Анатолий Дроздов

РОТА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

Пролог

Голос в трубке был по-мальчишечьи звонким.

— Илья Степанович Князев?

— Угу! — подтвердил я, протирая глаза.

— Тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения?

— Наверное! — согласился я.

— Родились в N?

— Вроде. Вы-то кто? — спросил я, завершая процесс пробуждения.

— Нотариус, веду поиск наследника.

— Меня? — не поверил я.

— Именно! — подтвердил обладатель мальчишечьего голоса.

— И чего я унаследовал?

— Дом! — сообщил нотариус.

«От кого?» — хотел спросить я, но прикусил язык. Какая разница? Голодному не важно, кто его кормит.

— Едва вас разыскал, — пожаловался нотариус. — По месту регистрации не значитесь, местожительство неизвестно. Пришлось залезть в базы сотовых, а там лишь инициалы. Вы семнадцатый, кому я звоню. Приезжайте немедленно: срок кончается.

— А деньги? На дорогу?

— Не предусмотрено, — огорчил нотариус, — но я выслал вам пакет. Что в нем, не знаю, доверитель просил передать, возможно, ценные бумаги. Запишите мой адрес…

Поплескавшись под рукомойником, я выбрался из бытовки. Работа на стройке кипела. Ион, заметив меня, показал кулак.

— Работать будешь? — крикнул сердито.

Я покачал головой.

— Почему? — спросил он. — Кушать не надо, да?

— Наследство получил.

— Большое? — заинтересовался он.

— Дом.

— Здесь?

— В райцентре.

— А-а… — протянул он разочарованно. — Будешь ремонтировать, зови!

Я кивнул и выбрался на улицу. «Будешь ремонтировать…» За какие шиши? Я порылся в карманах. Мелочи набралось — как раз доехать к почтамту. На завтрак у нас — свежий воздух… «Что в пакете? — гадал я. — Лучше всего депозитный сертификат на предъявителя — сбыть можно мгновенно. Облигации тоже неплохо, а вот акций в пакете наверняка нет — они обычно бездокументарные…»

Подошел автобус. Я забрался внутрь, купил билет и встал у окна, держась за поручень. Мысли крутились вокруг содержимого пакета. Вот я захожу в банк, протягиваю в окошко депозитные сертификаты или облигации, главное, что протягиваю, а мне взамен — пачки денег! В пятитысячных купюрах. Можно оформить карт-счет, наверняка предложат, но это фигушки. Банкоматы имеют способность зависать, и еще неясно, какие они в райцентре.

Краем сознания я понимал, что грежу, как ребенок, но остановиться не мог. Хроническое безденежье и работа за еду надоели вусмерть. Может ведь человеку повезти? Хотя бы раз в жизни?

…Почтовая служительница, глянув в мой паспорт, ушла в подсобку и вернулась с конвертом. Он оказался тяжелым и плотным на ощупь. Если и впрямь ценные бумаги… Я отошел в сторону и торопливо вскрыл конверт. Газета… Несколько мгновений я оторопело смотрел на «наследство», а затем развернул газету. Отпечатанная на толстой, рыхлой бумаге, она выглядела странно. Ни внешним видом, ни шрифтами, ни размещением статей газета не походила на современные. «Вчера жители Петрограда, а также все подданные Новой России торжественно отметили тезоименитство Его Императорского Величества, Божьей милостью Алексея Второго, — прочел я на первой странице. — Купцы города, пришедшие поздравить Государя, поднесли Помазаннику золотой поднос, полный золотых же червонцев…» Что за хрень?! Я пролистал газету: впечатление усилилось. Авторы статей сообщали о появлении водопровода на Выборгской стороне, приглашали на авиационный праздник, где «публике будут явлены новейшие модели аэропланов», пеняли извозчикам, вздувшим плату за проезд, и предлагали городской управе с этим делом разобраться. Реклама в газете также имелась. Швейная фабрика «Осиная талия» рекомендовала дамам новейшие модели корсетов, парфюмерная фирма «Новая Россия» сообщала о выпуске духов. От содержания текстов несло древним и обветшалым, однако слова были без «ятей» и «еров». Я вернулся на первую страницу и глянул на дату: 12 октября прошлого года. Газета давняя, но не настолько… Я отложил ее и взял конверт. Внутри что-то болталось. Это оказалась монета, большая и тяжелая. На белом кружке красовался профиль немолодого мужчины, по кругу шла надпись: «Б.М.[1] АЛЕКСЕЙ II ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ НОВОРОСС.». Я перевернул кружок. Двуглавый орел с коронами и гербами сжимал в лапах скипетр и державу, ниже шла надпись: «РУБЛЬ 2010 г.». Заинтригованный, я рассмотрел гурт[2]. Надпись присутствовала и здесь: «ЧИСТОГО СЕРЕБРА 17,996 ГР.».

— Что бы это значило? — спросил я вполголоса.

Ответа не последовало. Случившееся походило на розыгрыш, но разыгрывать меня было некому. Илья Князев, появившийся на свет в захудалом городе N, никому в этом мире не был нужен. Оставалось утереться и думать, как добраться к нотариусу. Первым делом добыть денег. Рубля, даже серебряного, не хватит…

1

Дом был старым. Шиферная крыша, почерневшая от грибка, облупившаяся краска на дощатой обшивке стен, покосившиеся забор и ворота… Я сверился с документом. Табличка с номером на стене дома подтвердила, что адрес тот. Я, конечно же, не рассчитывал на дворец, но действительность оказалась мрачнее. Наследство! Не с нашим счастьем…

Я достал ключи, врученные нотариусом, выбрал нужный и снял замок с калитки. Взялся за ручку. Калитка еле поддалась. Я нажал сильнее; калитка поползла, неохотно открывая проход. Глянув внутрь, я понял причину. Трава во дворе стояла стеной. С улицы траву кто-то обкосил, внутрь давно не заглядывали.

Прокладывая тропу в зарослях, я прошел к дому, открыл еще один замок и вошел. Интерьер глаз не порадовал. Веранда, она же кухня, газовая плита с большим баллоном, стол и табуретка. В самом доме обнаружились две комнаты: гостиная и спальня за дощатой перегородкой. Из мебели имелись стол, буфет и два стула в гостиной, в спальне — железная кровать с никелированными шарами на спинках (не знал, что такие еще сохранились!), шкаф производства пятидесятых годов прошлого века и еще один стул. Тусклые, выцветшие обои на стенах, потолок, подшитый ДВП и крашенный масляной краской. Нищета, даже не замаскированная.

Я бросил сумку на стул и вышел во двор. В сарае обнаружился верстак с тисками и инструментами. Удивительно, но их не растащили. Здесь же нашлась коса — с заржавленным полотном, но вполне исправная, даже с оттянутым лезвием. Я забил плотнее клин между пяткой и косовищем, поправил лезвие и вышел во двор. В колодец двора, образованный строениями, солнце не попадало, трава сохранила влагу. Срезанная косой, она ложилась в ровные, тугие валки. Покончив с двором, я перебрался в огород. Бурьян здесь стоял в рост человека, но не слишком густо — в прошлом году землю пахали. Коса резала траву исправно, я увлекся и забыл о времени. Закончив, забросил косу на плечо и, довольный, направился к дому.

…Старуха стояла во дворе и смотрела на меня, как Мюллер на Штирлица. Или как Штирлиц на Мюллера — это кому как больше нравится. От неожиданности я споткнулся и снял косу с плеча. Под пристальным взглядом прислонил ее к стене сарая.

— Ты кто? — спросила старуха голосом прокурора.

— Илья, — раскололся я.

— Что делаешь?

— Траву кошу.

— По какому праву?

— Ну… — замялся я и, подумав, сказал робко: — Это теперь мой дом.

— Документы! — железным голосом потребовал прокурор.

Я вынес паспорт и свидетельство о наследстве. Старуха изучила паспорт, тщательно сверила фото с оригиналом, затем рассмотрела свидетельство.

— Ты и есть племянник? — спросила уже мягче.

— Двоюродный, — уточнил я.

— Здоровенный какой! — вздохнула она и вернула документы. — Давно приехал?

— Сегодня.

— На могилке был?

«Не знаю, где она», — хотел я ответить, но не решился. Взгляд старухи не сулил доброго.

Я вздохнул и покачал головой.

— Идем! — приказала она.

Я сунул документы в карман и запер дверь.

Мы шли по улице, размытой летним дождем; старуха семенила рядом, то отставая, то забегая вперед. Лужи она осторожно обходила. Я украдкой разглядывал гостью. На ней был ситцевый халат не первой свежести и стоптанные тапки с задником. Серые от седины волосы стянуты в пучок резинкой на затылке. Гостья оказалась не такой старой, как показалось вначале, — лет шестидесяти. Одутловатое лицо, усеянное родинками, сизоватый крупный нос, поджатые губы…

— Простите, — сказал я. — Вас как зовут?

— Глафира, — сообщила она и, подумав, добавила: — Семеновна.

— Дяде вы кто?

— Соседка.

На моем лице, видимо, отразились чувства, потому что Глафира обиделась.

— Да я, если хочешь знать!.. С Павловичем!.. Душа в душу! Сорок лет! Это он мне за домом велел присматривать!

— Извините, Глафира Семеновна, — сказал я искренне. За домом, как я убедился, смотрели истово.

— Пришли, — сообщила она, показывая рукой. — Кладбище.

Мы миновали калитку и стали пробираться меж могил. Они располагались тесно, едва не смыкаясь оградами. На кладбище, как я заметил, упокоились многие поколения горожан: могилы со стороны входа были с коваными оградами и такими же крестами, явно вековой и более давности. Затем шли оградки из арматуры с памятниками из мраморной крошки или крестами из водопроводных труб. И только в дальнем конце стояли костяшки из габбро, обрамленные столбиками с цепями. Глафира подвела меня к холмику в углу.

— Вот! — сказала, всхлипнув. — Встречай, Павлович, племянника.

Павловича передо мной не было. А был песчаный холмик, деревянный крест с табличкой и букетик искусственных цветов, воткнутый прямо в песок. Букетик был свежим, видать, с недавней Радуницы. Глафира нагнулась и стала собирать с могилки обломки веток, налетевшие со старых лип. Затем извлекла откуда-то обгрызенный веник и стала мести вокруг холмика. Словом, делала то, чем обычно занимаются люди на могилах, чтоб как-то скрасить вину перед покойным: он уже там, а ты, деливший с ним дни и годы, еще задержался. С человеком, лежавшим под деревянным крестом, я ничего не делил, я даже не видел его никогда, потому вины не испытывал. Родственнику вздумалось завещать мне дом; спасибо, но я не просил. Что до наследства… Дареному коню в зубы не смотрят.

Глафира закончила с уборкой, перекрестилась и поклонилась кресту. Я последовал ее примеру. Приличия надо соблюдать: о мертвых или хорошо, или ничего.

Глафира выжидательно смотрела на меня.

— Помянем раба божьего? — спросил я.

— Это как водится! — ответила она и взяла меня под руку.

Обратный путь мы преодолели быстрее. В доме Глафира уселась за стол, я достал из сумки бутылку водки, хлеб и нарезанную ветчину в вакуумной упаковке — все купленное в местном гастрономе.

— Богато живешь! — сказала Глафира, разглядывая нарезку. — Где работаешь?

— В фирме, — соврал я.

— Кем?

— Юристом.

— У-у-у… — протянула она. В представлении Глафиры юрист, наверное, был чем-то вроде олигарха. А вот Светка сразу сообразила. «Офисный планктон! — хмыкнула она и добавила: — Большой такой планктонище…»

В буфете нашлись тарелки, вилки и стаканы. Я разлил, и мы выпили, не чокаясь. Глафира пила водку не морщась — привычно.

— Хороший человек был Павлович, — начала она, и я тоскливо приготовился слушать. — Уважительный!

Сколько бывал на похоронах, ни разу не слышал, чтоб о покойниках говорили плохо. Вокруг полно людей злых и непорядочных, подлецов и распутников, пьяниц и домашних тиранов. Умирая, люди теряют дурные свойства, наверное, из-за невозможности их более проявить.

— Слова плохого никому не сказал! Попросишь — никогда не откажет! Забор починить или денег занять, — перечисляла Глафира.

— У него были дети? — перебил я. Наличие других наследников могло создать проблемы.

— Он и женат-то не был! — успокоила Глафира. — Всю жизнь один как перст. Хотя женщины им интересовались, и очень хорошие женщины! — подняла палец соседка. Я понял, кто входил в число «хороших». — Отчего ж нет? Человек тихий, порядочный, непьющий, и должность хорошая — бухгалтер. Я его, бывало, спрашиваю: «Что ж, Павлович, не женишься? Скучно ведь одному?» — «Я тишину люблю! — отвечает. — А женщины — существа шумные». Сказать по правде, было у него здесь, — Глафира повертела пальцем у виска, — всю зарплату на книжки изводил. В область за ними ездил. Бывало, встречаю, а у него полная сумка. Довольный, улыбается. «Глянь, — говорит, — Глаша, какие достал!» — и показывает. Смотрю: «Металлургия»! Зачем, спрашивается, бухгалтеру металлургия?

Я огляделся. Никаких книг в доме не наблюдалось.

— Вот и я спрашивала: «Где ж книги? Все тащишь и тащишь, а в доме пусто». — «Я, — отвечает, — их хорошим людям отдал. Им нужнее». Спрашивается, зачем покупать, чтоб после отдать? Со странностью он был, но добрый. Меня жалел, как муж помер, денег давал… — Глафира всхлипнула.

Я разлил остатки водки по стаканам. Глафира махнула свой и закусила ломтиком ветчины.

— Как в больницу собрался, позвал меня, — сказала со вздохом. — Дал денег и говорит: «Если не вернусь, сделай все по-людски! Отпевание, похороны, поминки — чтоб слова худого не сказали!» Велел за домом присматривать, обнял меня, поцеловал на прощание… — Глафира снова всхлипнула. — Я все сделала, как он велел! Если б знала твой адрес, непременно б телеграмму дала! Ты не в обиде?

Я покрутил головой.

— И вот еще… — Глафира перестала плакать, взгляд ее стал тревожным. — Павлович сказал, что могу взять из дома, что захочу. Я телевизор с холодильником забрала. Они старые — таких давно не делают. Ты — богатый, новые купишь, а мне в память…

Я кивнул, подтверждая, что не в претензии.

— Пойду! — Глафира тяжело поднялась со стула.

— Вы не знаете, — спросил я, — почему он завещал дом мне?

— Наверное, некому более, — предположила соседка. — Я не знала, что он подписал дом, нотариус объявил. Павлович ему приказал так сделать, заплатил за розыск наследника. Предусмотрительный был человек, умный…

Я проводил Глафиру до ворот, вернулся в дом и распаковал сумку. Развесив одежду по спинкам стульев, достал запечатанный конверт: нотариус вручил его вместе со свидетельством. Читать наставления покойного мне не хотелось, и я бросил конверт на стол. На веранде нашлось ведро, я набрал воды в колонке, умылся и почистил зубы. Хотелось спать. Я встал рано, трясся в автобусе, полдня ушло на бумажные дела. А тут еще соседка…

В шкафу обнаружилось постельное белье, с виду чистое, я застелил постель и собирался прилечь, но все же, мучимый совестью, вернулся к столу. Последний долг покойному следовало отдать. В тусклом свете маломощной лампочки конверт выглядел непритязательно: тонкий, потертый. Я оторвал полоску сбоку, достал сложенный листок бумаги, развернул. На листке было только одно слово: «Ищи!»

«Ветра в поле! — подумал я, бросая листок на стол. — Ищите и обрящете!»

Глафира была права насчет странностей…

Я провалился в сон, и мне привиделась Светка. Обнаженная, с дерзко торчащими сосками маленьких грудей, она тянула ко мне руки и зазывно улыбалась. Худшего окончания тяжелого дня и придумать было трудно…

* * *

Проснулся я на рассвете и некоторое время лежал, прислушиваясь. Было непривычно тихо — до глухоты в ушах. В большом городе я отвык от тишины. Там постоянно что-то шумело, если не машины под окном, то соседи сверху или вода в трубах… Вставать мне не хотелось, жить — тоже. Светка мучила меня всю ночь. Приходила, садилась на край койки и, улыбаясь, расстегивала блузку. Я протягивал руки, но она отодвигалась, грозя мне пальцем. Я пытался встать, но тело не подчинялось. От горечи я заплакал.

— Пожалуйста! — попросил я. — Не мучь меня больше! У меня нет сил!

— Ты сам не отпускаешь меня! — возразила она.

— Я тебя люблю!

— Я знаю, — вздохнула она. — Я тебя тоже люблю. Но меня больше нет, а ты страдаешь.

— Как же мне быть?

— Не держись за меня! — сказала она. — Забудь! Это единственный выход.

— Ты не обидишься?

— Мне здесь хорошо! — возразила она. — Немножко не хватает тебя, но это временно — я еще не привыкла. Придет время, и ты поймешь. Но это будет не скоро, тебе еще долго.

— Я могу ускорить.

— Глупый! — Она наклонилась и коснулась губами моих глаз. — Какой же ты глупый! Я тебе ускорю! Разлучишь нас навсегда! Живи, любимый! Я тебя очень прошу!

…Мы познакомились на пляже. Стояла жара, весь город устремился к реке, и пляж был полон. Я отыскал свободное местечко и почти сразу заметил девчонку, лежавшую рядом. На пляж я пришел купаться, а не за клубничкой, но Светку не заметить было нельзя. У нее были милое личико, тоненькая фигурка и голубые глаза. Цвет глаз я разглядел позже, поскольку в тот момент их скрывали солнцезащитные очки, вдобавок она лежала, уткнувшись в книгу.

— Присмотрите? — спросил я, сбросив одежду.

Она кивнула, не отрываясь от чтения. Я забрался в реку, с удовольствием поплавал и понырял, доставая дно, и, довольный, вылез на берег. Я пробирался среди распластанных на песке тел, стараясь не наступить на чью-либо руку или ногу, поэтому смотрел вниз. А когда поднял голову…

Жара в тот год выпала на День ВДВ. Центр города заполонили парни в голубых беретах и тельняшках; а также ОМОН, предвкушавший пьяные разборки. Кто знал, что десантура попрется на пляж? Обычно она плещется в фонтанах, но в этот раз или фонтанов не хватило, или парней потянуло на простор. Эти четверо вломились на пляж и сразу заметили Светку — ей, как и мне, не хватило места у воды, мы расположились у самого входа. К моему появлению сцена приставания была в самом разгаре: один голубой берет держал Светку, второй стаскивал с нее плавки, остальные двое комментировали процесс. Светка извивалась, брыкалась, звала на помощь, но на только что переполненном пляже образовалась пустота.

— Мужики! — сказал я десантуре как можно миролюбивей. — Это моя девчонка.

— Ну и вали нах! — посоветовал один из комментаторов.

— Отпустите! — попросил я. — Нехорошо обижать маленьких!

— Тебе же сказали валить! — окрысился комментатор. — Чё непонятного, чмо? Объяснить? — Он встал и замахнулся.

Он еще падал, когда я двинул по шее того, кто держал Светку. Десантник разжал руки и сел на песок. Любитель женских плавок получил коленом в подбородок и грохнулся на спину. Я вернул плавки на место и оттолкнул Светку в сторону: десантура, опомнившись, пошла в бой.

Трезвые, они б смололи меня в фарш — ВДВ есть ВДВ, своих они дрючат не по-детски — приходилось видеть. Однако перед пляжем ребята посидели — и хорошо, потому двигались медленно, замахивались широко. Все равно мне пришлось туго. Они вцепились в меня, как лайки в медведя: стоило одному упасть, как на его месте возникал следующий. Алкоголь сделал их нечувствительными к боли; удар, который отключил бы трезвого, пьяного лишь притормаживал. Я сбил костяшки пальцев на правой руке, мне рассадили скулу и навешали синяков, я устал и стал оглядываться, прикидывая, куда бежать. Светки поблизости не было, а судьба прочих отдыхающих меня не волновала.

К счастью, второго августа, в День ВДВ, полиция в России стоит на ушах, потому найти ее легче. Светка нашла. Набежавший ОМОН упаковал обидчиков, а заодно и меня — до выяснения обстоятельств…

В обезьяннике я просидел недолго — часа полтора. Меня отвели в кабинет, где за столом, заваленным бумагами, восседал моложавый майор и читал составленный дежурным протокол.

— Так! — сказал он, поднимая глаза на меня. — Хулиганим, значит?

— Защищаем граждан! — возразил я.

Майор хмыкнул:

— Знаем мы таких защитников! Присаживайся.

Я подчинился. Майор отложил протокол, взял лежавший перед ним бумажник и стал его потрошить. Бумажник был мой. Извлеченные на свет божий документы, деньги и прочее майор раскладывал перед собой. Затем взял паспорт, полистал и улыбнулся:

— С днем рождения, Илья Степанович!

— Спасибо! — сказал я, трогая скулу. — Уже отметил.

— Четырех десантников уложил! — сказал майор. — Хорошо повеселился!

— Они были пьяные, — уточнил я.

— А вот мои парни еле справились! — возразил майор. — Не скромничай. — Он взял извлеченную из бумажника фотографию, изучил, затем показал мне: — Ты где?

— Крайний справа.

— Ага! — сказал майор. — Краповый берет! Суду все ясно. А вот это орден Мужества?

Я подтвердил.

— Крап твой или прибарахлился?

Я только хмыкнул. Попробовал бы кто надеть крап не по заслугам! Убить не убили бы, но здоровье подпортили б.

— Сдал испытания с первого раза? — продолжал допытываться майор.

— Вообще не сдал! В последнем бою вырубили.

Это было правдой. В финале испытаний претендентов на краповый берет ждет самое трудное: четыре рукопашных боя подряд — и каждый со свежим «краповиком». Выдержать их невероятно трудно. Потому существует негласное правило: претендента бить, но не мочить. Висюков меня мочил: он поклялся, что я не получу берет, и слово сдержал. Не любил он меня…

— Откуда крап? — все не отставал майор.

— Совет краповых беретов постановил выдать. В связи с невозможностью сдать испытания из-за полученного ранения.

— Понятно, — сказал майор и стал запихивать бумаги обратно. — Я вот дважды сдавал, и оба раза неудачно. Одного не пойму: почему такой парень, как ты, вместо того чтоб служить у нас, сидит в занюханной конторе? Много платят?

— Если бы!

— Тогда в чем вопрос? Ты же дипломированный юрист, стал бы лейтенантом! Сразу!

— Уже предлагали, — буркнул я. Майор стал меня раздражать.

— Ладно! — Он протянул бумажник. — Свободен!

Я взял и пошел к двери.

— Эй, прапорщик! — окликнул он.

Я оглянулся.

— Орден хоть не пропил?

— Нет! — ответил я. — Лежит в тумбочке.

— Ордена носить надо, а не складывать в тумбочки, — буркнул он. — Иди!

…Светка ждала меня на улице.

— Что так долго? — спросила сердито.

— Устанавливали личность, — пояснил я.

— Лучше б людей от хулиганов охраняли! — Она шагнула ближе и потрогала ссадину на моей скуле. — Больно?

— Терпимо, — сказал я.

— Далеко живешь?

— Две остановки.

— Вот и хорошо! — улыбнулась она. — А то моя общага на краю города.

Я смотрел недоуменно.

— Тебя ж лечить надо! — пояснила она и вдруг насупилась: — Или нет?

— Надо! — подтвердил я торопливо. — Очень надо!

— Идем! — Она взяла меня под руку.

Назавтра я перевез ее к себе. Мне понравилось быть пациентом, а ей — доктором. Через месяц мы отнесли заявление в загс и стали готовиться к семейной жизни. Стипендии студентки и зарплаты юриста — офисного планктона — было маловато, я стал подрабатывать вечерами. Потому не сопроводил ее к вокзалу: Светка ехала повидать отца. Поезд отходил поздно, она вышла на остановку и стала ждать автобус. Она не заметила джип, мчавшийся по встречной, она смотрела в другую сторону. У обдолбанной суки, сидевшей за рулем, отказали мозги, она крутанула руль, джип вильнул влево и влетел в остановку. Никелированным кенгурятником джип, как танк, снес ограждение и единственного человека, стоявшего на остановке. Света умерла мгновенно, она, наверное, даже испугаться не успела…

Виновную искать не пришлось — она отключилась прямо в машине. В ходе разбирательства выяснилось: дочь местного олигарха. Дело с ходу попытались замять, но не вышло. Кто-то (тогда я не знал, кто) вывесил историю на популярном форуме — с подробностями и фото. Поднялся шум, подключилась пресса — суд состоялся. Только то, что не смогли связи, сделали деньги и ушлый адвокат. Меня не признали участником процесса, как я ни умолял. Мы ведь не успели со Светой расписаться. Потерпевшим определили отца Светки, а с ним адвокат поговорил… Убедить алкоголика нетрудно — это вопрос денег, причем не слишком больших. Я умолял Светкиного отца, но на суде он заявил, что претензий не имеет. Прокурор тут же попросил для виновной два года колонии, судья с ним согласился, добавив к сроку «условно». Ликующая родня увела осужденную, я вышел на улицу и закурил. С третьей попытки — руки дрожали. В этот момент меня тронули за плечо. Это был знакомый майор.

— Теперь ты понимаешь, почему я не с вами? — спросил я.

— Знал бы ты, чего стоил этот суд! — вздохнул он. — Дело дважды закрывали. Если б не Интернет…

— Ваша работа?

Он кивнул.

— Если б за рулем был мужик… — начал я.

— Он не дожил бы до суда! Знаю! — сказал он. — И очень рад, что оказалась баба. Мотать срок из-за всякой падали? Этой суке недолго осталось — сидит на игле. Пытались лечить — бесполезно. Тюрьма могла ее спасти — там нет наркоты. Они перехитрили сами себя. Суд не наказал — бог накажет. Сдохнет, причем скоро! Если тебя это утешит…

— Не утешит, — сказал я.

Я не врал: меня не утешил бы даже расстрел. Вернуть Свету он не мог. Мы с ней как-то мгновенно срослись. Она любила меня поддразнивать, называла офисным планктоном, я делал вид, что сержусь, хотя на самом деле просто млел. Нас ждало простое, непритязательное счастье: работа, много работы, ипотека, дети, строгая экономия, но это мало значило по сравнению с тем, что мы были вместе. Смерть оторвала ее от меня — с мясом. Я не мог работать в полную силу — и меня уволили. Платить за квартиру стало не по карману, и я перебрался в угол для гастарбайтеров. Я помогал им на стройке — бесплатно не кормили. Деньги таяли, я стал продавать вещи. Мне нужно было дождаться суда. Сначала я продал машину. Много за нее не дали — слишком старая. Пришлось продать и ноутбук. Получив письмо нотариуса, я продал сотовый — последнюю ценную вещь, что у меня оставалась. Вырученных денег хватило на билет, госпошлину и немудреную еду. Глафира зря считала меня богатым. У меня был только этот дом, который следовало немедленно сбыть с рук. Я понимал, что дом в райцентре не стоит дорого, тем более такой, но что-то он все же стоил. На билет в один конец — куда-нибудь подальше, должно хватить.

Я встал, вышел во двор и, вдыхая запах вянущей травы, отжался сто раз. Затем умылся и доел остатки вчерашнего ужина. Разжился тряпками и стал наводить в доме предпродажную подготовку. Помыв окна, я протер мебель и только после заметил в углу икону. Не Николая Чудотворца или Богородицы — привычные домашние образа, а Спаса Нерукотворного. Я не религиозный человек, но Бога следует уважать. В горах мы часто его вспоминали…

Я притащил стул, встал на него и стал протирать образ. Нижним концом он опирался на гвоздь, от неловкого движения икона соскочила и повисла на веревочке. Что-то выскользнуло из-под нее и шмякнулось на пол. Я спрыгнул со стула и поднял. Это был сверток цилиндрической формы, запакованный в бумагу с красной полосой. Обертку вдобавок заклеили. Я надорвал бумагу — в ладонь скользнули желтые монеты. Я поднес одну к глазам. В центре желтого кружка красовался двуглавый орел, но не современный российский, а царский. Ниже шла надпись: «10 рублей 2000 г.». Я перевернул монету. Уже знакомый мне одутловатый профиль немолодого человека красовался в центре, по кругу шла надпись старинным витиеватым шрифтом: «Алексей II император и самодержец Новой России». Я ссыпал монеты в карман и разгладил сорванную обертку. Тем же витиеватым шрифтом на ней было напечатано: «Государственный банк Новой России».

— М-да… — пробормотал я, опускаясь на стул. — Ищите и обрящете! Что бы это значило, дядя, не скажешь?

Дядя мне ничего не ответил.

2

Скупка золота в райцентре имелась, но эту мысль я отверг. Люди в провинции просты и непосредственны, известие о золотых россыпях, обнаруженных в старом доме, распространилось бы немедленно. Меня ждал наплыв асоциальных личностей, выяснение отношений, мордобой и следствие. Я одолжил у Глафиры денег и отправился в область. Уговорить Глафиру стоило труда. Старуха смотрела подозрительно и деньги дала под залог ордена.

— Он стоит две тысячи? — спросила, вертя в руках награду.

— Больше! — заверил я. — Коллекционеры с руками оторвут!

— Где ж я найду твоих коллекционеров?

— Так в каждой газете объявления!

К счастью, у Глафиры имелась местная газетка, а в ней стандартная реклама: «Покупаю ордена, медали и другие награды…» Старуха успокоилась и вынесла деньги.

В поездку я взял документы. Паспорт — само собой, но еще и свидетельство о наследстве. Существовала возможность, что монеты не золотые; в этом случае реакцию скупщика просчитать не трудно: отмазка не помешает.

В город я приехал к обеду. Позавчера я покинул его, думая, что навсегда; оказалось, что зря. Скупки у вокзала я оставил без внимания и отправился в центр. На привокзальной площади много глаз, и глаза эти не всегда добрые. Шагая по проспекту, я заметил вывеску «Ломбард» и подошел ближе. Золото здесь скупали, о чем говорило объявление на стекле. Я заглянул в витрину — посетителей не наблюдалось. Я толкнул дверь. Скучавший за прилавком клерк поднял голову.

— Вот! — Я положил на стойку монету.

Он подбросил ее на ладони, провел по какому-то бруску, удовлетворенно хмыкнул и вдруг оторопело уставился на желтый кружок.

— Это не царский червонец!

— Имитация, — сказал я.

— Но портрет и год чеканки!

— Монета золотая?

— Вне всякого сомнения.

— Тогда какая разница?

— Минуту! — Он скрылся за дверью в стене.

«Так! — подумал я. — Монеты в розыске. Украдены. Возможно, ограбление или, что хуже, убийство. Звонок в полицию, ОМОН, маски-шоу. Мордой в пол, руки за голову, ноги на ширине плеч… Чувствовал!»

По уму, мне следовало бежать, причем немедленно. Однако бежать не хотелось — совесть моя была чиста.

Дверь, в которую скользнул клерк, открылась, из нее выглянул старик. Совсем древний и с характерной внешностью. Старик уставился на меня немигающим взглядом.

— Это вы принесли монету? — спросил он скрипучим голосом.

Я кивнул.

— Зайдите, пожалуйста.

Появившийся клерк открыл мне проход, я подумал и вошел. Комната за дверью оказалась складом, уставленным стеллажами. Они были завалены вещами, главным образом бытовой техникой. Старик провел меня к столу и предложил стул. Сам устроился напротив.

— К вам один вопрос, молодой человек, — сказал он, глядя мне в глаза. — Где вы взяли монету?

— Я обязан отвечать?

— Не обязаны. Но в таком случае я звоню в полицию.

— Звоните!

Он некоторое время смотрел молча.

— Вы производите впечатление приличного человека, — сказал он задумчиво. — Я объясню свой интерес. Такие монеты приносил мне друг — и только он! Вдруг появляетесь вы…

«Да! — подумалось мне. — Это я удачно зашел!»

— Друга звали Иван Павлович?

— Так! — подтвердил он.

— Это мой дядя, он умер полгода назад. Я наследник.

— Можете подтвердить?

Я достал свидетельство. Старик взял его, изучил и вернул бумагу.

— Как умер Иван? — спросил тихо.

— Что-то напутали с лекарством.

— В последний раз он выглядел плохо… Боже, почему он не пришел ко мне? — всплеснул руками старик. — Я б отвел его к лучшим врачам! Они никогда и ничего бы не напутали! Ах, Иван! Такой молодой…

Я хмыкнул.

— Ну да! — покосился он. — В вашем представлении любой, кому за шестьдесят, — старик. Мне скоро восемьдесят, но старым я себя не считаю. Иван для меня — просто мальчик. Какое несчастье, какое несчастье…

— Монеты возьмете? — перебил я. Причитания меня утомили.

— Разумеется! У вас сколько?

Я высыпал червонцы на стол.

— Всего-то?

— Сколько есть.

Он смотрел недоверчиво. Я развел руками.

— И вы шли ко мне с этим?

— Я к вам не шел, заглянул случайно.

— Молодой человек, — произнес старик торжественно. — Давайте договоримся раз и навсегда: вы не станете рассказывать мне сказки, а я не буду их слушать. Я могу вас понять: вы никогда не видели Кацмана и не знаете, можно ли иметь с ним дело. Я могу поздравить ваших родителей — у них умный сын. Сейчас я покажу вам, как Кацман ведет дела. У вас здесь десять монет. Это точные копии червонцев царя Николая, убитого большевиками в восемнадцатом году. В каждой монете семь и семь грамма чистого золота. Разумеется, вы это знаете, перед приходом сюда вы все взвесили и посчитали, и сейчас хотите посмотреть, как Кацман станет вас обманывать. Кацман не будет этого делать, он никогда и никого не обманывал, за исключением КГБ, но это было при советской власти, и КГБ того заслужил. Что мы имеем? Семьдесят семь граммов чистого золота по тысяче рублей за грамм. Никто в городе не предложит вам лучшей цены; я уверен, вы это знаете. Заметьте, я не взвешиваю монеты и не пробую их камнем, я верю вам на слово. Вам причитается семьдесят семь тысяч рублей. Лично от себя Кацман добавляет еще три. Итого восемьдесят тысяч. Получите! — Он протянул мне деньги.

Я взял купюры и спрятал в карман.

— Вы довольны?

— Спасибо! — Я встал.

— В следующий раз жду настоящую партию.

— Какую именно?

Он хмыкнул:

— Хоть тонну! Я, конечно, шучу, Иван никогда не приносил много, особенно в первое время. Сто-двести монет, редко тысячу. Его можно было понять: в советские времена за такой гешефт ждала Колыма — и то в лучшем случае. Могли подвести под расстрел. Сейчас КГБ нет и бояться нечего. Разумеется, Кацман, как и прежде, окажет посильную помощь. Связи у меня не те — кто-то умер, кто-то расстался с постом, но кое-что сохранилось. Лекарства, семена, технологии. Даже оружие…

— Зачем мне оружие? — спросил я.

Старик обиделся.

— Я не спрашиваю вас, молодой человек, зачем вы чеканите на вашем золоте эти странные портреты, вместо того чтоб воспроизвести царский червонец. Или без затей принести золотой лом. Монеты все равно идут в плавку! Однако вы это делаете. Значит, у вас есть соображения. У Кацмана они тоже есть. Я знаю, что у меня могут попросить. Поскольку просили, а Кацман помогал. Не задавайте ненужных вопросов, молодой человек, и вы не услышите неприятных ответов. До свидания!

На улице я потер виски, пытаясь осмыслить только что услышанное. Золото килограммами, КГБ, оружие… Это походило на бред или сцену из западного боевика, но реальность опровергала как сон, так и фильм. Я находился в знакомом городе, стоял у проспекта, по нему катили машины с российскими номерами, а рядом была дверь с вывеской «Ломбард». Я достал из кармана деньги, пересчитал. Все правильно: восемьдесят тысяч. Хорошая сумма! За дом я рассчитывал выручить меньше.

Я двинулся по проспекту, вертя головой, — хотелось есть. Искомое появилось скоро. Из раскрытых дверей кафешки тянуло запахом жареного мяса, картошки и еще чем-то острым. Я не заставил себя упрашивать и вошел. Официантка принесла мне кружку пива и соленых орешков, я заедал ими горьковатый напиток, пока не поспел мой стейк. План дальнейших действий созрел во время еды. Щедро расплатившись и заслужив благодарный взгляд официантки, я направился в офис сотовой компании, где приобрел смартфон и сим-карту с безлимитным Интернетом. Поисковик выдал мне десяток объявлений, я выбрал то, где обещали срочность, и позвонил. Мне ответили, и я объяснил, в чем нуждаюсь.

— Ремуксы или образы? — спросил собеседник.

— На ноуте смотреть, достаточно рипов.

— Сбросить на встроенный диск?

— На внешний, форм-фактор два с половиной дюйма.

— Объем?

— Терабайт.

— Часа полтора, не меньше.

— Договорились! Будет готово, звоните. Скажу, куда подвезти.

В магазине ноутбуков я задержался. Бродил у стоек, разглядывая, прикидывая, трогая клавиши. Денег хватало на самые дорогие, но я умерил пыл. Что б там ни болтал Кацман, в горы золота верилось с трудом. Я выбрал бюджетную модель с предустановленной «семеркой». Остальные программы куплю в киоске у вокзала.

— Сумка нужна? — спросил продавец, выключая ноутбук.

— Обязательно! — сказал я, отсчитывая деньги.

Звонок раздался раньше, чем я ждал.

— Привокзальная площадь, — сказал я.

— Замечательно! — обрадовались в трубке. — Как раз рядом живу.

Я покупал обратный билет, когда ко мне подошли.

— Все как вы просили, — сказал приятный, смышленый на вид паренек, вручая мне диск. — Никаких вампиров и зомби! Классика — зарубежная и наша.

Я включил ноутбук, проверил диск и расплатился. Дорога в райцентр пролетела незаметно: я сидел в мягком кресле и смотрел кино. Наушники позволяли не беспокоить пассажиров. Прибыв на место, я заглянул в магазин и набил сумку продуктами — да так, что еле донес. Накрыв стол, я отправился к Глафире и вернул долг. После чего забрал орден и пригласил соседку в гости.

— Говорила, что богатый! — сказала Глафира, увидев стол. — Чё деньги занимал?

— Перевод задержали, а я истратился.

— Получил все-таки?

— Как видите!

— За это надо выпить! — заключила Глафира.

Я подливал соседке весь вечер, но нового ничего не узнал. Если верить Глафире, бизнесом дядя не занимался. Ходить к нему никто не ходил, если только ночами, но приличные люди, а покойный Иван Павлович был именно таким, ночами спят. По всему выходило, что Кацман наврал мне (спрашивается, зачем?) или же покойный дядя был Штирлицем. Отложив загадку на время, я отвел Глафиру домой (самостоятельно передвигаться она уже не могла), прибрал в доме и завалился спать. Светка этой ночью меня не беспокоила…

* * *

Потолок и стены из поиска выпадали. Старые обои и обшивка потолка исключали вероятность тайника, по крайней мере, устроенного в недавнее время. Можно мечтать о килограммах золота, заложенных в стены во времена оны, но я не пацан и в сказки не верю. Монеты нашлись за иконой, значит, прятали их впопыхах. Я оставил в покое пол и плинтусы — их не трогали с прошлого века. Оставалась мебель. Я исследовал стол и стулья, вспомнив в последнем случае роман Ильфа и Петрова. Дядя, как выяснилось, его тоже читал — в стульях не обломилось. Так же как в шкафу и буфете. В любом знании много печали — как в малом, так и в большом. Понимаешь это после того, как вытащишь из шкафов содержимое, простукаешь стенки, низ и верх, а затем все вытащенное (и тоже проверенное) водворишь на место. На печку много времени не ушло. Все изразцы держались плотно, топка и поддувало были девственно чисты. Веранда слепила мне кукиш, как и дом, после чего жест повторили чердак и сарай. Оставался погреб, но туда я не пошел. Погреб не имел замка, в нем я хранил продукты и прекрасно помнил убогое сооружение. Цементный пол, такие же потолок и стены, полки с сиротливой кучкой купленной мною провизии и тыльная стенка, зашитая досками. Прятать золото в этом месте мог человек, убогий от рождения, покойный дядя к таковым не принадлежал.

Оставался огород — последняя и призрачная надежда. Клады перестали закапывать лет сто назад, но в провинциальном городке патриархальные традиции чтут. Дядя схоронил монеты за «божницей», как это делали в девятнадцатом веке! Я убедил себя в этом, после чего взял лопату и пошел рыть. Не окопы. Подобное навело бы соседей на определенные мысли. В городке, где я вырос, соседка понуждала мужа вскопать огород простым и эффективным способом: прятала в землю бутылку водки и сообщала о ней мужу. Не зная место закладки, муж копал тщательно и планомерно. Метод имел один недостаток: по обнаружении бутылки муж работу прекращал и удалялся с добычей; докапывать приходилось жене. Оставалось надеяться: мне повезет, как пьянице.

Я сгреб скошенную траву и поплевал на руки. Песчаная земля поддавалась легко. Я был на полпути, когда к забору подошла Глафира.

— Сеять будешь? — спросила удивленно. — Что?

— Пшеницу! — сообщил я. — В мире неурожай.

— Пшеницу поздно, — возразила соседка. — Май на дворе!

— Тогда бананы! Их тоже покупают.

Глафира засмеялась и погрозила мне пальцем:

— Хитрый! Не хочешь говорить! Ну да ладно, свой огород я засадила. Хороший ты парень, Илья! — заключила соседка. — Уважительный, работящий. Я думала, продашь дом, а ты огород копаешь. Значит, остаешься. Это правильно! Хороших мужиков у нас в городе мало, хоть одним да больше. Тебе невесту сыскать? — предложила Глафира. — Ты ведь наших не знаешь, нарвешься на шалаву! У меня хорошие девочки на примете: порядочные, работящие. Не пьют, не курят…

— Я подумаю, — пообещал я. — Насчет непьющих.

Соседка постояла чуток, наблюдая за моей работой, затем побрела к себе. С огородом я покончил к вечеру — на остатках сил и в припадке злости. Золотая лихорадка оказалась сильней алкогольной; я вскопал все, не получив взамен даже выпивки. Бросив лопату в сарай, я умылся и занялся ужином. Стоял чудесный теплый вечер, и мне не хотелось сидеть в стенах. Я вытащил стол и стулья во двор, разложил еду по тарелкам и открыл поллитру. Ее я точно заслужил.

Я заканчивал ужин, когда в калитку постучали. Это оказалась не Глафира, как я ждал, а нотариус — тот самый, который выдал свидетельство о наследстве.

— Извините, Илья Степанович, — сконфузился он. — Я не вовремя.

— Очень даже вовремя, — возразил я. — Прошу к столу! — Я плеснул в рюмку и подвинул ему.

— Что вы! — замахал руками нотариус. — Я по делу!

— Обижусь, — сказал я.

Он помялся и присел. Нотариус мне нравился. В провинции встречаются такие пареньки: румяные, стеснительные и безукоризненно честные. Антон, так звали нотариуса, не только выдал мне свидетельство о праве на наследство, но подробно рассказал, как оформить дом, и даже вызвался к нему сопроводить, пожертвовав ради этого своим обедом. Я едва отбился.

— За наследство!

Антон выпил и закашлялся. Я придвинул ему тарелку и подал вилку. Гость торопливо закусил. Я снова наполнил рюмки.

— Илья Степанович! — Он прижал руки к груди. — Я вас прошу! Я не пью!

— Жена запрещает?

— Я не женат!

— Невеста?

— У меня ее нет.

— Это большое упущение со стороны местной общественности! — сказал я. — Его следует немедленно исправить. У Глафиры Семеновны есть на примете порядочные и работящие девушки. Не шалавы какие-нибудь, в чем она дает ручательство. Соседка предлагала их мне, но мне столько не потянуть. Могу поделиться.

Антон изумленно уставился на меня и вдруг прыснул. Я подождал, пока он закончит смеяться, и придвинул ему рюмку.

— Илья Степанович, давайте сначала о деле, — попросил он. — Я действительно не пью и могу охмелеть.

— Ладно, — сказал я. — Что за дело?

— У вас нет намерения продать дом?

Холодный ветерок пробежал по моей спине. Заявись ко мне Антон в первый же день, он бы немедленно получил ключи — и клятвы не забыть вовек. Но за последние дни кое-что изменилось.

— Не определился, — сказал я уклончиво.

— Есть покупатель.

— Кто он?

— Не местный. Ко мне обратился его представитель и попросил о посредничестве.

— Зачем им дом?

— Не знаю! — пожал плечами Антон. — Мне не объяснили.

— В городе нет свободных домов?

— Полно! Продавцов больше, чем покупателей.

— Однако вам сказали: именно этот?

— Да.

— Вы не находите это странным?

— У богатых свои причуды! — вновь пожал плечами Антон. — Может, вырос человек здесь, может, родня его жила.

— Обделенные наследники?

— Не думаю, — сказал Антон, помолчав. — Не похоже.

— Но клиент богатый?

— С чего вы решили?

— Вы сами сказали, — напомнил я.

— Ну… — Антон покраснел и насупился.

Если вы отвечаете в фирме за договоры: встречаетесь с поставщиками, согласовываете формулировки и следите за исполнением обязательств; если всем этим вы занимаетесь ряд лет, то начинаете чувствовать подвох в каждой детали — не важно, что это: слова или текст на бумаге. От предлагаемой мне сделки несло гнилью. Не со стороны нотариуса. По всему было видать: Антона используют втемную.

— Скажите, Антон, вы с тем человеком заключили договор?

Он покачал головой.

— Взяли аванс?

— Они не предлагали.

— Только пообещали?

Он кивнул, и я едва не рассмеялся. Нет, я люблю русский бизнес! Какой-нибудь олигарх местного разлива будет пить в три горла, швырять бриллианты многочисленным телкам, покупать «Бентли» и «Хаммеры», но он же задавится, чтоб заплатить человеку, который заработает ему миллионы. Скольких жлобов я поймал на этой привычке, сколько выгодных сделок заключил! Персонал сливал мне владельцев радостно, рьяно.

Я достал из бумажника две банкноты по пять тысяч рублей и положил их перед Антоном.

— Я нанимаю вас, Антон!

— Для чего? — изумился он.

— Для правовой помощи…

— Вы же сами юрист!

— Юристам помощь тоже нужна.

— Какая?

— Представлять мои интересы в переговорах о доме.

— Но я представитель другой стороны!

— Уже нет. Они вам не заплатили, а я — да!

— Я дал слово!

— Хорошо, — согласился я. — Исполняйте до конца.

— Мне поручено предложить вам пятьдесят тысяч.

— Жлобы! — сказал я искренне.

— В случае вашего отказа — сто тысяч! Это хорошая цена, Илья Степанович! Ваш дом стоит меньше. Я регистрирую сделки и знаю цены.

Я покачался на стуле.

— Передайте нанимателю: я не продаю дом! Я его полюбил, прирос сердцем. Сегодня я вскопал огород, завтра засажу его картофелем. Я буду окучивать всходы, выпалывать сорняки, с появлением колорадских жуков соберу их и казню лютой смертью. Осенью соберу урожай и буду плакать над каждым клубнем: они пахнут детством.

— Вы это серьезно? — спросил Антон. — Насчет детства? Так и передать?

— Дословно!

Он хмыкнул и засмеялся. Я улыбнулся. Антон глянул на лежавшие перед ним купюры и спрятал руки под стол.

— Чего вы хотите, Илья Степанович?

— Просто Илья, — предложил я. — Мы ведь партнеры!

— Еще нет, — возразил он. — Я не дал согласия.

— Расскажите мне о покупателе. Вернее, о его представителе.

— Это не этично, — насупился он.

— Я не требую сведений о его состоянии, тем более что вы этого не знаете. Как он выглядит, сколько ему лет, какое впечатление производит. Это преступление?

— Пожалуйста! — пожал он плечами. — Мужчина, под пятьдесят, седина, плотный такой. Лицо… Оно… не запоминается.

«Ага!» — сказал я мысленно.

— Говорит вежливо, но почему-то производит неприятное впечатление.

— Он расспрашивал вас обо мне?

— Я ничего не сказал!

— А о вас самом расспрашивал? Не интересовался, между прочим, любите ли вы женщин или, скажем, выпить?

— Откуда вы знаете?

— Привычка — вторая натура. Спасибо, Антон, у меня больше нет вопросов. Берите деньги, вы их заработали!

Он помялся. Его щепетильность начинала раздражать. Быть честным хорошо, но не до такой же степени!

— Я не могу взять деньги просто так, Илья Степанович, — сказал нотариус. — Я должен что-то сделать. Хотите, оформлю дом вам в собственность?

— Буду рад.

— Договорились! — Он сунул деньги в карман. — Вы заплатили только за это. Хочу сказать вам, Илья, что я пришел потому, что думал: вам это нужно! Мне показалось, вы хотите продать дом.

— Ты хороший человек, Антон! — сказал я растроганно. — Я лично выберу тебе невесту!

Он захохотал и протянул руку. Я пожал.

После ухода Антона я плеснул себе в рюмку. Портрет, обрисованный нотариусом, сказал мне много. У людей, служивших в конторе глубокого бурения, она же ФСБ, на всю жизнь остается привычка искать слабые стороны людей. Выходя в отставку, «конторщики» оседают в окружении людей состоятельных — там, где востребованы их опыт и знания. Домом интересовалась не ФСБ. Государство не ищет обходных путей; оно действует грубо и прямо. Мне следовало быть настороже.

Главное, что следовало из разговора с Антоном: я плохо искал. Или не там.

3

Тусклая лампочка под потолком погреба давала мало света, и я принес фонарь. Он высветил убогую обстановку: полки-стеллажи по обеим сторонам от входа и зашитую досками дальнюю стенку. Я положил фонарь и взял монтировку. К моему удивлению, она не пригодилась. Стеллажи не крепились к стенам, как я предполагал, более того, они легко сдвинулись с мест. Присмотревшись, я разглядел на ножках маленькие металлические колесики; благодаря им стеллажи катались по полу.

— На фига такая приблуда? — подивился я вслух. — Куда на них ездить?

Никто мне, конечно же, не ответил, и я решил использовать нежданную находку. Стеллажи были сдвинуты в центр подвала и тщательно осмотрены со всех сторон. Безрезультатно. Ни доски, ни стойки не трогали с тех пор, как соединили в целое. Я простукал монтировкой стены погреба (может, для того стеллажи сделали подвижными?). Монолитный бетон отзывался глухо — ни пустот, ни замаскированных ниш.

Оставалась последняя, зашитая досками стена. Расстроенный предыдущим результатом, я в сердцах саданул по ней монтировкой. К моему удивлению, доска, на которую пришелся удар, не рассыпалась, в ней не появилась дыра; более того, монтировка отскочила со звонким стуком. Обшивка оказалась не гнилой, хотя выглядела именно так. Я взял фонарь и присмотрелся, а затем поскреб доску монтировкой. Она оказалась крашеной! Под черной морилкой показалось здоровое дерево, причем не сосна. Кто-то не пожалел дубовых досок.

Заинтригованный, я тщательно осмотрел стену под лучом фонаря. И едва не засмеялся, обнаружив вверху и внизу каждого из двух щитов характерные точки. В доме, где я вырос, полы настилали таким же образом: вгоняли гвоздь в доску по самую шляпку, утапливали ее бородком, а отверстие маскировали деревянной пробкой — чопиком. То, что я счел обшивкой, оказалось воротами, подвешенными на мощных петлях. Человек, устроивший их, не хотел, чтоб это знали, поэтому спрятал петли с другой стороны.

Створки ворот оказались плотно пригнанными, мне не удалось подцепить их монтировкой. Я стал искать запор. Посередине одной из створок торчал странный сучок. Повинуясь интуитивному чувству, я нажал на него. Сучок легко ушел внутрь, что-то щелкнуло, и створки приоткрылись. Я потянул за них.

За воротами была стена! Такая же, бетонная, как и все остальные. Некоторое время я тупо смотрел на нее, затем схватил монтировку и стал простукивать. Стена отзывалась, как сплошной монолит. Пустот не было. Звук оказался более звонкий, чем на боковых стенах, но в отсутствии тайника сомневаться не приходилось. В сердцах я ударил по стене изо всей силы — на пол посыпались куски штукатурки. Я попробовал пальцем обнажившийся участок. Камень, монолит! Получалась полная ерунда. Одна из стен погреба оказалась каменной, этот камень для чего-то заштукатурили, а потом прикрыли воротами. Спрашивается: зачем?

Я осмотрел ворота. Их навесили на мощной раме из швеллера. Кованые петли, хитрый запор. И все для того, чтоб прикрыть глухую стену?! Бред какой-то! Чувствуя себя обманутым, я скользнул лучом фонаря по обратной стороне створок. Внезапно в потоке света что-то сверкнуло. Это был перстень, так называемая «печатка», висевшая на гвоздике. Я снял ее и внимательно рассмотрел. Легкий серебристый металл, на «печати» — вставка из светлого камня, а на ней — странный узор из углов и квадратов. Я подбросил перстень на ладони, затем примерил к пальцу. На безымянный он пришелся впору. Это и есть наследство? Ради него я перетряс дом, вскопал огород и разбомбил подвал? Зачем так шутить, дядя?

Прошлым вечером я листал обнаруженный в шкафу альбом. Фотографий было мало, почти все черно-белые. Какие-то мужчины в широченных штанах и пиджаках с огромными лацканами, женщины в длинных цветастых платьях — явно снимали в пятидесятые годы. На одном из фото я узнал деда — еще не старого, с зачесанными назад густыми волосами. Нашелся портрет немолодого мужчины с усталым лицом и грустными глазами. Это же лицо было на маленьких фото для документов. Не приходилось сомневаться: покойный Иван Павлович. Один из снимков был странным. Молодая женщина с двумя детьми: мальчиком и девочкой. Женщина и девочка — в платочках, у мальчика длинные волосы, прикрывающие уши. У всех троих — круглые лица с необычным, кошачьим разрезом глаз. Девочка на коленях женщины удивленно смотрела в камеру, мальчик стоял рядом, лицо его было насуплено. Все трое удивительно похожи — семейное фото. Чужая память, в одночасье ставшая не нужной…

Я поднес перстень к глазам, рассматривая узор, затем вытянул руку к странной стене, чтоб разглядеть находку на расстоянии. В лицо ударил дневной свет. Я зажмурился, затем осторожно приоткрыл глаза. Стена исчезла! Я стоял на дне неглубокой расщелины, по обеим сторонам высились каменные стены, а сверху сияло жаркое солнце! Я отчетливо видел трещины в каменных склонах, редкую растительность на дне расщелины, недалекий выход из нее. Я испуганно отдернул руку — видение исчезло. Не сразу. Вначале оно померцало, а после стало темно. Твою мать!

Я отступил назад, потряс головой, затем глянул перед собой. Там была все та же стена с пятном от сбитой штукатурки. Я потрогал ее: шершавая, холодная. Вчера я явно перебрал.

— Сим-сим, откройся! — съязвил я, вытягивая руку с перстнем.

Стена, будто издеваясь, снова исчезла. Я видел ту же расщелину и чахлый куст, примеченный еще в первый раз.

С галлюцинацией надо было кончать. Я шагнул вперед, затем еще и, ощущая подошвами кроссовок неровности каменного дна, прошел с десяток метров. Остановился и потрогал большой валун. Он оказался теплым и шершавым. Я поднял камешек и запустил в склон — он отскочил с характерным звуком. Я сорвал листок с кустика, пожевал и, скривившись, выплюнул — горький! Дабы развеять последние сомнения, я протопал к выходу из расщелины. Передо мной расстилалась каменистая долина, поросшая травой и редкими купами кустарника. Слева и справа возвышались невысокие горы, а в отдалении виднелась зубчатая полоска леса. Пейзаж никоим образом не напоминал тот, что окружал знакомый райцентр. Да и где, скажите на милость, взять горы в Нечерноземье?

Я оглянулся и похолодел: входа в подвал не было! Вместо черного проема виднелась каменная стена, превратившая расщелину в тупик. Спотыкаясь на одеревеневших ногах, я побежал обратно, пока не уткнулся в камень. Он выглядел неодолимо и оказался таким же на ощупь.

«Спокойствие, только спокойствие!» — вспомнил я слова героя мультфильма.

Пещера Али-Бабы открывалась и закрывалась одним и тем же способом. Я сглотнул, вытянул руку с перстнем к каменной стене и собрался сказать «сим-сим», как передо мной возник черный прямоугольник. Я увидел сдвинутые стеллажи, забытый мной фонарь и, не раздумывая, сиганул туда. Когда оглянулся, на месте расщелины была стена…

Я не пью по утрам даже в чрезвычайных обстоятельствах. Не стал пить и в этот раз, хотя очень хотелось. Вместо этого плотно пообедал, сложил в рюкзачок пару чистого белья, мыльно-рыльные принадлежности, подумав, добавил несколько бутербродов. Путешествие в неведомый мир могло затянуться. Страха я не ощущал. Чего бояться? Покойный дядя ходил этим маршрутом много лет и без ущерба для здоровья. Если старик мог, то молодой и подавно.

Я сходил к соседке и попросил присмотреть за домом.

— Надолго уезжаешь? — поинтересовалась Глафира.

— Может, на день, а может, и неделю. Как дела пойдут.

— Скрытный ты! — погрозила пальцем соседка. — Как покойный Павлович. Тот, бывало, исчезнет на несколько дней, а потом говорит: командировка! А я, не будь дурой, спроси у сослуживцев: что это вы человека в командировки гоняете? Чай, не двадцать ему! Знаешь, что ответили? Никто не посылал! Отпуск берет — законный или за свой счет. Вот так! Знаешь, — Глафира понизила голос, — думаю: к женщине он ездил!

— Неужели? — изумился я.

— Точно! Он из этих поездок всегда радостный возвращался. Бывало, ходит по огороду и поет. Негромко, но мне-то слышно. Так что была женщина, не сомневайся!

— Что ж он не привез ее сюда?

— Может, не захотела? Но всего вернее: замужняя была! Грех так говорить о покойнике, — Глафира поспешно перекрестилась, — но я в том уверена. Наверное, муж уезжал в командировку, а он тем временем — к ней!

Я осуждающе покачал головой.

— Ты только не думай на дядю! — спохватилась соседка. — Золотой человек! Кто знает, как там было? Может, дети ее связывали, может, муж болел, а она бросить не могла. В жизни всякое бывает.

Я вспомнил странное фото. Если Глафира права, то вкус у дяди был своеобразный.

— За домом присмотрите? — спросил я.

— Чай, не в первый раз! — сказала соседка.

…Я запер дом и дверь в подвал. Никому в здравом уме не придет в голову запирать подвал изнутри, но засов для этого имелся, и я им воспользовался. Открыв проход, я запер и тайные ворота — на всякий случай. Отойдя десяток шагов, оглянулся — каменный тупик был на месте. Я подавил желание немедленно вернуться и проверить, откроется ли проход. Открылся раз — и в другой никуда не денется. Оставив за спиной расщелину, я зашагал к дальнему лесу, выбирая дорогу поровнее. Никакой определенной цели у меня не было, как и направления; я шел туда, куда несли ноги.

Лес оказался дальше, чем мне представлялось, — обман зрения, обычный в горах. Я достал смартфон и наушники. Сети здесь не было, я это сразу проверил, так хоть музыку послушать! Воткнув в уши затычки, я нашел скачанный в Интернете альбом и ткнул в «play». Оркестр грянул «На прекрасном голубом Дунае», я добавил звук и сунул смартфон в боковой карман.

…Эти вальсы любил дед. В доме была старинная радиола с зеленым глазком-индикатором. Чтобы послушать музыку, надо было открыть внизу крышку, сунуть в щель пластинку и опустить на край черного диска головку звукоснимателя. В динамике раздавался легкий треск, а затем вступали скрипки и трубы. Дед садился у стола и подпирал подбородок кулаком. В такие минуты я боялся к нему подходить. Музыка стихала, дед ставил новую пластинку, затем другую… После аккуратно складывал их в пожелтевшие конверты. Надписи на конверте были немецкие, отпечатанные черным готическим шрифтом.

Пластинки дед привез из Австрии. Это, как и многое другое, я узнал позже — и не от деда. Он встретил Победу в Вене. Командира взвода разведки не демобилизовали, как других фронтовиков. Лейтенанту было девятнадцать, таким предстояло еще служить. Деду выпало в оккупированной Австрии. Он этому не обрадовался. Вокруг была чужая земля и люди, которых он ненавидел. Они убили его семью, уничтожили односельчан, сожгли родную деревню — у ненависти были глубокие корни. Не важно, что эти люди звались австрийцами; форма у них была, как у немцев, да и русских они убивали точно так же, дед это хорошо знал. Он не любил увольнения, а когда случались, заходил в ресторанчик неподалеку от части и сидел там допоздна.

В один из таких вечеров он возвращался в часть, как вдруг услышал сдавленный крик. Привычка заставила деда свернуть. В подворотне творилось неприглядное. Двое солдат прижимали к стене худенькую девчонку. Один держал нож, второй, сопя, задирал девчонке платье. Оба насильника были высокими, мордатыми и пьяными.

— Отставить! — приказал дед.

Солдаты испуганно оглянулись, но успокоились, заметив, что офицер один, к тому же без кобуры на поясе. (Дед по фронтовой привычке носил пистолет в кармане.)

— Иди своей дорогой, лейтенант! — посоветовал тот, что с ножом. — Не то поранишься!

— Брось нож! — посоветовал дед. — Лучше будет!

— Счас! — ответил громила и прыгнул к деду.

Пока он, воя от боли, ползал по земле, дед достал из кармана «ТТ» и передернул затвор. Второй насильник смотрел побелевшими глазами.

— К стене! — велел дед.

Солдат занял указанное место. Дед пинком поднял второго, поставил рядом.

— Властью, данной мне партией и правительством, за покушение на жизнь офицера Красной армии и попытку изнасилования гражданской немки, — сказал дед, поднимая «ТТ», — я, лейтенант Князев, приговариваю двух гадов к смертной казни через расстрел. Приговор привожу в исполнение немедленно!

— Герр офицер!..

Девчонка повисла у него на руке. Дед выстрелил, пуля выбила кирпичную крошку над головами солдат и срикошетила.

— Идиотка! — сказал дед по-немецки. — Я мог их убить!

— Вы не собирались? — удивилась она.

— Пугал, — объяснил дед. — В комендатуру вести не хочется. Допросы, разбирательства…

— Тогда посмотрите! — указала она.

Дед посмотрел. Солдаты стояли с мокрыми штанами, головы их тряслись.

— Вот что, гниды! — сказал дед, пряча пистолет. — Встречу кого в городе — застрелю! Ясно? — Он повернулся и пошел прочь.

За спиной зацокали каблучки. Дед оглянулся — девчонка шла следом.

— Можно мне с вами? — спросила она. — Я боюсь одна.

— Где живешь? — спросил дед.

— Рядом с вашей частью, герр офицер!

— Ты знаешь меня? — удивился дед.

— Конечно! — ответила она. — Вы бываете в ресторане дядюшки Михеля и сидите там один, никого не приглашая: ни друзей, ни женщин.

— Не видел тебя.

— Меня пускают только в кухню, но я выглядываю в зал.

— Работаешь в ресторане?

— Мы с мутер печем штрудели для дядюшки Михеля. Вы пробовали наш штрудель?

— Нет, — сказал дед. — Я не знаю, что это такое. Ты как здесь оказалась?

— Носила бабушке пирожки.

— Как Красная Шапочка? — усмехнулся дед.

— Вы знаете эту сказку? — удивилась она.

— У нас все ее знают, — ответил дед.

Остаток дороги они прошагали молча и так же, без слов, расстались. Назавтра деду позвонили с проходной.

— Вас какая-то немка требует! — доложил дежурный.

— Какая еще немка? — не понял дед.

— Не знаю. Пришла, лепечет: «Герр офицер Князев, герр офицер Князев…»

— Прогони! — сказал дед.

— Гонял, — вздохнул дежурный. — Не уходит.

«Немкой» оказалась вчерашняя девчонка. Увидев деда, она заулыбалась и протянула корзинку:

— Вот!

— Что это? — спросил дед.

— Яблочный штрудель. Вы же не пробовали!

— Отойдем, — велел дед.

Рядом с воинской частью был парк. Дед нашел свободную скамейку, они сели. Девчонка откинула салфетку, прикрывавшую пирог, и стала нарезать его предусмотрительно захваченным ножиком.

— Он еще теплый! — сказала, протягивая кусок. — Недавно испекли. Мутер постаралась. Сказала: «Обязательно поблагодари русского! Он благородный человек!»

— Себе почему не берешь? — спросил дед.

— Это все вам! — Она спрятала руки за спину.

— Бери! — велел дед. — Один есть не стану.

Штрудель оказался вкусным. Дед жевал с удовольствием, она — с еще большим, откусывая сразу помногу. Дед догадался, что свои пироги гостья пробует не часто.

— Поблагодари мутер, — сказал, вставая.

Она тоже поднялась.

— Герр Князев, — сказала тихо. — Я хочу, чтоб вы знали: я вступилась за тех солдат не потому, что у меня с ними что-то было. Я честная девушка и не гуляю с солдатами. Я испугалась за вас. У вас могли быть неприятности. Эти солдаты не пожалуются?

— Пусть только попробуют! — усмехнулся дед.

— Они плохие люди! Я понимаю, русским есть за что нас ненавидеть. Но я не воевала в России, и отец мой не воевал. Он умер до войны, в концлагере. Он не любил нацистов и не скрывал этого.

— Не держи зла, — сказал дед. — Русские, как и немцы, бывают всякие. Эти были не фронтовики — тыловые крысы. Видела их ряшки? — последнее слово дед произнес по-русски, поскольку немецкого эквивалента не знал.

— Что есть «ряшки»? — спросила она.

— Ну… Морды у них такие! — сказал дед по-русски и засмеялся.

Когда он перевел, она тоже засмеялась, показав белые зубки.

— Тебя как зовут? — спросил дед.

— Лиза. А вас?

— Степан.

— Не приходи больше в часть, Лиза, — попросил дед. — Это не положено.

— Куда ж мне приходить? — спросила она робко. — Сюда?

— Можно, — сказал дед, подумав.

— Завтра? — обрадовалась она.

— Завтра не получится, — вздохнул дед. — И послезавтра тоже. В воскресенье…

Спустя полгода дед подал рапорт о женитьбе.

— Совсем охренел, Князев! — сказал командир, вызвав его к себе. — Она же немка!

— Австрийка.

— Какая, на хрен, разница? Или австрийцы не воевали?

— Она не воевала! — сказал дед. — Ее мать не воевала. Отец и вовсе замучен в фашистском концлагере. Обычная рабочая семья. Они не враги советской власти, они за социализм!

— Слушай, Степан, — сказал командир, протягивая рапорт. — Забери, а? Я тебя очень прошу! Насчет браков с немками существует строгий приказ. Сломаешь себе жизнь и мне нагадишь!

— Я к генералу пойду! — набычился дед.

— В Сибирь ты, на хрен, пойдешь! — заорал командир. — К белым медведям! Последний раз прошу — забери!

— Нет! — сказал дед.

…Вечером в общежитие к нему пришли.

— Сдайте оружие! — велел капитан с повязкой на рукаве.

Дед достал из кобуры «ТТ».

— Еще?

— Нету, — сказал дед.

— Так я и поверил! — ухмыльнулся капитан. — Чтоб фронтовик и без трофея? Где чемодан?

— Под койкой.

— Покажешь или сами посмотрим?

— Сами! — огрызнулся дед.

По кивку капитана сопровождавший его лейтенант нырнул под койку, вытащил чемодан, открыл и стал рыться в содержимом.

— Аккуратнее! — сказал дед, когда очередь дошла до стопки пластинок. — Это подарок!

— Было бы кому дарить, — вздохнул капитан, но на лейтенанта прикрикнул: — Осторожнее!

— Ничего нет! — доложил лейтенант, закончив осмотр.

— Собирайся, — сказал капитан деду.

— Мне разрешат попрощаться? — спросил он.

— Еще чего? — хмыкнул капитан. — Знаю я вас, разведчиков! Прыгнул через забор — и ищи-свищи! У тебя, Князев, выбор простой: или идешь с нами, как честный человек, или в наручниках. Но идешь в любом случае!

— Я напишу ей записку, — попросил дед.

— Нет! — отрезал капитан.

У деда оставалась последняя надежда — поезд. Из вагона можно выпрыгнуть. А там… Хотя б объяснить!

Надежда рухнула на вокзале. Комендантский наряд подвел его к вагону с решетками на окнах.

— До границы не выпускать! — велел капитан, передавая документы офицеру СМЕРШа. — Вздумает бежать — стреляйте!

Офицер хмыкнул:

— У нас не убежит. Не таких возили!

К белым медведям деда не отправили, но гарнизон для прохождения службы определили дальний. Он не угомонился. Пробовал писать в Вену — почта письма возвращала. Его пытались стыдить, увещевали — не помогло. Кончилось тем, что строптивого лейтенанта исключили из комсомола и уволили из армии. Дед оказался на улице с одним чемоданчиком: без денег и надежд. Родных нет, дома — тоже, дорога к любимой закрыта навсегда. На попутках и перекладных дед добрался до фронтового товарища — адрес у него был.

— Я ненадолго, — сказал дед смущенно. — Сильно не стесню. Найду работу, рассчитаюсь.

— Видала? — сказал товарищ жене. — Платить собирается! Выгодный квартирант! А мне тебе сколько заплатить? За то, что подобрал на нейтралке и на себе пер? И ведь допер, хрен жилистый! На нашей улице я единственный с фронта вернулся. Пусть без этого, — товарищ похлопал по деревяшке-протезу, — зато живой! Бабе моей полгорода завидует, сама она свечки в церкви ставит, а он — платить… Еще раз скажешь — выгоню! Знать тебя не захочу!

Товарища деда звали Николаем. От него я и услышал эту историю…

Дед остался у друга. Он работал на заводе, жил тихо. Потом занял денег и срубил себе дом. Жил в нем один. Женщины городка не могли с этим смириться. Дед был невысок ростом, худощав, но очень красив. Густые волосы, синие глаза, белозубая улыбка… В послевоенном городке даже хромой и рябой считались завидными женихами, а тут и собой хорош, и при должности, и дом имеет! Деда много и упорно сватали, вдовушки и разведенки стучались к нему ночами — он не открывал. Он ждал. Год, пять, десять… Когда в стране повеяло оттепелью, дед стал писать. В этот раз письма в Вену дошли. И вернулись с пометкой: «Адресат по указанному адресу не проживает». Дед пытался искать Лизу через Красный Крест, ездил в Москву, обивал пороги, слал запросы. Ему ответили, что Лиза Крайски, 1927 года рождения, в городе Вена не проживает, а сведений о том, куда она выбыла, не имеется. Только после этого дед женился. Избраннице его было за тридцать. Тихая, застенчивая женщина, работавшая в отделе статистики, она потеряла надежду выйти замуж и на деда не засматривалась. Все случилось неожиданно. У Николая был семейный праздник — отмечали день рождения жены. Мария, так звали мою бабушку, работала вместе с именинницей, поэтому была приглашена. Застолье вышло веселым и шумным, гости пели и танцевали. За столом дед сидел рядом с Марией (ему всегда подсаживали незамужних), ухаживал за ней, приглашал танцевать. По окончании праздника вызвался проводить.

— Я далеко живу, — сказала Мария, — за речкой.

— Далековато, — согласился дед. — Зато я — рядом! Зачем мучиться — ночуй у меня!

— Вы меня не за ту принимаете! — обиделась Мария. — Я не гулящая!

— Знаю, — сказал дед. — Потому и зову. Не просто переночевать — насовсем!

— Вы шутите? — спросила она.

— Нет! — ответил дед. — Не шучу. Хочешь быть моей женой?

— Да… — прошептала Мария…

Через год она родила ему дочку, а еще через пятнадцать — умерла. Военная сирота, Мария много голодала, сердце ее не окрепло. Поздние и тяжелые роды надорвали его вовсе. Жена часто болела, дед отправлял ее на курорты и в санатории, она возвращалась посвежевшей, но это не длилось долго. Городские кумушки жалели деда, взявшего в жены больную женщину, Мария об этих разговорах знала и сильно переживала.

— Мне бабы в спину шипят: «Обнаглела совсем! Муж полы в доме моет», — жаловалась Мария жене Николая. — Как будто я в самом деле такая! Он мне запрещает мыть! Говорит: «С твоим сердцем нельзя».

— Повезло бабе, а она слезы льет! — ответила подруга. — Мало ли, что говорят! Это их от зависти корчит. Я сама тебе завидую! Такой мужик, а хоть бы посмотрел на другую! Мой вот инвалид, а норовит на сторону сбегать, кобель одноногий! Поймаю — вторую ногу оторву!

Лечение жены и подраставшая дочь требовали средств. Дед оставил спокойную, но малоденежную работу на заводе и устроился кочегаром в школу. Работа была сезонной, график давал много свободного времени. Дед строил дома, летом уезжал на шабашки. На воспитание дочери времени не хватало, а мать с ней не справлялась. Дочку они упустили…

Занятый воспоминаниями, я не заметил, как подошел к лесу. До него оставалось шагов пятьдесят, когда из-за ближних кустов вышли двое. Один из них держал в руках длинноствольный помповик. Черный зрачок ствола смотрел мне в лицо. Я выдернул затычки из ушей.

— Стоять! — приказал тот, что был без ружья. — Руки вверх!

Я подчинился. Парочка подошла ближе. Ствол помповика едва не упирался мне в грудь. Какое-то время мы рассматривали друг друга. Незнакомцы были одеты в военную форму, причем какого-то древнего образца: гимнастерки без погон, но с петлицами, шаровары, ботинки с обмотками, на головах — пилотки. Оба невысокие, лица смуглые, глаза — щелочки, однако не такие, как у китайцев или наших бурят. Но главным было даже не это! Уши у них были не человеческие! Острые, поросшие шерстяным пушком, они располагались перпендикулярно голове и при этом двигались! Звериные ушки…

Похоже, я их тоже озадачил. Странные люди глядели на меня с нескрываемым удивлением. Воспользовавшись ситуацией, я оценил вооружение. У солдатика с однородными петлицами имелся помповик, патронташ и штык на поясе. У второго (в петлицах по кубику — командир) — большой револьвер в открытой кобуре, как у ковбоев из американских вестернов. Рукоять пристегнута ремешком — чтоб не выпал при беге. Хорошо для сохранности, но плохо при внезапном нападении. Ковбои перед боем эти ремешки отстегивали, этот не озаботился.

— В чем дело, господа? — спросил я как можно дружелюбнее. — Я нарушил границу?

— Господа в Петрограде! — огрызнулся командир.

— Прошу прощения: товарищи!

— Тамбовский волк тебе товарищ! — сообщил остроухий.

— Так вы из НКВД! — догадался я. — Как Лаврентий Павлович? Все в трудах и заботах?

Он выпучил глаза.

— Замнем! — предложил я. — Ближе к делу. Предъявить паспорт?

— Сами найдем!

Остроухий запустил мне руку в карман.

— Поосторожнее! — предупредил я. — Боюсь щекотки.

— Молчать! — рявкнул остроухий.

Он вытащил смартфон и стал его рассматривать. Солдатик скосил взор. Мне это не понравилось.

— Поаккуратней, пожалуйста. Вещь хрупкая. Не надо ее тискать. Чай, не девка…

— Я приказал молчать! — окрысился старший. — Косухин, врежь ему!

Солдатик осклабился, перехватил помповик и замахнулся прикладом. Удар по колену оказался для него полной неожиданностью. Я поймал помповик, выпавший из его рук, и дал старшему то, что он сулил мне. Остроухий грянулся на землю, смартфон отлетел в сторону. Я наклонился, чтоб поднять, и в этот миг над головой свистнула пуля…

4

Рик сидел на ветке и смотрел в монокуляр. Солдат он заметил, когда те переваливали через гребень, и теперь просто наблюдал. Судя по всему, очхи пришли надолго. Выставив дозор на возвышении, солдаты таскали хворост от ближайших кустов, двое побежали с котелками к ручью — будут готовить обед. Кашу из концентратов или щи из сушеных овощей — в Союзе армию разносолами не балуют.

Рик еще раз пересчитал противников. Все правильно — полувзвод, четырнадцать солдат при офицере. Знаки различия на таком расстоянии рассмотреть невозможно, но офицера он определил сразу — по выправке. В военных училищах Союза курсантов дрючат будь здоров — ровная спинка остается пожизненно. Какого рожна их принесло?

Противник Рика не беспокоил. Во-первых, далеко. Во-вторых, в лес, где на дереве примостился Рик, очхи не пошли. И не пойдут. Лес — территория веев, незваному гостю здесь сделают больно. Рик ухмыльнулся, а затем вздохнул. Было б замечательно, если бы кто-то из очхи все же решился. Хорошее ружье Рику не помешает. В Союзе стволы хромируют изнутри, чистить такие — удовольствие. Ружья у очхи всем лучше. По способу заряжания, надежности, кучности боя… Вот у Рика полуавтомат, а толку? Три раза выстрелил, затем толкай патроны в подствольный магазин. Долго, неудобно. В «скорпионы» Союза патроны, считай, сами заскакивают, а простой механизм перезарядки позволяет вести огонь быстро и эффективно.

К лесу очхи не приближались, Рик погрустил по этому поводу и вернулся к наблюдению. Очхи сварили обед, поели и разлеглись на камнях отдохнуть. Кроме, естественно, дозорных. Пора и ему поесть! Рик достал из сумки сверток — Ула сунула, провожая, — развернул тряпицу. Сало! Душистое, недавнего посола, с чесночком и мясной прорезью — такое, какое он любит. Где, интересно, Ула взяла свежину? Весной в станице поросят не режут. Поразмыслив, Рик вспомнил: неделю тому у соседки свинья подавилась картошкой — пришлось прирезать. Соседка на всю улицу голосила: свинка была молодой, могла расти. Вот Ула и разжилась! Брату не сказала: сюрприз! Замечательная у него сестра, повезет кому-то с женой!

«Не позволю зятю ее обижать! — решил Рик. — Кто бы тот ни был!»

Он набросился на еду, поочередно вгрызаясь то в кус сала, то в ломоть хлеба, и не заметил, как съел все. Запив обед водой из фляжки, Рик откинулся спиной на ствол и слегка осоловелыми глазами глянул в сторону очхи. Те пребывали в прежнем состоянии.

«За каким чертом их принесло? — подумал Рик. — Ладно б патруль, здесь они не выводятся. А сразу полувзвод? Ищут кого? Не похоже, вон, на камнях валяются. Ждут? Но кого? Чужие здесь не ходят, а веи только в лесу. Странно…»

Рик собрался вздремнуть вполглазка (что еще делать после обеда), как дозорный очхи начал подавать знаки. Офицер вскочил и поднял солдат. Рик насторожился. Офицер взобрался к дозорному на возвышение и приложил ладонь ко лбу. Рик проследил направление, навел монокуляр. По долине кто-то шел! Рик хукнул на линзы, протер их платочком и глянул снова. Человек, пересекавший долину, был странно одет: узкие штаны в обтяжку, легкая куртка… Какие-то нелепые ботинки… Незнакомец был без головного убора и коротко острижен. Очхи? Что делать штатскому очхи в пограничной полосе? Союз отселил гражданских в глубинные районы. Беглец? Тогда почему так спокойно вышагивает? Беглецы не бродят по открытому пространству днем, они прячутся и ждут сумерек. Надо быть идиотом, чтобы сбежать из Союза в Новую Россию. Убить перебежчика, конечно же, не убьют — не те времена, но шпионом признают наверняка. А это тюрьма — лет на двадцать. Лучше аплодировать Генеральному секретарю…

Рик перевел монокуляр на очхи. Солдаты, таясь за валунами, вытягивались в цепь, перерезая чужаку дорогу. Так! Очень интересно! Рик навел монокуляр на пришельца. Тот шагал, ничего не подозревая. Когда он подошел ближе, Рик разглядел лицо. Это был не очхи и даже не вей. Ари, ей-богу, ари! Как он здесь оказался? Что делает? Очхи его перехватят! Как быть? У Рика нет приказа спасать сумасшедших ари. Приказ предписывал следить за долиной и при появлении неустановленных личностей задерживать оных для препровождения в станицу. Рик мысленно хмыкнул, слыша в голове приказ. В пограничной долине не бывает посторонних, здесь ходят только военные. Оказалось, не только они…

Очхи залегли за камнями, офицер с солдатом, пригнувшись, скользнули за ближайшие кусты. Здесь они перехватят ари. Рик им не помеха — один против полувзвода? Рик глянул на пришельца: тот по-прежнему ничего не замечал. Присмотревшись, Рик едва не охнул: в уши ари были вставлены затычки, от них тянулись к карману куртки тонкие провода. Ари и без того, считай, глухие, так этот вдобавок и уши заткнул! Как ему слышать врага? Ведь это так нужно! Рик распознал бы засаду за сто сажен! В армейских ботинках не подберешься скрытно. Стучат каблуки, скрипят попавшие под подошву камушки… Этот ари действительно сумасшедший! Пусть его ловят! Рик доложит о случившемся, пленного выкупят, ари всегда выкупают. Или меняют на пленных очхи — одного за десяток или даже сотню, это как сторгуются.

Как и предполагал Рик, ари напоролся на очхи. Наперерез ему вышли двое, остальные затаились неподалеку. Офицер скомандовал, пришелец послушно поднял руки, перед этим вытащив свои затычки. Поздно! Очхи подошли, что-то спросили, ари ответил. Рик насторожил слух. Задержанный и офицер с солдатом стояли боком к нему, слова различить сложно. Не похоже, чтоб ари испугался, держится надменно. С очхи такое не пройдет, им плевать на происхождение. Словно подтверждая его мысль, солдат замахнулся прикладом. Дальнейшее произошло так быстро, что Рик даже охнуть не успел. Ари двинул солдата ногой, тот присел, ари подхватил ружье и ударил офицера прикладом. Тот упал, ари нагнулся, в этот момент очхи открыли огонь.

Выбора не осталось — ари нужно спасать. За офицера его на куски порвут! Рик сорвал с плеча ружье и начал стрелять, почти не целясь. Вскочившие очхи залегли. Пришелец умело воспользовался моментом. Пригнувшись, он несся к лесу. Рик белкой соскользнул вниз.

— Стреляй! — закричал он, заметив, что очхи снова встают.

Ари не заставил себя упрашивать. Обернулся и — пах-пах-пах! — открыл беглый огонь. Солдаты грянулись на камни, чужак в два прыжка покрыл расстояние до спасительного леса.

— За мной! — крикнул Рик. — Если хочешь жить!

Он вломился в подлесок и понесся изо всех сил. Ари не отставал. Рик слышал за спиной его шумное дыхание. Дышал ари часто, но ровно, как опытный бегун. Рик успел удивиться и расслышал в отдалении треск веток. Очхи не побоялись войти в лес. Более того, треск и топот послышались сбоку — преследователи загибали фланг. Бегать очхи умеют, рано или поздно их возьмут в кольцо и перехватят. Что тогда? Вдвоем против полувзвода, с разряженными ружьями?

Рик думал недолго. Он свернул с тропинки, пересек небольшую поляну и выскочил на край плато. Здесь оно обрывалось каменной осыпью. Не так давно кусок обрыва сполз вниз, при этом обнажилась часть корней вековой сосны. Корни повисли в воздухе и со временем опустились, но произошло это не сразу, и Рик заметил под корнями черный проем. Он не поленился взобраться по осыпи. Это была пещерка: узкая, протяженностью шагов пять и высотою в сажень. Хорошее место, чтоб укрыться от непогоды, а после того как корни опустились — и от чужого глаза.

— Делай, как я! — сказал Рик, подбегая к сосне.

Он забросил ружье за спину, схватился за корень и стал спускаться. Ари последовал за ним. За толстый корень он держался уверенно, Рик только подивился. У входа в пещерку они оказались одновременно. Рик знаком велел ари лезть туда, тот послушался. Рик прыгнул следом — и вовремя: наверху затопали. Рик приложил палец к губам, ари кивнул. К удивлению Рика, незнакомец не выглядел испуганным. Настороженным, собранным — да, но не подавленным.

Наверху послышались голоса, Рик замер, прислушиваясь. Обрыв и корни гасили звуки, разобрать речь не получалось. Догадаться, впрочем, было не сложно. Очхи, глянув вниз, не обнаружили беглецов и теперь решали, что делать. Спускаться не станут — зачем? В долине-то никого! Наверняка прочешут лес, подумав, что беглецы затаились. В подтверждение его мыслей голоса умолкли и послышался топот. Вот и хорошо! Надо выждать и спуститься по осыпи. За ней — долина, а там — лес. В станице они будут к вечеру…

Рик осторожно выглянул из пещерки, прислушался и раздвинул корни. Посмотрел вправо, затем влево и едва не выругался. На уступе, шагах в двухстах, маячила фигура. Очхи выставили часового. Плохи дела! Можно, конечно, рискнуть и попробовать прорваться, но рисковать Рику не хотелось. Часовой начнет стрелять и с большой долей вероятности попадет. Если не убьет, то заденет. Тем временем подбегут остальные… Снять часового бесшумно не получится: стоит на открытом пространстве, не подберешься. Придется ждать.

Рик обернулся и наткнулся на внимательный взгляд незнакомца. Тот пристально смотрел на его уши. Рик ощутил приступ раздражения. Ну да, он собрал свои волосы в хвостик на затылке, обнажив уши, и тем самым нарушил устав. Но как, скажите, передвигаться в дозоре с уставной прической? Кого ты расслышишь? Очхи не стесняются уши показывать, у них равенство… Если на то пошло, то вся заваруха из-за этого ари! Принесло его!

— Ты кто? — спросил Рик сердитым шепотом. С ари нельзя так разговаривать, но Рик был зол.

— Илья, — ответил ари.

— Как здесь оказался?

— Вышел и пошел. — Ари улыбнулся, и Рику расхотелось продолжать допрос.

Он снял ружье и сел, привалившись к стене пещеры. Чужак последовал его примеру. Трофейное ружье он сначала осмотрел, затем ловко сдвинул рычаг. Магазин открылся, обнажив круглый зев. Илья вопросительно посмотрел на Рика. Тот, помедлив, извлек из сумки три патрона и бросил ари. Тот поймал и ловко пополнил магазин.

— Картечь, — предупредил Рик. — Наши пули не подходят — у «скорпионов» чок другой.

Ари кивнул, но взгляда не отвел. Рик помялся: боеприпасов было мало — не на войну шел. Ари смотрел в упор, и Рик достал еще три патрона. Ари рассовал их по карманам. Рик зарядил полуавтомат и поставил его к стене. Ари последовал его примеру.

— Передохнём, — предложил Рик.

Ари подумал и стащил с плеч рюкзачок: Рик только сейчас его заметил. Расстегнув молнию, гость извлек сверток в тонкой бумаге. Там оказалась стопка бутербродов. Рик ощутил запах копченого мяса.

— Угощайтесь, — предложил ари Рику.

«Сыт я», — хотел сказать Рик, но внезапно почувствовал слюну во рту. Есть ему, несмотря на недавний обед, хотелось.

Рик взял верхний бутерброд, ари — следующий. Они принялись жевать и не оставили это занятие до тех пор, пока бутерброды не кончились. После чего Рик снял с пояса флягу и протянул Илье. Тот основательно приложился и вернул флягу. Рик напился и сунул флягу в чехол. Ари посмотрел на него и снова улыбнулся.

«Симпатичный парень! — подумал Рик. — Девкам такие нравятся. Зачем он здесь? Что делает? Вдруг наш шпион?»

Поразмыслив, Рик версию отверг. Шпион не попался бы так глупо. Ари, как известно, народ спесивый, но этот таким не выглядел. Вопросов не задает, отвечает уклончиво, по тому, как бегает и обращается с оружием, видно, что не щеголь с Невского.

— Как вас зовут? — внезапно спросил ари.

— Вахмистр Тертышкин! — сказал Рик, ощутив неловкость: ари обращался на «вы». — Пограничная стража, четвертая сотня!

— Вахмистр? — удивился ари.

Рик ткнул в широкую лычку на погоне.

«Слепой он, что ли?» — подумал сердито.

— Я обязан вам, вахмистр! — сказал ари. — Вы отсекли их огнем.

— Ты тоже стрелял! — буркнул Рик.

— Боюсь, что мимо! — вздохнул ари. — Оружие незнакомое.

«Врет!» — подумал Рик.

— Наверху часовой? — спросил ари.

Рик кивнул.

— Снять не удастся?

Рик покачал головой.

— Тогда ночью, — согласился ари. — Если, конечно, они не спустятся и не станут ждать нас там.

«Не дай бог!» — подумал Рик.

— Что станем делать, если спустятся?

— Пробиваться к своим! — сказал Рик. — Ночевать нельзя. Утром они обыщут склон и найдут пещеру.

Ари встал и пошел к выходу.

«Куда это он?» — удивился Рик.

Ари раздвинул корни, осторожно выглянул и поманил Рика пальцем. Вахмистр подошел. Цепочка солдат спускалась в долину справа по склону. Шагали очхи устало, по всему было видать: набегались. Рик в сердцах цыкнул зубом.

— Плохо дело? — спросил ари.

Рик кивнул.

Ари наклонился и стал рассматривать пол пещеры.

«Чего это он?» — удивился Рик.

Гость поворошил пальцами россыпь мелких камней, выбрал парочку, предварительно подбросив каждый на ладони, и пошел в глубь пещеры. Там достал из рюкзачка носки и запихнул в каждый по камню. Совершив это странное деяние, ари взял носки возле резинок, покрутил ими в воздухе.

«Это он кистень сделал! — догадался Рик. — Ловко!»

— Держи. — Ари протянул носок Рику.

— У меня нож, — сказал Рик.

— С ножом надо подбираться вплотную, — возразил ари. — Не всегда получается.

Рик взял носок.

— Бей в висок! — посоветовал ари. — Или в ухо. В затылок не цель — соскользнет.

— Ладно, — сказал Рик и прислонился к стене.

Так они просидели до поздних сумерек. Перед тем как покинуть пещеру, упаковали содержимое карманов и сумок. Попрыгали, проверяя, не звенит ли что. Ари делал это не хуже Рика, и вахмистр в очередной раз задумался над тем, кого послала ему судьба. После думать стало некогда — предстояло действовать. Диспозицию и план они обсудили перед выходом. Внизу, в долине, горели костры, они преграждали дорогу к спасительному лесу. Спускаться по осыпи было безумием. Стоит камню покатиться из-под ноги — и противник тут как тут. По корням сосны они взобрались наверх, прошли вдоль обрыва (часового здесь уже не было) и спустились по знакомой Рику тропинке. Затаились за кустом, осматриваясь. Костров впереди полыхало пять — каждый в сотне шагов от другого. Возле каждого трое или двое врагов, а возможно, и никого. Очхи могли схитрить: разжечь костры для привлечения внимания, оставив поддерживать огонь пару солдат, а остальными силами ждать беглецов на вероятных путях отхода. Рик, например, так бы и сделал. Он не стал бы зажигать огонь вовсе — пользы от него никакой. Дозорного пламя ослепляет, в то время как его самого из темноты видно замечательно. Очхи костры зажгли: здесь, на чужой территории, им страшно. Этим надо воспользоваться.

Рик подал знак ари. Тот достал припасенный камень и что есть сил швырнул его в сторону осыпи. Руки у ари были длинные, силы хватало — камень улетел далеко и упал, как гром в ночной тиши. Затем покатился вниз, стуча и подпрыгивая.

Долина отреагировала мгновенно. Сразу несколько теней метнулись на звук, послышались крики. Рик воспользовался смятением, неслышно скользнул к ближайшему костру и бросил в пламя горсть патронов. Трюк придумал ари, он же предложил его исполнить, но Рик запретил. Одежда у ари была недостаточно темной, а его странные ботинки (ари назвал их кроссовками) — и вовсе светлые. Риск был велик — у костра мог кто-то остаться, но в этот раз рискнуть стоило. Рику повезло — никто не встретился. Едва он вернулся к кусту, как взорвался первый патрон.

Выстрел в ночи, особенно нежданный, — это всегда страшно. Если твои нервы напряжены, если ты ждешь нападения врага, то удержаться от ответной стрельбы невозможно. Ибо кажется, что враг рядом и метит именно в тебя. Долина озарилась вспышками ответных выстрелов, разом выдав расположение сил очхи. Высоко над головами беглецов пропела шальная пуля, затем вторая… В костре грохнул очередной патрон, и стрельба, начавшая стихать, возобновилась. Рик и ари выбрались из-за куста и заскользили в обход фронта противника. Таиться более не стоило. Выстрелы притупляют слух стрелка, вспышки его ослепляют. Опасаться, что беглецов разглядят или расслышат, не приходилось.

Они беспрепятственно миновали линию костров и побежали, почти не таясь. Ари двигался справа от Рика — шагах в десяти, вахмистр едва различал его силуэт. Странные ботинки ари, в отличие от сапог Рика, ступали почти неслышно. Темная гребенка леса вырастала на глазах и скоро заняла полнеба. Рик собрался облегченно вздохнуть, но тут впереди отчетливо клацнул металл.

— Стой! Кто идет?

Рик замер.

Попались глупо! Сообразить, что очхи выставят часового у леса, следовало раньше. Он думал, у Союза не найдется храбрых солдат маячить у опушки, но такой нашелся. Своих командиров очхи боятся больше, чем веев.

— Стой! Стрелять буду! — крикнул солдат, и Рик рухнул на землю.

Вспышка выстрела ослепила его, над головой прожужжала картечь. Затвор «скорпиона» смачно клацнул, выбросив гильзу, и дослал в ствол новый патрон.

«Все!» — подумал Рик.

При вспышке выстрела очхи разглядел его. Во второй раз не промахнется. Ответить Рик не успеет — ружье за спиной.

«Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного!» — подумал Рик, закрывая глаза.

Впереди раздался глухой удар, затем шум падающего тела.

— Рик! — послышался знакомый голос. — Это Илья! Ты живой?

— Да! — ответил Рик, вскакивая.

Когда он подбежал, Илья снимал с недвижимого очхи патронташ и штык-нож. Получалось это у него на удивление споро.

— Держи! — Илья сунул Рику «скорпион».

Хотя обстановка совершенно к этому не располагала, Рик едва не задохнулся от радости.

— Чем ты его? — спросил, глядя на труп.

— Этим! — Илья показал самодельный кистень и вытряхнул из него камень. После чего сунул носок в карман. — У тебя сохранился?

Рик достал самодельный кистень. С ним Илья проделал ту же процедуру.

— Запасная пара! — пояснил. — Другой нет.

«Труп» у их ног замычал и пошевелился.

— Добью! — сказал Рик, доставая нож.

— Брось! — остановил Илья. — Не опасен. Надо спешить!

— Теперь не догонят! — возразил Рик, но нож спрятал.

* * *

— Все? — спросил Ливенцов, закрывая блокнот.

— Так точно! — доложил Рик.

— Вспомнишь еще что, сообщи.

— Слушаюсь, господин есаул!

— Да не тянись ты, вахмистр, — сказал Ливенцов. — Не в строю. Где поместим гостя?

— Если не возражаете, — Рик облизал губы, — у меня.

— Понравился?

Рик кивнул.

— Приятный человек, — согласился есаул. — Забирай! Но с одним условием, — Ливенцов поднял палец, — будешь приглядывать. Внимательно! Что говорит, как себя ведет, чем интересуется.

— Вы думаете?..

— Думать — моя обязанность, вахмистр! Приказ ясен?

— Так точно! — щелкнул каблуками Рик.

Ливенцов позвонил в колокольчик.

— Пригласи задержанного! — велел заглянувшему вестовому.

Появившийся вскоре Илья положил на стол начальника листок бумаги.

— Вы немногословны, — заметил Ливенцов, пробежав глазами текст.

— Отвык писать от руки, — сказал Илья. — Тем более карандашом.

— Попросили бы перо…

— Его я сроду не держал. В кино видел, но, как этим пишут, не представляю. Если б клавиатура…

— Ладно, — сказал Ливенцов. — На сегодня достаточно. Отдыхайте.

Когда вахмистр с ари ушли, есаул снял трубку телефона.

— Петроград! — бросил в микрофон.

Дождавшись ответа телефониста, Ливенцов продиктовал номер и стал ждать.

— У аппарата! — раздалось в наушнике.

— Здравия желаю, господин подполковник! — отчеканил есаул.

— Это ты, Гордей? — На другом конце зевнули. — Не надоело еще? Может, по стойке «смирно» стоишь?

— В соответствии с уставом внутренней службы, — сказал Ливенцов, улыбаясь в усы, — подчиненный приветствует начальника пожеланием ему здравия и обращается по титулу, а за неимением такового — по званию…

— Брось! — прервали на другом конце провода. — Устав я читал. Что у тебя?

— Проходчик.

— Объявился! — Голос подполковника зазвенел радостью. — Иван Павлович?

— Другой.

— Вот как… — Собеседник мгновение помолчал. — Что с Ненашевым?

— Умер, если верить заявлению нового.

— А этот кто?

— Дальний родственник и наследник.

— Он посвящен в дело?

— Нет.

— Как он обнаружил проход?

— Утверждает, что случайно.

— Гм! — сказал собеседник.

— Вот и я так думаю! — сказал Ливенцов.

— Как он оказался у тебя?

— Тертышкин привел.

— Рик? — изумился собеседник. — Почему он? Мы же условились: за проходчиком его не посылать!

— Я не питал надежды увидеть Ненашева — год скоро, как сгинул. Когда в последний раз прощались, выглядел плохо. Тертышкин — лучший дозорный в отряде, а Союз в последнее время зашевелился. Вот я и подумал…

— Не верь после этого в судьбу… — вздохнул подполковник. — Вдруг это не случайность?

— Хочу заметить, Яков Сильвестрович, — голос Ливенцова стал строгим, — всякий сговор с вахмистром я исключаю!

— Я тоже, — успокоил подполковник. — Я о другом. Как они встретились?

— Вахмистр заметил незнакомца в долине. Там почему-то оказался и полувзвод Союза, который перехватил проходчика. Он, однако, сумел отбиться, после чего сбежал с помощью вахмистра. Они спрятались от погони в пещере, дождались ночи. Очхи выставили заслон, но они сумели прорваться и к полудню добрались до станицы. Убили или ранили нескольких очхи, принесли трофейное оружие.

— Красота! Тертышкин романов, часом, не пишет?

— Не замечал. Вахмистру я верю.

— А проходчику?

— Ну… — замялся Ливенцов.

— Так! — отозвался собеседник. — Поподробнее!

— Он молод, образован, хорошо развит физически. Со слов Тертышкина, великолепно владеет оружием и знает приемы рукопашного боя. Вахмистр считает, что обязан ему жизнью.

— Что говорит сам проходчик?

— Утверждает, что служил в Российской армии — в общей сложности семь лет. Принимал участие в боевых действиях. Вышел в отставку в чине прапорщика, получив диплом юриста.

— Логично. Что тебя смущает?

— Как изволили заметить, слишком красиво. Ранее в долине не замечалось так много очхи. А тут как по заказу! К тому же, как утверждает вахмистр, они явно кого-то ждали.

— Что еще?

— Он мне нравится.

— Ага! — сказал подполковник.

— Вызывает симпатию, ему хочется верить.

— Засланец из Союза?

— Очень может быть.

— Как выглядит?

— Чистокровный ари.

— Проверить нетрудно. Подключим ИСА.

— Когда вас ждать?

— Утром.

— Успеете?

— У меня, да будет тебе известно, личный поезд. Не видел?

— Нет.

— Именным указом выделили. Приеду, похвастаюсь. Как сын?

— Приедешь, похвастаюсь!

— Ты все о своем?

— У меня третий, между прочим! Где твои?

— Кто в трезвом уме и памяти выйдет замуж за начальника Корпуса жандармов? Мы же изгои! Разве сумасшедшая какая. В связи с чем вопрос: зачем мне сумасшедшая?

— Не увиливай! — сказал есаул.

— От тебя увильнешь! Засланца где поместил?

— Тертышкин присматривает.

— Ну и славно! Пусть думает, что ему поверили. Расслабится… До встречи, Гордей!

— Жду! — сказал есаул и повесил трубку.

После чего вновь перечитал записи в блокноте и объяснение засланца. Отложив их в сторону, взял со стола темно-красную книжицу, пролистал.

— Князев Илья Степанович, — прочел вполголоса и вздохнул: — Красивое имя! Кто, интересно, придумал?

5

Станица выглядела прянично-сказочной. Аккуратные, срубленные в чистый угол дома, ухоженные дворы, подсыпанные гравием улицы с кюветами по обеим сторонам; но главное — сады! Они окружали каждый дом. Яблони и вишни, раскинув ветви, тянули их через заборы, будто приглашая любоваться. Сады цвели: пышно и торжественно. Бело-розовая кипень окружала дома, те стояли, будто в сугробах, и сугробы эти пахли нежно и зазывающе. Мне вдруг отчаянно захотелось жить в этом месте: выходить с рассветом из дому, улыбаться проснувшемуся солнцу и идти по росе навстречу жизни.

Рик остановился у крайнего дома и отворил калитку. Мы не успели сделать и десятка шагов, как из дома вылетело и повисло на шее вахмистра визжащее существо. Рик существо обнял, чмокнул в щеку и поставил на землю.

— Где ты был? — затараторило существо. — Еще вчера ждала! Не знала, что думать!

— Ула! — сказал Рик укоризненно. — Я не один.

Существо умолкло и уставилось на меня. Теперь я смог его разглядеть. Это была девчонка, совсем еще юная, с круглым миловидным лицом. В ее чертах сквозило сходство с Риком: такие же серые глаза, вздернутый нос и упрямый подбородок. Уши девушки были скрыты под волосами, но я не сомневался, что они такие же, как у вахмистра. Девчонка смотрела на меня, не отрываясь, и я замер, не зная, что предпринять.

— Моя сестра Ула, — поспешил на выручку Рик. — А это Илья, он погостит у нас.

— Здравствуйте! — сказал я.

Она не ответила, все так же буравя меня взглядом.

— Ула! — окликнул Рик.

Она нехотя повернулась.

— Дай нам поесть и затопи баню!

Ула кивнула и побежала в дом. Мы составили ружья к стене, умылись и пошли в дом. Стол к нашему приходу успели накрыть: густой борщ дымился в глиняных мисках, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, высился горкой. Рик перекрестился на икону в углу, я повторил, и мы сели на лавку. Деревянные ложки лежали у мисок, мы, не сговариваясь, набросились на еду. В последний раз перекусить нам довелось в пещере, и было это вчера. Борщ был чудо как хорош: наваристый, щедро заправленный сметаной и обжигающе острый. Миски опустели мгновенно. На смену явилась каша. Гречневая крупа упрела в печи, для нее не пожалели масла — каша так и таяла во рту. Ула, подав миски, отошла к печи и продолжила меня разглядывать. Рик это заметил.

— Ула! — сказал он сердито. — Мы не в церкви, а Илья не икона! Как там баня?

Она фыркнула:

— Топится! — и выбежала.

Запив кашу холодным молоком, мы вышли во двор. Рик достал кисет. Я курю редко — под настроение, сейчас как раз был такой случай. Рик насыпал в папиросную бумажку резаный табак, свернул и, дав мне лизнуть край, заклеил самокрутку. Мы сели на лавочку у крыльца и закурили, пуская в воздух белесый дым. Когда огонек обжег пальцы, я бросил самокрутку в ящик с песком, как раз для того и предназначенный, и встал.

— Ружья почистить! — напомнил Рик.

Возиться с грязным железом было лень, но Рика обижать не хотелось — меня накормили. Рик принес ветошь и ружейное масло, я вздохнул и взялся за дело. Рик действовал сноровисто, у меня получалось хуже — отвык. Пока я занимался одним ружьем, Рик справился с двумя. Причем, как я заметил, трофей он чистил с особой любовью. Это казалось странным. Ничего особенного в ружье не было — обычный гладкоствол. От знакомых мне систем он отличался наличием крепления для штыка. Зачем штык помповику, я не представлял, но спрашивать не рискнул. Не знаешь чужих порядков, помалкивай — целее будешь.

Прибежавшая Ула унесла ружья в дом. Обратно появилась с полотенцами и чистым бельем.

— Для вас белья нет, — сказала мне виновато. — У Рика размер другой.

— Не беда, — откликнулся я и полез в рюкзачок.

В штабе его перетряхнули, но вещи не тронули. Оставили даже ружье, велев, правда, разрядить. Запасные трусы оказались на месте, как и освобожденные от камней носки. Камни носкам не понравились — один разорвался, второй был в пятнах.

— Я постираю. — Ула забрала носки. — И заштопаю.

Я пожал плечами: в кроссовках можно и на босу ногу; женщины, к примеру, так и ходят. Мы с Риком направились в глубь сада, где над крышей баньки дымилась труба. Баня не протопилась, но ждать мы не стали. В парной было тепло, вода в котле согрелась — чего еще? Печь-каменка и железный котел здесь были такими же, как в бане у деда. В этом мире все было похожим: дома, одежда, речь; только выглядело все как в историческом фильме. С одной поправкой: фильм сняли в Голливуде по сценарию выходца из Айовы. Режиссер, естественно, вырос в Айдахо. Два глубоких знатока России объединились, чтобы сотворить сей шедевр. В их представлении именно так жили русские. Строили дома, топили бани, шили мундиры и платья до пят. Из картины выпадали только имена. В американском фильме Рика звали бы Иван, а фамилия у него была бы Чехов. Улу величали бы Наташей, и роль ее доверили бы молодой Кински, потому что, по мнению режиссера, у этой немки славянское лицо…

Мы посидели на полке до обильного пота, потом взяли деревянные шайки. Нашлись мыло и мочало, в предбанник мы выбрались розовые и чистые до скрипа кожи. Пока мы плескались, одежду мою почистили, кроссовки оттерли от грязи. Не приходилось сомневаться — работа Улы. Сестра у Рика оказалась замечательной.

Эта мысль нашла подтверждение в доме. Стол снова накрыли. На этот раз его украшала бутылка с прозрачной жидкостью, два стакана и тарелка с нарезанным салом.

— После бани укради, но выпей! — подмигнул мне Рик. — Генералиссимус Суворов заповедал.

Мы не стали обижать генералиссимуса и последовали завету. В бутылке оказался самогон, мягкий и ароматный. Сало, свежепосоленное, с чесночком, таяло во рту. Вечер выдался славный. Чистый и умытый, я сидел за столом, вкусно ел, сладко пил, а вокруг наблюдались исключительно приятные люди. Я понятия не имел, где нахожусь и зачем, собственно, меня сюда принесло, но это меня не тревожило. После вчерашней перестрелки и догонялок по пересеченной местности вокруг был рай.

От второго стакана я отказался, как и от предложения покурить. Рик вышел, Ула прибрала со стола и внезапно взяла меня за руку.

— Ногти не стрижены! — сказала укоризненно.

Я глянул — ногти и впрямь не радовали. Спуск и подъем по корням не пошли им на пользу, к тому же стриг я их давненько.

Ула извлекла из кармана маленькие ножницы. Я попытался их отобрать, но не тут-то было! Я не стал настаивать — лень. Ула принялась за мои ногти. За этим занятием и застал нас воротившийся Рик. Он нахмурился и вышел.

— Я постелила на кровати! — сказала Ула, сметая в ладошку обрезки ногтей. — Отдыхайте!

Я последовал совету — глаза слипались.

* * *

Во дворе Рик преградил Уле дорогу.

— Отдай! — сказал сердито.

— Нет! — сказала Ула.

— Отдай! — повторил Рик, подступая.

Ула спрятала кулачок за спину.

— Отберу! — предупредил он.

— Только попробуй! — крикнула она. — Ты не смеешь! Я… Я повешусь!

— Ула! — сказал Рик, отступая. — Опомнись! Это запрещено! К тому же мы его не знаем.

— Сам говорил, что хороший!

— Как солдат! А каков человек? Не забывай: он ари! Есаул велел за ним присматривать.

— Я и присмотрю!

— Это как?

— После венчания.

— Ари не женятся на вейках!

— Женятся! Сам знаешь!

— Лучше б этого не было!

— Как ты можешь! — Ула всхлипнула. — Папа любил маму!

— Если б любил, не уезжал бы!

— У него были дела!

— Знаем мы эти дела. Другую завел!

— Не смей так говорить! Отец нас любил! Он дал нам все!

— Кроме фамилии.

— Это не его вина!

— Ула, — сказал Рик как мог мягче. — Пожалуйста. Я тебя прошу. Не делай этого.

— Отойди, — сказала сестра.

Рик плюнул и отступил в сторону. Ула проскочила мимо и выбежала в калитку.

— И ведь сам привел… — вздохнул Рик, провожая ее взглядом.

Ула же, миновав станицу, направилась к лесу. Здесь, на опушке, стояла изба: маленькая, замшелая, огороженная трухлявым плетнем. Ула скользнула в калитку и поскреблась в обитую заскорузлой кожей дверь.

— Кто там? — раздался из-за двери скрипучий голос.

— Я, бабушка Наина!

Дверь открылась, на пороге появилась старуха: сгорбленная, в потертом полушубке. Лицо ее было сердитым.

— Ула? Чего тебе?

— Вот! — Ула раскрыла кулачок.

— На порчу?

— Что вы, бабушка! — испугалась Ула.

— Шучу! — засмеялась старуха, показав два зуба. Один зуб у нее рос сверху, второй — снизу, прочие отсутствовали. — Заходи.

Наина посторонилась, пропуская гостью в дом. Ула вошла и встала у порога. Маленькое окошко, единственное в избе, давало мало света, и Ула постояла, привыкая к полумраку.

— Значит, приворот? — спросила старуха, снимая с полки плошку и кусок воска.

Ула кивнула.

— Лет тебе сколько?

— Семнадцать.

— Не рано замуж?

— Нет!

— Влюбилась?

Ула кивнула.

— Хорош собой?

— Он! — Ула набрала в грудь воздуха. — Он…

— Увидела, и сердце замерло?

— Да! — выпалила Ула. — Как вы узнали?

— Будто ты здесь первая… — вздохнула старуха. — Чем хоть глянулся?

— Он такой… Как богатырь из сказки!

— Наш, станичный?

— Ари.

— Что? — Старуха замерла. — Ты просишь приворот на ари?

— Разве нельзя?

— Да меня сожгут вместе с избушкой! Проведает его родня…

— Нет у него родни! Рику сказал, когда к станице шли.

— А невеста?

— Тоже нет!

— Ари, и без невесты? Их в младенчестве обручают!

— Не знаю почему, бабушка, но он не обручен! Кольца на пальце нет, одежду смотрела, пока он в бане мылся, — ни фотографии, ни письма, ни медальона с портретом. Платочки — и те без вышивки. Нет невесты!

— Смотри, девка! — Старуха погрозила скрюченным пальцем.

— Бабушка Наина! — Ула сложила руки на груди. — Я очень прошу! У него глаза несчастные, мне его так жалко… — Ула всхлипнула.

— Ладно, — вздохнула старуха. — Не взялась бы, если б не мать твоя. Редкой души была женщина, много мне помогала. Давай. — Она протянула сухонькую ладонь.

Ула пересыпала в нее обрезки. Старуха отломила кусочек воска и закатала в него ногти. Затем плеснула в плошку жидкость из кувшинчика, бросила туда же шарик. В избушке запахло остро и дурманяще.

— Звать его как? — спросила старуха.

— Илья.

— Крещеный?

— На шее крест.

— Если некрещеный, не подействует.

Ула кивнула. Наина, двигая шарик в плошке, забормотала гнусаво:

В чистом поле дуб могучий, а вкруг дуба повилик,

Так Илья да без Ульяны истомился бы и сник!

Чтоб ему не елось, пилось без Ульяны дорогой,

Не дышалось, не любилось, если встретится с другой.

Ветка к дереву клонится, без него ей не прожить,

Так Илье свою Ульяну холить, нежить и любить!

Как цыпленок за наседкой, а теленок за буренкой,

Так Илье да за Ульяной поспешать любой сторонкой…

Завершив обряд, старуха протянула шарик Уле:

— Положи ему под подушку, а наутро достань и закопай. Место запомни! Передумаешь — выкопай и сожги.

— Не передумаю! — сказала Ула.

* * *

Детям, родившимся вне брака, имя и отчество отца записывают со слов матери. Мне вписали: «Князев Степан Гаврилович». Я стал сыном деда: сначала формально, а после — и фактически. Не дед дал мне жизнь, но он сохранил ее: мать, догадавшись о беременности, побежала в больницу. Аборт школьнице делать не стали, вместо этого сообщили отцу.

— Убью! — сказал дед дочери. — Только попробуй! Нагуляла — рожай!

Девять классов мать закончила, а в десятый не пошла — стыдно! Через год, оставив ребенка, она уехала из городка. С тех пор я видел ее несколько раз, да и то мельком — сын мешал ее новой жизни. В ясли меня отнес дед, он же отвел в садик, в школу я пошел сам.

Ездить по шабашкам дед более не мог, а другой работы в городке не имелось. Зимой дед топил в кочегарке, летом занимался огородом и немного плотничал. На переменах я забегал к нему. В кочегарке пахло сгоревшим углем, раскаленным чугуном, было жарко и пыльно. Дед отворял топку и лопатой швырял уголь в огненное пекло. Я любил на это смотреть, просил позволения попробовать. Мне разрешали.

Помощи от матери не было, жили мы скудно. Чтоб внук не голодал, дед забивал скот. Кабанчиков в городке держали многие, а вот бить не умели. Дед справлялся с этим мастерски. Он не вязал свиньям ноги и не тыкал в них ножом под аккомпанемент визга умирающего животного. У деда происходило быстро и тихо. Хозяйка выпускала кабанчика во двор, тот начинал рыть землю — свиней не кормят перед забоем, дед подходил, чесал кабанчика за ухом. Тот замирал. Дед наклонялся, хватал кабанчика за переднюю ногу, бил ножом в сердце, после чего отпускал. Кабанчик удивленно хрюкал, делал пару шагов и оседал. Его укладывали на доски, дед разжигал паяльную лампу. Он осмаливал и скоблил тушу, а затем «разбирал» ее на части.

За работу дед брал деньги и кусок свежины. Считалось, что это дорого, тем не менее деда звали. Хозяйкам нравилось, что кабанчик не мучится, а мясо от разделанной туши хранится долго — дед умел спускать кровь. Свежину, полученную в уплату, дед засаливал. В сезон убоя ее набирался ящик, сала нам хватало до лета. В мае подрастал щавель, картошка не переводилась, а куры неслись. Курами занимался я. По весне дед покупал цыплят, и я заменял им наседку: кормил, поил и защищал от котов. Цыплята признавали меня за мать, даже оперившись, ходили следом. Стоило мне сесть, как они лезли мне на колени, норовили взобраться на плечи. К осени цыплята вырастали, и дед резал петушков — мы не голодали.

Дети жестоки. Я рос без отца и фактически без матери, потому носил кличку Байстрюк. С обидчиками я дрался, но они преобладали числом; домой я возвращался битым и в слезах. Дед меня не жалел. Когда я в очередной раз пришел в синяках, он вытащил из сарая два столбика и обрезок водопроводной трубы. Через полчаса во дворе стоял турник.

— Подтянись! — велел мне дед.

Я повис на перекладине, как сопля.

— Двадцать раз утром, двадцать — вечером! — сказал дед. — Когда сможешь, побьешь любого!

Смог я через год. На перемене ко мне подскочил Вовка Лысиков — он почему-то любил меня задирать. Вовка не отличался силой, зато был наглым и дерзким — его боялись даже учителя.

— Ну что, Байстрюк! — Вовка толкнул меня в грудь. — Говорят, ты теперь сильный?

— Хочешь попробовать? — спросил я.

— Хочу! — сказал он.

— После школы на пустыре! — предложил я.

— Заметано! — засмеялся он.

На пустырь нас провожали два класса: мой и Вовкин, параллельный. Бросив портфели на траву, мы стали напротив. Вовка замахнулся, но я оказался быстрее. Упав на спину, Вовка вскочил, и я снова ударил. Так продолжалось долго, по крайней мере, мне показалось, что долго. Он вскакивал — я бил, он поднимался — и снова падал. Кровавые сопли висели на его губах, он плевался кровью, но упрямо вставал. Темная пелена сгустилась вокруг меня, я видел только Вовку и его окровавленное лицо; и бил, бил и бил… Окружившие нас сверстники молчали; никто не попытался разнять. Это сделала проходившая мимо женщина. Она закричала, подбежала и растащила нас…

Вовку отвели в больницу, меня попытались исключить из школы. Дед надел ордена — это было впервые на моей памяти — и пошел к директору. Что он там говорил, осталось неизвестным, но в школе меня оставили.

— Учись! — сказал дед по возвращении. — Кулаками махать — ума много не надо. Еще намашешься!

Дед как в воду глядел: кулаки мне пригодились. Но не в школе: задирать меня перестали.

…Мать приезжала к нам редко и ненадолго. Маленьким я теребил деда, спрашивая, когда она появится; дед отмалчивался или говорил: «Не знаю». В предпоследний раз мать явилась, когда мне было четырнадцать. Я не сразу сообразил, что чужая, вульгарно накрашенная женщина, переступившая порог нашего дома, и есть мама, которую я так ждал.

— Гляди, какой вырос! — изумилась мать, взъерошив мне волосы. — Вот тебе! — Она положила на стол кулек. — Угощайся! Я побежала! Спешу!

— Не заночуешь? — удивился дед.

— Некогда! Меня ждут! — Мать выскользнула за дверь.

Я выглянул в окно. Мать подбежала к ожидавшему на улице мужчине, тот взял ее под руку, и они пошли прочь. Дед встал рядом со мной, проводил ее взглядом, затем развернул принесенный кулек. Там оказались дешевые карамельки.

— Шалава! — Дед швырнул кулек на пол.

Я нагнулся подобрать.

— Не смей!

Дед стал топтать конфеты ногами, затем выбежал за дверь. Я подождал немного и вышел следом. Дед курил на чурбаке у сарая, по щекам его текли слезы…

Дети любопытны и любят исследовать мир. Награды деда я обнаружил маленьким. Их было много, и числом они прибывали: к юбилеям Победы фронтовиков награждали. Я любил перебирать ордена и медали; прикладывал их к груди и любовался своим отражением в зеркале. Наигравшись, клал награды обратно — дед не любил, чтоб их трогали. У деда были два ордена Славы — третьей и второй степеней, орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» и много других медалей на пятиугольных колодках с разноцветными лентами.

О войне дед ничего не рассказывал, сколько я ни просил.

— Не надо тебе это знать, — отвечал строго.

Знать мне хотелось. Как все мальчишки, я любил фильмы о войне; мне было обидно, что дед молчит о подвигах. Я пожаловался дяде Коле.

— Степан прав, — сказал дядя Коля, перекусывая дратву (он ремонтировал сапог жены). — Ничего хорошего там не было. У меня на войне нога осталась, — дядя Коля похлопал по протезу, — и крепко повезло, что не голова.

— А как же подвиги? — спросил я.

— Какой у разведчика подвиг? — вздохнул дядя Коля. — Ты вот в книжках читаешь: подполз, снял часового. Это значит, зарезал, потому как по-другому никак. Велик подвиг человека зарезать? Страшное это дело, Илья. Человек ведь не свинья. Даже та кричит, когда ее бьют, а тут человек… Понятно, что он фашист и убить его надо, да только одно дело из винтовки, а другое — ножом. Ты ему рот закроешь и режешь, а он кричать пытается — от ужаса. Возвращаешься к своим, а ватник в крови. Постирать негде, так и ходишь…

— Дед немцев резал? — спросил я.

— Как курей! У него семью убили, лют был Степан. Не миндальничал, как я. Ведем языка, а он его ножом в задницу — чтоб ногами быстрее двигал. Пока пригоним, у немца штаны в крови. Ругали нас за это, да толку? Начальства мы не боялись. Мы же смертники! Из разведчиков, может, один процент до Победы дожил, да и тот, как считать… Вот так, сынок!

На похоронах деда дядя Коля плакал навзрыд. Его держали под руки — сам он уже еле ходил. Неловко склонившись над гробом, дядя Коля гладил лицо умершего друга и все повторял:

— Степа… Степа…

На похоронах я в последний раз увидел мать. Она была с очередным сожителем — стриженым мужичком, с руками в синих наколках. У мужичка была вихлястая походка и щербатый рот; к тому времени я таких насмотрелся. Мать отвела меня в сторонку.

— Не говори Толику, что ты мой сын, — попросила тревожно. — Я сказала ему, что мне тридцать, а ты вон какой! Солдат! Я скажу, что ты мне племянник.

Я кивнул. Толик смотрел на меня косо — урки не любят внутренние войска, но задраться не посмел.

Ночевали мы в опустевшем доме. Разбудили меня голоса.

— Это можно продать? — спрашивал женский голос. — В самом деле?

— Только так! — отвечал мужчина. — За одну «Славу» знаешь сколько дадут?

Я оделся и вышел из спальни. Мать с Толиком сидели за столом и перебирали награды деда. Я молча сгреб их.

— Ну, ты! — вызверился Толик.

Я двинул его в лоб. Толик рухнул на пол вместе со стулом.

— Как ты смеешь! — завопила мать.

— Заткнись, — посоветовал я. — Не то…

Я не шутил. Если б она сказала хоть слово…

Она умолкла. Я завернул награды в газету, сложил их в сумку и ушел из родительского дома — навсегда. Дом мать вскоре продала, возвращаться мне было некуда, и я остался на сверхсрочную. Служил и учился заочно. Юридический вуз для внутренних войск считается профильным, учиться мне не мешали. Получив диплом, я уволился в запас. Мне предлагали погоны лейтенанта, но армией я был сыт.

Награды деда я передал в музей. Была опасность, что мать истребует их по суду. Урки законы знают, ее могли надоумить. Дар занесли в фондовые книги, я пообещал хранителю ежегодно проверять наличие. Не знаю, какое у меня при этом было лицо, но он проникся…

* * *

Разбудило меня солнце. Его лучи проникли сквозь веки, окрасив мир в розовое. Я открыл глаза: за окном разгорался рассвет. По всему выходило, что проспал я половину суток, даже больше. В голове роились смутные остатки сна: кто-то подходил ко мне ночью, трогал подушку, но в этих воспоминаниях не было ничего тревожного, и я отбросил их. Встал, оделся и побежал туда, куда звал организм. Когда, умывшись, я вошел в дом, у печи хлопотала Ула.

— Где Рик? — спросил я, поздоровавшись.

— Повел Орлика купать. Снедать будете?

Я кивнул и сел за стол. Орликом звали строевого коня Рика — вчера мне его продемонстрировали. В хозяйстве Тертышкиных имелась также корова (сейчас она щипала травку на дальнем лугу) и десяток кур. Продукция домашнего животноводства послужила мне завтраком: Ула подала сковороду со скворчащей яичницей и кружку парного молока. Пока я ел, она сидела напротив и смотрела, не отрываясь. Взгляд ее был странен и тревожил меня.

— Спасибо, — поблагодарил я, покончив с завтраком.

Ула кивнула и убрала посуду. Я хотел встать, но она знаком велела остаться. После чего опять устроилась напротив. Так мы и сидели, разглядывая друг друга. Ула заплела косу, теперь волосы не закрывали ей уши. Они были такие же остроконечные, как у Рика, но заметно меньше и изящнее. Ула села напротив окна, солнечный свет пробивался сквозь ушки, отчего те казались розовыми. Неподалеку звякнуло ведро, ушки дрогнули и повернулись на звук. Я невольно улыбнулся.

— Почему ты смеешься? — насторожилась Ула.

— Так… — попытался увильнуть я.

— Говори! — велела она.

— У тебя ушки, как у котика.

— Котов не бывает! — надулась она. — Они только в сказках!

— А собаки?

— И собак. Разве не знаешь?

«Вот зачем вам уши!» — подумал я.

— Тебе не нравятся мои уши? — наседала Ула.

— Отнюдь! — заверил я. — Они очень милые. Они… — я замялся, — как лепестки роз.

Ула покраснела.

— Что еще нравится? — спросила шепотом.

— Все! — сказал я.

Разговор следовало прекращать.

— Хочешь сказать, что я красивая?

— Да! — заверил я.

Ула вспыхнула и убежала.

«Язык мой! — подумал я, вставая. — Ведь собирался помалкивать! Что, интересно, я сморозил? Сама ведь набилась!»

Дверь скрипнула, и на пороге возник Рик — я не слышал, как он приехал. За спиной брата маячила Ула. Лицо вахмистра не сулило мне хорошего.

— Сестра говорит, ты сказал ей «красивая»! — сказал Рик. — Это правда?

— Послушай, Рик! — сказал я как можно мягче. — Я чужак и не знаю ваших обычаев. Если я что-то…

— Говорил или нет?!

— Говорил, — признался я.

— Значит, женишься на ней?

— С какой стати?

Ула сдавленно всхлипнула. Лицо Рика побагровело.

— Послушай, ари! — сказал вахмистр, подступая. — Если ты явился сюда, чтоб насмехаться над моей сестрой, то я…

— Рик!.. — попытался остановить его я, но было поздно — кулак вахмистра едва не вышиб мне глаз.

Я отскочил и затанцевал, уклоняясь от ударов. Это было трудно — Рик дрался умело. Подвижный и ловкий, он наседал, оттесняя меня к печке. Я не хотел его бить, но кулак вахмистра засветил мне в глаз, и я не сдержался. Удар в скулу не остановил его, пришлось бить в живот. Рик хватил воздух ртом и осел на пол. Ула метнулась к брату. Я подобрал валявшийся под лавкой рюкзачок и вышел.

Я брел по улице, и станица не казалась мне более картинкой из фильма. На душе было муторно. Я вломился в этот мир, как фашист на танке. Устроил стрельбу, убил или покалечил несколько человек, обидел девушку, избил ее брата — все от избытка дурости. Почему я решил, что меня ждут с распростертыми объятиями? У этого мира свои проблемы, я ему — пятое колесо. Надо возвращаться, причем немедленно. Дорогу я знаю, как-нибудь доберусь. Мой паспорт у есаула, но заменить его не проблема — скажу, что потерял. Пока сделают новый, буду сидеть и смотреть фильмы — у меня их полный диск. Заодно подумаю, как быть дальше. Решено!

Станица осталась позади, когда за спиной раздался конский топот — меня нагонял разъезд. Я сошел на обочину, полагая, что это не за мной. Зря так думал. Два вооруженных всадника остановились рядом. Они были в защитной форме с зелеными погонами. На лохматых головах странно смотрелись такие же зеленые фуражки. Здешние солдаты, в отличие от офицеров, почему-то были длинноволосыми.

— Господин Князев? — спросил один из всадников, наклоняясь.

— Так точно! — доложил я.

— Господин есаул просит вас пожаловать! — Всадник сделал приглашающий жест. — Прошу!

Я выбрел на дорогу, всадники заняли места справа и слева, и мы тронулись в путь. В период моей службы такой вид передвижения именовался конвоем.

6

Женщина, шагавшая по платформе, была в костюме для верховой езды: бежевые бриджи, высокие коричневые сапоги с белыми отворотами и приталенный жакет в крупную клетку. На голове красовалась каскетка, в правой руке она держала хлыст. Хлыстом она сердито постукивала по голенищу. За спиной женщины, на почтительном расстоянии, семенил жандарм в голубом мундире.

«Господи! — подумал Зубов. — Почему она? Почему не нашлось кого другого? За что это мне?» — он нервно облизнул губы.

Женщина тем временем приблизилась и встала, уперев руки в бока. Лицо ее дышало негодованием. Зубов отвесил учтивый поклон.

— Яков Сильвестрович! — сказала женщина. — Что происходит? Меня вытащили из седла, спешно привезли на вокзал, но никто не дал себе труда объяснить зачем. Какие-то невнятные бормотания о секретной миссии. Может, вы скажете?

— Непременно, — заверил Зубов и отступил от вагонной двери. — Прошу!

Женщина, поколебавшись, шагнула в вагон, Зубов поспешил следом. Подскочивший жандарм затворил за ними дверь. Свистнул паровозный свисток, и вагон тронулся.

— Что это значит? — возмутилась женщина. — Куда мы едем?

— Пожалуйста, Александра Андреевна, присаживайтесь! — Зубов указал гостье место на диване и, обождав, пока та сядет, устроился напротив. — Прошу извинить за доставленное беспокойство, но я не планировал приглашать в поездку именно вас. Я полагал, что доктор Сретенский…

— Профессор в экспедиции!

— А его заместитель?

— Он болен — и давно.

— В таком случае выбор правильный. В Институте сравнительной антропологии вы лучший специалист после профессора.

Женщина хмыкнула, только в этот раз — беззлобно.

— К чему такая спешка? — спросила, забрасывая ногу на ногу. — Мне домой не дали заехать! Носового платка — и того не захватила!

— Вот! — Зубов протянул ей шелковый платочек. — Не извольте сомневаться — чистый! В этом поезде для вас найдется все необходимое.

— Даже платье?

— Платье не обещаю, но халат отыщем. Вы сможете принять душ, а пока будете спать, ваш костюм почистят и, если есть необходимость, постирают, и отгладят.

— Вы умеете уговаривать! — Александра Андреевна стащила каскетку и бросила ее на диван. Волосы цвета спелой пшеницы хлынули волной и раскатились по ее плечам.

«Господи! — мелькнуло в голове у Зубова. — За что караешь?»

— Итак, — сказала Александра Андреевна, — куда едем?

— К Ливенцову.

— К Гордею Ивановичу? — Гостья улыбнулась. — Как он?

— Хвалился третьим сыном.

— Надо же! — Гостья покачала головой. — Так мы на крестины?

— Не совсем. — Зубов вздохнул. — Вы умеете хранить тайну?

— Сотрудники института дают подписку.

— Речь о государственных секретах.

— У нас они не менее строгие.

— Что вы слышали о проходчике?

— То, что и все. Человек, открывший нам Старый Свет. Он принес знания, лекарства, технологии; помог Новой России обрести силу и могущество. Красивый миф, любимый массами.

— Это не миф.

— Вот как? — Гостья с интересом смотрела на Зубова.

— Я знал проходчика.

— Почему — «знал»?

— Он умер.

— Жаль. Я бы с удовольствием познакомилась.

— Вам представится такая возможность.

— Мы едем на встречу?

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— Проходчик, которого мы знали, умер. Явился человек, который утверждает, что он — сменщик.

— Ага! — сказала гостья. — Поскольку мы едем к Ливенцову, то это случилось на границе. У вашего ведомства возникли подозрения: тот ли это человек? Не шпион ли он Союза? Потому пригласили меня?

— Александра Андреевна, — сказал Зубов. — Я потрясен! У вас проницательный ум!

— Не льстите!

— Это не лесть! До сих пор я знал вас как очаровательную женщину, но вы убедили меня…

— Что в этой головке таится разум? Яков Сильвестрович, вы меня разочаровали: я не полагала вас шовинистом. На дворе двадцать первый век, а вы поражаетесь, встретив умную женщину.

— Извините! — Зубов склонил голову. — Дело в том, что вы слишком красивы.

— Это беда? Следовало быть уродиной, типичным синим чулком?

— Упаси бог! Я смертельно завидую князю.

— Жаль, что он не слышит. — Гостья вздохнула. — Вернемся к делам.

— Вы сможете распознать самозванца?

— Наверняка.

— Ливенцов утверждает: он ари.

— Ливенцов не служит в ИСА. Внешность обманчива. Есть признаки, позволяющие без ошибки выявить происхождение. Вы знакомы с работами профессора Сретенского?

— Не имел чести.

— Они засекречены, но ваше ведомство числится в списке допущенных. Не думаю, однако, что вы их читали. Зачем? Вытащить слабую женщину из седла куда легче.

— Александра Андреевна! — Зубов прижал руку к груди. — Еще раз, покорно…

— Мне обещали душ и халат!

— Прошу! — Зубов встал. — Горничная проводит.

— Я голодна.

— Стол будет накрыт!

…Через полчаса они сидели за столом и ужинали. В пышном халате до пят Александра Андреевна выглядела уютно, по-домашнему. Лицо ее порозовело и оттого казалось совсем юным.

«Сколько ей? — думал Зубов, наблюдая, как гостья расправляется с курицей. Отсутствием аппетита Александра Андреевна не страдала. — Двадцать пять? Двадцать шесть? Она окончила гимназию, затем — университет. В ИСА стала любимицей Сретенского. На все нужно время. Возможно, двадцать семь. Ну и что? — одернул он себя. — Ты все равно много старше! К тому же… — Зубов глянул на кольцо на безымянном пальце гостьи. — Она обручена, но не выглядит счастливой. Ее помолвка с князем неприлично затянулась. Говорят, у Горчакова роман на стороне. Надо будет проверить. Какой идиот этот князь! Манкировать такой женщиной!»

— Шампанского? — Зубов наполнил бокал.

Александра Андреевна отпила, помедлила и глотнула еще. Промокнула губы салфеткой и посмотрела на хозяина. Верхняя губа ее капризно оттопырилась, показав краешек белоснежных резцов.

«Взять эту губку своими губами… — подумал Зубов. — Потом пройтись языком по зубкам, отыскать ее язычок… У нее под халатом наверняка ничего…» — Ему стало жарко от этой мысли.

— Что с вами, Яков Сильвестрович? — Гостья смотрела удивленно. — У вас изменилось лицо…

— Устал, — соврал Зубов. — Не желаете отдохнуть?

— Пожалуй. — Гостья встала. — Когда мы будем на месте?

— На рассвете.

— Тогда непременно лягу. Не привыкла рано вставать.

— Воспользуйтесь моей спальней.

— А вы?

«Составлю компанию! — едва не выпалил Зубов и немедленно себя одернул: — Уймитесь, господин подполковник! В самом деле!»

— Я человек военный, — сказал он с поклоном, — мне и такой диван, — он указал на гостиную, — роскошь! К тому же нужно работать.

— Спокойной ночи! — пожелала гостья и пошла коридором. Полы халата развевались вокруг ее длинных ног, затянутый поясок подчеркивал узкую талию.

«Принесло же этого засланца! — вздохнул Зубов. — Прямо беда…»

* * *

Александра проснулась рано. С минуту она лежала, прислушиваясь. Вагон подрагивал, колеса стучали на стыках — они еще не приехали. За неплотно закрытой шторой мутно просвечивало — рассвет только разгорался. Спать более не хотелось, и Александра несколько раз потянулась. Доктор Штоль рекомендовал делать это при каждом пробуждении, для того, «чтоб жизненные силы организма своевременно пробудились и вставание не доставило ему излишней нагрузки». Покончив с потягушками, Александра отбросила одеяло. Спала она по той же рекомендации голенькой, и от прохладного воздуха кожа подернулась мурашками. Александра соскочила на ковер и энергично замахала руками. Комплекс гимнастики «для барышень и молодых дам», изобретенный доктором Штолем, она проделала полностью и только после этого набросила халат.

Вызванная звонком горничная принесла умывание и одежду. Александра отказалась от ее помощи, умылась и оделась сама. Костюм ей почистили и отгладили, Александра с удовольствием постояла перед зеркалом, поправила прическу и вышла в коридор. И только тут заметила, что пол более не подрагивает — поезд стоял. Станция? Догадка подтвердилась в гостиной. Зубов обнимал крепкого мужчину в мундире есаула, они восклицали и хлопали друг дружку по спине. Александра остановилась в дверях и закусила губу. Зубов увидел ее первой.

— Гордей! — сказал тихо.

Есаул оглянулся и мгновение смотрел на Александру. Лицо его выразило изумление.

— Саша? Простите… Александра Андреевна?

— Узнал! — засмеялась Александра, подходя ближе. — Здравствуйте, Гордей Иванович!

Капитан осторожно коснулся губами ее запястья.

— Вы знакомы? — удивился Зубов.

— Росли вместе, — сказал есаул.

— Его отец был начальником батальона, а мой — полковым командиром, — пояснила Александра. — Квартиры — рядом. Подростком Гордей Иванович носил меня, маленькую, на руках, а я в благодарность обещала на нем жениться. Только он не дождался. — Александра лукаво взглянула на есаула. Тот смущенно потупился.

— Непростительное упущение! — засмеялся Зубов.

— Она была маленькой, худенькой, — сказал Ливенцов. — Представить было нельзя, что кроха сделается такой красавицей! Когда мы в последний раз виделись?

— Пять лет тому, — сказала Александра, — я была студенткой.

— Я встретил вас на Невском, на вас было красивое платье… Отчего сейчас костюм? Последняя мода?

— Вот он знает! — Александра указала на Зубова.

— Мы забрали Александру Андреевну с конного манежа, — пояснил подполковник.

— Так вы специалист ИСА? — догадался есаул. — Не знал, что в институте работают женщины!

— Еще один поклонник домостроя! — Александра уперла руки в бока.

— Боже сохрани! — возразил Ливенцов. — Просто не ждал увидеть вас в таком качестве. Это замечательно, что вы так одеты! Я привел верховых лошадей и, видя женщину, думал вызвать пролетку. Прошу, господа!

— А завтрак? — воспротивился Зубов.

— Стол накрыт! — успокоил Ливенцов.

От станции до штаба отряда было четыре версты, домчались они быстро. Александре показалось, что слишком быстро. Это было так упоительно: скакать в разгоравшемся рассвете по дороге, обсаженной белыми тополями, видеть, как солнце золотит их зябкие стволы, вдыхать полной грудью свежий, полный ароматом цветущих садов воздух. Беспричинная радость переполняла Александру; она более не сердилась на Зубова и была благодарна, что он вытащил ее из затхлого Петрограда сюда, в приграничье. Экспертиза не затянется, Зубов уедет, а ей можно будет остаться. Погостить у Ливенцова — есаул наверняка предложит. Здесь красивые места, к тому же есть горы — почему б не осмотреть? В институт она сообщит, что собирает материал для диссертации — его и в самом деле надо собирать, а сама отдохнет пару дней. Или недельку — как сложится…

Завтракали в доме Ливенцова. Гостям была представлена жена есаула — миловидная, приветливая женщина, и дети — трое мальчиков в возрасте от семи лет до одного месяца. Младшего вынесли на руках, гости получили возможность полюбоваться его насупленным личиком. Александре, как женщине, дали ребенка подержать; малыш, оказавшись на руках гостьи, беспокойно зашевелился и стал открывать ротик, демонстрируя розовый язычок.

— Есть хочет! — сказала мать и забрала младенца.

Александра проводила ее взглядом.

«Вейка! — подумала огорченно. — У Ливенцова будут трудности: в Бархатную книгу сыновей не впишут».

Александра благоразумно промолчала по этому поводу и набросилась на еду. Завтрак был вкусный, а она проголодалась. Они пили чай, когда в столовую заглянул посыльный. Есаул подошел к нему, посыльный козырнул и что-то тихо сказал.

— Гость доставлен! — объяснил Ливенцов, возвратившись к столу.

Зубов встал, Александра — следом. Они перешли в здание штаба — оно располагалось рядом, по лестнице поднялись в кабинет начальника отряда. Есаул поставил в ряд три стула, предложив Александре занять место в центре. Александра покачала головой и села с краю. Ее примеру последовал и Зубов. Есаулу ничего не оставалось, как устроиться между ними. Он сделал знак вестовому, тот шмыгнул за дверь. Спустя минуту в кабинет шагнул высокий мужчина. Александра широко открыла глаза. Незнакомец выглядел странно. Необычная одежда, сумка на плечевых лямках за спиной, но главным было даже не это. Лицо… Его нельзя было назвать красивым, по крайней мере, в представлении об образцовой внешности ари. Черты лица были правильны, но грубоваты — облик воина, а не аристократа. Впечатлению способствовал и свежий синяк под глазом. Тем не менее гость привлекал — каким-то суровым, мужским обаянием, одинаково приятным глазу мужчин и женщин. Сердце Александры легонечко екнуло.

«Уймись! — приказала она ему. — Ты здесь не для этого!»

Сердце послушалось и пошло ровно.

Незнакомец прошел к центру кабинета, встал напротив, заложив руки за спину. Он не выглядел испуганным, даже встревоженным. Разве что грустным.

«Именно грустный! — определила Александра. — Интересно, почему?»

— Знакомьтесь! — сказал Ливенцов. — Илья Степанович Князев. Мы… — Он посмотрел вправо и влево. — Подполковник Зубов Яков Сильвестрович, начальник Корпуса жандармов, и Александра Андреевна Добужинская из Института сравнительной антропологии. Меня вы знаете.

Гость вежливо поклонился.

— Мы пригласили вас…

— Погодите! — перебил Зубов. Он встал и подошел к Князеву. — Откуда у вас этот синяк? Вас били?

* * *

— Вас били? — спросил подполковник.

Я покачал головой.

— Откуда синяк? — не отставал он.

— Поскользнулся, упал, очнулся — синяк.

Женщина, сидевшая с есаулом, засмеялась. У нее оказались красивые белые зубки.

«Добужинская! — всплыло в памяти. — Она-то здесь зачем?»

Подполковник посмотрел на есаула, тот вскочил и подошел к двери.

— Тертышкина ко мне! — приказал вестовому.

Пока искали Рика, мы играли в гляделки. Не приходилось сомневаться: тройка в кабинете собралась по мою участь. Подполковник (почему-то с тремя звездами на погоне), есаул (погон с одним просветом без звездочек) и женщина в костюме для верховой езды. Присутствие женщины меня смущало. Для члена трибунала она выглядела слишком красивой. Присмотревшись, я разглядел в глазах Добужинской ум и волю и решил, что с ней надо быть особенно настороже. Зэки, с которыми приходилось общаться, единодушно не любили судей-женщин — те отмеривали срок по полной и без видимых колебаний.

Поиски вахмистра не затянулись: видимо, Рик болтался неподалеку. Переступив порог, он вытянулся и щелкнул каблуками. Синяк на его скуле горел закатным багрянцем.

— Что это? — Есаул ткнул в синяк.

Рик не ответил.

— Вы дрались с Князевым? — уточнил вопрос подполковник.

Рик облизал губы.

— Отвечать! — рявкнул жандарм.

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Из-за чего?

— Обидел мою сестру!

— Как?

— Сказал ей, что она красивая, но жениться отказался.

— Ага! — Подполковник повернулся ко мне. — Нехорошо, Илья Степанович!

— Это был комплимент, — пояснил я, — простая вежливость. Я не знал, что это чревато.

— По обычаям веев, мужчина, сказавший женщине, что она красивая, считается сделавшим ей предложение, — пояснил подполковник.

— Строго здесь! — заметил я.

— А у вас?

— У нас проще: сказал «красивая» — сделал женщине приятное. А дальше как карта ляжет. Вот Александра Андреевна, — я кивнул на Добужинскую, — красивая женщина. Это факт, и я его обнародовал. Мне теперь жениться на ней?

— А вы бы желали? — улыбнулась Добужинская.

— Готов обсудить.

— Александра Андреевна помолвлена с князем Горчаковым, — сердито сказал подполковник. — К тому ж она не вейка.

— Помолвка не свадьба, можно расторгнуть.

Добужинская захохотала. Есаул улыбнулся, только подполковник насупился.

— Вы вынуждаете меня…

— Минуту! — Добужинская встала и подошла к нам. — Илья Степанович, почему вы сделали комплимент сестре вахмистра?

— Напросилась.

— То есть?

— Ей хотелось, чтоб я это сказал.

— Так! — заинтересовался жандарм. — Поподробнее можно? С самого начала. Вы пришли в дом Тертышкина…

— Поели, почистили оружие, помылись в бане, после чего я лег спать.

— И все?

— Ну… Выпили немного.

— С сестрой?

— С Риком! То есть вахмистром.

— А сестра?

— Накрывала нам на стол. Одежду мою почистила.

— Более ничего?

— Ногти мне стригла.

— Что? — Подполковник переглянулся с Добужинской. — Вы ее об этом просили?

— Сама предложила.

— Что она сделала с обрезками ногтей?

— Смела в ладошку и унесла. Выбросить, как понимаю.

— При каких обстоятельствах вы сказали ей «красивая»?

— На следующий день, после завтрака. Она села напротив и стала интересоваться, что в ней мне нравится. Потом спросила, красивая ли она. Я подтвердил, чтоб не обидеть. Она убежала и вернулась с Риком…

— Вахмистр! — Подполковник повернулся к Рику. — Вы знали? Про ногти?

Рик опустил голову.

— Отвечать!

— Я… — выдавил Рик. — Я ей запрещал! Хотел отобрать. Но она сказала, что повесится…

— Илья Степанович! — повернулся ко мне подполковник. — Будете выдвигать обвинение?

— Какое?

— В отношении Тертышкина Иллирика Ивановича и его сестры Ульяны Ивановны за чародейство в отношении не осведомленного в том лица и понуждение оного к вступлению в брак с применением силы. Статьи триста восемьдесят шесть и триста восемьдесят девять Уложения об уголовных наказаниях.

— Не буду! — сказал я, тронув синяк. — Разобрались.

Есаул кивнул Рику. Тот сделал поворот «кругом» и вышел. Есаул принес и поставил мне стул.

— Садитесь, Илья Степанович! Есть разговор…

Спустя час я чувствовал себя носком, достатым из стиральной машины. Не извлеченным, а именно «достатым», поскольку достали меня до самой паренхимы. Я предполагал, что меня будут расспрашивать, и мысленно готовился. Выяснилось, что ни фига я не готов. Биография — где родился, крестился, заняла пять минут. А вот далее… Никого не интересовала страна, из которой я прибыл: ее государственное и политическое устройство, структура экономики, кто в России президент, а кто премьер-министр и как часто они меняются местами. Вопросы повергали меня в ступор. Каковы новейшие разработки фармацевтических компаний, цена их лекарств и кто лучший производитель дженериков? Последний термин я попросил расшифровать, подполковник любезно это сделал, но по его лицу я понял, что лучше б не спрашивал. Знаю ли я лучшие сорта семенной пшеницы, картофеля, рапса и подсолнечника? Желательно районированные для южных областей России. Какова их реальная урожайность и культура возделывания? Я что, агроном? Каков тренд котировок на золото на мировых биржах за последний год? Я брокер? Но более всего мне «понравился» вопрос о тенденциях моды в сфере женского белья. Последний поступил от Александры Андреевны и диктовался, судя по всему, не академическим интересом. Я признался, что из всех видов женского белья знаю два. Лифчик, он же бюстгальтер, и трусики. У последних бывает разновидность под названием «стринги». Стринги Добужинскую заинтересовали, и я нарисовал их в любезно поданном есаулом блокноте. Во фронтальной и тыловой проекциях, изобразив их для наглядности на модели. Образ модели был навеян картинками из журналов. Добужинская разглядела рисунок внимательно, а есаул, едва глянув, закашлялся и торопливо спрятал блокнот. Я пожал плечами. Света стрингов не носила, ей было без нужды. На ней и армейские кальсоны смотрелись бы эротично, впрочем, как и на Добужинской. Представив Александру Андреевну в кальсонах, я невольно улыбнулся. Добужинская поняла это по-своему и поджала губку. Обижать ее не следовало, в чем я скоро убедился.

Почти все вопросы задавал подполковник, он прямо сыпал ими и хмурился, получив уклончивые ответы. К концу беседы меня все чаще подмывало сказать жандарму, кто он, куда ему идти и как далеко. Если б не Добужинская, я бы это сделал. Зубов понял.

— На сегодня хватит! — сказал, вставая. — А теперь, Илья Степанович, с вашего позволения, небольшой медицинский осмотр. Проведет его Александра Андреевна. Не возражаете?

Я пожал плечами.

— Разденьтесь до белья! — приказала Добужинская.

Под внимательными взглядами тройки я освободился от одежды, оставшись в одних трусах, Добужинская приступила. Это был странный осмотр. Она не выслушивала и не выстукивала меня, как я ожидал. Первым делом мне заглянули в глаза и уши. Последние зачем-то помяли в руках. Пальцы у Добужинской оказались тонкие, но сильные. Затем мне осмотрели руки и ступни, прощупали суставы и ключицы. Было щекотно, и я хихикнул. Добужинская нахмурилась.

— Это что? — Она коснулась пальцем шрама на боку.

— Задело из подствольника.

— Что такое подствольник?

— Подствольный гранатомет «ГП-25», калибр 40 миллиметров, эффективная дальность стрельбы до 150 метров, — доложил я. — Заряжается гранатами «ВОГ-25» с эффективной зоной поражения осколками до пяти метров. Я оказался ближе.

— Опустите трусы! — велела она.

Я посмотрел на есаула и подполковника. На их лицах читалось удивление, но они молчали.

— Ну?! — наседала Добужинская.

Я подчинился.

— Возьмите член и оттяните крайнюю плоть!

Я оторопел. При медицинском осмотре доктор щупает мужчинам мошонку — на предмет обнаружения грыжи, мне это делали не раз, в том числе женщины, но член их не интересовал. Я замялся. Добужинская сердито фыркнула, присела и сделала то, на что я сам не решился. Рассмотрев результат, она встала.

— Одевайтесь!

Руки у меня подрагивали. На тюремных шмонах зэков заставляют спустить штаны, нагнуться и раздвинуть ягодицы. Однако шмонают зэков надзиратели-мужчины, это хоть неприятно, но объяснимо. Эта эсэсовка в бриджах лапала меня как животное, чей инструмент для производства потомства интересен ветеринару. Я, возможно, и незваный гость, но все же не настолько…

— Обождите, пожалуйста, в приемной! — сказал мне Ливенцов, отводя взгляд.

Громадным усилием воли я удержал себя от того, чтоб не впечатать дверь в косяк.

7

— Он чистокровный ари! — сказала Александра.

— Вы уверены? — спросил Зубов.

— Вне всякого сомнения!

Зубов кашлянул:

— Вы определили это столь необычным способом?

— Именно.

Зубов смотрел вопросительно.

— Я говорила: вы не читали материалов института! — сказала Александра, раздражаясь. — Иначе б знали о недавнем открытии доктора Сретенского!

— В чем оно заключается?

Александра вздохнула:

— Надеюсь, вы слышали о рецессивных и доминантных признаках наследования?

Зубов неуверенно кивнул.

— Напомню. Доминантный признак преобладает по сравнению с рецессивным. Если у одного из родителей голубые глаза, а второго — карие, то вероятность появления у совместных детей карих глаз четыре к одному, поскольку темный цвет глаз — доминантный. Смуглый цвет кожи — доминантный признак, светлый — рецессивный, курчавые волосы — доминантный, прямые — рецессивный. И так далее. Заслуга профессора Сретенского в том, что он открыл агрессивно-доминантный признак, который проявляется всегда и у всех потомков смешанных браков. У мужчин это сдвоенная уздечка.

— Что? — в голос спросили Зубов с Ливенцовым.

— Вертикальная складка крайней плоти, соединяющая член с головкой. У выходцев из Старого Света она одинарная, у аборигенов — сдвоенная. У всех потомков мужского рода, родившихся от смешанных браков, она сдвоенная. Всегда! Представляете значимость этого открытия?!

— Гм… — сказал Зубов.

— Профессор подтвердил его экспериментально, проведя осмотр тысяч мужчин. Веев, очхи, ари…

— И что ари? — спросил Ливенцов. — Не возражали?

— Есть место, где они молчат! — сказала Александра.

— Как оно называется?

— Морг!

Ливенцов поднял брови.

— Да! — подтвердила Александра. — Мы работали в моргах. Никто не позволил бы нам осматривать живых ари. Тем более что вскрылся ряд щекотливых обстоятельств. У ряда представителей громких фамилий при осмотре был выявлен доминантный признак, а ведь они считались чистой крови! Профессор Сретенский провел исследования в архивах, пришлось даже ездить в экспедиции, но во всех случаях подтвердилось: в роду этих людей были смешанные браки.

— Скажите, Александра Андреевна, — сказал Ливенцов. — Вам нравится ваша служба?

— Я делаю то, что полезно Отечеству! — обиделась Александра. — Доминантный признак у Князева означал бы, что он из Союза. К счастью, это не так.

— Не факт! — сказал Зубов.

— Почему? — удивилась Александра.

— Союз мог найти чистокровного ари.

— Исключено! Среди пришедших к очхи не было женщин.

— Были! — возразил Зубов. — Медицинский батальон. Врачи, медсестры… Они вышли замуж, родили детей. Так что вероятность, пусть и незначительная, есть. Не надо недооценивать врага.

— Уймись, Яков! — сказал Ливенцов.

— Я всего лишь делаю свою работу.

— Наделали! — вздохнул Ливенцов. — Князев не шпион, это очевидно. Вспомни инцидент с сестрой Рика! Шпион не допустил бы подобной глупости: очхи знают, для чего парням стригут ногти. Князев — чужак, это видно по всему. Он шел сюда с добрыми намерениями, как утверждает Тертышкин, даже уши заткнул. Как его встретили? Едва не убили! Ладно, то были очхи. Но мы! Сначала попытались его силой женить, а после избили. Доставили в штаб под конвоем, мучили вопросами, а потом ощупали, как жеребца на конном рынке. Он ведь офицер! Что мы натворили!

— У меня есть деньги из секретного фонда, — сказал Зубов. — Компенсируем!

— Яков! — Ливенцов покачал головой. — Я тебя прошу! Ты его оскорбишь.

— Да что ты, в самом деле! — возмутился Зубов. — От денег не отказываются! Так, Александра Андреевна?

— Гордей Иванович прав! — возразила Добужинская.

«Что ж ты хватала его за член?! — подумал Зубов. — Теперь вот расхлебывай!»

— Если нужно для дела, — продолжила Александра, — я извинюсь.

— Нет! — сказал Ливенцов. — Случилось у меня в штабе, мне и отвечать.

* * *

Я складывал вещи, когда в дверь постучали. Это была Глафира.

— Давно приехал? — спросила она. — Не видела, как шел.

— Снова уезжаю! — сообщил я. — Дела ждут.

— А это что? — Она ткнула в синяк.

— Задрался с одним.

— Гляди! — покачала она головой. — Еще стрельнут из этой, как ее, трам…

— Травматики?

— Во! — подтвердила она. — Убить могут! Я по телевизору слышала.

— Буду осторожен! — пообещал я.

— Тебя тут спрашивали, — сообщила Глафира. — Представительный такой.

— Лет пятидесяти, лицо не запоминается?

— Точно! — подтвердила соседка. — Телефон оставил, просил, как появишься, связаться. — Вот! — Она протянула листок.

Я взял листок, скомкал и бросил в угол.

— Ты это чего? — удивилась Глафира.

— Знаете, кто он? — спросил я заговорщицким шепотом.

— Ну? — насторожилась она.

— Бандит! Хотят купить дом и сделать подпольное казино.

— Ишь ты! — ахнула она.

— Представляете, что здесь будет? Пьянки, драки, девки голые…

— Не продавай! — отрезала Глафира. — Ни за что!

— Не буду! — успокоил я. — Если вновь объявится, скажите: уехал — и надолго. Станут, не дай бог, в доме шарить, вызывайте полицию!

— Само собой, — кивнула соседка. — Ах ты, боже мой! Это ж надо додуматься! Но почему именно здесь?

— Место тихое…

Я вышел ее проводить. Мне хотелось убедиться, что соседка не увидит, как я шмыгну в подвал. Глафира взялась за щеколду калитки, когда под ногами послышался писк. Мы, не сговариваясь, глянули вниз. Это был котенок, совсем еще крохотный, с серой шерсткой, белыми «носочками» на передних лапках и таким же белым пятнышком на мордочке.

— Подбросили! — ахнула Глафира. Она наклонилась и подцепила котенка ладонью. — Так! — заключила, рассмотрев дрожащий комочек. — Я знаю, кто это сделал! Сейчас же отнесу обратно!

— Не надо! — попросил я.

— Оставишь? — удивилась Глафира.

Я кивнул.

— Ты же уезжаешь?

— У меня есть кому о нем заботиться.

— Ага! — Она погрозила мне пальцем. — Зазнобу завел?

Я смущенно потупился.

— Лишь бы не шалава какая-нибудь! — вздохнула Глафира и отдала мне котенка. Тот тихонько пискнул, переместившись мне за пазуху, но почти сразу умолк — пригрелся.

Я сходил в дом за сумкой, запер дверь и, оглядевшись, шмыгнул в подвал. Ливенцов с Зубовым, увидев меня, заулыбались, я догадался почему. Мы вышли из расщелины, мне подвели коня. Казак хотел забрать сумку, но я не отдал. Нацепил ее как рюкзак ручками за плечи и полез в седло. Обратная дорога не затянулась. К расщелине от штаба вела короткая дорога, о которой я раньше не знал, потому и поперся через долину. Сотня казаков, рассыпавшись по сторонам, охраняла процессию. Я ехал рядом с Ливенцовым, Зубов и Добужинская рысили впереди. Александра Андреевна держалась в седле прямо, время от времени она оглядывалась и смотрела почему-то на мой живот. Я догадался, что котенок, угревшийся за пазухой, выпирает из-под футболки. Объяснять я ничего не стал — перебьется! Замыкал процессию Рик с помповиком на изготовку. Он держался отчужденно, а я не приставал — утрясется.

Встречать нас высыпало полстаницы. Никто не знал, куда отправляется сотня, в том числе сами казаки. Их подняли по тревоге, а в пограничной станице это дурной признак. Сотня вернулась в полном составе, а зачем ходила, знать не полагалось. Казаков не пустили к расщелине, даже Рика. Проход видели трое: подполковник, есаул и Добужинская. Последнюю я бы тоже не пустил, но на этой земле решали другие. Ливенцов скомандовал разойтись, бабы и девки кинулись обнимать казаков, я слез на землю и направился к стоявшей неподалеку Уле. Она не спускала с меня глаз.

— Вот! — сказал я, доставая из-за пазухи котенка.

Оказавшись на моей ладошке, подкидыш жалобно пискнул. Глаза Улы стали большими.

— Ой! — прошептала она. — Это кто?

— Котик! Тот самый, каких не бывает. Держи!

Она подставила ладошки. Котенок, сменив хозяина, снова пискнул.

— Он, наверное, голодный? — заволновалась Ула.

— Корми его молоком из блюдечка, — посоветовал я, — только не давай сразу много — обожрется. Он еще совсем маленький. Подрастет, можно будет мясом кормить; он сам определится когда.

Я повернулся и пошел к ожидавшим меня начальникам.

— Зачем вы сделали это?.. — начал Зубов, но, наткнувшись на мой взгляд, умолк.

Добужинская стояла, закусив губу, только Ливенцов улыбался.

— Королевский подарок, Илья Степанович! — заметил он. — Первый кот в Новом Свете!

— Будут еще! — успокоил я. — Сколько нужно?

— Идемте обедать! — предложил он.

…Обед не затянулся. После того как посуду убрали, я взял сумку. Мне хотелось продемонстрировать ноутбук. Само собой, он оказался на дне, и я стал выкладывать вещи на стул. Оглянувшись, увидел, как Ливенцов держит в руках орден — впопыхах я бросил его сверху.

— Ваш? — спросил есаул.

— Мой! — подтвердил я, забирая награду.

— Как называется?

— Орден Мужества.

— За что удостоены?

— Она видела! — указал я на Добужинскую.

— Подствольник?

— Он самый.

— Кровью своею запечатлели подвиг свой?

— У нас пишут «за мужество и самоотверженные действия», — сказал я, доставая ноутбук. — Смотреть будем?

Демонстрация не затянулась. К моему удивлению, ноут их не впечатлил. Зубов задал несколько профессиональных вопросов, и я понял: Иван Павлович носил в этот мир не только книжки.

— На худой конец, можно фильмы смотреть! — сказал я уязвленно и щелкнул по тачпаду. На экране появились танки; они ползли по полю, стреляя на ходу. Офицеры и Добужинская наклонились к экрану и некоторое время напряженно смотрели. Я нажал «esc».

— У вас только о войне? — спросила Добужинская, разгибаясь.

— Есть и про любовь! Вам про несчастную или счастливую?

— Счастливую! — сказала она. — Пожалуйста!

Я заметил, как Зубов за спиной Добужинской делает мне какие-то знаки. Я посмотрел на Ливенцова, тот кивнул.

— Лучше вам одной! — сказал я с фальшивой заботливостью. — Экран маловат, а мужчинам не интересно.

Она обернулась и посмотрела на Зубова с Ливенцовым. Те потупились.

— Пьянствовать собираетесь! — заключила Добужинская. — Потом станете о женщинах сплетничать, я, конечно же, мешаю. Ну и пусть! — Она презрительно поджала губу. — Илья Степанович, проводите меня!

— Прикажу подать вам вина и сластей! — крикнул есаул вслед.

Мы поднялись в бельэтаж, зашли к Добужинской, я быстро настроил ноутбук, показал ей, как делать паузу, добавлять и уменьшать звук.

— Если что, позовете! — сказал, листая список картин. Про любовь все не попадалось. Я скосил взгляд на Александру. Она смотрела на экран, смешно морща лоб. Ее верхняя губка капризно оттопырилась, обнажив белую полоску зубов. Кого-то она мне напоминала, и я вдруг вспомнил кого. Включив обратную сортировку, я опустил движок в конец списка и открыл фильм «31 июня».

— Про любовь!

Она кивнула и уставилась в экран…

Пока я отсутствовал, стол снова накрыли. Добужинская как в воду смотрела: бутылки и графины всевозможного размера и цвета сменили супницы и общие блюда. Похоже, пили здесь по-немецки — после обеда.

— Вино? Коньяк? — спросил Зубов.

— Водки! — попросил я.

Ливенцов одобрительно кивнул и наполнил стопку.

«Граммов сто, если не больше!» — определил я.

Себе есаул напустил не меньше, а вот Зубову плеснул коньяка.

— За здоровье? — предложил Ливенцов.

Мы молча чокнулись. Спорить по поводу тоста не хотелось. Если со знакомством не получилось, то за здоровье лучше. Похоже, мне оно понадобится.

— Илья Степанович! — сказал Зубов, ставя бокал. — Гордей Иванович принес вам извинения, но разрешите и мне…

— Проехали! — сказал я, цепляя вилкой соленый огурчик. — Ближе к делу!

Подполковник сконфуженно умолк. Хамить, конечно, мне не стоило, но словесами я был сыт. Сначала тебя бьют по физиономии, потом щупают, как коня на ярмарке, а после начинают песни.

— Вы, наверное, желаете знать, куда попали? — спросил Зубов после короткого молчания.

— Вот! — подтвердил я. — Но этапы сотворения мира можно пропустить.

Ливенцов засмеялся и налил всем.

— За взаимопонимание?

— Угу! — согласился я. — Только давайте договоримся: без виляний хвостами. Идет?

Мы чокнулись, и я закусил бужениной. Она таяла во рту.

— Значит так! — сказал Ливенцов. — Местность, где мы сейчас приятно беседуем, называется Новый Свет. Соответственно ваша планета — Старый.

— Планета? — спросил я.

— Можно считать так. Звезды в нашем мире другие. Светило похожее, и зовем мы его Солнце, но оно другое. Луны нет. Что это за планета и где она расположена, мы не знаем. Может, это и не планета вовсе, а какой-то иной мир. «В доме Отца моего обителей много», — говорил Господь. На всякий случай мы зовем это место Землей.

— Мудро! — согласился я. — Не нужно привыкать. Как здесь оказались люди? Те, кто с одинарной уздечкой?

— Вы слышали? — подпрыгнул подполковник.

— Говорили громко.

— У вас слух, как у вея! — воскликнул Зубов.

— Вот-вот! — сказал я. — О веях подробнее.

— В этом мире испокон века проживали два народа: веи и очхи, — сказал Ливенцов. — Жили немирно. Веи обосновались на равнине и занимались земледелием. Страна очхи гористая, пахотных земель мало, там жили кочевники-скотоводы.

— Они нападали на веев?

— Как вы догадались?

— Кочевники всегда нападают. Когда пришли люди?

— В первый раз — в марте 1920 года. Гражданская война, самый трагический момент. Отступавшая под напором большевиков Добровольческая армия откатилась к Новороссийску. Судов для эвакуации в Крым не хватало, за место на них шли схватки. Стало ясно, что погибнут тысячи, многие тысячи людей, в том числе гражданские лица, женщины, дети. В этот момент к командиру дивизии барону Врангелю пришел человек…

— Врангелю? — спросил я. — Тому самому?

— Нет. Род Врангелей в России был очень обширен. Незнакомец предложил барону спасти его подчиненных и прочих лиц от наступающих большевистских орд, проведя их в безопасное место.

— Как звали этого человека?

— Он остался неизвестным.

— У нас он значится Нечаянным Спасителем, — уточнил Зубов. — Там, где случился Первый Проход, ему поставлен памятник. Это южнее.

— Неизвестно, что сказал Спаситель Врангелю, но барон принял предложение, — продолжил Ливенцов. — Выбор у него был не богатый: погибнуть или попробовать рискнуть. Проход был открыт двое суток. Он был больше вашего — повозки проходили по три в ряд. Вышли очень многие.

— Тридцать семь тысяч двести восемьдесят один человек, — уточнил Зубов.

— Уходил Врангель организованно: с оружием, припасами — этого добра валялось повсеместно, даже с артиллерией. Когда последний отступающий пересек черту, проход закрылся и более не открывался.

— Почему?

— Никто не знает, но предположить не трудно. Проходчик остался в России, а что там началось после, вы знаете. Скорее всего проходчик погиб. В первое время переселенцы ждали его и только спустя годы осознали: возврата нет.

— Как встретили людей?

— У веев существовала легенда о Детях Неба, которые спасут их от смерти, — практически у каждого народа есть подобное поверье. Видимо, люди здесь бывали и раньше — только очень давно. Они оставили о себе хорошие воспоминания. Веи ко времени Прохода изнемогали под натиском очхи. Пришельцы не обманули их ожиданий. Первым делом Врангель разобрался с захватчиками. Здесь был период Средневековья — об огнестрельном оружии даже не слышали. А тут ружья, пулеметы, пушки! Кочевникам не только дали отпор, но совершили карательный набег — они надолго забыли дорогу на юг. Остальное представить нетрудно. Пришельцы принесли с собой не только оружие. Среди беженцев было много офицеров — образованнейших людей того времени. Плюс гражданская интеллигенция: инженеры, ученые, врачи… У веев государства не существовало — только племена, которые враждовали между собой. Государство появилось, и Врангель стал его первым главой.

— Царем?

— Врангель корону не принял, хотя ему настойчиво предлагали. Короновали его сына Алексея.

— Веи не возражали?

— Илья Степанович, о чем вы! — встрял Зубов. — Вы не представляете, как изменилась после Прохода эта страна! В короткий срок она шагнула в двадцатый век. Появились школы, больницы, университеты, наука, современные города, дороги… До прихода русских веи вымирали, их было менее миллиона.

— А сейчас?

— Свыше двадцати по последней переписи.

— А очхи?

— Их статистика засекречена, но, по нашим данным, их не меньше. Поначалу все было хорошо. На пришельцев просто молились, их боготворили, для вейки выйти замуж за Сына Неба считалось редким счастьем.

— Я заметил.

— Ваш случай несколько иной, — сказал Ливенцов, — но в целом Яков прав. Среди пришельцев мужчины преобладали — выходили-то главным образом военные, потому смешанные браки случились немедленно. Веек спешно крестили и венчались. Невест хватало. По странной особенности веев девочек у них рождается больше, а мужчин не хватало и по другим причинам — гибли в стычках с очхи. Это обстоятельство сформировало особое отношение веек к семье. Нигде в мире вы не найдете столь преданных, любящих и ласковых жен. Пришельцы это быстро раскусили.

— Еще бы! — сказал я.

— Доходило до того, что они бросали своих жен и уходили к вейкам.

— Их можно понять.

— Со временем это создало проблему, — вздохнул Зубов. — Вы слышали блестящий спич Александры Андреевны о доминантных и рецессивных признаках? Так вот, внешний облик веев — доминантный признак.

— Кому-то не понравились острые уши?

— Если бы только это! Веи умны и трудолюбивы. Они хотели походить на Сыновей Неба, потому упорно учились и много работали. Спустя поколение это дало плоды. Устройство Новой России было скопировано с Российской империи, а там, как известно, выходец из низов благодаря уму и прилежанию мог достичь вершин. Высокие должности в государстве все больше занимали веи. Тогда ари объединились и написали государю.

— Ари?

— Потомки переселенцев стали звать себя аристократами, сокращенно — ари. Сначала это было разговорное слово, потом вошло в документы. Государь издал Указ о чистоте крови. Потомки ари получили невиданные права — только они могли занимать высшие посты. Каждому полагалась немалая субсидия от государства: ари могли не работать. Барон Врангель не подписал бы такой указ. Он был человеком умным и понимал: общество, теряющее динамику, коснеет и вырождается. Сын оказался достоин отца. А вот внук…

— Избаловали в детстве?

— Алексей Первый умер молодым. Наследник оказался в руках придворных, а те постарались. В настоящее время на троне — правнук барона Врангеля, Алексей Второй. Он продолжает политику отца. Указ о чистоте крови поначалу не соблюдался. Любой, кто не походил на вея, мог рассчитывать на карьеру. Таких было много: ари активно женились на вейках. Сановников у трона это пугало — могли оттереть от кормушки. Чем меньше претендентов на твой пост, тем проще жить. Законы крови ужесточили. Был создан ИСА — Институт сравнительной антропологии. С недавнего времени без его подтверждения ни один ари не заносится в Бархатную книгу — список аристократических родов. Институт работает рьяно.

— Имел возможность убедиться! — сказал я. — Разумеется, все под благородными лозунгами. Изобличение шпионов, подтверждение прав заслуженных родов. Чистота расы, необходимость жизненного пространства. Знакомо. Но если копнуть глубже, в основе — бабло.

— Простите? — удивился Ливенцов.

— Деньги! — пояснил я.

— Пожалуй, вы правы! — вздохнул он.

— А что с очхи? — спросил я.

— Они прозябали до своего Прохода.

— Когда он случился?

— Июль сорок первого…

— Позвольте, догадаюсь! — сказал я. — Похожая ситуация?

— Практически зеркальная. Отступающие советские части, окружение, неожиданный спаситель, который после этого исчез. Очхи встретили пришельцев с восторгом.

— Они догнали вас?

— Не сразу. Понадобилось время, чтоб объединить племена и создать на их основе Союз Свободных Племен — ССП. Государственное устройство копирует СССР. Есть Политбюро и Совнарком.

— Какую б партию мы ни создавали, получается КПСС?

— В отступавших частях Красной армии было много политработников…

— Очхи приняли коммунизм?

— Почему бы и нет? Равенство, братство, справедливое распределение национальных богатств… В идеях коммунизма нет ничего плохого, порочны методы его внедрения.

— Не скажите, Гордей Иванович! — вмешался Зубов.

— Вспомни религиозные войны! — возразил Ливенцов. — Нет благородной идеи, которую человек не сумел бы извратить. Лично мне без разницы: коммунизм, капитализм, главное, как живется людям. Сыты ли они, одеты, есть ли у них крыша над головой, возможность получить образование, спокойны ли они за будущее своих детей.

— И он говорит это жандарму! — патетически воскликнул Зубов. — Ах, Гордей Иванович!

— У вас странные отношения, — заметил я.

— Мы дружим с военного училища, — пояснил Зубов. — Воевали вместе. Гордею я многим обязан.

— Будет тебе! — отмахнулся есаул. — Я продолжу. С Союзом мы поначалу сотрудничали.

— Лучше иметь дело с коммунистом, обладающим реальной властью, чем с толпой диких вождей, — пояснил Зубов.

— Сотрудничество было взаимовыгодным, — продолжил Ливенцов. — На территории Союза располагаются месторождения золота, редких металлов, у нас их нет. Союз платил за продовольствие, обучение своих граждан в наших университетах, мы поставляли им другие товары.

— Объединиться не пытались?

— Эта идея была популярна в конце восьмидесятых. Шли переговоры, вырабатывалась концепция, но в окружении государя верх взяли иные силы.

— Бабло?

Ливенцов кивнул:

— Население Союза быстро росло: продовольствия, особенно зерна, требовалось все больше. Это золото, много золота! У них мало плодородных земель, зато в Новой России — с избытком. У нас огромная целина. Тракторов нет, обработать все нет возможности, да и нужды нет. Очхи просили сдать им земли в аренду, хотя бы за половину урожая, но получили отказ. Поставки зерна контролирует группа сановников в окружении государя, аппетиты их непомерны.

— Олигархи?

— И монополисты к тому же. Честные люди в окружении Государя убеждали его не идти на поводу у сановников, но государь устранился от дел. Он занят другим.

— Чем?

— Вот этим! — Есаул щелкнул по стопке.

— Что-то мне это напоминает, — сказал я. — Каков результат?

— Две войны. Последняя завершилась недавно. Формально она продолжается, поскольку мирный договор не подписан. Де-факто в войне победили мы, но очхи этого не признают. Условия, выдвинутые Союзу, для него не приемлемы. Передача золотых копий и других месторождений полезных ископаемых в собственность Новой России, считайте, тех самых олигархов.

— Ну да! — сказал я. — Зачем возиться с зерном, когда можно забрать все и сразу! Знакомо.

— Союз с этим никогда не согласится, мы на пороге новой войны. Самой ожесточенной: Союзу терять нечего. Они готовятся и наверняка победят: сражаются за свое существование. А вот у нас в верхах царят благодушие и самоуспокоенность.

— Кстати, о войне, — сказал я. — Ваши солдаты вооружены гладкоствольными ружьями. Даже трехлинеек нет! Мне тут говорили о прогрессе…

— Вы рассуждаете как представитель своего мира, — сказал Зубов. — Для вас наличие современного оружия в порядке вещей, вы не знаете, кем и как оно создается. Любой виток технического прогресса базируется на фундаменте предыдущих достижений. Когда барон Врангель пришел в Новый Свет, здесь не было ничего. Кузницы, наковальни и болотное железо. Все пришлось создавать заново. Для развития производительных сил нужен ряд условий. Надлежащее число ученых, инженеров, квалифицированных рабочих… Маленькой стране невозможно создавать у себя всю гамму необходимых продуктов, помимо людей образованных, нужны и просто люди в нужном количестве. Знаете ли вы, что такое нарезной ствол? Это, прежде всего, оружейная сталь. Где и как ее сварить, где взять легирующие добавки? Где взять станок, инструменты для нарезки канала? Оружие, принесенное из Старого Света, со временем износилось, пришлось создавать гладкоствол. Он хорош тем, что точность стрельбы не зависит от качества металла, по крайней мере, не слишком зависит. Производилось то, что проще, дешевле в изготовлении и обслуживании. Мы научились варить оружейную сталь, но для нее нужны легирующие добавки. Месторождений своих нет, они в Союзе, а коммунисты металлы не продают: прекрасно понимают, для чего они нам. В свою очередь, они не умеют варить оружейную сталь: это наш секрет, строжайше охраняемый. Стратегический запас легирующих добавок у нас есть, накопили в мирные годы, но он небольшой. Идет на производство пушек — не стрелять же ядрами? — поэтому орудий у нас немного. Широко применяются минометы. Тем не менее мы развиваемся. Еще двадцать лет назад у нас не было железных дорог! Наши суда ходили под парусом, как в восемнадцатом веке! Я учился при свечах и керосиновой лампе, а сейчас в каждом доме электричество, те же двести двадцать вольт и пятьдесят герц, как и у вас. У нас появились автомобили и даже аэропланы.

— Благодаря вашему дяде, — сказал Ливенцов.

— Вклад Ивана Павловича в наш прогресс трудно переоценить, — согласился Зубов. — Лекарства, технологии, знания… Представляете, как было трудно достать это прежде? Мало того, что не купишь, так почти все засекречено!

— Почему вы не обратились к руководству СССР? Или Российской Федерации?

— А вы подумайте!

Я подумал и вздохнул.

— Вот-вот! — подтвердил Зубов. — Мы не хотим, чтоб нам выставили условия, вроде тех, что мы — Союзу. Мы великолепно осведомлены о вашей истории — как новейшей, так и прошлой. Иван Павлович снабжал нас источниками. Наши студенты учатся по вашим учебникам, наши инженеры изучают ваши технологии, наши медики создают лекарства по вашим прописям. Если мы чего-то не можем, то покупаем. Проходчик для нас — это жизнь. Как видите, я откровенен.

— Не совсем! — вмешался Ливенцов. — Не скрывай, Яков!

— Нам грозит не только война, — сказал Зубов со вздохом. — Страна на пороге революции. Как начальник Корпуса жандармов я знаю это лучше других. Поначалу все было хорошо. Наши ученые изучили вейский язык, создали его словарь, письменность. Предания веев собрали и систематизировали, их издавали большими тиражами. Вейский язык преподавали в школах и университете. Два народа жили в мире и согласии, чему немало способствовали смешанные браки. Все переменилось в одночасье. Вейский язык запретили, а представителям коренного населения закрыли дорогу во власть.

— Как в Прибалтике — «оккупантам»!

— Только с обратным знаком — «оккупанты» оттеснили коренных. И там и здесь громкие лозунги, но, по сути, борьба за власть и богатство. Веи недовольны существующим порядком вещей, особенно образованная часть общества. Политические партии в стране запрещены, но они действуют в подполье. Издаются запрещенные газеты. Этому активно содействует Союз, он заинтересован разложить нас изнутри. Подпольщики получают большие суммы от местных купцов. Отстранив веев от власти, мы совершили непростительную ошибку. Не имея возможности руководить государством, они пошли в экономику — и преуспели. В их руках сосредоточено национальное богатство. Ситуация напоминает Россию начала века. Стоит нам проиграть войну, как все рухнет.

— Хотите спасти трон?

— То, что я вам сейчас скажу, Илья Степанович, — государственная измена, но я буду откровенен. Мне все равно, кто будет управлять Новой Россией — монарх, парламент или президент. Я боюсь за страну. Революция разрушит ее, как это случилось в 1917-м. Не пеняйте за высокий штиль, но это моя Родина. Это красивая страна, как вы, наверное, заметили. Я здесь вырос, здесь живут мои родители и ближайшие родственники. Мне нечего делить с веями, тем более, как я имел возможность убедиться, к чистокровным ари я не принадлежу.

— Посмотрел? — засмеялся Ливенцов.

— Первым делом!

— Двойная?

— Именно!

— А я женат на вейке.

— Я б поделился, — сказал я, — уздечкой. Только не думаю, что получится.

Они захохотали. Ливенцов, смеясь, наполнил стопки.

— За дружбу?

— Попозже! — попросил я. — Расскажите о Ненашеве. Как он нашел проход?

— Говорил, что случайно. Рыл погреб и нашел стену.

— А кольцо?

— Лежало рядом. Он подобрал, надел на палец — стена открылась. Он прошел и сразу наткнулся на казачий разъезд. Его отвели в штаб, где все и выяснилось. Можете представить нашу радость! Первый Проход с сорок первого года! Связь с родиной предков! Ненашева попросили помочь, он согласился.

— У него здесь была семья?

— Откуда вы знаете? — изумился Зубов.

Я полез в сумку и достал фотографию. Зубов и Ливенцов наклонились, чтобы рассмотреть.

— Ее звали Пелагея Тертышкина, — сказал есаул, кладя снимок на стол. — Из нашей станицы, сирота. Погибла три года назад — артиллерийский обстрел со стороны Союза.

— Тертышкина?

— Мать Рика и Улы. Отец — Ненашев.

— Выходит…

— Ваши брат и сестра, правда, троюродные.

— Они знают об отце?

— Ненашев не мог им этого сказать — в целях безопасности. Если б очхи узнали о семье проходчика… Это был один из самых охраняемых секретов государства. По этой причине Рик и Ула носят фамилию матери. Считалось, что Ненашев купец, потому постоянно уезжает. Когда Рик подрос, то стал подозревать, что у отца другая семья, начались размолвки. Ненашев по этому поводу сильно переживал. В последний раз он не пошел домой, попросил вызвать Улу в штаб — попрощался с ней здесь. Он чувствовал, что не вернется. Ваш дядя, Илья Степанович, был редкой души человек, порядочный и бескорыстный. Многие считают его святым. Я принадлежу к этому числу.

В гостиной наступило молчание. Нарушил его Зубов:

— В последний раз, когда мы виделись с Иваном Павловичем, он заговорил о преемнике. Выглядел он неважно и предчувствовал… Я спросил, есть ли кто на примете. Ненашев ответил утвердительно. Вот его слова: «У двоюродного брата есть внук, Степан воспитал его сам. Я этого парня не видел, но уверен, что он достойный человек — Степан не мог вырастить плохого». Полагаю, Иван Павлович хотел с вами встретиться, но не успел. Однако он не ошибся.

Я встал.

— Вы не обязаны брать эту ношу, — продолжил подполковник. — Это трудно и опасно…

— Бывало и хуже. На данный момент я безработный. К тому же я принял наследство.

— Я был уверен! — воскликнул Ливенцов. — Позвольте ваше здоровье, Илья Степанович?

— На брудершафт! — предложил я…

Из столовой я выбрался в отличнейшем расположении духа. И только сейчас вспомнил об Александре. Судя по времени, фильм давно кончился. Я поднялся по лестнице и постучал в дверь. Мне не ответили, и я нажал на ручку.

Александра сидела на стуле. Две влажные дорожки прочертили на ее лице извилистые следы.

«Вот те раз! — подумал я. — Счастливая любовь…»

— Мелисента и Сэм! — всхлипнула она, увидев меня. — На звездном мосту…

Я бросил взгляд на стол. Рядом с погасшим ноутбуком стоял пустой графин и бокал. Печенья в корзиночке оставалось немного. Вино и сласти…

— Александра Андреевна! — Я присел и заглянул ей в глаза. Они были мутноваты. — Пожалуйста! — Я достал носовой платок и вытер ей слезы.

Она забрала у меня платок и шумно высморкалась.

— Меня никто не любит! — сказала тоном маленькой девочки.

— Это неправда! — заверил я.

— Меня выгнали из столовой!

— Там была лекция. Фильм много интереснее.

— Ты говорил, что я красивая! Предлагал замуж! («Да! — подумал я. — Язык ты наш!») Сам же взял и подарил котика вейке!

— Она маленькая и глупая девочка. Сказала, что котов не бывает. Я доказал обратное.

— Только из-за этого?

— Конечно, Александра Андреевна! — Я погладил ее по руке. — Вы красивая и умная женщина и заслуживаете любви!

— Честно?

— Чтоб я сдох! — заверил я.

— Илья Степанович! — Она сунулась мокрым лицом мне в щеку. — Вы благородный человек! Простите мне давешнее! Я не со зла.

— Работа такая? — спросил я голосом волка из мультфильма.

Она что-то промычала и обняла меня за шею.

— Александра Андреевна! — Я попытался отстраниться, но она не отпустила. — Вам нужно отдохнуть! Сегодня был трудный день.

— Ладно! — вздохнула она и отстранилась.

Я встал. Александра приподнялась и качнулась. Я подхватил.

— У Гордея крепкое вино! — сказала она, хихикнув.

Я отвел ее к кровати, усадил и помог снять жакет. Затем стащил сапоги. Хотел уложить на покрывало, но она воспротивилась.

— Снимай все! — велела капризно. — Доктор Штоль рекомендует спать без одежды.

— Я не должен видеть вас обнаженной! — возразил я.

— Почему? — сказала она пьяно. — Я же тебя видела! Я многих видела — служба такая. И ты можешь…

«Блин! — подумал я. — Если станет приставать, не устою! Князь меня убьет! На дуэли…»

Дрожащими руками я кое-как стащил с нее бриджи, блузку и белье. В ходе этого процесса Александра хихикала и жаловалась на щекотку. Я вспотел. Без одежды она оказалась лучше, чем представлялось: крепкое, плотное тело, без намека на всякую рыхлость. Фигура спортсменки; от того еще более пленительная. К моему облегчению, до приставаний не дошло, затолкав ее под одеяло, я облегченно выпрямился.

— Посиди! — попросила она.

Мысленно чертыхнувшись, я устроился на стуле.

— Расскажи что-нибудь!

— Сказку?

— Можно и сказку! — согласилась она.

— Про зайку?

— Заек не бывает! — сказала она сонно.

«Что это у них: чего ни хватишься, того и нет?! — подумал я. — Где мне взять зайца? Под ногами не бегают…»

Пока я решал эту задачу, она затихла. Я встал, прибрал со стола угасший ноутбук и вышел за дверь. Ключ торчал в замочной скважине. Я вытащил. Простой сувальдный замок, одинаково отпирается изнутри и снаружи. Я повернул ключ в замочной скважине, затем толкнул его под дверь. Найдет! От происшедшего на душе было муторно. Завтра нам обоим будет стыдно.

Оставив ноутбук у себя, я спустился в столовую. Здесь, как я заметил, имелись сигары — мне хотелось курить. Сигары оказались на месте, как и хозяин дома. Гордей поднес мне спичку, я пристроился рядом.

— Как Александра? — спросил есаул.

— Расстроилась от фильма. Плакала.

— Женщина… — вздохнул Ливенцов. — Не будь к ней строг. Александра — хорошая барышня, только невезучая. Родители погибли, когда ей было пять, — война… Воспитывалась у тетки. Не обижай ее!

— С какой стати?

— Ты ей понравился.

— У нее жених!

— Лучше б не было! Тетка Александры оказалась расчетливой: обручила ее со своим сыном.

— В чем расчет?

— Ари, объявившие о помолвке, получают субсидию от государства — и не маленькую. Горчаков, жених Александры, шалопай и мот. Его состояние давно растрачено, живет на офицерское жалованье и эти деньги. К тому же в наследство от родителей Александре достался дом в Петрограде. Он стоит целое состояние, а Горчаков беден.

— Ты много знаешь.

— У нас маленькая страна, Илья! С Александрой мы вместе росли, наши семьи дружили. Будь с ней честен. Не давай напрасных надежд!

— Заметано! — пообещал я.

— Что это значит? — удивился он.

— Договорились!

— Никак не привыкну к твоим словечкам! — вздохнул он. — Как будто другой язык.

— Где Яков?

— Уехал на станцию. Отправится за министром двора. Тот определит, чем тебе заняться.

— Я думал, это обязанность Зубова.

— Мы только помогаем. Отдыхай, Илья! Пара дней у тебя есть.

Есаул ошибался. Мы оба узнали это очень скоро.

8

Полковник шагнул в распахнутую адъютантом дверь и вскинул ладонь к фуражке:

— Товарищ нарком, командир второго Краснознаменного пограничного отряда полковник Кулешов по вашему приказанию прибыл!..

Худощавый человек в форме комиссара госбезопасности выслушал доклад и сделал приглашающий жест. Полковник подошел ближе. Комиссар указал ему на стул, но руки не подал.

«Плохо дело!» — подумал Кулешов.

— Как думаете, полковник, по какой причине я на границе? — спросил комиссар, когда командир сел.

— В связи с недавним инцидентом? — предположил Кулешов, чувствуя, что начинает потеть.

— Угадали. Если верить вашему рапорту, три дня тому вы выслали группу под командованием лейтенанта Сенцова в Каменную падь для встречи и защиты нашего агента, выходившего с той стороны. Так?

Кулешов кивнул.

— Агент в назначенное время в падь не вышел, зато появился наряд пограничной стражи Новой России, вступивший с подразделением Сенцова в огневой и рукопашный контакт. Следствием чего стало ранение пятерых наших пограничников и лейтенанта, причем двое, включая лейтенанта, получили контузию от холодного оружия. Я правильно излагаю? — холодно спросил комиссар.

Полковник кивнул и с трудом подавил желание расстегнуть воротничок кителя.

— Численность противника определена вами в семь-десять человек. Столь удручающий результат боя вы объясняете внезапностью нападения врага и проявленным им коварством.

— Так точно!

— Тогда объясните мне: почему они не перестреляли вас? Спокойно, из засады? А после не добили раненых?

— Бой случился неожиданно. Нам удалось обратить их в бегство!

— При этом никого не убив и не ранив? Вы их хворостинками гнали?

Кулешов вытер мокрый лоб.

— Вот что, полковник, — сказал комиссар, — я начинал службу лейтенантом пограничной стражи, причем в этих местах. Каменную падь ножками исходил, а также лес, где веи выставляют наряд. Их обычно не более двух человек, чаще всего и вовсе один. Каменная падь не представляет для противника стратегического интереса — сколь-нибудь крупные силы этим путем не проведешь — обнаружат еще при выдвижении и разобьют. Наряд веев следит за нашими передвижениями и задерживает подозрительных лиц, оказавшихся в пограничной зоне. Вы предлагаете мне поверить, что двое веев напали на полувзвод Союза, ранили троих солдат из огнестрельного оружия, еще двоих контузили прикладами, после чего спокойно ушли к себе? У вас в отряде служат мужчины или красные девицы?

Полковник не ответил — не нашел что.

— А теперь я расскажу вам, как было на самом деле, — продолжил нарком. — Сенцов, направленный для прикрытия безопасного выхода нашего агента, с самого начала проявил беспечность и разгильдяйство. Его группа расположилась в виду противника, тем самым насторожив его. Выйди в тот день агент, его наверняка бы перехватили. К счастью, агент задержался. Зато группа заметила в пади другого человека. Он был странно одет и вел себя беспечно. Он даже уши заткнул!

«Поздняков! — подумал Кулешов. — Он сдал, сволочь, больше некому!»

— Задержать такого беспечного нарушителя труда не составило, с этим Сенцов справился. А вот дальше случилось то, за что лейтенанта непременно расстреляют. Приказы, товарищ полковник, для того издают, чтоб их выполняли! О существовании приказа Наркомата государственной безопасности за номером двести двадцать один обязан знать любой пограничник, причем не только знать, но и неукоснительно выполнять. Приказ, как вам должно быть известно, категорически предписывает вежливо и предупредительно вести себя по отношению к любому необычному человеку, задержанному в пограничной зоне или близ нее. Не применять к нему насилия до выяснения личности. Что сделал Сенцов? Он не только был груб с незнакомцем, но велел подчиненному его избить. Задержанный оказался не промах: обезоружил солдата, оглушил Сенцова и сбежал вместе с захваченным оружием. Своевременно отрезать ему дорогу к лесу лейтенант не озаботился. Четырнадцать пограничников во главе с лейтенантом не смогли задержать безоружного человека!

— По ним стрелял наряд веев!

— После того, как пограничники Сенцова сами открыли огонь! — возразил комиссар. — А теперь смотрите! — Он выложил на стол продолговатую плоскую коробочку. — Что это, как думаете?

«Поздняков! — понял Кулешов. — Только у него ключи от сейфа».

— Этот предмет нашли на месте схватки с нарушителем. Наши специалисты изучили его. Это радиотелефон — и не только. По сути это компьютер, маленький, но достаточно мощный. В нашем мире таких не существует, и неизвестно, когда появятся. Этот предмет мог быть только у одного человека — проходчика! А теперь скажите, как мне отнестись к командиру, чьи подчиненные не только не смогли задержать проходчика, но и пытались его убить?

— Они не знали, кто он!

— Догадаться было трудно? Незнакомая одежда, беспечное поведение, наушники в ушах. Он слушал музыку, если вам это интересно. В памяти телефона много великолепных мелодий, я имел удовольствие ознакомиться. У него прекрасный вкус!

— Задержанный вел себя дерзко!

— Спросил про Лаврентия Павловича? Вы, кстати, знаете, кто это?

Кулешов пожал плечами.

— Нарком внутренних дел СССР с 1938 по 1941 год. Сведения о нем есть в учебнике истории. Вы должны это знать, а вот проходчик не обязан. Тем не менее он знал, а ваш Сенцов нет. А теперь скажите, как я должен поступить с командиром отряда, чьи подчиненные, проявив разгильдяйство, упустили проходчика? Тот ушел к противнику — озлобленным на Союз, считая нас негодяями и убийцами.

— Товарищ нарком!..

— Сидеть! — В голосе комиссара, до этого тихом и вежливом, зазвенел металл. — Я отстраняю вас от командования отрядом и немедленно передаю материалы в военный трибунал! Не хочу предвосхищать его решение, но золотые рудники вы себе обеспечили! Пожизненно!

— Ради бога! Одно слово!

— Странно слышать о боге от члена партии!

— Мой рапорт действительно лжив, и я готов нести за это ответственность.

— Скажете это в трибунале, вам зачтут.

— Мною подготовлена операция по захвату проходчика!

Комиссар взглянул на полковника с интересом.

— Разрешите к карте?

Комиссар кивнул.

Кулешов вытер мокрый лоб рукавом, встал и подошел к висевшей на стене карте района. Отдернул прикрывавшую ее шторку.

— То, что группой Сенцова был упущен проходчик, я понял после его доклада и немедленно принял меры. Первой был ложный рапорт.

Комиссар хмыкнул:

— Интересно!

— Сообщи я правду, и в отряд немедленно прибыла бы комиссия округа. Мои командиры, вместо того чтоб готовить операцию, писали бы объяснения и отвечали на вопросы.

— Хм! — вновь хмыкнул комиссар.

— Второй мерой было включение в поиск проходчика агентурной сети на той стороне границы. Не хочу хвалиться, но она у нас достаточно обширная. Назавтра я знал, что проходчик находится в станице, и даже дом, где он остановился.

— Покажите! — велел комиссар.

Кулешов ткнул указкой в коричневый квадратик на карте.

— Окраина…

— Так точно! Одновременно агентура доложила, что для встречи с проходчиком из Петербурга прибыла делегация во главе с начальником Отдельного корпуса жандармов.

— Зубов?

— Он самый! Сегодня в первой половине дня сотня казаков противника выдвинулась в Каменную падь. В составе ее замечены подполковник-жандарм, есаул Ливенцов и двое неустановленных гражданских лиц: мужчина и женщина.

— Ходили к проходу?

— Вне всякого сомнения!

— Вернулись с грузом?

— Налегке.

— Зачем ходили?

— Есть основания полагать: для проверки. Прежний проходчик был человеком немолодым, этот же, по описанию Сенцова, не старше тридцати. Пожилой не ушел бы от нас. Полагаю, что смена проходчика произошла без ведома руководства Новой России. Появление нового было неожиданным. Возможно, неустановленная женщина — сотрудница ИСА.

— Любопытно! — сказал комиссар.

— Затяжка с проверкой дала нам возможность надеяться на успех. Проходчик все еще здесь.

— Доложите план операции!

Кулешов стал рассказывать, двигая указкой по карте. Комиссар слушал, не перебивая.

— То, что вы предлагаете, война! — сказал, когда полковник умолк.

— Никак нет! Обычный пограничный конфликт. Налицо факт нападения на пограничный наряд Союза, нами предприняты ответные меры. Мой рапорт — основание. Его можно опубликовать в качестве официального документа.

— Хм!..

— Другого способа захватить проходчика нет. Попытка малой группой просочиться через границу невозможна. Ее немедленно выявят и уничтожат.

— Ливенцов! — вздохнул комиссар.

— Необходимо оттянуть все силы противника на линию обороны.

— Согласен! — сказал комиссар. — Предполагаемые потери?

— До роты.

— Вот она — цена разгильдяйства! Из-за того, что какой-то раздолбай не исполнил требование приказа, погибнут десятки людей. Осознали, полковник?

Кулешов кивнул.

— Отменяю свое решение о вашем отстранении! Временно! Проводите операцию! Ее успех решит вашу судьбу.

— Товарищ нарком!

— Что еще?

— Прошу разрешения использовать лейтенанта Сенцова. Он и пограничник Косухин — единственные, кто видел проходчика вблизи.

— Разрешаю! С тем же напутствием. Его жизнь в его руках.

— Разрешите исполнять?

— Идите!

Полковник сделал поворот «кругом» и вышел. Комиссар подошел к окну и заложил руки за спину. Во дворе штаба отряда стояла суета: бегали посыльные, проносились всадники, в дальнем конце открывали ворота артиллерийского парка.

— Молодой… — сказал комиссар вполголоса. — С таким будет трудно.

* * *

Бам! Бам!..

Я вскочил и, не открывая глаз, стал одеваться. Если тебя долго и с наслаждением дрючили в армии, то оденешься не только в темноте, но и в бессознательном состоянии. Спустя минуту я затянул последний шнурок и только тут сообразил, что нацепил свой старый камуфляж с берцами — вчера я выложил его из сумки. Менять одежду было поздно, и я выбежал в коридор. Здесь горел свет. Я двинулся к лестнице, как услышал грохот: колотили в соседнюю дверь — с обратной стороны.

— Откройте! Кто-нибудь! — послышался испуганный женский голос.

Я подбежал ближе.

— Александра Андреевна! — крикнул сквозь филенку. — Ключ на полу под дверью!

Она умолкла. Спустя мгновение послышался звук поворачиваемого в замке ключа, и дверь распахнулась. На Александре был халат, судя по всему, принадлежавший жене Ливенцова, поскольку колен он не закрывал. Да и остальное он закрывал не слишком. Халат набросили в спешке — женщин не учат одеваться быстро. Я отвел взгляд.

— Илья Степанович! Что происходит?!

— Артиллерийский обстрел.

«Бам!» — подтвердил близкий разрыв.

— Одевайтесь и спускайтесь в подвал! Быстро!

— А вы? — крикнули мне вслед, но я не остановился.

Снаружи разгорался рассвет. Ливенцова я нашел у штаба, он отдавал распоряжение конному казаку. Тот козырнул и стремительно ускакал.

— Где Александра? — спросил есаул, увидев меня.

— Проснулась. Я посоветовал ей спуститься в подвал.

— Там Соня с детьми! — сказал он одобрительно. — Я рекомендовал бы и тебе…

— Счас! — перебил я.

Он хмыкнул, как мне показалось, одобрительно.

— Что происходит, Гордей?

— Очхи!

— Война?

— Вряд ли. Здесь наступление не развернешь. Прощупывают.

«Бам!» — в ста метрах от штаба вспух куст разрыва.

— Трехдюймовка! — прокомментировал Ливенцов. — Для наступления используют калибр крупнее.

— Метят в штаб?

— Метить они, может, и метят, да только не попадут. Батарея далеко, снаряды падают на излете — разброс слишком велик.

Словно подтверждая слова есаула, новый разрыв взметнул землю далеко от предыдущего. Ливенцов вытащил коробку папирос, в этот момент на крыльцо выбежал офицер с погонами сотника. Я узнал начальника штаба.

— Господин есаул! Противник!

— Численность? — спросил Ливенцов, протягивая мне коробку.

— Батальон! Или больше.

— Скажите Федотову, чтоб подавал коней! — распорядился есаул, чиркая спичкой.

Сотник убежал, и мы закурили, пуская в чистый воздух струйки серого дыма. Ливенцов держался абсолютно спокойно, и я ощутил, как отпускает внутри. Словно подтверждая мою уверенность, снаряды вокруг штаба перестали падать, разрывы переместились в отдаление.

— Перенесли огонь на линию обороны! — пояснил есаул. — Еще минут двадцать постреляют. Можно не спешить.

Казак подвел двух оседланных лошадей. Мы спокойно докурили и вскочили в седла. Ливенцов знаком велел казаку оставаться, кивнул начальнику штаба, и мы неспешно порысили по дороге. Есаул сидел в седле прямо, как гвоздь; а вот меня болтало — не освоился с поездками верхом.

Мы миновали станицу, проехали еще с километр и спустились в небольшую лощину. Ее заполонили оседланные кони без всадников. Несколько казаков — коноводы, присматривали за лошадьми. Мы спешились, подскочившие коноводы увели скакунов. Ливенцов устремился вверх по склону, я поспешил за ним.

Линия обороны проходила по гребню высоты. Она наглухо перекрывала путь к станице. По обеим сторонам высились крутые склоны — не влезть. Любой, кто пожелал бы прорваться здесь, принужден был атаковать высоту в лоб, да еще по открытому пространству узкой долины. Идеальное место для мясорубки. Тем не менее в нее лезли — далеко вдали двигались по направлению к нам густые цепи.

Я осмотрелся. Гребень высоты прорезала извилистая траншея, выкопанная в полный профиль. Посреди пологим холмиком возвышалось перекрытие блиндажа. В стороне от него, в небольшом окопе, я заметил минометную батарею. Возле нее суетились артиллеристы: крутили прицелы, подтаскивали ящики с минами.

Очередной снаряд ударил в склон совсем рядом. Нас окатило пылью и каменной крошкой. Ливенцов спрыгнул в траншею, я последовал его примеру. Мы двинулись к блиндажу. Траншея была полна казаков. Некоторые стояли, выглядывая за бруствер, но большинство сидело, покуривая самокрутки. Как я заметил, в сторону врага поглядывали молодые бойцы; те, что постарше, выглядели абсолютно спокойными. Нас казаки провожали любопытными взглядами, однако никто не вскочил и не попытался вытянуться. Многие, заприметив есаула, улыбались.

«Хороший командир!» — решил я.

В блиндаже офицер с погонами сотника протянул Ливенцову бинокль. Бросив взгляд на меня, он порылся в сумке и подал мне монокуляр. С биноклями здесь, как видно, было напряженно. Мы подошли к амбразуре, и я навел трубу в дальний край долины.

Такое я видел только в кино. Очхи валили в наступление плотными цепями — локоть к локтю, выставив перед собой ружья с примкнутыми штыками. Если б не дистанция между цепями, это напоминало бы «психическую» атаку из фильма «Чапаев». В реальной жизни каппелевцы в такие атаки не ходили, но здесь я ее наблюдал.

«Поставить один ПКС! — мелькнула мысль. — И куча мяса!»

— Сергей Иванович! — сказал Ливенцов сотнику, отрываясь от бинокля. — Передайте на батарею — первая отметка, один залп.

— Батарея! — прокричал сотник в дверь. — Отметка один! Залп!

В стороне ухнули минометы. Мины легли с небольшим недолетом — в нескольких метрах от наступающей цепи. Несколько солдат упало, но остальные продолжили движение. Причем ускорили шаг.

— Ладно! — вздохнул есаул. — Мы предупредили. Батарея — беглый огонь!

Сотник продублировал приказ. Минометы заухали часто-часто, выплевывая мины одну за другой. Кусты разрывов черной стеной встали среди наступающих, на какое-то время закрыв их от взгляда. Казалось, в аду, что воцарился сейчас в дальнем конце долины, не осталось ничего живого. Но вот из полосы дыма вывалился человек, затем еще… Цепи, заметно поредевшие, теперь уже не идеально ровные, но по-прежнему целеустремленные, шли к высоте.

«Они что, больные? — подумал я. — Или у командира крыша съехала? Положат же всех!»

— Отметка два! — прорычал Ливенцов, подтверждая мой вывод. — Беглый огонь!

Опустив трубу, я смотрел на сцену уничтожения. Батарея переносила огонь еще раз и умолкла, когда до редких цепей противника осталось метров двести. Уцелевшие очхи, выставив перед собой штыки, бежали вверх, на потных лицах солдат читались отчаяние и тупая решимость.

— Сергей Иванович! — сказал Ливенцов. — Командуйте!

— Со-отня! — закричал сотник. Казаки вскочили и встали у бруствера. — Це-лься! Пли!

Грохнул залп, ружья протрещали еще дважды и умолкли. Казаки торопливо перезаряжали свои полуавтоматы. Стрелять, однако, было не в кого: вверх по склону уже никто не бежал. Повсеместно валялись тела, редкие уцелевшие устремились прочь. Некоторые ковыляли, опираясь на ружья, кое-кто полз.

— Суки! — сказал я. — Погубили людей!

— Вы абсолютно правы, Илья Степанович! — сказал Ливенцов. В этой изысканной вежливости звучала горечь. — Иногда мне кажется, что таким способом они сокращают число ртов.

В склон высоты ударил снаряд, другой…

— Батарею и людей в укрытие! — прокричал Ливенцов. Сотник убежал исполнять приказ, мы остались в блиндаже. — Ну вот! — продолжил есаул, бросив взгляд на часы. — Постреляют минут двадцать и снова пойдут.

Словно подтверждая его слова, снаряд ударил в перекрытие блиндажа. Нас окатило пылью, земля и мелкие камешки посыпались мне за шиворот.

— Отсюда лучше уйти! — посоветовал Ливенцов.

Пригибаясь, мы пробежали траншеей и выбрались на обратный склон высоты. В щелях, отрытых в каменистом грунте, прятались казаки. Мы двинулись к ближайшей, как к Ливенцову подлетел взъерошенный Рик.

— Господин есаул! Станица горит!

Мы, не сговариваясь, посмотрели в тыл. Над видневшейся вдали станицей поднимался столб дыма.

— Угодили снарядом! — вздохнул Ливенцов.

— Господин есаул, это мой дом! Там Ула!

«Господи!» — подумал я, похолодев.

— Господин есаул, разрешите!

— Скачи! — кивнул Ливенцов.

— Я тоже!

— Илья! — Ливенцов достал из кобуры пистолет. — На всякий случай!

Я кивнул, взял оружие и побежал по склону. Рик опередил меня на десяток метров. Пока коновод подвел мне жеребца, он уже скакал, поднимая пыль. Я сунул пистолет за пояс и забрался в седло. По пути я рассмотрел оружие. Это был «ТТ» послевоенного выпуска: с рифлением на кожухе затвора и пластмассовыми щечками на рукояти. Щечки украшала пятиконечная звезда. Нарезное оружие в Новой России, судя по всему, все же водилось и попадало сюда известным путем…

Когда я подскакал, крыша дома уже рухнула. Взметнувшиеся языки пламени лизали закопченный остов печки, ветви на окружавших дом яблонях обуглились и походили на кости скелета. Некоторые деревья дымились. От недавней красоты не осталось и следа. Людей вокруг пожарища не было: попрятались от обстрела в погребах; только Рик, заслоняясь рукой от жара, метался по двору, клича сестру. Внезапно он сел и обхватил голову руками.

Я соскочил на землю, подошел. Он поднял мокрое лицо.

— Ула…

— Не ной! — Я вздернул его на ноги. — Она наверняка убежала или спряталась. Надо искать!

Я кривил душой. Если снаряд угодил прямо в дом, а Ула была там… Рика, однако, следовало отвлечь. Он побежал к сараю, я — следом. В сарае Рик обыскал каждый уголок и повернул ко мне расстроенное лицо.

— Баня! — напомнил я.

Он вылетел наружу, едва не сбив меня. Я устремился следом, на ходу соображая, что делать, если Улы в бане нет. В том, что это так, я почти не сомневался. Рика следует увести, предпринять розыск по всей станице. Пусть он устанет и не увидит, как будут разбирать головни на пепелище…

Дверь бани оказалась запертой изнутри. Рик дернул за ручку раз, другой, затем заколотил в дверь кулаком.

— Ула, открой! Это я, Рик!

За дверью что-то пробормотали, и она распахнулась. Ула, растрепанная, с прихваченными огнем волосами, стояла на пороге, одной рукой держась за ручку двери, другой прижимая к груди котенка. Глаза у нее были белые и неподвижные.

— Ула! — Рик сгреб сестру и прижал к груди.

Котенок тоненько пискнул, Ула вскрикнула и вдруг зарыдала в голос.

— Сестричка!.. — Рик гладил ее по спине.

— Они грозились меня убить, потом подожгли дом… — говорила Ула прерывающимся голосом.

— Кто они? — отстранился Рик.

— Очхи…

— Откуда здесь очхи?

— Не знаю! Ворвались, спрашивали, где проходчик, затем выгнали меня и подожгли дом. Ваську не позволили забрать, кричали на меня… Я подождала, пока они ушли, и вбежала в дом, а он уже горит… Еле Ваську нашла, он под кроватью спрятался…

— Какой проходчик?

— Вот он! — Ула указала на меня.

Рик посмотрел недоуменно.

— Мог сам догадаться! — сказал я и оглянулся.

Рассказ Улы мне не понравился. За плетнем почудилось движение. Я выхватил «ТТ» и передернул затвор. Фигура в защитной униформе перескочила плетень и подняла ружье. Я выстрелил. Очхи покачнулся и сунулся лицом в землю.

— В баню!..

Я затолкал брата с сестрой в баню и едва успел затворить дверь, как по ней хлестнул заряд картечи.

— Ложись!

Мы растянулись на полу предбанника. Снаружи, однако, более не стреляли. Я вскочил и, осторожно ступая, подошел к двери. Выглянул в щель. Несколько фигур в униформе окружили баню и стояли, держа ружья на изготовку. Одна, с забинтованной головой, выступила вперед. Лицо очхи показалось мне знакомым.

— Проходчик! Я знаю, что ты здесь! Сменил одежду, но я тебя узнал. Я видел тебя в Каменной пади.

«Где я приложил тебя прикладом!» — дополнил я.

— Моя фамилия Сенцов, я лейтенант пограничной стражи Союза. Выходи! Мы не причиним вреда — ни тебе, ни остальным. Ты пойдешь с нами, а они останутся.

— А если не выйду? — спросил я, стараясь пересчитать врагов сквозь щелку.

— Подожжем баню — выйдешь!

В поле моего зрения попадали лишь трое очхи — плохо. Я склонился к Уле.

— Сколько их было?

— Не помню! — Она наморщила лобик. — Пять или шесть, может, больше. Я не считала.

Если «больше», то семь или восемь, вряд ли десять. Десять с пятью не спутаешь. Все равно много.

— Эй, проходчик! — подал голос очхи за дверью. — Что молчишь?

— Думаю!

— Думай быстрее! Времени нет!

— Рик, ты можешь забраться на чердак? — спросил я шепотом.

Он кивнул.

— Лезь! Когда я выйду к ним, выбей дранку и стреляй! Можно не прицельно: главное, чтоб они посмотрели вверх. Только не увлекайся — изрешетят! Выстрелил — и сразу вниз!

— А ты?

— Нам нельзя ждать — зажарят! Я справлюсь. Давай!

Рик вскочил и ловко, как кошка, скользнул в люк на потолке, предварительно забросив в него ружье. Я достал обойму из «ТТ», пересчитал патроны. Все правильно: шесть в обойме, один в стволе, один я истратил. Я вновь зарядил пистолет и сунул его за пояс сзади. В фильме «Крепкий орешек» Брюс Уиллис цеплял ствол на скотч пониже затылка. Красиво, но рискованно: скотч может прихватить ствол намертво, да и хватать неудобно — мы проверяли. Мы парни простые, нам можно дешево и сердито.

— Ула! — велел я. — Как только выйду, запрешь за мной дверь!

Она хотела что-то сказать, но наткнулась на мой взгляд и промолчала.

— Лейтенант! — крикнул я в дверь. — Не стреляй! Выхожу!

Руки я поднимать не стал — уговора не было. Опустил их по швам и шагнул за порог. Дверь за моей спиной сразу же захлопнулась — Ула действовала сноровисто. Оставалось надеяться, что Рик тоже не подведет. Я обвел взглядом сад. Очхи насчиталось шесть, включая лейтенанта, и стояли они грамотно, рассредоточившись по фронту. Черные зрачки ружей смотрели мне в грудь. Все правильно: вход в баню только один, в крохотные окошки в предбаннике и парной даже Ула не пролезет.

— Где твое оружие? — спросил Сенцов.

— Там! — Я кивнул в сторону бани.

— Не вздумай выкинуть чего! — предупредил он. — Я знаю: ты проворный. Будем стрелять!

— Я вам нужен живым! — усмехнулся я, прислушиваясь. Рик отчего-то медлил. Я различил скрип выходящего из дерева гвоздя: вместо того чтоб выбить дранку, Рик аккуратно отжимал ее. Хочет стрелять прицельно. Идиот! Как будто мне нужен его прицел! Очхи, к счастью, или не услышали скрип, или не обратили на него внимания — они смотрели на меня.

— Нам не обязательно тебя убивать, — сообщил Сенцов, показывая револьвер в руке. — Достаточно ранить. Нас много — донесем.

Черный зрачок ствола смотрел мне в грудь. Калибр у этой штуки был не детский — миллиметров десять или одиннадцать. Рана от такой пули заживать будет долго, если вообще заживет. Я сделал шаг в сторону, один из очхи оказался за спиной лейтенанта. У «ТТ» калибр всего 7,62, но его пуля пробивает бронежилет, а уж человека — подавно. Сенцов нахмурился и поднял револьвер.

Выстрел с крыши грохнул, как гром. Очхи, стоявший в отдалении, повалился лицом в землю. Остальные подпрыгнули и подняли стволы вверх. Я сунул руку за спину. Очхи за спиной лейтенанта упал сразу, но сам Сенцов застыл, не поняв, что убит. У «ТТ» слабое останавливающее действие, человек, раненный из него, может успеть выстрелить. Мне некогда было об этом думать. Я упал, перекатился вбок и стал стрелять, ловя на мушку мелькавшие фигуры. В последний раз я занимался этим давно, поэтому попал не сразу и только в двоих. Третий сиганул за забор. Судя по тому, как быстро замелькала его тень, удирал он со всех ног. Патроны у меня кончились, а Рик больше не стрелял — или последовал совету, или его зацепили: очхи успели выстрелить по крыше.

Лейтенант валялся на земле, как и его солдаты, я встал и подобрал револьвер. Из бани вывалился Рик. С ружьем наперевес, весь в пыли, но живой; судя по виду, даже не раненный.

— Уходим! — сказал я. — Кто знает, сколько их?! Берем Улу — и прочь!

Ула выскочила следом. Я сунул револьвер за пояс и подхватил ее на руки — при виде убитых девчонку зашатало. Она обняла меня за шею, мы торопливо пересекли сад. Кони ждали нас там, где их оставили, — у забора. Я забросил Улу на шею Орлика, вскочил в седло, и мы поскакали к штабу…

Ливенцов примчался через пять минут после звонка.

— Очхи прекратили наступление и выбросили белый флаг: просят собрать раненых и убитых, — сообщил хмуро. — Провели меня! — Он стукнул кулаком в ладонь. — Как мальчика! Это был отвлекающий маневр: пока мы отбивали наступление, тыл оказался голым. Казаки сейчас прочесывают местность…

Я вернул есаулу «ТТ» и подробно рассказал о случившемся. Ливенцов слушал с мрачным лицом. Прискакали отправленные на поиски казаки. Живых очхи задержать не удалось, привезли лишь убитых. Пока Ливенцов их разглядывал, я отправился в дом. Там царило горе. Ула горько плакала, сидя за столом, жена есаула хлопотала, поднося какие-то склянки, Рик, мрачный, стоял поодаль.

— Фотографии сгорели! — сказал в ответ на мой взгляд. — Ни одной не осталось! Мама, отец…

Я поднялся к себе, достал из сумки предусмотрительно захваченный альбом и спустился вниз.

— Эти?

Ула изумленно смотрела на меня.

— Откуда? — выдохнул Рик.

— От него! — Я выложил на стол фото Ненашева. — У меня для вас плохая весть, ребята. Ваш отец, Ненашев Иван Павлович, умер полгода назад и похоронен в Старом Свете, где и жил. Он был проходчиком. Поэтому постоянно уезжал, поэтому не мог сказать вам, кто он на самом деле.

— Он просил это передать? — спросил Рик, беря альбом.

— Мы с ним не виделись. Альбом — наследство. Я двоюродный племянник Ивана Павловича и ваш родственник. Дальний. Но более близких у меня нет.

— Братик! — Ула вскочила и протянула руки. Я обнял ее, она ткнулась мокрым лицом мне грудь. — Я знала, я чувствовала, что ты родной! Как только увидела!..

Я осторожно чмокнул в растрепанную макушку. От ее волос несло паленым. Рик помялся и встал сбоку. Я обнял его свободной рукой.

— Ты отведешь нас на могилу? — спросил он.

— Даже если царь против!..

Они затихли в моих объятиях. Я поднял взгляд и увидел у лестницы Александру. Она смотрела на нас, кусая губу…

* * *

— Я разработал операцию, я и отвечу! — Кулешов потянул из кобуры револьвер. — По высшей мере!

— Бросьте, полковник! — сказал комиссар. Он говорил тихо, но начальник отряда мгновенно послушался. — Не стоит увеличивать наши потери. Хорошие офицеры Союзу понадобятся.

— Вы считаете меня хорошим? После всего?

— Операция была организована блестяще. Вы провели Ливенцова, а этого не удавалось даже мне. Не ваша вина, что проходчик не дал себя пленить. Застрелить пятерых из пистолета… — Комиссар покачал головой. — Если, конечно, ваш Косухин не врет.

— Чистая правда! Проверил по своим каналам.

— Вы на своем месте, Феодосий Семенович! У меня нет причин отстранять вас от командования. Вы останетесь в должности, а о происшествии мы сообщим, как вы предлагали. Нападение веев на наш наряд, ответная операция… В цифрах потерь противника можете не стесняться.

— Товарищ нарком, — сказал Кулешов, — могу я спросить?

— Пожалуйста!

— А он стоил того? Проходчик?

— Сколько вы потеряли сегодня?

— Восемьдесят шесть убитыми, свыше ста двадцати ранены, многие — тяжело.

— Ежедневно в Союзе умирает пятьсот человек. Эпидемия. Причем это только начало.

— Господи! — сказал полковник.

— Это государственный секрет, впрочем, ненадолго. Шила в мешке не утаишь. Мы проводим карантинные мероприятия, очень суровые, но они не помогают. Остановить эпидемию могут лекарства, но у нас их нет. Сенцову повезло: он погиб. Если б уцелел, я расстрелял бы его лично. Ясно?

— Почему не объяснить это проходчику? — спросил полковник. — Неужели не откликнется?

— Как объяснить? — спросил комиссар. — Не подскажете? Мы не знаем, что привело его сюда. Авантюризм, любопытство, жажда наживы? Жадного можно купить, любопытного — заинтересовать, авантюристу предложить приключение или карьеру. Пока не узнаем, говорить бесполезно.

— А если б захватили его?

— Выяснили на месте.

Кулешов поежился.

— Вы не о том подумали, полковник! — усмехнулся нарком. — У нас давно никого не бьют — нет нужды. Обижать проходчика глупо — уйдет и не вернется. У каждого есть свои чаяния, надо всего лишь их знать. Скажите, вы сердиты на меня?

— Нет! — сказал Кулешов.

— Будете честно и правдиво информировать меня впредь?

— Непременно!

— Заметьте, я вас не бил! Даже голоса не повысил…

9

Человек с неприметным лицом выплюнул жвачку в корзину для бумаг, подошел к зеркалу и стал приглаживать редкие волосы. Секретарша смотрела на него с гадливостью. Зотов не заметил этого. Покончив с волосами, он показал зеркалу зубы, полюбовался цветом новых протезов и повернулся к секретарше.

— Аслан Саламович ждет! — напомнила та.

Зотов кивнул и толкнул дверь в кабинет.

— Разрешите? — спросил, оказавшись там.

Хозяин не ответил. Он стоял у стены, разглядывая картину. Посетитель присмотрелся. Холст покрывали пятна различного цвета и формы, а также линии и загогулины; их сочетание не несло ни смысла, ни содержания.

«Мазня! — подумал Зотов. — А стоит наверняка о-го-го!»

— Дорогая! — подтвердил хозяин его мысль. — Но деваться некуда: партнеры ценят современное искусство. Проходите, Вадим Валерьевич!

Зотов прошел к креслу и сел, раскинув ноги. Хозяин устроился за столом напротив.

— Итак? — спросил сухо.

— Пока не купили. Князев постоянно в отъезде.

— Куда он отъезжает?

— Проследить не удалось.

— Даже вам?

— Увы! — Зотов развел руками.

— Я все больше склоняюсь к мысли, что сделал ошибку, приняв ваше предложение, — сказал Аслан Саламович.

Зотов сделал обиженное лицо.

— Год назад вы пришли ко мне с сумасшедшей идеей. Любой другой, услыхав про затерянный мир, прогнал бы вас с порога, но я люблю сумасшедшие идеи. К тому же я навел справки и выяснил: среди многочисленных ваших недостатков склонность к фантазиям не значится. У вас здравый рассудок и прагматичный взгляд на жизнь.

Зотов довольно ухмыльнулся.

— Доказательств существования неведомого мира у вас не было.

Зотов протестующе поднял руку.

— Два не законченных следствием дела: о незаконной скупке золота в восьмидесятых годах и о продаже военными оружия в девяностых, — доказательства хлипкие, — продолжил хозяин. — Если Кацмана не посадили в советские времена, то сколь-нибудь серьезных фактов против него КГБ не имел. Это вам говорит человек, который в то время сидел. Оружием в девяностые торговали все кому не лень, дел этих были сотни, и почти все кончились ничем. Тем не менее я вам поверил и открыл финансирование.

— Я оправдал доверие, — заметил Зотов. — Информация подтвердилась.

— Вколоть человеку «сыворотку правды» дело не хитрое. Прикрытие допроса Ненашева обеспечил я, как и сохранение в тайне истинных обстоятельств его смерти. Это стоило не дешево.

— Зато мы убедились, что на верном пути. Золото, редкие металлы, нефть…

— Нефть еще предстоит разведать — неизвестно, сколько ее там. К тому же знаний мало, нужен результат. Вы его не обеспечили. Уверили меня, что у Ненашева нет наследников и мы без проблем купим дом как выморочное имущество. Оказалось, что наследник есть.

— Кто знал, что будет завещание?

— Трудно было предугадать? Принять необходимые меры? Это первый прокол, Вадим Валерьевич. О завещании объявили на поминках, и мы, чтоб не привлекать лишнего внимания, были вынуждены ждать полгода. Пусть! Но просрать покупку дома!

— Наследник заупрямился.

— Потому что вы нарушили мои инструкции! Я велел встретить его у нотариальной конторы и предложить миллион рублей!

— Он заподозрил бы неладное!

— Кто? Опустившийся человек, уволенный с фирмы и работавший на стройке за еду? В крайнем случае отвели бы его к дому и показали. Уверяю, он даже внутрь заходить бы не стал! Схватил бы деньги и дал деру! Вместо этого вы позволили ему найти проход.

— Я не думаю…

— Мне плевать, что вы думаете! Я знаю! После получения наследства Князев покидал дом только однажды, с тех пор его в городе никто не видел. Я навел справки, благо располагаю такими возможностями. Князев не только нашел неизвестный мир, но и сумел там освоиться, поскольку приходил за вещами. Что вы на это скажете?

Зотов не ответил.

— Я объясню, почему так произошло, — продолжил Аслан Саламович. — Среди многочисленных ваших недостатков, Вадим Валерьевич, есть склонность к мелкому крысятничеству. Из-за чего вас не любили в органах и выгнали при первой же возможности. Вы не предложили Князеву миллион, потому что пожелали присвоить деньги, очень вероятно, что большую их часть. Не удивлюсь, если вы и ста тысяч ему не посулили. Вы решили, что Князев убедится в незначительности наследства и торговаться не станет. Не подумали, что он молод, пытлив и может наткнуться на нечто необычное. Так и произошло. Вы провалили простейшее дело! А теперь скажите: зачем вы мне нужны? Где проход и куда он ведет, я знаю…

— Вы не посмеете!..

— Очень даже посмею!

— Вы забываете, кто я!

— Кто? Мелкая крыса из лубянских подвалов? Сидеть! — рявкнул хозяин, заметив, что Зотов пытается встать. — Я вас, падл, с советских времен помню и никогда бы не приблизил, если б не дело! Ты думаешь: сдашь меня своим, а те сильно обрадуются? Во-первых, не сдашь — просто не добежишь. Во-вторых, если в конторе обрадуются, то только возможности тебя же и посадить. Против меня у них хотелка не выросла, а если и выросла, то есть кому укоротить. Не те времена! Тебя посадить — людей обрадовать, меня — огорчить! Лапу сосать будут! Понял?

— Аслан Саламович! — взмолился Зотов. — Пожалуйста! Я все исправлю!

— Как?

— Грохну Князева — и с концами!

— И это говорит чекист — человек с чистыми руками и горячим сердцем? Не подозревал в вас бандитских наклонностей. Сейчас не девяностые; без нужды никого не убивают — слишком дорого. Что нам даст смерть Князева? Нового наследника! У него мать жива!

— Алкоголичка! Продаст за рубль!

— Срок для вступления в наследство полгода, вы об этом забыли? Сколько мне ждать? Деньги вложены, а отдачи нет. Словом, так. Находишь Князева и любым путем получаешь от него подпись на купчей. Что с ним будет дальше, мне не интересно. Живой, мертвый — без разницы. Главное, чтоб больше ни слуху ни духу. Но если наследишь, самого закопают. Понял?!

Зотов кивнул.

— Сроку — неделя!

— Аслан Саламович! Как неделя? Вдруг он только через месяц объявится?

— Значит, месяц! Будешь там дневать и ночевать! Не сделаешь — отправишься к Ненашеву! Пшел вон!

Зотов выскочил за дверь. Секретарша встретила его злорадной улыбкой, но он не заметил этого. Тем временем хозяин кабинета набрал номер на аппарате и дождался, когда ему ответят.

— Заедь, а? — попросил невидимого собеседника. — Дело есть!

На том конце провода что-то спросили, Аслан Саламович покачал головой:

— Пока только проследить. Дальше видно будет.

Невидимый собеседник, видимо, согласился, поскольку Аслан Саламович улыбнулся и положил трубку на аппарат. После чего встал и подошел к картине.

«Мазня! — подумал сердито. — Столько денег! Свой бы за тысячу нарисовал! Горы, всадник в бурке…»

Вздохнул, в который раз осознав, что горы и всадника на стенку не повесишь. Не поймут.

* * *

Кацман встретил меня довольной улыбкой.

— Я знал, что вы появитесь! — сказал, пересчитывая монеты. — Покойный Иван Павлович был умным человеком, у таких людей и родственники умные. — Он выложил на стол пачки в банковской упаковке, добавил к ним несколько купюр россыпью. — В следующий раз предварительно позвоните, наличности может не хватить. Просто назовите цифру, я пойму. Что-нибудь еще?

— Лекарства! — Я протянул список.

Он пробежал его глазами, хмыкнул и придвинул калькулятор. Пробежав по клавиатуре пальцами, забрал деньги, оставив мне одну пачку.

— Я знаю цены! — предупредил я.

— Так у вас и лицензия есть? Зачем тогда вы пришли к Кацману? Обращайтесь к дистрибьютору, вас примут с распростертыми объятиями! Давайте условимся, молодой человек, раз и навсегда: Кацман никого и никогда не обманывает! Вы это знаете? Я рад. Слушайте дальше: у Кацмана всегда будет дешевле. Любой товар стоит столько, сколько стоит, но Кацман знает, где купить выгодно. Кацман берет за свои услуги десять процентов, это невиданно мало по нынешним временам. Современные молодые люди хотят взять тридцать и даже сто и думают, что поступают умно. Только к ним более не обращаются, а Кацман кормится десятки лет. Отцы приводят к нему сыновей, а дяди племянников…

Я слушал нравоучение с покаянным видом и без попыток возразить. Во-первых, старик был прав, во-вторых, мне он нравился. Нам всегда нравятся люди, готовые взвалить на себя нашу работу.

— Куда доставить? — спросил Кацман, закончив нотацию.

— По прежнему адресу.

— В дом Ивана Павловича?

Я кивнул.

— Как с вами связаться?

— Мобильный телефон в конце списка.

— Доставку оплатите вы. Всего хорошего! — Он протянул руку.

Я пожал сухонькую ладошку, забрал деньги и вышел.

В магазине бытовой электроники продавец подвел меня к плазменной панели.

— Вот! — сказал торжественно. — Самая лучшая!

— Больше есть?

— Эта самая большая! — удивился он. — Вам для чего?

— Демонстрировать фильмы аудитории.

— У нас брали такую для бизнес-центра. Вместимость зала — двести человек. В крайнем случае две панели можно подвесить.

«От двух они косыми станут!» — подумал я, но кивнул.

— Берете две? — обрадовался продавец.

— Да. Плюс акустические системы, медиаплееры, настенный крепеж… — перечислял я, и с каждым пунктом лицо продавца светлело.

— Платить будете наличными?

— Непременно!

— На крупную закупку положена скидка, — сказал он вполголоса. — Я выпишу вам копию чека по обычной цене, а скидку мы поделим.

— Не пойдет! — возразил я. — Покупаю себе! Но за скидку спасибо.

Он погрустнел и побежал оформлять. Вместе с водителем арендованной «Газели» мы погрузили тяжелые панели, ящики с другим оборудованием и отправились в компьютерный магазин. Там я оптом приобрел двенадцать ноутбуков и периферийное оборудование, а также комплект лицензионных программ по выданному Зубовым списку. Программы обошлись недешево, но иметь проблемы там, где их решение затруднительно, я не хотел. Знакомый паренек, которого я вызвонил заранее, подвез стопку внешних дисков.

— Все как заказывали, — сказал с гордостью. — Самое лучшее за полвека. Никаких ужастиков и порнографии.

— Я говорил: и без блядства! — напомнил я.

— Ну… — замялся он. — Это понятие растяжимое.

Я понял, что фильмы придется пересматривать, и хмуро расплатился.

К дому подъехали затемно. Водитель помог мне затащить коробки во двор, с радостью получил плату и уехал. Выскочивший из дома Рик (я велел ему не высовываться без нужды) помог перетаскать коробки в подвал. С панелями мы намучились — лестница оказалась узковата, но в подвал их все же впихнули. Хорошо, что я догадался разобрать и выбросить оттуда стеллажи. О проблеме лестницы следовало подумать, я оставил зарубку в памяти и отправился ужинать.

Ел я в одиночестве, Рик отправился спать. Ему и Уле хватило переживаний. Я привел их на рассвете — подальше от любопытных глаз, но от Глафиры спрятаться не удалось — перехватила на обратном пути.

— С кем это ты? — спросила, провожая взглядом гостей.

— Родственники.

— На кладбище ходили?

Я кивнул.

— Девочка заплаканная, — заметила соседка. — Она знала Павловича?

— С детства.

— Хороший ты человек, Илья! — заключила Глафира. — Уважительный. Родственников привез, на могилку сводил. Тебе вправду невеста не нужна? Есть одна на примете.

— Не до этого сейчас, — отговорился я.

— Хитришь! — погрозила пальцем Глафира. — Небось присмотрел? Может, эту? Она тебе в каком родстве?

— Троюродная.

— Считай, чужая! — резюмировала соседка. — Хорошая девочка, порядочная, сразу видно. В платочке…

Ула осмотрела все: дом, сарай, подвал. Открывала шкаф и долго гладила вещи отца. Все это сопровождалось беспрерывным хлюпаньем, и я не выдержал. Взял за руку, отвел на ту сторону и сдал Ливенцову. Рик держался, его я оставил. За домом в мое отсутствие требовалось присмотреть. На соседку я не надеялся. По возвращении я обнаружил, что в доме кто-то побывал. На дверях висел замок, но мебель в доме стояла иначе. У меня хорошая память, уходя с сумкой, я по привычке оглянулся. В шкафу одежда лежала не так, а в доме ощущался запах табака. В подвале я обнаружил затоптанный окурок. Меня навещали в мое отсутствие, и мне это не понравилось. Оставлять Рика было неправильно, следовало подобрать кого-то с внешностью ари, но ему хотелось побыть в доме отца, и я согласился.

В мое отсутствие посетителей не случилось, Рик отдыхал, а я поглощал запоздалый ужин. Спешить не приходилось: фура с лекарствами ожидалась завтра. Я пил чай, когда дверь распахнулась. Человека, шагнувшего в дом, я сразу узнал, хотя никогда не видел. Лет пятидесяти, с незапоминающимся лицом…

— Добрый вечер, Илья Степанович! — сказал он, встав у порога. Взгляд его мне не понравился. Так охотник смотрит на зайца, попавшего в силок. — Рад, что застал. Вы мне не звоните, пришлось самому…

— Че надо? — прервал я.

— Можно и покороче! — согласился он. Достал из кармана и положил на стол бумаги. — Подпишите, и я уйду. — Он добавил к бумагам ручку.

Я скосил взгляд — договор о продаже дома.

— Я не продаю!

— Надо, Илья Степанович! — сказал он голосом, каким мать уговаривает непослушного малыша. Да так, что тому становится ясно: в случае отказа он получит по попе — и больно!

— Шел бы ты!.. — Я приподнялся, но он опередил. Отпрыгнул назад и сунул руку под полу пиджака. В следующий миг в ней появился пистолет. Черный зрачок ствола смотрел мне в лицо. Дергаться было рискованно: он успевал выстрелить раньше.

— Подписывай! — велел он.

— А если нет?

— На договоре будут или твоя подпись, или твои мозги!

Оригинальностью мышления гость не страдал. Мог бы и посвежее придумать.

— Если на договоре будут мои мозги, — сказал я укоризненно, — кто ж его подпишет?

Он не принял шутки.

— Подписывай!

— Не буду!

Он вытянул руку с пистолетом. Лицо его посуровело — мог и не сдержаться.

— Если я подпишу, ты меня наверняка застрелишь: больше не нужен! — Я изо всех сил изображал обиду. — Оно мне надо? Если пришел убить, то стреляй сразу! И хрен тебе будет, а не моя подпись! Понял?

В глазах его мелькнуло понимание.

— Думаешь, мы бандиты? Вот! — На стол упал тяжелый конверт. — Миллион рублей! В десять раз больше, чем стоит твоя халупа! Подпиши — и миллион твой!

— Ага! Что помешает забрать деньги с трупа?

— Труп нужно прятать! — сказал он досадливо. — Это морока. Проще заплатить. Жаловаться ты не станешь: ни один суд не оспорит покупку по такой цене.

— Кто знает? — сказал я задумчиво.

— Торга не будет! — предупредил он. — Подписывай!

Я придвинул к себе бумаги и взял ручку.

— Да! — напомнил он. — Кольцо входит в стоимость сделки! — Он указал стволом на мою руку.

Он знал даже это, и я почувствовал себя беспомощным. Уже несколько минут мы разговаривали, причем громко, а Рика все не было. Неужели так крепко спит?

— Кольцо — память о дяде, оно не дорогое. — Я попытался сыграть дурачка.

— Сниму его с трупа! — посулил он.

Я снял кольцо, вздохнул и дважды черкнул внизу страниц. У меня оставался последний шанс — бумаги нужно забрать, для этого требовалось подойти к столу. Он предусмотрел это.

— К стене! — велел, указав пистолетом.

Я встал и отступил. Дверной проем в спальню был рядом. Можно попытаться… Нет, не получится! Он шагнул к столу, взял бумаги, скосил взгляд.

— Ах, ты! — Он швырнул бумаги на стол и замер. И правильно сделал. Секундой раньше я услышал шлепки босых ног, а затем дыхание у плеча. Я не видел, что происходило за моей спиной, но глаза незваного гостя сказали мне правду.

— Двенадцатый калибр, в стволе — картечь! — предупредил я. — Шевельнешься — голова на куски!

Он обмяк. Не каждый, даже сильный, мужик устоит перед наведенным в упор стволом. Для того нужно побывать под огнем — и не раз. Я шагнул и вырвал из вялой кисти пистолет. Попутно приложил гостя локтем в солнечное сплетение. Он охнул и сдулся. Сунув пистолет за пояс, я обыскал его. Оружия больше не оказалось, кроме запасной обоймы в кармане пиджака, плюс бумажник и документы. Оставив гостя хватать воздух ртом, я вернулся к столу и рассмотрел добычу. Первым делом пистолет. Это был «глок»! Я не поверил своим глазам и нашел среди документов разрешение на ношение оружия. Марка пистолета и номер совпали. Офигеть! Мало того, что сама игрушка стоит недешево, но получить на нее разрешение у нас! У незваного гостя имелись нешуточные связи. Я не удержался и разрядил оружие. Четырнадцать патронов в обойме, один в стволе. Плюс запасная обойма. Этот кабан шел ко мне, как на войну…

Я оглянулся. Рик, в трусах и майке, стоял у дверного проема, не отводя ствол ружья от налетчика. Я зарядил пистолет и кивнул гостю:

— Пошли!

— Илья Степанович! — Он облизал губы. — Надеюсь, вы не собираетесь?..

— Не собираюсь! — успокоил я. — Труп прятать — морока! Сам говорил…

Мы спустились в подвал, я открыл ворота, затем — проход. В Новом Свете царила ночь, но яркие звезды давали достаточно света. Он замер, не решаясь ступить в неведомое, я невежливо подтолкнул его стволом. Он засеменил по камням, спотыкаясь и махая руками, чтоб не упасть. Мы выбрались из расщелины, и я остановился. Он тоже.

— Это… — Он не решался спросить. — Это…

— Новый мир, Вадим Валерьевич! Хорошее место! Сколько трупов можно спрятать!

— Илья Степанович! — Он рухнул на колени. — Я умоляю вас! Мне приказали!.. — Он всхлипнул. — Смертью грозили. Пожалуйста!

— Нельзя заставить человека убивать, если он того сам не желает. Я вот не желаю. Идите себе! Хотите направо, хотите — налево, а нет — так прямо. Этот мир теперь ваш! Навсегда.

— Я…

— Тебе велели идти! Топай! Стрелять не стану.

Я повернулся и пошел обратно.

— Илья Степанович! — крикнул он вслед. — Здесь водятся дикие звери?

— Самый страшный зверь — человек! — просветил я и шагнул в проход…

Фура с лекарствами прибыла к полудню. Я взял накладную, расплатился с водителем и добавил к купюрам тысячу.

— За то, что посидишь в кабине. В зеркала не подсматривать! Там у тебя койка есть?

Он кивнул и полез в кабину. Я отворил ворота. Десяток подчиненных Ливенцова в рабочей одежде и шапочках, натянутых на уши, выстроились цепочкой и стали передавать коробки из рук в руки. После нападения очхи сохранение прохода в строгом секрете стало бессмысленным, я решил не таскать груз в одиночку. Рик в подвале держал проход открытым, а казаки по цепочке передавали лекарства в Новый мир. Я стоял с накладной, контролируя названия, количество и сроки годности. За этим и застала меня любопытная соседка.

— Это что? — поинтересовалась она, провожая взглядом уплывавшие коробки.

— Лекарства.

— Торгуешь?

— Выгодное дело!

— Да уж! — вздохнула она. — Цены-то какие! Полпенсии уходит!

Я остановил казака, вскрыл коробку и достал упаковку. Протянул Глафире:

— Подойдет?

— Мне — нет! — сказала она, разглядев название. — Но я знаю, кому в самый раз. Лекарство хорошее, она мне за него моих таблеток даст.

Соседка засеменила прочь, унося добычу. Вовремя. Вопросов, зачем я разгружаю лекарства здесь, где взял грузчиков, почему они так странно выглядят и как можно впихнуть содержимое фуры в тесный подвал, мне избежать удалось. Казаки закончили разгрузку, я закрыл ворота, отдал водителю накладную, он уехал. Мы с Риком собрали вещи, закрыли дом и юркнули в подвал…

— Мои люди ночью задержали человека, — сказал Ливенцов на другой стороне. — Говорит, что из Старого Света и привел его ты.

— Правду говорит! — подтвердил я и рассказал об инциденте. Предъявил «глок» и бумаги. Есаул развернул договор на покупку дома и захохотал.

— Ты чего? — удивился я.

— Вот! — Он ткнул пальцем в мою подпись.

«Х…й тебе!» — красовалось на бумаге.

— Между прочим, суд мог признать договор действительным, — заметил я. — Написано-то моей рукой! Что до выражений, то подписи у всех разные. Хорошо, что Зотов не адвокат. Что с ним будет?

— Нападение на проходчика по указу государя карается двадцатью годами каторги! Ходатайствовать о смягчении будешь?

— Нет.

— Значит, каторга, по отбытии — вечное поселение в Новом Свете. Обратной дороги для него нет. А вот это, — есаул спрятал бумаги в планшет, — доказательство.

Разобравшись с бумагами, есаул взял пистолет и стал его рассматривать. Извлек обойму, выщелкнул на ладонь патроны, оценил их количество и снова зарядил. Прикинул пистолет по руке. По лицу Гордея было видно, что ствол ему дьявольски нравится. Еще бы!

— Хорошее оружие! — заключил есаул, не выпуская «глок» из рук.

— Легкий, надежный, живучий, — подтвердил я. — Только патронов не достать! Тип «парабеллум», девять на девятнадцать, поставляются спецслужбам.

— На оружейной фабрике сделают по образцу, — сказал Ливенцов. — У нас это умеют.

— Тогда забирай!

Он смотрел на меня, колеблясь. Противоречивые чувства отражались на его лице.

«Да бери! — подумал я. — „Глок“ — отличная машинка, только куда мне с ним? В России спалимся, а здесь охраняют. Пользуйся моментом: на Кавказе ни за что не отдал бы!»

— Спасибо! — Гордей сунул пистолет в карман и смутился.

— Чем у вас занимаются каторжники? — спросил я, чтобы сгладить неловкость.

— Мостят булыжником мостовые.

— Ему полезно! — одобрил я.

Гордей засмеялся, я поддержал. Я не кровожадный человек, но жалости к пленнику не испытывал. Он бы меня не пожалел…

10

Его императорское величество Государь Новой России был высок и дороден телом. Обликом и манерами он напомнил мне российского государственного деятеля по имени Борис. Когда Алексей подошел ближе, впечатление подтвердилось. Заплывшие глаза, сизый нос, обрюзгшие щеки с частой сеткой капилляров — классические признаки давнего алкоголизма. Только Алексей начал раньше. За царем тянулось семейство: тощая жена с желчным лицом и четыре дочки, высокие, как отец, и тощие, как мать. Наследника трона у Алексея не имелось, по смерти царя страну ждал династический кризис. Новая Россия унаследовала от старой порядок престолонаследия, женщины в нем не котировались. Меня просветил на этот счет министр двора, сухонький, бойкий старичок, приехавший к Ливенцову назавтра после сражения. Он дотошно выспросил меня обо всем, просмотрел фильм по ноутбуку и спросил:

— Можно найти такой же, но с большим экраном?

— Разумеется! Но для фильмов лучше панель: плазменную или жидкокристаллическую — вот такую! — Я показал руками. — Только это не дешево.

— Купите! Самую большую. Не экономьте! Его величество скучает и оттого много пьет. Пусть отвлечется. Здесь не знают ваш кинематограф, а свой только зарождается. Снимают не больше десятка фильмов в год, да и те… — Он махнул рукой. — Разумеется, нужен подбор картин. Никакой распущенности! Церковь не одобряет разврата — митрополит у нас строг. Тысячи золотых рублей хватит?

«Хватит и пятисот!» — хотел сказать я, но увидел Зубова, делавшего за спиной министра большие глаза, и кивнул.

Министр отсчитал сто золотых десяток.

— Ваше вознаграждение входит в эту сумму! — предупредил, придвигая золото. — А это, — он выложил на стол тяжелый пакет, — на лекарства. Список внутри. Исходя из цены золота в Старом Свете и нашей информации о ценах на лекарства, хватит с избытком. Поскольку вы получаете вознаграждение за первую покупку, за вторую оно не предусмотрено.

«Жлоб! — подумал я. — Причем еще тот!»

После того как министр удалился, Зубов взял меня под локоть.

— Илья, не в службу, а в дружбу, но компьютеры нужны — во! — Он провел ладонью по горлу. — Это же Корпус жандармов, без электронного учета пропадем. В ноутбуках, что Ненашев привозил, винчестеры сыплются. Хотя бы десяток!

— Вознаграждение не предусмотрено? — догадался я.

— Более того, на закупку не дам! Нечего! Бюджет распределен, до Рождества денег не выделят. Я понял, на кино тебе пятисот рублей хватит, на оставшиеся возьми ноутбуки.

— После чего перебирайся в землянку и ешь хлеб с водой? — спросил я — это поголовное жлобство начинало меня раздражать. — Ладно. У Рика с Улой дом сгорел!

— Будет и дом, и все, что пожелаешь! — успокоил Яков. — Идею подскажу. У тебя свои деньги остались?..

Исполнение этой идеи зависело от сегодняшнего показа, и я склонил голову перед его величеством.

— Ну? — сказал он. — Что тут?

— Кино! — сообщил министр двора. — Илья Степанович привез.

— Хорошее кино?

— Фильм об английском короле Георге Шестом, — сказал я, — отце ныне правящей королевы Елизаветы. — О его непростом пути к трону, о трудностях, которые ему пришлось преодолеть накануне Второй мировой войны.

— Гм! — Алексей бухнулся в кресло, от чего оно затряслось. — Давай!

Я нажал кнопку на пульте, фильм начался. Накануне его смотрели министр двора с сановниками, их лица сказали мне многое. В стране, где нет телевидения, а радио — проводное, большая плазма с яркой передачей цветов и объемным, многоканальным звуком воспринимается как чудо. Я стоял позади (сидеть в присутствии царственных особ мне не полагалось) и по застывшим спинам и неподвижным головам зрителей видел, что не ошибся. Мне самому фильм нравился — редкий случай, когда «Оскар» дают заслуженно.

Полтора часа пролетели, как один миг. Когда по экрану поползли титры, я выключил изображение. В зале воцарилось молчание. Первым нарушил его Алексей.

— Вот это король! — сказал, прочистив горло. — Настоящий! И у него был друг… — Царь встал. — У вас много таких фильмов, Илья Степанович?

— Несколько сотен, ваше императорское величество!

— Будешь показывать?

— С вашего позволения… — начал я, но министр двора среагировал быстро.

— Мы договорились, что этим займется мой племянник, — зачастил он, подскочив. — Илья Степанович обещал обучить.

— А он? — Алексей ткнул в меня пальцем.

— Проходчику надо отлучаться. Он не сможет постоянно.

— Ладно! — Алексей вздохнул. — Мы его наградим. Пиши! Внести в Бархатную книгу, это само собой. Второе… — Алексей окинул меня взглядом. — В армии служил?

— Так точно!

— В каких войсках?

— В спецназе.

— Что такое?

— Войска, обученные много большему, чем обычные. Выполняют особо сложные задачи.

— Чин?

— Прапорщик!

— Всего-то?

— Вышел в отставку по получении диплома юриста.

— Понесло дурака в стряпчие! — не одобрил царь. — Легкой жизни захотел? Верста коломенская, гренадер, а туда же! Значит так! Сам обучен, и мне людей подготовишь!

Я хотел возразить, но министр за спиной Алексея замахал руками, и я молча поклонился.

— Жалую чин капитана гвардии! — продолжил царь.

— Ваше величество!

— Мало?

— Я проходчик и не смогу служить в полную силу.

— Как сможешь, так и послужишь. Кто станет слушать тебя без чина? Живешь где?

— В гостинице.

— Капитану гвардии положен дом. Что у нас из выморочного? — Алексей повернулся к министру.

— Особняк Воейкова.

— Отдашь ему, понял?

Министр поклонился.

— Доволен? — Алексей повернулся ко мне.

— Потрясен! — подтвердил я.

Это было правдой. Включение в Бархатную книгу давало мне сто рублей месячного пособия, еще столько причиталось за капитана. Большие деньги в стране, где рабочему платят тридцать рублей. Правда, если быть объективным и пересчитать по курсу золота, наши работяги получают немногим больше. И еще особняк…

Алексей довольно засмеялся.

— Ваше величество!

— Что еще? — нахмурился он.

— Мой предшественник, Иван Павлович Ненашев, чрезвычайно много сделал для Новой России.

Царь кивнул.

— У него остались дети: сын и дочь, мои кузен и кузина. Они пребывают в жалком состоянии: у них сгорел дом, а новый построить не на что — у кузена жалованье вахмистра.

— А содержание ари? — удивился Алексей.

— Они не числятся в Бархатной книге.

— Почему?

— Мать была вейкой.

— Тогда правильно.

— Заслуги отца…

— Указ о чистоте крови! — нахмурился царь. — Нарушать не дозволено! Никому!

— Кроме монарха!

— Льстец! — Алексей погрозил мне пальцем. — Подумаем.

— Можно мне забрать их в Петроград?

— Бери! — разрешил царь. — Что еще покажешь?

— С вашего позволения, фильм о бабушке короля Георга, королеве Виктории.

— Валяй! — согласился царь. — Да садись ты! Теперь можно…

Я пристроился на стуле. Дочка царя, старшая, насколько я мог судить, тихонько придвинулась и прижалась ко мне костлявым бедром.

«У них это болезнь!» — подумал я.

К счастью, на экране появилось изображение, и обо мне забыли.

В гостиницу я вернулся поздно. Царскую семью пробило на кино, пришлось показывать и после обеда. Хорошо, что фильмов было в избытке. Я устал, пропотел: местное платье, которое пришлось срочно сшить для приема, оказалось тяжелым и жарким. Сбросить с себя все, залезть в ванну…

— Вас дожидаются! — сказал портье, вручая мне ключи. — Давно.

Я оглянулся. От дивана, стоявшего у стены, ко мне спешил невысокий кругленький господин в визитке, жилете, белой рубашке и галстуке. Волосы господина были расчесаны на прямой пробор и чем-то обильно смазаны. «Лампадное масло», — почему-то подумалось мне. Круглое лицо господина лоснилось.

Приехав в Петроград, я словно окунулся в историю вековой давности. Мощенные булыжником мостовые, прихотливо изукрашенные двух-трехэтажные дворцы в центре города и громады заводов из запыленного кирпича на окраине столицы, столбы электропередач с многочисленными перекладинами и фарфоровыми изоляторами, конные экипажи, шлагбаумы, городовые, прохожие, одетые по моде начала двадцатого века… Подошедший ко мне господин был тоже из прошлого. От лиц, знакомых по историческим фильмам, его отличали только уши — большие, острые, поросшие короткой шерсткой.

— Илья Степанович! Ваше высокоблагородие!

Чин капитана даровали мне сегодня, но незнакомец это знал.

— Чем обязан?

— С вашего позволения… Купец первой гильдии Буров Нил Семенович. — Буров поклонился и шепнул: — Я насчет кино.

— Идемте! — кивнул я.

Мы поднялись на второй этаж. Купец семенил, отстав на шаг, всем своим видом выражая почтение. Мы зашли в номер. Заранее распакованная плазменная панель стояла на столе, выступая за его края. Колонки размещались на полу. Я усадил Бурова в кресло и щелкнул пультом.

— Вы смотрите, а я умоюсь и перекушу. Устал, голоден.

— Занимайтесь! — замахал он руками. — Не обращайте внимания!

Я нашел в списке фильм, показал гостю, как регулировать звук, и отправился в ванную. Сбросил одежду и вытянулся под струей воды, ощущая всей кожей ее ласковую прохладу. Полежав немного, я с огорчением выбрался из ванны. Хотелось есть, к тому же меня ждали. Надевать пропотевшие рубашку и пиджак я не стал. Постояльцам гостиницы полагался халат, я облачился и вышел в гостиную. На экране плазмы бегали синие люди с хвостами, Буров следил за ними, выпучив глаза. Я позвонил портье и заказал ужин.

Я доедал десерт, когда в дверь постучали. На пороге стоял человек в визитке, жилете и белой рубашке с темным галстуком. Волосы его были расчесаны на прямой пробор и смазаны. Второй гость в отличие от первого был высок и худощав, но уши были точно такими же.

— Гущин Мефодий Анкидинович! — отрапортовал он. — Купец первой гильдии. Я насчет кино.

— Уже пришли, — уведомил я, — смотрят.

— Кто? — Гущин рванулся в номер, едва не сбив меня с ног.

— Нил! — завопил он, увидев Бурова. — Пройдоха! Как смел? Это мое дело!

— С какой стати твое?! — крикнул Нил, вскакивая. — Думаешь, раз даешь жандармам хабар, так все захватил?..

— Я? Хабар?! — побагровел Мефодий. — Это ты челядь дворцовую подмазываешь, чтоб дорогу мне перебежать! Да я тебя!..

Мефодий вцепился в визитку Нила, тот не остался в долгу. Гости завозились, таская друг дружку за лацканы.

— Выгоню! — пообещал я. — Обоих!

Купцы замерли. Я взял пульт и выключил панель.

— Сели! Живо!

Купцы уселись на диван, бросая друг на дружку испепеляющие взгляды. Я притащил стул и устроился напротив.

— Кто из вас от Зубова?

— Я! — поднял руку Мефодий. — А этот самозванец!.. — Он бросил испепеляющий взгляд на Бурова. Тот облизал губы.

— Я проведал, что его высокоблагородие сегодня демонстрировал его императорскому величеству фильму с применением новомодного устройства, за что был удостоен высочайшей милости…

— От лакея узнал! — хмыкнул Гущин. — А меня вот сам Яков Сильвестрович прислали-с. Да-с.

— Чем я тебя хуже? — обиделся Буров. — В нашем деле кто первым успел, тот и съел!

— Вот тебе! — Гущин скрутил ему фигу. Буров не замедлил ответить.

— Выгоню! — напомнил я.

Купцы фиги убрали.

— Панель у меня одна, — сказал я. — Распилить не получится.

— Не надо пилить, ваше высокоблагородие! — подскочил Буров.

— Илья Степанович! — уточнил я.

— Хорошо-с! Не затем пришел, чтобы купить. Ему продайте! — Нил указал на Гущина. — Зачем мне одна? Много надо! Мы, Илья Степанович, с вами кумпанство организуем по прокату фильмов.

— Это почему с тобой?! — вскочил Мефодий.

Я поднял руку, и купцы умолкли. Купленную за свои деньги панель я планировал выгодно продать — это и была идея Зубова. Он же обещал найти покупателя. Местные купцы сообразили лучше. Для большого зала панель не годится, но можно открыть много маленьких. Можно установить в ресторане или кафе, извлекая дополнительную прибыль от продажи еды и напитков, как то делают в нашем времени. Это общество отстало от нашего на сто лет, но предприимчивые люди были такими же. Без них не обойтись.

— Знаете, откуда это? — Я указал на панель.

Купцы кивнули. В их глазах я выглядел таким же пройдохой, только более ловким. Личность проходчика сохранялась в тайне, купцам знать ее не полагалось. Официальной легендой было рождение в отдаленном северном поместье мальчика-ари, его возрастание у подножия гор, где много-много диких обезьян, ущербное образование, полученное от любящих родителей, не отпустивших единственное чадо в развратный Петроград. Этим объяснялось нежелание отпрыска писать от руки, его неосведомленность о реалиях Новой России, а также отсутствие приличных манер. Со смертью родителей Илья Степанович Князев вырвался в свет. Зубов, разработавший эту легенду, не больно-то старался: разоблачать самозванца было некому.

— Проход в Старый Свет под опекой государства, а тут коммерческий интерес, — напомнил я.

— Не беспокойтесь! — заверил Гущин. — Яков Сильвестрович обещал содействие! — Он самодовольно глянул на Бурова.

— Понадобятся деньги. Много.

— Это пожалуйста! — Нил достал бумажник, а из него — узкую книжицу. — Мой вексель в любом банке учтут!

— Почему твой?! — нахмурился Гущин.

— Закончили, мужики! — сказал я. — К делу! Бумага и перо здесь найдутся?

Они смотрели недоуменно.

— Договор писать, — пояснил я. — О создании закрытого акционерного общества в составе трех учредителей. Только, чур, я диктую! — Купцы удивленно уставились на меня. С чистописанием у меня не очень, — пояснил я, смутившись. Смущение было искренним, и ему поверили…

* * *

Рик плюхнулся в стоячую, покрытую тиной воду и побрел, разгребая ее руками. Следом посыпались в болотину остальные.

— Смелей! — прикрикнул я. — Танки грязи не боятся!

Те, кто брели сейчас в зловонной, болотной воде, вряд ли видели танки, но меня поняли и заторопились. Я стоял на противоположном берегу, та же вода стекала ручьем с моего камуфляжа и хлюпала в берцах. Приставшую тину я не счищал. Пока солдат не сроднится с грязью, на войне ему не место. Это в кино герои в чистеньком камуфляже бегают по зеленой травке, их лица выбриты, руки ухожены, а оружие сияет. В реальности война — грязь. На форме, теле, оружии, душах… Война — это мокрые, вонючие носки, слизь в промежности, заскорузлый камуфляж и белье, которое проще выбросить, чем отстирать. Это черная пустота в душе после неудачной операции и полный стакан, позволяющий об этом забыть…

Последний солдат взвода выбрался на берег. Я поправил ремень автомата.

— Бе-егом! Марш!

Взвод, разбрызгивая грязь, устремился к полигону. Впереди нас ждал овраг, глубокий ручей и болотистая низина на закуску. Танки грязи не боятся! А им еще стрелять…

Я обалдел, когда меня отвели в арсенал и открыли ящик. Новенькие, в густой заводской смазке автоматы Калашникова покоились в ряд, словно говоря: «Залежались мы тут!»

— Откуда? — выдохнул я.

— Иван Павлович раздобыл, — пояснил сопровождавший меня Зубов. — Двадцать лет назад.

— Сколько их?

— На роту хватит.

— Но почему?.. — Я не договорил, но Яков понял.

— Слишком мало, чтоб вооружить сколь-нибудь значимое подразделение, а больше купить не удалось. Ненашеву и без того пришлось худо — приходили с обыском. Повезло, что ящики той же ночью переправили сюда. Мой предшественник во избежание неприятностей закупки запретил — и правильно сделал. Армию через подвал не вооружить. Мы пытались скопировать автомат, но не получилось; партию передали в арсенал. Любое оружие, даже самое современное, мало значит, если им не владеешь в совершенстве. У нас не знают, как с ними обращаться, а ты профессионал.

— А патроны? Профессионалы стоят по колено в гильзах!

— По колено не обещаю, но по щиколотку будет…

В тот же день я опробовал ствол. Это был «АК-47», древняя модель с фрезерованной ствольной коробкой и пластмассовой рукояткой. Под крышкой ствольной коробки хоть собак гоняй — ничего, кроме возвратной пружины и курка. Где, на каком складе завалялись эти мастодонты, теперь не узнать. Но все же это был «калаш» — простой, надежный и родной. Автомат вел себя безупречно. Он оказался замечательно сбалансированным — приклад будто врастал в плечо, а мушка, как приклеенная, наводилась на цель. Зато при стрельбе очередями ствол забирало вправо-вверх — компенсатора не имелось. Поразмыслив, я решил обучать курсантов стрельбе одиночными — на американский манер. Заодно сэкономим патроны — здесь их вырабатывают почти вручную.

Просто так автоматы мне не дали. Бюрократия в военном ведомстве была еще та, как и коррупция. Меня это не удивило. Плазменная панель и два ноутбука решили проблему. Я получил не только оружие, но и право самостоятельно набирать людей. С последним оказалось непросто. Служить в Отдельной Его Императорского Величества гвардейской роте специального назначения захотели многие. Прослышав про новое подразделение, набежали потомки знатных фамилий, отчего-то решившие, что специальное назначение — это тереться вокруг Государя. После первого занятия их как ветром сдуло. Я только посмеялся. Отпрысков богачей не наблюдалось и в российском спецназе. Купаться в грязи и собственном поту, когда за оградой ждут «Бентли» и телки? Баба с возу — коню легче… Остались веи, двадцать человек. Больше за раз все равно не обучить. Из взвода вырастет рота, а младшие командиры, лучшие из лучших, обучат новобранцев. Кто-то из тех, кто рысил сейчас за мной, возглавит и роту: долго командовать я не собирался. Не для того снимал погоны в своем мире, чтоб надеть их в чужом.

Грязные, как черти из ада, курсанты выбежали на полигон. Запаленное дыхание, но на лицах упрямство. Хорошие ребята! Вдали замелькали ростовые и грудные мишени — наше появление заметили.

— Взвод! — рявкнул я. — К бою!..

Со дня приема во дворце и подписания договора с купцами жизнь моя превратилась в сумасшедший дом. Панели были благополучно приобретены и доставлены в Петроград — вместе с партией простейших ноутбуков. Последние предназначались для богатых и нетерпеливых — тех, кто не хотел ждать обновления репертуара в кинотеатрах. К каждому ноутбуку прилагалась подобная инструкция с рисунками — на какие кнопки и в какой последовательности жать. На инструкцию ушла ночь и три картриджа лазерного принтера, которые к тому же перезаправлялись. Результат того стоил. Цену на ноуты выставили заоблачную, но они шли в улет — богатых людей в Петрограде хватало. Я посетил митрополита Сергия: без его одобрения запустить проект было невозможно. Приняли меня мгновенно: слух о необычном ари распространился по городу. Зубов согласовал детали визита, заминок не вышло. Я преподнес в дар владыке небольшую, но качественную плазму, вместе мы просмотрели фильм «Поп», который митрополиту понравился. На вид Сергию было за шестьдесят, но выглядел он моложаво: непривычная для людей его сана стройная фигура, красивое лицо, умные черные глаза.

— Зачем вам это, Илья Степанович? — спросил он, имея в виду цель моего визита.

— Деньги! — сознался я.

— Ожидал, скажете: для просвещения масс! — улыбнулся митрополит. — Хорошо, что не врете. Вы бедны?

Я вздохнул: через мои руки в последний месяц прошли громадные суммы — и бесследно для владельца рук. Продажа плазмы провалилась — пошла в уставный фонд акционерного общества, из казны я ничего не получал — местная бюрократия все еще что-то согласовывала; из имущества у меня имелось три смены одежды, считая камуфляж, две пары белья и пустой особняк, требующий ремонта. Плюс кузены, которых я вытащил в Петроград, и потому обязан был кормить. Я жил в долг, благо пока давали. Отказ митрополита грозил финансовой катастрофой.

— Алчность — большой грех! — продолжил Сергий. — Иван Павлович отличался бескорыстием.

Митрополит знал мою тайну, я не удивился. Церковь нередко осведомлена лучше спецслужб.

— Дядя оставил детей без средств, — сказал я. — Мне пришлось взять их под опеку.

— Они молоды и могут работать! — возразил Сергий.

— Родители не должны содержать взрослых детей, — согласился я. — Однако дать им образование — их долг. По смерти матери брат оставил университет и пошел в армию, чтоб кормить сестру. Ула окончила начальную школу, профессии у нее нет. Если она выйдет замуж, содержать ее будет супруг, а если не выйдет? Деньги, как оружие, могут нести зло и добро; все зависит, в чьих они руках.

— Какое добро несете вы?

— По соглашению с партнерами десять процентов прибыли пойдут на богоугодные дела — на приюты, дома призрения и больницы. Помимо коммерческих сеансов для обеспеченной публики, каждый кинотеатр станет устраивать показы для детей и стариков по символическим ценам. Одна установка будет ездить по больницам, домам призрения и приютам и демонстрировать фильмы совершенно бесплатно.

— Что вы намерены показывать детям? — сощурился Сергий.

— Что одобрит церковь, — заверил я.

— Хотите сделать из нас цензора?

— Скорее наставника. Надеемся, что наставник будет строг, но справедлив. Фильмы предназначены не для монахов.

— Хитер! — засмеялся митрополит. — Согласен! Присылай, поручу клирикам смотреть. Представляю, как они обрадуются! — Сергий вздохнул. — У меня к вам просьба, Илья Степанович! Скоро век, как мы пребываем без канонического единения с Русской церковью. Хотели бы знать, как она живет.

— «Вестник Московской патриархии» сойдет?

— Хотя бы!

— Возьмите! — Я протянул митрополиту пакет. — Подборка номеров за последний год. На диске при плазме есть документальные фильмы, в том числе о святых местах: Иерусалим, Вифлеем, Назарет… В инструкции написано, как отыскать.

— Если вас прогонят с военной службы, — сказал Сергий торжественно, — приходите к нам! Место найдем!..

Открытие кинотеатров состоялось одновременно. Основную работу взяли на себя партнеры, но и мы потели. Никто, кроме меня, не мог обучить персонал умению пользоваться плазмой, а таких людей требовались десятки. С первого взгляда немудреная вещь, но это для человека нашего времени. А если компьютер и телевизор в глаза не видел? Я составил подробную инструкцию и провел ряд практических занятий. Пацаны (я велел брать именно их) впитывали науку, как губка, лица их горели восторгом. Еще бы! Оказаться при таком деле! Мало того, что жалованье хорошее, так вся округа завидует: фильмы смотрит бесплатно! Возникла и неожиданная проблема. Клирики Сергия резали репертуар, как траву серпом, мне пришлось обратиться к митрополиту — половину зарезанных воскресили. Невинный «Аватар» в воскрешенные не попал. На мой вопрос: «Почему?» — был дан лаконичный ответ: «Про чертей!» Епархия рубила фильмы с постельными сценами, те, где отрицали бога; под секвестр пошли американские комедии и затесавшиеся в список ужастики. Последние было не жалко. Уцелевших фильмов все равно хватало, проблем с правообладателями я не опасался. Случись здесь адвокат из США, он умылся бы соплями: закона о защите авторских прав в стране не существовало, а про вступление в ВТО никто не думал.

Кинотеатры открылись при аншлаге. Реклама сделала дело. На предварительный просмотр пригласили журналистов, те разразились восторженными рецензиями, к кассам выстроились очереди. За билет драли рубль, это было неимоверно дорого, но их расхватывали в считаные минуты. Спекулянты перепродавали билеты, снимая жирный навар. Меня зазывали в гости знатнейшие семейства, жаждавшие увидеть человека, «открывшего России Старый Свет». Увернуться от таких приглашений было невозможно, да и партнеры не советовали, я приходил и изображал статую. Статуи, как известно, не говорят, они улыбаются. Рот открывать я опасался: сморозить несуразицу было проще простого. Молчание воспринимали как таинственность, это разжигало интерес. Девицы со мной жеманничали и заговаривали о возвышенном. Их ужимки вгоняли в тоску и рождали желание сбежать, что я осуществлял при первой же возможности. Будь моя воля, я не вылезал бы с полигона, но приличия требовали появлений в свете. Я ведь стал ари! Некогда, читая «Войну и мир», я не понимал терзаний Болконского: чего ему не живется в богатстве? Чем не угодил высший свет? Теперь понимал. Фальшивые улыбки, фальшивое радушие, искренний интерес только к состоянию и чину.

Мучиться, однако, было за что: проект окупался стремительно, мой счет в банке рос как на дрожжах. Я отремонтировал особняк, обставил его мебелью, у меня появились мажордом, горничная, кухарка, кучер и дворник. Капитану гвардии и его родным не пристало заниматься физическим трудом — это мне доходчиво объяснили в императорской канцелярии. В объяснении был резон: заниматься домом времени не было. Мы с Риком пропадали на полигоне, Ула поступила на фельдшерские курсы, семья собиралась только за ужином. В Петрограде сестра освоилась быстро. Щебетала по телефону, ругала зануд-преподавателей, канючила у меня билетики для подруг. В гостиной дома стояла приличная плазма, я предлагал Уле смотреть кино здесь, но приглашать подруг к себе она почему-то не хотела.

С прислугой помог Мефодий. В канцелярии двора мне дали список, но Гущин даже смотреть не стал.

— Бездельники и воры! — хмыкнул презрительно. — У Государя воровали — и у тебя станут. Есть у меня на примете мажордом, как раз место ищет.

— Рассчитали? — спросил я.

— Хозяин умер, двадцать лет ему служил.

Пров мне понравился. Степенный, представительный, как английский лорд, он держался вежливо и с достоинством. Впечатлению способствовали пышные ухоженные бакенбарды. Единственным отличием от лорда были уши Прова, хотя насчет ушей я готов был поспорить. Кто знает, какие они у лордов, учитывая, что «лаймы» не один век толкались в своих колониях, путались с туземками, а после натащили их в страну? Пров запросил пятьдесят рублей в месяц, я не торговался. Мажордом подобрал остальных слуг, организовал их работу. С этого дня я забыл о быте. Утром нас ждали завтрак и чистое, выглаженное платье. Одежда более не валялась на полу, в доме было прибрано, на полигон и обратно нас везла пролетка, по возвращении в дом ждали ванна и вкусный ужин.

В благодарность я разрешил прислуге смотреть фильмы. Рачительный Пров это немедленно использовал. Отныне провинившийся слуга лишался очередного сеанса (в случае тяжелой вины — двух и более), это считалось серьезным наказанием. Единственное существо, которому наказание не грозило, был найденыш с носочками на лапках. Ваське в доме позволялось все: лазить по шторам, ронять на пол горшки с цветами, воровать мясо и лизать неосторожно забытую на столе сметану. Некогда жалкий комочек превратился в наглого котяру, уверенного, что в доме он главный. Я попробовал поставить его на место, это вызвало негодование Улы и укоризненные взгляды Прова. Я отступил, но велел, чтоб представитель кошачьих на глаза мне не попадался. Приказу только обрадовались. В доме шло негласное соперничество за право тискать хулигана, причем, к моему удивлению, в списке претендентов значился и Пров. Я замечал серые шерстинки на его брюках, а однажды, спустившись в гостиную, застал трогательную сцену. Пров сидел в кресле и гладил разлегшегося на коленях Ваську. Котяра довольно мурлыкал, а лицо Прова лучилось радостью. Я вздохнул и вернулся к себе.

В короткое время у меня появился дом, семья, деньги и положение в обществе, но я не ощущал себя счастливым. То, что я видел в доме Ливенцова, не давало мне спать. Нападение очхи помешало мне выяснить отношения с Александрой — было не до того. Честно говоря, я обрадовался — разговор меня страшил. Александра уехала, а на меня свалились заботы. Я стал забывать происшедшее, но с приездом в Петроград воспоминания вернулись. Почти на каждом званом вечере я видел Александру. Безукоризненно одетая, причесанная и невозможно красивая, она являлась, как фея из сказки; видеть ее было радостно и мучительно одновременно. Александра шутила, смеялась, танцевала; я смотрел на нее, подпирая стенку. При встрече мы раскланивались, но не более. Мы не подходили друг другу. В высшем свете я был чужак, а она в нем жила. Она не заговаривала, а я не знал, стоит ли попытаться. Я ловил ее взгляды, но не мог понять: что в них? Смущение? Презрение? Жалость? На вечера Александра являлась одна. Меня это злило: у нее был жених, почему они не вместе? Мне стало б легче, будь это так. Как бы то ни было, но с сердечными муками следовало рвать, и я придумал.

Улу интересовали мои вечерние отлучки, я предложил ей составить компанию. Я понимал, что нарываюсь на скандал — веев в высшем обществе не привечали. Передо мной закроются двери лучших домов — вот и ладно.

Ничего не подозревавшая Ула побежала по портнихам, в доме начались примерки. К процессу подключили нас с Риком, но главным консультантом выступил Пров. Вкус у него оказался отменным. Платье с открытыми плечами, высокая прическа, изящные туфельки и нитка жемчуга на тонкой шее преобразили Улу. Перед нами стояла женщина, красота которой только начала расцветать, смущенная и милая. Не представлялось, что это романтическое существо совсем недавно доило корову и ставило в печь горшки с кашей. Даже Рик, скептически воспринявший идею, одобрительно хмыкнул.

— Они там все упадут! — сказал я Уле и добавил: — Если будут кривиться, не обращай внимания — это от зависти!

Сестра засмеялась и протянула мне руку. Наше появление взорвало вечер. Прическа не скрывала ушки Улы, но если б и скрыла, распознать в ней вейку не составляло труда. Для усиления впечатления я повел кузину по залу, представляя знакомым. Это возымело незабываемый эффект. Приличия не позволяли гостям выказать истинные чувства, они что-то бормотали и кланялись. Лица дам каменели, а вот мужчины, особенно молодые, смотрели на Улу с нескрываемым интересом. Завершив обход, я отлучился в буфет, а когда вернулся, Ула плясала с офицером. Я не подозревал, что она умеет танцевать, и с удовольствием стал смотреть. Танцы были слабым местом моей программы: я опасался, что Улу не пригласят. Сам я танцевал, как слон на барабане.

Музыка смолкла, офицер галантно поклонился Уле и подвел ее ко мне. Кузина раскраснелась и запыхалась, но выглядела счастливой. Я рассмотрел ее спутника. Он был пониже и поуже в плечах, но с изящной, стройной фигурой. Четыре звездочки на погоне с одним просветом — штабс-капитан. Мундир военного летчика, чрезвычайно редкий в Петрограде, облегал его без единой морщинки. У летчика было открытое, приятное лицо, пробуждавшее мгновенную симпатию.

— Господин Князев! — Он щелкнул каблуками. — Возвращаю вашу очаровательную спутницу.

— Могли б не возвращать! — заметил я. — Она не натанцевалась.

Ула шлепнула меня веером по руке, летчик засмеялся.

— Князь Горчаков! — Он склонил голову. — Николай Сергеевич!

Жених Александры! Под ложечкой у меня похолодело, но я нашел в себе силы представиться.

— Давно мечтал с вами познакомиться, — продолжил Горчаков, — все случая не было. Говорят, готовите необычную роту. Хотелось бы взглянуть.

— Приезжайте на полигон! — предложил я. — Посмотрите, заодно поучаствуете. Мы начинаем в восемь.

— Непременно! — поклонился он.

Заиграла музыка, и князь повел Улу танцевать. Вернулись мы поздно, но легли не сразу. Ула не успокоилась, пока не поделилась впечатлениями с Риком и Провом; если б остальная прислуга оказалась в доме, она поделилась бы и с ней. Когда брат с сестрой отправились спать, Пров подал мне коньяк.

— Налей и себе! — сказал я.

— Что вы? — изумился он.

— Без церемоний! — велел я.

Он осторожно плеснул себе на донышко.

— За твое здоровье! — предложил я. — За то, что помог. Этот вечер Ула не забудет.

Пров пригубил и поставил бокал на столик.

— Вы очень необычный человек, Илья Степанович, — сказал тихо. — Мой предыдущий хозяин был очень добрым, я служил ему с радостью. Но даже он не стал бы пить за здоровье слуги.

Я пожал плечами.

— Не я, а вы доставили ей радость. Вам это дорого обойдется: больше не пригласят.

— Зато высплюсь! — сказал я, ставя бокал.

* * *

Горчаков явился следующим утром. Выпрыгнув из пролетки, князь зашагал к нам. Его мундир был чист и отутюжен, сапоги сияли. По лицу князя не было заметно, что он поздно лег.

— Я не опоздал? — спросил, улыбаясь.

— Вовремя! — успокоил я.

— Разрешите стать в строй?

— У нас здесь грязно! — предупредил я.

— Не страшно! — улыбнулся он.

Я пожал плечами: было бы желание. Он занял место на правом фланге.

— Взво-од!..

Я выбрал самую грязную трассу. Мы бежали по болоту, прыгали в ручьи, рассекали ржавую воду глубоких луж. Князь отстал, но упорно тащился следом. Воля у него оказалась железной: я давно бы плюнул. Взвод вовсю стрелял, когда Горчаков добрался до стрельбища. Дышал он тяжело, лицо его было бледным.

— Можно мне? — спросил, глядя на автомат.

Я протянул ему «калаш».

— Интересное ружье! — сказал он, вскидывая ствол.

На всякий случай я отступил в сторону. Горчаков расставил ноги и приник к прицелу. Первый выстрел ушел в «молоко», но со второго он приноровился. Мишени падали одна за другой.

— Славное ружье! — сказал князь, возвращая автомат. — Я б не отказался.

— Записывайтесь в роту! — предложил я.

Он засмеялся и окинул взглядом свой перепачканный мундир. Грязь покрывала его до погон. Горчаков снял с пояса тину, задумчиво рассмотрел.

— Приличия требуют, чтоб вы посетили меня с ответным визитом, — сказал он, бросив тину на землю. — Завтра устроит?

— Время?

— Семь утра. Летчики просыпаются рано…

Встать мне пришлось в пять — аэродром располагался за городом. Ошибку князя я не повторил: на мне был старый камуфляж, еще сырой от вчерашней стирки. Горчаков встретил меня у штаба. Окинув взглядом наряд, улыбнулся:

— В небе грязи нет, Илья Степанович!

Унтер-офицер помог мне облачиться в кожаную куртку и такой же шлем.

— Приходилось летать? — спросил князь.

«На швейных машинках — нет!» — хотел сказать я, но передумал. Самолеты, стоявшие на летном поле, были копией «По-2». Фанерный фюзеляж, открытая кабина, крылья, обтянутые перкалем. Я не стал обижать хозяина и покачал головой. Горчаков заскочил в кабину пилота, я забрался во вторую. Механик провернул винт, мотор чихнул и застрелял, выбрасывая дым из патрубков.

Я представлял, что меня ждет, потому пристегнулся заранее. «По-2» разбежался и пополз вверх. Я с интересом наблюдал за картинами, открывавшимися внизу. Огромный луг, служивший летным полем, строения и палатки-ангары на нем, серебристые крестики-самолеты… Внезапно картинка скользнула влево — князь заложил вираж. Меня бросило вбок, затем — в другой, внезапно луг оказался над головой, а облака под ногами. Земля и небо стали меняться местами, при этом они еще крутились. Тошнота подступила к горлу, но я сдержался. Бывало и хуже. В горах Кавказа у нашей «вертушки» отказал мотор, она стала вертеться вокруг собственной оси; все замелькало в бешеной пляске: склоны, долины, ущелья… При этом мы еще падали. Неимоверными усилиями пилоту удалось запустить мотор, мы благополучно сели, но салон, форма, багаж — все оказалось в блевотине…

Мотор самолета внезапно умолк, в кабине запахло бензином. Мир перестал вращаться и постепенно вернулся в привычное состояние. Мы планировали в сторону летного поля, было тихо, только ветер свистел в расчалках. Князь решил удивить гостя необычной посадкой. Чудак! Летающие этажерки превосходно планируют, это знают даже дети. Светило солнце, трава летного поля, скользившего нам навстречу, была изумрудно-зеленой, по голубому небу бежали легкие облака; в порыве чувств я запел:

Обнимая небо крепкими руками,

Летчик набирает высоту…

Тот, кто прямо с детства дружит с небесами,

Не предаст вовек свою первую мечту, —

орал я дурным своим голосом.

Если б ты знала, если б ты знала,

Как тоскуют руки по штурвалу…

Лишь одна у летчика мечта — высота, высота…

Самая высокая мечта — высота, высота.

(Музыка А. Пахмутовой, слова Н. Добронравова. «Обнимая небо»)

Высоту тем временем мы теряли. Самолет коснулся колесами земли, слегка подпрыгнул — «скозлил» и побежал по лугу. Я едва не прикусил язык и умолк, наблюдая бегущих навстречу людей. Их было на удивление много. Впереди катил выкрашенный в красный цвет автомобиль.

«Они так каждую посадку встречают?» — подумал я с удивлением.

Тем временем «По-2» замедлил ход, я отстегнул ремни и выскочил на крыло. Князь вывалился из кабины, как мячик.

— Бежим! — Он схватил меня за руку и потащил прочь от самолета. Я удивился, но последовал за ним. Мы отбежали метров на двадцать. Князь остановился и посмотрел на самолет. Я оглянулся. «По-2» как ни в чем не бывало стоял на травке и совершенно не собирался нас преследовать.

— Что случилось? — спросил я.

— Бензопровод лопнул! Я отключил мотор, чтоб не загореться, но все равно в любую минуту…

— Да-а… — сказал я, осознавая. — Подвиг Гастелло!

— Какой такой Гастелло? — удивился Горчаков.

— Советский летчик. Направил горящий самолет на скопление врага, геройски погиб…

Набежавшая толпа не дала мне досказать. Нас окружили, затискали, закидали вопросами. Высокий капитан в черной пилотке оказался перед нами, и все умолкли.

— Везучий вы, Николай Сергеевич! — сказал капитан. — Мы, когда увидали бензиновое облако, подумали: «Все!» А у вас пассажир…

— Представляете, он пел! — наябедничал князь.

— Пел? — удивился капитан. — Что?

— Летчик набирает высоту… А мы в это время падали!

Толпа взорвалась смехом.

— Семенов! — крикнул капитан.

Из-за спин появился солдат с подносом. На нем красовался граненый штоф. Капитан вытащил пробку и наполнил стопку.

— С первым вылетом и воздушным крещением!

Я опрокинул стопку, не почувствовав вкуса. Разум осознал происшествие только теперь, начинался отходняк, водка пришлась как нельзя вовремя. Капитан налил и князю, после чего уставился на меня. Стоявшие рядом офицеры чего-то ждали, и я догадался.

— Могу ли я пригласить вас в ресторан, господа? Отметить второе рождение?

— Почтем за честь! — ответил капитан.

Из ресторана мы вывалились полными друзьями. Мне пообещали научить летать, а я — организовать авиаотряду показ фильмов о военных летчиках. До предложений дружить семьями не дошло по причине отсутствия таковых — офицеры отряда оказались холостяками. Летчики разобрали извозчиков, а я повез Горчакова, теперь уже просто Николая, на своей пролетке. Князь снимал квартиру в доходном доме.

— Я пригласил бы зайти, — сказал он у подъезда, — но Лиза не любит нечаянных визитов. Она желает с тобой познакомиться, не раз это говорила, но лучше не сегодня. Сделаем так! В воскресенье ты зван к обеду со всеми домочадцами!

— Заметано! — сказал я.

Он засмеялся:

— Мне понравилась Ула! У тебя отменный вкус.

— Она мне кузина.

— Глаз с тебя не сводит! — не поверил Николай.

— Сестра меня любит.

— Что-то не по-сестрински. Ты храбрый человек, Илья. Отважиться вывести вейку в высший свет! Я вот не решился. — Николай вздохнул. — Приходи!

Я пообещал.

11

На экране ноутбука мужчина обнимал женщину. Затем он ей что-то сказал, женщина засмеялась, они взялись за руки и пошли по улице. Изображение пропало, по экрану поползли титры. Александра вздохнула и отошла от витрины. Следом потянулись другие зрители. Некоторые остались в надежде, что фильм повторят. Пусть без звука, за стеклом и на маленьком экране, зато бесплатно! У этих людей, как и у нее, не было денег на ноутбук.

«Мое трехмесячное жалованье! — подумала Александра. — Креста на них нет! Спекулянты!»

На улице жарило солнце, Александра открыла кружевной зонтик и зашагала к дому. Идти было недалеко. Собственно говоря, она и вышла-то прогуляться, но не удержалась и подошла к витрине. Магазин был закрыт, но ноутбук в витрине работал. Цифры на ценнике под ним не изменились. Зря подходила…

Людей на улице было мало. Воскресенье… Жара загнала кого в дома, кого на загородные дачи. Александра позвонила, дверь открыл мажордом.

— Были трое посыльных! — сообщил, кланяясь.

— От кого? — спросила Александра.

— Хомутовы, Крашенниников и Горчаков.

Александра нахмурилась. Цветы от жениха означали, что он не заглянет. Неприятно. Их отношения, по сути, прекратились, но помолвка не разорвана, приличия стоит соблюдать. Тоже мне жених! Александра фыркнула и прошла в гостиную.

— Отнести цветы в гостиную? — спросил мажордом.

— Оставь в прихожей! И подавай завтрак!

За чаем Александра просмотрела газеты. Ничего нового. Его императорское величество переехал с августейшей супругой в летний дворец в Царское Село. «Кино смотрит!» — подумала Александра. Весь Петроград в курсе: Алексей увлекся новой забавой. «Подсел!» — как сказал бы Илья. Александра рассердилась: вспомнила! Ведь дала себе слово!..

То утро в доме Ливенцова выдалось суматошным, и Александра только к завтраку осознала происшедшее. Жаркий стыд затопил ее до самых глаз, она едва справилась. Дело было даже не в том, что он видел ее без одежды, в конце концов, они люди цивилизованные. Но это она попросила ее раздеть! Да еще приставала к нему, как последняя шлюха… К счастью, он ни словом, ни взглядом не дал ей понять, что помнит. Александра торопливо уехала в Петроград и постановила: забыть! Возможно, это получилось бы, не явись он следом. Сначала до нее дошел слух, потом в Петрограде открылись кинотеатры, а на званом вечере Александра увидела его самого. В пиджаке и брюках по местной моде он выглядел забавно; видимо, он это и сам осознавал, поскольку был хмур и отирался у стены. Вскоре Илья исчез, даже не поздоровавшись с нею.

В другой раз он ее заметил и поклонился, но не подошел. Так же случилось в третий, четвертый и остальные вечера. Он ее явно избегал, Александре стало обидно. Не то чтоб она на что-то рассчитывала («Рассчитывала, рассчитывала!» — поправил ее внутренний голос), но он мог сказать несколько слов, хотя б из вежливости. Назло ему она стала вести себя легкомысленно: смеялась, танцевала, кокетничала с кавалерами — он не отреагировал. Затем взял и вывел в общество вейку. Александры на том вечере не было, но ей пересказали. Общество было скандализировано. Мало того! Как ей рассказали, Николай, ее жених, к вейке тут же подскочил и танцевал с ней весь вечер. Илья же улыбался и мило с ним беседовал.

«Что им в вейках? — подумала Александра сердито. — Что в них такого, чего нет у ари?»

Александра знала ответ на этот вопрос и потому хмурилась. Заглянувший в гостиную мажордом заметил это и замер на пороге.

— Что тебе? — спросила Александра.

— На сколько персон накрывать стол к обеду?

— На двенадцать! — отрезала Александра и спохватилась: все равно никто не придет. Отменять приказание не хотелось. — Вот что, Никодим! — сказала Александра. — Стол накрой, как сказала, а обед не заказывай. Только для меня и еще одного-двух. (Вдруг кто-то все же заглянет!) Если будет больше («Не будет, не будет!» — подсказал внутренний голос), пошлем извозчика в ресторан.

Мажордом поклонился и вышел. Александра подошла к зеркалу. На нее смотрела молодая женщина: красивая, но недовольная собой.

— Двадцать шесть лет! — сказала Александра своему отображению. — Мне двадцать шесть! — Она подмигнула, но женщина в зеркале лишь неприятно скривилась.

«Ну и ладно! — решила Александра. — Подумаешь!»

* * *

Горчаков позвонил утром и предложил заменить обед в квартире выездом на пикник. Я немедленно согласился: сидеть в духоте в такую жару — удовольствие малое. К тому же пикник предполагал свободу в одежде.

— В два часа! — сказал Николай и дал отбой.

В доме немедленно воцарилась кутерьма: Уле потребовалась шляпка из соломки — без нее на пикнике было никак. По случаю выходного дня магазины были закрыты, но выручил Пров. Он куда-то позвонил, и через полчаса в дом явился шляпник с коробками. Начались примерки, от меня и Рика требовали впечатлений, мне это надоело, я купил у шляпника весь его товар и отправил торговца восвояси. Рика выбор не мучил: военным штатское носить запрещалось. Сам я облачился в легкую пару изо льна. Государь даровал мне чин, но формально я не офицер. Чтоб носить мундир, требовалась присяга, я с этим не спешил.

Пров собрал нам и корзинку с провизией.

— Господам офицерам выдают жалованье первого числа, — сказал в ответ на мой недоуменный взгляд, — сегодня тридцатое. У князя трудно с деньгами. Не помешает.

Я хмыкнул, но корзинку взял. Пров вызвал извозчика (в пролетке втроем было тесно), мы заехали к Горчакову, и кавалькада отправилась за город. На берегу Невы (река носила то же название, что и в моем мире) было полно гуляющих. Мы нашли уютное местечко и накрыли поляну. Корзинка Прова пришлась кстати: насчет выпивки князь расстарался, а вот еды было маловато. Заботливо нарезанная мажордомом ветчина, сыр и жареная курица гармонично дополнили ряд бутылок с вином. День обещал удасться на славу.

Лиза, о которой князь говорил накануне, оказалась симпатичной веечкой лет двадцати пяти: маленькой, круглолицей и смешливой. Поначалу она держалась букой, но после первых бокалов раскраснелась и перестала дичиться. Было видно, что она влюблена, да и князь не скрывал чувств: называл Лизу «душечка» и постоянно целовал ей пальчики. Количество поцелуев росло пропорционально осушенным бокалам. Не приходилось сомневаться, что наедине поцелуям подвергаются и другие места. На меня Лиза бросала странные взгляды: то ли опасалась, то ли изучала.

Вино сделало дело: мужчины расстегнули пуговицы на мундирах и вольно расположились на расстеленных покрывалах. Барышни пуговички не тронули, в остальном же последовали нашему примеру. Мимо фланировали отдыхающие, бросая на нас любопытные взгляды. Со стороны мы представляли странное зрелище: две вейки, одетые как дамы из высшего света, штабс-капитан — ари в мундире летчика, вахмистр из веев, которому не место за столом с офицером, и на закуску здоровенный ари в штатском костюме. Сплошной мезальянс и скандальон. Мы не обращали внимания. Содержимое четвертой бутылки переместилось в бокалы, когда со стороны берега раздался женский визг.

Визжали не страшно: никто никого не резал и не тащил в кусты. Тем не менее мужчины вскочили на ноги. Мы засиделись, вернее, залежались, а выпитое и съеденное требовало действий. Спустя минуту мы были на берегу. Там наблюдалась трагедия. Порывом ветра вырвало зонтик из рук проходившей барышни, теперь зонтик качался на волнах и плыл по течению. Щеки барышни испятнали мокрые дорожки, рядом суетился какой-то пожилой господин в поношенном костюме — судя по всему, отец. Рик стал расстегивать пуговицы, но я остановил. Ветер дул в нашу сторону.

— Прибьет к берегу, — шепнул я брату.

Рик кивнул и побежал вдоль течения. По пути он выломал прут и занял позицию на повороте. Зонтик, покачиваясь, подплыл ближе, Рик зацепил его прутом и подтянул. Спустя мгновение он спешил к нам. Сбежавшаяся публика разразилась аплодисментами. Рик с поклоном вручил потерю барышне. Та заулыбалась, и стало видно, что она хорошенькая.

— Благодарю вас, господа! — сказал господин. — Я немолод, так бы не смог. Единственная дочь, без матери взросла, ничего для нее не жалею. Зонтик стоит недешево, выручили.

— Папа! — сказала барышня укоризненно.

— Не дешево, так не дешево! — не отступил отец. — Не надо изображать из себя богачей. Ты дочь титулярного советника, а не камергера. На шестьдесят рублей жалованья не пошикуешь!..

Барышня насупилась, Рик не отводил от нее глаз. Я посмотрел на Николая, тот подмигнул. Я взял титулярного советника под локоть.

— Могу я пригласить вас с дочерью к столу? Отметить возвращение пропажи?

Он запнулся.

— Но, господа…

— Обидите! — сказал князь.

— Если так… — Он смущенно улыбнулся. — Позвольте представиться: Ефим Тарасович Гордиенко. Моя дочь Елена.

— Илья Степанович Князев, — сказал я. — Николай Сергеевич Горчаков. Этих красавиц зовут Лиза и Ула. Отважный юноша, сохранивший ваше достояние, — Иллирик Иванович, но мы зовем его просто Рик. Он лучший вахмистр Отдельной Его Императорского Величества гвардейской роты специального назначения, без пяти минут офицер. Пожалуйте!

Спустя полчаса наша поляна представляла уморительное зрелище. Гордиенко со съехавшим галстуком пересказывал барышням содержание просмотренного им фильма. Барышни этот фильм видели, но изложение Гордиенко было столь забавным, что над поляной не умолкал хохот. Смеялись и мы с князем — титулярный советник был прирожденным комиком. Рик пожирал взглядом Елену. Николай тайком указал на него и подмигнул. Брата следовало спасать: сам он постесняется предложить.

— Ефим Тарасович! — перебил я гостя. — Вы, как вижу, любите кино?

— Кто ж его не любит! — вздохнул титулярный советник. — Жаль, билеты дороги.

— В моем доме вы можете смотреть бесплатно. Когда пожелаете. Вместе с Еленой Ефимовной.

Ула метнула на меня пронзительный взгляд, я указал глазами на Рика, и она расплылась в улыбке.

— У вас в доме есть кинематограф? — Гордиенко изумился. — Позвольте… Так вы тот самый Князев? Но это… Неловко!

— Соглашайтесь, Ефим Тарасович! — вмешался Николай. — Ничего неловкого нет! Илья Степанович простой человек, у него дома прислуга кино смотрит. Что говорить о вас. Верно, Елена Ефимовна?

Барышня посмотрела на Рика и покраснела.

— Если так… — пробормотал Гордиенко и потянулся к бокалу.

Я встал размять ноги. Барышням было не до нас — они слушали титулярного советника, Рик сидел возле Елены, как пришитый, только князь составил мне компанию. Мы вышли на берег и закурили.

— Как тебе Лиза? — спросил Николай.

— Милая барышня, — сказал я осторожно. Неизвестно, что могло последовать за таким вопросом.

— А я, как видишь, влюблен — безумно и бесповоротно! Да, она вейка, сирота без всякого состояния, но для меня лучше ее нет! Мы хотим венчаться!

— Совет да любовь! — пожелал я.

— Есть препятствие. Я помолвлен, моя невеста — Александра Андреевна Добужинская, знаешь ее?

Я кивнул.

— Если расторгну помолвку, меня подвергнут церковному покаянию — не станут венчать целый год.

— Можно потерпеть, — заметил я.

— Лиза беременна! — возразил он.

— Поговори с Александрой.

— Она откажет! Сашку я хорошо знаю — росли вместе. Она гордая, к тому же помешана на чистоте крови. Институт этот… Узнает, что женюсь на вейке… Илья, помоги!

— Как?

— Ты красивый мужчина, поволочись за ней! Выйди с ней в свет. Она будет скомпрометирована, и я расторгну помолвку на законном основании.

Я вдохнул и выдохнул, смиряя чувства.

— Не кажется ли вам, господин штабс-капитан, что вы предлагаете низкое дело?

Он смутился, покраснел.

— Извини! Ради бога! Я совсем обезумел и не понимаю, что говорю. Запутался, не знаю, что делать.

— Хочешь, я поговорю с Александрой?

— Илья! — Он вцепился в мой рукав. — Правда?

— Мне кажется, она добрая и поймет.

— Илья! Я тебе по гроб… Ты просил Государя об Уле и Рике — вписать их в Бархатную книгу. Это возможно, надо только выбрать момент, чтоб поднести Государю бумагу. У меня есть связи во дворце…

— Осталось найти повод для визита, — перебил я.

— Легче легкого! — просиял он. — У Сашки сегодня день рождения. Я послал цветы, ты можешь поздравить лично.

— Сворачиваемся! — Я сказал это слишком поспешно, но он, к счастью, не заметил.

Быстро собраться не получилось. Следовало найти экипажи для всей компании, а они были нарасхват, вежливость требовала подвезти домой не только Николая с Лизой, но и титулярного советника с дочкой. Я сдерживался изо всех сил. Ула бросала на меня встревоженные взгляды и хмурилась. Оказавшись дома, я приказал приготовить выходной костюм и побежал в ванную. Там встал под струю холодного душа, вымывая из тела не только пот, но и следы алкоголя. Еще по пути я решил, что подарю. Несколько ноутбуков с дисками, полных фильмами, я держал в запасе на всякий пожарный. Во-первых, для замены неисправных; во-вторых, для подношений влиятельным лицам, буде такое понадобится. Все ноуты были проверены и снабжены инструкциями. Я выбрал коробку попригляднее и велел подавать пролетку. В гостиной мне встретилась Ула.

— Ты куда? — спросила недовольно.

— Срочное дело!

— А это зачем? — Она указала на ноут.

— Много знать будешь, скоро состаришься! — Я чмокнул кузину в щечку и побежал к выходу.

Я не поехал к Александре сразу. Для начала меня отвезли на вокзал, где в единственной работающей лавчонке упаковали коробку в цветную бумагу и перевязали бантиком. Я достал бумажник, но приказчик — пожилой, седой вей, покачал головой:

— Для вас, господин Князев, бесплатно!

— Вы знаете меня? — удивился я.

— Весь Петроград знает. Ваши компаньоны — выжиги, за копейку удавятся, вы же приказали пускать стариков за гривенник. Если б я платил рубль, то стольких фильмов не увидел бы! Вы и на приюты жертвуете…

— Где мне купить цветы? — спросил я, прерывая славословия.

— Поездов больше не будет, цветочницы ушли. Разве в ресторанах поискать.

Я вздохнул. По ресторанам ездить совершенно не хотелось.

— Послушайте, господин Князев, — сказал лавочник. — Это подарок? — Он указал на коробку.

Я кивнул.

— С таким подарком вы хлопочете о цветах? Цветы ей всякий поднесет, а вот домашнее кино… Если вас не расцелуют, не видать мне больше фильмов! Поверьте старику…

* * *

Чем ближе подъезжал я к дому Александры, тем больше хмурился. Запал, владевший мной, угас, оставив едкие сомнения. С чего я решил, что она обрадуется? Нас разделяет слишком многое. Она аристократка, причем настоящая, а я байстрюк, разбогатевший по счастливой случайности. Даже Николай ее боится, а тут плебей с ноутом… Подарком ее не купишь, она гордая. Выставят меня, как пить дать выставят, в лучшем случае снисходительно потерпят.

«Ну и пусть! — сказал я себе. — По крайней мере, буду чист перед князем. Он просил — я попытался!»

Дверь мне открыл лакей во фраке и с галстуком-бабочкой под стоячим воротничком.

— К Александре Андреевне! — сказал я.

Он бросил взгляд на коробку у меня под мышкой и отступил в сторону. В прихожей мне стало плохо. Комната была завалена цветами: корзины, огромные букеты в вазах и ведерках: завернутые в цветную бумагу, перевязанные цветными ленточками… От обилия красок рябило в глазах, от густых ароматов кружило голову.

«У нее наверняка местный бомонд, — подумалось мне, — а тут ты со своей коробкой… Ничего! — решил я. — Поздравлю, вручу и откланяюсь. Не убьют!»

— Как прикажете доложить? — спросил лакей.

— Илья Степанович Князев.

Он поклонился и стал подниматься по лестнице.

«Если пригласит за стол — откажусь! — определился я. — Бедный родственник на дальнем конце… На фиг нужно!»

Чтоб убить время, я стал рассматривать цветы. До сих пор у меня не было времени познакомиться с местной флорой. В букетах преобладали пышные соцветья местных орхидей, но встречались и земные розы, наверняка занесенные сюда моим предшественником. Букеты с розами были небольшими, но зато богато увязанными, из чего я сделал вывод, что эти цветы здесь дороги.

— Илья Степанович?

Я обернулся. Она стояла на лестнице и смотрела на меня. Большущие глаза, волосы, уложенные в прихотливую прическу, сама тоненькая… На мгновение я онемел. Сердце бухнуло в грудину, задумалось и бухнуло снова. Она стояла в ожидании ответа, а я не мог вымолвить слова.

— Чем обязана? — спросила она уже с ноткой раздражения.

— Извините! — забормотал я, чувствуя, что краснею. — Вот! — Я протянул ей коробку. — У вас сегодня день рождения, я подумал… Поздравляю!

— Что это? — заинтересовалась она, подходя.

— Ноутбук с фильмами.

— Я не могу принять! — Она спрятала руки за спину. — Это безумно дорого!

— Только не для меня!

— Все равно. Такие подарки не дарят случайным знакомым.

— Вы для меня не случайная!

— А кто?

Я молчал.

— Кто же? — не отставала она.

— Мне встать на колени? — спросил я, закипая. — Смиренно умолять принять дар?!

— Господь с вами, Илья Степанович! — Она выхватила коробку. — Я ни о чем таком… Идемте! — Она взяла меня за руку. — Вы, наверное, голодны?

— Не стоит беспокоиться! У вас гости…

— Никого у меня нет! — сказала она сердито.

— А как же это? — Я указал на цветы.

— Принесли посыльные. Семейства Петрограда не первый год поздравляют меня подобным образом. Вы единственный, кто явился лично. Знаете, временами я ненавижу цветы…

Мы поднялись по лестнице и зашли в гостиную. Стол посреди комнаты был накрыт персон на двенадцать, но вкруг его никто не сидел, приборы лежали нетронутые. Только одна тарелка несла следы пиршества, рядом стоял опустошенный наполовину бокал. Что-что, а праздником в этом доме не пахло.

— Присаживайтесь! — сказала она и позвала: — Никодим!

Пока лакей хлопотал с закусками и наливал вино, она не выпускала из рук коробку, прижимая ее к груди.

— Хотите, включим прямо сейчас? — предложил я.

— Позже! — сказала она после минутного колебания и положила ноутбук на комод.

— Там внутри подробная инструкция с рисунками. Младенец разберется.

— Можешь идти, Никодим! — сказала Александра слуге. — Поздно уже! Я сама приберу.

Лакей поклонился и вышел.

— Угощайтесь, Илья Степанович!

Я взял бокал.

— Ваше здоровье!

Она отпила и поставила бокал. Все время, пока я ел, она смотрела на меня, подперев щечку кулачком. Я не мог понять этот взгляд, поэтому ковырялся в тарелке, не замечая, что там. Наконец с отвращением отодвинул блюдо.

— Невкусно? — огорчилась она.

— Я не голоден. Не рассчитывал, что меня угостят.

— Это отчего?

— Явился без приглашения.

— А я не рассчитывала, что вы явитесь, — вздохнула она. — Думала вас пригласить, но не решилась.

— Это отчего? — сказал я в тон.

— Ну… Вы теперь такой большой человек! Любимец царской семьи, вельможа в случае, капитан гвардии, набоб… В Петрограде только о вас и судачат! И чего только не говорят! Что вы не сегодня-завтра станете министром или получите чин камергера, что вы строите дворец за городом и заводите рысаков. Будто бы купили личный аэроплан. Знатные семейства мечтают выдать за вас дочерей, матери стараются разузнать, кто вам больше нравится — блондинки или брюнетки, чтоб угодить вашему вкусу.

— Издеваетесь? — предположил я.

Она покачала головой, но в глазах ее мелькнула подозрительная искорка.

— Что нас может связывать? — продолжила она. — Случайная встреча на границе? Вы мне понравились, не скрою, смею думать, что и я произвела на вас впечатление. Однако с той поры минуло много времени, а вы никак не выказали желания продолжить встречи. Что я должна была думать? Вдруг ни с того ни с сего вы являетесь, вручаете подарок немыслимой цены и делаете вид, что не рассчитывали на благодарность.

— Знаете, Александра Андреевна, — сказал я, вставая. — Я, наверное, пойду.

— Нет уж! — Она преградила мне дорогу. — Сначала объяснитесь!

— Что вы хотите услышать?

— Правду!

— Какую?

— Чистосердечную!

— Хотите, чтоб сказал: я люблю вас?

— А это так?

— Не знаю!

— Отчего?

— Это не просто объяснить.

— А вы попытайтесь!

— Зачем?

— Затем, что я хочу это знать!

— Хорошо! — сказал я со вздохом. Терять мне было нечего. — Слушайте! Год тому я встретил женщину. Мы полюбили друг друга и решили пожениться. Я был счастлив, вы даже не представляете как! Я думать не мог, что мы когда-либо расстанемся! Случилось так, что она умерла. Я думал, что сойду с ума, я не хотел жить! Были мысли о самоубийстве, но Господь отвел меня от пропасти. Я остался жив, но решил, что не полюблю более никого и никогда. Потому что это очень больно — терять любимого человека. Вы не можете представить, как больно! Видеть любимую во сне, стремиться к ней и осознавать наутро, что ее нет и никогда больше не будет. Она перестала сниться мне совсем недавно. Я обрадовался, но тут встреча с вами… Вы мне не просто понравились. Это был удар! С тех пор я никак не оправлюсь. У меня дрожат руки, когда я вижу вас! Это пугает меня. Я боюсь, что все повторится, только иначе: я признаюсь, а вы посмеетесь надо мной. Я убеждал себя, говорил: у нее есть жених, что ей до тебя? Я избегал встреч с вами, но не помогало. Не было дня, чтоб я не думал о вас, не было ночи, чтоб вы мне не снились! Но все равно я не пришел бы, если б не узнал: ваш жених вас не любит! У него есть другая женщина, и он мечтает на ней жениться!

— Он сказал это сам?

— Да! Ты не знала?

— Мне говорили, но я старалась не верить сплетням. Ты видел эту женщину?

— Да.

— Она красивая?

— Она не стоит твоего мизинца!

— Это дежурный комплимент?

— Это правда!

— Вот как! — Она опустила глаза. — Что еще говорил Николай?

— Просил скомпрометировать тебя, чтоб у него был повод расторгнуть помолвку.

— И ты согласился?

— Отказался. Но, если честно, я об этом мечтаю!

Она встала на цыпочки и заглянула мне в глаза. Я не отводил взгляда, она смотрела в упор. Это длилось бесконечно долго — так мне показалось. Она первая опустила глаза.

— Что ж! — сказала со вздохом. — Компрометируй!

Я замер недоуменно.

— Чего ты ждешь?

Я положил руки на дрогнувшие плечики. Она закрыла глаза. Теплая губка, попав мне в рот, испуганно вздрогнула и обмякла. Я обнял ее крепче, она не воспротивилась. Наоборот, прижалась теснее. В голове у меня зашумело, и я стал жадно целовать ее глаза, губы, шею… Затем подхватил на руки.

— Спальня там! — указала она рукой.

Я отнес ее в нужном направлении. Две трети спальни занимала огромная кровать под балдахином. Я усадил ее на покрывало и стал расстегивать пуговички на платье. Пальцы не подчинялись.

— У тебя действительно дрожат руки! — сказала она, отстраняясь. — Я сама. Отвернись!

Когда я, стащив с себя непослушную одежду, обернулся, Александры не было — только платье валялось на стуле. Сама хозяйка спряталась в недрах спального чудища. Я нырнул в пуховое царство и нашел ее. Она лежала, свернувшись, как еж, спиной ко мне. Я попытался ежика расправить, но он не поддался. Я оставил попытки и вытянулся рядом. Она лежала рядом, тихо дыша.

— Тебе не страшно здесь? — спросил я.

— Что? — Она выглянула из-под одеяла.

— В этой кровати заблудиться можно!

— Я ее не покупала! — сказала она сердито. — Осталась от родителей.

— Кровать делали для казарм. Здесь взвод разместится.

— Ну да! — не согласилась она.

— Взвод! — подтвердил я. — Если правильно распределить места и уложить людей валетом.

— Как это, валетом?

— Вот так! — Я нырнул под одеяло и вытянулся головой к ее ногам. Теплая ножка оказалась рядом, я погладил ее, затем пощекотал ступню. Ножка дернулась, я получил пяткой в лоб и вылетел наружу.

— Бессовестный! — сказала она, с трудом сдерживая смех. — Я ужас как щекотки боюсь!

— Я тоже! — признался я, обнимая ее.

Тело ее снова напряглось.

— Саша! — сказал я. — Мне уйти?

— Почему? — обиделась она.

— Я не хочу тебя насиловать. Скомпрометировал — и ладно!

— Глупый! — Она скользнула мне под мышку. — Ты, наверное, думаешь: я легла с тобой из-за обиды? Ничуть! Я тебя хотела — с первой минуты! Мне стыдно признаться, но ты мне тоже снился. Приходил, брал меня, а я отдавалась. С радостью.

— Тогда почему сейчас?..

— Потому что я боюсь! Вдруг тебе не понравится — и ты больше не придешь. Я ничего не умею! Вейки учат дочек, как ублажать мужчин, у ари это не принято. Потому наши мужчины предпочитают веек. Если ты опять исчезнешь из моей жизни, мне будет горько.

— Ты хочешь сказать…

— У меня этого не было.

— Ты серьезно?

— Сразу видно, что ты чужак, — вздохнула она. — Внебрачные связи у нас не приветствуются. Перед свадьбой священник исповедует молодых и не станет венчать, если невеста обманывает жениха. К тому же мне было некогда: я училась. А как выучилась, стало ясно: мужчины умных женщин боятся. Даже ты!

— Неправда! — возразил я.

— Не спорь! Боятся! Глядеть глядят, а подойти не решаются.

— А как же Николай? Даже с ним?..

— Представь себе! Когда мы были маленькими, он попросил меня показать, что у меня есть. Я согласилась, если он покажет свое. Я росла любопытной девочкой. Мы разделись, посмотрели и даже потрогали. Тут зашла тетя Софья, после чего нас высекли, обоих. Вот и все.

Я захохотал.

— Бессовестный! — обиделась она. — Нашел над чем смеяться! Я даже целоваться не умею.

— Правда? — прошептал я, обнимая ее.

— Да! — сказала она капризно.

— Бедная моя девочка! — Я чмокнул ее за ушком. — Неужели здесь не целовали?

— Нет, — прошептала она.

— А здесь?

— Нет.

— Здесь?

— Нет…

Когда она задышала порывисто, я прижал ее к себе и стал гладить. Тело ее трепетало. Внезапно она открыла глаза.

— Ты что там делаешь? — шепнула тревожно.

— Ищу одну маленькую штучку.

Она хотела что-то спросить, но в этот миг штучка нашлась. Я погладил ее пальчиком, и штучка благодарно набухла.

— Развратник! — прошипела она, обнимая меня за шею.

«Еще какой!» — хотел сказать я, но не успел. Мне просто-напросто заткнули рот.

* * *

Саша проснулась от одиночества. Она пошарила рукой, разыскивая Илью, не нашла и открыла глаза. Затем села и осмотрелась. Ильи нигде не было, его одежда на стуле также отсутствовала.

«Ушел! — огорчилась она. — Даже не попрощавшись!»

Она хотела заплакать, но воспоминания о прошедшей ночи не позволили ей сделать этого. «Наверняка у него дела», — подумала она. Он не хотел ее будить и ушел тихо. Он заботливый и ласковый. Саша посмотрела на часы: начало восьмого. Рано он встает! Она собралась еще вздремнуть, но внезапно услышала шорох, донесшийся из-за неплотно закрытой двери. В гостиной кто-то был! Саша вскочила и, как была голенькая, побежала к двери.

Это был Илья, и занимался он странным делом. Присмотревшись, Саша поняла: заваривает чай. Водрузив чайник и чашку на поднос, он поднял его и направился в спальню. Саша метнулась к кровати, шмыгнула под одеяло и притворилась спящей.

— Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, — сказал знакомый и такой родной голос, — что оно багровым цветом по листам затрепетало…

Саша открыла глаза и села.

— Вот! — Он водрузил поднос ей на колени. — Во Франции есть обычай: мужчины по утрам приносят возлюбленным в постель кофе с круассанами. Кофе у вас нет, но круассаны хорошие.

Саша потрогала пальчиком, рогалик в самом деле был теплым и хрустящим.

— Здесь за углом чудесная булочная, — сказал он, садясь. — Ешь!

— А ты? — спросила Саша.

— Я после.

— Так не годится! — сказала Саша и взяла круассан. — Кусай!

Он откусил кусочек, затем она. Отпив из чашки, она дала глотнуть ему и снова протянула круассан. Они по очереди откусывали, пока не съели все. Он отставил в сторону поднос, посмотрел на нее и улыбнулся.

— У тебя весь рот в крошках!

Она потянулась стряхнуть, но он не позволил. Нагнулся и собрал крошки языком. Она обняла его за шею и в свою очередь собрала его крошки. После чего они просто поцеловались.

— Мне надо уходить, — сказал он, отстраняясь. — Занятия на полигоне в восемь. Опоздаю.

— Я провожу! — сказала Саша, отбрасывая одеяло, и внезапно покраснела. — Отвернись!

Он послушно сел на пуфик спиной к ней и сидел так, пока Саша одевалась. Застегнув последнюю пуговку, Саша обернулась и увидела, что Илья внимательно разглядывает ее в зеркало — о нем она совершенно забыла. Она подошла и дала ему затрещину. Илья только хмыкнул.

— Знаешь, — сказал он, — я собирался привезти сюда колготки. Теперь раздумал. Чулки на поясе — это так красиво!

— Что такое колготки? — спросила она.

— Чулки, сшитые с трусиками в целое. Удобно надевать, но совсем не эротично.

— Привезешь мне! — сказала Саша. — Я хочу попробовать.

— Ни за что! — ответил он. — Особенно тебе.

Она попыталась дать ему вторую затрещину, но он не позволил. Перехватил руку, обнял, поцеловал.

— Убегаю! — шепнул на ушко.

— Когда придешь? — спросила она таким же шепотом.

— Поздно! — сказал он. — Ты не жди.

— Ладно! — согласилась она, а сама подумала: «Буду!»

У дверей она сняла с пальца обручальное кольцо и протянула ему:

— Отдай Николаю!

— Ты уверена? — спросил он, глядя ей в глаза.

Она кивнула.

— Ты не пожалеешь! — сказал он, зажимая кольцо в кулаке. — Клянусь!

— Иди уже! — вздохнула она.

…День пролетел незаметно. В институте Александра листала отчеты, но текст не запоминался. Перед глазами стояло его лицо, его глаза, она вспоминала прикосновения его рук и губ и, не замечая того, улыбалась.

— Что с тобой сегодня? — спросила ее соседка по кабинету, немолодая, грузная ари. — Ты прямо светишься!

— День светлый! — ответила Саша.

— Не ври! — погрозила пальцем соседка. — Я же вижу. А где твое обручальное кольцо? — вдруг заметила она.

Саша не ответила.

— Расторгла помолвку? — ахнула соседка и поспешно добавила: — Давно пора! Твой женишок и его вейка — сплошной скандал, весь Петроград гудит. Молодец, что прогнала! Только этому не радуются, — добавила она задумчиво и просветлела: — Все ясно: нашла другого! Кто он? Я его знаю?

— Не скажу! — сказала Саша и засмеялась.

Домой она не шла — летела. Она ожидала, что его еще не будет, но все равно огорчилась, застав только прислугу. Она поспешно отпустила ее, поужинала в одиночестве и наконец-то распаковала подарок. Читая инструкцию, которая в самом деле оказалась простой, она включила ноутбук, нашла в списке фильм «31 июня» и стала смотреть. Увлекшись, она забыла о времени и спохватилась, когда фильм кончился. Часы показывали девять, а его все не было.

«Вдруг он не придет? — подумала Саша. — Вдруг все это: ласковые слова, поцелуи, клятвы — обман и он просто выполнил поручение Николая?»

Она вызвала из памяти его лицо, стараясь по запечатлевшимся моментам определить, был ли он искренен, и пришла к выводу, что был. Ей хотелось в это верить. Воспоминания были приятными, она погрузилась в них и опомнилась, когда внизу хлопнула дверь.

Это был он. В перепачканной одежде, встрепанный и с сумкой в руках.

— Не подходи! — закричал Илья, увидев летящую к нему Сашу. — Я грязный, потный, болотом пропах.

Она не послушалась и чмокнула его в грязную щеку — не могла не чмокнуть.

— Ванна у тебя есть? — спросил он, отстраняясь.

— Конечно! — засмеялась она и взяла его за руку. — Идем!

Пока она включала воду и наполняла ванну, он вытащил из сумки чистую одежду и белье, развесил по крючкам и стал раздеваться. Саша наблюдала, отступив в уголок. Она боялась, что он попросит ее выйти, но он не стал. Бросив грязную одежду прямо на кафельный пол, он залез в ванну и стал шумно плескаться. Затем взял ее рукавичку-мочалку, густо намылил и стал тереть тело. Саша подошла ближе.

— Потрешь спину? — спросил он, протягивая рукавичку.

Она молча взяла ее. Илья повернулся к ней спиной, и Саша стала усердно тереть. Он удовлетворенно покряхтывал, Саше было приятно, и она увлеклась.

— Дырку протрешь! — остановил он ее.

Саша покраснела и отдала рукавичку. Он окунулся с головой, фыркнул и выбрался из ванны. Взял полотенце и стал растирать тело. Саша смотрела, приоткрыв рот. Какой он большой, сильный и красивый!

«Это мой мужчина! — подумала она с гордостью. — Он принадлежит мне! Этой ночью он целовал и гладил меня, говорил мне ласковые слова и любил меня. Мне было хорошо. Я люблю его!»

Он заметил ее взгляд и подмигнул. Саша покраснела.

— Знаешь, — сказал он, — когда ты терла мне спину, мне хотелось затащить тебя в ванну!

— Отчего же не затащил? — спросила она.

— Боялся: тебе не понравится!

— Мне бы понравилось! — возразила она.

— В следующий раз! — засмеялся он.

— Ты же, наверное, голодный! — спохватилась Саша.

— Я быка съел бы! — согласился он. — А после и тебя на десерт.

— Почему на десерт? — спросила она.

— Потому что ты сладенькая!

Она шлепнула его по губам и повела кормить. В этот раз он ел много и охотно. Она смотрела, тая сердцем. Он заметил, заставил ее отхлебнуть из его бокала и съесть кусочек, подобно тому, как она заставляла его утром. Саша послушалась, заслужила поцелуй и вновь уселась напротив. Наконец он отодвинул тарелку и промокнул салфеткой губы.

— Ну? — сказал деловито. — Чем займемся?

Саша стыдливо потупилась. Он хлопнул себя по лбу:

— Надо научить тебя пользоваться ноутом!

— Не надо! — возразила Саша. — Я уже научилась. Ты был прав: инструкция простая и понятная.

— Кто составлял! — хмыкнул он. — Так чем?

— Ты говорил о десерте, — напомнила Саша.

Он смотрел недоуменно.

— Если хочешь меня чему-то учить, — сказала она, сердитая его непониманием, — то выбери другой предмет!

Он глазами спросил, правильно ли он понял, она подтвердила кивком. Он встал и как перышко снял ее со стула.

— Я буду прилежной ученицей! — пообещала Саша, прижимаясь к его груди.

— А я буду старательно учить! — сказал он, зарываясь лицом в ее волосы. — Ты даже не представляешь, с каким удовольствием!

12

Господин в светлой пиджачной паре и легкомысленном канотье вошел в кондитерскую и остановился у порога, окидывая взглядом зал. На него не обратили внимания: кондитерская была полна посетителей; дамы, барышни, а также сладкоежки мужского пола. Они жевали пирожные, запивая их чаем и морсом, болтали, обсуждали последние сплетни; никому не было дела до нового посетителя. Господин у порога не задержался. Высмотрев желаемое, он уверенно пересек зал и подошел к столику в углу. Молодая красивая женщина, пившая чай с пирожным, подняла на него взгляд и вздрогнула.

— Родион Савельевич?!

— Успокойтесь, Лиза! — сказал господин, присаживаясь. — Да, это я. Что из того?

— Я не ждала…

— Обстоятельства потребовали моего приезда, вот я и здесь.

— Но…

— Считаете это опасным? Ничуть! Я торговый представитель Союза и прибыл на судне для закупки зерна. Мы в состоянии войны, но торговля идет: нам нужно их зерно, а им — наше золото. Документы безупречны, а в лицо меня не знают: портреты наркомов не печатают в газетах.

— Что в Союзе?

— Все то же — эпидемия. Несмотря на принимаемые меры, остановить не удается. В Союзе — голод, холод, а в этих условиях риккетсия Словачека размножается активно. Число умирающих перевалило за тысячу в день.

Лиза подавленно молчала.

— Знаете, что обидно? — продолжил нарком. — Болезнь легко победить. Тетрациклин или другой антибиотик… Только мы не умеем их производить, а Россия не продает лекарства даже за золото. Здесь обрадуются, прослышав об эпидемии. Нам нужны антибиотики!

— Родион Савельевич! — заспешила Лиза. — Я сделала все, что велели! Познакомилась, вошла в контакт…

— Впечатления?

— Красив, умен, порядочен, отзывчив — приютил и содержит дальних родственников. Богат, но не жаден. Равнодушен к карьере и своему статусу ари. Выпить может, но не стремится.

— Женщины?

— В настоящее время — роман с Александрой Андреевной Добужинской, бывшей невестой Николая. Большое, взаимное чувство.

— Уверены?

— Сведения от Улы, кузины Князева. Мы с ней подружились. Ула неравнодушна к Князеву, ревнует.

— Добужинская, Добужинская… — проговорил нарком. — Та самая, из ИСА?

— Да.

— А вы говорите: равнодушен к ари!

— Добужинская очень красива.

— Тем не менее жениха у нее вы отбили! — хмыкнул нарком. — Что ж нам делать, Елизавета Трофимовна?

— Поговорить с Князевым. Он добрый человек.

— Этот добрый застрелил пятерых пограничников — и глазом не моргнул! — вздохнул нарком. — А теперь подумайте: у него есть все! Богатство, положение в обществе, счастливая любовь. Зачем ему голодная страна, где свирепствует тиф? Вы вот согласны вернуться?

— Я беременна! — сказала Лиза, бледнея.

— Не пугайтесь! — успокоил нарком. — Вы замечательно справились с заданием и нужны здесь. На вас у меня большие виды. Это, — он положил на стол тяжелый пакет, — на расходы. Насколько понимаю, князь, женившись на вейке, потерял право на субсидию от государства?

Лиза кивнула и торопливо спрятала пакет в сумочку.

— С Князевым мы поступим так, — сказал нарком. — Не в наших силах забрать у него положение и богатство, а вот любовь…

— Зачем?

— В горе человек особенно внушаем. Используйте влюбленную кузину. Не мне учить вас женскому коварству. Действуйте! Я должен знать о каждом вашем шаге. Звоните! — Нарком положил на стол визитную карточку.

— Тимофей Корнеев? — удивилась Лиза, глянув.

— Под своим именем в Петрограде мне опасно, — улыбнулся нарком. — В лицо не знают, а вот имя на слуху. Зубова за дурака держать не следует. До связи, Елизавета Трофимовна!

Нарком встал и вышел. Лиза проводила его долгим взглядом и засобиралась. Пирожное доедать она не стала — расхотелось.

* * *

Ула поднялась по лестнице и позвонила. Лиза открыла почти сразу. Ула шагнула в прихожую и всхлипнула.

— Что ты! — Лиза обняла ее.

— Не могу! — выкрикнула Ула. — Он ночует у нее! Домой заглядывает только за вещами! Пробовала упрекать — смеется. «Тебе что за дело, сестренка? — передразнила Ула. — Я большой мальчик!»

— Идем! — Лиза обняла ее за плечи и повела в гостиную. Там усадила за стол и захлопотала, разливая чай. Придвинула гостье блюдо с пирожными.

— Не хочу! — сказала Ула, отодвигая блюдо.

— А я съем! — сказала Лиза и взяла пирожное.

— В горло не лезет! — смутилась Ула. — Хотя люблю. В станице пирожных не было.

— Я впервые попробовала в двадцать два, — сказала Лиза. — Там, где я росла, пирожные не пекут.

Ула посмотрела удивленно, Лиза подтвердила кивком.

— Хочешь, расскажу, как я заполучила Николая?

Ула вздохнула.

— Я приехала в Петроград с пятью рублями в сумочке. Бедная вейка, сирота… В наследство от родителей досталась швейная машинка, стала обшивать дам. Портниха я хорошая, появились заказчицы-ари. С тех, кто хочет следовать моде, но считает каждый рубль, я брала не дорого. За готовыми заказами дамы приезжают с мужчинами: кто с мужем, кто с любовником, кто с братом или матерью. Женщинам нужно, чтоб оценили наряд, к тому же мужчины платят. Николай был с матерью. Я как увидела его, так и обмерла. Офицер, красавец…

Ула смотрела, широко открыв глаза.

— Он меня даже не заметил. Кто я? Портниха… Я спать перестала от тоски. Не могла без него! Стала наводить справки. Это не трудно: дамы на примерках любят поболтать. Узнала, кто он, где живет, а также то, что помолвлен. Что делать? Придумала. Сшила себе платье — такое, чтоб все прелести наружу. Наняла детектива — разузнать, где и когда он бывает. Много детективу заплатила, но не зря. Сообщил: у летчиков пирушка в ресторане. Два часа под дверями ждала. В шаль завернулась и по улице ходила: в таком платье полиция за проститутку приняла бы. Смотрю: выходят! Я шаль — в сумочку, сама — к ним. Ну, мужчины пьяные, сразу приметили. Молодая, все прелести напоказ. Стали приставать, а Николай молчит. Я в ответ: «Если с кем и пойду — то только с ним!» — и на него показываю. Все засмеялись, стали его поздравлять, а ему отступить невозможно — стыдно! Подозвала извозчика, я его заранее наняла, сели. Приезжаем к нему, а у меня с собой корзинка с шампанским и конфеты. Он изумился: вот так сюрприз! Поднимаемся, он открывает вино, а я улучила момент — и сонного порошку ему в бокал! Стал он глаза закрывать, отвела в спальню. Раздела, уложила. Он уснул, я достала ножницы и остригла ему ногти…

Ула сдержала готовое вырваться восклицание.

— Со знахаркой заранее договорилась: она обещала впустить меня даже ночью. Впустила. Сделали приворот, и я — обратно. Приворот — под подушку, сама разделась — и к нему. Как я целовала и обнимала его сонного! Думаю, не выйдет с приворотом, прогонит, так хоть сейчас налюблюсь!.. — Лиза смахнула слезинку с ресницы. — Под утро все же задремала. Проснулась — он меня целует! Жадно так! Потом рубашку задрал… Когда все кончилось, сел и на меня смотрит, глаза большие. «Господи! — говорит. — Я думал — ты шлюха!» Кровь из меня вытекла, он и понял. «Я не шлюха, — отвечаю, — я просто тебя люблю. Согласна жить с тобой на любых условиях! Хоть горничной, хоть кухаркой, хоть той и другой разом!» Он помолчал и говорит: «Лучше душечкой…» Остальное ты знаешь. Чем больше с ним живу, тем больше люблю. Он замечательный человек. Я не рассчитывала стать женой, он сам предложил, когда забеременела. «Не хочу, чтоб сын рос байстрюком!» — сказал. Каждый день говорит, как меня любит…

Лиза достала папиросу и чиркнула спичкой.

— Не проболтайся Николаю! — предупредила подругу. — Ему не нравится, что я курю, да и ребенку вредно. Я редко себе позволяю, раньше много курила. Там, где я росла, женщины курят: помогает, когда пусто в желудке… — Лиза вздохнула. — Илья — добрый и порядочный человек, за такого стоит побороться.

— На него приворот не действует! Я пробовала! — сказала Ула. — Он… — Ула запнулась.

— Из Старого Света?

— Откуда знаешь? — удивилась Ула. — Это тайна.

— Я жена офицера, — поспешила Лиза, досадуя, что проговорилась. — У Николая от меня нет секретов.

— У меня не получится, как у тебя, — сказала Ула. — Полезу к нему в кровать, прогонит! Еще посмеется… Он Александру любит.

— Сделай так, чтоб она его выгнала.

— Разве это возможно?

— Все возможно. Ты моя подруга, я не могу видеть, как ты мучаешься. Тебе нужно решиться. Она не смеет быть с ним! Мало того, что ари забрали нашу страну, так и мужчин наших уводят! Он не к ним шел, а к нам! Для него не существует разницы: вей ты или ари. Он тебя в высший свет вывел, ни один аристократ на такое не решился, даже мой Николай, а он даже не задумался. Ари поняли, что он к веям клонится, и подсунули эту.

— Она красивая! — сказала Ула.

— Расистка! В ИСА служит… Николай не зря ее бросил.

— Зато Илья подобрал! — вздохнула Ула.

— Его обманули. Узнал бы тебя ближе, никогда не глянул бы в ее сторону!

— Она его любит и никогда не отдаст!

— Ты рассуждаешь, как вейка. Ари не умеют любить, тем более расисты. Для них чистота крови главнее. Мы вот что сделаем…

Ула слушала, замерев.

— Где мне взять документ? — спросила, когда Лиза умолкла.

— Я помогу. Остальное — сама. Ты согласна?

— Да! — сказала Ула.

* * *

Толпа валила по проспекту, заполонив его от тротуара до тротуара. Прохожие жались к домам, с опаской наблюдая за людьми в рабочей одежде, непривычными в таком количестве в центре Петрограда. Над толпой возвышались транспаранты: «Свободу и равенство Новой России!», «Нет — привилегиям ари!», «Мы тоже люди!». Буквы на транспарантах, как заметила Саша, были аккуратно написаны на красной материи, шесты, на которых их несли, были ровные и гладкие. Только один плакат «Мои дети хотят есть!» был исполнен вкривь и вкось неровными буквами, и нес его рабочий с усталым лицом.

«Опять демонстрация! — подумала Саша. — Третья в этом месяце».

Она глянула вдаль. В конце улицы цепь казаков преграждала демонстрантам путь. Казаки стояли спокойно, наблюдая за приближающейся толпой.

«Сейчас будут разгонять! — поняла Саша. — Надо уходить!»

Она двинулась прочь, как из толпы выскочил рабочий с самодельным плакатом.

— Вот она, ари! — закричал, указывая на Сашу. — Сытая, в кружевах! Ей сто рублей в месяц платят только за то, что она живет, а я за тридцать горбачусь! Дети голодные, жена от чахотки умирает! Бей ее!

Саша отшатнулась. Из толпы вылетел высокий рабочий в синей спецовке, схватил скандалиста за шиворот и толкнул обратно. Тот выронил плакат и затерялся в рядах.

— Простите, сударыня! — сказал рабочий. — У него и в самом деле беда: пятеро детей, жена больная, денег на лечение нет. Не в себе человек.

— Я дам денег! — Саша полезла в сумочку.

— Не нужно! — остановил ее рабочий. — Сами поможем. Не думайте о нас плохо! Мы не против ари, мы за равенство. Вот! — Он достал из кармана брошюру и сунул ее Саше. Затем повернулся и исчез в толпе.

— Видали! — раздалось над ухом. Саша повернулась. Тучный господин стоял рядом, лицо его кривилось. — Они уже бьют наших женщин! Дикари! Где б они были, если б не мы! В землянках жили да очхи пятки лизали? Книжки раздают! — Ари выхватил из рук Саши брошюру. — «За что мы боремся», — прочел название. — Обезьяны, а туда же! — Господин швырнул брошюру на тротуар и стал топтать ее ногами.

Саша повернулась и пошла прочь. Зубов рассказал ей как-то: демонстрации в столице организуют богатые веи.

— Зачем им? — удивилась Саша.

— Когда есть деньги, хочется власти, — пояснил Зубов.

Похоже, что жандарм прав. Купить материи для транспарантов, шесты, нанять художника, чтоб написал текст, издать книжку — все стоит денег. За тридцать рублей не управишься. А вот напавший на нее вей плакат сделал сам. Господи, как она испугалась!

Дверь ей открыл мажордом.

«Ему тоже равные права? — подумала Саша, глядя в лицо слуги. — Пусть только заикнется — рассчитаю!»

Однако мажордом ничего не потребовал, только поклонился.

— Илья Степанович не звонил? — спросила Саша.

— Никак нет! Как уехал на аэродром, так не давал знать.

Саша хмыкнула и пошла к себе.

«Зачем ему в авиаторы? — подумала сердито. — Неужели и вправду покупает аэроплан? Куда ему летать?»

Время, потраченное им на обучение, они могли бы провести вместе. И без того мало видятся. Он возвращается поздно, когда она вся истомится ожиданием, а по воскресеньям с рассветом отправляется на аэродром. Сдружился с ее бывшим женихом, кто бы мог подумать! Николай, конечно же, человек порядочный, двоюродный брат как-никак, но женился на вейке! Если б она знала тогда! Кольцо бы он не получил! Нет, вернула бы, конечно, но не сразу. Пусть бы помучился! «Слуг Илья тоже распустил!» — растравляла себя Саша. Как-то Саша, придя домой, застала неприятную сцену. Илья, мажордом и горничная, как равные, пили чай на кухне, о чем-то мило беседуя. Илья рассказывал, а слуги смеялись. Саша остановилась на пороге и закусила губу, не зная, как реагировать на непотребство. Мажордом заметил ее и умолк. Илья оглянулся и расплылся в улыбке.

— Солнышко наше пожаловало! — воскликнул, вскакивая. — Заждались тебя! Как дела? Устала?

Саша забыла об обидах и побежала к нему, цокая каблуками по плиткам пола. Он обнял, прижал к себе и зарылся лицом в ее волосы. Она млела, слушая, как бьется его сердце. Слуг они не стеснялись. И без того знают, от них не скроешься…

«Придет, я ему все выскажу! — решила Саша. — Нет, лучше ничего не скажу. Он подбежит целоваться, а я стану столбом — даже рук не подыму. Вот!»

Думая так, Саша прекрасно понимала: ничего не будет. Не он побежит к ней, а она к нему. Обнимет, прижмется, а он будет гладить ее волосы и шептать ласковые слова…

Он сдержал слово: затащил ее в ванну. Саша наполняла ее, он подошел сзади и мгновенно стащил с нее халат. Она не успела опомниться, как он подхватил ее на руки и бережно опустил в воду. После чего стал мыть, гладя руками и ласково приговаривая. Сашу окатило воспоминанием: она, кроха, сидит в ванночке, мать бережно омывает ее тельце и что-то радостно говорит, рядом стоит отец с простынкой в руках и улыбается в пышные усы. Ей неизъяснимо приятно, она радостно смеется и шлепает ручкой по воде… Мать не доверяла няньке купать единственную дочь — всегда делала это сама. Отец, если не был на службе, присоединялся; как догадалась Саша много позже, родителям это нравилось. И вот теперь чувство блаженства, испытанное в детстве, вернулось. Саша впала в оцепенение и закрыла глаза. Он почувствовал ее состояние, на мгновение замер, затем осторожно забрался ванну. Прижал ее к себе, она положила голову ему на грудь; они сидели так, пока не остыла вода.

Ранее Саша не понимала: чем заниматься с мужем дни напролет? Ночью — понятно, ну там завтрак, обед, ужин… А в промежутках, с чужим человеком? Это ведь тоска! Оказалось, невыразимо приятно. Вот он сидит за ноутбуком, стуча пальцами по клавиатуре, вдруг замирает, смешно морща лоб. Саша притаилась в кресле и не сводит с него глаз. Он делает вид, что не замечает ее, хотя Саша понимает: видит — и прекрасно, более того, ему приятно, что она здесь. Сейчас он вздохнет, закроет крышку ноутбука, и тогда можно будет подбежать и устроиться на коленях. Он станет гладить ее по спинке и шептать ласковые слова…

В жизнь ее пришло счастье, и Саша купалась в нем. Не хватало только одного: подтверждения, что это навсегда. Он почему-то не спешил с предложением, Саша не понимала почему. Он ее любит — это видно по всему, она ответила взаимностью, чего же более? Как все будет красиво! Белая карета, она — в белом платье, Илья — в парадном мундире капитана гвардии. Красивая пара — глаз не отвести! Цветы, запах горящих свечей и ладана в церкви, обручальные кольца, которыми они обменяются, скрепив данную друг другу клятву верности…

«Надо будет поговорить с ним! — подумала Саша. — Спросить прямо! Может, он стесняется? Я объясню, что совсем не против, более того, никак не дождусь…»

Размышления прервал мажордом. Он вошел и встал у порога.

— Вас спрашивает барышня! — доложил, кланяясь.

— Какая барышня? — удивилась Саша.

— Она не представилась. Молодая, прилично одетая вейка.

— Зови! — велела Саша, недоумевая.

На гостье, вошедшей в гостиную, была шляпка с вуалью. Она не поздоровалась. Саша нахмурилась, и гостья торопливо подняла вуаль.

«Это его кузина! — узнала Саша. — Та самая, что пыталась приворожить. Ее Ула зовут. Что ей нужно?»

Ула смотрела на нее враждебно.

— Что угодно? — спросила Саша, теряя терпение.

— Оставьте в покое моего жениха! — выпалила Ула.

— Какого жениха? — удивилась Саша.

— Илью!

— Он твой жених? — Саша задохнулась от негодования. Маленькая лгунья! — Как ты смеешь?

— Смею! — Ула выхватила из сумки бумагу. — Читайте!

Саша подлетела и схватила лист. Это было свидетельство от акушера, подтверждавшее, что «девица Тертышкина Ульяна Ивановна пребывает в состоянии беременности сроком в 12 недель». Свидетельство было подтверждено подписью и печатью врача. Саше приходилось их видеть, документ был, несомненно, подлинный. Она почувствовала, как сердце сжалось, но усилием воли заставила себя собраться. Это еще ничего не значило!

— Откуда мне знать, от кого ты беременна! — прошипела Саша, не выпуская лист из рук.

Ула полезла в сумочку и достала еще одну бумагу. Та была свернута в трубочку и украшена восковой печатью на шнурке. Ула развернула свиток и поднесла Саше для лучшего обзора. Свидетельство из императорской канцелярии подтверждало факт внесения в Бархатную книгу «Тертышкина Иллирика Ивановича и его единокровной сестры Ульяны Ивановны». Таких бумаг Саша видела сотни, оформлена по всем правилам. Это было невероятно!

— Вы ведь служите в ИСА, — сказала Ула, наслаждаясь произведенным впечатлением. — Вы много видели ари с такими ушами? — Она повернула головку вправо и влево, демонстрируя острые ушки. — Тем не менее я теперь такая, как и вы!

— Как?.. — спросила Саша севшим голосом.

— Илья похлопотал, Государь подписал… Не сразу. Помог Николай, ваш бывший жених. Ему не терпелось жениться на Лизе, он попросил Илью уговорить вас расторгнуть помолвку. Илья и уговорил. Только он увлекся…

— Этого не может быть! — воскликнула Саша.

— Может! — возразила Ула. — Потому я здесь. Илья сделал меня ари, чтоб жениться. Наших детей внесут в Бархатную книгу! Не мешайте нам! Это мой жених! Он пришел к веям, а не к ари! Он любит меня! Найдите себе чистокровного, из ваших, а Илью верните! Он…

Саша более не слушала. Обида, гнев и отчаяние затопили ее, не оставив даже грана рассудка. Как он мог поступить так низко? Как посмел? Он все лгал! Его признания, клятвы, ласковые слова — все обман! Низкий и подлый человек! Кого она полюбила? Кому раскрыла сердце и душу? Да он…

Когда Саша очнулась, Улы в гостиной уже не было. Только свидетельство, зажатое в руке Саши, подтверждало, что ей не привиделось. Саша бросила бумагу на пол и опустилась на стул. Господи! Может, это все неправда?

«Правда! Правда! — возразил внутренний голос. — Ты разве не замечала его любви к веям? А для чего он выводил кузину в свет? Не для того ли, чтоб подготовить общество к женитьбе! Или это первый случай, когда вейка отбила мужчину у женщины-ари?»

«А я? — спросила Саша. — Я была для чего?»

«Ты же сладенькая! — просветил внутренний голос. — Отчего б ему не провести время приятно? Он тебе сделал предложение или хотя бы намекнул? Разорвав помолвку, ты потеряла многое: не только жениха, но и субсидию от казны, его это обеспокоило? Он хотя бы посочувствовал? Тебе придется уволить мажордома — содержать его теперь не на что. Останутся горничная и приходящая кухарка, как у мелких чиновников. Расходы придется сократить, в частности, отказаться от конных прогулок. С появлением Ильи ты их забросила, так что свыкнешься. Но это далеко не все, о чем предстоит забыть…»

Александра не помнила, сколько времени она просидела так. Ее привел в чувство звук хлопнувшей внизу двери. Затем послышался голос — такой знакомый и родной. Еще час назад Саша полетела бы на этот голос, не помня себя от радости. Теперь же только встала и подняла бумагу с пола. Он вбежал в гостиную и пошел к ней, раскинув руки, но она не пошевелилась. От неожиданности он замер.

— Вот! — Саша протянула ему свидетельство.

Он взял, пробежал глазами.

— Ерунда какая-то! — сказал, бросая бумагу на стол. — Ула беременна? У нее никого нет, я бы знал! Фальшивка!

— Свидетельство о зачислении ее в Бархатную книгу тоже фальшивка?

— Это я похлопотал. Кузены стеснялись жить за мой счет, теперь получат субсидию от казны. Они ее заслужили, отец их заслужил. Точно так же, как дети ари.

— Их внесли в книгу с нарушением закона!

— Законы для того и существуют, чтоб их нарушать. Особенно такие.

Сашу покоробило пренебрежение, звучавшее в его голосе. Институт, в котором она служила, создали, чтоб закон исполнялся. Он насмехался над ее делом!

— Николай помог тебе с Бархатной книгой? — продолжила, собравшись.

— Да.

— Платой за услугу было расторжение нашей помолвки?

— Он сам это предложил, я не просил.

— Ты! — сказала Саша. — Ты…

Если б он возмутился, стал все отрицать или ругаться, она бы поверила. Но он легко и небрежно подтвердил сказанное Улой. Он даже не смутился.

— Ты низкий и бесчестный человек! — закричала Саша. — Обманщик и подлец!

— Да что с тобой? — удивился Илья. — Кто и чего тебе наплел? Успокойся! — Он шагнул ближе, пытаясь ее обнять, но Саша оттолкнула его руки.

— Не смей трогать меня! Я думала, ты ари! Тебя приняли в высшем обществе, перед тобой открыли двери, а ты притащил с собой вейку. Я забыла честь и стыд, став твоей любовницей, а тебя потянуло обратно к свиньям. Негодяй! Плебей!

В следующий миг Саша поняла, что переборщила. Ей надо было высказать, что накопилось в сердце, и не жалеть упреков, но слова подобрать другие. Она увидела, как побелело и застыло его лицо, а глаза стали бешеными. Саша отшатнулась, но он не ударил, даже не поднял руки.

— Вы правы, Александра Андреевна, — сказал хрипло, — я плебей. Я родился от неизвестного отца, а мать бросила меня младенцем. Меня растил дед, нам бывало холодно и голодно. У меня никогда не было слуг, а государство не платило денег за происхождение. Я воевал, работал, случалось горькое и обидное, но никто и никогда не разговаривал со мной в таком тоне. Страна, где я родился, большая и неустроенная, в ней много несправедливого, однако людей по форме ушей в ней не делят. Я к этому не привык, потому не делал такого различия здесь. Я не предполагал, что для женщины, которую я полюбил, это важно. Я ошибся: чужаку не следует надеяться на понимание и тем более на любовь. Прощайте! — Он повернулся и пошел прочь.

«Отправляйся в свое болото!» — хотела крикнуть Саша, но не крикнула, не смогла…

Илья, выскочив на улицу, пошел по тротуару, ничего не видя и не слыша. Преграда, появившаяся на пути, вернула его в реальность. Он остановился. Перед ним стоял человек в светлом костюме и легкомысленном канотье. Лицо незнакомца, заступившего ему дорогу, было строгим и укоризненным.

— Илья Степанович Князев? — спросил он голосом учителя.

— Я! — сказал Илья, недоумевая.

— Позвольте представиться! Родион Савельевич Семенихин, нарком государственной безопасности Союза Свободных Племен.

Илья посмотрел по сторонам. Это был Петроград, он стоял на проспекте столицы Новой России, в то же время собеседник не врал. Ни лицо его, ни голос не позволяли усомниться в сказанном.

— Что вам нужно? — спросил Илья.

— Лекарства! — сказал Семенихин. — Много лекарств! Пока вы тут развлекаете плутократов, у нас умирают дети…

13

— Нашли? — спросил Аслан Саламович.

Гость покачал головой.

— Сбежал?

— Такие, как Зотов, не бегут впопыхах. Продают ценное имущество, переводят счета за границу. У Зотова джип, квартира, счета — все на месте, а самого нет.

— Значит?..

— Убит.

— А если в заложниках?

— Кому он нужен?

— Много знает.

— Молчать Зотов не стал бы — слил бы информацию. Вокруг объекта посторонних не замечено, значит, не сливал. Мертв.

— Кто убил?

— Князев!

— Офисный планктон?

— Не совсем! — Гость положил на стол папку.

Аслан Саламович раскрыл. Читая страницы досье, хмурился и мрачнел.

— Да это…

— Волк! — подсказал гость.

— Зотов говорил: бомж!

— Зотов?.. — Посетитель презрительно скривился. — Прошел по верхам, глубже копнуть поленился. Лишь бы отчитаться.

— Не могу поверить! — Аслан Саламович отодвинул папку. — Невероятно!

— Вы много знаете прапоров, за чью голову объявлялась награда? Сто тысяч для Кавказа — огромные деньги.

— Что ж он уцелел?

— Амира, объявившего награду, убили через месяц — при участии Князева, к слову. Волк!

— Цену набиваешь, Ахмед?

— Хочешь дешевле, зови Зотова!

— Не кипятись! — Аслан Саламович застучал пальцами по столу. — Разобраться нужно — от этого дело зависит. Почему Князев не остался в армии? Таким, как он, там самое место.

— Не знаю. Может, нервы сдали.

Аслан Саламович покачал головой:

— Что-то здесь не так. С такой биографией стать офисным планктоном?! Любая охранная служба оторвала бы с руками!

Посетитель пожал плечами.

— Справишься с ним?

— Спецназ тренируют постоянно, в противном случае теряются рефлексы, реакция. Не думаю, что Князев тренировался. Тем не менее в одиночку не рискну.

— А с парнями?

— Они тренируются.

— Когда начнешь?

— Сегодня.

— Князев здесь?

— Третий день.

— Чем занимается?

— Лекарства закупает. Две фуры разгрузил, две в пути.

— Какие лекарства?

— Тетрациклин.

— Эпидемия… — Аслан Саламович встал и прошелся по кабинету. — Понимаешь?

Собеседник покачал головой.

— Я занимался лекарствами. Упаковка тетрациклина стоит рублей двадцать. Лекарство старое, производителей много, цена невысокая. А теперь представь: в стране — эпидемия, а ты единственный поставщик! Какой будет цена?

— Власти не позволят.

— А если выбора нет? Другого поставщика? Ты пожалеешь две тысячи, если будешь сдыхать? А если умирают дети, родители? Это не сто процентов рентабельности! Это тысяча! Можно и больше! Понял, Ахмед?

Посетитель кивнул.

— Князева брать немедленно, а также всех, кто знает о проходе! Соседи, друзья…

— Соседи не знают. Друзей у Князева нет.

— А этот… Кацман?

— Его трогать не надо: вони будет — не отмоемся. Сам будет молчать: жизнь научила.

— Нотариус?

— На подхвате у Князева. Позаботимся.

— Как сделаешь, дай знать. Я буду неподалеку.

— Хорошо! — Ахмед встал. — Только учти, по-мокрому не работаю! Не хочу сдохнуть в Белом Лебеде, как Салман.

— Ему не надо было перед камерами торчать! Строил из себя генерала, прыщ! Добился, что вся Россия возненавидела! Деньги делают тихо…

— Все равно! — сказал Ахмед. — Не буду.

— Десять процентов!

— Десять ты обещал Зотову. Предложи ему! Пятьдесят!

— За пятьдесят я армию найму.

— Которая тебя и продаст! Сорок!

— Двадцать, и ни процентом больше!

— За двадцать я тебя с Князевым познакомлю — и говори с ним сам!

— Я его куплю.

— Амир пытался. Никому не под силу приручить волка. Тридцать — только из уважения к тебе!

— Двадцать пять — из такого же уважения!

— Хорошо! — сказал Ахмед. — Но я в курсе операций.

— От тебя скроется! — хмыкнул хозяин кабинета. — Зачем так говоришь? Обижаешь! Давно друг друга знаем.

— Вот именно! — подтвердил Ахмед и вышел.

Аслан Саламович подошел к стене и вперил взгляд в картину, состоявшую из клякс и загогулин.

«Завтра же сниму! — решил с удовольствием. — Повешу джигита в бурке — и пусть они обоссутся!»

Он засмеялся, представив себе эту сцену.

* * *

Сергея ранили при отходе. Пуля чмокнула его в бок — туда, где у «броника» нет стальных пластин, прошила грудь и вышла за ключицей — стреляли снизу. Сергей сумел добежать до «зеленки», свалился уже там. Я стащил с него уже ненужный «броник», наскоро перевязал и взвалил на спину. За нами не гнались: «духи» занялись грузом. Ради него они и устроили засаду, и весьма удачно: прикрывавший колонну БТР сожгли сразу, а по грузовикам дали столько огня, что уцелели немногие. Выход оставался один: драпать со всех ног, что мы и сделали. Сереге не повезло…

Форы у нас было немного. «Духи» соберут трофеи, затем — погоня. Раз стреляли вслед, значит, заметили. Связи у нас не было — рацию разбило пулей, до ближайшего блокпоста — десять километров по прямой. По прямой — только по воздуху. Дорога на земле поднималась в горы, затем спускалась в ущелье, а после петляла по склонам, как след бычьей мочи на дороге. Будь Серега на ногах, мы б ушли — не впервой. Но он лежал у меня на плечах, а это ситуацию меняло. Радикально.

Свой «броник» я тоже бросил — тащить его было глупо, а вот боеприпасы забрал. Лишних патронов на войне не бывает. Вместе с Сергеем это тянуло под центнер — далеко не убежишь. К горе я все же успел. Пули ударили в каменный склон, когда я поднимался по тропе. Я не стал останавливаться — стреляли издалека. У кого-то из «духов» при виде «гяуров» сдали нервы. Под визг рикошетов я поднялся на гребень и здесь залег. «Духи» этого не заметили, или в зобу дыханье сперло — добыча так близко! — и повалили вверх. Я дал им добраться до середины склона. Во-первых, следовало отдышаться, во-вторых, «СВД» у меня не было. «Калаш» хорош в ближнем бою, на дальней дистанции от него толку мало. Первый из преследователей был метрах в ста, когда я нажал на спуск. Он сунулся рожей в камень, остальные залегли и открыли пальбу. Стрелять вверх им было неудобно, а я использовал одиночный огонь — так заметить стрелка труднее; пока они наугад пахали пулями гребень, я положил еще двоих. После чего меня вычислили и стали гвоздить. Меня осыпало каменной крошкой, она покарябала щеки и едва не выбила глаз, но дело было сделано: они застряли. Я отполз в сторону, выпустил навесом все гранаты из подствольника — больше для страху, чем в надежде попасть. Помогло. Они поняли, что враг жив, сдаваться не собирается, и прекратили огонь. Спустя минуту я выглянул из-за гребня: они спускались, волоча убитых и раненых.

Один я немедленно ушел бы, но Сергей связывал руки. Вернее, ноги — им досталось больше всего. Не приходилось сомневаться: пути отхода нам перекрыли. «Духи» прекрасно знали, куда мы идем, а также то, что мы без связи. В противном случае прилетела бы «вертушка». Оставалось ждать темноты.

Сергей очнулся к вечеру. Пользуясь передышкой, я его заново перевязал, предварительно вколов промедол, — он проспал три часа.

— Где мы? — спросил Сергей.

Я объяснил.

— Тропу перерезали?

Я не стал скрывать.

— «Вертушек» не будет, — подытожил он. — Песец. Уходи!

— Ага! — сказал я. — Счас!

— У меня голова кружится и знобит — крови много потерял. Все равно песец. Ты прорвешься. Оставь мне гранату, а еще лучше — ввинти запал для растяжки, сними чеку и сунь мне под спину. Они перевернут…

— Заткнись! — посоветовал я.

Он умолк и облизал губы. Я достал флягу и вылил ему в рот остатки воды: при потере крови очень хочется пить.

— Оставил бы себе! — укорил он, когда фляга опустела.

— Себе добуду! — успокоил я.

До темноты нас не тревожили, я знал почему. «Духи» за ночь отдохнут, мне же предстояла бессонная ночь. К утру я буду никакой, тогда они и атакуют. Подберутся ближе, врежут из РПГ — «духи» его обожают, — и бери тепленьких! Такого шанса давать я не собирался. Крыса, загнанная в угол, бросается на слона, а крыса — животное ночное…

Ждать было тяжело. Смертельно хотелось пить, а воду на горе искать бесполезно. В желудке подсасывало. У меня были галеты, но есть я не мог — во рту как наждачкой прошлись. Серега стонал даже в забытьи, подумав, я вколол ему последний промедол — хранить его не было смысла. Он затих. Я видел, как «духи» по обе стороны горы развели костры, сварили свой «доширак» и легли спать. Я выждал еще час, затем снял берцы и босиком двинулся вниз по склону. «Духов», отрезавших нам путь к блокпосту, было шестеро, если я, конечно, правильно посчитал. Многовато для одного, но часть их спала — это увеличивало шансы.

Автомат и разгрузку я оставил на гребне — чтоб даже соблазна не возникло. От выстрелов проснутся на другой стороне, ломанут через гребень, тогда быстрый и скорый песец. Скольких я подстрелю, прежде чем меня грохнут, значения не имело — Сергея прикончат в любом случае. Я этого не хотел. С собой я взял гранаты — на всякий пожарный, и «КаБар». Нож с кожаной рукоятью и черным от порошкового покрытия лезвием достался мне в трофей и скрывался от начальства во избежание реквизиции. Отцы-командиры любили подобные штучки. Перебьются! Колбаску и швейцарским складничком настругать можно, «КаБар» — оружие солдата. Колышек срубить или глотку перерезать — одинаково удобно. Морская пехота США до сих пор обожает.

Разумеется, «духи» поставили часовых. Первого я заметил у подножия горы, вернее, услышал. «Дух» сопел и чесался. Его не учили лежать в болоте без всякого движения, пока начальство толчется рядом и ждет, когда ты взвоешь. Я обошел его по дуге. Ступать было больно: камни впивались в босые ноги, резали их, но подобраться близко можно было только так. Подошва берцев почву не чувствует: скрипнет под ней камень или же, не дай бог, покатится… «Дух» меня все же почуял, но поздно. Он встрепенулся, но я ударил с тыла — оттуда опасности он не ждал. «КаБар» вошел ему в шею, как шило в подушечку, и перерубил позвонок. Я подхватил обмякшее тело, аккуратно опустил на камни и двинулся к стоянке.

Второй часовой ошивался там. Он не таился: сидел у погасшего костра, вставал, разминая ноги. До него от ближайших кустов было с десяток метров — много. Автомат болтался у «духа» за спиной — пока добегу, выстрелить не успеет, а вот крикнуть… Оставалось ждать, когда ему приспичит.

Ждать пришлось долго. Ночами в горах холодно, босые ноги застыли, а растереть их я не мог — услышит. Хуже всего, если б он пошел в другую сторону. Выбирая место, я исходил из простого принципа: бегут всегда к ближайшим кустикам. К счастью, так и вышло. Расстегивая ширинку, он направился ко мне, но облегчиться не успел. «КаБар» пробил его до рукояти — он даже не понял, что произошло. Бросив труп, я скользнул на стоянку. Четверо «духов» спали в ряд на расстеленном одеяле. На все ушло меньше минуты. Ладонь — на рот, удар — и рукоять содрогается от последнего сокращения сердца. Я резал их, как свиней, — дед успел научить, споро, одного за другим. Мне было плевать, как их зовут, есть ли у них жены, невесты, дети, родители. «Духи» пришли, чтоб забрать наши жизни, теперь я забирал жизни у них. У Сергея была мать, я обещал ей, что он вернется…

Он и вернулся — в цинковом гробу. До блокпоста я дотащил Сергея живым, умер он по пути в госпиталь. Я был в команде, сопровождавшей тело на родину. Мать Сергея не упрекнула меня. Если б она закричала, бросилась с кулаками, стало бы легче. Но она только плакала и гладила гроб…

По возвращении я узнал: за мою голову объявлена награда. Среди тех, кого я зарезал, оказался родной брат амира. Мне запретили выходить из расположения части, я просидел за забором до начала операции. Спецназ не любит, когда убивают его людей, операцию спланировали и провели. Амира, устроившего засаду, застрелили, а заодно — всех, кто оказался рядом. На предложение сдаться боевики ответили отказом — так сообщили в новостях. Как было на самом деле, народу знать не полагалось; он и не спрашивал. Через месяц истек мой контракт, продлевать его я не стал. В штабе на меня орали, но ребята поняли…

* * *

Проснувшись, я некоторое время лежал, глядя в потолок. Все было как наяву: хруст разрезаемой ножом плоти, рвущийся через ладонь крик и дрогнувший от сокращения сердца клинок. Старательно забытое прошлое вернулось, и на душе от этого было тягостно. Однако следовало вставать, и я этим занялся. Во дворе светило солнце и веяло утренней прохладой. Полный комплекс гимнастики и холодная вода в умывальнике привели меня в чувство.

После завтрака я прошел по владениям. Антон блестяще справился с задачей. Двор ограждал от улицы высокий забор из металлического профиля с широкими раздвижными воротами. Реконструкции подвергся и погреб. Стены, где раньше был вход, ныне не существовало, как и ступенек, их заменил проем по высоте и ширине погреба. Вместо ступенек появился въезд с укрепленными стенками, дно его плавно повышалось и выходило во двор. Теперь в погреб можно въехать на автомобиле. Перемещать товар в Новый Свет стало проще и быстрее: наряду с людскими цепочками можно использовать и повозки. Навес из металлического профиля с легкими, но прочными стенками и воротами закрыл погреб от осадков, любопытных взглядов и незваных визитов. Проявив инициативу, Антон купил участок через улицу; там стоял заброшенный дом, его снесли, а участок разровняли. Получилась отменная стоянка для большегрузных фур. Отныне они сворачивали туда, после чего задом вползали в мой двор. Створки ворот сдвигали вплотную к кабине, она оставалась снаружи, и водитель не видел, кто и как разгружает прицеп.

О реконструкции мы договорились при визите за панелями. Антон не задавал лишних вопросов: взял деньги и занялся стройкой. Позавчера он предъявил работу и калькуляцию затрат. Антон проявил не только расторопность, но и редкую честность. В Москве из оставленных мной денег половину украли бы сразу, а на вторую наняли пленных румын, которые ковырялись бы годами. Я планировал сделать забор и навес, участок напротив Антон купил на сэкономленное. Более того, у него остались деньги! Он гордо выложил их на стол, но я придвинул обратно.

— Премия!

— Это много! — запротестовал нотариус.

— Мне лучше знать! — возразил я.

Антон покраснел и взял деньги. Он передал мне документы, мы спрыснули сделку и расстались. Зачем мне реконструкция, Антон не спросил, хотя по глазам было видно, что очень хочет. Теперь я подумывал снести сарай. Сделать это следовало сразу — сарай мешал, но я пожалел. Дядя превратил сарай в мастерскую, а я люблю возиться с инструментами. Времени на это не оставалось, снос был неминуем. Прибытие фуры ожидалось к вечеру — успею. Вытащу из мастерской самое ценное и поручу Антону завершить.

Я не успел осмотреться, как в калитку позвонили. Звонок тоже устроил Антон: нечего ломиться без спроса! Я оставил сарай незапертым и пошел к воротам. За калиткой маячила фуражка с гербом. Полиция! Это с чего?

Полицейский был один, и мне он не понравился. Кавказских парней в российской полиции пруд пруди, но этот выглядел странно. Широкоплечий, подтянутый, с острым, оценивающим взглядом. Таких орлов я видел в горах…

— Участковый инспектор Кулаев! — представился гость. Говорил он чисто, без акцента.

— У нас вроде другой! — заметил я.

— Фомина перевели, — пояснил он. — Я новый. Знакомлюсь с участком.

Я стоял в раздумье, он понял это по-своему. Вытащил из кармана удостоверение и протянул. Я раскрыл книжечку — в порядке.

— Хотел бы взглянуть на ваши документы, — сказал Кулаев, пряча удостоверение.

— Проходите! — вздохнул я.

В доме я предложил ему сесть и достал сумку. Паспорт он буквально обнюхал, да только попусту. Документ и регистрация были в порядке.

— Смотрю, вы строитесь! — сказал Кулаев, возвращая паспорт.

— Это запрещено?

— Зависит от обстоятельств! — сказал он туманно.

Намек был прозрачным, но я не торопился подавать — рано.

— Есть информация, сюда приезжают машины и что-то выгружают, — добавил он. — Не хотелось бы иметь криминал на участке!

— Наркотики фурами не возят! — заметил я.

— По-разному бывает! — возразил он. — Позволите взглянуть?

Санкции прокурора у него, ясен пень, не имелось, но я решил не связываться. Покажу и выпровожу. Мы вышли из дома, и я отпер ворота навеса. Подвал был пуст и чист, как дом сироты.

— Что это? — спросил участковый, осмотревшись.

— Гараж.

— В подвале?

— Для лучшей сохранности.

Он смотрел пристально, я ответил невинным взглядом. У каждого свои тараканы в башке.

— Где машина?

— Не купил пока. Вот думаю, что лучше: «Хаммер» или «Бентли»?

— «Хаммер» не войдет! — Он поднял руку, оценивая высоту потолка. — Хотя…

Я хмыкнул: осведомленность участкового в параметрах «Хаммера» умиляла.

— Извините! — смутился он. — Приходилось видеть…

Мы выбрались из подвала, я запер ворота.

— Это? — Участковый указал на сарай.

— Мастерская.

— Можно взглянуть?

Я пожал плечами: почему бы и нет? У дверей сарая он посторонился, пропуская меня внутрь. Я шагнул. Что-то темное мелькнуло сбоку, и на голову мне будто гора рухнула…

* * *

Я лежал на земляном полу сарая, спеленатый по рукам и ногам. Голова болела, но терпимо — били профессионально. Тренированная рука отмерила ровно столько, чтоб оглушить, не более. Я зашевелился, пытаясь сесть, это не осталось незамеченным. Сильные руки подхватили меня под мышки и подтащили к верстаку. Прислонившись к нему спиной, я смог разглядеть обидчиков. Их было двое. Уже знакомый мне «участковый», который, пока я валялся, успел переодеться в джинсы и курточку, и второй: высокий, широкоплечий, с буграми мышц под облегающей футболкой. По тому, как он стоял, обманчиво расслабленный, но готовый мгновенно отреагировать на мое движение, стало понятно: профи. На поясе качка висела резиновая палка-телескоп. Не приходилось сомневаться: ею меня и приложили.

— Тца-ца-ца! — «Участковый» присел и заглянул мне в лицо. — Такой большой и сильный, а попался, как ребенок. Ну, что, прапор, амир не смог, у Ахмеда получилось? — Он засмеялся.

В этот раз он говорил с заметным акцентом — специально. Горцы, даже обтесавшись в столицах, сохраняют старые привычки. Одна из них — издеваться над поверженным врагом. Я не ответил. Во-первых, не мог: рот мне заклеили скотчем. Во-вторых, не собирался тешить врага. Чем больше мычишь и дергаешься, тем больше ему радости. Перебьется!

К моему удивлению, он не огорчился, даже не попинал меня ногами. Это укрепило меня в мысли: профессионалы. Ими двигала не месть. Я кому-то мешал, оставалось понять: кому?

За воротами просигналили. Ахмед выпрямился и глянул на качка. Тот сорвался с места и исчез. Я услышал звук роликов, катившихся по направляющей, — отпирали ворота. Затем появился и стал приближаться звук работающего мотора — автомобиль въехал во двор. Двигатель заглох, раздался звук открываемой дверцы, и в распахнутую дверь шагнул… Антон?!

— Илья Степанович! — Он замер у порога. — Что происходит? За мной заехали, сказали, что вы срочно…

Договорить он не успел. Качок, стоявший сбоку, резко и без замаха ударил Антона под ложечку. Пока нотариус, согнувшись, хватал ртом воздух, качок быстро и умело связал ему руки и ноги. После чего, усадив Антона возле меня, заклеил ему рот. Антон прислонился ко мне плечом, и я ощутил, как оно дрожит. Парень порядком испуган. Было отчего: средь бела дня тебя вызывают из конторы, привозят в знакомый дом, где избивают и связывают. Хреново! Князеву в местной полиции могут не поверить — он здесь чужой, а вот нотариусу… Тот, кто нас заказал, этого не боялся. Следовательно, мы трупы. Оставалось понять когда.

Ахмед с качком вышли из сарая, оставив дверь открытой. Я услышал, как Ахмед говорит по телефону, затем послышался звук двигателя. К моему удивлению, он не удалился. Порычал во дворе, затем притих, но не исчез совсем, затем возник снова. В сарай заглянул довольный Ахмед.

— Ты был прав, прапор! — сказал весело. — «Хаммер» в подвал входит. Только тебе его не водить! — Он показал зубы, нагнулся и стащил с моего пальца перстень. — Это мне!

Все стало на места. Некто, нанявший Зотова, не угомонился с его исчезновением. Нашел исполнителей поумней и опытней. Ему нужен проход, и он его получит. Меня заставят подписать договор, а если не смогут, распишутся сами. Антон удостоверит сделку — его принудить гораздо проще. Печать и штампы он наверняка захватил с собой — попросили. После чего по выстрелу в затылок — профессионалу больше не требуется, и тайные похороны в Новом Свете. Мест для трупов там полно, а нет тела — нет и дела. Утешало одно: с выстрелами не спешили. Я осмотрелся. Глаза привыкли к полумраку, я оценил каждый из висящих на стене предметов, их назначение и расстояние до них. Зафиксировал полученную информацию в памяти. Мне бы полчаса…

За дверью послышались голоса, и в сарае возник новый тип. На вид самый обыкновенный: немолодой, бритый, украшенный лысиной и заметным животиком под пиджаком. Тип казался мирным и добродушным, только я не обманывался. Незнакомец остановился и несколько секунд нас разглядывал. Взгляд у него был холодный и равнодушный. Так смотрят на препятствие, нечаянно возникшее на дороге. Шофер сейчас выскочит и уберет…

— Князев! Нотариус! — Подскочивший Ахмед указал пальцем. — Вот! — Он протянул лысому перстень.

Незнакомец взял, рассмотрел и надел на палец.

— Идем! — сказал властным тоном. — Эти пусть побудут.

Незваные гости вышли, дверь закрылась, и я услыхал звук навешиваемого замка. Оставалось надеяться, что сторожить нас не станут. Надежда оказалась напрасной: в щель меж дверьми падал солнечный свет, и я увидел, как ее раз-другой заслонила тень — часовой ходил снаружи. Что ж, выбора нет. Те, кто связал нас, были профессионалами, но в МВД они не служили. Веревками вяжут пленных на войне, там наручники — лишняя тяжесть. Те, кто разъезжает на «Хаммерах», могли б и захватить. Поосторожничали: две пары наручников при осмотре полиции вызовут законный вопрос…

Я сполз на земляной пол и мягко перекатился к стене. Антон, умница, вел себя тихо. Я осторожно выдохнул, уперся в пол согнутыми в коленях ногами, приподнял спину и вытащил связанные руки к ногам. Затем сжался, пригнул ноги к туловищу и по одной освободил их из-под кольца рук. В армии мы делали это на спор. Получалось не у каждого. Нужно иметь руки достаточной длины и очень гибкие суставы. Утренняя гимнастика для того и придумана, чтоб суставы не засыхали…

Теперь руки были впереди, мне удалось сделать это, ничего не вывихнув. Опираясь руками на бревенчатую стену, я встал и осторожно снял с гвоздя косу — ту самую, которой обкашивал огород. Требовался упор: по-другому разрезать прочный шнур, которым нас связали, не получится. Я поставил косу пяткой на землю и лезвием к себе, стал осторожно приседать, держась за косовище. Если сорвусь, порез на ноге гарантирован. В этом случае не замычать от боли! Еще лучше — не промахнуться! Времени у меня немного…

Ноги дрожали от напряжения, но все же выдержали. Я ощутил, как лезвие коснулось натянутых сзади джинсов, затем разрезало их, но далеко не пошло: шов на плотной ткани устоял. В противном случае я располосовал бы себе промежность. Кожа ощутила прохладный металл меж ягодиц, я сжал ими лезвие и отпустил косовище. Коса встала, трепеща. Я приложил связанные руки к бритвенно острому лезвию. Синтетический шнур расползся на нити и лопнул. Я оперся на освобожденные руки, встал. Бросил взгляд на Антона. Тот смотрел широко открытыми глазами. Я приложил палец к губам, он кивнул. Неслышно ступая, я подошел к верстаку и взял напильник. Он был круглый и тонкий. Такими точат ножи на цепных пилах, у покойного дяди она имелась.

В кино запертые врагами пленники начинают шуметь, после чего обозленные охранники врываются в камеру и получают тупыми предметами по глупым головам. То, что хорошо для фильмов, не годится в жизни. Было б очень хорошо, если бы сторож снял замок и ворвался внутрь. Но он для начала заглянет в щелку… Если и вовсе не глупый, позовет подмогу. Такого счастья нам не нужно. Я подошел к двери и бросил взгляд меж створками. Сторож маячил неподалеку, разглядывая стоявший во дворе «Хаммер». Этот тип был пониже и поплотнее знакомого мне качка, я прикинул рост. Главное, чтоб не нагнулся…

Я с треском сорвал со рта скотч и замычал. Реакция у сторожа оказалась отменной — он метнулся к сараю так быстро, что я едва успел. Черный глаз возник в щели между створками, и я без замаха ткнул в него острием напильника. Он вошел, как шило, мягко и глубоко — почти до самой рукоятки. Тонкий стержень пронизал глаз, а затем — и мозг сторожа. Он тихо вскрикнул и сполз на землю. Напильник зацепился рукояткой за щель, вышел из раны и повис на замке. Я отбросил его и метнулся к верстаку. Ножовка по металлу едва пролезла в щель, но все же пролезла. Никогда и ничего я не пилил так яростно. Был риск сломать полотно, но риск опоздать казался страшнее. Старая петля поддалась легко и распалась, освободив левую створку. Я рывком распахнул ее, схватил убитого за ноги и втащил в сарай. Обыскал. Помимо пистолета в открытой кобуре, на поясе сторожа был обычный набор чоповца — баллончик с газом и телескопическая дубинка в кожаном чехле. Я выхватил пистолет — «глок»! Фирма снабжалась из одного источника и имела единое вооружение. Загнав патрон в патронник, я сунул пистолет за пояс и метнулся к верстаку. На то, чтоб освободить Антона, ушли считаные секунды.

— Илья Степанович! — Он покосился на труп. — Что происходит?

Я сделал строгое лицо и приложил палец к губам. Он испуганно замолк. Я снял с пояса охранника резиновую палку и сунул Антону. Помощник из него никакой, но пусть успокоится. Выглянув во двор и убедившись, что людей здесь нет, я метнулся к навесу. Ворота были заперты изнутри — Ахмед действовал предусмотрительно. Я прислушался — внутри тихо — ушли в Новый Свет.

На уточнение обстановки ушло меньше минуты. Дверь в дом оказалась запертой — значит, внутри никого. Выглянув поверх калитки, я заметил второй «Хаммер». В машине никого не наблюдалось, водитель (у таких боссов он и охранник одновременно) ушел с хозяином. Итого их четверо: Ахмед с качком, водитель и лысый толстяк. Последнего можно не считать — сомнительно, что он вооружен, а если и так, то стреляет плохо. Оставшаяся троица — серьезные противники. Действовать нужно сразу и быстро, лучше всего, неожиданно для них…

— Илья Степанович! — Антон топтался рядом. — Надо вызвать полицию!

— Что мы скажем? — Я выразительно посмотрел в сторону сарая.

— На нас напали…

— В руках охранника в момент убийства не было оружия, намерения к делу не пришьешь. Превышение пределов необходимой обороны, следствие, суд… Это еще не самое страшное. Пока суд да дело, нас убьют.

— Почему?

Таиться дальше не было смысла. Феноменальная честность Антона приведет его в полицию, после чего нам — кранты! Толстяк купит ментовку на раз-два, исчезновения парочки придурков никто не заметит. В России ежегодно исчезают без следа десятки тысяч людей…

— В прошлый раз ты хотел о чем-то спросить?

Антон кивнул.

— Спрашивай!

— Что там? — Он указал на навес.

— Проход в другой мир. Параллельный он или просто отдаленный, я не знаю. Это красивая земля, и там живут люди; миллионы таких, как мы. Они отстали в развитии и нуждаются в помощи. Сейчас там эпидемия, я покупаю им лекарства. Вечером прибудет очередная фура.

— А эти? — Антон указал на «Хаммер».

— Хотят прибрать проход к рукам. На лекарствах в период эпидемии можно хорошо заработать. И не только на лекарствах. Я им мешаю, теперь уже — и ты. Сначала они пытались меня купить, а когда не согласился, прислали убийцу. Помнишь человека, который подрядил тебя вести переговоры о доме?

— Ты и его?.. — Глаза Антона стали большими.

— Он жив. Военным трибуналом Новой России осужден к пятнадцати годам каторги.

— Но это… — Антон не мог прийти в себя. — Невероятно! Я даже представить не мог! Там и вправду другой мир?

— Клянусь!

— Возьмешь меня с собой?

— Там опасно.

— Илья! — Он вцепился мне в руку. — Я тебя очень прошу! О таком только в книжках читал! Там живут эльфы?

— А также гномы и орки! Выбрось из головы! Это не сказка, и люди там как люди. Немножко по-другому выглядят, да и то не все.

— Возьми, Илья!

— А работа?

— Я уволюсь.

— Родители?

— Они давно в разводе, у каждого своя семья. Я им не нужен. Илья!

— Хорошо! — сказал я. Спорить с Антоном было бесполезно, к тому же он без того видел слишком много. К убийству человека надо привыкнуть. — Приходи вечером.

Он сунул мне дубинку и вылетел за калитку — наверное, опасался, что я передумаю. О том, что я собираюсь делать, он не спросил. Вот и славно! Я вернулся к навесу и занял позицию за углом. Нужно дать им выйти — на открытом пространстве труднее спрятаться. Я начну с качка — он самый быстрый в компании, затем Ахмед. Водителя я не видел, но логично предположить, что с реакцией у него хуже. На такой работе не потренируешься. Толстяка застрелю последним, если успею, конечно. Если нет, строить планы бесполезно. Соседи услышат стрельбу, это плохо, но можно отмазаться. Проверяли травматику — что-то вроде того. С появлением забора меня записали в «крутые», а у таких, как известно, привычки идиотские. Были бы живы, придумаем…

«Антон! — мелькнула мысль. — Что с ним будет, если меня убьют? Он же придет!»

Мысль мелькнула и угасла. Если оплошаю, Антону не уцелеть в любом случае. Волки пощады не знают. Скоро они вернутся: это всего лишь экскурсия: хозяину захотелось глянуть на новые владения. Помешать им некому: в Новом Свете меня ждут к вечеру. Если и заметят, то аборигенам доходчиво объяснят: власть поменялась! Забудьте о глупом прапоре, пора иметь дело с серьезными людьми. У кого проход, тот и диктует условия…

За тонкой стенкой навеса послышался топот шагов и бряцание — хозяева возвращались. Я поднял «глок». Шум внезапно стих, оттуда никто не выходил. Я ждал, но непрошеные гости медлили. Что там происходит? Наконец створка ворот дрогнула и приоткрылась.

— Илья Степанович! — услыхал я знакомый голос. — Не стреляйте!

Рука, державшая «глок», ослабла. Створка поползла в сторону, в проем скользнул человек, некогда встреченный мной на улице Петрограда. В этот раз на нем была защитная форма и фуражка. Увидев поднятый «глок», он замер. Я сунул пистолет за пояс. Нечаянный гость распахнул ворота. Солдаты со «скорпионами» повалили во двор, рассредоточиваясь по периметру. Семенихин подошел ко мне.

— Я увидел в щель ваши ботинки. — Он указал на край металлического профиля, неплотно прилегавший к земле. — У вас все в порядке?

Я кивнул.

— Помощь нужна?

Я бросил взгляд на сарай. Солдаты за ноги тащили наружу труп. Я отвернулся и покачал головой.

— Я был в лагере, когда раздалась стрельба, — сказал нарком. — Наряд у прохода заметил посторонних и попытался задержать. Те оказали сопротивление. Мои люди не любят, когда в них стреляют…

Я молчал.

— Когда я прибежал, все кончилось. Уцелел лишь один, невооруженный, он и рассказал, что с вами. — Нарком снял с пальца перстень. — Мы шли помочь, но вы сами справились.

— Он сам рассказал? — спросил я, забирая перстень.

— Мы умеем убеждать. Выбор у него был небогатый. Вот еще! — Семенихин вытащил из кармана горсть ключей. — Ваши?

Я выбрал из горсти ключ от «Хаммера», нажал кнопочку. Замки дверей мягко щелкнули. Семенихин оглянулся на звук.

— Ух ты! — Глаза его округлились. — Вот это автомобиль! Ваш?

— Теперь ваш! — сказал я.

— Не жалко?

— За воротами есть еще! — успокоил я. — Перегоню машины на ту сторону и покажу, как ими управлять. До вечера время есть. — Я двинулся к «Хаммеру».

— Илья Степанович! — окликнул Семенихин. — А это что?

Я оглянулся — он смотрел пониже моей спины. Только сейчас я ощутил прохладу в месте, где коса разрезала джинсы.

— Это для вентиляции! — успокоил я.

Он захохотал, я поддержал. Смех получился немного нервный, но искренний.

14

Дни после разрыва Александра жила как кукла, холодная и равнодушная. Чувства сгорели, но тело осталось. Его требовалось питать, оно нуждалось в отдыхе и движении, и Александра снабжала его необходимым. По утрам она пила чай, шла на службу, затем обедала, по возвращении выпивала за ужином бокал или два вина и шла спать. Никто больше не говорил ей, что в этой постели легко потеряться, никто не пытался ее здесь отыскать. Александра сворачивалась ежиком и засыпала. Ночью приходили сны, они были тревожными и тягостными, Александра поутру их стремительно забывала. Она не сожалела о том, что сделала, а когда такие мысли приходили, доставала свидетельство Улы. Одного взгляда было достаточно, чтоб увериться.

В один из дней ей позвонили из казначейства.

— Александра Андреевна? — спросил недовольный старческий голос и добавил после того, как Александра подтвердила: — Почему не приходите за пособием?

— Каким пособием? — удивилась Александра.

— Каковое положено невесте ари!

— Так я послала уведомление… — начала Александра, но собеседник слушать не стал.

— Приходите немедленно! — велела трубка. — Ведомость нужно закрыть!

Обругав в мыслях казначейство за бюрократию, Александра собралась и пошла. От института до казначейства было два квартала — она погуляет и развеется. О разрыве помолвки Александра сообщила своевременно, но в казначействе, как видно, работали не спеша, поправку не внесли. Она придет и объяснит. Заодно попеняет обленившимся чиновникам. Заслужили! В казначействе Александра велела отвести ее к старшему по выплатам. Им оказался пожилой вей в вицмундире. Услыхав его приветствие, Александра поняла: он и звонил.

— Да, — подтвердил чиновник, — я. Раз выплата положена, извольте получить!

— Я сообщила о разрыве помолвки, — сказала Александра. — Вы получили письмо?

— Разумеется! — сказал старик.

— Тогда в чем дело?

Чиновник, как птичка лапкой, подгреб папку ладошкой.

— Вот! В ведомство по учету родов ари обратились князь Горчаков и капитан гвардии Князев. Первый подтвердил, что Добужинская Александра Андреевна разорвала с ним помолвку, а второй — что она сделала это, чтоб выйти замуж за означенного капитана. Поскольку оба заявителя числятся в Бархатной книге, ведомство сочло, что упомянутая Добужинская сохранила право на пособие, и направило нам соответствующее отношение. Читайте!

Александра склонилась над листом. Старичок-вей говорил правду.

— Но… Разве так можно? — спросила она ошеломленно.

— Ари можно все! — сказал старик язвительно.

«В его представлении я мошенница! — догадалась Александра. — Меняю женихов, чтоб тянуть деньги из казны. Почему Илья мне не сказал?..»

— Касса закрывается! — напомнил чиновник.

Александра не стала спорить и отправилась к окошку. Там попросила ассигнации: сто рублей в монетах весили немало, а золото в стране ходило наравне с банкнотами. Деньги были не лишними, она порадовалась, кладя их в портмоне. На обратном пути Александра размышляла о случившемся. Илья захотел сделать ей приятное, ничего удивительного — их отношения в ту пору были безоблачными. Возможно, на этом настоял Николай: она ему кузина как-никак. Ей же Илья ничего не сообщил, потому как жениться не собирался. Не сходилось… Если Илья — жених Улы, заявление нанесет ему вред — и немалый. Узнав о вейке, казна истребует с Ильи выплаченные деньги, плюс подорванная репутация — в ведомстве родов таких шуток не любят. Оставалось предположить, что Илья просто не разобрался и поступил легкомысленно.

В институт Александра не пошла. Служба приучила ее к дотошности, в ситуации следовало разобраться. Александра не стала медлить. Остановила извозчика и велела везти в акушерскую клинику. Адрес у нее был — значился на свидетельстве Улы. Клиника располагалась на тихой улице Петрограда; в большом дворе вокруг здания с колоннами росли деревья, по аллеям гуляли беременные женщины, некоторые — с мужьями. Александра предъявила служителю удостоверение ИСА, ее без лишних слов проводили к начальнику.

— Чем обязан? — спросил тот, рассмотрев удостоверение.

— Вот! — Александра положила на стол свидетельство о беременности. — Я хочу знать: оно подлинное?

«Мне это нужно по делам службы!» — хотела добавить она, но не стала.

— Позовите доктора Бобровича! — велел начальник служителю. — И принесите книгу приемов.

Бобрович явился скоро. Это был высокий, крупный вей, с толстыми пальцами на огромных лапищах. Александра невольно поежилась, представив, как он этими пальцами копается в…

— Тертышкина? — удивился Бобрович, глянув в свидетельство. — Не помню такую.

— Подпись и печать ваши? — уточнила Александра.

— Мои. И само свидетельство писано моей рукой, однако Тертышкину не знаю. Тем более девицу. У нас солидная клиника, обращаются замужние дамы, девицы — редкость. Я бы запомнил.

— Вот! — Начальник придвинул Александре книгу приемов. — В день, означенный на свидетельстве, никакая Тертышкина в клинику не обращалась. В предыдущие дни так же — я специально полистал.

— Свидетельство выдано доктором Бобровичем! — напомнила Александра.

Начальник пожевал губами, схватил бумагу и поднес к свету.

— Глядите! — воскликнул радостно.

Александра подошла. Свет из окна пробивался сквозь бумагу, и место, где было имя пациентки, выделялось светлым прямоугольником.

— Прежнее имя вытравили, новое вписали! — заключил заведующий. — Фальшивка! Мне приходилось сталкиваться. Клиника ни при чем!

— Сделайте список женщин, обратившихся в тот день! — попросила Александра.

Начальник переглянулся с врачом.

— Видите ли! — сказал осторожно. — Нам бы не хотелось… У нас солидное учреждение.

— Их не будут опрашивать, — пояснила Александра. — Мне для отчета.

Мужчины в кабинете снова переглянулись, и начальник кивнул. Александра не знала, зачем ей понадобился список. Она не собиралась вести следствие — главное-то узнала! Однако слова были сказаны, и Александра дождалась, пока имена выпишут. После чего взяла лист и сунула в сумочку.

— Надеюсь, вы понимаете, господа: мой визит должен остаться в тайне?

Господа подтвердили, как показалось Александре, с великой охотой.

Из клиники Александра поехала домой. План дальнейших действий созрел по дороге. Ей непременно надо поговорить с Ильей: спокойно и без эмоций. У нее остались его вещи, за ними не присылали. Она велит их собрать и отвезет сама. Не бог весть какой повод, но все же… Она захотела отдать лично — имеет право. Когда он выйдет… Что будет потом, Александра не представляла. Возможно, он не захочет ее видеть — это хуже всего. Но если захочет… Она не станет умолять его на коленях — еще чего! Пусть Ула не беременна, это ничего не значит. Возможно, они все же обручены. Александра попросит его объясниться. Там посмотрим…

На всякий случай она попросила извозчика подождать. На звонок в дверь вышел мажордом. Александра не видела его раньше, но узнала сразу: Илья много рассказывал. Высокий, представительный, бакенбарды…

«Его зовут Пров!» — вспомнила она.

— Позовите Илью! — сказала Александра, от волнения забыв добавить отчество.

— Нет его! — отрезал Пров.

— Пров, миленький, пожалуйста! — попросила Александра, поражаясь своим словам и тону. — Мне очень нужно!

— В самом деле нет, — повторил мажордом, но мягче. — Пропал!

— Когда? — спросила Александра, холодея.

— С предыдущего воскресенья не видели. Сначала думали, уехал куда, но он всегда предупреждал… Из дворцовой канцелярии за ним присылали, а как узнали, что нет… К нам жандармы приходили, расспрашивали. Молодая госпожа плачет… Беда, барышня!

Сказав это, Пров скрылся за дверью. Александра постояла немного, словно слуга мог вернуться и что-то добавить, затем подозвала экипаж. Пров говорил о жандармах, у нее есть знакомый…

Зубов принял ее сразу. Он встал из-за стола и пошел навстречу, улыбаясь.

— Александра Андреевна! — Он поцеловал ей ручку. — Чем могу служить?

— Где Илья? — спросила Саша.

Улыбка стерлась с лица Зубова.

— Присаживайтесь! — Он указал ей кресло и устроился напротив. — Могу я знать, в чем ваш интерес?

— Я его невеста!

Новость Зубова ошеломила. Как ни пытался подполковник скрыть чувства, Александра это заметила.

— Справьтесь в ведомстве родов! — сказала сердито. — Там подтвердят!

— Верю! — Зубов поднял руки. — Я слышал: вы порвали с князем, но не ожидал, что так быстро нашли замену.

— Помолвка с князем не удалась, — вздохнула Александра, — это всем известно. Николай полюбил другую женщину и попросил Илью сообщить мне это. Илья просьбу выполнил, после чего сделал мне предложение. Я согласилась. Неприятно ощущать себя брошенной.

«Зачем я вру? — подумала Александра, но одернула себя: — Так и было! Он ведь сказал, что любит!»

— Что ж, — сказал Зубов. — Князева можно понять.

«А меня?» — подумала Александра, но промолчала.

— Странно, что невеста ищет жениха с помощью жандарма.

— Яков Сильвестрович! — Александра прижала руки к груди. — Я знаю, что он пропал. У меня есть ощущение, что в случившемся виновата я. Помогите! Пожалуйста!

— Вот что, — произнес Зубов, помедлив. — Расскажите мне все!

Она покачала головой.

— В таком случае… — Зубов встал.

— Яков Сильвестрович! — взмолилась Александра.

Он снова сел.

— Я знаю, где Князев, — сказал устало. — Это тайна, но я поделюсь ею — взамен на вашу. Поверьте, это не пустое любопытство. То, что вы скажете, останется в этом кабинете. Жандармы, как врачи, умеют хранить секреты.

«В самом деле! — подумала Александра. — Если слуги знают…»

Зубов слушал, не перебивая. Интимные детали Александра опустила, но главное не скрыла. Рассказала все, включая подробности сегодняшнего следствия.

— Бумаги! — Зубов протянул руку.

Александра порылась в сумочке и отдала. Зубов внимательно разглядел свидетельство, в том числе на свет, затем пробежал глазами список.

— Документы останутся у меня! — сказал тоном, не допускающим возражения.

Александра, впрочем, и не собиралась противиться.

— Где Илья? — напомнила об обещании.

— В Союзе! — ответил Зубов.

— Как?!

Сказать, что весть ошеломила Александру, означало ничего не сказать.

— Его послали с заданием?

— Нет!

— Он… — Александра не знала, что предположить. — Его похитили?

— По моим сведениям, он уехал добровольно, предъявив на таможне подлинные документы. К сожалению, мне поздно доложили — корабль был уже на рейде.

— Но это… — Александра не могла собраться с мыслями. — Он же офицер! Это измена!

— Князев не приносил присяги, следовательно, не мог изменить. Он свободный человек и волен выбирать, где ему жить.

— Но почему?..

— До вашего прихода я не знал ответа на этот вопрос, — сказал Зубов. — Теперь знаю.

— Из-за меня?

Он кивнул.

— Но я…

— Вы абсолютно ни при чем, как и та влюбленная барышня! — Зубов показал свидетельство. — Вас использовали — ловко и расчетливо. Я догадываюсь кто. Возможно, он руководил операцией лично. — Зубов встал.

Александра тоже поднялась.

— Зачем они это сделали?

— Потеря близкого человека, причем внезапная, делает нас уязвимыми. В таком состоянии человека легко подвигнуть на необдуманный поступок. Союзу понадобился проходчик — у них какая-то беда. Они пытались захватить Илью на границе, а когда не вышло, нашли другой путь. Открою вам тайну: предшественник Князева помогал Союзу. Лекарствами, книгами, семенами — всем, кроме оружия. Иван Павлович считал себя не вправе отказывать людям в беде, Илья такой же. Они могли просто попросить, но на всякий случай подстраховались.

— Он вернется?

— Мы на пороге войны. Очхи его не отпустят — это неразумно. Прощайте!

От Зубова Александра возвращалась подавленной. Но еще большее огорчение ждало ее дома.

— К вам ювелир! — сообщил мажордом.

— Какой ювелир? — рассердилась Александра.

— Говорит: по важному делу!..

Ювелир оказался маленьким суетливым веем средних лет. Увидев ее, он вскочил с кресла.

— Госпожа Добужинская?

Александра подтвердила.

— Извините за вторжение, у меня к вам деликатное дело. — Гость выразительно посмотрел на мажордома. Тот поклонился и ушел. — Простите за нескромность, вы невеста господина Князева?

— Да! — подтвердила Александра, соврав в очередной раз. Похоже, это входило в привычку.

— Тогда я по адресу! — просиял ювелир. — Я объясню. Ко мне обратился господин Князев, показал обручальное кольцо и спросил, могу ли я сделать другое такого же размера.

Александра замерла.

— Я, естественно, спросил, чем его не устраивает прежнее. «Не понравилось невесте!» — ответил он. Я насторожился: не понравилось одно, забракуют и второе. Работа не из дешевых! Господин меня успокоил и предложил заплатить вперед. Я согласился, но поинтересовался, кто невеста? Он назвал ваше имя. — Ювелир поклонился. — Тогда я решил… — Гость полез в карман и достал коробочку красного бархата. — Извольте!

Александра открыла. На изящном колечке из белого золота алело сердечко. Оно было не слишком большим, но сияло многочисленными гранями. Цвет… Не розовый, не красный, не бордовый, а именно глубокий алый. Камень переливался — будто трепетал.

— Господин просил бриллиант, — бормотал ювелир, — но где ж его взять? В Новом Свете алмазов не добывают, а те, что принесли когда-то, не продают — фамильные ценности. Я выбрал рубин. Алый цвет символизирует страстную любовь, глаза заказчика горели, вот я и подумал… Примерьте!

Колечко скользнуло на безымянный палец Сашиной руки легко, но плотно.

— Замечательно! — оценил ювелир. — На руке смотрится еще лучше! Фантазийная огранка… Она сложнее, но мне не жаль потраченного времени. Вам нравится?

Александра кивнула — говорить она не могла.

— Рад! — Гость аккуратно стащил колечко и спрятал в коробочку. — Я просил бы вас не говорить господину Князеву о моем приходе. Мужчины обожают сюрпризы! — Он подмигнул. — Теперь я с чистой совестью вручу заказ господину Князеву…

— Он уехал! — сказала Александра. — Надолго.

— Как? — огорчился ювелир. — Он ведь торопил!

— Срочные дела! Он государственный человек. Вы можете оставить кольцо мне. Оно оплачено?

Ювелир кивнул.

— Я передам ему, как только вернется.

— Заверните футляр в бумагу и заклейте! — посоветовал гость. — Как будто не открывали. — Он еще раз подмигнул и вручил ей коробочку. — Прощайте, госпожа!

Когда за ювелиром закрылась дверь, Саша немедленно открыла футляр и надела кольцо. Ювелир не врал, оно смотрелось замечательно — алое сердце на белом фоне. На любом званом вечере ахнули бы!

Александра ощутила, как защемило за грудиной. Все разъяснилось. Он медлил с предложением, потому как ждал исполнения заказа. В фильмах на его ноутбуке мужчины так и делали: преподносили избраннице коробочку с кольцом. Для той это было сюрпризом, избранница смущалась и ахала. Он захотел сделать так же, а она не догадалась. Теперь… Теперь ничего не будет. Она не придет с этим кольцом на званый вечер, никогда не придет. Он не подарит его, даже если вернется. Кто и как бы ее ни использовал, но обидные слова сказала она. Сама! Он не простит! Она бы не простила…

Саша опустилась на стул. Ей хотелось плакать и даже не рыдать — выть, вцепившись себе в волосы, но она сдержалась. Слуги услышат!

«Он был прав! — подумала она, закусив губу. — Это очень больно!..»

15

— Таким образом, правовая система Российской Федерации, хотя и представляет собой свод легитимным образом оформленных законодательных актов, продолжает развиваться и совершенствоваться. О том, как это происходит, мы поговорим в другой раз. — Я свернул шпаргалку и спрятал в карман.

Аудитория зашумела, поднимаясь из-за столов. Я выскользнул в дверь и зашагал по коридору, торопясь, пока не догнали. Остановят, окружат, засыплют ворохом дурацких вопросов, а ты будешь потеть, подбирая ответы под пристальными взглядами пытливых глаз… Фиг вам!

Перехватили меня у выхода.

— Илья Степанович! — защебетали впереди, и я обреченно остановился. Две студентки в темных платьях с подолами ниже колена преградили мне путь. Одна, высокая и худенькая, смотрела строго; вторая, маленькая и круглолицая, улыбалась. Я оглянулся: в дальнем конце коридора роилась вытекавшая из аудитории толпа. Стоит промедлить, налетят, возьмут в кольцо — тогда все.

— Тс-с!

Студентки замерли, изумленные. Не теряя времени, я подхватил их под руки и потащил к дверям. Они растерянно подчинились. На улице я зацепился взглядом за вывеску «Ресторан». Здесь и спрячемся! Заодно и пообедаем.

— Мы не пойдем! — Худенькая остановилась, угадав мое намерение. — Комсомольцы не ходят в рестораны!

— Отвечу на все вопросы! — пообещал я.

Маленькая умоляюще глянула на подругу, та поколебалась и кивнула.

— Как зовут вас, барышни? — спросил я, завладевая их руками.

— Мы не барышни! — обиделась худенькая.

— А кто?

— Комсомолки!

— Комсомолкам нельзя быть барышнями?

— Барышни у буржуев!

— А мне нравится! — возразил я. — Гораздо лучше, чем «девушка». Там, где я вырос, «девушками» называют пожилых продавщиц.

«И проституток!» — добавил я мысленно.

Маленькая прыснула. Худенькая улыбнулась.

— Я — Вера, — сказала весело. — Она — Даша!

Маленькая закивала, подтверждая. Кто главный в этой паре, догадаться было несложно. Тем временем мы пришли. Я открыл тяжелую дверь и пропустил барышень вперед. Войдя в холл, они замерли, робко разглядывая себя в зеркалах. Не давая опомниться, я потащил их вверх по мраморной лестнице. Свободных столов в зале хватало, я выбрал круглый в дальнем углу. Официантка подошла сразу — меня здесь знали.

— Мы обедали! — предупредила Вера.

«Знаю! — подумал я. — Пустые щи и перловая каша! Как хотите…»

— Пирожные! — сказал я официантке. — Все, какие есть! Два стакана чая, мне — борщ, бифштекс и как обычно.

Она кивнула и ушла. Вера и Даша завертелись, разглядывая зал и посетителей, — словом, вели себя как обычные девчонки, впервые попавшие в подобное место. На миг мне показалось, что я в России: познакомился на улице с симпатичными барышнями, пригласил их в кафешку с целью наладить отношения или, если не получится, хотя бы поболтать. Это ощущение длилось только миг. Я находился в другом мире. Окна ресторана укрывали отвратительные плюшевые шторы, за столами сидели люди в темной, мешковатой одежде, а платьями, бывшими на студентках, у нас побрезговали бы монашки.

Подлетевшая официантка выставила на стол стаканы с чаем, большую вазу с пирожными и фужер с водкой для меня.

— Борщ! — напомнил я.

— Сию минуту, Илья Степанович! — Она упорхнула.

Я придвинул пирожные студенткам.

— Это нам? — спросила Даша, круглыми глазами разглядывая пирожные.

— Мы не голодны! — поддержала Вера.

— Зато я голоден! — сказал я. — Сейчас мне принесут борщ… Я не могу есть, когда на меня смотрят!

— Мы отвернемся! — пообещала Даша.

— Не поможет! — вздохнул я. — Я буду чувствовать себя буржуем, который обжирается в присутствии голодных. Неужели нельзя хотя бы попробовать? Комсомолкам запрещают есть пирожные?

Даша посмотрела на Веру. Та подумала и кивнула.

— За ваше здоровье! — Я поднял фужер.

В отличие от пойла, продаваемого в местных магазинах, водка в ресторане была хорошая. Как мне объяснили, сделанная из зерна. Для прочего люда гнали из корнеплодов; я даже не стал спрашивать, из каких. Водка мягко пролилась в желудок и растеклась по нему теплым одеялом. Барышни отхлебнули из стаканов и взялись за пирожные. Как ни старались они соблюдать приличия, через минуту пальцы и губы обеих были в креме.

«Завтра станут упрекать себя: поддались на буржуйскую приманку! — подумал я. — Ели пирожные! Славные они, конечно, но…»

Официантка принесла борщ, и мысль моя сменила направление. Бифштекс поспел вовремя, когда я расправился с ним, Вера и Даша сидели перед пустой вазой, глядя на нее слегка осоловевшими глазками.

— Еще? — спросил я.

— Я… — начала Даша и икнула.

Я придвинул ей стакан с чаем. Она схватила и осушила до дна.

— Больше не надо! — поспешила Вера. — И без того живот заболит.

«С непривычки!» — дополнил я.

— Вы здесь часто бываете? — спросила Даша.

— Обедаю.

«От вашей перловки меня воротит», — хотел добавить я, но промолчал.

Они сделали понимающие лица. Даша заерзала на стуле.

— Илья Степанович, — спросила горячим шепотом, — правду говорят, что вы ари?

Вера с осуждением глянула на подругу, но Даша не обратила внимания. Я кивнул.

— Самый настоящий?

— Внесен в Бархатную книгу именным повелением императора.

— И Антон Витальевич?

Я сделал загадочное лицо: врать не хотелось.

— Вот это да! — восхитилась Даша. — Никогда не видела живых ари!

— Потому ходите на наши лекции?

Даша густо покраснела.

— Нам интересно! — пришла на помощь Вера.

— Правовая система Старого Света?

— Ну… — Вера потупилась. — Не только.

— Он красивый! — вмешалась Даша. — Антон Витальевич!

— Да ну? — усомнился я, ощутив некое подобие ревности.

— Голубые глаза, белая кожа, светлые волосы, к тому же они вьются! — перечислила Даша и закатила глаза. — Ни одной лекции его не пропустила!

«М-да! — подумал я. — Надо будет сказать Антону. Он мнит себя Цицероном».

— Девочки в него влюблены, — простодушно сообщила Даша. — Он женат?

Я покачал головой.

— Почему?

— Не встретил суженую!

Вера с Дашей многозначительно переглянулись, и я понял: Антон в опасности.

— Я тоже не женат, — сообщил я, но эта новость комсомолок не взволновала.

— Правда, что у вас в Петрограде дворец? — спросила Вера.

— Особняк, — уточнил я, чувствуя обиду за их реакцию.

— Большой?

— Два этажа.

— Сколько комнат?

— Восемнадцать.

Глаза их округлились.

— Вы там жили один?

— Почему? Брат, сестра, — стал перечислять я, — мажордом, повар, горничная… Полно народу!

— У нас на семью дают комнату, — вздохнула Даша. — Многие живут в общежитиях, по трое-четверо. Бывает и по десять.

«Знакомо», — подумал я.

— Вы оставили дом, богатство, чтоб перебраться в Союз? Добровольно?

Я виновато склонил голову.

— У нас многие этому не верят. Есть такие, что говорят: «Дурак!»

«Как они правы!» — подумал я.

— Не слушайте! — вмешалась Вера. — Сами они дураки! Во все времена были люди, которые пренебрегали положением, богатством ради того, чтоб быть с народом. Вы честный человек и не захотели угнетать веев…

— Ари не угнетают веев.

Она осеклась.

— У меня было время познакомиться с вашими учебниками, барышни! То, что в них написано, полный бред. Политическая власть в Новой России принадлежит ари, но промышленность, финансы и сельское хозяйство в руках веев. Это они установили для наемных работников десятичасовой рабочий день и платят им гроши. Веев угнетают сами же веи, ари всего лишь не подпускают их к руководству страной. Если б ари исчезли, ничего б не изменилось. Диалектика!

— У нас лучше?

— Гм! — сказал я.

Она смотрела требовательно.

«Обещал! — вспомнил я. — Ответить на вопросы…»

— Ваше политическое устройство справедливее, чем в Новой России. Бесплатные медицина и образование, пенсии для стариков и инвалидов. Нет безработицы, общественные блага распределяются равномерно. Беда в другом: благ мало! Все одинаково нищие.

Вера надулась:

— Вы неправильно понимаете ситуацию! Мы бедны из-за вас! Ваши цены на зерно…

— Хлеб можно вырастить самим!

— У нас мало земель!

— Земель немного, — согласился я, — но они плодородные. Ваши зерновые по качеству лучше импортных. Дело в другом. Вы собираете семь центнеров с гектара, в то время как веи — двадцать. Если б вы собирали четырнадцать, то строили б нормальные дома, а не пихали по десять человек в комнату. Двадцать центнеров с гектара принесли бы вам независимость от поставок продуктов. Тогда не вы бы просили зерно, а веи умоляли его купить — у них перепроизводство. Соответствующей была бы цена. Между Союзом и Новой Россией не стало бы вражды — за что воевать? Вам не понадобилось бы содержать огромную армию, а это не только расходы, но и отвлечение от процесса производства тысяч молодых, здоровых и образованных мужчин. Вот вам влияние экономики на политику. А как бы изменилась жизнь! При двадцати центнерах с гектара пирожные продавали бы на каждом углу и стоили они б копейки!

— Но почему? — воскликнула Даша. — Почему у нас не двадцать?

— Потому что сеют и убирают не крестьяне, а инженеры, рабочие и студенты. Вы ездите на картошку?

— Конечно! — сказала Вера. — Мы комсомолки!

— И разбираетесь в сельском хозяйстве?

— Ну… — смутилась Вера.

— Вы срываете с учебы студентов, забираете с заводов рабочих и инженеров, отправляя их на сезонные работы. Почему? На селе некому работать. Труд там тяжелый, а жизнь и того хуже. Крестьянин не заинтересован в результатах труда и при первой возможности сбегает в город, где сытнее и теплее. Если не может сбежать, выпихивает в город детей. Села вымирают. Вы заимствовали колхозный строй в самом худшем его варианте — периода тридцатых годов прошлого века. А теперь маленький пример: СССР, имея в избытке пахотных земель, завозил хлеб из-за границы. После развала СССР Россия хлеб покупать перестала, более того, экспортирует его. Что изменилось? Добавилось тракторов, комбайнов и другой техники? Ничуть! Увеличились субсидии сельскому хозяйству? Наоборот, уменьшились. Сельское хозяйство в России не является образцом для подражания ни для кого в мире, тем не менее хлеб есть. Почему? Изменились общественные отношения, у людей появился стимул производить больше. Это наука, барышни!

— Какая наука? — насупилась Вера.

— Марксизм!

— Мы изучаем марксизм!

— «Капитал» читали?

Барышни отрицательно покачали головами.

— Слава богу! У меня была знакомая, прочитавшая «Капитал», она его постоянно цитировала.

— И что? — заинтересовалась Даша.

— Мужчины обходили ее за километр!

Даша прыснула, Вера улыбнулась.

— Вы интересный человек, Илья Степанович! — сказала со вздохом. — Но не большевик!

Я развел руками.

— Вам у нас не нравится?

— Отчасти.

— А что нравится?

— Люди. Вы добры и отзывчивы: будучи бедными, готовы поделиться последним. Вы отправляетесь на комсомольские стройки, живете в палатках, возводите заводы и плотины, считай, на одном энтузиазме. Ваши отношения между собой просты и искренни: если вам кто-то нравится, вы говорите об этом вслух, если же нет, не таите камень за пазухой. Вы трудолюбивы и любознательны, вам интересно жить. Мне неприятно видеть, что такие замечательные люди живут впроголодь. Это неправильно, так не должно быть!

Барышни примолкли.

— У вас нет коррупции и казнокрадства, по крайней мере, в тех размерах, что мне приходилось видеть, — продолжил я. — Проворовавшихся чиновников вы расстреливаете, невзирая на чины и звания. И все же… — Я застучал пальцами по столешнице.

— Вам не хотелось бы здесь жить? — закончила Вера.

Я кивнул.

— Вам не на что обижаться! — Даша выразительно посмотрела на пустые тарелки и бокал.

— Да! — подтвердил я. — Меня не обижают. Мне создали условия, о которых вы можете мечтать. У нас с Антоном двухкомнатная квартира, а денег столько, что могу обедать в ресторане и даже угощать барышень. — Я вернул Даше ее взгляд. — Но я этого не заработал. Мне это дали, как некогда подарили особняк в Петрограде. А то, что не куплено за кровные, в любой момент могут отобрать. Я хочу зарабатывать сам. Мне не нужно многого. Дело, которым я хотел бы заниматься, семья, дом…

— Отдельный? — спросила Вера.

— Желательно. Не нужно восемнадцати комнат, достаточно четырех-пяти. Хочу, чтоб детям было просторно. Это плохо: иметь такое желание?

Они снова притихли.

— Почему вы не женаты? — спросила Вера.

— Сначала было некогда: воевал.

— А потом?

— Была невеста, но она умерла.

«А другая выгнала!» — добавил я мысленно.

— Поэтому вы пьете?

— Заметно? — спросил я.

Она кивнула. Я вздохнул и развел руками.

— Спасибо за беседу! — Вера встала.

— И за пирожные! — добавила Даша, тоже поднимаясь.

— А вам — за компанию!

Я вскочил и церемонно чмокнул барышням ручки. Они этого не ждали и закраснелись. Даша, уходя, оглянулась, я ей подмигнул. К столику подошла официантка.

— Сделай мне с собой! — попросил я, доставая деньги.

Товарно-денежные отношения в ресторане действовали. Спустя несколько минут официантка принесла сверток. Я взял его и вышел на улицу. Осень в Москве стояла замечательная: светило солнце, но не было жарко. Настоящей зимы в этих краях не бывает, температура не опускается ниже нуля, а снег можно встретить только в горах. В Новой России и того теплее, собирают по два урожая. Зимой здесь не холодно, летом не жарко. Благословенная земля! Чтоб устроить голод в таком месте, надо постараться. Нет крепостей, которые не смогли бы взять большевики…

Я двинулся тротуаром, разглядывая дома и людей. Москва очхи походила на Петроград веев, только казалась серой и мрачной. Увидав ее в первый раз, я не сразу понял причину. В Петрограде на домах висели разноцветные вывески, щиты с рекламой; многочисленные кафе и рестораны в центре города выставляли столики на тротуары, накрывали их навесами из ярких тканей с воланами по краям. Город расцветал. Вдоль проспектов гуляли нарядно одетые дамы и барышни, они улыбались и мило щебетали. Ничего подобного в Москве не наблюдалось. По улицам сновали люди в темной одежде и с озабоченными лицами. Яркое платье встречалось редко и сразу обращало на себя внимание. Даже детей здесь одевали в форму, как солдат.

Я прошел мимо очереди: люди спешили отоварить карточки. В очереди преобладали женщины, они стояли, хмуро глядя по сторонам. Я почувствовал на себе неприязненные взгляды. На мне был костюм, сшитый по заказу, а не мешок с рукавами, считавшийся здесь одеждой. Я выглядел сытым и довольным, к тому же нес сверток, очертания которого выдавали содержимое. Очередь имела право меня ненавидеть.

В Петрограде я любил гулять по улицам, в Москве стал избегать. Я пробовал ездить на трофейном «Хаммере», но это оказалось еще хуже. Стоило «Хаммеру» притормозить, как возле него собиралась толпа. Люди стояли и рассматривали автомобиль. После первой лекции мне пришлось в буквальном смысле пробиваться к машине, а потом сигналить, чтоб выбраться на проезжую часть. «Хаммер» я сдал в правительственный гараж, мне выдали за него тридцать тысяч рублей, которые я благополучно пропивал. Автомобиль я не жалел. На местном бензине мотор «Хаммера» крякнется быстро, куда с ним потом? По Москве ходили трамваи, однако влезть в них было сложно, да и не хотелось. Квартиру нам с Антоном дали в центре, до университета недалеко.

Антон был дома; сидел, обложенный книгами.

— Брось! — сказал я, ставя на стол бутылку. — Есть занятие интереснее.

— Готовлюсь к лекции, — сказал Антон, с опаской глядя на бутылку.

— Можно подумать, они кому-то нужны!

— Не скажи! — обиделся Антон. — Знаешь, как слушают! После лекции засыпают вопросами.

— Меня тоже засыпают, — согласился я. — Сегодня, например, выпытывали: женат ли ты?

Антон покраснел.

— Еще мне рассказали, какой ты красивый, — безжалостно продолжил я. — Голубые глаза, белая кожа, вьющиеся волосы… Девчонки поголовно в тебя влюблены. Будь осторожен! По местным понятиям сказать барышне, что она красивая, означает сделать предложение. Поцеловать — скрепить союз двух сердец. Оглянуться не успеешь, как свяжут по рукам и ногам!

На Антона было жалко смотреть. Я достал нож и стал резать колбасу. Антон опомнился и сбегал за стаканами. Я разлил водку.

— Илья! — сказал Антон, осторожно беря стакан. — Нельзя столько пить! Каждый день!

— Деньги кончаются! — успокоил я. — Как только — так брошу! Будь здоров!

Он помялся, но выпил, после чего набросился на колбасу. Я жевал неохотно — не хотелось.

— Внимание! Внимание! — раздалось из тарелки репродуктора. — Передаем выступление Генерального секретаря Коммунистической партии товарища Курочкина! — В тарелке зашипело, и послышался глуховатый голос: — Дорогие товарищи! Граждане Союза!..

— Выключи! — сказал я.

— Нельзя! — вздохнул Антон. — Шнур без вилки, заделан прямо в стену. Регулятора громкости — и того нет!

Я встал и дернул за шнур. Он оборвался, вывернув кусок штукатурки.

— Как видишь, просто! — сказал я, возвращаясь за стол.

— Завтра починят! — сказал Антон. — За этим следят!

— Снова вырву! — пообещал я.

— Нарвемся, Илья! — предостерег он.

— Кто-то сюда очень просился, — напомнил я, — хотя минздрав предупреждал!

— Здесь неплохо! — возразил Антон. — Живут бедно, но и у нас не все миллиардеры. Люди симпатичные.

Я хмыкнул.

— Законодательство интересное! — поспешил он.

— Ага! — согласился я. — За третье преступление независимо от тяжести — расстрел!

— Борются с рецидивом! Воров в законе у них нет!

— Зато шантрапы полно! Вечером в парк не выходи — ограбят! Милиции не дозовешься.

— Ее мало.

— Зато армия пухнет. В Москве один университет и пять военных училищ. На улицах каждый второй в форме.

— Думаешь, война?

— И очень скоро. А мы тут лекции читаем! — Я взял бутылку.

— Илья! — попросил Антон. — Мне не надо!

Я вылил водку в стакан и осушил его залпом.

— Суп будешь? — спросил Антон. — Мясной! Принесли из распределителя. Тебе надо поесть!

— Я сыт!

Снимая на ходу пиджак, я побрел в спальню. Предметы вокруг двоились и танцевали. Выработанная годами привычка не подвела: я успел раздеться и даже развесить одежду на стуле. А вот как упал в кровать, уже не помнил…

* * *

— Илья! Илья!..

Я разлепил глаза. Лицо Антона маячило сверху белым пятном.

— К тебе пришли!

Голос Антона был испуганным: похоже, что тот, кто пришел, носил фуражку и имел бумагу, озаглавленную «ордер»… Я выдохнул и сел. В висках кольнуло, но терпеть было можно. Насчет фуражки я оказался не прав: у человека, стоявшего за спиной Антона, ее не имелось. В остальном Антона можно было понять: не каждый день к вам в гости приходят наркомы.

— Извините, Илья Степанович, что рано…

Рано? Я посмотрел в окно: за стеклом разгорался рассвет. Я продрых полсуток. После такой дозы неудивительно…

— Есть срочный разговор!

— Пять минут, Родион Савельевич!

Он внимательно посмотрел на меня и кивнул. В ванной я засунул голову под кран с холодной водой (горячей здесь не водилось), выдержал минуту, затем обдался до пояса. Растерся полотенцем до красноты, причесал мокрые волосы. Не мешало побриться, но времени на это не было. Просил пять минут, значит, пять. Спустя оговоренный срок слегка опухший, но вменяемый Илья Князев был готов к труду и обороне — это как ему назначат.

— Подышим воздухом?

Предложение было дельное. Мы спустились во дворик. В этот ранний час здесь не было ни души. Нарком присел на лавочку под платаном, я примостился рядом. Ну?

— Меня уполномочили сообщить: Политбюро рассмотрело ваше заявление о возвращении в Новую Россию. В просьбе отказано.

Я хрустнул пальцами. Ожидалось, но все же…

— Одновременно принято решение предоставить вам и Антону гражданство Союза.

— Мне полагается что-то сказать? Как у вас в таких случаях?

— Выразить сердечную благодарность.

— Не хочу ругаться с утра.

— Ах, Илья Степанович! — Он покачал головой.

— Я подданный Новой России! Заявление о выходе из подданства и о вступлении в новое гражданство не подавал!

— Что с того? Вы стали подданным Алексея Второго, сохранив гражданство Российской Федерации. Чем мы хуже?

— А если в глаз? — поинтересовался я.

Он захохотал.

— Знаешь, чем ты мне нравишься? — спросил, отсмеявшись. — В Союзе меня боятся все, даже Генеральный секретарь. Твой Антон — и тот боится. Ты — нет!

— А должен?

— Ну!.. — Он развел руками. — Понимаю: считаешь себя незаменимым. Но мы можем это забрать, — он коснулся перстня на моем пальце, — и воспользоваться сами.

— С вашими ушами — до первого полицейского!

— Найдем с внешностью ари.

— Полицейский попросит предъявить документы. Вы не сможете подделать паспорт гражданина России — не владеете технологиями и еще долго владеть не будете. Попытка отыскать другого посредника завершится появлением очередного Аслана, который сдерет с вас семь шкур.

— То же самое я сообщил Политбюро. В связи с чем было решено создать вам наилучшие условия труда и быта. Пожелания есть?

— Водка, цыгане и бабы! Последних — побольше!

— Мало студенток?

— Они меня не любят.

— Перестань пить! Комсомолки не любят пьяниц.

— Нарвешься! — пообещал я.

— Смотри, чтоб не сам! Зачем смущаешь девушек рассказами об урожаях?

— Заложили? — сощурился я. — Позволь, догадаюсь? Вера?

— Психолог! — хмыкнул Родион. — Контрразведчик! Даша и Вера славные девушки: умные и пытливые. Наплел им с три короба, они решили проверить. Побежали на кафедру земледелия. Мне позвонил профессор…

— Возмущенный?

— Встревоженный. Это он составлял записку для ЦК. Ты, когда читал, гриф «Секретно» видел?

— Не обратил внимания. Что может быть секретного в урожаях?

— Для потенциального противника — ценная информация.

— Как будто они не знают!

— Знают, конечно. — Семенихин вздохнул. — Факт твоего знакомства с секретными документами и послужил причиной отказа в возвращении.

— Зачем мне их показали?

— Надеялись, что поможешь не только с лекарствами. Стороннему человеку видней, что у нас не так.

— Я об этом писал. Целый реферат.

— Предложенные тобой меры противоречат теории коммунизма.

— Ну и хрен с ней! Хотите жить в коммунизме, живите! Только я не подписывался! Отправьте нас домой! Обещаю секретов не выдавать!

— Дело не в них! Политбюро считает: в предстоящей войне ты станешь сражаться на стороне врага, а с учетом навыков, полученных тобой в Российской Федерации, нанесешь нам значительный урон. Я разделяю это мнение.

— Родион! — сказал я. — Ты же умный мужик! Если все знаете и понимаете, зачем война? Поднимайте урожайность!

— Для этого нужно сменить строй. Семьдесят лет мы отрицали частную собственность, три поколения выросли на этих идеях. Думаешь, легко поменять в одночасье? К тому же у перемен есть серьезные противники.

— Генеральный секретарь?

Он промолчал, но я понял, что угадал.

— В СССР такие препятствия устраняли…

— Будем считать, что я этого не слышал, — сказал Семенихин. — Илья, это не роман и не кино, в жизни таким решениям противостоит много препятствий.

— Например?

— Честь и достоинство офицера, присяга, наконец. Ты слабо представляешь, что такое Генеральный секретарь в нашей стране. Тридцать лет он правит Союзом и в представлении людей стал богом. За один намек на заговор меня пристрелят мои же подчиненные! Курочкин — честный и бескорыстный человек, он искренне верит в коммунизм и желает своим людям добра.

— Поэтому отправит их на бойню?

Семенихин вздохнул.

— Сам ты думаешь иначе!

— Не надо меня агитировать! Ты знаешь, какое ведомство я возглавляю. Много лет мы засылаем агентов в Новую Россию. Знаешь, какая главная проблема возникает потом? Заставить их вернуться! Они не хотят на Родину! У вас несправедливое устройство, но жить легче и сытнее. Можешь считать это государственной изменой, но мне плевать, какой общественный строй будет у нас. Главное, чтоб людям было хорошо, чтоб они были сыты и довольны. Чтоб были равенство и справедливость.

— Я слышал подобное от одного жандарма.

— Зубов? — усмехнулся он. — Не удивительно. На таких должностях дураков не держат. Зубов, как и я, не хочет войны, однако она начнется. Решения принимаем не мы.

— Что потом? Установите коммунизм на завоеванной территории? Через год голодать будут все: где коммунизм, там всегда голод. Веи и без того вас не жалуют, а после такого возненавидят. Начнется партизанское движение, а это новые жертвы, разруха, болезни.

— Не уговаривай, Илья! — сказал он. — Сделай я то, на что ты намекаешь, ситуация не изменится. От нас по-прежнему будут требовать золото, делать все, чтоб мы отдали рудники и все ценное, что есть в Союзе. Не получится шантажировать хлебом — найдут другое средство. Разве не так? Ты в состоянии повлиять на политику царя?

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда спорить не о чем! Война… Войны кончаются не так, как надеются те, кто их развязывает. Посмотрим! Хочу предупредить: не вздумай бежать! Получится как в России — до первого полицейского. У вас с Антоном приметная внешность.

— Посты можно обойти.

— Без карты и знания местности? Не надо усложнять. Ты летаешь на самолете?

— Учился.

— Как долго?

— Совсем мало. Взлет — посадка, да и то с трудом.

— Достаточно. Командующий ВВС жалуется: катастрофическая нехватка кадров! Новый род войск, не успеваем готовить. Особенный дефицит в мотористах. Самолеты плохо готовят к полетам, они терпят аварии, гибнут пилоты. Ты ведь разбираешься в моторах?

— Любой, кто ездил на «Жигулях», разбирается. У них моторы сложнее ваших.

— Замечательно! Сейчас мы вернемся в квартиру, где вы с Антоном напишете письмо Генеральному секретарю. Поблагодарите за гражданство, выразите желание быть полезными Отечеству. Сообщите о своем умении ремонтировать моторы.

— Нас не отправят на завод?

— Это моя забота.

— Родион, — спросил я, — зачем ты это делаешь?

— Еще месяц твоей пьянки — и от меня потребуют принять меры. Тебя сошлют куда-нибудь в горы, где ты благополучно загнешься через год-другой. Это несправедливо. Спасение миллионов жизней заслуживает лучшей награды. Моя служба не знает сантиментов, но будем считать, что ты мне понравился. Мне интересны люди, которые на «ты» с жандармами враждебных стран. В определенной ситуации это может пригодиться. Держи! — Он достал из кармана «глок».

Я взял пистолет. На ствольной коробке аккуратной вязью шла надпись: «Князеву И. С. от правительства ССП». Я извлек обойму: заряжен.

— С такой надписью не посмеют забрать! — пояснил Семенихин. — Но постарайся без стрельбы!

Я кивнул и спрятал «глок» в карман.

— Антона, если хочешь, можешь оставить. Так безопаснее.

— Нет! — сказал я. — Вы его обязательно жените. Подсунете спортсменку, комсомолку или, того хуже, члена партии. Мне дорог мой товарищ!

— Тебе бы в цирке выступать! — сказал Родион, вставая. — Клоуном.

— Лучше тигром! — возразил я. — Прыгнул, рыкнул — и отдыхай!..

16

— Мы не можем держать прислугу, — сказал Рик. — Извини, Пров!

Мажордом почесал бакенбарды.

— Мы получаем пособие от казны, — продолжил Рик. — У меня — жалованье. Этого мало. Слуг придется рассчитать, в том числе и тебя.

— Кто будет вести дом?

— Сами. Мы умеем.

— Убирать, стирать, кухарить?

— В станице обходились без слуг.

— У вас был маленький дом, а вы числились вахмистром. Сейчас вы офицер, а Ульяна Ивановна — барышня-ари. Вы станете запрягать лошадь, а она — хлопотать на кухне? Это неприлично, мало того, вы не справитесь.

— Как быть? — спросил Рик.

— Чтоб держать горничную и кухарку, денег хватит. Ульяна Ивановна избавится от хлопот и продолжит учебу. Выезд тоже нужно оставить — офицеру неприлично ходить пешком.

— Лошадь надо кормить, смотреть за нею. Это дорого.

— Разрешите кучеру работать извозчиком. Утром он отвезет вас к месту службы, вечером заберет, остальное время пусть возит людей. Тогда он не потребует платы и будет сам содержать выезд. Немало семейств Петрограда отправляют кучеров подрабатывать извозом и даже забирают у них часть выручки.

— Я не стану, — сказал Рик.

— Вас с сестрой нет целый день, за домом надо смотреть. Я остаюсь.

— Но…

— Я буду работать без платы.

— Как?

— Человек я одинокий, мне много не надо.

— Я так не могу!

— Илья Степанович возместит по возвращении.

— Если вернется! — вздохнул Рик. — Мы даже не знаем, жив ли он.

Пров улыбнулся и достал из кармана газету.

— Вот!

— Что это?

— Читайте!

— «Правда»? Газета очхи? Откуда?

— Мой племянник — докер в порту. Матросы с кораблей Союза дают им газеты — когда шпики отвернутся. Племянник носит их мне — интересуюсь. Читайте! — Пров ткнул пальцем. — Здесь!

— Генеральный секретарь Коммунистической партии товарищ Курочкин вручает паспорта граждан Союза бывшим подданным Новой России Князеву и Лапину, — прочел Рик подпись под фотографией. — И в самом деле Илья! — сказал, рассмотрев фото. — Он в Союзе?! Почему?

— Дальше! — велел Пров. — Всю заметку.

— Месяц тому на борт нашего судна в гавани Петрограда поднялись двое подданных Новой России, которые выразили желание жить в Союзе. Как выяснилось, оба просителя являются чистокровными ари, к тому же богатыми. Просьба удивила членов команды, тем не менее гостей доставили в Союз. Здесь они объяснили причину. Со слов Князева и Лапина, правящий режим Новой России находится в стадии деградации. Угнетаемые царизмом веи все громче требуют политических и экономических прав, однако правящая камарилья их не слышит. В полном согласии с гениальными выводами Ленина — Сталина в Новой России назревает революция. Нет сомнений, что плутократы, как и в прежние времена, постараются восстание подавить. Князева и Лапина заставят участвовать в кровавой бане. Они этого не желают, потому решили сбежать.

В Союзе, где все люди равны, такая позиция гостей встретила понимание. Князеву и Лапину предоставили жилье, предложили читать лекции в Московском государственном университете. Однако эта работа не удовлетворила товарищей. Они захотели быть полезными Отечеству в ином качестве. Как выяснилось, Князев и Лапин хорошо разбираются в моторах. Такого рода специалисты стране чрезвычайно нужны. Политбюро ЦК КП(б) поддержало просьбу Князева и Лапина. Им предоставили гражданство Союза и направили служить в авиацию. Решение руководства страны вызвало горячую благодарность у новоявленных граждан. В своем письме Генеральному секретарю они обязались не жалеть сил и самой жизни на благо новой Родины.

Рик закончил читать и отложил газету.

— Не могу поверить! — сказал изумленно. — Не может быть!

— Очень даже может! — самодовольно улыбнулся Пров. — Вы давно знаете своего братца?

— Недавно.

— Откуда он появился?

— Ну… — произнес Рик, не зная, что ответить.

— Всем ведомо, что Илья Степанович вырос в дальнем северном поместье и только со смертью родителей приехал в Петроград. Здесь он сразу удостоился милости государя, получил высокий чин, дом, очень быстро разбогател. Более того, добился, чтоб вас с Ульяной Ивановной записали в ари, хотя прав на это вы не имеете. Вас это не смущает?

— Гм… — хмыкнул Рик.

— А меня да. Я, знаете ли, интересуюсь политикой, газетки почитываю, дружу с прислугой знатных семейств. Илья Степанович совершенно не похож на других ари. Дело даже не в том, что он добрый и щедрый, такие встречаются. Для него не существует различий между ари и веями — это видно по всему. Даже ари, женатые на вейках, ведут себя иначе. Спрашивается, почему?

Рик пожал плечами.

— Я скажу. Его мать — вейка!

Брови Рика поползли вверх.

— Именно! — подтвердил Пров. — Другого объяснения нет и быть не может. Но это еще не все. Возникает вопрос: кто отец?

— Ари? — предположил Рик.

— Это само собой! Но отцы-ари, имеющие детей от веек, не прячут их в поместьях. Они везут их в Петроград, чтобы дать первоклассное образование, устроить их судьбу. Обивают приемные влиятельных людей, хлопочут, дают взятки… Илью Степановича почему-то спрятали. Зачем?

Рик вновь пожал плечами.

— Вам он никого не напоминает?

Рик отрицательно покачал головой.

— Вам мало лет, вы не видели этого человека молодым. Сейчас он другой, но я помню прежнего. Взгляните! — Пров указал рукой.

Рик оглянулся. С большого портрета на стене — атрибута домов ари — на него смотрел Алексей II. У Рика отвисла челюсть.

— Я поначалу тоже не верил! — ухмыльнулся Пров. — Но потом пригляделся. Рост, стать… Схожесть в лицах не такая броская, но должно быть в сыне что-то и от матери! Не так ли?

— Это неправда! — сказал Рик.

— Правда, Иллирик Иванович, чистая правда! Чем тогда объяснить милость государя, поведение Ильи Степановича? Он ведь никого не боится: министр не министр… С главой жандармского ведомства на «ты» — мне слуга Зубова рассказывал. Знаете, что говорят? — Пров наклонился к Рику и перешел на шепот. — В молодые годы государь был на охоте в северных краях и там встретил красавицу вейку. Влюбился в нее, жениться хотел! Ему этого, конечно же, не позволили. Увезли в Петроград, женили на этой вобле, а та нарожала ему дочек. — Пров пренебрежительно махнул рукой. — Оттого государь и запил. Вейка же родила сына. Царская свита спрятала его подальше от столицы, но время шло, сын вырос. Мать умерла, и он приехал к отцу.

— А как же мы с Улой? — спросил Рик.

— Родня по матери. Мать его замуж не выходила, родных братьев и сестер у Ильи Степановича нет, вот он и разыскал вас. Одному в мире плохо — по себе знаю. У меня детей нет, так я о племянниках забочусь. Вам ведь хорошо с таким братцем?

— Очень! — сказал Рик.

— Теперь понимаете, почему я хочу остаться?

— Ты это… — сказал Рик. — Не болтай особо.

— Только вам, и по большому секрету!

«Да уж! — подумал Рик. — Этот секрет весь Петроград знает! Вот Илья посмеялся бы!»

— Как Илья оказался в Союзе?

— Не догадываетесь? — Пров усмехнулся. — Послали с секретным заданием: разузнать планы Генерального секретаря. С чем Илья Сергеевич успешно справился — сами видели.

— А кто этот Лапин?

— Помощник! — пожал плечами Пров. — Вдвоем веселее.

— Никогда не слышал о таком.

— Может, он и не Лапин вовсе? Это Илья Степанович — человек известный, а другому любые документы выправить можно.

— Думаешь, Илья вернется?

— Конечно! — Пров ухмыльнулся. — Вы же сами читали: направлен в авиацию!

— И что?

— А то, что он учился летать…

— Точно! — Рик хлопнул себя по лбу. — Отправили лекции читать, а он попросился в авиацию… Пров! — Рик схватил руку мажордома и потряс. — Спасибо!

— Дай ему бог! — Пров перекрестился.

Рик кивнул и выбежал из дома. Спустя полчаса его пролетка остановилась на полигоне. Там ее ждали. При виде экипажа строй новобранцев вытянулся и замер.

— Господин подпоручик! — подлетел с рапортом унтер-офицер. — Взвод к занятиям готов!

— За мной! — скомандовал Рик.

Слыша за собой топот сапог, он первым подбежал к болоту, прыгнул в озерцо и по грудь в мутной жиже перебрался на другой берег. Оглянувшись, увидел: взвод нерешительно топчется на противоположном берегу.

— Вперед, мать вашу! — заорал Рик. — Танки грязи не боятся!..

* * *

Зубов влетел в штаб округа и побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Часовой на втором этаже при виде офицера с полковничьими погонами сделал на караул, но Зубов этого не заметил. Адъютант в приемной командующего вскочил из-за стола.

— Прикажете доложить?

Зубов отмахнулся и схватился за дверную ручку. Люди, бывшие в кабинете, оглянулись на вошедшего. Зубов подлетел к высокому, одетому в синий комбинезон и сапоги.

— Илья!

Они обнялись.

— Живой!

— Не похоже? — Илья так сжал жандарма в объятиях, что тот охнул.

— Задавишь!

Илья разжал руки. Зубов отступил.

— Каким образом?

— Сел в самолет и прилетел.

— Позволь я! — Ливенцов подошел и встал рядом с Ильей. — Утром мне позвонили из станицы: у штаба отряда приземлился самолет с красными звездами на крыльях. Пилот потребовал встречи с командиром…

— Я не знал, что Гордея перевели! — добавил Илья.

— Не перевели, а повысили! — поправил Зубов. — Начальник пограничного округа!

— И подполковник!

— Войсковой старшина! У пограничников казачьи звания.

— Тебя в звании повысили!

Зубов развел руками.

— С новым командиром отряда Илья разговаривать отказался, — нетерпеливо вмешался Ливенцов, — его едва не арестовали.

— Пусть бы попробовали! — усмехнулся Илья.

— К счастью, его знают в лицо. Позвонили мне, а я выслал машину. После чего перезвонил тебе. Вы приехали почти одновременно.

— Я гнал поезд на всех парах! — сказал Зубов. — Но как вышло?

— Просто! — сказал Илья. — Нас перевели в авиацию.

— Читал! — сказал Зубов.

— Чинили моторы. Это громко сказано «чинили». М-11 — надежный движок, просто дураков не любит. К тому же пилоты у них еще те. Дергают за высотный корректор, а потом с претензией к механику — мотор глохнет! Один такой взлетел и вернулся — весь в соплях от злости. Пока он обедал, мы с Антоном сели и улетели.

— Антоном? — Зубов повернулся ко второму человеку в синем комбинезоне. — Тот самый Лапин?

— Именно! — подтвердил Илья. — Антон Витальевич. Он из моего мира, доброволец. Заменит меня в случае чего.

Зубов внимательно посмотрел на Антона. Тот смутился и опустил взор.

— Есть еще третий! — сказал Ливенцов. — В караулке сидит.

— Часовой! — пояснил Илья. — Выставили у самолета. Я его слегка приложил, затем связал и засунул в гаргрот.

— Зачем?

— Расстреляют же дурака!

— Ты неисправим! — вздохнул Зубов. — Это же враг!

— Для тебя, может, и так, а для меня — обыкновенный пацан. Детдомовец, белый хлеб по большим праздникам ел. Руку мне жал, которой товарищ Курочкин касался, про пирожные спрашивал — он их никогда не пробовал. Я обещал угостить. Найдутся здесь пирожные?

— Я распоряжусь! — сказал Ливенцов.

— И отдайте его мне! — сказал Илья. — Вины за ним никакой — через границу провезли силой. Возвращаться в Союз ему нельзя — расстреляют. Я поручу Прову пристроить: паренек вроде сапожник.

— Жалеешь ты коммунистов! — съязвил Зубов.

— Какие они коммунисты! — отмахнулся Илья. — Дураки лопоухие! В основе идеологии — «Краткий курс истории ВКП(б)». Все, что после смерти Сталина, — отступление от идеалов и ревизионизм. Надеются: у СССР не получилось, так у них выйдет. Будто другие не пробовали! Но не все такие. Твой коллега весьма не прост. Помог мне бежать.

— Семенихин?

— Именно! Подсказал написать письмо о переводе в авиацию — знал, что я умею летать. Это дал. — Илья достал из кармана «глок». — Пистолет мой, но его изъяли. Родион вернул с надписью: чтобы не отобрали. Прав оказался.

Зубов взял оружие, разглядел гравировку.

— Подаришь?

— Счас! Самому нужен!

— Я пошутил!

— Знаем мы ваши шутки! — Илья спрятал пистолет.

— Почему Семенихин помог?

— Он что-то задумал. Говорил намеками, но понятно. Слова сказал, как Ливенцов когда-то. Не важно, кто у власти, главное, чтоб людям хорошо. Не удивился, когда я вспомнил, что и ты думаешь так же. Полагаю, он хотел, чтоб я это передал.

— Предлагает переговоры?

— Нет. Однако намекнул: если война пойдет не так…

— Значит, война?

— Очень скоро. Мы тут начали…

— Прошу к карте! — пригласил Ливенцов.

Карта покрывала крышку стола командующего. Илья взял карандаш.

— Я здесь полетал немного, — сказал, показывая на карте. — Горючего хватало, куда спешить? На крыльях звезды, очхи шапками машут. Смотрите! Здесь, здесь и здесь идет сосредоточение. Пехота, обозы, артиллерия, в том числе тяжелая. Я снижался — калибры от трех дюймов и выше. Тяга, естественно, конная, но встречались грузовики. Кавалерии не видел.

— Ей здесь не развернуться! — заметил Ливенцов.

— Разумеется! Рассмотрим диспозицию. Материк Нового Света по форме напоминает песочные часы. Сухопутная граница между Союзом и Новой Россией проходит в узкой части, как раз посередине. Так сложилось исторически, что и понятно: узкий проход легче оборонять. Местность здесь гористая, большей частью непроходимая. Немногочисленные долины легко заблокировать — достаточно создать укрепленные районы. Новой Россией это сделано. Для прорыва укрепленных линий кавалерия не годится. Тогда зачем Союзу кавалерийские дивизии? Их три, и полным ходом формируется четвертая. Из пяти московских военных училищ два — кавалерийские.

— Хм! — сказал Зубов. — Однако! Как узнал?

— Некоторые думают: я там водку пил! — Илья покосился на Антона, тот покраснел. — Неделями в библиотеке просиживал! Формально к лекциям готовился, а сам источники листал, для обычного читателя закрытые. Мне, как почетному гостю, допуск оформили. Не секретные материалы, конечно, но если уметь читать… В Союзе творчески осмыслили опыт Великой Отечественной. У кавалерии очхи нет пик и шашек, они не собираются атаковать в конном строю. Лошадь — всего лишь средство передвижения. Мобильные, маневренные части, предназначенные для развития наступления.

— Чтоб ввести их в бой, надо преодолеть границу! — сказал Ливенцов. — Укрепрайонами командую я. Уверен: выстоят!

— Беда всех этих линий Мажино в том, что их обходят. В газетах Союза много цифр: большевики любят похвалиться. Сколько стали выплавили, сколько станков произвели. Обратил внимание на две вещи: общий тоннаж спущенных на воду судов и их количество. Тоннаж по сравнению с прошлым годом практически не изменился, а вот количество судов выросло вдвое. Строят не зерновозы, как раньше, а малотоннажные суда. Зачем?

— Десантные суда?

— Официально — баржи, причем не самоходные — двигателей мало. Но для десанта баржи вполне годятся. И еще. Авиаполк, куда нас перевели, расположен близ границы. Из Москвы ехали сутки. По пути видел кавалерийские колонны. Они шли на восток.

— К портам! Значит, скоро?

— Не думаю. Война начнется на сухопутной границе — для отвлечения внимания, а здесь сосредоточение не закончено. К тому же подготовка к десанту занимает время. Нужно научить солдат садиться на суда и быстро покидать их. А теперь смотрите! Армии Новой России сосредоточены вдоль границы, что логично. Если очхи прорвутся, они остановят врага. А вот береговая линия пустынна, там всего лишь казачьи разъезды. Десант они заметят, а вот помешать высадке будут не в состоянии. Кавалерия Союза захватит плацдарм и рванет вперед, беря города. Гарнизоны в них небольшие, сопротивления не окажут. Продовольствие и фураж очхи найдут на местах, как и боеприпасы. Стрелковое оружие Союза, как и артиллерия, могут использовать трофейные патроны, их специально модернизировали. Я видел артиллерийские таблицы, там есть отдельный столбец для трофейных снарядов. Думаю, высадка произойдет недалеко от Петрограда. Союзу важно захватить столицу, парализовав управление страной и армией. Если получится, война выиграна! — Илья бросил карандаш.

Зубов переглянулся с Ливенцовым.

— Изрядно для бывшего прапорщика! — сказал Зубов.

— Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны! — отпарировал Князев.

— Илья прав! — сказал Ливенцов. — Сегодня же направлю записку в Генштаб. Надо перебросить на опасное направление хотя бы дивизию.

— Я поддержу! — сказал Зубов. — Хотя не уверен в результате. В Генштабе не любят менять планы.

— А я займусь ротой! — сказал Илья. — Дел там — начать и кончить.

— С такой подготовкой командовать ротой? — удивился Ливенцов. — Иди ко мне заместителем! Я похлопочу!

Илья отрицательно покачал головой:

— Для того чтоб руководить округом, нужно окончить вашу академию, не один год командовать войсками, поднимаясь по служебной лестнице. Я не знаю вашей тактики и стратегии, способностей солдат и офицеров. Зато я был на войне, каких здесь не видели, и хочу это использовать.

— Если рассчитываешь на проход, то зря, — сказал Зубов. — Очхи ввели войска в Каменную падь.

— Придумаем что-нибудь! — усмехнулся Илья…

По завершении совещания Зубов отозвал его в сторонку.

— Я знаю, как ты оказался в Союзе, — сказал вполголоса.

Илья нахмурился.

— Это была провокация. Ее разработал и провел лично Семенихин. Был изготовлен фальшивый документ о беременности Улы, его передали Александре, снабдив соответствующим комментарием.

Илья молчал.

— Разоблачила провокацию сама Александра. Она приезжала ко мне, после того как ты исчез. Спрашивала…

— Зачем ты это говоришь? — перебил Илья.

— Я подумал… Она переживала.

— Она сообщила, что между нами произошло?

— Без подробностей.

— Тогда сам расскажу. Я ей сразу сказал, что бумажка — фальшивка! Я пытался убедить, что меня оклеветали. Она не стала слушать! Женщина, которую я полюбил и собирался сделать своей женой, поверила клеветникам, а не мне! И потом… Если б она кричала, топала ногами, называла меня подлецом, я бы простил. Но мне заявили, что я плебей! Что я родился свиньей. Меня, видишь ли, на помойке нашли, отмыли, приодели, позволили любить высокородную даму, а я не оправдал высокого доверия. Горчаков меня предупреждал, только я, дурак, не послушал. Повелся на красоту, как последний лох… Она помешана на чистоте крови, свихнула мозги в этом дурацком институте! Завтра тысячи веев отправят в окопы, они станут умирать за привилегии ари? Какие, на хрен, уздечки?! Если мы хотим, чтоб армия воевала, указ о привилегиях надо отменить, и чем быстрее, тем лучше! Иначе веи повернут штыки!

— Может, тебе поговорить с ней… — начал Зубов, но Илья перебил:

— Если хочешь, чтоб мы дружили, не вспоминай о ней больше!

Зубов кивнул.

— Меня тревожит Семенихин, — сказал задумчиво. — Что он задумал? Де-факто он второй человек в Союзе — и вдруг возится с каким-то ари. Лично помог тебе бежать, а прежде сам же сманил. Не думаю, что он чувствовал вину.

— Он так и сказал, — усмехнулся Илья, — его работа не знает сантиментов.

— Он понимал, что разгадаешь их план?

— Наверняка.

— Тем не менее устроил вам побег. Зачем?

— Думаю, не хочет, чтоб Союз победил. Если это произойдет, положение генсека окрепнет, и высшего поста Семенихину не видать. Поражение тоже не мед: им придется отдать рудники, а тот, кто это сделает, на посту не задержится. Страна потеряет стабильность, начнутся бунты, погромы, это кончится или распадом, или появлением местного Гитлера. Вспомни Германию двадцатых годов! У Семенихина на уме нечто иное. Он так и сказал: «Войны кончаются не так, как надеются те, кто их развязывает».

— Мудро! — сказал Зубов. — Ладно! Едешь со мной?

— Непременно! Соскучился по кузенам! — Илья улыбнулся.

«Повезло этим веям! — подумал Зубов. — У меня такого старшего брата не было…»

* * *

По прибытии в Петроград Зубов не поехал в управление. Заскочил к себе, облачился в парадный мундир и сказал кучеру адрес. Добужинская оказалась дома, лакей провел жандарма в гостиную. Александра вышла сразу. Зубов коснулся губами протянутой ручки и ощутил, что та дрожит.

— Илья в Петрограде! — сообщил в ответ на немой вопрос.

Ее губы дрогнули, но она сдержалась.

— Давно?

— Только приехал.

— Он…

— Я рассказал ему все! — поспешил Зубов, не в силах терпеть ее взгляд. — Как было! И то, что вы сами разоблачили фальшивку, и то, что после искали его.

— Что он ответил?

Зубов замялся.

— Говорите! Я жду!

— Он не намерен продолжать отношения.

— Вы уверены?

— Он даже запретил мне говорить о вас!

— Но почему? — Александра заломила руки. — Что я сделала?

— Назвали его плебеем. Дали понять, что он не достоин вас.

Лицо ее перекосилось. Зубов отвернулся к окну, но, к его удивлению, рыданий не последовало. Даже всхлипываний. Когда он вновь глянул на Александру, лицо ее было прежним. Ну, почти…

— Спасибо, Яков Сильвестрович! — сказала она. — Вы взяли на себя труд… Вы были не обязаны…

— Александра Андреевна! — перебил Зубов. — Не надо меня благодарить! Я сделал это из личных побуждений! Если хотите знать, я здесь не затем, чтоб сообщить печальную весть.

— Зачем же еще? — удивилась она.

— Предложить вам руку и сердце!

Она замерла, изумленная.

— Я люблю вас! — продолжил Зубов. — Давно и безнадежно. Я не мог сказать вам этого ранее: вы были невестой Горчакова. Я собирался объясниться после разрыва помолвки, но меня опередили. Я понимаю: сейчас не время для подобных признаний, но я боюсь снова опоздать. Илья — мой друг, я не стал бы отбивать у него невесту, но между вами все кончено, и я решился. Я понимаю: это неожиданно для вас, потому не тороплю с ответом. Подумайте! Я не богач, но состоянием располагаю. У меня солидное положение, и я сделаю все, чтоб вы ни в чем не нуждались. Я окружу вас заботой и лаской…

— Яков Сильвестрович! — воскликнула Александра. — Как вы можете! Ведь вы знаете, что я с Ильей!..

— Для меня это не имеет значения! Я никогда не попрекну вас прошлым! Если вы ждете ребенка…

— Я никого не жду!

— Если б вдруг ждали, я бы принял его, как своего! Это был бы мой сын или дочь! Поверьте!..

— Замолчите!

Зубов поперхнулся. Глаза ее горели гневом.

— Знаете, кто вы? Гиена! Это животное нападает на других, когда те ранены или больны. Так и вы! Вы не в состоянии соперничать ни с Горчаковым, ни с Князевым, но теперь, когда они оставили меня и я ослабла от горя, решили воспользоваться моментом. Вместо того чтоб поддержать меня, захотели обладать. Это непорядочно! Это низко! Я была лучшего мнения о вас. Подите прочь!

Зубов не помнил, как оказался на улице. Очнувшись, увидел, что стоит у дома, сжимая фуражку в руках. Нахлобучив ее на голову, Зубов вскочил в экипаж.

— В управление! — велел кучеру.

«Прав Илья! — думал он дорогой. — Она невозможна! И на что я, старый дурак, польстился? Как последний лох, по словам Ильи! Это надо же: гиена! Ведь от чистого сердца сказал! На беременной бы женился! Не попрекнул бы никогда! Нет, выгнала! И они обижаются, что мы женимся на вейках! С Гордея пример надо брать! Найти себе веечку, кроткую, милую, любящую, и забыть об этих привилегиях. Илья верно говорит: указ о чистоте крови отменят, ИСА закроют, пусть тогда ищет пропитание! Не хотела за полковника, пойдешь за сапожника. Будешь щи ему варить, а он тебя — шпандырем!»

Представив эту картину, Зубов зажмурился от удовольствия. Он сознавал, что грезит чушью: ничего подобного с Александрой, конечно же, не случится. Однако обида душила, и Зубов дал себе волю. Только у подъезда управления он пришел в себя. Подскочивший жандарм отворил дверь экипажа, Зубов вышел и степенно стал подниматься по лестнице.

«Запросить агентурные сообщения о планах очхи, — намечал он мысленно список дел, — выстроить их в порядке важности, а после составить записку. В Генштабе жандармов не жалуют, но такие бумаги под сукно не кладут. Записку предварительно показать Илье — наверняка еще чего вспомнит. Как он прав в отношении Добужинской!» — вдруг выскочила мысль, но Зубов ее немедленно отогнал. Мешала.

17

Памятник Нечаянному Спасителю был хорош. Я опасался, что он окажется похож на монумент Ивану Сусанину в Костроме: некто в долгополой одежде указывает рукой в землю. Местный скульптор оказался талантливее. Спаситель стоял на низком камне и, обернувшись, жестом звал людей следовать за ним. Лицо его было сосредоточенным и взволнованным.

— …Работа известного скульптора Юрия Иванова, — донесся голос экскурсовода. — Как известно, средства на памятник собирали по подписке, всем миром, как на знаменитый памятник Пушкину в старосветской Москве. Был объявлен конкурс, и по итогам всенародного обсуждения выбрали модель Иванова, которую и отлили в бронзе.

«Никаких откатов и друзей-мэров! — вздохнул я. — И никто не плюется, проезжая мимо».

— А вот, собственно, и сам Проход! — Экскурсовод стоял возле каменной плиты, как бы выступавшей из склона холма. — Он ничуть не изменился с той поры. Как видите, вверху на плите выбита надпись. Что она означает, неизвестно. Не одно поколение ученых пыталось расшифровать ее, однако попытки не увенчались успехом. Ученые сходятся лишь во мнении, что это шумерская клинопись…

«В подвале я надписей не видел — заштукатурены!» — подумал я. Мы с Антоном подошли. Вблизи плита казалась просто огромной. «Шли по три повозки в ряд…» — вспомнил я. Похоже на правду. Здесь и танк пройдет! «Пройдет-то он пройдет, — мысленно добавил я. — Да только кто ж его тебе даст?!»

— Было предложение вырезать на плите барельеф, изображающий сцены Прохода, — продолжал экскурсовод, — но возобладало мнение оставить в целости работу древних мастеров…

«Ручки надо отбивать за такие предложения! — возмутился я. — Это же механизм! Вы б еще на паровозе барельеф вырезали! Автогеном по котлу…»

Экскурсовод завершил лекцию, экскурсанты разбрелись по мемориалу. Многие фотографировались рядом с Нечаянным Спасителем. Скульптура была в рост человека, но никто не лез на постамент и не пытался обняться с монументом — чинно становились рядом. Память предков здесь уважали. Фотограф, приехавший с нами, суетился с большой, тяжелой камерой — в этом мире снимали на пленку. Спустя несколько минут экскурсанты потянулись к экипажам — осматривать больше было нечего. Экскурсовод подошел к нам.

— Отправляемся!

— Мы останемся! — сказал я.

— До станции пять верст! — предупредил он. — А следующий поезд утром.

— Хотим побыть одни! Вспомнить предков! — Я принял скорбный вид. Экскурсовод бросил взгляд на наши уши и понимающе кивнул.

— Только не замерзнете! — предупредил. — Ночами прохладно!

Я кивнул, он побежал к группе. Я дождался, пока последний экипаж скроется за поворотом, и снял рюкзак. То же самое сделал и Антон. Мы натянули джинсы и курточки своего мира, засунув местные костюмы в рюкзаки. Показаться в таких в России было все равно что крикнуть: «Полиция!» Паспорта у нас в порядке, но чтоб каждый тормозил?

— Может, следовало вначале попробовать? — спросил Антон, закрывая рюкзак. — Как бы снова не переодеваться!

Мысль была дельная, но запоздалая. К тому же, согласно легенде, барон Врангель выходил из России с повозками и артиллерией. Это означало, что рядом с Проходом на той стороне — дорога; не по горным тропам они пушки тащили! Люди не любят менять наезженные пути; там, где скакали всадники и ехали экипажи, сегодня асфальт. А если это федеральная трасса «Дон»? Картина маслом: сбоку в склоне появляется дыра, а там два типа в долгополых пиджаках и шляпах по моде начала прошлого века. Визг тормозов, столпотворение и толпа придурков с мобильными телефонами, желающих чудо непременно заснять, чтоб выложить на «Ютубе» или, того лучше, продать местному телеканалу. Такой хоккей нам не нужен! Не получится — переоденемся. Времени — вагон! До станции топать час…

Я человек не суеверный, но перекрестился перед тем, как вытянуть руку с перстнем. Плита осталась на месте. «Мать!» — мысленно выругался я, но в этот миг серый, обветренный камень перед моим лицом задрожал и стал нехотя таять. Проходом не пользовались долго, или же мой перстень оказался не так силен, как у Неизвестного Спасителя — плиты-то разные! — но процесс шел замедленно. Спустя секунду-другую перед нами показалась дорога — узкая и пустынная. Я отчетливо видел выщербленный асфальт и кустик у обочины. Сбоку послышалось восклицание Антона:

— Быстро!

Он сиганул в проем, я прыгнул следом и оглянулся. Проход закрылся мгновенно. Перед нами был горный склон — обветренный и однообразный. Место следовало пометить. Я собрал камни, соорудил из них пирамидку. Вряд ли у кого возникнет желание ее разобрать — камней вокруг море, однако подстраховаться не мешало. Подумав, я нашел кусок известняка и написал на ровном участке склона: «Илья и Антон были здесь». Стирать точно не станут. До больших дождей продержится, а там придумаем.

Заброшенная дорога вывела нас к трассе — до нее оказалось рукой подать. Это был не «Дон», но вполне приличное шоссе. Я сориентировался по указателю и выбрал нужную сторону. Спустя пять минут на жест рукой остановился потрепанный «жигуль».

— В Новороссийск! — сказал я сквозь приспущенное стекло.

— Две тысячи!

— Да ты че! — включил я дурку. — Тут ехать всего ничего!

— Ну да! — обиделся водитель. — Сто километров!

— Каких сто?!

Деньги у меня имелись, но согласиться с водителем означало навлечь подозрение. Двери «жигуля» были блокированы: двое здоровенных мужиков на дороге могут оказаться бандитами. Те не торгуются — все равно не платить.

— Документы у вас есть? — спросил водитель.

— Вот! — Я достал паспорт.

— Ладно! — Он снял блокировку. — За тысячу идет?

«Бомбила» отвез нас к железнодорожному вокзалу, где я первым делом купил местную газету. Особняков в окрестностях Новороссийска сдавалось море, я сделал несколько звонков и нашел такси. Дом на тихой улочке оказался старым, зато двор — большим и просторным: то, что надо. Заплатив хозяину за неделю вперед, я проводил его за ворота и вернулся в дом. Антон уже колдовал с ноутбуком, соединяя его с сотовым: в ближайшие дни Интернет нам будет нужнее воды и пищи…

* * *

Я завидую героям фантастических романов: у них все под рукой. На груди укороченная снайперская винтовка, на левом бедре — пистолет «Грач», на правом — «Стечкин» в тактической кобуре. Под левой рукой «Шмель» с термобарическим зарядом, под правой — АГС с осколочными гранатами. За спиной — танк с полной боеукладкой, чуть дальше — БМП с пушкой в командирской башенке. Разумеется, в наличии подготовленная команда, каждый из которой способен отстрелить яйца комару. Плюс море боеприпасов! Они у них никогда не кончаются; ежели, паче чаяния, такое происходит, на пути лихих вояк немедленно возникает забытый бункер, куда свезли вооружение целой армии и по разгильдяйству бросили. Хорошо воевать в таком мире! Тем более что пули от главных героев отскакивают, а они в совершенстве владеют кун-фу, карате, айкидо, джиу-джитсу и боевыми искусствами монахов Шаолиня.

В реальной жизни все грустнее. Попробуйте в современной России купить «Шмель», не говоря об АГС! Нет, попробовать, конечно же, можно, если вас не интересует результат. В ближайшие несколько лет вы будете ходить строем и обращаться к людям в форме «гражданин начальник». Мой предшественник сумел в 90-е купить партию «АК», тогда это прокатывало. Теракты в российских городах, последовавшие затем, многих образумили. Стоит даже коррумпированному полицейскому прослышать, что некто интересуется оружием, да еще, не дай бог, взрывчаткой, он подымет на ноги округу. Он и его семья ездят в метро и автобусах, ходят по улицам, где может появиться очередной отмороженный смертник, и никому не хочется испить горькую чашу.

Все, что стреляет и взрывается, из плана закупок я вычеркнул. Нам и с остальным пришлось помучиться. В России без проблем можно купить амуницию для себя. Шлем, бронежилет, камуфляж, берцы, разгрузку… Но 200 комплектов надо заказывать и ждать — это крупная партия. Еще больший геморрой случился с автомобилями. Командирский «УАЗ» я купил сразу, выбор был велик, и машина мне попалась практически новая. На ней я разъезжал по Краснодарскому краю в поисках грузовиков. Найти нужные оказалось непросто. На смену замечательному армейскому «ГАЗ-66» пришли другие машины, но с дизельными моторами. Где взять солярку в мире, где автомобилестроение только зародилось, а дизелей даже в проекте нет? «ГАЗ-66», простой, вездеходный, неприхотливый, был бы в самый раз, но эту машину давно сняли с конвейера. Оставшиеся экземпляры успели запилить, а те, что сохранились, были с кунгами. Мне же требовались бортовые машины: с тентом, бензиновыми двигателями и комплектом расходных материалов и запчастей. Каких бы мучений это ни стоило, но цель оправдывала средства: превращать свою роту в кавалерийскую я не собирался. Дороги в новой России имелись, по ним грузовик передвигается втрое быстрее лошади. Исходя из тактики предстоящей войны, ездить нам предстояло немало.

Амуницией занимался Антон, ее свозили в арендованный дом, где мы перегружали ее в купленные грузовики. Это было очень весело: перетаскать две сотни «броников» за раз! Антон выдохся к концу погрузки, да и я не скакал от радости. Груженые грузовики следовало гнать в новую Россию; я планировал сделать это за две ночи, но едва управился за три. Мы выезжали вдвоем: Антон за рулем «УАЗа», я — грузовика. Мои права позволяли водить грузовик, Антона — легковушку. Дальняя дорога, скучающая дорожная полиция, смотревшая на грузовик, как коршун на полевку, — все это отбирало время. Днем ездить было нельзя. Я не хотел, чтоб кто-либо заметил въезжающий в каменную стену «ГАЗ», да и в Новой России соблюдали секретность. Поток экскурсантов к монументу не иссякал, закрыть им доступ означало вызвать ненужные слухи. На станции я загонял грузовики на платформы, паровоз под охраной жандармов тащил их в Петроград, а конный экипаж вез меня обратно. На той стороне ждал «УАЗ» с Антоном… Привлечение сторонних водителей ускорило бы процесс, но это грозило утечкой информации. Проход я собирался использовать неоднократно.

Деньги утекали. Я не стал запрашивать средства в военном ведомстве: это заняло б полгода. К тому же мне б наверняка отказали. Купцы Буров и Гущин выкупили мой пай, в переводе на золото это потянуло на четырнадцать килограммов, в российских рублях — под двадцать миллионов. Грузовик с набором запчастей, шин и масел обходился мне в миллион. Грузовиков я купил семь, амуниция обошлась не дешево — золото в Россию я возил килограммами. По моей просьбе и при содействии Зубова в Госбанке сделали реплики царских червонцев, что позволило избежать лишних вопросов. Монеты я сдавал в Краснодаре — в разные скупки и небольшими партиями. Кацман был далеко…

Перед тем, как вернуться в Новый Свет, я позвонил Глафире. Соседка обрадовалась: дело было вечером, она явно скучала. На меня вылился поток местных новостей. Я не прерывал, чтоб не обозначить интерес. Сама скажет.

— Полиция тебя искала! — вспомнила, наконец, Глафира. — Приезжали на двух машинах с ордером на обыск. Меня в понятые записали. Я, как ты велел, открыла им дом и остальное. Все пересмотрели, кисточками обмахали, но ничего не взяли. Спрашивали, где ты, я сказала, что уехал и надолго. Один визитку оставил, просил ему позвонить. Сейчас! — Соседка на короткое время умолкла, затем вновь взяла трубку и продиктовала мне имя и телефон.

Имя показалось знакомым. Я поднапряг память и вспомнил: майор, снимавший с меня допрос после задержания на пляже. Я поблагодарил Глафиру, подумал и набрал номер. Мне ответили сразу.

— Здравия желаю, товарищ майор! — выпалил я.

— Подполковник! — поправил собеседник.

— Поздравляю! — сказал я. — Не знал. Давно не виделись.

— Князев! — сообразил он. — Ты где?

— Далеко. Дела…

— Какие дела?

— Бизнес!

— Что за бизнес?

— Обычный! За сто рублей купил, за триста продал, на эти два процента живу.

Он засмеялся.

— Поговорить надо, — сказал, закончив. — Тут другие дела. Тебя касаются.

— Почему?

— Люди исчезли.

— В России тысячи исчезают! Мне печаль?

— Тебе, может, и нет, а вот мне — да! Я розыск веду, а ты последний, кто их видел.

— Что за люди?

— Известный бизнесмен Вараев с охраной.

— Не знаю такого.

— Не темни, Илья! Они приезжали к тебе, мы по сотовым отследили.

— Ко мне многие приезжают — бизнес.

— У него в кабинете досье на тебя нашли, очень интересное, к слову. Я не предполагал такого: один шестерых, да еще ножом…

— Слушайте, господин подполковник, — сказал я, — если вы полагаете, что я завалил Вараева, нужны доказательства! Вы же мой дом обнюхали, пальцы снимали, соскобы делали. Что-нибудь нашли?

— Нет.

«Еще бы! — подумал я. — Пальчики мы стерли, землю, куда кровь капнула, лопатой сняли, в пакетик уложили и вместе с напильником и срезанной петлей унесли в Новый Свет. Мы все-таки из внутренних войск…»

— Завалить несколько человек бескровно не получится, — сказал я наставительно. — Следы крови остаются, даже если их замыть.

— Знаю.

— Тогда какие претензии?

— Никаких. Подозрения не подтвердились. К тому же тебе незачем их убивать. Зачем они приезжали?

— Человека искали с опытом, как у меня. Насколько понял, проблемы у товарищей. Я отказался, они уехали — вот и весь разговор.

— С кем проблемы не говорили?

— Сказали б, если б согласился, но я их выпер. Нашли киллера! И вообще… Сильно горюешь, что они исчезли?

— Я-то нет, но наверху волнуются.

— Найдут других кормильцев.

— Ты поосторожнее: вдруг слушают!

— Пусть слушают! Как будто это секрет!

— Не мешало б снять с тебя показания. Ты далеко?

— В Краснодаре.

— Позвоню в местное отделение, зайдешь?

— Чтоб меня сразу в наручники?

— Обижаешь!

— Знаю я вас! Сделаем так! Напишу собственноручные показания, заверю подпись у нотариуса и вышлю. Идет?

— Хоть так! — согласился он. — Удачи, Илья! Я рад, что ты в порядке.

— Я тоже! — сказал я и отключился.

* * *

Новая форма привела бойцов в восторг. В роте давно с завистью поглядывали на мой камуфляж и берцы, а тут получить самим! Солдаты и офицеры (последних в роте появилось трое) с радостью переоделись, подогнали разгрузки, «броники» и шлемы. «Броники» не вызвали у них теплых чувств (ну, это до первого боя), а вот шлемы, легкие и удобные, понравились. Солдат можно было понять: местные каски походили на кастрюльки с полями, они сползали на глаза и натирали затылки. Новую форму предстояло обносить — чтоб стала второй кожей солдата, и я не давал людям роздыху. В мое отсутствие Рик и другие офицеры поработали на славу: я имел три взвода отменно подготовленных солдат. Оставалось обучить их воевать. Спецназ бывает разный. Армейский учат одному, в ФСБ — другому, во внутренних войсках задачи свои. Кавказ позволил мне прикоснуться к методике всех, теперь эти знания предстояло передать. Мы с Риком уезжали на полигон засветло и возвращались затемно. У меня имелись дела и на военном заводе, где я разместил заказы. С ними пришлось повозиться. Если с корпусами и начинкой особых проблем не возникло — необходимые материалы в Новой России имелись, — то с детонаторами вышел затык. На электрические я не рассчитывал, но даже простой, гранатного типа, потребовал от местных оружейников немалых усилий. Они долго не могли понять, для чего взрыватель должен срабатывать сразу после выдергивания чеки…

За день я смертельно уставал, это позволяло забыть то, что я не хотел вспоминать. Однако сны я контролировать не мог. Они приходили независимо от моей воли, с этим приходилось жить. Оставалось уповать на время: оно лечит.

В один из дней меня разыскал Зубов.

— В военном ведомстве недовольны тобой, — сказал озабоченно.

— Это с чего? — удивился я.

— Во-первых, ты им не подчиняешься, — стал перечислять Зубов. — Во-вторых, пресекаешь попытки вмешаться в учебный процесс, в-третьих, одел людей в непонятную форму. На это, между прочим, нужно согласие государя! Только он утверждает образцы обмундирования. В Петрограде все только и судачат о твоих солдатах. Чего только не говорят!

Это было правдой. Казарма роты располагалась в столице, и появление бойцов роты на столичных улицах вызывало огромный интерес. Я пробовал приказать, чтоб в городе солдаты носили обычные мундиры, но они правдами и неправдами облачались в камуфляж. Он выделял среди прочих военных, что давало возможность задирать нос и привлекать внимание женщин.

— На тебя пожаловались царю, — подытожил Зубов. — Жди инспекции!

— Скоро?

— Пара дней у тебя есть…

Яков оказался прав: Алексей появился на полигоне спустя означенное время. Эти двое суток я практически не спал: предстояло сделать очень многое. Последствия высокопоставленных визитов бывают непредсказуемые; я знал это по прежней службе. Самым неприятным, что могло случиться, было изъятие роты из моего подчинения и передача ее в обычную часть. Там моих веев, уже ощутивших себя спецназовцами, погонят в атаку строем. Вся работа насмарку! К тому же (я не хотел себе в этом признаваться) к роте я успел прикипеть. Из моих веев проглядывали отменные бойцы, не хуже тех, с кем я воевал бок о бок в России.

…Вереница экипажей подкатила к полигону в середине дня. Его императорское величество не привыкли вставать рано; да и трудно это после литра «Смирновской». По агентурным сведениям, Алексей вернулся к давней привычке. Мы плодотворно использовали отпущенный срок. Порученцев царя, велевших мне построить роту спозаранок и ждать высочайшего гостя, я отправил лесом. Они удалились, кипя от злобы, я не стал из-за этого расстраиваться. Решают не лакеи, а цари. Оставалось надеяться, что Алексею понравится.

Царь тяжело выбрался из экипажа. Адъютант подскочил помочь, но Алексей отмахнулся. Он зашагал к строю, я скомандовал: «Смирно!» — и рубанул строевым. Алексей хмуро выслушал доклад. Выглядел царь неважно. Глаза еще больше заплыли, лицо отекло — по всему было видать: не опохмелился.

— Показывай! — велел царь, когда я закончил.

Я повел его вдоль строя. Веи тянулись, поедая глазами начальство, но Алексея не впечатлило. Вернувшись к центру строя, он заложил руки за спину.

— Здорово, молодцы!

— Здравия желаем, ваше императорское высочество! — рявкнула рота.

— Хорошо орут! — оценил царь. — Но обмундированы… — Он ткнул пальцем в ближайшего солдата. — Это что такое? Почему оно пятнистое? Пугало! Кто разрешил?

Генералы, стоявшие поодаль, радостно зашевелились.

— Ваше императорское величество, — сказал я вежливо. — Вы велели мне подготовить роту как у себя. У нас спецназ одет именно так.

— Зачем?

— Для маскировки на местности.

— И помогает?

— Что вы видите там? — я указал на кустики в двадцати шагах.

— Кусты.

— Более ничего?

— Именно!

— Подпоручик Тертышкин! — рявкнул я. — К бою!

Пять фигур возникли из-за кустов с автоматами наперевес. Адъютанты царя рванулись телами прикрыть государя, но тот жестом велел им стоять.

— Изрядно! — Царь пошел к секрету. Я махнул Рику, веи забросили оружие за спину. — Изрядно! — повторил царь, подойдя ближе. — Мундиры здесь шили?

— Куплены в России.

— За чей счет?

— За личный.

— Не дали денег? — Алексей указал на генералов.

— Я не просил.

Царь хмыкнул.

— Хочу заметить, — сказал я, — что над рисунком этой ткани трудились целые институты. Это форма для войны, а не для парадов.

— Что ж, — сказал царь. — Орете хорошо, прятаться умеете, показывай, как воюете!

— Подпоручик Тертышкин! — велел я.

Рик скомандовал роте на исходную. Мы с Алексеем и подтянувшейся челядью поднялись на специально оборудованный помост. Преодоление ротой штурмовой полосы — эффектное зрелище, мы отработали его на славу. Веи один за другим прыгали на стенку, сигали в озерцо, ползли под колючей проволокой и стреляли по возникающим мишеням. Алексей и генералы смотрели не отрываясь. Заранее подготовленные заряды взрывались, забрасывая солдат комьями земли и заволакивая полосу пороховым дымом.

— Красиво! — сказал царь, когда все закончилось. — Ты это специально приготовил?

— Так точно! — признался я.

— На войне такого не будет: там все по-другому.

Я невольно испытал уважение к царю. Водка разрушала тело Алексея, но мозг пока держался.

— Что вы хотите видеть, ваше императорское величество? — спросил я. — Спецназ в атаку цепью не ходит. Его задача: диверсионные операции в тылу врага: уничтожение штабов противника, захват языков, устройство засад…

— Засаду! — велел Алексей.

Если вы пережили дрючку в российском спецназе, любая вводная не застанет вас врасплох.

— Прошу в машину! — сказал я. — Экипажи там не пройдут!

Я кривил душой: экипажи бы прошли, но мне хотелось похвастаться грузовиками. Адъютанты помогли Алексею забраться в кабину, генералы полезли в кузов, поминутно чертыхаясь, чем доставили мне незабываемое удовольствие. Им еще предстояло трястись на деревянных лавках. Если повезет, кто-то прикусит чрезмерно болтливый язык. Для царя больше подошел бы «УАЗ», но его я спрятал. Понравится Алексею — придется дарить. Мне опять в Краснодар?

Я сел за руль, через пять минут мы были на месте. У подножия небольшого холма, поросшего чахлым кустарником, стояли ростовые мишени, воткнутые в землю.

— Вражеская колонна! — пояснил я, когда все подошли. — Взвод Союза на марше, ровно тридцать человек. Прошу обратить внимание: мишени новые, без пробоин. Сейчас мы увидим, как пятеро моих бойцов уничтожат взвод.

— Пятеро? — удивился Алексей.

— Больше не требуется. Более того, я раздал каждому по десять патронов. Боеприпасы в походе следует экономить.

Мы отошли на безопасное удаление. Рик с бойцами по моему сигналу побежали на холм. Рик на середине пути достал из сумки продолговатый предмет, откинул ножки и воткнул их в землю склона.

— Что он делает? — спросил Алексей, вытягивая шею.

— Устанавливает мину.

— Ты купил ее в России?

— Здесь делали.

Рик тем временем покончил с установкой и побежал к кустам, разматывая шнур. Перед тем как залечь, оглянулся. Я поднял руку.

«Монка», изготовленная на местном заводе, грохнула не хуже нашей — и с тем же эффектом. Часть мишеней просто-напросто снесло, часть превратилась в лохмотья. Тут же дробно-дробно застучали выстрелы «АК». Через несколько секунд они затихли, и я пригласил царя спуститься. Некоторое время он и генералы бродили у мишеней, разглядывая их и тщетно стараясь найти уцелевшие.

— Изрядно! — сказал Алексей, подходя ко мне. — Изрядно. Пятеро наших против тридцати их. Бух! — Он вскинул ладони. — И никого! Знаешь! — Он взял меня за локоть. — Они на тебя ябедничали! — Он указал на притихших генералов. — И мундиры у тебя не те, и солдат-де остриг коротко. Правильно сделал, что остриг! Развели патлы! Незачем вшей разводить! Мне вейские уши не мешают! Всех остричь! — Генералы отшатнулись. — Спасибо, Илья Степанович! — Алексей внезапно обнял меня. — Не прогадал, когда доверил тебе роту! Эти будут воевать! А вот у них не знаю… — Он разжал объятья и поманил пальцем толстого генерала. — Компенсировать ему из казны затраты! — приказал строго. — Понял? Не восемьсот двенадцатый год, чтоб полки за свой счет снаряжать…

Что бы там ни было, но Алексей мне нравился. Не только мне. «Если б он руководил государством хотя бы два часа в день!» — говорил Зубов.

По отбытии гостей я объявил роте выходной, а сам с офицерами закатился в ресторан. Мы пили за здоровье государя, за победу над супостатом, за большие звезды на наших погонах и любовь прекрасных дам… Глаза мальчишек горели восторгом. Государь устроил им смотр и остался доволен. Они служат в элитной роте. По ходатайству командира их произвели в офицеры, хотя никто не окончил юнкерское училище. Немыслимая удача! Скоро война, а это великолепный случай отличиться! У них такой замечательный командир! Никто из них не думал, что может погибнуть: кто думает об этом в двадцать лет? Внезапно я поймал себя на мысли, что мне будет горько, если кого-то из моих ушастиков убьют. Так же горько, как после смерти Сергея. У веев тоже есть матери, и они любят своих сыновей… Зачем я снова ввязался? Надел форму, принес присягу?..

От этой мысли мне стало горько, и я напомнил офицерам, что завтра трудный день. Они послушно встали. Отправив Рика домой, я пошел бродить по Петрограду. Ноги сами вынесли меня к ее дому; осознав это, я замер и некоторое время стоял. Свет в окнах горел, я едва удержался, чтоб не постучать. Выругав себя, я подозвал извозчика и поехал домой.

Семья была в сборе и смотрела кино. Ула сидела в дальнем углу. По возвращении я держал ее в отдалении, да и она не стремилась сблизиться — чуяла вину. Пусть взрослеет! Антон примостился неподалеку от кузины. Рик сидел на диване с Еленой Гордиенко, они держались за руки и, по-моему, не понимали смысла происходящего на экране. За время моего отсутствия наш случайный знакомый с берега Невы и его дочь прописались в особняке, разве что не ночевали. Ефим Тарасович в моем присутствии чувствовал себя смущенно, вот и сейчас, увидев меня, вскочил с кресла. Рик с Леной моего появления не заметили.

— Илья Степанович! — шепнул Гордиенко. — Мы могли бы поговорить?

Я кивнул и повел гостя в кабинет. Пров подал нам коньяк.

— Илья Степанович, — Гордиенко мялся, — у меня деликатный вопрос. Как вы, наверное, заметили, Лена и Иллирик Иванович…

— Заметил! — подтвердил я.

— Боюсь, он попросит ее руки.

— Почему боитесь?

— Ну… — Он вздохнул. — Буду откровенен: Лена — бесприданница! Я тратил деньги на ее учебу и наряды, а на приданое не скопил. Жалованье маленькое…

— За неудачу дают придачу! — сказал я. — Ваша дочь неудача?

— Что вы! — обиделся он. — Леночка красива, умна, образованна, из нее выйдет замечательная жена и мать. Я воспитывал ее строго.

— Тогда в чем дело?

— Она дочь мелкого чиновника, а Иллирик Иванович — ари!

— Вы видели его уши?

— Кх-м! — закашлялся Гордиенко. — Но свидетельство-то есть! Офицер-ари вправе рассчитывать на выгодную партию.

— Предоставьте решать ему!

Словно в подтверждение моих слов в дверь постучали. На пороге возникли Рик с Леной: они не стали ждать окончания фильма. Лицо кузена выражало решимость, щеки Лены горели. Рик шагнул вперед. Лена попыталась остаться в дверях, но он за руку втащил ее в кабинет.

— Ефим Тарасович! — выпалил кузен. — Прошу у вас руки Елены!

Гордиенко испуганно посмотрел на меня. Я едва удержался, чтоб не рассмеяться.

— Батюшка! — Лена хлопнулась на колени.

Рик подумал и опустился рядом. Гордиенко смотрел растерянно. Я встал и снял со стены икону. Гордиенко неумело помахал ею перед парой, Рик с Леной приложились к образу и встали. Отец и дети замерли, не зная, что делать дальше.

— Поцелуйтесь! — посоветовал я. — Теперь можно!

Рик чмокнул невесту в щечку, затем он и Лена расцеловались с Гордиенко, после чего убежали. Гордиенко двинулся следом, но я остановил. Не приходилось сомневаться: за дверью целуются. Робко, неумело, но с такой любовью! Рику с Леной предстояло открыть сладость познания друг друга, каждый день будет нести им радость и бездну счастья. Подумав об этом, я едва не застонал.

— Выпьем! — предложил гостю. — За счастье ваших детей!

Он схватил бокал и осушил его разом. Я плеснул еще.

— Хоть и ждал, но все равно неожиданно, — он всхлипнул. — Что теперь? Даже не знаю! Шить подвенечное платье?

— Не спешите! — возразил я. — Свадьба после войны!

— Вы думаете?.. — встревожился он.

— Я знаю! Очень скоро. Возможно, через неделю.

Недели Рику с Леной очхи не дали…

18

Начальник Генерального штаба, высокий и сухопарый, отодвинул штору от карты и прочистил голос.

— Ну! — поторопил Алексей.

— Они высадились у Иван-Города. — Генерал ткнул указкой в карту. — Береговые батареи не смогли помешать: место высадки в стороне. Существенными сухопутными силами Иван-Город не располагает, начальник гарнизона не решился бросить их в бой. Очхи обошли город с тыла и окружили его. После чего к берегу подошли вражеские канонерки и открыли огонь. Гарнизон не вынес ожесточенной бомбардировки и выбросил белый флаг.

— Трусы! — сказал Алексей.

— Захватив Иван-Город, войска Союза беспрепятственно осуществили десантирование кавалерийской дивизии и полка пехоты. Полк остался удерживать плацдарм, а дивизия устремилась по дороге на Петроград. Помешать ей было некому. К вечеру пала Нарва…

— Твою мать! — выругался Алексей.

— В Нарве дивизия заночевала, но не приходится сомневаться: утром продолжит наступление. С учетом скорости конного марша можно предположить: в Петрограде они будут через два дня.

— Сведения точные? — спросил Алексей.

— Связь очхи нарушили, но на разведку вылетал аэроплан. Военный летчик, князь Горчаков, ручается за достоверность.

— Что думаете предпринять?

— В Петрограде нет сколь-нибудь значительных сил. В преддверии войны части выведены к границе. Остались жандармские формирования, юнкера… Против конной дивизии им не выстоять. Я приказал перебросить к городу корпус пехоты и две дивизии кавалерии. Они уже в пути. Кавалерия идет своим ходом, пехоту везут эшелонами. Однако расстояние слишком велико. Первые части ожидаются не ранее чем через три дня.

— Вы хотите сказать?.. — Алексей встал с кресла.

— Столица обречена. Необходимо немедленно эвакуировать государственные учреждения и, в первую очередь, царскую семью в Псков. Путь пока свободен.

— Ты охренел, генерал?!

Начальник Генштаба будто подавился.

— За всю историю Новой России не было случая, чтоб столицу эвакуировали! — бушевал Алексей. — Ее даже не осаждали! Как же, вашу мать, вы прошляпили такое?

— Ваше императорское величество! — осмелился генерал. — Вероломное нападение!

— Какое, хрен, вероломное?! У нас с Союзом нет мирного договора. Они, как и мы, могли напасть в любую минуту. Трудно было предусмотреть? Заблаговременно подтянуть к Петрограду войска?

— У нас не было для этого оснований.

— Разрешите? — Зубов выступил вперед.

Алексей кивнул.

— Месяц тому я направил в Генеральный штаб записку, в которой на основании имеющихся агентурных сведений сделал вывод о неизбежном десантировании войск Союза на побережье Новой России. Было даже указано, что цель неприятеля — Петроград. Аналогичную записку направил в Генштаб и командующий пограничным округом Ливенцов.

— Это так? — Алексей повернулся к генералу.

Тот кивнул.

— Почему не приняли мер?

— Генштаб счел эти предположения необоснованными.

— Вы? Сочли?! Какое у вас жалованье, генерал?

— Десять тысяч рублей!

— В год! С квартирными и прочими свыше тысячи в месяц. Казна платит вам большие деньги для того, чтоб вы думали, а не считали. Я избавляю вас от непосильного бремени начальника Генштаба. Свободны! Прошение об отставке напишете в приемной!

Генерал побледнел, положил указку и вышел.

— Нужен новый начальник Генштаба! — Алексей обвел взглядом присутствующих. Генералы подобрали животы и развернули плечи. — Ты! — Царь указал на Зубова.

— Ваше императорское величество, я жандарм! На этом посту нужен стратег.

— Эти, что ль? — Царь ткнул пальцем в генералов. — Да они уже обделались…

— Предлагаю Ливенцова!

— Войскового старшину! — ахнул кто-то из генералов.

— Чин — дело поправимое! — буркнул Алексей. — Почему Ливенцов? Обоснуй!

— Гордея Ивановича знаю с училища. Золотая медаль, блестящая служба. Как офицер Ливенцов проявил не только храбрость, но и редкое самообладание вкупе со стратегическим мышлением. В прошлую войну, заменив убитого командира полка, он прорвал фронт неприятеля и повел казаков в стремительный рейд по тылам противника. Это вызвало панику в армиях Союза и заставило их отступить. В конечном итоге рейд Ливенцова позволил нам выиграть кампанию. Любой другой офицер после такого подвига сделал бы блестящую карьеру!

— Отчего ж не Ливенцов?

— Женат на вейке. В Генеральном штабе сочли: это серьезное препятствие.

«А в царском дворце их поддержали!» — добавил Зубов мысленно.

Алексей задумался.

— Вызывайте Ливенцова! — сказал после молчания. — Пошлите за ним аэроплан!

— Ваше императорское величество! — заметил один из генералов. — Новый начальник Генштаба не привезет с собой войск. Петроград защищать некому. Мы настаиваем на эвакуации!

— Лучше б думали, как остановить очхи! — огрызнулся Алексей. — Надо выиграть время до подхода наших!

— Против дивизии Союза направить некого!

— Если у вас нет, я найду! — сказал Алексей. — Помогай ему бог! — Царь широко перекрестился.

* * *

Дорога спускалась с возвышенности и ныряла в распадок. Пологие склоны густо поросли лесом, высокие стройные сосны приступали к дорожному полотну, оставляя с обеих сторон полосы шириною метров в двадцать.

«Идеальное место для засады!» — подумал Кулешов.

Он достал бинокль и внимательно осмотрел склоны. Присутствия противника не наблюдалось. Беспокойство было излишним: час назад распадком прошел усиленный дозор. Солдаты прочесали склоны и никого не обнаружили. Да и не могли. По показаниям начальника Нарвского гарнизона, ближайшая крупная группировка войск Новой России — в Петрограде. О продвижении дивизии там уже знают (вчера над солдатами Союза летал аэроплан с трехцветными кокардами на крыльях), но быстро перебросить из столицы войска невозможно. Ускоренным маршем конница проходит пятьдесят-шестьдесят километров в день, а до Петрограда вдвое больше. Некого им перебрасывать. «Языки» что в Иван-Городе, что в Нарве единодушны: в Петрограде и полка кавалерии не наберется. Да и какая кавалерия? Конные жандармы, только и умеющие, что разгонять демонстрантов.

Кулешов ощущал на себе сотни взглядов. Командиры и солдаты явно недоумевали: почему он медлит? Дивизия ощутила вкус побед и рвалась вперед. Два города пали перед ее натиском, впереди ждала еще более заманчивая цель — Петроград. На знамени недавно сформированного соединения появятся слова «Иван-Городская», «Нарвская», а если удача не изменит дивизии, то и «Петроградская». В Союзе нет дивизии со столь славным списком побед!

Обманывать ожидания было нельзя, и Кулешов махнул рукой. Передовая рота тут же перешла на рысь, за ней двинулись упряжки трехдюймовок, следом — роты и батальоны. Остальные полки движутся в отдалении — с интервалом, предписанным уставом. Если передовая часть наткнется на противника и завяжет бой, остальные развернутся и придут на помощь. Кулешов тронул каблуками бока жеребца и занял место в порядках полка. Застоявшийся конь попытался перейти в галоп, но Кулешов удержал. Жеребец недовольно фыркнул и зарысил, как остальные.

…Вызов в Москву и предложение новой должности ошеломило Кулешова. После инцидента на границе, когда его отряд не сумел захватить проходчика, он ждал понижения, отправки в дальний гарнизон, а тут генеральская должность!

— Это я рекомендовал вас! — сказал ему Семенихин. — Союз формирует кавалерийские дивизии, опытных и толковых командиров отчаянно не хватает, ротами командуют выпускники училищ. — Нарком помолчал. — В предстоящей кампании на вашу долю выпадет сложная задача. Вы или покроете себя славой, или бесславно погибнете. Многое, очень многое будет зависеть от командира. Я надеюсь на вас, Феодосий Семенович!

Кулешов привык оправдывать доверие. В короткий срок завершил сплачивание дивизии, не жалел солдат и командиров, отрабатывая тактику операций. Подчиненные стонали, но не роптали. Интенсивная учеба оправдала себя. Дивизия высадилась на берег стремительно, перерезала пути отступления из Иван-Города, прервала телефонную связь со столицей. Солдаты и командиры действовали быстро и слаженно. Устрашенный противник сдался — штурма не понадобилось. Потери оказались ничтожные: с десяток убитых, вдвое больше раненых — главным образом от артиллерийского огня. В Нарве и вовсе обошлось без потерь. Конные роты ворвались в город в походном строю, ошалевший гарнизон не сразу понял, что перед ним враг, а когда понял, стрелять было поздно. Пленных Кулешов отправил в Иван-Город, в Нарве оставлен гарнизон, немногочисленный, но достаточный для поддержания порядка. Все шло как нельзя лучше, но Кулешова томило неприятное предчувствие. Служба на границе отучила его от легких побед, здесь они падали с неба.

Полк быстро втянулся в распадок. Кулешов крутил головой, осматривая склоны, но не видел ничего подозрительного. Масштабную засаду скрыть трудно: солдат шевельнется или конь заржет… Веи могли прибыть и на грузовиках, но те движутся не быстрее лошади. Автомобили с их тонкими шинами в мягком грунте вязнут, им нужно шоссе, дозор грузовики непременно бы заметил.

Вековые сосны по обеим сторонам дороги тянули ввысь свои медные стволы, Кулешов внезапно заметил на одном из них дощечку. Она была привязана к дереву у самых корней и выкрашена в защитный цвет.

«Это для чего?» — удивился комдив и присмотрелся.

Никаких надписей на дощечке не было.

«Странно! — подумал Кулешов. — Они так помечают деревья для вырубки?»

Подумав, он отклонил эту мысль. Спелых сосен по обеим сторонам дороги хватало, однако дощечки попадались метров через тридцать и только по правой стороне.

«Может, хотели что-то написать, но не успели?» — предположил комдив.

По зрелому размышлению это казалось глупым, а иного на ум не приходило. Кулешов почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой: он не любил непонятного. Комдив повернулся, чтоб подозвать вестового, но в этот миг лес взорвался.

Кулешова оглушило, окатило горячим воздухом, пылью и щепками. Жеребец под ним захрапел и повалился на бок, придавив крупом ногу всадника. На короткий миг комдив потерял сознание, а когда очнулся, то ощутил под левым боком жесткие камни булыжного полотна. Приподняв голову, Кулешов не увидел колонны, еще минуту назад рысившей по дороге. Люди, лошади — все лежали на мостовой. На склоне валялись рухнувшие сосны, многие упали вершинами на дорогу. Кто-то ошалело пытался встать, но тут же падал. Притупленный взрывами слух Кулешова различил выстрелы. Стреляли часто-часто и без перерыва, как будто огонь вел по меньшей мере полк. Но полка в лесу не было, комдив мог в этом поклясться! Полк не спрячешь за деревьями…

Стрельба понемногу стала стихать. Из-за ближайших деревьев выскочили двое и побежали к дороге. Несмотря на ситуацию, комдив едва не вскрикнул. На врагах была странная форма пятнистого цвета, шлемы в матерчатых чехлах, но, самое главное, лица раскрашены: зеленой, черной и желтой краской. Это делало их неотличимыми на фоне местности. У первого из бежавших в руке был пистолет, второй держал необычное ружье с длинным изогнутым магазином. Кулешов попробовал встать, но конская туша прижала ногу намертво. Комдив на ощупь отыскал кобуру и вытащил револьвер. Тем временем враги приблизились. Тот, который с пистолетом, был высок и широкоплеч, второй пониже.

— Ищи! — велел высокий, выбегая на дорогу. — Должен быть здесь! Я в бинокль видел ромбы на петлицах. Возможно, уцелел.

«Это он обо мне! — догадался Кулешов. — Хрен вам! Генералы в плен не сдаются!»

Он вскинул револьвер и выстрелил в подбегавшего врага. Кулешов мог поклясться, что попал, причем в грудь, но пуля не оказала воздействия на плечистого. Это было невероятно! Револьверная пуля, выпущенная в упор, валит лошадь, однако враг по-прежнему бежал. От удивления Кулешов помедлил и не успел поднести револьвер к виску. Набежавший гигант носком ботинка выбил оружие.

— Здесь он! — крикнул спутнику. — Конем придавило!

Подбежавший солдат помог высокому вытащить комдива из-под конского трупа. Генерала поставили на ноги и подтолкнули в спину. Ушибленная нога ныла, но идти было можно. Кулешов захромал в указанном направлении и спустя минуту оказался в лесу. Конвоиры остановились, и генерал смог их лучше рассмотреть. Высокий спрятал пистолет в кобуру и достал из кармашка на груди продолговатую коробочку с коротким штырьком. Он нажал кнопку, и коробочка зашумела.

— Рик! — крикнул высокий в коробочку. — Что там с пушками?

В коробочке послышалось бормотание, Кулешов не разобрал слов.

— Оставь в покое зарядные ящики! — велел высокий. — Неизвестно, куда снаряды полетят после взрыва. Нас же ими и забросает. Действуй, как договорились: заряд в дуло — и поджигай! Пленных не ищи: у меня тут целый генерал!

«Это у них рация! — догадался Кулешов. — Какая маленькая! Господи, да это…» — внезапно догадался он.

— Всем отходить к грузовикам! — крикнул высокий в коробочку и сунул ее в кармашек.

— Кто вы? — спросил Кулешов, воспользовавшись моментом.

— Отдельная Его Императорского Величества гвардейская рота специального назначения, — ответил высокий.

— Рота? — изумился Кулешов. — Вы хотите сказать, что это, — он указал на дорогу, — сделала рота?

— Сто четырнадцать человек, включая меня и тех, кто охраняет грузовики, — уточнил высокий. — У меня рота не полного состава.

В отдалении грохнул взрыв, затем — второй, третий, четвертый…

— Ага! — сказал высокий. — Пушек больше нет. Пора! — Он подтолкнул генерала.

Кулешов двинулся в указанном направлении. Высокий незнакомец шагал впереди, комдив — следом, сзади страховал солдат с ружьем. По мере движения к ним присоединялись другие; скоро генерал оказался в плотном окружении людей в пятнистой форме. Они возникали из чащи внезапно, как тени, стало ясно, почему дозор их не заметил. Скоро все вышли на проселочную дорогу, проложенную для вывозки леса. Вырубки справа и слева подтверждали эту догадку. На дороге стояли грузовики незнакомой комдиву модели: большие, на высоких колесах с широкими шинами.

«Эти по грязи пройдут!» — понял Кулешов.

Возле машин толпились солдаты в пятнистой форме, при виде высокого они замерли. Поджарый вей побежал им навстречу.

— Господин капитан! — Он вскинул ладонь к шлему. — Личный состав роты на месте!

— Потери? — спросил капитан.

— Трое раненых. Все легко.

— Я же говорил: не соваться на дорогу! — раздраженно сказал высокий.

— Задело при минировании пушек. Прислуга стреляла.

Кулешов невольно ощутил гордость: его солдаты сопротивлялись! Пусть с таким ничтожным результатом, но все же…

— По машинам! — скомандовал высокий.

Пятнистые полезли в кузова, Кулешова втащили и усадили на деревянную лавку. С обеих сторон его зажали; о том, чтоб вырваться, и думать было смешно. Кулешов и не думал, во все глаза рассматривая экипировку необычной роты. Грудь, живот и спины солдат закрывали толстые жилеты. Как догадался Кулешов, это были защитные кирасы. Потому его револьверный выстрел оказался безрезультатным. Поверх кирас на солдатах были надеты другие жилеты — с многочисленными карманами на груди и даже на спине. Карманы были оттопырены, и комдив понял, что внутри магазины к ружьям. Сами ружья имели пистолетные рукоятки и малый калибр.

«Нарезной ствол, автомат, — определил генерал. — Отсюда такая плотность стрельбы. Такого оружия у веев никогда не было. Это он! Больше некому!»

— Как зовут вашего командира? — спросил Кулешов у сидящего рядом солдата. — Того, кто взял меня в плен?

— Капитан Князев! — улыбнулся солдат.

«Он! — утвердился в своем мнении Кулешов. — Как, однако, он оказался здесь, да еще среди веев? Генеральный секретарь ему паспорт вручал!»

Ответа на этот вопрос не было, и генерал стал смотреть поверх заднего борта. Грузовики, раскачиваясь на неровностях дороги, выбрались из леса и затряслись по булыжному полотну.

«Пятьдесят-шестьдесят километров в час, — определил Кулешов. — Не удивительно, что они оказались здесь и успели устроить засаду!»

Генерал понимал, что успокаивает себя, ищет оправдание случившемуся, но ничего поделать с собой не мог. Мгновенный разгром конного полка ужасал. Одна рота уничтожила тысячи! Пусть не всех: часть солдат наверняка уцелела, другие ранены, но полк как боевая единица перестал существовать. Идущие следом наверняка слышали взрывы и сейчас спешат на помощь. Подойдя ближе, полки развернутся в боевой порядок, командиры вышлют дозоры. Противника они не обнаружат и займутся ранеными, уцелевшими солдатами, расчисткой дороги. На все уйдет день, не меньше. Темп броска на Петроград потерян безвозвратно. Наверняка кто-то из солдат видел, как комдива пленили, это не доставит командирам полков решимости. Они остановятся и запросят у Москвы инструкции. Это займет несколько дней. Наступление на Петроград сорвано.

Кулешов едва не застонал от этой мысли, но усилием воли сдержался. Семенихин был прав: его ждала великая слава или бесчестье. Выпало второе…

Грузовик затормозил, солдаты посыпались из кузова. Кулешова вытащили на мостовую. Он понял причину остановки: рядом с дорогой заходил на посадку самолет с трехцветными кокардами на крыльях. Самолет коснулся колесами земли и покатил по направлению к дороге. У самых грузовиков он остановился, мотор чихнул, и винт перестал вращаться. Пилот вылез из кабины и побежал навстречу командиру Князеву. На обочине они встретились и обнялись.

— Илья! — вскричал пилот, отстраняясь. — Я пролетал над дорогой и все видел! Это невероятно! Мамаево побоище! Дивизия лежит!

— Полк! — возразил Князев. — Причем часть уцелела.

— Твои потери?

— Трое раненых. Заберешь в Петроград?

— Троих не усажу, да и незачем. В Ораниенбауме развернут госпиталь, это всего двадцать верст. А вот его, — летчик указал на Кулешова, — я бы забрал!

— Выпрыгнет из кабины! — сказал Князев. — Или открутит чего. Зубами трос перегрызет. Он такой: стрелял в меня! Если б не «броник»…

— Свяжем и засунем в гаргрот!

— Ладно! — сказал Князев, подумав. — Забирай! Девать все равно некуда. Мы остаемся: вдруг очхи продолжат?

— Господин Князев! — окликнул Кулешов. — Перед тем как меня увезут, могу я поговорить с вами? Наедине.

Капитан кивнул, они отошли в сторонку.

— Я знаю, кто вы! — сказал Кулешов. — Я командовал пограничным отрядом, пытавшимся захватить проходчика в станице.

— Что из того? — спросил Илья.

— Вы же перешли на сторону Союза! Помогли нам справиться с эпидемией! Генеральный секретарь вручил вам паспорт, я читал в газете. Почему вы здесь и воюете против нас?

— А вы здесь почему? — спросил Илья. — Насколько знаю, никто не звал?

Кулешов умолк.

— Я действительно получил паспорт из рук вашего генсека, — сказал Илья, — только я его об этом не просил. Я помог Союзу с лекарствами, в благодарность меня лишили свободы. Мне с товарищем пришлось бежать.

— Я не знал! — пробормотал Кулешов.

— В Петрограде, который вы пытались захватить, живут дорогие мне люди. Меня не принуждали встать на их защиту; я сделал это добровольно. И продолжу воевать, пока не установится мир. Я ответил на ваш вопрос?

— Мы проиграем эту войну! — сказал Кулешов.

— Кто знает? — возразил Князев. — Роты сражений не выигрывают. А вот для вас война кончилась… — Он сделал знак солдатам.

Подбежавшие веи связали генерала, подняли его и уложили в гаргрот. Пилот захлопнул крышку, и Кулешов услышал, как заработал мотор. В следующий миг самолет задрожал и стал разгоняться.

«Недолго же я воевал!» — подумал комдив…

* * *

Зубов обвел собрание долгим взглядом. Пришли все. Владельцы заводов, газет, пароходов…

«Почуяли!» — подумал полковник.

— У меня для вас, господа, пренеприятное известие! — сказал Зубов, театрально закладывая руки за спину. — В связи с открывшимися военными действиями государь подписал указ о чрезвычайном положении. Полагаю, никто не сомневается в необходимости такой меры. Наступление Союза на Петроград с божьей помощью отбито, наши войска освободили Нарву и сейчас добивают очхи у Иван-Города, однако война только начинается…

— Не томи, Яков Сильвестрович! — перебил Зубова купец в первом ряду. — О положении на фронтах сами знаем! Зачем собрал?

— Экий вы нетерпеливый, Кузьма Акимович! — усмехнулся полковник. — Ладно… Указом даны чрезвычайные полномочия Корпусу жандармов и мне, как его начальнику. В частности, заключать под стражу без предъявления обвинения любое лицо, в отношении которого есть подозрения в подрывной деятельности. Отписывать состояние указанного лица в казну, включая движимое и недвижимое имущество, средства в банках и наличные деньги…

Собрание зашумело.

— За что? — воскликнул все тот же купец.

— За то, дражайший Кузьма Акимович, что вы и все, здесь собранные, долгое время готовили в стране революцию. Давали деньги подпольщикам на их темные дела, организовывали демонстрации, печатали в своих газетах гнусные статейки о царской семье…

— Не докажешь! — воскликнул купец.

— Мне и не нужно! — усмехнулся Зубов. — Я знаю. Вот ты, Кузьма Акимович, пожертвовал пятьсот рублей на издание нелегальной брошюры «За что мы боремся?». Сидящий рядом Федот Кириллович дал тысячу партии социалистов на проведение в Петрограде демонстраций. (Названный Зубовым купец побледнел и потупился.) Я досконально знаю, кто из присутствующих кому и сколько выделял на революцию. В моем ведомстве в шапку не спят. Материальная помощь подрывным элементам является тягчайшим преступлением против государства. Прежде я не мог привлечь вас к ответственности; как справедливо заметил Кузьма Акимович, доказательств недоставало. В суде да с вашими адвокатами дело развалилось бы. Только ныне адвокаты без нужды.

Собрание подавленно молчало.

— В связи с изложенным предупреждаю: игры в революцию закончены! Попытки разложить армию изнутри или взбудоражить тыл будут пресекаться решительно и жестоко! В конце концов, это в ваших же интересах. Или вы думаете, что коммунисты, победив в войне, преисполнятся к вам благодарности?

— По крайней мере, у них равенство! — буркнул первый купец.

— Именно, Кузьма Акимович, равенство! В том числе имущественное. Ваши заводы, капиталы будут национализированы, а сами вы в поте лица будете зарабатывать хлеб насущный, подвизаясь на бывшем своем заводе простым рабочим. Вы этого желаете?

— Яков Сильвестрович! — Посреди собрания встал худой высокий купец. — Не агитируй! Сами понимаем! Скажи, что делать?

— Вот это правильно! — одобрил Зубов. — Сделать вам предстоит следующее. Всякая помощь революционерам, как я сказал, прекращается раз и навсегда. Освободившиеся капиталы направляются на благо Отечества: устройство госпиталей и лазаретов, помощь инвалидам и вдовам. Принадлежащие вам газеты пробуждают в народе патриотические чувства, для чего много и подробно пишут о подвигах наших солдат и офицеров. И не только веев! Мне хотелось бы, чтоб на страницах газет нашло достойное освещение поведение ари, не щадящих живота своего на фронтах или помогающих Отчизне в тылу. Противоречие между положением веев и ари пока не устранено, но в годину испытаний общество должно сплотиться перед главной угрозой…

— Где ж найти такого ари, — усмехнулся первый купец, — чтоб не щадил живота своего? Они все больше по дворцам да кабинетам!

Собрание засмеялось.

— Справедливый вопрос! — согласился Зубов. — Но у меня есть ответ. Запишите или запомните! Его зовут Князев Илья Степанович…

19

— Эвакуация четвертой кавалерийской дивизии из Иван-Города завершена! — доложил начальник Генерального штаба. — Благодаря туману наши суда успешно проскользнули мимо военных судов противника. Кавалерия выгружена в порту Одессы.

— Отчего прямо не сказать: остатки кавалерии?! — язвительно спросил Курочкин. — Сколько мы потеряли в конечном итоге?

— Две трети состава дивизии.

— Ее придется формировать заново.

— Это война, товарищ Верховный главнокомандующий! — заметил Семенихин.

— Сам знаю, что война! — огрызнулся генсек. — Но хотелось бы знать: за что гибли наши люди? Наступление на Петроград провалено! Командир дивизии в плену! Позор! Что мне обещали?

— Я не обещал! — сказал нарком.

— Как? — удивился Курочкин.

— Захват Петрограда был бы удачным стечением обстоятельств. Не сложилось.

— И этому помешал ваш Князев! Я предупреждал! Рота разгромила кавалерийский полк! Применено новейшее оружие!

— У них его нет! — возразил Семенихин. — Купить в России оружие частному лицу невозможно. Ничего нового рота Князева не применила. Фугасное минирование и скорострельные ружья. Если б Кулешов не был так беспечен и тщательно обследовал путь движения, разгрома не случилось бы.

— По окончании войны Кулешова — под трибунал!

Семенихин послушно склонил голову.

— Хочу напомнить, товарищ Верховный главнокомандующий, что удар на Петроград изначально планировался как отвлекающий. Захват столицы нам ничего не дал бы. Подошедшие части противника закупорили б дивизию в городе, после чего методично уничтожили. Порт Петрограда служит базой военного флота Новой России, там полно кораблей противника, эвакуация невозможна.

— Могли б послать подкрепления!

— С появлением у Иван-Города наших частей флот противника усиленно патрулирует западное побережье. Десант перехватили бы и уничтожили. То, что нам удалось эвакуировать остатки четвертой дивизии, — неслыханная удача.

Начальник Генштаба с благодарностью посмотрел на наркома.

— А теперь взглянем на стратегическую ситуацию. Рейд дивизии Кулешова вызвал переполох в стане противника. С мест постоянной дислокации были сняты и переброшены под Петроград две кавалерийские дивизии и пехотный корпус. Это почти половина армии Новой России. В результате оголился центр страны, чем мы немедленно воспользовались. На восточном побережье Новой России высажены три кавалерийские дивизии Союза и две пехотные. Не встречая сколь-нибудь серьезного сопротивления противника, наши войска продвигаются вперед. Захвачены три из пяти самых плодородных областей Новой России. Урожай отсюда не успели вывезти. Это миллионы пудов зерна!

— Хочу напомнить, — встрял Курочкин, — никаких реквизиций! Веи — наши братья, мы не должны их обижать. Зерно и другие продукты должны быть выкуплены по твердым ценам!

— Командующему восточной группировкой дан соответствующий приказ и выделены средства. Закупочные цены установлены выше обычных. Нам это выгодно. Зерно обойдется много дешевле, чем по ценам петроградских плутократов, одновременно мы завоюем лояльность крестьян.

— Тем более что с окончательной победой золото все равно станет нашим! — усмехнулся Курочкин. — Похвально, Родион Савельевич! Но как быть с этим Князевым? Его побег — твое упущение!

— Не снимаю с себя вины.

— Мне доложили: Князев до сих пор гражданин Союза и капитан Красной армии! Безобразие!

— Лишить гражданства и звания не трудно. Только зачем? Князев — подданный Новой России, попав в наши руки, становится обычным военнопленным, права которого охраняются законом. А вот гражданин Союза, перешедший на сторону врага…

— Подлежит суду и расстрелу! — продолжил Курочкин. — Умно! Согласен!

— С вашего позволения, товарищ Курочкин, я отправлюсь в действующую армию, где прослежу за исполнением ваших указаний.

— Поезжай! — одобрил генсек. — Я, в свою очередь, отправлюсь к границе. Наши войска слишком долго там топчутся. Надо разобраться и воодушевить!

«Это обойдется в тысячи жизней!» — подумал Семенихин, но благоразумно промолчал.

— Цель известна, задачи ясны, — сказал Курочкин, вставая. — За работу, товарищи!

* * *

Ливенцов потер красные глаза.

«Не спит!» — понял я.

— Ты был прав насчет кавалерийских дивизий, — сказал он. — Только мы не угадали с главным ударом. Рейд на Петроград был отвлекающим маневром. Они принесли в жертву дивизию, чтоб получить стратегическое преимущество. Для них солдаты, как патроны, — расходный материал. Мы б на такое не пошли. Смотри! — Он подвел меня к карте. — Войсками Союза захвачены восточные и часть центральных областей Новой России. Если б мой предшественник не испугался и не оттянул к Петрограду половину армии, мы б остановили врага у побережья, заперев его на плацдарме. Однако противодействия не было, кавалерия Союза вырвалась на оперативный простор. Остановить ее сейчас трудно. Переброска и сосредоточение наших войск идет, но нужно время. Положение с каждым днем ухудшается. Фронт все более растягивается, противник владеет инициативой. Продвижение дивизий Союза надо остановить!

— Одной ротой не справиться! — заметил я.

— Смотря какой ротой! — улыбнулся Ливенцов. — Ты воевал. Что самое неприятное на войне?

— Неопределенность.

— Говоря военным языком, отсутствие достоверной информации о противнике. А теперь представь: ты командир дивизии Союза! Твои полки движутся по незнакомой территории, во вражеском окружении, темп наступления высокий, тылы отстают, коммуникации увеличиваются, связь с главным командованием неустойчива. В любой момент можно ждать нападения противника, причем неизвестно откуда. Сплошного фронта нет, дивизии движутся по расходящимся направлениям, интервал между ними составляет десятки километров, связь с соседом справа и слева затруднена, если не потеряна вовсе. И вдруг тебе доносят: в тылу появился противник, который перерезал коммуникации, громит отстающие части и вообще ведет себя дерзко и решительно. Твои действия?

— Остановиться и выяснить обстановку.

— Правильно! Одновременно над твоими частями появляется вражеский аэроплан, который сбрасывает листовки, а в листовках тех говорится, что дивизия окружена армией противника, солдат и офицеров ждет неминуемая гибель, единственный выход — сдаться в плен!

— Неплохо! — оценил я. — Кто придумал?

— Зубов! В училище он писал курсовую работу: «Влияние слухов на моральное состояние воюющей армии». Получил золотую медаль… Жаль, что работу положили под сукно. В прошедшую войну рейд по тылам противника осуществил казачий полк. Прорвав фронт Союза, он перерезал коммуникации противника и стал громить его тыловые подразделения, сжигать склады с амуницией, уничтожать припасы. Листовок тогда не было, но хватило самого появления казаков. Солдаты не любят, когда на них нападают с тыла, это пробуждает у них панику. А теперь представь ситуацию: в тылу наступающих кавалерийских дивизий появляется неизвестный враг. Он передвигается на быстроходных грузовиках, его солдаты необычно одеты и вооружены, к тому же неуязвимы для пуль. Разгромив гарнизон или уничтожив склад, они исчезают так же быстро, как появились. Пленных оставляют на месте, объясняя тем, что их подберет наступающая армия, а они — всего лишь передовой отряд. Ты б запаниковал?

— Рано или поздно они спохватятся, развернут фронт и прихлопнут нас, как тараканов!

— А ты не жди! Нанеся удар, рота выйдет из расположения врага. Сплошного фронта нет, дороги свободны. Пока дивизия завернет фронт, чтоб уничтожить противника, того и след простыл! Маневренная война! Тем временем по тыловой рокаде рота передвинется севернее или южнее и зайдет в тыл очередной дивизии. У врага сложится впечатление, что против него действует несколько мобильных, отлично обученных и вооруженных частей. Ему придется несладко.

— Как и нам, если наткнемся на наступающую часть!

— Авиационная разведка обеспечит свободные пути. В твое подчинение передается отряд князя Горчакова в составе трех самолетов. Ты сможешь обеспечить их рациями?

— Найдем! — сказал я.

— Как тебе план?

— Гениальный, ваше превосходительство!

— Хочу заметить, — сказал Ливенцов, улыбаясь в усы, — что грубая лесть в отношении непосредственного начальника воспринимается последним не так, как на то рассчитывает льстец.

— Он ни на что не рассчитывает! Как начал войну командиром роты, так и закончу!

— Редкий случай, когда я согласен! — вздохнул Ливенцов. — Ты мне нужен именно в этом качестве.

— Договорились! — Я застегнул планшет.

— Илья! — предупредил Гордей. — Не лезь на рожон! Нельзя недооценивать противника.

— Да ладно! — хмыкнул я. — Тоже мне, кентавры!

* * *

Голос солдата был испуганным:

— Товарищ лейтенант! Там…

Сомов вскочил и автоматическим движением застегнул воротничок гимнастерки. Спустя минуту он был на КПП. У еловой жерди, изображавшей шлагбаум, стоял легковой автомобиль неизвестной Сомову марки: с высоким клиренсом и закругленными углами капота. За легковушкой виднелась колонна грузовиков: больших, незнакомых. Высыпавшие из грузовиков солдаты в странной пятнистой форме держали на изготовку ружья с кривыми магазинами. У шлагбаума, заложив руки за спину, прохаживался высокий плечистый командир в такой же пятнистой форме и шлеме.

«Это кого ж принесло? — мысленно присвистнул Сомов. — Никогда таких не видел!»

— Лейтенант! Ко мне! — прорычал плечистый, завидев Сомова.

И столько было в его голосе силы и власти, что Сомов побежал, а за пять шагов до командира, как то предписывает устав, рубанул строевым.

— Командир взвода охраны лейтенант Сомов!

— Капитан Князев! — представился плечистый. — Особая рота наркомата государственной безопасности. Что охраняете?

— Артиллерийский склад. Снаряды, гаубичные выстрелы, ружейные патроны.

— Поэтому склад в лесу?

— Согласно уставу, товарищ капитан!

— Людей сколько?

— Взвод.

— Быстро собрать можешь?

— Свободных от службы?

— Всех!

— А как же часовые?

— Ты что, лейтенант, ничего не слышал? Веи прорвали фронт и стремительно наступают! У меня задание: взорвать склад, пока его не захватили!

Новость ошеломила Сомова и одновременно насторожила. Политрук много раз твердил им о бдительности.

— Можно ваши документы? — спросил он, делая знак часовому. Тот как бы невзначай отступил и снял с плеча ружье.

— Пожалуйста! — Князев полез в нагрудный карман и достал удостоверение. — Вот!

Сомов взял и внимательно рассмотрел. Удостоверение было подлинное: подписи и печати на месте, фотография совпадала с оригиналом. Что-то все же было не так, лейтенант попытался понять что, но так и не сообразил. Удостоверение вернулось владельцу.

— Письменный приказ! — Сомов протянул руку.

— Ты охренел, лейтенант? — возмутился Князев. — Когда его писать? Самому велели по телефону!

— Извините, товарищ капитан! — сказал Сомов. — Без письменного приказа не могу.

К его удивлению, капитан не стал орать, топать ногами и грозить ему расстрелом.

— На этот счет у меня есть указание, — сказал спокойно. — В случае отказа охраны покинуть объект уничтожить ее. Со мной рота. Мои люди уже окружили склад, твои часовые на прицеле. Стоит раздаться выстрелу, и они откроют огонь. Часовой, что за твоей спиной, давно на мушке, он не успеет поднять ружье. Хочешь ты этого, лейтенант, или нет, но склад я взорву. Людей только жалко. А тебе?

Сомов почувствовал, что вспотел.

— Товарищ капитан! — сказал жалобным тоном. — Хотя б расписку от вас!

— Это пожалуйста! — согласился Князев.

Они зашли в караулку, где Сомов протянул капитану журнал. Тот взял карандаш и большими буквами поперек страницы написал:

«Склад лейтенанта Сомова взорван мной, капитаном Князевым, по приказу командования».

Поставил дату и расписался.

— Годится?

Сомов схватил журнал и сунул в планшет.

— Поблизости есть еще склады? — спросил капитан.

— В городке в пяти километрах отсюда, — сказал Сомов, мгновенно сообразив, что в случае чего отвечать придется не одному. — Большие строения на окраине.

— Эти сожжем! — пообещал капитан и поднес к глазам часы на запястье. — У тебя пять минут, лейтенант! Время пошло!

Когда ровно через пять минут Сомов во главе перепуганного взвода подбежал к шлагбауму, здесь царила суета. Машины, развернувшись капотами в противоположную сторону, рычали моторами, у штабелей со снарядами сновали солдаты в пятнистой форме, один, тряся гильзой от выстрела крупнокалиберной гаубицы, высевал от штабеля пороховую дорожку.

«Капитан сказал правду! — подумал Сомов. — Диверсанты наверняка привезли бы взрывчатку с собой. Однако они сильно рискуют: порох горит быстро!»

Их никто не остановил, и взвод затрусил лесной дорогой подальше от склада. Как только они скрылись из виду, капитан сказал солдату с гильзой:

— Кончай цирк! Передай подпоручику Тертышкину: пусть поджигает запалы! И чтоб через минуту все в машинах!

Только отбежав с километр, Сомов понял, что смутило его в удостоверении капитана. Эмблемы на фото были летные. Это было последней мыслью лейтенанта. Затем началось такое, что мысль у него и его подчиненных осталась одна.

* * *

Вещевые склады мы захватили просто. В уездный центр колонна ворвалась под аккомпанемент взрывающихся снарядов, городок стоял на ушах, и главный интендант, едва услыхав мою легенду, с облегчением слинял, даже не спросив документов. Мое капитанское удостоверение, выданное в Союзе, не пригодилось. Очхи поскупились со званием: капитан Новой России де-факто был майором; в Союзе сделали вид, что об этом не знают. Их можно было понять: майор, ремонтирующий моторы… Как бы то ни было, но книжечка пригодилась.

Склады расположились в огромных амбарах, ранее сюда свозили зерно, а сейчас закрома были завалены тюками с военной формой, портяночным полотном, связками новеньких ботинок, ящиками с консервами и мешками с концентратами. Сжигать это добро было безумно жалко, но у войны своя логика. Пока бойцы поливали стены складов бензином, я распорядился загрузить консервы и сухие пайки в резервный грузовик — никогда не знаешь, что понадобится. Склады запылали, мы прыгнули в машины и двинулись дальше.

С этого момента меня понесло. Легкость, с которой мы проникли в глубокий тыл противника и уничтожили два важных объекта, вскружила головы не только веям, но и их начальнику. Полученный мной приказ гласил: «Уничтожать склады противника, сеять панику в его тылу». Мы начали сеять. Ни я, ни мои подчиненные понятия не имели, как это делается, посему действовали по наитию. Центральные районы Новой России — земледельческие, уездные центры представляют собой большие станицы, построенные по одной схеме: длинная главная улица и отходящие от нее улочки и переулки. Сигналя в клаксоны и постреливая, мы врывались на главную улицу, пролетали ее на скорости и, послав на прощание очередь в здание с красным флагом на крыше, исчезали в пыли. Выстрелить нам вслед, как правило, не успевали.

На кавалерию очхи мы напоролись, оставив за спиной очередную станицу. Большая колонна рысила нам навстречу, к счастью, мы заметили ее первыми. Приказав роте рассыпаться в цепь, я подождал, пока противник поскачет, и скомандовал: «Огонь!» Сотня автоматов ударила оглушительным залпом, после чего рассыпалась дробным, частым треском. Бойцы, которым наскучили бескровные эскапады, обрадовались возможности пострелять и лупили, пока не высадили по магазину. К тому времени стрелять было не в кого: колонна рассыпалась по полю — нахлестывая коней, очхи удирали кто куда. Рота погрузилась в грузовики и поехала к месту, где противника застал огонь. Попасть в гарцующего всадника трудно, к тому же стреляли мы издалека. На дороге лежало всего несколько тел, в основном раненые. Один очхи, видимо, свалившийся с коня, притворялся убитым, его подняли и подвели ко мне.

— Как называется ваша часть? — спросил я дрожащего солдатика.

— Маршевый батальон. Пополнение третьей дивизии.

Я сообразил, что нам повезло. Будь батальон строевым, нам пришлось бы кисло. Я вступил в бой, не определив силы врага. Случись в этой части грамотный командир, он бы понял: перед ним рота, после чего нам пришлось бы отбиваться и прорывать фронт. Борта и дверцы кабин «ГАЗов» заблиндированы бронежилетами, ружья очхи стреляют всего на триста метров, но потерь избежать бы не удалось. Грузовик не БТР. Пуля в радиатор, пули — в колеса, и мобильная часть становится пешей. После чего ее раскатывают из подоспевших минометов или орудий. Удача спасла легкомысленного дурака. Мысленно отругав себя, я велел пленному помочь раненым. Мы стащили их на обочину и поехали.

Встреча с маршевой частью была случайной: мы делали пакости в разрыве наступающих дивизий. На всякий случай я решил подстраховаться. Вызванный по рации Горчаков немедленно прилетел и спустя сорок минут доложил, что дороги свободны. На пути лежала станица, миновать ее не получалось, и я решил ехать мирно. Мы спокойно катили по главной улице, внезапно она свернула, и колонна оказалась на большой площади. С первого взгляда я понял, что попал в ловушку. Заполонившая площадь толпа и с десяток конных повозок мешали нам проехать, но это были семечки. Плотно сбившихся людей охраняли солдаты с ружьями на изготовку. При появлении грузовиков они дружно развернулись и прицелились в нас. В цепи я углядел командира, отдавшего команду. Похоже, лимит лопухов на сегодня был исчерпан.

Приказав всем оставаться на местах и действовать по обстановке, я выпрыгнул из кабины и зашагал к противнику. Черные зрачки ружей сопровождали меня. В любой момент мог прозвучать приказ… Идти было неприятно, но я заставил себя оценить обстановку. Очхи было немного: человек пятнадцать. Мои веи перестреляют их в считаные секунды. Беда заключалась в том, что стрелять было нельзя. За солдатами противника роилась толпа. Если даже без промахов, то пуля калибра 7,62, выпущенная из «калаша», пробьет тело врага и найдет жертву в толпе. За пятнадцать очхи — пятнадцать веев? Мирных жителей? Такую цену платить я был не готов.

«Вдруг очхи знают о нас?» — мелькнула мысль.

Мелькнула и погасла. В армии Союза рации есть только в ротах, к тому же радиус их действия невелик. Телефон в этой маленькой станице отсутствует наверняка. Знай очхи о таинственном противнике, мы б уже отстреливались.

Бдительный командир оказался старшим лейтенантом лет тридцати, плотным и мордатым. Он смотрел, как я подхожу, сощурив глаза, и взгляд его мне не нравился. Тертый мужик!

В любой армии младший по званию представляется первым, но на моих плечах погон не было — очхи их не носят. Петлицы с соответствующими знаками различия я отверг — на камуфляже они смотрелись бы нелепо. Что ж…

— Командир особой роты наркомата государственной безопасности капитан Князев!

— Документы! — потребовал он.

Я достал удостоверение. Он рассмотрел и хмыкнул:

— Эмблемы летные!

— Для секретности! — соврал я.

— Да ну! — усмехнулся он.

Я полез в кобуру. Стоявший рядом солдат прицелился мне в лицо. Я осторожно, двумя пальчиками достал «глок» и положил его в ладонь старлея.

— Читай!

Он пробежал глазами надпись, и лицо его вытянулось.

— Много видел таких, старлей?

— Легкий какой! — сказал он, взвешивая «глок» на ладони. — Как детский!

— Новейшая разработка. Смотри! — Я забрал пистолет и выщелкнул обойму. — Пятнадцать патронов, ствол нарезной, в конструкции корпуса применена ударопрочная пластмасса. Оружие специальных подразделений.

— Почему вы без знаков различия? — спросил он, но, было видно, уже для проформы.

— Диверсантам без нужды. Мы пробирались в тыл веев, а вы дорогу загородили. Что здесь, кстати, происходит?

Старлей кивнул солдату и повернулся к толпе. Солдатик взял ружье на ремень, его примеру последовали другие. Я встал рядом со старлеем и за спиной сделал знак. Из грузовиков посыпались мои бойцы и неспешно стали растекаться по площади, беря охрану в кольцо.

— Вот! — сказал старлей, показывая на толпу. — Не хотят зерно сдавать!

— Сдавать или продавать? — уточнил я. Перед отъездом из Петрограда Зубов просветил меня насчет политики Союза на оккупированных территориях.

— Продавать, конечно! — поправился старлей, но его оговорка показалась мне не случайной.

— Отчего не продаете? — спросил я ближайшего ко мне вея, старика с седой бородой. Мои солдаты потихоньку сжимали кольцо, требовалось чуток потянуть.

— Сами посудите, ваше благородие! — встрепенулся старик. — Поначалу-то объявили: рубль за пуд! Мы обрадовались: цена хорошая! А они приехали и вот что дают! — Старик полез в карман и достал бумажку. На красном фоне мятой купюры красовался профиль Ленина.

— За зерно положено платить золотом! — удивился я. — Приказ Верховного главнокомандующего!

— Мне выделили советские деньги! — стушевался старлей.

Глазки у него забегали, и я понял, что дело нечисто.

— Тем же приказом категорически запрещено обижать мирных жителей, чинить над ними насилие и произвол! — сказал я громко. — Здесь почему-то наблюдается обратное. (Мои солдаты уже стояли рядом с охранниками.) Вынужден арестовать вас, старший лейтенант!

— Меня?

Его рука дернулась к кобуре, но я перехватил ее и выкрутил. Он завертел головой, ища помощи, но его солдат уже вязали. Подскочивший Рик скрутил руки и старлею.

— Пойдете под трибунал! — пообещал я. — А если выяснится, что кто-либо из ваших подчиненных…

— Господин офицер! Ваше благородие! — Сквозь толпу пробивался встрепанный мужичок. — Они мою дочку сильничали!

— Кто? — спросил я, зверея. У каждого свой бзик, я ненавижу насильников. Их даже в зонах не жалуют.

— Этот! — Мужичок указал на одного из солдат. — Пришел такой вежливый, культурный. «Я, — говорит, — сам хлебороб, уважаю крестьянский труд». Попросил дочку гумна показать, дескать, какие они у нас. Она и повела, а потом гляжу: бежит в слезах и платье порванное… Кто теперь на ней, порченой, женится?

Я сделал знак, насильника подвели ближе. К моему удивлению, им оказался худенький лопоухий солдатик. Никогда б не подумал!

— Я… — Он лихорадочно облизывал губы. — Я хотел по-хорошему… Сказал ей, что она красивая, что женюсь после войны. Она сама меня поцеловала, я распалился… Я не хотел…

«Все так говорят!» — озлобился я.

— Повесить!

— Товарищ капитан! — Он рухнул на колени. — Ради бога! Я женюсь! Честное слово!..

Солдаты вздернули приговоренного на ноги.

— Ваше благородие! — Отец пострадавшей тронул меня за руку. — Не надо! Я согласен! Пусть женится!

— Он же очхи! — изумился я.

— Какая разница! Они тоже люди. У себя пахал — и у меня будет. Мне помощник нужен. Аглая у меня старшая, а сыны маленькие. Пусть!

— А дочка?

— Что дочка? — пожал он плечами. — Дочка согласится!

— Позови ее!

— Аглашка! — крикнул мужичок.

Толпа расступилась, к нам подошла девица. Она оказалась плотной и коренастой. Конопушки густо усевали ее круглое лицо, они были даже на руках. Мне сразу расхотелось кого-то вешать.

— Берешь его в мужья?

— Возьму! — Она потупилась.

— Сегодня и окрутим! — пообещал мужичок, развязывая руки перепуганному зятю.

— Смотри, чтоб не сбежал! — сказал я.

— Не сбежит! Аглашка ему глянулась.

— Очхи, если поймают его, расстреляют.

— Пусть сначала найдут! — Мужичок толкнул зятя в толпу. Аглая подскочила и взяла жениха за руку.

— А нам что делать? — спросил старик с седой бородой.

— Пишите жалобу Верховному главнокомандующему! — посоветовал я. — Он за народ, поможет. И если всерьез… Мужики в станице есть?

Он кивнул.

— Забирайте ружья этих. — Я указал на связанных очхи. — Создайте дружину и гоняйте мародеров. Только без фанатизма. Не то пришлют карательный отряд…

— Сам-то кто будешь? — спросил старик, хитровато прищурившись.

— Капитан гвардии его императорского величества.

— То-то гляжу: не очхи! Звать тебя как?

— Илья Степанович.

— Спасибо тебе, Степанович! — поклонился старик.

Толпа на площади последовала его примеру…

* * *

Я не собирался брать пленных, но мародеров из станицы пришлось забрать. Мордатый старлей, окажись на свободе, немедленно организовал бы карательную экспедицию, да и лопоухого жениха было жаль. Он со своей конопатой еще хлебнет… Прибыв на базу, я сдал пленных и по телефону связался с Ливенцовым.

— Тебе сколько лет? — спросил он, выслушав доклад.

— Скоро тридцать! — удивился я.

— Я думал: семнадцать! Зачем своим именем очхи представлялся?

«Чтоб не убивать их!» — подумал я, но промолчал.

— Люди Зубова перехватили и дешифровали их радиограммы. Теперь они знают, кто командует диверсантами. Твои приметы… Если пойдешь в новый рейд, обман с удостоверением не пройдет. Но это полбеды. Очхи поймут, что группа у нас одна, в результате весь план насмарку. Об этом подумал?

Я молчал. Что говорить, когда сказать нечего?

— Значит так! Сдашь роту Тертышкину, а сам выезжаешь в Петроград. Следующую операцию проведет он.

— Гордей Иванович! — взмолился я. — У Рика нет боевого опыта. Теперь, когда очхи знают о нас, придется воевать!

— Справится! — Ливенцов был неумолим. — Самолетом отправили подробные инструкции. Роте придается минометная батарея. Теперь не нужно кого-то изображать, закидают склад минами — и все дела! Просто и эффективно.

— Позвольте хотя б остаться на базе! В трудной ситуации по рации я подскажу.

— Нет! — отрезал он. — Выезжай! Зубову ты нужен.

Новость привела Рика в восторг. Он с таким вожделением посмотрел на командирский «УАЗ», что я, скрепя сердце, решил машину оставить. Надавав кузену кучу советов, которые он, естественно, пропустил мимо ушей, я сел в резервный грузовик и отправился в Петроград. В кузове «ГАЗа» стояли ящики с трофейными продуктами. Веи, попробовав, есть их отказались. Буржуи! Им не приходилось делить в горах последнюю галету. Что из того, что в банке с тушенкой половина овощей? Вполне съедобно, если ничего другого нет и в ближайшее время не ожидается.

«Передам приюту!» — решил я, не подозревая, насколько быстро это осуществится.

За рулем «ГАЗа» сидел шофер. Перегоняя грузовики в Новую Россию, я опасался, что возникнет проблема с водителями. Вышло ровно наоборот. Появление в Новой России автомобилестроения вызвало энтузиазм у молодых веев: они ринулись осваивать профессию. Мгновенно возникшие курсы штамповали шоферов, автомобильные заводы за ними не поспевали. В Петрограде обретались десятки невостребованных водителей, которые, прослышав, что в Отдельную (!) Его Императорского Величества (!) гвардейскую роту специального назначения требуются шоферы, встали толпой у ворот казармы. При виде грузовиков, которые предстояло водить, они и вовсе онемели. Местные полуторки имели деревянные кабины, слабосильные моторы и коробки с тремя скоростями. В сравнении с ними «ГАЗ» выглядел, как «BMW» рядом с «Жигулями». Пришлось устроить конкурс, в нем победили проворные и смышленые. Я провел несколько практических занятий, снабдил шоферов инструкциями по ремонту, после чего о проблеме транспорта забыл. Шоферы готовы были ночевать под капотами. А с какой гордостью они носили камуфляж! Бойцам роты он достался ценой долгих и тяжелых тренировок, им же словно с неба упал.

Водитель вел грузовик, наслаждаясь, я же стучал зубами. Вы пробовали ездить по булыжной мостовой со скоростью семьдесят километров в час? Попробуйте! Непередаваемые ощущения!

— Аким! — сказал я. — Сверни на грунтовку!

Шофер огорчился — ему хотелось доставить начальство с ветерком, — но послушался. На грунтовой дороге я оттаял. Пусть медленнее, но без выворачивающей душу тряски. Мы ехали не спеша, потому я своевременно заметил женщину с ребенком. Она стояла на обочине, протянув руку ладошкой вверх.

— Тормози! — крикнул я шоферу.

Подойдя к нищенке, я увидел, что она совсем молода, а девочка, которую она прижимала к себе, лет трех.

— Дяденька! — сказала девочка. — Дай хлебца!

Я метнулся к машине. Хлеба у нас не было, и я принес трофейную пачку галет. Девочка ее немедленно распотрошила и захрустела твердыми галетами. Мать смотрела на нее влажными глазами.

— Беженцы мы, — сказала в ответ на мой вопрос. — В лагере живем. Кормят раз в день, хлеба не дают. Вышла на дорогу милостыню просить. — Она всхлипнула.

— Где муж?

— На фронте убили. Вдовая я.

— Далеко лагерь?

— Рядом.

— Садись в кабину, покажешь!

Беженка не соврала: к лагерю мы домчались за пару минут. Решение созрело дорогой. С началом войны мой особняк опустел. Я, Рик и Антон переселились в казармы — так было удобнее. Антон заведовал хозяйством роты, мы с кузеном почти постоянно находились в отлучках. Ула жила при госпитале, где служила медсестрой.

— Как тебя зовут? — спросил я у беженки, когда мы остановились у приземистых бараков.

— Мария! — ответила она.

— Я меня — Катя! — сообщила девочка. — Дай еще хлебца, дяденька!

— Обязательно! — пообещал я и спросил у Марии: — Есть здесь другие вдовы с детьми?

Она кивнула.

— Если хотят жить в Петрограде, пусть приходят к машине. Отвезу в столицу, поселю в хорошем доме, будут сыты, одеты и обуты.

На то, чтоб разгрузить грузовик, ушло полчаса. Сперва я нашел старшего по лагерю, затем он собирал мужчин. Во время разгрузки под ногами крутились дети, я шуганул их и пошел в каморку старшего. Однорукий унтер, ставший калекой на прошлой войне, он приглянулся мне, но первое впечатление бывает обманчиво. Мне не хотелось, чтоб привезенные продукты оказались на рынке. В разговоре симпатия к унтеру окрепла, я записал его фамилию и обещал дальнейшую помощь. Когда я вернулся к машине, у кузова топтался растерянный шофер.

— Ваше высокоблагородие! — сказал он робко. — Взгляните! — С этими словами он откинул тент.

Мне стало плохо. В детстве я видел мультик. Герой входит в темную пещеру, внезапно в черноте загораются десятки узких, хищных глаз. Нечто подобное я наблюдал сейчас. Только эти глаза не были хищными — испуганными. Они словно ждали: сейчас грозный начальник закричит, затопает ногами и велит освободить машину. Я понял, что не сделаю этого даже под угрозой расстрела.

— Велели сажать женщин и детей, — тихо сказал шофер. — Я не препятствовал. Они как горох посыпались.

— Сколько их? — спросил я сквозь зубы.

— Человек сорок.

«Что ж! — подумал я. — Сам виноват! Надо было спросить у Марии, сколько вдов с детьми. Теперь поздно. Ну и пусть! Сорок человек на восемнадцать комнат — нормальная коммуналка. Бывает и хуже!»

— Как устроились? — спросил я заботливо-фальшивым голосом. — Не растрясет? Дорога дальняя!

Ответом мне было нечто нечленораздельное.

— Дяденька! — Над бортом показалась головка Кати. — Ты обещал хлебца!

«Продукты разгрузили!» — спохватился я.

— У нас остались галеты? — спросил я у водителя.

— Ящик! Как увидел их, перенес один в кабину.

— Молодец! — похвалил я. Шофер зарделся. — Тащи!

— Вот! — сказал я, передавая ящик в кузов. — Дорогой погрызть. Как приедем, организуем обед. Вернее, ужин.

— Дяденька! — Над бортом снова возникла Катя. В руке она держала пачку галет. Как смог ушастик вытащить их так быстро, объяснению не поддавалось. — Я хочу в кабину!

Я не успел сообразить, как маленькая оторва взобралась на борт и прыгнула ко мне. Я еле успел подставить руки.

— Не беспокойтесь! — сказал я Марии, прижимая к груди веечку с галетами. — Ваша дочь не пропадет! Скорее уж мы все…

В Петроград мы въехали затемно. Схрумкавший галеты ушастик спал, свернувшись на моих коленях, а я складывал в голове речь для Прова. Если он откажется от должности коменданта общежития, мне придется туго. Искать другого времени нет. Бросить женщин на произвол судьбы нельзя. Я их сманил и теперь в ответе. Они не знают города, у них нет денег, да и с документами наверняка проблемы.

«Пообещаю Прову двойной оклад! — решил я. — Подпишу с десяток пустых чеков, чтоб мог в любое время взять в банке нужную сумму. Денег хватит: казна вернула долг за амуницию. Ему понравится распоряжаться!»

В глубине души я сомневался в справедливости своих выводов, но, как выяснилось, совершенно напрасно.

20

Кровь брызнула тугой струйкой, испятнав фартук Александры.

— Пинцет, раззява! — заорал Громов.

Александра щелкнула торзионным пинцетом и пережала сосуд. Кровяной ручеек мгновенно иссяк. Доктор отбросил скальпель и взял пилу. Мелкозубое полотно вгрызлось в кость и заходило взад-вперед, перепиливая ее. Спустя минуту то, что еще совсем недавно было ногой человека, отвалилось в сторону. Подскочившая санитарка схватила месиво из костей и мяса и унесла.

— Иглу!

Александра подала кривую иглу с заправленным кетгутом. Склонившись, Громов стал зашивать рану. Держа наготове другую иглу, Александра следила, как на месте кровавого среза из мяса и белой кости появляется аккуратная культя.

«Хирург он отменный! — подумала сердито. — Но и грубиян такой же!»

Громов закончил шить и выпрямился.

— Уносите и давайте следующего!

— Нету! — сказала Александра. — Этот последний.

— Хорошо! — сказал доктор устало. — Пойду отдохну! Вы тоже можете!

«Спасибо, ваше высокоблагородие!» — хотела съязвить Александра, но промолчала.

Она вышла из операционной и пошла коридором. В поместье, реквизированном под полевой госпиталь, он был широк и длинен. Вдоль стенок на грубо сколоченных топчанах лежали раненые — мест в палатах не хватало. Один из них схватил проходящую Александру за подол.

— Сестричка!

Александра наклонилась.

— Мне по нужде!

Объяснять раненому, что она медсестра, а не санитарка, Александра не стала: проще помочь.

— По большой или малой?

— Малой…

Александра, нагнувшись, достала из-под топчана утку, откинула одеяло и сунула вялый отросток солдата в приемник.

— Давай!

Тугая струя зажурчала в емкость, запахло аммиаком. Александра дождалась окончания процесса, убрала утку и накрыла раненого.

— Спасибо! — сказал тот. — Ловко у тебя!

— Наловчилась! — усмехнулась Александра.

— Ты хорошая! — сказал раненый. — И красивая!

«И этот туда же! — подумала Александра. — Ведь чуть дышит…»

Она вышла во двор, опорожнила утку в очко сортира, сполоснула ее под краном и отнесла обратно. Раненый спал, сложив руки на груди. Александра вгляделась в серое, изможденное лицо и покачала головой: не жилец…

Оставив испачканный фартук в прачечной, Александра умылась и отправилась к себе. Компаньонка по комнате оказалась на месте. Александра вздохнула: так хотелось поспать!

— Вот! — Анна подала ей газету. — Читай!

Александра села на койку и развернула. Глаз зацепился за заголовок:

«Благородный поступок капитана гвардии».

«О нем!» — догадалась она и впилась глазами в текст.

«Наша газета сообщала о подвигах капитана Князева и его Особой роты. Это они разгромили полчища врага на подступах к Петрограду. Они проникли в тыл наступающих на востоке дивизий противника, сожгли склады с военной амуницией, разогнали кавалерийский батальон и привезли в свое расположение грузовик пленных. На днях капитан Князев убедительно продемонстрировал, что в его груди бьется не только храброе, но и благородное сердце.

Злопыхатели утверждают: ари нет дела до веев. Князев доказал, что это не так. Будучи вызван в Петроград, капитан заметил на дороге нищенку-вейку с ребенком. Остановив авто, он узнал, что женщина — беженка, она вдова и не имеет приюта. А также что таких, как она, в ближайшем лагере много. Любой другой на месте капитана оделил бы нищенку рублем-другим и уехал бы с чистой совестью. Но наш герой не таков. Посадив женщину в автомобиль, Князев заехал в лагерь и забрал оттуда всех вдов с малыми детьми. После чего отвез их в Петроград и поселил в своем особняке, наказав дворецкому содержать беженцев на его счет — чтоб они ни в чем не знали недостатка.

Тридцать девять женщин и детей (все они веи) заняли особняк, сам же капитан переселился в казармы. Так же поступили и другие члены его семьи. По их единодушному мнению, в час испытаний все должны в равной мере разделять тяготы, выпавшие на долю Отчизны. Только один этот факт способен пробудить в наших сердцах признательность к славному гражданину Отечества, каковым, несомненно, является капитан Князев. Однако наш герой не удовлетворился сим благородным поступком. Прознав о бедственном положении беженцев, он вышел с ходатайством об учреждении общества вспомоществования жертвам войны. Шефом общества любезно согласился стать начальник Корпуса жандармов полковник Зубов. На его призыв откликнулись состоятельные граждане Новой России, которые внесли на счет общества свыше двадцати тысяч рублей. Из них две тысячи пожертвовал лично Князев. Полковник Зубов предложил увеличить доходы общества оригинальным путем. Изготовить цветные портреты героя войны капитана Князева и продавать их желающим с тем, чтоб все доходы поступали в помощь беженцам, раненым и увечным. Истинные герои скромны. Капитан Князев решительно возражал против продажи его портретов, но попечительский совет общества предложение поддержал. Отныне каждый может внести лепту в благородное дело, купив портрет в лавке или на почте. Малый портрет в рамке и с подставкой для стола стоит рубль, большой, настенный — два. На обратной стороне портретов типографским способом воспроизведена подпись капитана под словами: „Твори добро!“ Первый выпуск портретов уже распродан, в работе находится новый тираж.

Илья Степанович Князев — чистокровный ари, родом из небогатой семьи. Организовав общество по прокату фильмов, приобрел состояние, которое потратил на экипировку своей роты. Узнав о сем, Его Императорское Величество повелел возместить расходы. Получив средства, Князев тратит их на благо общества. Благородной, редкой души человек!»

— Подумаешь! — сказала Александра, возвращая газету. — Будь у меня средства, и я бы жертвовала!

— Все так говорят! — возразила Анна. — Только одни говорят, а другие делают! Ты даже портрета его не купила!

«Зачем он мне? — подумала Александра. — Я его и так видела!» Она нахмурилась.

— Не обижайся! — Анна села и обняла Александру за плечи. — Ты хорошая! Редкая ари станет ухаживать за веями. Ты такая, как он, только я люблю его больше! Знаешь? — Она перешла на шепот. — Его мать вейка!

«Ну да! — подумала Александра. — Я видела его уздечку!»

— Не веришь? Все говорят!

— А кто отец? — съехидничала Александра.

Анна склонилась к ее ушку и зашептала.

— Неправда! — возмутилась Александра.

— Не хочешь верить — не верь! — пожала плечами Анна. — Только люди зря болтать не станут. — Она достала из кармана ножнички и стала выстригать из газеты заметку.

— Зачем тебе? — удивилась Александра.

— Собираю все, что про него пишут. Получу жалованье, большой портрет куплю! Здесь повешу! — Она указала на стену напротив.

«Будет на меня пялиться!» — рассердилась Александра.

Распространяемый повсеместно портрет Ильи ей не нравился. На нем он выглядел чересчур благообразно. Было еще обстоятельство, в котором Александра не хотела признаться. Любой мог купить этот портрет и делать с ним, что пожелает. Словно подтверждая ее мысль, Анна отнесла вырезку в свою тумбочку, взяла стоявший на ней портрет Князева, полюбовалась и чмокнула в губы.

«Ну и целуй! — подумала Александра. — Я его живого целовала — много раз!»

— Я вот что думаю, — сказала Анна, вернувшись к ней. — Ведь может случиться так, что его ранят — легко, конечно, и он попадет к нам в госпиталь. Представляешь? — Она закатила глаза. — Я б от него не отошла!

«А я б тебя не подпустила!» — подумала Александра.

— Анечка! — сказала вместо того. — Я с рассвета на ногах. Хочу прилечь.

— Хорошо, хорошо! — замахала руками Анна. — Ухожу! Мне на дежурство! — Она завязала перед зеркалом косынку с красным крестом на лбу и вышла.

Александра, оставшись одна, легла прямо поверх покрывала и закрыла глаза. Решение пойти в госпиталь далось ей легко и естественно. Отчизне требовались медицинские кадры, у нее имелось свидетельство медсестры. Студентов, изучавших антропологию, учили медицине. Александра написала в военное ведомство, там немедленно откликнулись. Ей предложили госпиталь в Петрограде, но Александра попросилась на фронт. В ведомстве пожали плечами и выдали предписание. Александра опасалась, что ее, как ари, в госпитале плохо примут, этого не случилось. Во-первых, ушей под косынкой сестры не видно; во-вторых, работы навалилось столько, что было не до выяснения отношений. Начальник госпиталя, коллежский асессор Громов, расспросив Александру, назначил ее ассистировать при операциях: в госпитале не хватало врачей, а тут сестра с университетским образованием! С Громовым она хлебнула горя: оперируя, доктор язык не сдерживал. В ответ Александра молчала, но не из боязни: ехала сюда не затем, чтоб ругаться. Скажи кто раньше, что надменный вей будет кричать на нее, а она — послушно терпеть, Александра не поверила бы. Но это случилось, и она смирилась.

Главной причиной ее появления на фронте было другое. Илья воевал, его рота действовала поблизости, рано или поздно их пути должны пересечься. Гордую и надменную ари он отверг, к медицинской сестре отнесется иначе. Наташа Ростова изменила Андрею Болконскому, это много хуже, чем сделала Александра по отношению к Илье, но князь Наташу простил. Потому как был раненый, а Наташа за ним ходила. То, о чем проговорилась Анна, было единственной и заветной мечтой Александры. Бледный, страдающий Илья на больничной койке, и она рядом. Отзывчивая, готовая немедленно помочь. Вот она отирает лихорадочный пот с его лба, а он берет ее ладонь и прижимает к щеке. Она всхлипывает, слезы капают ему на лицо. Он поднимает худую, прозрачную ладонь и ласково отирает их. Так было в фильмах на его ноутбуке, и Александра желала, чтоб и у них вышло так же.

Она не заметила, как уснула, и сон ее был хорош. Илья смотрел на нее и улыбался.

— Соскучилась, сладенькая? — спросил ласково.

— Да! — ответила Саша, простирая к нему руки.

— И я скучал! — сказал он, наклоняясь. — Ты не представляешь как!

— Представляю! — сказала Саша. — Очень даже представляю! Я сама… — Она всхлипнула.

К ее удивлению, он не обнял ее. Нахмурился и потряс за плечо:

— Вставай! Быстро!

— А? Что? — Александра вскочила и увидела стоящую возле койки Анну.

— Вставай! — повторила та. — Громов собирает персонал. Беда…

* * *

— Коллеги! — сказал Громов, и Александра удивилась: впервые на ее памяти коллежский асессор обратился к ним так. — У меня дурная весть. Телефонировали из штаба корпуса. Очхи прорвали фронт, их кавалерийская часть движется в нашу сторону. Самое большее через час она будет здесь.

Общий вздох прошелестел среди собранного персонала.

— В штабе предложили эвакуировать госпиталь, но это невозможно. Много тяжелых раненых, которые неизбежно умрут дорогой, к тому же у нас нет достаточного числа повозок. Разумеется, мы можем бежать, бросив раненых на произвол судьбы, но лично я принял решение остаться. Вам я не могу приказывать: плен — штука не сладкая…

— Я с вами! — неожиданно для себя выпалила Александра.

Громов глянул на нее укоризненно.

— Вам, Александра Андреевна, я бы рекомендовал уехать. К пленным веям очхи относятся терпимо, а вот к ари…

— Наплевать! — сказала Александра. — Было бы кого бояться! — Она фыркнула.

— Да что тут говорить, Семен Гордеевич! — воскликнул второй врач. — Все остаемся! Так, барышни?

Сестры и санитарки закивали.

— Спасибо! — сказал Громов, и Александра с удивлением заметила, что глаза у него повлажнели. — В таком случае я прошу всех вернуться к раненым. Пусть неприятель видит, что мы не поддались панике и делаем свое дело. Я же поднимусь на чердак и оттуда буду следить за приближением врага.

— Я с вами! — вызвалась Александра. — Мое дежурство кончилось, я свободна, — торопливо добавила она.

Громов помедлил и кивнул. Вдвоем они взобрались на чердак и через слуховое окно стали смотреть в сторону, откуда ожидался противник. Поместье, реквизированное под госпиталь, располагалось на высоком холме на краю обширной поймы. Рядом проходила дорога, она сбегала к реке, пересекала пойму и исчезала за гребнем противоположного берега.

— Они придут оттуда! — сказал Громов, указывая на гребень.

— Нам не помогут? — спросила Александра, только сейчас осознав происходящее. — Поблизости нет наших частей?

— Обещали выслать отряд, — сказал Громов. — Только он не успеет. От штаба до госпиталя пятнадцать верст, очхи будут раньше. Я не стал говорить людям о помощи, чтоб не обнадеживать понапрасну. Надо быть готовым к худшему.

«А он не глуп! — подумала Александра. — И смел. Хороший, благородный человек. Что из того, что не ари? Илья был прав насчет веев, это я, дура, не понимала!»

Она до рези в глазах стала вглядываться в противоположный берег и скоро заметила там движение. Несколько всадников показались на дороге и поскакали вниз. Вот они пересекли мост над узкой речушкой и стали взбираться на ближний берег.

— Передовой дозор! — шепнул Громов. — Разведка!

Дозор показался совсем рядом, Александра смогла различить лица кавалеристов. Лица были как лица. Покрытые пылью, фуражки на стриженых головах. Во двор госпиталя очхи не заехали. Глянули через ограду, постояли у ворот, осматривая убегавшую в дальний лес дорогу, и двинулись обратно.

— Ну вот, — сказал доктор. — Сейчас появятся основные силы!

В подтверждение его слов темная масса конницы показалась на дальнем берегу и не спеша потекла вниз.

«Минут через двадцать будут здесь! — поняла Александра. — Громов говорил: они не любят ари! Если вздумают издеваться или, того хуже, насиловать, я не дамся. Возьму скальпель и перережу себе сонную артерию! Я знаю, как это сделать. Быстрая и легкая смерть!»

Александра решила спуститься за скальпелем, но внезапно заметила движение на этой стороне реки. Из леса выскочил автомобиль и помчался к госпиталю. Следом пылил грузовик. Машины были незнакомой модели, таких она прежде не видела.

— Кто это? — спросила она.

— Господи! — Громов вцепился ей в плечо, но Александра не заметила этого. — Это обещанная помощь! Танки!

— Какие танки? — удивилась Александра.

— Отдельная рота капитана Князева! Их так прозвали. Они постоянно говорят: «Танки грязи не боятся!» К тому же носят кирасы, не пробиваемые пулей. Я видел их в штабе.

Александра почувствовала, как сердце в груди трепыхнулось. Вот оно — то, о чем она мечтала! Машины свернули за госпиталь и встали там, не видимые противнику. Выскочив из легковушки, высокий командир что-то прокричал, из кузова грузовика посыпались солдаты.

«Это он!» — узнала Александра.

— Их совсем мало! — воскликнул Громов. — От силы взвод! Их же перебьют!

«Не перебьют! — возразила Александра про себя. — Это же Илья!»

Словно подтверждая ее слова, «танки» свернули в сторону и, прячась за кустами, стали пробираться вдоль дороги. Сначала один солдат, затем другой, а потом и остальные по очереди останавливались, втыкали в землю какой-то тяжелый предмет, разворачивали его к дороге и прятались в кустах, разматывая за собой шнур. В считаные минуты цепочка непонятных устройств вытянулась вдоль кустарника, каждая на расстоянии двух десятков шагов от дороги. Самих «танков», одетых в пятнистую форму, перестало быть видно.

— Что они делают? — спросила Александра.

— Минируют! — сказал Громов. — Я слыхал про такие штуки. Если правду говорят…

Он замолчал. Голова наступающей колонны показалась из-за края берега. Очхи ехали шагом, по четыре в ряд, даже с чердака было видно, что люди и кони устали. При виде госпиталя, где наверняка имелись вода и пища, передние всадники оживились и прибавили ход. Хвост колонны миновал мост, а голова почти приблизилась к госпиталю, когда обочина взорвалась. Грохот ударил Александру по ушам, она закрыла их ладонями, а когда отняла их, то расслышала частую-частую стрельбу. В поднятых взрывами облаках пыли мелькали тени, кто-то падал, и Александра догадалась, что там идет бой.

«Его могут ранить!» — спохватилась она и рванула с чердака.

— Куда вы! — остановил ее Громов.

— Там раненые! — крикнула она.

— В самом деле! — согласился доктор. — Идем!

Скатившись по лестнице, Александра забежала в ординаторскую, схватила сумку с медикаментами и выбежала во двор. Бой за воротами утихал. Выстрелы раздавались, но уже редкие. Вылетев за ограду, Александра побежала по дороге и почти сразу наткнулась на мешанину тел. Люди, кони лежали друг на друге, ворочались и стонали, пятная землю кровью. Александра свернула на обочину, но тела лежали и здесь, она стала пробираться, переступая их. Внезапно сильная рука схватила ее за лодыжку.

— Сестричка! Помоги!

Александра глянула вниз. Очхи лежал на спине, его правая нога выше ботинка была неестественно повернута, и обмотка в этом месте набухала красным.

«Огнестрельный перелом! — машинально определила Александра. — Задет крупный сосуд. Он истечет кровью!»

— Сестричка! — повторил солдат. — Пожалуйста! Умоляю!

Лицо раненого было серым, он часто-часто дышал. Не думая больше ни о чем и забыв, что перед ней враг, Александра упала на колени, вытащила из сумки жгут и перехватила сломанную ногу под коленом. Затем стала бинтовать рану — прямо поверх обмотки. Когда она закончила, очхи был без сознания. Александра побежала вперед и почти сразу наткнулась на раненного в живот солдатика. Он ни о чем не просил; просто смотрел на нее умоляющими глазами, и Александра, сердясь на саму себя, стала его перевязывать. А когда разогнулась, то поняла, что торопиться некуда. Поле боя было полно сестрами и санитарами, они выискивали среди тел раненых, перевязывали их и несли к госпиталю. На обочине, шагах в двадцати, Александра заметила Илью. Он сидел на траве, обнаженный по пояс, и сам доктор Громов бинтовал ему руку.

«Ранен! — поняла Александра. — Я опоздала!»

Оставалась надежда, что Илью оставят на лечение. Но он встал, и Громов помог ему одеться. Здоровой рукой Илья поднял лежавшую амуницию и забросил на плечо. Он пошел по направлению к ней, о чем-то беседуя с Громовым, и Александра поняла: уезжает! Она упустила свой шанс!

Он прошел шагах в пяти, не заметив ее.

— …Окажите помощь раненым и не смотрите, что очхи! — услыхала она такой родной голос. — Такие же люди.

— Непременно! — заверил Громов. — Только у нас мало врачей и некуда класть больных.

— Скажу в штабе — помощь пришлют! — заверил Илья. — За нами вышла казачья сотня, с минуты на минуту она будет здесь, используйте казаков как санитаров. Ночью они будут охранять госпиталь. Раненых можно класть просто на землю, подстелив им сена, до утра дотерпят. Своих я заберу; тяжелых вроде нет…

Замерев, Александра смотрела, как солдаты в пятнистой форме грузят в кузов подъехавшего автомобиля раненых, заскакивают сами, вот Илья садится в свою смешную машину, она трогается… Он уехал, так и не увидев ее. Любимый, родной, единственный… Александра хотела заплакать, но не смогла.

— Какой человек! — сказал подошедший Громов. — Храбрец, умница, воин! Как он этих?! — Громов довольным взглядом обвел усеянную телами дорогу.

— Его сильно ранили? — спросила Александра.

— Ерунда! — махнул рукой доктор. — Картечь пробила мякоть, кость не задета. Заживет за неделю. Ну, что, Александра Андреевна, — добавил Громов, — отдохнуть нам не пришлось, а ночь предстоит бессонная. Пора в операционную!

* * *

Последующие дни Александра прожила почти бессознательно. Работы было столько, что спала она урывками, и это было по-своему хорошо. Не было времени думать, не хватало сил переживать. Они собрали раненых очхи, лечили и выхаживали их, но многие все равно умерли. В том числе раненный в живот солдатик, перевязав которого, она опоздала к Илье. У Александры мелькнула мысль: зря она это делала! Но мысль была запоздалой и ненужной, она ее отогнала. Из штаба корпуса прибыли санитарные машины, раненых очхи, а вместе с ними и веев увезли, в палатах стало свободнее. На фронте установилось затишье, раненых везли мало, пришло время нечаянного отдыха. Александра сходила в баню, санитарка постирала и погладила ей платья, в один из таких дней Громов вызвал ее к себе.

Александра шла, недоумевая. Санитарка, передавшая приглашение, пояснить ничего не смогла, Александра не знала, что думать: прежде начальник ее не приглашал. Еще более удивилась она, перешагнув порог кабинета. Громов встретил ее у дверей. На нем был новенький, отглаженный мундир с золотыми погонами, а на маленьком столике у окна, как заметила Александра, стояла откупоренная бутылка вина и конфеты в вазочке.

— Проходите, Александра Андреевна, присаживайтесь! — засуетился Громов, придвигая ей стул. — Пожалуйста!

Александра села. Громов немедленно налил ей вина, плеснул и себе в бокал, после чего устроился напротив.

— Извините, что угощение небогатое: все, что смог достать в этой глуши! Ваше здоровье!

Они чокнулись, Александра отпила.

«Неплохое! — подумала, ставя бокал. — Как давно я не пила вина!»

— Угощайтесь! — Громов придвинул вазочку.

Однако Александра есть не стала. Вместо этого посмотрела на доктора.

— Я понимаю: вы удивлены! — Громов смущенно кашлянул. — Я объяснюсь. Если не возражаете, с самого начала?

Александра кивнула.

— Когда мне сообщили, что в госпиталь приезжает медсестра-ари, я не обрадовался, — начал Громов. — Подумал: экзальтированная дамочка, желающая продемонстрировать свой патриотизм. Поэтому сразу определил вас на тяжелую должность. Думал: вы испугаетесь и запроситесь обратно. Этого не произошло.

Александра молчала.

— В скором времени я убедился, что вы не только отменный специалист, но и замечательная женщина. Эпизод с нападением очхи это подтвердил. Вы первой вызвались остаться, хотя лично вам плен угрожал особыми неприятностями. Именно тогда я понял, что вы для меня не просто сотрудница.

«Это он о чем?» — не поняла Александра.

— Я стал наводить о вас справки. Узнал, что вы никому не пишете и ни от кого не получаете писем, следовательно, одиноки. Мне рассказали, что у вас был жених, но он предпочел вам другую. Тогда я решился. Понимаете… — Громов явно смущался. — Я старый холостяк, мне тридцать пять. Однако и вам не семнадцать. Я вей, вы — ари, но эти различия имели значение до войны. Сегодня многим понятно, что в скором времени дискриминационные законы будут упразднены. И тогда… Я знаю: вы бедны, но у меня есть, что предложить. Мои родители владеют поместьем к западу отсюда, оно дает приличный доход, а сейчас, когда спрос на продовольствие вырос, прибыль умножилась. Родители — добрые и душевные люди, они с радостью примут невестку. Вы не будете прозябать в глуши. После войны я открою собственную клинику; врач я, как вы, наверное, успели заметить, хороший, клиника принесет состояние. Если пожелаете, то сможете в ней работать, я не стану препятствовать. Я современный, цивилизованный человек и с пониманием отношусь к желанию женщины проявить себя не только в семье. Вы не будете разочарованы. Женщина, согласившаяся разделить со мной свою судьбу, не пожалеет об этом…

«Кажется, меня сватают!» — догадалась Александра.

— Вы ошиблись в своих выводах, — перебила она. — У меня есть жених!

— У вас? — Лицо доктора выражало изумление.

— Более того, вы с ним знакомы!

— И кто же он? — Громов по-прежнему не верил. — Кто-либо из штаба корпуса?

— Не из штаба! Его портрет стоит на вашем столе!

Громов оглянулся на письменный стол, и лицо его вытянулось.

— Князев? Вы хотите сказать, что являетесь невестой Князева? Не может быть!

— Может! — сказала Александра.

— Но…

Прямо сказать ей, что она лжет, он, как было видно, опасался, но эта мысль читалась на его лице. Александра рассердилась.

— Вы бинтовали ему руку. Под ней, на левом боку, небольшой шрам в виде полумесяца. Верно?

— Так! — подтвердил Громов и забормотал удивленно: — Видеть шрам вы не могли — стояли далеко. Сам я вроде не рассказывал.

— Я даже могу сказать, от чего у него этот шрам! Осколочное ранение, граната из подствольника.

— Он так и ответил, когда я спросил. Вы откуда знаете?

Александра усмехнулась. Громов смутился.

— Вот! — Александра достала из кармашка обручальное кольцо и надела его на безымянный палец левой руки. — Это он заказал. Сердечко из алого рубина символизирует страстную любовь.

— Господи! — Громов вскочил и заходил по кабинету. — Это невероятно! Почему вы молчали? Почему прячете это кольцо?

— Моя соседка по комнате целует портрет Ильи каждый вечер перед сном. Она такая не одна. Тысячи женщин Новой России мечтают о Князеве. Вы хотите, чтоб меня ненавидели?

— Вы умны, я это подозревал! — Громов рухнул на стул. — Но почему не пишете друг другу?

— Он не любит писать, я — тоже. Новости о нем я узнаю из газет.

— Он был здесь, а вы не подошли!

— Я хотела, но кругом лежали раненые. Им я была нужнее. Илья поймет.

— У вас невероятно сильный характер! — вздохнул Громов. — Под стать ему. Честно говоря, я не понимаю таких отношений, но это ваше право. Разумеется, я не могу соперничать с Князевым. Он знаменит, красив, умен…

— А какой он любовник! — добавила Александра, закатив глаза.

Лицо доктора перекосилось.

«Будешь знать! — злорадно подумала Саша. — А то — „раззява“!»

— Извините, что начал этот разговор, — пробормотал Громов.

— Ну что вы, — улыбнулась Александра. — Мне так давно не делали предложений, не угощали вином! — Она осушила бокал и поставила на стол.

«Ну, я и наплела! — подумала с запоздалым испугом, но тут же успокоила себя: — Не страшно! В ведомстве родов Илья все еще мой жених!»

— Надеюсь, — спросила она, — все сказанное здесь останется в тайне?

— Не сомневайтесь! — подтвердил доктор.

— Спасибо за угощение!

Александра встала и пошла к двери.

— Александра Андреевна!

Она оглянулась. Вскочивший Громов смотрел ей вслед.

— Я могу что-то сделать для вас?

— Можете! — сказала Александра. — Не кричите на меня во время операций!

21

Крупный, пузатый мужчина лежал на спине и похрапывал, сложив руки на голой груди. Его большой рыхлый живот колыхался в такт вдохам и выдохам. За мужчиной, у стены, завернувшись в одеяло, спала женщина. В комнате стоял стойкий запах перегара, омерзительно пахло папиросными окурками.

— Буди! — приказал Семенихин.

— Товарищ комиссар государственной безопасности! — испугался адъютант. — Генерал меня убьет!

— Правда? — усмехнулся нарком и пнул сапогом в бок спящего.

Тот замычал и выругался.

— Встать! — Семенихин ударил сильнее.

Генерал очумело вскочил и захлопал глазами.

— Какая блядь?!

— Молчать! — рявкнул нарком.

За спиной генерала испуганно пискнула женщина.

— Убрать! — приказал Семенихин, указывая на нее.

Перепуганный адъютант набросил на женщину одеяло и, прихватив ее одежду, вывел за дверь. Узнавший гостя генерал понурил голову.

— Хорошо служите, товарищ Жаголкин! — сказал нарком, когда дверь закрылась. — Мягко спите, сладко пьете, тешите похотливое тело. А?

Генерал промолчал.

— Знаете, зачем я здесь?

Генерал не ответил.

— Поясню! — продолжил нарком, нисколько не огорченный его молчанием. — Вам, как командующему тылом армии, было поручено провести на освобожденных территориях заготовку зерна и прочих продуктов, на что вам выделили средства. Государственный банк Союза отчеканил золотые монеты специально на эти цели. Приказом Верховного главнокомандующего были определены цены, чрезвычайно привлекательные для местного населения. Товарищ Курочкин строго-настрого приказал относиться к веям, как к братьям. А что сделали вы? Приказали расплачиваться советскими деньгами! Бумажными, совершенно неизвестными местному населению, не признаваемыми им, вдобавок по грабительскому курсу! Золотой рубль Новой России стоит десять советских, вы же приказали платить рубль за рубль. На сэкономленное золото вы окунулись в вихрь удовольствий, представленный в оккупированных городах: рестораны, кабаре, проститутки… Одну из них только что увели, не так ли?

Жаголкин продолжал молчать.

— Моральное разложение советского командира — вещь неприятная, но не смертельная, — продолжил нарком. — Самое тяжкое наказание — увольнение от службы. Однако рассмотрим последствия ваших действий. Веи повсеместно отказываются продавать зерно. Дошло до стычек с заготовительными отрядами. Один из них бесследно исчез. Зерно прячут, закапывают в землю. График поставок сорван; суда, доставившие боеприпасы, уходят в Союз порожними. Но и это не самое страшное. На захваченных территориях стало возникать подполье, в лесах — партизанские отряды. Они пока редки и малочисленны, и дело не в них. Любой проникший сюда диверсант или шпион находит горячую поддержку в станицах и городах, в результате противник великолепно осведомлен о дислокации наших войск, их численности и вооружении. Он наносит удары в наши слабые места. Наступление провалилось, мы катимся назад, в станицах красноармейцам стреляют в спину, и все из-за того, что генералу Жаголкину и его подчиненным захотелось красиво пожить.

— Что со мной будет? — спросил генерал.

— Не хочу предрешать приговор трибунала, но до следующего рассвета вы не доживете. Это я вам обещаю!

— Ну и стреляйте! — крикнул генерал. — Что я от вас имел? Полжизни голодал, служил — ни дня, ни ночи, а как стал генералом, дали казенную квартиру из трех комнат и дополнительный паек! Жена сама белье стирает! Здешний генерал живет во дворце, у него армия слуг и тысячное жалованье! Даже поручик имеет прислугу! Нам говорили, что веи нищие и угнетенные, а у них каменные дома и собственные экипажи! Какие они братья! Наши люди раздеты и разуты, питаются впроголодь, обмундирования и продуктов не хватает, а я буду отдавать золото буржуям? Хрен им! Не обеднеют! Лучше своим отдам! Из-за меня наступление провалилось? Нашли козла отпущения! Сами все просрали, а теперь Жаголкин виноват? Плевать я хотел!..

Подскочивший конвоир двинул генерала прикладом в живот. Жаголкин охнул и затих. Конвоиры подхватили его под руки и вытащили. Семенихин постоял, качаясь на каблуках, затем повернулся и вышел. На душе у наркома было смуро. Жаголкина непременно следовало расстрелять, но генерал прав: довели! Зажиточность веев для армии Союза оказалась шоком: десятилетия пропаганда твердила совершенно другое. Дескать, веи — забитые и нищие, их угнетают плутократы, веи встретят красноармейцев как освободителей. Вышло ровно наоборот. Беда крылась не только в сопротивлении. Участились случаи дезертирства, особенно в сельских районах. Здесь не хватает мужских рук, зато переизбыток невест. Отцы завлекают будущих зятьев обещаниями сытой жизни, красноармейцы бегут, их прячут в лесах и труднодоступных местах. Отыскать дезертиров невозможно: проводника не найти, а красноармейцы местности не знают. Противник усиливает давление на фронте, из центральных районов армию вытеснили, теперь она отступает в восточных областях…

Неприятная новость ждала наркома и в штабе. В приемной ждал начальник управления «А», отвечающий за связь с заграничными резидентурами.

— Товарищ комиссар государственной безопасности, — сказал он, волнуясь. — У нас ЧП! Две недели назад ваш заместитель направил резиденту в Петрограде приказ, который противоречит вашим указаниям. К сожалению, мы узнали поздно.

— Текст! — бросил Семенихин.

Начальник управления достал листок. Семенихин взял и быстро пробежал глазами.

— Зачем он это сделал, как думаете? — спросил, возвращая бумагу.

Начальник управления замялся.

— Говорите, нас не подслушивают! — улыбнулся нарком.

— Его вызвал товарищ Курочкин и дал поручение. Заместитель, вопреки правилам, не согласовал радиограмму с вами.

— Почему?

Начальник управления выдохнул воздух:

— Есть информация: ему обещали ваш пост. Вас по возвращении в Союз ждет отставка.

«И расстрел! — добавил нарком. — Курочкину тоже нужен козел отпущения».

— Спасибо, Тарас Юрьевич! — сказал Семенихин. — Приятно видеть, что не ошибся, выдвигая вас. Этого разговора я не забуду!

Начальник управления зарделся от похвалы.

— Через полчаса зайдете за радиограммой!

— Прислать шифровальщика? — спросил начальник управления.

— Зашифрую сам!

* * *

Лиза пробежала глазами поданную записку и подняла на собеседника испуганный взгляд.

— Это противоречит указаниям Родиона Савельевича!

— Тише! — сказал сидевший рядом резидент. — Нас могут услышать!

— Я не понимаю!..

— Вы же прочли: приказ Верховного главнокомандующего!

— Но я не могу…

— Можете! — сказал резидент жестко. — По нашим сведениям, князь Горчаков постоянно возит капитану Князеву секретные пакеты. Примените навыки, которым обучены!

— Я подведу Николая!

— Князь Горчаков — офицер армии противника!

— И мой муж!

— Вам придется выбирать. Надеюсь, вы помните, в какой стране родились и выросли? Как и то, что случается с изменниками Родины!

Лиза побледнела.

— Лизонька! — Резидент накрыл ее руку своей. — Поймите: для меня это тоже не в радость! В случае провала нас ждет незавидная участь. Вы уцелеете, поскольку ждете ребенка, в отношении беременных женщин здешний закон снисходителен. Я на послабление рассчитывать не могу. По законам Новой России меня ждет виселица. Я не знаю, что происходит в центре и почему приказ заместителя наркома противоречит указаниям его начальника. Скорее всего грядут перемены. Мы с вами солдаты, наше дело не рассуждать! Позвольте! — Резидент вытащил из руки Лизы записку. — Я ее уничтожу! Инструкция категорически запрещает носить радиограммы с собой, но я хотел, чтоб вы сами прочли. Свяжитесь со мной, как получите сведения!

Резидент встал, учтиво поклонился и зашагал прочь — неприметный господин, такой же, как тысячи других. Вот он остановился, прикурил от свернутой в трубочку бумажки, бросил ее, сгоревшую, на дорожку парка, растоптал и зашагал, махая тросточкой. Лиза встала и направилась к себе.

Николай явился поздно.

— Как ты? — спросил, обнимая.

— Соскучилась! — сказала Лиза, целуя его.

— А наш малыш?

— Толкается! — пожаловалась она. — Как даст ногой!

— Не терпится на белый свет! — засмеялся Горчаков. — Экий торопыга!

Он повесил планшетку на вешалку и прошел в столовую. Горничная подала ужин. Пока он ел, Лиза сидела напротив и, подперев щеку кулачком, смотрела на мужа.

«Как он переменился в последнее время! — думала она. — Раньше пальчики целовал, а сейчас чмокнет в щечку — и все… Я, конечно же, подурнела из-за беременности, но ведь он хотел ребенка!..»

— Ты что-то грустная сегодня! — заметил Николай.

— Тебя не вижу! — пожаловалась Лиза. — Снова улетаешь ни свет ни заря?

— Война! — развел он руками.

Горничная убрала со стола и попрощалась. Лиза проводила ее за дверь и пошла в спальню. Николай лежал под одеялом.

— Не подходи! — предупредил строго. — Я не сдержусь, а тебе нельзя!

— Можно! — сказала Лиза, расстегивая пуговицы. — Мы тихонечко!..

Когда он уснул, Лиза встала и, набросив халат, пошла в прихожую. Вытащив из планшетки пакет, запечатанный сургучной печатью, она прошла на кухню и поставила на плиту чайник. Когда тот закипел, она взяла пакет и стала греть печать над струйкой пара…

22

В третьем рейде мы напоролись на засаду. Маршрут передвижения нам прокладывали в Генштабе, его привозили в пакете, запечатанном сургучом, засада исключалась по определению, но все-таки она случилась. Мы катили по пустынной луговой дороге, впереди показался лес, и у меня засосало под ложечкой. Как стреляный волк дырявой шкурой я ощутил опасность. Приказал колонне встать и достал бинокль.

— Что случилось? — спросил подбежавший Рик.

— Тебе не кажется странным, — спросил я, — что никто не встретился нам на пути? Мы долго едем, а нет ни повозки, ни путника.

— В самом деле! — согласился Рик.

— Так случается, когда дорогу перекрывают. Вопрос: для чего?

В его глазах плеснулась догадка.

— Машины развернуть! — приказал я. — Бойцов рассредоточить! Командира минометной батареи ко мне!

Очхи позволили нам провести маневр, наверное, надеялись, что мы постоим и одумаемся. Нас следовало подпустить поближе: гладкоствольные ружья не стреляют далеко. Надеялись они зря: я велел обстрелять опушку. Если там никого, отклика не последует. А вот засада обстрела не выдержит, потому как подумает, что обнаружена. Первые мины разорвались; из леса ответила батарея. Их прицел был не точен: не успели пристрелять местность. Я велел отогнать машины за пригорок, а бойцам — занять оборону. Минометчики получили приказ: умереть, но батарею накрыть. Они это сделали: помог лес. В поле мина рвется, едва коснувшись земли, в лесу — ветки. Батарею трехдюймовок засыпало осколками, и она умолкла. Вываливших из леса солдат мы заставили лечь автоматным огнем. Лишившись поддержки артиллерии и ряда командиров (бойцы отстреливали их прицельно), очхи не выдержали и откатились. Я немедленно отвел роту, посадил ее в грузовики и дал деру.

Бой стоил нам дорого. Погибла половина минометчиков — они до конца вели артиллерийскую дуэль, девять моих бойцов были ранены, один убит — снаряд разорвался рядом. Мы бросили минометы, но погибших забрали. Так мы поступали на Кавказе, и я не собирался менять правила. Возвращаться прежним путем было самоубийством: дорогу наверняка перерезали. Я свернул на первый же проселок и катил по нему до леса. Здесь мы отыскали дорогу, забрались по ней в чащу и остановились. Я велел Рику разведать местность, сам же стал вызывать Горчакова. Не получилось. Или холм глушил сигнал, или же мы находились вне зоны покрытия — рация молчала.

Я приказал осмотреть раненых, а погибших не трогать. Одно дело, когда павших хоронят в людном месте при стечении народа — под оркестр и прощальный залп, другое — когда закапывают, как собак, в лесу. Мертвым это все равно, а вот живым — нет. Я надеялся прорваться к своим. Фельдшер подошел с докладом нескоро. Я не ждал радостных известий — все ранения были осколочными, это много хуже пулевых, но реальность оказалась горше.

— Трое очень тяжелых! — доложил фельдшер. — Их нужно доставить в госпиталь хотя бы к ночи, иначе ни за что не ручаюсь. Остальные потерпят.

Лицо фельдшера было смурым, и оно сказало мне больше, чем его слова. Вернувшийся из разведки Рик доложил, что неподалеку есть деревня. В нее они не заходили, по внешним признакам противника нет. У опушки пасутся коровы, возле них — пастушок. Выбора у меня не оставалось. Я взял автомат и пошел с Риком.

Осмотрев деревню в бинокль и не обнаружив врага, я направился к пастушку. Он встретил меня настороженно.

— Меня зовут Ильей, — сказал я, присаживаясь рядом. — А тебя?

— Степкой! — ответил он.

— Тут такое дело, Степка! Я с товарищами заплутал, нужен проводник. Хорошо заплачу! Золотом!

— Ты за веев или очхи? — спросил паренек, насупившись.

— За веев! — успокоил я и снял шлем. — Видишь уши?

— Ружье подержать дашь? — спросил он деловито.

— Непременно! — обещал я.

— Сбегаю за батькой, — сказал он. — Ты за коровами смотри, не то в лес порскнут!

— Заметано! — согласился я. — Но учти. Приведешь очхи, буду стрелять! В них! — Я указал на коров.

Он кивнул и убежал. Я на всякий случай переместился к опушке. Степка вернулся скоро. Следом за ним шагал вей средних лет в зеленом кителе и такой же фуражке. Других людей в обозримой видимости не наблюдалось. Я вышел навстречу.

— Моя фамилия Пузиков, — представился вей. — А вы Князев?

— Откуда знаете? — удивился я.

— Очхи в деревню заскакивали, вас ищут. Приметы сказывали: высокий, плечистый…

— Давно были?

— С час назад!

Ситуация вырисовывалась хреновая. Если навестили даже глухую деревню…

— Я вас выведу! — сказал Пузиков. — Не беспокойтесь! Только поспешим!

Я дал Степке подержать автомат, после чего мы пошли. Лесные дороги Пузиков знал. Мы ползли сквозь чащи, пересекали болота, взбирались на холмы и спускались в балки. Дважды «УАЗ» садился на днище, его вытаскивали лебедкой и ехали дальше. Хваленый «Хаммер» застрял бы здесь навек, родная техника не подвела. Мы кружили и кружили по лесам, я потерял ориентацию; окажись на месте Пузикова местный Сусанин, мы бы сгинули, как поляки. Однако лесник не подвел: к вечеру мы выползли в поле.

— Дальше — большак! — указал Пузиков. — По нему и доедете. Очхи здесь не ходят!

Я достал пригоршню золота.

— Помельче есть? — спросил Пузиков.

Я порылся и нашел в кармане серебряный рубль.

— Возьму! — сказал лесник, забирая монету. — На память! Золото сохранить трудно: куда-нибудь да потратишь. Внукам буду рассказывать: самого Князева вывел!

Я обнял его и расцеловал. К своим мы добрались к полуночи. Из троих тяжелораненых двое умерли дорогой, в кузове лежало одиннадцать трупов: никогда за всю историю роты мы не несли столь ужасающих потерь. В штаб корпуса я ворвался разъяренным зверем. Меня немедленно связали с Ливенцовым, и я, не стесняясь в выражениях, доложил о случившемся.

— Уверен, что засада ждала именно вас? — спросил Ливенцов.

— В деревне искали Князева! Или нас тут много?

— Побудь у аппарата, — сказал он и отключился.

Минут через десять перезвонил Зубов. Он расспросил обо всем и умолк.

— Какие мысли? — спросил я, устав ждать.

— Грустные! — ответил он. — К плану рейда в Генштабе имели доступ двое: офицер, который прокладывал маршрут, и сам Ливенцов. Ты получил запечатанный сургучом конверт. Если ты не проболтался…

— Счас! — возмутился я.

— Значит, пакет вскрыли в пути, — продолжил Зубов.

— Горчаков? — удивился я. — Не верю! Чтоб Николай…

— Вера — дело личное, а вот утечка сведений — государственное! — перебил Яков. — Разберемся! Пока помалкивай! Ливенцов велел передать: рейды отменены! Отдыхайте, залечивайте раны…

Рейды по тылам не возобновились: отпала нужда. Наступательный порыв Союза мы сбили, а подошедшие кавалерийские дивизии атаковали очхи на марше. Союз не учил кавалеристов конному бою, ибо так же делали и в СССР. Очхи не поняли одного. В Отечественную у Красной армии не было противника, атакующего в конном строю, а вот казаки пики имели. Будь у армии Союза пулеметы, она б отбилась, но пулеметов не было у обеих сторон. Конная лава смела захватчиков и погнала их к побережью. Стремительное наступление сменилось таким же стремительным бегством, чему в немалой степени способствовало разложение армии вторжения. Насчет этого постарался Зубов. Самолеты засыпали очхи листовками. В них рассказывалось, как сытно живется в плену, приводились нормы довольствия военнопленных. Солдаты имели возможность сравнить: их армейский паек был скуднее. В листовках имелась приписка. Добровольно сдавшимся в плен и не повинным в военных преступлениях дозволялось после войны остаться в Новой России.

Эту идею подсказал я, вспомнив лопоухого насильника. Яков хмыкнул и вынес вопрос на Государственный Совет. Сановники были против, но владельцы поместий голосовали «за». У них и до войны не хватало рабочих, а тут фронт забрал молодых и сильных. Веи гибли в боях, послевоенное будущее представлялось безрадостным. Экономический расчет взял верх — царь подписал указ. Текст размножили и сбросили противнику. Очхи стали сдаваться пачками. В прежние времена плен для них означал лагерь по окончании войны, теперь они не боялись.

Военные преступления в листовках помянули не зря. Стремительным наскоком казаки освободили лагерь военнопленных — его не успели эвакуировать. Освобожденные рассказали о трагедии. Рядовых пленных очхи не мордовали, а вот офицеров били. Двоих из них, ари по происхождению, вовсе распяли, пригвоздив к воротам церкви. Действо сопровождалось шуточками: будете, как ваш Христос! Офицеры умерли в мучениях.

Услыхав это, казаки озверели. На ари им было плевать, но поругание веры! Охрана лагеря убежать не успела, о чем пожалела очень скоро. Всех очхи, солдат и офицеров, развесили на сучьях, не больно задумываясь над провинностью каждого. Командир сотни препятствовать не стал: один из распятых был ему братом. История получила огласку, о ней написали в газетах, а газеты сбросили с самолетов противнику. Отношение к пленным со стороны очхи резко поменялось. Говорили, что кого-то из больших начальников они даже судили.

Не все очхи пали духом, нас пытались контратаковать. Мою роту раздербанили повзводно и послали гасить прорывы. Кавалерия Союза так и не усвоила урок, раз за разом попадая в одну и ту же ловушку. «Монки» и огонь «калашей» косили наступающих, наши потери были ничтожными. Обстреляв колонну, мы обычно уходили: в дальнейших действиях не было нужды. Лишь у госпиталя я повел взвод в атаку. Оставить уцелевших очхи возле сестричек и раненых было нельзя: выместили б злобу. В том бою ранили многих, зацепило и меня. В который раз спасли «броники»: они выдерживали пулю 12-го калибра…

Армия гнала врага, пока фронт не спрессовался. У Союза остался плацдарм: километров двадцать в ширину и десять в глубину. Здесь они окопались и вознамерились стоять. Ливенцов не погнал людей под снаряды. Плацдарм окружили и окопались. Канонерские лодки и мониторы Новой России, обогнув материк, стали патрулировать море у плацдарма. Подвоз боеприпасов окруженным резко сократился, возможность эвакуации не просматривалась вовсе. Запертых на плацдарме очхи ждала незавидная участь. Бои гремели лишь на севере. Невзирая на потери, очхи атаковали пограничные укрепления. Их отбивали, но они не унимались. Говорили, что там командует лично Курочкин.

Работы нам не стало, роту отозвали в Петроград. Мы возвращались домой: сотня уцелевших солдат и офицеров. Обстрелянные, спаянные, пережившие горечь потерь и радость побед. В обтрепанном камуфляже, в разбитых ботинках, многие со шрамами или в повязках, но все, как один, с наградами. Офицеры — с орденами Святого Георгия, солдаты и унтеры — с крестами. Трое выслужили полный бант. Ни в одной части не было столько награжденных, ни о ком так часто не писали газеты. За подчиненных я более не волновался: не пропадут! Любой командир оторвет их с руками. Роту можно довести до полного штата или развернуть в батальон или даже полк — это не проблема. Есть кому учить новобранцев, есть кому вести их в бой. Рика хоть сейчас ставь ротным, другие офицеры не хуже. Из унтеров выйдут командиры взводов. Служба моя завершалась.

В казарме я привел себя в порядок и отправился навестить общежитие имени монаха Бертольда Шварца или же Воронью Слободку — я не знал, во что превратился мой дом. Поразмыслив, я решил зайти с черного хода: в коммуналках парадный обычно забивают. Я нырнул в подворотню и немедленно увидел давнюю знакомую. Катя тащила кота, держа его за передние лапы и прижимая спиной к себе. Задние лапы и хвост Васьки болтались в воздухе, вид у недавнего наглеца был ошарашенный. Я остановился полюбоваться картинкой, но в этот момент из дверей выскочили пацаны. Их намерения читались на лицах.

— Стоять! — сказал я.

Они затормозили с видимой неохотой.

— Почему обижаем девочку?

— А что она, — сказал первый.

— Кота забрала, — продолжил второй.

— Это мой кот! — просветил я. — Пусть берет!

— Почему твой? — возмутился первый.

— Потому что я его привез. Это мой дом!

— Не ври! — насупился второй. — Дом наш! Мы здесь живем!

Спорить не хотелось, и я поступил так, как обычно поступают взрослые в таких ситуациях. То есть нахмурил брови и сделал зверское лицо. Огольцы порскнули в дверь, я взялся за ручку и нос к носу столкнулся с Провом.

— Ваше высокоблагородие? — Он не на шутку растерялся.

— Он! — подтвердил я. — Здравствуй, Пров Савельевич! Не рад?

Он пришел в себя и посторонился. Прежде чем войти, я оглянулся. Катя опустила кота на лапы, но твердо держала его за шкирку, не позволяя убежать. Другой рукой она тыкала Ваське в нос сорванную траву.

— Кушай, Васенька! — приговаривала оторва. — Кушай!

Кот закрывал глаза и воротил морду, но Катя не унималась. К сожалению, полюбоваться вволю мне не удалось: Пров ждал.

Я ожидал увидеть что угодно, но только не то, что оказалось. Мы шли чистым коридором, заглядывали в такие же прибранные комнаты; нигде не было ни веревок, ни белья, ни примусов. Не носились по коридорам дети, а мужики в грязных майках не курили у открытых окон.

— Где люди? — удивился я.

— Женщины работают! — пояснил Пров. — Кто горничной, кто в прачечной, кто на завод пошел.

— Не хватает на еду?

— Кормим, как вы велели, бесплатно. И одежду покупаем. Это они сами решили не сидеть без дела. Копейка каждому нужна. Скоро вернутся!

— А дети?

— Мультики смотрят!

Я заглянул в гостиную. Маленькие веи и веечки сидели на диванах и в креслах, как птички в гнездышках, и завороженно смотрели на экран плазмы. Здесь же обретались вспугнутые мною огольцы. Моего появления они не заметили.

— Кто готовит еду? Где сушите белье? Кто убирает в доме? Присматривает за детьми? — засыпал я Прова вопросами и на все получал обстоятельные ответы. Придраться при всем желании было не к чему.

— Вот что, Пров Савельевич! — сказал я. — Коньяк у нас остался?

— Прошу ко мне! — поклонился Пров.

За время моего отсутствия комната дворецкого изменилась. Узкую железную кровать заменила двуспальная, появилась софа, на столе лежала кружевная скатерть, кружевная накидка укрывала и пузатые подушки. Я мысленно хмыкнул. Пров достал из буфета бутылку и бокалы, мы чокнулись и выпили. Я не успел поставить бокал, как в комнату ворвалась женщина. Я с трудом узнал в ней вейку, некогда подобранную на дороге, — так она поправилась и похорошела.

— Провчик! — крикнула Мария. — Ты не видел Катеньку?

В этот момент она заметила меня и ойкнула.

— В последний раз, когда я видел Катю, — сказал я, наслаждаясь моментом, — она кормила кота травой во дворе. Не знаю, чем питается Васька, но, по-моему, его надо спасать.

Мария охнула и выбежала. На дворецкого было больно смотреть.

— Так! — сказал я. — Значит, Провчик? Седина в бакенбарды, а бес в ребро! Завел, понимаешь ли, гарем!

— Илья Степанович! Ваше высокоблагородие! — взмолился он. — Это не то, о чем вы подумали! По молодости у меня случалось баловство: ну там с горничной или с кухаркой, но с Марией серьезно. Венчаться думаем!

— Тебе сколько лет?

— Сорок пять.

— А ей?

— На двадцать меньше.

— И?

— Думаете, легко вдове найти мужа? Скольких на войне убило! Я ее не принуждал, даже намека не делал. Сама предложила! Говорит: нравлюсь!

«Отчего и нет? — подумал я. — С хорошим жалованьем, столичной пропиской… А может, и вправду любовь?»

— Счастья вам! — пожелал я. — Спасибо тебе!

— За что? — удивился он.

— За то, что согласился.

— Сколько вам служу, столько удивляюсь, — сказал Пров. — Это мне вам «спасибо» нужно говорить. Хотя бы за Машеньку. Не вздумай вы привезти женщин, так бы и не встретил ее! Помер бы бобылем! Зато теперь при жене и дочке…

За дверью послышался шум. Пров подошел и выглянул.

— Женщины собрались! — сказал тихо. — Вас видеть хотят.

Я отстранил его и вышел. Коридор был полон. Женщины стояли, прижимая к себе детей, и смотрели на меня вопрошающими взглядами. Как некогда из кузова грузовика.

— Здравствуйте, милые дамы! — сказал я. — Я зашел вас проведать, только и всего. Все остается, как было. Продолжайте жить, сколько нужно! Вот!

Толпа вздохнула и стала приближаться.

— Так! — предупредил я. — Целование рук и прочие буржуазные штучки отменяются!

— Нешто и поцеловать нельзя? — крикнула одна из веек, по всему было видать, веселая и разбитная.

— Можно! — согласился я и указал на Катю. — Вот ей!

— Ур-ра! — завопила оторва и ринулась ко мне.

Я подхватил ушастика на руки, и она залепила мне поцелуй, причем попыталась сделать это взасос.

— Настоящая вейка! — сказал я, отрывая от себя развратное чудище. — Маленькая, а туда же!

Женщины засмеялись и рванулись ко мне. В следующий миг меня заобнимали, зацеловали, а затем повели пить чай. Мы сидели в гостиной, беседовали, смеялись, маленькие веи и веечки сновали у моих ног. Они взбирались мне на колени, пытались отковырнуть пуговицы с мундира — словом, вели себя, как с отцом, заглянувшим домой после долгой отлучки. Я их не прогонял. Впервые с начала войны я чувствовал себя счастливым.

* * *

Назавтра мне позвонил Зубов и попросил зайти. Какие у Якова ко мне дела, я знал, потому облачился в парадный мундир, нацепил ордена и даже кортик с георгиевским темляком — полагался по форме. Будут фотографировать! Зубов занимался пиаром роты и меня лично. Если твой портрет продают за рубль и этот рубль идет сиротам и увечным, есть резон потерпеть.

За решетчатыми воротами казармы роилась толпа, состоявшая преимущественно из барышень, в ней мелькали какие-то личности с фотоаппаратами, от удивления я притормозил.

— С утра толкутся, ваше высокоблагородие! — сказал часовой. — Вас ожидают!

— Это он! Он! — зашелестело в толпе. — Сам Князев!

Я подумал, что с пиаром Зубов переборщил. Отступать было поздно.

«Гвардия умирает, но не сдается!» — приободрил я себя и шагнул за калитку.

Толпа подалась ко мне и застыла, преграждая путь.

— Здравствуйте, милые барышни! — сказал я. — Рад вас видеть!

— Господин Князев! — Из толпы вынырнул тип с блокнотом. — Правду говорят, что вы любите веев?

— Люблю! — подтвердил я. — Но веек — больше!

Толпа засмеялась.

— Раз уж все собрались, — сказал я, — сфотографируемся на память!

Предложение было принято с восторгом — фотографироваться в этом мире обожали. Репортеры с камерами засуетились, выстраивая публику. Я, понятное дело, оказался в центре и в первом ряду, чем незамедлительно воспользовался. Едва фотографы кончили щелкать, я помахал барышням ручкой и вскочил в экипаж. Преследовать меня не стали. Барышни окружили фотографов, те раздавали визитки, предвкушая доходы от продажи отпечатков.

— В госпиталь! — велел я кучеру.

Встреченный во дворе санитар позвал Улу. Она вышла и остановилась, не зная, как себя вести. Я улыбнулся и развел руки. Она подбежала и повисла на шее. Я осторожно чмокнул ее в щечку.

— Как ты? — спросил, ставя сестру на землю.

— Работы много! — пожаловалась она. — Раненых везут и везут. На минутку выбежала.

— Рик приходил?

— Он у Лены! — фыркнула Ула. — Совсем меня забыли. Рик не приходит, ты не приходишь, если б не Антон Витальевич…

— Лапин? — удивился я.

— Да! Он такой милый, обходительный! Приглашает меня в парк, в театр…

«Что еще ему делать? — приревновал я. — Мы там воюем, а он портянки считает!»

На Антона, впрочем, я сердился зря. Он рвался на войну, но я запретил. Нотариус не служил в армии, отправлять на фронт этого теленка было равносильно тому, что на убой. Антон мне был нужен живым. Других проходчиков в Новой России не имелось.

— Мне все девочки завидуют! — хвалилась Ула. — Братья — герои, кавалер — писаный красавец! Смотри! — Она указала на госпиталь.

Я обернулся. В окнах торчали женские лица.

— Илья! — сказала Ула, потупившись. — Давно хотела спросить. Ты не сердишься на меня за давешнее?

— Что было, то было, — ответил я. — Ты моя сестра, и я тебя люблю!

Она расцеловала меня в щеки и побежала к крыльцу.

Я сел в экипаж и скомандовал к Зубову. Я собирался попенять ему за усердие, но лицо полковника было хмурым, и я молча сел в кресло.

— Царь умирает! — сказал Яков.

Я не нашелся что сказать.

— Цирроз печени, водянка, — продолжил он. — Врачи говорят: неделя — самое большее!

Я вспомнил: об Алексее давно не писали в газетах, что выглядело странно: Верховный главнокомандующий! Хотя любой знал: реально командует начальник Генштаба.

— Грядет смута! — продолжил Зубов. — Наследника-то нет!

— Если кого из дочек? — предложил я. — Изменить закон?

— Ты их видел? — вздохнул он. — Без слез не глянешь!

Он замолчал, я тоже.

— Илья! — сказал он наконец. — Даже не знаю, как начать… Знаешь, что о тебе говорят?

— Разное! — предположил я.

— Люди считают тебя сыном Алексея!

Челюсть не отвисла у меня потому, что ее вовремя подхватили.

— Не знаю, кто пустил этот слух, — продолжил Зубов, — но ему верят. Целую историю сочинили! Будто бы царь охотился в северных краях, встретил там красавицу вейку, у них родился сын… Ты чрезвычайно популярен, едва ль не в каждом доме есть твой портрет. Веи спят и видят тебя на троне! Я уполномочен предложить…

— Ты охренел? — спросил я ласково.

— Если думаешь: сам придумал, то ошибаешься! Государственный Совет провел тайное заседание, меня уполномочили. Ты чистокровный ари, капитан гвардии, кавалер многочисленных наград…

— Яков! — сказал я. — Что за бред! Кто поверит, что я сын царя?

— Это не трудно! — возразил он. — Госсовет рассмотрит показания свидетелей, признает их достоверными…

— Обманывать нехорошо!

— Политика — сплошной обман! — возразил он. — Для пущей легитимности женишься на принцессе!

— Ты их видел? — спросил я. — Зачем мне эти слезы? И потом: кто женится на сестрах? Фараоны этим баловались, но они плохо кончили.

— Илья! — Он встал и заходил по комнате. — Подумай! Столько хорошего можно сделать!

— Не позволят! — возразил я.

— Кто?

— Те, кто уполномочил. Они ведь не предлагают избрать меня царем; обещают признать наследником. Это означает: на определенных условиях, причем, как следует ожидать, очень жестких. Государственный Совет Новой России — это Сенат эпохи Петра Первого, формируемый самим монархом. Веев там нет. Большинство сенаторов — родовитые ари. Перемен они не хотят и дадут мне это понять. А вот страна перемен ждет, если не провести реформы, веи разочаруются. Стоит кому-нибудь крикнуть, что царь ненастоящий… Мне выводить армию на улицы, стрелять в людей? Илья Первый Кровавый?

— Ливенцов говорил: ты не согласишься! — сказал Зубов.

— Гордей — умный мужик! Не забывай и о том, что на царство следует помазать. Митрополит Сергий знает, кто я, и откажет самозванцу. Гнилая идея! Я не участвую!

— Значит, смута! — сказал Яков. — Роды схлестнутся в борьбе за власть, стать царем захотят многие. А у нас война…

— Зачем нам царь? — перебил я.

— То есть? — удивился он.

— Механизм смены власти отработан в семнадцатом году. Назначают Временное правительство, которое правит до созыва Учредительного собрания. Собрание определяет государственное устройство и выбирает постоянную власть. Все уже придумано!

— В семнадцатом не получилось…

— У них была Дума, которая назначила болтунов. Болтуны развалили армию и прозевали большевиков. Если во главе правительства встанет решительный человек…

— Кто? — заинтересовался он.

— Ливенцов! Он выиграл войну, его поддержит армия.

— Госсовет его не изберет! У Гордея жена вейка!

— Это вопрос караула.

— То есть? — удивился он.

— Представь! — сказал я. — Госсовет собрался для решения будущего страны. Ввиду важности мероприятия дворец охраняют «танки», я хотел сказать: Отдельная Его Императорского Величества гвардейская рота специального назначения. Солдаты и офицеры стоят в карауле при боевом снаряжении. Это видят сенаторы, направляясь на заседание. Начинаются дебаты, кандидатура Гордея не проходит, и тут появляюсь я, громыхая и постреливая…

— Илья! — попросил он. — Посерьезнее!

— Ладно, стрелять не будем! Рота входит в зал, я становлюсь перед Госсоветом и заявляю: «Господа, караул устал! Сколько можно болтать, когда Отечество в опасности! Неужели не ясно, что Гордей Иванович Ливенцов — единственный человек, который спасет Отчизну? У фронтовиков другого мнения нет! Назначайте его председателем Временного правительства, поручите сформировать кабинет и созвать Учредительное собрание. После чего можете самораспуститься!»

— Если учесть, что говорит это человек, настолько популярный в народе, что стоит ему только крикнуть… — продолжил Яков. — Ты в самом деле это сделаешь?

— Если позовешь!

— Илья! — Он обнял меня так, что кости затрещали.

— Задавишь! — сказал я.

— Только не тебя! — засмеялся он. — В правительство войдешь?

— У меня дембель! — возразил я.

— Чем займешься? — удивился он.

— Куплю ферму, привезу трактор из России и буду землю пахать. Давно мечтаю! Найду себе вейку — вдову с тремя детьми, женюсь…

— Почему с тремя? — удивился Яков.

— Своих детей когда еще сделаешь, а тут готовые!

Мгновение он смотрел изумленно, а потом расхохотался.

— Я думал: всерьез! Ты — да землепашец!

— Почему бы и нет?

— Хватит шутить! Не уезжай из Петрограда в ближайшие дни!

— Чего не сделаешь для хорошего человека! — Я встал.

…Заседание Госсовета состоялось ровно через неделю. Эти дни мы провели с пользой: тренировались. Офицеры роты поначалу удивились, а когда я рассказал, для чего все, долго смеялись. Как предусматривалось планом, рота встала у дворца. Солдаты в камуфляже, касках и с автоматами прибыли с раскрашенными лицами — как в засаду. Непривычному взгляду вид их был дик и страшен. Командир роты стоял без раскраски, но явно навеселе. Стоило очередному сенатору приблизиться, как он восторженно орал: «На кар-ра-ул!» Солдаты били затыльниками прикладов в брусчатку, вертели автоматами с примкнутыми штыками, гнусно при этом ухмыляясь. Сенаторы пугались и шарахались. В зал входить мне не пришлось…

23

Горчаков щелкнул каблуками и поклонился.

— Проходите, Николай Сергеевич, — сказал Зубов. — Присаживайтесь!

Князь последовал приглашению.

— Дело, по которому я вас пригласил, государственное, но касается лично вас! — сообщил полковник.

Горчаков поднял брови.

— Именно так! — подтвердил Зубов. — Вы будете удивлены, но постарайтесь сдерживать чувства!

Князь наклонил голову в знак согласия.

— Вы хорошо осведомлены о прошлом вашей супруги?

— Лизы? — удивился Горчаков. — Разумеется! Осиротела в раннем детстве, росла у дальних родственников. Обучилась ремеслу портнихи и приехала в Петроград. Здесь мы и познакомились.

— О родителях она рассказывала?

— Она их плохо помнит. Я же говорил: в раннем детстве…

— Да! — сказал Зубов. — Печальная история. Родители Елизаветы Трофимовны действительно умерли. Правда, случилось это совсем недавно.

— Что вы хотите сказать? — насторожился князь.

— Они отошли в мир иной, не зная, что их единственная и горячо любимая дочь жива, здорова и проживает в Петрограде. Они оплакивали ее всю жизнь. Настоящая Елизавета Трофимовна Миловидова умерла в юном возрасте.

— Господин полковник!..

— Вот! — Зубов протянул князю бумагу. — Свидетельство о смерти! Читайте!

— Ничего не понимаю! — сказал Горчаков, откладывая документ. — Ошибка какая-то!

— Отнюдь нет! — заверил полковник. — Документ подлинный. Выдан приходским священником на основании нашего запроса. Отпевание рабы божьей Елизаветы прошло по всем канонам, прах ее покоится в могилке на городском кладбище, о чем свидетельствует надпись на памятнике. Вот снимок! — Зубов выложил перед князем фото. — Убедитесь!

— Простое совпадение! — сказал Горчаков, отодвигая снимок. — Мало ли схожих имен!

— Разумеется! — сказал Зубов. — Всякое случается. Только станица Привольная, где родилась госпожа Миловидова, не слишком населена, чтобы в один и тот же день, месяц и год в ней родились две девочки с одинаковыми именами и фамилиями. А в свидетельстве о рождении Елизаветы Трофимовны значится именно Привольная.

— Что вы хотите сказать? — нахмурился Горчаков.

— То, что люди в сельской местности просты и доверчивы. Когда к приходскому батюшке в отдаленной станице обращается приезжая барышня с просьбой на основании церковной записи о крещении выдать ей дубликат свидетельства о рождении взамен утерянного оригинала, он будет рад оказать такую услугу, тем более что она не бесплатная. Священник не станет изучать предъявленный паспорт — он ведь не жандарм: заглянет — и только. А барышня, получив свидетельство, обратится в полицейский участок с прошением выдать новый паспорт взамен утерянного. И ей его непременно выдадут: свидетельство о рождении подлинное! Так совершенно посторонний человек становится Елизаветой Трофимовной Миловидовой.

— Вы забываете о родителях! — возразил Горчаков. — Не может быть, чтоб приходской священник не знал о смерти их дочери!

— Как ему знать, если через год после рождения дочери Миловидовы переехали в город, где настоящая Елизавета умерла?

Князь задумался. Лицо его при этом оставалось бесстрастным.

«Хорошо держится! — подумал Зубов. — Я бы на его месте уже кричал!»

— Если Лиза не тот человек, за которого себя выдает, остается узнать, кто она на самом деле, — сказал Горчаков.

— Совершенно справедливо! — согласился Зубов. — Взгляните! — Он выложил на стол большую фотографию.

— Что это? — удивился князь.

— Выпуск математического факультета Московского государственного университета. Каждый такой снимок обходится моему ведомству в сто рублей золотом, но он того стоит. Чтоб вы не мучились: второй ряд, слева!

— Не рассмотреть! — сказал Горчаков.

— Изображение мелковато. Мы его увеличили. Пожалуйста!

Князь взял фото, внимательно рассмотрел и без слов бросил на стол.

— Людмила Дымковская! — сказал Зубов. — Отличница, спортсменка, любимица преподавателей, комсомолка. Вас не смущало, князь, что для простой портнихи ваша супруга великолепно образованна?

— Моя жена — умная женщина!

— Полностью с вами согласен!

— Хорошо! — сказал Горчаков. — Пусть Лиза на самом деле и не Лиза, а некая Людмила Дымковская. Пусть она тайно пробралась из Союза в Новую Россию и здесь обманным путем получила паспорт. Не самый благородный поступок, конечно же, но вполне понятный. Тысячи жителей Союза желают сбежать в Новую Россию и жить в ней. Лизе это удалось, только и всего.

— Вы так наивны, князь? Считаете, что юная барышня способна без посторонней помощи преодолеть границу, обзавестись фальшивым паспортом, отыскать в совершенно незнакомой стране подходящую по возрасту умершую особу и воспользоваться ее данными, чтоб получить настоящие документы? Вы в самом деле думаете, что это возможно?

— Ну… — сказал Горчаков.

— Я вас разочарую. Такое под силу лишь мощной государственной организации, и такая организация есть. Называется «Народный комиссариат государственной безопасности Союза Свободных Племен».

— Вы забываетесь! — Горчаков вскочил.

— Сидеть! — рявкнул Зубов. — Я пригласил вас не затем, чтоб наблюдать демонстрации оскорбленного достоинства. Ваша супруга попала в поле зрения моего ведомства после тайной операции, в результате которой был обманут и вывезен на территорию Союза один человек. Именно она раздобыла документ, сыгравший печальную роль в этой истории. К сожалению, у нас не было оснований привлечь ее к ответственности: подделка свидетельства о беременности не является уголовным преступлением. К тому же она могла сказать, что потеряла бумагу или ее у нее украли. Но на заметку вашу супругу взяли. После того как противнику стало известно содержание секретного документа Генерального штаба…

— Лиза не имеет доступа к секретам! — вскричал Горчаков.

— Зато вы имеете! Не так ли?

— Вы полагаете?.. — Князь побледнел.

— Если б полагал, наш разговор происходил бы в другом месте. Я абсолютно уверен в вашей честности, князь, поэтому беседую с вами в кабинете, а не в тюрьме. Факты неумолимы. Вы получили в Генеральном штабе запечатанный сургучом пакет для доставки его капитану Отдельной роты Князеву. К сожалению, офицер, ответственный за выдачу секретных документов, поленился рано вставать и вместо того, чтоб вручить пакет на рассвете, выдал вам его вечером. С пакетом вы отправились домой, переночевали, а на рассвете вылетели на Восточный фронт. Князев получил пакет и в соответствии с предписанным в документе маршрутом отправился в рейд. На дороге его ждала засада…

— Яков Сильвестрович!.. — На Горчакова было больно смотреть.

— Именно так, Николай Сергеевич! Одиннадцать убитых, семеро раненых. Если б не опыт и самообладание Князева, погибших было бы гораздо больше, в том числе и сам капитан. Специально для вас поясню: о содержании документа знали трое: начальник Генштаба, офицер, проложивший маршрут, и сам Князев. Двое из этого списка исключаются сразу, офицер, готовивший документ, проверен досконально. У него безупречная репутация. К тому же ари не помогают Союзу.

— Всякое случается! — возразил Горчаков. Голос его был слабым и неуверенным.

— Один шанс из тысячи! — согласился Зубов. — Поэтому я пригласил вас. Ответьте на один вопрос. Кто вы больше: любящий муж или сын Отечества? Согласны вы для установления истины по этому делу оказать нам необходимое содействие?

Горчаков встал и щелкнул каблуками.

— Рад, что не ошибся в вас! — сказал Зубов. — А теперь слушайте!..

* * *

«Секретно. Его высокоблагородию капитану Князеву в собственные руки».

У человека, оставившего эту надпись, был типичный писарский почерк: четкий, с изящными завитушками.

«В прошлый раз был другой! — отметила Лиза. — Поменяли делопроизводителя?»

Факт был несущественный, и Лиза поднесла конверт к носику чайника. Ее томило нехорошее предчувствие. Николай пришел сегодня какой-то взвинченный. Чмокнул ее в щечку, сказал, что утром летит к Князеву, и, отказавшись от ужина, отправился спать. Она попыталась его приласкать, но он отослал ее, сказав, что устал. Спустя полчаса Лиза заглянула в спальню. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и ровно дышал. Лиза перекрестила мужа и пошла в прихожую, где он оставил планшетку с пакетом…

Печать размякла, Лиза осторожно освободила край клапана конверта, открыла его и достала сложенный вдвое лист бумаги. Развернула и онемела: лист был чист! Она лихорадочно перевернула его — ничего! Обе стороны бумаги не имели текста.

— Разочарована?

Лиза обернулась. Николай в наброшенном на плечи мундире стоял в дверном проеме. Сердце Лизы заколотилось часто-часто.

— Я… — забормотала она. — Я очень любопытна и просто хотела узнать, что за бумаги ты возишь…

— Поэтому вскрываешь пакеты, не оставляя следов? Не надо врать, Лиза! Или ты не Лиза? Людмила Дымковская, ведь так?

Лиза рухнула на стул. Николай подошел и сел напротив. Достал из кармана мундира коробку папирос, чиркнул спичкой.

— Можно мне? — попросила Лиза.

Он молча придвинул папиросы и коробок. Лиза бросила на стол конверт, взяла папиросу и, ломая спички, прикурила.

— Где научилась курить? — спросил он, когда она затянулась.

— В детдоме! — ответила Лиза. — Есть хотелось, а табак помогает забыть голод.

— А родители?

— Отца убили на войне, мать умерла. Нас подобрали и отвезли… Брат позже умер, я выжила.

— Когда тебя завербовали?

— В университете, на третьем курсе. Я была отличницей, к тому же похожа на вейку. В Союзе таких мало.

— Потомки женщин, уведенных в рабство, — кивнул Николай. — Ты согласилась сразу?

— Николай! — Лиза прижала руки к груди. — Ты не понимаешь! Вы все здесь не понимаете! У меня было одно платье и одни ботинки! Одна пара белья, которую я, постирав, сушила прямо на теле. Самый последний ваш бедняк — богач в сравнении с жителем Союза. У наших женщин по два платья; в одном они ходят на работу, второе — выходное. Две пары обуви: для лета и зимы. У кого платьев несколько — богачи!

— И что же? — спросил он. — Тебя одели, накормили?

Лиза кивнула.

— Главное не в этом, — сказала, помедлив. — Объяснили, что могу оказать пользу Родине, отомстить за отца, убитого на войне. Они умеют уговаривать. Я все равно согласилась бы! Я не хотела голодать…

— Тебя учили вскрывать конверты?

Лиза кивнула.

— Чему еще?

— Шить, шифровать донесения, работать на рации…

— И соблазнять мужчин?

— Николай! — крикнула Лиза. — Ты же знаешь! Ты сам видел! Ты мой первый и единственный мужчина!

— После того, что открылось, я ничему не верю! — Он бросил окурок в пепельницу.

— Я клянусь! — Лиза ломала пальцы. — В чем угодно обвиняй, только не в этом! У меня не было задания соблазнять офицеров! Наоборот: меня ругали за то, что я с тобой… — Она заплакала.

— Почему ругали? — удивился он.

— Став женой офицера, я перестала быть портнихой, а сведения добывала, разговаривая с клиентками. Ты не представляешь, насколько они болтливы: жены офицеров, чиновников, их любовницы. С портнихами любят поболтать…

— Знаешь, почему я женился на тебе?

Лиза покачала головой.

— Наше высшее общество насквозь фальшивое. Здесь никто не женится и не выходит замуж по любви: всех интересуют состояние, положение, карьера… Меня обручили, не интересуясь моим мнением, — так решили родители. Александра — красивая женщина, но она не любила меня. Внезапно нашлась барышня, которая показалась мне совсем иной. Ради меня она рассталась с девичьей честью, не потребовав ничего взамен. Меня это потрясло. Я решил, что встретил истинную любовь! Ради тебя я поступился карьерой: офицеров, женатых на вейках, не продвигают по службе, родные меня отвергли, десятки домов закрыли передо мной двери. Мне было плевать! Ведь я любил и был любим! Я заблуждался…

— Я люблю тебя! — сказала Лиза.

— Ты б рассказала мне о себе, будь это так!

— Ты б меня прогнал!

— Нет! — Он покачал головой. — Полюбил бы сильнее! Женщина, готовая ради меня изменить Родине… Я никому не позволил бы тебя обидеть! У меня есть связи при дворе, тебя не посмели бы тронуть! А что сделала ты? Добыла фальшивку, из-за которой человека вывезли в Союз!..

— Он уехал добровольно! — возразила Лиза. — Тот документ сыграл роль, но второстепенную. Он согласился, когда узнал: умирают дети!

— Какие дети? — удивился Николай.

— Больные! Этот человек — проходчик. В Союзе случилась эпидемия, но не было лекарств. Здесь они есть, но Союзу их не продают. Проходчик помог нам купить лекарства, мы остановили эпидемию! Тысячи, если не миллионы людей были спасены! Ты считаешь это плохим поступком?

— Кто этот человек?

— Князев!

— Илья? — изумился Николай. — Не предполагал. Впрочем… Теперь понятно, почему он другой. Ладно! Ты сманила Князева в Союз, он помог вам с лекарствами. Потом он бежал и вы решили его убить?

— О чем ты!

— В пакете, который ты вскрыла, был маршрут движения его роты. На пути их ждала засада!

— Его не стали бы убивать! Он же проходчик!

— По ним стреляли из пушек! Думаешь, снаряды различают, кто проходчик, а кто нет? Погибло одиннадцать человек, многих ранили. Убитых было бы гораздо больше, если б Илья не догадался о засаде.

— Я… — Лиза не находила слов. — Я даже не думала… Я не хотела этого делать: боялась подвести тебя. Мне угрожали. Сказали: это приказ Генерального секретаря, я должна выбирать между мужем и Родиной…

— И ты выбрала Генерального? Того, кто обеспечил тебя бельем?

— А ты? — окрысилась Лиза. — Ты ведь тоже выбрал! Что это, как не задание? — Она подняла конверт.

— Зубов просил присмотреть за тобой, — сказал Николай. — Выяснить, с кем встречаешься. Он хочет изловить резидента. Мне, князю, офицеру, поручили роль сыщика за собственной женой! Видишь, как низко я пал?! — Он горько усмехнулся. — Я согласился лишь затем, чтоб тебя не арестовали. Я надеялся, что Зубов ошибается. Писарь в отряде за полтинник сотворил мне фальшивку — я сказал: хочу подшутить над приятелем. Писарь смеялся… Не волнуйся: жандармы не стоят за дверью. Их нет и на улице: я так попросил. Я решил, что сам разберусь… — Николай умолк.

— Что теперь? — спросила Лиза, замирая.

— Теперь… — Он помолчал. — Видишь ли, я потерял все. Родных, карьеру, семью… Осталась только честь. Она не позволяет мне отправить беременную жену в тюрьму, в чем бы ее ни обвиняли. Хочешь ты этого или нет, но ты княгиня Горчакова, а княгинь не сажают в узилище по подозрению в шпионаже. Честь не допускает, чтоб сын князя родился в тюрьме…

— Ты убьешь меня? — испугалась Лиза.

— Ты не поняла! — покачал он головой. — Офицеры не убивают женщин, тем более беременных. Офицер может застрелить жену сгоряча, застав ее с любовником, но даже в этом случае его судят. Убивать позволительно только любовника. Сейчас я пойду спать: мне и вправду вставать на рассвете. Если утром обнаружу тебя в квартире, позвоню Зубову. Пусть он решает, как с тобой быть.

— Хочешь, чтоб я ушла?

Он кивнул.

— А что будет с тобой?

— Скажу Зубову, что переусердствовал, расспрашивая тебя. Ты заподозрила неладное и сбежала. Не беспокойся: я все-таки князь!

— Прости меня, если можешь! — сказала Лиза.

— Бог простит! — Он встал. — Прощай! Если родится мальчик, будь ему хорошей матерью. Если девочка… — Он не договорил, махнул рукой и вышел.

* * *

— Господин полковник! — Адъютант застыл в дверях. — К вам княгиня Горчакова!

— Старая? — спросил Зубов, делая недовольное лицо.

— Молодая! Беременная!

— Что?! — Полковник вскочил. — Проси! Немедленно!

Лиза вошла в кабинет, придерживая живот. Было видно, что ей тяжело. Зубов вскочил и побежал навстречу. Придерживая гостью под руку, он провел ее к креслу.

— Пожалуйста!

— Спасибо! — Лиза опустилась в кресло. — Доктор сказал: со дня на день…

— Что ж заставило вас?..

— Господин полковник, давайте без ужимок, — ответила Лиза. — Вы прекрасно знаете, кто я!

Зубов кивнул.

— А я знаю, что вы это знаете. Я не пришла б, если бы не крайняя нужда. Мне не хочется в тюрьму, но долг есть долг. Надеюсь, вы не станете спрашивать, кто мой резидент и где его искать?

— Хотелось бы! — сказал Зубов. — Спросить.

— Я не знаю ответов на эти вопросы. Резидент сбежал, как только узнал, что меня разоблачили. Где он сейчас и под каким именем скрывается, неизвестно. Мне самой пришлось принимать радиограмму. Вот она! — Лиза достала из сумочки листок.

Полковник торопливо взял его. На бумаге в столбик шли цифры.

— Позвольте!..

— Этот шифр известен только двум людям: Семенихину и мне. Родион Савельевич в последнюю нашу встречу снабдил меня им и предупредил: если придет сообщение, зашифрованное таким образом, я должна выполнить задание, чего бы это мне ни стоило.

— Что за задание?

— Расшифрованный текст на оборотной стороне.

Зубов перевернул листок и впился глазами:

«По получении радиограммы немедленно идите к Зубову. Сообщите ему, что секретарь Курочкин находится в лагере войск Союза на Северном фронте Новой России. Мне неизвестно, где он ночует, возможно, в специальном убежище. Однако каждое утро, ровно в девять, Курочкин проводит совещание с командирами частей. Совещания проходят в штабе группировки, над домом вывешен красный флаг. Передайте Зубову: это единственный способ остановить войну. Семенихин».

— Это сообщение, — Зубов опустил руку с листком, — прямая измена, и вы прекрасно отдаете себе в этом отчет. Не так ли?

Лиза кивнула.

— Почему же вы здесь?

— У меня было время подумать над случившимся. Как ни горько сознавать, я ошибалась. Мое слепое следование долгу стало причиной гибели людей. Война продолжается. Убиты многие тысячи, их смерть напрасна и бессмысленна. В Союзе меня убеждали: смерть одного ради общего дела — благо. Я готова жертвовать собой, только моя смерть не остановит войну. А вот смерть другого человека…

Зубов согласно склонил голову.

— Есть еще обстоятельство, — продолжила Лиза. — Родион Савельевич мне как отец. Он берег меня, он говорил, что я понадоблюсь позже. Не он, а Генеральный секретарь приказал раздобыть сведения о Князеве, Семенихин велел Князева оберегать. Если Родион Савельевич просит меня… Мне почему-то кажется, что он в опасности.

— Возможно! — сказал Зубов. — Вы чрезвычайно прозорливы, Елизавета Трофимовна!

— В тюрьме это не понадобится.

— Нет! — возразил Зубов. — Никакой тюрьмы! Если сообщение подтвердится, все останется как прежде. Никто не станет вас преследовать: ни сейчас, ни после войны! Слово офицера!

— Спасибо! — Лиза попыталась встать. Зубов вскочил и помог.

— Берегите себя, княгиня!

— Не называйте меня так! — нахмурилась Лиза. — Николай разведется со мной, как только кончится война, я вернусь к прежним занятиям. Княгини не шьют платья!

— Возможно, он одумается.

— Нет! — Лиза покачала головой. — Я знаю своего мужа. Однажды он решил жениться — вопреки мнению родителей и высшего света, и поступил по-своему. Если он решил расстаться, то не отступится…

— Зачем вам в портнихи? — спросил Зубов. — Могли б служить у меня. Приму с удовольствием!

— Не хочу! — сказала Лиза. — Обратите внимание: внизу на листке частота и время связи. Шифр вы знаете. По понятным причинам в ближайшее время я не смогу сидеть у рации. Прощайте!

— До свидания! — сказал Зубов.

Он велел адъютанту проводить гостью к экипажу, после чего сделал телефонный звонок, взял принесенный документ и вышел. У подъезда его ждал автомобиль: шеф Корпуса жандармов любил технику и при первой же возможности сменил экипаж на автомобиль.

«Какая женщина! — думал он дорогой. — Как она мне нравится! Ум, воля, самообладание… Пришла, великолепно зная, чем ей это грозит. Беременная, на сносях! Ради кого? Ради человека, который был к ней добр! Семенихин разбирается в людях, а вот Горчаков — слепец! Красивых женщин — пруд пруди, а вот найти среди них настоящую подругу — умную, преданную, любящую… Вам, князь, выпала редкая удача, а вы ее прозевали. Наверное, упирали в разговоре, чем для нее пожертвовали? Вы ж облагодетельствовали портняжку! Если б ты ее любил… Ее следовало взять за руку и привести ко мне: мы б разобрались. Когда ты пришел назавтра и что-то мямлил, я сразу понял. Родовая честь… Из-за нее выгнать из дома беременную женщину! Она этого не простит, даже если передумаете, это написано на ее лице. Разводитесь — и скорее! Не беспокойтесь, она не будет одинока! У нее родится ребенок? Что из того? Илья говорил: свои пока еще будут, а тут готовые!» Зубов улыбнулся и продолжил размышлять, это почему-то было приятно.

* * *

Горчаков отдал ручку, и самолет заскользил вниз. Все шло по плану, но князь был сосредоточен. Права на ошибку у него нет: единственная атака! Ему стоило труда доказать, что вылет следует поручить именно ему: Зубов возражал. Жандарм не простил истории с Лизой.

«Я докажу! — думал Горчаков. — Никто не справится лучше! Я не раз летал на бомбардировки, у меня отличные результаты! Плевать на зенитки! Я пробьюсь!»

— У вас не будет возможности сделать второй заход! — сказал Ливенцов. — Они покинут дом. Цель надо поразить сразу — иначе все бессмысленно!

— Кто там? — спросил Горчаков, разглядывая аэрофотоснимок.

— Человек, который развязал эту войну! Вам понятна важность задания?

Князь щелкнул каблуками. Ночью он почти не спал. Если у него получится… Должно получиться! За такое простится все! Никто не помянет ему жену-шпионку, имя его впишут в историю этой войны, и не только этой. Родные и друзья будут гордиться им…

Горчаков взглянул на часы — начало девятого. Минута-другая — и он будет над целью. Князь проверил показания приборов и сосредоточил взгляд на прицеле. Ряд однотипных домиков показался вдали, над одним из них развевался флаг. Он не промахнется. Под фюзеляжем и крыльями — четыре трехпудовые бомбы; одной достаточно, чтоб разнести дом в щепки, он сбросит четыре разом. На предельно малой высоте…

Серо-черные облачка разрывов встали на курсе. Самолет тряхнуло, Горчаков выровнял машину.

«Метко стреляют! — подумал невольно. — Разведчик, производивший съемку, едва долетел к своим — посекли плоскости. Хорошо б сменить курс!»

Курс, однако, менять было нельзя, и Горчаков продолжил снижение. Шрапнель стала взрываться чаще: не только прямо по курсу, но и справа, слева…

«Подключились другие батареи!» — понял Горчаков.

В следующий миг самолет тряхнуло особенно сильно, князь ощутил запах бензина.

«Неужели? — подумал он испуганно и в следующий миг понял, что не ошибся. Язык пламени выбился с левой стороны мотора. — Перебит бензопровод! Бак за мотором! Через минуту-другую взорвется! Надо прыгать! Куда? В лапы очхи? А как же задание?!»

Он колебался не более секунды.

«Илья говорил о Гастелло! — вспомнил князь. — Горчаков тоже звучит неплохо. — Он усмехнулся. — Говорят, Гастелло поставили красивый памятник…»

Ревущий факел прочертил в небе огненный след и врезался в здание с флагом. Сильный взрыв разметал дом и несколько соседних. Щедро орошенные бензином обломки вспыхнули и горели жарко, не подпуская сбежавшихся к пожару солдат. Те не особо старались: без объяснений было понятно, что спасать некого.

24

Первые недели после заключения мира я провел в разъездах. Ливенцов поручил мне заняться пленными: мирный договор предусматривал их немедленную репатриацию. Требовалось составить подробные списки, обменяться ими с Союзом, уточнить порядок и места обмена… Возникла и непредвиденная проблема. Узнав, что пленные очхи не спешат вернуться на Родину, комиссия Союза встала на дыбы.

— Это обман! — возмущался полковник, председатель комиссии. — Вы насильно их держите!

Я развернул на столе карту.

— Вот лагеря, — сказал, указывая на значки. — Какой желаете посетить?

Полковник ткнул пальцем, мы сели в машину и поехали. Лагерь располагался неподалеку, через час мы были на месте. Бараки, обнесенные колючей проволокой, открылись с пригорка, «УАЗ» катил по направлению к ним, покачиваясь на неровностях грунтовки.

— Что за люди? — спросил полковник, указывая на толпу с наружной стороны лагеря.

— Увидите! — сказал я.

Нашего появления толпа не заметила. Несколько десятков женщин, некоторые с детьми, стояли лицом к проволоке, перекрикиваясь с пленными внутри лагеря. Их разделяло пространство в несколько метров. По этому коридору прохаживались охранники с ружьями на изготовку. Женщины не обращали на них внимания.

— Что происходит? — изумился полковник. — Кто они? — Он указал на женщин.

— Невесты! — ответил я. — Там! — указал за колючую проволоку. — Женихи! Послушайте!

Мы остановились рядом с молодой симпатичной вейкой. Она держала за ручку мальчика лет трех.

— У меня дом, корова, свиньи, куры и кобыла с жеребенком! — кричала она коренастому плечистому очхи с петлицами сержанта. — Земля хорошо родит…

— Сколько земли? — заинтересовался сержант.

— Двадцать десятин!

— Одного коня мало! — заключил очхи.

— Второго купим! Деньги есть! Плуг исправный, сеялка и жатка почти новые.

— Дом большой?

— Горница, кухня и спальня. Есть летняя кухня, сарай, погреб…

— Мальчик твой?

— Мой! — Вейка приподняла сына. — Три года уже, помощник растет!

— А самой сколько?

— Двадцать два!

— Есть моложе! — скривился очхи. — К тому же девки, а не вдовы.

— За ними ты в примаки пойдешь! — возразила вейка. — На тестя работать будешь! А у меня сам себе хозяин! Ты глаза-то разуй: чем они лучше? Обнять толком и то не умеют. Я молодая, здоровая, горячая — любить буду всю ночь. У них-то, может, и ноги кривые, а у меня смотри! — Женщина задрала подол спереди. — Видал такие?

Очхи за проволокой, привлеченные сценой, засвистели, заулюлюкали, но вейка держала подол, давая возможность сержанту рассмотреть. Тот впился глазами.

— Срам! — плюнул сопровождавший меня полковник.

— Для этой женщины обрести мужа — вопрос выживания! — сказал я. — Одной ей хозяйство не потянуть, а работника не сыскать — мужчин мало.

— У нас тоже есть вдовы! — нахмурился полковник.

Я развел руками. Тем временем сержант за проволокой сделал вейке знак, та опустила подол и, волоча сынишку за руку, побежала к воротам. Сержант двинулся в том же направлении.

— Что теперь? — спросил полковник.

— Заявят чиновнику, что хотят вступить в брак. Тот зарегистрирует и выдаст свидетельство. После чего сержанта отпустят. Вейка повезет его к себе, но, думаю, первую остановку они сделают там! — Я указал на недалекие кусты.

— Зачем? — удивился полковник.

— Он слишком жадно смотрел на ее ноги. А ей надо доказать, что обещала не зря. Не то еще сбежит!

— Откуда знаешь? — сощурился полковник.

— Проехал по лагерям. Везде одно и то же.

— Сманиваете наших парней?

— Не всех. Во-первых, отпускаем только через брак — чтоб не шатались по дорогам. Тем, кто женат, — от ворот поворот. Они-то, может, и хотели остаться, но будь добр — к семье! Во-вторых, никого не заставляем. Смотри, слушай, выбирай невесту! Не нравятся? Завтра новые подойдут! Они тут каждый день меняются. Дома своя девушка? Складывай вещи — и в Союз! Силой не держим. Однако они, как видишь, не спешат. Ты случайно не холостяк?

— Да у меня дочки такие! — Полковник указал на девиц у забора.

— Счастливый! — позавидовал я.

— Ага! — хмыкнул он. — За кого теперь их выдам?

— Расскажи им, что видел! — посоветовал я. — Тут главное — юбку покороче!

Он захохотал.

— Интересный ты человек, капитан! — сказал, отсмеявшись. — Много о тебе слышал, но, признаться, не верил. Ты воевал на Восточном фронте?

Я кивнул.

— Правда, что захватил склад с боеприпасами, предъявив фальшивое удостоверение?

— Обижаешь! — возразил я. — Подлинное! — Я достал из кармана красную книжечку.

— Ты мог расстрелять охрану после того, как она оставила склад, — сказал полковник, возвращая удостоверение, — но не стал этого делать…

— Зачем? — пожал я плечами. — Они же ушли. Сейчас, может, невест выбирают.

— У меня во фляге водка… — сказал полковник.

— Хлебная? — уточнил я. — Или корнеплоды?

— Обижаешь! — засмеялся он. — Хлебная, конечно!

— Тогда — сюда! — Я указал на кусты. — Успеем! Пока еще там распишутся…

* * *

По возвращении я застал Петроград в лихорадке предвыборной борьбы. Стены домов были оклеены плакатами, на площадях кипели митинги, газеты и листовки расхватывали как горячие пирожки. Не знавшая демократии страна окунулась в нее, как истомленный жарой подросток в прохладную воду. Смотреть на это было забавно и грустно. Нахлебаются, как пацаны в реке…

Ливенцов действовал спокойно и методично. Став председателем правительства, отменил одиозные законы прежней власти — в первую очередь о чистоте крови, объявил необходимые свободы и сейчас проводил выборы в Учредительное собрание. У него имелся хороший консультант. Антон сходил в Россию, вернулся через несколько дней, груженный книгами, ноутбуком с электронными базами и скачанными в Интернете историческими прецедентами. Ночи напролет Антон сидел перед компьютером или обложившись книгами. Лицо его горело восторгом. Он творил будущее страны: намечал государственное устройство, писал конституцию и законы. Я не разделял его энтузиазм. Какую б партию мы ни создавали, получается КПСС, какую б демократию ни творили, на выходе — общество, где богатые формируют власть и обирают бедных. Редкие исключения лишь подтверждают правила.

В Петрограде я захандрил. Заняться было нечем. Роту я сдал Рику, другой должности мне не предложили, вернее, я сам ее не захотел. Ливенцов почему-то решил, что из меня получится министр просвещения. Стать министром было почетно, но маленьких веев жальче, и я предложение отверг. Днями напролет я валялся на койке, думая о будущем. Оно рисовалось нерадостным. Место проходчика все более уверенно занимал Антон, рота отошла к Рику, на покупку фермы не было средств. Деньги, полученные из казны, я истратил на беженок. С началом войны царское правительство прекратило размен ассигнаций на золото, а бумажные деньги для покрытия возросших расходов печатало бездумно. Цены выросли втрое. Как честный управляющий, Пров выполнял указание хозяина: денег для детей не жалеть! Мой банковский счет исхудал. Денег пока хватало на еду и водку, благо, что выпивка стоила дешево, но это не продлится долго.

С заключением мира моя Воронья Слободка разъехалась. Остались Мария с девочкой, они перешли на содержание Прова. Семья вернулась под прежний кров. Все были при делах. Пров содержал дом, Мария в нем прибиралась, Рик командовал ротой, Антон творил историю, Ула занималась в школе фельдшеров, жена Рика, Елена, создавала мужу уют, а ее папаша, перебравшийся к зятю, ходил на службу. Никто не видел, как капитан пьет, или делали вид, что не видят. Компанию мне составлял Васька. Из обитателей дома бездельничали только мы двое. С представителем кошачьих мы нечаянно подружились. Катя сильно осложняла Ваське жизнь, кот стал прятаться в моей комнате: сюда оторва заглядывать боялась. Собаки не любят пьяных, коту было плевать. Мы на пару валялись на кровати, я гладил кота за ушами, тот довольно урчал.

— Мы с тобой оба несчастные! — объяснял я коту. — Меня выгнали, а ты без подружки.

Васька жмурился, всем своим видом показывая, что подружка ему ни к чему, его и без того неплохо кормят.

— Примитивное существо! — укорял я. — Только бы жрать! Отъел ряшку! А как же любовь? Вот придет март…

Кот потягивался и зевал, давая понять, что до марта еще далеко и думать о таких пустяках рано.

— Думаешь, привезу тебе подружку? Специально поеду? Ни за что! Вы здесь расплодитесь и обожрете веев!

Васька брыкнулся на бок и задрал лапы, показывая живот. Дескать, о чем ты? Сколько туда поместится? Я почесал живот, Васька заурчал. За этим занятием и застал меня постучавший в дверь Пров.

— Илья Степанович! — сказал почтительно. — Дозвольте обратиться!

— Валяй! — разрешил я.

— Правление профсоюза работников домашнего хозяйства уполномочило меня предложить вам стать кандидатом на выборах в Учредительное собрание!

— Ух ты! — Я пхнул кота в бок. Васька недовольно мявкнул и шмыгнул под кровать. — Большой у вас профсоюз?

— Крупный! — сказал Пров гордо. — В одном Петрограде пятьдесят тысяч!

— Кто у вас главный?

— Я! — ответил Пров, потупясь.

— Не рассказывал!

— Вы не спрашивали! Согласны?

— Пров! — Я встал. — Считаешь: меня выберут?

— Илья Степанович! — обиделся он. — Вы газеты читаете?

— Нет! — сказал я. — Это вредно для пищеварения.

— Десятки партий и движений хотят видеть вас своим кандидатом. Для них это беспроигрышный вариант. Веи вас любят и проголосуют с удовольствием. Каждый день сюда приходят депутации, но я их не допускаю. — Пров хитровато сощурился. — Вы ведь не велели…

«Жулик! — подумал я. — И умница! Почему бы и нет? Поучаствую в будущем страны…»

— Вам нужно всего лишь выступить и объявить о своем согласии, — продолжил Пров. — Собрание завтра в театре.

«И ты его уже назначил! — понял я. — Хитрец!»

— Говорить много не нужно! — успокоил Пров. — Покажитесь людям! Вас давно не видели…

В следующий вечер я сидел в ложе театра, наблюдая за заполнявшей зал публикой. Судя по одежде, это были простые люди: горничные, повара, лакеи… В толпе мелькали люди с фотокамерами и с блокнотами — репортеры.

«Что я скажу? — терзался я. — Какой из меня оратор? Нельзя было соглашаться! Меня осмеют, репортеры разнесут это по газетам — из дома нос не высунешь! Ты и так не высовываешь!» — успокоил я себя, но мандраж не проходил.

Тем временем на сцену вынесли трибуну.

«Это для меня!» — понял я, впадая в панику.

На сцену поднялся Пров.

— Граждане! — сказал он торжественно. — Мы собрались, чтоб выдвинуть кандидатом в депутаты Учредительного собрания от нашего профсоюза Илью Степановича Князева. Я рад сообщить, что он принял наше предложение!

Зал зааплодировал. Некоторые вставали и размашисто хлопали.

«Да! — подумал я. — Аванс!»

— Прошу вас, Илья Степанович!

Предварительно мы оговорили с Провом сценарий.

— Вы должны спуститься из ложи и войти в зал по проходу к сцене, — наставлял мажордом. — Люди хотят видеть вас вблизи! Многие придут лишь за этим!

И вот теперь, как последний дурак, я шагал по проходу, натянуто улыбаясь вставшей публике. Она аплодировала, не жалея ладоней. Я свернул с центрального прохода к сцене, и в этот миг случился казус. Мария с дочкой сидели в первом ряду. Пров красовался на сцене, Мария аплодировала, маленькая оторва осталась без присмотра, чем немедленно воспользовалась.

— Дядя Илья! — Она рванулась ко мне, и я невольно подхватил ее на руки.

Увидев это, публика зааплодировала сильнее. Катя вцепилась в меня изо всех сил, оторвать ее без скандала не было возможности, и я поднялся на сцену с ушастиком на руках. Я думал отдать его Прову, но тот поклонился и убежал.

Мгновение я стоял в растерянности, затем осторожно отделил Катю от себя и поставил на трибуну. Ушастику это понравилось. Ее совершенно не смутило внимание публики, похоже, что наоборот — Катя приосанилась и, взявшись за подол, сделала книксен.

«Пров научил!» — понял я.

По притихшему залу побежали смешки.

«Ну вот! — подумал я. — Выступил!»

— Эту девочку, — сказал я отчаянно, — зовут Катя. Она сирота. Ее отец погиб на войне, мать стала беженкой. Она из тех женщин, что жили в моем доме в войну. Там мы и свели знакомство.

Зал притих.

— У меня самого детей нет, — добавил я. — Я вообще неженатый.

— Правду говорят, что ты сын царя? — крикнул вей из третьего ряда.

Публика загудела: осуждая то ли спросившего, то ли меня.

— Если б был сыном царя, — рассердился я, — то сидел бы на троне, а ты б мне кланялся. Однако ты сидишь, а я перед тобой стою.

Публика захлопала. В центре зала встал пожилой вей.

— Да хоть бы и царя! — сказал громко. — Мать-то наша, вейка. Вот ты! — Он ткнул пальцем в задавшего вопрос. — Ты хоть одну сироту в дом впустил?

Вей из третьего ряда вобрал голову в плечи.

— А он впустил! — продолжил пожилой. — И не одну — сорок! — Зал одобрительно зашумел. — Дом им отдал, сам в казарму перебрался, кормил, поил сирот всю войну. Кто еще так сделал, а? Никто!

Зал зашумел громче.

— Если кого избирать депутатом, то только Князева! — заключил вей. — Тут и говорить не о чем! Одно хочу спросить тебя, Степанович. — Вей повернулся ко мне. — Говорят и пишут, что мы с очхами объединяемся. Это как получается: воевали с ними, гибли, а теперь целоваться?

В зале закричали, затопали ногами. Я подождал, пока они угомонятся.

— Давайте подумаем: кто такие очхи? — сказал в наступившей тишине. — Не знаю, как вы, но я их видел. Они такие, как и мы. Одна голова, две руки и две ноги, и такие же уши. (В зале засмеялись.) Я не заметил, чтоб им хотелось нас убивать. Некоторое время я жил в Союзе. Очхи бедны, но это не потому, что они не хотят работать. Это трудолюбивые люди. Много лет мы брали с них золото за пшеницу — год от года все больше и больше. Только вы это золото не видели: оно оседало в руках сановников. И тем все было мало: потребовали отдать золотые рудники. А на что очхи купить хлеб? (Зал, недовольно гудевший, притих.) У них ведь тоже дети, и они хотят есть! У них было плохое правительство, но и наше, прежнее, не лучше. Вместо того, чтоб договориться, они затевали войны. Тысячи убитых и раненых, много сирот. — Я положил Кате руку на плечо. — Нравится вам это или нет, но пока в Новом Свете две страны, они будут воевать. Причина найдется. Опять жертвы, новые сироты? Объединение избавит нас от войн. Я сомневаюсь, что веи станут целовать очхи, хотя некоторые женщины уже целуют. (В зале засмеялись.) Уже то хорошо, что прекратим стрелять. Разве что подеремся, выпив…

В зале снова засмеялись.

— Веи и очхи нужны друг другу. У нас есть плодородные земли, у них — золото и другие металлы. Войдя в одно государство, мы станем сильнее и богаче. Главное, не отдать все в руки тех же сановников. И мы не отдадим!

— Ур-ра! — завопила маленькая оторва.

— Ур-ра! — отозвался зал.

Публика хлынула к сцене. Замелькали вспышки фотоаппаратов. Подскочившая Мария забрала Катю — и вовремя. Толпа, ворвавшись на сцену, стала меня качать. Я взлетал в воздух, молясь, чтоб число подбрасываний совпало с числом поимок. Слава богу, сошлось…

* * *

— Кто подсказал тебе идею с девочкой? — спросил Зубов назавтра.

— Сама подбежала!

— Вот! — Он шмякнул на стол пачку газет. — Везде пишут: кроха сиротка со слезами на глазах умоляла публику поддержать дядю Илью, который спас ее от голода.

— Не умоляла! — возразил я. — Крикнула разок: «Ура!»

— Кандидаты бросились искать сироток, чтоб агитировали за них, — продолжил Зубов. — Но с этим трудно: дети врать не умеют, а кандидаты прежде сироток не баловали. Хорошо тебе: в любом округе проголосуют! А я жандарм! В Петрограде баллотироваться нельзя: здесь жандармов не любят. Выбрал сельский округ, но и там не просто. — Он вздохнул. — Агитировать некому.

— Я хоть не кроха, но тоже сиротка! — сообщил я. — «Ура!» кричать умею.

— Ты серьезно? — расцвел он.

— Одному в собрании мне будет скучно…

Собрание открылось осенью: ровно в назначенный день. Для заседаний был снят театр: здания парламента в Петрограде не имелось. Из Союза прибыли депутаты очхи: сто мужчин и женщин в одинаковых костюмах и платьях. На улицах на них смотрели с любопытством, но камнями не бросали — и то хорошо! Делегацию Союза возглавлял Семенихин — в таком же костюме и галстуке. Прибывших хотели расселить в гостиницах, но Семенихин попросил казарму. Ливенцов спорить не стал: лучше иметь дело с коммунистом, контролирующим депутатов, чем с толпой диких вождей. Вожди толпились с нашей стороны; пользуясь свободой слова, в Учредительное собрание пролезли жук и жаба: богатые и бедные, люди дела и любители поболтать. И вот теперь все они: веи и очхи, примкнувшие к ним немногочисленные ари, общим число в двести человек, сидели в зале, устремив взгляды на сцену, где за столом, накрытым скатертью, маялся один. Вернее, в зале сидели сто девяносто девять. Двухсотый депутат располагался на сцене и чувствовал себя отнюдь не комфортно.

— Уважаемые делегаты! — сказал я, откашлявшись. — Меня зовут Илья Князев, главы делегаций поручили мне открыть и вести заседание. Так получилось, что я гражданин сразу двух стран…

— Знаем! — крикнули из зала. — Ближе к делу! Поручили — открывай!

— Других предложений не будет?

Зал ответил молчанием. Попытка отсидеться в заднем ряду провалилась, и я обреченно придвинул к себе листки.

— Вашему вниманию предлагается повестка дня…

В последующий месяц я спал урывками. Ливенцова с Семенихиным избрали в президиум вместе со мной, но у них вести собрание не получалось. Веи игнорировали замечания Семенихина, очхи подозрительно косились на Ливенцова. Я рычал на тех и других; удивительно, но слушались. Хоть со скрипом, но дело шло. За объединение проголосовали с ходу. Очхи — как один, от веев — чуть больше половины делегации; этого, однако, хватило. Делегации вели себя по-разному. Очхи читали заявления по бумажке, а после голосовали скопом, наши лезли на трибуну болтать и красоваться. После отдельных выступлений в зале поднимался бедлам, нередко перераставший в драку, в театре стали дежурить мои бойцы. Стоило мне позвонить, как «танки» врывались в зал, хватали возмутителей спокойствия и тащили прочь.

— Это произвол! — вопили виновные. — Не имеете права!

Остальные депутаты при этом радостно аплодировали. С обеих сторон. Людям нравится, когда за шкирку берут другого…

Удивительно, но фундаментальные основы будущего государства голосовались легко, страсти кипели вокруг мелочей. Собрание приняло Декларацию политических и экономических прав и свобод (Конституцию отложили на референдум), преобразовало Учредительное собрание в Государственный Совет — парламент нового государства, постановило избрать первого главу страны на своем заседании. На это ушло три дня. Зато неделю обсуждали название страны, ее флаг и гимн. Гимн отложили на потом, и без него хватило. Очхи предложили название: Союз племен Нового Света, веи почуяли в нем клон прежнего Союза и встали на дыбы. Российскую республику Нового Света отвергли очхи. Итогом стало Союзное государство веев и очхи, сокращенно СГВО. Могло быть и хуже. Для флага каждая сторона предложила свой цвет, их соединили в одно — получилось красно-белое полотнище с гербом в центре. На гербе красовался орел, сжимающий в лапах серп и молот — по инструменту в каждой. Орел выглядел растерянно, явно не понимая, чем прежде заняться: жать или ковать? Хватало и дурацких предложений. Веи потребовали запретить компартию как виновницу войны. Очхи взвились, их едва успокоили. Делегация Союза предложила национализировать крупные производства, в этот раз обиделись веи. Не потому, что они были владельцами заводов, просто очхи посягнули на добро веев! В зале начались драки, «танки» выводили зачинщиков, однако собрание гудело. По совету Антона я предложил компромисс: все оставить как есть, но ввести налог на крупные состояния. Этим удовлетворились все.

С открытием Учредительного собрания Антон стал моей правой рукой, даже обеими сразу. Он дежурил за кулисами с ноутбуком и принтером. Когда с голосованием по очередному вопросу случался затык, я объявлял перерыв и летел к нему. Подтягивались Ливенцов с Семенихиным. Антон вытаскивал из памяти компьютера исторические примеры, мы обсуждали их, находили подходящее решение и созывали депутатов. Держа лист с распечаткой, я объявлял предложение, в подавляющем большинстве случаев оно проходило. В глазах депутатов я, наверное, выглядел «головой» и чувствовал себя неловко. По уму собрание следовало вести Антону: в отличие от меня он был к этому готов, только кто стал бы его слушать?

Домой я приходил вымотанный и, перекусив, валился на койку, размышляя над тем, как меня угораздило во все это вляпаться. В один из вечеров ко мне постучал Антон.

— Илья Степанович! — сказал он смущенно. — Извините, что отрываю!

— Да! — подтвердил, подымаясь с койки. — Отрываешь!

— Я насчет Ульяны Ивановны…

— Какой Ульяны? — удивился я.

— Улы…

— Что с ней? — насторожился я.

— Я сделал ей предложение…

— И?

— Говорит: нужно ваше согласие.

— У нее есть брат! — хмыкнул я.

— Иллирик Иванович не против. Ула говорит, чтоб и вы…

«Последняя попытка! — подумал я. — Нет, сестренка, не выйдет! Вскружила голову парню, так что будь добра!.. Я тебя, конечно же, люблю, но не так, как тебе хочется».

— Что ты в ней нашел? — спросил я Антона.

— Илья Степанович! — обиделся он. — Да она!.. Умница, красавица! Лицо, ручки, ушки…

— Ушки у нее знатные! — согласился я.

— А глаза! — продолжил он, не заметив подвоха. — Фигурка!..

— Ладно, Антон! — поспешил я: поток излияний мог оказаться бесконечным. — Я обещал тебе найти невесту, но слова не сдержал. Если мое согласие искупит вину…

Он бросился мне на шею.

— Учти! — добавил я. — Улу нельзя брать в Россию. Вас ждут разлуки…

— Что-нибудь придумаем! — отмахнулся он и убежал.

После его ухода я не мог уснуть. Люди вокруг устраивали жизнь: женились, выходили замуж, наслаждались семейным счастьем. Один я болтался, как гуано в проруби. Отмерил Господь судьбу! Куда ни ткнись, везде облом!

С этими мыслями я уснул и назавтра встал радостный. Наступал конец моим мучениям — последний пункт повестки дня. Как водится, его обсудили в делегациях, те представили предложения. Веи видели на посту Верховного правителя Ливенцова, очхи — Семенихина. Обе кандидатуры внесли в бюллетень, мне осталось провести голосование. Избирательная комиссия, избранная на паритетных началах, рвалась в бой. В связи с особой важностью вопроса голоса решили считать на виду. Я не возражал: какая разница? Кабинки для голосования, изготовленные накануне, ждали избирателей.

— Кто победит, как думаешь? — спросил Зубов накануне.

— Семенихин! — сказал я.

— Почему? — сощурился он.

— Очхи за него проголосуют как один, а из наших Ливенцова кто-нибудь вычеркнет. Не все любят Гордея.

— Посмотрим! — нахмурился он.

Сегодня Зубов выглядел радостным, Ливенцов с Семенихиным тоже улыбались.

«Поработали с делегациями! — понял я. — Каждый уверен в успехе. Не дай бог, если голоса поровну! Все сначала…»

— Напоминаю! — объявил я залу. — В бюллетене нужно оставить одну фамилию! Если не устраивают оба кандидата, вычеркните их, ваш голос против всех будет засчитан.

— Можно вписать и фамилию своего кандидата! — добавил Семенихин.

Я кивнул. Регламентом дозволяется, только зачем писать? Проще вычеркнуть…

Избирательная комиссия приступила к раздаче бюллетеней. Мне выдали бумажку с двумя фамилиями, я занял очередь к кабинкам. Двигалась она медленно: депутаты не спешили. У меня было время подумать. Отныне я член парламента, но его созывают дважды в год, работа не постоянная. Зарплату выдают только в сессии. Хочешь не хочешь, а занятие нужно искать.

«Возьму в банке кредит и куплю ферму! — решил я. — Как члену Госсовета, кредит мне дадут. Часть денег обменяю на золото, притащу из России трактор с навесными орудиями, обойдусь без работников. Стану пахать, сеять, жать… Хорошее дело! Найду себе вейку, вдов хватает. Та, у лагеря, была очень хорошенькая, да и сын — симпатичный. Тихая, спокойная жизнь — что еще нужно, чтоб встретить старость?»

Очередь моя подошла, я нырнул в кабину и вычеркнул из бюллетеня фамилию Семенихина. Хоть одним голосом, а Гордею больше. С чувством выполненного долга я поднялся на сцену. Следом потянулись члены избирательной комиссии: в очереди к кабинкам я оказался последним. Ящик вскрыли, бюллетени вывалили на стол. Члены комиссии встали лицом к залу. Собрание замерло.

— Ливенцов! — объявил член комиссии, показывая залу бюллетень.

— Семенихин! — подхватил другой.

Я едва не засмеялся: что и требовалось доказать!

— Князев! — выкрикнул третий.

Я удивился: кто-то не поленился вписать. Наверняка из веев. Тем хуже для Гордея: Верховным правителем ему не быть!

— Князев! — сказал четвертый.

— Князев! — подтвердил пятый.

— Князев! — Шестой положил бюллетень в центр стола на предыдущие пять.

— Князев! Князев!..

Стопка в центре росла, два листка по сторонам лежали сиротливо.

Я бросил взгляд на Ливенцова с Семенихиным. Главы делегаций улыбались, рядом отирался сияющий Зубов. Я встал и вышел. В фойе достал из кармана коробку папирос, с третьей попытки прикурил. Горький дым обжег небо. Меня развели — и как последнего лоха!

— Илья?

В фойе выскочил Зубов. Следом поспешали Ливенцов с Семенихиным. Лица у них были встревоженными. Они подошли и встали, молча глядя на меня.

— Вы!.. — Я не находил слов. — Предатели! Сговорились за моей спиной! Даже не спросили!

— Ты б отказался! — поспешил Зубов. — Царем — и то не захотел!

— У нас не было выбора, — сказал Ливенцов. — Ты единственный, кого примут оба народа.

— О другом вы подумали?! — закричал я. — Мне тридцать лет! В таком возрасте не правят странами! Я человек из другого мира, здесь всего второй год! Я не знаю о Новом Свете десятой доли того, что знает любой школьник! Какой из меня правитель?

— Справишься! — успокоил Зубов.

— Шли бы вы!

— Может, прекратишь истерику? — спросил Семенихин. — Выгляни в окно! Вокруг театра толпа, она ждет результата выборов. Что случится, если правителем объявят меня? Нас всех разнесут! Ни один вей не подчинится очхи! В свою очередь очхи не подчинятся вею. Нам опять воевать? Ты этого хочешь?

Я не нашелся что ответить.

— Ты необычный человек, Илья! — продолжил Семенихин. — Возможно, в России из таких, как ты, заборы городят, но здесь это бросается в глаза. Ты смел, умен, находчив, образован, в то же время скромен и добр. Это уживается в тебе неизъяснимым образом. Ты умеешь завоевывать сердца людей. Мои депутаты в тебя разве что не влюблены, а поначалу косились: ты воевал против Союза. Часть депутатов-веев была против: тебя считали сыном царя. Им сказали, кто ты на самом деле. После того как они узнали, что человек из другого мира лил кровь за их страну… И я, и Гордей, и Яков — каждый из нас хотел бы стать Верховным правителем, но не получится: депутаты хотят только тебя. Есть еще обстоятельство. Никто из нас не знает, как сделать Новый Свет другим. Ты сумеешь. Сорок миллионов людей вручают тебе свои судьбы! Ты готов наплевать на них из-за глупого каприза?

— Демагог! — сказал я. — Интриган! Думаешь, что и впредь станешь плести заговоры? Первым же указом упраздню твой наркомат! А тебя самого направлю на сельское хозяйство. Посмотрю, как справишься!

К моему удивлению, Семенихин не огорчился. Более того, ухмыльнулся.

— Ты! — Я повернулся к Зубову.

— Я не понимаю в сельском хозяйстве! — поспешил он.

— Возглавишь министерство внутренних дел! Корпус жандармов отныне распущен! За ненадобностью. Достаточно полиции!

Зубов поклонился.

— Чем займусь я? — улыбнулся Ливенцов.

— Кому-то надо руководить тем сборищем! — Я махнул рукой в сторону зала.

— Вот и славно! — резюмировал Семенихин. — Портфели поделили, отношения выяснили. Идем к людям! Ждут!

Я бросил окурок в урну и пошел вперед. Они двигались, отступив на шаг. В театре стоял шум, с моим появлением он утих. Я подошел к краю сцены. Зал встал.

— Мне, верно, нужно благодарить за доверие, — сказал я. — Только я не нахожу слов. Скажу их позже. Пока же завершу начатое. Повестка дня исчерпана, и как председатель Учредительного собрания Союзного государства объявляю его закрытым! Спасибо всем!

— Вот и поблагодарил! — выкрикнули в зале.

Депутаты засмеялись.

— Если б вы знали! — вздохнул я, но меня не расслышали: депутаты, толкаясь, лезли на сцену. Веи с очхи вперемешку, и намерения на их лицах читались одинаковые…

25

В динамике пикнуло.

— Союзное время — десять часов! — сообщил диктор. — Передаем новости.

Александра села и приготовилась слушать.

— Государственный банк Союзного государства объявляет о выпуске новых банкнот. Они имеют достоинство: один, три, пять, десять, двадцать пять, пятьдесят и сто рублей и вводятся в обращение с первого января будущего года. Обмен старых денег на новые будет проводиться без всяких ограничений по фиксированному курсу. Как заявил министр сельского хозяйства и торговли Семенихин, введение союзного рубля никоим образом не скажется на ценах. Зерна в стране достаточно, как и других продуктов питания. Министерство отслеживает цены на продовольственных рынках и немедленно вмешается, если кто-то из недобросовестных продавцов вздумает воспользоваться моментом. На этот счет Верховным правителем Союзного государства ему даны конкретные и недвусмысленные указания и предоставлены соответствующие полномочия…

«Правильно!» — одобрила Александра.

— Верховный правитель Союзного государства Князев встретился с митрополитом Новороссийским и Союзным Сергием в его резиденции. В ходе состоявшейся беседы были затронуты вопросы открытия православных приходов на территории бывшего Союза, путей канонического единения митрополии с Русской православной церковью в Старом Свете. Верховный правитель обещал митрополиту содействие в его планах. В ответ митрополит благословил Князева на его служение стране и вручил икону небесного покровителя высокого гостя Илии Пророка…

Передав сводку погоды, диктор умолк, и в динамике зазвучала музыка. Оркестр Московской филармонии исполнял рапсодию Листа. Александра выключила радио и встала. Пора! Она вышла из дома, прошла квартал и на остановке дождалась трамвая. Людей в вагоне было немного — рабочий день, Александра заплатила за билет и села у окна.

По окончании войны она видела Илью только раз. На Марсовом Поле проходила церемония представления народу Верховного правителя. Александра приехала заранее, но все равно оказалась далеко от сцены: более проворные заняли места с ночи. В назначенное время Илья появился в окружении членов правительства и Государственного Совета. После представления он подошел к микрофону. Было видно, что он волнуется.

— Дорогие сограждане! — сказал он, и все замерли, услышав необычное обращение. — Полтора года тому я ступил на землю Нового Света, не предполагая, что когда-либо встану здесь перед вами в таком качестве. Этого захотели вы, и я подчинился, ибо давно сказано: глас народа — глас божий…

Слова, которые он произносил, были чужие, не свойственные Илье, и Александра поняла: речь написали, а Илья ее заучил. Он сильно изменился со времени их последней встречи: построжел лицом, в движениях появились властность и значительность. Такой он еще больше отдалился от нее: если раньше между ними был ров, то теперь он вырос в пропасть. Александра не вслушивалась в слова; смотрела на него и окружавших ее людей. Те внимали, не шелохнувшись, с сосредоточенными лицами. С внезапно пробудившейся ревностью Александра поняла, что эти люди любят Илью, возможно, даже сильнее, чем она. Ей от него нужна взаимность, им достаточно своих чувств.

Илья закончил говорить, улыбнулся, и эта улыбка сделала его прежним.

— Вы, наверное, хотите посмотреть на правителя вблизи? — спросил он и, не дожидаясь ответа, спрыгнул со сцены.

Охранявшие ее солдаты рванулись вслед, но он остановил их властным жестом. Подошел к толпе и двинулся вдоль первого ряда, смеясь и пожимая протянутые руки. Матери тянули к нему детей, он гладил их по головкам, некоторых целовал — все это весело, улыбаясь. Толпа наддала вперед, каждому хотелось подойти ближе, Александра устремилась со всеми. Ей, конечно же, не удалось, как и другим: передние ряды стояли плотно. Рост Ильи позволял ей видеть его лицо — и только. Завершив обход, он взобрался на трибуну и поднял руки в знак расставания. Толпа немедленно повторила жест, в том числе и Александра; так они и попрощались…

Воротившись с войны, Александра обнаружила, что она нищая. Временное правительство отменило закон о чистоте крови, разом лишив ее пособий и работы: ИСА закрыли. Александра попыталась устроиться в клинику, но не помогли даже блестящая рекомендация Громова и медаль, которую ей исхлопотал начальник: ей везде отказывали. Как догадалась Александра — из-за происхождения. Как некогда ари препятствовали веям занимать посты, так теперь веи отказывали в работе ари. О прислуге думать было смешно, денег не хватало на самое необходимое. Продукты стоили дорого, а есть хотелось каждый день. Александра стала продавать вещи. Столовое серебро, посуда, украшения — все уходило за бесценок. Разорившихся ари хватало — предложение превышало спрос. Как ни крепилась Александра, но пришлось продать и ноутбук. Ценных вещей у нее к тому времени остались две: ноутбук и обручальное кольцо. Первый был подарком, и она могла им распорядиться; кольцо же принадлежало Илье. Была еще причина, по которой Александра не хотела кольцо продавать, о ней она старалась не думать. За ноутбук заплатили хорошо — редкая вещь, но эти деньги подходили к концу. Будущее рисовалось безрадостным. Александра подумала, поплакала и решилась…

Трамвай замер на конечной остановке, Александра вышла и зашагала к ограде монастыря. У ворот она позвонила и назвала открывшей послушнице свое имя. Ей позволили войти и проводили в покои игуменьи. Здесь пришлось ждать: игуменья была занята и явилась не скоро.

— Давно сидишь? — спросила она, разглядывая Сашу.

— Не знаю! — ответила Александра. — Не смотрела на часы.

— Ну и правильно! — согласилась игуменья. — Чего на них смотреть? Чаю выпьешь?

— С удовольствием! — сказала Александра.

— И я с тобой! — сказала игуменья, снимая клобук. — За чаем и поговорим!..

Александра покинула монастырь к вечеру. На душе у нее было покойно и светло. За все время игуменья не задала ей ни единого вопроса. Александра говорила сама, торопясь, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, но рассказала все. Тяжесть упала с сердца, и она умолкла, глядя на игуменью сияющими глазами.

— Терпи, доченька! — сказала та, вставая. — Господь терпел и нам велел. Каждому отмеряется по вере его! А сейчас — иди! Рано тебе! Придешь через месяц, если не передумаешь…

«Не передумаю! — решила Александра, поднимаясь в вагон подошедшего трамвая. — Ни за что не передумаю!»

А игуменья, оставшись одна, подошла к иконостасу и встала колени. Молилась она долго, крестясь и прикладываясь лбом к полу. Затем встала и прошла в кабинет. Сняла трубку и набрала номер на аппарате.

— Позови Якова! — велела ответившему абоненту. — Кто? Тетка его! Чтоб немедленно перезвонил!

Она положила трубку и села, ожидая звонка. Тот воспоследовал скоро.

— Да, я! — сказала игуменья сердито. — Что из того, что занят? Ты постоянно занят! Приезжай немедленно! Что? Дела подождут! Я знаю, что они государственные, однако у меня к тебе тоже не семейные! Если забыл тетку, так навести по делу! Попробуй только не приехать! — Она положила трубку, встала и перекрестилась на икону: — Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную!..

* * *

Зубов сложил подписанные бумаги в папку, но остался у стола, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну? — спросил я. — Что еще?

— Тут одно дело. — Он явно смущался. — Касается лично вас.

— Говори!

— Вы запретили мне упоминать…

— Вот что, Яков! — рассердился я. — Будешь говорить или ломаться, как девочка?

— Речь об Александре Андреевне…

— А-а, — понял я. — Что с ней?

— Приходила в Покровский монастырь. Просилась в монахини!

— Вот как! — сказал я, беря карандаш. — Откуда знаешь?

— Тетка моя там игуменьей.

— Не знал. Любопытно! На небесах знакомых у тебя случайно нет?

Он покачал головой.

— Жаль! — сказал я. — Пригодились бы! Что поведала тетка?

— Александра Андреевна решилась на постриг из-за несчастной любви.

— Веская причина! — согласился я. — Кто предмет несчастья?

— Вы! — вздохнул он.

— Горе-то какое! — сказал я. — Слушай, Яков, я не мальчик, в сказки не верю. Молодая красивая женщина за год не нашла себе другого? Ты это серьезно?

— Абсолютно! — подтвердил он. — Беседа с игуменьей — это, конечно же, не исповедь, исповедует только священник, но перед лицом Господа люди не врут. Александре Андреевне делали предложения, но она их отвергла, хотя партии складывались хорошие: высокопоставленный чиновник, начальник полевого госпиталя…

— Откуда госпиталь?

— В войну Добужинская служила медсестрой.

— Сотрудница ИСА пошла выносить горшки за веями?

— И за очхи тоже. Вы с ней едва не встретились. Она была в госпитале, который вы отбили. Она видела вас, но подойти не смогла — оказывала помощь раненым. Игуменье Александра сказала: вы единственный и последний мужчина в ее жизни, подобного она никогда не найдет и искать не хочет! Посему обращается к Богу.

— Яков! — сказал я. — Зачем ты это рассказываешь?

— Тетка приказала! — вздохнул он. — Я ее очень боюсь! С детства…

— Строгая?

— Не то слово! Но монашки ее любят…

— Ладно! — сказал я. — Бог с ними, с монашками! Почему тетка рассказала это тебе? Раскрыла тайну?

— Она знала, что вы это спросите, потому велела передать: «Грех на моей душе, я и отвечу! Скажи ему: если он не любит эту женщину, то пусть хотя бы простит ее! Она заслужила! Ей будет легче надеть клобук, зная о прощении…»

— Что ж… — Я помедлил. — Раз уж в тему… Давно собирался спросить: как твои женщины?

— Замечательно! — засветился Зубов. — Машенька улыбается, когда беру ее на руки. От нее так вкусно пахнет молоком!

— А Лиза?

«Не вспоминает о Горчакове?» — чуть не добавил я, но вовремя спохватился.

Он, однако, догадался.

— Лиза приняла мое предложение из-за ребенка: вдове с ним трудно. Я это прекрасно осознавал и не требовал невозможного. Я был терпелив и заботлив, я знал, что она умная женщина и поймет. Так и произошло. Она стала целовать меня перед уходом на службу и по возвращении. Прежде не целовала…

— Ты доволен?

— Очень! Дожить до сорока лет, чтоб понять, в чем счастье!

— Ты прав! — сказал я. — До сорока ждать, конечно же, не стоит!

Он кивнул и внезапно насторожился:

— Илья Степанович! Вы о чем?

— О твоей семье.

— Ранее не спрашивали!

— Проявил невнимательность.

— Не лукавьте! Я все понял! Вам нельзя с Добужинской!

— Почему?

— Она ари, к тому же служила в ИСА! Вас не поймут! Брак Верховного правителя — политическое дело! Мы же говорили!

— Потому я должен жениться на слепоглухонемой афроамериканке, передвигающейся в инвалидном кресле?

Зубов вздохнул и повернулся.

— Яков! — окликнул я его у двери.

Он остановился.

— Спасибо!

Он махнул рукой и вышел.

* * *

Работа не клеилась. Если с юбкой еще как-то вышло, то с блузкой случилась беда. Неумело двигая утюгом, Александра сотворила складку на лифе, и все попытки убрать ее пошли прахом. Зашипев от злости, Александра швырнула блузку на стол, выключила утюг и выбежала из дома. Прохладный воздух охладил разгоряченное лицо. Поколебавшись, Александра пересекла улицу и вошла в ворота парка. Здесь было немноголюдно — будний день. Несколько женщин с детьми — наверняка няни, пожилой господин с тросточкой и старушка, вязавшая чулок на лавочке. Спицы в ее руках так и мелькали.

Появление Александры не вызвало интереса. Молодая женщина в скромном платье — ничего удивительного. Пройдя по аллее, Александра отыскала укромный уголок и присела на свободную скамью. Откинувшись на спинку, она подняла голову и глянула на заходящее солнце. Сквозь плетение ветвей оно походило на мозаичную картину, сложенную из рубиновых пластинок. Александра вздохнула и прикрыла глаза. Солнечный свет пробивался сквозь тонкую кожу век, но не тревожил. Раздражение ушло, и она затихла, погрузившись в мысли.

Очнулась она от холода. Солнце село, в парке стало мрачно и сыро. Александра встала и быстрым шагом направилась к дому.

«Надо терпеть, девочка! — вспомнились слова настоятельницы. — Надо терпеть…»

«Я справлюсь! — подумала она. — У меня все выйдет! Месяц пролетит незаметно!»

У тротуара возле ее дома стоял автомобиль, но Александра, занятая мыслями, не обратила на него внимания. Шофер, восседавший за баранкой, проводил ее взглядом, но она не заметила этого. Толкнула дверь и вошла в прихожую. И только тут сообразила: дверь перед уходом она заперла!

Страх на мгновение сжал ее сердце, но Александра быстро успокоилась. Рассчитанная давным-давно прислуга сдала ключи, но у кого-то они могли остаться. Мажордом или горничная что-то забыли и пришли забрать. Не вор же навестил ее, в самом деле! Кому интересна нищая ари? Поколебавшись, Александра миновала прихожую и осторожно поднялась по лестнице. Перед дверью в гостиную она остановилась. Там кто-то был! Из-за неприкрытой двери доносилось негромкое пение. Мужской голос, баритон… Человек за дверью, несомненно, был в хорошем расположении духа.

Мгновение Александра колебалась, но любопытство взяло верх. Она осторожно заглянула в дверь и замерла изумленная. Высокий широкоплечий мужчина стоял у стола и увлеченно гладил ее вещи! При этом он еще что-то напевал! И мужчина этот…

Александра прижала ладонь к груди, утихомиривая трепетавшее сердце. Этого не могло быть, но глаза не обманывали. Верховный правитель Союзного государства, он же Илья, любимый и самый дорогой ей человек, водил утюгом по блузке, как обычный мажордом. Хотя мажордом в ее доме не гладил, этим занималась горничная…

Илья тем временем догладил блузку, поднял ее и с удовольствием стал рассматривать. И только теперь заметил хозяйку.

— Саша! Вернулась! — воскликнул радостно. — Я понял, что ты неподалеку, — утюг был теплый… Ключ у меня сохранился, я открыл. Здравствуй!

— Здравствуй… те! — ответила она.

— Чтоб не скучать, занялся делом, — объяснил он, показывая блузку. — Люблю гладить! На будущее, если сделаешь складку, спрысни водой и дай полежать. Как отойдет — под утюг!

Присмотревшись, Александра заметила аккуратную стопку сложенного белья. Он перегладил все! В том числе и ее… Александра покраснела.

— Прислугу пришлось рассчитать, — сказала смущенно, — нечем платить. Институт закрыли, я безработная.

— Да, — вздохнул он. — Издержки демократии.

— Раньше гладила горничная, у меня получается плохо.

— Научишься! — приободрил он. — Дело нехитрое.

«Учитель нашелся!» — подумала Александра, обидевшись.

— Не знала, что ты умеешь! — сказала язвительно.

— Не только гладить! — ответил он, будто не заметив интонации. — А также стирать, готовить и даже шить! — Он внезапно смутился. — Один жил, вот и научился, — забормотал он, потупившись. — Люблю домашнюю работу, успокаивает.

— Из тебя выйдет замечательный муж! — сказала она, довольная его смущением.

— Ты так считаешь? — обрадовался он.

Александра кивнула.

— Вот и славно! — сказал он, откладывая блузку. — Я за этим и заглянул.

Сердце Александры снова трепыхнулось, но она уняла его усилием воли. Осторожно ступая, подошла ближе.

— Нужен твой совет! — сказал Илья.

«Всего лишь совет? — огорчилась Александра. — А ты чего хотела? — одернула она себя. — Кто ты ему?»

— Мои друзья настоятельно советуют мне жениться, — продолжил он. — Говорят: правитель без семьи — это плохо. Вызывает подозрение.

— Сам что думаешь?

— Я не против. — Он вздохнул. — Подумай: тридцать лет, ни семьи, ни дома. Голь перекатная! Живу в казенной квартире, сплю на казенной кровати; она, кстати, такая же необъятная, как и твоя. По утрам просыпаюсь, как волк в лесу — одинокий и неприкаянный. Выть хочется!

— Смени кровать! — посоветовала Александра.

— Денег в казне нет! — вздохнул он. — На самое необходимое выкраиваем, а тут мебель… Потерплю.

Она смотрела на него в упор.

— Вопрос — на ком жениться? — продолжил Илья. — Политическое дело! Возьмешь в жены вейку — очхи обидятся, выберешь очхи — веи не поймут. А если жена из ари…

— Обидятся те и другие! — заключила она.

— Правильно! — подтвердил Илья. — Как быть?

Он смотрел на нее пристально, и в его глазах было… Смешинки? Как можно сейчас смеяться?!

— Возьми жену из своего мира!

— Все так говорят! — вздохнул он. — Совет, конечно же, мудрый, но и глупый одновременно.

— Почему?

— Потому! — сказал он сердито. — В моем мире живут ари, веи с очхи там не водятся. Это раз. Во-вторых, мне некогда искать. Я у тебя всего ничего, но уверен: уже хватились. Ну, и, в-третьих, жениться надо не на очхи или вейке, а на той, которую любишь! Единственной и желанной. Понятно?

— Что скажут люди?

— Плевать, что они скажут! Я Верховный правитель или нет? Люди… Они поймут, если правильно объяснить.

— А любимая женщина? — спросила Александра, помедлив. — Она у тебя есть?

— Да! — ответил он.

— Так в чем дело?

— Она меня не жалует.

— Дура! — сказала Александра.

— Ну-у… — протянул он, и Александра подметила в его глазах те же искорки. — Я бы не спешил с выводами.

— Ты объяснился с ней?

— Да!

— А она?

— Сперва ответила взаимностью, а потом выгнала. Назвала плебеем…

Сердце Александры замерло, постояло, будто думая, идти или остановиться, но все же пошло.

— Как это случилось? — спросила она хрипло.

— Меня оклеветали, подсунув ей фальшивый документ, а она поверила.

— Я же сказала: дура! — подытожила Саша. — Думаю, она горько пожалела.

— В самом деле?

— Ты даже не представляешь как! — уверила Саша. — Не было дня, чтоб не корила себя.

— Отчего ж не повинилась?

— Не решилась! Думала: не простят!

— Я знаю сотрудницу ИСА, добровольно пошедшую на войну, — сказал Илья. — Она лечила веев, выносила за ними судна. Ее даже наградили медалью. Этой женщине никого и ни о чем просить не нужно. Ее вина давно списана и забыта.

— Ты… — Саша помедлила. — Ты до сих пор ее любишь?

— Пытался забыть — не получилось. А теперь прикинь: есть женщина, которую я люблю и хочу на ней жениться. А она намылилась в монашки.

— Ты знаешь? — удивилась она.

— Служба такая! — сказал он. — Что делать?

— Переубедить! — предложила Саша.

— Думаешь, получится?

Она не ответила, потому что не знала как. Он стоял и смотрел ей в глаза.

«Господи, почему он медлит! — подумала Саша. — Сколько можно терпеть! Сейчас брошусь ему на шею! Сама! Будь что будет! И пусть он прогонит, пусть! Господи, неужели даже не обнимет?»

Сильные руки легли ей на плечи, Саша закрыла глаза. Теплые губы осторожно захватили ее верхнюю губку, слегка втянули, а затем отпустили. Его язык скользнул ей в рот и стал там вытворять такое, что Саша замычала от удовольствия. Это продолжалось долго, хотя ей показалось, что миг. Наконец он убрал руки и попытался отстраниться, но она не позволила. Обняла его за шею и крепко-накрепко прильнула к его груди — такой сильной и такой родной. Он поцеловал ее в шейку.

— Убедил? — спросил шепотом.

— Не совсем, — вздохнула она. — Попробуй еще!

За спиной ее кашлянули. Саша разжала руки и оглянулась. Бывший глава Корпуса жандармов стоял в дверях и виновато смотрел на парочку.

— Илья Степанович, простите великодушно, я не вовремя…

— Что там? — спросил Князев.

— Беда!

— А именно?

— В Госсовете передрались! Хорошо, что оружие при входе отбирают. До поножовщины едва не дошло!

— Из-за чего лай?

— Из-за земли.

— Ну да, — вздохнул Илья, — земельный вопрос хуже квартирного. Так ведь решили вроде? Любой гражданин может купить землю на территории объединенного государства в любом месте. Декрет был. Или не так?

— Так, — подтвердил Зубов. — Декрет был. Только не выполняется. Землю в Новой России очхи не купить.

— Почему?

— Веи задрали цены. Кто-то пустил слух: очхи на землю выделяют субсидии. Золотом.

— Можно подумать: оно у них есть! — хмыкнул Илья. — Последние штаны на заднице, да и те сопрели.

— Люди думают иначе. Говорят: «Они нас веками грабили, теперь пусть заплатят!»

— Робин Гуды! — заключил Илья. — Борцы за справедливость. Но если копнуть глубже — жлобы. Родиной не торгуем, но если за реальное бабло…

— Депутаты-очхи обиделись и обвинили веев в саботаже, — продолжил Зубов. — Потребовали выделить земли из государственного резерва, причем бесплатно. Тут уж наши взвились… Ливенцов объявил конец заседания, но депутаты не расходятся. Стоят в коридоре, ругаются. Боюсь, как бы вновь…

— Понятно! — сказал Илья. — Придется ехать. Извини, Саша, я предупреждал.

— Я с тобой! — воскликнула Александра, хватая его за руку.

Ей стало дурно от мысли, что он уйдет. И когда — сейчас!

— Хорошо! — согласился Илья. — Подождешь в кабинете. Только боюсь — затянется…

— Илья Степанович, можно?

— Да! — Князев глянул на Зубова.

— Еще раз простите мою нескромность, но когда я зашел… Могу я спросить?

— Валяй!

— Здесь произошло важное событие?

— Именно! — подтвердил Илья. — Произошло.

— Вы сделали Александре Андреевне предложение и она его приняла?

— Ну-у… — сказал Илья, глянув на Сашу. — Я не уверен.

— Приняла! Приняла! — подтвердила Александра, прижимаясь к любимому.

— Тогда не прячьте ее в кабинете! Представьте Госсовету как будущую жену.

— Зачем?

— Они забудут о земле!

— Гм… — сказал Илья, вновь глянув на Сашу. — В самом деле?

— Не сомневайтесь!

— Вдруг не понравится?

— Надо правильно представить. Сообщите, что Александра Андреевна — сирота, воспитывалась в приемной семье, состоянием не располагает, на жизнь зарабатывала личным трудом. И, самое главное, в войну служила сестрой в военном госпитале, где спасала жизни как веев, так и очхи.

— Кто-то пел мне другое! — сощурился Илья. — Что-то об ИСА…

— Это можно опустить. Зачем сообщать все?

— Гнусно это! — сказал Илья.

— Пусть! — вмешалась Александра. — Не важно! Тебе это поможет?

— Наверное.

— Тогда не о чем спорить! Я только переоденусь. Мне ведь к людям…

— Ни в коем случае! — поспешил Зубов. — Это платье в самый раз! Скромное и достойное.

— Ладно, — сказал Илья, — вечер мы выиграем. Но завтра все повторится. Земля… Я не знаю, как с ней быть!

— Может, Александра Андреевна подскажет? — спросил Зубов, глядя на Сашу.

Илья удивленно посмотрел на него, затем — на невесту.

— Земли из госрезерва можно выделить, — сказала Саша, помедлив. — Только не задаром и не только очхи. Всем! Установить квоты и твердые расценки. Землевладельцы, услыхав, немедленно сбросят цену; иначе купят у государства, а не у них.

— Видал! — сказал Илья Зубову. — А ты убеждал искать невесту в своем мире! Нет там таких! — Он чмокнул любимую в щечку.

Саша зарделась.

— Спекулянты землю скупят! — возразил Зубов. — У простого люда денег нет.

— Во-первых, откроем кредит, — сказал Илья, загибая палец, — для чего создадим Земельный банк. Золота не потребуется: это будут записи на счетах — земля-то государственная! А вот возвращать кредит будут золотом, так мы пополним казну. Дадим отсрочку погашения лет на пять — чтоб сумели построиться и распахать. Для пресечения спекуляций запретим продавать купленную землю в течение десяти лет. И по одному участку на семью! Тем же, кто землей обеспечен, продавать не будем. Заброшенный участок из владения изымается и продается новому хозяину. Вот так!

«У него было решение! — поняла Саша. — Он все заранее продумал. Притворился, что не знает, чтоб приободрить меня и похвалить перед Зубовым. Господи, как я его люблю!»

— Проценты по кредиту будут большие? — спросила она.

— Один или два, — ответил Илья. — Если возвращать золотом. В ассигнациях — в зависимости от курса.

— Можно сделать так, — сказала Саша, расхрабрившись. — Если семья смешанная: очхи и вей или вейка и очхи, то кредит беспроцентный. Мы ведь хотим объединить народы! — добавила она, заметив изумленные взгляды мужчин.

— Илья Степанович! — сказал Зубов торжественно. — Ответственно заявляю: я был не прав! Вы сделали правильный выбор! Стоит объявить о беспроцентных кредитах…

— Ты мне будешь рассказывать! — хмыкнул Князев, обнимая невесту. — Поехали!

Они спустились вниз. Завидев их, водитель автомобиля выскочил и открыл дверцу салона. Илья с Сашей забрались на задний диван. Зубов заскочил в свое авто, и процессия тронулась. Илья завертел ручкой, поднимая перегородку между салоном и водителем.

— Мое изобретение! — сказал гордо и, поймав взгляд невесты, добавил смущенно: — Ну, не совсем мое. Я намекнул, они сделали…

Саша воспользовалась моментом и пристроилась на его груди.

— Скажи, — спросила, теребя пуговицу его рубашки. — Ты скучал по мне? Хоть немного?

— Да! — сказал он.

— А я… — Саша задохнулась от нахлынувших чувств. — Я просто изнемогала! — Она всхлипнула.

Он достал платок и промокнул ей глаза. Саша забрала платок и шумно высморкалась. Он засмеялся. Она глянула удивленно.

— Вспомнил нашу встречу в доме Ливенцова, — пояснил он. — Ты поначалу казалась такой гордой и недоступной. А когда заплакала, я увидел: обычная девчонка, которую нужно утешить.

— Да! — подтвердила Саша, обнимая его за шею. — Очень нужно!

После того как испрошенное утешение было оказано, она достала из кармана кольцо.

— Что это? — удивился он.

— Ювелир принес. Я сохранила.

— Господи! — Он шлепнул себя по лбу. — Совсем забыл! — Он взял кольцо и надел ей на безымянный палец. — Красивое! — заключил, любуясь. — Жаль, что не придется носить.

— Почему? — испугалась Саша.

— У жены правителя не может быть дорогого кольца. Я не успел тебе объяснить: Зубов помешал. Моей жене придется нелегко. Я не монаршая особа. Никаких приемов, балов, фрейлин… Тысячи глаз будут следить за тобой, обсуждать каждый твой шаг, каждое слово, платье, прическу… Нам придется жить в казенной квартире, дом твой продать. Еще лучше — подарить его приюту. Свой я уже подарил. Получается, мне нечего тебе предложить.

«Глупый! — подумала Саша. — Нужен мне этот дом!»

— Ты можешь передумать, пока не поздно.

— Ни за что! — воскликнула Саша.

— Я не хочу, чтоб мне однажды сказали…

— Если я еще хоть раз! — Саша сжала кулаки. — Если я только попробую…

Он прижал ее к себе. Она уткнулась ему в шею.

— Скажи! — спросила шепотом. — Представление жены — это долго?

— Не думаю! — ответил он. — Они захотят поделиться новостью с друзьями, знакомыми, родственниками, потому немедленно разбегутся.

— Чем мы займемся?

— Поужинаем! Я проголодался.

— А затем? — Саша замерла.

— Ну… Можно, например, проверить, кто из нас больше соскучился.

— Противный! — воскликнула Саша. — Развратник!

Она попыталась его обнять, но он остановил.

— Приехали! — сказал, глянув в окно. — Приведи прическу в порядок и веди себя прилично. Ты невеста Верховного правителя!

— Жена! — возразила Саша.

Эпилог

Вараев ступил в кабинет и замер у порога, не решаясь двигаться дальше.

— Подойдите! — сказали от стола. — Хочу видеть вас ближе!

Вараев подчинился.

— Не узнать! — сказал хозяин кабинета. — Стройный, подтянутый, без живота! Мощение дорог пошло вам на пользу! Давно на свободе?

— По объявлении амнистии.

— Поторопились! — вздохнули за столом. — Я убеждал депутатов, но они не послушали. Хотели сделать красиво. Чем занимаетесь?

— Продавец в мясной лавке!

Человек за письменным столом поднял брови.

— В юности я торговал на базаре: помогал отцу…

— Не голодаете! — заключил хозяин кабинета. — Тут обрезок мясца, там косточка… Мне доложили, Аслан Саламович: вы настойчиво ищете встречи со мной! Пытались подкупить моих сотрудников, обещая им золотые горы…

— Извините! — сказал Вараев. — Нужда заставила!

— Нечего есть?

— У меня деловое предложение. Вам, наверное, известно, что я богат?..

— Когда это было? Российский суд признал вас умершим, вам более ничего не принадлежит. На выморочный актив слетелись наследники. Поскольку вы имеете детей, как от жен, так и от любовниц, процесс идет увлекательно и весело. Суды, адвокаты, скандалы в СМИ…

— Наследникам известно не все. Есть кодированные счета в офшорах, драгоценности и наличные в банковских ячейках. В общей сложности миллионов сто. В долларах!

— Вы предусмотрительны! — Человек за столом сощурился.

— Жизнь научила. Я готов это отдать! Взамен на позволение вернуться.

— Зачем? Вас там не ждут, особенно наследники. Они сразу заявят, что это не их отец и муж. Придется долго доказывать, что вы не верблюд. Разбирательства, скандалы…

— Это мои проблемы! Я предлагаю выгодную сделку! Ни за одного человека в мире не платили такой выкуп! Если вы думаете, что хочу вас подставить, то ошибаетесь. У людей, которые отправятся за деньгами, не возникнет проблем: я назову коды, пароли, расскажу, что и как сделать. Сам же буду здесь, пока последний доллар не перейдет в ваши руки.

— Ах, Аслан Саламович! — Хозяин кабинета покачал головой. — Опять лукавите! Я не сомневаюсь, что деньги вы отдадите. Конечно, не все, по моим прикидкам, у вас не сто миллионов, а в несколько раз больше, но суть не в том. Вопрос: зачем вам на Родину? Человек вроде вас не питает любви к Отечеству, вам на него плевать. Таких, как вы, интересуют деньги; а где и как их добыть — без разницы. Позвольте, я догадаюсь. Прожив здесь какой-то срок, вы узнали о проходах в Новый Свет. Месторасположение их не тайна. Если взять карту Нового Света и соотнести ее с земной, привязав к известному вам подвалу, то можно абсолютно точно рассчитать координаты выходов в Старом Свете. Вы по первому образованию географ, не так ли? Что ждет нас далее? Вернувшись в Россию, вы купите земли у проходов и станете ждать. Как только мы захотим проходами воспользоваться, нам выкатят тариф. Свои сто миллионов вы отобьете быстро, после чего потечет прямая прибыль… Хорошая идея, но запоздалая: эти земли не продаются.

Лицо Вараева вытянулось.

— Увы! — подтвердил человек за столом. — Мы подумали об этом раньше. Новый Свет не может существовать в изоляции: это смерть. Через дверь в подвале страну не модернизируешь, мы отворили другие проходы. Труднее всего пришлось на юге — в России там дорога, так просто не купишь. Слава богу, что чиновники в России отзывчивы: если к ним с добром, то и они с лаской. Принято решение дорогу перенести — проходит не там, ведет не туда, под это дело выбиты средства из бюджета. Вы не представляете, как счастливы те, кто реализует сегодня этот проект. Участок бывшей дороги перешел в собственность фирмы, учрежденной гражданином Лапиным, там строится складской терминал. Но более интересно получилось с проходом северным. Оказалось, он выходит на территорию сопредельного с Россией государства. Это маленькая, но промышленно развитая страна. Производит грузовики, тракторы, станки; там умеют выплавлять сталь и добывать нефть. Своих ископаемых у них мало, многих и вовсе нет, а для импорта сырья не хватает валюты. Мы предложили нефть, газ, металлы в неограниченном количестве в обмен на их продукцию. Вы бы видели их лица, когда я это сказал! Они просто а-бал-де-ли!

— Но… — Вараев не находил слов. — Вы раскрыли тайну!

— Рано или поздно это пришлось бы сделать. Могу вас успокоить: секрет там хранят. Прилегающая к проходу территория объявлена военной зоной, ее огородили глухим забором, объект охраняет спецназ, а любой, кто причастен к проекту, дает подписку о неразглашении и предупрежден о недетском сроке за длинный язык. На всякий случай специалистов везут к нам в автобусах с закрашенными стеклами — они понятия не имеют, как оказались в Новом Свете.

— Вы пригласили специалистов?

— Инженеров, конструкторов, строителей, геологов… Есть даже театральный режиссер. Наше искусство, пребывая в изоляции, сильно отстало. В соглашении о сотрудничестве десятки направлений. Мы строим заводы, готовим кадры, добываем нефть и газ. К слову, результаты по нефти впечатляющие: по подтвержденным данным, догоняем Кувейт. Неплохо с газом. Под землей Северного прохода проложены два трубопровода, сверху — асфальт. Хотели железную дорогу, но для вагонов высоты мало…

— Вы держите проходы постоянно открытыми? Как?

— Разумеется, не колечком! Ручка устанет! Много лет наши ученые изучали проходы. Работали добросовестно, но им не хватало ключа! — Человек за столом показал перстень на пальце. — Ключ им дали. Не хочу вдаваться в подробности, но сегодня мы в состоянии держать проходы открытым столько, сколько захотим. Как и мгновенно закрыть их в случае угрозы. Об этом знают наши партнеры. Мы им все рассказали и показали. Им известно, что у нас есть альтернатива, и они заверили нас: никакой подлянки не будет! Более того, их президент обещал оторвать голову любому, кто такое задумает. Мужик он серьезный — оторвет! Олигархи там пока не выросли, гадости придумывать некому. Модернизация Нового Света идет быстрыми темпами, через несколько лет мы догоним Старый.

— Я недооценил вас! — признался Вараев.

— Не удивительно! — Человек за столом пожал плечами. — В той среде, где вы вращались, ценят только деньги и связи. Прочие люди для вас — пыль, ее не грех отряхнуть или втоптать в грязь. Вы попытались это сделать. С дядей вышло: его убили.

Вараев побледнел.

— Ваш подельник Зотов прислал покаянное письмо. Вы думали, он мертв? Зря. Зотов получил срок, освободился, как и вы, по амнистии. В тюрьме обратился к Богу. В Россию не рвется. Работает учителем в школе, ходит в церковь…

Вараев молчал.

— Вы, верно, сейчас гадаете: «Зачем мне разрешили прийти?» Человеческая слабость, Аслан Саламович: захотелось вам что-то сказать. Иван Павлович Ненашев был человеком великой души и настоящим подвижником. Свыше тридцати лет он бескорыстно помогал Новому Свету. Недавно мы рассекретили документы, люди узнали о нем. Они засыпали нас письмами, требуя почтить память проходчика. Единодушным решением Госсовета Ненашев объявлен национальным героем. Ему поставят памятники в Москве и Петрограде — так захотели очхи и веи. Идет, и весьма успешно, сбор средств на монументы. Православная церковь открыла процесс канонизации, насколько я знаю, прославление Ненашева не за горами. А теперь ответьте: какой приговор вынесут гниде, отдавшей приказ об убийстве святого?

— Вы не имеете права! — взвизгнул Вараев. — Преступление произошло на территории другого государства!

— Американцы в таких случаях не заморачиваются. Убийц своих граждан находят в любой точке земного шара, и если не могут осудить, то просто мочат. Нам такие крайности без нужды. Преступление произошло до объединения двух стран и подлежит юрисдикции прежнего кодекса. Согласно ему убийство проходчика, независимо от того, где оно случилось, карается смертью, причем без вариантов. В Новой России убийц вешают. Помните, как в английском суде? «Вас отведут на площадь, где повесят за шею, и вы будете висеть так, пока не умрете…»

Вараев взмок, лицо его посерело.

— Илья Степанович! — воскликнул он. — Вы же цивилизованный человек и понимаете: смертная казнь — дикость! В Европе она повсеместно отменена! Смертные приговоры — пережиток прошлого, они никоим образом не влияют на сокращение преступности! Эксперты сходятся во мнении, что пожизненное заключение — гораздо более тяжкое наказание, это говорят даже сами преступники!

— Хотите сказать, что перспектива до конца жизни мостить дороги вас устраивает больше?

— Сами сказали: мне на пользу!

— Правильнее будет проявить гуманность, — не согласился хозяин кабинета. — Мы не такие кровожадные, как в Евросоюзе. Пять минут — и конец мучениям!

— Илья Степанович! — взмолился Вараев, с ужасом осознавая, что собеседник не шутит. — Вы забыли о деньгах! Я соврал: у меня не сто миллионов, а пятьсот! Они ваши!

— Здесь не Россия, суд не продается! На приговор не могу повлиять даже я. Закончили, гражданин Вараев! В приемной вас ждут!

— Не позорьте память дяди! — крикнул Вараев.

Хозяин кабинета удивленно умолк.

— Да! — подтвердил Вараев, облизнув губы. — Иван Павлович первым делом подумал бы: сколько добра можно сделать за пятьсот миллионов! Лекарства, семена, технологии… Правитель обязан думать о народе, а не личной мести!

— Ну, ты и сволочь!.. — Человек за столом покачал головой. — Что предлагаешь?

— Пусть меня судят, пусть выносят смертный приговор! Я напишу прошение о помиловании, и вы замените казнь на пожизненный срок! Обещаю: отдам все! Мне не пригодится.

Хозяин кабинета задумался. Вараев ждал, обливаясь потом.

— Если при снятии денег хоть что случится… — Собеседник постучал пальцем по столу.

— Спасибо, Илья Степанович! — выкрикнул Вараев. У него было ощущение, что он только что заключил самую трудную сделку в жизни.

Дверь в кабинет отворилась, Вараев оглянулся. У порога стояла молодая женщина. Складки ее просторного платья были призваны скрыть выпирающий живот, но он все равно бросался в глаза. Несмотря на это, женщина выглядела очаровательно. Ее глаза, обращенные к хозяину кабинета, смотрели с укоризной.

— Илья! — сказала гостья. — Сколько можно? Ты же обещал!

— Извини, солнышко! — Хозяин кабинета вскочил. — Заболтался со старым знакомым! Мы закончили!

— Из театра звонили, — продолжила женщина. — Публика ждет, артисты волнуются!

— Пусть начинают без нас!

— Они этого не хотят, неужели непонятно? Я этого не хочу. Это же премьера!

— Прости, милая!

Хозяин кабинета протянул руки навстречу женщине. Выражение лица ее мгновенно изменилось. Оно засветилось такой нежностью, такой любовью, что Вараев содрогнулся. Он внезапно осознал: ни одна женщина никогда не смотрела на него так. Он давал им деньги, дарил подарки — в сотни, тысячи раз дороже, чем мог одарить тот, кто стоял за его спиной, но они не смотрели… Вараев вобрал голову в плечи и шмыгнул за дверь.

— Он в самом деле хорош, этот режиссер? — спросил Илья, обнимая жену.

— Очень! — подтвердила Саша, целуя мужа. — Я была на репетициях.

— Если меня выгонят, запишусь к нему в труппу! Кажется, у меня талант!

— Хвастунишка! — засмеялась Саша.

— В самом деле! Ты говорила о строительстве детских клиник, я нашел деньги!

— Ограбил кого? — предположила Саша.

— Сами дали! — обиделся Илья. — На коленях просили, чтоб взял!

— Врешь! — сказала Саша.

— Немножко! — согласился Илья. — Но впечатление было именно такое…

Примечания

1

Божьей милостью.

2

Боковая сторона монеты.

Content

Анатолий Дроздов
РОТА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Эпилог

Примечания