печальные облака; иногда они наползали друг на друга и в этих местах образовывались темные, почти черные фигуры. Ветер тоже стих. Будто природа затаилась в преддверии какого-то таинства.

Сашке, конечно, хотелось в первую очередь поделиться своими новостями, но видя осунувшееся лицо друга и его красные глаза, он счел нужным сначала спросить:

– Ты как?

– Нормально, – Колька пожал плечами. Видимо, в детском сознании чувство утраты, как, впрочем, и остальные чувства, не приживаются надолго. Это потом, по прошествии многих лет, оказывается, что детские впечатления отложились не только во всех подробностях, но и нанесли свой отпечаток на всю последующую жизнь.

– Родители ничего?.. В смысле, ругали не сильно? – спросил Сашка наивно, вроде, речь шла о поломке дорогой игрушки.

Колька посмотрел на него с удивлением. Наверное, за эту ночь он стал взрослее, и игры стали у него совсем другими, но как объяснить не испытавшему этого человеку, что за такое не ругают. За такое, либо убивают сразу, либо так же сразу и абсолютно прощают, чтоб потом вместе бороться с болью утраты и строить новую, мгновенно изменившуюся жизнь.

Внимательно посмотрев на Сашку, он не стал отвечать на дурацкий вопрос. К тому же у него была гораздо более важная информация, которой стоило поделиться. Для этого Колька спустился с крыльца, чтоб мать ненароком ничего не услышала, и присел на столб поваленных ворот.

–  Они сегодня ночью приходили ко мне, – сказал он.

– Кто? – спросил Сашка с глупой надеждой, что Колька ответит: – Кощей с Бабой-Ягой или страсти – мордасти.

– Солдаты. Их было шестеро. Они стояли посреди комнаты и смотрели на меня. Все грязные, перебинтованные, а у одного прямо в голове дырка. Они сказали, что скоро я тоже умру, а потом ты. Через день от меня. Только произойдет это не сегодня и не завтра.

– Врешь! – Сашка схватил его за руку, – слышь, ты все врешь! – глаза его наполнились ужасом, – они ко мне тоже приходили, но ничего не сказали. Они просто посмотрели на меня и ушли. Я тоже видел дырку в его голове, но они ничего не говорили, слышишь?!.. Это тебе приснилось!!.. Ты просто обосрался со страха, да?!..

– Маленький ты еще и ничего не понимаешь, – Колька усмехнулся, – зачем мне пугать тебя?

– Это я маленький?! – взвился Сашка, – я всего на два года младше тебя!..

Колька подумал, что дело вовсе не в годах. Еще вчера они совсем не отличались друг от друга, и если б Аленка каким-то чудом осталась жива, то сейчас, наверное, также гоняли по деревне с ржавым пистолетом, весело крича: – Бах! Бах!.. И падали понарошку замертво в густую траву. Он молчал, понимая, что вряд ли удастся вернуть это время, и умирать понарошку также глупо, как и жить понарошку…

– Но ведь мы не умрем, правда? – спросил Сашка жалобно. Видимо, то, что друг не спорил, не доказывал своей правоты, а равнодушно сидел, глядя под ноги, подразумевало, что он ничего не придумал. Все произойдет само собой, вне зависимости от их желания, поэтому и обсуждать это не имеет смысла.

– Не знаю, Сашок, – ответил Колька, не поднимая головы, – но мы должны что-то сделать.

– Идти в лес, да?!.. – при одной этой мысли у Сашки все внутри опустилось, а душа, вообще, скатилась в пятки, – если они тут такое творят, то, что с нами там сделают?!..

– Не знаю. Но я все равно пойду. Аленку похоронят… – он глубоко и прерывисто вздохнул, но ни одной слезинки не выкатилось из глаз, – все сядут поминать, тогда можно смыться.

– Может, не надо?.. – захныкал Сашка, – может, все образуется?..

– Образовалось уже, – Колька цыкнул, и капелька слюны повисла у него на губе. Он стер ее ладонью, – Аленка-то совсем не при чем была. А если они до мамки с папкой доберутся?

– Это все ты со своим черепом!.. – Сашка, видимо, представил себе развитие событий и заревел в голос, не стесняясь больше казаться маленьким и слабым, – я ж не виноват!.. Я только пистоль взял поиграть!.. Что им, жалко?.. Он все равно ржавый и не стреляет…

– …Коль, иди, помоги мне! – раздалось из дома.

– Сейчас!.. Приходи часа в три, – приказал он строго, – все уже будут за столом и никто ничего не заметит, понял?

Сашка кивнул, размазывая по щекам слезы. Ступая грузно, как большой человек, Колька поднялся на крыльцо (оно даже чуть скрипнуло, такими неестественно тяжелыми казались его шаги). Виляя хвостом, подошел Рекс. Словно пытаясь утешить, он лизнул Сашку в лицо, но тот отвел дышащую жаром и воняющую тухлятиной собачью морду.

– Уйди, Рекс. Тебе хорошо… – он вдруг представил деревянный ящик с крестом и заревел еще громче.

– Кто это там плачет? – спросила мать, когда Колька появился на кухне.

– Сашка. Тоже Аленку жалеет…

– У них самих-то, слышал, что вчера творилось? Весь дом разнесло. Видать, и Аленку нашу прибрала та же бесовщина. Не иначе, конец света скоро, – она прижала к себе сына, ища в нем опору и спасение.

* * *

Постепенно лес стал редеть; почва сделалась более влажной; появилась трава – сначала редкими пучками, похожими на кочки, потом они стали образовывать целые зеленые островки и, наконец, с правой стороны открылась подернутая ряской заводь, очень похожая на болото. Тропинка бежала совсем близко от берега, и в некоторых местах на ней даже стояли лужи, начавшие зарастать остролистой травой. Отдельные деревья, оказавшиеся в воде, наклонились так низко, что Виктору приходилось пригибаться и отводить рукой ветки. Сапоги противно чавкали, взметая грязные брызги. …Ать, два!.. Ать, два!.. Он споткнулся и упал на колено; уперся в ногу руками, перевел дыхание. Хорошо бы сейчас поесть, выпить пива и уснуть прямо здесь, поднявшись на склон неглубокой балки – там посуше. Несколько таких балок выходило практически к самому берегу, и напоминали они старые заброшенные окопы. А, может, это и были окопы, оставшиеся с прошлой войны.

Подхватив Виктора, Андрей поставил его на ноги.

– Ты что, совсем обессилил?

– Не волнуйся, дойду. Только посидим, отдохнем немного.

Они сошли с тропы и поднявшись на бугорок, уселись под деревом. От земли тянуло сыростью и прохладой, но это не имело никакого значения. Не успевшие за два прошедших месяца сродниться с сапогами ноги гудели и не хотели идти дальше.

Совсем рядом проснулась кукушка, отсчитывая, то ли годы, то ли минуты, оставшиеся им в этой жизни. А над заводью роились комары. Их черный клубок перетекал с одного места на другое, но были они какие-то мирные, занятые своими внутренними делами и не обращали внимания на сидящую поблизости пищу. В завораживающих своим покоем просветах темной гладкой воды сновали такие огромные водомерки, что их удлиненные тельца хорошо просматривались с берега.

Удивительный покой вновь возвращал к мысли, что все-таки жизнь прекрасна, и уходить из нее, желательно, как можно позже. Виктор с удовольствием поговорил бы о Лене, о ее искрящихся глазах и нежных руках, но, зная Андрея, молчал и лишь улыбался своим воспоминаниям. Он видел, как Андрей сидит ссутулившись и внимательно смотрит на часы.

– Двадцать минут, – наконец объявил он, – давай подождем здесь; здесь так спокойно и красиво – как там , наверное…

Виктор повернул голову и огляделся. …Действительно, красиво… Скорее бы прошли эти минуты, чтоб, либо остаться здесь, либо окончательно перебраться туда… Он остановил взгляд на комарином рое. …Счастливые… Мысли утряслись, оставив на поверхности простой, но неизбежный вывод …чему быть, того не миновать…

В идиллический покой ворвался нарастающий свист, становившийся все тоньше, подбираясь, наверное, к границе ультразвука. Оба резко вскинули головы, но в сером небе ничего не изменилось. Хотя… Вот она!.. Блестящий, похожий на коробочку от сигары предмет поднялся над лесом и через семь секунд, как положено по баллистическому расчету, распался на десяток отдельных частей, устремившихся в разные стороны. Оставшаяся «недокуренная сигара» клюнула носом и повернула к земле. Вслед за этим раздался взрыв, докатившийся до них гулким эхом. Вода в заводи вздрогнула, всколыхнувшись мелкой рябью; заметались не привыкшие к «штормам» водомерки; комары поднялись к вершине небольшого деревца, да невидимая птица сорвалась с места, хлопая крыльями.

– Вот и все, – Андрей засмеялся и от избытка эмоций принялся кататься и колотить по земле, словно пытаясь достучаться до кого-то.

Виктор прикрыл глаза. Безумного восторга почему-то не возникало. Все произошло так, как и должно было произойти. Они не могли умереть так по-дурацки – он ведь предчувствовал это, только боялся озвучить, чтоб не спугнуть судьбу.

– Теперь можно спокойно двигаться дальше, – чумазый, перепачканный травяными пятнами Андрей, наконец, прекратил свои буйства и поднял голову, – все идет по плану. Даже пуск мы видели гораздо лучше, чем с позиции. Там что? Ушла с направляющих и скрылась – осталась только обгоревшая установка, а тут… все, как на ладони, – он встал, тщетно пытаясь отряхнуться, – слушай, на кого мы похожи?.. От нас люди шарахаться будут.

– Этих людей еще найти надо, – заметил Виктор.

– Теперь, точно, найдем. Теперь-то куда они денутся? Не сегодня, так завтра. Пошли?

Виктор нехотя поднялся, подумав, что если полежать еще полчаса, то он вообще никуда не захочет идти, а расслабляться нельзя. Самое страшное таится в нас самих, в наших слабостях и желаниях, а не в каких-то летающих по небу железяках.

– Stehen auf und los… Los! – скомандовал Андрей.

Виктор улыбнулся, потому что это означало – жизнь вернулась в нормальную колею. Даже солдаты больше не донимали его. Наверное, когда дни и ночи соединяются в единую бессонную вечность, действительность смешивается со снами и фантазиями усталого сознания, являя некую ирреальность. Вычленить из нее рациональное зерно уже просто невозможно…

Заводь, окончательно превратившаяся в болото, постепенно начала зарастать обычной луговой травой, тянувшейся к свету сквозь клочья высохшей ряски и сухие перья осоки. А еще через полкилометра появились ярко зеленые сосенки – совсем маленькие, не больше метра, но такие пушистые и пахучие… Между ними вспыхивали белые звездочки неизвестных цветов на паутинках стебельков. Несмотря на суровое небо, это был уже совсем другой радостный пейзаж.

Если б не голод, усталость, желание спать и натертые ноги, идти было б, можно сказать, приятно, ведь все угрозы миновали – оставалось лишь не спеша добраться до какой-нибудь деревни. Однако тропика снова старалась увести их в лес. Андрей с сожалением посмотрел на дальний горизонт, с которым так не хотелось расставаться.

– Кажется, чем шире обзор, тем быстрее все должно закончиться, – заметил он, – почему так?

– Наверное, подсознательно мы ищем человеческое жилье на равнине, а не в лесу.

– Возможно. Ну что, заглубляемся?

Не зная не только дороги, но даже нужного направления, Виктору было все равно. С таким же успехом они могли продолжать двигаться и по старой дороге – чем эта тропа лучше? Тем, что по ней прошли некие существа, напоминавшие людей?..

Мысль о «неких существах» понравилась ему гораздо больше, чем наивная гипотеза, относительно призраков. Конечно, как он сразу не догадался?! Это инопланетяне, маскирующиеся под землян и поэтому принявшие облик солдат. Кого еще они могли увидеть на полигоне? Правда, перевоплощение прошло у них не совсем удачно. А если это действительно так…

– Знаешь, куда мы сейчас придем? – спросил он весело. Все, вселявшие ужас, вчерашние впечатления сразу сделались не просто объяснимыми, но и достаточно правдоподобными (конечно, с точки зрения науки уфологии).

– Куда? – Андрей повернул голову.

– К летающей тарелке!

Сначала Андрей скептически хмыкнул; потом, мысленно пробежав ту же логическую цепочку, снял фуражку и задумчиво почесал затылок.

– Возможно. Если принять в качестве гипотезы само существование инопланетян… – начал он, но Виктор перебил его.

– У тебя есть другая гипотеза? Я почему-то уверен – те, кого мы встретили все-таки не люди.

– Гипотезы у меня нет и, по большому счету, я не хочу ее придумывать. Я просто хочу обратно в лагерь, вот и все. Пошли. К «тарелке», значит, к «тарелке».

Лес поглотил их почти мгновенно. Уже через несколько минут от широкого «соснового поля» не осталось следа и даже если оглянуться, сразу за спиной пространство смыкалось привычной зеленой стеной. Идти стало скучно, но поскольку страх больше не давил, обрадованное сознание во всех красках рисовало сцены возвращения. Причем, не в лагерь, где их вряд ли ждало что-то, кроме нарядов вне очереди, а домой. До него и остался-то всего месяц!..

Перед Виктором на фоне бесконечных деревьев вновь замаячила стройная девичья фигурка. Казалось, он даже слышал смех и отдельные неясные слова, произносимые очень ласковым голосом. Он настойчиво убеждал себя, что это вовсе не галлюцинации, а прекрасный плод воображения, поэтому периодически вскидывал голову, широко распахивал глаза, изучая абсолютно не менявшийся пейзаж – тогда голос пропадал, сменяясь далекими криками птиц. Конечно, это воображение, раз он способен управлять им… Снова опускал глаза на тропу и шел дальше, отдаваясь тут же возвращающемуся ласковому голосу.

Андрей снова шел вторым, и ему даже не требовалось высматривать тропинку. Голова освободилась от ответственности, и он пытался заполнить ее, как, собственно, и всю свою жизнь, какой-нибудь ерундой. Он стал думать о том, чем будет заниматься после получения диплома. Может, например, пойти к брату в уже состоявшуюся солидную фирму, которая финансировала его учебу? Но братец – мужик требовательный и правильный; руководящую должность сразу не даст, а заставит пахать, начиная с самых низов, да и зарплату положит, как остальным. Конечно, со временем можно дорасти до кого-нибудь важного, но зачем ждать, если можно открыть собственный бизнес и начать загребать деньги сразу? Вот только, какой бизнес?..

Получаемых от брата «карманных» денег Андрею хватало и на оплату мобильного телефона, и на ночные клубы, и даже на то, чтоб иногда занимать друзьям, поэтому на глобальные проблемы почему-то всегда не оставалось ни времени, ни желания. Зато сейчас этого времени столько! Кто знает, может им придется идти еще целые сутки… Он начал перебирать все известные варианты от заведомо нереального создания собственной нефтяной компании до торговой точки на Центральном рынке…

Виктор остановился, озираясь по сторонам. Андрей сначала решил, что он опять ищет место для привала, но подойдя ближе, увидел котлован похожий на огромную старую воронку. Он вырвал из земли десятки, а, может, сотни кубометров грунта, съев и без того неприметную тропу. Склоны котлована уже поросли кустарником и мелкими кривыми березками, однако по краям кое-где продолжали чернеть полусгнившие остатки обгоревших стволов. После пуска ракеты это зрелище больше не вызывало ужаса. Вот если б они набрели на воронку вчера, наверное, шок был бы у обоих. Сейчас же Андрей весело сказал:

– Оказывается, и сюда долетали наши ласточки, – с интересом заглянул вниз, – глубоко. Ну что, полезли?

– Честно говоря, чтоб лазить по горам, сил у меня уже мало осталось. Такая слабость во всем теле, аж ноги дрожат. Может, проще обойти? – предложил Виктор, – спешить теперь некуда.

– Рафинированный ты мой, – Андрей покровительственно похлопал его по плечу, – сразу видно, спортом никогда не занимался. А у меня, между прочим, первый разряд по гимнастике. Я могу еще столько же пройти.

– Может, и пройдешь, – согласился Виктор. Во-первых, в нем продолжал жить вечный стереотип, что количество мышц всегда обратно пропорционально количеству мозгов, а, во-вторых, он ведь жил своей жизнью, к которой чувствовал себя достаточно приспособленным и не собирался ни с кем соревноваться, а, тем более, ничего менять.

– Ладно, – Андрей еще раз оглядел окрестности, хотя кроме беспорядочно растущих деревьев и ярких кустов папоротника, сменивших чахлую траву, вокруг все равно ничего не просматривалось, – пойдем в обход.

Они свернули в сторону, с хрустом ломая попадавшие под ноги мелкие сучья. Лес затягивал, замыкая пространство и отрезая пути к отступлению. Хотя чуть правее он делался реже… А еще подальше, вроде, даже вновь обнаруживается тропа… Что это там впереди?.. Нет, опять показалось…

Через полчаса они поняли, что не только не нашли тропу, но потеряли из вида и саму воронку. Вокруг стоял девственный лес и только старые окопы, превратившиеся в поросшие травой лощины, слегка горбатили ландшафт.

– Пришли, – сказал Андрей мрачно, – без какой – никакой, пусть самой хреновой дороги, здесь можно блудить до пенсии.

– Вернемся обратно?

– Давай попробуем.

Однако попытка успеха не принесла. Ничего знакомого в пейзаже не появилось, и Виктор молча опустился на поваленный трухлявый ствол.

– И что дальше? – он поднял на Андрея усталые глаза.

– Пока не знаю, – тот присел рядом, – курить будешь? Последняя. Давай напополам.

– Ни фига, это ни инопланетяне, – затянувшись, Андрей вспомнил недавний разговор.

– Почему?

– Потому что инопланетяне… ну, насколько я читал в книжках… они всегда приходят на помощь в трудную минуту. Либо, если они плохие, увозят на свой корабль для опытов, но, в любом случае, не бросают на произвол судьбы.

– А это инопланетяне – садисты, – Виктор слабо улыбнулся.

Наверное, у каждого из них уже оформилась мысль, что лес не всегда заключен между Задонским шоссе, аэропортом и деревней Подгорное, как в окрестностях их родного города, а иногда простирается на сотни километров. Чтоб выбраться из него могут потребоваться не часы или дни, а годы. Раньше казалось, что непроходимые джунгли только в Африке и еще где-то на острове Ява, где до сих пор бродят японские солдаты, незнающие, что вторая мировая война давно закончилась. Стоп!.. Эта идея приглянулась Виктору уже тем, что в ней не фигурировали никакие необъяснимые силы и явления. О подобных фактах даже однажды писали в газете.

– Андрюх, слушай, а если те солдаты…

– Да оставь ты их в покое! – перебил Андрей раздраженно, – нам надо думать, как выбраться отсюда, а про ночные кошмары будем рассказывать дома, когда вернемся.

– А я не знаю, как нам выбраться отсюда! Должен же я о чем-то думать, тебе это понятно?..

Андрей почувствовал, что для разрядки ситуации должен, либо предложить что-то конкретное (но в голову ничего не приходило), либо просто поднять настроение, иначе останется сидеть и дожидаться смерти. И мысль возникла совершенно ниоткуда. Он даже не успел понять, хорошая ли это мысль, но тихонько, словно стесняясь, Андрей запел:

– Там вдали за рекой загорались огни…

– А нельзя что-нибудь повеселее? – оборвал Виктор, – а то знаешь «…капли крови густой из груди молодой…» Навевает.

Андрей решил, что хоть и ошибся с репертуаром, но двигается в правильном направлении. Нужен марш, от которого ногам самим бы захотелось маршировать бодро и уверенно, но «Прощание славянки» (единственное известное ему отечественное произведение в данном жанре) почему-то не вызывало этого желания – оно, скорее, ассоциировалось с разлукой, с уходящим эшелоном и окопами, где безвестные бойцы, погибая, совершают свой великий подвиг. Мелодия должна быть бравурной и совершенно «безбашенной»…

– Deutschen Soldaten und der Offizieren

Mit russischen Madchen… куда-то там spazieren…

Хайдарунг, хайдарунг… да шим барассе,

Бум барассе, бум барассе, бум…

Он победно посмотрел на Виктора, готовый в случае нужного эффекта повторить куплет заново и вдруг боковым зрением, всего в нескольких шагах увидел человека в длинном плаще. Еще через секунду разглядел остальных пятерых, хотя их силуэты практически сливались с деревьями. Андрей удивленно раскрыл рот; мотнул головой, пытаясь прогнать наваждение, но оно не исчезло.

– Опять они… – еле слышно прошептал Виктор.

– Просто мы сходим с ума, – также тихо ответил Андрей, и в этот момент один из солдат вскинул автомат.

Остальные, пытаясь занять оборонительную позицию, цепляли деревья, и те с треском падали, будто на них обрушился какой-то локальный ураган.

– Бежим!!.. – Андрей вскочил, уклоняясь от рушившихся сучьев; схватив за руку, он потащил Виктора за собой, и тут же очередное дерево упало в то место, где они только что сидели.

По непонятной причине солдаты не преследовали беглецов, только за их спиной слышался шелест листьев и гулкий треск стволов. Что там происходило в действительности, ни Андрей, ни Виктор не видели, потому что неслись, зажмурив глаза от хлеставших по лицу веток, не осознавая, куда они бегут, зачем и можно ли вообще убежать от всего этого . Откуда появились силы, никто из них не знал, но страх и преддверие смерти открывают в людях такие возможности, на которые не способен даже тренированный организм, накачанный допингом.

Но у любых возможностей существует предел. Виктор все-таки споткнулся и упал, вытянувшись в полный рост. Ноги пронесли Андрея еще несколько шагов, но потом он нашел в себе мужество остановиться. Открыв глаза, обернулся; напрягся, готовый в любой момент отпрыгнуть в сторону, но, похоже, охота на них временно прекратилась. Виктор неловко копошился в кустах, безуспешно пытаясь встать; опираясь на руки, он елозил коленями по земле, но ничего не получалось. Даже голова, словно приклеенная, клонилась вниз, методично вздрагивая. Глядя на него и ощущая минутную, а, может, секундную передышку Андрей тоже почувствовал, насколько устал. Он опустился на колени, прекрасно понимая, что больше подняться не сможет; не опустил руку, а, скорее, оперся о плечо Виктора.

– Лежи, – выдавил он хрипло, – надо отлежаться. Может, они потеряют нас.

Виктор будто только и ждал этой команды. Он затих. Голова его повернулась на бок, открывая огромную царапину, пересекавшую щеку. Андрей плюхнулся рядом, зарывшись лицом в траву. Прохладная земля освежала лоб, но ему почему-то чудился запах могильной сырости. Перед глазами вспыхивали и гасли разноцветные зарницы… а, может, это были бившие в них автоматные очереди… Андрей не знал, но это и не важно, потому что сопротивляться, сил все равно уже не осталось…

Сколько они пребывали в таком беспомощном состоянии, неизвестно – серое небо, к тому же скрытое кронами деревьев, не позволяло ориентироваться во времени, но никто о нем и не думал. Главное, что жизнь постепенно начала возвращаться – может быть, она дала о себе знать муравьем, укусившим Андрея в щеку; а, может, травинкой щекотавшей нос, но он открыл глаза.

Мгновенно вспомнились последние события. В испуге перевернулся на спину – замершие листья над головой и тишина… Одна из веток чуть шелохнулась, потом другая… Среди листвы метнулась рыжая белка с облезлым хвостом. Андрей вздохнул полной грудью и почувствовал, как ноют мышцы. Потом засвербело в носу – сырая земля оказывала свое действие. Он громко чихнул и снова ничего не произошло – лес не содрогнулся и не обрушился на них всей своей мощью. Не глядя протянув руку, он нащупал голову Виктора; взъерошил ему волосы и ощутил под рукой легкое движение. Значит, он тоже пришел в себя.

– Ты жив? – спросил Андрей, на всякий случай.

– Кажется, да. И что это было?

– Не знаю. Может, галлюцинации такими и бывают? Ведь чтобы люди боялись всяких чертей, они должны быть почти реальны, да?..

– Почти? – Виктор усмехнулся, – ты считаешь, то что мы видели, это «почти»?

– А вдруг никаких поваленных деревьев там нет, и мы просто так, сдуру и со страха летели, сломя голову?..

– Я проверять не пойду, – Виктор покачал головой.

– Я тоже. Чем черт не шутит?.. – Андрей с трудом поднялся на колени, – интересно, где мы?

– Где и были – в лесу, – ответил Виктор, не открывая глаз.

И тут Андрей схватил его так, что Виктор вскрикнул.

– Смотри, – прошептал он, – люди…

– Где? – Виктор быстро повернулся на бок.

Всего в нескольких сотнях метров лес заканчивался. За нешироким, заросшим бурьяном полем начиналось небольшое кладбище с торчавшими из земли почерневшими крестами. Отсутствие оградок создавало впечатление, что натыканы они в беспорядке и от этого крестов казалось гораздо больше, чем было на самом деле. Со стороны деревни, проступавшей квадратами шиферных крыш среди яблоневых садов, медленно двигалась процессия. Впереди несли совсем крохотный ящик, вовсе не похожий на гроб, но, тем не менее, люди шедшие за ним рыдали и их голоса отчетливо доносились до леса.

– Теперь и я понимаю, что мы сошли с ума, – мрачно заключил Виктор.

Андрей обескуражено посмотрел на него. Несмотря на то, что он сам так часто бравировал понятием «сумасшествие», соглашаться с этим ему не хотелось.

– Кто начальник сборов? – подозрительно спросил он.

– Подполковник Стрыгин.

– А как звучит теорема Пифагора?

– Сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы.

– А что такое «Пифагоровы штаны во все стороны равны»?

– То же самое, – Виктор отвечал абсолютно бесстрастно, но определенная логика, присутствовавшая в вопросах и ответах, все же вселила и в него надежду.

– Андрюх, что происходит вокруг? – спросил он.

– Вот на этот вопрос я не могу ответить, но, согласись, все-таки мы не совсем психи.

– Может, остальные сошли с ума? Пока мы блудили, американцы сбросили какую-нибудь психотропную гадость…

– Вить, – произнес Андрей ласково, – не говори глупости, и без тебя тошно.

– Тогда объясни мне, что происходит.

– Не знаю я!.. – Андрей сжал ладонями виски, а, может, просто закрыл уши, чтоб не слышать больше вопросов, не имеющих ответа, – но призраков не бывает, инопланетян тоже, а с НАТО мы теперь друзья навеки…

Процессия остановилась и странный ящик опустили в подготовленную яму. Потом под непрекращающийся плач и стоны ее засыпали землей, водрузив деревянный крест. Женщины клали букетики и отходили, пряча лица; мужчины стояли в стороне, опершись о лопаты.

– Все нормально, все по-христиански, – сказал Андрей, – может, просто это гробик ребенка?

– Странный какой-то гробик…

– А откуда в этой дыре деньги, чтоб обшивать его бархатом? Мы вышли, Витек! Это люди, обыкновенные люди!!..

– Да?.. Давай все-таки подождем. Пусть они уйдут. Пройдемся по кладбищу, посмотрим, что написано на могилах, а потом решим, настоящие они или нет.

– Ладно, – согласился Андрей, – пить хочешь?

– У нас разве осталось?

– Чуть-чуть, – он отстегнул от пояса фляжку, – фуражки мы потеряли, форма вся… – он сунул пальцы в дыру на гимнастерке.

– Форма… ты на рожу свою посмотри, – беззлобно ответил Виктор, устраиваясь так, чтоб удобнее наблюдать за кладбищем.

– Твоя не лучше.

– Знаю. Вся щека саднит. Царапина, наверное.

– Царапина, не то слово – боевой шрам, – он улыбнулся.

Церемония прощания закончилась. Никто не произнес речей, славящих земные деяния и душевные качества усопшего, потому что он еще не успел совершить ничего примечательного. Молчаливой гурьбой люди двинулись обратно и исчезли за поворотом дороги. Среди засеянного крестами поля остались лишь двое – мужчина и женщина. Женщина рыдала, опустившись на колени, а мужчина стоял рядом, скорбно склонив голову. Потом он помог женщине подняться, и они тоже побрели к деревне, поддерживая друг друга.

Кладбище опустело, лишь воробьи весело чирикая и резко меняя курсы, носились среди крестов. Каждый старался единолично занять удобную жердочку и при появлении конкурента тут же срывался с места, перелетая дальше – благо крестов было не меньше сотни. На фоне шумных воробьиных «разборок» из деревни слышались звонкие голоса невидимых петухов, да корова изредка вставляла свое веское слово.

Какое удовольствие после чужих и непонятных звуков леса слушать эту естественную симфонию нехитрого человеческого быта, зная, что это не мираж и не подлая игра больного воображения, а реальность, до которой осталось пройти всего несколько сотен шагов. Натянутые до предела нервы вмиг расслабились, перестав держать организм в напряжении – от этого казалось, тело расплылось, как подтаявшее желе и вообще потеряло способность двигаться. Осталось одно желание – лежать, наблюдая самую прекрасную в мире картину, гораздо более впечатляющую, чем любимый народом фейерверк, устраиваемый на площади в День города.

Однако через десять минут блаженного созерцания оказалось, что пустой желудок продолжает тупо ныть, исцарапанное лицо и руки противно пощипывают, а пальцы ног, стиснутые сапогами, затекли. К тому же свежие мозоли, о которых в движении почти забываешь, теперь отдавались резкой болью при каждом неловком повороте стопы. Чтоб вновь почувствовать себя полноценным человеком, а не изгоем цивилизации, от всех этих малоприятных ощущений хотелось избавиться немедленно.

– Пойдем, что ли? – предложил Андрей.

– Пойдем, – ответил Виктор, не двигаясь с места. В его воображении возникли ровные ряды палаток, плац, «грибки» часовых и настоящие офицеры со звездами на погонах; подумалось, что несмотря на все невзгоды, на свободе не так уж плохо и жалеть, собственно, не о чем – если только о том, что приключение уже заканчивается… Собрав волю в кулак, он все-таки поднялся, решив, что напоминает Железного Дровосека, простоявшего под дождем несколько суток.

Пробираясь сквозь бурьян отделявший кладбище от леса, оба чувствовали себя контрабандистами, переходившими КСП. За спиной остался мир животных инстинктов и безумной игры воображения, мир неизученного и непонятного – он уже никогда не сможет вторгнуться в размеренную жизнь, построенную на жестком распорядке и командах, не допускавших никакого проявления собственной воли. Хотя можно и позволить этим прямолинейным «золотопогонным» людям еще чуть-чуть покомандовать собой. Главное, что они теперь знают себе цену…

«Контрольно-следовая полоса» закончилась. Андрей обошел вокруг первого, самого крайнего креста, но не смог обнаружить на нем никакой информации. Тот оказался слишком старым и облезлым, и даже краска, покрывавшая его изначально, смылась многолетними дождями. Виктор шел чуть левее, тщетно вглядываясь в такие же безликие символы смерти давно позабытых людей. Видимо, кладбище начиналось от леса и двигалось к деревне, намереваясь, в конце концов, поглотить ее.

Жутковатое чувство безвестности, когда ты будто бы и не присутствовал на этой земле, наводило тоску. Сразу становилось неважно, чем ты занимаешься, и какие бури эмоций клокочут в тебе. Тебя просто нет и никому даже не интересно знать, что ты когда-то существовал. Будучи живым, преисполненным сил и желаний ужасно приходить к осознанию этого. Хотя подобные мысли для Виктора уже не были откровением – они посещали его и вчера до пуска, являясь некой философской абстракцией, своего рода защитной реакцией на возможное уничтожение, а сейчас он видел конкретную иллюстрацию, как все происходит в действительности. От этого становилось жаль не только себя, но и весь огромный мир, который кто-то создал и перестраивает лишь затем, чтоб потом исчезнуть, не оставив имени.

К счастью, дальше могилы стали более ухоженными. Кое-где даже виднелись завядшие и вбитые в землю дождями букетики цветов. (Венки здесь не использовали, так же как не было и привычных гранитных памятников). Фамилии, читаемые на крестах, ни Андрею, ни Виктору, ни о чем не говорили, и они перестали обращать на них внимание. Достаточно того, что они существуют, как факт.

К последней могиле оба подошли одновременно. На свежеструганном, еще приятно пахнущем смолой кресте двумя гвоздиками была прибита картонная бирка с чернильной надписью. От дождя ее закрывал аккуратно подвернутый полиэтиленовый пакет. Андрей осторожно разгладил пленку и прочитал «Самохина Аленка. 12.05.99 – 8.08.02».

– Вот и пожила. Три года… Зачем все это?.. – произнес Виктор, озвучивая новые, появившиеся в последние дни, представления о жизни и смерти.

Андрей вздохнул, почесал затылок, не зная, что ответить, и молча пошел дальше. Оглянулся; видя, что Виктор продолжает стоять у могилы, сказал негромко:

– Пошли. Ну, что теперь делать? Не забивай себе голову. Понимаешь, я где-то читал, что если постоянно думать о смерти, то и жить будет некогда.

– Наверное… хотя все равно непонятно…

Виктор догнал Андрея, и они зашагали к деревне, до которой оставалось не более километра. Кладбище исчезло из поля зрения и «мысли о вечном» тут же сменились чисто практическими проблемами. Например, куда им лучше обратиться, чтоб побыстрее добраться до лагеря – в милицию, к директору колхоза (или что тут у них есть?) или к обычным гражданам? Виктор настаивал на гражданах, а Андрей предпочитал представителей власти.

Из-за поворота дороги показались фигурки двух пацанов, таких классически деревенских, что Андрей даже усмехнулся:

– Маленькие пастушки. Как на картине. У них сейчас и узнаем, куда это мы попали.

* * *

– Я боюсь, – Сашка остановился, едва они вышли к околице.

Возле Колькиного дома, где они встретились, просматривалась улица со стоящим возле крайнего дома фыркающим трактором. Анька, которая для всех оставалась просто «Анькой» уже почти сорок лет, копалась в своем огороде. И если забыть о кусках угля, летевших в окна (а детская память легко переходит из прошлого в настоящее), то жизнь казалась самой обычной. Даже завернутый в тряпицу череп в Колькиных руках никак не ассоциировался со смертью, а являлся всего лишь не совсем уместной игрушкой. Но когда впереди открылась панорама кладбища и темная стена леса, все снова сплелось воедино, внушая чувство безотчетного страха и желание куда-нибудь забиться; может, даже исчезнуть на время… Но куда? Даже отец, которого боялась и уважала вся деревня, ничего не смог с этим поделать и продолжал глушить водку, не подпуская к себе никого, кроме дяди Вити, исправно пополнявшего запасы.

– Я тоже боюсь, – ответил Колька и замолчал.

Он не мог объяснить механизм происходящего; не знал, какая связь существует между черепом, смертью Аленки, событиями в Сашкином доме, а, главное, не представлял, что именно он собирается делать. Если вернуть череп, то кому и каким образом? Но он старался пока не забивать этим голову, просто зная, что надо туда пойти и как говорит отец: «решить все вопросы, чтоб комар носа не подточил».

Сашка вздохнул и совсем поник. Моральной поддержки он не получил, а какова его роль в этом походе тоже не понимал. Так он и шел, преодолевая волны страха простым детским заклинанием: «…Я еще маленький и мне за это ничего не будет…» Это ведь с взрослых может спросить милиция и даже посадить их в тюрьму, а что взять с него? Ему были известны всего два рода наказаний – запертая дверь, когда остальные ребята весело гоняют на улице мяч; и отцовский ремень, после которого целый день огнем горит «пятая точка» и очень неловко сидеть. Сейчас он был даже согласен на оба наказания сразу, но за что его убивать, ведь он еще просто глупый и всего лишь взял поиграть дрянной ржавый пистолет?..

Молча, они повернули к кладбищу; дошли до знакомого поворота. Отсюда до леса уже рукой подать. …Я ни в чем не виноват, но я пойду, чтоб потом Колька не говорил, будто я трус…  – и вдруг мысли улетучились через открывшийся рот, выпученные от ужаса глаза; вытекли вместе с теплой струйкой предательски побежавшей по ногам… Навстречу, со стороны опушки, двигались два солдата. На них не было накидок, как во сне, но разорванная и перепачканная землей форма и кровь на лицах говорили о том, что это те солдаты – самые нетерпеливые, которые уже идут за ними.

Сашка попятился назад, оставив после себя лужу, тут же подернувшуюся тонкой пленкой пыли. Колька зажмурился и выронив череп, закрыл лицо руками. Однако от появления солдат земля не разверзлась, не ударила молния и кресты не пришли в движение, выпуская на волю новых мертвецов. Сквозь щелочку между пальцами Колька смотрел на оставшийся незыблемым белый свет – солдаты приближались, но ничего не происходило. Значит они, как и обещали, не станут убивать их сегодня. А, может, просто эти двое лучше оставшихся четверых и собираются объяснить им, как избавиться от напасти?..

Колька убрал руки и увидел, что Сашка медленно отступает; увидел лужу. Невольно глянул себе под ноги и с внутренним превосходством обнаружил вокруг сухую пыль. В это время Сашка, видимо, понимая, что, пятясь задом, далеко не уйдешь, развернулся и побежал, петляя, словно уклоняясь от пуль. Колька с удовольствием бы последовал его примеру, но чувствовал, что не в состоянии этого сделать. И дело не в каком-то особом героизме, а в том, что ноги перестали повиноваться приказам перепуганного сознания. Он опустил взгляд. Тряпка при падении развернулась, и череп зловеще взирал на него пустыми глазницами. Нет, уж лучше смотреть на приближающиеся фигуры, пытаясь прочитать в их движениях свою судьбу!..

Солдаты о чем-то тихонько заговорили между собой. Потом один из них усмехнулся. Кольке показалось, что это напоминает усмешку черепа…

– Что это он так рванул? – удивился Андрей.

– А ты представь, две такие рожи выходят из леса. Я думаю, тут и половина взрослых разбежится, – Виктор усмехнулся, – вот так и появляются легенды о привидениях.

До стоящего посреди дороги маленького испуганного человечка оставалось уже метров десять, и Андрей крикнул:

– Мальчик! Слышь, пацан, мы ничего тебе не сделаем! Мы просто заблудились!

Это был совсем не тот хриплый, нечеловеческий голос, который пророчествовал ему ночью. Колька мысленно пытался развести тех солдат и этих , но страх оказался слишком велик, чтоб просто исчезнуть от столь наивных предположений. Поэтому когда солдаты подошли, он продолжал стоять, как затаившийся суслик, и ожидал, пока к нему прикоснутся ледяные пальцы. Но они оказались вовсе не ледяными. Один из солдат легонько потрепал его за плечо.

– Пацан, ты что, испугался? Да мы совсем не страшные, – он засмеялся, и в глазах мелькнули задорные искорки, вовсе не предвещавшие скорую смерть.

Второй наклонился к черепу и поднял его.

– Глянь, Витек, какие у них тут знатные игрушки. Как говорится, он настолько беден, что если б был девочкой, то ему было б совсем не с чем играть.

Оба весело рассмеялись, и только тогда Колька окончательно осознал, что перед ним обычные люди. Эта мысль радостно лезла в голову, расталкивая остальные, но, тем не менее, ответить на многие вопросы она тоже не помогала. Например, как и зачем обычные люди могли незаметно поджечь дом и убить Аленку? Как летал уголь и двигалась мебель? Как солдаты сумели пробраться в его сон? Зачем им череп и если он им так уж нужен, то почему они не радуются его возвращению, а с удивлением вертят в руках, как некую диковинку?..

Но даже если это другие солдаты, с теми их должно что-то связывать, не зря же они направлялись в деревню, ведь солдаты с полигона к ним никогда не наведывались. Колька пошевелился; почувствовал, что напряжение ожидание приближающегося конца спало, и обессилено опустился на землю. Один из солдат неожиданно присел рядом, на обочину дороги.

– Пацан, тебя как зовут? – спросил он.

– Колька Самохин.

– А скажи нам, Колька Самохин, – подхватил второй, – как называется твоя деревня?

– Грушино.

– Красивое название. А до Тарасовки далеко? Там, может, знаешь, военные лагеря есть.

– Через лес километров тридцать. По дороге дальше.

– Ну, что? – обратился стоявший солдат к тому, что сидел рядом с Колькой, – пошли, поищем транспорт?

Тот встал и протянул Кольке череп.

– Держи свою игрушку.

Колька понял, что «добрые солдаты» уходят. Еще минута и он снова останется один против тех, «злых», которых гораздо больше, чем этих.

– Дяденьки! – он схватил Андрея за руку, – не уходите, пожалуйста…

Солдаты переглянулись.

– А что случилось?

Клубок, в который спутались Колькины мысли, не имел ниточки, за которую его можно было бы размотать, поэтому он начал говорить сбивчиво и бестолково:

– У меня сестренка угорела, а у Сашки дома выбили все стекла… и еще у него мебель двигалась… а я, вот этот череп… они обещали, что мы тоже умрем…

– Стоп! – Андрей выставил вперед ладонь, отгораживаясь от всего этого бреда, – милиция у вас есть на такие случаи?

– Есть участковый, но он ничего не смог с ними сделать.

– С кем?

– С солдатами… – Колька зажмурился, ожидая реакции, но слушатели только переглянулись.

– А теперь все еще раз, помедленнее и с самого начала, – сказал Андрей. Оказывается, приключение не заканчивалось; оно продолжалось, лишь немного изменив плоскость восприятия. Им самим больше не угрожала опасность, ведь деревня Грушино была вполне реальной и значилась на всех их топографических картах, зато теперь они попали в какую-то другую историю, не менее интересную и захватывающую, чем бесконечное блуждание по лесу. Он посмотрел на Виктора, который тоже ждал продолжения.

Казалось, даже голод уже не так беспокоил, а родной лагерь… он никуда не денется. Теперь, когда добраться до него стало делом чисто техническим, им обоим ужасно расхотелось расставаться со своей свободой. Кто может проверить, сколько времени они проплутали в лесу, двое суток или чуть больше? Никто. Если б еще сигареточку раздобыть для полного кайфа…

Пока Колька рассказывал о блиндаже, о летающих предметах, которые сам он, правда, не видел, о пожаре, об Аленке – это было весьма интересно, но никак не могло касаться их, поэтому Виктор понимающе кивал, вдохновляя рассказчика, а Андрей жевал травинку, следя за воробьями, продолжавшими игру в салочки на могильных крестах. Но стоило Кольке дойти до ночного визита, как оба встрепенулись.

– Сколько их было, говоришь? – спросил Виктор.

– Шестеро. В длинных плащах, касках и с автоматами.

– У одного каска пробита, у другого рука на перевязи?.. – продолжал Виктор задумчиво, повернувшись лицом к лесу.

– Да… – Колька растерялся. Может, они притворяются добрыми, а, на самом деле, одни из них ? Он растерянно замолчал, не зная, как вести себя дальше.

– Значит, они обещали тебя убить? – уточнил Андрей и взглянул на череп, который еще продолжал держать в руках. Возникло желание тут же бросить его, но не мог же он показать себя трусом перед этим пацаном?

– Обещали. И еще Сашку, потом моих папку и мамку… – он жалобно переводил взгляд с одного на другого и, наконец, решился, – дяденьки, пойдемте со мной, ведь вы тоже солдаты…

Виктор тут же вспомнил треск падающих стволов и ужас, гнавший их прочь, напролом, не разбирая дороги. Хотя, может, в этом и был определенный смысл, ведь иначе бы они до сих пор бродили по лесу и вряд ли вышли бы к Грушино. Если б те солдаты хотели их уничтожить, то могли б это сделать еще ночью, когда проходили мимо костра. Он вопросительно посмотрел на Андрея. Глаза того сощурились – видимо, он тоже пытался оценить ситуацию.

Неизвестно, каким путем Андрей шел к своим выводам, но озвучил он их вполне конкретно:

– Конечно, это не наше дело, но жить и знать, что мир устроен совсем не так, как его представляешь, противно. Поэтому я, например, хочу понять, что это за явление такое.

Колька пропустил мимо ушей психологическую подоплеку и понял только, что один из солдат согласен идти с ним, поэтому перевел взгляд на другого.

– Дяденька, пожалуйста…

Наклонившись к Андрею, Виктор прошептал:

– Ты хоть понимаешь, во что мы ввязываемся?

– Пока нет, но хочу понять. Если это столь мощная, неизвестная человеку сила, то мы просто обязаны с ней познакомиться. Мы ж не сделали этим существам ничего плохого, кроме того, что пели не те песни, которые им нравятся.

– А не боишься? Помнишь, что та «сила» способна творить?

– Помню и боюсь, но мы выжили, значит, нам не суждено от нее погибнуть. Ты представляешь, этот пацан идет с ней биться, а мы поедем трескать перловку, заниматься тактикой и учить матчасть хреновины, которая, оказывается, не страшнее детского пугача!..

Пока они беседовали, Колька забрал у Андрея череп, вновь «упаковал» его и терпеливо ждал, когда «добрые солдаты» окончательно договорятся.
– Хорошо, – сказал, наконец, Виктор, хотя сама затея ему совсем не нравилась – неужели нельзя спокойно дожить оставшийся месяц и вернуться к привычной жизни… к любимой Ленке, в конце концов!..

* * *

Дорога сворачивала к кладбищу, но Колька повел их напрямик. Лес, из которого ребята только что благополучно выбрались, встретил их неодобрительным шелестом листьев – вроде, поступали они не по правилам. Но Колька шел уверенно, потому что не единожды проделанный маршрут хорошо отложился в памяти. Андрей же постоянно озирался, на всякий случай, запоминая ориентиры – то куст с покрасневшими до времени листьями; то кривую березу, а правее – три осины, росшие из одного корня… Таких примечательных объектов набиралось слишком много, и он уже боялся запутаться, в каком порядке они следуют друг за другом, когда Колька остановился.

– Вон, – он указал на пригорок меж двух толстых стволов.

– И что? – не понял Виктор.

– Блиндаж.

Обойдя холм, они обнаружили наполовину обвалившийся ход в темноту, и рядом перекопанную кучу темно-серого песка, из которой торчала большая кость.

– Я нашел его здесь, – Колька кивнул на свои раскопки, и тут все трое поняли, что даже не представляют, как поступить дальше. Достаточно ли просто положить череп на место и уйти или необходимо совершить ритуал? Например, произнести молитву? А, может, какое заклинание? Но они не знали, ни того, ни другого… Или надо дождаться этих … (как их назвать?..) и вернуть вещь лично? Это было бы самое неприятное.

Виктор растерянно огляделся, но никаких признаков сверхъестественного не обнаружил. Обычный лес. Он даже показался почему-то более прозрачным и веселым, чем тот где они проходили вчера. Колька положил череп рядом с торчащей костью и наклонившись, аккуратно присыпал его песком.

– И все? – Виктор, с одной стороны, испытывал облегчение от окончания миссии; с другой, разочарование, потому что все их жуткие приключения вновь отошли в область фантазий и галлюцинаций. Оказывается, ничего особенного с ними и не происходило, кроме страха перед собственным одиночеством.

Виктору никто не ответил – ни лес, продолжавший шептать что-то невнятное миллионами листьев; ни Колька, испуганно водивший глазами в ожидании, то ли обещанной кары, то ли прощения; ни, тем более, Андрей, который подошел к входу в блиндаж и осторожно раздвинул гигантские листья папоротника. Достал зажигалку и сунув руку в темноту, чиркнул кремнем.

В следующее мгновение, будто какая-то сила втащила его внутрь. Виктор даже не успел опомниться, как ажурный папоротниковый занавес снова закрылся. Ни ужасных звуков, ни каких-либо других внешних проявлений не последовало. Могло показаться, что Андрей вошел сам, подгоняемый любопытством, но внутренне Виктор ощутил, что там что-то происходит, что-то противостоящее человеческой природе – не сам и не просто так Андрей резко, чуть не падая, впрыгнул в темноту.

Несмотря на вернувшийся страх, Виктор вдруг понял, что ему тоже придется войти туда . Он всегда считал, что чувство самопожертвования, определяемое принципом «сам погибай, а товарища выручай», если и существовало когда-то, то со сменой моральных и идеологических ценностей, ушло в небытие, сменившись более естественным лозунгом – «каждый за себя»; оно сохранялось лишь стереотипом для пишущих и снимающих о войне или «трудовом героизме советского народа». А оказывается, нет! Оказывается, чувство стаи, в которой ценен каждый зуб и каждый коготь, заложено в человеке генетически, еще с животных времен. Только ситуация для его проявления должна возникнуть соответствующая…

Мысли концентрировались в его голове, пытаясь оправдать совершенно абсурдное, но непреодолимое желание все-таки войти в блиндаж. А противостоял ему всего лишь один идиотский постулат, на котором почему-то воспитывают детей всех поколений: «…А если он прыгнет с седьмого этажа? Ты тоже будешь прыгать?…» А ведь еще можно успеть помочь, если вовремя прыгнуть следом…

Заметив первое неуверенное движение Виктора, Колька вцепился в его руку.

– Дяденька солдат, не надо, пожалуйста! А вдруг…

– Не бойся, – Виктор высвободил руку и оглядевшись, решил, что снаружи ничего страшного произойти не может – все неизведанное, если оно действительно существует, сосредоточено в «черной дыре», и надо постараться сделать так, чтоб больше оно никогда не вылезло оттуда. Шагнул к блиндажу и осторожно раздвинул листья. Колька больше ни о чем не просил, поняв, что отговорить солдата все равно не удастся – он исчезнет, как и тот, первый, вновь оставив его одного со страхами и висящей на волоске жизнью. А Виктор в этот момент жалел о потерянной еще в лагере зажигалке – хотя, может, и лучше не видеть заранее того, что тебя ожидает.

Непроглядная тьма показалась ему входом в иной мир. Здесь не должно было быть, ни пола, ни потолка – делаешь шаг и проваливаешься в другое измерение… Прислушался. Ни звука, будто Андрей уже исчез и только ждал, пока Виктор последует за ним. Правда, еще можно сделать шаг назад, и тогда листья навсегда скроют бездонную, потустороннюю вечность…

Если б Виктор оглянулся на такой знакомый до боли мир, то, может быть, так и поступил, но он заставил себя не оборачиваться. Сделал шаг, потом второй. Тьма и тишина, словно укутали его в кокон. Вытянул руки, пытаясь нащупать стены, но помещение оказалось для этого слишком просторным. Присел на корточки, пробуя пол – обычная сухая, хорошо утоптанная земля. Ощупывая ее ладонями, он двинулся вперед тем странным шагом, который на школьных уроках физкультуры почему-то называли «гусиным». Делать это в сапогах было крайне неудобно, но должен же он чувствовать хоть какую-то грань?..

Прошел семь шагов, но не наткнулся, ни на стену, ни на Андрея. Остановился. Сквозь густую листву тусклым пятном обозначался выход (он все-таки существовал, и никакого другого измерения нет!). Это все его собственные страхи, и остается самое элементарное – отыскать Андрея в незначительном замкнутом пространстве.

Ноги затекли, и Виктор выпрямился. Расставив руки в стороны, повернулся на триста шестьдесят градусов. …Господи, да какой же он огромный, этот блиндаж! Целый бункер…

– Андрюха, ты где?.. – позвал тихо.

Никто не ответил, но неискаженный собственный голос настолько успокаивал, что он позвал громче. Близкое эхо повторило последний звук и угасло. От наличия этого естественного физического явления Виктор совсем осмелел. Вновь вытянув руки, он пошел вперед и через несколько метров наткнулся на холодную шершавую стену; осторожно двинулся вдоль нее, пока не споткнулся обо что-то мягкое.

…Нет, он не мог умереть. С чего? От страха? От страха, скорее, умру я, чем Андрюха, а больше здесь никого нет. Никого нет… Он резко повернулся в одну сторону, потом в другую, и хотя глаза стали привыкать к темноте, кроме показавшегося далеким и призрачным выхода, не увидел ничего. Однако кто бы это ни был, его надо вытаскивать отсюда – выяснять, что случилось, можно и потом. Сам расскажет, в конце концов…

Виктор наклонился и приложив руку, почувствовал живое тепло. Усадил вялое тело; нащупал поникшую голову, безвольно опущенные руки. Попытался поставить на ноги, но они подгибались, как у веревочной куклы. Тогда Виктор подхватил тело под мышки и волоком потащил к свету. В таком положении он чувствовал себя абсолютно незащищенным. Сердце сжималось при каждом шаге, но пальцы так вцепились в одежду, словно приросли к ней.

Шаг. Еще шаг. Совсем чуть-чуть… Обернулся – вот он, свет! Виктор почувствовал, как листья коснулись спины, и в следующее мгновение стало так светло, что он зажмурился. Сырой лесной воздух ворвался в легкие, опьяняя и перехватывая дыхание. И тут он понял, что израсходовал все силы, и физические, и духовные. Упал на землю у самого входа, а тяжкая ноша так и осталась лежать на границе двух миров – ноги в блиндаже, зато бледное лицо, искаженное странной гримасой, широко распахнутые глаза… это безусловно был Андрей, только волосы… По короткой стрижке нельзя сказать, что в них появились «седые пряди», но они сделались гораздо светлее, вроде, припорошенные пеплом.

Подбежал Колька; заплакал, уткнувшись в грудь Виктора.

– Дяденька солдат, дяденька солдат… – запричитал он, и вдруг расстегнув рубашку, вытащил висевший на груди крестик и принялся целовать его.

Это неожиданное проявление Веры привело Виктора в чувство. Отстранившись, он внимательно посмотрел на мальчика, и тот смутился.

– Я у мамки из шкатулки стащил, на всякий случай.

– Ты, молодец, – Виктор прижал к себе его голову, с удовольствием глядя на кроны деревьев, зеленевший под ними папоротниковый ковер, на клочки серого неба, словно, именно, Колька сохранил все это для человечества.

Андрей шевельнулся, глубоко вздохнул. Цепляясь руками за землю, попытался самостоятельно выползти из блиндажа. Виктор с Колькой бросились на помощь, и через минуту он уже сидел, привалившись спиной к дереву и удивленно озирая окрестности, словно соображал, где находится. Виктор стоял рядом, придирчиво наблюдая процесс возвращения к жизни. Все молчали, но ощущение того, что кошмар наконец-то закончился, было совершенно явственным.

– Андрюх, что с тобой случилось? – спросил Виктор.

– А что со мной могло случиться? – Андрей усмехнулся, – помнишь, мы решили тогда, что мы вечные, и ни одна сволочь нас не возьмет… Помнишь?..

Виктор не помнил ничего подобного (скорее, наоборот), но спорить не стал.

– А мы и есть вечные! – Андрей перевел взгляд на Кольку, – пацан, ты ж войну не видел, да?.. А какая тут была мясорубка!..

– Нам в школе рассказывали… – пролепетал Колька, – «наши» попали в окружение и бились, пока все не погибли…

– Молодец. А как звали их командира, знаешь?

– Нет…

– Забыли, – Андрей снова повернулся к Виктору, – как тогда, так и сейчас… Капитан Калюжный, его звали. Командир разведроты 452 стрелкового полка 24 гвардейской дивизии. С ним оставалось пятеро, когда на деревню поперли танки…

– Откуда ты знаешь? – обалдело спросил Виктор, но Андрей не счел нужным ответить. Его затуманенный взгляд блуждал в прошлом, которого он просто не мог знать.

– …сначала погиб Серега Вязов. Он долбил их из ПТРа, пока танк не раздавил его. Потом Сашка Савченко и Мишка Погорельцев пошли… обвязались гранатами… они остановили колонну, но эти сволочи двинули пехоту… Ванька Прохоров не выдержал и рванул в полный рост. Красивый был малый… – Андрей вздохнул, будто лично знал этого Ваньку, – остались Калюжный, да Лешка Самохин… укрылись в этом блиндаже… сутки держались, пока фрицы их не окружили… но они не сдались!.. Пацан, ты слышал об этом?

– Нет… – Колька растерянно замотал головой, – училка нам не рассказывала…

– Ты потревожил их всех, понимаешь, пацан? Это череп Лешки Самохина. Хорошая у тебя фамилия, иначе б не простил он тебя. Лешка хоть и с Урала, но жена у него осталась, а, там, глядишь… чем черт не шутит…

– Постой, – Виктор присел рядом, – откуда ты все знаешь?

– Оттуда…

Шутка приобрела вдруг новый, зловещий смысл – Виктор и не воспринял ее как шутку.

– Но это невозможно… – произнес он не слишком уверенно.

– Да?.. Впрочем, лучше считай, что невозможно.

– Нет, ты объясни! Я просто не понимаю!.. Ты сейчас лежал в блиндаже без сознания…

– Что ты привязался? – огрызнулся Андрей и отвернулся, разглядывая лес, будто не видел его целую вечность.

– А мне больше ничего не будет? – робко уточнил Колька, пользуясь возникшей паузой. У него были свои проблемы, требовавшие немедленного решения.

– С тобой все нормально, – уверенно ответил Андрей, – фамилия у тебя хорошая… хотя обычно так не бывает. В том мире свои законы. Только наивные славяне полагали, что предки могут помочь им… а мудрые египтяне не зря замуровывали покойников в гробницы. Они понимали, что не стоит их тревожить, ведь тот мир гораздо могущественнее…

Виктор поймал себя на мысли, что сравнение славян с египтянами не могло б даже прийти в голову тому Андрею, с которым он пять лет сидел в одной аудитории и слушал лекции по теории машин и механизмов.

– …Значит, я не умру? – не унимался Колька, – и у Сашки больше не будет летать мебель и биться стекла?

– Я ж тебе сказал, пацан! – ответил Андрей раздраженно, – ничего больше не будет! Живи, только по могилам никогда не шастай. Второй раз тебе этого не простят.

– Клянусь! Честное слово! – воскликнул Колька радостно.

– Пойдем, – Андрей встал; расправил плечи, словно проверяя, все ли на месте, – в лагере нас, небось, обыскались. «Губы», точно, не миновать, а, знаешь, какая противная штука?

– Не знаю, – ответил Виктор и подумал: …А откуда ты-то можешь знать об этом, если никогда еще ни одного курсанта со сборов не отправляли на гауптвахту?.. Да и вообще, их, по-моему, давно не существует…

* * *

Когда, наевшись борща у Колькиной матери и помянув Аленку рюмкой самогона, они выезжали из деревни, трясясь в грязном кузове «Белоруся», Андрей вдруг постучал по кабине водителя. Трактор остановился. Виктор с удивлением наблюдал, как Андрей спрыгнул на землю и подошел к обелиску, притаившемуся среди старых лип. Склонив голову, опустился на одно колено; прижал руку к груди… Виктор не мог слышать его слов, а даже если б услышал, то вряд ли б что-нибудь понял.

– Товарищ капитан, спите спокойно, – прошептал Андрей, – вы верно говорили, что победа будет за нами, и пусть только кто-то попробует забыть об этом… Мы все вернемся, если потребуется, да, товарищ капитан?.. Вы ж не забыли наш сигнал?.. Две зеленые ракеты.

На обелиске тусклыми бронзовыми буквами было написано: «На этом рубеже шесть безымянных бойцов 452 стрелкового полка 24 гвардейской дивизии пали смертью храбрых в неравном бою с гитлеровскими захватчиками. Вечная память героям!»

КОНЕЦ

Бизнес-леди и ее дочь

Людмила Федоровна закончила объявлять обладателей двоек и троек, поэтому Даша наконец-то расслабилась. На пятерку она не рассчитывала, а четверка ее устраивала полностью. Ожидая конца урока, она уставилась в окно, где по небу плыли облака, напоминавшие, то странных животных, то фантастические замки, то еще что-то не имевшее названия, но очень красивое. …Эх, был бы фотик – такие клёвые снимки можно сделать!.. Но фотика у нее не было, и, чтоб не расстраиваться, Даша снова повернулась к математичке, продолжавшей занудным голосом:

– …Ефремов – четыре. Решил все правильно, но слишком много исправлений. Артем, это ж городская контрольная работа – неужели нельзя сначала прорешать все в черновике, а потом переписать? Времени ж было достаточно.

– Можно, – послышался голос с предпоследней парты, – Людмила Федоровна, а на фига? Мне четверки хватит.

– Тебе, конечно, хватит! – взорвалась учительница, – но надо заботиться не только о своих ничтожных амбициях, а и о школе в целом! Вы ж взрослые люди! Седьмой класс, как-никак! Пора соображать – чем выше будет процент успеваемости, тем больше нам выделят финансирование! Или ты не хочешь, чтоб, например, в кабинете химии появилось новое оборудование?

– А на фига? – прошептал Павлик Грошев; но прошептал так, чтоб слышали все.

Вырасти до неприличия, смешку, зародившемуся на задних партах, учительница не позволила.

– Тебе, Грошев, все «на фига»! Я понимаю – тебе б какой-никакой аттестат получить, пока не загремел в колонию!

– Людмила Федоровна, – Грошев расплылся в улыбке, – а после аттестата я по возрасту для колонии не подойду. Тогда в реальную тюрягу, – и тут класс все-таки засмеялся, предпочтя авторитет Грошева авторитету учительницы.

Дело в том, что Павлик состоял на учете в инспекции по делам несовершеннолетних, и хотя в школе он никому ничего плохого не делал, но слухи ходили самые разные, и его побаивались. Не все, конечно – было два человека, если не друживших с ним, то, по крайней мере, державшихся на равных: здоровый Олег Мартынов, который три года тренировался в «Золотых перчатках» и даже участвовал в первенстве области по боксу в своей возрастной группе, и Артем Ефремов, высокий, хорошо сложенный – он занимался баскетболом в секции при местном «Динамо». Когда «детские» динамовцы играли на первенство города, весь класс ходил за него болеть; команда, правда, проиграла, но Артем был лучше всех!

– Так, закончили веселье! – Людмила Федоровна взяла предпоследний листок, отмеченный штампом департамента образования, – Вика Артемьева – четыре. Ошибка в примере, хотя мы таких примеров миллион перерешали. И вот, – она гордо встряхнула последним листком – единственная отличная работа!

Даша завертела головой, пытаясь сообразить, чью фамилию пропустила, но учительница, смотрела на нее и улыбалась, что, вообще, случалось крайне редко.

– Это работа Даши Скворцовой! Честно говоря, Даш, не ожидала, но ты меня очень порадовала.

– Ну, ты, блин, даешь! – восторженно прошептала лучшая Дашина подруга и, заодно, соседка по парте, Настя Малышева.

Сначала Даша не поверила, но не могла ж Людмила Федоровна так глупо шутить? И ошибиться не могла – приглядевшись, Даша узнала свой заваленный вправо почерк.

– Молодец. Если будешь так стараться, то можешь и до пятерки в четверти дотянуть.

– А на фига? – громко прошептал Грошев, но на этот раз желаемой реакции не последовало, так как все знали – для Даши успеваемость, особенно по математике, имела большое значение.

Нет, за плохие оценки ее не наказывали и даже особо не ругали, но от них впрямую зависело материальное благополучие. Например, Даша тут же решила, что сегодняшняя пятерка вполне тянет на МР-3 плеер, который ей никак не удавалось заслужить с самого начала учебного года. …А уж если вытянуть четверть на пятерку, то можно вести речь и о смартфоне; типа такого, как у Наташки Гороховой…

Засмеялся Грошевской шутке только Костя Кручинин, но для него в этой жизни не существовало ничего серьезного, поэтому смеялся он по любому поводу.

Учительница положила Дашину работу в общую стопку, и в это время прозвенел звонок.

– Дашка, могла б дать списать, – заметил Вадик Орлов, сидевший, как раз, позади Даши.

– А ты просил?

– А ты б дала? Блин, или ты всем даешь, кто просит?

– Дурак, – Даша стукнула его, но Орлов, как ни в чем ни бывало, помчался к двери. Разговор был шуточным, потому что больше тройки Вадику не требовалось, а, насчет другого значения слова «даешь», так Даше он совсем не нравился.

Ей, вообще, пока еще никто не нравился так, чтоб даже подолгу думать о нем с замиранием сердца, не говоря уж о чем-то большем! Хотя кандидат имелся. Многие девчонки ей даже завидовали и не понимали, чего она «кобенится», вырываясь от Артема Ефремова, когда тот обнимал ее, норовя сжать грудь, которая, правда, пока лишь угадывалась по наличию лифчика.

Из школы Даша, как обычно, вышла с Настей. Правда, после Настиного двора Даше еще требовалось обогнуть Торгово-Развлекательный Центр, перейти проспект, пересечь соседний двор, и только тогда она оказывалась дома.

Слушая в Настиной интерпретации вчерашнюю серию «Папиных дочек» и безуспешно примеряя их переживания на себя, Даша не заметила, как они дошли до ТРЦ.

– Слушай, – Настя остановилась, – может, в киношку зарулим? У тебя деньги есть?

– Дома есть. Только в шесть мать придет – ругаться будет, что без разрешения.

– Так, спроси разрешение. Ты ж сегодня отличница.

Даша достала телефон и услышав знакомый голос, хитро начала издалека:

– Мам, нам результаты городской контрольной объявили. У меня единственная в классе пятерка!

– Ты умница, Дашуль, – слова были хорошими, но голос звучал слишком серьезно. Впрочем, Даша давно привыкла к тому, что главное для матери, работа, а оценки дочери – это лишь крохотный ветерок, способный чуть качнуть настроение в ту или другую сторону.

– Мам, можно мы с Настей в кино сходим?

– А уроки ты когда собираешься делать? Для кино есть выходные – вот, и сх о дите, чем болтаться во дворе. Согласна?

– Согласна, – вздохнув, Даша убрала телефон, – облом. Сказала, в выходные сх о дите.

– Суровая она у тебя. Да если б я своим такую пятерку выкатила, они б передо мной на ушах стояли.

– А у меня, вот так… Ладно, Насть, пока. До завтра.

Дальше Даша пошла одна. Настроение сразу испортилось, но не настолько, чтоб расплакаться, ведь ничего неожиданного не произошло. Наоборот, было б удивительно, если б мать сказала – Конечно, дочка, иди! Ты заслужила!.. Так мог бы сказать отец, но он ушел от них еще шесть лет назад. Сначала Даше было ужасно жалко, потому что папа был добрым и веселым, но мать объяснила – что ни делается, все к лучшему. Дашу, он-де, воспитывал неправильно, зарабатывал мало, ни к чему не стремился, имел друзей-алкашей, с которыми вечно пропадал в гараже (хотя Даша не помнила, чтоб он возвращался пьяным или с «алкашами»).

Постепенно, по мере того, как образ отца стирался в памяти, Даша и сама стала думать, что, скоре всего, мать права, а выяснить истину уже не представлялось возможным – отец женился на другой женщине и уехал в другой город. Даша даже не знала в какой именно – мать этого не говорила, от алиментов отказалась сразу после развода; в Интернете Даша его тоже не нашла. В общем, в конце концов, она решила, что, возможно, никакого отца и не было, а, значит, режим, благодаря которому в дальнейшем, она должна «стать человеком», существовал всегда – остальное, лишь детские фантазии.

Согласно режима, по-настоящему отдыхала она в выходные. В остальные дни ей разрешалось гулять, только после того, как сделаны все уроки; причем, по средам к ним добавлялась уборка квартиры, а по пятницам – мытье пола на кухне. Последние пункты именовались «хозяйка растет», так как, кроме приготовления еды (этого она Даше пока не доверяла), мать зарабатывала деньги. Она вела бухучет в одном большом предприятии, где у нее имелся кабинет и две помощницы, и еще в нескольких мелких фирмах, из-за чего убирать в ее комнате было сложно – везде лежали разноцветные папки, перекладывать которые запрещалось. Даша их и не перекладывала, но заглядывая из любопытства, видела цифры с дополнением «руб.», завораживавшие наивное детское воображение.

Тем не менее, в будущем становиться бухгалтером Даша не хотела; «моделью» или даже «мисс чего-нибудь», как многие девчонки, тоже – мать успела внушить ей, что все это случайно и недолговечно, а в жизни нужен фундамент, основанием которого, естественно, служат заработанные трудом и знаниями, деньги.

Даша соглашалась, что, чем больше денег, тем лучше жизнь, но никак не могла уловить логику, по которой мать их тратила. Например, то, что она ездила не на «бюджетном» «Рено», а на небольшом черном «Лексусе» было нормально и правильно. Так же нормально и правильно каждое лето они летали к морю, причем, то на Бали, то в Доминикану, ибо Турцию и Египет мать считала «отстоем». Еще Даша могла позвать на день рождения хоть весь класс, и под это мероприятие легко снимался целый зал в «Макдональдсе»! А, вот, паршивый плеер приходилось зарабатывать оценками.

А чем у нее плохие оценки? С начала года ни одной двойки! Тройки, конечно, встречались, но она ж пока и не просила смартфон или, тем более, свою голубую мечту – профессиональный фотоаппарат! Где тут логика? Обладать этими вещами Даше ж хотелось гораздо больше, чем раз в году кормить всех гамбургерами и напоить колой!.. А по деньгам получалось практически одинаково.

Не понимала Даша не только отношения к деньгам, но и ко многому другому; например, к супу. Она его терпеть не могла, но режим предписывал обязательно съедать суп каждый день. Мать даже варила его специально, и у Даши не хватало совести спускать плод столь трогательной заботы в унитаз или забывать убрать в холодильник, чтоб тот прокис.

…Блин, – думала она, – если суп – такое классное средство от язвы и гастрита, то его давно должны делать в таблетках и продавать в аптеке, как другие лекарства!.. Не понимаю.

Еще не понимаю, почему та же Настя со своими круглыми тройками может идти в кино в любой день, а я нет? Почему Гороховой все покупают просто потому, что у ее отца куча бабла, а я должна, и учиться, и слушаться, и помогать, а все равно получаю в год по чайной ложке, хотя не думаю, что у матери сильно меньше денег. Это она какая-то не такая или, может, я чего-то не догоняю?..
Съев злополучный суп и вымыв посуду, включая ту, что осталась от завтрака, Даша села за уроки, чтоб вечером хоть на часок вырваться на улицу, где режим переставал действовать – там торжествовал экспромт; не всегда веселый, а иногда просто скучный, но все-таки экспромт, под названием «жизнь».
Мать пришла, как всегда, в шесть. Порой Даше начинало казаться, что даже время стояния в пробках у нее строго рассчитано и учтено. Встречать друг друга не являлось семейной традицией, поэтому Даша продолжала корпеть над химическими формулами, когда мать сама заглянула в комнату.

– Трудишься?

– Ага, – Даша подняла голову, – заканчиваю химию и останется одна история.

– А ее-то чего учить? – искренне удивилась мать, – раз прочитала и мели языком хоть весь урок. Учить надо математику, английский; еще физику-химию для полноценного развития… ты ж не собираешься стать каким-нибудь учителем или врачом с копеечной зарплатой?

Год назад Даша выбрала себе профессию, только боялась сказать о ней – вдруг фотокорреспондент, в понимании матери, такая же фигня, как и остальное, напрямую не связанное с финансами? Причем, Даша представляла себя не на модных показах, щелкающей вспышкой из-под подиума, а рядом с какими-нибудь повстанцами, с рваным обгоревшим флагом неизвестной страны, под свистом пуль. Правда, реально она еще не пробовала хоть чуть-чуть рисковать, но почему-то была уверена, что способна, и риск ей обязательно понравится.

– Врачом и учителем не собираюсь, – призналась она честно.

– Значит, учи такие науки, чтоб потом заниматься бизнесом. Деньги – это свобода, исполнение любых желаний. Ты согласна?

– Да, мам. Когда закончу уроки, можно пойти, погулять?

Мать сначала взяла дневник, увидела там четверку по русскому языку и улыбнулась.

– Можно, конечно. Только там дождь.

– Вроде ж, не было, – протянув руку, Даша сдвинула штору – по стеклу оказались рассеяны мелкие капли, а небо буквально за пару часов потемнело, – ну, и ладно, – она вздохнула, решив, что гулять в Интернете ничем не хуже. Просто на улице было спокойнее, ведь дома в любой момент могло появиться задание, требующее мгновенного исполнения.

За ужином мать долго рассказывала, какие идиоты окружают ее на работе (видимо, чтоб Даша ни стала такой же), а потом спросила:

– А у тебя что интересного?

Даша решила, что школьный быт, в глазах матери, тоже будет выглядеть общением с идиотами, поэтому ответила:

– Ничего. Ну, если только результаты контрольной – я тебе по телефону говорила.

– Дашуль, я всегда знала, что ты умная, способная девочка, и когда хочешь, можешь…

– Мам, – Даша не стала до конца выслушивать то, что ей повторялось ежедневно, – а как поживает мой плеер?

– Он поживает хорошо, – мать засмеялась, – ты с моделью определилась?

– Нет. Они ж появляются новые и новые.

– Вот, выбери, и в воскресенье сходим, купим.

– Правда?!.. – Даша обрадовалась, что все произошло так легко и просто; наверное, Наташка Горохова так же подходит к отцу, и тот с улыбкой отвечает: – Выбери и сходим, купим. Только там это происходит по Наташкиному желанию, а здесь по каким-то непонятным «заслугам».

– Дашуль, – мать совсем нестрого насупила брови, – что значит – правда? Напомни мне, пожалуйста, был ли хоть один случай, чтоб я что-то пообещала и не сделала?

Даша сделала вид, что задумалась, хотя прекрасно знала, что ничего подобного не вспомнит, и потом сказала твердое, нет.

– Вот, видишь, – мать встала, – вымой, пожалуйста, посуду и, как доделаешь уроки, отдыхай. А мне, извини, надо работать.

Нельзя сказать, что Даша была счастлива, ведь плеер – это не повод для такого огромного чувства, но все-таки она осталась довольна, что не зря убила три дня на подготовку к контрольной.

Закончив с посудой, она снова выглянула в окно – дождь продолжался, сбивая с деревьев желтевшие листья, а мимо подъезда, взрывая осеннюю тоску, двигались два ярких зонтика, красный и желтый, словно возвращая лето. …Блин, ну, где мой фотик!.. Почему меня мать воспитывает так по-дурацки? Я что, самая плохая?..

Чтоб не расстраиваться, Даша наглухо задернула шторы и включила компьютер. …Да пошла эта история на фиг! Раз мать говорит, что ее можно не учить, то и не буду!..
На экране сразу открылось много неинтересной взрослой информации, заключенной в короткие строчки анонсов – где-то рухнул многоэтажный дом, террористы взорвали заминированный автомобиль, на биржах обвалились акции, семиклассница выбросилась с десятого этажа. …Блин, дура,  – сходу отметила Даша, – вот, из-за чего можно кидануться?.. Ей что, совсем не на что было есть? Или нечего надеть?.. Сколько ж все-таки на свете дебилов!.. Она с радостью перешла в «Одноклассники», где ничего не рушилось, не взрывалось, никто ниоткуда не прыгал; даже не шел противный дождь, а всегда было тепло, уютно и ждала куча неизвестных друзей.
К утру дождь закончился, зато похолодало, и мать сказала, что пора надеть ветровку. В остальном, наступившая среда в точности повторяла прошедший вторник и, скорее всего, будущий четверг. Даша даже подумала, что режим, который для нее определен, правильный, потому что все в жизни протекает одинаково, и к этому надо привыкать с детства, чтоб не питать никаких иллюзий, а потом не испытывать разочарований.

По дороге в школу, глядя на наступавшую осень, Даша думала эту ужасную мысль, постепенно доводя ее до абсурда. Единственное, что мешало абсурду стать абсолютным, было воспоминание о плеере, который ей купят в воскресенье.

В таком настроении поднявшись в класс, Даша увидела, что ребята окружили Наташку Горохову, и та им что-то увлеченно рассказывала. Это был редкий случай – Наташку в классе не особо любили, потому что школа была самой обычной, и родители у всех были самыми обычными, а ее отец слыл почти олигархом. Почему он не определил дочь в элитное заведение, не понимал никто, пока однажды Артем Ефремов случайно не подслушал разговор химички с их классным руководителем, Ларисой Ивановной. Знаешь, Лар, – сказала химичка, которая была лет на пятнадцать старше Ларисы Ивановны, – я сегодня общалась с Гороховым-старшим – мне кажется, ему нравится выглядеть полубогом, которому завидует вся наша серая масса.

Если так, то все сразу встало на свои места, но даже это объяснение не изменило отношение к самой Наташке.

Выяснить лично, в чем заключался внезапный интерес, Даше помешал звонок, поэтому она спросила Настю, вернувшуюся из окружавшей Горохову суматохи.

– Такой классный планшет отец Наташке купил! – Настин голос звучал восторженно, – ноутбук со смартфоном – два в одном; камеры, тыловая и фронтальная; Wi-Fi, 3G, дисплей здоровущий… – Настя замолчала, так как вошла химичка и пришлось встать. А потом начался урок.

…Блин, про плеер даже говорить не буду, – решила Даша, – дура, чему радовалась – тут, вон, что покупают, и просто так ведь! Учится она не лучше меня – четверки с тройками вперемежку… и, вообще, корова!..

В принципе, «коровой» Наташа ни была – просто пухленькая девочка с «не спичечными» ногами, круглой попкой и, в отличие от многих одноклассниц, четко обозначившейся грудью; да и личико у нее было симпатичным.

…Зачем, вот, она приперла планшет в школу? Да повыделываться – больше он тут, на фиг, не нужен!..

– Скворцова! – строгий голос химички вернул Дашу к действительности, – о чем я сейчас говорила?

– О… – покраснев, Даша встала, но сориентировалась быстро, прочтя тему на доске, – о соединениях железа.

– Молодец, – учительница тоже оглянулась на доску, – читать умеешь. Только на уроке, Скворцова, работать надо, а ты, по глазам вижу, летаешь где-то в облаках. Садись и слушай.

Даша села, пытаясь уцепиться за фразу, с которой продолжилось объяснение материала; вообще, в данный момент думать о химии ей было даже приятнее, чем изводить себя сравнением с Гороховой.

Пятиминутных перемен хватало лишь на то, чтоб перейти из одного кабинета в другой, а, вот, на большом перерыве интерес к планшету возродился, и когда Даша с Настей вернулись из столовой, вокруг Гороховой, опять толпился народ.

– Все, Наташка теперь самая крутая, – засмеялась Настя, – пойдем, тоже глянем.

Оказывается, в планшете имелся даже GPS-навигатор, и Наташка, с радостью демонстрируя возможности новой игрушки, прокладывала всем желающим кратчайшие пути в любую точку города. Кто-то попутно интересовался типом процессора, кто-то объемом памяти, а Даша спросила:

– Наташ, а сколько он стоит?

– Сорок штук! – гордо ответила та.

– Не хило, – Артем, оказавшийся тут же, даже присвистнул, а Даша подумала: …И что? Мать запросто может мне купить! Только ведь не купит…

Отойдя, она в одиночестве уселась за парту. …А, вот, взять и уронить его – случайно, так. Что тогда с Гороховой будет?.. Блин, связываться неохота – она сразу ж к Ларисе побежит жаловаться; папашка ее, небось, подключится… а, может, и не подключится – не думаю, что он разрешал таскать его в школу – тут же и спереть могут… Хотя какое мне дело до ее планшета? Я фотик хочу, блин!..
Даша отвернулась, разглядывая портреты великих русских писателей, равнодушно взиравшие со стены – в их время не было ни планшетов, ни достойных фотиков…

* * *

До того, как память выдаст массу общеизвестных способов решения конкретной проблемы, испуганное сознание рождает отчаянную, совершенно невозможную идею, неизменно попадая в глухой тупик. Так и Даша внезапно решила, что неплохо б обратиться к Богу, но не представляла, как это делается.

Нет, в кино-то она видела, что молиться – это значит, креститься и шептать какие-то слова, но, вот, какие, чтоб Бог соизволил помочь? …И, вообще, не факт, что он полезет в такое дело,  – подумала она, – дура, что на меня нашло? За каким хреном я сунула в рюкзак Наташкин планшет?.. Блин, я ж собиралась только спрятать его в классе, чтоб Горохова поистерила, а потом, общими усилиями, мы б его нашли, – вспомнила Даша свой глупый план, – чего я притащила его домой?.. Или уж когда мать нашла, надо было сказать, что, типа, подобрала на помойке, а я, дура – не знаю, откуда он.

Ну, правильно, она и решила, что мне его, либо подкинули, чтоб подставить, либо я его украла – у нее ж, блин, все всегда логично. То, что я, правда, сама не знаю, как это сделала, ей не понять. Пойдет теперь разбираться, кто я, лохушка или воровка. Пипец! Я ж вчера искала его вместе со всеми, и, как все, строила умную рожу, типа, не видела никакого планшета…

Надо как-то забрать его! Только как?.. И чего я сразу, как пришла, не выложила дневник? Идиотка, знаю ведь, что мать каждый день проверяет оценки!..

Вот, если б она завтра проспала и чертометом понеслась на работу! Потом, вечером я б ей выдала, типа, пацаны пошутили, пока я болтала с девками, а сегодня позвонили и попросили принести – я и принесла. Классный план! Жаль, у нас нет снотворного…

Даша лежала в постели, глядя в темный потолок широко открытыми глазами, а впереди была целая ночь.

…Если не удастся забрать, Наташка сразу развоняется, типа, я – воровка. Хотя народ, пожалуй, не поведется… ну, кроме Галки Саенко. Тут важнее, что дома будет. Мать накажет, точно, но как? Плеер не купит? Ладно, обходилась без него, и обойдусь. Если, вот, гулять по вечерам запретит, тогда хуже. А что делать, раз уж вляпалась по собственной дури… Интернет же она не отключит! Иначе, как я учиться буду?.. Короче, как-нибудь прорвемся…

Про Бога Даша больше не вспоминала, а повернувшись на бок, закрыла глаза. Простое и понятное «как-нибудь прорвемся» подействовало лучше любого снотворного.

Разбудили Дашу звуки с кухни.

…Не проспала ведь! Что ж она, блин, такая правильная? Никогда никуда не опаздывает, ничего не забывает… нет, нельзя быть такой!..

– Ты встаешь? – мать заглянула в комнату, – слушай, а Лариса Ивановна ваша когда приходит?

– Ой, мам, к самому звонку! – соврала Даша, еще надеясь на чудо, – и поболтать она, знаешь, как любит? Пока вы с ней проговорите, ты, точно, на работу опоздаешь.

– Не опоздаю, – мать улыбнулась, – там есть хитрая дорога, без пробок; я по ней часто езжу, так что не волнуйся. Просто это вопрос принципиальный – как планшет попал к тебе.

– Ну, и ладно, – потерянно вздохнув, Даша, согласно режима, отправилась в ванную. …Блин, даже дорогу просчитала! Не человек, а робот какой-то! И тут, как назло, первая – Ларискина физика, блин! То можно было б покружить ее до звонка – не стала ж она б выдергивать учителя с урока… Эх, а лучше б Лариса заболела!.. Кстати, она вчера чихала, – радостно вспомнила Даша, – чего ей приходить? Чтоб нас заражать?..

Детское сознание не в состоянии оценивать вероятность наступления события, и дело тут не в незнании высшей математики, а в изначально восторженном отношении к жизни, поэтому для Даши болезнь классного руководителя, мгновенно стала свершившимся фактом. Перескочив через ставший совсем не опасным визит матери, она принялась планировать, чем можно занять целых сорок пять свободных минут.

Пока она завтракала, одевалась, ехала в машине, и даже когда уже шла по коридору рядом с матерью, словно ледокол, рассекавшей стайки учеников, Даша была уверена, что Лариса Ивановна, действительно, заболела, поэтому когда та вышла из учительской в привычном коричневом костюме и с журналом под мышкой, просто остолбенела.

– Подожди здесь, – сказала мать строго и направилась навстречу учительнице.

Потом они отошли к окну; лица у обеих были серьезными и говорили они серьезно. Только тут Даша осознала, что чудес не бывает и делать на них хоть малейшую ставку нельзя; так же, как нельзя и надеяться на Бога. В голове возникла такая жуткая смесь страха и беззащитности, что она даже не могла вспомнить, с чего это ночью стала уверена в успешном разрешении ее реально дурацкого поступка.

Мать передала планшет Ларисе Ивановне, та сунула его в журнал и вместе они подошли к Даше.

– Идем, – приказала мать сухо, и Даша пошла, не решившись даже спросить, куда. Вся ее сущность, будто скатилась вниз, а мысли, наоборот, улетели вверх – получалось, что шла одна оболочка, именуемая телом.

Втроем они вошли в тут же притихший класс. Правда, звонка еще не было, поэтому никто не суетился, занимая места за партами. Все смотрели на незнакомую женщину, совершенно потерянную Дашу и с интересом ждали продолжения.

– Здравствуйте, ребята, – сказала Лариса Ивановна, – у нас случилось ЧП. Помните, у Наташи Гороховой пропал планшет?

Невнятный гул голосов подтвердил, что все об этом помнят.

– Так вот, загадочным образом он обнаружился у Даши Скворцовой. Наташ, это твой?

– Конечно! Дашка, значит, ты его сперла?

– Ничего я не сперла!

– Разумеется, нет, – Лариса Ивановна улыбнулась, – он сам запрыгнул к тебе в рюкзак и спрятался там, да?

По классу пробежал смешок, и, глядя в лица ребят, Даша подумала, что переоценила свое место в классной иерархии.

– Не запрыгнул, – она опустила голову, – но я не крала…

– Даш, как тебе не стыдно врать? – вздохнула учительница, – ребята, и что нам теперь делать?

– А давайте сдадим Дашку в детскую комнату! – весело предложил Грошев – ему, наверное, было скучно одному состоять там на учете. Все засмеялись, понимая, что предложение несерьезное, ибо в России своих ментам не сдают ни при каких обстоятельствах.

– Мы объявим ей бойкот до конца года! – крикнула Галка Саенко, всегда знавшая, что и в каких случаях надо кричать.

И это было уже реально. Даша представила, как привидением бродит среди сразу ставших бывшими, друзей; как Артем смотрит сквозь нее на других девчонок; как… как даже списать не у кого! Множество кошмаров слилось в огромный черный ком, и Даша заплакала.
– Я, правда, не хотела… ну, пожалуйста… как же я буду…

– Ребята, послушайте!

В классе сразу стало тихо. Услышав уверенный голос матери, Даша тоже подняла успевшее сделаться мокрым лицо.

– Ребята, что б не случалось в жизни, на ближайшие годы вы все равно останетесь единым коллективом. Вы все равно должны общаться, помогать друг другу и, поверьте, еще не известно, кто с кем будет дружить, а кто с кем враждовать к окончанию школы. Поэтому у меня есть встречное предложение – давайте обойдемся без бойкота. На первый раз, а я уверена, что он же и последний, вы прощаете Дашу, а я сама ее накажу.

– Чего, неделю в кино пускать не будете, да? – ехидно спросила Наташка, второй день пребывавшая в центре внимания и наконец-то ощутившая себя, «звездой».

– Причем здесь кино? – мать пожала плечами так, словно все были обязаны знать способы наказания четырнадцатилетних девочек, уличенных в краже, но поскольку класс молчал, ей пришлось пояснить, – за свой поступок Даша получит ремня.

– Круто, блин! – как всегда, засмеялся Кручинин.

Даша была в шоке. До этого ее даже шлепали так давно, что знала она об этом исключительно со слов матери, а самое страшное наказание, которое помнила, было стояние в углу в третьем классе, когда вместо того, чтоб убирать в комнате, она сбежала к подружке смотреть видик. Что такое ремень, Даша даже представить не могла; это было нечто из старинной жизни, которую они проходили по истории – да, тогда детей и даже некоторых взрослых, вроде, наказывали таким варварским способом. И, вот, мало того, что теперь этот ужас обещали ей, так еще и весь класс был в курсе!

– Мам, ты что, собираешься… – кровь бросилась Даше в лицо; было стыдно даже договаривать фразу до конца, и она уставилась на мать округлившимися глазами, в которых мгновенно высохли слезы, а остался только ужас.

– Собираюсь, а что? – мать недоуменно пожала плечами, – если все знают, что ты совершила, то пусть знают и как ты будешь наказана. Вы согласны, Лариса Ивановна?

Учительница, похоже, не была согласна, но, чтоб не ронять родительский авторитет, еле заметно кивнула.

– Так что? – мать снова обратилась к классу, – принимается?

– А чего, нормально, – ответил Олег Мартынов, физически самый сильный, что давало ему право отвечать за всех, и весело подмигнул, – Дашка, как завтра сидеть-то будешь?

Даша не знала, куда провалиться. Если б мать сразу не взяла ее за руку, она б, наверное, просто убежала и ревела со стыда в каком-нибудь темном углу до самого вечера.

– А я Вам не верю, – вдруг подала голос Наташка, – Вы свою дочку бить не будете. Поругаете, небось, и все. А у нас деньги потом начнут пропадать – они ж не планшет; их не отличишь…

– Да не воровка я! – закричала Даша в отчаянии.

– Врешь! А зачем спрашивала, сколько он стоит?

– Так! Хватит! – поскольку Лариса Ивановна продолжала бездействовать, мать, по праву единственного дееспособного взрослого, взяла правление в свои руки, – Наташ, поскольку украли твою вещь, то, как самое заинтересованное лицо, можешь вечером зайти и узнать, будет ли Даша наказана и как.

– Мам!! – такого унижения Даша не могла выдержать – она кинулась, пытаясь ударить мать свободной рукой, но та легко перехватила это движение, и Даше осталось лишь снова зареветь.

– Конечно, зайду, – Наташка довольно ухмыльнулась, но, поймав неодобрительный взгляд учительницы, демонстративно развернулась к ней, – а что такого?

– Все правильно, Наташ, заходи, – мать посмотрела на часы, – так, мне пора. Считаем, что мы договорились, и никаких бойкотов, – она отпустила дочь и вышла, ни с кем не прощаясь.

Почувствовав свободу, Даша чуть тоже не выскочила из класса, но вовремя сообразила, что мать не успела уйти, а чтоб скандал продолжался еще и в коридоре, на глазах у всей школы?.. Она рухнула за парту и закрыв лицо руками, зарыдала.

– Даш, – Лариса Ивановна погладила ее по голове, – лично я не сторонник таких методов, но если мама решила, ничего не сделаешь. Ты хоть расскажи, зачем украла этот чертов планшет?

– Я приколоться хотела… – слыша нормальное обращение, Даша убрала руки от лица.

Весь класс, собравшись вокруг, прислушивался к начавшемуся диалогу, ведь домашнее наказание, это одно, но им-то тоже требовалось выработать свою линию поведения.

– И в чем же прикол? – Лариса Ивановна присела рядом, но Даша молчала, не зная, как доступно объяснить учительнице, что это не справедливо, когда при одинаковых возможностях у Наташки есть все, а у нее ничего, – ты ж не клептоманка, чтоб бессмысленно брать чужое. Что-то ж ты планировала сделать с планшетом, или как?

– Да толкнуть она его планировала, – подсказал Грошев, лучше всех знакомый с миром спекулянтов и барыг, – у «жучков» он нормально стоит.

– Это правда, Даш? Тебе дома денег не дают?

– Дают… – Даша чувствовала, что голова ее раскалывается, и не от мыслей, а от воцарившейся пустоты. Она уже не знала вообще ничего, и продолжала реветь, размазывая слезы.

– Ладно, Даш, тебе надо успокоиться, хорошо подумать, а потом, надеюсь, ты нам все объяснишь, – посмотрев на часы, Лариса Ивановна встала, – урок у нас получился сорван, но ничего не поделаешь – в жизни случаются форс-мажоры. И все-таки, давайте, усаживайтесь. Кто-нибудь помнит прошлую тему?

Расселись все быстро, но тему никто не захотел вспомнить.

– Понятно, – Лариса Ивановна вздохнула, – давайте тогда в оставшееся время просто поговорим. Предлагайте – о чем?

Класс загудел. Лариса Ивановна, наверное, думала, что все взялись подыскивать тему, но Даша слышала, что, например, обсуждали сзади, Кручинин с Орловым:

– Блин, Дашкина мать – баба реальная, да? Только почему дома? Надо прямо в классе! – шептал Кручинин восторженно, – как я вчера порнуху в Интернете глядел – там старшеклассницу, симпотную, типа Ритки Хохловой из 11-го, училка накрыла с сигаретой и выпорола при всех. Прикинь, у нас бы Лариса с Катьки Журбиной трусы сняла и линейкой по голой жопе!..

– Да зачем?.. Катьку я б ее лучше трахнул…

– Кого? Она ж, дура! Я б трахнул Ритку Хохлову. Там, что ножки, что сиськи, что рожа!..

– Ага, так она тебе даст. Таких трахают только отличники…

Даша невольно слушала всю эту чушь, и радовалась, что даже таким дебилам ее кража совсем не интересна. Она перестала реветь, и в голову стали возвращаться мысли; пусть сумбурные, но уже подлежавшие выражению словами. К примеру, она подумала: …Вот, курить реально вредно, а я-то только прикололась. Может, мать все-таки передумает?.. Достав платочек, вытерла слезы, и видя происходящие изменения, Настя толкнула подругу под локоть.

– Даш, а, правда, чего ты с ним хотела сделать?

– Сама не знаю, – глубоко вздохнув, Даша проглотила последние слезинки, – я ведь не собиралась его красть, честно.

– Не, Наташку ты клево опустила, – Настя засмеялась, – о, небось, ей дома влетело, когда явилась без планшета. Так ей и надо!.. Даш, а тебя когда-нибудь били?

– Никогда.

– Меня тоже…

Разговор прервался, потому что Наташа подняла руку.

– Лариса Ивановна, Вы, вот, так на меня посмотрели – ну, когда я сказала, что хочу прийти к Скворцовой. Но Вы ж сами учили, что за свои поступки надо отвечать!

Зря она произнесла эту фразу, так как в русском человеке, живущему по принципу «авось, пронесет», она автоматически вызывает протест. Возникла пауза осмысления, когда слышно было, как Даша пару раз шмыгнула носом, и за это время в сознании многих произошел резкий поворот – наверное, они вспомнили поступки, отвечать за которые совсем не хотелось. И первым озвучил новое понимание ситуации Артем Ефремов.

– Слушай, Горохова! – крикнул он, – а ты всегда за все отвечаешь? Или это касается только других?

– Я всегда!

– Неужели? – оставив в покое Дашу, Настя обернулась, – а ну-ка дай тогда свой дневник!

– Зачем? – опешила Наташа, – не дам я тебе ничего! Кто ты такая? – она села, но тут уж заинтересовалась Лариса Ивановна.

– Насть, а что у нее в дневнике?

– А Вы, Ларис Ивановна, сами гляньте.

– Да я его каждый день вижу, – тем не менее, учительница взяла дневник, лежавший на парте; ей Наташа не могла помешать, и покраснев, опустила голову.

– Лариса Ивановна, – продолжала Настя, – Вы не эту неделю смотрите. Отверните назад. Помните, у нее трояк по русскому был? И где он? Вы смотрите-смотрите дальше – она у нас, вообще, типа, чуть не отличница!

Весь класс уставился на Наташку с тем же удивлением, с каким недавно взирал на Дашу. Ситуация, вообще, поменялась кардинально – теперь Наташка заревела.

– Но тут нигде, вроде, не подтерто… – Лариса Ивановна удивленно смотрела каждую страницу на свет.

– В том-то и фокус, – засмеялась Настя, – у нее два одинаковых дневника – этот и чистый. Она скрепки разгибает, страницу вынимает, а вставляет чистую и заполняет.

– Класс! – восхитился Грошев, знавший толк в аферах.

– Я тебе дам, класс! – Лариса Ивановна погрозила ему пальцем, – Наташ, это правда?

Но та лишь продолжала реветь, громче и громче.

– Что ж за день открытий такой! – вздохнула Лариса Ивановна, – одна, оказывается, ворует, другая подделывает документы… убийц хоть среди вас нету?

– Нету… – ответил нестройный хор.

– И то, слава богу, – Лариса Ивановна усмехнулась, – а тебе, Горохова, я напишу, чтоб завтра отец пришел в школу, – она взяла ручку, – и проверю…

– Не проверите, – покачала головой Настя, – она ж дома лист поменяет, а завтра, к уроку, обратно этот вставит. Она и с оценками раньше так делала, а потом поняла, что Вы назад не смотрите, и перестала дергаться.

– Да что ж у вас тут творится! – в сердцах Лариса Ивановна бросила ручку, – ладно, я найду способ, как с ним связаться.

И в это время прозвенел звонок. Все вскочили с мест, но Лариса Ивановна остановила неистовый порыв к свободе.

– Еще минуту внимания! Сейчас у вас физкультура, но Александра Петровича пока нет…

Если б отменили математику или русский, класс бы ответил дружным «ура!», а физкультура – это был не предмет, а так, веселуха, поэтому бурной реакции не последовало.

– …он судит городские соревнования по волейболу, так что появится, скорее всего, к концу урока. Но вы не расслабляйтесь. Переоденьтесь и занимайтесь сами. По школе не носиться! Мартынов, ты, как спортсмен, организуй занятия. Понятно?

– Понятно, – довольно улыбнулся Мартынов – наконец-то его реальная власть оказалась закреплена и юридически, пусть всего на какие-то сорок пять минут.

В коридоре девчонки сразу окружила Настю.

– Слушай, а ты как Горохову вычислила?

– Один раз сама видела, но обещала молчать. А если она так на Дашку наехала, то, на фиг, все обещания.

– Вот ведь тварь какая! – возмутилась Вика Артемьева, – теперь еще и Дашке влетит из-за ее гребанного планшета!

– А планшет-то причем? – вступилась Галка Саенко.

– Действительно, – подхватила Полинка Зуева, – это Горохова твоя, сука! Хотела, чтоб мы, типа, обзавидовались? Вот, хрен!.. Даш, а ты не бойся – жопа полдня поболит и пройдет…

– Ты-то откуда знаешь? – Настя смешно выпучила глаза.

– В книжке вычитала! – огрызнулась Полинка, но явно невпопад – она и книга с первого класса являлись антагонистами, поэтому все засмеялись. Вообще, почему-то всем стало весело.

…Как оно классно повернулось-то,  – подумала Даша, смеясь вместе с другими, – еще б с матерью договориться…

Прозвенел звонок, и девочки двинулись в раздевалку, где уже сидела Наташка, но никто ее будто не заметил.

– Вы скоро? – за дверью раздался громкий голос Мартынова, – девки, а то сам зайду! Сегодня я командир!

Конечно, никуда он не зашел, и девочки, не спеша, сами потянулись в зал.

– Горохова, принеси мяч, – скомандовал Олег Мартынов, как настоящий преподаватель.

Тренерская была открыта, и Наташа пошла. В другое время она б поспорила, почему это должна носить «всяким тут» мячи, но сейчас сложилась не та ситуация, чтоб качать права.

Она включила свет, но через минуту крикнула:

– А где он?

– Надо помочь, да, Олег? – Артем посмотрел на Мартынова, и тот благодушно махнул рукой.

– Валяйте. Я не против.

С Артемом пошел Павлик Грошев, а проходя мимо девчонок, Артем поманил и Дашу. Ничего не понимая, она тоже зашла в тесную комнатку с тусклой лампочкой.

– Закрой дверь, – скомандовал ей Артем.

– Вы чего? – увидев столько «помощников», Наташка испуганно прижалась к полкам с инвентарем.

– Догадайся, – Артем развернул ее к столу. Наташка завизжала, но стены, для тепла обитые толстым пенопластом, плохо пропускали звук. Еще она отчаянно брыкалась, повалив стул и рассыпав корзину с мусором.

– Неправильно ты, дядя Федор, бутерброд ешь. Смотри, как надо, – схватив Наташку за длинные волосы, Грошев прижал ее голову к столешнице. Тут же Артем одним движением сдернул с нее шорты, вместе с которыми сползли и трусы, обнажив совсем белую, в сравнении с загорелой спиной, попу.

– Что вы делаете! Гады! Отпустите! – Наташка вырывалась, но волосы оказались прочными, и Грошев держал их крепко.

– Правда, пацаны, вы чего, с ума сошли? – опешила Даша.

– Не ссы, – подмигнул Артем, – ее девственность, на фиг, никому не нужна, – он снял со стены одну из скакалок, с которыми занимались первоклашки, и сложил в несколько раз.

Наташка наконец сообразила, что с ней собираются делать.

– Ребята, не надо… – захныкала она, – если из-за Дашки – да я не пойду к ней, честное слово! Ну, отпустите, пожалуйста…

– Молодец, сообразила, – Артем обернулся, – Даш, решай – или все-таки надрать ей задницу? Так, на всякий случай.

Даша открыла рот; потом закрыла, поняв, что нежданно-негаданно обрела неограниченную власть над противной Гороховой. Ее так и подмывало крикнуть: – Конечно, надрать! Она даже подумала, что здорово б еще и сфоткать это на телефон, но ни с того ни с сего, вспомнила пафосную речь матери – дружбы с Гороховой она, конечно, не представляла даже в далеком будущем, но сработала привычка, что мать всегда права.

– Не надо, Тём. Пусть живет, – она махнула рукой.

– Ну, как скажешь, – Артем повесил скакалку на место, и тогда Грошев отпустил волосы. Наташка тут же натянула шорты, вытерла слезы.

– Даш, – по инерции она еще всхлипнула, – честное слово, я не пойду к тебе. Только вы никому не рассказывайте.

– О чем? Какая у тебя толстая жопа? – заржал бесцеремонный Грошев, но Артем конкретизировал ситуацию:

– Мы ничего не расскажем, но если будешь выделываться… – он покосился на связку разноцветных скакалок, – поняла?

– Поняла, – Наташка шмыгнула носом, – я пойду, да?

– Топай. И смотри у меня! – пригрозил Грошев.

Вся пунцовая, Наташка вышла из тренерской, а Артем достал мяч с самой верхней полки. …Класс! Горохова не придет!  – Даша чуть не прыгала от радости, – без нее, может, уболтаю мать – я ж, правда, не хотела ничего красть…
Когда они, втроем, появились в зале, Наташки там не было; с остальных уроков она тоже отпросилась, по причине, якобы, острой зубной боли, на которую, и учителя, и одноклассники списали ее жалкий вид с припухшими заплаканными глазами.
…Ай да, Тёмка! Это он за меня ее так!..  – мысль эта всплывала, наверное, сотый раз, и теперь, когда начался очередной урок, Даша смотрела в спину математички, выводившей на доске формулы, но они ее совершенно не интересовали. Мысль требовала анализа еще несуществующих, но, оказывается, вполне возможных чувств, и Даша с удовольствием занялась им. До конкретных выводов было далеко – за один день такие вопросы не решались, однако сама внутренняя дискуссия рождала какое-то новое состояние души.

Последним уроком была биология, где старушка Любовь Васильевна рассказывала о доминантных признаках фасоли, о скрещивании черных кроликов с белыми, и на этом благодатном фоне проводимый анализ обретал все более конкретные формы. Но тут прозвенел звонок.

Радостный сумбур, творившийся в голове, улетучился; недавние события потускнели рядом событиями грядущими, и Даша даже ушла одна, не дожидаясь Насти.
Зайдя домой, она первым делом посмотрела на часы. …Хорошо хоть, не среда – квартиру не драить, а то уже два, – внутри у нее все сжалось, – осталось четыре часа, блин! Надо срочно делать уроки – мать на это всегда ведется…
То, что ровно в шесть в замке повернулся ключ, было предсказуемо, и, тем не менее, Даша будто рухнула в пропасть. Ее охватил панический страх, победить который можно было только действием, а никак не ожиданием, и, вопреки традиции, Даша сама тихонько вышла из комнаты.

– Мам, я, правда, больше не буду… – кроме этой убогой фразы, ничего ей в голову так и не пришло.

– Надеюсь, – мать, как ни в чем ни бывало, разделась, разулась и направилась в ванную.

– Мам, я, честно, хотела приколоться! Ну, чтоб Наташка подергалась! Потом я б вернула!..

– Даш, – мать вытерла мокрые руки, – начнем с того, что если ты без спроса взяла чужую вещь, это уже квалифицируется, как кража. Собиралась ты ее вернуть или нет, суду неизвестно. По факту, например, ты принесла ее домой, и она преспокойно лежала в твоем рюкзаке. Во-вторых, что это за «прикол», если ты даже с друзьями им не поделилась? Наоборот, когда все искали планшет, врала, что ничего не видела, а потом врала мне, что не брала его. Согласись, это похоже совсем на другую версию.

– Согласна, – Даша вздохнула.

– А тогда какие вопросы? – мать открыла шкаф и из пяти висевших там ремней, выбрала тот, который обычно надевала с зеленой юбкой, – идем.

– Ну, мамочка!.. – прильнув к ее груди, Даша захныкала, – я никогда-никогда не буду! Честно!.. Ну, прости, пожалуйста!..

– А я разве говорила, что не прощу? – удивилась мать, – прощу, конечно. Но чтоб все сегодняшние слова до завтра не вылетели из твоей головы, ты должна быть наказана. Безнаказанность, Даш, ведет к кажущейся вседозволенности, а это скользкая дорожка, – она завела дочь в спальню, – раздевайся.

У Даши осталась последняя, призрачная надежда – возможно, если беспрекословно слушаться, то мать все-таки пожалеет ее; пусть не совсем – теперь это было понятно, но побьет как-нибудь несильно. Поэтому она молча сняла джинсы; как всегда аккуратно сложила их.

– Ложись.

Даша легла на живот, и почувствовала, как холодные руки аккуратно стягивают с нее трусики.

– Мамочка, не надо!.. Я буду хорошей!..

– Никто и не говорит, что сейчас ты плохая. Ты очень славная девочка, – положив трусики рядом с джинсами, мать намотала на руку ремень, оставив лишь нетерпеливо подрагивавший язык, – а наказана ты за конкретный поступок.

И тут Даше будто плеснули на ягодицы кипятком.

– Больно же! – она инстинктивно вскочила на колени.

– Ну-ка ложись! – мать подняла ремень.

Деваться было некуда, и вытерев кулачком слезы, Даша легла. «Кипяток» стал плескаться по ягодицам, с каждым разом делаясь все горячее. Даша вздрагивала, зарывшись лицом в мокрую подушку, но тут позвонили в дверь.

…Блин!  – внутри у Даши все оборвалось, – неужто эта тварь обманула и приперлась-таки?.. Не надо было ее жалеть…

Мать вышла, прикрыв за собой дверь, но возникший в коридоре голос, неожиданно оказался взрослым.

– Оль, а ты чего это расхаживаешь во все оружие?

Даже не видя гостью, Даша узнала Веру Васильевну, мать Ритки Хохловой. Жили Хохловы в соседнем доме, но с матерью она случайно познакомилась в налоговой инспекции. Вера Васильевна тоже работала бухгалтером; только, в отличие от матери, закончила какие-то ускоренные курсы, поэтому часто забегала за консультацией к профессионалу. Даше она не нравилась, но сейчас ее визит был просто счастьем!

– Что, Дашку воспитываешь? Тоже курит, небось?

– Да нет…

Но договорить матери Вера Васильевна не дала:

– А моя, представь, начала. Врала – мол, это подружки, а я только рядом стою… Месяц нас за нос водила, паршивка, пока я сама ее не застукала! Муж у меня вообще никогда не курил. Прикинь, он дальнобойщик, так даже напарника взял самого молодого, но, чтоб только некурящего. Вечером Ритка пришла; опять, значит, про подружек, а отец ей юбку задрал да как выпорол ремнем! Ей-богу, думала, на попе синяки останутся…

Даша на секунду забыла о собственных бедах и застыла с округлившимися глазами – она и представить не могла, что так можно наказывать почти взрослую девушку, самую красивую в школе; да еще за какое-то паршивое курение!

А Вера Васильевна тараторила без остановки:

– …и что ты думаешь? Сначала Ритка, конечно, психанула – целую неделю дулась, не разговаривала с нами, даже из дома собиралась уходить, но потом поняла, засранка, что тогда ей одна дорога – на панель, и никакой университет ей не светит. В итоге, Оль, слушается, как миленькая, и, насчет курева – тьфу, тьфу, тьфу. Может, конечно, маскироваться лучше стала, но вряд ли. Я к чему говорю – правильно ты все делаешь. Если моей, здоровой дуре, на пользу пошло, то твою-то только драть и надо – возраст у них такой, что слов не понимают…

– Вер, – мать воспользовалась секундной паузой, – а ты чего, собственно, пришла-то?

– Ой, Оль, я ж все о наболевшем! А пришла – отчет, вот, не могу свести. Глянь, пожалуйста, если не трудно. В принципе, это не срочно, но лучше б до конца недели.

– Завтра гляну. Там твои отчеты – три цифры.

– Оль, спасибо! Ты меня так всегда выручаешь! Следующий раз обязательно с шампанским приду.

Даша чувствовала, что, по мере приближения прощания, ее стало трясти, ведь если сопоставить курение с воровством, то ее сейчас ожидает такое, что представить страшно!

Хлопнула дверь, и мать вернулась в спальню.

– Слышала? Так что, мотай на ус. Это вы возвели Ритку в ранг «невозможной звезды»; ну, а она, естественно, и вознеслась до небес – кто ж откажется быть небожителем? Но всегда надо знать край, чтоб не падать больно. Ритка ваша, похоже, края не знает; а теперь ее спустили на землю, на ее законное место, и сразу она стала слушаться, курить бросила. Так часто бывает по жизни – тебе, например, кажется, что ты достиг заоблачных высот, в том же бизнесе, и можно плевать на налоговую, санитарных врачей, пожарников, а они приходят и враз ставят тебя на место, из миллионера делая нищим, – подойдя ближе, мать остановилась, – кстати, ты-то курить еще не надумала?

– Не, мам, – Даша решилась поднять голову, – у нас девчонки балуются, но мне даже сам дым не нравится.

– Это радует. Тогда вернемся к твоему поступку.

Даша напряглась; несчастная попа и так горела, поэтому она уже ненавидела и Горохову, и планшет, и себя за то, что просто взяла его в руки, но мать вдруг присела рядом.

– Ну как, прочувствовала, что бывает с девочками, которые не думают головой и потому творят глупости? Надеюсь, одного раза хватит и больше пороть тебя не придется.

– Прочувствовала, – Даша робко улыбнулась, не веря, что все так внезапно закончилось.

– А взрослых, за подобные вещи сажают в тюрьму. Но, если включать мозги, которые, кстати, у тебя совсем неплохие, то возникнет масса схем, по которым можно получать большие деньги, серьезно не нарушая закон. Это, Дашуль, называется, бизнес. Вот и прикинь, что лучше.

– Я уже прикинула, мам…

– Тогда одевайся, – мать собрала одежду и бросила на диван, – ты уроки сделала?

– Да! – Даша поспешно оделась.

– А то б! – засмеялась мать, убирая ремень в шкаф, – еще б ты уроки не сделала! Ужинать будешь?

– Не, мам. А за плеером мы в воскресенье пойдем?

– Конечно. Пятерку твою ведь никто не отменял.

– А можно я погуляю? – совсем уж обнаглела Даша.

– Иди, если уроки сделала.

Время возвращения они никогда не обговаривали – Даша и так знала, что не позже девяти должна быть дома.

Переодеваясь у зеркала, она из любопытства спустила трусики – попа была ярко красной, с выползавшими на худенькие бедра розовыми полосками. …Блин, еще хорошо отделалась,  – подумала она радостно, – даже плеер пойдем покупать!.. А, насчет бизнеса, чего она сказала? Это, типа, воровать надо, только с умом, что ли?.. Но разбирать непонятный тезис, в данный момент не было никакого желания.

– Мам, я ушла! – крикнула Даша, и едва спустившись вниз, достала телефон, – Настька, ты где?.. Ага, сейчас подгребу.

Проходя через соседний двор, Даша увидела смеющуюся с пацанами Ритку и попыталась составить иллюстрацию к рассказу Веры Васильевны, но картинка не складывалась.

…С другой стороны, а зачем Вере врать?.. Точняк, нет смысла… Блин, кто б мог подумать, что Ритку выдрали, как маленькую, из-за какой-то сигареты! Что б там мать ни говорила, все-таки она крутая… или не очень?..

Размышляя на эту тему, Даша перешла проспект, миновала ТРЦ, но едва увидела на дворовых качелях Настю, сосредоточенно тыкавшую в кнопки телефона, выкинула ненужную старшеклассницу из головы.

– Ой, Дашка! – Настя спрыгнула с качелей, – ты, блин, прям, вся довольная. Неужто пронесло?

– Ага, разбежалась. То ты мать не знаешь? У нее не сорвешься. Главное, простила; даже, видишь, отпустила гулять.

– А Горохова не приходила?

– Не-а, – Даша засмеялась, но объяснять почему, не стала.
– Все равно надо ей отомстить – это ведь из-за ее планшета тебе влетело, так? – Настя принялась изобретать сценарии «страшной» мести, пока Даша не спохватилась, что ей пора домой. Собственно, мстить никому она и не собиралась, радуясь, что ее «прикол» закончился так относительно благополучно.

* * *

Настя, как обычно, поднималась по еще пустой лестнице. Почему родители считали, что она постоянно опаздывает, никому не известно, но выпроваживали ее аж за сорок минут, хотя до школы она доходила за пятнадцать. В принципе, Настю это не напрягало, так как общаться с одноклассниками было приятнее – с ними можно было просто болтать, а родители лезли с расспросами и потом пытались обсуждать ее проблемы со своей взрослой точки зрения. Настя была не глупой девочкой, поэтому догадывалась, что так они пытались зафиксироваться в ее жизненном пространстве, куда вход для них становился все у же, ведь допускать их туда Настя не собиралась – что там делать продавщице и охраннику? У нее имелись другие ориентиры.

Когда Настя добралась до третьего этажа, ее окликнула Лариса Ивановна, и пришлось спуститься на целый пролет.

– Насть, ты ж с Дашей Скворцовой дружишь. Не знаешь, Горохова все-таки пошла к ней? Это ж такое унижение…

– Знаю. Не пошла.

– Ты, молодец, – учительница облегченно вздохнула, с чего-то решив, что Настя причастно к этому, – а я всю ночь переживала. Наверное, не стоило устраивать такое судилище, да еще при ее матери, да, Насть?

– Конечно. Тем более, она ж ничего плохого не хотела – просто поставить Горохову на место. Знаете, как она всегда выделывается своим барахлом? А Дашке обидно. У меня, допустим, семья не богатая, а у нее мать зарабатывает прилично – ей тот планшет купить, раз плюнуть. Но Вы ж видели, какая она? Дашка, бедная, из кожи вон лезет, чтоб заслужить что-нибудь.

– Но я ж не знала, – Лариса Ивановна снова вздохнула, – на родительских собраниях она, вроде, сидит тихо, только слушает. Даше-то сильно досталось?

– Еще как! Ремнем!..

– Какой кошмар! – Лариса Ивановна всплеснула руками, – Даша ж такая хорошая, послушная девочка. Ну, пошутила неудачно… это я виновата. Надо было просто оставить обеих после уроков и спокойно во всем разобраться. Насть, вы уж поддержите Дашу – представляю, какой у нее стресс. Еще дураки всякие начнут доставать…

– Вы что! Артем за нее любому башку отшибет!

– А Даша нравится Ефремову? – в голосе Ларисы Ивановны, вроде, даже прозвучала радость.

– А Вы не замечали?

– Почему? Замечала… – голос Ларисы Ивановны стал не слишком уверенным, и Настя решила, что физика для нее гораздо важнее классного руководства, – ну, беги. Ты, настоящая подруга, – не зная, что еще сказать, учительница погладила Настю по голове, и та побежала, увидев на заполнившейся учениками лестнице, спину Павлика Грошева.

– Как там Дашка? – спросил тот первым делом.

– Все о’кей, – для убедительности Настя сделала соответствующий знак, – по жопе ей, конечно, настучали… Главное, блин, я сейчас классно с Ларисой пообщалась! Она раскаялась и теперь с Дашки будет пылинки сдувать.

– Ну и зашибись!

Едва зайдя в класс, Даша услышала голос Кручинина:

– Дашка, и как новые ощущения? – но тут его голова дернулась, едва не ткнувшись в парту носом – ты чего, блин?.. – Кручинин потер пострадавший затылок, глядя на возникшего рядом Артема, – интересно ж…

– Если еще кому интересно, обращайтесь напрямую ко мне.

Артем, как ни в чем ни бывало, пошел дальше и дождавшись, пока Даша положит рюкзак, вывел ее в коридор.

– Ну, что? – лицо его было не злорадным; Даше оно даже показалось ласковым, и придумывать она ничего не стала.

– То самое. Мать же всегда делает, что обещала.

– Бедная, – Артем обнял ее, но совсем не так, как обычно, и Даша, неожиданно вдруг ощутила такое новое состояние покоя и защищенности, что наслаждаясь им, на глазах у всех, прижалась к Артему и затихла.

– Все будет классно. Главное, не расстраивайся, – прошептал он ей в самое ухо.

Смысл фразы Даша не поняла, но набор слов выглядел жизнеутверждающе, и она улыбнулась.
Идиллию, как регулярно случается в школьной жизни, разрушил звонок, вместе с которым появилась противная русичка, требовавшая на уроках полного внимания и тишины, поэтому все постороннее быстро затерялось среди проблем синтаксиса и морфологии.
Предупреждение Артема возымело действие, и Дашу больше никто не трогал; Наташка вела себя, как никогда, тихо, поэтому жизнь погрузилась в привычную рутину, с легкими всплесками отношений на переменах.

В большом перерыве Даша с Настей, как всегда, отправились в столовую, но по дороге им встретилась группа старшеклассниц, среди которых была и Ритка.

…Курить ведь, небось, пошли,  – ни с того ни с сего вспомнила Даша, – надо все-таки убедиться…

Для чего в этом надо убеждаться, она сама не знала – наверное, сработал инстинкт, пробуждающий в людях непреодолимое желание обладать чужими тайнами.

– Я сейчас. Пока очередь займи, – бросила она Насте.

Сбежав по лестнице, Даша несколько минут стояла на улице среди визжавших в бессмысленном восторге малышей, и ждала, пока старшеклассницы скроются за углом; потом пошла следом – туда, где асфальт был густо усыпан «бычками», а стены исписаны десятками признаний в любви. Малыши сюда старались не заглядывать, боясь получить «по ушам» – каста курильщиков не любила посторонних, но Даша сделала вид, что не смотрит в их сторону, а оглядывалась, будто ища кого-то. Впрочем, и одного взгляда ей хватило, чтоб увидеть, как Ритка, по-киношному элегантно, стряхивала пепел, стуча пальчиком по длинной тонкой сигарете.
…Что и требовалось доказать!.. Только кому требовалось и зачем?.. Даша пошла обратно, размышляя, что дало ей новое знание. Скорее всего, ничего. Единственное, что приходило в голову, было приятное осознание всеобщего безбоязненного нарушения законов и обещаний – именно так в ее понимании и выглядело мудрёное понятие, «демократия», которым с экрана телевизора постоянно козырял Президент.

Два последних урока прошли без происшествий – все происшествия начались потом, когда после занятий, как обычно, пришла Лариса Ивановна. После стандартных вопросов и стандартных ответов по итогам дня она подошла к Гороховой.

– Что-то не могу я дозвониться твоему отцу ни по одному номеру. Может, ты циферки перепутала?

– Я все правильно сказала, – покраснев, Наташка встала.

– Сделаем так, – Лариса Ивановна оперлась о парту, – давай все-таки дневник – я там напишу, а чтоб ты опять не сжульничала, отец рядом пусть напишет, когда придет. Понятно?

– Да, – Наташка нехотя полезла в рюкзак, но вдруг принялась интенсивно шарить внутри.

– Что, теперь дневник исчез? – засмеялась Лариса Ивановна, а за ней и весь класс.

– Нет, – Наташка подняла растерянный взгляд, – планшет…

В первый момент Даша инстинктивно испугалась, но на нее никто даже не взглянул, к тому же Грошев крикнул:

– Да ты сама его, небось, спрятала! Называется, «подстава»!

Лариса Ивановна взяла Наташкин рюкзак и вытряхнула содержимое – дневник оказался на месте, а планшет, и правда, отсутствовал.

– Он же был! Галь, скажи! – Наташа повернулась к Галке Саенко, сидевшей рядом, и та кивнула, – куда я его спрячу?

– Школа, Наташ, большая. Пошли, поищем! – вскочил Артем, – начнем с женского туалета.

Класс снова засмеялся, и Лариса Ивановна повысила голос:

– Ефремов, сядь! Наташ, учитывая, как ты всех обманывала с дневником, предположение Грошева имеет право на жизнь. Или ты хочешь сказать, что это опять сделала Скворцова?

– Я и к парте ее не подходила! – не выдержала Даша.

– Успокойся, – Лариса Ивановна сделала жест, показывая, что ни в чем ее не обвиняет, и снова обратилась к Наташке, – над шуткой смеются один раз; второй – это уже не смешно.

Наташа, видимо, решив, что искать планшет никто не собирается, заплакала. Глядя на нее, Лариса Ивановна вздохнула.

– Хорошо, Наташ. Но если мы сейчас ничего не найдем, то… ну, не знаю, как ты будешь дальше учиться вместе с ребятами, – она повернулась к классу, – ребята, давайте закроем этот вопрос раз и навсегда. Я не полицейский и никого не могу принуждать, но покажите, пожалуйста, Наташе свои рюкзаки и потом можете идти домой.

– Да, пожалуйста! – Даша вскочила первой, пытаясь расстегнуть заклинившую от резкого движения «молнию», – смотри, сука!

– Даша! – Лариса Ивановна всплеснула руками, – нельзя так ругаться! Ты же девочка!

– А чего она?! – Даша оглянулась. В ее глазах была и ярость, и слезы, – на хрен, мне сдалась ее «доска»!

– Дашенька, успокойся, – учительница обняла ее, прижала к себе, – иди домой. Уж ты, точно, ничего не брала. Иди, а мы тут сами сейчас разберемся.

Ситуация менялась так стремительно, что Даша не догадалась даже сказать «спасибо» и «до свидания», а молча закинула рюкзак на плечо и вышла, хлопнув дверью.

– А мы продолжим, – Лариса Ивановна вышла на середину класса, – кто еще хочет доказать Наташе свою честность?

– Вообще-то, у нас в стране презумпция невиновности, – заметил грамотный в таких вопросах Грошев.

– Согласна, – Лариса Ивановна кивнула, – но я ж никого и не заставляю. Я спрашиваю – кто хочет, то есть добровольно.

– Если добровольно, запросто! – Грошев кинул перед Наташкой папку, заменявшую ему рюкзак, – ищи. Что найдешь, твое. Только сигареты не трогай.

– Паш, а ты что, куришь?..

– Нет, Лариса Ивановна, – засмеялся Грошев, – для друзей ношу. А то, знаете, «друзья» встретят во дворе – дай закурить…

Фраза внесла долгожданную разрядку – оцепенение спало; все засмеялись, и пока Наташа копалось в тетрадках Грошева, Настя встала следующей.

– Может, это я его сперла? Типа, как Дашкина подруга?..

Спустившись вниз, Даша, и правда, успокоилась, ведь ужасного-то ничего не произошло – ей верили все, включая Ларису Ивановну. …Надо хоть узнать, чем закончится обыск, – она присела на подоконник, – неужто, правда, эта тварь сама его спрятала, чтоб подставить меня? Но почему, блин?.. Уж тогда б Настьку – она ж раскрыла аферу с дневником… или Артема, который хотел отлупить ее, а я-то причем?..

При воспоминании об Артеме, исчезновение планшета померкло – Даша поняла, что ждет не ребят, а именно его, и вовсе не за тем, чтоб узнать новости.

Прошло минут двадцать, но никто не спускался. Даша уже собралась сама вернуться наверх, когда вдруг появились все и сразу, громко возмущаясь, жестикулируя – оказывается, они ждали результатов рядом с классом, в коридоре.

– Ну и кто спер планшет? – Даша кинулась к Насте.

– А кто ж его знает? – пожал плечами шедший рядом Артем, – ни у кого не нашли. Лариса осталась пытать Горохову.

– Да сама Наташка и сперла, – махнула рукой Настя.

– …или кто-нибудь из учителей, – слышавшие эту реплику Грошева засмеялись, но он продолжал совершенно серьезно, – чего ржете? Штука классная, в хозяйстве нужная, а на их зарплату такую не скоро купишь.

Обсуждать порядочность педагогов никто не захотел, и, разбившись на привычные компании, все потянулись по домам.

Дашу с Настей неожиданно догнал Артем, а потом в арке появился еще и улыбавшийся Грошев.

– Все пучком! Человек ждет. Давайте.

– Даш, дай рюкзак, – не дожидаясь разрешения, Артем сам снял его, расстегнул и достал Наташкин планшет – уж его-то Даша ни с чем не могла спутать. У нее пропал дар речи, а лицо стало таким, что Настя обняла ее.

– Дашка, ну, ты чего? Все ж классно получилось!

Грошев забрал планшет и исчез, а Даша обалдело смотрела то на Настю, то на Артема, и, в конце концов, сообразила:

– Так он все время был у меня?!.. Какие вы, сволочи! А если б я попалась?..

– Не попалась бы, – успокоила Настя, – я Ларису обработала.

– А вдруг? – была б Даша поздоровее, она б кинулась драться, а так, даже с Настей справилась бы вряд ли.

– А попалась, я б сказал, что подсунул его, а ты, вообще, не в курсах, – успокоил Артем, – типа, решил прикалываться дальше, – он обнял Дашу, но так резко сбросила его руку.

– Да пошли вы все, суки! – она устремилась в арку, но Артем с Настей догнали ее.

– Даш, подожди пять минут! Ну, просто подожди!.. – они с двух сторон схватили ее за руки.

Даша вынуждена была остановиться. Сиюминутный гнев сменился страхом потерять всех друзей сразу, и сознание принялось искать в случившемся хоть какой-то здравый смысл, а не только одну сплошную подлость.

– И что будет через пять минут? – спросила она.

– О, уже через две!

Проследив за взглядом Артема, Даша увидела Грошева, вышедшего от подъезда.

– Порядок, – подойдя, тот достал пятитысячные(!) купюры, – это тебе, Насть. Тём, тебе. Даш, а тебе за риск, – и протянул вместо одной, целых две.

Первым Дашиным желанием было разорвать, растоптать их, но сознание взбунтовалось – она ведь никогда даже не держала в руках таких денег! …Блин, это ж нормальный смартфон!.. Даша подняла взгляд – ребята, уже попрятав деньги, весело улыбались.

– Но это преступление… – произнесла Даша жалобно, чувствуя, что пальцы не выпустят красивые оранжевые бумажки.

– Какое преступление? Кто сказал? – засмеялся Грошев, – планшет завтра уедет в другой город и тю-тю.

– Да какая разница, куда он уедет? Это ж воровство!

– Это не воровство, а справедливое перераспределение материальных благ, – пояснил Артем.

– О, ты сказанул! – Грошев восторженно хлопнул в ладоши.

– Не, реально, – воодушевился Артем, – что стоит Горохову-старшему купить Наташке новый планшет? Да ничего! А ты, вот, не можешь, хотя ничем не хуже нее.

– Мать могла б, – сказала Даша неуверенно, – но считает, что пока он мне не нужен…

– …а еще тебе не нужен новый телефон, ведь твоя «Нокия» за три копейки еще пашет, да? – подхватила Настя, – и сраный плеер ты не заслужила! А про фотик ты даже заикнуться боишься, так?

– Ни хрена себе! – расхохотался Грошев, – Дашка, ты знаешь, сколько стоит нормальный фотик? Да чтоб мать купила его, тебе придется не только школу, но и вуз закончить!

– Ага, с красным дипломом, – уточнил Артем, сжимая Дашин кулачок с купюрами и засовывая его ей же в карман, – так что бери и не выделывайся.

– Молодец! – видя, что Даша не сопротивляется, Настя чмокнула ее в щеку, – давайте решим, кого б еще грохнуть.

– Чего, во вкус вошла? Мата Хари, блин! – засмеялся Грошев, достав тысячную купюру, – это бонус. Предлагаю, взять пива и пойти в одно классное местечко.

Даша почувствовала, как ее накрывает какая-то неизвестная ей реальность, и испугалась; причем, даже сильнее, чем когда вчера вечером вернулась мать.

– Нет, мне домой надо, – она поспешно замотала головой, зато Настя согласилась сразу.

– Паш, я Дашку провожу, и приду. Я твое место знаю.

Компания распалась, и пары двинулись в разные стороны.

До самого проспекта Даша шла молча, в смятении думая, куда влипла и что теперь делать? С одной стороны, ситуация выглядела ужасно, ведь если все откроется, можно кроме стопроцентной порки от матери (хотя и этого не хотелось бы), реально угодить в колонию на несколько лет. Но, с другой, призрак оранжевых бумажек стоял перед глазами, пальцы еще помнили их чуть шероховатую поверхность, а, самое главное, в сознании четко отпечаталась мысль, что желания, оказывается, могут исполняться легко и быстро.

…Ведь если ничего не откроется, смартфон я могу купить хоть завтра. А оно не откроется – все ж думают, что Наташка сама его спрятала; вот, пусть и доказывает, что не верблюд! Кто знает, как оно было на самом деле? Бог, что ли?..

Воспоминание, скорее всего, пришло из недавних ночных страхов, но люди редко обращаются к Богу за советом – чаще за помощью, а потом забывают, пока снова не вляпаются в дерьмо.

В силу малого жизненного опыта, Дашины умозаключения не зашли так далеко; она просто подумала: … А, может, никакого Бога вообще нету, а все, дураки, его боятся!.. Короче, что сделано, то сделано; надо только решить какую технику взять, чтоб уложиться в десять штук, и, главное, как потом показать смартфон матери. Сказать, что нашла, так у нее хватит ума оттащить его в ментовку… нет, надо, чтоб мне его кто-то, типа, подарил!.. А кто мне может сделать такой подарок? Точняк, решит, что я стала проституткой – на большее фантазии не хватит… Если только сказать, что за деньги помогаю какому-нибудь двоечнику? Поверит или нет?.. Блин, интересно, а как остальные объясняются дома? Или у них родители не такие дебильные?.. Фотик, жуть, как хочется!..

– Тём, – Даша подняла голову, – и давно вы воруете?

– Честно? – Артем засмеялся, – первый раз.

– Прикольно, – Даша, поняла, что способа легализации незаконных доходов у них тоже нет, но фотоаппарат из несбыточной мечты уже незаметно превратился в реальную цель, – а вы, правда, хотите еще кого-нибудь грохнуть?

– Да ничего мы не хотим! – возмутился Артем, – мы что, банда? Все само сложилось. К тому же больше у нас брать-то не у кого и нечего – кроме Гороховой, одно нищебродье!

– А грабить на улице не хотите попробовать?

– Ты чего, дура? – Артем явно не въехал в шутку, – это сумочки дергать? Павлик, может, и способен на такое, но я, пас. Вот, Горохову наказать, да еще бабла срубить – запросто, а в бандюки я не записывался!..

Даша вдруг окончательно успокоилась – оказывается, действительно просто «так сложилось» и ничего страшного тут нет, и никто не виноват. …Ну да, просто так сложилось!..

– Тём, – мысли перекинулись на более важную, как казалось Даше, тему, – скажи честно, ты б, правда, признался, если б Лариса нашла планшет?

– По любому! А если б струсил, так мы заранее договорились – тогда Настька должна была меня вломить; сказать, что видела, как я совал планшет в твой рюкзак. Так что, Даш, к тебе б по любому никаких вопросов.

– Я тебе верю, – она сжала руку Артема, но замаскировала этот почти интимный жест так, будто просто споткнулась, переходя дорогу.

– А ты со своими бабками, что сделаешь? – спросил ничего не заметивший Артем, когда они снова оказались на тротуаре, и руки распались сами собой.

– Смартфон куплю. Только надо придумать, как показать его матери. Дальше буду на фотик собирать, – фраза вырвалась сама собой, но получалось, подсознание уже все решило, независимо от самой Даши.

–  Дальше собирать?.. – Артем смотрел на нее растерянно.

– Ну, да. Только так воровать я больше не буду. Мать говорит, что воруют одни дураки и за это их сажают, а умные люди придумывают свой бизнес.

– Бизнес – круто, – Артем уважительно кивнул, – и ты что, можешь что-то придумать?

– Пока не знаю, но попробую обязательно.

Подойдя к подъезду, они остановились.

– Даш… – Артем подался вперед, явно собираясь поцеловать ее, но это выглядело нелепо, когда мысли уже метались в поисках бизнеса, и Даша поспешно набрала код.

– Пока, Тём. Спасибо, что проводил, – она юркнула в дверь.

В лифте полезла за ключом, но сначала попались две красивые, только сильно помявшиеся, бумажки; долго смотрела на них, убеждаясь, что они реальны, и быстро спрятала, когда лифт остановился. …А Гороховой так и надо! Богачка! Нечего выделываться!..  – вырубила она некстати пробудившуюся совесть, и та послушно отключилась, – но воровать, точно, не буду – у меня есть мозги, и я должна придумать схему!..

Хотя Даше хотелось есть (ведь большой перерыв был потрачен на глупые шпионские игры), первым делом она решила сделать тайник. Коробочка, куда складывалась сдача от ежедневных «обеденных» полтинников, не подходила – мать прекрасно знала о ней, так как сама же объявила первого сентября: – Я знаю, что у тебя будут оставаться деньги. Можешь тратить их на ерунду, о которой через неделю не вспомнишь, а можешь откладывать и в конце четверти покупать себе что-то более-менее серьезное, даже не советуясь со мной.

…Кстати, сегодня я сэкономила весь полтинник,  – вспомнила Даша; достала его из кошелька, но бледный синюшный цвет выглядел убого рядом с радостными оранжевыми красками. Прежде, чем положить его в коробочку, Даша пересчитала свои полуторамесячные накопления – оказалось четыреста девяносто рублей.

…Блин, теперь – пятьсот сорок. Смех, да и только! Что ж серьезное можно на них купить? Так, три раза сходить в кино или в «Макдональдс»! Точно Грошев сказал – на фотик придется копить до окончания вуза; если, конечно, нормально закончу школу и поступлю потом…

Восстановив в памяти процесс еженедельной уборки, Даша определила идеальное место для тайника. Правда, для этого пришлось влезть на стул и заглянуть на шкаф – там лежала совершенно неприметная фанерка, повторявшая размеры крышки. Назначение ее было неизвестно, но если приподнять ногтями, то, пока сумма не достигла, например, миллиона, купюры запросто помещались под ней. И, главное, мать не заглядывала туда никогда!

Закончив самое важное дело, Даша поела пельменей, которые, по возможности, предпочитала супу, и достала учебники. Только, вот, алгебра абсолютно не лезла в голову.

…Блин!..  – она посмотрела на лежавший рядом телефон, – видеть его не могу! Вот, куплю смартфон и все! И что мать сделает?.. Да что угодно! Например, поломает и выбросит – что ей десять штук?.. А потом еще выпорет, и, небось, не так, как вчера …

Попа уже не болела, но воспоминания остались очень яркими. Даша подошла к гардеробу; открыв его, сняла вчерашний ремень и, как мать намотав на руку, полоснула по дивану так, что поднялось облачко пыли.

…Нет уж,  – быстро повесила ремень на место, – ничего покупать не буду, пока не придумаю, как все объяснять. А пока начну копить сразу и на фотик. Срочно нужна схема… Блин, как-то я хочу все решить в один день – люди месяцами разрабатывают всякие планы…
Успокоенная, она все-таки принялась за алгебру.

* * *

Даша слышала, что открывается дверь, но не вышла.

– Как дела? – мать заглянула в комнату.

– Ой, мам! – Даша отложила ручку, – у Наташки сегодня опять планшет пропал! Мы после уроков все ей рюкзаки показывали, но, похоже, она сама его спрятала.

– И на кого хотела свалить? Не на тебя, надеюсь?

– Не знаю, – Даша пожала плечами, – я самая первая отстрелялась и ушла.

– Это, вот, правильно. А они пусть разбираются. Видишь, Дашуль, умнеешь прямо на глазах.

…Конечно, умнею! Еще б придумать своей умной башкой, откуда у меня может взяться новый смартфон!.. Хотя это-то я, в конце концов, придумаю, а, вот…

– Мам, – Даша отвернулась от учебника, показывая, что разговор предстоит длинный, – а какие бывают схемы?

– В смысле? – брови матери удивленно выползли на лоб.

– Ну, схемы… – Даша покраснела, решив, что ляпнула глупость, – которые, чтоб не воровать… ты говорила.

– Ах, это, – засмеявшись, мать присела на диван, – прежде, чем придумывать схемы увода денег, Дашуль, надо сначала придумать сам бизнес. В основе любого бизнеса лежат три основополагающих момента, и куча всяких неписанных правил. Так вот, первый момент – это идея. То есть, как ты собираешься зарабатывать. Второй – бизнес-план. Это сколько денег ты предполагаешь вложить, какую планируешь получить прибыль, через сколько времени сможешь окупить вложения… в общем, есть такой документ, составляемый по специальной форме, без которого никто тебе не даст начальный капитал. Когда потребуется, я научу тебя составлять его. И третий – команда. Один человек не может объять необъятное – даже самому умному руководителю нужен надежный бухгалтер, грамотные исполнители… Слушай, а что это ты вдруг заинтересовалась?

– Да так, – Даша пожала плечами, – решила, вот.

– Молодец. В принципе, ты уже взрослая. Попробуй, придумай какой-нибудь бизнес – абсолютно любой, а потом разберем, как на нем можно подняться. И не стесняйся спрашивать – я тебе все объясню не заумно, как в книжках, а так, чтоб ты поняла.

– Мам, а какие правила? – вспомнила Даша.

– Правила, Дашуль, тебе, наверное, слишком рано. Это когда ты еще чуть-чуть повзрослеешь.

– Мам, но мне интересно…

– Ну, например – все продавцы врут. Ложь составляет не менее пятидесяти, но и не более девяноста процентов любой рекламы. Поэтому, чтоб серьезно заниматься бизнесом, надо, кроме мозгов, научиться складно и не краснея врать.

– Ты это серьезно?..

– Абсолютно. Или еще… бизнес – не кормушка, из которой все жрут досыта. Кое-кому ничего не достается, и эти кое-кто, либо слишком рисковые, либо слишком трусливые. Надо уметь ходить по грани между риском и осторожностью, а иначе потеряешь все.

– А еще? – не унималась Даша, желавшая знать все и сразу, даже не понимая, как следовать этим правилам в жизни.

– Еще?.. Еще никого никогда нельзя жалеть, ни партнеров, ни конкурентов; ни друзей, ни врагов. Никого! Только так можно стать богатым.

– Совсем-совсем никого? – это правило поразило ее даже больше, чем лживость рекламы, – а вдруг, например, мы с Настькой что-нибудь замутим? И ее тоже?

– Я ж говорю, Дашуль, в тебе еще слишком много детских понятий, чтоб принять правила бизнеса. Займись пока лучше основой – придумай, чем бы ты хотела заниматься. Не отвечай ни сегодня, ни завтра, а подумай хорошо, ладно? – мать встала, – пойду, поем, а то целый день, как белка в колесе, без обеда.

Когда дверь закрылась, Даша уставилась в окно, за которым был еще не вечер, а так, «последневье». …Нет, ну, как можно никого не жалеть? Скорее всего, или мать что-то недоговаривает, или я чего-то не поняла, – успокоившись этим шатким определением, она вернулась к поставленной задаче, – придумать, блин, бизнес! В четырнадцать лет я ж не открою магазин или, там, салон красоты; мне надо… блин, надо то, не знаю, что!.. Но на фотик я заработаю, хоть так, хоть эдак!..

На кухне, зазвонил телефон. С кем и о чем говорила мать, Даша не вслушивалась, но та опять зашла сама.

– Дашуль, ты ж знаешь, где Хохловы живут?

– Знаю, конечно. А что?

– Сбегай, пожалуйста; отнеси этой, с позволения сказать, бухгалтеру, ее отчет. Я все там подправила, но слушать ее болтовню, что-то нет настроения – устала сегодня.

– Запросто, мам!

Одеться и перебежать в соседний двор было делом десяти минут. Поднявшись на лифте, Даша позвонила.

– Заходи, – хозяйка отступила, пропуская девочку.

– Не, Вера Васильевна, – Даша протянула файл с отчетом, – мне домой надо, – уж ей-то, тем более, не о чем было болтать с чужой взрослой женщиной.

– Что, получила вчера, так теперь быстренько домой? – Вера Васильевна понимающе улыбнулась.

Даша могла б возразить, что получила совсем не за поздние приходы и уж, точно, не за курение, но не стала ввязываться в разговор, а быстро спустилась вниз и выскочив из подъезда, неожиданно увидела Риту, вылезавшую из серебристой «Ауди».

…Круто!..  – Даша замерла, – а в школе, дураки, парятся по ее поводу – тут все давно по-взрослому…

– Никит, – Рита склонилась к открытому окну так, что мини-юбка задралась на неприличную высоту, – мне, правда, домой пора. Я ж еще маленькая девочка и должна слушаться предков, – она засмеялась, совсем как не маленькая, да и не девочка вовсе.

– Завтра позвоню, – ответил парень.

Они поцеловались через окно, и Рита скрылась в подъезде. «Ауди» уехала, а Даша еще несколько минут стояла, разглядывая сгущавшийся вокруг вечер. В голове прыгали обрывки мыслей, которые она боялась растерять. И вдруг они сложились, как пазлы.

…Блин, вот она, идея! И начальный капитал для нее не нужен, а команда у меня есть… – Даша достала телефон.

– Насть, слушай, я знаю, как нормально срубить бабла.

– Блин, Дашка! Я ж говорила, что ты, голова! А Павлик не верил; сначала даже «балластом» тебя обозвал. Даш, давай завтра все обсудим, а то тут родичи ходят; подслушают еще.

…Вот так, Риточка!  – Даша убрала телефон, – и не жалко мне тебя ничуть! А то, блин, первая красавица!..

Ночью Даше снились деньги – множество оранжевых купюр дождем сыпались с неба; она ловила их, весело гоняясь за каждой унесенной ветром бумажкой, поэтому проснулась с радостным ощущением сбывающейся мечты.

Мать, как всегда, готовила завтрак, и Даше пора было вставать, но так не хотелось расставаться со сном. …Блин, – подумала она, – у Настьки камера в телефоне – такой же отстой, как моя; у Артема… даже не помню. У Грошева классная техника! Вот ему и поручим!..

– Даш, ты вставать думаешь? – заглянула мать.

– Конечно, мам! – выпрыгнув из постели, Даша побежала в ванную. …Блин, скорее бы поговорить с Настькой! Фотик, жуть, как хочется!..

Но до самого звонка Настя списывала задачи, не решенные дома, поэтому Даша, в нетерпении, попыталась изложить свой план прямо на уроке, прикрывая ладошкой рот. Несмотря на эту маленькую хитрость, математичка несколько раз строго глянула в ее сторону, и, в конце концов, не выдержала:

– Скворцова! Еще звук – кладешь дневник и выходишь за дверь! Тебе ясно?

– После уроков соберемся у меня, – успела бросить Настя, и, замолчав, девочки уставились на доску, потому что «за дверь» в данном случае означало еще и двойку с записью в дневник. …Так можно остаться без плеера…  – подумала Даша, старательно вникая в условия уравнения.

Но, слава богу, на математике, да и на остальных уроках, все обошлось. А на физике, Даша сама не поняла, как промямлив что-то невразумительное, получила четверку – наверное, Лариса заглаживала свою вину за устроенное позорное судилище.
Впрочем, все это уже не имело значения, так как физика была последней и бессмысленное времяпрепровождение наконец-то закончилось. Теперь оставалось определиться с главным – понравится ли идея «команде», и что делать, если нет – искать другую идею или другую команду?
Открыв дверь, Настя, на всякий случай, заглянула в квартиру первой, и только потом запустила «подельников», как шутливо обозвал их всех, Грошев. Даша бывала у подруги часто, а пацаны разглядывали обстановку с интересом, и, в конце концов, Грошев сделал неутешительный вывод:

– Да, Настька, брать у тебя нечего.

– И что с того? – Настя вызывающе вскинула голову, но Грошев неожиданно обнял ее.

– То, что надо поправлять твое финансовое положение.

– А то сама не знаю, – буркнула Настя, но не отстранилась.

Раньше они никогда так не дружили, и Даша поняла, что упустила некий важный момент. …Наверное, это началось, когда они ходили пить пиво,  – она взглянула на Артема, но тот молча встал у окна, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– Даш, так, что ты там придумала? – отпустив Настю, Грошев плюхнулся на скрипучий диван.

Когда Даша пересказала откровения Веры Васильевны, Настя захлопала в ладоши, видимо, радуясь, что Ритка никакая ни принцесса, а такая, как все; Грошев же философски заметил:

– Вот ты какой, северный олень…

Воодушевившись, что никто не крутит пальцем у виска, Даша перешла к парню из «Ауди» и закончила сценой в «курилке», которую наблюдала вчера.

Первым идею понял Грошев, но вместо восторгов, скептически пожал плечами.

– Не, мысль реально не тупая, – пояснил он свой жест, – но шантаж, блин, больно стрёмная штука. Вот, смотри, Даш, – он вальяжно закинул ногу на ногу, а голос его прибрел менторские нотки, – сфоткать Ритку – это два пальца об асфальт, тем более, я знаю, в каком клубешнике вся их «стая» тусуется; там ее можно не только с сигаретой поймать…

– Ну, так!.. – Настя, присевшая, было на стул, вскочила.

– И дальше что? – усмехнулся Грошев.

– Как, что? – Даша даже удивилась такой криминальной безграмотности, – отправим письмо с условиями. У Ритки, конечно, бабла нет, но ее бой-френд…

– Это понятно, – Грошев махнул рукой, – даст он бабок, и?..

Вообще, сейчас он выглядел гораздо умнее, чем в школе, и глаза у него были сосредоточенные, как ни на одном уроке; зато Артем казался таким растерянным, что Даша перестала смотреть в его сторону, чтоб не расстраиваться. В данный момент Грошев безоговорочно ей нравился больше.

– и… – попыталась продолжить Настя, но замолчала.

– Тут-то собака и порылась, – Грошев засмеялся, – в таких делах, главное, грамотно забрать бабло и не засветиться.

– А сколько мы попросим? – Настя, перескочив сложный момент, сразу перешла к приятному, – штук сто?

– Ты чего, дура? – захохотал Грошев, – какой дебил за эту шалаву сто штук отвалит? Надо просить столько, чтоб их проще было выкинуть, чем забивать себе голову.

– Ну, не двадцатник же опять? – расстроилась Настя.

– Тут, Настён, надо знать край и не падать…

Пораженная, Даша уставилась на Грошева – неужели ему давно знакомы правила бизнеса, которые ей самой открыли только вчера?!.. Но Грошев не отвел взгляд и не усмехнулся.

– …Классная, говоришь, тачка?.. Тогда, думаю, полтинник может отстегнуть. Но это потолок.

– А если шестьдесят? – реплика Артема прозвучала настолько неожиданно, что все повернулись к нему, и Артем смутился, – ну, на четыре легче делить…

– Тём, – Грошев вздохнул, – ты не переживай, поделить всегда можно, когда есть, что. Короче, пока не придумаем, как забрать бабки, в это дело и лезть не стоит.

– Ну, ты ж опытный – вот и придумай…

– Я? – перебил Артема Грошев, – я могу тупо позвать «старших товарищей»! Они не только все сразу придумают – они и ту «Ауди» за ночь разберут на запчасти, и Ритку по кругу прогонят так, что, дай бог, ей потом ноги в кучу собрать! Только мне-то за наводку хоть какой-никакой процент кинут, а вам всем, точно, хрен, что обломится!

– Не, я в такие игры не играю, – толкнувшись от подоконника, Артем направился к выходу.

У Даши внутри будто щелкнуло – то ли сработал «клапан благодарности» за историю с Гороховой, то ли внезапно включилось «реле собственницы», встроенное в каждое существо женского пола, вне зависимости от возраста, но она скорчила жалобную рожицу.

– Тём, ты куда?.. Не уходи… – и Артем вернулся.

В другое время, проанализировав ситуацию, Даша б наверняка возликовала, одержав первую, настоящую женскую победу, но сейчас ей было не до того.

– Только не надо киношной хрени, типа, оставьте бабки под зеленой скамейкой, – поучал Грошев, – у этого «Ауди» наверняка есть друзья, которые вычислят нас на раз и навешают по полной.

– Нам что, тоже могут навешать? – испугалась Настя.

– Ну, отсосать дадут – сто процентов, – засмеялся Грошев.

– Фу, какая гадость, – Даша отодвинулась.

– А вас никто не спросит. Будете сосать, как миленькие, аж захлебываться. Так что, думайте, чтоб проколов не вышло.

В комнате повисла зловещая тишина. Кто о чем думал, Даша не знала, но у нее, и Ритка, и даже фотик мгновенно вылетели из головы – она вспомнила порнуху из Интернета, которую еле успела закрыть, услышав, как в двери поворачивался ключ. В последнем увиденном кадре совсем голая девочка со связанными за спиной руками стояла на коленях; в ее глазах застыл ужас, а здоровый мужик, расстегнув ширинку, тыкал ей в лицо огромным волосатым членом. Сцена была настолько отвратительной, что потом Даша не стала искать этот сайт и выяснять, чем там все закончится.

…И где тут грань между риском и осторожностью?  – вспомнила она, мысленно рисуя плотные пачки купюр справа, и несчастную девочку, слева. Никакой грани между ними не было.

– А если просить не налик, а, например, пусть переведут бабки на телефон? – нарушил тишину, как ни странно, Артем.

– На чей? – мигом среагировал Грошев, – владельца по номеру вычислят в пять секунд, а неавторизованную симку просто заблокируют, и хрен чего оттуда снимешь.

– Но как-то ж люди через телефоны…

– Тём, – Грошев слёту поймал мысль, – чтоб крутить такие вещи, знаешь, какие связи надо иметь у операторов? Ты их не то, что за шестьдесят штук рублей – за шестьдесят штук евро, не купишь. Те пацаны с другими цифрами работают.

– Да?.. – Артем расстроено почесал затылок.

– Народ! – вскочила Настя, – у меня ж мать в универсаме работает – ну, на углу. Знаете, да?

– Универсам знаем, и что? – не понял Грошев.

– У них стоят ячейки, где покупатели оставляют сумки, – Настины глаза азартно блестели, а от бивших через край эмоций она не знала, куда деть руки, поэтому беспорядочно жестикулировала, – мать рассказывала, что ключи от ячеек пропадают у них регулярно – люди автоматом суют в карман и уходят. Замки никто не меняет, а заказывают новые ключи…

– Ну и!.. Ближе к делу!

– Короче, Павлик, если спереть ключ, через день в ячейку воткнут новый, а старый останется у нас. В письме укажем номер этой ячейки, чтоб там оставили деньги, и напишем, что фотки меняем на ключ. Пока они будут следить, кто придет за их ключом, мы своим откроем ячейку и все заберем!

– Вот это уже нечто, – Грошев задумчиво почесал голову, а Даша, вскочив, обняла подругу.

– Настька, ты – гений!

– Ну, гений – не гений, – остудил ее пыл Грошев, – но согласен, план рабочий. Давайте распределим роли. Я делаю фотки. Настька тырит ключ и пробивает все, что надо по магазину. Даш, поскольку идея твоя, тебе и самую ответственную задачу – передавать письма с условиями, чтоб никаких концов не оставалось. Я тебе подгоню телефон, который не определяется и хозяин его давно помер – можешь с него SMS, MMS кидать…
– Паш, я ж не дура! – возмутилась Даша, – знаю, что E-mail только из салонов; на конвертах отпечатков не оставлять, да?

– Дашка, это не шутки…

– А я и не шучу. Я серьезно.

– Тогда, молодец, – Грошев повернулся к Артему, – а тебе остается самая почетная работа – забирать бабло.

– А если они и за ячейкой будут следить?

– Не, Тём, я, конечно, могу и сам это делать, – хмыкнул Грошев, – но тогда ты не в теме, сам понимаешь.

– Тёмка прав, – вступилась Даша, – кто-то должен, типа, на стреме стоять.

– И кто же? – Грошев выразительно развел руками, – ни тебе, ни Настьке, сами понимаете, нельзя – вас Настина мать знает, а чтоб я на стреме стоял?.. Да мне проще самому забирать бабки, и всех лишних – с хвоста. Так что, Тём?

– Посмотрим, будет ли что забирать, – ответил Артем уклончиво, но на данный момент и это всех устроило.

– Тогда вперед! Даш, телефон за мной, – Грошев встал.

– Подожди, Павлик, – Настя потянулась до смешного томно, и Даша поняла, что они с Артемом тут уже лишние.

На прощанье все по-мушкетерски соединили руки, но, то ли они не смотрели такие «отстойные» фильмы, то ли девиз «Один за всех, и все за одного» в нынешнее время потерял актуальность, только вслух никто его не произнес.

– У Пашки с Настей чего, любовь? – спросила Даша, когда они вдвоем вышли на улицу.

– Хрен их знает, – Артем пожал плечами, – меня это мало волнует. Мне, вот, кажется, с твоей идеей мы реально влипнем.

– А я уверена, что не влипнем! Сам прикинь – неужто Ритка захочет влипнуть еще раз? Мне и то, знаешь, как было, и больно, и стыдно, а у Ритки взрослые бой-френды на крутых тачках – может, она уже трахается с ними, а тут отец ее по голой жопе ремнем дерет. Да если даже этот, с «Ауди», зажабится, она с других пацанов соберет – что их, мало у нее? А нам-то какая разница?.. Или ты боишься?

– Ничего я не боюсь! Просто как-то…

…Блин! Все повелись, и Настька, и даже Грошев! А этот, влюбленный, сопли жует!.. Если б меня с планшетом накрыли, он бы, точняк, не признался! Настька, да – она б вложила его, а сам он, хрен бы вякнул!..

– Так что, «как-то»? – Даша резко остановилась

– Понимаешь… с Гороховой все, типа, по справедливости было – чтоб не выделывалась…

– Врешь ты! По справедливости было в спортзале, а потом вы ее тупо обокрали! Причем, моими руками!..

– Ну… – Артем смутился.

– Хрен гну! – Даша усмехнулась, – короче, ты с нами не идешь? Ну, скажи! – слушая собственный голос, она удивлялась – никогда еще в нем не прорезался такой грандиозный азарт, и даже самый лучший фотоаппарат уже представлялся не конечной целью, а так, пробным шаром перед чем-то…

– Да я сам не знаю… – Артем тоже был огорошен Дашиным напором. Он-то думал, что она будет ходить хвостиком, благодарить, исполнять любые желания – собственно, на этом ведь и строятся отношения мужчин и женщин.

На «сам не знаю» ответа у Даши не было, и дальше они пошли молча Впрочем, Даша чувствовала, что ей достаточно своих мыслей, а «почетный эскорт» только напрягает, и перестала обращать на него внимание. …Ладно, сейчас с Ритки слупим штук по пятнадцать (если без Артема), но бизнес ведь не заканчивается одной сделкой. Мать свои фирмы уже сколько лет ведет…  – все, что хаотично металось в голове, внезапно выстроилось в систему, которую смело можно было назвать бизнесом, а поскольку с понятием «коммерческая тайна» Дашу мать не успела познакомить, она схватила Артема за руку.

– Слушай! У нас ведь, кроме Ритки, половина девок курит! Будем фоткать всех и брать, типа, налог, а кто откажется платить – фотки предкам!

– А у кого денег нет?

– А нас это колышет? К тому же можно брать в зависимости от материального положения. Пусть по чуть-чуть, но если клиенток будет человек триста…

– Откуда? У нас в школе всего-то…

– Так подтянем другие школы!

– Даш, похоже, у тебя совсем башню снесло.

– Ничего не снесло! А начнем, прямо, с нашего класса! С Полины, Катьки Журбиной и Вики! Конечно, бой-френдов, как у Ритки, у них нет, но Вика, я знаю, на ноутбук собирает – ничего, обойдется с обычным ПК. У Полины с баблом напряженка, но она у деда, с пенсии, тырит – ну, будет брать чуть больше. Он у нее слепой, глухой, но герой Советского Союза – там пенсия, о-го-го! Вот, Катька… хотя тоже найдет. У нее ж мать бросила курить, чтоб дурной дочери пример не подавать – Катька сама рассказывала. Блин, да если предки фотки получает, они ее так отдрючат, что она забудет, где сигареты продаются! Так что на первую «фотосессию» бабло найдет, а потом, точняк, бросит. Зато здоровее будет, так ведь? – Даша засмеялась, но смех получился мимолетным, – короче, Тём, надо отработать всех, кто засветился с курением, с седьмых по одиннадцатые классы. Те, кто младше седьмого, реальных бабок не найдут, а за копейки рисковать нет смысла. Эх, жалко, Горохова не курит – вот, кого можно было б доить… блин, как Настька лопухнулась с дневником? Впредь такие вещи надо обсуждать, а уж потом выносить перед классом! Это я Настьке внушение сделаю…

Незаметно они дошли до подъезда.

– Даш, – Артем взял ее руку, – ты что, все это серьезно? Я не верю… или ты реально сумасшедшая.

– А ты, в таком случае, дебил! И никогда у тебя не будет ни нормальной тачки, ни виллы «за бугром»! – выдернув руку, Даша скрылась в подъезде.

Когда щелкнул замок, разделив их прочной металлической дверью, ей на мгновение стало тоскливо, даже захотелось плакать, как всем девчонкам, когда их перестает понимать самый близкий человек, но она быстро нашла выход:

…А ведь втроем мы не уследим за всеми школами. Если только Настькиных родичей подтянуть?.. А что? Мать ключи будет обеспечивать, чтоб разные ячейки задействовать, а отец контролировать забор бабок – он ведь охранник в том же универсаме; дети ж не полезут на взрослого мужика в форме.

И все равно все школы не потянем. Придется нанимать народ, а им придется платить. И сколько тогда брать с каждой клиентки?.. Блин, оказывается, без бизнес-плана не обойтись…
Какая ж все-таки гениальная у меня мать! А я бочку на нее катила, дура! На какого-то Бога надеялась… хотя тогда я маленькая была – не понимала еще смысла жизни…

Последний приют

Серое осеннее утро вползало в комнату. Темными силуэтами постепенно проявлялась мебель и портрет на противоположной стене. Пока он не имел лица, являясь черной квадратной дырой, через которую, видимо, и уползала отступавшая ночь. Журнальный столик неправильно стоял посреди комнаты. На нем остались два пустых бокала, коробка из-под конфет и бутылка, в которой вчера находилось приятное белое вино с трудно запоминающимся названием.

Оля подняла голову от подушки, потом перевернулась на бок, чтоб лучше видеть обстановку. Хотя что здесь можно так внимательно рассматривать? Ведь это ее квартира, и каждая мелочь, если не сделана собственными руками, но под ее неустанным контролем. Правда, теперь, с появлением Володи, осуществлять планы стало гораздо легче – сама бы она никогда не смогла купить такие дорогие обои, телевизор с огромным экраном (собственно, в нем и не было особой необходимости, учитывая размеры комнаты), стиральную машинку-автомат. Этого портрета на стене тоже не появилось бы никогда, несмотря на то, что Оля всегда мечтала увидеть себя со стороны не на бесстрастной фотографии (такой она видела себя каждый день в зеркале), а глазами настоящего художника, который может, если и не заглянуть в душу, то, по крайней мере, прочувствовать настроение. Теперь такой портрет у нее был, хотя она сама не знала, нравится себе или ожидала чего-то более возвышенного, может быть, даже романтического.

Хотя какая в ней романтика? Художник прав, нарисовав женщину, скептически взирающую на фантастическое нагромождение мостов, небоскребов и каких-то уродливых хищных автомобилей. Наверное, все логично и такова ее истинная сущность – пруд, около которого страдает Васнецовская «Аленушка», смотрелся бы рядом с ней чем-то противоестественным.

И как этот лохматый парень, сначала показавшийся таким «дремучим» дилетантом, что она даже обиделась на Володю, сумел распознать ее так быстро? Она ведь считала себя более закрытой натурой; старалась шутить и улыбаться, изображая из себя «мягкую и пушистую», абсолютно беззаботную «рыжую кошку». А еще она думала, что художник обратит внимание на ее фигуру, для чего надела предельно короткую юбку и блузку с огромным вырезом. Вместо этого он сознательно уменьшил грудь, а ноги вообще не попали «в кадр». Одно лицо с заостренными скулами и усталыми глазами, в которых, тем не менее, чувствуется упрямство и какая-то вечная озабоченность.

Странно, если она действительно такая, то что могло привлечь к ней Володю? Не деловые же качества, с которыми он так старательно боролся, пытаясь превратить в заурядную домохозяйку? Нет, это ему не удастся…

Хотя, как знать? Если он женится и введет ее в свой огромный недостроенный дом с множеством лестниц, переходов и непонятно для чего предназначенных комнат, которых еще не касалась рука дизайнера, то, возможно, она и согласится принять на себя непосильную ношу, забросив все остальное. Но это только при условии, что он женится на ней!.. И еще, что ей никогда (никогда!) не придется просить у него денег – чтоб она добровольно отказалась от их зарабатывания, они должны просто лежать в условном месте, и притом в таком количестве, которое необходимо ей в данный момент. Со вторым он, пожалуй, согласится, а вот, первое…

Оля вздохнула, и откинувшись на подушку, уставилась в потолок. Даже не глядя на часы, можно было легко определить, что сейчас не больше семи, а ей вполне достаточно встать в восемь, чтоб успеть принять душ, привести себя в порядок, помыть вчерашнюю посуду и съесть йогурт с маленьким тостом. Так зачем она проснулась в такую рань, если могла еще целый час спокойно нежиться в теплой постели?..

…Наверное все потому, что вчера был так называемый «выходной»,  – подумала она, – а это всегда выбивает из колеи. И зачем Володька заезжал, если все равно не остался ночевать? Лишь затем, чтоб попрощаться перед поездкой в Москву?.. Он же не на месяц уезжает. А что мне оставалось делать, как не завалиться спать в одиннадцать…

«Выходными» Оля называла не субботы с воскресеньями, а те дни, случавшиеся раз или два в неделю, когда Володя появлялся к концу дня у нее в редакции. Приходилось заканчивать работу в шесть, как все нормальные люди, и резко переключаться на забавные истории, которые он высыпал перед ней, смешав в кучу свежие и давно прошедшие события собственной жизни, прочитанное в книгах, услышанное по телевизору или просто подсмотренное на улице. В такие минуты Оля с ужасом замечала, что у нее всего этого нет, и если она пытается вставить хоть слово, то непременно касается своей рекламы, своего журнала.

В течение часа подобное состояние проходило, но за это время… Какой же она чувствовала себя глупой!.. Почему Володя терпеливо выслушивал все ее служебные «бредни»? Это оставалось загадкой, которую она не собиралась решать.

Зато потом она оттаивала, словно окунувшись в его мир; забиралась к нему на колени или укладывалась рядышком на диване, притулив голову ему на плечо, и ласково целуя в шею, представляла… Наверное, в этом и заключается моя беда,  – решила Оля неожиданно, – что я не умею абстрактно представить, как мне, например, могло бы быть хорошо. Я умею планировать, а не представлять. Но что ж теперь делать, если я – амбициозная карьеристка?..  – она все же взглянула на часы, – ну да, без пяти семь. Даже в таких мелочах я не ошибаюсь… Подумала, скорее, с гордостью, чем с сожалением.

Пусть природа обделила ее талантом представлять (Володя предлагал другое определение – «мечтать», но сама она противилась этой формулировке, почему-то сразу ощущая себя ущербной и, вроде, даже не совсем женщиной), зато она подарила ей прекрасную память. В те минуты, когда другие уносились в непредсказуемое будущее, Оля благоговейно опускалась на дно своего прошлого, с наслаждением вспоминая былые успехи и победы, к которым относила абсолютно все, что с ней происходило.

Например, развод с мужем, который не удовлетворял ее, ни материально, ни интеллектуально, ни физически. Что можно получить с мастера по ремонту бытовой технику, если к тому же он периодически напивается до такой степени, что засыпает на унитазе? Пусть это случалось не часто, но как факт, имевший место, вызывало отвращение. Нет, она достойна лучшего, чем это тупое, почти нищенское существование.

Человеческое сознание предсказуемо, поэтому, не дожидаясь следующего вопроса, она обычно сразу же отвечала и на него. Зачем было выходить за Олежку замуж? Да все элементарно, чтоб из личного опыта определить круг своих истинных интересов и не вляпаться в такое же дерьмо в более зрелом возрасте, когда, не дай бог, появятся дети и процесс разрыва примет затяжные, связанные с разделом нажитого ею имущества. Сам-то он никогда ничего не сможет заработать. Поэтому несмотря на то, что в тот день он стоял на коленях и плакал, как маленький мальчик, произнося самые страшные клятвы, для Оли это уже не имело никакого значения.

С одной стороны, без Олежки жить стало гораздо проще, но, с другой, иссяк без того скудный финансовый источник. С его зарплатой об алиментах речь просто не шла, поэтому пришлось с дневного отделения переводиться на заочное и срочно искать работу. Это стало второй после развода знаменательной вехой на пути к ощущению своего места в этом мире.

«Сеять разумное, доброе, вечное» с незаконченным филологическим образованием ей предложили только в младших классах. Вечером, сидя в собственной, доставшейся по наследству, квартире, она представила нескончаемую орущую толпу маленьких бестолковых существ, постоянно донимающих дурацкими вопросами и норовящими подстроить какую-нибудь гадость. Через неделю она просто начнет убивать их. По одному. Медленно и методично. К тому же, узнав, какую зарплату получают учителя без соответствующего педстажа, она пришла к выводу, что работать за такие деньги – значит, не уважать себя. Лучше вообще не работать, ведь в обоих случаях тебя ожидает голодная смерть. Однако это в теории, а на практике она обязана иметь много красивых вещей, обязана привести в порядок свое жилище, чтоб в него было приятно возвращаться, и еще многое другое она обязана сделать для самой себя.

Начав с самого простого, пришлось пройти все – от промоутеров, раздающих во время рекламных акций бесплатные сигареты, до свободного агента по недвижимости. Оля в подробностях помнила все свои искания и могла совершенно четко сформулировать, почему уходила с каждого места, хотя с того времени прошло уже несколько лет. Тот тяжелый период, также как и жизнь с Олежкой, иллюстрировал главу под названием «Как не надо жить». Но глава, в конце концов, закончилась (ведь даже «Санта-Барбара» оказалась не бесконечной), и все наладилось единомоментно.

Обстановка редакции крохотной, печатавшейся в университетской типографии на одном-единственном развороте газеты бесплатных объявлений ей понравилась сразу. Увлекал, в основном, странный, доселе незнакомый дух полной реализации возможностей. Продукт своего труда можно было наблюдать каждую среду, проходя мимо газетного киоска, а это очень немаловажно, в отличие от подобострастного заглядывания в глаза: «…А вы курите?.. Ах, другие сигареты?.. Ну, извините. А может, все-таки попробуете? Это лучший в мире табак… Не хотите? Так идите к черту!..» День позора за несчастные пятьдесят рублей. Тьфу, аж вспоминать противно!..

Через год из менеджера, принимавшего объявления, Оля выросла до ответственного редактора, а сама газета имела уже шестнадцать полос и распространялась не только в городе, но и по всему региону. И вот тут, когда выяснилось, что больше из нее выжать ничего не удастся, кроме увеличения объема и тиража, Оля поняла, что это опять не ее настоящее дело, а лишь очередная ступень к чему-то, чего она не могла представить.

На удачу или на беду (конечно, на удачу, по-другому у нее просто не может быть) «раскрученной» провинциальной газеткой заинтересовались москвичи, и собрание акционеров, не долго думая, приняло решение отдаться под «могучее столичное крыло». После этого жизнь окончательно превратилась в рутину. Думали и решали теперь за нее, а ей оставалось только ежедневно до самой ночи, до боли в глазах просматривать тысячи объявлений со всей России, ища какие-нибудь оплошности авторов или технические опечатки. Должность корректора в штат не входила, потому что он не менялся со дня основания газеты, когда энтузиазма было гораздо больше, чем денег на зарплату.

Боже, какую только дрянь не продавали люди и чего только не собирались купить!.. Газетные столбцы создавали впечатление полного сумасшествия, когда все вдруг решили обменяться своими вещами, автомобилями, квартирами. Может быть, даже лицами и судьбами, просто не знали, во сколько их оценить…

Но все в очередной раз изменилось, перейдя на новый качественный уровень, и теперь у нее новая жизнь, которую она сама себе выбрала. Пусть получает она пока (это только пока!) не больше, чем в газете, но, может быть, лишь потому что это перестало являться жизненной необходимостью. Зато она работает в единственном на весь регион толстом журнале с глянцевой обложкой. Здесь совсем другая реклама – цветная, занимающая целый разворот, а не нелепые, неподдающиеся правилам орфографии куцые сообщения, втиснутые, словно некролог, в узкую черную рамку.

Конечно, если б в Володиной фирме менеджеры оказались пограмотнее, они б никогда не обратились в ее газету, рассчитанную совершенно на другой контингент. Тогда б она не позвонила генеральному директору, чтоб выяснить обычные технические вопросы, а тогда… Собственно, почему она решила звонить лично? Наверное, чтоб хоть на минуту отвлечься от мелькавших перед глазами букв и «контактных» телефонов. А может, провидение вело ее четко намеченным курсом?.. Теперь это уже неважно.

В первый раз они встретились в кафе. Это само по себе выпадало из привычных рамок. (Обычно «большие люди» уделяют рекламным агентам не больше пяти минут своего драгоценного времени, с умным видом просмотрев предложенные макеты и ткнув, как правило, не в самый удачный. Разговор начинался и одновременно заканчивался фразой «Вот, такую хочу…»)

С трудом запихивая бумаги в не предназначенную для таких объемов сумку, Оля пыталась придумать, как наиболее выигрышно расположить их потом на тесном столике, за которым может оказаться еще кто-то со своей выпивкой и закуской. А еще музыка!.. Как можно решать серьезные вопросы, когда над ухом гремит целый оркестр? Однако все получилось неожиданно мило.

Прождав маршрутку незапланированные полчаса, Оля опоздала и уже собиралась рассыпаться в дежурных извинениях, когда «клиент», который «всегда прав», неожиданно улыбнулся.

– Женщине положено опаздывать… а у меня сегодня был сумасшедший день, так что я, например, собираюсь заодно и поужинать. Олечка, вы голодны?

Оля смотрела на него и не могла понять, что происходит. Ситуация не укладывалась в привычную схему. Может, это розыгрыш? Но у нее нет друзей, которые осмелились бы его устроить, да и вообще друзей практически не осталось! То ли ее знакомые поглупели за последнее время, то ли она сделалась слишком умной, но вместе им вдруг стало неинтересно. Визиты прекратились сами собой, а редкие телефонные звонки несли информацию о состоянии здоровья и новостях семейной жизни.

– Я задал очень сложный вопрос? – Володя продолжал невинно улыбаться.

– Нет, что вы!.. Если можно, я буду мороженое, – ответила она, хотя днем успела лишь перехватить кусочек непропеченной, липнущей к зубам пиццы из соседствовавшего с редакций ларька.

Раз дело принимало такой нестандартный оборот, надо было быть начеку – неизвестно еще, чем ее заставят расплачиваться за ужин. От «новых русских» можно ожидать, чего угодно. Она уже сталкивалась с самыми разными вариантами. Раз даже решилась продаться за «красивую жизнь», но однажды вечером на вопрос «Милый, где ты был так долго?» получила исчерпывающий ответ: «Не твое дело. Твое место в постели и нечего задавать идиотские вопросы!..» На следующий день она аккуратно собрала вещи до последней тряпочки; вздохнув, с сожалением выложила на стол полученные ранее подарки и вернулась в свою квартиру, где не была почти месяц.

Тогда квартира выглядела совсем не так. Вытершиеся обои, оставшиеся от бабушки, люстра с разбитым пьяным Олежкой плафоном, скрипучей диван… Володя пришел в ужас, когда сел на него. Поэтому диван стал его первым взносом в нынешний уют. Но это происходило потом, а в тот вечер она все-таки вытащила из сумочки помявшиеся бумаги и начала раскладывать их на столе, отодвинув нетронутое мороженое, и тут Володя вдруг накрыл своей ладонью ее руку.

– Олечка, я все равно в этом ничего не понимаю. Давай, каждый будет заниматься своим делом. Я тебе полностью доверяю, поэтому убери все это.

Оле захотелось спросить, зачем же он вызывал ее, но она поймала себя на мысли, что боится услышать в ответ: «Да так, от скуки». Глядя в его глаза, она поняла, что такой ответ ее не устраивает.

К концу ужина ей уже казалось, что знакомы они с детства. Хотя Володя и оказался гораздо старше, эта разница мгновенно скрадывалась бесконечными историями и прибаутками, рассказываемыми (что тоже поразило Олю) точным и абсолютно правильным русским языком. Она смеялась, чувствуя себя прикоснувшейся к большой и красивой сказке. Разве можно сравнить ее жизнь с поездками в Европу, отдыхом у моря, знакомствами с известными по телеэкрану людьми? Как ему это удавалось? Может, он придумывает все на ходу? Но даже если так… ведь сказка и должна оставаться сказкой.

К полуночи он привез ее домой, но даже не сделал попытки подняться. Просто опустил стекло, помахал рукой, не выходя из машины, и снова улыбнулся. Оля, ошеломленная и растерянная, поднялась в квартиру, показавшуюся сразу чужой и убогой. …Так не бывает…  – решила она, а когда что-то шло вразрез с ее представлениями о жизни, это всегда раздражало и, вроде, умаляло ее знания и способность верно оценивать ситуацию. Она же всегда так гордилась своей правотой!..

Утром Оля проснулась опустошенная и злая на собственную беспомощность, словно у нее украли нечто ценное, принадлежащее ей одной. Приехав в редакцию, она первым делом позвонила Володе и сообщила, что им надо немедленно встретиться, чтоб уточнить цветовую гамму поля – имеется, якобы несколько вариантов, которые ей нравятся, но без него она не сможет определиться. Володя помолчал несколько секунд, потом ответил, что сейчас занят и лучше, если есть такая уж нужда, встретиться вечером в том же месте.

На этот раз он не только поднялся наверх, но и остался до утра. Так захотела Оля…

* * *

Зазвонил совершенно ненужный сегодня будильник. Обычно Оля резко вскидывала голову, озиралась, словно вспоминая, где находится и только после этого с размаху хлопала ладонью по назойливой белой коробочке, а в голове мгновенно начинала выстраиваться программа наступившего дня. Сейчас она нехотя протянула руку и ткнула пальцем желтую пимпочку.

Звонок смолк, зато у соседей, как обычно в восемь, включили телевизор. Голос диктора монотонно перечислял новости, произошедшие в свете за ночь, но Оля давно перестала обращать внимание на неразборчивое бормотание за стеной. Откинув одеяло, встала; потянулась, глядя в запотевшее окно. …Как там мерзко, а отопление еще не включили, сволочи…

Новенький обогреватель, который две недели назад привез Володя, слегка попахивал маслом, но это являлось мелочью, в сравнении с исходившим от него теплом. Может быть, этой зимой ей даже не придется ходить в шерстяных носках и кутаться в свитер. …Володька хитрый. Ему нравится, когда я хожу в одном халатике…  – Оля довольно улыбнулась, – какая я все-таки умница и как все правильно делаю!.. Остается решить малюсенькую проблему – я должна выйти за него замуж. Не понимаю, почему он молчит об этом? Зачем ему тогда такой здоровенный дом? Может, он строит его для кого-то другого? Ну уж, фиг вам, Владимир Леонидович. Там мое место, потому что я самая лучшая, и никто не подходит тебе больше, чем я. Пусть пока погуляет по своей Москве (хотя и меня мог бы взять – знает же, что я ни разу там не была, но это не главное)… В пятницу-то он вернется, и «киска» чуть-чуть «выпустит коготки». Он еще не знает, как я умею это делать…

Оля вышла на кухню, взглянула на грязную посуду, горой лежавшую в раковине. Нет, сейчас ей совершенно неохота с ней возиться, тем более, гостей сегодня не предвидится. Открыла форточку, проветривая кисловатый запах табака, всегда сопровождавший Володины визиты. Включив чайник, вернулась в комнату, где на письменном столе вперемежку с обрезками фотографий, из которых она собирала коллаж, стояли пузырьки с лаком, баночки с кремом и яркие «торпеды» губной помады.

* * *

Редакция, совместно с туристической фирмой «Кругосветка» и страховой компанией «Капитал», располагалась в старинном особняке, судя по табличке, являвшемся «памятником архитектуры ХIХ века». С «туристами» они дружили. Веселые девчонки подолгу курили на лестнице, рассказывая, с чужих слов, о странах, где сами, естественно, не бывали. Порой это так завораживало, что главный редактор даже затеял совместный проект под названием «Из дальних странствий…», освещавший всю широту географического разнообразия предлагаемых туров. Проект являлся практически рекламным, однако Олю не пригласили в нем участвовать – «туристы» решили сами готовить материалы. Честь им и хвала, хотя она бы сделала это гораздо профессиональнее и даже просто грамотнее. Несмотря на определенную обиду, она любила иногда заходить к ним в офис, присматриваясь к лазурным волнам с барашками пены, пальмам и белым, будто игрушечным коттеджам, чьи виды украшали стены от пола и до потолка. Она не только никогда не видела настоящего моря, но и (страшно подумать!..) за двадцать восемь лет ни разу не покидала пределов родного города. Зато теперь, в своей «новой» жизни, Оля имела полное право планировать, в какую страну они отправятся с Володей следующим летом, сколько для этого необходимо заработать «карманных» денег, в каком номере оптимально остановиться и массу других практических моментов. А, может, это случится и раньше, уже на Новый год. Правда, тогда, и программа, и смета расходов должны быть совсем другими…

«Страховщики», занимавшие первый этаж, были вечно занятыми и совсем необщительными. Да, собственно, что у них есть такого интересного? Оля всегда быстро пролетала мимо их дверей, даже не задерживая взгляд и ни с кем не здороваясь.

– …Ольга Викторовна! – главный редактор еще только вошел в холл, когда она уже успела подняться на один пролет.

Оля остановилась. Сверху редактор казался маленьким смешным колобком. Вчера перед уходом она положила ему на стол макеты четырех рекламных вкладок для нового номера, но никак не думала, что вечером он еще будет возвращаться в редакцию, чтоб просмотреть их. Однако другого повода, окликнуть ее возникнуть не могло. Александр Борисович принадлежал к довольно редкому типу современных руководителей, которые не тащат в постель каждую молодую, симпатичную, а, тем более, разведенную сотрудницу. Это обстоятельство больше всего радовало Олю, и она считала их отношения просто идеальными.

– Ольга Викторовна… – несмотря на возраст (Володя говорил, что «Сашка» из бывших «комсомольских вожаков»), Александр Борисович всегда задыхался от быстрой ходьбы. То ли причина заключалась в излишнем весе, то ли в сигаретах, которые у него постоянно заканчивались, сколько б он не приносил их утром, – Ольга Викторовна, зайдите ко мне, – он перевел дыхание, взявшись за перила обеими руками.

– Пойдемте, – Оля дежурно улыбнулась.

Она прекрасно понимала, о чем пойдет речь. Конечно, о «Черной лилии». Все остальное, по просьбе клиентов, большей частью было заимствовано из реклам «головных» фирм, печатавшихся в столичных журналах. Там не к чему придраться, а «Черная лилия» – это ее собственное творчество.

Они прошли через большую, бестолково заставленную мебелью комнату. Ни о какой эргономике речи тут, естественно, не шло. Была б Олина воля, она б все переделала по-своему, более разумно и рационально, а так… Пока ей хватало закутка у окна, где все стояло так, как положено. Сейчас она вернется туда и начнет изобретать новый «парфюмерный» вариант. …Надоело сдирать из «Cosmopolitan»! Что я, не могу сделать лучше? Могу. Не хуже, по крайней мере…

Гулко ступая, они миновали еще пустую приемную и оказались в кабинете. Конечно, и здесь все было неправильно. Зачем эта куча не пишущих ручек? Для солидности? А чернильный прибор?.. Вообще, смех, двадцать первый век на дворе!.. Сзади должна висеть картина, а календарь у окна, чтоб видеть дату. Кому он за спиной нужен? И если так пройтись по всему остальному… Но, к сожалению, ее пока никто не приглашал перебраться в кабинет, хотя из него можно сделать такую «сказку» и спокойно творить, не отвлекаясь на щебетание соседок по комнате.

Александр Борисович уселся за стол и тут же закурил.

– Большая работа начинается с большого перекура? – Оля опустилась в низкое кресло напротив и закинула ногу на ногу.

За исключением праздников, на работу она старалась приходить в брюках, потому что не ставила целью привлечь чье-то внимание. Здесь должны ценить ее голову, а не ноги. Вот, когда они с Володей идут ужинать, тогда можно позволить себе немного шокировать публику.

– Дым помогает мне думать, – улыбнулся Александр Борисович, выставляя перед Олей зажженную сигарету так, как американцы показывают средний палец, – и вот для чего я вас пригласил, – он достал из папки макет полосы «Черной лилии» и повернул его к Оле, – зачем нам это?

Оля мельком взглянула на большой глянцевый лист. Что она могла обнаружить там нового? Эта обнаженная женская фигура была ей слишком хорошо знакома. Улыбнулась, скорее, не главному редактору, а девушке, сидевшей на широком небрежно задрапированном диване – она полуобернулась к зрителю так, что отчетливо виделась грудь, талия и часть ягодицы без привычной полоски трусиков. Но никакого намека на порнографию.

– Что значит, зачем? – Оля подняла невинный взгляд. Мысленно она уже выстроила схему разговора и даже представила, какие вопросы ей задаст шеф.

– Надеюсь, тебе не надо рассказывать… (когда волновался, он почему-то всегда переходил на менее официальную форму общения. К этому уже все давно привыкли) …наш журнал очень, так сказать, пуританское издание. Он задуман таким изначально, потому что одним из учредителей является городская Дума. Мы пишем исключительно о городе, его истории, о людях, находим что-то необычное в городской жизни, причем, не обязательно положительные, но лепить голую девку на вторую страницу?.. Просто так, безо всякого повода?.. Не понимаю. Обычная реклама обычного магазина. Неужели нельзя, как всегда, дать в красивом ракурсе само здание? Заодно и покупателям найти его будет проще. Ты не подумай, что я ретроград какой-нибудь или боюсь той же Думы, но все должно быть оправдано. Олеся, например, может, сделает сейчас такие фотографии, что твое художество детским лепетом покажется! Но там же все на месте, все по делу, – Александр Борисович затушил сигарету и наклонившись к Оле, загадочно продолжал, – то, что интимных услуг, именуемых всевозможными «саунами» и «массажными кабинетами», у нас в городе предостаточно, давно известно. А теперь, говорят, решили это совместить с бытом. Набирают не массажисток, а домработниц.

– Ну и?.. – не поняла Оля, – по-моему, домработницы существовали всегда и везде.

– Естественно, но когда в объявлении пишут: «Индивидуальный подбор. Возраст от 18 до 30. Любые формы работы на дому», это наводит на определенные ассоциации. Вот, Олеся решила раскрутить тему и доказать, что везде одно и то же.

– По-моему, тут и доказывать нечего, – Оля пожала плечами, не разделяя восторгов новизной и актуальностью темы, – тот же бордель, только с уборкой, мытьем посуды и готовкой. И что она хочет найти интересного? То, что ее будут, извините, трахать у плиты, а не на красивой постели?

Смутившись, Александр Борисович опустил глаза, но отступать ему не полагалось по субординации.

– Это смотря как подать тему, – сказал он задумчиво.

– А как ее не подавай – сама тема обязывает.

– Ты не журналистка, понимаешь? – заключил редактор, – тебе этого не дано, а Олеся сумеет раскрыть тему изнутри…

– Но тема-то для бульварной газеты, – перебила Оля, скептически усмехнувшись, – а не для «пуританского» журнала. И потом, кто вам сказал, что я не умею писать?

Последнюю фразу она произнесла совершенно не задумываясь; просто по ее личному убеждению, не существовало вида деятельности, с которым бы она не справилась. Вопрос в другом – интересно ли ей это и хочет ли она этим заниматься?

– А ты попробуй, сделай сама материал, – азартно предложил Александр Борисович.

– Зачем? У меня есть своя работа, а Олеся пускай… – она не стала завершать фразу, чтоб не обижать девочку, пришедшую лишь два месяца назад, и «за орденами» рвущуюся в самые «горячие точки».

– Хорошо, – редактор придвинул к себе макет, – вернемся к нашим баранам. Объясни мне, бестолковому. «Черная лилия», насколько я знаю, салон женского белья. Где тут белье? Причем здесь голая грудь и половина задницы?

– А текст внизу? «Нашего белья вы просто не замечаете».

– Так другие-то должны замечать, иначе получится, как в сказке – а король-то голый!..

– Александр Борисович, – Оля вздохнула, – вы когда-нибудь читали Фрейда?

– Когда я учился, нам такого не преподавали, – ответил он раздраженно. Он всегда почему-то раздражался, когда беседа касалась глубины его знаний.

– Зря, – Оля снова демонстративно вздохнула, словно подчеркивая, как тяжело общаться с необразованными людьми, – так вот, Фрейд считал (и, между прочим, с ним во многом согласны современные психологи), что все-таки половой инстинкт является основным двигателем наших поступков. Но общественная мораль (в нашем случае, читай: «польза и практичность») настолько угнетает его, что фактически вытеснила в подсознание. Отсюда следует, если мы пишем, что наш товар высокого качества, прочный и дешевый, мы, подчиняясь общепринятым принципам, пытаемся «в лоб» воздействовать на сознание. А оно и так перегружено житейскими проблемами. Оно не станет акцентировать внимание на такой ерунде. То, что предлагаю я, пробуждает в любой женщине ее инстинктивное желание предстать перед всеми обнаженной, демонстрируя свою красоту и привлекательность.

– Вы серьезно так думаете? – явно заинтересовался Александр Борисович.

– Так думает Фрейд и многие другие… ну, и я тоже.

– То есть вы тоже хотите пройтись по редакции нагишом?

– Конечно, – Оля поймала взгляд редактора, прежде чем произнести следующую фразу, – считайте, что уже прошлась.

– То есть?..

– На этом постере я. Только Коля при монтаже приклеил голову одной малоизвестной модели.

– Серьезно?.. – глаза Александра Борисовича округлились. Опустив взгляд, он принялся внимательно изучать картинку, и в этот момент Оля поняла, что, как всегда, победила, и реклама выйдет в ближайшем номере, – да уж… – Александр Борисович поднял глаза, – и почему вы ходите в брюках?..

– Потому и хожу, – Оля рассмеялась.

– Ладно, – Александр Борисович отложил макет, – значит, говорите, что на женщин такие штучки действуют?

– Такова человеческая психика. На мужчин, к примеру, действуют другие «штучки». Знаете, почему вы курите «Marlboro»? – она взяла со стола пачку.

– Не знаю, – растерялся Александр Борисович, – ну, это престижно, что ли…

– А почему престижно? Причем, обратите внимание, престижно исключительно для мужчин.

– Не знаю. Наверное, как-то так сложилось исторически…

– Это в вас говорит сознание, а оно не решает таких проблем. Не «сложилось», а сложили. Есть закон, заимствованный из сказок: «Кто владеет частью, тот владеет целым». А теперь вспомните рекламную «Страну Marlboro». Лихие парни, лошади, кольты, изумительные водопады, бескрайние прерии… Любому нормальному мужчине хочется почувствовать себя эдаким ковбоем, и на подсознательном уровне он выбирает частичку этого чуда . Он уже там, на коне скачет, понимаете? Он не покупает нашу «Золотую Яву», которая со всех банеров информирует, сколько в ней никотина. Это скучно и не по-мужски; это не для героев, а для трусов, трясущихся за свое здоровье. Чувствуете разницу в подходе? И женщины тоже… думаете, они покупают «навороченный» шампунь потому, что там есть совершенно загадочные для них «керамиды-R» или какой-нибудь «витамин Q-10»? Нет, они покупают «здоровые волосы», как у той звезды, которая улыбается им с экрана. Реклама – это великое искусство, если относиться к нему серьезно, а не как к информированию о потребительских свойствах товара.

– Послушайте, – редактор посмотрел на нее, словно увидел впервые, – я даже не предполагал… откуда вы все это знаете, ведь вы филолог?

– Александр Борисович, я не умею что-то делать плохо. Пока работала в своей газетке, я перечитала о технике рекламы все. Жаль, но там мне это просто не пригодилось.

– Ольга Викторовна, вы меня поражаете. Никогда б не подумал… – и вдруг, по непонятной ассоциации, он вернулся к середине разговора, – может, вы, действительно, попробуете написать что-нибудь? Вдруг вы пишите также замечательно, как разбираетесь в рекламе? Давайте сделаем вот что, – он, видимо, принял ее удивленное молчание за согласие, – все ваши постеры я даю в номер, включая «Черную лилию». Таким образом, на ближайшие дни у вас особой запарки нет. А у меня есть, потому что Олеся занимается «домработницами», а наш Витек – бегунок болеет. Есть две командировки. Может, попробуете?

При слове «командировки» у Оли непроизвольно возникла мысль о проекте «Из дальних странствий…». Пока Володя «парится» в своей Москве, она успеет вернуться загорелая, может быть даже отдохнувшая, и наконец-то встретит его массой свежих неожиданных впечатлений. Никто ж не требует от нее романа, а уж чтобы описать увиденное, русским языком и острым глазом она владеет достаточно хорошо. Получится не хуже той серости, которая порой скрывается под их шикарной обложкой. Да что там, «не хуже»?.. Она может сделать лучше! Просто руки как-то не доходили.

– А почему бы и нет? – сказала она беззаботно.

– Отлично, – редактор спрятал Олины макеты в папку и отложил на край стола, закрывая тему, – значит, варианты такие: первый – сельскохозяйственное предприятие «Дружба». Директор ввел там оригинальную методику борьбы за производительность и дисциплину труда. Перед началом страды все работники кодируются от пьянства, причем, добровольно. Некоторые зимой обратно раскодируются, но большинство так и остается на всю оставшуюся жизнь трезвенниками. И главное – все довольны. В особенности, жены, конечно; но и мужики не возмущаются, хотя казалось бы… Можете представить себе такой нонсенс? Это мне один знакомый из департамента сельского хозяйства рассказывал. Очень рекомендовал, так сказать, распространить опыт, а то деревня совсем спивается…

– А в деревне читают наш журнал? – скептически заметила Оля, – среди кого опыт-то распространять?

– Ну, просил человек, понимаете? Одно дело, газетная заметка в рубрике «На полях области», с которой только в сортир сходить, и совсем другое, на мелованной бумаге с цветными фотографиями… Он хочет, в качестве своей идеи, в Москве это предложить. В общем, тут отдельный вопрос. Надо просто взять интервью у директора, поговорить, и с теми, кто бросил пить окончательно, и с теми, кто раскодировался, снимки сделать. Может получиться интересный материал. Заодно и наш журнал узнают в «коридорах власти». Мысль ясна?

Осмысливая информацию, Оля пыталась представить себя в резиновых сапогах, утопающих в жирном черноземе, рядом с «раскодированным» колхозником, воняющим перегаром; бодрого директора, загонявшего всех поголовно в «светлое будущее», и перспектива общения ее не радовала.

– А второй вариант? – спросила она, поняв, что Мальдивские острова ей не светят ни коим образом.

– Второй вариант по письму. Не знаю уж, почему написали нам – в газету, наверное, было б действенней, но неважно. Суть в чем? Есть у нас в одном из районов дом престарелых. Старики там не просто голодают, а мрут с голода, и даже похоронить их не на что. По крайней мере, в письме так написано… Можно, конечно, отдать тему ребятам из «Комсомолки». Они «зубастые», шумиху на всю страну поднимут… – Александр Борисович замолчал, видимо, ожидая совета, и, не дождавшись, продолжал, – но представляете, Ольга Викторовна, сколько материала можно накопать? На целую книгу. Наверняка же там содержатся ветераны обеих войн, а, может, даже революции! Одни рассказы их послушать!.. Может, никто больше их и не услышит. Об этом просто нельзя не написать. Это тоже своего рода пласт нашей истории, понимаете? Акцент, разумеется, сделать на земляков…

– Понимаю.

Стариков Оля любила не больше, чем детей. Глядя на них, она никак не могла понять, зачем доживать до унизительного возраста, когда не можешь даже обслужить самого себя? Умирать надо лет в шестьдесят, не позже… но и желательно не раньше. Исходя из этого убеждения, она не очень представляла, насколько адекватно сумеет оценить положение и вызвать, если не всеобщую жалость, то хотя бы тоненький ручеек спонсорских пожертвований. Она ж прекрасно понимала, для чего пишутся подобные статьи. Однако, в любом случае, общение с ветеранами и медперсоналом предпочтительней колхозного поля и алкоголиков, находящихся на различной степени деградации. Ими пусть занимается Витек, когда поправится – ему эта тема гораздо ближе.

– Нет, вы, конечно, можете отказаться… – Александр Борисович видел, что Оля задумчиво смотрит поверх его головы, не проявляя никакого энтузиазма, и решил, что перегнул палку – эта, как выяснилось, неглупая, но рафинированная дамочка вряд ли справится с подобным заданием; здесь нужна хватка, нужно особое журналистское видение. Он пошел на попятный, – это ведь не редакционное задание, а, скажем так, личная просьба. Я не стану относиться хуже к вам, как к начальнику отдела рекламы. Я от безысходности…

– Ну, почему же? Я поеду, – Оля переместила взгляд с абстрактно пестрого календаря на виноватое лицо главного редактора. Ей хотелось рассмеяться (…Неужели он думает, что я не справлюсь с такой ерундой?!.. ), но она только улыбнулась, – пожалуй, я выберу дом престарелых. У алкаша, если он закодировался, здоровье лошадиное, а эти могут и не дожить.

– Отлично, – радостно потер руки Александр Борисович – наверное, чего-то он все-таки не понимал в жизни, – добраться туда можно только на машине. Это не сам райцентр, а какой-то маленький поселок. В письме есть точный адрес. Позовите ко мне Мишу, если он еще здесь.

– Что, ехать прямо сейчас?

– Не обязательно, но боюсь, завтра Миша будет занят на своей работе, потому что уже два дня болтается тут. В принципе, что такого страшного? Туда часа три ходу. К обеду будете; посмотрите в натуре, чем их кормят; поговорите с народом и вечером вернетесь. На работу завтра можно не приходить – творите, чтоб послезавтра посмотреть, что получилось. Главное, Ольга Викторовна, извините, конечно, что советую вам, но все-все записывайте. Мы, в случае чего, здесь вместе сочиним историю. И побольше фотографий, чтоб было из чего выбрать. Знаете, умеют люди так колоритно снимать стариков, что аж плакать хочется…

Покровительственный тон Оле совсем не нравился . …Зачем из меня идиотку делать? Пусть Олеську учит, как писать. Та все будет впитывать, лишь бы угодить начальству, а я как-нибудь сама разберусь…

– Мишу я сейчас приглашу, – Оля встала, никак не отреагировав на «полезные советы».

Уже выходя из кабинета, прикинула, что ее строгий костюм вполне подходит для посещения подобного учреждения. Только в полуботинках на высоком каблуке будет не совсем удобно, если там нет асфальта. …Хотя другой обуви у меня все равно нет. Не покупать же ради этого какое-нибудь «убожество»?..

– Ольга Викторовна, ни пуха, ни пера! – крикнул редактор в закрывающуюся дверь.

* * *

За фотоаппаратом пришлось заехать домой. Конечно, ее «мыльницу» не сравнить с профессиональным цифровиком Виктора, но Коля сказал, что ради нее вытянет любое качество. Оля не стала уточнять – «ради нее», как ради женщины или как ради начальника отдела, восприняв ответ чисто информативно.

Пока они ехали по городу на старенькой, но шустрой Мишиной «копейке», Оля жадно оглядывала дома, словно прощаясь с ними. Она понимала, что все это ерунда – никакая это не командировка, а так, загородная прогулка, но ведь она никогда никуда не ездила – даже в детстве, а университетская турбаза – тот же город; кстати, его оттуда даже видно в хорошую погоду.

Оля перевела взгляд на стриженый Мишин затылок. В первое время этот человек ей импонировал. У него, в отличие от многих, была цель, к которой он собирался идти своим сложным путем. Чем-то он напоминал ее саму, только она в то время, вообще, не знала, чего хочет, а Миша знал. Он хотел стать писателем, но почему-то те, кто издал хотя бы одно печатное слово, не приняли его. Они сразу так высоко возносились над остальной людской массой, стараясь не допустить никого в свой узкий богемный кружок, что невольно закрадывалась мысль о боязни конкуренции – наверное, не так хорошо они писали. Оля читала несколько современных книг и поняла, что может писать лучше. Если, конечно, поставит такую цель.

А Миша?.. Через месяц она разочаровалась в нем. Оказывается, между ними существовало огромное различие – он всегда только собирался; он мечтал, что напишет роман, который получит какую-нибудь премию, потом по нему снимут фильм и останется только почивать на лаврах. Мысль неплохая, но писать свое «бессмертное» произведение он так и не начал. Отверженный писательской организацией, он «прибился» к их журналу, почему-то посчитав его наиболее близким к «большой литературе» (наверное, подвела все та же глянцевая обложка). Работая охранником сутки через трое и не имея, ни жены, ни детей, он все свободное время отирался в редакции, выполняя роль безотказного добровольного помощника.

Иногда Миша приходил после дежурства в особенно приподнятом настроении. Это случалось, когда за ночь на его стоянке происходило что-нибудь мало-мальски интересное. Например, пьяный водитель, сумев все-таки поставить машину, буквально выпадал из нее и засыпал прямо на земле; или кто-то приезжал с девушкой и просил за отдельную плату на часок освободить сторожку. Миша тут же начинал протягивать от свершившегося факта причинно-следственные связи, компоновать их в незамысловатый сюжет и, в конце концов, объявлял, что это и будет его долгожданный роман.

Все бы ничего – процесс творчества у каждого протекает по-своему, но беда заключалась еще и в том, что он стремился побыстрее поделиться своими задумками, мешая всем работать. Конечно, можно было прогнать его раз и навсегда, но собственного автомобиля у редакции не было, а на «BMW» Александра Борисовича особо рассчитывать не приходилось. Миша, скорее всего, понимал свою незаменимость и пользовался ею с совершенно детской непосредственностью.

– Ольга Викторовна, вы тоже решили попробовать написать что-нибудь? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да нет, мне это неинтересно, но Виктор болеет, Олеся занята. Надо же номер делать…

– Олеська – классная девка, да? Как вы думаете, Ольга Викторовна? Я б никогда не пошел трахаться неизвестно с кем, ради какого-то репортажа.

…Он и об этом знает,  – подумала Оля рассеянно, – одна я почему-то все узнаю последней. Наверное, потому что мне это меньше всего надо…

– Классная, – согласилась она. Зачем спорить по вопросам не имеющим, ни практического, ни принципиального значения? И добавила, – смазливая, опять же.

– Не думал, что женщины могут оценить женскую красоту.

Оля не стала объяснять, что понятия «красивый» и «смазливый» имеют разные значения и снова уставилась в окно.

Город кончился, но вместе с этим не произошло ничего, ни радостного, ни трагического; не оборвалась никакая нить, а просто вместо нагромождения многоэтажных домов возникла жидкая изгородь лесополосы, да уносящиеся назад неказистые магазинчики и кафе. Иногда они напоминали целый игрушечный городок, а иногда стояли одиноко, оставаясь единственным ярким пятном на многие километры… совершенно непонятно, для кого их построили – наверное, уронили, когда везли…

Не прибавляла настроения и погода. Серое небо смыкалось с черными, давно убранными и вспаханными полями. Казалось, жизнь замерла… кстати, может, пестрые кубики кафе для того и разбросали с определенной периодичностью, чтоб у едущих не складывалось впечатление, будто вся их жизнь осталась позади? Удручающее зрелище, эта дорога…

– Мы какой-нибудь город проезжать будем? – спросила Оля.

– Город? – Миша весело рассмеялся, – какой тут город? Поселок будет, городского типа. Тысяч десять жителей если там есть, то хорошо. Зато церковь у них красивая…

…Тогда совсем неинтересно,  – Оля вздохнула.

Смотреть в окно расхотелось вовсе, и она достала письмо. До этого она лишь зачитала Мише подчеркнутый жирной чертой адрес, располагавшийся в самом конце, а теперь пришло время познакомиться с остальным содержанием. Аккуратно расправила лист, густо исписанный явно не дрожащей стариковской рукой. Правда, коробило слово «капуста», в одном месте написанное через «о», но все встало на свои места, когда выяснилось, что писал местный фермер.

Памятуя прописную истину, что государство всегда более надежный партнер, нежели какой-нибудь рыночный барыга, он решил предложить свою продукцию – « копусту» в этот самый дом престарелых. Но приехав туда, выяснил, что финансирование прекращено больше года назад; кладовые пусты; угля, чтоб топиться зимой, нет; воды нет; мыла нет; в палатах умирают изможденные люди, и так далее, и так далее, аж на двух страницах. Фамилии своей фермер почему-то просил не упоминать, однако при этом с гордостью сообщал, что овощей на целый месяц оставил там совершенно бесплатно. Тоже не совсем понятно – обычно меценаты, либо скрывают свои добрые дела, либо, наоборот, используют их в качестве рекламы. Какое-то половинчатое решение…

Ладно, бог с ним, с фермером. Интересно было другое, почему о творящихся безобразиях написал он, а не администрация, которая отвечает за состояние учреждения, и даже не сами старики?..

Оля убрала письмо и прикрыла глаза, мысленно составляя отдельные планы вопросов для персонала и для обитателей дома. Конечно, не мешало б записать их – это всегда помогает сосредоточиться и выстроить любое дело в правильном порядке, но машину трясло, и ручка прыгала, яростно клюя бумагу.

Миша, видимо, не привык рулить молча. Работал он не за зарплату, а исключительно для души; значит, душа и должна была получать компенсацию. Но поскольку Ольгу Викторовну возить приходилось не часто, он просто не знал, о чем с ней разговаривать. Вообще, она жила какой-то своей жизнью, отгородившись от остального коллектива, посредствам двух шкафов и полностью «приватизировав» одно окно. Миша вынужденно вернулся к прежней, возникшей спонтанно теме.

– Это мы привыкли, что десять тысяч жителей, не город, – сказал он, – а есть места, где он считался бы городом, да еще каким!.. Вот, был я в Как е …

– Где? – Оля открыла глаза.

– В Как е .

– И как называется твоя к а ка? – Оля улыбнулась его почти детскому юмору.

– Так и называется – Как а . Это Туркменистан. Сто тридцать километров от Ашхабада. Но то, что вы подумали, очень соответствует действительности.

«Туркменистан» являлся таким далеким и расплывчатым понятием, что Оля даже толком не знала, где он находится. В сознании всплывали только тюбетейки, верблюды, заунывная восточная музыка и люди, сидящие скрестив ноги и пьющие чай. Однако несмотря на эту убогую информацию, она не жалела, что никогда не бывала в Каке – она хотела посетить Нью-Йорк, Париж, на худой конец, Петербург, но никак не Каку.

– И что ты там делал? – спросила Оля.

– Меня Борисыч послал…

– В Туркменистан?!.. – Олино лицо удивленно вытянулось, – зачем? К тому же откуда у нашего журнала такие деньги?!..

– Все просто, – Миша довольно засмеялся, видя, что наконец-то заинтересовал собеседницу, – там живет наш земляк; бывший офицер. Кака – город пограничный. Раньше там много наших войск стояло. Но тогда там другая жизнь была, вот, он и остался, а теперь выехать не может. Прислал письмо сестре, а она его Борисычу передала – какие-то у них там есть общие знакомые. Вот, однажды Борисыч и говорит, хорошо бы, мол, съездить, проведать земляка. Заодно, говорит, можно новый проект начать, типа «Как нашим там живется?..», да денег нет на разъезды. А я и говорю, деньги-то у меня есть…

– Ты так много зарабатываешь на своей стоянке?

– А, думаете, мало? – в Мишином голосе прозвучал вызов, – это зарплата у меня две тысячи, а за ночь, знаете, сколько транзитников заезжает? Думаете, я им квитанции выписываю? Как же, а то у хозяина рожа треснет от радости!.. Плюс к этому руками кое-что могу делать – ну, типа, тормоза прокачать, карбюратор отрегулировать, колесо сменить, если кто пачкаться не хочет… женщины особенно брезгают. Вот, в месяц тысяч пятнадцать – двадцать и набегает. А куда мне их девать? Пить, я особо не пью, жены нет, питаюсь обычно… всякие сотовые телефоны мне не нужны. Кто мне звонить будет? А я и из своей сторожки позвоню, если надо. Так что, имеются сбережения… Короче, Борисыч обрадовался. Говорит, вот, ты и будешь вести этот новый проект. Даже в штат обещал зачислить. А я говорю, мне в штат не надо, «за штатом» я больше имею. Вы мне, говорю, документы сделайте, чтоб меня принимали, как журналиста, а остальное, мое дело. Он и сделал, даже загранпаспорт оформил по своим связям за три дня.

– И репортаж напечатали? – перебила Оля, напрягая память.

– А как же! Только это уж больше года прошло, и с тех пор никто к нам из-за границы не обращался, поэтому проект затух сам собой.

Оля подумала, что если б взялась за это дело, то разыскала все местные общины, вплоть до Австралии. Хотя, с другой стороны… если все за свои деньги, то это быстро надоест. Двадцать тысяч в месяц не густо, чтоб путешествовать по миру.

– Так вот, про Каку… – Миша почувствовал, что повисла пауза, грозящая прервать нить разговора. – Ольга Викторовна, вы границу представляете?

– Никогда даже не видела.

– Ну, хотя бы в кино. Типа, блокпост; шлагбаум; суровые пограничники; прожектора; здание таможни. Короче, все солидно и мощно – лицо страны все-таки. А там… шлагбаум, правда был, но весь покореженный. Видимо, кто-то таранил его, и с тех пор он так и стоит, ничего не перегораживая. Вместо зданий, ржавая железнодорожная цистерна и лаз автогеном прорезан. Там же, и живут, и документы проверяют. Груз, по-моему, вообще никто не досматривает. Даже электричества нет! Я вечером подъехал, так они паспорт при керосиновой лампе изучали. Сами солдатики худые, маленькие, глаза горят голодным блеском…

…Кстати, – отметила про себя Оля, – хорошая мысль. Надо остановиться в этом поселке с красивой церковью и купить чего-нибудь, если старики голодают – разговорчивее будут…

– …понимаете, вот, кому ни рассказываю, никто не верит, что сейчас еще так живут. В кишлак один заезжаем. Автомобилей нет вообще. На площади семеро мужиков пытаются завести какой-то «кусок железа» – по-другому я назвать его не могу. Там и марку-то определить невозможно – ржавый, без стекол… Один рулит, а остальные сзади толкают. Были б это пацаны, решил бы, что играют, но тут взрослые мужики, все «в мыле». Около домов обглоданные до бела кости и черепа каких-то животных валяются. Жуть полнейшая. В магазине продают веники, два халата и консервы по двести сорок тысяч манатов за банку.

– Это много?

– Пенсия у них сто семьдесят тысяч, а средняя зарплата – четыреста. Если работу найдешь, конечно.

– Значит, много, – заключила Оля равнодушно. Проблемы выживания туркмен ее не особо интересовали, поэтому чтоб дальше не выслушивать «путевые заметки», она спросила, – а почему ты об этом не напишешь свой роман? Такие впечатления есть далеко не у всех.

Миша удивленно обернулся, на несколько секунд оставив без внимания дорогу.

– О чем?!.. Об этом? А кому это интересно? Это так, языком потрепать в дороге, а роман… Там фабула должна быть, сюжет… (Оля хотела спросить, чем фабула отличается от сюжета, но не стала ставить его в неловкое положение) …Роман, – продолжал Миша, – это любовь, секс, преступления… короче, все закручено так, что читатель не может ничего понять, но интересно, и только в самом конце все проясняется…

– Ты еще ужастики забыл и мистику, – Оля улыбнулась с высоты своего филологического образования.

– Я не забыл, но это совсем не то. Это ж заведомо понятно, что такого не бывает. А раз не бывает главного, значит, и все остальное выдумка.

– Может, ты и прав, – неожиданно согласилась Оля, подумав, что к мистике у нее примерно такое же отношение. Однако из двух выдумок лучше выбирать более захватывающую, поэтому взаимоотношения потусторонних сил, борьба добра и зла лично для нее выглядели привлекательнее, чем выяснять, кто убил какого-нибудь Джона Вудса или изнасиловал Сару Джонс.

Переход к литературе сбил Мишу с туркменской тематики, и он замолчал. Тем временем, длинная вереница придорожных торговых точек незаметно превратилась в улицу с аккуратными, даже богатыми домами.

– Это и есть твой поселок? – спросила Оля.

– Он самый.

– Притормози у магазина. Купим чего-нибудь голодающим старикам, пусть радуются.

– Запросто, – Миша остановился у синего павильона с вывеской «Продукты».

Оля вошла и в раздумье остановилась посреди зала. Оглядела полки с колбасой, консервами – конечно, это был бы оптимальный вариант, но денег, чтоб накормить всех, у нее с собой не было; раздавать всем по конфетке как-то несерьезно, и она решила взять упаковку «Сникерсов». Все-таки это не конфета, которую и на ладони не видно. К тому же реклама сообщает, что они весьма питательны.

Уехали они, так и не увидев «красивую церковь».

– Ольга Викторовна, вы просто смотрели не в ту сторону. Это я виноват. На обратном пути мы можем даже остановиться, если хотите…

Но в данный момент Оля хотела только одного, чтобы он замолчал. По мере приближения к конечному пункту, она все сильнее чувствовала потребность собраться с мыслями, сконцентрироваться, потому что не привыкла приступать к делу, не обдумав и не просчитав все возможные варианты, а времени оставалось все меньше. Она начинала нервничать, но сказать «Заткнись!..» тоже не могла.

Видимо, каким-то чутьем Миша сам понял ситуацию и километров сорок они проехали в относительном молчании. Оля не следила за указателями, поэтому очень удивилась, когда машина свернула с трассы на проселочную дорогу.

– Куда это мы? – спросила она.

– Куда заказывали – к дому престарелых. Тут шесть километров осталось, если верить знаку.

Оля чуть подалась вперед, вглядываясь в лобовое стекло, но увидела только разбитую колею, извивающуюся между вывороченных глыб земли с одной стороны, и прозрачной без своего зеленого убранства рощи, с другой. В это время на дороге возникли две понурые, видимо, вышедшие из леса, фигуры, медленно двигавшиеся в том же направлении.

– Сейчас все узнаем, – обрадовался Миша.

Фигуры потеснились на обочину, пропуская автомобиль, но он остановился рядом с ними, и Миша опустил стекло.

– Добрый день. К дому престарелых мы правильно едем?

– К приюту, что ли? – подозрительно уточнила худая старуха с лицом, серым и морщинистым, как потрескавшаяся под зноем земля.

– Правильно, правильно, – кивнула вторая, тоже худая, одетая в нищенское рванье.

– А вы сами не оттуда будете? – Оля придвинулась к открытому окну, вдохнув прохладный влажный воздух.

– Откуда ж еще?..

– А здесь что делаете? – удивился Миша.

– Работу ходили искать… – отвечала исключительно «нищенка», а «землистая», прищурившись, придирчиво разглядывала машину и ее пассажиров, – летом-то лучше было. Тут деревня недалеко, километров восемь…

– Восемь километров пешком?! – ужаснулась Оля.

– А кто ж нас возить будет? Если с утречка выйти… – «нищенка» вздохнула, – зато покормят. Огородик кому-нибудь прополешь, глядишь, и маслицем хлебушек намажут.

– Кошмар!.. – пробормотал Миша, – садитесь, подвезем. Мы, как раз, к вам едем.

Оля представила, что придется прикоснуться к этим грязным, вонючим лохмотьям и уже собиралась перебраться на переднее сиденье, но «нищенка», словно понимая несовместимость себя и автомобиля, покачала головой.

– Спасибо. Нам пешком привычнее, да, Полина Алексеевна?

– Хватит болтать, Мария, а то люди еще подумают, бог знает что! – сказала «землистая» неожиданно строго, – вы-то зачем туда? Неужто кого проведать?

– Да вы что?! – возмутилась Оля. Сама мысль, что ее мать или отец могут пребывать в таком положении оскорбила ее. У них своя квартира, приличные пенсии. Бред какой-то!..

– Мы из журнала. Напишем, как вам тут ужасно живется, – объяснил за нее Миша.

– Не делали б вы этого…

– Почему? – не поняла Оля.

– Все равно никто нам не поможет, кроме Господа. А когда заберет он всех нас, тогда и совсем хорошо будет.

…А ведь она права,  – подумала Оля и вдруг поняла всю бессмысленность своей миссии, – ведь они действительно никому, кроме Бога (если считать, что он есть) не нужны. Так стоит ли пытаться продлить их бренное существование?..

– Так вы не поедете? – уточнил Миша, чтоб корректно завершить беседу.

– И вы б не ездили. Там хорошо; вы никому не верьте…

– Ладно, – оборвал ее Миша, заводя двигатель.

Машина медленно поползла вперед, а старухи не спеша побрели следом.

– Им помочь хотят, а они отказываются. По-моему, у них уже крыша поехала или вы так не думаете, Ольга Викторовна?

– Я так не думаю, – подтвердила Оля.

Миша замолчал, пытаясь самостоятельно определить ход ее мыслей и понять столь нелогичный, с точки зрения человечности, вывод, но не успел. Дорога резко свернула вправо, и в ее конце показалось грязно-желтое двухэтажное здание, которое когда-то окружал монументальный, а ныне совсем разрушенный, кирпичный забор.

– Наверное, это оно и есть, – объявил Миша, прекращая бесполезную погоню за Олиными мыслями.

Издали дом казался мертвым. Ни в окнах, ни во дворе ни малейшего движения; даже ветер каким-то непредсказуемым образом обходил это место. Оля вглядывалась в массивные стены, словно пытаясь проникнуть за них силой взгляда, и почувствовала, что не может оторваться. То ли от напряжения, то ли в результате какого-то оптического эффекта, здание будто стало принимать совсем другой вид. Отсутствовавшие кирпичи вновь возникали на своих местах, ретушировалась отвалившаяся штукатурка, а цвет здания приобретал голубоватый оттенок, становясь праздничным и радостным. Забор также обретал былые формы – кирпичи запрыгивали друг на друга, как странные бесхвостые звери с квадратными мордами, сначала скрыв поросший жухлой травой двор, потом окна первого этажа…

Оля зажмурилась и несколько раз мотнула головой. Мгновенно «ремонтные работы» прекратились. Забор снова обрушился, превратившись в груды строительного мусора, а куски штукатурки бесшумно поползли со стен, открывая прежние уродливые пятна. Оля не стала обсуждать с Мишей увиденное, потому что по всем известным законам подобное явление просто невозможно, если, конечно, не рассматривать симптомы, изложенные в такой малоприятной науке, как психиатрия.

Машина, тем временем, уже остановилась возле облезлой двери, к которой вело полуразрушенное крыльцо. Спускаться по таким ступеням старикам и инвалидам, казалось, явно не под силу – наверное, здесь должен был быть другой вход.

…Какая разница, где здесь вход?.. Оля попыталась собраться с мыслями, припоминая вопросы, которые так и не успела систематизировать, но странное ощущение того, что они не пригодятся, и все будет совсем по-другому, мешало ей. …Наверное, я действительно не журналистка,  – решила она, – это дурацкое состояние, что я забуду выяснить нечто важное, без чего развалится весь материал… Ничего не развалится! Я умная и наблюдательная, поэтому все придет само собой…

Миша курил, оглядывая строение и наконец не выдержал:

– Ну что, Ольга Викторовна, пойдемте? Хотя, честно говоря, мне здесь не нравится. Причем, не могу объяснить, чем именно. Скорее всего, ощущение… нет, не смерти. Смерть – это кладбище, холодное и равнодушное. А это… ощущение какой-то прожитой жизни. Вроде, она еще есть и ее уже нет…

Оля подумала, что, может быть, он тоже видел, как дом «молодеет» на глазах? Хотя нет, этого никто не мог видеть, потому что никому не дано заглянуть в чужую голову.

– Пойдем, – Оля открыла дверцу, и сразу услужливый ветерок принес специфический запах грязного белья, вареной капусты и еще чего-то, что Оля б определила одним словом – старость.

– Неужто и внутри так воняет? – Миша брезгливо сморщился, – надеюсь, мы тут долго не задержимся.

Оля промолчала, потому что запах, каким бы неприятным он ни был, не мог являться препятствием для работы. Без готового материала она отсюда не уедет.

Миша взобрался на развалины крыльца и толкнул дверь. К Олиному удивлению она открылась. Пришлось взять валявшийся рядом кусок доски и по нему, как по мостку, тоже подняться наверх – оставить каблук среди кирпичей совершенно не входило в ее планы.

Низкий полутемный коридор оказался выкрашен в казенный темно-зеленый цвет. Отвратительный запах сделался настолько сильным, что Оле потребовалось несколько раз судорожно сглотнуть, подавляя рвотный рефлекс.

– Веселое местечко, – заметил Миша, – как там поется «…старикам везде у нас почет…»

Его голос гулко отозвался в пустом коридоре. Другими и единственными звуками были скрип половиц и стук Олиных каблуков. Миша сразу направился к двери с табличкой «Директор», но она оказалась заперта, как и несколько других, безликих и обшарпанных, расположенных по той же стороне.

– Странно, – Миша остановился, – время рабочее. Почему нигде никого нет? Может, персонал тоже умер?

По интонации Оле показалось, что он просто боится.

– В таком случае, почему нет трупного запаха? – спросила она резко. То, что чувство страха присуще всем, вполне естественно, но мужчина демонстрирующий его женщине, в Олином представлении, мгновенно терял свою сущность. …Значит, опять придется брать ответственность на себя… – Оля двинулась вперед, дергая все ручки подряд небрежно, словно заранее предвидя бесполезность этих попыток. Только за железной дверью кладовой ей ответил неясный шорох, а вслед за ним раздался громкий писк.

– А, говорят, у них с мясом плохо, – мрачно пошутил Миша.

Оля молча толкнула соседнюю дверь, и та неожиданно распахнулась. Открывшееся помещение было явно обитаемым, только будто принадлежало прошлому, которое сама Оля помнила с трудом, не говоря уже о Мише.

Противоположную стену занимало панно – справа круглолицые колхозницы вязали снопы, а слева суровый сталевар совал в печь железный прут, получая в ответ фонтан желтоватых искр. Квадратные столики застланы скатертями, пусть не белыми, какими являлись изначально, но это даже хорошо, ведь пятна от супа подразумевали, что здесь кто-то питается. На каждом столе стояла солонка, представлявшая собой майонезную баночку (в магазинах их уже лет десять назад заменили пакетики и пластиковые стаканчики); на подоконнике два горшка с облезлыми, но живыми зелеными побегами.

Пока они изучали обстановку, в глубине помещения что-то звякнуло, потом еще раз. Звук мог иметь только одно происхождение – там мыли посуду; его естественность и объяснимость вернули Мише уверенность.

– Ну, наконец-то, – он облегченно вздохнул, – идемте, посмотрим, кто там.

Дверь кухни, которую они сначала не заметили за колонной, оказалась открыта. Возле длинной, обложенной кафелем емкости стояла женщина в черном халате, больше подходящим для уборщицы, и полоскала тарелки. Каждую она вынимала из ванны; придирчиво осматривала, пока стекала вода, и ставила в стопку.

– Добрый день, – Оля остановилась на пороге.

Женщина испуганно вскинула голову. Если б у нее не были заняты руки, она б, наверное, перекрестилась.

– А где б мы могли кого-нибудь из руководства?

– Нет тут никакого руководства…

– Вообще нет или сейчас нет? – уточнила Оля.

– Вообще!.. Нет, директор, конечно, есть, – эффект неожиданности прошел. Теперь женщина говорила просто резко, словно делясь наболевшим, – он приходящий. Раз в неделю, а то и в две появляется. Что ему тут делать?

– А бухгалтер?

– Зачем тут бухгалтер? – женщина искренне удивилась, – если третий год нет денег.

Оля не стала объяснять, что даже «нулевые» балансы все равно надо кому-то подписывать, сдавать в налоговую инспекцию и всевозможные фонды. Посудомойку, скорее всего, не посвящали в такие тонкости.

– А вы кто будете? – поинтересовался Миша.

– Я – все, – ответила женщина исчерпывающе, но, глядя на удивленные лица гостей, пояснила, – жалко мне их. Вот, я и прихожу – покормить, помочь прибраться. Сами-то они уже ничего не могут.

– И чем вы их кормите? – Оля вспомнила о цели визита.

– Тем, что с огорода принесу. Чем же еще? Свеколки, да картошки покрошу в водичку; иногда мешок перловки с мужем купим. У нас кобель такого не жрет, но мы ж тоже не миллионеры. Неделю назад, правда, какой-то добрый человек капусты привез, так что на ужин капусту им тушу на воде. Как масло выглядит, они уж забыли, наверное… А что делать? Не с голоду ж им помирать? Хотя помирают… каждый месяц кто-нибудь помирает. Раньше их тут человек сто было, если не больше. Сейчас осталось двадцать.

– Это за какой период?

Олин деловой тон раздражал сердобольную «хозяйку».

– Почем я знаю, какой период?! Ну, год, может, два… – она снова взялась за тарелки, – я думаю, в районе ждут, пока они все перемрут и тогда закроют эту богодельню. Недолго осталось… – женщина снова повернулась к гостям, – а вы-то, кто будете?

– Мы, журналисты, – представилась Оля, – хотим написать обо всем, что здесь творится. Вас, извините, как зовут?

– Зовут меня Анна Ивановна, только зря вы это затеяли…

– Как, зря?.. – Оля растерялась. Видимо, глаза ее округлились, обретя настолько удивленное выражение, что Анна Ивановна вытерла руки о полу халата и наконец-то отошла от мойки, посчитав разговор важнее оставшейся посуды.

– Я не могу объяснить, но им здесь хорошо. Я сама не раз пыталась понять это… сейчас ведь все понимающие стали, – она усмехнулась, – раньше нам только сообщали, что в мире делается, а сейчас еще норовят объяснить, почему – что, вроде, люди так устроены; мол, психология у них такая, и по-другому быть не может. Мы ж в свое время не знали этого. Для нас в Москве указ издали, и мы стали так жить, а, оказывается, все происходит в соответствии с психологией…

– Так почему, зря? – перебила Оля, возвращаясь от философских рассуждений, уводивших в совсем неинтересную сторону. Она ведь заранее готовилась выслушать массу жалоб и претензий к новой власти, позабывшей о ветеранах; приготовилась сочувствовать и обещать дойти до самого губернатора, а получалось, что никакое вмешательство не требуется. Нонсенс – им тут хорошо, хотя хуже и быть не может!

– Я не психолог, но мне кажется, они сами не захотят жить по-другому, – повторила свою мысль Анна Ивановна.

– Но вы ж сказали, что они мрут с голоду! – вступил в разговор Миша.

– Я не знаю, в чем дело. Может, просто здесь им лучше, чем бомжевать на улице…

– Но если создать нормальные условия, будет еще лучше!..

– Да, не знаю я!.. – Анна Ивановна вернулась к тарелкам.

Оля поняла, что дальнейшая абстрактная беседа ничего не даст, а на конкретные вопросы Анна Ивановна, может, и могла б ответить, но… протрепалась с Мишей о каком-то Туркменистане, вместо того, чтоб подготовиться, идиотка!.. Она уже собиралась попрощаться, когда Анна Ивановна обронила совершенно непонятную фразу:

– Вы б утром на них посмотрели. Я-то вижу, когда кормить их прихожу. Они счастливые… у меня такого счастья в глазах нет, когда муж раз в полгода все-таки получает зарплату…

Оля шагнула обратно.

– А что же здесь происходит ночью?

– Почем я знаю? Я говорю то, что вижу, и делаю из этого свои бабьи выводы. Может, они любовью тут занимаются?..

Оля услышала, как Миша за ее спиной прыснул от смеха, и готова была убить его, но, к счастью, Анна Ивановна ничего не услышала.

– Анна Ивановна, а с ними самими поговорить можно?

– Девушка, что вы у меня спрашиваете? – Анна Ивановна, похоже, начинала злиться еще и оттого, что не смогла верно донести свою мысль, – поднимайтесь на второй этаж и разговаривайте, сколько хотите. Они все там.

– А вы еще долго здесь будете?

– Что мне здесь долго делать? У меня свое хозяйство. Потом приду, конечно – ужин им сготовить, да подать.

– По-моему, это сумасшедший дом, – сказал Миша, когда они оказались в коридоре.

– А старость и есть форма сумасшествия, – заметила Оля.

Жаль, что Александр Борисович вряд ли согласится с таким определением. Скорее всего, он не станет спорить, а разведет руками, сказав что-нибудь, типа «Это мнение сугубо личное…», но в душе-то все равно решит, что с заданием она просто не справилась. Нет, репортаж надо сделать во что бы то ни стало! Пусть он будет не совсем таким, как планировалось, но он должен быть интересным, при этом полностью отражая настроение и реально сложившуюся ситуацию. А для этого ситуацию требуется понять…

– Ольга Викторовна, «Сникерсы» нести? – напомнил Миша.

– Конечно, неси.

Оля смотрела на удаляющуюся Мишину спину, слышала скрип половиц и вдруг подумала, что запах перестал быть таким уж омерзительным. Она чувствовала себя вполне нормально, даже… (полчаса назад она не могла и представить подобного!) даже уютно. Подошла к окну. Миша уже открывал машину, а на дороге маячили две знакомые сгорбленные фигуры, которые медленно приближались.

…Нет, никто мне ничего не расскажет. Я должна дойти до всего сама. Что может быть в здешней жизни такого, с чем они упорно не хотят расставаться?.. Причем, это Нечто может нарушиться даже наличием нормального питания и медицинского обслуживания. Полный абсурд – отказываться от самого необходимого!.. Ответа не находилось, но он должен был быть – в любых поступках и желаниях присутствует мотив, вот только, в чем он?..

Миша догадался переложить «Сникерсы» в непрозрачный пакет, чтоб на общем фоне не выглядеть совсем по-идиотски с ярко разрисованной коробкой в руках. Оля видела, как он делал это, расположившись на багажнике и механически прикинула: …Их двадцать, а «Сникерсов» двадцать пять. Значит, кому-то придется больше, а кому-то меньше. Да воздастся по заслугам!.. Кто больше и интереснее расскажет, тот больше и получит,  – она улыбнулась, почувствовав собственную власть, хотя, наверное, это и грешно в отношении немощных стариков.

– Наших знакомых бабулек ждать будем? – громкий голос Миши, появившегося в двери, разбудил невразумительное эхо.

– А что их ждать? Пошли – авось не заблудятся.

Они поднялись на второй этаж – те же темно-зеленые стены, те же облезлые белые двери и та же тишина. Последнее являлось странным, учитывая наличие двадцати живых людей. Оля заглянула в первую от лестничной площадки комнату – не зашторенное окно, стол, три кровати. Сначала ей показалось, что комната пуста, но потом она увидела на одной из кроватей седую старушку. Она была такой сухонькой и маленькой, что под серым одеялом лишь чуть обрисовывался ее контур, а глаза пристально смотрели на дверь, словно она уже ждала появления гостей. На какое-то мгновение в ее взгляде мелькнул испуг, но когда в комнату вошел Миша, тонкие, плотно сжатые губы ожили, складываясь в подобие улыбки, а на пергаментных щеках появились ямочки.

– Коля, сынок… – прошептала она еле слышно, – я знала, что ты жив. Я всегда это знала.

Миша от неожиданности даже поставил пакет на пол.

– Я не…

Но Оля больно наступила ему на ногу, и он замолчал.

– А это кто с тобой? Ты женился, да? И даже ничего не сказал матери… – из-под одеяла появилась крохотная, почти детская ручка, провела по глазам, вытирая невидимые слезы, – красивая… – старушка оценивающе разглядывала Олю, – как тебя зовут, дочка?

– Ольга.

– И имя хорошее… – она наконец улыбнулась во весь рот, обнажив беззубые десны, – у меня сестра есть – Ольга. В Витебске. Помнишь, Коля, мы к ней ездили?.. Хотя, наверное, не помнишь… ты маленький был… я тебе дам адрес, надо найти ее… хотя живая ли она? По радио намедни передавали, шибко фашист в Белоруссии злобствует… да вы садитесь, – спохватилась старушка, – гостинчиков только у меня нет – голод. Но, вот, война закончится, и все наладится. Товарищ Сталин сказал, что заживем лучше прежнего, когда разобьем фашистского «зверя»…

– У нас есть гостинцы, – Оля достала два «Сникерса»; подошла и осторожно положила на край постели.

– Ой, спасибо, дочка! – (когда она поднесла шоколадку к глазам, Оля увидела, как дрожат ее руки), – а что это тут все не по-нашему написано?

– Война закончилась, – пояснила Оля, – мы победили. А Коля до Берлина дошел. Это немецкая, трофейная…

– Правда, закончилась?! И мы победили?.. – лицо ее просветлело, а на глазах появились две настоящие слезинки, – слава богу! Счастье-то какое!.. – она порывисто вздохнула, не находя слов, чтоб выразить свои чувства, – значит, Коленька, ты был героем, раз дошел до Берлина? – она опустила руку, продолжая сжимать шоколадку.

– Конечно, у него и орденов много, только не надел он их.

– Жаль, – старушка снова вздохнула, – а то б мы как прошли с ним по городу!..

– Что вы несете, Ольга Викторовна?.. – зловеще прошипел Миша, но Оля будто и не слышала.

– А вы как здесь живете?

– Да как все. Что эти ироды с Родиной нашей-то сделали?.. Но мы все равно победили… Слава товарищу Сталину! Теперь наступит другая, светлая жизнь. Коленька, ты к нам на завод придешь или учиться будешь, как до войны хотел? На заводе у нас «Катюши» делают. Ты там, на фронте, видел, как они стреляют? Говорят, немцы шибко их боятся.

– Нет, «Катюш» он не видел.

– А что это ты все время за него отвечаешь? – подозрительно прищурилась старушка, – может, ему язык оторвало, что он с матерью разговаривать не хочет? – взгляд ее сделался таким строгим, что Миша попятился; толкнул спиной дверь и исчез в коридоре.

– Извините, мы сейчас, – Оля выскочила следом, – ты куда?!

– Коля, сынок… – донесся из-за двери слабый голос.

– Ольга Викторовна, что вы делаете? Какой я ей сынок?!

– Дурак, а что я ей скажу, что мы приехали брать интервью?

– Не знаю, но она же и так сумасшедшая!

– …Коленька, сынок, где ты? Куда ты ушел?..

– Я туда больше не пойду, – Миша мотнул головой, – герой войны… орденоносец…

– Ладно, – согласилась Оля, – но послушай, это старый человек. Может, кроме сына, у нее еще в войну никого не осталось, и она ждет его до сих пор. Ты не читал о таких случаях?

– Читал. Но зачем же ее обманывать?

– Зачем?.. – и тут спасительная формулировка, о которой Оля даже не думала, пришла сама собой, – пусть знает, что ее Коля жив. Может, он уйдет и не будет работать на этом «катюшестроительном» заводе, но он жив! Для нее это самое главное, понимаешь?

– Не понимаю. Это называется – маразм.

– Да, маразм!.. А что теперь делать?

– Ольга Викторовна, поедемте отсюда, – осторожно предложил Миша.

– …Колька, сукин сын! – вновь донеслось из-за двери, – а, может, никакой ты не герой, раз от матери прячешься?! Может, дезертир ты? Предатель нашей советской Родины? И одежда на тебе ненашенская…

Миша отпрыгнул от двери, словно боясь, как бы «мать», выскочив из комнаты, не набросилась на него. В это время послышались шаги на лестнице; потом показались знакомые головы в платках, поношенные рваные пальто.

– Все-таки приехали, – сказала «землистая», которую, как Оля помнила, звали Полиной Алексеевной, – зачем? Я же говорила, нечего вам тут делать.

Миша, еще не оправившийся от общения с «матерью», не задумываясь полез в пакет и протянул горсть «Сникерсов».

– Возьмите, это вам. Мы ж не хотим ничего плохого.

Старуха скосила глаза на пестрые обертки, потом на Мишу и сгребла их все. Мария, стоявшая рядом, даже не шевельнулась. Ободренный тем, что презент принят, Миша снова полез в пакет.

– И вы возьмите. Это вкусно и питательно.

– Нет-нет! – Мария отшатнулась, – это ей…

– Почему ей? Это всем…

Но Полина тут же по-хозяйски вновь опустошила протянутую ладонь, ссыпав шоколадки в карман. Видимо, таким образом разрешение на посещение дома было получено, потому что старухи, не говоря больше ни слова, пошли дальше по коридору и исчезли в последней, самой дальней комнате. Снова сделалось тихо; даже «мать» перестала звать Колю, видимо, смирившись с мыслью, что он не был героем.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Миша.

– Пока нет, но надеюсь разобраться.

– Да?.. – Миша скептически усмехнулся, – а я думаю, что нам пора уезжать. Условия, в которых они живут, мы видели, чем их кормят, знаем…

– Мы еще не сделали ни одной фотографии, – перебила Оля, – а Александр Борисович просил наснимать побольше.

– Подумаешь!.. Щелкнем здание со всех сторон, и ладно.

– Миш, вообще-то ты у меня в качестве водителя, поэтому будь добр делать то, что я говорю.

– В таком случае, я могу тупо сидеть в машине, – обиделся Миша, – и раздавайте сами шоколадки этим психам, фотографируйтесь с ними, хоть в обнимку. Может, вас тоже кто за дочку признает…

– Вот и посиди в машине, – оборвала его Оля.

– Да нет, это я так, – Миша почесал затылок – неизвестно, что взяло верх, любопытство или нежелание подчиняться женщине, но он вздохнул, – пойдемте дальше.

Сделав несколько шагов, Оля открыла следующую дверь. Мужчина, лежавший на одной из трех стандартных коек, спал. Его подбородок чуть подрагивал, и изо рта вырывалось хриплое дыхание; обвисшие усы прикрывали верхнюю губу; на впалых щеках отросла густая щетина, а нестриженые волосы казались белее давно нестиранной наволочки. Лежал он поверх одеяла, даже не разувшись, и уродливые узловатые пальцы крепко сжимали суковатую палку с грязным концом, на котором болтался клок паутины.

Оля на цыпочках вошла в комнату и остановилась. На стуле, стоящем в изголовье, висел потертый серый пиджак. На одной его стороне тускло поблескивало несколько медалей, а с другой, сиротливый орден Красной Звезды. На столе, до которого можно было дотянуться рукой, лежал карандаш и исписанный листок бумаги. Оля осторожно взяла его, надеясь прочитать жалобу на тяготы местной жизни, но это оказалось письмо, начинавшееся словами «Лизонька, любимая моя…» Далее шло описание какого-то боя и множество вопросов о сыне, о жизни, а в конце – такие слова любви, которых Оля не хотела бы услышать в самом кошмарном сне. Никаких интимных или даже чисто человеческих желаний и воспоминаний, а все о Родине, для которой они оба живут; о смерти, которую он готов принять за эту самую Родину, и совсем коротко о том, что даже если он погибнет, то в последний миг будет помнить о жене и сыне. Правда, письмо не было закончено, потому что внизу не стояло ни даты, ни подписи. Оля положила листок обратно.

– Что там? – прошептал Миша, стоявший в дверях.

Оля не стала отвечать, чтоб не разбудить спящего. Она неслышно расстегнула сумочку и достала фотоаппарат. Ракурс показался ей удачным – изможденный старик, а рядом пиджак с боевыми наградами…

При первой вспышке спящий пошевелился; веки его дрогнули. Оля еще раз взвела затвор, снова нажала кнопку, и в этот момент старик вскочил с поразительной легкостью, но, похоже, забыл о больных ногах, из-за которых не расставался с палкой даже во сне; снова плюхнулся на койку.

– Фрицы… – начал шарить вокруг, но не найдя искомое, рванул на груди больничную пижаму, – ну, стреляй, сволочь фашистская! Русские не сдаются!..

Ошарашенная Оля метнулась из комнаты, чуть не сбив Мишу. Несколько секунд дверь еще оставалась открытой и было слышно, как старик причитал:

– Надо пробиваться к своим… Пашка!.. Главное, не трусь, прорвемся… Русские не сдаются…

По полу несколько раз стукнула палка, скрипнула кровать. Миша поспешно захлопнул дверь, словно запирая джина в бутылке. На Олином лице отразился испуг и растерянность от такой неожиданной реакции, и Миша решил, что сейчас наилучший момент, чтоб сломить ее глупое упрямство.

– Я же вам говорил, что все они здесь сумасшедшие, – прошептал он, – поедемте отсюда, Ольга Викторовна.

Однако Оля пришла в себя быстрее, чем он ожидал; к тому же звуки за дверью прекратились (видимо, с исчезновением гостей у деда исчезли и галлюцинации).

– И что по-твоему я должна написать? – спросила Оля сухо, – что все они психи и живут еще на той войне? Такого коллективного сумасшествия не бывает. Ты не забывай, что война закончилась не вчера, а семьдесят лет назад. Вдумайся! Это целая жизнь! Родившиеся после войны уже не все живы, а у них что, за столько лет ничего не отложилось в памяти? Они что, уже оттуда все вернулись сумасшедшими? Не верю. Здесь что-то другое, и я должна это понять.

– Зачем, Ольга Викторовна?!..

Миша наконец опасливо отпустил ручку двери и повернулся лицом. Олины глаза прищурились – больше в них не было, ни испуга, ни растерянности.

– Зачем вам это? – повторил Миша, – ради какого-то репортажа? Да мало ли у нас материалов уходит «в корзину»? Думаете, журнал сильно проиграет от этого?..

– Я проиграю.

– В чем? Это не ваше дело – строчить репортажи! Я не раз возил Витьку; я знаю, как он все это делает. Я уверен, он бы и заходить сюда не стал – пощелкал снаружи, а текст придумал дома, за банкой пива. Там, в письме достаточно материала, чтоб вообще никуда не ездить!

– Да?.. – Оля перевела на него взгляд, ясно говоривший, что думает она совсем о другом.

– Да! Ольга Викторовна, послушайте меня! – Миша схватил ее за руку, – поедемте отсюда!

Физическое прикосновение вернуло Олю из мира собственных мыслей.

– Чего ты переполошился? – она презрительно усмехнулась, – боишься?

– Я?.. Ничего я не боюсь. Мне здесь просто не нравится…

– Мало ли, где мне не нравится?

– Нет, – он наконец отпустил руку, но зато склонился почти к самому Олиному лицу, словно боялся, что их могут подслушать, – мне не нравится совсем по-другому… не как обедать в плохом ресторане или стоять в длиннющей очереди… я не могу объяснить… это как бы не на бытовом уровне…

Столь туманный аргумент неожиданно привел Олю к выводу, что даже если Миша и останется (в качестве носильщика «Сникерсов»), то, кроме нытья и пустых разговоров, от него все равно ничего не дождешься; никакой помощи.

– Хорошо, – согласилась она.

– Идемте быстрее, – обрадовался Миша.

– Нет, это ты иди и жди меня в машине. Я спущусь через час, – она взглянула на часы.

– Ну, зачем?.. – Миша покачал головой, но, тем не менее, повернулся и медленно побрел к выходу.

Когда его шаги стихли на лестнице, Оля присела на подоконник и задумалась. В принципе, программу минимум она себе наметила. Неизвестно, каково умственное состояние остальных обитателей дома, но два однозначно здравомыслящих человека здесь есть. Пусть они неприветливы, но в этом и заключается задача, чтоб вытянуть из них информацию; по крупинкам, по фрагментикам – а уж связать все воедино у нее самой ума хватит. Однако мысли никак не хотели обретать форму конкретных каверзных вопросов, свойственных следователям и настоящим интервьюерам; они кружились, как мотыльки вокруг лампы, упорно бились в стекло, но ни одна не могла коснуться пламени, чтоб вспыхнув, обнажить свою сущность.

Прошло минут десять, а просидеть так можно было, и час, и два – если не представляешь сути проблемы, то ее невозможно решить путем рассуждений. И хотя Оле всегда претило эдакое «бросание в омут», ничего другого не оставалось.

Она подхватила оставленный Мишей пакет и стараясь не стучать каблуками, направилась к двери, за которой исчезли две самые первые встретившиеся им обитательницы приюта. Чтоб не вызвать эффекта, возникшего в предыдущей комнате, сначала она тихонько постучала, но никто не ответил; тогда осторожно толкнула дверь и заглянула внутрь.

Обе старухи находились в комнате. Мария лежала на кровати; ее руки вытянулись вдоль тела, большие пальцы тонких ног с вздувшимися венами соприкасались, образуя подобие домика. Лица видно не было, только неприбранные волосы, и если она не спала или, не дай бог, не умерла, то, скорее всего, смотрела в окно. Полина сидела у стола, терпеливо ожидая, кто же явится вслед за неожиданным стуком. Перед ней лежало несколько смятых оберток от «Сникерсов», а челюсти двигались монотонно, как у коровы, перетирающей свою «жвачку». Зато одежда ее сильно изменилась – вместо лохмотьев, добротное платье с пестрыми цветами, никак не вязавшееся с окружающей обстановкой, да и вся она оказалась какой-то чистой и даже ухоженной, не похожей на остальных. Но больше всего Олю поразили круглоносые лакированные туфли на толстом каблуке. Конечно, это не писк моды, но туфли(!) среди общего голода, запустения и разрухи. «Мотыльки» разлетелись окончательно, и она только растерянно хлопала глазами, не решаясь, ни войти, ни снова закрыть дверь.

– Вижу, ты настырная… – Полина выдержала паузу, – чего ты хочешь? Я же сказала – писать о нас не надо.

Оля робко переступила порог.

– Я не буду писать, – согласилась она, понимая, что если сейчас начать являть свои амбиции, то едва наметившаяся нить мгновенно оборвется. А писать она будет, обязательно будет!..

– А если не собираешься писать, то зачем приехала?

Олю удивила четкость логики – здесь и не пахло никаким сумасшествием, а, значит, выбор она, как всегда, сделала верно. Главное, не ошибиться, ни в одном слове, ни в одной мысли.

– Я… – она остановилась посреди комнаты, прикидывая, предложат ей сесть или это можно сделать самой. В последний раз подобное чувство неуверенности возникало у нее лет в двенадцать, когда из знакомого класса, где безраздельно царствовала ее первая учительница Нина Сергеевна, занятия разбросали по предметным кабинетам, уставленным и увешенным непонятными наглядными пособиями. Первое время она так же чувствовала себя там неким инородным телом; потом это прошло – наверное, потом все проходит… или не все, если судить по обитателям приюта?..

– Я пытаюсь понять, что со всеми вами происходит? – наконец произнесла Оля – фраза казалась ей наиболее нейтральной, и в то же время достаточно правдивой.

– Ты хочешь понять старость? – удивилась Полина, – для чего? К ней нельзя подготовиться, даже если думать всю жизнь.

– Я не собираюсь понимать старость – и так известно, что это неизбежное состояние организма, при котором происходит угасание определенных функций…

– Нет, – перебила Полина щурясь, и от этого казалось, что она улыбается, – старость это не возраст, при котором происходит «угасание», а память.

– Можно я присяду? – Оля решила, что если беседа принимает абстрактный характер, то это надолго. Пусть ей была не слишком интересна «доморощенная» философия этой старухи, но, возможно, удастся вычленить из нее что-либо полезное?..

– Конечно садись, раз пришла. У меня ж не хватит сил вытолкать тебя, – она сдвинула стул, показывая Оле ее место.

– Так, причем тут память? – Оля боялась упустить суть.

– При том! – коротко объяснила Полина, – шоколад вкусный, – она, на удивление ловко, развернула очередную обертку и откусила сразу треть батончика, – я такого не пробовала.

– Хотите еще? – несмотря на то, что на подоконнике оставалось еще несколько штук, Оля с готовностью высыпала содержимое пакета. Вряд ли ей придется так беседовать с кем-нибудь другим – чего ж экономить?..

Полина посмотрела на получившуюся горку, вроде, прикидывая, достаточна ли плата, и неожиданно сказала:

– Оставайся до утра, и я помогу понять то, что ты хочешь.

– До утра?!..

– А что? Свободных комнат теперь предостаточно.

– Василий, вот, умер… – словно очнувшись, тихо произнесла Мария, о которой Оля уже успела забыть. Она ни к кому не обращалась, а продолжала смотреть в небо за окном.

– И что с того? – Полина чуть повернула голову (казалось, соседка ей ужасно надоела, но почему б тогда не расселиться в разные комнаты?..) – ты ожидала чего-то иного?

– Нет, но все равно жалко человека.

– Человека может быть жалко за то, как он прожил жизнь, а не за то, что он умер. Согласна? – она резко повернулась к Оле.

Вопрос застал врасплох, потому что в этот момент Оля думала – если Василий недавно умер, то кто его хоронил? Ведь не Анна Ивановна, не говоря уже об остальной немощи. Значит, он до сих пор лежит где-то здесь…

– Я не слышала, – призналась она честно.

Полина поднялась, опершись о стол, и подошла к окну.

– Смотри.

Встав рядом, Оля увидела, что комната выходит на другую сторону здания. Под самыми окнами располагался огородик, обнесенный наполовину завалившимся плетнем (когда-то, наверное, это было красиво), а через огород проходила колея, упиравшаяся в кладбище. Оля, скорее, догадалась, что это, именно, оно, потому что даже крестов не было, лишь холмики, частью свежие, частью уже затянувшиеся травой, равномерно заполняли обширную поляну.

– Видишь? Их нет. А разве можно жалеть то, чего нет? Жаль только то, что есть; то, с чем могут быть какие-то отношения, касающиеся нас. Что происходит там, мы не знаем – там своя жизнь, может, даже лучшая. Ты согласна?

– Пожалуй, да… – Оля кивнула.

– А она не согласна, – Полина ткнула пальцем в сторону кровати, – она сызмальства была атеисткой. Сначала комсоргом, потом замполитом, в райкоме работала, поэтому и не верит ни в бога, ни в черта. Так, что ж ей еще остается, кроме, как страдать?

– Я не страдаю, – отозвалась Мария, – просто он был хорошим, и мне жаль, что он ушел.

– Ничего, скоро все там встретимся, – усмехнулась Полина.

Оля решила, что разговор может перерасти в ссору, и тогда, не питая интереса, ни к религии, ни к проблемам жизни после смерти, она окажется лишней. Чтоб сменить тему, Оля спросила:

– А как же вы туда гробы доставляете? Они ж тяжелые.

– На лошади.

– У вас есть лошадь?

– У нас нет. В деревне есть. Тихон всегда приезжает, если попросим. Он и могилы копает, а ему в районе доплачивают, как штатному могильщику при нас.

Оля подумала, что лучше б на эти деньги купить хлеба – глядишь, и гробов бы потребовалось меньше, но мысль была настолько мимолетной, что она не стала ее озвучивать.

– Вкусный шоколад, – Полина развернула очередной «Сникерс», – так ты остаешься?

Оля опустилась на стул. Вопрос не то чтоб поставил ее в тупик – она умела отвечать «нет» в нужных ситуациях, но сейчас положение возникало какое-то двоякое. С одной стороны, она совершенно не представляла, чем здесь можно заниматься ночью среди этих стариков и старух, но, с другой, а чем ей заниматься дома?.. Хотя тогда надо было взять зубную щетку, тоник, чтоб умыться, да и на кого она будет похожа завтра утром без косметики?.. С третьей стороны, она до сих пор не представляла, как и что писать. Может, за ночь ей поведают что-нибудь действительно интересное… Она вспомнила Александра Борисовича – «там материала на целую книгу…»

– Так что, остаешься? – повторила Полина нетерпеливо.

– Да.

– Ну, пойдем тогда, выберем тебе комнату.

Они вышли в коридор.

– Эта пустая, но форточка разбита. Дует… Здесь Петька с Андреем живут. Один полковник-танкист. Его дети сюда определили еще лет пятнадцать назад. Второй – капитан. У какого-то большого военачальника в адъютантах служил. Вот и нашли друг друга. Это пустая… эта тоже пустая… вот, хорошая комната, – она толкнула дверь.

Комната не отличалась от остальных, и Оля не поняла, что же в ней такого «хорошего».

– Это не здесь Василий умер? – она подумала, что не сможет лечь в постель, на которой совсем недавно кто-то умер, ведь здесь едва ли регулярно меняют белье.

– Нет, Василий жил дальше. Здесь Вера с Любой жили. Любка уж не помню, когда умерла, а Вера года два назад. Девяносто лет ведь прожила!.. Между прочим, из двух концлагерей бежала и пешком из Пруссии дошла… Ну что? – Полина оборвала воспоминания, – подходит?

– Подходит, – Оля еще раз оглядела комнату, но не нашла к чему придраться, и не потому, что все ее устраивало, а скорее, потому что отступать было поздно, – а туалет у вас есть?

– Как по лестнице поднимаешься, справа. Там, и туалет, и душ; только для душа уголь уже второй год не привозят.

– А как же вы моетесь?

– Мы не моемся – мы обтираемся. Да, воду из крана не пей! Трубы сгнили – с землей она идет. Но, слава богу, хоть такая.

Они вышли в коридор и остановились, глядя друг на друга.

– И что дальше? – спросила Оля, – в смысле, до вечера?

– Ничего. Приходи после ужина. У нас, как поедим, да темнеть начнет, так и ночь наступает. А что еще нам делать? – она повернулась и не прощаясь, пошла к себе.

Спохватившись, Оля выхватила фотоаппарат.

– Полина Алексеевна! Извините, пожалуйста!..

Вспышка озарила старческое лицо, еще сильнее избороздив его морщинами.

– Зря ты это, – Полина покачала головой, – это ведь не память – память внутри нас сидит.

Оля пропустила фразу мимо ушей (главное, что у нее есть еще один удачный снимок), и в это время на лестнице послышались шаги.

– Ольга Викторовна, у вас все в порядке? – Миша не стал подходить ближе.

– В порядке. Идем.

Спустились они быстро и молча. Миша распахнул входную дверь… Воздух показался Оле каким-то сладостно волшебным, будто очищающим каждую клеточку организма. Она замерла на пороге, осознавая, что в данный момент не сможет пройти по узкой доске – состояние напоминало головокружение, появляющееся после бокала шампанского. Привалилась плечом к косяку, блаженно улыбаясь. Серое небо, поле, голая скучная роща – это был самый прекрасный пейзаж; раньше она думала, что такое может случиться только, если она увидит настоящее теплое море…

– Ольга Викторовна, идите сюда! – Миша уже распахнул дверцу машины, – я все приготовил. Есть хочется ужасно.

Оля попыталась сфокусировать взгляд, но поняла, что глаза у нее начали слезиться, превращая Мишу вместе с автомобилем, в единое бледно-голубое пятно. …Не хватало еще, чтоб тушь потекла,  – надежный и правильный друг, постоянно сидевший внутри нее, мгновенно охладил внезапный романтический порыв. Она наклонила голову, собираясь с мыслями, и только после этого смогла спуститься на землю, балансируя руками.

Подойдя к машине, увидела разложенную на переднем сиденье разорванную на куски курицу-гриль, булку, два пустых пластиковых стаканчика. Всем этим они запаслись еще в городе, догадываясь, что кормить их вряд ли будут. Глядя на еду, Оля подумала, что после такого обеда, без ужина она вполне сможет обойтись, но ведь завтра будет еще и завтрак, который на протяжении нескольких лет состоял из йогурта, хрустящих тостов и чашечки кофе. Как она сумеет найти здесь все это?..

– Ольга Викторовна, садитесь. Перекусим, да поедем, а то смеркается – не люблю в «куриной слепоте» ездить. У меня ж, знаете, зрение-то не стопроцентное, просто очки не ношу, – весело пояснил Миша.

– Миш, – от предстоящего завтрака Оля вернулась в текущий момент, – а ты б не мог приехать за мной завтра утром?

Миша замер, не донеся до рта кусок курицы.

– В смысле, домой?

– Нет, сюда. Или, если хочешь, тоже оставайся. Тут знаешь, сколько свободных комнат.

Судя по тому, что Миша положил курицу и вытер руку газетой, есть ему расхотелось.

– Я не понял – вы собираетесь ночевать здесь?

– Да.

Он смотрел на Олю, и она реально видела лавину вопросов, проносящихся в его глазах; их было так много, что он молчал только потому, что не знал, с какого начать. Оля улыбнулась и протянув руку, сжала его запястье.

– Может, тебе это и непонятно, но я хочу сделать настоящий материал.

– Господи, Ольга Викторовна!.. – Миша наконец обрел дар речи, – ну, хотите мы сделаем его вместе из того, что есть? Только не смейтесь, но я тоже умею писать, причем, неплохо. Я, наверное, просто лентяй, но если надо… Честное слово, я никому не скажу! Все будет только ваше, а я, вообще, не при чем…

– Обо мне муж так не заботился, – Оля улыбнулась.

Миша покраснел и замолчал; потом снова взяв курицу, начал молча жевать с таким выражением лица, вроде, сравнение с мужем оскорбило его в лучших чувствах. Как ни странно, Оля тоже почувствовала себя виноватой.

– Миш, – она оторвала маленький кусочек белого мяса, – может быть, я не совсем точно выразилась. Я не просто стараюсь написать хороший репортаж, но и понять, что здесь происходит; понять психологический парадокс, заключенный в этих людях.

– Да нет никакого парадокса, – пробурчал Миша, – пока вас не было, я думал об этом. Мы стараемся мерить всех своими мерками. Да, нам нужна «красивая жизнь», любовь, деньги; нас заботит, как мы выглядим и что о нас подумают; мы к чему-то стремимся и для этого решаем какие-то проблемы. Мы живем, понимаете? А они уже не живут. Вместе с исчезновением физических возможностей у них атрофировались все желания. Они ходячие трупы, и сами понимают это. Им надо, чтоб их оставили в покое. Они рады тому, что вокруг ничего не происходит. Они… помните выражение «одной ногой в могиле»? Вот и они, как бы приучают себя к своему будущему бытию… или небытию. Не надо здесь ничего понимать! Даже о том, как они нас встретили, писать не надо – это никому не интересно. Надо тупо рассказать, в каких условиях они живут – может, из кого-то это выжмет слезу, и слава богу. Вот социальный заказ!..

Пока он говорил, Оля успела насытиться и теперь задумчиво стирала с губ помаду вместе с жиром. Сначала в ней преобладала мысль, что неплохо бы вымыть руки, но, по мере того, как она вникала в Мишины рассуждения, мысль эта уходила все дальше. …А, может, он прав? Может, просто я никогда так близко не сталкивалась с заброшенными, всеми забытыми стариками? Конечно, когда вокруг тебя скачут внуки, тебе есть для чего жить, пусть твоя собственная жизнь уже и закончилась, а здесь?.. С другой стороны, что я теряю? Назовем эту ночь «ночью русского экстрима». Более тренированные люди лезут в горы и прыгают с парашютом, а для меня и это уже достаточное испытание. Неважно, что они мне расскажут, хотя, может, и пригодится когда-нибудь…

– Я не убедил вас?

– Не знаю, – честно призналась Оля, – но в данный момент это не имеет значения. Я так хочу – и все. Лучше скажи, ты завтра за мной приедешь?

Миша демонстративно вздохнул, потом улыбнулся, наливая в стаканчики «Фанту».

– Что с вами сделаешь, если вы такая упрямая? Только я приеду рано, часов в восемь, а то мне на работу, – сказано это было таким игривым тоном, будто потом за услугу потребуется какая-то отдельная плата.

Оля отметила эти интонации, но придавать им значение было б смешно. Тем не менее, чтоб четко определить дистанцию, она сделала серьезное лицо.

– Значит, в восемь я жду. И, пожалуйста, привези йогурт. Не могу с утра давиться курицей, – она полезла за кошельком.

– Да перестаньте вы, Ольга Викторовна, – Миша остановил ее руку, – хотите, я даже кофе в термосе вам сделаю?

– Хочу. Если умеешь, конечно.

– Ну, не знаю. Пока еще никого не отравил…

– Да, и еще, – Оля вылезла из машины, но дверцу не захлопнула, – купи мятную «жвачку» и маленький кусочек мыла.

– Вы здесь неделю жить собираетесь? – удивился Миша.

– Просто не терплю, когда изо рта воняет и руки липкие.

– Ладно, – Миша пожал плечами, – только ни к чему это. Репортаж мы б и так слепили…

– До завтра. В восемь жду, – Оля хлопнула дверцей.

Она смотрела вслед переваливавшейся на ухабах машине и думала, что если б захотела, то могла б побежать, замахать руками, и Миша остановился бы. Тогда б йогурт она ела дома, приняв перед этим теплый душ. И, действительно, зачем ей нужны все эти приключения?..

Дабы избежать соблазна, она отвернулась, наткнувшись взглядом на грязную стену. Если б не эти чертовы каблуки, можно было б пройтись к лесу, побродить, пошуршать опавшими листьями, а так?.. Оля повернулась и не спеша пошла вокруг дома по разбитой, можно сказать, «условно асфальтированной» дорожке; нашла парадный вход, который оказался забит досками. Постояла, глядя на огород с развороченными грядками (значит, что-то они все-таки пытались сажать); на печальное поле, усеянное холмиками; на рощу сливавшуюся с небом, превращаясь в свинцовый занавес, и она вернулась к «черному» ходу, давно ставшему основным. Вырвав несколько листов из блокнота, аккуратно расстелила их на развалинах забора; уселась, покусывая ручку и заворожено глядя на чистый лист бумаги. …Надо начинать работать – чего время-то терять?..

Она писала, зачеркивала; начинала снова, перевернув страницу, но так и не могла определиться в главном – о чем писать? О всепоглощающей старости или о том, что не хватает еды, угля, медикаментов и всего остального? На часы она не смотрела, потому что рабочий день у нее всегда был ненормированным – она привыкла сидеть за столом до тех пор, пока, либо материал не будет закончен, либо не станет ясно, что мысль зашла в тупик и «утро вечера мудренее». На пластике ручки уже четко отпечатались многочисленные следы ее зубов…

– …Вы еще не уехали?

Оля рассеяно подняла голову и увидела Анну Ивановну, смотревшую на нее с нескрываемым любопытством. Утренняя раздраженность в ее взгляде, вроде, пропала.

– А где ваша машина?

– За мной завтра приедут.

– Завтра? Вы что, хотите пожить здесь?

– Вроде того.

Анна Ивановна покачала головой.

– Ну, у всех свои причуды. По телевизору эти, в «Последнем герое»… все сплошь «звезды», богатые люди, а тоже едут черте куда, чтоб питаться лягушками и спать на голой земле, – она пошла дальше, не дожидаясь ответа. Наверное, гостья отложилась в ее сознании, как героиня некой телепрограммы, и не более того.

Оля снова опустила глаза к бумаге, но стало уже слишком темно. Напрягать глаза не хотелось, тем более, никаких конкретных мыслей так и не появилось. Она встала, собрала имущество, включая листы, на которых сидела, и пошла к дому. Знакомая доска, знакомый коридор, даже запах уже не раздражал; уверенно прошла на кухню.

– Анна Ивановна, давайте помогу.

Это не являлось красивым жестом. Просто она действительно не знала, чем занять себя на период ожидания, не имеющего четких временных границ. Считать часы и минуты до того, что начнется неизвестно когда, просто бессмысленно.

Анна Ивановна, только надевавшая черный халат, замерла, так и не вдев руку в рукав.

– Ты что, картошку чистить будешь?

– А почему нет? – Оля улыбнулась. Неужели ее вид настолько напоминал «светскую леди», которая и с ножом-то обращаться не умеет? Это она с появлением Володи стала так выглядеть, а до того три года ходила в одном и том же длинном пальто – черном, чтоб не пачкалось в транспорте.

– Халат у вас найдется? – Оля аккуратно положила пиджак на стул и осталась в белом свитере.

– Откуда? Я и этот-то из дома принесла, – Анна Ивановна сняла и протянула Оле свой, – одевай. Я так, чай, не барыня.

Оле сделалось весело. Вообще-то она привыкла, чтоб ее уважали, но такое, почти подобострастное отношение, испытывала впервые, и ей оно нравилось. …Эх, сюда бы мой холодильник,  – подумала она, – я б показала, что не только картошку чистить умею!..

Совместная работа стирала разъединявшие их условности.

– Вы извините, – сказала Анна Ивановна, – но я не понимаю, зачем вы остались.

– Вы ж сами сказали, что здесь ночью что-то происходит – я и хочу посмотреть. Полина Алексеевна обещала…

– Полина?.. – нож Анны Ивановны уткнулся в доску, и она подняла голову, – так Полина здесь и есть главная ведьма.

– Кто? – картофельная кожура упала на пол, но Оля не стала ее поднимать, – кто она?

– Я называю ее ведьмой. Она тут всем заправляет. Кто что найдет или заработает, сразу ей несут. Тут полковники есть, герои, а заправляет всем она. Что скажет, то и будет.

– А почему, именно, ведьма? – Оля вновь принялась за картофелину, – может, у нее организаторский талант?

– Ведьма потому, что я в ее комнате прибираю. А там свечи всякие, совсем не похожие на церковные, кресты…

– Ну, раз кресты, значит, уже не ведьма.

– Крест и перевернуть можно, – видимо, Анна Ивановна пыталась разбираться в магическом смысле обнаруженных предметов, – а еще статуэтка у нее есть. Хранится на полке среди одежды. Дева Мария, а лицо черное, как у негритянки. Разве такое может быть?

– Может, – Оля уверенно кивнула, – на заре христианства многие храмы, чтоб «очистить» место, строились на руинах языческих святилищ. Потом часть этих храмов тоже оказалась разрушена, и при раскопках стали находить изображения черной богини. Скорее всего, она олицетворяла землю в древних религиях, но археологи объявили ее Девой Марией – не может же идол храниться в христианском храме? А о святилищах к тому времени все уже позабыли. С тех пор и повелось, особенно во Франции, что Дева Мария может быть черной.

Анна Ивановна посмотрела, то ли с удивлением, то ли с уважением, и Оля довольно засмеялась.

– Я ж университет закончила. Причем, чистый гуманитарий.

– Все равно, зря вы это затеяли, – безотносительно к предыдущему заключила Анна Ивановна.

– Да почему зря-то? Я человек очень любознательный… Господи, ну, какие ведьмы?.. Или вы все-таки верите в них?

– Что значит, верю – не верю? – Анна Ивановна заглянула в большую кастрюлю, где уже закипала вода, – оно есть, верим мы в него или нет… Знаете, как я замуж вышла? Родилась я в городе и в школе там училась, а здесь у матери сестра жила. Я сюда на лето приезжала – после войны лагерей-то пионерских не было. Так вот, лет в четырнадцать пошли мы с подружкой к местной гадалке – я тоже любознательная была… как вы. А о чем девчонки спрашивать могут? Естественно, о любви, да о женихах. Вот, гадалка мне и говорит, что скоро в селе свадьбу будут играть, и я обязательно должна пойти туда, потому что там познакомлюсь с будущим женихом. А узнаю его по тому, что воду буду ему подавать. Два дня мы над этим смеялись, а потом и вправду тетку мою на свадьбу приглашают. Не помню уж, чья свадьба была, но в деревне, сами знаете – если гулять, так всеми. Мы, дети, естественно, тоже там бегали, под ногами путались. И вот один парень (я и имени его не знала) как хватил самогона, да, видно, пошел он не в то горло. Как задохнулся он, как закашлялся!.. Весь красный; аж наизнанку его, бедного, выворачивает. А я случайно рядом оказалась. Страшно мне стало, что помрет человек. Я быстрее за водой. Выпил он ее, и полегчало, но, видно, легкие сжег – он и говорить-то толком не смог, и поэтому сразу ушел. С тех пор лет семь или восемь прошло. Я давно школу закончила, работала и, вот, знакомлюсь с мужчиной гораздо старше меня; не красавец, да и умом не блещет. А мы тогда все за умных хотели выйти (это теперь норовят за богатых), но что-то в нем притягивало меня. На третьем свидании он рассказал, что сам отсюда, а в город приехал на курсы механизаторов; и потом возьми, да скажи: – А я тебя помню. Спасала ты меня, когда я самогоном захлебнулся. Тут я про ту воду и вспомнила…

– Знаете, как это называется? – Оля скептически усмехнулась. Ей часто приходилось читать в «женских журналах» такие истории (правда, почему-то всегда казалось, что придумывают их прикалывающиеся сотрудники редакции), – это называется психологическая установка. У вас в подсознании уже сформировалась сверхзадача. Если б гадалка не нагадала, может, вы и замуж за него б не вышли. Погуляли, пока он учился…

– В наше время так не принято было, – Анна Ивановна мечтательно вздохнула, – тогда не «гуляли», а уж если встречались, то потом и замуж выходили… но не в этом дело. Все равно, зря ты затеяла с огнем играть, – она уже помешивала бледное варево, от которого поднимался не имевший запаха пар.

Не ответив, Оля сняла халат, вымыла руки, и поняв, что приготовление ужина закончено, снова облачилась в пиджак.

– Их надо звать или сами приходят? – помогая расставлять дымящиеся тарелки, она нарушила затянувшееся молчание.

– Конечно, звать, – Анна Ивановна вышла, и через минуту Оля услышала громкий голос:

– Ужин!.. Все на ужин!..

Спрятавшись за кухонной дверью, Оля наблюдала, как первой появилась Полина и почти следом, Мария. Остальные спускались по одному, причем, что поражало больше всего, они почти не общались. Казалось, проспав целый день или просто пролежав в одиночестве, человеку просто необходимо общение, но глаза обитателей дома были пусты, как у зомби, отрабатывающих заложенную в них программу.

– Они всегда такие угрюмые? – спросила Оля.

– Всегда. Я ж говорю, это ведьма что-то делает с ними.

Оля смотрела на дрожащие руки, с трудом удерживавшие ложки, на жадные беззубые рты и думала, что лучше покончить жизнь самоубийством, чем пребывать в таком состоянии. Эта мысль не вызвала протеста, хотя всегда ей казалось, что лишать себя жизни могут только очень примитивные или психически неуравновешенные люди. Из любой ситуации всегда можно найти выход, но она никогда не думала, что существует ситуация, из которой выхода нет. На мгновение сделалось жутко от этой безысходности, но Оля сумела быстро взять себя в руки. Бессмысленно пытаться представить то, чего еще нет и, может быть, никогда не будет, ведь до этого ж надо дожить…

Закончив есть, старики стали молча подниматься из-за столиков, и вскоре столовая опустела. За все время ужина так и не было произнесено ни слова, будто слетелась стая теней, и потом также незаметно растворилась в пространстве и времени.

Анна Ивановна принялась собирать посуду. Оля хотела помочь, но та только небрежно махнула рукой.

– Что тут мыть? Ни жиринки…

Оля отошла к окну, за которым стало совсем темно.

– Анна Ивановна, так что тут происходит ночью? Вы тогда начали говорить…

– Не знаю, – как и утром, повторила Анна Ивановна, только на этот раз гораздо спокойнее, – ведьма запретила мне подниматься наверх после заката.

– Даже так?

– Да. А я, по большому счету, и не стремлюсь знать, что там происходит. Я что, штатный работник? А то за свою доброту еще какую-нибудь гадость, вроде порчи или сглаза, получишь.

– Да бросьте вы ерунду говорить…

– Ну, как знаешь, – закончив работу, Анна Ивановна вытерла руки, – только запомни, если совсем плохо станет, повторяй про себя: – Помилуй, Господи, дай мне не нарушить мой душевный покой… А я пошла.

Она поправила ножи, положив их параллельно друг другу, и пройдя через тускло освещенную столовую, исчезла в коридоре. Потом хлопнула дверь, и Оля ощутила такую тишину, что вдруг поняла – определение «мертвая тишина» вовсе не является поэтическим эпитетом. Сделалось страшно, однако сознание, привыкшее строить четкие логические схемы, довольно быстро справилось с этим неприятным чувством.

…В дом никто не входил, иначе б я слышала; вокруг одни немощные старики, и те, скорее всего, спят. Что тут страшного?.. Ступая на цыпочках, Оля вышла из кухни, оставив включенным свет, и осторожно поднялась по лестнице. На втором этаже прислушалась и пошла дальше, останавливаясь у каждой двери – ни храпа, ни вздоха. Но старики ж не могут дышать так ровно и бесшумно!..

И впервые страх все же стал брать верх над сознанием. В голове, путаясь и обгоняя друг друга, понеслись сцены из триллеров. Кровь льющаяся со стен, душащие людей призраки, летающие топоры, и кресты, низвергающиеся с куполов – от этих видений даже сердце забилось реже, и каждый его удар гулко отзывался во всем теле. Наверное, он был единственным звуком в доме. Остановилась Оля в конце коридора; закрыв глаза, чтоб не видеть того, что должно обрушиться на нее, слегка толкнула дверь. Сердце окончательно замерло, дыхание будто остановилось… но ничего не произошло, только сквозь дрогнувшие ресницы пробился тусклый свет.

– Входи, – услышала она спокойный голос и с опаской открыла глаза.

Полина сидела у стола, на котором горело три свечи. Внутри образовавшегося треугольника стояла черная фигура. Оля не могла разглядеть ее подробно, но догадывалась, что это и есть «негроидная» Дева Мария. Оглядела комнату, ища какие-либо изменения, но, кроме огромных теней, медленно колыхавшихся, создавая впечатление чего-то потустороннего, не обнаружила ничего; если, конечно, не считать еще того, что кровать Марии была пуста. Оля сделала шаг вперед.

– Закрой дверь и садись, – приказала Полина.

Не отрывая взгляд от трепещущего огня, Оля нащупала ручку, потянула на себя до упора и лишь потом спросила то, что больше всего волновало ее в данный момент:

– А где все?..

– Их нет, – ответила Полина предельно просто, – садись.

Оля послушно опустилась на стул. О чем еще спрашивать, она не знала, потому что сама мысль о мгновенно исчезнувших людях не укладывалась в голове. Тем не менее, она была очень похожа на правду. Несколько минут они молча смотрели друг на друга, потом Полина улыбнулась. Возникшая тень изменила ее лицо, сделав похожим на скорбную маску.

– Ты хотела понять? – спросила она, – я расскажу тебе. Мне надо кому-нибудь рассказать это, потому что я тоже не вечна, а здесь так редко появляются люди, желающие что-либо понять… так вот, – словно спрашивая разрешения, она мельком взглянула в угол, где висела икона (о ней Анна Ивановна почему-то забыла упомянуть), – я открыла коридор, ведущий в «черную дыру». Ты знаешь, что это такое?

– Нет.

– И я не знаю.

Олино лицо приняло настолько растерянно удивленное выражение, что Полина усмехнулась.

– Тогда давай начнем сначала. Спешить нам некуда; до утра еще далеко… Говорят, Святые получают свой статус, совершая добрые и бескорыстные поступки; еще говорят, что колдуны вступают в союз с дьяволом, продавая душу и за это получают от него некую силу. Все это вранье – нельзя приобщиться к сверхъестественному осознанно, путем собственных усилий. Нас выбирают еще до рождения по каким-то неизвестным человеку принципам, и это совершенно не зависит от родителей, от степени веры и образа жизни. Наверное, все и можно объяснить, но, видно, нам не положено знать больше того, что мы знаем.

Так вот, меня выбрали. В первый раз я поняла… хотя тогда я еще ничего не могла понять – родители поняли это, когда мне было два года. Я вдохнула в трахею сливовую косточку, которая тут же вызвала отек. А жили мы в селе, на Украине. Там и сейчас-то до города не доберешься, а это происходило еще до войны. Меня везли на подводе около шести часов. Когда в больнице косточку вынули, врач только развел руками и сказал, что у медицины нет объяснений, как я смогла выжить. Мать возблагодарила Бога, хотя до этого никогда не ходила в церковь. В те времена и церквей-то не осталось – вместо них склады, да клубы, но она нашла икону и каждый день молилась. Меня она заставляла делать то же самое, и молитва не вызывала во мне отторжения, поэтому я все-таки склонна думать, что это у меня от Бога… хотя какая разница, если нам все равно не дано ничего изменить? Главное, что после того случая я стала ощущать мир совсем по-другому. Я могла разговаривать с животными, причем, не по-детски лаять и мяукать, а просто смотреть им в глаза, и они делали то, что я захочу. Потом это распространилось и на людей. Скоро я уже мыслила взрослыми категориями и перестала общаться с детьми, предпочитая другие игры. Например, я могла остановить лошадь, а потом смеяться над тем, как возница пытается заставить ее двигаться дальше; я могла на ровном месте «уронить» человека и с любопытством наблюдать, как он растерянно поднимается и озирается по сторонам, ища невидимую веревку. Такие у меня были детские игры, потому что мне нравилось ощущение своей силы.

Но потом детство закончилось. В то утро я почему-то проснулась раньше всех, а все вставали в пять – у нас было хорошее крепкое хозяйство. От раскулачивания нас спасало только то, что отец являлся героем Гражданской войны, вступившим в партию еще при подавлении Кронштадского мятежа. Так вот, полусонная, я почему-то подошла к окну и увидела страшную картину – сколько хватало глаз, чернели кресты. На месте каждого дома – крест, все сады в крестах, весь луг до самой реки… Я испугалась; разбудила мать… а происходило это 22 июня 1941 года.

Мне в сорок первом исполнилось пятнадцать, и когда немцы заняли село, меня угнали в Германию. Но, сама понимаешь, что мне не составило труда сбежать от хозяев, к которым меня определили батрачить. Поймали меня на вокзале, когда я пыталась уехать из города. Так я оказалась в лагере, но и оттуда бежала. Попала во Францию, потому что перемещаться на запад оказалось проще, чем на восток. В семнадцать я примкнула к мак и . Если не знаешь – это французские партизаны. Наш отряд ни разу не попадал в серьезные стычки, но сколько поездов мы пустили под откос и сколько фашистов уничтожили!..

Встав, Полина достала из шкафа крохотный сверток; бережно положила его перед Олей и развернула.

– Это французский орден. Мне вручили его уже потом. А тогда я запросто могла б остаться во Франции и жить, уж точно не так, как сейчас. Но я почему-то знала, что должна вернуться. И вернулась… Родина тоже наградила меня, только десятью годами лагерей. Бежать оттуда было некуда – кругом леса, в которых не всякий мужчина выдержит долго, и я вышла официально, со всеми документами, словно заново родившись. Для этого оказалось достаточно, чтоб в меня влюбился «хозяин» лагеря. Потом я выходила замуж, разводилась, правда, детей не смогла родить, и все эти годы постоянно думала, зачем мне даны такие возможности? Неужели только, чтоб выжить в этой мясорубке? А для чего выживать, если моя жизнь не отличается от всех остальных; если она так же примитивна и фактически бессмысленна? Так не может быть – Бог то или дьявол, но для чего-то мне дал этот дар.

А время шло. Я старилась, играя в бесполезную игру под названием «жизнь», пока наконец Перестройка попросту не выкинула меня из нее, как и миллионы других. Семьи у меня к тому времени не осталось; квартиру я пыталась обменять на меньшую с доплатой, но меня обманули, оставив ни с чем. Помню, я была очень удивлена таким поворотом событий, но потом поняла, что это и есть мой истинный путь – я оказалась здесь. Я знала, что могу помочь этим людям.

Сначала я хотела заставить власти дать деньги на содержание дома, решить вопрос с персоналом… вообще, решить все вопросы, ведь я знала, что могу управлять людьми, но потом поняла, что этим все равно не верну их прежнюю жизнь – ту, которая являлась их единственным достоянием; этим я смогу обеспечить лишь плавное и приятное угасание.

То, что произошло дальше, наверное, можно назвать озарением – и четкая мысль, и пути ее реализации пришли сами собой. Я собрала все, что было у меня, и то, что смогла найти здесь: икону, которую подарила приюту одна старушка, когда снова разрешили верить в Бога; запас свечей, который не успели съесть крысы; кресты – один, надетый мне матерью после той поездки в больницу, а другой… вон он, в углу. Я нашла его здесь, в подвале. И еще Деву Марию. Я привезла ее из Франции, из Шартрского собора. Не знаю, почему она черная, но мне показалось, что она наиболее полно отражает сущность данного мне дара. В результате… даже не знаю, как это получилось, но я открыла проход в «черную дыру»…

Полина замолчала. Видимо, рассказывать о своей жизни оказалось гораздо проще, чем формулировать недоступное человеческому разуму.

– Я представляю нашу жизнь, – вновь начала она, – как песочные часы. Сверху наше будущее, которое постепенно перетекает вниз, в наше прошлое, а тоненький перешеек посередине – это и есть жизнь. Но ведь тогда можно до бесконечности переворачивать часы, и все будет многократно повторяться по уже имеющейся схеме. Изменить только ничего нельзя, но у каждого ведь в жизни есть моменты, которые ему и не хотелось бы менять – те моменты, когда он был счастлив.

Счастье каждый определяет по-своему, но оно всегда есть. Не бывает безнадежно несчастных людей, и все хотят когда-нибудь вернуться в это самое прекрасное мгновение. Остальная жизнь им, в принципе, не важна и не интересна. Помнишь, я говорила, что старость это не возраст, а память? Так вот, старость наступает сразу после момента счастья, потому что больше ничего не будет, как если б мы умерли. На единственном, неповторимом счастье кончается жизнь. Ты меня понимаешь?

– Кажется, да… – Оле вдруг стало страшно того, что жизнь, оказывается, заключается в одном мгновении. Она-то сама привыкла карабкаться вверх, добиваясь определенных побед; тут же отметать их, чтоб идти дальше. А «дальше» к чему? К тому, чтоб стать редактором журнала? И в этом будет заключаться ее счастье? Ее миг, в который ей бы захотелось вернуться, чтоб сидеть в красивом кабинете и ездить на таком же BMW, как у Александра Борисовича?..

Полина молчала, и мысли продолжали скакать в Олиной голове, пытаясь попасть в тот узкий перешеек, который, как выяснилось, называется «жизнь». Но эмоции у нее всегда утихали быстро – достаточно нескольких минут, чтоб всесильное сознание расставило их по своим местам.

…Да, я хочу именно этого. Все остальное удел слабых, зависимых натур. Я никогда не буду целыми днями стоять у плиты и до ночи ждать мужа, упиваясь «женским» счастьем. Я сама делаю свою жизнь, и в этом мое счастье. Кабинет и BMWV не предел мечтаний. У меня нет предела! Я буду идти до конца!.. А все, что мне здесь рассказывают, надо всего лишь понять и запомнить, чтоб сделать фантастический материал. Это станет бомбой и не для провинциального журнальчика!..

Она подняла на Полину спокойный, уверенный взгляд.

– Так в чем же заключается суть «черной дыры»?

– Ее суть заключается в том, что я могу вернуть человека в тот единственный миг счастья. Вернуть не в воспоминаниях, которые рано или поздно стираются или обрастают совершенно неестественными деталями, добавленными нашим последующим жизненным опытом, а вернуть физически. Он исчезнет из этого мира и окажется в том. Мы можем путешествовать во времени, только науке не дана та сила, которая дана таким, как я, поэтому подобный «летательный аппарат» еще никто не сумел сконструировать… а сейчас здесь действительно никого нет. Если хочешь, мы можем обойти весь дом, включая подвал.

Оля с сомнением посмотрела на Полину. Она могла с удовольствием обсуждать философскую концепцию счастья, но верить в реальное исчезновение людей ее сознание отказывалось. С другой стороны, суеверный страх, скорее всего, доставшийся нам от предков, удерживал от искушения пройтись по дому. А вдруг там и вправду никого не окажется?.. Что тогда?.. Может быть, ей и так, чисто теоретически удастся загнать «ведьму» в тупик, чтоб она созналась в мистификации?

– Если можно перенестись туда физически, – задумчиво сказала Оля, – значит, можно и прожить жизнь заново?

– Можно. Но не всю, а лишь кусочек, пока горит свеча. А свеча горит ночь. Потом она гаснет, и все возвращается на круги своя. Я каждую ночь зажигаю для них свечи.

– А если их зажигать одну за другой? Тогда все-таки можно будет прожить жизнь заново?

– Все не так просто. Здесь три свечи, и горят они в определенной комбинации. И гаснут также. Комбинацию надо настроить, а для этого нужен не один час, но дело даже не в том… Пойми, изменить там ничего нельзя – ни сл о ва, ни вздоха, ни жеста. А ты представляешь, что такое вся жизнь? Каково, например, проживать тысячу раз один и тот же момент, когда ты совершил ошибку, когда ты струсил, сподличал, был не прав, в конце концов? Наверное, это одна из мук ада, если он, конечно, существует. Поэтому я и говорю об одном мгновении счастья, в котором бы ничего не хотелось менять.

Оля задумалась, а были ли в ее жизни эпизоды, которые ей не хотелось изменить? Тут же возникло два варианта: либо день, когда она стала редактором газеты бесплатных объявлений, либо вчерашний, когда Александр Борисович признал «Черную лилию». Оба момента достойны того, чтоб возвращаться в них снова и снова.

– А кто производит отбор ситуаций? – спросила она, – ведь сегодня нам может нравиться одно, а завтра другое…

– Подсознание. Именно оно отвечает за чувства и эмоции, на которых базируется счастье. А «нравится» здесь не при чем.

– То есть, фактически мы сами?

– Конечно, сами, но на подсознательном уровне. Никто не говорит мне – мол, я хочу попасть в такой-то день такого-то года. Я открываю коридор, а подсознание определяет место и время.

– А вы знаете, куда они переносятся?

– Конечно. Коридор-то открываю я.

– Ну, например?

– Например?.. – Полина задумалась, но ненадолго, – Андрей лежит в госпитале, и маршал Рокоссовский, тогда еще командующий фронтом, вручает ему орден Ленина; Люда ведет в первый класс сына, который потом пропал без вести на Волховском фронте. Тогда еще и муж ее жив – он несет ребенка на плечах… У Петьки совсем другое счастье – он везет из Германии грузовик американского жира. Потом в Москве, когда он начал торговать им, его ограбили и чуть не убили, но тогда он его только вез… Для меня, например, этот жир – мелочь, но я ничем не управляю. Если у человека ничего лучшего в жизни не было, я ничего не могу поделать.

– Скажите… – Оля закрыла глаза, решаясь произнести фразу, которая уже минут пять крутилась у нее в голове, – а меня вы можете опустить в «черную дыру»? Я, конечно, не старая и в моей жизни еще только будет тот главный миг счастья… я даже догадываюсь, как он будет выглядеть… я добьюсь его!.. Но ведь и сейчас в ней уже произошло многое. По крайней мере, я знаю два события, в которые мне хотелось бы вернуться. Мне просто интересно…

– Отчего ж нельзя? – Полина усмехнулась, – пока горит свеча, коридор открыт. Смотри на огонь и попытайся представить, что втягиваешься в него; связь между вами растет, ширится… ты постепенно утекаешь через узкий перешеек в свое прошлое… здесь тебя становится все меньше… – Полина замолчала, глядя на пустой стул, стоявший напротив. Возле него осталась только пузатая черная сумка и больше ничего.

– …Славик, ну, зачем нам это?..

Сидевший рядом паренек с большими ласковыми глазами держал Олину руку и настойчиво, но осторожно пытался переложить ее к себе на колено, чтоб создать иллюзию, будто она гладит его. Услышав вопрос, он замер, потом чуть отодвинулся, словно пытаясь взглянуть на происходящее со стороны.

– Как зачем? Что значит «зачем»?.. Я люблю тебя! Я жить без тебя не могу, понимаешь?

Оля еле заметно улыбнулась. Слова ей были приятны. Очень хотелось, чтоб он повторял их снова и снова, но сознание спокойно и аргументировано объясняло, что это всего лишь сладкая музыка, которая просто нравится и не более того. Улыбка исчезла с Олиного лица, и оно вновь сделалось серьезным, как всегда. Может быть, эта строгость и придавала ему своеобразный шарм, но как Славик ненавидел эту прекрасную маску!..

– Сам подумай, – сказала Оля, – мы только на первом курсе. На первом!.. Как мы с тобой сможем жить?

– Ну… мои родители будут помогать деньгами. У отца хороший бизнес.

– И ты хочешь, чтоб я строила свою жизнь в зависимости от настроений твоего отца? А вдруг он обидит меня? Тогда я не только перестану приходить к вам в гости – я не буду здороваться с ним на улице! И что? Он будет продолжать давать нам деньги?

Славик отпустил Олину руку, и она мгновенно вернулась к хозяйке, боязливо прижавшись к бедру.

– Не знаю, – Славик вздохнул, – но ведь женятся люди!.. Посмотри на Витьку с Таней.

– Я не хочу жить, как они! От подачки до подачки… к тому же, там еще Витька зарабатывает хоть какие-то деньги.

– Я тоже смогу! Оленька, я люблю тебя, понимаешь?..

– Понимаю. Но любовь, как бы это сказать… Любовь – это одно из многих чувств. Оно должно дополняться всеми остальными, иначе она очень быстро погибнет.

– Но это временные трудности! – воскликнул Славик, – если захотим, мы сумеем преодолеть их! Главное, я люблю тебя! – исчерпав запас обычных слов, он глубоко вздохнул; потом продолжил тихо, отдаваясь выстраданным образам, – Смерть Кощея на конце иглы. Игла в каменном сундуке. Смерть Кощея на конце стрелы в разящей жестокой руке. Но в новой сказке оживает он, скорчив мину бесстрастную – просто Кощей безнадежно влюблен в свою Василису Прекрасную. Меняются царевичи в сказках – счастливые смертные люди. Бессмертие очень тяжко, если тебя не любят. Вновь поединок, и рушатся стены, и Василиса уходит с другим; снова стрела пронзает тело, но надо выжить, чтоб долюбить! Непременно надо воскреснуть – может, что-то изменится вдруг, и белое платье наденет невеста, и примет кольцо из Кощеевых рук…

– Это ты сам написал? – заинтересовалась Оля.

– Да, – Славик опустил глаза, – это я тебе посвятил…

– Мне нравится, – Оля легко коснулась его руки, – честное слово, здорово, но дело-то не меняет. За это ж тебе не будут платить деньги.

– Почему? Если даже ты говоришь, что это здорово…

– Даже?!.. – возмутилась Оля, – то есть, ты хочешь сказать, даже такой «сухарь», как я…

– Нет, что ты, Оленька! – он схватил ее за плечи. Олино тело напряглось, не желая подчиняться ласке, – я совсем не это хотел сказать!.. Просто… просто…

– Вот видишь, – Оля засмеялась, – просто я, как всегда, права. И как ты можешь любить меня, такую? Тебе нужна девочка с восторженной ранимой душой.

– Мне нужна ты! Я люблю тебя!.. – он открыл рот, чтоб добавить еще что-то, но понял, что более емких слов подобрать не сможет.

– Славик, не обижайся, пожалуйста, – Оля наконец соизволила погладить его руку, и Славик замер, принимая эту скупую нежность, – как говорят, ты герой не моего романа…

– Но почему?! Объясни, и я стану таким, как ты хочешь!..

– Мы что, поменяемся местами? Ты станешь, типа, женщиной, а я мужчиной?

– Нет. Ты женщина, причем, очень красивая женщина!

– Я знаю, – сказала Оля спокойно, словно ей объясняли банальную истину, что у нее имеются две руки и две ноги, – Славик, я выйду замуж, курсе на третьем… может, даже, на четвертом. Не знаю еще за кого, но я должна попробовать, каково это, быть женой. В принципе, я все для этого умею – и стирать, и готовить, могу накрутить салатов на зиму, могу даже одна поклеить обои и положить плитку…

– А любить ты умеешь? – перебил Славик, понимая, что это последняя козырная карта, и если она будет бита расчетливым джокером, то игра закончена.

– Я никогда не пробовала, – честно призналась Оля, – слово, конечно, красивое…

Колода оказалась крапленой, и Славик вздохнул, поняв вдруг, что разговаривают они на разных языках и проще, пожалуй, выучить китайский…

– С черного неба сорвалась звезда, а я не успел загадать желанье. Я мог бы решить все навсегда и покончить с твоими глазами…

– Ты, наверное, хороший поэт, – бесцеремонно перебила Оля, – но, Славик, я не только не хочу за тебя замуж, но и не чувствую ничего такого…

– Ты и не можешь этого чувствовать, поняла?! Ты не в состоянии! И ты всю жизнь проживешь без этого, потому что никто не будет любить тебя так, как я! Ты будешь жалеть об этом всю жизнь. Потом, может быть, ты даже придешь ко мне и будешь просить, чтоб я любил тебя; будешь жаловаться на то, как ты несчастна, но, боюсь, тогда я уже ничего не смогу сделать!..

– Не бойся, не приду, – Оля усмехнулась, плотно сжав губы, – зато какое безграничное поле будет для твоей фантазии. Не зря говорят, что лучшая муза – это несчастная любовь. Я стану твоей музой, и, возможно, благодаря мне ты прославишься или…

Славик не стал дожидаться продолжения монолога. Он поднялся со скамейки и не оборачиваясь, зашагал по аллее мимо ничего не подозревавших, весело щебетавших парочек и одинокого влюбленного, который теребил букет, нервно поглядывая на часы.
На секунду Оле вдруг сделалось так тоскливо, словно даже ее всезнающее сознание понимало, что такого с ней больше никогда не будет, какую б долгую жизнь она не прожила. Это бывает только один раз и сейчас оно исчезнет, затерявшись в толпе. Но не могла же она бежать следом? Да и что она потом будет со всем этим делать?.. Тем не менее, к горлу поднялся предательский комок. …Только бы не заплакать, иначе всему макияжу конец… Она отвернулась в сторону, чтоб не видеть удаляющуюся спину…
– …Славик, ну зачем нам это?..

Сидевший рядом паренек с большими ласковыми глазами держал Олю за руку и настойчиво, но очень осторожно пытался переложить ее к себе на колено, чтоб создать иллюзию, будто это она гладит его…
Мгновение закончилось и началось сначала. Полина вздохнула; потом подняла взгляд на смотревшую из угла икону. Они долго молча разговаривали глазами, обмениваясь впечатлениями и сообща решая, подходит ли кандидат на владение секретом «черной дыры», или старой хозяйке еще рано уходить? Нет, наверное, пусть эта красивая, умная женщина уезжает – такого репортажа у нее еще никогда не было и, скорее всего, больше никогда не будет…
КОНЕЦ

Content

Дубянский Сергей История болезни (сборник)

Сергей Дубянский История болезни (сборник)

История болезни

Максимально приближенное к боевому

Бизнес-леди и ее дочь

Последний приют