Распопова Алина

Регресс

Алина Распопова

Регресс

В век столь бурного развития техники, какие ещё открытия ждут нас?…

Часть первая

Я медленно пятился к двери. Тело Эльзы, ещё пару минут назад гневно орущее на меня, размахивающее руками, изрыгающее проклятья, теперь безжизненно лежало на полу. Растекшаяся под головой тёмная лужица крови и безжизненный взгляд стеклянных глаз не оставляли места сомнениям – моя жена была мертва. Меня охватил жар, сердце бешено заколотилось, мысли понеслись. «Бежать!» – первая и единственная идея, возникшая в моей голове. Скорее бежать!..

Я выбрался на улицу. Звук электронного замка захлопнувшейся за моей спиной автоматической двери заставил содрогнуться. Я понял, с этого момента пути назад уже нет. Я покинул пределы своей квартиры, а значит, возвращение домой будет теперь непростительной ошибкой. Надо бежать! Срочно уносить ноги! Скрываться, прятаться! Бежать… Но куда?

Я огляделся вокруг. Был глубокий вечер. Город давно украсился множеством ярких огней. Гладкая поверхность дороги блестела, начисто выдраенное покрытие тротуара сияло под светом неоновых фонарей. Улица была пустынна. Примерные жители Аптауна давно уже расположились в мягких креслах своих фешенебельных квартир.

Зазеркаленные окна надежно скрывали от посторонних взглядов тех, чья жизнь была достойна, безупречна, невинна. Там, за глянцевыми стенами престижных жилищ, сейчас вовсю работают цветные телеэкраны, дымятся на столах вкусные ужины, ведутся неторопливые беседы. Подумать только, ещё несколько минут назад я был одним из этих образцовых горожан, а теперь стою вот так, один, на улице, подобно настоящему преступнику, за запертой дверью собственной квартиры, не зная, куда бежать. А всё только из-за того, что мне посчастливилось родиться жителем верхнего уровня, чья жизнь должна была во всём быть идеальна, непогрешима, чиста. «Что будет со мной?» – крутился в голове вопрос.

Для таких как я быть заподозренным в преступлении означало потерять всё – работу, дом, положение в обществе, друзей. Эльза, лежащая сейчас с пробитой головой в центре гостиной моего дома, никак не вписывалась в безупречную картину кажущегося благополучия нашей семьи. Одна трагическая случайность, один нелепый случай, разрушил мою жизнь. Оставалось одно – бежать!

Но как спрятаться в мире, где утаиться невозможно, где все на виду?…

Только оказавшись за рулём своего автомобиля, я понемногу стал успокаиваться. Через несколько минут я уже вызывал Майка.

– Привет, братишка! Как отдыхается? – услышал я бодрый голос друга.

– Плохо, – откровенно признался я, зная, что частные каналы для разговоров жителей Аптауна не прослушиваются. Не будь я в этом уверен, мне бы сейчас пришлось с вдохновенным видом врать об удачном начале собственного отпуска, чего на самом деле не было.

– Что случилось? – обеспокоился Майк, будучи как и я уверен, что наш разговор не прослушивается.

– Эльза, – выпалил я.

Майк насторожился.

– Она мертва.

Повисшую в воздухе наряженную паузу, вскоре прервал бодрый голос Майка.

– Ну ты и шутишь, братишка!

– Да если бы это были шутки. Хотелось бы мне, что это были шутки. Многое бы я отдал за то, чтобы обратить этот кошмар в шутку…, – донеслись до меня собственные отчаянные возгласы.

– Ты где? – прервал меня Майк.

– Возле дома, в машине, – ответил я.

– А Эльза?

– В доме.

– Сколько ты уже сидишь в машине? – продолжал Майк.

Я посмотрел на электронный ключ от собственного дома, с момента как дверь захлопнулась, прошло четыре минуты тридцать семь секунд.

– Выезжай немедленно! – закричал Майк. – Заводись… Ты и так уже долго сидишь в машине без движения. Я жду тебя… Нет, ко мне не надо, езжай в «Плаза». Жди меня там.

Майк отключился, а я запустил пневмодвигатель. Автомобиль плавно выехал из гаража и заскользил по люминесцентному покрытию дороги. Самоочищающаяся, самоосвещающаяся трасса с электронной разметкой ослепляла. Таким был весь Аптаун. Вылизанный, вычищенный, сверхсовременный… В какой бы город я ни попадал, куда бы ни забрасывала меня работа, всегда меня встречала одна и та же картина – просторные улицы, сверкающие стены взмывающих ввысь домов, много света, чистый воздух, довольный своей жизнью народ. Таким был высший класс общества, самый верхний уровень города – Аптаун.

Оставив позади тихие спальные районы, я въехал на многоярусную магистраль центрального проспекта. Оживленный субботний вечер набирал свою силу. Изысканные здания театров, художественных галерей и концертные залы распахнули свои двери. Утонченные жители Аптауна стремились соприкоснуться с прекрасным, спешили приобщиться к создаваемой ими же культуре. Искусно освещенный, выполненный в стиле благородной старины, с четкими пропорциями линий и вензелями узоров на стенах центр Аптауна встречал своих гостей. Благопристойные пары, чинно прогуливаясь по улицам, высокопарно кланяясь друг другу по новой моде, создавали вокруг ощущение благополучия и стабильности. Только подумать, ведь я тоже был одним из них! Ещё совсем недавно я также неторопливо прохаживался здесь с женой, натыкаясь на услужливые улыбки знакомых, а теперь один, как загнанный зверь, бегу куда-то от всех.

Подъехав к хрустальным сводам шикарной «Плазы», я остановился. Громада резных стеклянных блоков, упирающаяся своим хромированным куполом прямо в небо, переливаясь синим цветом под лучами мощных прожекторов, горделиво возвышалась над городом, надо мной. Оставив машину прямо у края тротуара, я, постарался придать своему лицу как можно более непринужденный вид. Отдышавшись, проверив карманным тестером свой пульс и диаметр зрачков, через пару секунд я уверенно ступил на синюю дорожку, ведущую к входу в этот ослепительный мир дорогого престижа. За моей спиной проворные служащие «Плаза» уже отгоняли на стоянку мой автомобиль. В Аптауне всё было отработано до автоматизма, здесь не за что было волноваться, не о чем было беспокоиться, здесь пугало только одно – возможность потерять своё место в этом высшем, поднебесном мире.

Подойдя к широко распахнутым дверям «Плазы», мне подумалось, что надо бы сейчас хоть как-то попытаться утаить свой взгляд от вездесущих лучей камер слежения, но вместо этого я, как обычно, открыто посмотрел при входе в сканирующий глазок. Привычка, выработанная годами, не дала мне возможности утаиться. Все жители Аптауна с детства были приучены к постоянному контролю. Незримо Система следила за нами.

Все наши действия, перемещения отслеживались. Добровольное содействие Системе в её работе, приветствовалось. Безгрешным жителям Аптауна незачем было скрываться, и они уверенно смотрели в черные точки регистрирующих устройств. Но сейчас, услышав привычный звук сканера, я занервничал. Я боялся. Успела ли Система заметить это? Засекла ли своими чуткими приборами участившийся пульс, скованную мимику лица, расширение зрачков глаз. Как она истолкует это? Чем обернется это для меня потом? Это раньше, я чувствовал себя непогрешимым, сегодня же, впервые в жизни мне было что скрывать. Стараясь сохранить хоть какие-то крохи самообладания, я поспешил пересечь вход. Я боялся, что в любой момент произойдет непоправимое – Система меня засечет, раскусит и не пропустит дальше.

Скоростной лифт доставил меня в верхний ресторанный зал. Здесь, сев за один из многочисленных накрытых белоснежными скатертями столов, откинувшись на скрывающую меня от посторонних взглядов спинку огромного дивана, я почувствовал себя в относительной безопасности. Система слежения заканчивала своё действие ещё на входе в «Плаза». Однако, несмотря на это, никто из посетителей этого роскошного комплекса пользоваться предоставляемой им в этом месте свободой не спешил. Привыкшие к постоянному надзору, и тут все горожане вели себя всегда тихо, чинно, благородно. Люди боялись. «Самоконтроль – гарант нашей безопасности!». Такова была плата за царящий в Аптауне покой.

Выпив несколько стаканов полезной йодированной воды и понемногу успокоившись, я подумал, какой же молодец Майк. Из всех мест, где мы могли бы увидеться, он догадался назначить встречу именно в «Плаза». Здесь, находясь на виду у всех, а значит, автоматически снимая с себя всякие подозрения в укрывательстве, мы могли говорить, не беспокоясь о вездесущих микрофонах. «Плаза» дорожила своими гостями, поэтому оставалась одним из немногих мест, отвоевавших себе право на «свободу». Камеры этого заведения служили только лишь для внутреннего контроля и не были подключены к Системе. Во всяком случае, так заявляло руководство «Плазы»…

Майк должен был появиться с минуты на минуту, я же, пытаясь дождаться его, силился восстановить в памяти события прошедшего дня. Я надеялся, что, возможно, какая-нибудь мелочь, какая-нибудь незначительная деталь, хоть какая-нибудь зацепка, поможет мне оправдаться перед Системой. Майк появился, когда мною был выпит четвертый стакан столь модного сейчас оздоровительного травяного коктейля. Услужливый официант, расторопно поставив второй прибор на стол, оставил нас.

– Ну, рассказывай, – сразу же начал Майк.

Он был довольно бодр и, похоже, ещё не понимал, что случилось, я же не знал с чего начать. Всё это время, пока я дожидался Майка, я думал о том, как вразумительно донести до друга информацию о происшедшем, но теперь в голову ровным счетом не шло ничего.

– Что с женой? – спросил Майк.

– Она мертва, – повторился я.

– Ты уверен? – недоверчиво спросил Майк.

Задавать такой вопрос человеку, который ещё в институте написал работу о дениридных этронах живых и омертвевших тканей человека, было глупо, Майк и сам это понимал, просто ему также, как и мне не хотелось верить в случившееся.

– Где она? – снова продолжил свои расспросы Майк.

– Она лежит сейчас в нашей гостиной, голова пробита, дыхания и пульса нет, – выпалил я.

– Плохо, – констатировал Майк. – Вызвал кого-нибудь? Врачей?

– Поверь, ей они уже не нужны, – впервые за этот вечер выдавил я из себя нечто, похожее на шутку.

– Это верно, – согласился Майк. – Сейчас у тебя есть хотя бы какое-то время, до неизбежного при нынешних обстоятельствах спуска вниз.

– Мне нельзя туда, никак нельзя, нельзя!.. – залепетал я, протестующе тряся перед лицом Майка руками. – Понимаешь, я получил назначение в Европу.

– Вот это да! – обрадовался Майк. – Поздравляю! Давно?

– Нет, в среду. Вчера пришло подтверждение. После отпуска собирался переезжать.

– Вот это новость! Европа, это тебе не наш Индианаполис. Столько возможностей! Столько перспектив! Такие деньжищи! Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Я не хочу вниз…, – прервал я восторженные возгласы Майка.

– Понимаю, – сочувственно сказал Майк. – Надо что-то делать. Давай успокоимся, будем думать.

Между тем надо было что-то заказывать. Мы – двое солидных мужчин, пришедшие в ресторан и нежелающие есть, могли вызвать подозрение.

Аппетита у меня не было. Подумать только, а ведь этим субботним вечером у меня мог бы быть праздник. Мой долгожданный перевод в Европу, моё такое желанное повышение, совершенно забылось, померкло, затерялось в суматохе последних малоприятных событий. И всё это только из-за того, что кому-то дома надо было устроить сегодня скандал…

– Давай, рассказывай всё по-порядку, – предложил Майк, открывая электронное меню.

Я выглянул из-за высоченной спинки своего дивана, чтобы посмотреть на зал. Кроме снующих официантов, рядом почти никого не было, только несколько степенно ужинающих пар виднелось где-то вдалеке.

– Да не бойся ты, – махнул в сторону рукой Майк. – Те, кто рядом, сами закроют уши. Они предпочтут сделать вид, что ничего не слышат, лишь бы только не ввязываться ни в какую историю, а официантов можно в расчет не брать. Их никто и за людей-то не считает. Рассказывай.

События сегодняшнего дня закрутились в моей голове. Если быть точным, всё началось ещё вчера, когда я, довольный подтверждением своего перевода, совпавшего с началом отпуска, приехал домой. Эльза была дома. Повинуясь всеобщей моде, она давно уже бросила работу и теперь целыми днями сидела в стенах нашей трехэтажной квартиры-особняка, выбираясь из неё только в магазины, салоны красоты и престижные нынче женские клубы. В Аптауне считалось, что женщины, вышедшие замуж, работать не должны. Умение вести себя в обществе, хорошо выглядеть и содержать дом – составляли их немногие обязанности. А ведь когда-то Эльза была неплохим ученым. Теперь же всё чаще я слышал от неё жалобы о том, что дома ей скучно. Чтобы развеяться, мы собирались поехать на Бора-Бора. Этот разрекламированный рай в последнее время считался одним из самых престижных уголков планеты. Двухнедельный отдых в этом запредельно дорогом месте неизменно должен был поднять наш вес в глазах всех знакомых. Эльза сама выбрала путевки и вот уже месяц долбила меня своими мечтами о предстоящем отдыхе. Так было и вчера. Выслушав в очередной раз рассказ о красотах забронированного нами отеля, с трудом выдержав показ очередного, наверно сотого по счету купленного женой купальника, я после этого заперся в кабинете. Работая над пятой своей диссертацией, на этот раз о плазмофиброиде строфорных гексоидов, я уснул, а на утро был разбужен гневными криками. Эльза нашла в своём электронном ящике уведомление о том, что зарезервированные нами путевки аннулированы. Спросонья я не сразу сообразил, что виновником всего случившегося был ни кто иной, как я. Оказалось, что это именно я не внёс деньги за наши путевки, хотя я надеялся, что Эльза давно уже оплатила их сама. Но, видимо, заработанные мною деньги положенные на счет Эльзы она потратить на отдых не пожелала. Мне же, признаться, ехать вообще никуда не хотелось. Вместо отдыха на Бора-Бора, я с удовольствием занялся бы сборами в Европу, однако, истерики Эльзы не давали мне никакой надежды на то, что меня оставят в покое. Эльза почему-то решила, что если я лично появлюсь в офисе турфирмы, то смогу уладить вопрос с путёвками. Мне ничего не оставалось, как убраться из дома и отправиться в туристическую компанию, с которой мы и должны были заключить договор. По дороге мне хотелось свернуть куда-нибудь, где-нибудь отсидеться, улизнуть, но зная, что Эльза сейчас отслеживает по сети маршрут моей машины, мне, вопреки моему желанию, пришлось притащиться в отмеченное моей женой на карте место. В туристической компании, как я и ожидал, мне предстояло услышать лишь сокрушительные извинения и слова о том, что уже поздно что-либо сделать. Наши путевки были проданы другим людям, а свободные места на Бора-Бора оказались на рейсы, вылетающие не раньше, чем через неделю. Позвонив Эльзе, выслушав очередную порцию оскорблений, у меня пропало всякое желание возвращаться домой. Пообедав в ресторане, побродив по городу с видом человека, у которого есть дела, я приехал домой уже к вечеру. Хотелось мне того или нет, но нужно было поддерживать образ примерного семьянина, довольного жизнью, обожающего свою жену. Эльза встретила меня новым приступом брани. Здесь было что-то о моих умственных способностях, о её потраченных на меня лучших годах, о моих родителях, о её родителях, о тяжелой женской судьбе, угрозы покончить с собой, в общем, как всегда много обобщений и ничего конкретного, относящегося к вопросу решения проблемы нашего отдыха. Глядя, на это орущее чудовище, которое вот уже восемь лет считало себя моей женой, мне с трудом верилось, что в него превратилась та хрупкая, тихая девушка, которую, как мне казалось, я когда-то очень любил. Теперь же с верхнего этажа нашей шикарной трехэтажной квартиры на меня лился поток неконтролируемых женских эмоций, из-за чего я, повернувшись к жене спиной, попытался скрыться на лифте в свой кабинет. Усилившиеся угрозы заставили меня ускорить шаг. Меня остановил гулкий звук свалившегося тела. Так наверно звучит падающий вниз полный мешок. Наступила тишина. Я обернулся, Эльза лежала на полу первого этажа. Даже сейчас, многократно прокрутив в памяти все события сегодняшнего вечера, я не мог с уверенностью сказать, что произошло. То ли Эльза оступилась, то ли нарочно ступила вниз, как бы там ни было, сейчас она была мертва.

Выслушав меня, Майк нахмурился. Он, ценимый мною за его уникальную способность найти выход из любой ситуации, на этот раз молчал. Майк терпеливо ожидал, когда официанты в ослепительных формах «Плазы», расставят перед нами привезенные ими блюда.

– Да уж, вот это ты влип, – произнес он, когда обслуга, наконец, удалились.

И Майк, и я, мы оба сейчас понимали, что фактически я не виновен. Всё произошедшее в моём доме часом раньше было роковой случайностью. Однако, как доказать это Системе? Камеры в домах жителей Аптауна не ставились, разговоры внутри квартир не прослушивались, частная жизнь граждан Аптауна охранялась законом. Поэтому-то у меня не было сейчас никакой возможности доказать, что смерть Эльзы – несчастный случай. Наверно, впервые в жизни я пожалел о том, что система слежения не вездесуща. Мне не на что было сослаться, подтверждая свои слова о том, что преступления я не совершал. Майк не хуже меня понимал это. Одно упоминание о том, что моя жена трагически погибла в столь раннем возрасте в моём же доме, грозило мне потерей всего. В нашем поднебесном мире не было место тому, кто хоть чем-то запятнал свою репутацию, его отправляли вниз. Охраняемая сводами придуманных нами же правил, жизнь обитателей Аптауна текла степенно и неторопливо. В Аптауне люди умирали исключительно в глубокой старости, утопая в пуховых перинах своих необъятных постелей, на глазах у многочисленных скорбящих родственников. Тут не было места несчастным случаям, самоубийствам, убийствам. Это было не принято. Аптаун был слишком идеален для случайностей. Это был ни какой-нибудь Мидлтаун или, чего хуже, Даунтаун. Здесь всё было сделано с учетом безопасности людей. Все дороги были огорожены мягкими стенами защиты, все продукты поставлялись уже приготовленными и протестированными, здесь нигде нельзя было встретить колющих и режущих предметов, здесь не было необходимости ни в каком физическом труде, это было уделом жителей нижних этажей. С тоской смотрел я на цветовой индикатор пригодности пищи к употреблению, вмонтированный в принесенную мне официантом тарелку. Даже тут, всё было сделано для безопасности людей. Посуда автоматически уничтожила бы блюдо, не давая священному жителю Аптауна отравиться, появись в составе еды хоть какие-то признаки отклонения её химических свойств от выверенной и официально утвержденной нормы.

– Мне всегда не нравилась ваша лестница в доме, – нарушил образовавшуюся паузу Майк.

– Это Эльза хотела, она настояла…, – пробормотал я в оправдание. – Она увидела где-то такую, решила соорудить её в соответствии с каким-то там стилем.

– Не надо было разрешать ей портить дом, – сокрушался Майк.

– А разве можно было ей запретить? Она всегда делала то, что хотела, – взорвался я.

– Ну тише, вы всегда были образцовой парой…, – боязливо прервал меня Майк.

Он, только он знал, что никакой образцовой парой мы не были, одна видимость. Мы с Эльзой ссорились постоянно, иногда мне казалось, что у нас вообще нет ничего общего, мы были совершенно чужими людьми, но все наши скандалы и споры никогда не выходили за пределы звуконепроницаемых стен нашего дома. В обществе, на людях мы, как и все прочие, успешно играли роли идеальных супругов. Выработанные годами манеры, штампованные улыбки, заученные слова – всё это красками счастливого благополучия закрашивало неутешительную действительность.

– Так, давай рассуждать…, – деловито начал Майк. По его тону я понял, что все необходимые мыслительные процессы в его голове уже запущены, что весь его мозг работает сейчас над тем, чтобы решить мою проблему. – Твой уход после всего случившегося из дома Система со стопроцентной вероятностью истолкует как факт, подтверждающий твою виновность.

– Знаю. «Совесть жителей Аптауна чиста, они не бояться смотреть в глаза», – процитировал я, знакомый с детства лозунг.

– Это верно. Преступления у нас редкость. Муж, бросивший в пустом доме покалеченную жену, вызовет всеобщее порицание, а Система, проанализировав все твои действия, однозначно выдаст заключение о том, что ты – преступник. Тогда – Даунтаун, не выше…

– Может… Может мне сейчас вернуться домой и вызвать врачей, сделав вид, что несчастный случай произошел без моего участия, – робко предложил я.

– Забудь об этом, – снова махнул рукой Майк. – Кого ты хочешь обмануть? Систему? Она уже записала все твои передвижения. Первый раз ты засветился, когда выходил из дома, потом была зафиксирована твоя посадка в машину, дальше посредствам размещенных прямо в покрытии дороги датчиков был записан весь твой путь до «Плаза», после этого выход из машины, отметка о входе в ресторан. Нынешние приборы по состоянию тела способны определить время смерти с точностью до одной минуты. У тебя нет шансов кого-то обмануть. Никто с тобой разбираться не будет. Ты был в доме, когда твоя жена умерла, ушел с места преступления. Всё, ты уже виновен.

– Это ужасно! Я же ничего не сделал…, – вырвалось у меня.

– Скажу тебе больше, по секрету, – продолжил Майк, почти шепотом, проигнорировав мой возглас. – Во всех домах Аптауна давно уже установлены замеры уровня шума. Разговоры в квартирах не прослушиваются, но уровень громкости контролируется. Примерные граждане должны вести себя тихо. Те, кто это знают, давно уже предпочитают не повышать друг на друга голос. У вас же сегодня явно был скандал, потом эта неожиданная смерть жены…

Я был поражен. Получалось, что Система знала всё.

– Данные, снятые с замеров уровня шума не афишируются, но я тебе скажу точно, что они учитываются Системой при анализе поступков человека, приплюсовываясь к прочей информации, снятой с камер, датчиков и микрофонов.

Словам Майка можно было верить. Он уже много лет работал на Систему слежения. Этой развитой сетью камер, датчиков, сканеров был пронизан любой современный город. Все жители, начиная от низшего Даунтауна и заканчивая Аптауном, были под контролем. Разница была только в том, что жителям Аптауна, в отличие от прочих, нельзя было ошибаться.

Любая оплошность здесь грозила потерей своего места и падением вниз. Те же, кто способен был оставаться непогрешимым, получали поистине «райские» условия жизни. Чистый воздух, открытое небо над головой, обилие еды, натуральная вода, просторные жилища, исключительно интеллектуальный труд и никаких опасностей, кроме одной – потерять всё это благополучие, вот то, что было доступно жителям верхних этажей. Я не хотел опускаться вниз. Меня ждала Европа. Ставшая одним большим мегаполисом, эта некогда бывшая отдельным континентом территория, представлялась теперь самым привлекательным для молодого ученого местом. Большие деньги, масса возможностей, собранные вместе мировые светила, полезные знакомства, новейшие лаборатории, заманчивые перспективы – вот чем была Европа, для тех, кто хотел полной, насыщенной событиями жизни. Это был город мечты. Став в двадцать пять лет академиком, защитив четыре диссертации, написав пятьдесят восемь научных работ, я, в свои двадцать девять, не хотел останавливаться на достигнутом. Громадный Индианаполис был для меня пройденным этапом, меня ждала новая ступень. А тут Эльза…

– Возвращаться домой тебе нельзя, – продолжал размышлять Майк. – Тебе надо исчезнуть.

– Как исчезнуть? – опешил я. – Может уехать куда-нибудь, сделать вид, что у меня неотложные дела?

– Нет, поздно. Сколько ты весишь? – неожиданно спросил Майк.

Я удивленно посмотрел на него.

– Какова масса твоего тела? – снова повторил свой вопрос Майк.

– Не знаю… Восемьдесят-девяносто…, – растерянно проговорил я. – Я давно не взвешивался.

– Зато твой автомобиль знает массу твоего тела с точностью до грамма, – сказал Майк. – А ещё он знает, что сегодня вечером перед своей поездкой, ты сел в него один и без вещей. Он высчитал это. Благочестивые жители Аптауна не уезжают неожиданно куда-то без багажа и, не будучи провожаемыми своими дражайшими вторыми половинами. А твою жену, выходящую вместе с тобой из дома, камеры на улице не зафиксировали.

Я задумчиво поковырялся в тарелке и посмотрел в окно. Взмывающие ввысь конструкции изящных зданий, ослепительные улицы, парящие в воздухе ленты дорог, огни фонарей… Передо мной лежал прекрасный, восхищающий своей необъятностью мир, но для меня в нём больше не было места. С тоской я смотрел на то, что ещё час назад было для меня обыденным, казалось навсегда своим. Теперь же я был выкинут, выброшен, вытолкнут за пределы привычного для меня пространства.

Мне некуда было идти. Все двери, ещё недавно широко распахнутые для меня, разом закрылись. Я задыхался от охватившего меня состояния безысходности. Система слежения, та самая Система, внедрение которой позволило навести порядок в городах, предоставило безопасность, подарило покой, теперь была против меня. Она знала всё, каждый мой шаг, каждый жест, каждый вздох и больше не оставляла мне надежды на спасение. Я стал преступником. Город, мой родной верхний уровень – Аптаун, отказывался от меня, оставляя мне только один путь – вниз. Скатиться, свалиться, упасть туда, куда не проникает солнце, туда, где нет и капли свежего воздуха, туда, где живут неведомые мне люди, где грязь, хаос, страдания и боль – вот, что стало моей судьбой…

Впервые я задумался о том, что было бы, если бы города росли бы не ввысь, а расползались бы по земле вширь? Тогда не было бы разделения на уровни, не было бы верхних и нижних этажей, некуда бы было падать, а значит, хоть раз в жизни можно было бы допустить ошибку. Почему мы сгрудились, скучились, запихнули себя в города? Почему позволили установить над собой контроль Системы? Кто решил, что нормальных условий жизни не хватит всем?

– Может быть, хоть что-то можно сделать? – со слабой надеждой в голосе спросил я. – Хотя бы одна камера… Записи с неё будет достаточно, чтобы оправдать меня. Может же стоять какая-то потайная аппаратура Системы в моём доме? Она же всё время старается следить за нами. Может же быть установлено что-то такое, о чём я мог не знать?

Майк отрицательно покачал головой.

– После последней поправки в Закон о защите личной свободы граждан, только потайные датчики теплового излучения, уровня шума…

– Всё не то, – махнул я рукой.

Чем могло помочь мне примитивное устройство, реагирующее на звук или свет?

– Эти атрибуты Системы являются обязательными и монтируются ещё при строительстве для охраны дома. Но для нас толку в них мало. Данные с них не учитываются при анализе Системой психо-действий человека, – сказал Майк.

Я был расстроен. Будь в моём доме хоть одна камера Системы, я бы смело сейчас мог отправляться обратно домой. А теперь…

– Это хорошо, что тело Эльзы обнаружится не сразу, – продолжил Майк. – Только по прошествии недели Система истолкует отсутствие телефонных звонков из твоего дома, электронных покупок, сеансов выхода в сеть, как нечто настораживающее. Ещё день уйдет на посещение твоей квартиры полицией. За это время мы успеем что-нибудь предпринять.

– Что? – в отчаянье прокричал я. – Что можно сделать? Как не крути, вход один – опускаться…

Прощай Европа, прощай академия, работа, друзья… Прощай вся привычная жизнь.

– Ну не отчаивайся. Из любой ситуации есть выход, – хлопнул меня по плечу Майк.

– Какой выход? Ну какой?! – продолжал сокрушаться я. – Я не могу вернуться домой, потому что меня обвинят в смерти жены, я не могу никуда уехать, потому что, во-первых, мне некуда ехать, во-вторых, где бы я ни находился, я автоматически попадаю под контроль Системы. Моё бегство не решит ничего. Опуститься вниз – но я ничего там не знаю, я никогда там не был, я не смогу вести ту жизнь… Мне остается только последовать за Эльзой, за своей «горячо любимой» женой…

– Не паникуй, – оборвал меня Майк. – Выход надо найти сегодня, сейчас. Как только мы выйдем из «Плазы», после того, как сканер у входа зафиксирует нас, ни ты, ни я уже не будем иметь право на ошибку.

Майк закрыл глаза и стал думать. Наступила тишина.

– А может ну его всё… Заберу деньги со счета и опущусь вниз, в Мидлтаун. Буду жить там. Ну живут же там как-то люди…, – не выдержал я.

– Да, живут, – сказал Майк, открывая глаза. – Я покажу тебе как…

– Ты был в Мидлтауне? – удивился я.

– По работе… – ответил Майк. – У меня есть целая подборка отснятых на низших этажах материалов. Мне понадобились они, когда я стал тестировать политрасмидный гектроид рецисивных тромпофластроидов для высокоуровневых цепей. Я покажу тебе, как живут люди в том низшем мире. Уж поверь мне, ни ты, ни я не сможем продержаться там дольше суток.

Я не видел выхода из сложившейся ситуации, Майк же снова закрыл глаза.

Время шло.

Когда Майк снова посмотрел на меня, по его торжествующему взгляду, я понял, что у меня снова появилось будущее. Майк был гением, он всё придумал, всё решил. Так же, как и я, он был профессором, лауреатом премии Эйнштейна, обладателем звания «Заслуженный ученый», членом-корреспондентом академии наук, но дело было не в его званиях и регалиях, дело было в его уме. Майк был уникален. От природы наделенный способностью прекрасно ориентироваться в обыкновенных житейских вопросах, он всегда умудрялся заставить любые обстоятельства работать на него. Например, только он, с его поразительным разумом, мог оставаться холостым в Аптауне, где отсутствие семьи к двадцати пяти годам являлось показателем крайней нестабильности человека, и рассматривалась Системой, как повод опустить его вниз.

– Слушай, – начал Майк. – Итак, как бы ты уже не поступил в сложившейся ситуации, Система сочтет тебя преступником. Все записи Системы против тебя: во время смерти жены ты был в доме, перед этим вы разговаривали на повышенных тонах, а после – ты скрылся с места преступления. Шансов нет, Система признает тебя виновным. Она вынесет приговор, и ты вынужден будешь отправиться вниз. Даже если Система примет во внимание всю безупречность твоей репутации, все твои заслуги перед наукой и обществом, их будет недостаточно для того, чтобы оправдать тебя. Все двери Аптауна будут для тебя закрыты. Оснащенные сканерами всё той же Системы, они будут отсекать тебя ещё на входе, никто не сможет пустить тебя на порог. Помыкавшись, ты сам будешь вынужден покинуть наш уровень. Тебе не останется другого пути – только вниз. Считается, что Система слежения в вопросах вынесения приговора непогрешима. Она не подвержена чувствам, не знакома с эмоциями, она абсолютно беспристрастна, она не человек. Для неё существуют только факты – данные, повлиять на которые мы уже не в силах, они записаны, занесены в информационные базы Системы, обработаны и за их сохранность отвечает сама же Система, люди лишены доступа к ним. Тут не сыграют роли ни твои деньги, ни положение, ни звания, ни статус – алгоритмы Системы работают одинаково для всех. Повлиять на работу её программных модулей невозможно, а оспорить решения Системы – нереально, они абсолютны. Ты чувствуешь, куда я клоню? – поинтересовался Майк.

Я растерянно покачал головой.

– Если ты попадаешь под действие бездушной Системы, ты автоматически становишься преступником, но есть и другой путь. Чтобы получить оправдание, тебе нужно подняться над Системой.

– Обойти? – удивился я.

– Нет, обойти её невозможно, – отрицательно покачал головой Майк. – Тебе надо подняться над ней. Понимаешь, надо выйти за рамки её влияния.

– Но как???

– Заставить Систему дать хотя бы один сбой, сломать её до того, как она успеет обвинить тебя.

– Сломать Систему? И это мне предлагаешь ты? Тот, кто уже много лет работает на неё? – воскликнул я, сам удивившись своим словам. Я, который пострадал от несовершенства Системы, возмутился предложению друга поднять руку на неё. Как же глубоко все мы были пропитаны благоговейным отношением и страхом перед этой созданной нами же самими незримой, обладающей совершенной властью силой.

– Вот потому что я работаю с ней, я тебе и предлагаю сломать её. Ты, например, знаешь, что в ближайшее время планируется ввести в Систему модуль предотвращения преступлений? Повышенный психоэмоциональный фон человека плюс достаточные, по представлению Системы, мотивы станут основанием для блокировки любого жителя Аптауна как «социально-опасного» элемента и ссылки его вниз. Алгоритмы Системы ещё несовершенны, а люди будут уже нести наказание, причем за действия, которые, возможно, никогда бы не решились совершить. Чем это обернется для каждого из нас? А то, что право ставить диагноз любой болезни тоже отдадут Системе?

– Но что в этом такого? – удивился я. – Ведь это всё для нашего же блага, для нашей же пользы. Так легче будет диагностировать болезнь. Система не ошибается…

– Да??? – удивился Майк. – Тогда вернись сейчас домой и открой дверь. Я послушаю, что ты будешь говорить, когда через полчаса, выйдя из собственного дома, ты поймешь, что уже заблокирован.

Я замолк.

– Ты не знаешь, но для нашего же удобства как раз сейчас готовится решение по упрощению процедуры доступа к персональным финансовым счетам. Ты понимаешь, чем это всем нам грозит?

Я отрицательно покачал головой.

– Это подтолкнет людей к махинациям. При совершении любых переводов и платежей Система будет идентифицировать личность владельца счета только лишь по ограниченному числу внешних антропометрических параметров, не производя считающееся довольно дорогим глубинное сканирование и даже не запрашивая пароль. Случаи подлога или подмены личности станут нормой, а Система с легкостью пропустит их, мы же будем по-прежнему верить в её абсолютную непогрешимость. Мы боремся за упрощение платежной системы, но нет никакой гарантии, что в этом случае жители нижних этажей не устремятся к нам наверх. Наши деньги – это то, ради чего люди будут калечить себя и их будет уже не остановить… Система полна обобщений, на сегодняшний день она не способна анализировать весь информационный поток. Для сокращения объемов обрабатываемых данных Система использует целый ряд допущений, которые могут исказить конечный результат. В Аптауне народ ещё держится, но здесь давно уже всем правит страх. Людям страшно. Здесь все бояться потерять своё место. Из страха все сдерживают свои эмоции, скрывают истинные чувства. Здесь люди должны разыгрывать из себя примерных горожан, не являясь на самом деле таковым и всё только для того, чтобы не упасть вниз. А там, внизу, жизнь намного жестче, преступления там – норма. Жители Аптауна отгородились от нижних этажей, поставили надежные запоры, чтобы не пускать тот мир сюда, а здесь, наверху создали для себя «тепличные» условия. Но люди остаются людьми, никто не в силах быть идеальным. Ты знаешь, что и у нас регулярно случаются правонарушения?

– Ты имеешь в виду обслуживающих Аптаун жителей нижних этажей? – уточнил я.

– Нет, работники, приходящие к нам с нижних уровней, как раз больше всех боятся провиниться. Рискуя навсегда потерять неплохой заработок, они всеми силами стремятся сохранить доступ к выпавшей на их долю частичке хорошей жизни. Грешат те, кто с рождения живет в Аптауне. В какой-то момент кто-нибудь из них не выдерживает. Такого человека уже не остановить. Помещенные в жесткие рамки Системы люди не выносят напряжения, связанного с искусственным исполнением предписанной им роли. Они скатываются вниз, где никому не нужны. Они погибают.

Я был поражен. Мне не верилось, что хоть кто-то среди сытых, довольных своей жизнью аптаунцев был способен нарушить закон. По-моему, я был единственным, да и то невольным преступником среди них.

– Помнишь Джека Ризли?… – спросил Майк. – Ну такой худощавый, сидел ещё всегда в первом ряду. В двадцать лет, стал уже заведующим лабораторией. Так вот, он не в Нью-Йорке, как считают все. Он внизу, в нашем же Индианаполисе. Жестоко избил завкафедры, покалечил, из-за чего тот тоже вынужден был отправиться вниз. А Бур…

Я вспомнил эту кличку Варниса из группы инженеров параллельного потока.

– Убит кем-то внизу, когда попал туда после зафиксированной Системой вспышки гнева. А Люси Ли… доживает свою жизнь где-то в Даунтауне, связалась с наркотиками. Блис, Стюарт… Все они уже на нижних этажах. Надо признать, мы не способны соответствовать тем параметрам, которые сами же заложили в качестве эталонных в базу данных Системы.

Слова Майка были откровением для меня. На какое-то мгновение, как мне показалось, забыл о собственных проблемах.

– Система непогрешима, но люди не могут жить в рамках, необходимых для всеобщей безопасности. Система – это некий сотворенный нами же самими механизм, который теперь методично перемалывает своих же создателей, а мы продолжаем надеяться на неё и верить ей… Я разработал ряд квадростационарных гексоидных сетей, которые при использовании их в составе анализирующего механизма Системы позволят максимально исключить количество обобщений. Их мощности будет достаточно для того, чтобы учесть все данные, необходимые для принятия правильного решения по отношению к каждому, однако, интеграция этого изобретения в Систему тормозится вот уже много лет… Но речь сейчас не об этом… Нам надо спасти тебя, а для этого надо доказать всем, что Система в том виде, в котором она существует сейчас, несовершенна. Она способна ошибаться.

– Но как? – растерянно спросил я. – Как мне сломать её? Пробраться к её серверам?

– Ну нет, дружище. Технически Система защищена идеально, тебе её не пробить. Нечего и думать о примитивном повреждении Системы, внешне ты должен остаться чист. Ошибиться должен не ты, а она.

– Это невозможно, – обреченно сказал я. – Тебе известны случаи, когда решение Системы сочли бы ошибочным?

– Нет, – отрицательно покачал головой Майк.

– Как же ты тогда предлагаешь сделать мне это?

– Есть один план, – неуверенно начал Майк. – Стопроцентной гарантии дать тебе не могу, но процентов восемьдесят, пожалуй…

Я напрягся. Неужели гений Майка нашел выход?…

– Надо кое о чём ещё подумать… Но мне кажется, должно получиться…

– Говори, – нетерпеливо перебил я.

– Ну слушай. Доказать свою невиновность Системе ты не сможешь, но есть возможность достучаться до контролирующих её работу людей. Тебе нужен разговор с теми, кто принимает решения в случае неисправности Системы. Такие люди есть! В Систему заложено следующее указание: при возникновении ошибки или сбоя в работе управление ситуацией переходят в руки обладающих исключительными правами людей. Если ты доберешься до них, это будет верный способ всё изменить. На их решение ты сможешь повлиять. Им ты сможешь всё объяснить, рассказать. В конце концов, попробуешь упросить, подкупить. Система бездушна, а человек – нет. В твоём случае оправдан ты можешь быть только людьми. Правда встретиться с ними непросто… Данные о том кто они и где находятся засекречены и охраняются самой же Системой. Однако в случае возникновения чрезвычайной ситуации Система сама приведет тебя к ним. Тебе надо вызвать ошибку Системы…

– Но Система не ошибается! Это закон! – перебил я Майка.

– Смотри, допустим, такую ситуацию: ты покупаешь в магазине товар, а на кассе Системе не удается идентифицировать его, она выдает сообщение о том, что его на складе просто нет. Но он же есть, ты же держишь его в руках! Реально этот товар существует. Это означает только одно – между информацией, занесенной в Систему, и реальностью есть расхождения. К сожалению, в наше время люди предпочитают больше верить Системе, чем собственным глазам и ушам. Я предлагаю тебе сломать Систему именно этим способом, пока она не успела вынести тебе приговор. Загоним Систему в тупик, она вынуждена будет передать права принятия решения людям, и вот тогда ты спасен! Ты получишь шанс доказать собственную невиновность.

Я внимательно слушал Майка. Его слова казались мне невероятными, но они обнадеживали меня. Неужели у меня всё-таки есть выход?…

– Теперь давай размышлять дальше. Вот что получается. Итак, что составляет саму Систему? Она состоит всего лишь из двух частей: первая – аппаратные устройства сбора данных, и вторая – анализирующее эти данные программное ядро. Устройства сбора данных – это датчики движения, подслушивающие микрофоны, камеры слежения, инфракрасные камеры, но это всё ерунда… Пытаться вызывать ошибку Систему через них не имеет смысла. Они не значат ничего без главного элемента, связывающего любую личность с конкретной ячейкой базы данных Системы – без так хорошо знакомого нам идентификационного зрачка.

– Ты предлагаешь взломать базу данных и изменить записи о моём сегодняшнем дне! – догадавшись, воскликнул я.

Майк только засмеялся в ответ.

– Взломать базу данных Системы невозможно. Эта была бы самая безумная идея из всех! Более пяти миллионов степеней защиты. Никто из людей не способен прорваться туда.

Недоумевающе я смотрел на Майка.

– Данные заносятся в базу и корректируются автоматически, силами самой же Системы. Ни один человек не имеет доступа к ним. Надеяться изменить записи о тебе в базе данных Системы бессмысленно. Надо стремиться повлиять не на них, а на параметры, по которым Система идентифицирует тебя. Будем менять твоё тело.

– Пластическая операция?… – неуверенно спросил я.

– Не поможет, – отрубил Майк. – Сетчатка глаз, отпечатки пальцев ещё ладно… Но внутреннее расположение органов, скелет…

Я развел руками.

– Каждый волосок на твоём теле, каждый кровеносный сосуд учтен. Всё вместе – это твои антропометрические параметры. Более двухсот характеристик. Их совокупность уникальна. Тебе надо изменить своё тело так, чтобы Система дала сбой по каждой из них. Это вызовет ошибку.

Если Система не найдет человека с твоими данными в своей базе, это будет немыслимо. Это будет нонсенс! Ты получишь уникальный шанс обвинить её… Информация о каждом из нас с самого рождения заносится в базу, мы все там есть, нас не может там не быть, а тебя не окажется! Мы сделаем так, что Система не опознает тебя. Она не готова к решению такой задачи и вот тогда… Тогда ты столкнешься с теми, кто призван принимать решения за неё. Люди. Вот с ними ты и сможешь договориться. Хочу тебе поведать, что у Системы слежения сейчас много противников. Если станет известно, что она неидеальна и может дать сбой… Ты представляешь, что тогда начнется? Ты можешь устроить настоящий переполох. Это никому не нужно. Твоё дело, мёртвая жена… Всё это быстренько замнут. Я думаю, тебя полностью реабилитируют и восстановят в правах.

– Меня уничтожат…, – со страхом проговорил я Майка. – Меня убьют.

– Не посмеют. В этом случае они сами станут преступниками и попадут под действие всё той же Системы. Никому не разрешено нарушать заложенный в её программные модули закон. Как я уже говорил, права решения переходят к людям только в исключительных ситуациях и на очень ограниченное время. В твоём случае это будет только один раз – когда Система даст сбой.

– Но как? Как вызвать эту самую ошибку? Полностью изменить тело… Это невозможно…, – обреченно заключил я.

– Есть способ, – торжествующе провозгласил Майк.

– Ты уверен? – недоверчиво спросил я. После всех предыдущих рассуждений вероятность вызвать ошибку Системы казалась мне нулевой.

– Восемьдесят процентов того, что будет положительный результат, – решительно ответил Майк.

– Рассказывай! – в нетерпении приказал я.

– Тогда я не придал значения этому сообщению, – начал Майк. – Я наткнулся на него совершенно случайно, когда бродил как-то по сети. Сначала я счел его для себя малоинтересным, слишком уж далека была его тема от вопросов моих работ. Один профессор предлагал добровольцам поучаствовать в своём эксперименте, речь шла о каких-то бимолекулярных исследованиях ДНК. Безопасность участника гарантировалась, приводились документы об успешных испытаниях на животных. Но это не столь важно… В качестве побочных эффектов эксперимента было указано – «Незначительное изменение антропометрических параметров подопытного экземпляра». Меня заинтересовала эта фраза. В то время я работал над интуитивно-адаптивными рецисивами с целью проработки дальнейшей возможности их использования в Системе. Я связался с ученым, направил ему официальный запрос. Я попросил предоставить мне для исследования результаты его работ. Доктор ответил. Обстоятельный отчет содержал подтвержденную экспериментами и расчетами цифру – пяти-шести процентное изменение каждой характеристики тела! Ты понимаешь, чем это значит?! Система допускает изменения до 1,6 %, а тут целых пять! Однозначно это вызовет её сбой! Ты должен ехать…

Майк замолчал. А через секунду, виновато посмотрев на меня, продолжил:

– Дело осложняется тем, что в качестве участника эксперимента профессор непременно искал кого-нибудь из Аптауна. Я подозреваю, что вряд ли ему кого-нибудь удалось найти. Это означает, что данных экспериментов на людях у него нет…

– И ты предлагаешь мне такое? Стать подопытным? Тем сумасшедшим, который отдастся в руки совершенно неизвестного мне человека? Принять мне, самому являющемуся профессором, руководителем лаборатории, заведующим многими проектами, участие в рискованном, не проверенном на других людях эксперименте? – негодующе воскликнул я.

Я был расстроен, Майк предлагал мне полное безумие. Позволить подвергнуть себя, свой организм нелепым опытам, было верхом глупости. Никогда люди Аптауна участия в подобных экспериментах не принимали, для этого существовали обитатели Даунтауна, Мидлтауна наконец. Любые тесты всегда проводились только на них, но никак не на жителях высших этажей. Мы были исследователями, а не подопытными! Пусть я сейчас задавлен, загнан угол, но никогда…

– Не горячись, – спокойно прервал меня Майк. – На тот момент, когда я связывался с профессором, с экспериментами на людях у него не было, однако опыты на животных, впечатляли…

– Генные модуляции? – спросил я.

– Не похоже, – покачал головой Майк. – Разработками в генной инженерии уже никого не удивишь, тут видимо что-то другое…

– Плазмостационарные квантэссенции?

– Возможно. Подробностей, сам понимаешь, я не знаю. Да меня они тогда не интересовали. Мне важно было учесть результаты этих опытов в своих работах. Я списывался с этим профессором год… нет, где-то года два назад. Решайся… Другого выхода я не вижу. С помощью пластики мы сможем добиться всего лишь ноль целых три десятых процентов изменений, система это пропустит, здесь же получим все пять… Этого достаточно, чтобы Система не смогла опознать тебя и дала сбой.

– Надо подумать, – растеряно пробормотал я.

– Подумай, – согласился Майк. – Но всё решить надо уже сегодня, сейчас. Времени нет. Выйдя отсюда, ни ты, ни я, не имеем уже права на ошибку.

К этому моменту мы обязаны иметь четкий план.

Майк вышел. Он удалился в столь модные ныне аэро-комнаты, где за соответствующую плату можно было подышать обогащенными полезными компонентами газами. Для обитателей Аптауна, в отличие от жителей низших этажей, забота о здоровье была превыше всего. Настоящего, природного воздуха на всех не хватало, его почти не осталось на нашей планете. Города, поглотившие собой колоссальные пространства, вытеснили всё то, что раньше зеленело, дышало, жило. Фотосинтез растений давно уже был под контролем. Использование его в промышленных целях уничтожило лесные массивы, превратив атмосферу в искусственно насыщаемую кислородом смесь.

Майк оставил меня, я же принялся размышлять. То, что предлагал он мне, было чистым безумием. Вызвать при помощи сомнительного эксперимента ошибку Системы, той самой Системы, которая на нашей памяти ни разу не ошибалась – это было настоящим сумасшествием! Система была отлажена, отработана до автоматизма в течение сотен лет. Беря начало с технологий идентификации электронных платежей прошлого, теперь она представляла собой самый сложный, на сегодняшний день, технический объект. Люди безоговорочно доверяли ей. Представляя собой развитую структуру, она пронизывала каждый уголок, каждую частичку пространства. Ещё никому не удавалось её обхитрить. Майк предлагал невероятное. Самые отъявленные злодеи лишались из-за Системы всего, самые талантливые ученые трудились над усовершенствованием её средств. Я не мог сравниться с теми, кто пытался обойти Систему в хитрости, не мог превзойти тех, кто разрабатывал её, в уме. До сегодняшнего дня я жил по правилам всё той же пресловутой Системы и если бы не эта роковая случайность, если бы не Эльза, я и не помышлял бы о том, чтобы сломать её. Я хотел спокойной жизни. Я готов был соблюдать закон. Но этот нелепый случай… Он ставил крест на моём будущем, лишал меня всего. Во что бы то ни стало, мне нужно было оправдаться. Я не преступник, но теперь я как волк, как жалкий зверь загнан в угол и вынужден сражаться. Система не имеет возможности выслушать меня. Она проанализирует мои действия, прогонит их через свои стандартные алгоритмы и вынет свой бездушный вердикт. Надо действовать незамедлительно, прямо сейчас. Терять мне нечего, моё падение вниз при нынешних обстоятельствах – это решенный вопрос. Вернись я домой сейчас – внизу окажусь уже завтра, решись я воплотить в жизнь план Майка… Может быть, есть шанс? Эх Майк, друг Майк, что же ты мне предлагаешь. Стать подопытным кроликом, добровольно подставить под угрозу собственное здоровье и жизнь. А если останусь калекой? Или может всё-таки повезет?… Либо уж лучше домой, чтобы сразу вниз?…

К приходу Майка я окончательно запутался, но глядя на суетившегося возле нас официанта, на его сгорбленную в вечном поклоне спину, в погасшем взгляде унылых глаз, я понял, что не хочу стать таким же, как он. Я не желаю жить, думая только о собственном пропитании и нехитрых телесных потребностях, не хочу опускаться туда, куда не проникают солнечный свет. Я вспомнил, как много раз благодарил судьбу за то, что я не такой, как они, эти жалкие люди с нижних этажей, готовые работать за грош. И вот один трагический случай, один роковой эпизод приравнивал меня к ним. Если Система вынесет свой приговор, в глазах аптаунцев я буду преступником, достойным только одной участи – быть отправленным вниз.

Если есть хоть один шанс из ста остаться в Аптауне, я готов использовать его. Майк ждал моего решения.

– Ну… Давай попробуем, – неуверенно произнес я.

– Не сомневайся, – хлопнул меня по плечу Майк. – Я верю в удачу. Слушай, я уже всё придумал и составил план. Отсюда поедешь вместе со мной. Переночуешь в моей квартире. Бояться теперь нечего. Все твои сегодняшние и последующие действия позже будем списывать на сбой Системы.

Я схватился за голову. Как же это всё было глупо и нелепо… Но отступать было некуда. В спину мне смотрели тысячи пар пристальных глаз. Мои соседи по Аптауну, не упустят возможности опустить меня, ощутив тем самым свою собственную непогрешимость перед Системой.

– Сразу же, как договорюсь, поедешь к старику. Побудешь у него, сколько нужно, а потом… Да не волнуйся ты, я тебя не брошу…

Слова Майка слабо успокаивали меня. Я находился на грани отчаянья. Привычная жизнь в один миг была разрушена, а не её месте возникал какой-то сомнительный план.

– Я буду рядом, когда система даст сбой. Тебе нужен будет свидетель…, – долетал до меня голос Майка.

Когда мы вышли из ресторана, на улице стояла глубокая ночь. Весь Аптаун был залит огнями. Светилось всё – дорога, тротуары, здания, и, конечно, парящие в вышине яркие звезды воздушных фонарей. Вокруг царило оживление. Конец субботы был тем особенным временем недели, когда благородные жители Аптауна выходили в свет. Это было время посещения культурных мероприятий и сверхэстетичных мест Аптауна. Теперь вся эта разнаряженная, разодетая, окутанная облаком дорого парфюма толпа чинно прохаживалась по сверкающим улицам. Всем им нужно было демонстрировать друг другу собственную состоятельность.

Дожидаясь доставки своей машины, мне не удалось избежать встречи со знакомыми. Эта старая ведьма вместе со своим щупленьким мужем возникли как будто прямо из пустоты. Казалось, сегодня они только и ждали того момента, когда расплывшись в традиционно-притворных улыбках, кинутся пожимать наши с Майком руки. Воодушевленно принялись расписывать они, как прекрасен нынешний вечер: и погода хороша, и специально открытый к ста пятидесятилетию художника Рейвера экспозиционный зал. Поспешно «нацепив» на себя такую же, как у них, широченную, белозубую улыбку я принялся выполнять положенный при таких встречах негласный ритуал.

– Как ваша чудесная жена? Она не с вами? – прикрывая излишней любезностью взгляд своих цепких пронырливых глазок, спросила у меня старуха.

– О, у Эльзы всё великолепно! Благодарю, что поинтересовались! Я обязательно передам ей привет от вас. Она будет очень рада! Она часто вспоминает вас, – рассыпался я в ответных любезностях, удивляясь тому, как ловко научился врать. – Моя жена, к сожалению, не со мной, она дома. Я тут, как видите с другом, а у него пока, к его великому сожалению, ещё нет семьи.

– О, как мне жаль таких молодых людей, как вы, – принялась сокрушаться старуха. – Вы всецело отдаетесь науке…

К тому моменту, когда неповоротливая обслуга, наконец, подала мой автомобиль, я готов был разорваться от злости. Старуха достала меня… Место на верхних этажах Аптауна было слишком ценно, поэтому все свободные от пассажиров машины убирались с улиц в парковочные шахты, уходящие глубоко вниз. Четко отлаженный механизм транспортера делал процедуру подъема автомобиля быстрой и удобной, однако, как мне показалось, сегодня подача моей машины невероятно затянулась. Сделав отметку в Системе о плохой работе персонала «Плаза», неминуемо грозящую всем работающим сегодня на парковке увольнением, мы с Майком сели в автомобиль.

Предусмотрительно приехав в «Плазу» на такси, Майк теперь расположился в мягком кресле рядом со мной. Он продолжал размышлять.

– Пять процентов в изменении внешности! Ты только подумай. Даю гарантию того, что Система не пропустит этого. Она не адаптирована под решение подобных задач…

– В ней сейчас по-прежнему используются транценсивные цепи? – спросил я.

– Да, – подтвердил Майк.

– Я хочу предложить использовать параллельно с ними интуитивно-обучаемые биосхемы, – сказал я. – Это позволит на тридцать процентов увеличить производительность обработки данных.

– Неплохо! – воскликнул Майк. – Никогда не сомневался в твоих способностях. Нет, я не дам тебе опуститься вниз. Останешься в Аптауне.

Мы двигались дальше. Глядя на монотонно струящуюся под колесами автомобиля полотно дороги, я задумался… Все мы, так или иначе, работали на Систему. Она настолько сильно пропитала нашу жизнь, что все наши мысли, наши стремления теперь неразрывно были связаны с ней. Я жил в Аптауне – уровне интеллектуалов. Мы определяли развитие современной науки, общества и каждый из нас по-своему выступал за Систему, а не против неё…

– Эх, жаль, не смогу тебе ничем помочь в сборе информации о тех, к кому попадает управление в случае сбоя Системы, – продолжал Майк. – Эти данные засекречены и охраняются самой же Системой. Она не одобрит неожиданно возникший у меня к ним интерес…

Мы подъехали к дому Майка. Несмотря на то, что Майк жил один, он расположился на двух этажах одного из самых высоких и самых престижных зданий Аптауна.

Отсканировав облик Майка, его дом приветливо распахнул перед нами двери.

Весь второй этаж квартиры Майка занимала лаборатория. Чего тут только не было, и гелиостационарные установки, и модуляторы фактор-импульсов, и даже синховазивный трасвертор, но меня больше всего привлекало сейчас огромное, во всю стену окно. Отсюда, с самой верхней точки города, открывался прекрасный вид на весь Индианаполис. Частокол увенчанных шпилями небоскребов, изогнутые ленты парящих между ними дорог, каскады огней – всё это одной великолепной картиной простиралось подо мной. Прильнув к холодной поверхности стекла, я заглянул вниз. Сейчас, находясь на самой вершине города, я попытался рассмотреть, увидеть, узнать, где же заканчивается Аптаун и не смог. Отвесные стены зданий, уходя вниз, смыкались где-то в черной глубине. Из школьных учебников я знал, что ниже меня находятся две части города – Мидлтаун и Даунтаун. Город рос. За последний год здания Индианаполиса в среднем поднялись на шесть метров. Городские постройки стремились ввысь. Возводились новые этажи, укреплялись старые. Внизу оставалось всё то, что было воздвигнуто раньше. Никто уже точно не мог бы сказать, как глубоко уходит город вниз, но то, что фундамент его стоит на земле, было неоспоримым фактом. Все городские сооружения опирались на грунт, на ту самую природную твердыню, которую уже давно никто не видел. Начав свой рост, города уже не могли остановиться. Наши небоскребы упирались в дымку облаков, оставляя внизу всё менее пригодное для жизни пространство. Аптаун – так назывался верхний, самый лучший уровень любого мегаполиса. Его составляли самые новые, самые современные районы. Ниже простирался Мидлтаун. Что я знал о нём?… Его постройки – оставшиеся от Аптауна старые, давно вышедшие из моды этажи. Жители – занявший наши прежние квартиры «офисный планктон». Система зорко следила за тем, чтобы никто из обитателей Мидлтауна не пересек его границы и не выбрался наверх. Что бы делали эти люди у нас? Не имея надлежащего образования, не способные на интеллектуальный труд, они только породили бы ряд проблем и нарушили бы весь наш благополучный уклад. Волнения, беспорядки… И все только из-за того, что кто-то захотел, не имя на то сил и знаний, получить лучшие условия жизни. Нет, в нашем обществе было всё четко – каждый занимал соответствующий его разуму этаж, а Система зорко охраняла эти границы.

Ниже Мидлтауна располагался Даунтаун – промышленная часть города, район работяг. Здесь жил самый многочисленный низший класс. Работая на фабриках и заводах, они ютились в комнатах прямо возле производственных цехов. Получая жалкие гроши или работая за еду, они вели неведомый мне образ жизни. Те запуганные, забитые создания, которые попадали в качестве обслуги в Аптаун, всегда были безмолвны. Чем они жили, как, какими заботами? Никто из нас этого не знал.

Аптаун был слишком далек от всего остального мира. Все три уровня не пересекались и были четко ограничены. Специальные скоростные лифты были единственной возможностью перемещаться между уровнями по вертикали. Жители верхних этажей могли беспрепятственно опускаться вниз, люди же снизу могли подняться наверх, только получив на это разрешение Системы. Система слежения, действующая на всех уровнях, наблюдала за всем. Она сканировала, записывала, фиксировала, анализировала, не позволяя никому нарушать установленные для каждого уровня правила. Право жить в Аптауне имели немногие. Каждый из нас обязан был быть «идеальным». Перечень проступков, за которые грозила блокировка Системы, все мы знали наизусть. Нельзя было наносить моральные и физические увечья, воровать, нарушать общественный порядок, болеть… Залогом спокойствия Аптауна и его комфорта было благочестие его граждан. Те, кто не соблюдал эталонные правила, отправлялись вниз.

Я, Майк и многие другие с детства жили в Аптауне. Не видя и не представляя для себя иной жизни, с молоком матерей мы впитали в себя его правила. Взамен на накладываемые ограничения мы получали безграничный простор для самореализации, фантастические условия деятельности, ну и конечно тот комфорт, который и не снился жителям нижних этажей. Здоровый образ жизни, всеобщее благополучие, безопасность, покой позволяли отстраниться от житейских проблем… Шикарные автомобили, роскошные дома, квартиры – мы имели максимум того, что могла предоставить нам современная среда. К нам стекались деньги со всех этажей…

– Держи, – протянул мне бокал Майк.

– Алкоголь! – удивился я. – Откуда?

Жители Аптауна не употребляли спиртных напитков. Их нельзя было достать, раздобыть, купить. Алкоголь затуманивал разум, вел к непредсказуемым последствиям и в Аптауне был запрещен.

– Из Мидлтауна, – ответил Майк. – Там он продается за копейки на каждом углу.

– Но его же нельзя провозить к нам, наверх! – воскликнул я.

– Ты меня поражаешь, – воскликнул Майк. – И это говорит мне ученый с мировым именем, который занимался изучением магниторезонансных свойств жидкостей.

– Причем тут это? – возмутился я.

– А как ты думаешь осуществляется слежение?… Да, да, именно так. В напиток вводится кодирующая суспензия, которая фиксируется сканерами Системы. Время распада её в нашем организме составляет примерно пять-восемь часов, поэтому, даже влив алкоголь в себя, пробраться в таком состоянии в Аптаун нереально, не говоря уже о том, чтобы пронести сюда бутылку…

– А ты? – удивился я.

– Я ученый, я знаю суть вещей. Один нехитрый прибор, умещающийся на ладони, и введенное вещество теряет свои магнитные свойства.

– Ты гений!.. – изумился я. – И остальные тоже знают?…

– Жители нижних этажей понятия не имеют ни об устройстве Системы, ни о природе вещей. Для них Система слежения – это некое всевидящее око, наделенное мистическими способностями. Они даже не догадываются о тех технологиях, которые применяются в ней. Жители же Аптауна, конечно, знают. Я думаю, тут многие смогли бы проносить выпивку снизу. Может быть, и проносят, хотя вряд ли…

– Но почему!? Если они могут обмануть Систему…, – снова удивился я.

– Последствия, мой друг, последствия… Можно обмануть Систему, но не собственный организм. Алкоголь затуманивает разум, ведет к непредсказуемым действиям, – сказал Майк. – Последствия приёма алкоголя для многих здесь могут оказаться весьма трагичными. Я тебе тоже даю его только потому, что случай экстренный, тебе надо расслабиться. А вообще, не рекомендую… Сейчас же тебе это не повредит, по тебе уже всё равно низ плачет, – засмеялся Майк и похлопал меня по плечу.

Посмотрев на бокал, я поставил его на стол, пить мне не хотелось.

– Мне нужно побыстрее найти переписку с тем стариком, а ты располагайся там, внизу. Кстати, там есть подборка материалов о нижних уровнях города. Посмотри, сейчас тебе это будет как никогда интересно…

Прозрачный лифт бесшумно доставил меня на первый этаж квартиры Майка. Спать мне не хотелось. Видимо, мой переполненный событиями сегодняшнего вечера мозг было уже не угомонить. Расположившись в гостиной под куполом яркого экрана, я запустил первый попавшийся мне в подборке Майка фильм. Он был про транспортную систему Мидлтауна. Надо признаться, никогда раньше я не интересовался подобными материалами. Считая жизнь нижних уровней малозанятной, я предпочитал все своё внимание уделять собственному обустройству на самом верхнем из имеющихся этажей. Вокруг меня замкнулся сферический экран, и я оказался в том районе города, который назывался Мидлатаун. Меня окружили тесные тёмные улочки, я практически уперся носом в серые бетонные стены домов. Здесь не было ни привычных широких тротуаров, ни вычищенных дорог, ни зелени растений, ни яркого света, ни изящной отделки, ни лоска, ни красоты. В Мидлтауне всё было аскетично, убого. Дорожки для пешеходов шириной не более полуметра, были прилеплены прямо к массивным серым плитам, составляющим стены домов. Бледные пятна нанизанных на канаты фонарей, раскачивались над головой. Вместо зеркальных панорамных стекол Аптауна я увидел перед собой обычное, продолбленное прямо в стене окно. Таким здесь было всё. Всё было выполнено скромно, безлико, уныло.

В отличие от пестрящих автомобилями скоростных магистралей Аптауна, транспортную систему Мидлтауна составляли лифты, громоздкие поезда, да движущиеся по натянутым в воздухе тросам вагонетки. Трубы железнодорожных тоннелей насквозь пробивали собою здания, металлические лифты, вмещающие по пятьдесят человек каждый, громыхая, ползали по монорельсам вверх-вниз. Для самых состоятельных жителей Мидлтауна повсюду были протянуты канатные дороги. Прокатиться в подвесном вагончике, рассчитанным на два-три человека, было верхом шика. Вся эта транспортная система была налажена ещё в те времена, когда Аптаун занимал эти этажи и располагался здесь.

Угрюмым и мрачным представился мне Мидлтаун. Серая толпа офисных работников в блеклых однотипных костюмах двигалась между таких же похожих друг на друга серых стен. Кем были все эти люди? Мелкие управленцы, менеджеры, бухгалтера, те, чей несложный монотонный труд было решено, для сохранения рабочих мест, пока не заменять машинным. Как они жили в этом сером мире?…

Я почти ничего не знал об устройстве расположенных ниже Аптауна этажей. Как-то в школе у нас организовали экскурсии в Мидлтаун, но я на них не пошел. Помня слова родителей: «Внизу живут только плохие, опустившиеся люди», Мидлтаун вселял в меня страх. Теперь же, своими глазами я видел какую-то неведомую мне, иную жизнь. Нескончаемый грохот поездов, тусклый электрический свет, массивные стены громадных угловатых зданий… Подумать только, а ведь это всё было тут, рядом, где-то ста пятьюдесятью этажами ниже подо мной. Разница с Аптауном была колоссальна. Ещё раз взглянул я на то изображение, что демонстрировал мне экран. После этого просмотра моя решимость, во что бы то ни стало, остаться наверху стремительно окрепла.

Следующий выбранный мною наугад фильм был об обустройстве быта типичных представителей Даунтауна. Когда я увидел закопченные стены тесной комнатенки, в которой ютилось десять человек, когда почувствовал транслируемую вместе с неумолкающим ни на секунду гамом царящую там тошнотворную вонь, мне стало дурно. Захотелось выпить. Я остановил фильм и поднялся, чтобы взять принесенный Майком бокал. Я решился попробовать то, что предлагал мне друг. После нескольких глотков, разлившихся по телу приятным теплом, я снова плюхнулся в окруженное экраном кресло. Забываясь, отключив свои затуманенные алкоголем чувства, я уже спокойно взирал на жизнь даунтаунцев. Теперь меня не могла взволновать убогость жилища, в котором кто-то готовил еду на заржавевшей плите; кто-то тут же, укрывшись замасленным куском бумаги, спал; кто-то рядом тёр в мутной воде кривого корыта разорванное до дыр бельё. Меня это не тревожило, не волновало… Ни яростная перебранка жильцов коморки, ни царящий в ней смрад… Я только всё чаще и чаще отхлебывал из бокала…

Сходив к Майку за откупоренной им бутылкой, наполнив её содержимым свой опустевший бокал, я стал выбирать из подборки все фильмы о Даунтауне и принялся просматривать их один за другим. Там, внизу, казалось, всё время была ночь. Лишь изредка оставшиеся кое-где полуразбитые фонари бросали луч на сложенные из мелких кирпичей, обветшалые стены. В темноте экрана я ровным счетом ничего не мог разглядеть, пока оператор, снимавший фильм, не включил мощный прожектор. Бросив свет на потрескавшиеся стены, он осветил то, что трудно было назвать улицами. Это были тесные коридоры с прутьями металлической решетки вместо полов. Сквозь решетку виднелись уходящие вниз многочисленные этажи Даунтауна и населяющий их народ. Массивные стены домов, без окон, были сплошь усеяны дверьми. Войдя в одну из них, оператор попал в тесный лабиринт грязных, низеньких, похожих на норы проходов. Узкий коридор, в котором с трудом могли разойтись два человека, полуоткрытые двери комнат, крики, шум и в каждом углу скопище людей… Даже залитым алкоголем разумом я понимал, что это ад. То место, которое я видел на экране, было кошмаром, оно не пригодно было для жизни. Но люди там жили… Они копошились, что-то делали, сновали из прохода в проход… Это была их жизнь, жизнь тех, кого мы называли даунтаунцами. Только они могли выжить в этом пребывающем в вечной темноте мире. Они были другими, не такими, как мы. Даже внешне они отличались от нас. Низенькие, сутулые, с узкими лбами. Я заметил, что даунтаунцы были либо чрезмерно худы, либо непомерно толсты. Заплывшие жиром, необъятных размеров женщины, обвешанные детьми, проводили своё время на одном месте – у закопченных газовых плит, стряпая, стирая и снова готовя еду. Щуплые даунтаунцы-мужчины, чрезвычайно подвижные, жутко шумели. Яростно жестикулируя, они хватали что-то, тащили куда-то, ненадолго садились, поднимались, бежали куда-то снова. Похожий на огромный муравейник Даунтаун гудел, затянутый в водоворот бесконечных житейских забот. Пройдя насквозь здание, оператор с камерой снова оказался на улице. Она как две капли воды была похожа на предыдущую. Узкая, тёмная, ограниченная грязными массивными стенами зданий из старого, кое-где обваливающегося кирпича… Никаких указателей, никаких опознавательных знаков… Мне показалось, что они тут никому не нужны. Здесь не было транспорта. Никакого! Люди перемещались только пешком, поэтому не могли уйти дальше своего района. То грязное, прокопченное идущим снизу дымом место, показываемое в фильме, было жилым кварталом металлургического завода. По узким лестницам люди пешком спускались вниз, в производственные цеха, и, отработав смену, возвращались к себе наверх. Здесь не существовало времени суток, только жизнь от сигнала к работе до возвещающего его окончание звонка. Поднимающийся от сталеплавильных печей дым тёмным, густым смогом висел в воздухе. Немного чище были продовольственные районы. Каждому из тех, кто занимался производством продуктов питания, выдавалась специальная форма – колпак на голову, перчатки и резиновый халат. Во избежание распространения нежелательных инфекций, жилища этих даунтаунцев иногда даже мылись. В положенное время, мощный напор воды выносил из коридоров мусор, нечистоты и зазевавшихся прохожих.

Это был Даунтаун. Нищета, шум, грязь… Для чего жили все эти люди?… Чтобы подрасти, размножиться и умереть?… Каждый их день был наполнен тяжким трудом, необустроенный быт не давал возможности отдохнуть и просто подумать… Интересно, догадывались ли они, каким может быть вокруг них мир?… Думали ли о чём-то, кроме своих забот?

Не способные подняться выше своего уровня, они, то и дело, мигрировали по своему этажу. Безнадежно пытались найти эти люди лучшее место для счастья. Целыми семьями то они работали на фабрике стройматериалов, то на заводе консервов, то в цехах производства электронных плат. Теперь я понял, почему так безмолвны и послушны были выходцы из низа, которые в качестве обслуги попадали к нам. Одна возможность увидеть жизнь верхнего мира, была для них наградой, а те мизерные по меркам Аптаунцев деньги, выплачиваемые им за работу, в Даунтауне были настоящим богатством.

Только сейчас до меня дошел масштаб всего, что я могу потерять. Неизвестный мне мир, сошедший с экрана, был ужасен. В нём не было места ни одному из привычных мне занятий. Там, внизу, надо было до изнеможения работать. Тяжело, упорно трудиться, только для того, чтобы просто существовать… Майк был прав, я не смогу жить ни в Мидлтауне, ни в Даунтауне. Если я не выкарабкаюсь, не оправдаюсь, меня ждет низ… самый низ…

Часть вторая

Я проснулся оттого, что Майк возбужденно тряс меня.

– Дружище, я нашел, нашел! – радостно кричал он. – Слушай. Фамилия профессора – Закхер. Он доктор, биолог, имеет кучу званий и собственную шикарную лабораторию. Я связался с ним. Старик жив, здоров и ждёт тебя!!!

Приходя в себя, я недоуменно тер глаза. Я пытался вспомнить, что случилось. Майк что-то оживленно рассказывал мне, у меня же в голове всё гудело. Только после нескольких минут нашего «разговора», я стал понимать, что именно Майк рассказывает мне. В памяти всплыл вчерашний вечер, Эльза, «Плаза», эксперимент и вонь Даунтауна…

Глянув на пустой бокал, мне захотелось выпить ещё…

– Пошли завтракать, – хлопнув меня по плечу, бодро предложил Майк. – У тебя сегодня будет насыщенный день.

Поверив ему, я пошел умываться. Когда я спустился вниз, на столе, распространяя вокруг себя аппетитный запах, стоял завтрак. Нет, это было не творение рук Майка, как и все прочие жители Аптауна, готовить еду он не умел. Эта была восхитительная пища из ресторана, которая по транспортерам, заложенным в стенах наших суперсовременных домов, ежедневно доставлялась в наши квартиры.

– Послушай…, – сказал Майк, тщательно пережевывая, как советовали врачи, пищу. – Закхер, странноватый старик. Вообще, в свои годы он бы мог иметь большее. А так… Он всего лишь заведующий кафедрой, также как и мы с тобой. Ваш эксперимент он будет проводить не в университете, а у себя дома.

– Ты узнал, у него были уже положительные результаты? – поинтересовался я.

Майк уклончиво покачал головой.

– Только в опытах на животных. А на людях… Ты первый доброволец.

– Что же это?… Неужели никто не согласился? – пробормотал я, чувствуя накатывающийся на меня страх.

– Не волнуйся. Ну подумай сам, зачем кому-то из Аптауна связываться с этим. Жителей же нижних этажей доктор принципиально не берет. У тебя же ситуация безвыходная.

– Не нравится мне всё это…, – начал я.

– Послушай, Систему не перехитрить. Формально ты виновен в смерти жены, – перебил меня Майк. – Не хочешь же ты опуститься вниз?

– Нет! – чуть ли не закричал я.

Вспомнив вчерашние фильмы, я был уверен, что лучше погибнуть от рук профессора, принеся хотя бы пользу науке, чем опуститься до уровня тех, кто, не способный подняться, жил в водовороте извечных забот.

– Послушай, волноваться не о чем. Я ещё раз всё проверил. Я всю ночь читал данные экспериментов доктора, прежде, чем позвонить ему.

Данным можно верить, сам понимаешь, Система следит за всем.

– Но это так всё опасно…

– Другого способа выпутаться я не вижу. Программный модуль Системы считается совершенным, выдаваемые им решения не оспариваются. Ты же понимаешь, что любая прибывшая в твой дом команда полиции, увидев тело Эльзы, получит от Системы однозначный ответ на вопрос «Кто преступник?». Им будешь ты. Если бы ты не скрылся из дома, ещё был бы шанс, а так… Нас же ещё в школе учили, как надо вести себя в критических ситуациях. Каждый школьник Аптауна знает, алгоритмы расчета виновности Системы. Нет, теперь шансов нет…

– Но я не мог действовать по правилам… По правилам будет разбирательство, а у меня Европа. Система не пустит меня туда, если я хоть как-то, хоть где-то, хоть в чем-то засвечусь…

– Тогда поверь мне, что другого выхода нет. Надо ехать, старик ждёт тебя…, – доедая завтрак, сказал Майк.

Я вздохнул. Я был невиновен ни в чём, но…

– Скажи, а ты не жалеешь о ней? – неожиданно спросил Майк.

– О чем? О прежней работе? – переспросил я.

– Да нет же, о жене…

Я даже не думал об этом. Да и Майк… С чего бы это ему интересоваться моим отношением к жене?… Он знал, что я женился на Эльзе, повинуясь прописанным в Системе законам. В Аптауне близкие связи с женщинами были возможны только в рамках брака. Система зорко следила за соблюдением нравственных норм. За связь с женщиной вне брака я мог бы с легкостью загреметь вниз. У нас так жили все. Выбрав одну из тех девушек, которая получив прекрасное воспитание внутри своей высокообразованной семьи, окончив с отличием университет, защитив диссертацию, выполнила тем самым все необходимые для создания брака условия, я женился на той, которая была наилучшей партией для меня. Ничем не выделяясь среди прочих женщин Аптауна, Эльза, подобно им, усердно выполняла на людях роль моей любящей жены.

Любил ли я Эльзу?… Я давно уже не задавал себе этот вопрос. Того, что она являлась моей женой, было достаточно для того, чтобы я терпел любые отношения с ней. Мы должны были быть вместе. Это нужно было нам, нашему окружению, нашим родным, друзьям. Жалел ли я об Эльзе?… Мне не о ком было жалеть, я давно уже был одинок. Наш брак, как и тысячи подобных в Аптауне, был только видимостью. Нам надо было жить вместе, чтобы сохранить своё место в Аптауне. И я, и Эльза это знали. Наш брак был сделкой, выгодной обоим нам. Я, пропадая всё время на работе, предоставлял жене полную свободу и отдельный расчетный счет. Она, занимаясь своими делами, не докучала мне. Наши редкие встречи в стенах нашей огромной квартиры за редким исключением проходили довольно мирно. А счастьем, любовью… мы с Эльзой пожертвовали ими ради комфорта и престижа.

Мне не хотелось отвечать Майку вопросом на вопрос, но я всё-таки спросил:

– Послушай, как тебе удается оставаться неженатым? Почему Система не опускает за это тебя?…

Майк засмеялся.

– Понимаешь, я знаю один секрет…, – закончив смеяться, заговорчески произнес он.

– Какой? Ты знаешь, какой-то скрытый алгоритм? – заинтересовался я.

– Да, есть алгоритм, как, не имея семьи оставаться в глазах Системы благопристойным гражданином, – ответил Майк.

Я всегда подозревал, что Майк способен на многое. Он обходит Систему. Он знал о ней то, что позволяло ему обходить её. Он был хитрее нас всех.

– Поделиться секретом? – улыбаясь, спросил Майк.

Он ещё спрашивал! Знай я этот секрет раньше, я бы не женился, не ссорился бы с женой, а значит, не прятался бы сейчас от всех…

Выдержав паузу, дождавшись, когда моё любопытство достигнет своего пика, Майк таинственно произнес:

– Для того чтобы утаить от Системы собственные связи с женщинами, то есть те связи вне брака, которые неизбежно снижают твой статус до «неблагонадежного», а значит неминуемо влекут за собой потерю твоего места в Аптауне и дальнейшее падение вниз…

– Ну?!..

– Нужно никаких связей с женщинами вообще не иметь, – выпалил Майк.

– Как? – опешил я. – Совсем?…

– Конечно, совсем. Систему не обманешь. Она точно знает, с кем и где ты бываешь, сколько вы проводите вместе времени и кем являетесь друг другу. Даже не сомневайся, за считанные секунды Система примет верное решение, она сочтет эту связь аморальной, противоречащей институту семьи.

– Но это невозможно…, – растерялся я. – Совсем… А как же?…

– … ещё давным-давно…, – не слыша меня, продолжал рассуждать Майк, – я понял, что лучше жить, не нарушая правил Системы. Люди слепо принимают её решения на веру. То, что «говорит компьютер» – священно. Всем оказалось проще и легче спихнуть всё ответственность за принятие решений на бездушное электронное ядро. В этом случае людям не нужно ничего оценивать, объяснять, выбирать. Электронный мозг способен обработать гигантские объёмы данных, он может учесть всё то, что человеческому мозгу принять во внимание просто не под силу. Но решение будет верным только при условии, что все входные данные истинны…

– А ты считаешь, что это может быть не так? – прервал я Майка.

– Я знаю, что Система не способна учитывать целый ряд параметров, которые противоречат всем прочим. Эти, выбивающиеся из общего ряда артефакты Система просто отбрасывает. Именно поэтому ты сейчас сидишь передо мной, прячась от Системы, хотя на самом деле ни в чем не виноват… У меня есть новая математическая модель Системы, но про неё никто и слушать не хочет, пока исправно работает старая. Я же за индивидуальный подход. Пусть это сложнее, пусть дороже, но каждая ситуация должна считаться уникальной и при её анализе должны учитываться все переменные, а не только те, которые подходят под заранее построенный ещё до начала анализа ряд…

– Поэтому ты хочешь при помощи меня… – осенила меня догадка.

Майк ничего не ответил, а только принялся разглядывать кончики своих пальцев, делая вид, что начал о чем-то размышлять.

– Так почему ты всё-таки не женился? – решил сменить тему я.

– Элементарно. Просчитал все плюсы и минусы такого шага и понял, что жениться нецелесообразно. Это потеря времени и средств.

– Но как же чувства, эмоции, любовь, в конце концов. Ты рассуждаешь, как нечеловек…, – возмутился я.

– Ты много видел любви от своей супруги? – спросил Майк. – Если так, то почему ты сейчас сидишь, думая о том, как обмануть Систему, а не скорбишь о смерти жены? Почему ты даже не предпринял попытки как-то помочь ей?

Я молчал. Друг Майк был прав. Я, как и все мы, находился под колпаком Системы, Майк же умудрялся находить в ней пусть хоть и узкие, но лазейки. Он жил в своё удовольствие, я же, как и все прочие, не в силах был стать хозяином своей судьбы.

– Ладно, – хлопнул меня по плечу Майк. – Что-то мы отвлеклись.

Глядя, как обеденный стол аккуратно уничтожает оставшуюся после еды грязную посуду, я принялся слушать разработанный для меня другом план.

– Закхер живет не здесь, он в Квебеке, – начал Майк. – Дело осложняется тем, что ближайший лайнер отправляется туда только через три дня. Тебе нельзя так долго оставаться здесь. Тебе надо уйти…

– Куда же я пойду? – недоуменно спросил я.

Надо признаться, план Майка нравился мне всё меньше и меньше.

– Опустишься в Мидлтаун, – невозмутимо ответил Майк.

– Куда??? – чуть не подпрыгнул я от неожиданности. – Ты что, с ума сошел. Только подумать… Я из кожи вон лезу, чтобы не попасть туда, а ты меня заставляешь опускаться. Почему я не могу пожить у тебя?

– Потому что это будет подозрительно. У тебя нет со мной никаких совместных дел, Система уже, наверняка, проверила это, нас связывают только приятельские отношения, не подразумевающие продолжительные контактов. Задерживаться тебе у меня дольше положенного – подозрительно.

– Хорошо, давай я поеду в гостиницу.

– Это в своём-то городе! Не смеши меня. Система выдаст распоряжение полицейским наведаться к тебе домой сразу же, как ты заселишься в номер.

– Но Мидлтаун…, – в моей голове стали вертеться образы, увиденные ночью.

– Только для того, чтобы сесть на поезд, который довезет тебя в Квебек.

– На поезд? – не понял я.

– Да. Послушай, лайнеры из Аптауна летают в Квебек только два раза в неделю. Знаешь ли, Квебек, это тебе не столица. Никому не выгодно посылать недогруженным дорогостоящий комфортабельный самолет. В Мидлтауне же жителей больше, да и сами поезда обходятся компаниям дешевле, поэтому ходят они значительно чаще. Так что собирайся… Тебе надо сегодня же уехать в Квебек.

– Ты с ума сошел… Я никуда не поеду, – запротестовал я. – Как ты себе представляешь, я и поезд. Да я и поезда никогда не видел… И в Мидлтауне никогда не был…

– Вот и посмотришь…, – сказал Майк, вытягивая меня из-за стола. – Послушай, ну что ты капризничаешь, как ребенок. Я от твоего имени списался с Закхером, старик ждёт тебя. Тебе всего лишь надо спуститься ста пятьюдесятью этажами ниже, добраться до вокзала и сесть на электровоз. Что в этом страшного?…

Возможно, ничего страшного в этом и не было, но всё это мне так не нравилось… Я никогда не был в Мидлтауне, я даже никогда не заходил в межуровневый лифт. Конечно, по сравнению с Даунтауном, Мидлтаун был не так уж плох, но…

– Не выдумывай, оставаться тебе здесь нельзя, подставишь только нас обоих…

– А другого способа добраться нет?… – робко поинтересовался я.

– Ну какой другой способ, – всплеснул руками Майк. – Автострады по Аптауну прокладываются только в пределах одного города, сам знаешь. Для дальних перемещений – только авиалайнеры. Всё для нашего удобства, правда, летают, как видишь нечасто, но аптаунцам это и не нужно. Они тебе не кто-нибудь, они предпочитают общаться виртуально, а не таскаться по всяким Квебекам…

Я вздохнул. Похоже, деваться мне было некуда.

– А это не будет подозрительно. Я и Мидлтаун… – предпринял я последнюю попытку остаться дома.

– В твоём случае всё уже подозрительно. После твоего «перерождения» нам это будет только на руку… Давай, не подставляй меня. Мне, между прочим, для твоего же блага, надо постараться быть «чистым».

Я понял, что шансов уговорить Майка у меня нет.

– Расскажи хоть, как спуститься в этот Мидлтаун и найти там вокзал? – обреченно спросил я.

Майк обрадовался.

– Послушай, дружище, всё элементарно. Поедешь налегке. Из одежды выберешь у меня что-нибудь попроще. Я довезу тебя до ближайшего межуровневого лифта, по нему спустишься вниз. Там, в Мидлтауне… Вот карта…

Майк достал откуда-то приготовленную распечатку. Вокзал был помечен на ней жирной красной точкой.

– Слушай меня внимательно. В Мидлтауне из приемлемого городского транспорта только монорельсовые электро-трамваи. Их определишь сразу, как только они загромыхают рядом своими вагонами. Есть ещё скоростные кабины для вертикального перемещения, они натыканы там буквально повсюду и горизонтальные механические тротуары, старые и жутко медленные… Неудачная разработка. Ими пользоваться не рекомендую. До вокзала лучше добирайся на монорельсе. Вот я тебе тут написал весь твой маршрут… Выходишь на этаже 2-68, ближайшая станция будет прямо через дорогу. Там сядешь на скоростной трамвай, только смотри внимательнее, из всех тебе подходит только тот, который идет до вокзала 2-ЗВ.

– А как я узнаю, который из них идет до вокзала? – спросил я, разглядывая карту.

– Ну уж извини…, – развел руками Майк. – Своими средствами я этого выяснить не смог. Это тебе не Аптаун. Данные об электричках Мидлатуна в сеть не выкладываются. В Мидлтауне и компьютер-то есть далеко не у всех, не говоря уже о возможности выйти в интернет…

Я понял, что мне предстоит столкнуться с совершенно иным миром.

– Ну как-нибудь разберешься там… С твоим-то образованием. В конце концов, спросишь у кого-нибудь, – ответил Майк.

– Как это спросишь? – удивился я.

– Обыкновенно. А ты что думаешь, там людей что ли нет… У мидлтаунцев тот же самый язык, что и у нас. Подойдешь к кому-нибудь, спросишь, поговоришь. Пообщаешься с представителями низов, – пошутил Майк.

Его веселье меня не вдохновляло. Я не хотел ни с кем общаться, я хотел только одного – чтобы поскорее кончился весь этот кошмар.

– Когда прибудешь в Квебек, вот… Я тут всё тебе записал. Вот координаты доктора. Там ты прибудешь на вокзал 1-1А, прямо с него есть подъём в Аптаун, а дальше всё уже просто. Когда закончится эксперимент, созвонимся. Я приеду за тобой.

С удивлением разглядывал я ворох всунутых мне Майков в руки бумаг.

– А для чего ты всё это распечатал? – спросил я. Мы давно уже перешли на электронный документооборот. – Ты что?… Ты хочешь сказать, что мне даже планшет взять с собой будет нельзя?…

– Планшет взять в принципе можно…, – как-то уклончиво начал Майк. – Но доставать внизу свои электронные гаджеты не советую. Понимаешь… Там это как-то не принято… Лучше не привлекай к себе внимание… И не дай бог ты там что-нибудь из них потеряешь. Система слежения автоматически переведет все действия, которые будет с их помощью новый владелец на тебя… А, вообще, знаешь что, ты лучше на память запомни всё, что я тебе рассказал… Так, на всякий случай… – сказал Майк, принимаясь выхватывать у меня бумаги.

Насторожившись, я так и не рискнул задать Майку вопрос «Зачем?», боясь, что его ответ окончательно отпугнет меня. А мне, несмотря ни на что, всё-таки надо было совершить это безумие… Деваться мне было некуда, нужно было довериться Майку. Майк относился к числу тех моих друзей, которых я знал с детства. Вернее, он был моим единственным закадычным другом. Мы вместе учились, вместе росли. Он не был одним из тех подхалимов, которые набились мне в друзья, когда я уже стал заслуженно уважаем и не тем, кому знакомство со мной, особенно после получения мной первой государственной награды, сулило выгоду. Такие люди, я уверен, давно бы уже предали меня, в Майке же я был уверен.

Я вздохнул. Надо было собираться в дорогу…

Ближайший межуровневый лифт, оказался через два квартала. Майк довез меня, и, чтобы не вызывать лишних подозрений у Системы, наскоро пожав мне руку, торопливо удалился.

Стоя в одолженном у Майка светлом джемпере, с одной лишь небольшой сумкой в руках, переминаясь с ноги на ногу у огромных металлических дверей лифта, я всё никак не решался нажать красную кнопку вызова. Майк уехал, предоставив мне возможность самостоятельно совершить мучительное путешествие вниз.

«В конце концов, это надо проделать всего лишь один раз…» – убеждал себя я.

Я нажал на злополучный круг кнопки, вызывающей лифт. Непривычным моему уху гулом, отозвался на моё движение включившийся где-то в недрах шахты механизм. Скоро толстые матовые створки дверей с грохотом раздвинулись передо мной. Я вошел.

Сразу же ощутив разницу между изящными, сияющими кабинками супер-скоростных лифтов Аптауна и этим открывшимся моему взгляду грубо сколоченным помещением, я застыл. На меня накатился незнакомый неприятный запах. Тусклый свет освещал обшитую листами громоздкого железа внушительных размеров кабину. Оказавшись в ней я не увидел привычного сенсорного экрана с картой-гидом – неотъемлемого атрибута любого лифта, не нашел нигде указателей, поясняющих надписей, инструкций, не услышал традиционного дружелюбного приветствия виртуального проводника, меня встретил только загадочный ряд пронумерованных кнопок на одной из стен. Заканчивался он огромным красным треугольником, который, видимо, и обозначал Мидлтаун и указывал низ. Лифт ждал моей команды. О чём я думал, когда неуверенным движением надавил на кнопку нижнего треугольника? О своём доме, об Эльзе, о работе, о предстоящем эксперименте, о Майке, о Системе?… Двери лифта немедленно захлопнулись и мои приключения начались.

Набирая скорость, лифт двинулся вниз. Прошла пара минут. По моим расчетам лифту пора было бы уже остановиться, но он продолжал неуклонно двигаться вниз. Глухие стенки лифта не давали возможности увидеть, что находится вокруг. Мне ничего не оставалось, как с напряжением ждать остановки и невольно разглядывать окружавшее меня убогое пространство. Выкрашенные серым кое-где исписанные стены, глубокие вмятины на железных листах, перед дверью щель… Всё говорило о давнем ремонте и о странном поведении побывавших в этом лифте пассажиров. Около пяти минут продолжался мой путь. Наконец, заскрипев тормозами, лифт остановился. Громыхнув, двери сигналом звонка сообщили мне о том, что можно выходить.

Непроглядная тьма смотрела на меня сквозь прямоугольник открывшегося дверного проёма. На её фоне тусклый свет кабинки лифта казался столь ярким, что обжигал глаза. Я был обескуражен. Было тихо. По моим представлениям Мидлатун должен был выглядеть несколько иначе, хотя… Это был мой первый спуск сюда. По сути, я ничего не толком не знал о скрывающемся за этой темнотой неизвестном мне мире. Пара фильмов, просмотренных у Майка… Разве могли они полностью просветить меня? Я мялся, не решаясь выйти наружу, как вдруг кто-то неожиданно заскочил в лифт. Черный силуэт проскользнул мимо меня прямо в открытые двери…

– А ну давай, выметайся! – прокричал мне голос из темноты.

Крепкая рука, схватив мой рукав, выкинула меня наружу.

Вместо меня в лифте оказались трое каких-то оборванцев. Не успел я опомниться, как двери лифта с грохотом закрылись. Я остался в темноте. Что это было? Где я?…

Я боялся двинуться с места и только тёр непривыкшие к тьме глаза. Я ничего не видел, зато сразу же почувствовал царящий вокруг отвратительный запах. Тошнотворной массой он окутал меня, защипал лёгкие, заставил зажать нос. Я закашлял…

– Ты кто? – раздался рядом суровый, хриплый голос.

Совсем недалеко от меня кто-то был. Растерянно я пытался рассмотреть кто.

– Я не знаю вас. Почему вы позволяете себе обращаться ко мне на «ты»?

– спросил я.

Вместо ответа я неожиданно почувствовал, как чужая рука неторопливо залезла в карман моих брюк. Это было неслыханно! Кто-то методично обшаривал в темноте мои карманы. Опешив от такой бесцеремонности, еле сдерживая приступы удушья, я попытался выдавить из себя какую-нибудь угрозу.

– Немедленно прекратите… Что вы себе позволяете? Я из Аптауна!

– Вижу, что не здешний, – спокойно продолжал потрошить мои карманы незнакомец.

Я не знал что делать. Случаев, чтобы кто-нибудь вел себя со мной настолько возмутительно, у меня ещё не было. Между тем цепкие руки незнакомца, вывернув мои карманы, забрав всё их содержимое, вырвали из моих рук сумку.

– Вы будете наказаны! – возмутился я.

– Конечно, – спокойно ответил голос, стягивая с меня джемпер Майка.

– Это возмутительно… Что вы творите!

– Маловат…, – разочарованно ответил голос.

– Я буду жаловаться! – снова прокричал я.

– Ага, – сказал грабитель, удаляясь. – Жалуйся.

Его шаги звучали всё тише и тише. Я не знал, что делать. Я был возмущен. Куда я попал?…

В отнятой незнакомцем сумке остались мой электронный планшет, спутниковый навигатор, дополнительный накопитель данных, цифровой плеер, аудио-теле приемник, научный словарь. Из кармана наглецом был похищен мой бессменный помощник – коммуникатор, а с руки исчезли дорогие, подаренные мне тестем золотые часы. То есть пропало всё, без чего я не мыслил своей жизни.

Было холодно. Прислонившись к закрытым дверям лифта, я ждал, когда мои глаза привыкнут к темноте. Мой нос продолжал морщиться от проникающей в него мерзкой вони. Куда же меня занесло?…

Мало-помалу я стал различать контуры предметов. Продолжая, с непривычки щуриться от разъедающего глаза едкого запаха гнили, я огляделся вокруг. Едва ли не смыкающиеся друг с другом углы зданий, смутные очертания образуемых ими тесных улиц, толстые полуразрушенные стены проходов уходили куда-то далеко ввысь. Чернеющие прямоугольники оставшихся от какой-то прежней жизни дверных проёмов, торчащая из стен металлическая арматура, старая дымящаяся тепловая труба…Это место мало походило на тот Мидлтаун, который я видел этой ночью на экране.

Я сделал шаг, что-то зашелестело под моей ногой. Я наклонился, чтобы внимательнее рассмотреть… Я был изумлен! Внизу был не асфальт, не тротуар. Всё пространство под моими ногами сплошь усыпано мусором. Покрытие улицы было не чем иным, как толстым слоем неизвестно откуда взявшегося здесь хлама. Гниющие отходы, разодранный целлофан, куски ржавого железа, разломанная мебель, разбитое стекло, раскрошившееся кирпичи, старые газеты, пустые банки, бутылки, доски, тряпьё – всё это одним толстым, многометровым слоем устилало землю. Этот мусор и был причиной той удручающей вони, которая раздражала мои лёгкие, забивала нос. Где же оказался я?…

Рой надоедливых насекомых кружился вокруг. Их монотонное жужжание, раздавалось отовсюду. Недовольно прихлопнул я муху, севшую на мой рукав.

Грязь, темнота… Я ступил ещё один шаг и споткнулся о собственную сумку. Вывороченная, она валялась прямо передо мной. Нащупав её в темноте, я к своему удивлению обнаружил, что тут же раскиданы и остальные мои вещи. Рядом с сумкой глянцевым прямоугольником чернел планшет, а среди прочего мусора валялись плеер и навигатор. Мне пришлось вытащить из грязи выкинутый моим грабителем джемпер Майка. Было холодно, подавив отвращение, я натянул перепачканный джемпер на себя. Кое-как я собрал своё добро. Оставалось только удивляться странному «ограблению». Почему преступник ничего не взял?…

Я стоял на месте, прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Только странный гул, идущий откуда-то сверху, удалось различить мне в тишине. Казалось, это место было безлюдно. Я достал навигатор, я хотел выяснить, куда же попал. Вместо того чтобы, как положено, загрузить карту, навигатор при включении задумался, выдал ошибку и тут же погас. Я удивился, потряс навигатор, повертел в руке и включил его снова. Я подумал, что при падении устройство могло повредиться. Во второй раз мне удалось прочитать то сообщение, которое показал мне экран. На нём было написано невероятное: «Местоположение не может быть определено». Это было невиданно! Как такое могло произойти?…

Впервые мой навигатор дал такой сбой. Я достал планшет. Запустив соответствующую программу, через пару минут я с ужасом прочитал на нём: «Нет сигнала». Это было немыслимо! Два устройства не могли сломаться одновременно. Их поведение означало только одно – связи с привычным для меня миром в этом месте нет. Я решил что, надо выбираться наверх. Повернувшись к лифту, я попытался нащупать кнопку вызова, но мои руки натыкались только лишь на облупленные кирпичи старых стен. Ещё не достаточно хорошо ориентируясь в темноте, я обследовал их снова и снова. Однако, все мои попытки, все отчаянные старания были тщетны, заветной кнопки вызова рядом с лифтом я не находил. Её не было, ни сенсорной, ни механической, ни динамика голосовой… Я испугался…

Вновь кинулся я обшаривать всё вокруг. Мне надо было вернуться наверх, мне обязательно надо было вырваться отсюда. Всё было безуспешно. Вызвать лифт я не мог…

Меня охватила настоящая паника. Я стучался в закрытые двери лифта, ворошил руками мусор, бил кирпичи крошащихся стен… Кнопки не было нигде. Казалось, я оказался там, откуда вернуться невозможно. Куда я попал?…

Я ненавидел Майка. Всем сердцем, всей душой… Это он был виноват во всём. Он вовлек меня в эту нелепую авантюру. Это он, отправил меня чёрт знает куда. Достав свой коммуникатор, я попытался набрать его номер. Вместо привычного гудка я услышал сухое сообщение: «Нет связи». Куда же меня занесло?…

Это место не было обозначено на карте, сюда не проникали сигналы антенн, отсюда нельзя было вернуться домой… В бессилии я, обдирая перепачканный джемпер о растрескавшиеся от времени острые выступы старых стен, сполз вниз. Сев в грязь, прямо на груду мусора перед лифтом, я обхватил голову руками. Мне хотелось зарыдать. Где же оказался я?…

Шальная мысль позвать кого-нибудь на помощь пронеслась в моей голове. И тут неожиданно я увидел свет. Еле различимым желтым отблеском прополз он по одной из стен. Через пару секунд он блеснул искрой в узком проёме. Я решил направиться туда.

Не зная что ждёт меня впереди, боязливо озираясь по сторонам, спотыкаясь о разбросанный мусор, прижимаясь к стенам, я стал пробираться вперед. Освещенный тусклым светом проход вывел меня к огню. Здесь я увидел то, что заставило меня тут же отпрянуть назад. В образованном каменном тупике, рядом с разложенным из какой-то ветоши костром бродили странные существа. Я пригляделся. Ни один учебник, ни одна энциклопедия, насколько я мог помнить, не описывали этот вид. Ни на одной фотографии я не встречал изображения этих… Один из них повернулся ко мне, тусклый свет костра осветил его морду. Да это же был человек! Передо мной были люди, один за другим они поворачивали ко мне свои лица. Но что же с ними всеми произошло!? Их облик, движения, жесты… Во всём они походили на животных, «нелюди» – тут же окрестил их я. Обмотанные рваным тряпьем, сгорбленные, заросшие, грязные, неспешно ковырялись они в рассыпанном под их ногами хламе. Каждый из них, сопровождаемый роем мух, был занят своим делом. Методично перебирая зловонный мусор, время от времени каждый из них отправлял что-нибудь из найденных отходов в рот. Глядя на них, меня стошнило. Прямо тут, на тот же мусор, в котором минутой позже уже копались чьи-то скрюченные, покрытые язвами руки. Это были «нелюди». Кто-то из них схватил меня за рукав.

– Не шмаляйте, пустой он, – захрипел знакомый уже мне голос.

Это был тот самый странный грабитель, который обшарил мои карманы при выходе из лифта. Теперь при свете костра я мог разглядеть его. Горбатый, лохматый, неопределенного возраста, он, даже не повернулся ко мне. Подобно остальным копался он в раскиданном под ногами хламе. Отмахиваясь от жужжащих над ним назойливых насекомых, «Вкушнятенка, вкушнятенка…» – пришлепывая губами, приговаривал он.

Впившиеся в мой рукав руки, отпустили меня.

Не будучи уверенным в том, смогу ли я найти хоть кого-нибудь ещё здесь, в этом заброшенном месте, я, подавив собственное отвращение, решил обратиться к этим, лишь отдаленно напоминающим людей, существам.

– Подскажите, пожалуйста, как мне пройти на вокзал 2-2В? – спросил я.

Десяток удивленных глаз тут же уставились на меня. Через пару секунд, сбросив с себя оцепенение, нелюди… смеялись. Их резкие, болезненные всхлипывания были похожи скорее на зловещие завывания, нежели на смех. Их рты расплывались в безобразных, беззубых улыбках. Кем я был для них? Представителем другого мира? Упавшим сверху богом? А может, быть просто нелепым, заблудшим сюда по ошибке существом?…

Я не знал, как с ними себя вести. Смех не прекращался. Переминаясь с ноги на ногу, я продолжал ожидать хоть сколько-нибудь разумной реакции нелюдей на мои слова, когда услышал вверху странный шум. Где-то высоко надо мной что-то зашелестело, зашуршало, покатилось вниз. В испуге я поднял взгляд. Лавина мусора обрушилась на меня из темноты. Я был изумлен! Мне на голову сыпались отходы, те самые отбросы, которые устилали тут всю землю. Кто мог придумать такое? Груды мусора падали вниз. Уворачиваясь от них, я поспешил укрыться в полуразрушенном проёме. Это было невероятно! Я всё понял! Город, тот сверкающий, чистый город, который находился наверху, не утруждал себя переработкой отходов. Все они отвратительной единой массой просто сбрасывались вниз. Где я очутился? Где оказался я? Килограммы, тонны мусора нескончаемым потоком сыпались, сыпались, сыпались… При виде новых отбросов нелюди заметно оживились.

– Давай ещё, ещё давай…, – подняв голову вверх, махали руками они. Мусор продолжал падать и падать.

Грязными отходами валился он прямо на головы нелюдей, которые, ничуть не боясь быть испачканными или ушибленными, радостно принялись ковыряться в очередном свалившемся на них старье.

Я вынужден был созерцать представившуюся моим глазам эту удручающую картину. Куда я попал?…

Наконец сброс мусора прекратился. Только оживленный хруст нелюдей, перебирающих новые отходы нарушал теперь тишину. Я выбрался из своего убежища. Больше всего на свете, мне хотелось сейчас покинуть это место.

– Расскажите, как мне вызвать лифт? – обратился к нелюдям я.

Никто на мой вопрос внимания не обратил.

– Где я? Куда я попал? Это Мидлтаун? – попытался добиться я хоть одного вразумительного ответа.

– До Мидлтауна это там… этажей триста, – отзывался один из них, указав рукой наверх.

Триста!!!.. Триста…

– А это тогда что? Как называется это место? – стал теребить я каждого из них.

– Индианаполис, – прохрипел кто-то.

Индианаполис!!!.. Я не верил своим ушам. Индианаполис! Эти нелюди считали, что живут со мной в одном городе. Они тоже были гражданами Индианаполиса? Нет, этого не могло быть. Передо мной был совершенно иной, незнакомый мне город. Грязный, пустынный…

– Какой это уровень? Где мы? – взволнованно стал я теребить каждого из них. – Это Даунтаун?

В ответ я только снова услышал их отвратительный, похожий на скрежет, смех.

– Это «Низ»…, – довольно улыбаясь наконец произнес один из них, – Что значит низ? Я и так знаю, что внизу. Какой это уровень? Где сейчас находитесь все вы? – всё больше раздражаясь от бессмысленного разговора, закричал я.

– В самом низу…, – получил я ответ, продемонстрированный мне для наглядности повернутым вниз пальцем.

Я всё понял. Я был ниже Даунтауна, в самом основании города. Те чёрные, полуразрушенные своды, которые окружали сейчас меня, были фундаментом, началом тех зданий, которые, проходя через Даунтаун, Мидлтаун, заканчивались изящными остроконечными шпилями верхних этажей. Мой уровень, наш прекрасный, сверкающий Аптаун опирался на эти грязные, обветшалые кирпичные стены. Здесь был низ, самый низ.

Я ошибся, когда нажав красную треугольную кнопку в лифте, решил, что попаду в Мидлтаун. Лифт, к которому меня привез Майк, соединял собою не два соседних уровня, как я думал, а все этажи. Его шахта пронизывала весь Индианаполис и заканчивалась в самом низу. Я готов был рвать волосы у себя на голове. Я совершил оплошность, но мне в голову не могло придти, что вот так просто из Аптауна можно без всяких пересадок оказаться на самом нижнем этаже. Я надеялся оказаться в Мидлтауне, а тут… Я даже не подозревал, что у города есть «Низ». Что это – «низ»? О нём не рассказывали книги, Майк не предупреждал меня о нём. Даунтаун, задымленный, перенаселенный Даунтаун, считался у нас самым нижним уровнем. Ниже него, как я думал, нет ничего. Я поднял глаза вверх. Там была темнота. Находящиеся выше, по меньшей мере, шестьсот этажей, полностью закрывали собой солнечный свет.

Мне надо было срочно выбираться отсюда.

– Как вызвать лифт? – повторил я свой вопрос.

– А никак, – ответил мне самый шустрый из нелюдей, который уже пытался расстегнуть мою сумку. – У тебя еды нет? А спички? Спички есть?

– Ничего у меня нет, отвяжись… – отмахивался я от противного существа.

– Скажи лучше, что это значит – «никак».

– А то и значит… что никак…, – включился в разговор, кашляющий старик.

Я не понял.

– Как же вы выбираетесь наверх? – недоумевал я.

– А никак, – снова мне ответил шустрый проныра, уже запуская руку в мой карман.

– Да ты что, других слов не знаешь что ли? Что значит «никак»? – оттолкнул я моего очередного грабителя, вырывая у него из рук свой планшет.

– Это чё? – спросил он. – Показывая мне оставшийся в его руках навигатор.

– Отдай, – сказал я, выдрав навигатор из его рук.

Я понял, почему ни мой электронный планшет, ни коммуникатор, ни прочие гаджеты не вызвали интереса у первого, обработавшего меня вора. Здесь, в отсутствие электричества, без возможности выйти в сеть, ценность этих вещей была равна нулю. В мусоре нелюди искали то, что могло утолить их голод и согреть. Тусклое пламя костра уныло освещало уровень, преданный забвению, фигуры его немногочисленных обитателей, уродливые лица их. Мне стало жутко.

– Послушай, как мне выбраться наверх? – спросил я, схватив за шиворот первого попавшегося мне под руку низкорослого нелюдя. Тот посмотрел на меня удивленным взглядом наивных глаз. Я понял, это был ребенок. Ещё несформировавшийся подросток, закутанный в драное тряпье, с ободранными до крови руками испуганно смотрел на меня.

– Отпустите меня, отпустите меня… Не надо бить… Не бейте меня… Лифт когда-нибудь спустится… – залепетал он.

– Как это когда-нибудь? Когда? – заорал я на мальчишку.

Тот сник.

– Лифт откроется когда кто-нибудь захочет спуститься сюда сверху…, – ответил мне мой первый грабитель, освобождая от моей хватки перепуганного парня.

Я понял, тут все были сумасшедшими! И этот угрюмый защитник, и мальчишка, и недавний вор… Ну кто? Кто захочет спуститься сюда, в этот мир отбросов, вони и грязи?! Я был обречен.

– Хорошо, – решился я выведать тайну лифта по-другому. – Как вызвали лифт те трое, которые выкинули из него меня?

Мои нелюди всполошились. «Куп в лифте… Они поднялись…» – зашелестело их невнятное бормотание.

Бросив меня, нелюди кинулись туда, откуда я пришел. Я поспешил за ними. Когда я прибежал, нелюди уже расположились возле дверей лифта. Пытаясь обустроиться получше, они снова принялись копаться в раскиданном мусоре.

– Чего вы делаете? Объясните в чём дело? Да расскажите же… – приставал я к ним.

Нелюди, не обращая на меня никакого внимания, сложив из мусора костер, бережно достали откуда-то спичку и подожгли её.

Сев возле костра они уставились на двери лифта.

– Что происходит? – снова начал я трясти их замотанные в рванье фигуры.

– Куп должен скоро спуститься… – проговорил один из них.

Пока мы ждали лифт, кашляющий старик поведал мне о том, что все они, те, которые теперь лишь отдаленно напоминают людей, жили когда-то наверху. Кому-то из них посчастливилось родиться в Мидлтауне, большинство же были некогда представителями того многочисленного класса рабочих, которые изо дня в день просыпаются с первым гудком смены, спешат на работу, весь день не отходят от станков, а засыпают, падая от усталости после восемнадцатичасового рабочего дня чтобы на утро открыть глаза во всё той же промышленной зоне. Все они когда-то трудились и жили подобно многим, но потом… Кто-то совершил преступление, кто-то бросил работу, кого-то, якобы по ошибке, заблокировала вездесущая Система. Таким образом, каждый из них был вынужден спуститься вниз. Это была заброшенная территория, дно города. Здесь не было никакого контроля, но вместе с этим не было и электричества, воды, в зданиях давно никто не жил. Многократно достраиваемые, наскоро укрепленные стены были призваны выполнять теперь всего лишь одну функцию – нести на себе город, растущий ввысь. Это был низ, самый низ мегаполиса и общества. От старика я узнал, что таких, как они много. Только на первый взгляд эта часть города казалась безлюдной. На самом деле здесь собралось уже изрядное количество тех, кого отвергли верхние этажи. Неудачники, преступники… Даже в Даунтауне они были не нужны. Все они жили теперь в зоне без правил, на куче мусора, выживая в условиях, где никто за ними не следит. Общество предпочло отказаться от них, заблокировав им любую возможность подняться наверх. Вызвать лифт, как все прочие жители Индианаполиса, они не могли. Желая обезопасить себя от нежелательных своих членов, город вверху исключил для этих людей возможность покинуть «низ». Чтобы в поисках лучшей пищи, одежды, а главное спичек, подняться наверх, им приходилось дожидаться того момента, когда с очередным обреченным или какой-нибудь преступной шайкой, совершившей набег на Даунтаун, лифт опуститься сам. Тем, кто сидел сейчас рядом со мной, доступ наверх был запрещен. Сканируя отпечатки их пальцев, рисунок сетчатки глаз, лифт отказывался впускать их на верхние этажи. Шайка же Купа – того самого оборванца с двумя другими, выкинувшие меня из лифта – имела в своём распоряжении целый набор «ключей». Части тел тех, кто не был заблокирован, служил пропуском наверх. Это было отвратительно!.. На непрошенных гостей с «Низа» на других уровнях велась настоящая охота. Их отлавливали и ссылали снова в «Низ». Пребывание внизу было самым страшным наказанием и кошмаром. Превращаясь в нелюдей, все кто оказался здесь влачили жалкое существование и окончательно опускались. Рыская в поисках пропитания, ковыряясь в ссыпающихся сверху отходах, мучительно болея, они умирали вдали от солнечного света, свежего воздуха и отвергшего их общества людей. Кому-то повезло ещё меньше… Кое-кто из нелюдей никогда не видел верхних этажей. Так подергивающий от пробивающих его судорог мальчишка, всё это время внимательно слушавший рассказ старика, а теперь залезший по полуразрушенной стене наверх, расковыряв тепловую обшивку одной из многочисленных труб и пьющий из неё вытекающую по капле ржавую воду, родился уже здесь, внизу. Глядя на его когтистые пальцы, расширенные от недостатка света зрачки глаз, серого цвета кожу, мне стало жутко…

Задыхаясь от кашля, старик объяснил мне, что все они, находящиеся сейчас у лифта, ожидают возвращения шайки Купа – разбойника, совершающегося набеги на Даунтаун. Мои нелюди надеялись отнять у них часть наворованного вверху добра. Им нужны были спички, которые на свалке найти было практически невозможно, без них, жители низа лишались и света, и тепла. У меня же появилась надежда дождаться лифта. Мне нужно было убираться отсюда… Наверх… Куда угодно, но только наверх!

– Сколько ещё придется ждать? – спросил я.

Вместо ответа все бродяги, как один, закатили на своих руках лохмотья и посмотрели каждый на свои часы. Я был поражен. Изъеденные язвами запястья каждого из бедолаг были сплошь унизаны дорогими позолоченными механическими часами. Эти устройства, не требующие элементов питания, были тем предметом роскоши, выудив который в мусоре местные оборванцы могли пользоваться в быту. Как ни странно, даже самые модные и дорогие вещи рано или поздно оказывались на свалке, а значит, неизбежно попадали сюда, вниз. Тут уже они имели совершенно иную ценность. Всё, что было не пригодно для еды и не способно было подарить тепло оставалось гнить. Однако часы… Похоже, оборванцем нравились эти сверкающие в темноте побрякушки.

– Если их заловят, то скоро не жди… – сказал кто-то.

Это было ужасно! Я хотел быстрее вернуться наверх.

Тоскливо вглядываясь в темноту, я подумал о том, что не прошло и суток с тех пор, как я лишился своей привычной жизни. Только вчера я ещё был уважаемым семейным человеком, авторитетным, перспективным ученым, живущим в самом престижном районе Аптауна, а теперь вот… я коротаю время в компании странных, отвергнутых обществом существ. Их манеры были ужасны, лица – безобразны. Как разительно отличались они от ухоженных, вечно молодых физиономий аптаунцев, к которым я так привык. Теперь меня окружали перекошенные, изуродованные болезнями, саркастические гримасы. Казалось, природа пошутила над нелюдями. Эх, Эльза, Эльза… Своей смертью ты отомстила мне за все свои недовольства. Что же ты сделала со мной?

Я заметил, что бродяги встрепенулись. Их уши, привыкшие к гулу расположенного над ними города, видимо, почувствовали посторонний шум. Повинуясь всеобщему оживлению, я перебрался ближе к лифту и приготовился. Мои соседи не ошиблись. Скоро и я услышал доносящийся из шахты звук. Через минуту звякнув, двери лифта открылись. Я ликовал!..

Трое бродяг выбирались из лифта, таща за собою мешки с награбленным добром. Тут же на них накинулись мои знакомые. В их руках заблестели заточенные куски железа, ножи. С яростными криками бросились они на налетчиков, принимаясь на ходу вспарывать плотную ткань мешков. Завязалась драка. Я, откинутый кем-то в строну, оказался далеко от лифта, а между тем он уже опустел. Что было сил, увязая ногами в раскиданном хламе, я побежал к заветным дверям. Лифт не будет долго ждать. Я понимал, что пройдет положенное время, и его двери захлопнутся, обрезав мне тем самым единственную возможность попасть наверх. Под шум, гам, пролившуюся в потасовке кровь, я влетел в кабину и без разбора нажал первую попавшуюся под руки кнопку, двери закрылись. Я был внутри. Успел! Теперь можно было вздохнуть спокойно. Я выбрался. Там, за дверьми остался неведомый, чуждый мне мир. Сейчас до меня долетали лишь жалкие его отголоски. Крики, удары, вой. Для меня всё теперь было позади. Между тем, лифт не двигался. Подняв глаза, я увидел на одной из его стенок яркое табло. «Пройдите регистрацию, посмотрите в камеру» – было написано красным на нём. Рядом с экраном я разглядел черный глазок. Хорошо знакомое мне сканирующее устройство ждало моих действий. Поспешно подойдя ближе, с волнением посмотрел я в него. Прибор зашелестел, следующим приказанием было приложить к глазку камеры мой палец. Появившаяся вслед за этим надпись «Регистрация пройдена», заставила меня с облегчением вздохнуть. Лифт послушно двинулся наверх. Сама процедура, которую мне только что пришлось пройти, несколько обескуражила меня. Это потом, когда все мои приключения закончились, я узнал, что она обязательна для всех, кто поднимается снизу наверх. Позже Майк поведал мне все тонкости работы Системы. Слежение на разных уровнях города велось по-разному…

Фешенебельный, дорогостоящий Аптаун, с гладкими стенами сверкающих зданий, с лентами многоярусных магистралей, морем огней, был сплошь напичкан следящей техникой. Миниатюрные камеры, сенсорные датчики, сканеры… Казалось, весь воздух Аптауна был пропитан невидимой глазу сеткой следящих лучей. Кроме того слежка велась через все персональные электронные устройства. Данные с компьютеров считывались, были известные все запросы, посылаемые в сеть. Незримо Система делала жизнь каждого аптаунца абсолютно прозрачной. Мы не замечали работу Системы, но она во всём контролировала нас. Каждый человек в Аптауне, находясь на работе, на улице и даже дома, не зная всех тонкостей, не вдаваясь в детали, знал, что Система не дремлет и наблюдает за ним. Привычка бояться развивалась годами. Первым часом в школах у нас шёл урок «О работе Системы». Мы изучали правила, которые нельзя было нарушать. Находиться в Аптауне было престижно, находиться в Аптауне было сложно. Это был уровень, на котором не возможно было что-то скрыть.

В Мидлтауне – среднем уровне города – всё было значительно проще. Этой зоне не досталось дорогостоящих следящих устройств. Простейших сканеров и допотопных камер на улицах, как считалось, было вполне достаточно для того, чтобы контролировать жизнь средних этажей. Порядка здесь было меньше, но зато и содержание Системы слежения на этом уровне обходилось недорого.

В Даунтауне же дело обстояло ещё хуже. Здесь забота о регистрации в Системе возлагалась на плечи самих горожан. Контрольные пункты фабрик и заводов, оснащенные простейшими сканерами, каждый день фиксировала людской поток. Каждый был обязан «отметиться», отсутствие данных о человеке в течение трех дней означало автоматическую его блокировку Системой. Перед таким уже не могла открыться ни одна дверь. Он лишался крова, работы, еды. Его начинали опасаться люди, зная, что скоро от него ждать вымогательств и краж. Автоматически он становился изгоем, которому оставался только один выход – опускаться дальше вниз. Даунтаунцы хорошо знали о том, что ждёт их там, в основании города, многочисленные бандиты прорываясь к ним из того мира были красноречивым доказательством того, что хуже, чем оказаться внизу ничего нет. Поэтому-то и спешили каждый день толпы даунтаунцев на рабочие места, поэтому-то и толкались в жутких очередях. Пихаясь, беспрестанно ругаясь друг на друга, они проходили процедуру принудительной регистрации. Атам, за стенами заводов уже новый контроль… Камеры слежения зорко наблюдали за качеством выполняемых в этих стенах работ.

Так действовала Система. Подобно гигантскому осьминогу, опутывала она и держала под контролем весь город. Только вот щупальца её проникали вглубь не всегда. Так если в Аптауне была заметна любая оплошность, то в Даунтауне даже тяжелые преступления могли не фиксироваться. Даунтаунцам ничего не оставалось, как устанавливать собственные порядки на своих этажах. Драки и расправы были здесь нормой. Доступ же на верхние этажи им был автоматически закрыт. Так жители верхних этажей отгородились от преступного, чуждого им мира. Всё это я узнал уже позже… А сейчас, я ехал в лифте, надеясь попасть из «Низа» наверх.

Проехав совсем немного, лифт остановился. Насторожившись, вспомнив своё недавнее неприятное приключение и не желая быть снова выдворенным раньше времени из лифта, я прижался к стене, противоположной дверям. Звякнув, те открылись, и тут же на меня хлынул поток людей. Бедно одетые, дурно пахнущие, с огромными тюками за спинами и в руках, они толкались, пытаясь всеми силами втиснуться в довольно скромных размеров кабину.

– Потеснись! – орали с задних рядов.

– Куда лезешь? Сломаешь! – кричал кто-то.

Распластавшись, вдавленной чьей-то спиной в стену лифта, я наблюдал, как толкаясь и отпихивая друг друга, грубо ругаясь, люди протискивались к регистрационному окну. Поспешно прикладывая к заветному глазку сканера свои огрубевшие пальцы, они торопились попасть наверх. Кем были все они?…

По их изрезанными глубокими морщинами, узколобым, бурого цвета лицам я догадался, что все эти люди являются жителями Даунтауна. Росшие без солнца, в гари коптящих заводских труб, все они были низкого роста, неказисты, сутулы. Угрюмо смотрели они друг на друга исподлобья неясным взглядом своих замутненных глаз. Понемногу я начал догадываться, как попал сюда. Видимо, в неразберихе завязавшийся внизу драки я нажал кнопку с указанием именно этого, находящегося в Даунтауне этажа. Сдавленный массой навалившихся на меня тел, лишенный сейчас возможности шевелиться, «Что же будет дальше?» – думал я. Отчаянно бранясь, хлынувшие в лифт люди проходили регистрацию.

– Убирайся! Ослеп? Места уже нет! – кричал кто-то, ногами выпихивая такого же, как и он сам щуплого даунтаунца из лифта.

– Сам убирайся! Нам надо наверх! – орала в ответ крупная женщина, наваливаясь из последних рядов.

Вытолкнув тех, кто, по их мнению, мешал закрыться дверям, утихнув, распихав под ногами свои тюки, люди Даунтауна тронулись наверх.

Не проехав и сотни этажей, лифт остановился. Предупреждающая надпись на информационном табло сообщила, что начинается новый уровень – Мидлтаун. Я облегченно вздохнул, скоро я попаду туда, где должен был оказаться ещё много часов назад, однако лифт дальше двигаться не хотел. Зависнув между Даунтауном и Мидлтауном, он сообщил, что среди пассажиров есть двое, кому запрещен доступ наверх. Двери открылись, призывая нарушителей выйти из лифта. Толпа зашумела.

– Гады, кто сел из заблокированных?

– Какая сволочь не знает, что ей нельзя наверх.

– Да что же это такое, вниз спускаемся – стоим, вверх поднимаемся – стоим… – зашумела толпа.

– Выходите сами… Не то хуже будет… – сжал кулаки парень с помятым красным лицом.

Однако покидать добровольно лифт никто не собирался. Видимо, каждый из присутствующих считал, что именно ему вход наверх открыт. Между тем табло высветило новую надпись: «Пройдите регистрацию».

– Ну вот дождались, теперь всё заново…, – заныл кто-то.

– Убью того, из-за кого мы тут стоим…

– У меня там бизнес наверху, а я тут… из-за вас! – возмущался чей-то голос.

– Да какой там у вас бизнес, – язвил другой. – Знаем мы вас, на улице людей облапошиваете, вот и весь бизнес…

– А у меня сегодня заявку по поводу работы в Аптауне должны рассмотреть, вызвали, наконец очередь дошла…

Люди зашевелились. Толкаясь, один за другим, они стали пробираться к сканирующему глазку. Я невольно оказался втянутым в это движение изрыгающей из себя ругательства людской массы.

– Мало того, что в Мидлтауне заставляют через рамки проходить, так ещё и тут приходиться по десять раз регистрироваться…, – ворчала стоявшая рядом со мной женщина.

Зажатый между бранящихся, толкающихся тел, я приближался заветной камере. Готовясь наряду с жителями Даунтауна пройти унизительную процедуру проверки, я невольно забеспокоился. «А вдруг этот нарушитель, я? А вдруг в Систему уже поступили данные о том, что я убил жену». С ужасом огляделся я вокруг. Злобные, перекошенные от недовольства лица смотрели на меня. Я понял, что наказание придет сразу же, как только табло сообщит этим даутаунцам о том, что преступник – я. Эта толпа не будет разбираться в деталях, они не пощадят того, из-за кого им пришлось простоять несколько минут.

Подталкиваемый к сканеру напирающими на меня сзади людьми, я уперся в чью-то сутулую спину. До регистрационного глазка оставалось совсем немного… Заглянув через плечо стоявшего передо мной человека, я увидел, как этот незнакомец, опасливо озираясь по сторонам, лихорадочно перебирает доставаемые им из кармана разноцветные стекляшки. Приглядевшись повнимательнее, я замер… Если бы ни зажившие меня между собой чужие тела, я бы наверно сполз вниз. Меня мутило. В стекляшках незнакомца были глаза. В каждой из прозрачных призм, заполненных бесцветным раствором, покоился принадлежащий когда-то живому человеку содержащий сетчатку срез. Из другого кармана незнакомец вытащил связку пальцев. Пронумерованные, они болтались на замусоленной веревке. Незнакомец приблизился к регистрационному глазку. Поднеся к камере выбранную из десятка прочих стекляшку и приложив после этого к сканеру соответствующий палец, впередистоящий, увидев на табло надпись «Регистрация пройдена», облегченно вздохнул. Следующим был я. Никто из тех, кому доступ наверх был запрещен, ещё не был обнаружен… Я замешкался, но в одно мгновение прижатый толпой к стене вынужден был поневоле подставить камере глаз. Высвободив руку, я позволил сканеру снять мой отпечаток. Несколько секунд ожидания заставили моё сердце учащенно биться, «Регистрация пройдена» – выдал наконец-то спасительную надпись экран. Не успел я опомниться, как меня оттолкнули, кто-то другой уже совал в сканер свой палец и подставлял камере глаз. Через минуту я услышал резкий сигнал, табло засветилось красным. Толпа всполошилась. Перед сканером стоял парень. Недоумевающим взглядом он смотрел на показывающий надпись «Регистрация не пройдена» экран.

– Это какая-то ошибка! Я не виноват! Я не знал…, – закричал он, но толпа уже сомкнулась вокруг него.

Его били дружно и яростно. Мужчины, извергая потоки ругательств, руками и ногами наносили удары. Женщины визжали, я всё это терпел. Поучаствовать стремились многие. Озверевшие люди колошматили несчастного, пока тот не умолк. Тогда его тело, окровавленное и распухшее, выкинули за двери. Снова продолжился утомительный регистрационный процесс. Ругаясь и толкаясь, к сканеру подходили оставшиеся. Последний с волнением приложил палец к регистрационному глазку. Второй нарушитель так и не был найден, однако, лифт, загрохотав, захлопнул двери. Кабинка двинулась наверх, люди успокоились. Я был поражен! Второй нарушитель!.. Он же существовал.

Я видел его собственными глазами. Им был тот человек со связкой пальцев и стекляшками чужих глаз. Это он! Его следовало бы тоже выдворить из лифта. Система была чудовищно несовершенна. Теперь этот человек вместе со всеми спокойно двигался наверх.

Был ли действительно в чём-то виновен тот бедняга, которого, жестоко избив, пассажиры выкинули из лифта или же он, подобно мне самому, в действительности никаких преступлений не совершал. Притихнув, я ехал сейчас вверх вместе со всеми. Я думал о том, как же несправедлив этот мир. Система… Она сочла, возможно, невиновного человека, преступником, а тот, кто действительно был нарушителем законов, у кого в кармане лежало не меньше десятка чужих пальцев и глаз, беспрепятственно двигался наверх. Даунтаунцы… Как злы, как жестоки они были. Рассматривая их грубые, угрюмые лица я понимал, что одного слова, одной маленькой ошибки будет достаточно, чтобы вся эта мрачная, озлобленная толпа взорвалась. Они не будут разбираться, кто прав, кто виноват. Эти, невежественные люди – жители Даунтауна, в считанные секунды растерзают любого, кто встанет на их пути. Система… Она всего лишь мозг этого мира, невидимый монстр, принимающий решения, исполнители же – все мы. Нет не мы, а те люди, которые не способны уже думать, размышлять. Они, ничуть не сомневаясь, станут исполнителями приговора. Система… Она всего лишь указывает им жертв. Я снова огляделся вокруг. «А ведь они все тоже считают себя людьми», – подумалось мне… Можно ли считать таковыми тех, кто безжалостно избивает рядомстоящего только за то, что тот ненадолго задержал их путь?… У этих людей был выбор – просто вытолкать несчастного из лифта или выместить на нём всю накопившуюся внутри них злость. Они выбрали второе…

Лифт заскрипел, замедлил ход, остановился, прозвенел. Двери его распахнулись. Даунтаунцы ринулись наружу шумной гурьбой.

Подхватывая на ходу свои вещи, бранясь, толкаясь, вовлекая меня в свой единый поток, они спешили покинуть кабину. Кем были все они? Там за дверьми нас ждал Мидлтаун. Хотелось бы мне знать, чем эти люди будут заниматься здесь. Выйдя из лифта, никого из своих попутчиков я уже не увидел. Все они, будто незримые призраки, растворились в шумной толпе.

Освободившись от оков сдавливающих меня в лифте чужих тел, я огляделся. Мидлтаун был совершенно не похож на «Низ». Он встретил меня невероятным грохотом и шумом. Казалось каждая стена, каждый кирпичик, каждая песчинка здесь дребезжала. Воздух разрывали звуки скрежещущего металла. Только позже я понял, что этот рев исходил от многочисленных железнодорожных путей. Громыхали изношенные ступени эскалаторов, гремели вагоны подвесных дорог.

На улицах здесь царило небывалое оживление. Мужчины и женщины, одетые в одинаково серого цвета деловые костюмы, проносились передо мной. Уже через несколько секунд их бледные лица и тощие фигуры слились для меня в единую толпу. Куда все они так спешили? Не обращая внимания ни на что вокруг, не меняя выражение своих важных лиц, деловито торопились они куда-то. Похоже, те, кого в Аптауне считали заурядными, рядовыми служащими, офисными крысами, ничем не примечательной серостью, с значимостью людей, от которых в этом мире зависит всё, суетились. Изредка эти люди в однотипно строгих пиджаках бросали на меня свои презрительно-удивленные взгляды. Я оглядел себя. Вымазанный грязью джемпер, порванная сумка, испачканная чей-то кровью штанина брюк… Мой внешний вид в Мидлтауне воспринимался крайне настороженно. На меня смотрели, как на последнего проходимца.

Мне надо было убираться отсюда. Я достал измятый, подготовленный для меня Майком листок. Время отправления моего поезда – «16.45». Я попытался определить время суток. Мои наручные часы остались внизу у нелюдей, вокруг же был полумрак. Солнце никогда не заглядывает сюда. День ли был сейчас, ночь? Люминесцентное уличное освещение делало нынешнее время суток похожим на глубокий вечер. Я вынул из сумки первый попавшийся под руку электронный гаджет, его экран показывал время – «17.25». Я опоздал. Теперь мне как-то нужно было узнать, когда отправляется следующий поезд в Квебек. Я знал только один способ, которым бы мог сделать это, для него мне был нужен выход в сеть.

Пренебрегнув предостережениями Майка, я достал свой планшет. Первое же сообщение, которое увидел я на нём, заставило меня понять, что моим неприятностям не будет числа, «сеть не обнаружена» – гласило оно. Мой кошмар продолжался! Сеть, которая в Аптауне присутствовала в любой точке, в любом месте города, к которой автоматически были подключены любые электронные устройства, на этом уровне отсутствовала. Забыв о приличии, опустившись прямо на бетонную поверхность улицы, я принялся терзать свой планшет. Ни одна из нужных мне страниц не открывалась, не горел индикатор сети. Эти нижние уровни «ломали» всё, что было у меня. Я не знал, что делать дальше, я поднял вверх глаза. Мой взгляд столкнулся с десятком недоумевающих глаз. Надо мной стояла толпа. Бледнолицые мидлтаунцы, бросив все свои дела, молчаливо таращились на меня. Изредка проносящийся в толпе шепот, бросаемые на меня недобрые взгляды… Я вызывал у этих людей неприязнь и протест… Грязный, бродяга в перепачканном джемпере, сидящий прямо на тротуаре… Я и сам понимал, что для них я очень странный субъект. Поспешно встав и попытавшись отряхнуться, я решился… Я обратился к первому попавшемуся человеку в толпе окружающих меня зевак:

– Мне нужна сеть. Как вы подключаетесь к сети?

Бледный парень в сером костюме удивленно смотрел на меня.

– Сеть… Понимаешь сеть. Данные… уууу… компьютер… – размахивая руками в воздухе, изображая сеть, продолжал допытываться я.

– Вам что ли нужен интернет? – спокойно спросила стоящая рядом с парнем девушка.

Я удивился, она говорила совершенно свободно, а в её глазах не было ни удивления, ни неприязни.

– Да, да… – обрадовано замотал я головой.

– Так это вам надо в интернет-комнату, – пояснила она.

– Вы из Аптауна, – провозгласил мужчина лет сорока. Гордо держа в руке коммуникатор, он торжествующе смотрел на экран.

Коммуникатор был старенький, потрепанный, устаревшей модели, но, появившись в руках своего владельца, он заставил окружающих с уважением расступиться перед ним. Видимо, в Мидлатуне обладание подобным техническим устройством было символом особого престижа. Мужчина лет сорока сразу же стал героем толпы. Прочитав с экрана своего коммуникатора мои данные, он вызвал тем самым в толпе бурный восторг. Я же догадался, что это мой планшет автоматически выполнил стандартную операцию рассылки визиток всем находящимся близ него устройствам. Обычная процедура знакомства жителей Аптауна, в Мидлтауне показалась всем чудом. Мужчины почтительно обступили счастливого владельца коммуникатора, мною же заинтересовались находящиеся в толпе дамы. Узнав о том, кем являюсь я, уже ничуть не смущаясь моего ужасного внешнего вида, они в один миг сменили настороженно-тревожные выражения своих лиц, на весьма дружелюбные. Гладко причесанные, в безликих узких серых костюмах, с тёмной помадой на губах эти худощавые работницы офисов были напрочь лишены индивидуальности и разительно отличались от тех холеных, одетых по современной моде женщин, к которым я привык. Каждая из них считала необходимым теперь улыбнуться мне и протянуть старомодную, напечатанную на бумаге визитку. Зачем они это делали? Чем они мне могли помочь? Мне же нужен был интернет. Через несколько минут я, наконец, добился от них разъяснений о том, как и где я смогу войти в сеть. Оказалось, что в Мидлтауне даже давно отжившими своё ноутбуками пользуются единицы. Заметив в моих руках дорогостоящую «новинку», каждый в этой толпе ломал теперь голову над вопросом – не вор ли я? Однако информация, зачитанная со старенького коммуникатора, сыграла свою роль. И здесь, и на этом уровне люди верили электронным данным больше, чем собственным глазам.

Как выяснилось, беспроводные устройства в Мидлтауне не использовались. Километровые кабели, проложенные по всему уровню, и образовывали местную сеть. Узнав о том, что компьютеры здесь являются стационарными, а связь проводной, я изумился. Наши новейшие разработки, призванные дарить человеку максимум свободы передвижения, здесь, в Мидлтауне не реализовывались никак. Похоже, сюда свозилось всё отслужившее свое старье. Здесь с удовольствием раскупались те устройства, которые были популярными в Аптауне лет десять назад. На этом уровне все они обретали «вторую» жизнь.

Я не знал, что мне делать. Когда одна из девушек вызвалась проводить меня до ближайшей комнаты интернет, я был только рад. Я понял, что Мидлтаун также непонятен мне, как и «Низ». Я ничего толком не знал об этом уровне и не мог ориентироваться в нём.

Бредя по оживленным улицам Мидлтауна, я не переставал удивляться тому, насколько же сильно он отличается от привычного для меня верхнего города. Казалось бы, всего какая-то пара-тройка сотен этажей вниз, и тут, уже совсем другая жизнь…

– Посторонись! Тебе что, жить надоело! – заорал кто-то прямо у меня над ухом и, едва успел я отпрянуть, как металлический вагончик с пассажирами шумно пронесся прямо у меня над головой. Только приглядевшись, я заметил вмонтированный в вертикальную стену здания металлический рельс.

Яркие витрины дешевых магазинов, перемежались с окнами жилых квартир. Кое-где я заметил некоторое подобие балконов – оставшиеся от прошлой жизни полуклетушки. Для чего они здесь теперь? Выйти вдохнуть помасленный идущий снизу воздух? Послушать неумолкаемый шум? Когда-то это место тоже было Аптауном, но стремясь своими постройками вверх, город оставил эти этажи тем, кто готов был смириться со своим пусть и невысоким, но стабильным положением. Средний уровень был средним во всём. Серые люди, безликие стены, сдержанно-обустроенный безо всякого шика быт…

Меня всё время кто-то толкал, кто-то наступал мне на ноги, я вертелся в нескончаемом потоке людей. Все они бежали, летели, спешили куда-то. Я никак не мог настроиться на ритм этого города. Я был чем-то лишним, тем, что тормозило этот бурлящий на городских улицах «водоворот». Когда мне, наконец, удалось скрыться за стеклянной дверью с надписью «Интернет-комната», я вздохнул с облегчением. Тут меня никто не пихал.

Я оказался в небольшом зале без окон. Точечные светильники освещали стены, окрашенные во всё тот же серый цвет. Длинные столы с громоздкими экранами макро-ЭВМ.

Моя бледнолицая спутница, подойдя на входе к во всё той же пресловутой серой одежде девушке, указав на меня, заговорчески произнесла фразу:

– Он из Аптауна…

Этого было достаточно, чтобы девушка-администратор расплылась в приветливой улыбке. Она услужливо поспешила указать мне на единственный, находящийся в этом зале, мягкий стул.

Мне пришлось потратить ещё несколько минут своего времени на то, чтобы избавиться от внимания вставших у меня за спиной подруг. Вот, наконец, я мог войти в привычную сеть. С нетерпением я попытался открыть нужную мне страницу. Рядом со мной раздалось жужжание, послышались странные щелчки. Неведомые звуки свидетельствовали о работе какого-то неизвестного мне устройства. Время загрузки первой страницы заставило меня гневно сжать кулаки. Скорость соединения была невообразимо низкой. На все мои расспросы, девушка-администратор только удивленно смотрела на меня. Я понял. Подобное отвратительное по меркам Аптауна качество связи было тут нормой. В Мидлтауне всё было неправильным, всё было жалкой пародией на разумную жизнь, к которой я привык. Однако люди, живущие в Мидлатуне, обустроились здесь, обосновались и, видимо, находили вполне приемлемым такое положение вещей. С важным видом мои соседи – немногочисленные клиенты этого салона – тарахтели клавишами разболтанных клавиатур.

Меня охватило отчаянье. Старый браузер, установленный на этой машине, был мне совершенно незнаком, строка поиска на экране отказывалась реагировать на мои запросы, привычной справочной информации нигде не было. Я разозлился. Я был готов разнести это ужасное место со всеми его древними мониторами и серыми столами на куски, когда из-за одной из узеньких перегородок, призванных отгораживать экраны посетителей друг от друга, высунулось почти детское в очках лицо. Хрупкое создание оказалось девушкой лет двадцати. Сочувственно посмотрев на меня, она подошла к моему экрану.

– Вам нужна помощь? – спросила девушка.

– Расписание поездов…, – пробормотал я и уступил ей свой монитор.

Пощелкав по клавишам, подождав несколько минут, девушка вывела на экран страницу сайта железнодорожного вокзала. Обрадовавшись появлению неожиданно возникшей у меня помощницы, я попросил её найти время отправления поездов на Квебек. Бледнолицее создание принялось снова щёлкать клавиатурой. Какого же было моё удивление, когда вместо точного времени отправления поездов, отчета о наличии свободных мест и формы он-лайн бронирования билетов, я увидел странную надпись: «Расписание и цены на билеты уточняйте в кассах вокзала».

– Что это? – недоумевающее глядя на экран, спросил я.

– Вам надо ехать на вокзал, – сочувственно произнесла девушка-существо в очках. – Там будет табло расписаний. Я вам объясню. Сейчас… Я нарисую, как туда добраться.

Достав из своей сумки блокнот, она, вырвав из него листок, принялась выводить что-то на нём карандашом. Я смотрел на неё, как на пришельца с другой галактики. У неё не было ни навигатора, ни коммуникатора, ничего… В Аптауне уже давно вся информация передавалась друг другу в электронном виде. Я был поражен. Всего лишь сто этажей вниз… Я устал.

Когда девушка закончила, в моих руках оказался аккуратно изрисованный листок. Он содержал точные указания о том, как добраться к вокзалу, на какой из грохочущих электро-трамваев сесть, где сойти. Сама же девушка в очках, провожать меня до вокзала отказалась.

Проплыв передо мной словно невесомое серое облачко, она снова села за свой монитор.

Я же негодовал. В моих руках был план, благодаря которому я могу теперь попасть на вокзал, но я по-прежнему не знал элементарной вещи – когда отходит поезд в Квебек. Я был поражен. В Аптауне на то, чтобы получить подобную информацию мне потребовалось бы не больше пяти секунд, здесь же, сумев расспросить прохожих, найдя интернет-комнату, получив доступ к связи и выйдя в сеть, я ни на миллиметр не приблизился к своей цели. Для того чтобы получить элементарное расписание поездов, я вынужден был тащиться через весь город на вокзал.

Я вышел из интернет-комнаты. На секунду мне подумалось, что мне проще бы было подняться в Аптаун и там, подключившись к сети, узнать время отхода следующего поезда в Квебек, однако мой мозг такой вариант сразу же отмел. Подниматься вверх было опасно, нельзя было нарушать придуманный Майком план. Аккуратно расправив листок, я направился к указанной на нём ближайшей остановке электрички.

Окруженный людьми со всех сторон, вовлеченный в шумный уличный поток, я начал продвигаться к тому месту, которое на начерченном девушкой в очках плане было обозначено жирным крестом. Пройдя по закрепленному прямо на стенах домов узкому тротуару, свернув за угол, я встал на транспортировочную дорожку, она провезла меня три квартала вперед. Сойдя с дорожки и пересев в набившийся до отказа пассажирами лифт, я проехал вверх этажей двадцать, прежде чем оказаться перед небольшим эскалатором одной из станций так называемого метро. Продырявленные насквозь тоннелями электропоездов здания вмещали в себя сотни электричек. Длинными неказистыми гармошками проносились они по рельсам, проложенным через каждые десять этажей. Посадочные платформы, на которых электрички останавливались, чтобы высадить и вобрать в себя новых пассажиров, были переполнены. Серые служащие толкались, чтобы занять в приехавшем электропоезде места. С удивлением я смотрел на этот нелепый, неудобный мир. Сотни людей бок о бок теснились в одном вагоне… И это в том же городе, где всего лишь парой сотней этажей выше каждый имел для перемещения свой собственный автомобиль.

Оказавшись на станции, я стал дожидаться электрички номер «2459Т». Толпа вокруг меня росла, с приходом каждого электропоезда редела и тут же росла снова. Прибывая на эскалаторах, лифтах, пешком, люди заполняли станцию, затем распихивались по вагонам и после этого набегали откуда-то вновь и вновь. Сколько же их было тут?! Мне показалось, что численность людей Мидлтауна в разы превышает количество тех, кто живет наверху. А темп жизни Мидлтаунцев? Он коренным образом отличался от размеренного, неспешного ритма живущих в Аптауне горожан. Глядя на суетящихся, снующих повсюду с деловым видом прохожих, мне хотелось поинтересоваться у них, а успевают ли они думать над тем, куда бегут?…

Когда, минут через десять, электричка с номером «2459Т» подошла к моей платформе, я, поддавшись всеобщей суете, поторопился к дверям. Толпа нахлынувших мидлатаунцев, казалось, сама внесла меня через открывшиеся двери внутрь вагона. Здесь, с трудом дотянувшись до поручня, сдавленный со всех сторон, толкаемый выходящими и заходящими людьми, я, ругаясь и отпихиваясь, проехал стоя девять остановок. Потом мне удалось сесть. Я опустился на одну из двух жестких скамеек, тянущихся вдоль стен вагона и смог наконец-то развернуть зажатый в моём кулаке листок. Двадцать три станции отделяли меня от конечного пункта назначения – вокзала. Не желая скучать, глядя на трясущиеся надо мной чужие животы и спины, я достал свой планшет. Появление у меня на коленях этого устройства снова магически подействовало на толпу. Глаза окружающих осветил интерес. Люди больше не пихали меня, женщины улыбались, а на мои колени, то и дело, падала какая-нибудь очередная визитка. Каждый такой яркий кусочек бумаги красноречиво свидетельствовал о том, что об электронном способе обмена информацией здесь никто не знал, внутри меня это вызвало смех. Эх, знали бы они откуда я… Когда я добрался до вокзала, часы показывали 19.45.

Вокзал поразил меня. Я ожидал увидеть перед собой, просторное, величественное, современное сооружение, вроде нашего в Аптауне аэропорта, вместо этого я наткнулся на грязный, тесный «муравейник», с многоярусными ходами-платформами, расположенными прямо в стенах очередных зданий-домов. И отсюда уходили поезда во все концы материка?…. Сумятица, суматоха, суета… Я снова оказался в толпе. Увешанные сумками, толкающие перед собой на колесиках чемоданы, люди нервничали, пихались, ругались, спешили вперед. Как в этой неразберихе можно было отыскать расписание поездов, я не представлял, но, доверившись силе всеобщего движения, увлекаемый ею, я вскоре оказался в центре просторного, если сравнивать с прочими помещениями в этом городе, зала. Мне было бы проще, если я хотя бы знал, как выглядит то, что девушка в очках из интернет-комнаты назвала словами «большое информационное табло». Попав в какую-то очередь, сдавленный со всех сторон, я, отстояв добрых полчаса, наконец, уткнулся в окно, подписанное словом «Касса». Именно тут, как я полагал, можно было узнать расписание поездов и забронировать билет. Какого же было моё удивление, когда вместо электронного терминала для выбора рейса, я увидел в маленьком тёмном окошке недовольное женское лицо. Неопределенного возраста, шириной больше самого окна, за которым оно сидело, лицо уставилось на меня. Растерявшись, я не знал, что говорить. Долго стоять в оцепенении мне не пришлось. Обрушившаяся на меня брань сзади стоящих пассажиров заставила меня поторопиться.

– Будьте любезны… Скажите, пожалуйста… Мне нужно узнать, когда будет ближайший поезд в Квебек? – запинаясь, спросил я, у лица в окошке кассы.

– Я чё те, справочная? – раскрыло рот лицо. – Не, ну вы видали, он ещё у меня об этом спрашивает. Совсем народ обнаглел. Может, я тут должна ещё и сама угадывать, кому куда надо…

Глядя на меня исподлобья, лицо, стало грозно выдвигаться вперед. Высунувшись из окошка, повернувшись к пассажирам, оно заорало:

– Подходим только те, кто знает номер рейса, иначе обслуживать не буду…

Жирная рука кассирши ткнула пальцем в повешенный среди прочих над окном листок. «Касса справок не даёт», – было написано на нем.

– Но простите, какая же это справка… Мне нужно в Квебек… Я хочу забронировать билет.

– Девушка, дайте мне один билетик. Я вам всё скажу и номер рейса, и время…, – толкая меня сзади, стал канючить какой-то гражданин в сером пальто.

Лицо кассирши заползло обратно, я же выкинутый из очереди оказался снова в толпе спешащих куда-то по своим делам людей. Это было оскорбительно, впервые в жизни на меня кто-то так открыто накричал. И что мне теперь делать? Жаловаться на унизившую меня кассиршу? Но куда? Делать отметку в Системе? Но как, если здесь повсюду отсутствует сеть?…

– Парень, – легонько хлопнул меня кто-то по плечу. – Парень, тебе надо сначала вон туда…

Я обернулся. Передо мной стоял молодой человек в аккуратно выглаженном сером костюме. Сочувственно глядя на меня, он махнул рукой туда, где вдалеке виднелся огромный аппарат. Бумажные списки методично сменяли на нём друг друга. Видимо, это и было то табло, которое мне нужно было отыскать.

– Потом вернешься сюда, купишь билет…, – сказал молодой человек, скрываясь в толпе.

Я отправился к информационному табло. Многолюдная толпа снова понесла меня куда-то вперед. Оказавшись возле заветного расписания, мне потребовалось ещё не меньше десяти минут, чтобы наконец-то увидеть среди прочих названий в мельтешащих передо мной списках слово «Квебек». Следующий поезд отходил туда завтра в 14.38 дня. Не успев рассмотреть ни время прибытия, ни стоимость билета, я запомнил только самое главное – рейс! Теперь я знал номер рейса, я мог купить билет.

Это была моя первая победа над Мидлтауном. Я смог разобраться в устройстве неизвестной мне жизни. Незнакомый, неприветливый город, бывший на самом деле всё тем же Индианаполисом, наконец-то приоткрыл для меня хотя бы одну свою дверь.

Вернувшись к кассе, я снова был вынужден встать в конец длинной очереди. Я не мог понять, почему всё здесь было устроено так непонятно, неудобно. Если всем тут хочется продавать билеты именно так, то почему нельзя было открыть больше кассовых окон? Почему все вокруг меня мирятся с подобным положением вещей?…

Потратив полчаса на бесполезное занятие – переминаясь с ноги на ногу, шаг за шагом продвигаться вперед – я вновь оказался у окошка кассы.

– Рейс U3975, на завтра один билет, – произнес я.

Лицо женщины в кассе нахмурилось и деловито уставилось в, вероятно, расположенный перед ним монитор. Заклацали клавиши.

– Билетов нет, – провозгласила кассирша, не поднимая головы.

Внутри меня всё рухнуло. Я даже подумать не мог о том, что билетов может не быть. Как это, нет билетов? Почему же тогда это не было указано на информационном табло? Хорошо, нет, и что мне делать теперь? Опять искать на табло следующий рейс? А если на него не окажется билетов?… Я молчал.

– Есть на проходящий NT4392, в 15.50, жесткое место. Берете? – угрюмо проговорило лицо.

– Беру, беру, – закивал я, радуясь случайно свалившемуся на меня счастью.

– Ты чего головой машешь, – недовольно сказало лицо в кассе, – в камеру смотри. Я что, за тобой сама должна со сканером бегать…

Я устремил взгляд наверх. Там, над окошком кассы действительно располагался чёрный глазок.

– Палец давай прикладывай, – гневно закричало лицо в кассе. – Да не туда… К камере. Пона приходят тут, всякие, даже расплатиться не могут…

Через пару секунд, из окошка кассы вылез листок. Посмотрев на него, я понял, что это мой билет. Смущенный тем, что Система не затребовала от меня никакой подтверждающей информации, я решил уточнить…

– Извините, а пароль? Чтобы расплатиться, куда мне ввести пароль? – обратился я женщине в кассе.

Её лицо побагровело.

– Пароль? Пароль ему подавай! Да ты откуда такой взялся. Нет, вы посмотрите на него… Он не доверяет нашей Системе!

Очередь зашикала на меня.

– Я вот сейчас поставлю тебя на контроль, будешь знать! Оборванец! Понаприезжают тут и строят из себя… Подавай ему пароль!

Лицо женщины, покраснев, всё громче орало на меня.

Я огляделся, пытаясь найти хоть у кого-то из окружающих поддержки, однако увидел, как люди, боязливо оглядываясь, отодвигаются от меня.

– Не надо, ничего не надо, я же не знал…, – начал оправдываться я, понимая, что уже без пароля расплатился за билет. Это было то, о чем предупреждал меня Майк – упрощенная система платежей. – Я из Аптауна…

Схватив билет, я кинулся прочь. Я остановился только тогда, когда, пробежав, как мне показалось, добрую сотню метров, наконец-то почувствовал себя в безопасности. Я не мог отдышаться. Мне отчаянно хотелось забыть багровое лицо продающей билеты женщины, её брань, осуждающий ропот стоящих в очереди людей.

– Так вы из Аптауна?… – раздалось где-то рядом со мной.

Я обернулся. Передо мной стояла женщина лет двадцати пяти. Правильные черты лица, блеск глаз… Она была в традиционном для мидлтаунцев сером костюме, но что-то разительно выделяло её из толпы. У неё был бронзовый загар.

– Милена, – сказала она и дружелюбно протянула мне руку. – Так вы действительно из Аптауна?

Я утвердительно кивнул головой. Милена улыбнулась.

– Не обращайте внимания на кассиршу, – сказала она, беря меня под руку. – Эти люди из Даунтауна, низший класс… никто из нормальных людей, на такую работу не согласится.

Увлекаемый движениями этой женщины, я пошел за ней.

– Не хотите скинуть мне свою визитку, – сказала она, доставая коммуникатор.

– Да, конечно…, – засуетился я.

Уверенность этой женщины, её невозмутимость, манера общения всё больше завораживали меня. Похоже, в этом таком непонятом, чужом Мидлтауне, мне удалось обрести друга.

Увидев мою визитку, на экране своего коммуникатора, Милена приподняла бровь, а через секунду расплылась в ещё более приветливой улыбке. Я понял, что нравлюсь ей.

– Надолго вы к нам? – спросила она.

– У меня билет на завтра, на 15.50…, – пробормотал я.

Глаза Милены просияли.

– И чем вы планируете заниматься до завтрашнего утра? Вы у нас в первый раз?

Её внимание было мне приятно. Я подумал о том, что никогда раньше не встречал таких женщин. Яркая, соблазнительная… Как же разительно отличалась она от аптауновских недотрог. Нет, на верхних этажах мне такую не найти…

Заметив моё замешательство, Милена ещё шире улыбнулась и предложила:

– Позвольте, я покажу вам город. Уверена, вам у нас понравится.

Мне не хотелось смотреть город и в Мидлтауне мне совсем не нравилось, но запах, исходящий от этой женщины был настолько притягателен, что я, забыв обо всём, пошел за ней.

– Сначала вам нужно переодеться, – снова беря меня под руку, заговорила ОНА. – Зря вы так перепачкались. Вы, верно, решили, что у нас тут совсем уж низ…

Я испугался. Что она думает обо мне? Догадывается ли, что я был внизу? Однако Милена, как ни в чём не бывало, продолжала:

– Мы пойдем в «Белиз» – самый престижный в Мидлатуне магазин. Там вещи, которые попадают к нам из Аптауна. Модели свежих сезонов… Обязательно подберем вам там что-нибудь.

В движениях этой женщины было что-то привлекательное… Уверенно продвигаясь сквозь толпу, Милена вела меня к выходу. Когда мы оказались на улице, город показался мне изменившимся, другим. По-прежнему стоял вечер. Грохотали шумные «гармошки» электричек, подвесные вагончики проносились над головой, прохожие также как и раньше суетились… Но город был уже не таким. Он перестал быть однообразно-серым, стал цветным. Яркие огни раскрасили улицы. Переливающиеся блики осветили стены домов. Включились рекламные плакаты, разноцветные вывески загорелись со всех сторон. Никогда раньше я не видел такого их количества. Рекламировалось всё – бытовые товары, продажи в кредит, сигареты, алкоголь, дешевые магазины. Всё то, что в Аптауне было либо запрещено, либо посчиталось бы вульгарным, здесь, видимо было нарасхват. Ни тебе дорогих автомобилей, ювелирных украшений, экзотических мест отдыха, продуктов здорового образа жизни… Яркая дешевая реклама Мидлтауна изумляла и вместе с тем околдовывала меня.

Попросив меня посмотреть в глазок камеры и оставить отпечаток пальца, Милена сняла для нас подвесной вагон. Рассчитанный не более чем на двух пассажиров, он избавил нас от неудобств переполненных людьми электричек. Расположившись в покрытом дешевой обивкой кресле, я наконец-то почувствовал отсутствие толкотни. Впервые за несколько часов никто не наступал мне на ноги, не напирал сзади, не пихал. Наконец-то я не чувствовал прикосновений чужих тел, не видел мельтешащих перед глазами прохожих. Милена села напротив. Открытый железный вагончик, без стекол, с одной лишь только металлической крышей, громыхнув, взмыл вверх. Нашу кабинку трясло на поворотах.

Вагончик то медленно полз вдоль домов по натянутым в воздухе канатам, то с оглушительным шумом несся по монорельсам зданий вверх-вниз.

Мною все больше овладевала мысль о Милене. Впервые я смотрел на жительницу Мидлтауна без пренебрежения, а наоборот. Её фигура виделась мне великолепной. Стройность ног подчеркивалась элегантной формой туфлей. Узкая юбка с высоким разрезом плотно обтягивала округлые бедра. Игриво расстегнутая верхняя пуговица одетого прямо на голое тело пиджака. Тонкая цепочка украшала изящную шею Милены, а в ушах поблескивали огоньки камней. Губы, очерченные яркой помадой цвета граната, манили. Взгляд сияющих глаз из-под накрашенных черной тушью ресниц, очаровывал меня. Мне хотелось быть ближе к ней… Пышные волосы Милены были собраны в тугой хвост. И её аромат… Мне нравилось в этой женщине всё. Сейчас я сожалел о том, что не встретил вот такую же когда-нибудь раньше… где-нибудь в Аптауне.

Милена придвинулась ко мне настолько близко, что я, казалось, теперь всем своим существом чувствовал её тепло. Открытая, возбуждающая… Теми женщинами, которых я знал раньше, можно было любоваться, каждая из них была неким продуктом современной косметологии, моды и медицины. В этой же женщине было что-то естественное, природное, своё… Жительницы Аптауна, за исключением моей жены, были для меня недосягаемы. Здесь же… Я всё больше проникался ощущением, что мне доступно всё.

Наш вагончик, погремев напоследок больше обычного, опустился на узкий тротуар.

– Ну вот, мы и на месте. Сейчас мы тебя оденем, – сказала Милена, игриво потрепав меня по голове.

В Аптауне подобную фамильярность я счел бы недопустимой, здесь же, в Мидлатуне, этой женщине позволено было всё.

Выйдя из кабинки подвесного вагончика, мы снова оказались в привычной для Мидлтауна толкотне. Магазин, в который мы направлялись, оказался совсем рядом. Не дойдя до угла первого дома, мы вошли в большие стеклянные двери. Как пояснила Милена, это был самый популярный в Мидлтауне торговый центр. Нет, он был не из числа тех огромных фешенебельных магазинов, к которым я привык. Здесь на большой территории расположилось великое множество разношерстных лавочек с кустарными, подчас повторяющимися от продавца к продавцу, товарами. Отсутствие указателей, шум, гам… Как в этой неразберихе можно было догадаться, где найти нужную вещь, я не представлял, однако Милена уверенно вела меня сквозь толпу зазывающих к своим витринам торговцев.

– Это всё люди из Даунтауна, – поясняла Милена, указывая на назойливых продавцов. – Не обращай на них внимания. Мы давно уже запретили бы им доступ в Мидлтаун, да кто-то же должен выполнять черную работу. Никто из мидлтаунцев не встанет за прилавок, а этим…, – Милена махнула рукой на снующих между прилавками продавцов, – им всё равно. Для нас они не люди…

Меня передернуло. Мне захотелось спросить у неё, а видела ли она настоящих нелюдей, тех, с которыми я встретился в самом низу, на дне города. Но, не желая раскрывать тайну своей досадной оплошности при пользовании межуровневым лифтом, я прикусил язык.

Проведя меня сквозь тесные ряды тусклых витрин, Милена остановилась у прозрачных дверей ярко освещенного отдела. Занимая три этажа, он разительно выделялся среди окружающих его «лавчонок». Свет из-за стеклянных дверей, привлекал пробегающих мимо него прохожих, а броская вывеска с надписью «Белиз» мигала так, что от её огней начинало слепить глаза.

– Нам сюда, – произнесла Милена.

Это и был тот самый магазин, где, по словам Милены, можно было купить вещи из самого Аптауна. Экзотические для Мидлтауна продукты, срок годности которых почти истек, одежда прошлого сезона, залежавшиеся у нас наверху товары, все они, как оказалось, опускались сюда, вниз. В Мидлтауне эти вещи считались верхом шика. Милена выбрала мне самый дорогой костюм. Но даже при всей своей дороговизне обновка смотрелась на мне на удивленье серо и безлико. Повязав мне на шею чудовищной расцветки галстук, Милена уверила меня, что теперь я наконец-то стал похож на настоящего представителя Аптауна. С тоской я смотрел на своё отражение в зеркале. В кого превратился я? Мешковатый костюм, широкий галстук. Моим гардеробом всегда занималась жена, а сейчас, даже без её советов я понимал, что выгляжу старомодно… Но для Мидлатуна и мой нынешний наряд был, видимо, хорош. Здесь люди, не избалованные изысками моды, одевались кто во что привык.

Оставив на кассе отпечаток своего пальца, подставив сканеру свой глаз, я расплатился за купленный товар. Не имея возможности проверить, сколько списала с моего счета Система, мне оставалось только расслабиться и довериться ей.

На фоне моего нового хоть и безликого, но всё же чистого наряда, моя сумка для электронных устройств с оторванной ручкой смотрелась вопиющим безобразием. Каким же было моё удивление, когда после получасовых поисков мне так и не удалось найти замену ей. Ничего, подобного планшетам сюда ещё не опускалось, а значит и не возникало необходимости в аксессуарах для них. Старые громоздкие стационарные компьютеры, от которых в Аптауне отказались ещё лет пятьдесят назад, были здесь в самом ходу. Наличие в моих руках планшета автоматически выдавало во мне представителя высшего класса.

Мы вышли из магазина.

– Похоже, ты проголодался, – сказала Милена, заметив, как я потянул носом, уловив в воздухе запах выпечки. Мой разбуженный аппетит напомнил, что я с утра ничего не ел. – Сейчас мы пойдем в ресторан.

– В какой? – поинтересовался я, автоматически прикидывая, подобающе ли я выгляжу для предстоящего похода.

– Он у нас один, – удивила меня Милена.

Многочисленные забегаловки, в которых привыкли питаться простые мидлтаунцы, были тут на каждом углу. Распространяя вокруг себя насыщенные, как потом выяснилось искусственные, ароматы, они манили своими запахами прохожих. Ресторан же – элитное заведение для тех, кто был побогаче, копирующее собой те места, в которых привык питаться я – был один. Милена повела меня именно туда.

Мы были в самом центре города. Там, двумястами этажами выше над нами располагались шикарные галереи, театры, роскошные залы общественных палат, здесь же, в Мидлтауне, меня окружали мелкие магазинчики, дешевые закусочные, уличные лавчонки.

Единственный ресторан в городе оказался неподалеку. Расположенный в центральном районе Мидлтауна он отличался от других точек питания разве что лишь большей площадью, да большим количеством свободных мест. Аскетичный, без излишеств дизайн интерьера, громоздкие, даже не покрытые скатертями столы, стулья с жесткими спинками, распечатанное на засаленной бумаге меню. Еда, которую нам принесли, была совершенно не похожа на ту, к которой я привык. Она не имела никакого запаха и вкуса. Милена пояснила, что подражая моде аптаунецев вести здоровый образ жизни, все блюда в этом заведении готовятся без каких-либо приправ. Глупое копирование далеко не самых лучших наших идей. Другого в ресторане ничего не было.

К еде нам подали вино. Тот напиток, который у нас в Аптауне считался запрещенным, здесь, в Мидлтауне, помог мне расслабиться и забыться. Мысли поплыли неторопливо. Теперь меня уже не смущал ни унылые стены ресторана, ни отвратительно приготовленная стряпня. Непринужденно болтая с Миленой, я положил руку на её колено. Почему я совершил этот жест?… Никогда в Аптауне я не позволил бы вести себя с женщиной подобным образом, но тут, в этом незагнанном в рамки этикета мире, наружу выползали мои истинные, природные чувства. Забыв об условностях, мне хотелось отдаться им, наконец-то пойти наповоду у них…

Выйдя из ресторана, мы уже крепко держали друг друга за руки. Мы шли в отель.

Сняв номер убогой мидлтауновской гостиницы, я наконец-то дождался момента, когда сбросив все маски приличия, смог остаться с этой женщиной наедине. Сильное, сродни животному желание, овладело мной. Дикая страсть, разбуженная Миленой, вырвалась наружу, захлестнула меня. Вот он, момент близости… Со звериным остервенением я двигался на Милене. Я хотел безудержно наслаждаться всем лучшим, что было в ней.

«Что это? – думал я, когда всё было закончено. – Алкоголь ли? Сама ли царившая в Мидлтауне обстановка способствовали тому, что сейчас произошло? Почему так рьяно выползли наружу скрытые потребности? Отчего так обострились чувства? Почему я совершенно перестал контролировать себя?…»

Так или иначе, я лежал сейчас рядом с восхитительной женщиной. Яркая, открытая…

Что это было? Прошли всего лишь сутки со времени гибели жены, а я уже с другой. Милена – вторая женщина в моей жизни. Я оказался с ней в постели уже через несколько часов после нашего знакомства. В Аптауне этого не случилось бы никогда. А тут… Я должен был сейчас сгорать от стыда и чувства вины, а вместо этого факт измены памяти жены меня забавлял. Мой затуманенный алкоголем разум даже не искал оправданий, он твердил мне, что это было то, чего мне так давно не хватало. Свободный секс…

Весело насвистывая какой-то незамысловатый мотив, я расхаживал абсолютно раздетым по номеру, пытаясь за серым занавесками тёмного окна разглядеть ночной город, когда Милена спросила:

– Ты хотел бы и дальше встречаться со мной? Я могу стать твоей постоянной любовницей. Мы можем оговорить сумму…

– Как это? – опешил я. – Ты хочешь сказать…

Я запнулся, мне показалось, я не правильно понял её вопрос.

– Мы можем договориться об оплате, за определенное денежное вознаграждение я буду встречаться с тобой в любое время. Ты сможешь опускаться сюда, ко мне хоть каждый день… – видя моё замешательство, пояснила она. – Ну, хватит, не будь таким зажатым, ты же для этого спустился к нам?

Этого я не ожидал. А я думал, что по-настоящему нравлюсь ей… О каких деньгах говорила она? Милена была хороша, но я не мог позволить себе строить хоть какие-то планы на будущее. Формально я считался преступником, мне предстояло участие в рискованном эксперименте, я не мог даже предположить, что будет со мной через пару дней. К тому же Милена была из Мидлатуна. Будь она женщиной Аптауна, всё было бы иначе, но она была не из моего круга. Опускаться из-за неё из раза в раз в Мидлтаун я не хотел.

– Не знаю, я не думал об этом, – честно признался я.

В глазах Милены промелькнуло недовольство, но она быстро взяла себя в руки.

– А знаешь, пойдем погуляем, – бойко предложила она.

Она всё-таки заставила меня одеться и выйти на улицу. Была уже ночь. Дешевые вывески Мидлтауна светились неоновым светом. Милена потащила меня в клуб. Так по её словам называлось то место, где собирались мидлтаунцы чтобы отдохнуть.

Мы шли пешком. Милена о чём-то болтала, я же не переставал удивляться тому, как быстро в моей жизни появилась она. Подумать только, ещё вчера я был женат… А сегодня рядом со мной совершенно иной человек, другая женщина, новая жизнь. Что? Моя ли состоятельность, предприимчивость ли этой женщины или же роковое стечение обстоятельств послужили причиной тому? Я не хотел сравнивать Милену с Эльзой. С ней всё было по-другому. Этот безумный поступок связи с женщиной Мидлтауна означал для меня новый начавшийся в моей жизни этап. Мне безумно хотелось позвонить Майку…

– Алекс, Александр…, – услышал я рядом чей-то, показавшийся знакомым голос.

Я обернулся. Передо мной стоял Крис – руководитель нашего экспертного отдела.

– Александр!

На корпоративных футбольных матчах мы всегда играли в одной команде. Крис был не один – две миловидного вида девушки – одна брюнетка, вторая блондинка – прижимались к нему с обеих сторон.

– Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь, – радостно пожимая мне руку, удивлялся Крис. – Ну кто бы мог подумать, что даже ты спускаешься в Мидлатун… Безупречный Александр!.. Рад, искренне рад нашей встрече.

А я уж признаться начал думать, что ты у нас абсолютно непогрешим…

Я не понимал, о чём он говорит.

– Я жду поезда в Квебек, мне срочно нужно туда по работе. А ты какими судьбами здесь? – сказал я.

– Ну я тут тоже, как видишь, по делам, – улыбнувшись, сказал Крис, показав на своих привлекательных спутниц.

– А как же… – начал я, вспомнив о жене Криса, но не смог подобрать слов.

– А ты я смотрю тоже не один. Поздравляю, прекрасный выбор, – заговорил Крис, разглядывая Милену. – Кстати, мадам, если вы не откажетесь от второго покровителя – я к вашим услугам. Я тоже из Аптауна.

Крис протянул Милене бумажную визитку с номером. Милена довольно улыбнувшись, взяла её.

– Ну, куда направляетесь? – спросил у меня Крис.

– Мы идём в «Мобис», – ответила за меня Милена. – Может быть, составите нам компанию…

Последнюю фразу она произнесла тем бархатным тоном, которым раньше разговаривала только со мной. Она явно флиртовала…

– Да с удовольствием, – радостно согласился Крис. – Не терпится узнать, что же нашего примерного Алекса заставило спуститься вниз.

И вот уже одной шумной компанией мы продолжили путь. Я удивлялся, как немногословный, такой же примерный, как и я женатый Крис, умудрялся здесь столько болтать. Он непрерывно говорил девушкам какие-то непристойности, шутил и, то и дело, хлопал то одну, то другую свою спутницу по заду. Он вел себя ужасно…

Обескураженный этой внезапной встречей, я брел позади всех. Не ожидал я в Мидлтауне встретить кого-то из своих знакомых. Что заставило Криса спуститься сюда?… По всему было видно, что ему здесь нравится. Заплатив за нас всех, с довольным видом он вошел в клуб. Похоже, Крис был в Мидлатуне уже не первый раз. Он знал, как выставив напоказ свои дорогие часы, быть посаженным за самый лучший в зале столик, как, выложив на стол свой новейший коммуникатор, получить в руки специальное «vip-меню».

Клубом «Мобис» называлось открытое пространство, образованное неудачной стыковкой двух соседних домов. Здесь, на закрепленном между толстыми стенами зданий ярусе находился уставленный столиками для посетителей зал. Грохочущая из-под ног музыка говорила о том, что клубу принадлежало ещё и несколько нижних этажей. Узкая лестница вела вниз. Расположившись на мягком диване за столиком престижного балкона, я смог увидеть находящуюся под нами толпу. Люди танцевали. В такт раскатам музыки их тёмные фигуры монотонно перемещались назад-вперед. Странным, нелепым обрядом казались мне эти массовые телодвижения. Лица танцующих скрывал полумрак. Лишь изредка кто-то, выкинув вверх руку, или дернувшись больше обычного, выделялся в толпе. Так мидлтаунцы отдыхали, что я делал среди них?…

Между тем Крис сходил за вином. Появление на столе этого тёмнокрасного цвета напитка был встречен с оживлением. Звон бокалов ознаменовал начало обещавшего быть веселым вечера. Выпив, спутницы Криса загалдели, Милена вальяжно развалилась рядом со мной на диване, а Крис теперь не умолкал.

– Пей, пей… Когда ещё вместе выберемся… – приговаривал он, подливая мне вина в бокал.

Мне не терпелось узнать, почему Крис здесь. Что он тут делает и собирается ли возвращаться наверх? Но больше всего, мне хотелось попросить его не рассказывать никому обо мне, о том, что он видел меня здесь, что рядом со мной была женщина. Мне было не по себе.

Наш разговор начался сам собой…

– Девочки, по-моему, вам стоит размяться, – поднимая своих спутниц из кресел, предложил Крис.

Девушки зашумели.

– Нет, мы не хотим… Мы хотим с тобой…

Они смеялись. Крис, не поддавшись на их уговоры, остался за столом. Его же спутницы отправились вниз. Они присоединились к толпе танцующих. При прочих обстоятельствах я бы счел этих женщин работницами обычного офиса…

– Ну надо же, ни одного знакомого лица, – сказал Крис.

Он рассматривал толпу.

– Здесь что, можно встретить ещё кого-нибудь из наших? – испугался я. Встреча только лишь с Крисом, как мне казалось, уже доставит в будущем немало хлопот.

– Ну, именно здесь может и вряд ли кто-то окажется…, – продолжая вглядываться в силуэты танцующих, сказал Крис. – Это заведение новое, я и сам тут в пятый раз. А вообще в Мидлатауне сейчас, наверняка, трется много наших сверху. Знаешь ли, все хотят развлечься…

– Но почему не дома? Почему не в самом Аптауне? – удивился я.

– Да где ж там отдыхать! – удивился в свою очередь Крис. – Все эти выставки, концерты… Скукота невыносимая. Да ещё и контролируй себя во всём, строй из себя порядочного горожанина, Система понапичкана повсюду. Там даже на женщин спокойно посмотреть нельзя, а тут… Вон, смотри, сколько их тут и никакой тебе слежки. Здесь делай все что хочешь, а датчики максимум, что смогут зафиксировать, что ты спускался вниз…

Крис снова наполнил бокалы, мы выпили. Милена ближе придвинулась ко мне.

– Я буду скучать по тебе, я люблю тебя… Ты будешь спускаться ко мне? – спросила она, обнимая меня за плечи.

– Ну…, – я не знал что сказать, мысли путались. – Может быть попозже… Потом…

– Я бы хотела, чтобы мы больше времени проводили вместе… У меня есть собственная квартира, мы можем встречаться там… Ты слушаешь меня?…

С другой стороны раздавался голос Криса. Он, поддерживая голову рукой и болтая остатками вина в бокале, ныл:

– Я ж в Мидлатун спускаюсь регулярно, лет с пятнадцати. Как-то в школе старшеклассники уговорили и вот… уже не могу отказать себе в удовольствии бывать здесь. Пристрастился к Мидлтауну. А… не говори ничего, знаю, что всё это опасно и хорошим ничем не закончится. Но когда вырываюсь сюда, когда выхожу из-под колпака Системы, обо всём забываю… Знаешь, я ведь так устаю. Там наверху надо всегда надо держать себя в руках, – продолжал Крис, наливая очередную порцию вина в наши бокалы. – Эти камеры, датчики, сканеры… Их слежение выматывает… А у меня ведь такой характер, я совершенно не терплю контроля… Я так устаю… А тут… Да чего тебе рассказывать, и сам знаешь… Ты вообще сам как?… Знаешь, а я ведь, признаться, думал, что ты у нас и правда идеальный… Рад, что ты оказался таким, как все!..

Крис хлопнул меня по плечу.

– Это каким таким, как все? Ну-ка расскажи…, – потребовал я, удивляясь тому, как трудно мне стали даваться слова.

– Да ну, ладно тебе…, – отмахивался Крис, убирая мою руку со своего локтя. – Чего тут строить из себя святошу, да ещё и рядом с такой… Извините, мадам, что говорю про вас в третьем лице, – сказал он, обращаясь уже к Милене. – Ой, люблю женщин! Где там мои красавицы…

Крис попытался встать, чтобы рассмотреть в толпе своих девиц, но, не удержавшись на ногах, опять плюхнулся в своё кресло, махнул рукой, снова наполнил свой бокал…

– Пусть веселятся, – сказал он доставая коммуникатор, – сейчас… Сейчас ещё позову… Знаешь, сколько у меня тут внизу таких… Девять! А как тебе? Ну скажи, не каждый может похвастаться таким количеством! И заметь, всех их я содержу и обеспечиваю… Я не какой-нибудь мидлтаунец, я всё могу оплатить…

При этих словах Милена встрепенулась. Она бросила на Криса многозначительный сияющий взгляд. Я понял, все эти женщины были ряды связаться с кем-нибудь из Аптауна. Не я сам, но та жизнь, которую я мог бы дать Милене, привлекли её…

– Кто те две, с которыми ты пришел? – спросил я, махнув головой в сторону танцующей толпы.

– А, эти… Понравились? – заулыбался Крис. – Лиза работает в офисе какой-то строительной фирмы, Мария – где-то бухгалтером…

– Да нет же, – прервал его я. – Тебе кто они?

– Ну ты, друг, такие вопросы задаешь, – развел руками Крис. – По-моему и так понятно… Знаешь, мы тут как-то друг друга не спрашиваем… Я люблю женщин и готов за это хорошо платить…

При этих словах Криса глаза Милены снова блеснули. Теперь я был уверен в том, что она будет рада заполучить его…

– Да заплачу я тебе, – кинул я Милене.

Она недовольно поморщилась. Покачиваясь из стороны в сторону, Крис сходил за ещё одной бутылкой вина.

– Ну а ты какими судьбами здесь?… – принялся в свою очередь расспрашивать меня Крис.

– Я жду поезда, по работе… – совсем уже размякнув, честно ответил я.

– Да ладно тебе, рассказывай… – подбадривал меня Крис, снова наполняя наши бокалы.

Алкоголь, его волшебная химическая формула творила со мной настоящие чудеса. Мой язык развязался. Утратив всякий контроль, я рассказал Крису всё, и как познакомился с Миленой, и как оказался в Мидлтауне, и как по-ошибке спустился вниз. Повинуясь какому-то врожденному чувству самосохранения, я утаил только то, что произошло со мной вчера в Аптауне, и ни словом не обмолвился о смерти жены.

– Нет, ну ничего себе… Так ты в Мидлтауне первый раз! – удивлялся уже изрядно подвыпивший Крис. – Ну кто бы мог подумать… Первый раз внизу… Не зря тебя назвали «безупречным».

– Да говорю же тебе, я вообще здесь по-ошибке. Да нет, не по-ошибке, а случайно… Ну ладно, не случайно, а просто мне нужно в Квебек, по работе…, – пытался объяснить Крису уже довольно пьяный я.

– Первый раз и уже нашел себе такую… – Крис восторженно указал в сторону Милены, которая, похоже, все больше разочаровываясь во мне, перебралась ближе к нему. Теперь потная рука Криса мяла её коленку.

– Как же твоя жена терпит всё это? – удивился я.

– А никак, – ответил Крис. – Думаешь, она лучше? Думаешь, она сама не спускается вниз? Да вот нет уж. У нас с ней ещё с самой свадьбы договоренность – она не лезет в мою жизнь, я – в её… Она же тоже устает… Я всё понимаю, ей тоже нужен отдых, пусть спускается и развлекается здесь…

– Да что тут хорошего? – закричал я. – Что тут делать?… Посмотри, ну какой интерес быть тут?…

– Ой, не скажи, не скажи…, – покачал головой Крис. – Иногда мне кажется, что тут и есть настоящая жизнь, а там, наверху… Всё там только для того, чтобы потом позволить себе иногда спускаться сюда… Посмотри, как на нас смотрят тут женщины. Для них мы боги! А там, в Аптауне… да там я вообще никто, такой же как все… Разве там можно просто вот так напиться?… Вот просто напиться и всё… Не думать ни о чём, не жрать эту дурацкую полезную еду, не лепить из себя то, чем не являешься…

Я молчал.

– Думаешь, я один плохой? – кричал Крис. – Нет уж, сюда все спускаются… Все…

Крис выругался так грязно, что я не поверил своим ушам.

– Весь Аптаун… Все опускаются… А потом все молчат и делают вид, что ничего не знают, чтобы только не потерять своё место наверху… Они все такие же как я, такие же животные… Все только делают вид. А я не хочу я быть хорошим… Понимаешь, не хочу… Я хочу женщин, выпивки, хочу свбоды…

Крис не унимался:

– Пойдем, пойдем я покажу тебе Колизей… Ты же ведь не знаешь, что такое Колизей.

Я не знал.

– Там… Там… Ты такого не увидишь в своём Аптауне… Там… Там… Каждый вечер бой. Представляешь, без правил, на деньги… Вот как тут можно отдохнуть! Пойдем! – Крис тянул меня за рукав.

– Не хочу. Не хочу…, – вырывался я из объятий Криса.

Крис снова выпил.

– А тогда знаешь что…, – не унимался он. – Тогда пойдем в казино… Просадим кучу денег… Ну скажи, где ещё можно будет так отдохнуть…

– Не хочу, не хочу я ничего просаживать. У меня всё есть, мне ничего не нужно…, – заплетающимся языком отговаривался я.

– Да глупый, не покупать… я тебя не в магазин зову… Играть будем, понимаешь играть, тратить…

Я уже ничего не понимал.

Вернулись спутницы Криса. Разгоряченные, веселые они прильнули к нему.

– Ты посмотри, как они любят нас… – радовался Крис. – Ну где получишь такую любовь. Какой там Аптаун…

Крис махнул рукой.

Вино закончилось. За следующей бутылкой Крис пойти уже не мог. Развалившись на диване, он принялся нашептывать что-то Милене, одновременно с этим шаря рукой под её почти полностью расстегнувшимся пиджаком.

Я переполз за другой столик.

– Что смотрите? – сказал я покосившимся на меня девушкам справа.

– Вы из Аптауна? – спросила одна из них.

– Нет… Да…

– Он из Аптауна, – прошептала девушка подруге.

Они тут же подсели ко мне.

Остаток вечера я помнил уже с трудом. Помню, что девушки уговорили меня купить им вина, помню, мы пили и они, кажется по моей просьбе, рассказывали мне о Мидлтауне. Они жаловались на то, что платят им мало, что все вокруг постоянно дорожает, что мужчины Мидлатуна жадные и не любят обязательств, что семей в Мидлтауне не бывает, женщины растят детей сами по себе…

Утром я проснулся в своём номере, со мной рядом мирно спали две блондинки… Кто они? Что вчера произошло?

Схватив свои вещи, я, наскоро напялив на себя одежду, выбежал в коридор. Спустившись вниз и расплатившись за номер, я поспешил унести ноги из этого места. Я не хотел вспоминать, что было прошлой ночью.

Всё, случившееся со мной, казалось мне одной большой ошибкой.

Никогда раньше я не позволял себе ничего подобного. Я был благочестивым жителем Аптауна и мне это нравилось! Что делал со мной этот находящийся под Аптауном мир? Почему я становился другим?… «Весь Аптаун спускается сюда…» – вертелось у меня в голове. Это были слова Криса. Неужели он не обманывал? Неужели каждый примерный житель Аптауна вечерами опускается сюда? Но для чего? Чтобы вмиг измениться, стать другим? Чтобы выползли наружу какие-то непонятные животные желания, самые низменные инстинкты? Алкоголь, женщины, жажда разгульной жизни… Это было невероятно. Те чинные люди, те благородные граждане Аптауна, представители высшего класса не могли так опускаться… Или… В каждом из нас жило что-то, что тщательно скрываемое делало нас похожими не на людей…

Я брел по улице. Мой нос, улавливающий запахи готовящихся повсюду завтраков, предательски совращал меня. Мне хотелось зайти в любую из тех забегаловок, которые попадались на моём пути. Не устояв под напором ароматов корицы, ванили и крепкого свежесваренного кофе, я рискнул заглянуть в какое-то кафе. Я решился отведать той еды, которая так волнующе будоражила чувства, манила меня. Вопреки моим ожиданиям, я не нашел здесь ни свежесваренного кофе, ни пудинга с ванилью, ни с корицей пирога. Передо мной, на мятой бумажной тарелке оказался только что разогретый в электропечи бутерброд. Его вид вызывал у меня отвращение, но запах… Он был божественен! Этот странного вида, намазанный тёмной пастой кусок пах и свежей поджаристой телячьей отбивной, и посыпанным сверху этой телятины душистым горошком, и только что сорванной с грядки зеленью, и горячим, вынутым за мгновение до этого момента из настоящей глиняной печи хлебом. Я накинулся на этот размякший ломоть как голодный волк.

Я ел, ел и ел… Я покупал один за другим эти странные, пропитанные чем-то немыслимым ломти. Я не мог насытиться. Что творилось со мной? Никогда раньше еда не вызывала во мне такого, никогда ещё вкус пищи не казался мне столь притягательным. Вопреки всем правилам этикета я ел прямо руками. Судорожно запихивал я себе в рот эти чудовищные ломти. Остановился я только тогда, когда почувствовал, что мой переполненный желудок готов взорваться. Стыдясь своего странного, неподвластного разуму приступа обжорства, я поторопился покинуть это место, однако, уйти оказалось нелегко. Разбухшая еда распирала живот.

Я сел… Только сейчас я начал осознавать, что натворил. Кидаемые в электропечь единственным официантом этого кафе пластины теста, за пару минут превращающиеся при нагреве в ароматные куски, были не чем иным, как искусственно синтезированной биологической клетчаткой. Об этом честно свидетельствовала надпись на их шуршащей упаковке. Химические усилители обманывали вкусовые рецепторы, делая эту еду столь привлекательной. Эмульгаторы, загустители, разрыхлители, ароматизаторы… Ни одного натурального ингредиента, способного принести пользу здоровью в составе этой еды я найти не смог. Но как же это было вкусно… Те пищевые добавки, которые мы придумали в Аптауне, для корма животных, варварски использовались на людях здесь, внизу. Это было немыслимо!

Я достал планшет. Я хотел записать всё, что увидел здесь, я хотел написать обо всём, что творилось вокруг. Строчки вылетали из-под моих пальцев одна за другой. Чем больше я печатал, чем чаще перебирал виртуальным клавишами, тем четче я ощущал на себе чужой взгляд. Девушка в углу зала смотрела на меня… А вот и ещё одна, совсем рядом… И ещё, повернулась из-за другого столика… Я уже больше не мог сосредоточиться. Взгляды женщин Мидлтауна отвлекали меня. Я поймал себя на мысли о том, что мне приятно их внимание. Я поправил осанку, улыбнулся одной из них. Эти женщины Мидлтауна не казались мне, как раньше, одинаково-безликими. Обладая собственной индивидуальностью, каждая была мне теперь симпатична. Мне хотелось нравиться им. В их глазах светился неподдельный интерес. В их окружении я чувствовал себя мужчиной…

«Да что же это? Откуда это во мне?» – думал я, гладя по руке подсевшую ко мне незнакомку. Объевшийся, забывший о правилах приличия, я был ненавистен сам себе. Что же это за чертово место, которое заставляло меня забыть о своём человеческом облике, которое заставляло всё чаще задавать вопрос – «Кто я? Человек?»…

Я бежал. Несся по улицам, не желая признаваться самому себе в том, что мне нравиться новая жизнь. Мне приятно внимание женщин, меня расслабляет алкоголь… Меня будоражит эта нежданно свалившаяся на меня свобода. Мне хочется жить так, повинуясь только лишь собственным инстинктам, не думать о морали, о здоровье, набивать свой желудок вкусной едой.

Неужели это возможно? Я хотел разобраться в своих, нежданно открытых мною чувствах. Воспоминания прошедшей ночи будоражили меня. Всё отчетливей возвращали они меня в одно и тоже место… Чтобы понять себя, мне нужно было вернуться туда.

– Скажите, как мне пройти в Колизей? – остановил я первого попавшегося мне прохожего.

Взглянув на мой, специально вынутый для пущей важности из кармана коммуникатор, прохожий учтиво указал маршрут.

Я уже не сомневался в том, что именно в Колизее провел остаток прошедшей ночи. Я готов был пожертвовать ещё одним днём, отложив начало предстоящего мне эксперимента, только для того, чтобы понять, что происходит с моим сознанием, со мной.

«Почему вещи, которые я раньше считал для себя недопустимыми, теперь мною желанны? Как могло случиться, что я, забыв о привычках и привязанностях прошлой жизни, с готовностью кидаюсь в пучину неправедных событий?» – думал я. Электропоезд мчал меня в Колизей.

Сооружение, поражающее своими масштабами, Колизей был вынесен на окраину города. Именно тут, на трибунах огромной арены, собирались те, кто жаждал зрелищ. Жёсткие удары, клубок сражающихся тел, пролившаяся кровь. Рёв толпы… И я… В этом шуме раздавался и мой ликующий голос… Сейчас все эти ночные воспоминания ясно встали передо мной. Теперь они вызвали во мне стыд.

– Представление начнется как всегда в два часа ночи. Билет будете покупать? – спросил меня голос в пока ещё свободной от нахлынувших зрителей кассе.

Мне было противно. Это место, построенное специально для проведения кровавых игрищ, заставляло меня сейчас сконфуженно прятать своё разбуженное желание этих зрелищ внутрь. Бойцы, выходцы из Даунтауна, заводимые криками своих болельщиков били, крошили, калечили друг друга. Сколько я поставил на каждого из них? Я хотел вместе с ними быть первым… А толпа вокруг ревела… Так люди отдыхали. Сегодняшней ночью я был среди них. Так же, как и они, я кричал, ликовал, срывался с места при каждом поражающем противника точном ударе. Живые люди, у всех на глазах, за деньги избивали друг друга, а я был восторженным свидетелем всего этого и мне всё происходящее нравилось…

Потупив глаза, я уходил всё дальше от кассы. Я возвращался на вокзал. Мидлтаун будил во мне нехорошие, неправильные, почти животные желания. Я боялся самого себя. За последние сутки я узнал себя совсем другим. Дома, в Аптауне, с его жесткими нормами нравственности, я чувствовал себя человеком… А тут… В кого я превращался? Я не понимал, что происходило со мной.

Найти во второй раз вокзал оказалось несложно. Быстро отыскав нужную мне ветку так называемого метро, я уже через полчаса стоял на железнодорожной платформе, ожидая посадки в поезд, следующий в Квебек. Теперь, освоившись в Мидлтауне, испытав то, что он мне мог дать, как никогда раньше мне хотелось вернуть себе место в обществе настоящих людей.

Поезд в Квебек пришел с опозданием в сорок минут. Всё это время я шатался на вокзале, вглядываясь в лица спешащих куда-то прохожих. Кто все они были? Куда торопились и задумывались ли над своей жизнью подобно мне?

Больше всего мне хотелось сейчас вернуть всё обратно, откинуть время назад. Если бы можно было возвратиться к тому моменту, когда я счастливый целую перед алтарем не менее счастливую, чем я Эльзу.

Тогда я бы смог что-то изменить, прожить жизнь как-то по-другому… Всё было бы иначе. А теперь?… Что это будет за эксперимент, который, обойдя препоны Системы, даст мне ещё один шанс. Смогу ли я обрести по-настоящему новую жизнь?

Наконец, я зашел в вагон. Занять своё место я смог только после того, как догадавшись приложить билет к ручке сиденья, заставил замолчать надоедливый динамик. «Регистрация не пройдена» – громогласно твердил он. Робко бросив взгляд на прочих пассажиров, я понял, что никому из них до меня дела нет. Проворно распихивая свои вещи по полкам экспресса, чиркая билетами по ручкам кресел, они рассаживались по местам. Мой сосед – мужчина лет тридцати пяти – расположившись рядом, тут же принялся с деловитым видом листать не электронный, а напечатанный на бумаге какой-то посвященный бизнесу журнал. К моему удивлению салон поезда выглядел довольно новым, однако, не оснащенный ни игровыми консолями, ни экранными для просмотра фильмов, ни даже электрическими розетками для подзарядки батарей планшета он не оставлял мне надежды на то, что в дороге я не буду скучать. Мне ничего не оставалось, как уставиться в окно. Там, за стеклом готовящегося к отправлению в Квебек экспресса я увидел мрачный город. Тусклые лампы фонарей, может быть в последний раз, освещали для меня серые, угрюмые стены… Я понял, что не знаю того, что мне предстоит. Там, где-то наверху, оставалась моя прошлая жизнь. Здесь, между стен Мидлтауна, я провел самые необычные в своей жизни часы. Роковая случайность и страх перед будущим гнали меня из родного города прочь. Поезд тронулся, я уезжал. Не так я хотел прощаться с Индианаполисом, не туда хотел бы проделать путь…

Поезд, набирая скорость, понесся вперед. Профили серых зданий замельтешили за стеклом. Странно, но ни разу находясь внизу, я не вспомнил о своей работе. Те идеи, которые занимали меня в Аптауне, отошли на второй план. Новая, увиденная мною жизнь, полностью затянула сознание. Мне безумно хотелось позвонить Майку, хотелось поделиться с ним тем, что довелось мне пережить. Но звонить было нельзя, Майк запретил. А ведь он был, пожалуй, единственным человеком, который представлял, как в дальнейшем должна сложиться моя жизнь. Кем был тот безумный профессор, который согласился поработать надо мной? Чем закончится для меня его эксперимент?…

Между тем, мы приближались к окраине города. Здания становились всё ниже, дорога всё круче уходила вниз. Посветлело, мы покидали город. Я оглянулся назад. Что же увидел я?… Ужас! Облако серого смога и горы мусора, высыпающиеся из промежутков между домами. Молчаливым упреком несовершенствам нашей цивилизации представился мне этот пёстрый, гниющий покров. Бездумно сбрасываемые вниз отходы покрывали всю землю. Надушенный ароматами благовоний Аптаун не хотел признавать этого, он стремился ввысь. Мы хотели убежать от проблем, от испорченной нами же земли. С боков дымили трубы заводов.

Я уезжал из города, над которым кружились бесчисленные черные стаи ворон.

Едкий запах отходов стал пробиваться внутрь вагона, включилась система вентиляции. Она очистила воздух, я же, найдя пластиковую затворку, прикрыл ею окно. Когда я, не выдержав скуки, поднял её снова, я был поражен. Никакого мусора, никакого намека на близость города, только гладь сочной зелени простиралась за окном. Путешествуя до этого момента лайнерами, никогда раньше я не видел того, что находилось внизу. Взмывая ввысь, за облака, самолет не давал возможности разглядеть землю. Я улетал из Аптауна одного города и приземлялся в такой же другой. Сегодняшняя моя поездка позволяла рассмотреть территорию между городами. Сейчас, наш поезд двигался среди зелени лесов, перемежающихся с простором полей. Зная только теоретически о существовании массивов растительности, теперь я видел их вживую. Нетронутая человеком природа изумляла своей красотой. Каждый кустик, каждое деревце представлялось мне совершенным, а буйство красок было несравнимо ни с чем. Солнце, то самое солнце, которое в Аптауне боязливо пряталось за остроконечные шпили крыш, тут озаряло всё небо. А небо… Это был не жалкий синий лоскуток, это о невообразимо огромное пространство, сравнимое по размерам с самой землей. Моя рука потянулась к камере. Но никакой снимок, никакая запись не в силах были передать той идеальной гармонии, которую я видел перед собой. Вот она, безлюдная, вечная природа! Она существовала до и будет существовать после нас! В этот миг мне показалось, что только тут, вдали от городов и возможна истинная жизнь.

Заворожено я смотрел за стекло. Пейзажи сменялись один за другим, когда там, вдалеке, за ярко-желтого цвета полем, я разглядел верхушки крыш. Это были чудесные, почти сказочные домики. Двухэтажные, аккуратно выкрашенные, волшебной мозаикой черепицы пестрели они над зеленой листвой. Милые дворики, со стрижеными газонами напомнили мне что-то далекое, родное… Это были воспоминания из детства. Сады, ферма… Одна из моих игрушек была такой. Кто бы мог подумать, что то место, которое всегда казалось мне совершенно нереальным, в действительности существовало. Вот оно было сейчас передо мной. Фигурки пасущихся на лугу животных, силуэты трудящихся возле своих домов людей… Всё было как тогда, только на этот раз реальным. В этих домах жили люди. Как им удавалось существовать здесь? Что помогало им обитать вдали от больших городов, в месте, на которое, наверняка, не распространяла своё действие Система? Почему они не боялись жить вот так, открыто? Кто защищал их от врагов – воров, мародеров, убийц? Было ли у них что-то, эффективнее Системы слежения? С помощью чего они сохранять порядок вокруг?

Равнины за окном сменились холмами, а я продолжал размышлять. Так ли нужна нам Система? Там, в Мидлтауне, я видел, что людям удается её обойти. Даже если мы оснастим сканерами и датчиками каждый уголок, каждый сантиметр пространства, поможет ли это нам? Можно ли создать что-то совершеннее Системы? Ведь Система защищает нас от нас самих же. Можем ли мы сами контролировать свои поступки? Сумеем ли не из страха, а повинуясь искренним убеждениям стать теми, кто не способен причинить другим вред?

Сейчас я и сам собирался обойти Систему, я хотел обмануть всех. А если эксперимент с моим участием удастся? Тогда сотни людей смогут, подобно мне, меняя внешность обходить существующий закон. А если эксперимент постигнет неудача? Что будет тогда со мной? Что это за сумасшедший профессор? Кто этот человек?…

У меня было много вопросов и слишком мало ответов. Я задремал…

Когда я проснулся, за окном было уже совсем темно. Поезд продолжал свой путь. Теперь он двигался во мраке наступившей ночи. Моя спина затекла. Не привыкнув к столь длительным переездам, моё тело болело. Я попытался размяться, поерзал на кресле, но желанного облегчения не получил. Сгибаясь от ноющей боли, потирая руками поясницу, я заковылял туда, откуда в вагон проникали запахи свежеприготовленной еды.

Ведомый дразнящими ароматами пищи, я пробирался сквозь притихшие при наступлении ночи вагоны. Я остановился только тогда, когда набрел на обычную мидлтауновскую забегаловку, только теперь уже на колесах. За стойкой у стены человек в помятом белом фартуке кидал в печь за полуфабрикатом полуфабрикат. Несколько хлипких столиков, поставленных у другой стены, были свободны. В дальнем углу зала, я заметил развалившегося за столом человека. Заняв единственное в этом зале мягкое кресло, он выглядел подвыпившим. Поддавшись разыгравшемуся от вкусных запахов аппетиту, не видя здесь ничего другого, уныло я принялся накладывать на тарелку распаренные, раздувшиеся от нагрева в печи куски. Теперь уже эта еда не казалась мне столь привлекательной, как утром. Это тогда, в первый раз запах её мог обмануть меня, теперь же, мой включившийся разум твердил мне, что эта еда вредна. Я понимал, что содержимое моей тарелки сплошь состоит из подрывающих здоровье синтетических компонентов, но как только первый кусочек этой пищи оказался у меня во рту, я снова забыл обо всём. Не в силах сопротивляться власти химических добавок и усилителей вкуса, я, как и утром, принялся набивать свой живот. Не будь я ученым, я бы никогда не догадался о том, что происходит в Мидлтауне. Однако теперь, поглощая то, что ели Мидлтаунцы каждый день я был практически уверен в том, что знаю причину той суеты, которая царила повсюду вокруг. Свободный крелатин – неизбежный продукт всех химических добавок, приводящий у животных к накапливанию мышечножировой массы, у людей вызывал хронический переизбыток энергии. Я был готов поспорить, что все Мидлтаунцы мало спали, испытывали постоянные приступы беспокойства и… вряд ли доживали до пятидесяти лет. Всегда молодые, всегда энергичные, они покидали жизнь в рассвете лет. Никто из них, видимо, даже не догадывался, каким образом меняла работу их организмов потребляемая ими еда. Они, наверняка, считали, что всё происходящее с ними вполне нормально. Кто, как и когда подменил им этими биосинтетическими суррогатами нормальную еду? Гнался ли тот человек за дешевизной, не зная о последствиях такого шага, или сознательно истреблял среднеуровневых людей? Ведь, если подумать, значимость Мидлтаунцев в социуме не так уж велика. Они ничего не производят, как нижние даунтаунцы, ничего не изобретают, подобно жителям поднебесного Аптауна. Занимаясь рутинным бумажным трудом, мидлтаунцы относились к тому уровню города, в котором просто перераспределялся денежно вещевой поток. Та работа, с которой вполне могли справиться цифровые программы, породила целый общественный слой. Так ли нужны были все эти люди?… Пребывая в вечной суете, создавая вокруг себя видимость собственной значимости, они не понимали, что никто даже не заметит их уход. Мидлтаун вполне можно было бы упразднить, но для чего-то он оставался по-прежнему существовать… Не для того ли, чтобы аптаунцы спускались сюда?

Покончив со своим поздним ужином, радуясь тому, завтракать я буду уже «здоровой» пищей наверху, я принялся разглядывать того единственного посетителя, который развалился в кресле за столиком в углу. Его лицо показалось мне поразительно знакомым. Где и когда я мог видеть его? Одежда этого человека, правда, изрядно потрепанная и помятая, своим стилем и покроем выдавала в нём представителя или бывшего представителя Аптауна. Человек всё время пил… То и дело, он отхлебывал из горлышка бутылки. Я силился вспомнить, где же мог раньше повстречать его… Наверняка, это было где-то наверху… И тут меня осенило. Это же был Тони Доно. Человек, сидящий сейчас в углу зала, был не кем иным, как известным в прошлом актером и певцом. Фильмы с его участием я смотрел ещё подростком. Я был удивлен. Неужели это и правда был он? Тот самый Тони?… Кумир миллионов, правда, сильно постаревший, но тем не мене не утративший знакомые черты, сидел в углу зала за столом. Он же идол, звезда! Живой, настоящий Тони Дано был сейчас передо мной! Но что делал Тони тут, в среднеуровневом поезде на полпути по дороге в Квебек?

Не знаю, как бы повел я себя при встрече со знаменитостью в Аптауне, но здесь, в свободном от всяких предрассудков месте, я, не задумываясь, направился к соседнему столику.

– Вы Тони Дано? – потряс я готового в любой момент уснуть незнакомца. Тот поднял голову, недоверчиво покосился на меня и спросил:

– Откуда ты знаешь?

– Ну фильмы… Фильмы с вашим участием… Я даже посетил когда-то ваш концерт…

Глаза незнакомства засветились.

– Садись, садись…, – захлопал он рукой по свободному стулу.

Я присел.

– Ты и правда помнишь меня? – спросил Тони, наполняя для меня стакан.

– Ты видел мою «Жару», «Восстание»?

– Да, и «За гранью», и «Бездну»…

– Да уж, хорошие были времена…, – сказал Тони, снова отхлебнув из бутылки.

Я тоже сделал глоток. Мутная жидкость в стакане оказалась на редкость крепкой. Она больно защипала нёбо и обожгла язык. Тони пододвинул мне тарелку с начатой едой.

– И что тебе нужно от меня? – вдруг насторожился он.

– Да ничего…, – развел я руками, не зная, что и ответить. – Хотел убедиться, что это именно вы. Я ведь вырос на фильмах с вашим участием. Вы были моим кумиром.

– Поклонничек, надо же!..

Пространство разрезал громкий скрежещущий звук. Тони Дано захохотал.

– Ну и кто я теперь? Кто? Да никто! Я теперь ничто, ноль. Ни денег, ни голоса, ничего… Да и из поклонников вон только ты…

Я молчал.

– Вот оно где всё, – постучал Тони по стеклу бутылки. – Вот сюда всё ушло. Думаешь, кто-нибудь помнит теперь обо мне? Все разбежались, все… Для всех я умер! Они списали, отправили меня сюда, вниз и забыли…

– Я вас помню… – сказал я.

– Ты?! Да ты знаешь, сколько у меня было поклонниц? Толпами собирались… Днями стояли под моими окнами, а теперь… – Дано махнул рукой.

– Почему вы бросили сниматься? Почему не даете концерты? Вы же были так популярны… – поинтересовался я.

– Как же… Концерты…, – заворчал Дано. – Какие там концерты…

– Вы больны? – участливо поинтересовался я.

– Как же болен… Жди… Списали меня, выкинули, отправили вниз…

– За что? – возмутился я.

– Да… ну наверно было за что… Ну, конечно, ничего криминального… Но Система решила, что в высшем обществе мне не место…

– Вы теперь живете в Мидлтауне?

– Да, – недовольно отвернувшись, ответил Дано. – В Мидлтауне города Квебек.

– Но вы же были таким известным! – продолжал удивляться я. – Вы же знаменитость! Неужели и вас посмели…

– А для Системы все равны, – ответил Дано, снова отпив из бутылки.

Тони Дано – я вспомнил, как гремело это имя лет пятнадцать назад. Выходец из низов он ещё подростком обнаружил свой невиданный талант. Его голос… Благодаря ему, Тони удалось буквально взмыть наверх. Он будоражил, очаровывал зрителей. Его принял Аптаун, высший свет. Он собирал многотысячные залы, многомиллионная толпа его поклонников росла. Настоящий успех к Тони Дано пришел после его роли в кино. Это был фильм «Безумный музыкант»… Ярким, отчаянным, смелым запомнился мне Тони и вот… Теперь, в кресле передо мной сидел размякший старик.

– Э, да знаешь какая у меня была жизнь…, – окунулся в воспоминания Тони, не забывая отхлебывать из почти уже опустевшей бутылки. – Личный самолет, дом в двадцать этажей на самой верхушке Аптауна… Президент за руку здоровается, его жена ни одного моего концерта не пропускает… От поклонниц нет проходу… Всех возрастов, всех мастей… Девчонки из Мидлтауна любыми правдами и неправдами поднимались ко мне наверх, только чтобы возле моих дверей постоять… А их потом вниз, навсегда, без права подниматься наверх, блокировали… Всё было и слава, и почет, и любовь… Как новый фильм – так только Тони Дано, как награда – так мне…

Дано замолчал.

– А потом? Что потом с вами случилось? – сгорая от любопытства стал теребить его я.

– Болезнь, – ответил Дано. – Вот эта болезнь, – сказал он, снова постучав по стеклу бутылки. – Никакие доктора не смогли меня отвратить от этого. Не помогли… Гады! А ведь тогда всё было бы иначе…

Мне было жаль его. Я вспомнил, как резко оборвалась его карьера. Сначала он гремел повсюду, а потом… Тони Дано просто сгинул, исчез.

Его лицо перестало появляться на экранах, его имя пропало с афиш.

– А, да что там с тобой говорить…, – махнул рукой Дано, принимая меня, видимо, за средненького мидлтаунца. – Ты же даже не представляешь, как это, когда всё дозволено… Слава, деньги, престиж… Все носят тебя на руках… Твой талант дает тебе столько, что ты не знаешь, куда девать горы того, что имеешь… У тебя есть всё и что, что дальше?… Куда стремиться? О чём мечтать?… Скажу тебе честно, Аптаун разочаровал меня. Он не даёт новых впечатлений, а только заковывает тебя во всё более жесткие рамки. Мне нужен был Мидлтаун. Сначала один спуск в месяц… Потом раз в неделю… Потом через день, потом каждый день… Знаешь, почему Аптаунцы так бояться опуститься сюда? Знаешь, почему сначала так ревностно оберегают себя от нижнего мира?… Потому что тут, развлекаясь, тратя заработанные гонорары ты рискуешь увязнуть во всём этом, ты можешь больше уже никогда не подняться. Да нет, не потому, что Система не допустит тебя… Я в течение нескольких лет, делал внизу всё что хотел, а потом беспрепятственно проходил наверх. Нет… В этих бесконечных пьянках, потасовках, разврате я забыл о том, что мне нужно… Мне стало казаться бессмысленным собственное творчество, стали ненавистны часы, проведенные за работой… Я хотел только одного – ничего не делать, ни о чем не думать и просто отдыхать… Мне хотелось новых ощущений, а потом, когда всё это прошло и я попытался подняться наверх, никто там меня уже не ждал… Обществу наверху не нужен был алкоголик, потерявший свой талант и голос… Система больше не пропускает меня туда. Сколько трудов, столько врачей… Всё бесполезно… Идеальному обществу, идеальным людям такой, как я больше не нужен! Верх, это общество избранных, не имеющих права на ошибку…

Я очень хорошо его понимал.

– В детстве я всегда мечтал выбраться наверх, – продолжал Дано. – Я родился внизу, в Даунтауне… Ты вообще знаешь, что такое Даунтаун?… Беспросветная бедность и труд. Труд, труд и труд… Нескончаемая работа, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Ещё мальчишкой я поклялся, что выберусь оттуда… В шесть лет мне пришлось пойти работать на завод, а в десять я, раздобыв чужой идентификатор, пробрался в Мидлтаун… Сначала прятался по углам, спал на улице, а потом мне удалось устроиться работать уборщиком в одну из столовых. Мне повезло, в Мидлтауне вводилась система слежения по биометрическим параметрам, а не по цифровым идентификатором, при перерегистрации я был уже занесен в Систему, как житель Мидлтауна. К тому времени я знал, что наверху есть другой, совершенно другой мир. Я стал бывать в тех местах, куда любили ходить спускающиеся сверху Аптаунцы. Для меня они были боги… Пришедшие из поднебесного города, они несли в себе надежду на то, что на свете всё-таки существует счастливая жизнь. Они сорили деньгами, неустанно веселились и могли позволить себе всё, что угодно, а потом снова уходили наверх. Всеми силами я пытался найти возможность попасть туда, но пробраться наверх безграмотному сироте было не под силу. Система надежно защищала от меня высший мир. Второй раз мне повезло тогда, когда пьяный развратник Зарим Реграт открыл во мне голос. Он всегда заставлял меня петь после… Ну да… тогда я не брезговал ничем… Реграт был известным режиссером. Это он снял мой первый фильм. А потом… Я неожиданно стал знаменит. Мой голос открывал передо мной любые двери… Я, наконец-то, попал в Аптаун. Да не просто попал, я влетел, ворвался туда… Та самая Система, которая когда-то не давала мне перейти границу верхнего уровня, теперь открывала передо мной все двери… Самые престижные места Аптауна, теперь я везде был вхож… Восторги зрителей, внимание прессы, знакомство с самыми влиятельными людьми… Мой голос, мой неожиданно открывшийся талант творил чудеса. А теперь?… Теперь ничего этого нет… Куда всё подевалось? Никому не нужен.

Дано снова отхлебнул. По моим подсчетам Тони Дано был всего лишь лет на десять старше меня, однако, сейчас я видел перед собой заканчивающего свою жизнь старика.

– Эх, я был на таком верху, что даже не верил, что оттуда можно опуститься вниз… – разочарованно продолжал Дано. – А вот видишь… Видишь, как оно получается. Вот теперь доживаю на последние гроши, кое-как подрабатываю, да разъезжаю из города в город, надеясь, что хоть где-нибудь удастся проскочить в Аптаун.

Мне было жаль его. Унылый, размякший, всеми забытый, неужели он и правда надеялся снова подняться наверх? Зачем ему туда? В нашем мире он оказался случайно. Я понимал настоящую причину его падения. Не имея ни образования, ни соответствующего воспитания, жить в Аптауне никто не мог. Мы-то приобретали всё это с детства…

– Вот смотри… – делился со мной Дано, доставая из кармана какой-то помятый листок. – Вот он, смотри… Бывают такие случаи, когда лифт допускает ошибку и пропускает вверх заблокированного… Да ты почитай, почитай…

Я взял настойчиво протягиваемый мне замусоленный листок. Эта была заметка, в которой говорилось о том, что один раз заблокированный житель Даунтауна случайно проехал в Мидлтаун, Система дала сбой и пропустила его. В заметке заверялась, что неисправность ликвидирована и уже не повториться… Подумать только, Дано пытался отыскать этот чудо-лифт! Да знал ли он о том, насколько совершенна теперь Система?…

– Ну, ты видел?… Си-сте-ма да-ла сбой, – водя грязным пальцем по заметке, прочитал по слогам Дано.

Это было невероятно, он не умел толком читать. Я встал. Я не мог дальше вести беседу с безграмотным человеком… А ведь это был мой кумир! Теперь образ его для меня померк, растворился во мраке его бессвязных воспоминаний. Яркая привлекательная картинка оказалось дешевкой… Король был развенчан! Для меня он больше не был звездой. На самом деле Тони Дано ни своей экранной смелостью, ни героизмом, ни умом не обладал. В том человеке, которого я обожал, на самом деле жило совсем другое существо.

Я побрел к своему месту. Поезд спал. Уткнувшись в свои кресла, согнувшись в неудобных позах, пассажиры пытались за выдавшийся им недолгий промежуток спокойствия восстановить силы для следующего дня.

Заметив по дороге автомат с бумажной прессой, я купил то, что называлось словом «журнал». Сев на место я принялся листать его страницы. Яркие рекламные картинки запестрели перед глазами. Текст статей невозможно было читать. Написанный со множеством лексикоорфографических ошибок, он выглядел абсолютным безобразием. Я вспомнил, в Мидлтауне были упразднены правила правописания, так вот к чему это привело! Это было ужасно! В мешанине букв, подчас, я не мог узнать даже самые простые слова. Ещё тогда, десяток лет назад все Аптаунцы выступили за то, чтобы сохранить язык единым для всех уровней, однако для упрощения системы обучения мидлтаунцев правила орфографии для них решили отменить. Теперь я видел перед собой яркий пример вопиющей неграмотности, не позволяющий уловить смысл написанного и сводящего информативность любого предложения к нулю. Нет, никогда люди из Мидлтауна уже не догонят нас… Сегодня они разучились писать, завтра уже не смогут правильно говорить. Что дальше? Что будет с уровнем, в котором люди не способны делиться информацией друг с другом…

Кто-то тронул меня за рукав. Маленькая девочка, лет пяти, игриво глядя на меня своими синими глазенками, протягивала мне куклу.

– Как тебе не стыдно, перестань приставать к чужим, – шепотом, чтобы не разбудить спящих вокруг пассажиров, сказала девочке подоспевшая мать.

Я поднял глаза. Мать девочки – женщина, лет двадцати восьми выглядела довольно привлекательно – правильные черты лица, стройная фигура, густые волосы, забранные в хвост. Её же дочь была совершенно потрясающим созданием. Большие глаза девочки, её доверчивый взгляд, милые ямочки на щеках делали её похоже на ангела.

– Она не мешает мне, – попытался успокоить я её мать.

– Мила никак не может уснуть, она всегда плохо спит в поездах, – оправдывалась женщина.

– Вы из Индианаполиса? – решив продолжить знакомство, поинтересовался я.

– Да, а теперь едем к моим родителям в Квебек, – ответила женщина, беря за руку дочь.

– И вы путешествуете вдвоём? – спросил я, пытаясь понять, где же находиться муж женщины.

– Да, – ответила мать Милы.

Мать и ребенок нравились мне всё больше и больше.

– А отец девочки, ваш муж… он разве не путешествует с вами? – задал я вопрос, ответ на который мог дать мне надежду завязать более тесное знакомство с этой симпатичной женщиной, на небольшой приключение, связь… Однако, ответ молодой матери озадачил меня.

– У Милы никогда не было отца… Это как-то не принято, – проговорила она.

Я понял, что чего-то не знаю о жизни этих среднеуровневых людей. Только потом, позже, Майк объяснил мне форму отношений между мужчинами и женщинами, которая существовала в Мидлтауне. Потому-то так и легко было здесь завести новые знакомства, что все мидлтаунцы были свободны. Непродолжительные сексуальные контакты, недопустимые в Аптауне, в Мидлтауне считались нормой, семейные же отношения были здесь давно забыты. На смену развалившемуся институту семьи пришли несерьезные, ни к чему не обязывающие связи. Малые доходы порождали нежелание мидлтаунцев чем-либо себя обременять. Годам к тридцати, устав от мимолетных знакомств, большинство женщин заводило себе ребенка, мужчины же продолжали жить свободно, без забот. Те устои, которые помогали нам поддерживать стабильный уклад наверху, внизу были отвергнуты в угоду собственным, подчас разрушающим здоровье и саму жизнь желаниям.

– Послушайте, раз уж ваша дочь не спит, давайте я составлю вам компанию, – предложил я, сам удивляясь тому, что пытаюсь навязать своё общество этой женщине. – Я из Аптауна.

Чтобы придать себе более значимый вид, я поспешил развернуть перед матерью Милы планшет. Однако, женщина, с упреком посмотрев на меня, подхватила на руки дочь.

– Что вы… У меня же ребенок, – укоризненно покачала она головой.

Так закончилась моя первая и последняя попытка завести роман по дороге в Квебек. Мать с дочерью ушли прочь. Те женщины, которые сами кидались на меня, будучи свободными, становились недоступными, обретя иную в жизни цель. Ребенок – вот что занимало потом их сознание. Я заскучал.

Безумный мир огромных городов остался где-то далеко позади. Сейчас за окном в вопиюще черной пустоте ночи я видел только лишь расстилающуюся равнину, да смотрящие на меня с неба скопища звезд. Чрезвычайно яркие, они были совершенно не похожи на те редкие городские, к которым я привык. Сейчас, пожалуй, впервые невооруженным глазом я наблюдал на небе млечный путь. Дендроидные структуры, интерполяционные спины… Смогу ли я когда-нибудь возобновить свои работы, попаду ли когда-нибудь домой? Осталось ещё столько незаконченного: статья по дисперсной мономолярности анитов; очередная диссертация, на этот раз по корспускуляционным решеткам; поездка на конференцию в Париж… Кто сделает всё это, кто выступит вместо меня? Кто ещё сможет заменить меня там наверху?… Грустные мысли, тоскливые думы, переплетаясь друг с другом, путаясь, всё вернее уступали место овладевающему мною сну.

Когда я проснулся, всё за окном говорило о приближении к городу – груды мусора, пробивающаяся сквозь интенсивно работающую вентиляцию вонь… И вот за окном показались серые городские стены. Это был Квебек. Похожий на все прочие мегаполисы, своим основанием он опирался на собственные отбросы, а изящными остроконечными шпилями уходил ввысь.

Город встретил меня оживленным шумом. Все та же давка, те же суета, толкотня… Люди Мидлтауна Квебека выглядели абсолютно так же, как и в Мидлтауне Индианаполиса. Их однотипные серые костюмы заставили на меня на минуту усомниться в том, что я давно покинул родной город, однако над дверьми вокзала виднелась потертая надпись – «Квебек». Я шагнул на перрон, для меня начиналась новая жизнь…

Поблудив по вокзалу, я, наконец, нашел табличку, указывающую на межуровневый лифт. Оказавшись перед его металлическими дверьми, я невольно заволновался. Со времени моего исчезновения из Аптауна Индианаполиса прошло уже два с половиной дня. Кто знает, что могло произойти за это время у меня дома. Заметил ли кто-нибудь наше с Эльзой отсутствие? Вскрыли полицейские мою квартиру или нет? Заблокирован ли я уже Системой?… Теперь моя судьба зависела от маленького сканирующего элемента, которым был оснащен лифт.

Как только двери лифта открылись, напиравшая сзади толпа, втолкнула меня внутрь кабины. Как оказалось, только мне одному нужно было наверх, все остальные двигались вниз. Лифт отдал предпочтение мне. Так уж видно было запрограммировано Системой, что движение в Аптаун с любого уровня считалось приоритетным. На этот раз лифт затребовал пройти регистрацию сразу же. С волнением я поднес палец, подставил глаз. Экран выдал: «Александр Шварц, доступ разрешен». Все тревоги, все волнения были позади, о моём «преступлении» никто не знал, всё шло по плану. Осыпая меня недовольными взглядами мои соседи покидали лифт, я же с трепетом ожидал того момента, когда пол подо мной задрожит и я двинусь наверх. Система не заблокировала меня…

Меня ждал Аптаун.

Яркий свет ослепил меня. Двери лифта открылись, это был Аптаун города Квебек. Серые улицы Мидлатуна с их тусклым искусственным освещением остались внизу, здесь же, наверху, светило солнце. Сияющее, по-домашнему тёплое, оно ласково провело по моей голове одним из своих лучей. Я поспешил выбраться из кабинки лифта. Надо было торопиться. Я задержался в своём пути к доктору. Ждёт ли он ещё меня?…

Я развернул подаренный мне Майком листок. Адрес доктора был обведен и подчеркнут. Я огляделся вокруг. Передо мной был привычный Аптаун.

Те же стеклянные фасады домов, те же изысканно украшенные стены… Здесь я был дома, я знал, что надо делать. Достав коммуникатор, я отправил заявку на стандартный для всех городов номер «0700» такси. Машина появилась передо мной через тридцать секунд. Сев в традиционный ярко-желтого цвета беспилотный автомобиль, я поспешно захлопнул за собой дверь. Авто-навигатор, нетребующий участия человека в управлении машиной, уверенно повел моё такси по извилистой ленте дорог. Красивейшие городские районы увидел я за окном. Украшенные статуями улицы, зелень посаженных у тротуаров деревьев… Город продолжал строиться. Рабочие наращивали стены зданий, уводя их шпили ещё дальше ввысь. Когда-нибудь те улицы, по которым я ехал сейчас, достанутся Мидлтауну. Все эти элегантные здания покроет обычная мидлтаунская серость, солнце скроется от них. Адсорбирующий слой, фильтрующий воздух, поднимут выше, зелень деревьев завянет, улицы станут уже и здесь поселяться те, кто сейчас бегает, суетиться ниже всего парой сотен этажей…

Закхер, как оказалось, жил в самом центре города. Недалеко от его дома виднелся университет. Здесь к шуму улиц, наполненных студентами, добавлялись непривычные мне звуки строительных работ. Возле дома Закхера возились рабочие, они меняли и так ещё совсем новый тротуар. Все эти строители были жителями Даунтауна. Те люди, которые всего лишь сутки назад бесцеремонно толкали меня в лифте, здесь, наверху были намного скромней. Безмолвные, запуганные, они поспешно расступились, едва заметив меня.

Поднявшись по ступенькам, я приготовился позвонить в нужную мне дверь. Зашелестевшие камеры взволнованно направили на меня свои зрачки, тонкий луч сканера прошелся вверх-вниз, размышляя пустить ли меня на порог. Я нажал кнопку звонка. Пришлось подождать. Только по прошествии нескольких минут на электронном экране двери появился растрепанный старик. Это был Закхер.

– Вы Александр? Да что же это… Мы тут уже все волнуемся. Ваш друг Майк постоянно звонит мне…, – залепетал профессор, спеша открыть мне дверь.

Я вошел. Квартира доктора была типичным жилищем ученого-холостяка. Беспорядочно разбросанные вещи, отсутствие роскоши, минимум удобств. Лаборатория Закхера начиналась прямо с порога. Все три этажа квартиры Закхера представляли собой единый экспериментальный центр. Глядя на многочисленные приборы и препараты, я сразу понял, что Закхер – знатный биолог. Оборудование его домашней лаборатории было достойно того, чтобы украсить хороший столичный университет. Многочисленные электронные микроскопы и работающие со сверх-малыми частицами цифровые процессоры, энергоэнциполер Вильнера, проходящий под потолком. Всё указывало на то, что Закхер был связан с генной инженерией. Это я и предполагал.

Доктор спустился ко мне через несколько минут. Шаркая ногами по лестнице, Закхер предстал передо мной в образе взъерошенного старика в белом халате. «Настоящий сумасшедший», – подумалось мне.

– Вы, я так полагаю, Александр Шварц? – Закхер приветливо протянул мне руку. – Сейчас, минуту… Я обещал… Ваш друг просил сообщить, когда вы появитесь.

Закхер достал из кармана халата телефон.

– Передайте ему, что всё нормально, просто я… Я немного заблудился.

– Что же вы так, голубчик…, – причитал Закхер, набирая номер. – Я уж признаться расстроился, решил, что вы передумали.

– Ну что вы, нет… Хотя, мне бы для начала хотелось побольше узнать о сути эксперимента, в котором мне предстоит принять участие.

– Да, да, конечно… Да, вы присаживайтесь, – предложил Закхер, указывая на мягкий диван.

Я сел. Пока старик разговаривал с Майком, я принялся рассматривать то, что в эту минуту было выведено на заменяющий собою стены большой круговой экран. Здесь были выписки из научных журналов, копии статей. Труды по нейро-биологии, исследования строполярных молекул… Какой же мне предстоит эксперимент?

– Ваш друг просил передавать вам привет, собирается приехать сюда, как только всё закончится, – подходя ко мне, сообщил Закхер. Старик был любезен, услужлив, слегка рассеян. Его косматая шевелюра делала его похожим на забавного, взъерошенного льва.

– Да что же это я… Вы же, наверняка, голодны. Пожалуйста, пожалуйста, проходите… Вот сюда… Сейчас, сейчас я всё сделаю, всё будет готово… – запричитал профессор, уже набирая на кухонном экране заказ.

Закхер был явно мне рад. Когда привычные термотарелки с готовой едой зашуршали по транспортировочной магистрали, Закхер засуетился ещё больше. Он усадил меня в кресло, принялся поспешно расставлять передо мной блюда, разложил столовые приборы, наконец, угомонившись, сел на стул.

Старик забавлял меня. Непохожий на тех степенных светил, которых я привык видеть в стенах своего университета, Закхер выглядел скорее экспериментатором-самоучкой нежели доктором наук. Но уже первые минуты разговора с ним, показали, что передо мной незаурядный специалист…

– Методом кванэссенции мне удалось добиться трансмедиальной модуляции генов, – рассказывал мне Закхер после того, как поведал о запатентованных им биоплазмоидах суб-структур.

И до Закхера многим ученым удалось рассчитать модификационные цепочки молекул, соответствующие тому или иному виду биологического объекта, однако похоже только Закхеру на опыте удалось реализовать преобразование одного биологического объекта в другой. Как оказалось, ему удалось получить самое главное – управляемый компонент, под воздействием которого менялось расположение атомов во входящих в состав ядер молекул.

– Майк говорил, ваши опыты на примитивных живых объектах впечатляют, – сказал я.

– О, у вас замечательный друг, – расплылся в улыбке Закхер. – Он так заинтересовался моими работами. Похоже, он считает, что мои энергогенерируемые цепочки можно использовать в работе самой Системы.

Закхер был гостеприимен. Он, то и дело, подливал мне чай, рассказывал о своих работах, интересовался моими, но пока ни словом не обмолвился о том, в чем будет заключаться будущий эксперимент.

– Простите, профессор, но давайте поподробнее поговорим о том, что нам предстоит… – наконец поинтересовался я.

– О! – воодушевился док. – Это будет очень интересная работа. Голубчик, вы даже не представляете, как давно я хотел поставить этот эксперимент. Но вот всё как-то не удавалось найти подходящую кандидатуру… А тут ваш друг Майк связывается со мной и говорит, что вы согласны… Я сначала не поверил своим ушам. Вы не представляете, как я рад!

– Но почему не находилось добровольца? Никто не хотел вам помочь? Можно было, в конце концов, заплатить кому-нибудь с низших этажей, – перебил я Закхера.

– Ох, голубчик… Вы даже не представляете, как трудно иметь дело с людьми с нижних этажей. Я пробовал, но мы что ли на разных языках с ними говорим…

Мне показалось, что я понимаю его.

– Вы – это совсем другое дело. Я уверен, мы найдем с вами общий язык.

Вы сразу же поймете и оцените всю важность предстоящей работы… Знаете, я должен быть с вами откровенен и поэтому предупрежу сразу – участие в эксперименте вызовет у вас ряд проблем. Изменение внешности…

Этим словам я был только рад.

– Это всего лишь 5–6 %, – тут же попытался оправдаться Закхер. – Внешне, это будет почти незаметно, но вот Система… Такое отклонение ваших параметров не позволит ей идентифицировать вас. Однако, ваш друг Майк уверял меня, что пользуясь тем, что он работает на Систему, сможет добиться вашей перерегистрации. Понимаете, для меня это уникальный шанс… Человек из Аптауна, мой коллега… Майк уверял, что изменение вашей внешности не будет проблемой… Так вы согласны?

– Я должен кое-что ещё прояснить. Скажите, в чем суть предстоящего эксперимента?

– Цель эксперимента – проследить воздействие аллиготропных липотронных ксинидов на сложно организованную органическую структуру, в частности их воздействие на то, что мы называем разумом…

– Так это…, – невольно потянулся я к голове.

– Нет, нет, голубчик, ну что вы, – всполошился Закхер. – Вашему уму абсолютно никакая опасность не грозит. Не подумайте ничего дурного.

Все мои расчеты и результаты предыдущих опытов с более примитивными существами показали, что состояние разума остается неизменным… Я могу показать вам все записи, предоставить любой отчет… Для официального подтверждения этого мне и нужен предстоящий эксперимент. Без этого я не могу ответственно публиковать свои работы.

– Мне нужно ознакомиться с аналитической схемой, проверить входные данные, изучить ваши расчетные модели, и естественно, прошу предоставить мне все результаты проделанных работ, – решительно сказал я.

Я не собирался принимать участие в этом рискованном предприятии, не будучи уверенным в его безопасности. Кроме того, я хотел убедиться, что эксперимент приведет меня к столь желанному изменению внешности.

– Да, да, конечно, пойдемте… Я так и думал, что вам будет это интересно. Я покажу вам всё, – снова засуетился Закхер.

Он повел меня на второй этаж. Здесь, усадив меня за один из десятка расположенных вдоль стены работающих мониторов, он развернул передо мной свой отчет.

Проведенная Закхером работа впечатляла. Сто семьдесят четыре успешных опыта по теме липотронных ксинидов с успехом подтверждали основательность разработанной профессором теории. Построенные математические модели происходящих под действием липотронных ксинидов процессов позволяли с точностью до 94 % прогнозировать влияние их на биологический объект. Закхер рассчитал всё, он провел эксперименты над живой материей любой сложности организации, ему не хватало только одного – опыта над многоуровневым биологическим объектом класса А, то есть над человеком, надо мной. Я открыл программу прогнозирования результатов, написанную профессором, и ввел свои данные. Результат очень порадовал меня. Расчеты полностью подтверждали надежды Майка, мои биометрические параметры в ходе эксперимента должны были измениться на 5,4 %. Но, это была всего лишь теория… Я принялся изучать то, что послужило основой для её создания – статистику проведенных опытов. «Изменение биометрических параметров: 4,2 %; изменение в поведении объекта не наблюдается. Изменение биометрических параметров: 5,7 %; изменений в поведении объекта нет…», – гласили профессорские записи. Я был несилен в биологии, а свои последние эксперименты над животными я проводил, учась ещё в школе, поэтому сейчас всё своё внимание я постарался сосредоточить на том, что было для меня особенно важным – на возможности негативного воздействия липотронных ксинидов на организм. Никаких «подводных камней» обнаружить мне не удалось, всё было чисто, однако, кое-что настораживало. Было странно, что опыты свои Закхер проводил не в университетской лаборатории, а дома; данные о промежуточных состояниях экспериментальной материи были очень скудны, кроме этого все свои эксперименты Закхер ставил в одиночку. Почему он не приглашал ассистентов? Неужели Закхер что-то скрывал? Я позвал профессора. На все мои расспросы, Закхер только виновато пожимал плечами. Он работал так, как было ему удобно. Делать нечего, мне нужен был этот старик. К тому же Система, наверняка, контролирует его. Никто не станет держать в Аптауне человека, репутация которого вызывает сомнения. Если наш опыт удастся, то это произведет переворот в работе всей Системы. Закхер располагал к себе, а у меня, если честно, не было другого выхода, как положиться на него и начать ему доверять. Его эксперимент был для меня единственным способом вернуть себе прежнюю жизнь. Внизу я уже побывал…

– Согласен, – ответил я притихшему в ожидании моего ответа Закхеру. Тот издал радостный крик…

– Я знал, что вы согласитесь! Это будет захватывающий эксперимент. Наконец-то я узнаю… – залепетал профессор. – Пойдемте, голубчик, сейчас оформим ваше согласие…

По имеющимся в настоящее время законам, каждый человек, решающийся в качестве подопытного на содействие науке, обязан был зафиксировать в Системе этот шаг.

Закхер потащил меня к двери. Дом профессора, как и все прочие, считался личной собственностью своего владельца, поэтому последние камеры, подключенные к Системе, находились за входной дверью на улице.

Стоя перед входом в квартиру профессора, глядя в черный глазок камеры, я произнес стандартные фразы, подтверждающие моё добровольное участие в предстоящем эксперименте № 1191-3211-243/х. Зачитав их с развернутого передо мной Закхером экрана, я почувствовал, что обратного пути уже нет. Теперь я обязан рискнуть. Чтобы подписаться под сказанным, я поднес палец к сканирующему окну. При заключении договоров, совершении сделок Система всегда требовала совершения подобной процедуры. Отпечаток пальца служил у нас электронной подписью, я относился к этому, как к формальности, каково же было моё удивление, когда сразу после сканирования последовал странный сигнал. Звук, похожий на вой серены, нарушил городской покой. Металлический голос, вырвавшийся из динамика, неустанно повторял фразу: «Доступ запрещен!». Я испугался. Дверь!.. Распахнутая входная дверь дома Закхера, которою мы оставили открытой, стала сама собою закрываться. Вот оно… Эта была та самая блокировка Системы, которой я боялся и которую ожидал. Я схватился за ручку двери. Мне нужно было помешать ей, не дать захлопнуться. Закхер кинулся мне помогать.

– Скорее, скорее, голубчик. Да что же это, что же это происходит… – причитал он, упираясь ногами в стену.

Теперь я был уверен, что затворись сейчас эта дверь, я больше уже не попаду ни в дом Закхера, ни в свой собственный, ни в какой другой. Аптаун для меня теперь закрыт. Недолго думая, я проскочил через оставшуюся между дверным проёмом узкую щель. Закхер поспешил за мной. Дверь за нами захлопнулась, вой сирены прекратился. Я посмотрел в окно. Прохожие на улице боязливо продолжали озираться на нашу квартиру. Я задернул штору…

– Голубчик, что же произошло? Что же вы такое натворили? – пытаясь отдышаться, спросил меня профессор.

Я всё понял. Стоило мне только услышать вой сирены, как я уже догадался обо всем. С момента моего бегства из дома прошло три дня. Система… Квартира, оставленная одним из хозяев в то время, как второй, оставшийся внутри, по всем признакам не ведет никакой деятельности, не могла не вызвать подозрений. Теперь я был уверен, что тело Эльзы нашли. Выбора у меня не оставалось.

– Доктор, давайте скорее начнем, – поспешил предложить я. – Вы ведь хотели, ждали этот эксперимент.

– Конечно, конечно… – заторопился Закхер. – О, вы не пожалеете. Вот увидите… Мне нужно подготовить вас… Садитесь, садитесь удобнее… Сейчас…

Почтительно он усадил меня в, пожалуй, самое большое в его доме кресло, скинув перед этим с него какое-то своё барахло.

– Было бы хорошо, если бы начали сегодня вечером. У меня со вчерашнего дня ещё всё готово. Вы не возражаете, голубчик? И, пожалуйста, можете называть меня по имени – Джек.

Я только развел руками.

– Я сделаю вам несколько инъекций, а потом… Вот смотрите, вам нужно будет побыть в этом боксе, – затараторил Закхер, пододвигая ко мне парящий прямо в воздухе тончайший мобильный экран.

На этом, совсем недавно поступившем в продажу оптическом устройстве, появилась довольно просторная комната. Стеклянные стены, прозрачный потолок… Все углы её были увешаны камерами и датчиками, я был уверен, что датчиками был сплошь напичкан и мягкий её пол.

– И сколько это продлиться? Сколько времени мне придется пробыть здесь? – поинтересовался я.

– По моим расчетам сто девяносто часов… Восемь дней…

– Все восемь дней в этой комнате?! – возмутился я.

– Ну, голубчик. Это будет не сложно, уверяю вас… У вас будет всё, что нужно. Я не могу проводить эксперимент в другом месте. Бокс оборудован совершеннейшей системой контроля жизнедеятельности, в нём собрано оборудование, подобное тому, которое используется самой Системой… Вы поймите, мне ведь нужно будет проконтролировать все, даже мельчайшие изменения в вашем организме… Все внутренние и внешние параметры.

Я недовольно смотрел на экран.

– Поверьте, я буду всё время рядом… – убеждал меня Закхер.

– Послушайте, Джек, – сказал я. – Если со мной что-нибудь случится…

– Да что вы, – замахал руками Закхер. – Ну как вы могли подумать. Вы же видели отчеты, всё безопасно. Я всё предусмотрел. Никакой боли, никаких неудобств. Вот расчеты всех дозировок… От вас ведь ничего даже не требуется… Только одно, только об одном настоятельно попрошу вас… Всё, что мне от вас нужно – это чтобы вы хорошо запомнили всё, что будете чувствовать… Мне нужно как можно более точное описание ваших ощущений в каждый временной момент. Вот, смотрите, я повесил в комнате часы…

Закхер навел камеру, и я увидел циферблат электронных часов на одной из стен бокса.

– Пожалуйста, посматривайте на них… Это очень важно… «О» – это время начала нашего опыта. Мне нужно… Очень нужно будет услышать от вас, что вы чувствовали в разные моменты времени… Пожалуйста, я вас очень прошу…

– Ну если хотите, я могу взять свой планшет с собой… – предложил я. – Буду записывать всё, что будет со мной происходить, заняться-то там больше мне будет нечем…

– Да… – почему-то растерялся Закхер. – Это хорошо. Конечно, записывайте… Только знаете что, вы всё-таки постарайтесь всё ещё и запомнить. Вы помните эмпирический закон Мелинга?

– Конечно, – удивился я. Формулу Мелинга проходят ещё в школе.

– А Больмаца? – не унимался Закхер.

– Ну ещё бы, её проходят все на втором курсе…

– Вот и отлично! Замечательно! Множество переменных… Это то, что нужно для проверки. Вспоминайте их иногда во время эксперимента… Пожалуйста.

Я был обескуражен столь странной просьбой. Ни эмпирический закон Мелинга, ни тем более формула Больмаца вроде бы никак не были связаны с указанной в предстоящем опыте темой.

– И ещё закон относительности Эйнштейна… – задумчиво произнес Закхер.

– Да, «е = mc2». Она тоже нужна…

– Но для чего? – удивился я.

– Вы поймете… Всё поймете потом. Сейчас я не могу рассказать вам всех тонкостей эксперимента, не нарушив тем самым его чистоту.

Я сдался. Мне хотелось ему верить. Если профессор хочет, чтобы я вспомнил формулы, я вспомню…

– Теперь, голубчик, вам нужно отдохнуть, – принялся суетиться вокруг меня Закхер. – Пойдемте, у меня есть отличная сыворотка, она полностью восстановит ваши силы после утомительной дороги… Мне нужен для эксперимента ваш четкий ум.

Проведя меня в другую комнату, Закхер сделал инъекцию. Выполнить процедуру проверки химического состава вводимого мне раствора, мне не удалось. Эта функция тестирования всех потребляемых продуктов, встроенная для обеспокоенных своим здоровьем аптаунцев прямо в планшет, сегодня оказалась для меня бесполезной. Закхер категорически был против, чтобы кто-либо знал состав пока ещё не запатентованных им веществ. Мне пришлось согласиться. Зеленоватого цвета препарат, очень напоминающий широко использующийся среди аптаунцев для повышения работоспособности метапропилин, потекло по моим сосудам. Эксперимент начался.

Взбодрившись, я принял очередную дозу инъекций. Закхер не пояснял, для чего она, он молчал. Насупившись, профессор сосредоточил всё своё внимание на склянках с препаратами. Отсчитывая таймером секунды, одну за другой он подводил ко мне тонкие иглы инъекционных шприцов. Раствор тек по тонким трубкам. Я чувствовал себя подопытным животным… Я постарался не думать о том, в какое положение себя загнал. Моя нынешняя роль была для меня унизительна, мне было неприятно, что я, сам являясь ученым, вынужден смириться с тем, что я всего лишь подопытный материал. Но выбора у меня не было. Только так, согласившись на эту авантюру, я мог вернуть себе прежнюю жизнь. Майк убедил меня в том, что этот эксперимент – единственный для меня способ снова переступить порог собственного дома, а захлопывающаяся под ревущие звуки дверь… Она не оставляла надежды на то, что можно было действовать как-то иначе. Меня заблокировали. Однако теперь, глядя на шприцы, капельницы, склянки Закхера я спрашивал себя: «А может быть был другой выход?»…

Часть третья

– Как вы, голубчик? – тряс меня Закхер.

Я увидел над собой его белый халат.

– Вы не волнуйтесь, всё так и должно было быть… Сейчас вы почувствуете себя лучше, – суетясь рядом со мной, причитал док.

Я огляделся. Я лежал в том самом прозрачном боксе, который видел на экране, прямо на полу. Рядом со мной Закхер заботливо клал бутылку воды и мой планшет.

– Что со мной? – спросил я, и собственный голос показался мне каким-то далеким, странным.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, голубчик, – затараторил Захкер. – Вот, смотрите, я буду приносить вам всё, что необходимо. Всё так и должно было произойти. Я отключил вашу центральную нервную систему, теперь она включается снова. Мне нужно было очистить вас от прошлых ощущений и повысить восприимчивость к новым. Это сброс фазы – так я это называю…

Я чувствовал себя странно. Необычная лёгкость овладела мной. Казалось, я стал невесомым. Подобно воздушному шару, наполненному только лишь газом, мне хотелось взлететь. Всё вокруг стало нереальным. Ощущения переменились. Я продолжал чувствовать окружающую действительность, только связь с ней была теперь совершенно иной. Свет, образы, звуки проникали в меня сейчас не через тело. Каким-то странным образом все они попадали сразу в мозг. Никогда я не испытывал такого! Подобно тонкой пленке мыльного пузыря моё тело окружало меня, совершенно не соприкасаясь с моим, находящимся внутри него разумом. Я парил. Я повторил про себя эмпирический закон Мелинга, формулу Больмаца и только сейчас осознал, как много было раньше во мне телесного, земного. Ощущения собственного тела всегда мучили меня. Я научился их не замечать, отсекать, не прислушиваться к ним, однако никогда раньше я не чувствовал такой как сейчас свободы… В этот момент я стал сомневаться в том, что теории, опровергающие наличие в теле души, как некой субстанции, верны. Я чувствовал, что разделился…

– Ну что ж, осталось последнее… – услышал я голос Закхера, устанавливающего надо мной внутривенный аппарат.

Бурого цвета раствор выглядел невероятно плотным.

– Ну вот, всё готово, – сказал Закхер, подводя ко мне толстую иглу. – Предыдущими инъекциями я готовил вас, а вот теперь… Вот он, тот самый препарат…

Густая жидкость потекла по трубке к моей руке, а Закхер, подойдя, к стене, обнулил закрепленные на ней часы.

– Голубчик, вы помните про время? Очень прошу вас почаще смотреть на этот экран…

Я утвердительно кивнул головой. Неизвестная мне тёмная жидкость текла вниз и, смешиваясь с моей кровью, вызывала во мне приступ странного беспокойства. Всё, что со мной проделывал Закхер, явно противоречило принятым принципам здорового образа жизни, но вырваться из рук профессора я уже не мог.

– А для чего вы отключали мою нервную систему? – проговорил я не своим голосом, как только Закхер снова оказался возле меня.

– Но голубчик, как же без этого! – удивился док. – Это необходимо…. Расскажите лучше, что вы сейчас ощущаете. Расскажите, что чувствуете внутри…

– Лёгкость, невероятная лёгкость, тела как будто нет…, – вымолвил я. Закхер разочарованно покачал головой.

– Да, пока ещё рано…, – пробормотал он.

«Рано? Для чего рано? Что задумал старик? Он точно всё мне рассказал?» – понеслось в моей голове. Разум, освобожденный от ощущений тела, работал теперь на полную катушку. – «Старик точно что-то скрывает. Почему, отчего он так странно посмотрел сейчас на меня?

Что он там копается? К чему он так долго меня готовит?»

С бешеной скоростью во мне росла тревога. Я смотрел на тёмную жидкость, медленно спускающуюся по тонкой трубке к моей руке. Я не давал согласие на то, чтобы со мной проделывали такое…

– Остановите, остановите эксперимент! – закричал я, пытаясь выдернуть из своей руки иглу.

Однако тело плохо слушалось меня. Я промахнулся… Закхер посмотрел на часы, они показывали пять минут.

– Поздно. Голубчик, успокойтесь, вы только навредите себе… – ответил профессор, выпуская в меня парализующий луч.

Узкий пучок света, пробежав по моей груди, заставил моё тело тут же обмякнуть. Больше я уже не протестовал. В один миг я лишился возможности двигаться и говорить. Средства обороны, применение которого на улице было бы расценено Системой как неправомерное, здесь, в стенах освобожденного от камер частного дома, не грозило Закхеру ничем.

Профессор принес стул. Подобно стервятнику, караулящему свою добычу, Закхер навис надо мной. Когда последняя капля тёмной жидкости ушла в мою вену, профессор удалился. Забрав стул, он прошаркал ногами по полу и закрыл за собой дверь. Я же остался беспомощно лежащим на полу стеклянного бокса.

Рядом стояла бутылка с водой, но пить мне не хотелось. Моё тело сейчас не нуждалось ни в чем, а вот разум… Он был взбудоражен, взбешен. Этот эксперимент виделся теперь мне одним сплошным безумием. Всё вокруг казалось подозрительным, недобрым, плохим. И этот сумасшедший профессор, севший за пульт странного вида аппарата за прозрачной стеной, и сам этот стеклянный бокс, и вся работа Закхера – ничто не внушало мне больше доверия. Как я мог согласиться на это? Как Майку удалось уговорить меня? Эльза, на что ты меня толкнула? Почему в опытах Закхера ни один человек не принял участия до меня? А его отчеты? Теперь они казались мне сплошной фикцией… Нет, здесь точно было что-то не так. Я носом чувствовал это…

Яркий свет осветил окружающее меня пространство, он ослепил меня, я закрыл глаза.

– Раз, раз, раз, проверка…, – услышал я в динамике голос Закхера. – Голубчик, вы слышите меня?

– Слышу, – с трудом вымолвил я.

– Вы только не волнуйтесь, голубчик. Сейчас вам придется немного потерпеть. Я зажгу яркий свет. Липотронные ксиниды активируются только при воздействии на них лучей дельта-спектра…

«Да что же это… Вот угораздило», – подумал про себя я.

Через несколько секунд свет начал мигать. Без соблюдения всякого ритма он то гас, то вспыхивал вновь. Это было ужасно! Казалось, свет проникал внутрь моего тело, он причинял мне боль.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, голубчик. Всё так и должно быть…, – продолжал успокаивать меня находящийся за стеной профессор. – Только генерацией света по заданной схеме я могу заставить структуры внутри вас заработать по разработанной мною программе. Только тогда будет результат… Знаете, ведь липотронные ксиниды очень восприимчивые структуры. Они способны поддаваться влиянию извне, а также…

Я уже его не слушал. Игра света изводила меня.

– Я не могу! Сколько это ещё продлиться? – закричал я.

– Ну голубчик, пожалуйста, потерпите. Ещё 248 секунд…

Я сжал зубы. Гнев и горечь нарастали во мне. Злился ли я на Закхера? Нет… Этот старик был не виноват в том, что я отдался в его руки. Я ругал себя. Я ненавидел себя за то, что все последние дни только и делал, что совершал ошибки. Я гнал себя по неведомому мне лабиринту, который не имел выхода, а вел в тупик. Я позволил запереть себя в этом боксе, потому что не оставил себе никакой возможности вести прежнюю жизнь.

В какой момент моё прошлое пошло не по тому пути? С чего всё началось, где та первая ошибка? Эльза… Я ведь любил её. Было время – я ждал наших с ней встреч, скучал по ней, мечтал оказаться с ней рядом. Возможность прикоснуться к ней была для меня настоящим счастьем… Почему же потом всё изменилось? Прекрасное чувство угасло. Оно испарилось, исчезло, и больше уже не вспыхивало вновь. Остались привычка и жажда благополучия. А любовь? Будь она у нас с Эльзой, не было бы наших ссор. Не было бы ругани и того злополучного скандала… Не было бы тела Эльзы, безжизненно распластавшегося на полу, не было бы этого ужасного сигнала «Доступ заблокирован», который окончательно загнал меня в этот самый бокс… Любила ли меня Эльза? Когда-то давно, несомненно, любила. А потом… Она, так же, как и я стала жертвой принятого образа жизни. Под ежеминутным контролем Системой, под пристальными взглядами друзей мы слишком рьяно пытались играть роли благополучных граждан. Мы забыли о том, что было действительно важно – мы забыли о нас самих…

Мерцание света прекратилось. Полежав немного, я почувствовал, что ко мне возвращаются силы. Я поднялся и сел. Чувствовал я себя вполне сносно, однако, мое умственное напряжение росло. Мозг продолжал усилено работать.

Мог ли я изменить своё прошлое, вернись я в него? Могло ли в тот злосчастный вечер всё сложиться иначе? Стечение тех роковых обстоятельств навсегда изменило мою жизнь… Сейчас, накачанный какой-то дрянью, сидя на полу стеклянного бокса, я с волнением думал о том, что называлось судьбой…

Я устал. Мне захотелось спать.

– Эй, Джек, мне бы постель, – обратился я к наблюдавшему за мной, словно за рыбой в аквариуме, профессору.

Закхер засуетился. Скоро он появился в дверях с подушкой и одеялом в руках. Развернув на полу раскладную кровать, он принялся застилать её простынёй.

– Послушайте, Джек, – начал я. – Всё хочу спросить вас, зачем вам понадобился этот эксперимент? Именно над человеком? Животных вам недостаточно? Ведь анатомически мы практически ничем не отличаемся от млекопитающих. Да взять хотя бы обезьян…

– Понимаете, всё-таки есть одно принципиальное отличие… – взбивая подушку, отвечал Закхер. – Вы-то и поможете мне доказать существование его. В этом, голубчик, суть…

– Вы прямо заинтриговали меня, Джек, – сказал я, садясь на приготовленную кровать. – Когда-нибудь вы обо всём мне расскажете и ответите…

– Непременно…, – ответил Закхер, удаляясь.

Профессор что-то скрывал, в этом я не сомневался. С его работой было что-то нечисто, что-то не так. Мне же не оставалось другого выхода, как только пройти этот эксперимент до конца. Тёмный раствор, закаченный в меня, вскипал.

– Что вы хотите доказать, профессор? – закричал я. – Что ваши липотронные ксиниды способны видоизменить живой организм? Вы хотите поменять мою внешность? Вы против Системы? Хотите стать первым, кого она растопчет?… Считаете себя умнее всех? Вы обращаетесь со мною беззаконно!

Мне хотелось разозлить доктора, но Закхер молчал.

«Вот мерзавец!» – думал я засыпая.

Что происходило со мной во сне?…

Проснувшись, я почувствовал себя бодро. Тело, то самое тело, которое накануне казалось мне таким слабым и разбитым, теперь было совсем другим. Мои мышцы, набрав мощь, подтянулись, окрепли. Кровь разогрелась, понеслась, забурлила в жилах. Мне казалось, что за ночь я помолодел. Ушли прочь усталость, беспокойство.

Я открыл глаза. Свет! Он показался мне таким же ярким, как и раньше, однако что-то вокруг было не так. Я как-то по-другому видел теперь окружающее пространство… Цвета… Они как будто поблекли. Нет, они совсем исчезли. Всё вокруг стало однообразно серым. Зеленое покрытие пола, синий фон расположенных за боксом стен… Всё теперь мне виделось в градациях серого. Экран часов, на котором ещё вчера цифры светились красным, сегодня показывали бледно серым «13:45».

Я проспал почти половину суток, и за это время что-то явно поменялось во мне. Всем телом, всеми кончиками своих нервных окончаний, я ощущал, что стал каким-то другим. Снова и снова я осматривался вокруг. Если бы Закхер попросил описать сейчас мои ощущения, я бы не смог подобрать нужных слов. Мои глаза не просто утратили способность различать цвета, зрение моё стало панорамным… Не поворачивая головы, я одновременно мог разглядеть две противоположные стены. Это было удивительно! Это настораживало. Что-то со мной было не так.

Я попытался встать. Всё, что происходило со мной дальше, напомнило мне «Зазеркалье». Пока моя нога тянулась к полу, кровать, как мне казалось, росла. Став выше, по меньшей мере, на два метра, она подняла меня высоко над полом. Пару минут я пребывал в замешательстве. Мне нужно было вниз. Наконец, осторожно вытянувшись по краю матраца, я все-таки решился совершить прыжок, но вместо того, чтобы аккуратно приземлиться, я со всей силы плюхнулся на пол. Что со мной произошло? Тело, моё новое тело, такое сильное, крепкое, полное энергии не позволяло мне выполнять таких простых действий. Я испугался…

«Эй, Закхер, где вы?» – попытался крикнуть я, но, о ужас, только сдавленный громкий звук, похожий на собачий лай, вырвался из моей груди.

Я закрыл глаза, мне надо было успокоиться. Я чувствовал, как моё сердце от волнения готово выскочить вон. Что сделал со мной этот сумасшедший профессор?…

Отдышавшись, я приоткрыл глаз. Вокруг ничего не изменилось. Где-то высоко надо мной повис край моей постели, тусклые очертания стен стеклянной клеткой по-прежнему окружали меня.

Я предпринял попытку снова встать, но теперь уже не просто опуститься с кровати, а полноценно подняться на ноги. Это было невыносимо, и этого сделать я не мог. Тело слушалось меня, но я не в силах был разогнуться. Стоило мне только приподнять голову и, выпрямив спину, сделать попытку опереться на ноги, как я терял равновесие и снова валился на пол. Ноги, несмотря на всю появившуюся в них силу, не способны были держать меня.

Я встал на четвереньки, и тут, о чудо… Я побежал. Да так легко и быстро, что казалось, всё моё тело теперь создано специально для того, чтобы передвигаться вот так – одновременно на руках и ногах. Невероятная радость обуяла меня, я пробежался по периметру комнаты, подбежал к стене и, махнув хвостом, прыгнул на стекло… Махнув хвостом?! Я оцепенел. Внизу моей спины, где-то на продолжении копчика, я чувствовал длинный отросток, которым мог теперь управлять. Это был хвост. Я попытался повернуться, чтобы рассмотреть себя и закружился по полу…

Тут зашел Закхер.

– Вот ты какой, голубчик, – принялся он рассматривать меня.

«Что вы наделали? Кто теперь я?» – пытался я крикнуть, но вместо слов из меня вылетал только громкий, нечленораздельный лай.

Челюсти не слушались меня. Губы, растянувшись по зубам, не шевелились.

Кем я стал? Я помнил всё, я помнил весь вчерашний день и предыдущий.

Я знал формулы Больмаца и Мелинга, закон относительности Эйнштейна, но я не способен был донести до находящегося рядом со мной человека ни одного из своих слов. Всё больше мне одолевала паника!

– Ну что ты, распрыгался, – успокаивал меня Закхер, гладя по спине. – Сейчас, голубчик, сейчас ты всё поймешь.

Закхер ушел. Я же попытался рассмотреть своё тело, но сколько бы я не крутился, сколько бы не подпрыгивал вверх-вниз, разглядеть так ничего и не смог. Только клок черной меховой одежды удалось распознать мне на себе. Зачем Закхер переодел меня?…

Я лег на пол и вздохнул. Только сейчас я обратил внимание на то, что необычайно остро ощущаю запахи. Воздух комнаты, который раньше казался мне абсолютно нейтральным, в этот момент представлялся мне невероятно занятным. Я готов был поспорить, что могу разложить его на составляющие. Теперь я чувствовал все те запахи, которые буквально пропитали покрытие, устилающее пол. Я нагнулся…

Отчетливо уловил я запах Закхера. Каждый его шаг, каждый оставленный им след благодаря моему обострившемуся обонянию теперь был «виден» мне. Мой нос на время заменил мне глаза. Я снова принюхался. Кое-что настораживало меня… Я почувствовал, что в этой комнате я не один. Другие люди побывали здесь ранее. Чужие запахи, одни чуть слабее, другие совершенно отчетливо «слышались» в пустоте. Их сохранил ворсистый ковер. Так же, как и я, эти люди жили здесь. Они крутились на полу этой комнаты, ходили, бегали, дотрагивались до её стен. Закхер обманул меня! Я был не первым… Множество людей, мужчин и женщин, посещали этот бокс! Благодаря своему теперешнему нюху я безошибочно различал каждого из них. Обманщик! Закхер обманул меня. Прочие люди принимали участие в эксперименте, Закхер утаил это от меня… Но зачем?

Я стал размышлять. Получалось, Закхер скрыл от меня часть своих работ. В этом я был теперь уверен, мой нюх не мог подвести меня. Но тогда где теперь все эти люди? Как вышли они отсюда и как сюда попали? Почему Закхер умолчал о них, и как Система пропустила их обратно в мир? Или, может быть, их антропометрические параметры не изменились? Эксперимент не удался? Я снова принюхался. Мой нос подсказывал мне только один ответ – эти люди стен бокса не покидали. Дверь была чиста. Её порог, проём, ручка несли на себе только запах Закхера… Мне стало страшно. Вновь и вновь я внюхивался в покрывавший пол ковер, я исследовал его густую ворсу, каждый её волосок. Чем больше водил я носом по полу, тем отчетливее понимал, что другого ответа мне не найти. Закхер обманул меня. Он выдал мне только ту часть информации, которая подтверждала безопасность его работ, однако, видимо, была ещё и другая сторона… Пытаясь не упустить ни одного, даже самого слабого аромата, я принялся считать тех, кто был на этом месте до меня. Каждый запах говорил сам за себя. Сплошной, единой нотой несся он за своим обладателем, повторяя его движения и шаги. Позабыв о том, что ощущаю то, чего, казалось бы, не должен чувствовать обыкновенный человек, я принялся считать подопытных Закхера. Один, два, три… Я остановился после того, как последний запах, самый слабый, едва уловимый, всё-таки был зафиксирован моим теперь уже совершенно загадочным носом. Двадцать три! Двадцать три человека побывали в этом боксе. Но почему я решил, что все они были подопытными? Не коллеги ли это, друзья Закхера, которые просто осматривали бокс? Скоро я получил ответ на этот вопрос, но сначала в дверях показался Закхер. Ещё задолго до появления обманщика на пороге я услышал в коридоре звук его шаркающих шагов. Закхер что-то принес. Когда старик, повернулся ко мне, я увидел поставленное им у стены зеркало. Стена подпирала то, что позволяло увидеть насколько уже изменился я. Я увидел свой бокс. Зеркало отражало стеклянные стены, закрепленные на стойках камеры, сканирующие лучи устройств, Закхера и большого, косматого черного пса… Я оцепенел, меня в комнате не было.

Это, наверняка, был какой-то фокус, часть эксперимента, очередной обман Закхера. В этом доме даже вещи были призваны скрывать реальность вещей. Я раскусил Закхера, это было не зеркало, это был экран. Профессор транслировал на нём то, во что я должен был поверить. Но зачем? Чего пытался добиться доктор? В чем хотел убедить меня? И откуда в этой комнате взялся пес?…

– Ну что, голубчик, посмотри сюда, – сказал Закхер. – Это ты, сказал он, указывая на пса…

Я оцепенел. Это не могло быть правдой! Черная собака внимательно смотрела с экрана на меня.

Я двинулся с места, пес в зеркале пошевелился так же, как и я. Неужели действительно зеркало?… Я не верил своим глазам. Нет, этого быть не могло! Закхеру ничего не стоило оцифровать мои движения, поставить передо мной монитор. Синхронные перемещения меня и этой собаки не доказывали ничего. Она вполне могла быть моей виртуальной копией, но вот мои новые ощущения беспокоили меня… Ведь я чувствовал себя совершенно по-иному. Что есть силы я потянулся и смог увидеть впереди себя пару черных лап…

«Какие, к черту, 5–6 %!!! Какое незначительное изменение внешности! Какие, черт бы побрал этого Закхера, расчеты!» – отчаянно залаял я.

– Ну что ты, голубчик, ну успокойся… Ты же не хочешь, чтобы я пустил это в ход, – сказал Закхер, показывая мне парализующий луч.

Заскулив, я забился в угол.

– Понимаешь…, – довольно констатировал Закхер.

Конечно, я всё понимал. Я всё слышал, всё видел, я не мог только ответить Закхеру. Мои челюсти не слушались, язык не позволял произносить даже самых простых слов. Безуспешно пытаясь повторить те движения, которые в человеческом бы теле привели бы к членораздельной речи, я получал только лишь несвязный лай.

Это было ужасно! Профессор обманул меня, он сделал из меня нечеловека. Но как ему это удалось? Наука, насколько я помнил, не знала подобных случаев. Вот проклятый гений! И зачем я связался с ним…

Между тем Закхер принес странный прибор. Обнюхав его, обойдя со всех сторон, рассмотрев управляющую им программу, я заключил, что это ультразвуковой аппарат.

Когда Закхер подошел к ультразвуковой установке, я отчаянно залаял. Я знал, что ультразвук безвреден, но я был против того, чтобы Закхер продолжал свой эксперимент. Я не хотел больше сюрпризов! Я возмущался беспределом, творимым надо мной! Чем дольше Закхер стоял у монитора установки, то увеличивая, то уменьшая частотный диапазон и интенсивность генерируемых волн, тем громче я лаял. Это был единственный способ, которым мог выразить я свой протест!

– Ну вот, – повернулся ко мне Закхер. – По твоему лаю я понимаю, что также как и все собаки, ты начал слышать ультразвук.

Я замолчал. «Да какой там ультразвук!» – хотелось крикнуть сейчас мне. Ничего я не слышу, ничего не улавливаю, я хочу вернуть себе прежнее тело и прежнюю жизнь. Для чего все эти опыты? Для того чтобы знать что способны слышать собаки? Да кому это нужно! Тут же живой человек! А у него лапы, хвост… Как можно думать сейчас о чём-то, кроме того, чтобы вызволить меня из этого тела. Нет, Закхер, ты не прав… Я посмотрел на часы. «14.10»… Я запомню этот момент! Не знаю я, что там слышат собаки, но я не они! Я не позволю пользоваться своим бессловесным состоянием, не разрешаю ставить над собой опыты! Я буду протестовать… «А что, если животные, так же как и я, способны мыслить?…» – пронеслась у меня шальная мысль. И тут я понял, я осознал весь замысел Закхера. Он, несомненно, единственный в мире ученый, кому удалось геномодифицировать уже сформировавшийся многоуровневый организм. Он каким-то чудесным образом заставил человека регрессировать до существа более низкого класса. Сделать это можно было только с одной целью – Закхер хотел изучить поведение определенной группы существ. Так вот зачем этот эксперимент! Закхер знает, что в этом теле нахожусь именно я. Он знает, что я слышу, вижу и самое главное, я абсолютно однозначно понимаю его. Он знает, что я буду подавать ему вполне определенные сигналы. Это то, на что не способны никакие другие собаки. Я знаю, чего добивается от меня профессор, а они нет. Но как он посмел сделать это со мной! Изменить организм человека для того, чтобы изучить поведенческие реакции животного. Я посмотрел на часы. «14.15»… Это тот момент, когда мне захотелось убить Закхера. Впиться бы клыками в его шею, пустить ему кровь… Стоп! Откуда такие мысли? Я же человек! Да что же это такое…

Я сидел, поджав хвост. Мне хотелось понять, новое ли тело диктует желания моему разуму или же разум пока ещё подвластен мне, а Закхер тем временем расставлял передо мной какие-то цветные таблички. То, что они были цветными, подсказывала мне только лишь собственная интуиция и личный опыт, глаза же мои, по-прежнему, не видели никаких цветов.

– Ну вот, – сказал Закхер. – Надеюсь, голубчик, вы уже поняли, что я, пользуясь, так сказать, случаем, хотел бы поизучать вас. Вам нужно собрать вместе таблички одинакового цвета.

Это было проще простого. Он думал, что я не смогу. Тыкаясь мордой в таблички, я принялся выхватывать те из них, которые совпадали друг с другом по тону.

– Так я и думал. Вы перестали различать цвета, – сказал Закхер, глядя на мою работу.

Это было ужасно! Закхер показал мне, как нужно было расположить таблички, и я понял, что теперь он видит что-то, чего не вижу я. Это было чудовищно! Я больше не мог надеяться на собственное восприятие. Я терял уверенность в себе. Передо мной стоял человек, тело которого давало ему явные преимущества надо мной. Благодаря нынешнему устройству его организма он видел большее, умел больше меня. Он имел тело человека, но разум был ведь ничуть не лучше моего! Вот, я тоже знаю и закон Мелинга, формулу Больмаца… и «Е = mc2». Я такой же человек, как и этот Закхер! А моё тело во всём ограничивает меня. Голос не слушался, глаза не различали цвета.

– Ну-ка, голубчик, ко мне… Иди сюда, – посвистывая, позвал меня Закхер.

Завиляв хвостом, я побежал. Мой нос, почувствовав запах чего-то вкусного, заставил меня предательски сесть в ожидании угощения перед ногами доктора. Благодаря своему нюху я точно знал, что в правой руке Закхер держит угощение.

Когда Закхер вывалил передо мной в миску сухой собачий корм, я накинулся на него, как на самое большое лакомство в мире. Разум говорил мне о том, что эта еда не для меня, однако нос, язык, все мои органы чувств твердили об обратном. Я пожирал содержимое миски с пугающим меня остервенением. Когда же Закхер принес кости… Я не мог уже думать ни о чём. Та еда, которая вызвала бы у меня раньше отвращение, теперь заставляла испытывать дикий восторг.

Закхер, наблюдая за мной, что-то записывал в свой дистанционный блокнот. Мне было стыдно, но я как будто стал кем-то другим. Новое тело определенно диктовало мне правила новой жизни. Так же, как и там, в Мидлтауне я не в силах был сопротивляться собственным вкусовым ощущениям. Теперь уже не искусственные добавки, а новое восприятие натуральной, но малопривлекательной для людей пищи, заставляло меня с жадностью пожирать принесенную Закхером еду. Обрезки сырого мяса, требуха… Я ел всё.

Профессор с умилением смотрел на меня.

– Какой ты получился симпатичный, – потрепал он меня за ухом, когда я, доев содержимое миски, довольно облизнулся и сел перед ним, разложив рядом с собой хвост.

Я посмотрел на себя в зеркало. Лохматый черный пес, сытый, выглядел вполне довольным. «В сущности, собакой быть не так уж и плохо», – подумалось мне, и тут же я сам испугался этой своей мысли. Я чуть не подпрыгнул. Я был человеком, по всем признакам своего разума я принадлежал к более сложноорганизованному классу существ, но что отличало меня сейчас от обычного пса? Я ещё раз посмотрел в зеркало. «Посредственная дворняга, даже никакой породы…» – с грустью заключил я.

Между тем Закхер готовил новые задания. Принеся стопку картонных карточек, он принялся раскладывать их передо мной. Это были вопросы. «Как называется наша планета?», «Сколько будет два плюс два?»… А вот и закон Мелинга… и формула Больмаца! С другой стороны от меня Закхер разложил ответы. Я догадался, чего хочет профессор от меня. Не дожидаясь команды, я принялся подтаскивать правильные ответы к картонкам с соответствующими вопросами. Я хотел показать профессору, если он ещё не сообразил, что изменения тела не тронули мой мозг. Мой разум неизменен. Пусть старику будет стыдно за то, что он сделал со мной. Пусть как хочет, но вернет мне прежнее человеческое тело. Но как же неудобно было обходиться без рук. Мне пришлось воспользоваться пастью и зубами. Только с третьего-четвертого раза мог я захватить тонкий предмет. Мои челюсти казались мне неуправляемыми. Я измучился. Наконец всё было закончено.

– Молодец, – похвали меня Закхер. Неожиданно для себя я завилял хвостом.

Это было ужасно! Я превратился в животное-подхалима. Новое тело диктовало мне свои правила.

– Ну вот, а теперь письмо, – сказал Закхер.

Зажав в моих зубах кисть, профессор поставил передо мной ведерко краски.

Это было издевательство! Почему я должен это терпеть?…

– Ну же, голубчик, у нас не так много времени…

«Немного времени! До чего? Что ещё задумал старик?» – испугался я. Выплюнув кисть, я принялся отчаянно лаять. Мне хотелось сказать Закхеру, что я против всего, что делает он со мной, что я хочу отказаться от участия в его эксперименте…

– Не сопротивляйся, мне нужно всё успеть.

Закхер был неумолим, он снова поднес к моим зубам кисть.

Я посмотрел на часы, «17.23»… Куда торопился старик?

Закхер всё-таки вынудил меня к письму. Подстегиваемый давно запрещенным к применению электрошоком, я принялся выводить буквы на развернутом передо мною полотне. Нарисовав две буквы по заданию Закхера, я сообразил, что таким образом могу достучаться до него. Я кинулся писать то, что не мог сказать в этот момент профессору, а именно «Остановите эксперимент!». С буквами «О», «С» и «Т» я ещё кое-как справился, но после неудавшейся «А» я почувствовал, что шея моя больно заныла. Снова остро почувствовал я нехватку у себя пальцев и рук. Я бросил кисть. Все помыслы моего разума полностью гасились несовершенством моего нынешнего тела. Я всё помнил, всё понимал, но я практически ничем не мог выразить свои мысли. Я утратил обратную связь с этим миром.

Мне вспомнились образы тех собак, которых мы, в рамках исследовательской программы, дрессировали в школе. Жалкие, замученные нашими опытами существа. И тут мне подумалось, а что, если они также разумны как мы? Наш нынешний эксперимент доказывал, что мы ничего о них не знаем. Невиданный разум мог скрываться за взглядом их испуганных глаз. Может быть там, среди них был какой-нибудь новый Эйнштейн, только как он мог показать нам, что вывел свой новый закон? Потенциал разума мог полностью глушиться несовершенствами тела…

Профессор, кажется, наконец-то устал. Отложив свои эксперименты надо мной, он решил просто поговорить. Положив передо мной всего лишь две таблички – одну со словом «Да», другую со словом «Нет», он попытался наладить контакт.

– Ну, извини, извини, голубчик, – поглаживая меня за ухом начал он, – не могу я тебе пока рассказать всего.

«Да задай же ты мне уже хоть какой-нибудь вопрос. Тогда я покажу тебе»… – вертелось в моей голове. И тут шальная мысль осенила меня: «А что если мой разум способен всё-таки управлять этим телом?». Это ведь животные не догадываются ни о чем, а я-то помню, какими должны быть движения для произнесения звуков в моём человеческом теле. Я попытался сложить свои губы, завернул в трубочку язык. Нет, это не помогло мне выдавить из себя ни одного членораздельного звука. Мой скулеж по-прежнему не был похож на речь. Я окончательно убедился в том, что проявления разума четко ограничены возможностями заключающего его в себе тела. Как мне теперь писать, создавать, творить? Этими лапами? Хвостом? Что наделал этот чертов профессор. А ведь он знал, с самого начала знал, что я стану зверем. Он так спокоен, так уверен сейчас, потому что знает, что со мной происходит.

– Ты понимаешь, что сейчас ты собака? – спросил меня профессор.

Я ткнул мордой в табличку «Да».

– Молодец, – похвали меня Закхер. – Всегда знал, что в Аптауне собираются лучшие умы. Ты раньше всех понял, что с тобой происходит и быстрее всех успокоился.

Раньше всех!.. Я оказался прав. Мой нюх не подвел меня. В этой комнате были и другие люди. Закхер всё-таки обманул меня.

– Тебе понравилась еда? – спросил Закхер.

Я не хотел отвечать на этот его вопрос.

– Твоё восприятие цветов изменилось?

Я снова выбрал слово «Да».

Закхер продолжал спрашивать меня о прочих изменениях моего организма, а мне хотелось только одного – узнать, стану ли я снова когда-нибудь человеком. Только этот вопрос мучил, только он сейчас волновал меня. Я терпел все унижения профессора только лишь потому, что надеялся, содействуя ему, поскорее обрести прежнее тело. Я был уверен, Закхер знает способ вернуть мне прежний облик. А может быть нет? Может быть, все его изобретения не способны на это? Куда пропали люди, бывшие здесь до меня?…

Я запаниковал. С лаем носился я из угла в угол. Я выбил из рук Закхера его электронный блокнот. Я попытался написать в нём свои вопросы. Однако лапы мои не способны были на это. Всё стало теперь неудобным для меня…

– Ты совершенно разучился себя вести. А я-то думал, что имею дело с цивилизованным человеком, – раздраженно произнес Закхер, поправляя свою одежду.

Я был расстроен. Мало того, что мне не удалось донести до Закхера ни одной своей мысли, так я же ещё и получил нагоняй за то, что оказался обычным псом. Я посмотрел на часы, «18.44». Сколько же ещё это будет продолжаться?

Закхер ушел, а я принялся выдумывать способ выражения собственных мыслей. Когда профессор вернулся «Верни» было вытоптано мной краской на полу.

– Это фантастика! – воскликнул Закхер. – Голубчик, да ты просто чудо. Никому ещё не удавалось такого. Знаешь, что ты сделал? Ты же…

Но я уже не слушал его. Всё моё существо тянулось к другому. Закхер привел с собой то, что какими-то неведомыми способами, заставило мой организм полностью сосредоточиться на одном слове – «Она». Восхитительная, ухоженная сука стояла сейчас передо мной.

Шелковистая тёмная шерсть, крупный зад, слегка приподнятый хвост… Не в силах сопротивляться животным инстинктам, я накинулся на неё. Дергаясь на этой подавляющей моё сознание своим возбуждающим ароматом мохнатой твари, я вспомнил Милену. Те же желания, тот же восторг испытывал сейчас я. Всё было так же, как тогда, в гостинице Мидлтауна… Я стал настоящим животным, я не ведал, что творю, я не обращал внимание ни на что вокруг. Только эта сука, вернее только одна часть её тела были важны сейчас для меня. Только это привлекало меня сейчас! Когда же через минуту всё закончилось, я испытал то, что ни с Миленой, ни с женой было мне недоступно. Это было непостижимо! Тот прилив счастья, то удовольствие, ворвавшееся и заполнившее меня, было несравнимо ни с чем! Я понял, что пропал. Это ощущение, нежданно нахлынувшего блаженства уже никогда не отпустит меня. Оно будет заставлять искать его снова и снова…

– Ну, пойдем, пойдем, Лейда, – уводил от меня Закхер только что побывавшую в моих лапах собаку.

Как же она напомнила мне Милену. Не будь на ней сейчас мохнатой шерсти, я бы готов был поспорить, что это она. Та же доступность, то же возбуждение, тот же азарт… Как же прекрасно было то, что испытывал я рядом с ними!.. Моё тело, всё моё существо жаждали сейчас только лишь одного – схлестнуться с этой Лейдой снова. Носом я чувствовал оставленный ею повсюду будоражащий аромат. В бешенстве носился я из одного угла бокса в другой. Я ведь был, оставался быть человеком! Почему же новое тело так сильно держало меня?… Когда Закхер снова привел Лейду, я ничего не смог поделать. Вновь и вновь запрыгивал я на неё, забывая себя.

Закхера же больше всего занимала сделанная мною на полу надпись. То и дело он останавливался перед ней, направлял на неё камеры, изучал.

Когда часы показывали «22.15» профессор ушел. Он так и не проронил ни слова, не прояснил ни одного из тех вопросов, которые волновали меня. Сколько я не лаял, сколько не прыгал, в приступе возмущения на стекло, профессор меня не понимал.

Я остался один. В освещенном отражении зеркала я мог хорошо разглядеть себя. Удивительно, но в том псе, что смотрел сейчас на меня, мне виделись прежние знакомые черты. Тот же тёмный цвет волос, то же крупное строение кости, похожий нос…. И взгляд, прямой, ясный. Это, безусловно, был я.

Как профессору удалось совершить невиданное доселе превращение? Ведь это же революция в биологии, прорыв в области квазидинамических структур. Никогда раньше я не слышал ни о чём подобном. Однако Закхер результаты своих работ публиковать не спешил. С чем связана такая неторопливость? Он не боится конкурентов? Почему так долго он ждал именно меня? Чем больше я думал об этом, тем больше росло моё беспокойство. Секретность работ Закхера говорила только об одном – все его эксперименты над людьми окончились неудачей. Эта собака, Лейда, кем раньше была она?… Почему она вызвала во мне такое желание? Не потому ли, что и она когда-то была человеком? Означало ли это, что и мне предстоит закончить свои дни в этом облике? Прощай Европа, прощай все мои мечты. Все мои старания напрасны. Никто никогда не догадается, куда исчез я. В этом теле, даже если я и совершу открытия, никто о них не узнает. Дверь в бокс была не заперта. Я мог убежать от профессора, но куда? В том мире, который царит за пределами квартиры Закхера, я буду просто уничтожен. Мне нужно было придумать что-то другое… Но зачем профессору нужен был я, человек из Аптауна? Что он хотел узнать, при помощи моего ума?…

Когда я засыпал, множество вопросов крутилось в моей голове. Мне хотелось понять, что будет дальше, а в мозгу упорно вертелись математические выкладки из моей последней работы… Почему я вспомнил о них сейчас? Сквозь сон мне чудилось, что профессор снова начал свою прежнюю игру со светом.

Я проснулся от невероятной сухости во рту. Мой язык, казалось, прилип к нёбу. Кое-как я дополз до оставленной для меня профессором миски с водой. Сделав глоток, я почувствовал нечто невероятное. У воды теперь был вкус. Нет, не тот, нейтральный с едва уловимыми примесями солей, который знал я раньше, а настоящий неповторимый букет. Кроме того, мой язык чувствовал кое-что ещё… Запах! Вода была наполнена яркими, густыми ароматами и их я тоже ощущал языком. Я отпрянул от миски и кое-как разлепил глаза. Стены комнаты, казалось, стали ещё выше. Теперь они уходили в самую высь. Я не видел потолка… Мои глаза как будто расползлись в разные стороны, зрение стало хуже прежнего. Мутное, искаженное пространство с трудом различали теперь мои глаза. Если бы я не знал, где нахожусь, я бы не узнал ни комнаты, ни направленных на меня камер, ни лица Закхера… Лицо! Это было ужасно! Закхер смотрел на меня, но его лицо… Оно было теперь раз в десять больше меня! Что же со мной произошло?

Я повернул голову, чтобы лучше рассмотреть профессора и тут какая-то неведомая сила подхватила меня и понесла. Рассекая воздух, я поднимался вверх, оставляя внизу свою постель, пол… Я остановился только тогда, когда передо мной снова возникло лицо Закхера. Я повернул к профессору один глаз. Губы Закхера, огромные, похожие на створки пещер, двигались. Закхер говорил. Однако я не понимал ни единого его слова. Я понял, что снова стал кем-то другим…

Этот чертов Закхер продолжал свой эксперимент! Похоже, он постепенно лишал меня возможности видеть, слышать, чувствовать… Но ум мой оставался прежним. Я вспомнил закон Мелинга, формулу Больмаца и «е = mc2». Я открыл рот, чтобы сказать это Закхеру, но не смог. Мои голосовые связки не издавали ни звука, да и связок-то у меня не было… Вместо этого вперед вывалился тонкий длинный язык. Я отпрянул. Только сейчас я стал замечать прочие изменения в себе. Моя кожа, теперь сухая и тонкая, стала чувствовать давление воздуха. Волны, то большие, то мелкие, накатывались на меня. Я попытался передвинуть лапы и почувствовал, что мой живот провис. Я безумно хотел есть и спать.

Я проклинал тот час, когда согласился принять участие в безумствах Закхера. Не имея возможности теперь уже ничем выразить себя, я был вынужден покорно терпеть давящие поглаживания пальца профессора по моей голове. Всё моё существо готово было взбунтоваться, выкинуть что-нибудь, что было ещё в моих силах… Но я смог только слегка повернуть голову и сделать один шаг.

Это был регресс… Строение моего тела с каждым днём упрощалось. Ничто уже не могло остановить этот процесс. В душе я оставался тем же самым человеком, но внешне я был кем-то другим.

Душа… Её наличие, как некой нематериальной субстанции теперь нельзя было отрицать. Она существовала, и как я убедился, не зависела от строения тела. Кто сказал, что разумом управляет мозг? Опыты Закхера полностью опровергали это. Я оставался прежним, не смотря на то, что мой организм был теперь совершенно иным. Размер моего тела сейчас не больше человеческой ладони, но это по-прежнему я. Я помню все формулы, все законы, всё своё прошлое, все знания остаются со мной. Но как доказать окружающим, что я человек? Я могу им быть! У меня по-прежнему развитый ум. Только как проявить его сейчас? Для этого нужно человеческое тело. Сколько же возможностей было скрыто в нём! Я не дорожил им, а ведь оно позволяло мне полноценно двигаться, видеть, слышать, говорить… Как писать буквы, если нет пальцев? Как сказать, что ты всё понимаешь, если во рту длинный чужой язык?…

Я догадывался, что Закхер ждёт сейчас от меня подтверждений моей человеческой природы. Напрасно! Я ничем не смогу проявить себя.

Однако было теперь в моём новом теле и нечто, что положительным образом удивляло меня. Я невероятно четко стал слышать звук. Теперь всем телом я воспринимал каждый полутон. Звуки… Ими наполнилось всё окружающее пространство. Мой слух способен был уловить даже то, что творилось за пределами квартиры Закхера, за далеким оконным стеклом.

Это была многоголосная симфония бурлящего города. Я ощущал её всем телом, всем своим существом. Шум колес, ритм моторов, голоса прохожих, шелест чужих шагов… Всё сливалось в безупречную мелодию!

Волшебный оркестр! Музыка завораживала. Никогда раньше, я не слышал ничего подобного. Моё сердце билось в такт этой захватывающей симфонии. Я тоже был участником этой завораживающей композиции. Это было лучше, чем любой концерт. В восхищении я закрыл глаза. Я погрузился в мир непревзойденной гармонии. Я утонул в нём. Как я мог не слышать этого раньше? Почему слышу теперь? Мотивы города пленили, околдовывали меня…

Я оказался в воздухе, я почувствовал, что парю. Открыв глаза, я догадался, что это Закхер взял меня за бока. Я будто полетел. Неведомая сила несла меня куда-то, но я-то знал, что это профессор. Я перемещался в воздухе, не имея возможности ни разогнаться, не изменить траектории, ни затормозить свой путь. Я был управляем кем-то другим. Огромный, неосязаемый нынешними моими органами чувств человек, держал меня. Он волен был раздавить меня или же, наоборот, помочь. Я чувствовал себя в его руках жалким, беспомощным существом, его игрушкой. Это было ужасно!

Я почувствовал, что опускаюсь вниз. Видимое мною пространство ещё сильнее исказилось. Мне показалось, что вокруг меня стекло.

Мне очень хотелось посмотреть на часы, но я не способен был их увидеть. Кто бы мог подумать, что всё будет именно так…

Ящерицей, помещенной в банку, ощущал я себя. Я боялся пошевелиться. А между тем рецепторы моей кожи уже улавливали что-то неладное. Я не понимал, как? Что происходило в моей организме, но что-то предупреждало меня о надвигающейся из вне опасности. Не долго думая, я побежал. Неведомый страх гнал меня вперед. Стукнувшись о прозрачную стену, я застыл. Что-то возвышалась надо мной. Огромная черная голова змеи. Вот она, моя скорая погибель. Смертоносное пресмыкающееся вытянуло язык. Инстинкт сохранения во мне сработал, я снова кинулся бежать. Перебирая своими лапами, я, царапая стекло, не озираясь назад, несся вверх, вперед. Я карабкался, карабкался, карабкался до тех пор, пока силы, не оставили меня. Мне показалось, что я упал. Боли не было, я ничего не чувствовал. Я лежал, а через мгновение уже был в воздухе. Неведомая сила спасла меня. Змея осталась позади, внизу. Лапы мои скоро коснулись тверди, я был в безопасности. Мои глаза тут же сомкнулись и я уснул.

Похоже, Закхер делал со мной всё, что хотел. Когда я вышел из состояния забытья, первое, что я почувствовал на себе – это не невероятное давление воздуха. Пространство вокруг теперь плотно обтягивало меня. Моя кожа стала совсем иной. Превратившись в единый орган, она заменила собою и моё зрение, и слух. Я чувствовал, что воспринимаю окружающий мир только благодаря ей. Я понял, что моим превращениям не будет конца.

Попытавшись сделать шаг вперед, я почувствовал, что задние лапы мои теперь намного длиннее передних. Неуклюже передвигаясь по полу, я поскакал.

О приближении Закхера я узнал задолго до его появления. Кожей я уловил его запах, «услышал» звук его шагов. Когда же мощный поток воздуха сверху чуть было не вдавил меня в пол, я успел отпрыгнуть раньше, чем надо мной появилась подошва ботинка профессора. Пытаясь отдышаться от нахлынувшего меня страха, я издал новый, вполне осознанный звук. Похоже, речь вернулась ко мне!

– Ах вот ты где, и как же тебя сюда занесло, я же чуть не раздавил тебя, глупенький, глупенький – услышал я.

Я по-прежнему различал слова! Подхваченный пальцами профессора, я оказался прямо перед его лицом.

– Кто я? Что вы со мной делаете? Я этого так не оставлю, Закхер, слышите! Все ваши бесчинства я зафиксирую в Системе, – пользуясь тем, что наконец-то могу говорить, принялся кричать я.

Слова, мощным потоком вылетали из меня.

– Ну, ну, расквакался. Ну, поквакай, поквакай, – снисходительно принялся приговаривать Закхер.

Поквакай! Он что не разбирает моих слов?

Я был взбешен. Закхер игнорировал все мои попытки достучаться до него или же нет?… Я попытался снова сказать что-нибудь. Собственная речь казалось мне привычной и понятной, но почему Закхер отказывался понимать меня? А может то, что я произношу членораздельные звуки, мне только казалось? Или же Закхер, всё-таки нарочно делал вид, что не понимает моих слов?…

Ответы на свои вопросы я получил неожиданно, когда Закхер, покрутив перед своим носом, осторожно опустил меня. Я оказался в небольшом вольере. Тут, подобно мне, поджав под себя длинные лапы, сидело несколько жаб. Я закричал профессору: «Убери меня отсюда!», но лягушки своим кваканьем заглушили мой голос. Собственная речь… Она казалось мне вполне понятной, жалкие же звуки, издаваемые моими нынешними соседями, доказывали, что среди них только я человек. Говорить они не умели, слов не знали. Лягушки меня обступили. Они явно хотели мне что-то сказать. Подружиться?… Кем стал я? Одинокая муха пролетела над моей головой, длинным языком я тут же положил её в рот. Я был поражен. Это были автоматические, неконтролируемые движения. Жабы рядом обиженно смотрели на меня. Жалуясь друг другу из-за отнятой мною добычи, они подняли шум. Их галдеж прекратился только после того, как огромная рука Закхера запустила к нам новый корм.

Букашки кружились по вольеру, бились о стенки. Подозревал ли кто-то из них, что обречен?

Видел ли кто-нибудь узкую щель между рамой и сеткой? Через неё ведь можно было улететь.

Неуклюжа прыгая на своих длинных лапах я, вместе со всеми, лакомился разлетевшимися по вольеру насекомыми. Неведомым образом осязаемые мною задолго до своего приближения, они ловко захватывались моим вышедшим из под контроля языком. Я ел. Я хотел остановиться, прекратить этот омерзительный процесс, но всё моё существо повиновалось уже иным, неподвластным мне инстинктам.

Нынешнее тело полностью определяло моё поведение. Это был регресс.

Он был уже необратим.

Подобно остальным жабам я сидел сейчас на пузе, довольно вторя всеобщему кваканью, как вдруг почувствовал, что со мной что-то стало происходить. Тело моё резко уменьшалось в размерах, ноги укоротились, по бокам, сквозь отвердевшую кожу прорезалась пара новых ног. Глаза стали огромными, они буквально заполнили собою всё моё лицо. Моё зрение стало настолько острым, что я различал теперь любую, даже самую ничтожную деталь. С удивлением я рассматривал сейчас материал сетки вольера, царапинки на его металлическом каркасе, пылинки в воздухе вокруг…

А тем временем что-то неимоверно громадное, скользкое подбиралось ко мне. Невообразимая зеленая масса накатывалась сверху. Эта живая, пульсирующая глыба готова была раздавить меня, я не выдержал и взмыл ввысь. У меня теперь были крылья. Быстрый старт, неожиданный взлет. Мерзкая зеленая куча, чуть было не придавившая меня, осталась далеко позади. Она оказалось одной из тех самых жаб, которые совсем недавно были моими соседями. Рассекая воздух, я несся вперед. С легкостью прошмыгнув в примеченную ранее щель, я вырвался на свободу. Подо мной осталось душное пространство, вольер, разинувший рот Закхер. Фантастика! Это был мой первый, никем не контролируемый полет. Впервые я сам по себе двигался в воздухе. Свобода! Безрассудный опыт Закхера подарил мне нечто – свободу! Мне казалось, что теперь мне принадлежит весь мир… Никакие запреты, никакие законы больше не имели надо мной власти. В любой момент, взмахнув крыльями, я мог просто улететь. Я мог покинуть то место, где мне не нравилось и направиться туда, где, возможно, обитало счастье. Сев на плечо Закхеру я принялся размышлять. Сейчас я был размером не больше обычной мухи, одной из тех, которых Закхер, заперев в банке, пускал потом на корм, однако мой разум вопреки всему был прежним. Я помнил закон Мелинга, формулу Больмаца и «е = mc2». Все мои знания оставались при мне…

Без труда спустившись по руке Закхера, я, задержавшись, повис. На рукаве было пятно, которое меня заинтересовало. Вещество, из которого оно состояло, показалось мне съедобным. Я принялся есть. Почему я это делал? Откуда знал, что это пригодно в пищу? Видимо так работали теперь мои органы чувств.

Насытившись, я снова полетел. Ловко перебирая своими крыльями в воздухе, я поднялся вверх. Понимая, что превратился в насекомое, я пытался угадать, кем именно являюсь теперь – пчела, муха, жук? Наслаждаясь чувством собственной нежданной свободы, я подумал, что хорошо бы всегда вот так, лишившись всяких забот, жить в теле того, кому обеспечена еда, не требуется кров. Зачем трудиться, зачем что-то изобретать, если всё так просто? Для чего работа, семья, друзья? Чистая свобода, без ограничений, без обязательств, вырисовывалась мне в будущем, как вдруг всё потемнело вокруг. Я принялся метаться из стороны в сторону, но натыкался только лишь на сдавившие меня стены.

А уже через минуту я со всей силы ударился об пол. Это Закхер, он поймал меня. Не понимаю как, но я совершенно не почувствовал его приближения. Органы чувств подвели меня, Закхер был слишком велик. И что теперь будет? А, может быть, Закхер не знает, что это я? Закружившись, я принялся, что есть силы, биться о стены, однако привлечь внимание профессора к себе мне так и не удалось. Так быстро и бесславно закончилась нежданно свалившаяся на меня свобода. Я был пойман, а новое тело не уберегло меня. Я отчетливо видел мелкое, но не замечал большого.

«Как же мы мало знаем о тех, кто меньше нас. Все наши догадки, предположения – ничто, по сравнению с экспериментом, позволяющим реально оказаться в чужой шкуре», – думал я.

Я засыпал. Эксперимент Закхера всё больше убеждал меня в наличии у каждого животного организма души. Её проявления ограничивали только лишь возможности данного ей на текущий момент тела.

Когда я проснулся, то сразу почувствовал, что нахожусь где-то в другой среде. Мои бока соприкасались с тем, что можно было бы назвать… водой. Погруженный в прозрачную жидкость, я плавно парил. Тягучая невесомость держала моё тело. Я понял, что экспериментам Закхера не будет конца. Каждый день он проделывал со мной таинственный фокус, результатом которого становился всё больший и больший мой регресс.

Вот и сейчас, я совершенно не чувствовал своих конечностей, не ощущал ни рук, ни ног. Зрение моё окончательно исказилось. Я даже не был уверен в том, что вижу теперь именно глазами. Мне казалось, их заменили собой какие-то иные органы чувств. Мир сомкнулся вокруг меня, неведомым мне образом пространство превратилось в единый водяной шар. Я захотел сдвинуться с места, и о чудо! Шар, перекатываясь, сам понес меня. Я поплыл. Мне открывались всё новые и новые горизонты. По моим ощущениям я видел не дальше полуметра, однако в пределах этого расстояния я всё прекрасно различал. Мне стали видимы движения водных потоков, заключенные в них примеси… Я ничего не понимал. Я вроде бы не шевелился и тем не мене скользил вперед.

Ничто не подсказывало мне, кем я стал. Прозрачный шар, перекатываясь, нес меня, как вдруг впереди замаячил человеческий глаз. Огромный, размером с меня самого, он неожиданно моргнул, исчез, снова возник. Я повернулся, ещё один глаз смотрел на меня с другой стороны. Я услышал странный звук. Непонятные громовые раскаты сотрясали мой водный мир. Я отплыл назад, людские глаза исчезли из вида, звуки же повторялись вновь и вновь. Они заставляли всё моё тело вибрировать. Накатывающиеся потоки жидкости доносили до меня звук. Это разговаривали люди, они смотрели на меня. Заключенный сейчас в водную сферу, я безумно завидовал им… Они даже не представляли, каким богатством обладают. Их тела… Многое я бы сейчас отдал за то, чтобы стать таким. Они были идеальны, верх творения природы. В таких телах можно было полноценно жить. Передвигаться, общаться… Их зрение, слух… Всё было совершенным. Я же был обречен. Ничто не поможет мне доказать окружающим, что я тоже человек.

Я сник. Стало грустно. Хотелось заплакать, закричать. Час за часом я терял своё сходство с людьми и становился тем, кто, обладая человеческим разумом, не имеет возможности реализовать его потенциал. Моя душа… Теперь я знал, что она существует. Я плавал сейчас, плыл в водной среде, помня своё прошлое, надеясь на лучшее будущее и ощущая себя тем, кем уже не являлся. Я был новым существом, а там, за тонкой невидимой гранью находились те, кто имел облик людей.

Но Закхер?… Как он посмел меня кому-то показать?

Раздался стук. Вода вокруг меня завибрировала, меня сдавило волнами. Кто-то тряс меня. Я был для этого некто дешевым лабораторным питомцем. Так вот каково быть таким… От меня добивались реакции, меня же болтало назад-вперед. Меня мутило… Кем же все-таки стал я? Предупредил ли Закхер этих людей снаружи, что я человек?…

Когда вибрации прекратились, я почувствовал, что со мной начались очередные превращения. Я, на глазах у прочих, становился кем-то другим. Моё тело вытягивалось, в глазах темнело, а вода… Попадая мне в рот, она стала вызывать резкие приступы удушья. Я услышал крик Закхера, потом всплеск…

Когда я очнулся, вокруг была тьма. Было ли это недостатком моего нынешнего зрения или вокруг действительно было темно? Мне казалось, что сейчас я погружен в какое-то совершенно непроницаемое для света вещество. Плотная оболочка сдавливала меня, пространство сжимало со всех сторон. Случись такое раньше, я бы испугался, сейчас же я знал, что это продолжается мой регресс. Я чувствовал, что моё тело рефлекторно сокращается. Я двигался вперед. Вгрызаясь в окружающую меня твердь, я непрерывно пропускал через себя её частицы. Я ел. Ел то, что меня окружало, поглощал простирающееся передо мной пространство. Как и раньше, кем я стал, я определить уже не мог. Продолжающийся регресс порождал всё большую ограниченность чувств. Я уже не мог опираться на них.

Я не в силах был распознать ни звуков, ни цвета. Что будет со мной? Я лишался последних возможностей взаимодействия с этим миром.

Кто мне поможет? Чем закончится эксперимент?

Мне казалось, я уже не способен ничего осязать. Я был обречен. И тут случилось нечто – я очень явно почувствовал, как кто-то приближается ко мне. Некто, подобный мне самому, появился где-то рядом. Сначала он просто возник, затем стал двигаться параллельно мне, потом дотронулся до меня и наконец обнял. Всё остальное превратилось для меня в совершеннейший приступ экстаза. Я был счастлив тем, что произошло. Неизвестное существо, переплетаясь со мной, двигалось, билось вокруг. Я вторил ему, его движения приводили меня в восторг. Мы стали каким-то единым целым. Но самое интересное было впереди… Под конец нашего безумия моё тело извергло из себя нечто, что, став самостоятельной частью, углубилось в окружающее пространство, отдалилось и уползло. Я остался один. Недоумевая, я размышлял над тем, что произошло. Мне чудилось, что вся моя жизнь, всё моё существование в этом мире определялись одним лишь этим моментом – тем мигом, когда подобие меня, соприкоснувшись со мной, вывернув все мои чувства наизнанку, зародит во мне нечто новое и уйдет. Каскад нахлынувших эмоций захлестнул меня! Мой разум дал сбой. Мне виделось новые и новые картины происшедшего, каждый раз они становились всё тревожнее, всё более зловещими, наконец, потеряв сознание, я сник.

Я пришел в себя с ощущением того, что со мной всё в совершеннешем порядке. Чувство невероятного блаженства овладело мной. Я попытался открыть глаза, и понял, что у меня их нет, я попытался двинуть хоть одной своей конечностью и только слабый нервный импульс отозвался мне. В какое одноклеточное превратился я? Кем стал? Я уже не мог определить, какими органами, каким восприятием теперь обладаю. Казалось, все ощущения собственного тела канули в никуда. Мой организм жил теперь совершенно иной, неизведанной мною жизнью. Я не чувствовал ничего, однако наряду с этим я не испытывал физической потребности ни в чем. Я превратился в чистый разум. Никогда мои мысли не были настолько ясны. Я мог думать, размышлять, творить, а моё тело в то время, рефлекторно, обеспечивало меня необходимым. Не чувствуя ни голода, ни холода, ни боли, я мог полностью предаться тому занятию, о котором всегда мечтал. Я погрузился в свои раздумья. Я размышлял над монолапарными состояниями частиц, над незаконченной мной работой по квантсистентным нейронам… Теперь я понимал, что когда мой регресс закончится, от меня не останется ни следа. Я сгину, исчезну, пропаду…

Не имея возможности ничего уже изменить, я хотел в последний раз насладиться тем, что у меня ещё оставалось – собственным разумом. Я вспомнил своё прошлое, день за днём… Единственная ошибка – с Эльзой – достойна была сожаления, вся же остальная моя жизнь оставляла у меня ощущение удовлетворенности собою. Я всё привык делать быстрее прочих, лучше всех. Я так был воспитан. Лучшие оценки в школе, раньше всех окончил я университет. Науки, языки, спорт – всё давалось мне, вот только личная жизнь… Я пытался не замечать семейных проблем, бежал от них. Меня сгубило то, что я не считал поводом для раздумий. Смогу ли я когда-нибудь снова стать человеком и хоть что-нибудь изменить?

Теперь я заключен в непроницаемую оболочку какого-то нового тела. Тоска вернулась ко мне. Однако, вместе с грустью от собственного бессилия, другое какое-то странное, неведомое чувство силы собственного разума прибавлялось во мне. Полностью лишившись связи с внешним миром, мой мозг мог теперь беспрепятственно работать. Замкнувшись в самом себе, я практически сразу же решил ту проблему гетеронозных полей, над которой бился вот уже несколько лет. Через какое-то время мне в голову пришла совершенно революционная для нашего времени идея о синхронизации ситропных гистезисонных орбит. Конечно, всё это ещё нуждалось в детальной проработке, но сами эти идеи… Казалось, моим научным открытиям не будет конца. Они просто атаковали мою голову. За считанные секунды я понял, как решить задачу постмолекулярных таблод и понял, почему раньше мне не удавалось рассчитать синематические траектории схи-элементов. Энергия чистого разума бурлила во мне. Но кому нужны были мои открытия теперь, когда нет возможности поведать о них окружающему миру? Для чего мне осознание того, что у меня незаурядный ум, если по внешнему виду я уже давно не человек?…

И тут я понял, что самым разумным будет сейчас направить высвободившуюся силу разума не на решение научных задач, а поиск путей выхода из той ситуации, в которую я попал. Я принялся думать. Прежде всего, я попытался разобраться в том, кем же я стал. Что я знал о липотронных ксинидах? Да практически ничего. Структуры, способные изменять строение органической материи. Почему я решил, что эксперимент Закхера будет направлен на то, чтобы с их помощью изменить мою внешность? У такого ученого, каким был этот чокнутый профессор, подобный эксперимент интереса бы не вызвал. Нет, изменение внешности – это побочный эффект. Закхеру важно было узнать что-то другое… Часы, закон Мелинга, формула Больмаца… Для чего Закхер попросил их вспоминать? Не для того ли, чтобы проследить состояние моего разума в разные моменты времени? Значит, он сознательно хотел погружать меня в определенные неведомые мне состояния. Очистка в начале эксперимента моего ума, затем игра света… Теперь я начал понимать. Закхер научился воздействовать на системы липотронных ксинидов, программируя их воздействие на живой организм. Он сделал эти структуры управляемыми и направил на то… Сначала Закхер сделал из меня пса. Все мои повадки, мой облик в то время однозначно свидетельствовали об этом. Моё мироощущение тогда вполне соответствовала представлениям людей о восприятии мира собаками. Кем стал я потом? Главным ключиком для ответа на этот вопрос был мой значительно уменьшившийся размер. Поразмыслив, вспомнив всё, что чувствовал тогда, я понял, кем был. В тот момент я стал кем-то из рептилий. Скорее всего, некой ящерицей. Было, правда, в моём восприятии на тот момент нечто, что не вписывалось в современные знания об этих созданиях. Но так ли уж верно могли мы о них судить? Насколько хорошо изучили эти существа? Настолько, насколько смогли они себя проявить.

Затем меня приняли за своего зеленые жабы, потом я, ещё сильнее уменьшившись в размерах, полетел… Я понял, Закхер гнал меня вниз по эволюционной цепочке. Правильно я предположил ещё в начале, это был регресс. По классической теории Дарвина, только наоборот, я последовательно лишался присущих моему классу характеристик и опускался вниз. Тем, что не вписывалось ни в одно из существующих на сегодняшний день учений, тем, что опровергало каждую из разработанных современными учеными схем, было то, что мой разум во время всех моих превращений оставался неизменным. Это было фантастикой! Я помнил закон Мелинга, формулу Больмаца и сейчас, по всей вероятности являясь самым примитивным организмом, я мыслил даже лучше, чем любой человек. Вот оно! Вот что должен был доказать эксперимент Закхера! Он готов был потратить массу времени, уничтожить множество подопытных, чтобы доказать всего лишь одно – состояние разума неизменно и не зависит от степени сложности структуры живого организма. Нельзя судить о разуме по внешним признакам его проявления, не принимая во внимание возможностей заключающего его тела. Я стал простейшим организмом, Закхер мог бы без труда уничтожить, раздавить меня, однако, сейчас мой ум мог заменить целый коллектив. Боже мой! Ведь это значит, что мы совершенно не представляем, кто находится рядом с нами. Новый Больмац, новый Эйнштейн… Все эти виды и подвиды живых существ… Возможно, они столь же развиты и умны, как я сейчас… Природа, по какой-то нелепой причине, отняв у них возможность самовыражения, заключила их в более примитивные тела. Боже мой!.. Душа, разум – все это физически существовало! Но где? Как? Похоже, развитый мозг нужен был только лишь для управления более развитым, а, следовательно, более сложным телом. Боже мой! Мы всё представляли себе совсем не так…

Я понял, выбраться из своего теперешнего состояния своими силами мне не удастся, природа жестоко ограничивала сейчас меня, однако передо мной забрезжил слабый огонек надежды. Закхер… Он не зря выбрал меня для своего опыта, не случайно так долго искал интеллектуала из Аптауна, он хотел знать изнутри, что творилось со мной. Ему нужен был мой отчет, но для этого он должен будет возвратить мне прежнее тело.

Я засыпал спокойно, я был уверен, Закхер вернет меня…

Открыв после отдыха глаза, я поплыл. Вода плотной средой, как и прежде, окружила меня, а впереди, за стеклом, маячил любопытный глаз Закхера. Я ликовал! Это было возвращение. Мои догадки, мои предположения оказались верны. Мой регресс был окончен, я перешел в то состояние, в котором уже бывал раньше. Размашистые раскаты волн донесли до меня радостный возглас профессора. Он что-то говорил. Рассказывал ли Закхер что-то, давал ли мне инструкции, разобрать я не мог. Но то, что теперь я хоть как-то воспринимал звук, было для меня несказанным счастьем. Я не знал, на какой ступени эволюции остановлюсь, кем стану в конце своего пути, но мой регресс был окончен, я не сгинул, не исчез, не погиб.

Я не сомневался в том, что сейчас я рыба. Закхер, не забывая о моих потребностях, принялся кормить меня. Уже в тот момент, когда плоские съестные хлопья коснулись поверхности воды, я почувствовал их вкус. Это было невероятно! Вся оболочка моего нынешнего тела, оказывается, была способна улавливать то, для чего людям был отведен только лишь язык. Теперь же вода за считанные секунды доносила до моей чешуи «запах» любой пригодной для еды пищи. Четко осознавая, где находиться пропитание, я ринулся наверх. Заглатывая корм, я восторгался едой. Это тело, как никакое другое, позволяло невероятно остро чувствовать вкус. Без всякого приготовления, без каких-либо кулинарных изысков любое вещество, принятое моим телом за пищу, дарило невиданное блаженство. Я не мог остановиться…

Я понял, тело любого организма, любого существа, наряду с ограниченностью одних ощущений, способно было дарить новые. Надо было только найти их, отыскать! Всё было неслучайно! Каждая живая душа достойна была счастья! И как же приятно было сейчас плыть вот так, в плотной воде, обдаваемым её потоками и улавливать вкус. Я чувствовал еду вокруг. Обед в дорогом ресторане я, не задумываясь, променял бы сейчас на ещё один такой заплыв. Зачем быть человеком, если в теле рыбы получаешь большее удовольствие от пищи, в теле собаки – от секса?…

А между тем мои превращения продолжались. Казалось, им не будет конца. Моя эволюция происходила намного быстрее регресса. Те состояния, на прохождение которых раньше у меня уходили часы, теперь, как мне казалось, я преодолевал за минуты.

По-прежнему находясь в воде, жадно впитывая жабрами содержащийся в ней воздух, я чувствовал, что плыть становится всё тяжелей. Все медленнее становились мои движения. Всё труднее было преодолеть путь. Наконец, не в силах больше грести, я остановился. Неведомая сила подняла меня, я всплыл.

Когда подхваченный горячей рукой Закхера я снова оказался в знакомом мне вольере, меня, как и прежде, окружили несколько пучеглазых жаб. Надув шеи, каждая из них приветствовала меня своим булькающим кваканьем. Повинуясь инстинкту, я издал похожий звук в ответ.

Вольер стоял в какой-то комнате. Насколько я мог различить, это уже был не тот стеклянный бокс, в котором начался наш эксперимент. Голосовые вибрации птиц, колебания воздуха, доносившие до меня чьи-то чужие движения и порывы… Я был в домашнем зверинце профессора. Здесь, вероятно, он собрал животных, над которыми проводил свои опыты. Беспокойно вели они себя в своих клетках, заставляя меня снова и снова задавать себе один и тот же вопрос. Кто они? Животные изначально или же люди? Такие же как я, заключенные в непривычные для них тела? Неудачливые подопытные Закхера? Ждет ли и меня подобная участь?

Заморгав глазами, жабы запрыгали от меня врассыпную, когда я, расправив крылья, взмыл вверх. За доли секунды я стал кем-то иным. Я вырвался из вольера. С ревом пронесся я перед носами прочих животных в клетках, покружил перед ними, потом снова взмыл. Я знал, что сейчас никто из них не способен остановить меня. Чувство безграничной свободы вернулось ко мне. Я летал, летел, летел… Как вдруг новое, подобное мне насекомое, возникло передо мной. Это была муха, обыкновенная муха, которая показалась мне невероятно родной. Что это было? Неописуемое чувство радости вспыхнуло во мне. Приступы небывалого счастья порождало приближение ко мне этого существа. Это насекомое заставляло меня трепетать. Новые ощущения бурлили внутри. С жадностью ловил я оставленный в воздухе этим насекомым след. Кто это был? Тоже человек?… Почему так тянуло меня к нему? К ней?

Когда муха появилась передо мною снова, она притормозила, села на стену и, как мне показалось, бросила на меня игривый взгляд. Я не видел поворота её головы, движения глаз, но я точно знал, что она обратила на меня внимание. Я нравился ей. Так же, как и я, в этом я был уверен, это существо было счастливо общением со мной.

Как безумные носились мы друг за другом по комнате в приступе отчаянно захлестнувшего нас блаженства. То догоняя свою любовь, то дав ей отдалиться, я настигал её вновь и вновь. В те моменты, когда мы встречались, буря восторга охватывала меня, и я, взмывал вверх. А ведь я даже не мог поговорить с этим существом… Я не знал его возраст, пол… Что же заставляло меня так сильно любить его, так жаждать его приближения. К нам присоединилась третья муха и вот уже втроём мы носились в воздухе, испытывая теперь помноженный на трое восторг. Каждое следующее похожее на меня существо приносило с собой ещё больше радости, ещё больше восхищения, счастья. Дружба ли это, любовь?… Таким было моё нынешнее восприятие мира. Одно присутствие рядом тех насекомых, которых раньше я бы стал презирать за надоедливый шум, теперь заставляло полностью забыться. Я упивался тем фактом, что теперь я не один.

У меня захватывало дух… Тут одна из мух, потеряв всякую осторожность, приблизилась к сидевшим в вольере жабам. Я замер. Я видел, как жаба напряглась, как задрожала толстая складка её горла, как открылся рот. Я знал, что уже в следующий момент это зеленое чудовище выплюнет свой смертоносный язык. Я кинулся вперед. Я оттолкнул муху за секунду до того, как липкая плоть, мокрым шлепком уткнулась в уже опустевшее место. Я не мог отдышаться. Мне казалось, пот градом катился с меня. Только что я спас отвратительное и в то же время такое близкое мне существо. Я впервые уберег кого-то от смерти, сохранил жизнь…

Я был горд собой. Всё оставшееся время я уже больше не играл со всеми, не носился по комнате, не шумел. Меня распирало чувство собственной гордости, я был выше всех прочих существ. Видел ли Закхер мой подвиг, заметил ли его он? Я бы хотел, чтобы его камеры зафиксировали тот момент, когда я, забыв о собственной безопасности, бросился спасать другое существо. На такое способен далеко не каждый человек…

Стадию пресмыкающихся я прошел довольно быстро. Как мне показалось, не больше десяти минут был я тем, кто уцепившись своими ловкими лапами за халат профессора, просидел на его руке, и вот, наконец, увеличившись в размерах, увидел я на себе долгожданную черную шерсть.

Мой регресс подходил к концу. Теперь я мог наконец-то разглядеть циферблат часов. Они показывали «208:54». Боже мой! Прошло уже больше восьми дней! Как же быстро они пролетели! Как скоротечное время было обманчиво! Мне казалось, наш эксперимент длиться дня три, не больше. А тут почти девять дней…

Майк уже наверно беспокоится. Мой отпуск скоро подойдет концу. Пора бы доктору вернуть мне мой прежний вид. Но профессор, похоже, не спешил. Снова начались таблички, кубики, краски. Закхер заново изучал меня, моё поведение, реакции. Этому не было конца. Я терпел всё. Буду ли я позже ругать Закхера за те мучения, которые из-за него пережил или же буду благодарить? Я знал только одно: этот эксперимент – сенсация. Такой материал можно будет опубликовать в научных журналах, по нему можно будет написать объемный труд. Революция в биологии – вот чем это станет. Засыпал я в радужных надеждах проснуться человеком.

Когда я открыл глаза, то понял, что никаких изменений за ночь со мной не произошло. Я по-прежнему был псом. Всё та же черная шерсть на лапах, специфическое зрение, невысокий рост… Вошедший в комнату Закхер, принялся осматривать меня. Профессор был расстроен, растерян, разочарован. Я почувствовал, что-то пошло не так. Закхер молчал. Волнение росло во мне. Всё больше казалось мне, что эксперимент зашел в тупик. Профессор не знал что делать. Раз за разом включал он свои мигающие огни. То и дело, он снимал показания приборов, замерял мои параметры, менял программы, смотрел на часы. Он уходил куда-то, возвращался снова. Так продолжалось ещё три дня. Три долгих дня, в течение которых я продолжал надеяться, что Закхер сможет вернуть мне прежний вид. К концу третьего дня Закхер обратился ко мне:

– Послушайте, Александр, голубчик… Настало время потрудиться и вам. Я не могу своими силами вывести вас из того состояния, в котором вы сейчас пребываете. Я надеялся… Но мои расчеты снова не оправдались. Теперь всё зависит только от вас…

Шерсть на моей спине встала дыбом. Что он говорит? Он меня погубил.

В бешенстве стал я носиться по комнате. Я крушил аппаратуру, лаял, рычал. Молчаливо Закхер наблюдал за мной, грустно смотрел он на меня. Успокоившись, я подошел к профессору, сел перед ним на задние лапы. Слабая надежда продолжала жить во мне. Профессор сказал, что от меня что-то зависит… Может я смогу выкарабкаться? Справлюсь сам? Но как?…

Закхер понял мой немой вопрос. Прочитал ли он его в моих глазах или же он знал, что думаю-то я как человек? Так или иначе, Закхер продолжил:

– Липотронные ксиниды, восприимчивы к электромагнитному излучению, однако сейчас находящиеся внутри вас структуры отказываются принимать посылаемые мною в виде световых пучков сигналы. Да вы и сами видите, с вами вот уже несколько дней ничего не происходит… Должен вас обнадежить, вы первый, кому удалось вернуться обратно в такую сложноорганизованную форму, проделав обратный путь. Увы, ваши предшественники, да, да, они существовали… Все они задержались на более ранних стадиях. Вам осталось совсем немного. Нам нужно вывести находящееся в вас вещество, тогда организм, по моим расчетам, восстановится. Вы снова обретете привычный для вас вид.

Я завыл. Только сейчас я понял, во что втянул меня профессор. Он, будучи неуверенным в успешном завершении эксперимента, загубив двадцать три человека, так и не добился положительных результатов. Он сфальсифицировал данные экспериментов, а я, наивно понадеявшись, что они проверены Системой, поверил ему. Система… Опять она подводит меня.

– Послушайте, Александр, – тряс меня Закхер. – Вы должны помочь мне, и прежде всего себе. Я не зря так долго искал вас. Все эти люди… Они были из Даунтауна, из Мидлтауна, они были глупы… Ваш разум, ваши знания, они должны сработать…

Я удивленно уставился на Закхера, тот же явно был воодушевлен.

– Находящиеся внутри вас структуры можно вывести из организма обыкновенным химическим путем…

Я почувствовал, как напряглись мои уши. Затаив дыхание, я слушал Закхера, он должен был дать мне ключ. Когда же Закхер продолжил, я был поражен. Он говорил то, что меньше всего ожидал я услышать. Он считал меня псом.

– Вы наверно знаете, что животные способны находить себе нужное лекарство сами. Вот и я предполагаю, что ваш организм сейчас сам способен определить, что ему, так сказать, необходимо. Прислушайтесь к своему новому телу, и оно поможет вам стать человеком снова. Я предоставлю вам всё… Всё необходимое, все препараты, любые компоненты… Александр, голубчик, вы слышите меня? Вы в состоянии помочь себе сами. Только вы можете сделать это. Ваш разум, плюс новые возможности животного тела, помогут найти лекарство. Я буду во всём помогать вам, но формула… Формулы вещества, способного вывести липотронные ксиниды из организма, я не знаю… Мне не удалось найти её. Если у нас получится…

Я уже не слушал его. Свернувшись клубком, я неподвижно улегся на пол. Это был конец. Закхер не понимал, какую нелепицу несет. Он не мог вернуть меня в прежнее тело, он не способен был завершить эксперимент. Черная шерсть пса навсегда останется при мне. Это был конец.

Закхер оставил меня. Безжизненно лежа на полу, я страдал. Теперь я мучился даже больше, чем тогда, шесть лет назад, когда престижнейшая премия Вульфа досталась не мне. Её получил мой коллега Роберт Краун. Для меня это был удар. Номинироваться на премию Вульфа можно было только раз в жизни. Злосчастный Краун лешил меня её. Та слава, тот престиж, почет были утеряны для меня навсегда. Теперь же я научился ценить просто данное мне от природы человеческое тело. Но поздно, сейчас я лишался всего.

После часа мучительных раздумий я стал находить, что в словах Закхера есть рациональное зерно, после двух часов ситуация мне казалась уже не столь безнадежной, через три – я был уверен, что могу помочь себе сам.

Всё правильно. Способность животных находить для себя противоядие была давно доказана. Мощный инстинкт самосохранения, заложенный в них природой, заставлял их каким-то неизвестным нам образом безошибочно определять необходимый для восстановления здоровья препарат. Однако здесь, сейчас, мне самому?…

Я принялся лаять. Прибежавший на поднятый мною шум Закхер, радостно трепал мою шерсть.

– Голубчик, голубчик, я знал, что ты согласишься… У нас всё получится, верь мне.

У меня не оставалось другого выхода. Я должен был вытащить себя из той ситуации, в которую попал. Я верил не в Закхера, а в свои силы.

Скоро всё необходимое оборудование профессора было предоставлено мне. У собак чрезвычайно хорошо развит нюх, этой способностью и хотел воспользоваться я. Но как?… Как распознать необходимое мне сейчас вещество?

Я принялся нюхать подводимые к моему носу склянки. Запах препарата в одной из них мне показался слишком резким, в другой – слишком пряным, в третьей – недостаточно приятным и вот… Наконец-то, слабое ощущение внутри меня подсказало, что это то, что мне нужно. Я учился пользоваться тем, что имел на данные момент. Ещё четче принялся думать я о поставленной передо мной задаче. Мне нужно найти вещество, способное вывести из моего организма липотронные ксиниды… Я не болен, но внутри меня инородная структура, я должен избавиться от неё… Нюхая поднесенный Закхером порошок, я всё больше утверждался в мысли, что именно он мне и нужен теперь. Но этого было мало. С остервенением я принялся совать нос в прочие склянки. Вот это, это, и это… Они тоже нужны были мне, все эти составы. Я создам из них композицию, чётко соответствующую своим запахом поставленной мною цели. Как я это делал? Насколько верно? Я полностью доверился способностям своего нынешнего тела. Несколько сотен различных запахов было пропущено через мой нос, несколько десятков склянок было выбрано мною для необходимого раствора. Оставалось определить пропорции и сотворить нужный состав.

Когда Закхер расположил передо мной экран, я был удивлен. Похоже, Закхер воспринимал меня, как полноценного коллегу. Химические формулы реакций побежали перед моими глазами. Проносясь по экрану, сменяя друг друга, они заставили меня серьезно напрячь свои ослабевшие глаза. Я хорошо разбирался в химии, в теориях взаимодействия элементов и их электронных полей, но ведь и Закхер был сведущ в этом не меньше меня. Зачем он показывал мне сейчас формулы реакций? Для чего ему сейчас нужен был я?

– Знаете, голубчик, – сказал Закхер, обратившись ко мне, – два ума лучше, чем один. Давайте-ка посмотрим вместе на нашу проблему…

Мы принялись работать над формулами возможных реакций. Удивительно, но Закхер хорошо понимал меня. Улавливая мой, как могло бы показаться со стороны, бессвязный лай, он делал нужные исправления. Сейчас я был благодарен ему. Он снова дал почувствовать мне себя человеком. Только он один во всём мире был способен понять, что в теле этого косматого черного пса, скрывается разум ученого, человека, меня…

Час шел за часом. Я опустился на пол только тогда, когда цепочки формул, перетекая одна в другую, были выстроены нами в единый ряд. Разработанная нами формула была идеальна, она несла мне путь к освобождению.

Свернувшись на полу, я принялся ждать, когда Закхер приготовит необходимый состав. Проведя несколько часов в томительном ожидании, я так и не смог уснуть. Когда же стеклянный шприц, содержащий заветный раствор оказался у Закхера в руке, ни мой собачий нюх, ни мой составивший формулу этого раствора человеческий разум ни на секунду не усомнились в том, что это именно тот, необходимый мне состав. Обнюхав для пущенной верности шприц, я подставил себя для инъекции. Как же я устал… Закхер не отходил от меня. Я же, расположившись на полу, закрыл глаза и уснул. Мне снились кости, красавца овчарка, Милена, формулы из химических элементов, шприц…

Открыв глаза, я понял, что это конец, наш эксперимент окончен. Моя рука с ровными человеческими пальцами свешивалась из-под белого одеяла постели. Вскочив, я побежал к зеркалу. Руки, ноги, лицо – всё стало прежним, людским. Пошатываясь, я сел на кровать. Мои злоключения, мои мучения, сомнения остались позади. Впереди было неясное будущее того, кто снова обрел облик человека.

В открытую дверь просунулось лицо Закхера.

– Александр, голубчик…

– Да как вы смели? Вы творите противозаконные вещи! – закричал я.

Мой удар пришелся старику прямо в челюсть. Следующим ударом я сбил Закхера с ног. «Вот тебе за унижения, вот за электрошок, а вот за тех, кто стали жертвами твоей безрассудности…» – твердил я. – «Мы ещё посмотрим, что ты со мной натворил». Жалобно визжа, старик прикрывал руками лицо. Нежданная игла, с болью впилась в мою ногу. Это Закхер, выхватив из кармана шприц, успел воткнуть его в меня. Теряя сознание, я погружался в состояние беспомощного небытия. Я снова проиграл этому человеку…

Вопреки моим беспокойствам, Закхер больше ничего не творил со мной. Уложив меня в постель, он дал мне возможность отлежаться, а уже через несколько часов состоялся наш первый диалог. Мой привычный голос, силы, ощущения возвращались ко мне.

– Но как? Для чего вам это? – первым делом спросил я.

Закхер сиял. Он был явно доволен нашей работой.

– Неужели есть нечто, что существует помимо нашего тела? Получается, наше сознание определяет не мозг? Всё, что произошло со мной, полностью доказывает пошатнувшуюся в последнее время теорию эволюции Дарвина? – не унимался я.

– Голубчик, да вы попейте чайку… – пододвинул ко мне чашку Закхер. – Нам ещё предстоит многое обсудить.

– Не хочу я ничего обсуждать, мне нужно домой, нужно возвращаться к работе, – заторопился я. Меньше всего хотелось мне сейчас оставаться в этом доме.

– Позвольте, голубчик… Всего лишь несколько заметок, и я отпущу вас. Я уже сообщил вашему другу, Майку, что он может выезжать за вами.

Завтра он будет здесь…

Майк! Знал бы он, что мне пришлось пережить. Ведь это же настоящая сенсация. Я трансформировался до неузнаваемости и вернулся в прежнее состояние снова. У Закхера есть неоспоримые научные факты возможности физического регресса, я же могу доказать, что разум отделен от тела. Душа – она реально существует. Никакие трансформации тела не способны заглушить находящийся в нём ум, а проявление его ограничивается только лишь возможностями данного конкретного тела. Это революция – новый взгляд на природу всех живых существ. Любое одноклеточное содержит ум, возможно, ничем не уступающий нашему. Интеллект не зависит от объёма мозга. Моя голова шла кругом. Я понял, почему Закхер никогда не публиковал свои труды – они противоречили понятиям фундаментальной биологии и полностью опровергали множество, устоявшихся на сегодняшний день теорий. Всю науку пришлось бы перекраивать заново…

– Александр, голубчик, мне нужно теперь от вас только одно – опишите мне то, что вы чувствовали в каждый момент времени, и я отпущу вас. Уверяю, я не буду вас дольше задерживать. Вы единственный… Только вам удалось снова вернуть себе человеческий облик.

– А ведь были и другие, верно? Двадцать три человека, которых вы погубили до меня в этих стенах… – не выдержал я.

– Нет, они не погибли. Вы видели мой зоопарк. Все они живы, все до единого, только вот вернуть им прежний облик не удалось… – разволновался Закхер. – Но позвольте, как? Откуда? Как вы узнали о них? Такая точная цифра…

– Нюх собаки, – ответил я. – Это вы сделали меня псом.

– Нет, голубчик, – возразил Закхер. – Вам покажется это странным, но вы сами им стали. Я всего лишь ввел в ваш организм структуру, которая способна была видоизменять его, но вот программу этого изменения определило, как ни странно, ваше тело…

– Вы хотите сказать, что моё тело само захотело регрессировать, сделать меня одноклеточным, червем?

– Ну вы утрируете, хотя, в общем-то, правы… Понимаете, каждый человек, в тело которого я вводил созданное мною вещество проходил путь регресса по-разному. То есть суть одна – каждый видоизменялся, безупречно подтверждая классическую теорию эволюции Дарвина, однако внутри класса… – Закхер развел руками. – Каждый становился тем, кем видимо хотел быть. Млекопитающие у меня были представлены кошками, собаками, обезьянами и даже коровой. Внутри следующего класса – такой же разброс…

– Нет, желания тут не при чем, – покачал я головой, вспоминая с каким ужасом обнаруживал себя всё в новом и новом виде. – Скорее какие-то заложенные в каждом теле гены, может физическая память… Что угодно, но быть собакой я точно не хотел.

– Вы знаете, голубчик, а вы ведь первый участник эксперимента с которым мне удается поговорить. Вы так для меня важны. Вы столько можете мне поведать! Всё-таки я не ошибся, когда, наконец, решился взять человека с развитым умом, человека из Аптауна…

– А те остальные? – поинтересовался я.

– Те были люди из Даунтауна, несколько – из Мидлтауна… Паника, страх – вот всё, что они смогли испытать. В результате, никаких результатов. Я так и не смог вывести их снова в люди. Они ничего не поняли, а вы ведь быстро догадались, в чем дело?

Я утвердительно кивнул головой.

– Но почему вы не предупредили меня? Зачем такие сложности? – принялся я допрашивать Закхера. – Вы даже не представляете, что мне пришлось пережить… Каждый раз открывая глаза находить себя кем-то иным, каждый раз задавать себе вопрос – чем это кончится и вернется ли человеческий облик снова. Закхер, вы преступник. Вы начали эксперимент, не имея возможности вернуть меня в человеческий вид снова. Ведь все ваши предыдущие опыты, откровенно говоря, провалились…

– Нет, на этот раз я всё просчитал, учел все недочеты предыдущих экспериментов…

– И умолчали о том, что меня ждёт? Почему вы ни о чем не предупредили меня? Ничего не сказали в самом начале?

– Если бы я хоть о чем-нибудь предупредил вас, вы бы ориентировались бы уже на мои слова, а не на собственные ощущения. Ваше сознание уже четко бы формировало ваше отношение к происходящему, а мне нужны были истинные порывы… У меня есть полная видеозапись нашего эксперимента и показатели всех ваших биометрических параметров, снятые с интервалом в пять минут. Я хотел бы, чтобы вы взглянули на них…

Так, за чашкой чая, я был вынужден вспомнить обо всех злоключениях последних дней. Закхер не упускал ни одного моего слова. Он постоянно что-то записывал, переспрашивал меня, делал пометки в свой блокнот. Теперь со стороны я видел всё то, что совсем недавно пришлось мне пережить, находясь в «чужой шкуре». Начав смотреть всё с самого начала, я увидел, как после затейливой игры света Закхера, я уснул…

– Вы не представляете, голубчик, насколько интересные структуры побывали внутри вас, – воодушевился Закхер, притормозив запись. – Вот видите… Точно рассчитанные мною комбинации световых сигналов являются своеобразной программой. Ксиниды, созданные мною, управляемы. Их поведение полностью можно определить воздействием излучения видимой части спектра. Это как в любом низкоуровневом языке программирования – есть сигнал или его нет…

Вот оно что, Закхер по ходу эксперимента задавал необходимые для моего видоизменения программы, а липотронные ксиниды согласно им каким-то образом перестраивали в моём теле ДНК…

– Но почему вы тогда не смогли вернуть меня в начальное состояние? – задал я закономерный вопрос.

– Увы… – Закхер развел руками. – Вероятно ошибка расчетов в связи с большим количеством накопленных к концу эксперимента переменных. Я просто не смог их все учесть.

Словно в фантастическом фильме видел я сейчас на экране, как из человека, мирно спящего под одеялом, превращаюсь в пса. Уменьшаясь в размерах, я покрывался черной шерстью. Моё лицо, такое привычное, вытягивалось, приобретая собачий оскал. Приборы, следящие за изменением параметров, зашкаливали, показывая невиданные в рамках действия Системы отклонения от начальных величин.

Побыв псом, я, как догадался ранее, стал ящерицей. Испуганное существо, вцепившись в рукав белого халата Закхера, малоподвижными глазами удивленно смотрело сейчас с экрана на меня. Когда по прошествии времени, маленькие лапы его стали расти, а длинное тело расползлось вширь, я понял, что так я превратился в земноводное. Прошло несколько минут, и вот уже экран показывал скользкую бородавчатую жабу – это снова был я.

– Смотрите, голубчик… Вы превратились в классический вид «Bufo viridis». Именно таких я использую для своих прочих опытов. Вот решил посадить вас к сородичам… Надо заметить, они приняли вас за своего.

Закхер заулыбался, я же молчал. Глядя на то, как втягиваются внутрь тела лапы неведомого мне организма, как уменьшается его тело, бледнеет оболочка, вырастает хвост, я ждал. И вот уже рыба, раздувая жабры, лежит на столе. Переливающаяся на свету чешуя, заменившие конечности плавники… Закхер спешит опустить её в аквариум, она вздрагивает, оживает, плывет. Я вспомнил, какое потрясающее ощущение полета в воде тогда испытал. Закхер на экране подхватил аквариум. Он попытался спрятать его, когда в стеклянный бокс влетело двое детей – девочка лет десяти и мальчишка ещё младше. Шумя, они принялись рассматривать «новую рыбку».

– Племянники… – пояснил Закхер. – Каждую среду навещают меня. Забыл закрыть дверь в комнату и вот…

«Рыбка, рыбка, поплавай» – слышалось с экрана. – «Подари её нам». Вот они, те раскаты чужих голосов, которые заставили меня тогда всполошиться.

– Не очень-то они у вас дружелюбные, – заметил я, глядя, как дети изо всех сил трясут аквариум.

– Ну, знаете ли, они ещё дети… – развел руками Закхер.

Странно, что я совершенно не чувствовал их. Все эти тряски… Тогда всё окружение казалось мне абсолютно стабильным. Настроенный на восприятие только ограниченного пространства, я не мог распознать того, что творилось за пределами моего мирка. Будь то необъятный космос, или небольшой сосуд с водой, я не мог судить о том, что скрывается за зоной моего восприятия. И тут странная мысль пришла мне в голову – а так ли уж мы, разумные люди, правильно представляем себе мир. А, может быть, мы подобны рыбам?… Наши модели мироздания, теории космоса – это всего лишь попытки предугадать, опираясь на наши органы восприятия, что окружает нас. Но так ли уж широко наше восприятие? Можем ли мы надеяться и доверять собственным взглядам?

А между тем на экране очередная игра света Закхера заставила рыбку в аквариуме беспомощно забить распадающимся на части хвостом. Плавники, чешуя, слазили с тела, оставляя обнаженной прозрачную плоть. Закхер едва успел вытащить из аквариума занявшего место рыбы дождевого кольчатого червя.

– «Lumbricus terrestris», – пояснил Закхер. – Голубчик, вы просто классический пример. Вы превращались именно в те организмы, строение которых в качестве базовых рассматривается в каждом учебнике зоологии.

Закхер, тот, что был на экране, посадив червя в банку с землей, принялся с интересом рассматривать его. Я видел, как очки его почти вплотную приблизились к червю, но в тот момент я уже не ощущал присутствия рядом профессора. Вгрызаясь в почву, я, будучи червем, протискивался вглубь.

– Расскажите, поведайте мне, что вы чувствовали в тот момент? – принялся трясти меня за руку Закхер.

– Лучше вы расскажите, зачем вы запустили ко мне его? – спросил я, указывая на экран, где профессор, принеся другого, такого же, как я червя, опустил его в мою банку с землей.

– А это… – улыбнулся профессор. – Я хотел проверить, как будет действовать на вас такой же, как вы индивид.

Закхер сорвался с места. Через минуту он вернулся, неся в руках склянку, заполненную дождевыми червями.

– Это ваше потомство, – произнес он.

Я не верил своим ушам.

– Вы хотите сказать…

– Да, вы размножились…

– Мерзость, – выпалил я. – Это отвратительно. Вы грязный человек и ваши опыты… Они безнравственны… Вы используете животные инстинкты, которым нельзя противостоять…

Я негодовал. В то время, когда я не мог сопротивляться, он делал со мной всё, что хотел. Закхер полностью воспользовался моей прежней беспомощностью, а мне теперь было стыдно о происшедшем даже вспоминать.

– Посмотрите, посмотрите, голубчик… – уже тянул меня за рукав Закхер, заставляя бросить взгляд на экран, где в ускоренной съемке уже отображалось новое существо. Там под микроскопом Закхер разглядывал амебу. – Вот оно! Одноклеточное – последнее звено вашего регресса и первое в новой цепочки вашей же эволюции…

Я заворожено смотрел на экран. Вот оно, то невероятное состояние, в котором я достиг наивысшей продуктивности собственного ума. Мне не верилось… Я схватился за планшет. Я спешил записать все те идеи, что пришли мне в голову тогда. Мысли охотно вылетали из-под пальцев.

Закхер терпеливо ждал.

– Смотрите, – позвал я его, – вот это всё, что я понял тогда, те задачи, которые удалось решить.

Мы оба с удивлением смотрели на только что сохраненный мною файл. Получалось, маленький одноклеточный организм, полностью доверенный своим обитанием судьбе, способен был на большее, нежели мозг самого сложноорганизованного существа. Проявления ума ограничены возможностями тела, это я уже давно осознал. Будь у амеб возможность поведать свои мысли, достучись мы до их замкнутого восприятия – многие проблемы современности были бы решены… Объединение разума таких одноклеточных в управляемые системы помогло бы совершить рывок в современной науке. Биокомпьютер?… Нет, это было бы нечто большее!

На экране последовала цепь моих обратных превращений. Снова дождевой червь, потом рыба, лягушка, ящерица…

– Стоп, – засигналил я Закхеру. – Остановите запись, тут какая-то ошибка…

Всполошившись, Закхер поспешил нажать кнопку «Пауза».

– А где же кадры с записью того, как я был насекомым? – спросил я.

– Насекомым? – удивился Закхер. – Голубчик, вы уверены, что были насекомым? Именно насекомым?

– Ну, конечно, я хорошо помню, как летал, как играл с прочими… мухами. Я был насекомым и в процессе регресса и на обратном пути.

– Не может быть… – озадаченно чесал свой косматый затылок Закхер. – И вы точно это помните? Вы уверены?…

– Ну да! – начиная злиться, закричал я.

– А ну-ка расскажите мне об этом подробнее.

– Да что тут рассказывать! – продолжал злиться я. – После того, как вы превратили меня в жабу, я полетел… И потом, на обратном пути, я тоже летал. Я кружился по всей комнате, а когда появились другие насекомые мы тоже летали, все вместе… А потом… Разве вы не видели?…

Закхер удивленно смотрел на меня.

– Ваши камеры дали сбой? Они не записали этого? А ваши приборы? Давайте посмотрим их показания, – не унимался я.

– Боже мой, боже мой, голубчик, какие игры разума… Это потрясающе! – заворожено повторял профессор, удерживая меня. – Вы не представляете… Ведь ничего этого не было!

– Как не было? – возмутился я.

Для меня Закхер был обманщиком, человеком, способным наговорить мне что угодно. Но для чего ему отрицать происшедшее сейчас?

– Александр, голубчик, вы не были тем, кого описываете. Да и как вы могли стать насекомым, это отдельная ветвь эволюции… Нет, нет, это невозможно. Но это так удивительно! Видимо ваш мозг при трансформации дал такой сбой. Это состояние, в котором вы, как вам кажется, побывали, видимо не что иное, как ваше разыгравшееся воображение, – переубеждал профессор меня.

– Но ваши животные, другая комната…

– Я приносил вас туда, чтобы посмотреть взаимодействие индивидуумов с равноценными умственными способностями, заключенные в разные тела…

– Но я летал, я видел всё это сверху…, – не унимался я.

– Это не что иное, как объемные галлюцинации. У людей случается такое при воздействии наркотических веществ…

Закхер отказывался понять меня. Значит, он ничего не видел, ничего не знает ни о моём полете, ни даже о моем поступке по спасению от гибели такого же, как и я существа. Единственной полезной вещи, которую я смог сделать во время своего регресса-эволюции, которой мог бы гордиться, не существовало. Всё, пережитое тогда было настолько реально, что я готов был чем угодно поручиться за то, что не мой разум, а аппаратура Закхера дала сбой. Однако чтобы утверждать это, нужны были доказательства, а у меня их не было. Во мне снова осталось ощущение, что профессор и на этот раз обманывает меня.

Мы досмотрели запись. Когда последний кадр мелькнул на экране и погас и я, и профессор, мы оба поняли, что теперь у нас есть средство, способное доводить процесс регресса-эволюции до успешного конца. Годилось ли оно для всех или действовала исключительно на меня? Сможет ли помочь оно ещё кому-то вернуть свой облик?

Однако другой, самый главный для меня вопрос оставался пока открытым. Что дал процесс регресса-эволюции мне? Смогли он вызвать то самое обещанное изменение моей внешности, которого будет достаточно, чтобы Система «ошиблась» при взгляде на меня? Попаду ли я снова когда-нибудь домой?

Когда Закхер запустил свою технику, выданные за несколько секунд результаты показаний приборов, заставили меня радостно вскрикнуть. Изменение каждого из параметров, контролируемых Системой, колебалось в пределах 5,4–6,5 %. Общее изменение внешности составляло 6,2 %. Это было то, что нужно.

– Ну, вот то, про что я вам и говорил, – разочарованно оправдывался Закхер. – Никогда не удается вернуть живой организм полностью в прежнее состояние. Вероятно какие-то побочные погрешности…

Закхер не знал, что именно этот результат был мне так необходим. Подойдя к зеркалу, взволнованно я принялся разглядывать себя. Явных изменений заметно не было. Кажется, вроде бы разрез глаз стал немного иным, чуть уменьшился нос… Я отошел и снова приблизился к зеркалу.

Это был всё тот же я.

– Изменения больше коснулись ваших внутренних органов, – пояснил Закхер.

Профессор принялся расшифровывать мне полученные при сканировании цифры. Закхер водил своим шершавым пальцем по каждой строчке в файле, а во мне всё больше крепла надежда. Удивительно, но, похоже, то ради чего я проделал трудный путь сюда, действительно удалось! Близился конец моим злоключениям. Если и дальше всё пойдет так, как предсказывал Майк, скоро я оставлю эту квартиру, забуду о том, что происходило со мной в эти две недели, выброшу из памяти воспоминания об эксперименте, о путешествии на нижние этажи и, наконец, вернусь домой.

Часть четвёртая

Майк приехал рано утром. С его появлением нечто давно забытое, утраченное нежданным образом вернулось ко мне. Частичка моей прошлой безупречной жизни ворвалась вместе с Майком в дом. Я снова ощутил себя человеком.

– Ну, дружище, как же я рад видеть тебя, – обнимая, хлопал меня по плечу Майк. – Знаю, всё прошло успешно, однако и подзадержался же ты.

Я промолчал.

– Восхитительно! – воскликнул Майк, бросив взгляд на переданный ему Закхером файл.

– 6,2 %! Это фантастика, профессор! – обращался уже Майк к Закхеру. – Вы даже не догадываетесь о том, как важно то, что произошло! Вы совершили невозможное!.. Великолепно, изменения коснулись абсолютно всего организма. Вы только посмотрите, расположение и строение всех внутренних органов… Это замечательно! Это то, что невозможно подделать. Если внешние параметры ещё можно как-то изменить, то внутренние…

Майк сиял.

– Ну что ж, дружище Александр, пора собираться. Хочу посмотреть, как ты станешь первой «ошибкой» Системы. Понимаешь – первой! Ты даже пока не догадываешься, какой это будет переворот…

Я не разделял радости Майка. Снова мне стало казаться, что весь дальнейший его план – сплошная афера. Мне предстояло очередное нелегкое испытание – предстать перед теми, кто управляет самой Системой.

– А что мне говорить, что делать, когда они схватят меня?

– Предоставь это мне, – уверенно сказал Майк. – Всё, на чем ты должен настаивать, что с 21 числа был здесь, у профессора.

Я прикинул в уме.

– Ты хочешь, чтобы я настаивал на том, что ещё до несчастного случая с Эльзой уехал из дома?

– Да, в тот же день, только утром, лайнер доставил тебя сюда. Послушай, Александр, – продолжил Майк. – Выхода другого нет. Не хотел тебе говорить, но ты уже заблокирован…

– Может чаю? – услышал я голос Закхера.

– Какой там чай! – раздосадовано крикнул я. – Я уже сам понял, что заблокирован. Не представляю, что будет, когда мы выйдем из дома. Опять этот ужасный сигнал…

Только несколько порций алкоголя, заставили меня расслабиться и настроиться на мой предстоящий выход в «мир». Майк надиктовывал мне последние инструкции. Закхер, до конца не понимая происходящего, крутился вокруг нас.

– Главное выставляй себя жертвой, настаивай на том, что Система ошиблась в отношении тебя, – доносился до меня голос Майка. – Это ведь невозможно, чтобы взрослый человек не был занесен в базу. Он может быть заблокирован, перед ним будут закрываться все двери, но в базе он всё равно должен быть… Тебе нужно доказать, что раз отсутствие тебя в Системе ошибка, значит и информация о твоих действиях за последнее время тоже может быть ошибочной. Времени мало. Дальнейшее общение с тобой сулит мне самому проблемы. Тебе нужно будет применить всё свои знания психологии, чтобы убедить этих людей снять с тебя обвинение. Будь активней, напирай на то, что ты – живое воплощение неправильной работы Системы…

– Но тогда они уничтожат меня!

– Они не посмеют, побояться. Система автоматически сочтет их самих же преступниками. Её алгоритмы одинаковы для всех. Она всё видит и насильственная смерть всегда ею трактуется, как преступление. Система неподкупна, она не будет оправдывать даже саму себя.

Я нервничал.

– Послушай, Александр, этим людям не нужна будет огласка, – успокаивал меня Майк. – Им выгоднее будет успокоить тебя, нежели наживать себе проблемы. Они сами предпочтут это дело замять, вернув тебя довольного и успокоившегося в ряды благочестивых жителей Аптауна, где тебе и место. Выставляй себя пострадавшим и, я думаю, они сами попытаются побыстрее оправдать и восстановить тебя. Запомни, ты не преступник, ты жертва.

Примерно через полчаса мы с Майком стояли в коридоре, готовясь отворить злосчастную входную дверь.

– Ну что ж… Не знаю, увидимся ли снова, но знаете, Александр, вы очень мне помогли. Вы даже не представляете, как важно то, что вы сделали…, – мялся на пороге Закхер, тряся мою руку.

Мне не хотелось с ним говорить. Профессор сделал много того, чего делать не следовало. Его методы… Он был нечестен со мной. Однако его эксперимент… Он позволил получить так необходимый мне результат.

Майк отворил дверь. Как только я переступил порог, полупрозрачные лучи сканирующих элементов и легкое шуршание камер, напомнили мне о том, что я снова нахожусь во власти Системы. Мне ничего не оставалось, как покорно поднять для сканирования глаза. Прошло несколько секунд. Сканеры замолчали и тут же зашуршали снова. Потом ещё раз, и ещё, и ещё… Система напряженно работала, а затем утихла, прошло секунд десять, «Оставайтесь на месте! Оставайтесь на месте!» – раздался оповещающий сигнал.

Майк сиял. Его план осуществлялся. Гений Майка, просчитавший ещё две недели назад моё будущее, похоже, действительно нашел единственно верный вариант. Знал бы он только, что пришлось мне пережить. Во всей суматохе с подготовкой к предстоящему моему столкновению с Системой, я не успел рассказать Майку, кем побывал.

Долгие шестнадцать минут прошли до того момента, когда четверо полицейских опустились на улицу рядом с нами. Впервые я видел стражей правопорядка так близко. Раньше разве что только в художественном кино, доводилось мне посмотреть на их работу. Будучи людьми, с экрана они представлялись бездушными роботами, слепо выполняющими указания Системы. Действительность выглядела такой же. Шестеро человек в форме, со скрывающими лица шлемами, окружили нас. Прилетев по распоряжению Системы, они медлили с моим задержанием. Каждый из них, видимо ожидая дальнейших распоряжений, смотрел в зашитый на его руке информационный экран. Вскоре один из них произнес текст:

– Вы задерживаетесь для дальнейшей идентификации Системой, вам надлежит следовать с нами.

Платформа полицейского летательного кара замкнулась на моих ногах.

– Постойте, – поспешно закричал Майк, пытаясь прорваться своим голосом через вой готовящихся к взлету моторов, – я должен лететь с вами! Я знаю этого человека и могу быть свидетелем. Спросите об этом Систему, вот мои данные.

Полицейские замерли.

– Просканируйте меня и прикрепите эти данные к запросу #10223# Системы, – продолжал кричать Майк.

Полицейские переглянулись.

– Кодовое поле 6 запроса #10223# ID 345… – кричал Майк.

Полицейские замерли, уткнувшись в экраны своих информационных экранов. Через пару секунд они направили на Майка сканер.

«Взять с собой» – увидел я полученный через несколько мгновений от Системы приказ.

– Заработало! Всё по плану, – прошептал мне взбирающийся на платформу Майк.

За несколько минут преодолев расстояние в десятки километров, мы оказались в аэропорту. Там нас ожидал полицейский лайнер, окруженный десятком охранников. Охранники не спускали с нас глаз.

Мы поднялись на борт.

– Ну что ж, готовься ко встречи с теми, кто управляет Системой, – глядя на закрывающуюся за нами дверь, произнес Майк.

Мы взлетели.

За несколько часов полета я успел подумать обо всём. Я вспомнил свою прошлую жизнь, свои планы на будущее, но, то и дело, мои мысли возвращались эксперименту Закхера. Я побоялся, находясь сейчас под наблюдением камер, поведать Майку о том, что произошло. Мы летели молча, не говоря друг другу ни слова, навстречу тем, кто был способен решить мою судьбу.

Кем окажутся эти люди? Богами, ради которых Система снимает с себя полномочия. Кто они? Политики, представители власти или же ради меня соберут членов утратившего свою актуальность после внедрения Системы института судейства? Сколько их? Даже Майк, работая непосредственно на Систему, ничего об этом не знал.

За всю дорогу мы не обмолвились с Майком ни словом. Будучи одни в салоне самолета, и одновременно с этим зная, что всё вокруг напичкано камерами слежения, мы не решались открыть рот. Насколько хорошо Майк знает алгоритмы Системы? Готовы ли мы к тому, что нас ждет?

Верен ли до конца план Майка? Мне представлялось грандиозное заседание, где я на виду у всех собравшихся, которым дано право решать мою судьбу, должен буду настаивать на ошибке Системы. Подумать только, я обязан опровергнуть все существующие на сегодняшний день постулаты о том, что Система во всём и всегда корректна. Живым воплощением её неправильной работы предстану я перед большим собранием. Доводилось ли кому-нибудь такое пережить? Лихорадочно вспоминал я пройденные ещё в юношестве законы воздействия на разум масс. По крупицам собирал вместе известные мне по студенческим тренингам психологические приемы. Заранее представлял я, как выйду к тем, кто способен повелевать самой Системой и беспокойство всё больше овладевало мной. Боялся ли я своей участи? Волновался ли за невозможность вернуть себе прошлую жизнь? Нет, не это пугало меня сейчас. Необходимость общения с этими людьми, их вопросы – вот что страшило. Мы, давно отдавшиеся в руки лишенной человеческих черт Системе, лишили себя необходимости что-то доказывать, спорить, объяснять. Система, не знающая эмоций, решала всё за нас. Вниз опускались те, кто не хотел жить по установленным правилам, тем, кто их исполнял, был открыт путь наверх. Сейчас, готовясь предстать перед великим собранием, в эти последние часы, минуты, я запаниковал. Окончательным безумием представлялся мне теперь план Майка, совершенно нелепыми собственные оправдания, приходящие на ум.

Когда наш самолет приземлился, меня трясло. То ли холод, то ли нервная дрожь, пробирали моё тело.

Не менее двадцати полицейских встречали нас. Окружив меня и Майка плотным кольцом, они довели нас до аэро-автомобиля. Это средство перемещения, совершенно новое и невероятно дорогое, в будущем должно было освободить Аптаун от подвесных дорог.

Включив однополярное магнитное поле для защиты от столкновений, аэромобиль взмыл вверх. Последнее слово техники на страже закона.

Пролетев Аптаун, наш летательный аппарат неожиданно ушел вниз. Он остановился только тогда, когда солнечные лучи окончательно скрылись за стенами домов. Аптаун остался где-то высоко над нами. Включился мощный прожектор, нам было приказано выйти на тротуар. Это был Мидлтаун. Характерный серого цвета бетон. Я стал задыхаться. Спертый воздух Мидлатуна показался мне невероятно душным. Только через несколько минут, я смог привыкнуть к пропитанной гарью атмосфере, да к нескончаемому гулу дорог.

Прохожие как и прежде, спешили по своим делам, торопились куда-то, однако уже через минуту вокруг нас собралась толпа зевак. Видно и здесь, в Мидлтауне, появление на улице полиции было редкостью. Наша охрана открыла перед нами узкую, ничем не примечательную дверь. Тёмный узкий коридор простирался перед нами. При нашем появлении зажегся свет. Указав нам дальнейшее направление, полицейские удалились. Они могли быть спокойны, здесь, на этом уровне нам некуда было бежать. В этом городе, в данном пространстве Система, наверняка, оставила для нас только одну незапертую дверь.

Мы направились вперед. Дойдя до металлических створок в конце коридора, мы остановились. Зашуршали невидимые сканеры, на нас направил взор глаз одинокой камеры.

– Нам, видимо, сюда, – произнес Майк, отворяя дверь.

Мы оказались в небольшой серой комнатке. Дешевая мебель – шкаф, пара стульев, стол… За столом сидел невысокий человечек. Лысенькая голова его кругленького тела едва выглядывала из-за поверхности стола. Разложив перед собою еду в пластиковых тарелках, человек, видимо, собирался пообедать. Наше появление заставило его оторваться от своего занятия. Человечек удивленно уставился на нас.

– Вы кто и как сюда попали? – тонким голоском спросил он.

– Нас доставили сюда полицейские. Хотя может мы ошиблись дверью, – ответил Майк, уже поворачиваясь обратно к выходу.

– Стойте, сейчас проверю, – крикнул человечек.

Этот странного вида клерк, больше похожий на заурядного офисного работника, кем являлся он? Глядя, как деловито он стал стучать своими толстенькими пальцами по клавиатуре, мы усомнились в том, что этот человек хоть как-то причастен к нашему делу.

– Всё понятно, – оторвав взгляд маленьких глазок своей кругленькой головки от монитора, произнес человек. – Это с вами произошла ошибка идентификации, поэтому вы и направлены ко мне.

– А вы кто? – поинтересовался Майк.

– В настоящее время я занимаю должность инспектора по слежению за работой Системы. На меня возложены обязанности в случае непредвиденных обстоятельств принимать решения за неё.

Мы с Майком удивленно переглянулись.

– Как давно вы на этой должности? Вы имеете соответствующую квалификацию? – недоверчиво глядя на инспектора, спросил Майк.

– Да какая квалификация, – улыбнувшись, замахал руками человек. – Вы сами подумайте, сбой Системы – это невиданное событие. Такого не бывало не то, что с момента моего рождения, а наверно с момента создания Системы. Моя должность – это же так, формальность…

Вот тебе на! Получалось, мою судьбу будет решать абсолютно заурядный человек. Помнит ли он, знает ли в чем заключается его работа? Вся моя подготовка, весь план Майка срывался и летел ко всем чертям!

– Я и удивился, кого это ко мне занесло, – продолжал человечек. – В этой комнате никого кроме меня никогда не бывало. Пообедать вот хотел, а тут вы…

– Мы, конечно, извиняемся, но мы тоже не в восторге… – начал Майк. – Может, быстрее закончим наши дела и разойдемся?

– Да, конечно. Вас надо переидентифицировать, – заулыбался человечек своим узеньким ртом.

Этот человек нравился мне всё меньше и меньше. Он не соответствовал моим представлениям о тех людях, которые должны были бы решать мою судьбу.

– А может нам пойти к кому-нибудь другому? – поинтересовался я.

– Да к кому же? – удивился инспектор.

– Ну, может нам пойти к другим инспекторам…, – продолжил я, не зная, как начать разговор о том, чтобы выкинуть при идентификации пару фактов из моей жизни.

– Так нет ведь других, – развел руками человек. – Я один на этой должности. Да признаться тут и меня одного многовато. Делать-то обычно нечего.

Человечек улыбнулся ещё шире, я же был в панике. Я видел, что даже Майк сейчас чувствует себя не лучше, он был озадачен. Вместо серьезных людей, разум которых в совокупности должен был стоять выше Системы, мы видели перед собой забавного шута, открыто признающего, что его должность совершенно пустая. Мы готовились к другому.

– Думаю, что взрослый индивид, каким вы выглядите, – кивнул в мою сторону человек, – незарегистрированный Системой – это нонсенс.

Каждый человек при рождении, проходит идентификацию. Те же, кто её не прошел выбраться в Аптаун, откуда вас доставили, не может. Вы, я так понимаю, можете подтвердить личность этого человека? – обратился он к Майку.

Майк утвердительно кивнул головой.

– Отлично, – сказал инспектор. – Называйте его имя.

– Александр Шварц, – назвал меня Майк.

Инспектор деловито застучал своими коротенькими пальчиками по клавиатуре.

– Да, похоже на правду, он ваш друг, – человечек наморщил лоб, внимательно изучая что-то на мониторе. – Сейчас дождемся подтверждения Системы, что этот человек отсутствует сейчас в том месте, где в последний раз был зафиксирован Системой, привяжем ваши данные к этому имени.

– И всё? – удивился я.

– Все, как иначе? – спросил меня инспектор. – Все и так ясно. Не знаю, какой уж тут произошел сбой, но я рассуждаю так – передо мной стоят два приличного вида мужчины, один из которых – Майк Кливен – точно из Аптауна, имеющий хорошую репутацию человек и примерный гражданин, второй – по его словам его друг, который… А вот, уже пришло подтверждение, отсутствует в том месте, в доме профессора Закхера, где последний раз был зафиксирован Системой. Так в чем тут проблема. Привязываю ваши антропометрические параметры к этому имени, и вы становитесь полноценным Александром Щварцом – гражданином Апатауна города Индианаполис.

Мы с Майком переглянулись. Всё было просто, но это не совсем то, что нам было нужно.

– А нельзя как-нибудь подкорректировать то, что уже записала Система? – осторожно начал Майк. – Вы ведь понимаете, после того, что произошло, мы не можем быть уверены в том, что Система и раньше в отношении этого человека вела себя, ну скажем так, корректно…

– Вы сомневаетесь в Системе? – возмутился человечек.

– Нет, ну что вы… – замахал руками Майк. – Ну, просто мало ли…

– Да что тут исправлять? – удивился инспектор, глядя в экран монитора.

– Да вот хотя бы это, – ткнул Майк пальцем в экран.

– Да, странно… – почесал затылок инспектор. – Человек из Аптауна вдруг оказался в самом низу.

Майк вопросительно посмотрел на меня. Я только развел руками…

– И это? – удивленно воскликнул Майк.

– Целый день провел в Мидлтауне. Фу… Где он тут только не был, – поморщился инструктор. – Это и правда было?

Я отрицательно затряс головой.

– Я же говорю вам, Система давно стала давать сбой! – радостно воскликнул Майк, одобряющее глядя на меня.

– Странно, очень странно… – чесал затылок человечек. – И что же вы хотите, чтобы я сделал? Исправил все ошибочные записи?

– Ну да… Вы ведь сможете это сделать? – неуверенно спросил Майк.

– Нет, – спокойно ответил человечек. – У меня таких прав нет.

– Как нет? – вспылил Майк. – Что вы такое говорите? А у кого же они тогда есть?

– Да, разумеется, ни у кого, – улыбнулся инспектор. – Ну вы сами подумайте, что началось бы, имей кто-нибудь такую возможность. Да преступники толпами приходили бы сюда, требуя исправления данных.

Да я даже по улице не смог бы спокойно пройти. А так…

Мы с Майком переглянулись.

– Нет уж, увольте. Начались бы подкупы, махинации, – продолжал человек за столом. – Система для того и придумана, чтобы быть максимально беспристрастной. Что записано в ней, то записано. Никаким исправлениям это не подлежит. Да у меня просто нет доступа к такой корректировке. Уж как хотите, но я могу только перерегистрировать вас и всё. Не хотите, я и этого делать не буду. Опускайтесь вниз и всё…

Это был конец! На Майке не было лица. Весь его план рушился прямо на глазах и только из-за того, что человек, стоящий над Системой, элементарно не имел прав корректировать её. Мы не могли такого даже предположить. Человеку, которому было дано принимать решения за Систему, был поставлен ею же в максимально узкие рамки. Это был тупик.

– Вы уверены, что у вас нет такого доступа? – безнадежно поинтересовался Майк.

– Молодой человек, – поднял на Майка свои начинающие краснеть глазки человек за столом. – Вы начинаете мне надоедать. Так, или перерегистрируемся сейчас или идите отсюда куда сможете. У меня обед из-за вас остыл…

Я потянул за руку Майка.

– Не надо… Давай перерегистрироваться, – сказал я.

Продолжать эту комедию дальше, не было никакого смысла. Я понял, что обречен. Весь наш план, вся гениальная идея Майка по возвращению меня домой, потерпели крах. Но мы хотя бы попробовали. Я предпринял отчаянную попытку вернуть себе прежнюю жизнь. Я сделал всё возможное. Я боролся, страдал. Кто бы знал, через что мне пришлось пройти, кем пришлось побывать. Большее, на что я мог рассчитывать теперь – это что Система позволит мне остаться хотя бы Мидлатауне. Если придется опускаться ниже, это будет конец. А здесь, в Мидлтауне, возможно, я еще как-то смогу выжить…

– Тогда начнем. Станьте ногами на белый квадрат, – скомандовал инспектор.

Я подошел ближе к столу и встал в отмеченное на полу белым квадратом место. Сетка из камер и сканеров замкнулась вокруг меня. Покрутившись вокруг меня, они всего за пару минут, просветили всё моё тело. Микрофоны, по сказанным мною тестовым фразам записали мой голос, микро-зрачки записали рисунок сетчатки глаз.

Теперь я был полностью определен. Человек за столом, тарахтя клавишами своего допотопного компьютера, принялся вручную привязывать мои новые антропометрические параметры к уже существующему в базе имени «Александр Шварц». Я же готовился к тому, что теперь мне придется ответить за смерть жены. Сейчас я думал только о том, какие двери останутся для меня открытыми и на каком уровне получится удержаться, когда мне будет полностью присвоена моя прошлая жизнь. Обреченно глядел я на раздосадованное лицо Майка. Друг ничем не мог мне помочь. Ничто уже не сможет снять с меня совершенно нелепое обвинение в убийстве. Система безотказно охраняла нас всех от сомнительных личностей, но жить под её колпаком комфортно было только до тех пор, пока ты сам не становился обвиняемым. Тогда оставался только один путь – вниз. Мне сейчас надо думать о том, как получше обустроиться в Мидлтауне или где я там окажусь… Имеющихся у меня денег хватит на то, чтобы снять жилье и питаться какое-то время, потом же надо устроиться на работу. На какую? Вряд ли здесь где-то пригодиться мой ум. Мой научный опыт здесь никому не нужен. В Мидлтауне от меня будут требоваться только терпение и усидчивость для выполнения рутинной офисной работы, в Даунтауне – быть может меня спасут мои пока ещё крепкие руки… Может Майк, выбравшись отсюда ещё сумеет поработать над Системой. Пусть не меня, но кого-то подобного он ещё спасет…

– Так, все готово, – оторвался от компьютера человек за столом. – Не предупредил вас, но при перерегистрации в Системе автоматически обнуляются данные о вашей прошлой жизни. Образование, награды, владение имуществом и банковскими счетами… Их придется заново подтвердить. У вас же имеются бумажные копии ваших дипломов? Акты гражданской регистрации, договоры приёма на работу? Бумаги на имущество?

– Разумеется, есть, – развел я руками.

– Как окажетесь дома, просто поднесите их к любому сканеру, Система зарегистрирует их. Тогда все это будет снова присвоено вашей личности в Системе. Достижения, обвинения, владение имуществом и денежными средствами, регистрация обнуляются при перерегистрации в Системе, всё надо подтверждать.

– И обвинения тоже? – неуверенно поинтересовался Майк.

– Ну как вы подтвердите обвинения, – развел руками человек за столом. – Просто считайте, что его нет и всё… Бумажные копии обвинений Система не выдает.

Я не верил своим ушам.

– Это означает, что я могу вернуться домой? – продолжал сомневаться я.

– Конечно. Или вы хотите что-то сказать Системе? Микрофоны сейчас включены, так что каждое ваше слово записывается, – предупредил инспектор.

– Нет, я ничего не хочу сказать, – замотал головой я.

– Система корректна во всем. Если уж и возникла такая ошибка, при которой человеку приходиться проходить процесс перерегистрации, то Система сама признает ошибочность всех своих прошлых записей и обнуляет данные о человеке.

Это было поразительно. Вот так, чудом, ко мне неожиданно возвращалась моя прошлая жизнь. Я перерегистрирую все свои документы, они аккуратно сложены и лежат там, у меня дома в шкафчике и после этого…

Я свободен от обвинений, я снова могу выйти на работу, заново начну жизнь. Я могу выкинуть документ о регистрации брака, и я чист перед Системой, а значит и перед окружающими. Никто не посмеет усомниться в том, что со мной что-то не то…

– Постойте, но ведь так любой преступник может придти к вам, пройти процесс перерегистрации и снова стать безгрешным гражданином Системы, – проговорил Майк.

Мне хотелось сейчас броситься на него, побить, разорвать, заставить молчать. Он, мой друг, пытался разрушить сейчас моё такое шаткое счастье.

– Э, дорогой мой, вы плохо знаете Систему, – заулыбался инспектор. – Ну как это любой… Система не допустит никого сюда. Я не могу просто так подправлять в Системе то, что захочу, если на это не будет указания свыше. С вашим другом произошла досадная ошибка, с ним случилось то, чего не могло случиться. Система это признала. Её аппаратные средства не позволяли решить возникшую ситуацию, поэтому вы и попали сюда, чтобы я решил, что в этом случае делать. Я принял решение о перерегистрации, а приди сюда какой-нибудь преступник… Да хоть убей он меня… Система не обнулит его. На каком основании Система разрешит мне сделать это?

– Не знал…, – пробормотал Майк.

Я был на седьмом небе от счастья. План Майка сработал. Пусть не совсем так, пусть не совсем тем путем, но я всё-таки вернул себе прежнюю жизнь.

Майк уже тянул меня за руку. Увлекаемый им в открытую дверь я, ошалевший, растерянный успел прокричать:

– Спасибо!

– Эх, обед остыл… – услышал я из-за захлопывающейся двери.

Маленький человечек обычного Мидлтауна, скрытый за серой металлической дверью, не президент государства, не ученый, и не юрист, самый простой серенький человек среднего уровня инспектировал Систему, он стоял над ней. Его мозг был призван решать те вопросы, в которых Система оказывалась бессильной. В моём случае он выбирал из двух решений – перерегистрировать или не перерегистрировать меня. Майк, Закхер и он, вернули мне будущее. Произошло невозможное…

– Нам надо выбираться, – сказал Майк. – Не знаю где мы, но нам нужно отыскать тут межуровневый лифт.

Полчаса пришлось пробродить нам по серым и таким шумным улицам Мидлтауна прежде, чем огромная металлическая кабина лифта вместе с нами двинулась вместе с нами наверх. Когда же мы беспрепятственно пронеслись сквозь межуровневую границу, когда, пролетев вверх сотни этажей, мы остановились, и двери лифта открылись, ворвавшийся в кабину свет ослепил меня. Я понял, что вернулся, это был Аптаун, теперь всё позади. Пусть это был Аптаун совершенно незнакомого мне города, пусть далеко ещё был тот момент, когда я, оказавшись рядом с собственным домом, открою такую знакомую, родную мне дверь, однако изящные линии подвесных дорог, остроконечные стеклянные шпили крыш и развернувшееся прямо надо мной синее небо говорили мне о том, что доступ наверх мне открыт. Я на верхнем уровне, я имею право находиться тут, а значит, впереди прежняя благополучная жизнь.

– Это Сан-Франциско, – глядя на свой навигатор, произнес Майк. – Будем выбираться отсюда.

Как оказалось, ближайший авиалайнер вылетал в Индианаполис только послезавтра. Это мы узнали тут же, на месте, не отходя от лифта, поймав волны беспроводной сети.

– Придется снова опускаться в Мидлтаун. Поедем на поезде, завтра вечером мне надо быть на презентации моей Карикарционно-индиктивной программы, – сказал Майк.

Полицейские, домчав нас до инспектора Системы, не позаботились о том, чтобы вернуть нас обратно. Но, по правде сказать, я был рад и тому, что меня просто отпустили. Да ещё и чудесным образом осуществился придуманный нами с Майком такой сомнительный план.

Спуск в Мидлтаун оказался недолгим и вот уже через пару минут мы с Майком снова стояли среди грохота и темноты. Шум улиц, серые стены зданий, толпа снующих, похожих друг на друга прохожих…

Когда мы оказались на вокзале, я уже знал, что делать. Не тратя время на излишние поиски, я направился к информационному табло. Я научил Майка, обходясь без электронных гаджетов, узнать расписание, купить билет.

Сев в вагон, я почувствовал, что волнуюсь. Все последние недели я только и делал, что боролся за своё будущее, двигался вперед, и вот сейчас я понял, что тот миг, ради которого я жил все эти две недели, наконец, наступил. Приближалось долгожданное возвращение домой. Но так ли важно оно для меня теперь? Я вспоминал всё, что пришлось мне пережить – смерть Эльзы, спуск на нижние этажи, встреча с сереньким клерком, который в одиночку решал проблемы Системы, и, конечно же, придуманный сумасшедшим ученым эксперимент. Все это пестрым водоворотом закружило меня, затянуло и унесло далеко прочь. В прошлом остались переживания и заботы некогда спокойной аптауновской жизни. Мои планы о переезде в Европу, неоконченные дела… Все это казалось теперь чем-то далеким, забытым… Как вернуться к этому теперь? Я стал кем-то другим. Проснувшиеся внутри меня инстинкты твердили, что прежняя жизнь была бесполезной, суетной. Я узнал вкус свободы.

Заставив меня по дороге поведать о ходе эксперимента, Майк тем самым вызвал во мне всё большее желание повернуть время вспять.

– Это невероятно! Просто удивительно!.. – то и дело повторял Майк, слушая мой рассказ.

– Александр, ты хоть представляешь значение того, что тебе довелось пережить? – чуть ли не выкрикнул он.

Я же всё больше хотел почувствовать себя тем, кто может беззаботно парить в воздухе, наслаждаться ощущаемым всем телом вкусом или, отключившись от всего вокруг, просто мечтать. Все это было возможно в тех состояниях, через которые провел меня Закхер, но не в этом, казавшимся мне еще день назад таким желанным, а теперь таком ограниченном теле.

Я смотрел в окно. Там за прозрачной поверхностью стекла, возникали один за другим изумительные пейзажи. То цветущие холмы сменяли отвесные стены гор, то поля, засаженные люцерной, уходили за горизонт. Когда за окном возникли утопающие в зелени домики с красными, как будто нарочно раскрашенными в этот приветливый цвет крышами, сердце моё сжалось. Аккуратно стриженые газончики, ровные яркие цветы пушистых клумб… Как же мне захотелось очутиться там сейчас. Бросить всё, стать одним из тех, кто так близок к природе… Я вплотную придвинулся к окну. Непреодолимое желание вернуться туда, в свободный от проблем больших городов мир овладело мной. Я хотел в то место где каждая веточка, каждый лепесток совершенен, где каждое живое существо наделено ощущением счастья. Почему я не могу оказаться там сейчас же, теперь?…

– Как мне сойти? Как остановить поезд? – кинулся я к Майку. Взволнованный моим состоянием друг недоумевающее смотрел на меня.

– Я всё решил, – продолжал скороговоркой говорить я. – Я не хочу возвращаться. Хочу туда, смотри. Буду жить там, среди полей, деревьев. Хочу на природу. Поселюсь в одном из тех домов. Ты только посмотри, какое там блаженство… Столько счастья… Не хочу возвращаться в город, надоело. Быть под колпаком Системы, не хочу. А там…

Майк одергивал мою руку.

– Александр, послушай. Да убери ты руки от стекла. Перестань, отстань, осторожнее…

Вырываясь, я надавил на стекло окна, и оно… погасло. За его прозрачной поверхностью возникла тьма. В соседних окнах по-прежнему виднелся всё тот же пейзаж, наполненный яркими красками цветущих садов и сочной зеленью полей, в моём же, сквозь сумрак ночи, пробивались слабо освещенные мрачные каменные каньоны.

– Ну что ты наделал, – раздосадовано произнес Майк. – Повредил экран…

– Как экран? Какой экран? – удивился я.

– Ну, Александр, ты просто как с Луны свалился. Вот этот экран, – ткнул он пальцем в моё черное окно.

Я внимательно присмотрелся. В холодную металлическую раму было вставлено, казалось бы, обычное стекло. В его глянцевом покрытии, я увидел собственное отражение.

– Поляризационный экран, наложенный на обычное стекло, позволяет видеть транслируемое на него изображение, при отключении превращается в обычное прозрачное стекло, – пояснил Майк.

– Но зачем? Кто это придумал? Для чего? – повернулся я к Майку.

– Александр, ну ты прямо как ребенок. Ну, тут давно уже так. Окна давно снабдили экранами, чтобы в невидимых двадцать пятом, двадцать шестом и двадцать седьмом кадрах показывать пассажирам рекламу. А ты что думал, мы действительно проезжаем через все эти места? – сказал Майк, указывая на соседние окна.

Я был поражен.

– На самом деле за пределами городов – промышленные выработки, производственные фермы, каменоломни, перерабатывающие цеха. Никто там не живет, нет никаких домиков, ни зелени, ничего. Здесь активно разрабатываются остатки природных ресурсов – Какое варварство, – произнес я, глядя на вывороченные из земли пласты.

– Мы строим города из того, что находится рядом… – развел руками Майк.

Мои глаза, понемногу привыкающие к темноте за окном, теперь различали очертания созданных человечеством машин. Гигантские металлические конструкции, громадные буры… Бесцеремонно призваны они были вгрызаться в земной покров.

– А где же растения, деревья, где растет наша экологически-чистая еда? – удивился я.

– Да нет уж давно ничего. Уже лет сто, как вырублены последние леса.

Все теперь выращивается в производственных теплицах. Гидропоника, брат, удобрения. Можно снимать до двух урожаев в месяц при том, что в природе – максимум два раза в год. А ты думал мы просто так, ради собственного интереса, занимаемся с тобой квадро-бионикой?

Это было ужасно! Все наши открытия, наши достижения, уничтожали нас. Мы обманывали сами себя. Мы закрывались от окружающего мира щитами современных экранов. Мы не хотели видеть разоренную нами же планету, а колпаком Систем накрыли себя, чтобы отгородиться от собственных социальных проблем.

Всё вокруг было неправдой. Тот идеальный поднебесный мир, в котором я существовал до сих пор, был шаткой иллюзией. Любое, даже самое невинное событие, было способно сбросить человека вниз. Аптаун был построен на жалком фундаменте чужих несложившихся жизней.

Каждый из нас думал только о себе, о собственном благополучии. И кто же тогда больше человек, я или насекомое с человеческой душой? Для чего людям природой дано столь совершенное тело? Чтобы мы в собственном стремлении к благополучию превращались, по сути, в животных? Это наш регресс. Где стремление жить для других, где желание работать не ради собственных успехов? Ничего этого не было ни во мне, ни в ком из нас. Мы построили этот мир, опираясь на какие-то неверные законы. Мы повсюду насаждали обман. Так жили мы все… Я притих. Свобода за окном оказалась иллюзией. В этом мире человеку некуда было бежать. Мне не оставалось ничего другого, как возвращаться домой, с грустью разглядывая темноту за холодным стеклом.

Мы не проехали и половины пути, как неожиданно я почувствовал, что со мной что-то не так. Сначала это продолжалось не дольше секунды. Звуки вокруг неожиданно стали резче, шум поезда громче, потом этот гул затих. Через минуту всё повторилось, только уже длилось дольше. И так много раз… Неожиданно к этому добавилось искаженное восприятие цветов. Я видел всё в градации красно-зеленого цвета, а на кожу начал сильно давить… воздух.

– Что с тобой, Александр?…

Мне казалось, мои руки превращаются в крылья. Я был уверен, что моё тело сейчас каким-то непонятным мне образом изменяется, я взлечу и начну парить.

– Что со мной? Кто я сейчас? – выдавил я нависшему надо мной Майку.

– Да у тебя жар…

Опыт Закхера играл со мной сейчас злую шутку. Прежние ощущения возвращались ко мне.

– Мои руки?… Что с ними? – теребил я друга.

– Александр, да что с тобой? Успокойся, успокойся, – пытаясь сдерживать меня, твердил Майк.

– Кто я? Как выгляжу? – вырывался я.

– Ты выглядишь, как и прежде. Но у тебя жар…

Мне нельзя было болеть. В Аптауне все потому так были озадачены здоровым образом жизни, что больным в этой части города было не место. Людей в Апатуне не лечили, их отправляли вниз. Профилактика заболеваний, их предотвращение – были девизом аптаунцев. Если же организм человека давал сбой… Аптаун был уровнем не для больных и калек, а для здоровых, полных энергии людей. Заболев, в Аптауне я продержусь не дольше трех дней, а дальше Система сочтет меня недееспособным и опустит вниз.

Остаток пути я провел, словно в бреду. Мне чудилось, что руки мои превращаются в крылья, что кожа моя покрывается шерстью, что сзади растет хвост. Воспоминания обо всём пережитом в ходе эксперимента Закхера вызвали в моей нервной системе сильнейший сбой. Потом Майк сказал мне, что теряя сознание, я твердил только одно: «Дух первичен, он есть…».

Когда, по прошествии суток, наш поезд наконец-то добрался до пункта назначения, я уже почти пришел в себя. Только легкая слабость в теле выдавала во мне остатки пережитой «болезни». По дороге, украшенной переливающимися горными водопадами в чужих окнах и с засыпанными мусором каньонами в моём окне, мы приблизились к Индианаполису. Экраны окон остальных пассажиров погасли, и теперь все они, так же как и я, могли лицезреть действительность – усыпанное отбросами подножие города.

– Ну, вот и добрались, – произнес над моим ухом Майк. – Соберись, Александр. Скоро будешь дома…

Моё зрение, слух, до сих пор ещё выкидывали остаточные «сюрпризы», однако ни один сканер, ни один самый чувствительный датчик не мог зарегистрировать этот факт. Позволив мне проделать на межуровневом лифте путь наверх, Система разрешила открыть передо мной дверь.

Когда я, в сопровождении Майка, переступил порог собственного дома, все мне показалось внутри него другим. В убранстве, облике моей квартиры ничего не изменилось. Тело Эльзы полицейские давно убрали, мебель, прочие вещи стояли нетронутыми, однако в этом месте, казавшимся мне раньше таким родным, всё теперь было не так. Мой дом остался прежним, однако, изменился я. Приключение, заставившее меня увидеть то, о чем раньше я даже не подозревал, превращения, показавшие мне совершенно иную жизнь, не отпускали. Мой дом казался мне теперь чужим. Я расслабился только тогда, когда после изрядной порции алкоголя, принесенного ко мне с риском для своей репутации Майком, плюхнулся на кровать и почувствовал, как мягкое интеллектуальное одеяло обволакивает меня, готовя массажем ко сну.

Мой отпуск был окончен, завтра я должен был вернуться к работе, смысла в которой больше уже не видел. Я уснул…

Часть пятая

Я медленно плыл в окружающей меня пустоте. Блаженная безмятежность, состояние абсолютного покоя, ничто сейчас не тревожило, не волновало меня. Я ушел от всего, провалился в умиротворяющее бесчувствие и всё это только лишь для того, чтобы вот так, отгородившись от мира, просто спокойно подумать. Это был третий раз, когда я сознательно отправлял себя в небытие.

Когда это случилось в первый раз, Закхер был изумлен. Никак не ожидал он ещё раз столкнуться со мной, не помышлял о том, чтобы увидеть меня на пороге собственного дома. Я помню, как озадаченно чесал он свою косматую голову, как нервно хрустел костяшками пальцев, слушая меня. После нашей первой встречи, я уезжал от профессора в полной уверенности, что больше ни за что не захочу продолжить наше знакомство. А тут пришел сам. Появился у него уже через год с новой формулой вещества, способного безболезненно совершить надо мной регресс и, умоляя повторить этот процесс вновь. Как же долго отпирался тогда Закхер, мне пришлось уговаривать его. В научных кругах очень сдержанно отнеслись к опубликованным им работам, его опыты сочли «сырыми» и противоречащими Системе. Я же убеждал вернуться к ним снова. А виною всему был Майк. Это он, по возвращении домой, раструбил повсюду о случившейся со мной ошибке Системы. Эх, Майк, Майк… Ты всего лишь хотел внедрить в Систему разработанный тобою проект, осуществить свой план. Мог ли ты подумать тогда, что произойдет? Позже тебе пришлось признать, что даже твой совершенный разум, не смог просчитать получившийся исход. Твой гениальный ум не учел одного – озлобленные, вымотанные неустроенностью собственного быта «низы» только и ждали удобного случая, чтобы поднять бунт. Они не стали разбираться в ситуации, не стали слушать, к чему ты призывал, эти люди поняли только одно – Система совершила ошибку, а значит, каждый из них теперь имеет право подняться наверх. Все они сочли, что находятся внизу ошибочно. Люди бросили свою работу и стали требовать того, чтобы каждому из них открыли доступ в Аптаун. Для нас наступили тогда тяжелые времена. Не ведая о том, чем мы занимаемся, обитатели Даунтауна и Мидлтауна хотели разделить с нами имеющиеся у нас блага. Безоблачной мечтой, раем на земле представлялся им наш верхний уровень. И вот уже каждый не просто стремился попасть наверх, а добивался этого, настаивал, угрожал. Кто бы мог подумать, что я, сам чуть было не пострадавший от несправедливости устройства Системы, впоследствии буду отстаивать её. Надо признать, тогда именно благодаря ей был сдержан натиск на Аптаун «низов». Даже чуть было не выведенная этими вандалами из строя, она надежно заблокировала им доступ на верхние этажи. Однако это было только начало всех наших злоключений. Трудно стало тогда, когда жители низов перестали выходить на работу к нам в Аптаун. Я хорошо помню то время, когда в ресторанах стало некому принести еды, никто не мог отогнать машину на стоянку, без ответа оставался любой заказ. Исчезли продавцы из магазинов, уборщики с улиц, весь обслуживающий персонал. Мы просыпались с ощущением того, что жизнь остановилась. Тротуары покрывались пылью, поступающий снизу товар так и оставался на складах. Забастовка продолжалась две недели, после этого жители низа сами стали постепенно возвращаться к своим рабочим делам. Они ничего не добились и решили вернуть себе остатки прошлого заработка. Им пришлось разгребать всё то, что пришло в запустение без них, мы же, жители Аптауна, осознали острую необходимость заменить тех, кто выполнял наверху физический труд. Тогда-то и было принято решение о внедрении Роботизированной системы выполнения задач. Отложив свои научные работы, я, как и многие другие ученые, занялся чисто прикладными вопросами. Я работал над автоматизацией системы транспортирования товаров. Многое уже было сделано до нас. Аптаун был довольно неплохо оснащен, однако, те пробелы, которые существовали в действующей системе, казалось, были неразрешимы. Кому доверить мелкие операции? Как запрограммировать робота на выполнение непрогнозируемых задач?… Вот тогда-то я и вспомнил о Закхере. Мысль о том, чтобы обратиться к профессору родилась у меня совершенно случайно. Тогда я уже жил в Европе. Мой переезд, предстоящая женитьба постоянно отрывали меня отдел. Всё сложнее было мне сосредоточиться на поставленных задачах, всё труднее улавливалась суть. А ведь было, существовало в природе то состояние, которое позволяло достигнуть максимальной концентрации на объекте, в котором так легко думалось. Вернувшись от Закхера, я получил в скором времени сразу три награды и очередную ученую степень за то, что пришло в голову мне тогда, в квартире профессора. Мои работы хвалили, кто-то называл их революционными, кто-то удивлялся им, кто-то завидовал мне, а я молчал. Мне не хотелось рассказывать о том, что всё это я разработал, находясь в теле простейшего одноклеточного организма. Мне было стыдно признать, что та, такая жалкая и презираемая всеми форма жизни, как нельзя лучше помогала разуму творить. Вот и сейчас я плыл в безмятежности зная, что сейчас моё сознание заключено в оболочку всего лишь одной клетки. Сейчас я амеба, примитивное одноклеточное существо. Закхер, наверняка, в этот момент наблюдает за мной в микроскоп. Это ведь уже третий раз, когда я, вот так без предупреждения заваливаюсь к нему и прошу его снова провести надо мною регресс.

Первый раз был тогда, когда я, понял, что мои попытки механизировать мелкие операции в создаваемой мною системе транспортирования товаров Аптауна зашли в тупик. Сроки поджимали, мне грозило увольнение. А потом куда, вниз? Вот тогда-то я и появился на пороге дома профессора. В моём ноутбуке была усовершенствованная формула вещества, которое должно было со стопроцентной гарантией удачно провести мой регресс.

Закхер долго сопротивлялся моим уговорам, но, в конце концов, сдался. Тогда, дойдя до состояния амебы, я придумал то, что теперь можно было увидеть на каждом углу. Оказавшись отключенным от всех внешних факторов, успокоив чувства, я за несколько минут нашел решение всех проблем современной робототехники. Я изобрел Сионикса – многофункционального робота, способного летать по воздуху, заряжаясь трением об него. Теперь интеллектуальные малышки Си наполняли каждый дом, они справлялись с любой задачей. Огромные же Сионы, бороздили пространство Аптауна, лишая его жителей всех забот. Люди нижних этажей с приходом Сиониксов стали нам не нужны.

Очень удивился серенький человечек – инспектор Системы, когда снова увидел меня перед своим столом. Как и в прошлый раз, я вызвал ошибку Системы. Теперь каждый раз Джек, так зовут инспектора, смеется над моим удивительным желанием встречаться с ним вновь и вновь. Он оказался отличным парнем. Недавно он завел себе молодую жену, жаловался на боли в сердце и на свой доставляющий немало хлопот желудок. Обычный серенький человек, он оставался в тени, за рамками работы Системы, а я, похоже, стал единственным, кого доводилось ему встречать в серых стенах своего кабинета. Вот и в этот раз, я был уверен, он снова будет рад нашей встрече. Как всегда поболтаем…

Во второй раз я приехал к Закхеру после того, как эти вандалы с низов предприняли невиданное. Эти, в конец озверевшие от злобы люди, сообразили, что наш Аптаун опирается на их нижние этажи. Их дома являлись фундаментом наших, и они стали взрывать их. Подумать только, чтобы добраться до нас, они разгромили собственные жилища и всё-таки добились того, что сверкающие крыши Аптауна полетели вниз. Взрывы прокатились по всему миру. Варварски разрушалось то, что строилось веками. Тогда я спешно полетел к Закхеру. Профессор уже даже не пытался отговорить меня. От него я вернулся с проектом летающих опор. За считанные месяцы по моим чертежам и макетам были созданы конструкции, позволяющие поднять Аптаун над землей. Мы оторвались от нижних этажей. Подобно фантастическим летающим городам, наши дома стали парить в воздухе.

Я обрел славу. Меня почитали, как гениального создателя, как невиданного ученого, спасшего мир. Но возникла очередная проблема…

От «низов» мы оторвались, однако все производства, вся промышленность осталась у них. Теперь они душили нас отсутствием товаров. Стало понятно, что развал общества уже не предотвратить.

Снова я поторопился к Закхеру. Теперь я уже даже не помышлял о том, чтобы без него что-то создать, изобрести. То состояние блаженного покоя, отключающее чувства, проясняющее разум, результат регресса, стало для меня жизненно необходимым. От меня ждали новых открытий, революционных предложений, решения проблем. Что-то мне подсказывало, что на этот раз чисто техническими средствами ситуацию не разрешить. Мы потеряли контроль над жителями нижних уровней, над их сознанием, они больше не признавали нашу власть. Люди бунтовали, бесились. Накачавшись знаниями по психологии, проштудировав материалы по истории, управлению, я приехал к профессору. Где-то здесь, в квартире Закхера бегал сейчас мой друг Майк. Он выведал у меня секрет моего успеха и решил последовать моему примеру. Однако оказалось, что формула вещества, способного вывести из регресса живой организм, индивидуальна. Мы с профессором предупреждали об этом Майка. Формула действовала только на меня. Профессору удалось провести Майка по линии регресса, однако что придумал он там, находясь в состоянии инфузории, мы так и не узнали. Подобно мне, застрявшему когда-то в теле млекопитающего, Майк бегал теперь по дому Закхера в облике осла.

И что же было большим регрессом? Тот ли процесс, при котором упрощалось физическое тело, отмирали конечности, теряли совершенство органы чувств. Или же регрессом был тот разлад, который царил в наших умах. Регресс мира в целом был следствием регресса каждой отдельно взятой личности. Много раз я думал, в кого же, в конечном счете, превратимся все мы? Станем ли мы обществом высокоразвитых индивидуумов, способных видеть друг в друге, прежде всего, Человека или же, повинуясь собственному эгоизму, покатимся дальше вниз?…

Сейчас же я парил сквозь пространство, сквозь время энергией чистого разума в пустоте. Я ещё не знал, что придумаю, изобрету. Будет ли это новое психотропное вещество, способное массово поменять сознание «низов», либо же мне удастся разработать принципиально новую модель современного общества, где представители всех классов, осознавая необходимость друг в друге, будут жить по-соседству, а может быть, я просто возьму и подарю людям счастье. Ведь есть состояние, в котором каждый человек способен обрести его. Превратить людей в тех существ, в телах которых воплотятся их желания. Они даже не представляют насколько это легко! Достаточно осуществить «регресс». Тело человека – оно не для наслаждений, нет! Оно бесценно для тех, кто хочет в полной мере реализовать свои замыслы, кто привык творить, создавать. Много раз подолгу наблюдал я за обитателями зверинца Закхера. Теперь я был уверен, что каждый из них, будучи когда-то человеком, пройдя через «регресс», остановился на той ступени своего развития, которая больше пришлась ему по вкусу. Они так и не стали людьми, но нужно ли им это? Есть, размножаться, спать, занять лучше место, обойти прочих, стать почитаемым среди «своих» – вот чего хотели эти люди. И они стали зверьми…

Я же в этот момент был простейшим организмом и продолжал размышлять. Я ещё не решил, что предложу людям, что предприму. У меня ещё было время. Мы все могли ещё что-то изменить. Сейчас я продолжу думать, самой же желанной наградой за мои труды станут те великолепные ощущения полета, беспечности, свободы, которые ещё ждут меня при обретении вновь человеческого облика, при возвращении домой.

2012

Content

Распопова Алина Регресс

Алина Распопова Регресс

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвёртая

Часть пятая