Кэтрин Куксон

Жизнь, как морской прилив

Посвящается Гарольду Стинтону

и его сыну Джону,

для которого я написала

свой первый рассказ.

Жизнь приходит, подобно приливу, с ревом волн,

Но затихает перед отливом.

Существование - это время, затраченное на то,

Чтобы намочить береговую гальку.

И всё же,

Неужели они заблуждаются?

Лгут ли они,

Те слепцы, имеющие смелость

Кричать над брызгами: «Никогда не вешай носа?!»

К. К.

Часть 1. Сеп

Глава 1

— Ты уже готова к прогулке, Эмили?

— Да, мистер Мак-Гиллби.

— Ну и прекрасно. На улице стоит замечательная погода, поэтому гуляй в свое удовольствие. Пройдись по парку, полюбуйся утками в пруду.

Они посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись - тридцатипятилетний румяный мужчина и шестнадцатилетняя девушка, чьи густые светло-русые, почти белокурые волосы были, несмотря на ее молодость, собраны в тугой пучок на затылке. Она была высокого роста для шестнадцати лет, а ее фигура в будущем обещала стать довольно красивой. Однако сейчас не фигура привлекала внимание, а что-то в ее лице. И не потому, что оно было красивым. Густые ресницы добавляли глубины ее темно-карим глазам, пухлые губы, теплого оттенка кожа - это сочетание еще не говорило о красоте, но что-то, несомненно, придавало ее лицу такую яркость, будто оно светилось изнутри.

Сеп Мак-Гиллби часто задумывался о выражении лица своей горничной, называя его про себя радостным. И он считал это точным описанием, поскольку она радовалась очень многим вещам и не скрывала этого, а еще она говорила, что ей очень повезло: «Ах! Мистер Мак-Гиллби, мне так повезло, что я работаю здесь». Или: «Ах, мистер Мак-Гиллби, я так рада, что сегодня хороший денек. Это ужасно, когда вам приходится работать в дождливую погоду». — Одно было совершенно очевидным - вам никогда не будет скучно там, где она находится.

В последнее время он начал задумываться о том, какой была бы жизнь в этом доме без нее, и стал относиться к ней как к любимой дочери.

Чуть отвернувшись от Эмили, он сказал:

— Загляни, пожалуйста, к хозяйке перед уходом, хорошо?

— О да! Конечно, мистер Мак-Гиллби. Конечно.

— Тогда отправляйся.

Эмили не сразу направилась к лестнице, ведущей наверх и находящейся за дверью в дальнем конце кухни. Девушка подождала, когда ее хозяин уйдет в гостиную, а когда тот закрыл дверь, она закатала рукава и направилась в моечную. Там, повернув единственный кран, Эмили набрала немного воды в оловянную тарелку, стоящую в коричневой керамической раковине, и вымыла лицо голубым «мраморным» мылом, которое обычно использовалось ею для мытья полов. Мокрыми руками она пригладила волосы от пробора в сторону, чтобы они не торчали, волосы были очень непослушными, и некоторые пряди упрямо выбивались из пучка. Это очень расстраивало ее, так как миссис Мак-Гиллби не одобряла «волосы, торчащие во все стороны».

Когда она вышла из моечной и проходила через кухню в направлении к двери, ведущей к лестнице, ее остановил странный запах - странный для этого дома. Она всего мгновение смотрела на дверь гостиной, а затем закусила губу, чтобы сдержать веселую улыбку. Мистер Мак-Гиллби не отказал себе в удовольствии покурить. Она надеялась, что ему хватило ума приоткрыть окно, так как, если запах распространится наверх, то будет много шума. Ну, не совсем шума. Миссис Мак-Гиллби не устраивала скандалов, то есть никогда не кричала, но могла так сказать, что слушателю казалось, что она кричит.

Эмили на цыпочках побежала в другой конец кухни и тихонько подняла нижнее окно на несколько сантиметров. Это тоже было бы недопустимо, если бы миссис Мак-Гиллби была на ногах; окна никогда не открывались из-за пыли.

Она снова ненадолго остановилась по дороге к лестнице, скосив глаза в сторону двери в гостиную, и задумалась о том, где он прячет свое курево. Она не нашла в комнате ни одного местечка, которое можно было бы использовать в качестве тайника, а с собой он не рискнул бы его носить, поскольку у миссис Мак-Гиллби нюх был как у хорька.

Девушка тихо поднялась по крутым каменным ступеням до небольшой лестничной площадки, с обеих сторон которой находилось по двери. Правая вела в спальню миссис и мистера Мак-Гиллби, а левая - в ее собственную комнату. Очутившись в своей комнате, она проскользнула мимо железной кровати в сторону комода, который был втиснут между кроватью и подоконником.

Открыв верхний ящик, Эмили достала чистое голубое ситцевое платье. Сняв не имевший верхней части голландский фартук, полосатую блузку и саржевую юбку, она облачилась в свой наряд; затем поменяла домашние башмачки на пару ботинок, уродство которых почти скрывал подол ее платья.

Из следующего ящика девушка достала соломенную шляпку и две длинные шляпные булавки, и, когда она приколола ими шляпку, та намертво закрепилась у нее на макушке. Затем она сняла свой жакет с гвоздя на двери и надела его. Достала чистый носовой платок из коробки, стоявшей на комоде, и потертый коричневый кожаный кошелек. Эмили открыла его, посмотрела на свое недельное жалованье в один шиллинг и шесть пенсов, что еще раз заставило ее подумать о том, как ей повезло. Затем, быстро закрыв кошелек и держа его и носовой платок в руке, она вышла из комнаты, в три шага пересекла лестничную площадку и постучала в дверь спальни. Потом вошла туда и сказала с улыбкой:

— Я собралась прогуляться, миссис Мак-Гиллби. Может быть, вы хотите, чтобы я что-нибудь для вас сделала перед уходом?

Нэнси Мак-Гиллби полулежала. Она была прикована к постели уже в течение двух лет и воспринимала это спокойно, потому что «так хотел Господь». Господь счел целесообразным послать ей болезнь. Она не задавалась вопросом почему, но твердо верила, что ответ будет дан ей, когда она перейдет в другой мир, - в обители, которую Он приготовил для нее, все знание будет принадлежать ей, а награда за ее страдания и терпение будет щедрой.

В ответ на вопрос Эмили миссис Мак-Гиллби сказала:

— Дай я посмотрю, достаточно ли ты опрятна.

После этих слов Эмили подошла к окну, вытянула в стороны руки и стала медленно поворачиваться. Когда миссис Мак-Гиллби обозревала ее спину, она сказала с ноткой плохо сдерживаемого раздражения в голосе:

— Эти волосы! Можно подумать, что я никогда не говорила тебе об этом. Я велела тебе смачивать их, чтобы они не торчали. Так или нет?

— Да, миссис Мак-Гиллби, но они высыхают.

— Тогда остается только один выход: если ты не можешь следить за ними, то нужно их остричь.

Казалось, каждая черточка лица Эмили вытянулась, радость исчезла с него. Она несвязно забормотала:

— Ах! Нет, миссис Мак-Гиллби, не говорите так. Я справлюсь с ними, я постараюсь; я срежу завивающиеся прядки, которые торчат, обязательно срежу.

Миссис Мак-Гиллби глубоко вздохнула, подтянула к подбородку оборки своей миткалевой ночной рубашки, затем расправила простыню, которая покрывала край стеганого одеяла, своими почти прозрачными руками и сказала:

— Сейчас иди. Но не забудь вернуться ко времени молитвы. Я не хочу, чтобы ты взбегала по лестнице в последнюю минуту, как это было в прошлое воскресенье. Поняла?

— Да, миссис Мак-Гиллби, я буду здесь вовремя. До встречи, миссис Мак-Гиллби.

Она быстро выскочила из комнаты.

На площадке Эмили немного постояла, прижав ладонь ко рту. Она не отняла руку, даже когда закрыла дверь на лестницу и вошла в кухню, где Сеп Мак-Гиллби, прекратив ворошить угли в очаге, выпрямился и спросил ее:

— В чем дело? Что случилось?

— Ничего, ничего, мистер Мак-Гиллби.

— Ну же. Рассказывай. — Он положил кочергу на край медного ограждения, затем подошел к ней и спросил шепотом: — Это госпожа? Что она тебе сказала?

— Ни... ничего.

— Расскажи мне.

— Это... Ну, это о моих волосах. Она сказала, что если я не смогу добиться того, чтобы они были абсолютно гладкими, то мне придется их остричь, а мне не удается пригладить их.

— Она это сказала! — Он поднял глаза к потолку, а его квадратное лицо с грубоватыми чертами так исказилось от необычного для него проявления гнева, что Эмили встала на защиту своей хозяйки, сказав:

— Ну, вообще-то она права и все такое, мистер Мак-Гиллби, потому что непослушные волосы торчат во все стороны. Во всяком случае, я пообещала отрезать их... я имею в виду концы.

— Ты не сделаешь ничего подобного. — Он стоял, наклонившись к ней, близко придвинув лицо. — Не вздумай отрезать даже одну волосинку со своей головы. Ты поняла меня?

Эмили в удивлении откинула голову, чтобы получше рассмотреть его: мистер Мак-Гиллби никогда не говорил с ней таким тоном, она не видела его таким.

Через секунду он выпрямился и краем указательного пальца стер слюну с губ. Затем выражение его лица стало более узнаваемым, он кивнул ей и сказал:

— Иди прогуляйся. Но помни о том, что я тебе сказал. Оставь свои волосы в покое.

— Хорошо, мистер Мак-Гиллби. Спасибо, спасибо вам. — Девушка попятилась от него, кивая и улыбаясь, пока не достигла двери, потом ее лицо осветилось и она сказала:

— Пока, мистер Мак-Гиллби.

— Пока, Эмили. Развлекайся.

По мнению Эмили, дом мистера Мак-Гиллби был очень удачно расположен. Он стоял в середине короткой улочки и выходил окнами на реку. Кроме того, у них была всего одна соседка, некая миссис Гэнтри, абсолютно глухая вдова. Если встать спиной к реке и смотреть на улицу, можно подумать, что на ней совсем нет жилых домов, потому что по обе стороны от домов четы Мак-Гиллби и миссис Гэнтри располагались товарные склады. За складом, соседствующим с домом миссис Гэнтри, находился частный бакалейный магазин, а за ним - церковь. Сбоку от склада вблизи дома Мак-Гиллби была мясная лавка, а на дальнем конце улицы размещался магазин подержанной мебели, окна которого были расположены углом и выходили также на Найл-стрит. Найл-стрит казалась длинной, дома на ней были построены по принципу два помещения вверху и два - внизу, они были отнесены к более низкому классу, чем два жилища на Пайлот-Плейс, так как последние могли похвастаться тем, что помимо большой кухни и моечной в них были также гостиная и две спальни. Кроме того, в моечной был кран с холодной водой, а этим уже можно было гордиться.

Последнее чудо появилось благодаря хлопотам мистера Мак-Гиллби. Идея была его. Шесть месяцев назад он сказал: «Я собираюсь перетащить этот кран с нижней части двора и установить его в моечной. Немного усилий, и больше не нужно будет выходить из дома». И добавил: «Знаешь, Эмили, людьми можно манипулировать. С помощью стимулов...»

Эмили начала работать у четы Мак-Гиллби с десяти лет. Тогда она приходила только в конце недели - в пятницу с пяти до восьми вечера, а по воскресеньям с восьми утра до двух часов дня - и получала шесть пенсов. Но в тот самый день, когда Эмили окончила школу, она стала работать постоянно, переселилась к ним и получала уже один шиллинг и шесть пенсов в неделю, считая, что ей повезло. Даже в дни большой стирки и в пекарные дни, когда ей даже не удавалось присесть с половины седьмого утра и до половины десятого вечера, когда она раздевалась с закрытыми глазами, перед тем как упасть в постель, она все равно продолжала считать, что ей повезло. Но когда бы Эмили ни говорила об этом себе, она знала, что повезло ей не только потому, что она стала хорошо питаться и самостоятельно наводить порядок в доме, главное, у нее появилась своя комната, своя собственная кровать - место, где можно побыть одной, полежать и подумать.

Правда, не так уж много у нее было времени, чтобы лежать и думать. Но какое удовольствие спать одной, не деля кровать еще с тремя; не задевать чьи-то ногти, когда вытягиваешь ноги, и не слышать кашля, несвязного бормотания, храпа и сопения детей, которые не были связаны с ней никакими родственными узами. Однако, как ей говорили почти каждую неделю, она обязана помогать содержать их только потому, что Люси, ее кровная сестра, все еще училась в школе. Было бесполезно говорить Элис Бротон, что их отец оставил свое уведомление о половинном жалованье для поддержания Люси; Элис Бротон криками затыкала Эмили рот и заявляла, что она практически была женой Джона Кеннеди и хозяйкой дома.

Прогулка пешком от Пайлот-Плейс до Кредор-стрит занимала десять минут, и, по мнению Эмили, это была приятная прогулка, если солнце заливало лучами реку слева от нее, как было сегодня, и большой пароход с дымом, выходящим из двух труб, двигался вниз по реке в сторону разрыва между двумя молами.

В определенном месте на дороге девушка резко свернула вправо, в сторону от реки, и пошла вдоль улицы с расположенными на ней респектабельными домами, а затем вышла на главную дорогу, от которой расходились несколько второстепенных улиц. Затем она прошла дальше в сторону Кинг-стрит. Отсюда она быстро пересекла несколько небольших улочек.

Поскольку было воскресенье, казалось, что из города исчезли все взрослые, и Кредор-стрит, когда она вышла на нее, тоже не была исключением. Бесчисленное количество детей играли в проходах между домами и в сточных канавах перед ними. Девочки играли в традиционную летнюю игру «классики»: босые прыгали на одной ноге и подталкивали другой отрезанное дно бутылки с нарисованной клетки на клетку; мальчишки, разбившись на группы по возрастам, играли в камешки в сточных канавах. То там, то здесь голопузый младенец выползал на горячий тротуар; но нигде не было никаких признаков присутствия взрослых. Закончив основную трапезу воскресного дня, они всегда отправляются спать. По крайней мере, так поступают практически все жители этих мест, кроме тех «ненормальных», которые отправили своих чад в воскресную школу и вышли прогуляться по парку.

Эмили всегда удивлялась тому, что, имея рядом песчаный берег и море, до которых можно было добраться всего за несколько минут по Оушн-роуд, большинство детей предпочитали играть на улицах.

Когда их мама была жива, она обычно заставляла Эмили водить Люси на берег при любой возможности потому, что, как она говорила, «морской воздух был полезен для Люси», которая часто кашляла. Но даже в очень жаркий день их мать никогда не ходила с ними; она, подобно остальным обитателям городка, ложилась отдохнуть после воскресного обеда.

Номер 18 по Кредор-стрит был расположен на верхнем этаже. В нем размещались три комнаты, самая большая из которых была размером приблизительно четыре на три метра. Воду приходилось носить с колонки на заднем дворе, которой они пользовались вместе с жильцами нижнего этажа. Единственная роскошь, которую могли себе позволить жильцы каждого дома, - это отдельный туалет, который почему-то неверно назывался сухим. Зимой, когда золы было достаточно, он тянул на это название. Но в этот июньский день, когда было тепло, как и в прошедшие две недели, туалет был каким угодно, только не сухим, а вонь, исходившая от подобных туалетов с каждой стороны находившегося на задворках проулка, перебивала все другие запахи.

Каждую неделю, когда Эмили входила в этот дом, она неизменно говорила себе: «Больше я сюда не приду; что бы ни случилось, я никогда не вернусь сюда» — и сразу же осознавала, что было глупо продолжать убеждать себя в этом, так как ей было предопределено провести свою жизнь у мистера и миссис Мак-Гиллби.

Сегодняшний день не был исключением. Только к ним добавилось сожаление: «Если бы только Люси было четырнадцать лет и она не ходила бы в школу, я бы вытащила ее отсюда». То, что до этого момента оставалось всего десять месяцев, Эмили совсем не успокаивало, так как она знала, что десять месяцев - это большой срок и все может случиться за десять месяцев. Что конкретно, она никак не могла выразить словами. Она только знала, что ее смутные страхи как-то связаны с Элис Бротон. Она никогда не могла назвать ее мамой, как просил ее об этом отец.

В проходе было несколько детей. Двое из них были из семейства Бротон, десятилетний Томми и Джек семи лет; здесь же находилась и старшая из девочек, Кейт. В остальной ребятне она узнала детей Таннеров, живших рядом. Они перестали играть и посмотрели на нее. Ее поприветствовал Томми, сказав:

— Привет. Ты все-таки вернулась?

В ответ она спросила:

— Где Люси?

— Наверху. Она только что получила по заслугам.

Эмили переводила глаза с одного лица на другое, и Кейт сказала:

— Она спорила с моей мамой. Она сказала, что никогда не трогала нож Томми, — девочка указала на брата, который умело крутил в руке перочинный нож, — а сама бросила... сама бросила его в канаву.

Эмили начала поспешно протискиваться мимо них, а Джек крикнул ей вслед:

— Нет ли у тебя полпенни, дорогая Эмили?

Она не ответила и, добравшись до маленькой лестничной площадки, направилась к средней из трех дверей и, открыв ее, вошла в кухню.

Здесь, как всегда, царил беспорядок. Квадратный стол, обшарпанная кушетка и несколько разных стульев, шарманка и комод. Она помнила времена, когда все здесь сияло чистотой, но это было слишком давно. На кухне не было никого, кроме Люси, которая не подскочила к Эмили, как обычно, а сидела, опустив голову, как если бы была в полубессознательном состоянии.

— В чем дело? Что случилось? — Эмили села рядом с ней и взяла ее за руки.

Люси не ответила, а только наклонилась вбок и прислонилась к Эмили. Но через минуту Эмили посадила ее прямо и, показывая на ее лицо, требовательно спросила:

— Это сделала она? Она ударила тебя? Почему? Что ты сделала? — Хотя Томми сказал ей, что сделала Люси, она даже подумать не могла, что Элис Бротон ударит Люси по лицу только за то, что та выкинула нож Томми: ее детки постоянно таскали вещи друг у друга.

— Ты дерзила ей?

Люси заморгала, и ее глаза наполнились слезами, которые медленно потекли по красным опухшим щекам. Затем, опустив голову, она прошептала:

— У нее есть жилец. Мне он не нравится. Он хотел, чтобы я села к нему на колени, а я отказалась. И... и я сказала ей, что все расскажу папе, когда он вернется... — Она подняла вверх заплаканное лицо. — Как ты думаешь, Эмили, когда он вернется?

Эмили покачала головой. Возможно, пройдет год или два, прежде чем отец вернется; иногда плавание продолжается восемнадцать месяцев, а иногда и два года, а пока он отсутствовал всего три месяца.

— Кто он? — спросила она. — Он моряк?

— Нет; он работает в доках на судне с опорами.

— А где он спит?

— В задней комнате.

— Это значит, что вы все спите в передней комнате?

Люси кивнула.

— А она?

— Она говорит, что спит здесь. — Люси похлопала рукой по кушетке.

При этих словах Эмили наклонила голову набок и закусила губу. В этот момент дверь открылась, и вошла Элис Бротон.

Элис Бротон было чуть больше тридцати. Она была ширококостной и полной; когда-то она, несомненно, была привлекательной, и что-то от этой привлекательности еще сохранилось в ее голубых глазах и пухлых губах.

Она даже не поприветствовала Эмили и, остановившись, наблюдала за двумя девочками, сидевшими на кушетке. Расстегнув еще одну пуговицу на блузке, она начала трясти воротник взад-вперед вокруг вспотевшей шеи, после чего наконец изрекла:

— Ну, полагаю, она уже насплетничала тебе и мне бесполезно что-либо говорить, не так ли? Она отвратительная маленькая воровка. Она украла нож Томми и сбросила его в канаву. А он очень нужен ему, чтобы строгать.

— Да, и для того, чтобы тыкать им в руки людей. — Эмили поднялась на ноги. Затем, наклонившись в сторону, она схватила Люси за руку и, указывая на нее, сказала: — Мне кажется, что это свежий порез.

— Он никогда не сделает этого нарочно; только когда на него нападают.

— Она не нападает на вашего Томми.

— Послушай, мисс, не будем портить еще один день ссорами; каждый раз, когда ты приходишь в этот дом, возникают проблемы. Когда ваш папаша вернется, я выскажу ему все.

— И не только вы. Ваш жилец еще будет здесь, когда папа вернется? — Эмили не отступила, увидев, как Элис замахнулась на нее, а закричала: — Только сделай это, Элис Бротон, только сделай, и я пойду отсюда прямо в полицейский участок и заявлю на тебя из-за твоего грубого обращения. Более того, я скажу им, что мой отец не женат на тебе и ты не имеешь права на его половинное жалованье.

Краска залила лицо Элис Бротон, и оно приобрело почти пурпурный оттенок.

— Ты дрянная девчонка! — прошипела она. — Я клянусь, что еще разберусь с тобой, чего бы мне это ни стоило.

На что Эмили ответила с задором, которого она совсем не ощущала:

— Да, конечно, но пока что держите свои руки подальше от Люси, или я точно пойду в полицейский участок. Если это случится, ваша песенка будет спета, так как, хоть папа и не прочь выпить, он никогда не имел дела с полицией. Если вы помните, он даже хвастался этим. Он считал, что стоит похвастаться тем, что не имел дела с полицией. Поэтому я предупреждаю вас! — Высказав это, она повернулась и посмотрела на Люси: — Надень шляпку, мы пойдем на улицу.

Элис Бротон не протестовала, но сжала губы, а потом сказала:

— Похоже, ты кое о чем забываешь.

— Нет, я ничего не забыла. — Эмили открыла кошелек, вынула шиллинг и бросила его на стол.

Мгновение в комнате стояла тишина, пока Элис Бротон смотрела на шиллинг; затем, скосив глаза в сторону Эмили, она сказала:

— Ну же, добавь, ведь у нас нет денег. А тебе останутся твои два пенса, как всегда, и тебе вполне этого хватит.

— Отныне и впредь я буду давать вам шиллинг в неделю, и не больше. Я так решила. И я могу прекратить это в любой момент, так как существует уведомление о половинном жалованье отца, для того чтобы обеспечить Люси нормальную жизнь. Предполагалось, что вы будете работать, чтобы обеспечить свое семейство, как это было, когда вы впервые явились сюда в качестве экономки. Экономка... ну-ну!

Элис Бротон сделала один глубокий вдох, который поднял ее грудь так, что та заполнила ее наполовину расстегнутую блузку, затем она сдержала дыхание, прежде чем взорваться:

— Убирайся с моих глаз, пока я еще могу держать себя в руках. Я еще рассчитаюсь с тобой, уж поверь мне. Я обещала это и клянусь это выполнить.

Подталкивая перед собой Люси, Эмили вышла из комнаты, но, когда девушки достигли лестничной площадки, дверь задней спальни открылась и из нее вышел мужчина. Кроме молескиновых брюк, на нем ничего не было. Он стоял, почесывая грудь и глядя на них. Затем широко улыбнулся и сказал:

— Так-так, значит, это и есть старшая сестренка.

Эмили ничего не ответила, но изучающе посмотрела на него, а потом снова начала подталкивать Люси перед собой вниз по ступеням, мимо группы детей и дальше на улицу. Ноги девушки дрожали, все тело тряслось; она всегда знала, что однажды ей придется дать отпор Элис Бротон, но она совсем не ожидала, что это случится сегодня. И она дала ей отпор. Надо же, она сделала это!

Эмили посмотрела на Люси; потом, взяв ее за руку, улыбнулась и спросила:

— Куда ты хочешь пойти - в парк или на берег?

— На берег, Эмили.

— Хорошо. — Она наклонилась к сестре, когда они шли в сторону моря, и прошептала: — И знаешь что, мы истратим шесть пенсов, все шесть, мы прогуляем их.

— Весь шестипенсовик?

— Да. Мы пойдем в тот магазин, в конце дороги, и купим фасованное мороженое и пару засахаренных яблок, хорошо?

Теперь Эмили широко улыбалась, и Люси улыбнулась в ответ, и, как уже было на кушетке, она на мгновение прислонилась к старшей сестре. Затем, взявшись за руки, они побежали по почти пустынному тротуару Оушн-роуд в сторону песчаного берега и моря.

Когда они бежали, Эмили подумала: «Ох, если бы миссис Мак-Гиллби увидела меня сейчас, она бы остановила меня одним своим взглядом. Да, она сделала бы это». Мысль о миссис Мак-Гиллби напомнила Эмили о том, что она должна следить за временем и вернуться в Пайлот-Плейс до семи, чтобы присоединиться к молитве.

Глава 2

В спальне больной находились четверо мужчин и четверо женщин, а также мистер Мак-Гиллби и Эмили. Четверо мужчин стояли с одной стороны кровати, четверо женщин - с другой, мистер Мак-Гиллби стоял в ногах кровати. Эмили находилась ближе к двери, как если бы готовилась открыть ее, когда посетители начнут уходить, и она хотела, о, как она хотела, чтобы это произошло как можно скорее, потому что очень устала. Сегодняшний день был длинным, жарким и трудным, а молились уже около получаса, да и в комнате было очень душно.

Теперь они по очереди читали из Иеремии. Миссис Мак-Гиллби начала чтение, зачитав начало тринадцатой главы:

— Льняной пояс - символ испорченного народа. По сосудам, наполненным вином, предугадывается исход к нищете. От проповеди к покаянию.

Затем мистер Гудир продолжил:

— Так сказал мне Господь: пойди, купи себе льняной пояс и положи его на чресла свои, но в воду не клади его.

Он прочитал первые семь стихов. Затем наступила очередь миссис Гудир. Она начала:

— И было ко мне слово Господне: Так говорит Господь...

И она читала до тринадцатого стиха.

Потом продолжил мистер Данн. Его голос был глубоким и зычным, и казалось, что задрожали картины, висящие на стенах, когда, держа книгу на приличном расстоянии от лица, он прочитал:

— А ты скажи им - так говорит Господь: вот, Я наполню вином до опьянения всех жителей сей земли и царей, сидящих на престоле Давидовом, и священников, и пророков, и всех жителей Иерусалима.

И сокрушу их друг о друга, и отцов и сыновей вместе, говорит Господь; не пощажу и не помилую, и не пожалею истребить их.

Слушайте и внимайте; не будьте горды, ибо Господь говорит.

Ну и ну! Эти слова как-то взволновали Эмили, она никогда не слышала подобных цитат из Библии. Наполню вином до опьянения. Ну и ну!

Но монотонный звук голосов начал вгонять ее в сон, пока резкий голос миссис Хейли не заставил ее очнуться и открыть глаза, когда эта дама воскликнула:

— Видел Я прелюбодейство твое и неистовые похотения твои, твои непотребства и твои мерзости на холмах в поле. Горе тебе, о Иерусалим! Ты и после сего не очистишься. Доколе же?

Ой! Только представьте, что все это написано в Библии, блудницы и все остальное. Это заставляет задуматься, не так ли!..

Теперь они читали заключительную молитву, все, встав на колени. Кроме миссис Мак-Гиллби, чья голова была наклонена вперед, а подбородок упирался в грудь.

— О Боже, дай здоровья, если такова Твоя воля, нашей сестре, прикованной к постели, но если Твоя воля не будет таковой, то мы воспримем ее страдания как искупление грехов других людей, и чем сильнее будет ее боль, тем большее прощение Ты ниспошлешь нам, несчастным созданиям, живущим на этой грешной земле. Прими благосклонно наши сегодняшние молитвы, о Боже, и доведи нас во здравии до зари нового дня, который мы постараемся провести в восхвалении Тебя. Прославлен будь, Боже. Аминь.

— Аминь.

— Аминь. Аминь. Аминь.

Затем посетители молча один за другим пожали руку миссис Мак-Гиллби, а та, не улыбаясь, кивала каждому из них. Потом они спустились вниз, возглавляемые мистером Мак-Гиллби, который встал у парадной двери и пожимал руку каждому из них, благодаря за то, что они были так добры и пришли помолиться вместе с его женой, что он проделывал каждый воскресный вечер.

Но, когда дверь за ними закрылась, Эмили заметила, как она замечала каждый воскресный вечер, что мистер Мак-Гиллби глубоко вздохнул, как будто радовался, что все наконец-то закончилось. Сегодняшний вечер не был исключением, только его вздох казался более глубоким, и все его тело, казалось, обмякло; но, возможно, причиной всему была жара, которая действовала на всех. Сеп Мак-Гиллби подошел к столу, который Эмили накрывала скатертью, готовясь подать ему ужин, и сказал:

— У меня не было времени спросить тебя, как прошел день, но надеюсь, что ты хорошо провела его?

Она немного помолчала, прежде чем ответить:

— Да, но я не ходила в парк, я водила сестру на песчаный берег.

— Ну, это прекрасно. Там, наверное, было прохладно, ей должно было понравиться. Как ее кашель? Ей лучше?

— Да почти так же, мистер Мак-Гиллби, спасибо.

— У тебя усталый вид, девочка, оставь все. Иди сделай хозяйке питье и отнеси ей. А я позабочусь о себе.

— О нет, нет, мистер Мак-Гиллби, хозяйке это не понравится.

Он оперся руками о край стола и наклонился к ней и тихо сказал :

— Что не видит глаз, о том сердце не болит.

— Да, мистер Мак-Гиллби! — Девушка прикусила губу, затем широко ему улыбнулась. Он так же широко улыбнулся в ответ и сказал:

— Теперь иди и хорошенько отдохни.

— Спасибо, мистер Мак-Гиллби, ну, я действительно очень устала. И... и можно, я скажу вам кое-что?

— Все, что хочешь, девочка.

— Я высказала сегодня все той женщине, Элис Бротон. Она побила нашу Люси, и я сказала ей, что обращусь в полицию.

— Очень хорошо, девочка, молодец.

— А знаете, что еще? — Теперь она наклонилась к нему. — Я урезала ей плату.

— Не может быть!

— Да. Я дала ей только шиллинг.

— А знаешь кое-что еще, девочка?

— Нет, мистер Мак-Гиллби.

— Ты дала на целый шиллинг больше. Ты не должна ни за что там платить, твой отец обеспечил их; ты сказала, что он оставил им свое уведомление о половинном жалованье.

— Да, я знаю, но, если я не буду ей ничего давать, она выместит свое недовольство на нашей Люси.

— Да, возможно, будет именно так.

Они посмотрели друг на друга, но теперь серьезно, потом он сказал:

— Ладно, в любом случае я рад, что ты смогла постоять за себя, это хорошее начало. Теперь иди. Спокойной тебе ночи.

— Спокойной ночи, мистер Мак-Гиллби.

Когда он вышел в гостиную, девушка взяла чайник с полки в камине и пошла в моечную. Там, наполнив чашку горячей водой, она положила в нее две полные чайные ложки какао и немного сгущенного молока; затем, поставив чашку на деревянный поднос, на который она постелила вышитую салфетку, Эмили понесла его наверх в спальню.

Нэнси Мак-Гиллби лежала, откинувшись на подушки, закрыв глаза; ее лицо было очень бледным.

Эмили, приблизившись на цыпочках к кровати, тихо сказала:

— Ваше какао, миссис Мак-Гиллби.

Миссис Мак-Гиллби открыла глаза и внимательно посмотрела на Эмили, потом сказала:

— Грех омерзителен Господу, и не обязательно использовать язык или руки, чтобы грешить, можно сделать это одними глазами.

Хозяйка и горничная смотрели друг на друга; потом Эмили сказала:

— Да, миссис Мак-Гиллби.

— Те, кто жаждет плоти, должны умереть от плоти.

Они снова посмотрели друг на друга, и снова Эмили сказала:

— Да, миссис Мак-Гиллби.

— Поставь поднос.

Эмили поставила поднос на боковой столик, потом она увидела, как миссис Мак-Гиллби положила руку на левую сторону груди. Хозяйка больше ничего не сказала и отпустила Эмили легким движением другой руки.

Девушка вышла, прошла через узкую площадку и вошла в свою комнату. Только что пробило девять часов, и сумерки начали сгущаться. Ей бы очень хотелось, чтобы миссис Мак-Гиллби не цитировала постоянно Библию. Она всегда произносила это так странно, что Эмили не понимала ее. Но это все ерунда, ведь миссис Мак-Гиллби была хорошей, доброй и заботливой. И, ох, она так устала. Как было бы хорошо, если бы она могла пролежать в постели всю ночь и весь день! О, прекрасно!

Эмили наполовину разделась, сидя на краю кровати, а когда она через несколько минут натянула ночную рубашку и легла, то уснула быстрее, чем можно было слово молвить.

Ей снился Сэмми Блэкет, живший в верхней части Кредор-стрит. Они ходили в одну и ту же школу, но он оставил учебу намного раньше ее, чтобы занять завидный пост ученика на верфи Палмера в Джарроу. Дважды он поджидал ее в конце их улицы и провожал домой в воскресный вечер, и все время он говорил о верфи и судне, которое он делал. Можно было подумать, что Сэмми делал его сам и что это была какая-то разновидность военного судна. Он сказал, что когда закончит обучение, то будет получать двадцать пять шиллингов в неделю. Она не поверила ему; никто не зарабатывал двадцать пять шиллингов в неделю, кроме, возможно, мистера Мак-Гиллби. Ведь он был десятником в доках и имел право направлять людей на суда или отказывать, в зависимости от настроения.

Теперь в ее сне появился мистер Мак-Гиллби. Он отталкивал Сэмми Блэкета в сторону и кричал ей:

— Ну же! Ну же, Эмили, проснись! Ты слышишь? Вставай!

Девушка резко села в кровати, уставившись в свете свечи на того, кто прервал ее сон, и пробормотала:

— Что такое? В чем дело?

— Вставай, Эмили. Не теряй времени на одевание, только накинь жакет и иди к хозяйке; мне нужно пойти за врачом. Ей плохо, ей очень плохо.

Свеча исчезла, Эмили осталась в темноте. Нащупав дорогу к двери, она сняла с гвоздя свой жакет и накинула на себя. Затем в темноте девушка открыла дверь и прошла через площадку в спальню. В комнате горела лампа, было жарко, и над всем витал запах рвоты.

Нэнси Мак-Гиллби лежала, распростертая, на подушках; ее голова была наклонена в сторону, глаза широко раскрыты, она болезненно хватала ртом воздух.

Эмили наклонилась над кроватью и тихо сказала:

— Все будет хорошо, миссис Мак-Гиллби, вы поправитесь. Хозяин поехал за доктором; он скоро будет здесь.

Когда рука Эмили дотронулась до пальцев, судорожно хватавшихся за стеганое пуховое одеяло, миссис Мак-Гиллби оттолкнула ее, и Эмили, выпрямившись, стояла, беспомощно глядя на хозяйку, которая пристально смотрела на нее, будто хотела что-то сказать. Потом она все-таки сказала. Широко раскрыв рот, она воскликнула:

— О-о-о нет! Не сейчас! — Затем ее грудь, казалось, провалилась внутрь, ее голова откинулась в сторону, ее пальцы перестали шевелиться, и она замерла.

На долю секунды Эмили приросла к тому месту, где стояла. Она поняла, что миссис Мак-Гиллби умерла. Девушка почувствовала тошноту. Ее могло вытошнить. Да! Да, ее сейчас стошнит. Она повернулась и ринулась из комнаты вниз по лестнице, достигнув моечной как раз вовремя.

Эмили сидела за кухонным столом, когда вернулся Сеп Мак-Гиллби. Он на мгновение остановился в дверях и посмотрел на нее; затем, слегка покачав головой, молча прошел мимо и стал подниматься по лестнице.

Глава 3

В день похорон шел дождь. Это был первый дождь за три недели, и все присутствовавшие на похоронах сожалели, что идет дождь, так как похороны миссис Мак-Гиллби должны были быть пышными. Гроб из светлого дуба с тремя парами медных ручек. Лучший катафалк из имевшихся в городе, сопровождаемый пятью кебами. Житель Уэстоу не мог иметь лучших проводов в последний путь.

После того как кортеж покинул дом, Эмили села на минутку в середине гостиной и вздохнула, но, сделав это, она сказала себе, что не время отдыхать, поскольку теперь, когда все уехали, нужно было накрыть на столы, расставить угощение, поставить чайники кипятиться. Девушка сказала себе, сидя в затемненной комнате, так как шторы все еще были полностью задернуты, что, учитывая ситуацию, ей лучше порезать ветчину, оставшуюся на кости, и сделать то же со вторым куском грудинки; язык уже был порезан по всей длине.

Она много готовила в последние два дня, потому что, как сказал мистер Мак-Гиллби, «все должно быть сделано должным образом», да и члены общины будут ожидать хорошего угощения.

Эмили все еще не могла осознать, что миссис Мак-Гиллби уже не было с ними и что в будущем она большую часть дня будет находиться в доме одна и никто не будет отдавать ей приказания.

Прежде чем уснуть прошлой ночью, девушка подумала об этом. Похоже было, что с ней произошло чудо. Но она очень упрекала себя за то, что посмела так подумать, когда миссис Мак-Гиллби лежала внизу в гостиной.

Но теперь миссис Мак-Гиллби больше не было, и, хотя весь дом был в глубоком трауре и будет еще много дней, она уже ощущала какую-то легкость повсюду. Несмотря на то что она устала как собака и ноги просто ужасно болели, чувство легкости проникало в нее.

Ох! Эмили с трудом поднялась. Что это она сидит здесь и мечтает? Если все не будет готово к их возвращению, ей открутят голову и прочистят мозги. С чего бы это? Ведь миссис Мак-Гиллби больше не было, и некому было ругать ее. Девушка понимала, что, как это ни странно, стала сама себе хозяйкой, потому что мистер Мак-Гиллби никогда не будет плохо с ней обращаться; он ни разу не сказал ей грубого слова с самого ее появления в доме.

Эмили почти выпрыгнула из комнаты и побежала в моечную, в течение следующего часа она множество раз пробежалась туда и обратно, а когда столы в передней комнате были накрыты на шестнадцать человек, а кухонный стол был накрыт еще на восемь, девушка оглядела плоды своего труда, потерла руки, а затем, взглянув на свой фартук, громко сказала: «Ого! Лучше мне сменить его до их приезда, а то выпученные глаза миссис Гудир скажут: «Ай-яй-яй!»

Эмили сдержала смешок, который чуть не вырвался у нее; она не должна проявлять такое неуважение к членам общины. Но вообще-то не так уж они ей и нужны, все эти пустомели. А потом девушка с удивлением подумала, что и мистер Мак-Гиллби был одним из них. Да, она была очень удивлена.

Девушка сменила фартук и, едва успев дойти до подножия лестницы, услышала стук в дверь. Открыв ее, Эмили увидела стоявшую на пороге женщину. Она была низкой и пухлой, да и не очень опрятной. Хотя женщина и не походила на побирушку, она была не из тех, кто мог бы прийти к миссис Нэнси Мак-Гиллби.

— Вам что-то нужно? — спросила Эмили.

В ответ женщина сказала:

— Значит, они уехали?

— Вы имеете в виду похороны?

— Да, именно это я и имею в виду. И я узнала об этом всего час назад.

Так как женщина прошла мимо нее в сторону моечной, Эмили протянула руку и закрыла дверь, ведущую на кухню, а потом спросила:

— Остановитесь, подождите минутку. Кто вы такая?

— Кто я, мисс? Я скажу тебе, кто я. Я миссис Джесси Блэкмор, в девичестве Джесси Мак-Гиллби. Он мой брат.

А... значит, это была та самая паршивая овца в стаде. Один или два раза Эмили слышала, как мистер и миссис Мак-Гиллби разговаривали в спальне, не ругаясь, но говоря немного громче, чем обычно, и если она правильно помнила, то разговор касался родственников мистера Мак-Гиллби. А сейчас девушка вспомнила, что один раз она слышала, как мистер Мак-Гиллби действительно повысил голос и сказал: «Послушай, они мне не нужны так же, как тебе, поэтому давай положим этому конец».

Теперь Эмили хорошо понимала, почему мистер Мак-Гиллби не хотел иметь ничего общего со своей сестрой, она действительно была никем. Вульгарная - вот как это называется, вульгарная, как навозная куча. Люди могут быть бедными, но не обязательно вульгарными, в этом была вся разница. Эмили не могла бы это объяснить, но она чувствовала это где-то в глубине души. Поэтому, разобравшись в своих чувствах к этой женщине, она уцепилась за ручку двери, которая вела на кухню, и сказала:

— Я ожидаю их возвращения с минуты на минуту, поэтому не могу пустить вас туда.

— Уйди с моей дороги, ты!

— Я не уйду с вашей дороги: я отвечаю за дом до возвращения мистера Мак-Гиллби. А вы можете подождать здесь, в моечной, или выйти на улицу.

— Ишь ты! Да кто ты такая? А! Тоже мне! — Она закивала головой в сторону Эмили. — А, вижу, вижу, все ясно как день. Ты изображаешь хозяйку, да?

— Я никого не изображаю. Я просто делаю то, за что мне платят, а это значит, что я присматриваю за домом мистера Мак-Гиллби.

— Да-да, именно так. — Женщина многозначительно кивала головой в сторону Эмили. — Я никогда не любила леди Нэнси, но вижу, что ей было нелегко.

В Эмили поднялась волна возмущения, и она уже собиралась было спросить, и достаточно резко, что эта женщина имела в виду, но звук подъезжающих экипажей заставил девушку приоткрыть дверь и посмотреть через кухню в гостиную комнату и на входную дверь. Затем, повернувшись к женщине и сознавая, каким позорищем она станет для мистера Мак-Гиллби перед членами общины, Эмили схватила ее и подтолкнула к открытой задней двери:

— Побудьте там минутку; я предупрежу его о том, что вы здесь.

Элис Бротон качнулась назад, частично от удивления, а частично от силы полученного толчка, и, прежде чем она пришла в себя, Эмили закрыла дверь на задвижку. Затем, пробежав через кухню в гостиную, она успела открыть парадную дверь и впустить первых прибывших.

Первой шла миссис Гудир; за ней миссис Хейли; потом миссис Робсон, а за ними миссис Данн и другие женщины, имен которых Эмили не знала. Первым из мужчин вошел мистер Мак-Гиллби, и она сделала то, что в других обстоятельствах сочла бы неуважительным отношением к только что овдовевшему мужчине, - схватила его за руку и оттащила в сторону. Потом, придвинувшись поближе к нему, она прошептала:

— Ваша сестра находится на заднем дворе, мистер Мак-Гиллби. Я оставила ее там; я подумала, что так будет лучше.

Выражение его лица сказало Эмили, что она поступила совершенно правильно, оставив его сестру на заднем дворе, и он дважды кивнул ей. Затем прошептал в ответ:

— Займись ими, ладно? — и начал пробираться в моечную через группки людей, одетых в траур.

Мистер Мак-Гиллби вернулся, когда участники похорон сидели за столом, а миссис Данн помогала Эмили разливать чай. Его лицо раскраснелось, и все взгляды были обращены к нему с соответствующим моменту сочувствием. Они поняли, что он вынужден был покинуть их, чтобы не давать выхода своему горю на людях...

Если бы по поводу похорон было устроено голосование, то все единогласно решили бы, что они удались. Когда последний из участников пожал руку Сепа и он закрыл за ним парадную дверь, он на мгновение прислонился к двери, широко открыл рот и втянул в себя спертый воздух комнаты; затем распрямил коренастую фигуру, расправил плечи и, повернув шею, стянутую высоким жестким воротником, сначала в одну сторону, потом в другую, пошел через переднюю комнату на кухню, где Эмили расстилала на столе скатерть, что означало: в комнате уже все убрано и вымыто.

— Ну вот, девочка, все закончилось.

— Да, мистер Мак-Гиллби.

— Сядь, посиди, ты, наверное, совсем вымоталась.

Выдвинув стул из-под стола, Эмили села, расправив фартук и сложив руки на коленях.

Сеп тоже сел на деревянный стул с высокой спинкой, стоявший у очага, и некоторое время молча смотрел на огонь. Затем он повернул голову, посмотрел на девушку и сказал:

— Мы должны заняться делами, Эмили, ну, вроде заключить соглашение. Ты понимаешь?

Она ответила не сразу:

— Вообще-то не совсем, мистер Мак-Гиллби.

Хозяин развернулся на стуле и, опираясь рукой о подлокотник, спросил:

— Хотела бы ты остаться здесь и присматривать за домом и мной?

— О да, мистер Мак-Гиллби! — Ее голос звенел. — Да, конечно!

— Да, я так и думал, знаешь, это... ну это будет недостаточно удобно, могут пойти разговоры, в действительности они уже сплетничают об этом, вся наша община. — Он показал головой назад, как будто вся община была за его спиной, и прозвучавшее в его голосе презрение заставило ее широко раскрыть глаза и открыть рот, а он продолжал: — О да, ты можешь делать такие глаза, и я не виню тебя. Ты всегда была девчонкой с мозгами, я понял это с самого начала, и ты, возможно, можешь назвать меня ханжой, но, возможно, ты изменишь свое мнение, когда узнаешь мою историю. Я расскажу ее тебе когда-нибудь, но тем временем, как я уже сказал, могут пойти разговоры. Ты выдержишь это?

Эмили не стала больше спрашивать: «Разговоры о чем, мистер Мак-Гиллби?» Потому что знала, о чем пойдут разговоры: о ней и мистере Мак-Гиллби, остающихся в одиночестве в доме ночью. Хотя ей было всего шестнадцать, а он годился ей в отцы, люди наверняка напридумывают всяких небылиц.

Ей в голову пришла идея, которая не была абсолютно новой, но которую она преподнесла так, как будто только что подумала об этом. Эмили сказала:

— Я могу приводить нашу Люси на ночь, и она будет спать в моей комнате, мистер Мак-Гиллби, и это решит проблему.

Девушка увидела, как он резко поднялся и отрицательно покачал головой, потом он три раза прошел взад-вперед по коврику у очага, затем остановился, повернувшись к ней спиной, и, глядя в огонь, тихо сказал:

— Нет-нет, это совсем не пойдет. Могут... могут возникнуть проблемы с той женщиной и твоим папой; девочку оставили под ее присмотром.

— Мой папа не стал бы возражать, мистер Мак- Гиллби.

Он повернулся к ней и сказал:

— Ну ладно, хорошо, но мне нужно заручиться разрешением твоего отца. Когда он вернется?

Эмили не улыбалась, и у нее был грустный вид, когда она уныло ответила:

— Трудно сказать, потому что в это плавание он отправился совсем недавно, и оно может продлиться и год или даже больше - два.

— Ну хорошо. — Он снова отвернулся от нее. — До этого времени нам придется что-то сделать. Оставь это мне, я что-нибудь придумаю. А пока я собираюсь увеличить твою зарплату до полкроны и буду давать двенадцать шиллингов за ведение хозяйства. Если ты захочешь больше, то тебе достаточно просто сказать мне.

— Ой! Ох! Спасибо, мистер Мак-Гиллби. — Эмили вскочила на ноги и стояла рядом с ним, глядя ему в лицо. — Как это здорово! И я буду осторожной, я не буду экстравагантной; я буду делать покупки в субботу на рынке.

— Да, я знаю это, девочка. А я буду решать проблемы с углем и газом и прочими подобными вещами.

На лице девушки появилась широкая улыбка. Теперь на нем было выражение радости, казалось, что вся она светится. Он резко отвернулся от нее, прошел в гостиную и закрыл за собой дверь.

Эмили немного постояла, прижав руки к груди и глядя на закрывшуюся дверь; потом медленно и с интересом обвела взглядом кухню. Она переводила взгляд с кушетки, набитой конским волосом, на стеллаж с дельфийским фаянсом; с комода со стоявшей на нем красивой розовой китайской керосиновой лампой, которой когда-то пользовались, на полку над очагом, на которой стояли три комплекта медных подсвечников и такое же количество медных дамских башмачков различных размеров. За ними висело большое зеркало в деревянной раме, наклоненное вперед так, что можно было видеть себя почти целиком.

Эмили посмотрела на свое отражение и увидела, что выглядит счастливой. А почему бы и нет? Разве она не столкнулась с чудом и не была самой удачливой девушкой на земле?

Глава 4

Начались разговоры. И не только разговоры, но и действия, особенно со стороны тех членов общины, которые из сострадания молились около постели Нэнси Мак-Гиллби.

Они приходили по одному, причем женщины проявляли любопытство преимущественно днем, и расспрашивали Эмили о ее обязанностях и о том, как она проводила свое свободное время. Некоторые задавали вопросы, в какое время она ложится спать, другие - запирает ли она дверь.

Хотя Эмили говорила Сепу о визитах, она никогда не рассказывала всего, о чем шла речь. Обычно он был умеренным в своих высказываниях, но однажды вечером, в середине ужина, он положил нож и вилку, опустил подбородок на грудь и, рассмеявшись, сказал:

— Если бы не твой образ мыслей, они смогли бы сбить тебя с пути истинного. Клянусь Богом! Они могли бы. — Потом, посмотрев на нее, он добавил: — Я собираюсь положить этому конец. В четверг вечером состоится собрание общины, и я буду присутствовать на нем. Да, я буду присутствовать!

И Мак-Гиллби пошел на это собрание. После полдника - а она постаралась, чтобы это был хороший полдник: приготовила треску, запеченную в масле и молоке, кусок бекона, яичный пирог и новые кексы к чаю - он оделся в воскресный костюм, надел свою жесткую шляпу.

Все время, пока он отсутствовал, девушку не покидало чувство сильного беспокойства. Члены общины имели власть, они могли лишить людей работы. Эмили слышала о таких случаях. Не то чтобы они могли лишить мистера Мак-Гиллби работы, но они могли оказать такое давление, что он будет вынужден уйти с нее. Он сказал, что собирается положить конец разговорам, но мог ли он это сделать? Эмили представила себе мистера Гудира, мистера Хейли, мистера Робсона и мистера Данна; все они казались суровыми и сильными, но все же вполовину не такими сильными, как их жены.

Смешно, конечно, подумала девушка, но на поверку оказывалось, что все решали женщины; по крайней мере, они готовили пули, которыми мужчины стреляли, а мужчины, будучи мужчинами, должны были стрелять. Половина из мужчин и не сделали бы таких злобных дел, если бы не их женщины.

Эмили не понимала, каким путем она пришла к такому знанию людей, только, как она говорила себе, она могла чувствовать многое. И она чувствовала, что ее хозяину сегодня вечером здорово достанется.

Девушка не ждала его возвращения раньше девяти часов, именно в это время мистер Мак-Гиллби обычно возвращался с собраний общины, но она была крайне удивлена, когда тот вошел в дом всего через полчаса после ухода. И когда он снял шляпу и повесил ее на дверь, раздался громкий звук, похожий на хлопанье в ладоши. Он вошел на кухню, стягивая поближе друг к другу лацканы пиджака.

Этот жест ясно говорил: «Да, я сделал это!» Затем, встав спиной к огню, Мак-Гиллби сказал:

— Я сделал это! Я положил конец их галопу. Я сказал им, как обстоят дела.

— Вы сделали это?

— Да, я сделал. Вы занимайтесь своим делом, сказал я, а я справлюсь со своими проблемами без молитв и навязчивого внимания. Более того, сказал я, я не обязан отчитываться ни перед кем за свои действия; я должен отвечать только перед своей совестью, а она чиста.

Эмили внимательно смотрела на него, ее глаза сияли. Он указал рукой на дверь в гостиную и сказал:

— С этого вечера я начинаю жить так, как я хочу. Я должен был курить украдкой, когда была жива Нэнси, и я курил украдкой, боясь, что кто-нибудь из них зайдет. Теперь этого больше не будет. Поэтому, девочка, я буду курить здесь на кухне. И... — Его голос опустился почти до шепота, когда, приблизив голову к ее голове, он добавил: — И я собираюсь сделать кое-что еще. Знаешь, что это?

— Нет, мистер Мак-Гиллби.

— Я собираюсь пить в доме пиво, когда мне этого захочется!

Рот Эмили стал похож на удлиненную букву «о», а затем закрылся, и она прикусила губу, чтобы не засмеяться, а он, подражая ей, тоже закусил губу; затем они оба громко расхохотались. Они стояли по разные стороны стола, опираясь на него всей силой в своем веселье. Но, подобно медленно закрываемому крану, веселье улеглось, и они затихли, глядя друг на друга мокрыми от смеха глазами, а Эмили пробормотала:

— Ох, мне не следовало так смеяться.

— Почему? Почему бы и нет? Вот что, сядь, девочка, я хочу с тобой поговорить. Я давно собирался поговорить с тобой, сказать тебе о многом, но я думал, что еще не время. Во всяком случае, — он медленно покачал головой, — я хочу сказать, что отныне и впредь я перестану изображать из себя ханжу.

Эмили села у другого конца стола и ждала, внимательно глядя на Мак-Гиллби, а он сидел и смотрел прямо перед собой, как будто видел себя возвращающимся в прошлое. Потом он тихо сказал:

— Мне всего тридцать пять лет, Эмили, я все еще молод. Я был женат на Нэнси всего два месяца, когда ты впервые пришла работать в наш дом по вечерам пятниц и воскресеньям. Она была на девять лет старше меня, и я позволял себе думать, что женился на ней, потому что она отвратила меня от пьянства.

Он повернулся и посмотрел на Эмили.

— В молодости я очень сильно пил и, естественно, дымил как труба. Как бы то ни было, я встретил ее в один дождливый и ветреный вечер, когда ее зонтик вывернулся наизнанку и почти понес ее через открытое пространство доков. Я только что вышел из «Виноградин», и она практически упала мне на руки. Вряд ли что-то можно было сделать с зонтом, но я удержал ее и спросил, куда она направлялась. Я очень хорошо помню, как она цеплялась за мою руку, заглядывала мне в лицо и принюхивалась. Я, наверное, вонял, как винная бочка, и, более того, мы с ребятами в тот день разгружали судно с железной рудой, а от нее исходит своеобразный запах, как бы запах пота. Однако, несмотря на это, она разрешила мне проводить ее вот в этот самый дом; а потом пригласила меня войти. Теперь-то я понимаю, что она решила сделать это в ту минуту, когда я схватил ее, чтобы она не взлетела.

Мак-Гиллби облизал губы, разгладил указательным пальцем усы, а затем продолжил:

— Она налила мне чашку чаю и узнала, что я холостяк, а я узнал, что она приглядывала за своими родителями и что они умерли один за другим в течение последних трех лет, оставив ей дом, официально оформленный, завещанный и оплаченный, а также не очень большой еженедельный доход. Но на жизнь ей хватало. Она не работала, у нее было слабое сердце, но ничего особенно серьезного, как она сказала. Вот так все и началось. Менее чем через два года Нэнси стала миссис Мак-Гиллби, и менее чем через три месяца после нашей женитьбы она слегла, правда, сначала иногда поднималась, как ты должна помнить, но я полагаю, что чаще, чем это было нужно. Нэнси была женщиной, которой не надо было выходить замуж... Понимаешь, что я имею в виду?

Когда Эмили не ответила, он добавил:

— Не имеет значения, понимаешь ты сейчас или нет, когда-нибудь ты поймешь. Во всяком случае, она отучила меня от пива задолго до нашей женитьбы, но она не могла заставить меня петь гимны до самого последнего времени. Знаешь ли, Эмили, знаешь, что я узнал о жизни? За все в ней надо платить, иногда сжав зубы. Мне не нужна была Нэнси, но мне нужны были домашний уют, чистота, а также сознание того, что, придя домой, я получу тепло и хорошую еду. Понимаешь, я до этого ютился в берлоге моей сестры на Док-стрит, а ты знаешь, что из себя представляет Док-стрит. Более того, моей жене принадлежал этот дом, целиком и полностью, и со всем содержимым. Ну, тогда я думал, что если я женюсь на Нэнси, то все это со временем станет моим, вот я и женился. Но, Боже Всевышний! Мне пришлось расплачиваться за это. Да, я расплачивался за это, Эмили. Но учти, я, со своей стороны, ни разу не нарушил условия сделки, я всегда был честен с ней. Ты ведь можешь за это поручиться, правда?

— Конечно, мистер Мак-Гиллби, конечно.

— Эмили.

— Да, мистер Мак-Гиллби.

— Как ты думаешь, не могла бы ты теперь перестать называть меня мистер Мак-Гиллби, а называть меня просто Сеп?

— Что?! — Она затрясла головой. — Это было бы смешно. Я не думаю, что я...

— Послушай, не говори, что ты не думаешь, что сможешь... давай попробуй. Не так уж трудно произнести... Сеп? — Он немного вытянул шею в ее сторону.

А она засмеялась и сказала:

— Нет, ой, нет.

— Ну же, давай, что значит «нет»?

— Нет... Сеп. — И снова они вместе смеялись, но теперь не так бурно, и, наклонив голову набок, он тихо спросил:

— Ты считаешь меня ужасным?

— О нет! Я думаю, что вы очень хороший. Я имею в виду, вы очень хорошо относились к миссис Мак-Гиллби... были добры к ней.

— Да, да, я очень старался; я чувствовал, что в долгу перед ней. Однако учти, что иногда, должен признаться, мне хотелось бросить все к черту, особенно когда мне нельзя было закурить... Держу пари, ты часто задумывалась над тем, где я прячу табак.

— Да. Это так. — Рот Эмили был широко открыт, а глаза моргали от удивления.

— Тогда пошли, я покажу тебе. — Он ухватил ее за руку, потянул в переднюю комнату и там сказал: — Опусти шторы, а я зажгу газ.

Когда это было сделано, Сеп указал на небольшое бюро, стоящее в нише справа от камина.

— Это единственная мебель, которую я когда-либо купил. Помнишь тот день, когда я доставил его? Вез на тележке, взятой напрокат аж с Фредерик-стрит. Забавно, как я нашел его. Проходил мимо магазина подержанных вещей, типа рынка Пэдди, в котором продавались всякие дешевые товары. Так случилось, что я остановился и посмотрел на то, что было представлено на витрине, и за всем этим я увидел, как парень внутри магазина открыл вот такой ящик. — Он подошел к бюро и поднял крышку, которая откинулась назад на свою вторую половину, и их взору предстал письменный стол с тремя выдвижными ящиками. Потом Сеп продолжил: — Парень выдвинул ящик. — Он показал, как это делается. — Потом я увидел, как он засунул руку внутрь, вот так. — И снова он показал, как это делается. — Затем на моих главах, как сейчас на твоих, верхняя часть столика медленно поднялась.

— Ничего себе, мистер Мак-Гиллби... то есть... — она хмыкнула, а потом сказала: — Сеп, — и показала пальцем на небольшой шкафчик с ящичками с двух сторон, который так неожиданно появился. Потом сказала: — Ничего себе, кто бы мог поверить?

— Сначала я не поверил, девочка, но в мгновение ока я оказался в магазине и сказал этому парню: «Хорошая работа», — а он ответил: «Да, хорошая. Я только на днях нашел его, и старушка продала мне его. Сказала, что он был в ее семье многие годы. Но ей не хватало на жизнь. И знаете, что самое интересное, она ничего об этом не знала, ну, о потайном ящичке, но я сразу узнал этот тип мебели, я видел такие раньше. Хорошая вещь, правда?»

Я стоял и кивал головой. Потом сказал: «Сколько вы хотите за него?» — «О, — сказал он, хмыкая и мямля, — он стоит недешево». — Я ему показал, что он весь был побит у основания, а крышка была сильно испорчена, будто на нее ставили тарелки с горячей пищей. «Это легко исправить», — сказал он и добавил, что меньше чем за шесть фунтов не отдаст.

«Ну и ну! — сказал я. — Шесть фунтов!» — Чтобы быть кратким, скажу, что я сбил цену до пяти фунтов. Поверь мне, Эмили, я так хотел купить это бюро, что отдал бы и десять фунтов. Да, я отдал бы ему десять фунтов, потому что первое, о чем я подумал, это то, что у меня будет место, куда прятать табак. — Сеп радостно улыбнулся девушке, а она улыбнулась в ответ и сказала:

— Я всегда думала, что из этого угла пахнет табаком, и те несколько раз, когда хозяйка спускалась сюда, она высказывалась на этот счет. Она даже спросила, не зажигала ли я тайком огонь в камине.

Мак-Гиллби закивал ей, будто хотел сказать: «Да, это на нее похоже». Потом, подтянув поближе к бюро один из обитых плюшем стульев с прямой спинкой, который входил в комплект из семи предметов, уселся на него и подозвал Эмили к себе. Затем, словно кто-то мог его услышать, он приблизил к ней лицо и прошептал:

— Я покажу тебе кое-что еще, Эмили, что-то, о чем больше никто не знает. Понимаешь, что, делая это, я хочу показать, что доверяю тебе? И я действительно доверяю тебе, девочка; я думаю, что другой, подобной тебе, не существует. Ты осознаешь это?

Эмили стояла, удивленно моргая, чувствуя, как краска заливает ее лицо, а потом тихо ответила:

— Это очень мило с вашей стороны. Это прекрасно, когда тебе доверяют, и... и я никогда никому не расскажу того, о чем вы мне говорите.

— Я знаю это, девочка, и я не тот человек, который будет рисковать; я прекрасно знаю, что ты никому не расскажешь. А теперь посмотри сюда. — С этими словами он выдвинул один из ящиков и поставил его на кипу бумаги для письма.

Эмили рассматривала содержимое: несколько колец, две цепочки с подвесками и двое больших золотых часов.

— Что ты обо всем этом думаешь, девочка?

Она ничего не сказала, а только покачала головой.

— Они немало стоят, не правда ли?

Девушка снова не ответила, поэтому он поспешно добавил:

— Я не украл их.

— О! Нет, нет! Я знаю, что вы не могли их украсть, мистер... Сеп. — На ее губах появилась слабая улыбка, которая исчезла, когда она снова стала рассматривать украшения и часы.

— Я расскажу тебе, как они попали ко мне. Вот как это случилось. А случилось после того, как я купил бюро. Понимаешь, люди возвращаются из длительных путешествий, тратятся и разоряются; и то там, то тут некоторые из них приобретают кое-что за границей по дешевке. Если честно, то я не знаю, как к ним попадают такие вещи, я только знаю, что люди потом хотят продать их. Чаще всего они несут эти веши в ломбард. Учти, мне предлагали такие вещицы и раньше, я имею в виду до того, как я купил это бюро, но я отказывался покупать. Да, я мог бы сам отнести их в ломбард, но я всегда полагал, что получу там меньше, чем заплачу тому, кто продает их. Ты понимаешь мою мысль?

Она кивнула.

— Но когда я приобрел бюро, а вместе с ним и тайник, куда можно было положить украшения, я подумал, а почему бы и нет? Учти, если бы Нэнси узнала, то мне бы несдобровать! Даже не представляю, что могло бы случиться. Это был бы ад на земле. Но она была наверху, прикована к постели, а у меня было мое бюро. Во как это началось. Теперь возьми эти кольца. — Сеп вытащил кольца одно за другим. — Я ничего не понимаю в украшениях, но на золоте стоит проба в восемнадцать карат, а я не думаю, что в восемнадцатикаратное золото вставят фальшивые камни, как ты думаешь?

Эмили слегка дернула головой, Мак-Гиллби некоторое время внимательно смотрел на нее. Затем, взяв одно из колец, он сказал:

— Померяй, подходит ли размер.

— Кто, я?

— Да, ты. Померяй.

Она взяла кольцо и стала рассматривать его. В него были вставлены пять белых камушков, которые переливались на свету. Девушка медленно надела его на свой указательный палец и какое-то мгновение рассматривала. Затем, как если бы кольцо жгло ее, Эмили быстро сняла его и вернула Сепу.

— В чем дело?

— Ничего, только... это было странное ощущение. Я никогда не носила колец.

Он взял кольцо большим и указательным пальцами и сказал:

— Когда-нибудь ты будешь их носить, девочка.

— Да, да, думаю, что так. — Она хихикнула.

— Ну конечно, все еще впереди, правда? — Сеп кивнул ей, затем, положив украшения на место, открыл ящик в дальней части маленького шкафчика и указал на несколько соверенов, лежавших на дне, сказав: — Это мой личный банк. — И он внимательно посмотрел на нее, а потом продолжил: — Ты видишь, я тебе доверяю, Эмили.

Девушка снова покраснела и пробормотала:

— Да, я поняла.

Теперь он открыл дверцу маленького шкафчика и, вытащив небольшую черную книгу в таком старом кожаном переплете, что он местами потрескался, протянул ее Эмили, сказав более веселым голосом:

— Это то, что парень нашел в ящиках и оставил в бюро. Он сказал, что книга ему не нужна. Мне она тоже не была нужна, но она что-то значила для бывшего владельца, раз ее положили сюда, поэтому я ее оставил. Посмотри, она полна всяких разрозненных записей. Кто бы ни был ее хозяин, он много думал, вот послушай. На этой странице написано: «Мысли следует просеивать через сито уместности, прежде чем позволять им срываться с губ». Ну, что ты об этом думаешь, «сито уместности»? Я так полагаю, что кто-нибудь с образованием мог бы понять все это и для него это имело бы смысл.

— А послушай вот это. — Он перевернул страницу. — Это похоже на стихотворение и называется «Воскресение»:

Шопен и золотые гребешки

В саду

Под солнцем,

Доктор Арнольд

И философия, И Бог,

Все едино.

— Забавно, правда?

Эмили снова кивнула.

— А потом я встретил здесь кое-что, что напомнило мне о тебе. Знаешь, я однажды слышал, как ты за дверью пыталась подбодрить сестру и сказала ей: «Никогда не вешай носа». Ты часто это говоришь, правда? «Никогда не вешай носа».

— Да, да. Я так говорю, — Эмили улыбнулась ему, — потому что... потому что моя мама часто так говорила. «Не унывай, — говорила она, — никогда не вешай носа». А иногда она говорила: «Встряхнись и стань кроликом». — Мне тогда казалось, что это смешно.

— Да, смешно. «Встряхнись и стань кроликом». Но послушай, именно эти строки напомнили мне о тебе:

Жизнь приходит, подобно приливу, с ревом волн,

Но затихает перед отливом.

Существование - это время, затраченное на то,

Чтобы намочить береговую гальку.

И всё же,

Неужели они заблуждаются?

Лгут ли они,

Те слепцы, имеющие смелость

Кричать над брызгами: «Никогда не вешай носа?!»

Сеп посмотрел на нее и сказал:

— Вот что заставило меня подумать о тебе. Это действительно странное изречение, но его я могу понять. А ты?

Эмили замешкалась.

— Немного. Прочтите его снова, оно хорошо звучит.

Он снова прочитал записи, и девушка сказала:

— Ну, я думаю, что это просто означает, что жизнь коротка, но не нужно унывать.

Сеп расхохотался и воскликнул:

— Ты попала в самую точку, Эмили, ты попала в точку. Да, вот что это означает. Жизнь похожа на волну, которая набегает и снова убегает, а значит, коротка. Поэтому мы должны наслаждаться жизнью, ведь правда?

— Да, мы должны.

Они молча посмотрели друг на друга, а потом он добавил:

— Может быть, твоя мама знала это стихотворение и из него взяла эти слова.

— Нет, я не думаю, что ей было знакомо это стихотворение, потому что знаю строку, откуда она взяла слова.

— Ты знаешь?

— Да. Они звучат так: «Пока есть дрова в очаге, и котелок на огне, и пучеглазая рыба на крючке, никогда не вешай носа».

Он откинул голову, широко открыв рот:

— Надо же, я никогда раньше не слышал этого. Но эти слова я хорошо понимаю. Ну что, девочка, хочешь взять себе эту книгу, мне она не нужна?

— О, спасибо! О да, я прочитаю ее от корки до корки. Да.

— Ну и что же ты думаешь о моей находке? — Сеп надавил на верхнюю часть потайного ящичка и, когда тот с щелчком встал на место, повернулся и посмотрел на нее. Эмили ответила:

— Ну, я думаю, что просто чудесно иметь место, куда можно кое-что спрятать и где никто не положит на это глаз.

— Или пальцы.

— Да, или пальцы.

— Ладно, девочка. — Он потушил свет. — Здесь становится прохладно, пойдем в кухню. Кстати, по поводу холода в комнате, мы будем зажигать в ней камин каждую неделю по вечерам пятницы, субботы и воскресенья. Что ты об этом думаешь?

— Вам было бы хорошо и уютно.

— Уютно нам обоим, девочка.

— Да, конечно.

— Ну а теперь... — Сеп снова стоял, повернувшись спиной к огню. — Что ты думаешь обо мне теперь?

Эмили посмотрела ему прямо в глаза и честно сказала:

— То же, что и раньше. Я думаю, что вы хороший и добрый человек.

Он поджал губы и покачал головой, а потом кивнул ей и сказал:

— А я думаю, что ты хорошая девочка и добрая, и всякое такое. Нам здесь будет хорошо вместе, тебе и мне.

После небольшой заминки, во время которой Сеп внимательно смотрел на девушку, она сказала:

— Я приготовлю вам ужин.

— Очень хорошо.

Когда Эмили была в моечной, Сеп крикнул ей:

— Не хотела бы ты прокатиться вверх по реке в воскресенье?

— Вверх по реке? — Она подошла к двери и выглянула из-за нее.

— Да, я сказал вверх по реке. Ты можешь и сестренку прихватить, я не против.

— Ой, как это было бы здорово! Спасибо! Спасибо, мистер... — Эмили зажала рот рукой, потом добавила со смущенным смешком: — Сеп. — Когда ее голова снова исчезла, он сказал почти неслышно, как будто для себя:

— Начнем с этого.

А она резко остановилась, почти готовая снова высунуть голову из-за двери и спросить, что он имел в виду. Но, подобно звуку далекого колокольчика, в ее голове раздался звон, давший понять, что он мог иметь в виду. Даже поняв, девушка сделала вид, что не обращает на это внимания, как если бы это было во сне, а потом продолжила приготовление ужина.

Глава 5

Прошло уже три месяца со дня смерти Нэнси Мак-Гиллби. Эмили казалось, что прошло еще больше времени, потому что иногда она чувствовала, будто самостоятельно ведет хозяйство уже многие годы и что она и Люси ходят по субботам на рынок и возвращаются нагруженные продуктами - мясом, овощами и бакалейными товарами - с тех пор, как она себя помнит.

Эмили очень волновалась за Люси, хотя могло показаться, что причины на это не было, так как она следила, чтобы сестра хорошо питалась. Девушка организовала, с помощью Сепа, чтобы Люси могла приходить к ней каждый день после школы, и кормила ее. Сеп не соглашался на то, чтобы Люси приходила в обеденное время, когда он ел сам. Эмили считала, что это было чудачество. Он хотел обедать в одиночестве; или, на худой конец, в присутствии Эмили.

Но несмотря на то, что она буквально впихивала в Люси еду, не похоже было, что девочка набирает вес, у нее на лице постоянно было обеспокоенное выражение. Когда Эмили спрашивала Люси, та только говорила, что ей не нравится жилец.

Приставал ли он к ней?

Нет, только иногда шлепал ее пониже спины, если был немного в подпитии. В любом случае Элис Бротон почти всегда отсылала ее, когда он был дома.

Когда Люси спрашивали, цеплялся ли к ней Томми, она отвечала, что нет. Так как ее защищал Джек.

Эмили было приятно узнать, что у Люси был хоть один защитник в том доме; Джек, по ее мнению, всегда был лучшим из выводка. Поэтому она последнее время старалась, чтобы он не остался внакладе, и незаметно давала ему каждую неделю один пенни.

Но сегодня, даже более чем всегда, Эмили почувствовала беспокойство относительно Люси, поскольку лицо девочки заострилось и у рта залегли горестные складки. Старшая сестра спросила ее напрямую, когда они вошли в дом и поставили на кухонный стол полные сумки:

— Послушай, Люси, что с тобой? Твое лицо сегодня напоминает дождливые выходные.

— Я просто чувствую себя усталой, Эмили.

— Ты всегда чувствуешь усталость. Почему ты так устаешь? Она заставляет тебя работать?

— Не более чем всегда, просто мытье и уборка и всякая ерунда... Эмили.

— Ну-ну. — Эмили села на кухонный стул и тяжело вздохнула, вытаскивая шляпные булавки из шляпки, чтобы снять ее. Потом, воткнув их обратно, она взглянула на девочку, молча стоявшую у ее колен, и резко сказала: — Ну, говори, что ты хочешь сказать!

— Могу я переехать сюда и жить здесь с тобой?

— О, Господи. Люси, — Эмили закрыла глаза и покачала головой, — сколько раз я тебе говорила, что я просила мистер Мак-Гиллби бесчисленное количество раз, но он все время отвечает, что мы должны заручиться согласием отца, потому что если мы заберем тебя оттуда, то могут возникнуть неприятности. И ты знаешь, что это так, потому что отец оставил тебя на попечение Элис Бротон. И у нее есть уведомление о половинном жалованье, чтобы доказать это. И таково было решение отца.

— Послушай. — Эмили взяла Люси за руку. — Я знаю, что кажется, будто отец еще долго не приедет, но нужно набраться терпения. Ну давай, развеселись, никогда не вешай носа! Давай разберем свои покупки, а потом выпьем по чашечке какао. — Она расправила плечи и добавила: — И мы будем пить его в гостиной у камина, хорошо?

Когда, спустя некоторое время, сестры сидели на коврике перед камином, пили какао и улыбались друг другу, Эмили сказала:

— Разве не здорово?

Улыбка исчезла с лица девочки, а в ее глазах отразилась такая тоска, что у Эмили сжалось сердце, а Люси сказала:

— Да, это как в раю.

Они молча смотрели друг на друга, потом Эмили тихо пробормотала:

— Я сделаю все возможное. У меня есть кое-что в запасе, я сделаю все, что смогу.

Потом они сидели молча, Люси с опущенной головой, а Эмили, подняв голову, оглядывала комнату. Это была красивая комната, радовавшая глаз. В ней размещались плюшевый гарнитур из семи предметов, а также сервант со стеклянными дверцами, стоявший в углу, в котором был большой чайный сервиз, и пианино у стены напротив камина. Сеп сказал, что она должна начать учиться игре на пианино, и она обязательно это сделает. Да, ей хотелось бы играть на инструменте; она будет чувствовать себя образованной. В углу стоял письменный стол, письменный стол Сепа, как она называла его, а перед окном размещался маленький полированный дубовый столик, на котором стоял красивый цветочный горшок с аспидистрой. Пол был покрыт настоящим ковром, а у камина лежал коврик, на котором они сейчас сидели, не самодельный, как у многих, а купленный в магазине. Все в комнате сияло чистотой. Не проходило ни дня, чтобы она не протирала каждую вещь в доме, а раз в неделю Эмили все полировала. И каждая минута работы доставляла ей удовольствие. Эмили никогда не хотела покинуть этот дом и... и более того, не было необходимости покидать его.

Эмили опустила голову и смотрела на чашку с какао. Она знала, что недалеко было то время, когда Сеп что-то скажет ей. И что она ответит ему? Она должна серьезно это обдумать. Неужели она не обдумывала это неоднократно! Если она не даст ему ответ, которого Сеп ждет, то кто-нибудь другой даст, потому что мистер Мак-Гиллби занимает положение, которое любая хотела бы разделить с ним; помимо того, что он владелец дома, он еще и десятник в доках... Жаль лишь, что такой старый.

Когда девушка резко поднялась, Люси вздрогнула от неожиданности. Эмили направилась к кухонной двери, говоря:

— Ничего себе, сижу здесь и теряю время, когда мне еще надо готовить обед.

Хотя Эмили и ждала этого - разговора о том, что было у обоих на уме, - она была удивлена, потому что это случилось в тот же субботний вечер. Девушка уже собиралась идти спать, когда Сеп неожиданно сказал:

— Сядь, девочка.

Он часто говорил: «Сядь, девочка», но сейчас его голос звучал совсем по-другому. Сепа не было дома почти весь вечер, а когда он пришел, Эмили уловила запах пива. Но он не был пьян, ничего подобного. Сеп обещал ей, что никогда больше не будет напиваться, потому что это «игра для балбесов», но он будет выпивать свою пинту, когда захочет. И Эмили согласилась с этим. Все мужчины, кроме пустомель, любят выпить пинту пива и не становятся от этого хуже.

Как всегда, когда Эмили была слегка обеспокоена, она сцепила руки, положила их на колени и сидела, глядя на Сепа, а он смотрел на нее. Ее разум подсказывал, что он довольно привлекателен: лицо слегка квадратное и румяное, глаза карие, рот красиво очерчен. Кроме того, он сбрил усы и теперь выглядел моложе. Когда Эмили впервые увидела его, кончики усов были натерты воском, но потом он срезал их. Вскоре после смерти миссис Мак-Гиллби Сеп стал тщательно бриться, из-за чего выглядел лучше... Но все равно ему было тридцать пять лет!

Сеп наконец заговорил:

— Знаешь что, Эмили? У меня такое ощущение, что жены нет уже три года, а не три месяца; по правде говоря, мне иногда кажется, что ее вообще не было. Ты можешь это понять?

И снова, как всегда, когда Эмили волновалась, она только молча кивнула.

— Послушай, я не хочу тебя пугать, но я не думаю, что ты испугаешься. У тебя есть голова на плечах, и ты знаешь, что к чему. А раз это так, то ты должна знать, что я неровно к тебе дышу, Эмили, и это чувство возникло не сегодня и не вчера, оно существует уже давно. Жена, должно быть, понимала это. Да, — он отвернул голову в сторону, — по ее поведению я понимал, что она прекрасно знает. Но Господь знает, что ни словом, ни взглядом я не давал тебе понять, что я чувствую. Правда? Ответь честно.

Девушка еще раз кивнула.

— Хорошо. Больше я не буду ходить вокруг да около. Я хочу жениться на тебе, Эмили! Подожди, — он поднял руку, — не говори, что ты слишком молода, а я слишком стар для тебя; я не старик, я молод, как может быть молод мужчина, а именно это имеет значение. А ты... ну, я знаю, что тебе всего шестнадцать, но мы можем подождать еще несколько месяцев, пока тебе не исполнится семнадцать, а потом, что ты скажешь потом, Эмили? Что ты скажешь?

Ее глаза были широко распахнуты; губы слегка приоткрылись, втягивая тонкую струйку воздуха. Эмили чувствовала, как воздух проходит через ее горло и наполняет грудь.

— Я тебе не противен, нет?

— О нет! Нет! — выпалила она в ответ.

И это было правдой, Сеп не был ей противен, он даже очень нравился ей. Но выйти за него замуж, ложиться с ним в постель, хотела ли она этого? Девушка не знала. Эмили не думала, что хочет этого, но все же когда-то ей придется выйти замуж. А за кого она выйдет замуж? За кого-то с их улицы, чтобы жить впроголодь, как Пег Уотсон, или Мэри Николс, или Ханна Тредджилл. Ходить по понедельникам в ломбард, закладывать вещи и выкупать их по пятницам. А если она выйдет замуж за человека, подобного мужу Ханны Тредджилл, то ее периодически будут бить до синяков.

— Тебе нравится дом?

— О да, да, конечно, Сеп, мне нравится дом. Я люблю его.

— Хорошо, девочка, он твой только поэтому. Я буду хорошо с тобой обращаться, Эмили. — Сеп крепко держал в своих руках ее сцепленные руки. — Не нужно ожидать от меня чего-то плохого. — Он говорил так, будто читал ее мысли. — Ты будешь делать все по-своему, я обещаю тебе. Более того, когда все будет решено, ты сможешь забрать сюда Люси, я буду только рад. Да, ты сможешь, и я согласен нести ответственность за последствия того, что мы заберем ее у той женщины, а потом объясню все твоему отцу, когда встречусь с ним.

Где-то в глубине души Эмили чувствовала, что сейчас он поступает не совсем честно. Да и не только сейчас. Она догадалась о причине, по которой Сеп не разрешал раньше забрать Люси в дом. Он понимал, что если потребуется ее подтолкнуть к решению, то, что она не сделает ради себя, она сделает ради Люси. И Эмили его не винила; люди прибегают к всевозможным ухищрениям, когда им что-то нужно, а Сепу была нужна она. Это было видно по его глазам. Она заметила это выражение его глаз уже давно. Девушка почувствовала растущую жалость к этому человеку и желание порадовать его и возможность обезопасить себя и сестру до конца жизни. Неплохо иметь мужа, который постоянно работает, более того, неплохо обеспечен, - Сеп сообщил ей по секрету, что у него в банке была отложена небольшая сумма денег, помимо тех, что лежали в ящике. А главное, Эмили было очевидно, что если она выйдет за него замуж, то будет хозяйкой этого дома.

Сеп сказал, что подождет, когда ей исполнится семнадцать. До этого времени оставалось еще более восьми месяцев, а восемь месяцев - это большой срок. Скорее всего, через восемь месяцев она не будет возражать против замужества.

Руки девушки расслабились в его руках. Эмили улыбнулась ему и слабо кивнула, а в следующее мгновение она уже была в его объятиях, а его губы крепко прижались к ее губам. Таким был ее первый поцелуй.

Потом Сеп отодвинул Эмили на длину руки и весело рассмеялся, крутя головой и выкрикивая:

— Я не хотел быть грубым, девочка. Этого больше не случится, но... но я думал, что мне придется убеждать тебя. Я думал, что ты скажешь: «Большое спасибо, Сеп, но я хочу быть только вашей экономкой». О девочка, я чувствую себя счастливейшим человеком в мире. И вот еще что... — Он перешел на доверительный шепот. — Я хочу тебе что-то сказать. Возможно, что в этот понедельник я подарю тебе кое-что, что-то приятное и красивое!

— Правда? — Эмили заглянула ему в лицо. Оно блестело от испарины; его глаза горели. Все еще шепотом Сеп продолжил:

— Ты помнишь, что лежит там, в ящике? — Он махнул рукой в сторону передней комнаты. — Я продаю все это, чтобы купить одну-единственную вещь. — Но, — он похлопал ее ладонью по плечу, — подожди, пока не увидишь, девочка. Я ничего не скажу тебе об этой вещи, пусть это будет сюрпризом, только подожди; это потрясающе. Когда я сам впервые увидел ее, я подумал: «Ну, парень, нужно купить это Эмили в качестве свадебного подарка». Теперь ты ее получишь. И не надо ждать до свадьбы. Я подарю ее тебе сразу же, как получу.

— О Эмили. — Сеп нежно взял ее за плечи. — Я сделаю тебя счастливой, я обещаю тебе! Я понимаю, что ты, со своей внешностью, добротой и живостью, могла бы выйти замуж за любого. Но вот что я тебе скажу, Эмили. Никто во всем мире не думает о тебе так, как я, и никто не будет так заботиться о тебе, как я, и никто не будет тебя любить, как я! Что ты на это скажешь?

— Я знаю, Сеп, я знаю!

— И еще. Когда мы поженимся, я устрою такой праздник, какого они не видели со времени коронации. Праздник королевы Александры не выдержит никакого сравнения с тем, что я устрою в твою честь.

Эмили и не сомневалась в том, что Сеп устроит большой праздник, но почему же это не радовало ее сердце? Все, чего ей хотелось, это заплакать.

Он нежно сказал:

— Теперь иди спать, а то я съем тебя.

Девушка ушла и в своей комнате расплакалась. Зарывшись лицом в подушку, Эмили плакала так, как никогда раньше не плакала, но она сказала себе, что, возможно, это от счастья.

Это были странные выходные. С субботнего вечера ее положение в доме изменилось. Эмили полагала, что это из-за нового отношения к ней со стороны Сепа. Он вел себя по отношению к ней так, как вел бы себя юноша. Сеп старался обнять ее за талию, за плечи, а когда он что-то делал по дому, то делал это с большим рвением, даже когда таскал уголь или выносил золу во двор; он ходил по дому и говорил об изменениях, которые он собирался произвести. Он сказал, что от заднего двора было мало проку, что лучше увеличить моечную и сделать такой большой, чтобы ее можно было назвать кухней. Он даже поговаривал о том, чтобы перенести уборную в дом.

Но хотя Сеп и вел себя, как юноша, это не сделало его моложе.

В понедельник утром Эмили стирала белье, а когда развесила его на заднем дворе и увидела, как простыни бьются на ветру, она ощутила какое-то радостное чувство где-то в желудке.

Как всегда по понедельникам, обед состоял из холодных блюд, а когда он закончился, Сеп обнял Эмили и поцеловал. Он поцеловал ее очень осторожно, потому что прошлым вечером, когда он был очень порывист, она пыталась сопротивляться. У девушки были странные ощущения, когда Сеп целовал ее, но она думала, что со временем привыкнет к этому.

Когда Сеп снова ушел на работу, Эмили вымыла обеденную посуду и начала убирать в обеих спальнях, отдраивая все, начиная от окон и кончая полом. Девушка все еще занималась уборкой, когда в половине пятого пришла Люси.

Положив перед сестрой три толстых куска свежего хлеба, поставив масло и тарелку с холодным мясом и маринованными овощами, Эмили уселась за стол и стала маленькими глотками пить чай. Потом сказала:

— Посмотри на часы, уже почти вечер. — Не донеся чашку до рта, она внимательно посмотрела на Люси, осознав, что та была еще более тихой, чем обычно, и спросила: — Что случилось?

Люси проглотила хлеб, который был у нее во рту, а потом из ее глаз потекли слезы.

— Я... я больше не хочу туда возвращаться, Эмили, я не хочу туда возвращаться. Говорю тебе, я не хочу.

— Что произошло?

— Это все он, Тим Пирсли.

— Что он сделал?

— Он... он всегда старается схватить меня!

Эмили откинулась на спинку стула и забарабанила пальцами по столу. Что-то нужно сделать; она знала Тима Пирсли и таких, как он, о да. Таких было полно в округе.

Неожиданно перегнувшись через стол, Эмили схватила сестру за запястье и сказала:

— Иди домой. Ну послушай, иди домой, а я приду попозже. Я поговорю с Се... мистером Мак-Гиллби, и я думаю, что теперь он разрешит тебе переехать. Но ты же понимаешь, что я не могу оставить тебя здесь по своей собственной воле. Давай ешь и возвращайся домой. Не волнуйся больше, все будет хорошо!

— Ты уверена, Эмили?

— Да, Люси, на этот раз я уверена. Мы снова будем вместе спать ночью. — Она улыбнулась ей. — Давай не унывай. — Эмили подняла подбородок Люси. — Ты знаешь, что я обычно говорю.

— Да. — Люси сдержала слезы, потом вытерла их со щек указательным пальцем и, улыбнувшись в ответ, сказала: — Никогда не вешай носа!

— Вот именно, никогда не вешай носа!

Когда Люси ушла, Эмили решила, что закончит уборку спальни утром; теперь ей надо помыться, причесаться и надеть чистый фартук перед тем, как приготовить чай Сепу. Ему нравилось, когда она хорошо выглядит, а ей нужно не только хорошо выглядеть, но и быть милой, когда придется просить его взять в дом Люси... Нет, не просить, а подчеркнуть тот факт, что она хочет забрать Люси... сейчас.

Что Сеп тогда говорил, когда рассказывал о своей жизни и женитьбе на миссис Мак-Гиллби? Что за все нужно платить. Хорошо, она заплатит за то, чтобы Люси жила здесь. Она дала ему обещание, и она сдержит его.

Сеп обычно возвращался с работы около двадцати минут шестого, но было уже пятнадцать минут седьмого, а он все еще не появлялся. Эмили подошла к парадной двери.

Над стеной, отгораживавшей их от берега реки, девушка увидела трубу проплывавшего мимо парохода: он выходил в море с высоким приливом. Стоял прекрасный вечер, слегка прохладный, и уже наступали сумерки, как обычно бывает в начале октября. Эмили смотрела в направлении Уэст-Холборна, откуда должен был прийти Сеп; потом, случайно взглянув в другую сторону, она увидела его вдалеке - идущим со стороны Коронейшн-стрит. Она удивилась тому облегчению, которое ощутила при виде Сепа. Это чувство было настолько велико, что Эмили чуть не побежала навстречу Мак-Гиллби.

Когда Сеп наконец приблизился к ней, он широко улыбнулся.

— Извини, девочка, уж не думала ли ты, что я уплыл на лодке из банановых листьев?

— Боже! Я не знала, что думать: вы никогда раньше так не опаздывали.

— Нет, никогда, но, кто знает, в будущем я снова могу так задержаться... Эмили, я нашел нечто хорошее, и сегодняшний вечер - это только начало. Теперь приготовь мне чай, а я пока умоюсь, мне нужно снова уходить, так что поторопись.

Когда Эмили быстро направилась в моечную, Сеп крикнул ей через плечо:

— Я украшу тебя бриллиантами, девочка.

Проходя мимо него в моечную, она спросила:

— Это та вещь, о которой вы говорили в субботний вечер?

Сеп ответил не сразу, так как в этот момент он с шумом плескал воду себе на шею и на лицо, брызгаясь и пыхтя; но, когда он вытирался, держа полотенце с одной стороны лица, он взглянул на нее и сказал:

— Да, это она, и она очень красивая, почти такая же красивая, как ты. Но поторопись, я не могу терять время, я должен встретиться с этим парнем в половине восьмого. Нужно будет немного поторговаться, прежде чем все будет сделано.

Эмили поставила перед Сепом обжигающе горячее жаркое, но, когда девушка не поставила такую же тарелку перед собой, он перестал есть.

— А где твоя порция?

— Я сегодня не хочу есть, Сеп.

— Что случилось?

Эмили стояла рядом и внимательно смотрела на него.

— Приходила Люси, она на пределе.

Сеп повернулся и сказал:

— Только не сейчас, Эмили, в другой раз, завтра, а на сегодняшний вечер у меня уже есть дело.

Она отошла от него и, сев напротив, сложила руки на коленях, а потом тихо сказала:

— Это очень важно для меня, Сеп. Там есть парень, жилец, я... я думаю, что он пристает к ней.

— Что! Она так сказала?

— Именно так.

— Ну и ну. — Сеп потер пальцами испачканные губы. — Это совершенно меняет дело.

Он внимательно посмотрел на девушку. Она сидела выпрямившись, ее лицо было серьезным. Сейчас Эмили была больше похожа на молодую женщину, а не на юную девушку шестнадцати лет. Ей можно было дать около двадцати, и Сеп мог поклясться, что и думала она, как двадцатилетняя, так как он понял, что сейчас девушка предъявляла ему ультиматум: или Люси будет жить здесь, или вы не получите меня. Похоже, она платит ему его же монетой. Разве он не использовал Люси в качестве рычага, чтобы заставить эту красотку дать ему согласие.

Сеп медленно улыбнулся Эмили. А у нее есть голова на плечах, у его малышки Эмили, и ему нравится это. Ему нравится, когда у женщин есть что-то в голове. И конечно, когда Эмили станет женщиной, у нее что-то будет не только в голове, но прибавится и на теле. Да уж, это точно. Его улыбка стала еще шире; он подмигнул ей и, взяв в руки нож и вилку, сказал:

— Давай, девочка, приводи ее, когда захочешь! Дом твой, и все, что в нем, тоже.

— О, спасибо, Сеп! Огромное спасибо! Я пойду, как только помою посуду.

Через двадцать минут он прощался с Эмили:

— Я не знаю, когда вернусь, меня не будет час или два, или, может быть, я ввалюсь в парадную дверь около одиннадцати. — Он громко засмеялся над своими словами, добавив: — Но я не буду пьян, я обещаю тебе. Счастливо, девочка.

После того как Сеп ее поцеловал, Эмили, закрыв дверь, постояла, вытирая губы, быстро прошла через кухню и поднялась в свою комнату за шляпкой и пальто.

Потом девушка закрыла дверь и положила большой железный ключ на деревянную полку, прикрепленную к задней стороне железного отжимочного катка в прачечной. Сеп настаивал, чтобы ключ всегда оставался в прачечной. Когда-то у него был всего один ключ, и, когда Сеп его терял, ему каждый раз приходилось разбивать окно, чтобы попасть в дом.

Казалось, что на Кредор-стрит играют вдвое больше детей, чем где-либо в городе. Когда она подошла к номеру 18, то дверь, как всегда, была открыта, как обычно, на ступенях играли дети, но на этот раз только Кейт, Энни и Джек. Девочки одевали тряпичную куклу; Джек стоял, прислонившись к лестничной стене.

Мальчик держал руки в карманах и лениво смотрел на них, пока не появилась Эмили. Он резко выпрямился и сказал:

— О Эмми, привет.

— Привет, Джек. Где наша Люси?

Джек посмотрел на нее, не отвечая, Эмили наклонилась, всмотрелась в него и требовательно переспросила:

— Где Люси?

Мальчик только дернул головой, Эмили не отставала:

— В чем дело, что случилось?

Джек вытянул шею в ее сторону и прошептал:

— Мамы нет дома; там только наш Томми и... и Тим Пирсли. Он... он заставил нас выйти.

— Кто заставил? Пирсли?

— Да.

— А Люси, она там?

— Да. — Джек слегка дернул головой. — Он не разрешил ей уйти.

Эмили взбежала по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и, распахнув кухонную дверь, она уставилась на Томми, который втыкал свой нож вдоль края стола.

— Где Люси?

Когда он тоже ничего не ответил, девушка повернула голову и посмотрела в сторону спальни; потом пролетела через комнату, выхватила кочергу из очага и снова выскочила на площадку. Переводя взгляд с одной двери на другую, Эмили выбрала дверь в меньшую комнату и, повернув ручку, распахнула ее.

Девушка ожидала, что дверь будет заперта или, по крайней мере, под ручку будет подставлен стул, поэтому и схватила кочергу. Но теперь она стояла, подняв кочергу до уровня плеча, и с яростью смотрела сквозь мерцающее газовое освещение на испуганное лицо Тима Пирсли.

Как и в прошлый раз, когда Эмили впервые его встретила, верхняя часть его тела была обнажена, брюки, на которых сейчас не было ремня, свободно висели на бедрах. Пирсли сидел на кровати, наклонившись, опираясь на локоть, другая его рука вцепилась в верхнюю часть ноги Люси. Девочка была плотно прижата к стене у кровати. Она не издавала ни звука и даже не хныкала. Лицо Люси было цвета свежевыпавшего снега. Оно словно заледенело от ужаса.

— Ты, грязный, развращенный гад! Люси, вылезай оттуда!

Очнувшись, как после сна, Люси соскочила с кровати. Но рука Тима Пирсли вернула ее назад. Он повернулся и лениво усмехнулся Эмили.

— Рад видеть тебя.

— Отпусти ее!

— С какой стати? Ей это нравится.

Эмили даже не успела подумать, кочерга вылетела из ее рук, как будто сама по себе. Когда она достигла цели, комната наполнилась воплями и проклятиями, и Эмили увидела, как Тим Пирсли качнулся назад, по его лицу, ближе к уху, текла кровь.

Когда Люси соскочила с кровати, Эмили схватила ее за руку, а в следующую минуту они бежали вниз по лестнице, мимо потрясенных детей, удивленно смотревших на них. Они долго бежали и остановились лишь в проулке на Пайлот-Плейс, там, хватая воздух, прислонились к стене склада.

Некоторое время спустя Эмили выпрямилась, а с ней и Люси. Они побрели по проулку и вскоре вошли во двор. Все еще пытаясь отдышаться, Эмили открыла дверь прачечной, взяла ключ с полки за валиком и вошла в дом.

Она сняла шляпку и жакет и посмотрела на Люси, которая потерянно стояла в дверях между кухней и моечной. Эмили сказала, как если бы одежда была основной ее заботой:

— Не грусти о жакете и шляпке, я найду тебе другие. В любом случае, ты можешь взять мои старые вещи.

Девушка неотрывно смотрела на все еще мертвенно-бледное лицо сестры. Даже такая пробежка не прибавила ему цвета. Взяв Люси за руку, Эмили осторожно подвела ее к огню и усадила на стул, сама опустилась возле нее на корточки и, заглядывая ей в лицо, спросила:

— Он сделал... сделал тебе что-нибудь?

Только через несколько секунд Люси медленно покачала головой.

— Ты уверена?

— Да.

Вздохнув с облегчением, Эмили выпрямилась и, слабо улыбаясь, сказала:

— Отныне все будет хорошо. Тебе больше никогда не придется терпеть это, ты туда не вернешься... Ну-ну, не начинай реветь. — Старшая сестра подняла опущенную голову Люси и, нежно глядя ей в глаза, добавила: — Наша жизнь устроена, твоя и моя. Я кое-что скажу тебе, это пока секрет, но я собираюсь выйти замуж за мистера Мак-Гиллби... Сепа.

— Мистера Мак-Гиллби?!. За него замуж?!

Эмили заметила, что даже Люси была слегка шокирована такой перспективой, и добавила:

— Не такой уж он старый.

— Не старый?

— Нет. И... и иногда он ведет себя как юноша. Он очень хороший, Люси. Ты знаешь, что он очень хороший?

— О да, я знаю, что он хороший. — Люси медленно повернула голову, оглядела кухню.

Как будто читая ее мысли, Эмили сказала:

— А это будет наше жилище, наш дом. Он не взят в аренду, как другие, а принадлежит Сепу. И знаешь что еще? — Эмили наклонилась поближе к лицу Люси. — У Сепа есть чековая книжка, есть счет в банке. А это что-нибудь да значит, правда?

Когда Люси не ответила, Эмили отвернулась и громко сказала, как бы себе:

— Больше мне никогда в жизни не придется волноваться о том, что может со мной случиться.

Казалось, что это ее мама или более взрослая женщина выражает свои мысли; и действительно, в этот момент Эмили почувствовала себя старше, взрослее. Она сама приняла решение, серьезное решение; приняла его для того, чтобы устроить свою жизнь и жизнь Люси. Девушка не питала иллюзий, она знала, что заплатит за все, знала также, что, выйдя замуж за Сепа, она не получит все сразу.

Сеп вернулся поздно, и от него пахло пивом; впрочем, он предупредил Эмили заранее. Девушка не уложила Люси спать, чтобы та дождалась Мак-Гиллби, и, когда тот увидел ее сидящей у огня в длинном пальто, надетом поверх ночной рубашки, он ласково ей улыбнулся и сказал:

— Ну вот, девочка, теперь ты дома.

Люси молчала, поэтому заговорила Эмили:

— Она стесняется, я все ей рассказала.

— Ну и что ты обнаружила, когда пришла туда? Были проблемы?

Она кивнула головой и ответила:

— Было так, как Люси и говорила, он приставал к ней. Он загнал ее в угол кровати в спальне и... — Она прикусила губу.

— Ну, продолжай.

— Он держат ее за ногу и не отпускал, и... и я, похоже, слегка чокнулась... я запустила в него кочергой.

— Что ты! — Сеп сказал это сдавленным голосом, как бы исходившим от человека вдвое меньше его.

— Я взяла ее, чтобы взломать дверь, но дверь была открыта, он лежал поперек кровати, а она сидела в углу, — Эмили указала на Люси, — прижатая к стене. И у нее ссадины по всей спине... и ниже, их очень много там, где он щипал ее. Она была страшно напугана.

Сеп взглянул на маленькое, испуганное личико сестры Эмили. Они не были похожи на сестер. Эмили - крепкая и красивая, а Люси - маленькая и тщедушная. Сеп боялся, что у девочки чахотка. Может быть, поэтому он не хотел брать ее в дом? Нет, он не боялся заразиться; если вам суждено что-нибудь подхватить, то вы это подхватите, - это была его философия. Но Сеп сказал совсем другое:

— Ты запустила в него кочергой? Ты попала в него?

— Да. Да, я думаю... я так думаю; я видела, как по его лицу текла кровь, а он упал назад к стене. Но мы убежали. Мы просто убежали.

— О Боже!

Эмили выпрямилась и напряглась.

— Я не жалею. Я ни капли не жалею. Если хотите, то я пойду завтра в полицию и скажу им, что я сделала, потому что... посмотрите. — Она стянула жакет с плеч Люси и задрала широкий рукав ситцевой рубашки. Посмотрите на это!

Сеп посмотрел. Верхняя часть руки девочки была почти полностью сине-черной.

— И это не все. Я... я покажу вам это. — Быстрым движением руки Эмили задрала на девочке подол ночной рубашки сбоку, почти до талии. — Только посмотрите на это! Он впивался в нее ногтями, но это есть и на других местах, которые я не могу вам показать.

Когда Сеп увидел ссадины и мелкие рубцы на ноге девочки, его лицо помрачнело и он сказал сквозь зубы:

— Грязный тип! — Затем, наклонившись к Люси, он спросил: — Как, ты говоришь, его зовут, девочка? Тим?.. Тим?

— Пирсли. Тим Пирсли.

— Пирсли... Здоровый парень с рыжеватыми волосами?

Люси кивнула, подтверждая описание.

— Пирсли? Я знаю Пирсли, большого Тима Пирсли. О да, я знаю его, и завтра я поговорю с мистером Пирсли. А теперь, девочка, если ты уже поела, иди спать, и отныне это твой дом, и в твоей жизни больше не будет никаких Пирсли, если я возьмусь за это. — Он погладил Люси по голове и ласково подтолкнул ее в сторону двери.

Эмили мягко сказала:

— Ты знаешь, куда идти. Иди, а я приду через минуту.

И они остались вдвоем. Усевшись в деревянное кресло, Сеп сказал:

— Ты правильно поступила, девочка. Да, ты правильно сделала. Даже использовав кочергу. Хотя я даже не могу себе представить, чтобы ты запустила в кого-нибудь кочергой. — Он откинул голову и рассмеялся. — Ты не попытаешься проделать то же самое со мной, нет?

— Нет, Сеп. — Эмили улыбнулась, но ее улыбка была усталой. Он сказал:

— Ты выглядишь измотанной, девочка.

— Да, выдался тяжелый вечер; и... я думаю, что это реакция на то, что случилось.

— Да, несомненно. Но ты поступила правильно. Будь уверена, ты поступила правильно! Грязный тип. Только подожди до утра. Ну а теперь, как я говорил, я кое-что покажу тебе, ведь я обещал?

— Да.

— Но все же мне кажется, что ты не в состоянии в данный момент полностью это оценить.

— Вы так считаете?

— Да, девочка, я отложу это, потому что хочу, чтобы это выглядело на тебе, чтобы ты смогла оценить. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Эмили ласково улыбнулась ему и сказала:

— Нет... не совсем, Сеп.

— Конечно, девочка, ты слишком утомлена. Завтра вечером все будет по-другому. Надеюсь, что завтрашний день пройдет легко; сходи с Люси погулять, пройдитесь по магазинам, сходите на берег, это пойдет вам на пользу. Потом надень завтрашним вечером свое самое лучшее платье, а после того, как ты отправишь Люси пораньше спать, я покажу тебе то, что приобрел для тебя. Это самая красивая вещь на свете. — Он медленно покачал головой, как будто мысленно что-то видел. — Знаешь, Эмили, я и не думал, что имею вкус к красивым вещам. Это пришло ко мне постепенно, вроде как вошло в меня по капельке, и мне теперь нравится обладать красивыми вещами, не большими вещами типа мебели и всякого такого, а маленькими, ценными вещами, и... — Он протянул руку и ухватил Эмили за запястье. — И вещами, подобными тебе. О да, ты - самая ценная из всего, что я видел в своей жизни. Ах, Эмили, догадываешься ли ты, каким счастливым сделала меня и каким счастливым еще сделаешь? В последние несколько дней я понял, что еще не жил, не жил по-настоящему. Я не имел от жизни ничего действительно хорошего. О, — он дернул головой и привлек ее к себе, — бывает разное понятие хорошего. Все эти болтуны, они считают себя хорошими, но это не то, что я имею в виду. Ты знаешь, что я имею в виду, правда?

— Да, Сеп.

— Ты знаешь о той маленькой книжке, которую я достал тебе из потайного ящика? Строка из того стихотворения постоянно вертится у меня в голове. И знаешь, она подтверждается каждый день. Как там она звучит? «Существование - это время, затраченное на то, чтобы намочить береговую гальку». — Сеп медленно покачал головой. — Знаешь, Эмили, этим много сказано, потрясающе много, - практически все! Целая жизнь заканчивается всего-то за время, которое необходимо для того, чтобы волна увлажнила гальку. Кто бы это ни написал, он мыслил тщательно и глубоко. Ты согласна?

— Да, Сеп.

— Ох, девочка, я вижу, что ты падаешь с ног. Иди спать девочка, но, прежде чем уйдешь, давай поцелуемся.

Он усадил Эмили к себе на колени, крепко обнял и поцеловал. Запах пива ударил ей в ноздри. Но, как она сказала себе, ей ничего не нужно даром, поэтому она поцеловала его в ответ. Потом она сделала странную вещь, даже успев подумать в тот момент, что это странно. Этот поступок показался ей еще более странным, когда она вспоминала об этом годы спустя: подойдя к двери, ведущей на лестницу, она бегом вернулась к Сепу и, обняв его за шею, крепко поцеловала в губы, даже неприлично крепко, как ей тогда показалось. Он был настолько рад и удивлен, что глаза его увлажнились. Она развернулась, быстро побежала к двери на лестницу и скрылась за нею.

Глава 6

Это было на следующее утро, без четверти девять, Джек постучался в дверь, а когда Эмили открыла ее, он посмотрел на девушку извиняющимся взглядом и тихо сказал:

— Я пришел потому, что моя мама прислала меня.

— В чем дело? — спокойно спросила Эмили.

— Она говорит, что ты должна отослать Люси назад, или она заявит на тебя в полицию.

— Неужели? Ну вот что, иди назад и скажи ей, чтобы она сразу же отправлялась в полицию, потому что если она этого не сделает, то это сделаю я. Там я покажу, что ваш жилец сделал с Люси. И передай ей от меня, что, перед уходом, она прекрасно знала, что произойдет с нашей Люси. Она ушла специально, ей, несомненно, заплатили за это, передай ей это от моего имени. И запомни каждое мое слово, Джек.

Мальчик стоял, не двигаясь, уставившись на нее. Эмили спросила:

— Что-нибудь еще?

— Да, но... но она не говорила мне, чтобы я тебе рассказывал, но я думаю, что тебе лучше об этом знать. Тим Пирсли сказал, что отомстит тебе за то, что ты с ним сделала вчера вечером.

Она тяжело вздохнула, прежде чем спросить:

— Я сильно его поранила?

Он кивнул.

— Мама говорит, что ты чуть не выбила ему глаз.

— Жаль, что я этого не сделала. — Ее голос звучал сейчас более храбро, чем она себя чувствовала. На секунду девушка задумалась: «А что бы было, если бы это случилось?»

— Я решил, что лучше предупредить тебя, Эмили, потому... потому что он сделает это. Он отвратительный тип, я ненавижу его не меньше, чем ты. — Потом Джек добавил: — Мне нужно идти, а то я опоздаю в школу.

— Подожди минутку.

Быстро вернувшись в кухню, она взяла двухпенсовик из банки, где хранились деньги на ведение хозяйства, которая стояла на краю каминной полки, и вложила его в руку мальчика. Тот произнес:

— Спасибо, Эмили. — Уже на ходу он сказал: — Ну пока. — Но потом остановился на мгновение, прежде чем побежать через задний двор, и спросил: — Ты побережешься, Эмили, хорошо?

— Не волнуйся за меня, Джек. И спасибо за то, что пришел. Теперь ступай.

Закрыв дверь и вернувшись на кухню, она встала около стола и покачала головой. Пусть только попробует, и я пойду прямо в полицию. Или Сеп разберется с ним, да, это точно. Он так сказал сегодня утром перед уходом на работу. «Не волнуйся за Люси, — сказал он. — У тебя больше не будет проблем с этим грязным типом, я позабочусь об этом. У меня есть кое-какая власть в доках, знаешь ли. Во всяком случае, в моей сфере, которую я называю отправкой, если кто-то начнет задаваться вопросами, то я просто пойду в контору доков и поговорю с начальником. Он и я неплохо ладим. Он знает, что я хорошо делаю свою работу, что я честный человек, поэтому не волнуйся больше относительно того грязного типа... дьявола».

Но Эмили волновалась; она думала о Пирсли все утро, что портило ей настроение. Самой большой ее заботой была Люси, но теперь это кончится. Разве она не видела этим утром, когда отправляла Люси в школу из этого самого дома, что девочка выглядела более счастливой, чем когда-либо. Пусть Тим Пирсли только попробует...

Сеп обычно приходил обедать между десятью и пятнадцатью минутами первого. Она приготовила ему мясной пирог, испеченный в высокой форме. Сеп очень любил такой пирог - и мог съесть его один, - фаршированный полукилограммовым куском мяса и почками, с хрустящей корочкой.

Она дала Люси порцию пирога вместе с картошкой и капустой, когда та пришла из школы.

В половине первого, когда Сеп все еще не пришел, Эмили распахнула духовку и закрыла глубокой миской тарелку, на которой лежало больше половины пирога. Затем выглянула из кухонного окна, которое выходило во двор, и громко сказала:

— Он станет сухим, как доска, если Сеп не поторопится.

В час она сидела одна и смотрела в окно, крепко сжав руки на коленях. Что-то не так, что-то случилось, потому что обычно в это время он уже должен быть на работе. Ей стало нехорошо. Эмили убеждала себя, что он, возможно, заработался. Иногда нужно было быстро обслужить суда, особенно суда с железной рудой из Бильбао, и руководство продлевало рабочий день - нередко служащие и рабочие задерживались на всю ночь. Но Сеп бы ее предупредил; он всегда так делал. Он бы послал одного из докеров с запиской и просьбой прислать еду.

Эмили все еще сидела, глядя в окно, когда раздался стук в парадную дверь, - она так быстро повернулась, что слегка вывихнула шею.

Когда девушка открыла дверь и увидела господина в голубом саржевом костюме, в белой рубашке с высоким накрахмаленным воротником и рядом с ним мужчину в форме, который, как она знала, был полицейским из доков, она вскрикнула, широко открыла рот, потом закрыла его, но не сказала ни слова.

— Можно нам войти? — спросил господин в голубом, и Эмили широко открыла дверь и впустила их в переднюю комнату, где они теперь стояли, глядя на нее. И снова заговорил господин в голубом саржевом костюме.

— Я... я полагаю, вы экономка мистера Мак-Гиллби? — спросил он.

Эмили кивнула головой, не отводя глаз от его лица.

— Ох, я боюсь, что у нас... у нас плохие новости для вас.

Она сглотнула, схватилась за горло рукой, но ничего не сказала.

— На одном из судов с опорами произошел несчастный случай. Связка опор обвалилась, и одна из них... ударила мистера Мак-Гиллби по шее, и он упал за борт. Он... он не утонул, это был удар, который случается один раз из миллиона. Опоры... ну... опоры падают почти каждый день, сбивают с ног рабочих, но эта опора... она сломала ему шею.

Эмили не помнила, как оказалась на кухне. Она снова сидела на стуле, обращенном к окну, и теперь говорил полицейский:

— Ну же, ну же, с вами все в порядке?

Она подняла на него глаза. Эмили хотела что-то сказать. Тревожные мысли прыгали одна за другой, но лишь одна спасительная мысль вдруг пришла ей в голову, что заставило ее схватить ртом воздух и сдавленно сказать:

— Он... он не работал... на... на судах с опорами.

— Мы знаем, девочка, мы еще не разобрались во всем. Он пошел поговорить с кем-то, как я понял, на одно из судов как раз перед перерывом. Нам нужно все уточнить. Похоже, что никто не знает, что в действительности произошло. Прогудел гудок - и все направились к воротам дока. Последние рабочие, видевшие его, сказали, что он разговаривал с парнем по имени Пирсли, но больше они ничего не знают, только то, что связка обвалилась.

Эмили услышала свой громкий крик, потом увидела приближающийся пол, о который она больно ударилась.

Когда девушка открыла глаза, она снова увидела полицейского. Она лежала в полный рост, но теперь на циновке. Заговорил с ней человек в голубом костюме:

— Выпейте это, девочка.

Через несколько минут Эмили снова сидела на стуле. Ее тело тряслось с головы до ног, в голове крутилось одно имя — Пирсли, Пирсли, Пирсли. Значит, Джек не зря ее предупреждал. Пирсли сказал, что отомстит ей, а, как говорят, есть много способов убить кошку. Он убил Сепа! О нет! Нет! Нет! Сеп не мог умереть; это невозможно! Она видела его выходящим из этой двери в шесть часов утра. Она дала ему пакет с завтраком, а он поцеловал ее.

— Кто ближайший родственник мистера Мак-Гиллби?

— Что? — Эмили вернулась к действительности и смотрела на мужчину.

— Кто его ближайший родственник? Вы знаете?

— У него... у него есть сестра. Она живет на Док-стрит - некая миссис Блэкмор. Она единственная, я думаю.

— Ей надо сообщить. Есть ли кто-нибудь, кто может прийти и побыть с вами?

— Нет, нет, мне никто не нужен.

— Мы вынуждены вас покинуть, девочка. Нам нужно еще многое сделать.

Неожиданно она ухватилась за руку полицейского.

— А где он? Куда его поместили?

— Его отправили в госпиталь, но... но там ничего не смогли сделать. Он сейчас в морге.

Эмили медленно кивала головой. Она не могла это осознать, не могла в это поверить; и, что было еще более странно, она не плакала. Она не могла плакать; все ее тело было онемевшим.

— Нам нужно идти, девочка. Вы уверены, что с вами все в порядке?

Эмили кивнула, а когда они пошли к двери в переднюю комнату, господин в голубом обернулся и сказал:

— Мы сообщим его сестре. Она придет повидать вас, девочка.

Теперь Эмили не кивнула, отрешенным взглядом она смотрела им вслед. Сеп не любил сестру, ненавидел ее, он даже не пригласил ее на похороны жены, а когда она пришла, не пустил на поминки. Мак-Гиллби говорил, что она была никчемной, лживой, неряшливой дрянью, доковой шлюхой; он без обиняков отзывался так о ней. А теперь она придет, и все это будет принадлежать ей. Единственная родственница!

Дом, все, все, что принадлежало Сепу, будет принадлежать ей!

Эмили встала и оперлась о кухонный стол. Она крепко прижалась к столу и, держа руки за спиной, ухватилась за его край. Этот красивый дом - дом, который она любила, любила каждую вещь в нем. Дом, за которым она присматривала много лет. Девушка с трудом могла вспомнить время, когда она жила на Кредор-стрит. Даже когда она жила на Кредор-стрит, ей ночами снился этот дом, она мечтала работать в нем полный день. А в последние месяцы Эмили твердо знала, что это ее дом. Сеп вроде бы уже отдал его ей; она собиралась замуж за Сепа. Дом принадлежал ей.

Нет, нет, он ей не принадлежал. Эмили медленно повернулась, оперлась ладонями о стол. Она не была замужем за Сепом; она была его экономкой. Она не имела права претендовать даже на камень или доску в этом доме. Но разве это имело значение? Разве это имело значение теперь, когда Сеп был мертв?

Но почему умер Сеп? Вот о чем она должна спросить себя. На самом деле он умер из-за нее! Если бы она не ударила Тима Пирсли кочергой, Сеп никогда бы не пошел поговорить с ним.

Нет, нет, он все равно пошел бы. Синяки на теле Люси рассердили его... Люси. Если бы не Люси, Сеп был бы жив. Если бы она не настояла, чтобы Люси жила здесь... Но если бы она не настояла, то что было бы с Люси? О Боже! Эмили никак не могла собраться с мыслями. Что ей теперь делать? О Сеп. Сеп. Неожиданно девушка почувствовала безграничную, всепоглощающую тоску по нему; она хотела почувствовать крепость его рук, плотность его широкой груди, прижаться лицом к его шее. Она чувствовала себя в безопасности рядом с ним.

«Что же мне теперь делать? Выгонит ли Блэкмор меня из дома? Конечно, она меня выгонит. Нет, нет, не выгонит; не настолько же она плохая. Не будь такой глупой: конечно, она тебя выгонит».

Эмили рассуждала громко, почти кричала. Она зажала рот рукой. Девушка почувствовала, что ведет себя странно, просто сходит с ума. Куда ей идти? Что она будет делать? Сколько у нее оставалось денег? У нее было около двадцати пяти шиллингов, которые ей удалось отложить; после того как она дала шиллинг Элис Бротон, она больше не трогала шиллинг и шесть пенсов с тех пор, как Сеп увеличил ее зарплату. Еще у нее было около полукроны из денег, которые Сеп давал ей время от времени в воскресное утро, чтобы она могла пойти и купить себе что-нибудь. Она никогда их не тратила, она сохранила эти деньги. Но она никогда ничего не оставляла себе из денег, выделенных на хозяйство.

Хозяйство! Эмили сняла с каминной полки коробку. Там лежали шесть шиллингов и одиннадцать пенсов. Это был остаток хозяйственных денег за несколько недель. Девушка немного поколебалась, прежде чем взять эти деньги и положить в карман фартука. Потом она пошла в переднюю комнату и встала в нерешительности около бюро. Там, в потайном ящике, лежали деньги, много денег. Кольца и украшения, похоже, были использованы для приобретения того подарка для нее. И Сеп принес его прошлым вечером и отдал бы ей, если бы не проблемы с Люси. Но он собирался отдать подарок сегодня вечером. Он велел ей принарядиться, потому что это красивая вещь. Что же это за вещь?

Она могла бы сейчас открыть ящик и посмотреть. Но что будет, если войдет Блэкмор и увидит поднятую крышку?

Ну открывай же его, быстро!

Как будто подчиняясь внутренней команде, Эмили открыла ящик, собралась было нажать на кнопку, но, услышав, как открывается дверь, быстро задвинула ящик и опустила крышку бюро. Она была на кухне, когда Джесси Блэкмор вошла в комнату.

Эмили сразу же поняла, что та собиралась сделать, поскольку самодовольная Блэкмор просто лопалась от торжества; это ощущалось в ее голосе, который был высоким и почти визгливым, когда она закричала:

— Ну-ну, я вижу, что ты уже все знаешь и чувствуешь, что твое время здесь заканчивается, не правда ли, мисс? И раньше срока, потому что только смерть может открыть Сепу глаза на тебя. А он ушел, не правда ли? Я не ханжа. — Она теперь трясла головой. — Никто не скажет, что Джессика Блэкмор ханжа. Мы никогда не любили друг друга, но я его единственная, оставшаяся в живых, родственница. Так сказал полицейский и начальник из доков. — «Вы, миссис Блэкмор, являетесь единственной живой родственницей мистера Мак-Гиллби, а девочка очень плохо перенесла новость. Вам лучше пойти туда, — сказал он, — и взять все в свои руки. Нужно будет найти документы и кое-что сделать. Возможно, там есть завещание», — сказал он. Или... — она кивнула головой, — никакого завещания. Тем не менее я беру все на себя, а ты, мисс, знаешь, что должна делать!

— Да, я знаю, что могу сделать! — Эмили давилась словами. — Вам нет необходимости объяснять мне!

— Нет, я не должна тебе что-либо объяснять, ты все знаешь. Ты знаешь, как заловить в свои сети мужчину. Весь город говорил о тебе и о нем.

— Мы собирались пожениться.

— Ха! Только послушайте ее. Сколько тебе лет? Шестнадцать, как я понимаю, а он годился тебе в отцы. Вы собирались пожениться? Ха! Ну и смех...

— Мы собирались, собирались! Как только мне исполнится семнадцать! И никто не мог о нас ничего говорить, потому что не о чем было говорить.

— Если бы ты сказала это кошке, та выцарапала бы тебе глаза... Кого ты обманываешь? Жить здесь несколько месяцев с ним наедине, когда его жена прикована к постели и не способна ему что-нибудь дать в течение многих лет... И ничего между вами? И тебе хватает наглости смотреть мне в лицо, говоря об этом. Ну ладно. — Она покачала головой, одновременно снимая пальто и бросая его на стул. — Мы укажем тебе, где твое место; мы проследим, чтобы ты упаковала свои вещи и взяла только то, что принадлежит тебе.

У Эмили возникло желание поднять руку и ударить эту женщину по губам, но она знала, что будет, если сделает это. Женщина, подобная Джесси Блэкмор, выдерет ей волосы; она видела таких, похожих на нее, дерущимися в доках, катающимися в сточной канаве, вцепившись друг другу в волосы, как цепляются друг за друга рога диких животных. Она видела картинку, изображающую дерущихся животных, в школьном учебнике.

Эмили медленно оглядела кухню, не прощаясь с ней, нет, она хотела определить, нет ли в кухне чего-нибудь, принадлежавшего ей. Затем прошла мимо женщины в моечную и достала свой фартук из грубой ткани из-за двери. Это был гессенский фартук, который девушка использовала, когда убиралась в моечной и уборной. Она пришила к нему два кусочка войлока в качестве наколенников. Эмили медленно свернула его, а потом, так же не торопясь, вернулась в кухню, открыла дверь, ведущую на лестницу, и поднялась наверх. Джесси Блэкмор шла за ней по пятам.

Когда женщина вошла вслед за ней в спальню, Эмили остановила ее, положив руку на косяк двери:

— Это моя комната. Все, что находится в ней, принадлежит мне, конечно, кроме мебели.

— Хорошо, если все принадлежит тебе, то ты не будешь возражать, если я посмотрю, как ты упаковываешь свои вещи. Начинай! — Голос Блэкмор теперь перешел в громкое рычание, она оттолкнула Эмили от двери так, что та почти упала на кровать. Уцепившись за спинку кровати, Эмили повернулась к ней и сказала:

— Только троньте меня еще раз и увидите, что я с вами сделаю. Предупреждаю, я пойду в контору дока и скажу им, что Сеп... мистер Мак-Гиллби ненавидел вас и не разрешал впускать в дом - даже не пригласил вас на похороны жены. Я скажу, что собиралась за него замуж и что тоже имею некоторые права. Да. — Эмили резко кивнула головой. — Я имею права, и смотрите, чтобы я не предъявила их и не стала бороться с вами. Предупреждаю, я могу это сделать! Могу!

Эмили кивала головой, как болванчик, рыдания подступали к ее горлу, и она была готова расплакаться.

Резко наклонившись, она вытащила из-под кровати большую плетеную корзину с крышкой и двумя кожаными ремнями. Девушка поставила ее на кровать и сняла крышку; затем, подойдя к комоду, открыла верхний ящик, собрала свое немногочисленное белье и бросила его в корзину. Из следующего ящика она достала пару ситцевых платьев и четыре фартука; из нижнего - вытащила два своих лучших платья, одно из которых было из легкой хлопчатобумажной ткани, на покупку которого ей дал деньги Сеп вскоре после того, как она стала его экономкой. Заполнив корзину, она плотно закрыла крышку и закрепила ее кожаными ремнями, потом в сердцах бросила ее на пол. Взяла два жакета, висевших на двери. Накинула на себя лучший из них, другой - на крышку корзины. Затем Эмили надела свою единственную шляпку, прикрепив ее булавками, повернулась лицом к Джесси Блэкмор и крикнула ей:

— Все! Я готова. Я ухожу, но еще вернусь, вернусь в этот дом, даже если на это потребуется вся моя жизнь! Я еще покажу вам! Я вернусь в этот дом, я обещаю!

— Ха-ха! Кто бы говорил. Уходи, убирайся, пока я не наплевала тебе в глаза, шлюшка!

Эмили как раз поднимала корзину с пола, но при этих словах девушка отбросила ее, и она тяжело упала около стены почти к ногам Джесси Блэкмор, отчего та подпрыгнула и изрядно перепугалась. Впрочем, не только из-за упавшей близко к ней корзины, но и из-за выражения лица Эмили и грубого ее голоса, который не был присущ шестнадцатилетним девочкам. Эмили кричала на Джесси:

— Как вы смеете называть меня шлюшкой? Возьмите свои слова назад; не называйте меня вашим именем! Сеп говорил, что вы шлюха из доков и от вас, от вас воняет! Он так и сказал. А теперь спускайтесь по лестнице и прочь с моего пути, или я запущу в вас этой корзиной, я не шучу!

Такой напор заставил Джесси Блэкмор, с трясущейся головой, быстро спуститься вниз по лестнице. Но, когда Эмили достигла кухни, та стояла, широко открыв заднюю дверь и ожидая, когда девушка уйдет.

Эмили не стала осматриваться, неожиданно ее охватило странное чувство ярости, смешанной с ощущением несправедливости и удивления. Однако, где-то глубоко внутри нее, звучал плачущий голос; это не должно было случиться, она ничем этого не заслужила, она многие годы просто пахала в этом доме. Она собиралась выйти замуж за Сепа и была бы ему хорошей женой. Она не любила его, во всяком случае, она думала, что не любит, ведь она так мало знает о любви, о настоящей любви, и о чувствах, которые в таких случаях испытывают.

В проулке Эмили остановилась, поставила корзину на землю и положила на нее свой жакет. Она стояла, повернувшись спиной к стене склада, как накануне, когда они с Люси остановились отдышаться после длительного бега...

Неужели только вчера вечером она привела Люси домой?

Домой. Она совсем забыла о Люси. Что с ней делать? Она не сможет найти себе работу, имея на руках Люси. Людям нужны слуги без дополнительной нагрузки, а Люси не только еще училась в школе, но и была слабой здоровьем. Эмили уже давно поняла, что Люси была больна. Она может прийти в любой момент, веселая, как всегда бывает в обеденное время.

Что же делать? Одно было ясно: она не позволит ей вернуться к Элис Бротон, ну уж нет! Куда им пойти? У нее были деньги. Они хранились в кошельке в кармане ее лучшего платья. Кроме того, в кармане свернутого фартука лежали деньги, оставшиеся от ведения хозяйства. В общей сложности у нёе было тридцать шиллингов. Этого было достаточно, чтобы снять жилище на пару дней и хорошенько все обдумать. А пока она должна дождаться прихода Люси. Нужно выйти на главную улицу.

Подняв корзину, Эмили вышла из проулка на улицу. Там неожиданно она испытала чувство унижения. Люди входили и выходили с товарного склада в конце улицы, покупатели заходили в магазин. Если она останется стоять здесь, то ее заметят, особенно при этой корзине.

Через дорогу, где стена граничила с берегом реки, подальше налево, был проход, который вел к маленькой верфи. Она постоит там; ее не заметят, и в то же время она сможет увидеть Люси.

Выйдя на дорогу и опустив корзину, она почувствовала, как дрожат ноги. На мгновение ей показалось, что она сейчас упадет, поэтому на всякий случай она присела на корзину

Было совсем мало людей, но в пять часов на улице станет черно от мужчин, возвращающихся из доков и с верфи. Это было время, которого Эмили всегда ждала, поскольку это означало, что Сеп скоро вернется домой.

Она не должна плакать. Она должна попытаться не думать о Сепе. Почему-то Эмили казалось, что он жив; он просто не мог умереть, во всяком случае не так скоро.

Она сидела, прислонившись головой к столбу деревянной ограды, когда ее внимание привлекли два человека. Ей показалось, что в одном она узнала господина в голубом костюме, который приходил сообщить ей о случившемся. Когда он и его спутник остановились перед дверью, окрашенной в зеленый цвет, она убедилась, что это он; медленно поднявшись на ноги, она стояла, прижавшись к ограде, - на случай, если они вдруг повернутся и посмотрят в ее сторону.

Эмили увидела, как открылась дверь, как господин в голубом пригласил в дом мужчину, потом вошел сам.

Зачем они вернулись? Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем дверь снова открылась, но не могло пройти более пяти минут, потом, к ее удивлению, она увидела, как на улицу вышли не только оба мужчины, но и Джесси Блэкмор. Эмили заметила нечто, что улучшило ей настроение. Она разглядела, как Джесси Блэкмор заперла дверь и, с явной неохотой, отдала ключ спутнику господина в голубом. Затем она услышала, как та заговорила. Эмили не могла разобрать, что именно, но Блэкмор говорила громко и быстро, а мужчина, который взял у нее ключи, сделал достаточно выразитель-ный жест, который Эмили поняла: он взмахнул рукой прямо перед лицом Джесси Блэкмор, словно говоря: «О, замолкни, женщина!» Затем мужчины пошли в направлении ее укрытия, а Джесси Блэкмор, посмотрев им вслед, пошла в другую сторону.

Если бы мужчины посмотрели через дорогу, то они наверняка увидели бы Эмили, но они были заняты разговором и прошли мимо.

Девушка стояла, зажав рукой рот. Что бы это значило? На первый взгляд это означало только одно: они не разрешили этой твари сразу же поселиться в доме. Второй мужчина выглядел очень важно, как человек, который работал в одной из контор на Кинг-стрит. В любом случае ключ был у них... Ключ!

«Всегда храни один ключ за отжимным валиком, девочка, просто на всякий случай». — Ей показалось, что она слышит голос Сепа.

Ключ за валиком — это было решение проблемы на эту ночь. Когда стемнеет, они смогут пробраться в дом, и у них будет убежище, и она сможет подумать.

Эмили заметила Люси, бегущую по дороге в ее сторону. Девочка выглядела счастливой, думая, что идет домой.

Эмили вышла из аллеи и помахала сестре рукой, а потом крикнула:

— Люси! Дорогая Люси!

Девочка остановилась на углу вблизи часовни и с удивлением посмотрела в сторону Эмили.

Люси не спросила сестру, что случилось. Она просто с удивлением смотрела на одежду Эмили, на корзину и жакет у ее ног, а Эмили, взяв ее за руку, сказала:

— Послушай. Послушай, Люси. Ты будешь потрясена, но Сеп погиб. — Ее голос прервался. — Он погиб в доках. — Эмили не стала сейчас говорить, что Тим Пирсли был как-то связан с этим, поскольку новость легла бы грузом на хрупкие плечи Люси, которая была еще слишком юна. Вместо этого она добавила: — А та женщина, его сестра с Док-стрит, она пришла, взяла все на себя и выгнала меня. Но потом пришли люди из конторы и показали ей, что к чему, они забрали у нее ключи, и до тех пор, пока вещи не будут просмотрены, она не сможет вступить в наследство. Послушай, — Эмили наклонилась к испуганной бледной девочке и сказала: — Мы сейчас пойдем в город, перекусим и подождем, когда стемнеет, а затем вернемся и войдем через заднюю дверь, я знаю, где лежит другой ключ, поэтому... не волнуйся, мы устроены на ночь.

— О, Эмили. — Бледные губы с дрожью произнесли ее имя. Но Эмили резко ее остановила, сказав:

— Послушай, Люси, не начинай дергаться, у меня и так проблем по горло. Будь хорошей девочкой и не куксись... и все образуется. Так или иначе, все будет хорошо.

— Но куда же мы пойдем завтра?

Эмили наклонилась, подняла жакет и сказала:

— Ты неси это, — а потом добавила: — А завтра посмотрим, что делать. Об одном тебе не нужно беспокоиться - мы не вернемся на Кредор-стрит. Я лучше пойду в работный дом, чем позволю себе или тебе вернуться туда. Поэтому не надо волноваться. В любом случае, если я завтра ничего не придумаю, мы всегда можем поехать к нашей тете Мэри Сатерн в Гейтсхеде. Она приютит нас на пару дней.

— К нашей тете Мэри Сатерн!

— Правда, я давно не навещала ее, но, думаю, она не прогонит нас.

— Но у тети там полно народу, ведь так? Последний раз, когда мы ее навещали, дом был битком набит.

— Когда-нибудь ты поймешь, Люси, что именно те люди, у которых в доме некуда приткнуться, всегда потеснятся, чтобы приютить еще одного или двух человек. Все будет нормально, говорю тебе, все будет нормально.

Но Люси, похоже, так не думала, и продолжала размышлять:

— А как миссис Гэнтри, наша соседка? — Она показала через дорогу.

Эмили затрясла головой от нетерпения. Как объяснить Люси, что миссис Гэнтри не говорила с ней с тех пор, как она заняла пост экономки у Сепа. Миссис Гэнтри, хоть и была глухой как пробка, должно быть, слышала достаточно, чтобы отрицательно относиться к положению вещей в соседнем доме. Поэтому Эмили сказала:

— Мы не пойдем к миссис Гэнтри. Она глухая, совершенно глухая и... она не совсем здорова, ее нельзя беспокоить. Поэтому я говорю: успокойся, все уладится.

Эмили не рискнула сейчас добавить: «И никогда не вешай носа».

Сестры подождали, пока совсем не стемнело. Они замерзли и хотели есть. Эмили позволила выпить по чашке чаю в кафе, и это все. Девушка исходила из того, что Люси хорошо пообедала и могла продержаться до тех пор, когда они вернутся в дом. Насколько она помнила, Джесси Блэкмор не несла никаких сумок, когда выходила из дома, поэтому в доме должна была остаться еда.

Они просидели в парке до тех пор, пока сторож не выгнал их и не запер ворота. Потом долго бродили по улицам, еле волоча ноги, корзина казалась все тяжелее. Наконец, сестры оказались в проулке и подошли к задней двери. Дверь была закрыта. Через несколько минут Эмили была в прачечной, забрала ключ из-за валика, и, открыв заднюю дверь, они вошли в дом. В помещении было темно - хоть выколи глаз; о том, чтобы включить газ, даже и разговора не было. Эмили знала в этом доме каждый дюйм, особенно в кладовой.

Передвигаясь на ощупь, она поняла, что вещи были передвинуты совсем чуть-чуть, в конце концов она нашла хлеб, масло и немного сыра. В духовке не было мясного пирога, и Эмили решила, что та женщина сразу же съела его.

Сестры сидели в холодной и темной кухне. Когда Люси по-детски прижалась к Эмили, жуя хлеб с сыром, девушка почувствовала сильное желание заплакать, заплакать о Сепе. Бедный Сеп. Он был таким добрым, она не встречала людей, подобных ему. Даже трудно поверить, что только вчера вечером он был в этой комнате.

Люси прошептала:

— А можно мне попить, Эмили? — Огонь в печи совсем погас, но можно было зажечь газовую конфорку в моечной, там ее свет никто не увидит.

Найдя на ощупь спички, девушка зажгла газ, вскипятила воду и приготовила немного какао. Потом она сказала Люси:

— Пора спать. Пойдем, я отведу тебя. Ложись в одежде, только сними ботинки. Мы должны быть готовы к уходу, нужно уйти до рассвета. — Потом добавила: — Я снова спущусь вниз и буду отсутствовать довольно долго. Я... я хочу упаковать немного хлеба и еды на завтра.

Люси не ответила, кашель помешал ей - он был сухим и тяжелым.

Эмили решила упаковать остатки еды, чтобы взять завтра с собой, но главной причиной ее возвращения вниз было нечто иное.

Пройдя в темноте на ощупь в переднюю комнату, она подошла к бюро, подняла крышку, вытащила правый нижний ящик и нажала на ручку. Слабый щелчок указал ей на то, что встроенное отделение открывается. После следующего щелчка оно было распахнуто, Эмили вытащила правый ящик и неожиданно вскрикнула, когда, просунув в него руку, ничего не нашла. Эмили в голову пришла только одна мысль: «Она лазила сюда! Она нашла деньги!» Потом разум спокойно подсказал ей: «Она не могла. Она не могла». Девушка быстро выдвинула левый ящик, и, когда ее рука коснулась монет, она с облегчением глубоко вздохнула. Джесси Блэкмор не оставила бы ни одного соверена, но их все же было не так много, как в тот вечер, когда Сеп показывал их. Раньше соверены лежали в два слоя, покрывая дно ящика, теперь монеты лежали намного реже.

Эмили открыла средний шкафчик и, когда ее пальцы коснулись чего-то странного, она вытащила и ощупала эту вещь. По ее форме девушка поняла, что это часы с цепочкой. И это все. Остальные вещи исчезли.

Эмили сгребла все монеты и, когда ящик был пуст, нажала на крышку поднятой конструкции и опустила ее вниз так, чтобы та встала на место. Потом, пройдя на ощупь в моечную, она снова зажгла газовую конфорку и в слабом свете огня осмотрела единственную найденную вещь: золотые часы. Они были похожи на те, которые дамы носили на груди. Циферблат украшали белые драгоценные камни, которые сверкали в свете огня включенной конфорки. На планке тоже были камни, голубые - в центре и белые - по краям. В верхней части корпуса размещалось кольцо, на задней части которого находилась своего рода безопасная булавка, как поняла Эмили, для того, чтобы прикалывать часы к платью.

Сеп сказал, что достал для нее нечто очень красивое, что стоит всех украшений, лежавших в ящике. И похоже, не только этих украшений, но и половины монет.

Эмили посчитала соверены. Их было пятнадцать. Раньше их, наверное, было втрое больше - Сеп отдал все эти деньги и украшения в обмен на эти маленькие часики! Они не выглядели на эту сумму, во всяком случае при таком освещении. Но это показывало его отношение к ней. И он был так возбужден, когда добывал их для нее. Но какая теперь от них польза? Она не может продать их. Если она пойдет к кому-то и скажет: «Не хотите ли купить эти часы?» — ее, скорее всего, обвинят в том, что она их украла. Даже хозяин ломбарда заинтересуется тем, откуда у нее такое дорогое украшение.

Хорошо, она сохранит их, поскольку они принадлежат ей по праву. Она их не украла. Но куда их положить? Она приколет их к своей сорочке и будет хранить там до тех пор, пока не сделает специальный футляр.

Эмили посмотрела на булавку на задней части часов. Это была не простая безопасная булавка, она имела двигающуюся верхнюю часть. Передвинув маленький рычажок до упора, Эмили обнаружила, что не может открыть булавку, и поняла. Это была своего рода защелка, поэтому она могла прикрепить часы где угодно и не бояться, что они упадут.

Но более важным в данный момент были деньги. Если она никуда не устроится в течение следующей недели или дольше, то они не умрут с голоду; и у них ночью будет крыша над головой. А теперь ей нужно наполнить плетеную сумку продуктами и немного поспать, потому что завтра вставать чуть свет...

Сестры не проснулись до тех пор, пока гудок в доках не разбудил их в шесть часов. Эмили, резко вскочив, сразу же проснулась и начала шепотом уговаривать Люси поскорее вставать.

В отличие от старшей сестры, Люси по утрам долго приходила в себя, поэтому, когда она спускалась за Эмили по лестнице, она все еще пыталась стряхнуть с себя сон. Через пять минут они уже выходили из двери кухни на холодный жалящий воздух темного утра. Эмили повернула в замке ключ, затем пошла в прачечную. Но у двери она остановилась; нет, она не положит ключ обратно. Она сохранит его на память. Опустив его в карман жакета, она стала думать о нем с большей нежностью, чем об украшении, прикрепленном к внутренней стороне ее сорочки.

Глава 7

Они сели на первый поезд в сторону Гейтсхеда. Он был набит рабочими в черной одежде, некоторые из них с удивлением смотрели на молоденькую девушку с румяным лицом, ясными темно-карими глазами и копной почти белокурых волос, покрытых соломенной шляпкой. Внешность девушки резко контрастировала с внешностью девочки, которая выглядела худой и тщедушной, даже закутавшись в жакет, который был ей явно велик.

Эмили забыла название улицы, где жила их тетя Мэри, но хорошо помнила дорогу, а также, что дом был третьим от конца.

Когда они достигли улицы, Эмили была неприятно поражена ее видом. Девушка была здесь около трех лет назад. Тогда она могла сравнивать ее только с Кредор-стрит. Теперь же сравнивала ее с Пайлот-Плейс, которая, несмотря на то что находилась близко к реке и в центре рабочего района, была фешенебельной в сравнении с остальными. Сейчас же улица была завалена бумагой, сточные канавы наполнены грязью. Казалось, что мусорщики закрывали глаза, проходя по улице, уже в течение многих недель.

Когда сестры остановились у третьего дома в верхней части улицы и увидели облупившуюся краску, разбитые порог и ступени, которые не мыли в течение нескольких лет, услышали голоса за дверью, они переглянулись, и беспокойство во взгляде Эмили отразилось в глазах Люси.

Девушке пришлось трижды стучать в дверь, прежде чем та открылась и девочка в возрасте Люси вышла к ним и спросила:

— В чем дело? Что вам нужно?

— Я... мы приехали повидать тетю Мэри. Семья Сатерн здесь живет или нет?

— Да, здесь. — Девочка в течение какого-то мгновения переводила взгляд с одной на другую, потом ее рот широко открылся, она повернула голову и крикнула через плечо: — Мама! Мама! Подойди сюда на минуту.

Через минуту миссис Сатерн наконец появилась в дверях. Когда Эмили взглянула на необъятное тело, которое почти полностью закрыло вход, она не могла поверить, что перед ней ее тетя Мэри, потому что она не помнила, чтобы та была таких размеров.

— Здравствуйте, тетя Мэри.

— Эмили и Люси! — Женщина наклонилась к ним, ее необъятная грудь почти выскочила из ее полинялой голубой блузы. — Что случилось, да еще так рано утром? Ответьте. Ради Бога! Что заставило вас приехать? Что-то случилось с вашим отцом?

— Нет, нет, тетя Мэри; он все еще в море. Можно... можно нам войти?

— Входите. Входите. Конечно, входите, девочки. — Она почти втащила их в дом, одну за другой, вместе с корзиной и плетеной сумкой, через ступени, вдоль коридора и дальше в комнату, которая, казалось, была набита детьми.

— Замолчите! Успокойтесь! Все вы, а не то я вас поколочу. — Громкий крик Мэри Сатерн на некоторое время заставил замолчать ребятишек, и все посмотрели в сторону Эмили и Люси. А их мамаша, которая все еще громко кричала, заявила: — Вот ваша кузина Эмили, помните ее? Садитесь, девочки... Ха! Я сказала - садитесь. Но это легче сказать, чем сделать. Слезьте оттуда! — Одним движением большой, но не очень чистой руки она столкнула на пол двух маленьких мальчиков и девочку, затем, повернувшись к Эмили и Люси, она сказала: — Усаживайтесь, а я принесу вам чаю. Расскажите нам, что привело вас сюда в этот час, да еще и с багажом? — Она кивнула в сторону корзины и плетеной сумки. — Последнее, что я о тебе слышала, Эмили, это то, что ты хорошо устроилась. Это сказал ваш папа, когда навещал нас последний раз.

— Да. Да, это так, тетя Мэри. Но моя хозяйка умерла, а моего... моего хозяина, ну... ну его вчера убили. А его сестра пришла и выгнала меня.

— Ну и дрянь! Почему она так поступила?

— Потому что она думает, что дом принадлежит ей, ведь она единственная родственница. Но он ненавидел ее; он даже не позвал ее на похороны жены.

— И она выставила тебя?

— Да, тетя Мэри.

— Жадная свинья. Да! Хотела бы я быть там, я бы надавала ей по заднице... Оставь в покое молоко или я засуну твой нос в банку! — Последняя реплика относилась к мальчику лет семи, который резко вытащил палец из банки со сгущенным молоком. Эмили увидела, как мальчик широко улыбнулся матери, а потом оглядела грязную, переполненную комнату. В комнате был тяжелый запах, и все говорило о бедности. Она не могла не удивляться их жизнерадостности. Ни один из девяти присутствующих ребятишек не выглядел так, как дети с Кредор-стрит, особенно из номера 18. Эмили заметила, что только на двоих из них была обувь, остальные ходили босиком. Счастливчиками были мальчик шести лет и девочка, которую она наконец вспомнила: Эмили ее видела в последний свой приезд сюда, и это была старшая дочь по имени Мария.

Мэри Сатерн, заметила, что Эмили смотрит на девочку.

— Ты помнишь ее - это Мария. Выросла, правда? Как давно ты была здесь? Около трех лет назад? С тех пор я родила еще троих. Вон они. — Она указала на детей, сидящих около очага. — Бетти почти год. Вон того зовут Майк, ему идет второй год... а Джордж... Ох, уж этот Джордж! Он такой проказник, каких я раньше не видела. Только посмотри на его глаза, ты видишь?! Ему только три года, но по уму и хитрости - все тридцать три, правда, детка? — Мэри наклонилась к сынишке. — Правда, маленький прохвост? Разве ты не хитер? — Она подняла руку и похлопала мальчугана, не так уж чтобы ласково, но с явной симпатией, по щеке; потом, продолжая разговор, сказала: — Ну ладно, пейте чай, а я пожарю вам рыбки, когда избавлюсь от некоторых из этой оравы. Знаете, ведь двое из них уже работают полный день, а двое - половину дня. О! И это большая удача. Пэт с отцом - на сталелитейном заводе; Джимми, старший, - на верфи в Хебберне. А еще двое работают на гуталиновой фабрике, пару часов перед школой и столько, сколько хотят, - после школы. Если бы они ходили в школу с такой же охотой, как на фабрику, было бы меньше проблем. Один из работников школы постоянно находится у дверей. Жаль, что они не понимают, что нужно учиться. Ах, если бы у меня когда-то была такая возможность. Ведь я никогда не училась, а теперь мне тридцать восемь лет, и я даже не могу написать собственное имя. Все, что я умею, - это рожать каждый год бедняков. Я сказала Фрэнку, что пора это прекратить, потому что я уже устала совершать очистительные молитвы после родов. Очищают меня! — Она захохотала, махнула рукой в сторону Эмили и закончила: — Да я очищусь, когда река потечет в гору.

Эмили улыбалась. Со вчерашнего дня она думала, что больше никогда в жизни не сможет улыбаться, но здесь она улыбалась. Ее тетя Мэри была оригиналом; и она была очень хорошей, ее тетя Мэри. Она не была чистюлей, а дом был похож на мусорное ведро, но все в доме казались счастливыми, а это было самым главным. Странно, ведь она всегда думала, что счастливой можно быть только в чистоте. Но тетя Мэри и ее семейство опровергали эту мысль.

Эмили узнавала много нового, но что ей неприятно было узнать, так это то, что они не могут остаться здесь. В этом доме было всего две комнаты, а когда вся семья будет в сборе, то здесь соберутся тринадцать человек. Во всяком случае, они могут отдохнуть здесь пару часов и поболтать с тетушкой Мэри; несмотря на то что ее тетя не умела ни читать, ни писать, она была довольно сметливой.

В десять часов грязные кружки и тарелки все еще стояли на столе, а Мэри Сатерн, усадив младшего ребенка на колени, все еще делилась новостями с Эмили и Люси. Дети послушно сидели у ног матери. У Люси на лице было усталое выражение, а ее сухой кашель врывался в разговор с равными промежутками. Один раз Мэри прервала беседу и кивнула в ее сторону.

— Этот кашель очень похож на кашель моей Марии. Это плохой признак. С этим что-то надо делать. Школьный врач наблюдает за Марией. Он говорит, что девочка должна почаще бывать на свежем воздухе и что нет ничего лучше свежего воздуха для лечения такого кашля. И ты, голубушка, что-то очень тихая.

Когда огромная женщина наклонилась к ней, Люси слабо улыбнулась и утвердительно кивнула, но Эмили вернулась к прерванному разговору:

— А что с этим наймом, тетя Мэри?

— А, наем. Бывает наем работников на Большом рынке в Ньюкасле, за рекой. Если я не ошибаюсь, то это происходит в первый понедельник ноября, то есть где-то через три недели; этого слишком долго ждать. Существует наем и в Хексхэне, но это еще позже, где- то в середине ноября. Во всяком случае, я знаю, что это бывает два раза в год, в мае и ноябре. Но ты не захочешь поехать так далеко, столько миль. А послушай, девочка, что я тебе скажу. Совсем недалеко отсюда находится Феллберн. У них сегодня базарный день, да и каждую среду. Этот рынок отличается от Большого рынка в Ньюкасле или в Шилдсе. Ведь в Шилдсе очень хороший рынок, ты согласна со мной. Располагающий.

— Да, тетя Мэри, это хороший рынок... и располагающий.

— Но там нет рынка найма или есть?

— Нет, тетя Мэри.

— Ну а в Феллберне в среду после полудня обычно проводят наем, во всяком случае летом, но очень незначительный. Он проводится еженедельно, но в очень небольшом количестве, и предназначен для людей, которым нужна временная работа, типа сбора старья или помощи в заготовке сена. Или, если нужно кого-то временно заменить на ферме, например, если кто-то сильно повредил себе что-то, ну, скажем, переломал кости, то на время нанимают кого-то еще до конца года. Насколько я знаю, даже в это время года бывает, что происходит наем одного-двух человек. Ты никогда не была в Феллберне?

— Нет, тетя Мэри.

— Ну хорошо. — Она немного подумала. — Как я и сказала, это не так уж далеко, около двух или трех миль отсюда, ты можешь поехать туда на трамвае. Но не перепутай трамваи, а то уедешь в Лоу-Фелл или в Бертли. Когда ты туда приедешь, всякий тебе покажет, где находится рыночная площадь. В центре площади размещаются часы, с одной стороны которых продают овощи и фрукты, на лотках, конечно, а не на часах! — Мэри откинула голову и громко расхохоталась; затем, расстегнув блузку, она дала ребенку грудь и прижала его поближе к себе, а потом продолжила: — Как я уже говорила, с другой стороны продается в основном рыба, но имей в виду, в Феллберне она никогда не бывает свежей. В конце рыбного ряда есть пивная. Ее все знают как пивную Педди, но на табличке написано другое название - «Лягающийся осел». Как раз сбоку от пивной собираются те, кто хочет найти работу, а те, кому нужны работники, приходят и выбирают. Почему бы тебе не поехать и не попытать счастья? Конечно, в это время года это будет место где-то подальше отсюда, где-то вдали от города. Но нищим выбирать не приходится, правда ведь?

— Да, тетя Мэри. И я не отказалась бы поехать в сельскую местность, где будет тихо.

— Ой, девочка, не строй иллюзий относительно деревни. В молодости я однажды останавливалась в коттедже. Я провела там две ночи, но не могла уснуть из-за петуха, кур и свиней, не говоря уж о птицах; некоторые из них усаживались на крышу. Я мечтала поскорее вернуться домой.

Мэри снова рассмеялась, откинув голову, и вместе с головой поднялась ее грудь, а ребенок, у которого отняли еду, завопил. Тетушка прикрикнула на него:

— Ну вот! На, набивай свое брюхо. — Потом, безо всякой паузы, она продолжила:— Оставь свои вещи здесь. Никто их не возьмет. Но я думаю, что тебе лучше взять Люси с собой, потому что они должны видеть, что им можно ожидать. Кстати, ты сообщила в школу, что она уезжает?

— Нет, тетя Мэри, у нас не было времени.

— Ну, конечно. Не сомневаюсь, что у вас будут проблемы с этой стороны.

— Ей осталось ходить в школу всего семь месяцев.

— Даже в этом случае к вам будут цепляться. А может быть, и обойдется. Ну а теперь что ты собираешься делать?

— Я сделаю, как вы посоветовали, тетя Мэри, поеду туда.

— Ты можешь простоять в ожидании весь день, имей в виду.

— Да, да, тетя Мэри, но я не возражаю стоять там до тех пор, пока не получу место где-то, где мы сможем быть вместе с Люси. Иначе я не соглашусь.

— Ну, ступай, девочка, и удачи тебе. Кстати, если тебе не удастся сразу же устроиться, то ты всегда можешь вернуться сюда. Но должна сказать, что я не могу тебя приютить у себя, однако я поговорю с миссис Причард на той стороне улицы. У нее есть лишняя кровать, которую она сдает. Поэтому не волнуйся относительно того, где устроиться, мы что-нибудь придумаем. И послушай, возьми с собой кусок хлеба, потому что до конца дня ты обязательно проголодаешься.

— Спасибо, тетя Мэри, у меня в плетеной сумке есть немного хлеба и сыра. Я возьму это с собой.

— Хорошо, девочка. — Мэри Сатерн с трудом поднялась на ноги, все еще держа ребенка у груди, и, пробравшись через свое семейство в коридор, открыла входную дверь и снова крикнула Эмили: — Удачи, девочка. Потом она добавила: — Ты стала красавицей. Через год-два, когда у тебя появится грудь и немного округлишься, тебе придется вилами отбиваться от ухажеров.

— Ну что вы, тетя Мэри! — Эмили наклонила голову, но совсем не от смеха, а от сильного желания заплакать, просто уронить голову на руки и заплакать.

Приняв жест Эмили за сдерживаемое веселье, Мэри толкнула ее в плечо и выпустила на порог, крикнув вслед:

— И если их там будет больше одного, то ты сможешь выбирать.

Эмили и Люси стояли сбоку от пивной Педди уже почти три часа. Их тетя Мэри сказала, что если работодателей будет больше одного, то Эмили сможет выбирать, но с ними даже никто не заговорил, ни мужчины, ни женщины. Некоторые мужчины по дороге в пивную с интересом смотрели на них, а некоторые женщины сдерживали шаг и поворачивали к ним головы, когда Люси кашляла.

У Эмили гудели ноги, ей казалось, что ее ступни распухли в ботинках; они также смертельно замерзли. Девушка с тревогой смотрела на Люси, и, когда та снова закашляла, она сказала:

— Посмотри туда, вон там находится магазин лекарственных трав, там могут продавать напиток с сарсапарилем. Вот тебе пенни. Иди и купи себе стаканчик. Это должно облегчить твой кашель. Но если этого лекарства нет, то спроси у продавца, что он может посоветовать принять от кашля. Он скажет тебе.

— Хорошо, Эмили. Принести тебе чего-нибудь?

— Нет, нет, со мной все в порядке. Иди, но не слишком задерживайся.

Оставшись одна, Эмили снова огляделась. Девушке казалось, что она знает каждую рыбину на прилавке в рыбном ряду, каждого торговца рыбой. Даже если бы она была слепой, то она узнала бы их по характерным выкрикам. Торговля шла довольно бойко в течение двух часов, но сейчас замедлилась, и Эмили не удивилась, когда мужчина с крайнего прилавка подошел и заговорил с ней:

— Надеешься найти работу, девочка?

— Да.

— Я сомневаюсь, что сегодня тебе повезет. Ты хочешь устроиться служанкой?

— Да.

— Вместе с малышкой?

— Да.

— Ну, — он покачал головой, — я сомневаюсь, что тебе повезет, сейчас не то время года. И кроме того, здесь мало такой работы.

— Я знаю, но... но я решила попробовать.

— Ничего плохого не будет, если ты попробуешь, девочка, но ты здесь с самого утра и, наверное, промерзла до костей.

— Да, я немного замерзла.

— На твоем месте, девочка, я бы вернулся домой.

— Я... я подожду еще немного.

— Да пожалуйста, ради Бога. — Он кивнул ей и улыбнулся, а затем, вернувшись к своему прилавку, начал перекидывать рыбу туда-сюда по прилавку и выкрикивать свой товар почти в пустоту.

Когда Эмили уже решила вернуться к тете Мэри, как только Люси возвратится из магазина, она увидела высокую безрессорную двуколку, въезжающую на рыночную площадь с дальнего конца, но не обратила на нее внимания. Эмили отреагировала, только когда джентльмен - а она решила, что он джентльмен, по его одежде и по красивому экипажу, которым он управлял, - остановился рядом с магазином, спустился вниз, привязал лошадь к железному столбу, одному из многих, окружавших площадь, и направился к ней.

Девушка поняла, что он собирается заговорить с ней, поскольку не отрывал от нее взгляда.

— Вы хотите наняться на работу? — спросил он.

— Да, сэр.

Он стоял молча и рассматривал ее, а потом спросил:

— Вы раньше где-нибудь работали?

— Да, сэр, я работала полный день в течение двух лет, а до этого долго работала половину дня.

— Я полагаю, в городе?

— Да, сэр. В Саут-Шилдсе.

— Значит, вы ничего не знаете о работе на ферме?

Эмили медленно покачала головой и с оттенком грусти в голосе сказала:

— Нет, сэр. Я ничего не знаю о работе на ферме.

— Вы умеете готовить?

— О да, сэр. Мне... мне говорили, что я хорошо готовлю и хорошо веду хозяйство, стирка и готовка и все остальное; все, что связано с домом.

Он поджал губы, наполовину отвернувшись от нее; затем, резко повернувшись к ней снова, он спросил:

— Вы бы не возражали присматривать за инвалидом?

— Инвалидом?.. Кем-то, кто лежит, как бы прикованный к кровати? — Ее голос повысился и охрип.

— Да, можно сказать и так.

Она широко улыбалась, когда ответила:

— Нет, сэр, я не буду возражать. Именно этим я и занималась большую часть последних двух лет. Миссис Мак-Гиллби, моя хозяйка, она... она болела и не покидала постель почти все это время, и я присматривала за ней. Она умерла три месяца назад.

— Почему у вас нет работы?

Она глубоко вздохнула:

— Мистер Мак-Гиллби... он... он тоже умер, совсем недавно.

При мысли о том, насколько недавно, в горле Эмили снова появился ком, который она с усилием сглотнула, когда джентльмен сказал:

— Я найму вас. Для начала три шиллинга в неделю плюс жилье и питание. Работа с шести до шести и позже, если понадобится; свободные полдня раз в неделю. Вам также придется научиться работе на ферме, на всякий случай, если вдруг понадобится помощь. Это касается ухода за скотом и дойки. Меня зовут Лорэнс Берч. Мой дом Крофт-Дин Хаус; он находится в миле - или около этого - от городка Фарли-Дин. Вы знаете его?

— Фарли-Дин? Нет, сэр.

На лице Эмили было то выражение радости, которое так любил Сеп. Она молча смотрела на мистера Берча, пока не увидела Люси, выходящую из магазина. Радость постепенно исчезла с лица девушки, она поникла и сказала:

— Я думаю, что должна предупредить вас, сэр. Я не одна, вон моя сестра. — Она махнула рукой.

Он оглянулся на худенькую девочку, бегущую к ним и путающуюся в полах длинного жакета. Не оглядываясь на Эмили, он спросил:

— И что, вы обязательно должны взять ее с собой?

— Мой отец в плавании, а моя мама умерла, у нас никого нет; она жила со мной в последнем месте моей работы. — Это не было ложью, во всяком случае, это было почти правдой. — Я должна заботиться о ней. И... и я должна сказать, что она не очень здорова. Но она может быть на побегушках, выполнять разные задания и делать легкую работу. Я займу ее, она будет помогать, и все, что ей нужно, - это немного еды; я не прошу никакой платы для нее.

Люси теперь стояла рядом с Эмили, глядя на незнакомого мужчину.

— Привет, — сказал он. — Как тебя зовут?

— Люси. — Эмили слегка подтолкнула ее, и она добавила: — Сэр. — Затем повторила: — Люси, сэр.

— А вас?

— Эмили Кеннеди, сэр.

Он снова отвернулся от них, посмотрел в сторону своего экипажа и пробормотал что-то, что Эмили не совсем разобрала.

— Хорошо, я вас нанимаю. Где ваши вещи? — спросил он.

— Они... они у моей тети в Гейтсхеде.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы забрать их?

Эмили быстро прикинула.

— Чуть меньше часа, сэр.

Лоренс Берч вынул из жилетного кармана массивные часы, посмотрел на них и сказал:

— Это нормально. У меня есть кое-какие дела; встретимся здесь через час. — Он кивнул ей, потом быстро повернулся и ушел.

Девочки не двинулись с места, наблюдая за ним, пока он не дошел до экипажа. Затем, как будто кто-то подтолкнул их, они быстро побежали, остановившись только у крайнего рыбного прилавка, когда продавец радостно крикнул:

— Значит, вам повезло? Здорово, просто здорово. Вам удалось, просто удивительно.

Да, это было удивительно! Эмили продолжала думать об этом, пока трамвай громыхал вдоль дороги, и это было первое слово, которое она сказала тете Мэри.

Почти ворвавшись в дом, она сказала:

— Удивительно, тетя Мэри, удивительно, когда я уже отчаялась, я получила работу! Это... это на ферме. Называется Крофт-Дин Хаус рядом с Фарли-Дин. Его зовут Лорэнс Берч. Я буду выполнять работу по дому, учиться ухаживать за скотом и доить. И он согласился взять Люси. Он даже не возражал, он просто разрешил взять ее с собой. Правда? — Она повернулась к Люси, которая кивнула и сказала:

— Да, тетя Мэри. И он мне показался добрым.

— Ничего себе, будь я проклята! Когда вы вышли из этой двери, я думала, что у вас столько же шансов попасть на работу в это время года, как мне в монастырь. Но вам повезло. Ну, чудеса никогда не прекращаются. Какой он? Я имею в виду, как он выглядит?

— Как он выглядит? — Эмили скривила лицо, а потом сказала: — Ну, тетя Мэри, это странно, но его трудно описать. Он похож на джентльмена, если бы... ну...

— Что, если бы? — Мэри Сатерн наклонилась к ней. — Продолжай, что, «если бы»?

— Дело в том, что его голос звучал несколько грубовато, как у простолюдина. Но он был одет как джентльмен, и его экипаж был просто великолепным...

— На нем были красивые коричневые гетры, тетя Мэри, и у него карие глаза. И на нем был красивый длинный пиджак и... и высокая шляпа.

Мэри громко захохотала, указывая на Люси, и воскликнула:

— Ну и ну, она описала его лучше тебя, Эмили. Она даже заметила, что его глаза сочетаются с его гетрами. Ты далеко пойдешь, девочка, далеко пойдешь... Он толстый или худой? Высокий или низкий? — Она снова смотрела на Эмили.

— О, он довольно высокий; но не такой уж, чтобы очень высокий. Он выше моего папы. Он хорошо сложен и довольно крепок.

— Он не рассказал вам никаких подробностей относительно того, сколько людей в доме и прочего?

— Нет, только то, что я должна буду научиться работать на ферме. — Эмили не сказала, что ей придется ухаживать за инвалидом, так как тетя Мэри снова начнет расспрашивать, а им нужно было уходить. Поэтому девушка сказала: — Мы должны идти, тетя Мэри, но... но я хочу поблагодарить вас. Если бы не вы, я никогда бы не поехала туда сегодня. И вы были так добры. — Она замолчала и наклонила голову. А тетя Мэри ласково сказала:

— Да ладно, девочка, успокойся. Ты же не собираешься хныкать только потому, что нашла новую работу. И если бы я не послала тебя туда, то кто-нибудь другой сделал бы это. Бог предусматривает все. Для того и существует спина, чтобы нести груз. Для чего нам нужны ослики? — Она снова засмеялась, похлопав Эмили и Люси по плечам, и закончила: — Ну что же, поезжайте. Но не забывайте о нас. Мы будем рады видеть вас в ваши свободные дни или в любое другое время. Однако только Бог знает, куда я вас помещу, когда родится еще один. — Она похлопала себя по животу. — Мне придется принимать вас на крыше... Что это? — Она смотрела на протянутую Эмили руку, а когда увидела три шиллинга в ее ладони, она протестующе закричала высоким голосом: — О нет! Ничего себе. Три шиллинга! Будь я проклята! Что я такого сделала, чтобы заслужить их? Нет, девочка, нет. Я не возьму это у тебя!

— Ну же, тетя Мэри, я спокойно могу отдать их вам. Правда, у меня есть деньги. Я... мне удалось немного сэкономить.

— Ты уверена, девочка?

— Да, тетя Мэри.

— Все три шиллинга?

— Да.

— Тогда спасибо, девочка. — Теперь она говорила тихо. — Я не могу сказать, что они мне не нужны и что я обойдусь без них, но я все еще чувствую, что нехорошо забирать их у тебя. Да, девочка. — Она обхватила лицо Эмили ладонями и слегка сжала его, добавив: — Я всегда была рада видеть тебя, девочка, но этим ты меня очень растрогала. Я никогда этого не забуду, девочка. Такой еще ребенок, как ты, дает мне целых три шиллинга. И именно в тот день, когда у меня нет ни пенни, чтобы заплатить за газ. — Она покивала головой. — Это так. У меня нет ни пенни, чтобы заплатить за газ. Как я уже говорила, Господь добр, он заботится о своих людях. А теперь идите, девочки, а то вдруг тот парень уедет в своем экипаже без вас.

Мэри проводила их до двери, а когда сестры достигли конца улицы и оглянулись, она все еще стояла на пороге и махала им рукой. Люси сказала:

— Я люблю свою тетю Мэри. Она чудно выглядит, и в ее доме грязно, но... но я люблю ее. А ты?

— Да, конечно, — кивнула Эмили. — Нельзя судить о людях по тому, как они ведут хозяйство, или по одежде. Я поняла это сегодня.

— Как ты думаешь, нам понравится там, куда мы едем?

Эмили снисходительно улыбнулась сестре, которая никогда не была особенно разговорчивой, но возбуждение, которое переполняло ее, развязало ей язык, и она сказала:

— Понимаешь, нам придется заставить себя полюбить это место, ведь правда? И тебе придется делать то, что ты сможешь, чтобы помочь мне.

— Конечно, Эмили! Я буду помогать. И может быть, я перестану так сильно кашлять, если буду жить в деревне.

— Нет, у тебя что-то с легкими, поэтому ты, возможно, и не перестанешь...

Мужчина стоял около экипажа, ожидая; Эмили показалось, что он с облегчением вздохнул, когда увидел их. Он не упрекнул: «Я ждал вас. Где вы так долго пропадали?» Он просто улыбнулся и сказал:

— Ну наконец-то. — Потом, взяв у девушки плетеную сумку и корзину, поставил их на пол экипажа, добавив: — Занимайте места.

Эмили помогла Люси забраться в высокий экипаж, а, когда она сама приподняла длинную юбку и поставила ногу на подножку, он поддержал ее за локоть и помог забраться. Потом уселся сам и, собрав вожжи, сказал:

— Что ж, поехали.

Когда лошадь тронулась, экипаж начало качать из стороны в сторону, Люси качнулась к Эмили, они поглядели друг на друга и улыбнулись.

— Вы были когда-нибудь в Феллберне?

— Нет, сэр.

— Ну, вы, возможно, хорошо узнаете этот городок, если останетесь у нас надолго. — Он презрительно скривил губы. — Сейчас мы едем по Хай-стрит, за нами осталось место, называемое Богс-Энд. Так называют нижнюю часть города. — Он снова скривил губы, показывая, что это название является весьма сомнительным.

Через несколько минут, когда они свернули с главной улицы и проезжали мимо парка, он указал кнутом в его сторону и сказал:

— Это местный парк, а вон та дорога слева ведет к Брамптон-Хилл. Это фешенебельная часть городка.

Когда он говорил, Эмили только молча кивала. Она не очень-то интересовалась достопримечательностями, которые они проезжали, и его описанием этих мест, потому что она была совершенно изумлена тем, что произошло с ней со вчерашнего дня. Ее ум цеплялся за вчерашний день, который, казалось, был бесконечным. Не может быть, что прошел всего один день с тех пор, как она видела Сепа и говорила с ним. Не может быть, что только вчера ее выставили из дома. События не должны происходить так быстро. Но было именно так.

Внимание Эмили снова было привлечено ее новым хозяином. Он продолжал рассказывать:

— Теперь мы выезжаем из городка, между городом и деревней расположился Фарли-Дин-Холл. Дом же находится только в двух с лишним милях за деревней.

После этого он замолчал. Лошадь быстро бежала, экипаж трясло. Эмили озиралась вокруг. Она никогда ничего подобного не видела. Единственный раз, когда она была в сельской местности, - это на школьной экскурсии в Саймондсайде, и они сидели на высоком берегу над потоком вблизи пивной, которая называлась «Робин Гуд». Некоторые из детей разулись, но она не стала. Она не хотела снимать ботинки, потому что ее чулки были в дырах. Здесь местность была ровной, но вдали виднелась полоса холмов, тянувшихся довольно далеко. Поля были в основном вспаханы, но на некоторых паслись овцы, а на других - коровы.

Теперь дорога пролегала между оградами, а потом совсем неожиданно начала петлять. Равнинная местность исчезла. Они двигались в туннеле из высоких деревьев, а когда выехали, Эмили слегка испугалась, потому что теперь дорога резко спускалась в глубокий карьер. С того места, где она сидела, казалось, что если экипаж слегка сменит направление, то перевернется и полетит вниз, где на дне карьера темнела зеленовато-черная вода.

Лорэнс Берч, наверное, заметил ее встревоженный взгляд, потому что засмеялся и сказал:

— Все в порядке, мы не перевернемся. Я всегда езжу днем этой дорогой, она немного сокращает путь... По этой дороге мы въезжаем в деревню с нижнего конца.

По мере того как экипаж раскачивался и громыхал по узкой неровной дороге, Эмили думала, что это место было опасным даже в дневное время. Но она знала, что многое зависит от привычки, а мистер Берч, похоже, привык ездить по этой дороге.

Деревушка представляла собой одну-единственную улицу с расположенными по обеим сторонам домами, между которыми кое-где находились магазины. Там была бакалейная лавка с высоким окном, к двери которой вели пять каменных ступеней. Ее заинтересовало имя Джон Рингтон, написанное на табличке над окном магазина. По Шилдсу ездили фургоны, продававшие чай Рингтона. На фургонах это имя было написано большими буквами.

Между бакалейной лавкой и мясным магазином располагались четыре каменных дома. Магазин слегка удивил Эмили, поскольку практически состоял из витрины. За ней она увидела висящие на крючке баранину и половину поросенка, а также длинную связку сосисок, из чего сделала вывод, что, несмотря на незначительный размер, магазин преуспевал.

На другой стороне дороги, напротив мясного магазина, находилась пекарня и при ней булочная. Об этом было написано на вывеске над окном. За магазинами с обеих сторон улицы стояли еще несколько каменных домов. Они казались старыми, но в хорошем смысле - они прекрасно смотрелись.

На стороне улицы, где была пекарня, находилась закусочная, которая называлась «Бегущая лиса». Дальше располагались еще несколько домов, отделенных друг от друга, которые были несколько удалены от дороги, с садиками перед ними. В конце деревни стояла церковь. Это была настоящая церковь, похожая на церковь Святой Марии на Элдон-стрит в Шилдсе или на ту, которая была на рыночной площади; она не предназначалась для методистов. Рядом с церковью располагалось кладбище, а за ним начинались поля. Почти напротив кладбища находилась кузница. Она разместилась в самом конце деревни, и около нее мистер Берч остановил лошадь.

Эмили заметила, что в деревне было очень тихо, скорее всего потому, что все мужчины еще были заняты работой. Но занятия в школе должны были уже закончиться. Возможно, школа располагалась далеко от деревни. Может быть, детям приходилось ходить в Феллберн. Она также заметила, что четыре человека, мимо которых они проехали, три женщины и один старик, посмотрели на ее нового хозяина, но даже не кивнули ему. Он тоже не поздоровался с ними. Теперь она наблюдала, как он привязывает вожжи к деревянному столбу, который служил опорой для навеса возле кузницы.

Сестры повернулись и посмотрели на кузницу. До них донесся запах раскаленного железа. Эмили узнала его; на Джерроу-роуд тоже была кузница. Бывая там, она часто чувствовала этот странный запах, который у нее ассоциировался с горячим железом. Девушка разглядела кузнеца, стоявшего у наковальни, и заметила нечто странное. Он даже не распрямился, когда ее хозяин заговорил с ним, а продолжал бить молотом по наковальне. Когда он наконец закончил, Эмили услышала, как ее хозяин спросил:

— Когда мне привести его?

И услышала ответ:

— Когда угодно.

Она заметила, как мистер Берч выпрямился, как человек, готовый нанести удар, и его голос был похож на рычание, когда он закричал:

— Есть и другие кузницы, насколько вы знаете, Гудир.

— Да, но вдвое дальше и вдвое дороже.

— Послушайте, вы не правы. Говорю вам, вы не правы.

— У вас свое мнение, а у меня свое. Ее брюхо доказывает, что кто-то виноват, и вся деревня знает, кто это.

Эмили увидела, как мистер Берч сжал кулак и ударил им себя в грудь так, как обычно делает человек, который подавился, а его голос звучал так, как будто он давился словами, и она услышала, как он сказал:

— Кон никогда бы это не сделал, у него не такие наклонности. Говорю же вам, он на это не способен.

— О, не будьте таким доверчивым, это на вас не похоже! — Теперь рычал кузнец. — Он никогда не пропускал мимо ни одну юбку. Он лапал их. Я видел это своими собственными глазами.

— Да-да, возможно, но это своеобразное проявление привязанности. Говорю же вам, Кон не способен...

— Заткнитесь! И убирайтесь отсюда. Я знаю то, что знаю. И все знают. Но вот о чем я попрошу вас, прежде чем вы уйдете. Если это не он, то, может быть, вы скажете, кто?

— Да, я могу, и вы очень удивитесь. Но лучше вы узнайте это сами. Но я могу вам сказать, и я клянусь, что это не Кон. А у нее вы спросили, кто это?

— Спросил ли я ее! Да я пытался выбить это из нее.

— И она говорит, что это... Кон?

— Она не говорит ни да ни нет.

— Нет, она не скажет, она не посмеет назвать его!

— Их видели вместе около фермы Бэмфорда. Он поглаживал ее.

— Ее видели во многих местах помимо фермы Бэмфорда.

— Какого черта, что вы имеете в виду?

— Только то, что говорю. Она маленькая шлюшка. И вы не протолкнете ее в мой дом из-за ее брюха, даже не думайте. И... и оставьте это, вы меня не запугаете, Гудир.

Эмили, затаив дыхание, почти поднялась с сиденья и смотрела, как кузнец медленно опускает молот. Мистер Берч повернулся и пошел к выходу. Там он снова остановился и, оглянувшись на кузнеца, выкрикнул:

— Вы завидуете мне и моему везению, все вы. Вам неприятно видеть, как хорошо живут другие. Но могу вам поклясться в одном: вы никогда не разделите это со мной через вашу Беллу!

Последовало короткое молчание, в течение которого оба мужчины с ненавистью смотрели друг на друга. Эмили медленно опустилась на сиденье, увидев, что ее хозяин направляется к коляске. И они снова поехали.

В течение некоторого времени она старалась не смотреть на мистера Берча, но когда снова подняла глаза, то увидела на его лице выражение гнева. Из возбужденного разговора мужчин она поняла, что дочь кузнеца ждет ребенка, а кого-то по имени Кон, имеющего отношение к ее хозяину, все считали его отцом.

Девушке пришла в голову мысль, что совсем скоро она познакомится с этим Коном... И если он начнет приставать и к ней, она постоит за себя...

Эмили увидела дом в последних лучах заходящего солнца. Ничего подобного девушка никогда не видела.

В свое время она видела два или три фермерских дома: один в Марсдене, один в Саймондсайде и еще один в тот день, когда они были на школьной экскурсии, но они совсем не были похожи на это здание. Это был большой дом, сложенный из крупных каменных блоков, немного похожих на камни, которые использовались для строительства домов в деревне, но они выглядели более желтыми в последних лучах заката. Передняя часть здания была выполнена в простом стиле, а с каждой стороны парадной двери было по три огромных окна; окна второго этажа были меньше, чем окна первого, но даже и они казались слишком большими. Окна третьего этажа были еще меньше, чем окна первого, и она поняла, что это окна мансарды. Крыша была покрыта шифером, и из нее торчали, подобно башням, четыре изысканно украшенные трубы.

Хозяин провез их мимо фасада и повернул за угол. Боковая часть дома была почти такой же широкой, как фасад, и примыкала к большому двору со стеной, огораживающей его с двух сторон. В одной из стен был арочный проем.

Эмили сразу же заметила, что камни, которыми был вымощен двор, чистые, а территория совсем не походила на двор фермы. Проехав под аркой, они въехали в следующий двор. Эмили сразу же заметила, что и он не походил на фермерские дворы, которые она видела, поскольку был чистым и ухоженным. С одной стороны двора находились коровники, с другой - два больших открытых хлева и стойла с небольшими жилыми помещениями над ними; всего четыре.

Когда ее хозяин остановил экипаж, он повернулся в сторону одного из стойл и крикнул:

— Эбби!

Эмили и Люси уже соскочили с коляски, когда дверь одного из стойл открылась, и они увидели стоящего в дверях старика с бородой, закрывавшей подбородок и щеки. Девушка слегка улыбнулась про себя, подумав, что он больше похож на матроса, а не на работника фермы.

Он медленно подошел к голове лошади, не спуская глаз с Эмили и Люси. Наконец хозяин обратился к нему:

— Ну и как? Опять скажешь: «Иголка в стоге сена». Что я ответил тебе? «Ищите и обрящете». Сказал и нашел.

Эмили наблюдала за мужчинами, смотрящими друг на друга. Они могли бы быть отцом и сыном, но совсем не были похожи. И они цитировали Библию. Чудно - она почему-то всегда оказывалась среди людей, цитирующих Библию... Сеп не цитировал Библию. О, Сеп. Бедный Сеп. Если бы только она сейчас была с Сепом...

— Пойдемте, вот сюда...

При этой резкой команде Эмили подняла корзину и плетеную сумку, кивком головы позвала с собой Люси и пошла за мистером Берчем через фермерский двор, арку, еще один вымощенный двор к двери, находившейся почти напротив арочного проема, а сквозь нее - в кухню дома.

Первое, что произвело на Эмили впечатление, это размер кухни. Она была как весь нижний этаж дома на Пайлот-Плейс. Девушка быстро оглядела комнату и увидела печь для выпечки хлеба сбоку от большого открытого очага, но ей показалось странным отсутствие возле очага каминной решетки. Перед ним была только высокая длинная каменная плита. Весь пол также был сделан из каменных плит. Стены были каменными, но не состояли из плит, а были сделаны из грубого камня, как и наружная сторона дома.

— Поставьте свои вещи. — Мистер Берч указал на корзину, которую она все еще держала обеими руками. Он снял шляпу и длинный пиджак, который перебросил через руку, и со словами: «я скоро вернусь, садитесь» направился к двери в дальнем конце кухни. Но, прежде чем он добрался до нее, дверь открылась и в комнату вошел высокий юноша. Или это был мальчик?

В полумраке дальнего конца кухни Эмили никак не могла определить его возраст. Но теперь они оба приближались к ней, и ее хозяин сказал:

— Познакомьтесь, это мой шурин, мистер Конрад Фаллуэлл. Вы будете часто видеться. — Он слегка улыбнулся, а потом, посмотрев на молодого человека, добавил: — Кон работает и в доме и на ферме. Он очень ловкий юноша, наш Кон. Правда, Кон?

— Да... да, Лэрри, я... я умею делать почти все.

И Люси, и Эмили уставились на мальчика, потому что именно так Кон выглядел, несмотря на его высокий рост. Его лицо было длинным и бледным, глаза - огромными, нос - прямым. Но его рот казался слишком маленьким по сравнению с остальными чертами лица, а говорил он так, как говорил бы маленький ребенок. Однако его слова звучали вполне разумно.

— Привет... как... вас зовут?

— Эмили, сэр. А это моя сестра Люси.

Молодой человек засмеялся, и его лицо осветилось, как будто он получал большое удовольствие от чего-то, а потом повернулся к Лэрри.

— Она назвала меня... сэром. Как смешно, Лэрри... правда? Она назвала... меня сэром. Крисси никогда не называла... меня Сэром. Просто Коном. — Он снова повернулся к Эмили и закончил:

— Все... зовут меня Кон.

Эмили чуть не улыбнулась в ответ, но напомнила себе, что должна быть более сдержанной. В любом случае это был тот молодой человек, о котором говорил кузнец и который всех лапал руками. Ну-ну, она назовет его почище, чем Кон, если он распустит руки с ней... или с Люси.

Молодой человек снова посмотрел на мистера Берча и сказал:

— Я отнес наверх Рон... чашку чаю. Она хотела знать... как обстоит дело с ужином. Я... я сказал ей, что ходил к Крисси и спросил ее, не хочет ли она... она вернуться. Но Рон отказалась. Она сказала, что они собираются... переезжать. Ее отец ищет другую работу...

— Хорошо, хорошо, — прервал его мистер Берч. — Мы поговорим об этом позже. Будь хорошим мальчиком и угости девочек чаем. Я скоро вернусь. — С этими словами он повернулся и вышел из кухни.

Оставшись наедине с юношей, как определила теперь Эмили, она наблюдала, как он деловито перемещается между длинным деревянным столом, который стоял посередине кухни, и стойкой с посудой из дельфийского фарфора, стоявшей у противоположной стены, принося чашки, блюдца, молоко и сахар. Потом Кон кинулся к очагу и снял с крючка большой коричневый чайник. Хотя говорил он медленно, но движения его были быстрыми и торопливыми, как если бы он куда-то спешил. Чай в чайнике, должно быть, кипел, поскольку выплескивался из носика, когда Кон разливал его в чашки.

Юноша пододвинул чашки к краю стола, за которым сидели сестры, передав им сахарницу, сказал:

— Кладите столько... сколько хотите. Некоторые... любят сладости. Крисси и... Бетти брали по пять... полных ложек.

— О! — Эмили кивнула ему, а потом сказала: — Спасибо, но я возьму две, и Люси тоже.

Размешав сахар в чашках, сестры начали медленно пить чай, но с некоторым смущением, поскольку юноша стоял, прислонившись боком к столу, наблюдая за ними. Но он больше не говорил, а просто внимательно смотрел.

В тишине девушке показалось, что она слышит голоса, доносившиеся откуда-то сверху, но поняла, что голоса не были сердитыми, поскольку слышался смех. Спустя минуту или немного больше кухонная дверь открылась, и вошел хозяин. Глядя прямо на Кона, он сказал:

— Иди и помоги Эбби. Я скоро приду к вам, но сначала я должен помочь, — он помолчал, — Эмили устроиться и показать ей все.

— Хорошо, Лэрри. Да, я пойду... и помогу Эбби.

Послушно, как хорошо воспитанный ребенок, высокий юноша вышел из комнаты, а Лэрри Берч повернулся к Эмили, которая поднялась из-за стола, что сделала и Люси, и сказал с некоторым смущением:

— Мой... мой шурин... ну он может показаться вам сначала немного странным, у него несколько замедлена речь, как вы уже, наверное, заметили, но он вполне нормален. Вы понимаете?

Ну это еще нужно было проверить, но Эмили сказала:

— Да-да, я понимаю.

— Ну а теперь я все вам покажу. Это, как вы понимаете, кухня. Вот здесь находятся комната-холодильник, чулан для хранения мяса и кладовая. — Он провел ее через проход в каменной кладке, в котором не было двери, в небольшой коридор, в который выходили три комнаты. Мистер Берч вошел в первую из них. — Это кладовка. Здесь хранятся сухие продукты: мука, чай, сахар и прочее. В этой — он вышел из кладовой в коридор и указал на другую дверь — мы храним молоко, сыр, масло и подобные им продукты. По какой-то непонятной причине это самое холодное место в доме. Некоторые говорят, что внизу находится колодец или бежит ручей. Но пол выглядит достаточно прочным, и я никогда не пытался докопаться до истины. — Лэрри слабо улыбнулся. Потом, указав на третью дверь, он сказал: — А здесь хранится мясо.

Эмили немного постояла, заглядывая в маленькую комнату, и увидела там ветчину, свисающую на крюках с потолка, и две половинки поросенка, подвешенные к стене на одной стороне комнаты, и тушку барашка - на другой. На мраморной плите в конце комнаты лежал большой кусок бекона с перемежающимися слоями мяса и сала, а когда девушка заметила куски окорока, лежащие рядом с острым ножом, она сказала себе: «Да уж, в любом случае это будет дом, где едят мясо».

Лэрри снова повел их через кухню и через дверь вывел в холл. А здесь Эмили по-настоящему открыла рот. Здесь тоже все было из камня, но ее потрясли размеры помещения.

Ей показалось, что здесь очень пусто. На каменном полу лежали ковры. Но ее ступни чувствовали, что ковры очень тонкие, а их расцветка в сумерках казалась унылой. Окна по обе стороны от двери изнутри тоже оказались громадными, а сама дверь выглядела совершенно черной. Прямо напротив двери находилась лестница, но на полпути вверх лестница разделялась: одна часть ответвлялась вправо, а другая - влево.

Ее внимание было снова привлечено к холлу и хозяину, который открыл какую-то дверь.

— Это гостиная.

Девушка медленно вошла за ним в комнату и затаила дыхание. Это была очень красивая комната. Ничего подобного она раньше не видела. Деревянная мебель золотистого цвета, обитая голубой тканью, деревянный пол, покрытый серым ковром, - Эмили почувствовала сквозь ботинки, что он довольно толстый. В помещении тоже были высокие окна, они выходили на лужайку с солнечными часами посередине. Одно ей показалось странным. В камине уже долгое время не разводили огонь, поскольку там не было даже признака скопления мусора в задней части каминной решетки. Все было тщательно вычищено.

Потом они снова вышли в холл, и Лэрри открыл другую дверь. В этой комнате было не так много ярких цветов, она была довольно темной и унылой.

— Это библиотека, — произнес он.

В дальнем конце помещения стоял письменный стол, заваленный бумагами, но Эмили заметила, что этой комнатой пользуются, потому что в камине были видны остатки золы. Он назвал комнату библиотекой, но там было не так уж много книг. Девушка полагала, что библиотека должна быть заполнена книгами, но стены были большей частью завешаны картинами - на большинстве из них были изображены лошади.

Затем они пошли через холл назад к кухне и дальше к двери, сбоку от лестницы, которая вела в столовую. Столовая также была красивой. В ней был деревянный пол, на котором лежал толстый ковер, блестящий длинный стол, по четыре стула с каждой стороны и по креслу на каждом конце. На буфете стояло серебро, а в двух застекленных шкафах размещался фарфор.

Одно Эмили было теперь совершенно ясно. Кто бы ни работал здесь раньше, этот дом содержался в идеальном порядке. Всю мебель регулярно полировали. Она подумала, что сможет поддержать такой порядок. Да и Люси не откажется помочь.

— А это буфетная - владение дворецкого. — Мистер Берч открыл дверь и показал ей комнату, которая находилась между столовой и кухонной дверью. Вдоль стен буфетной располагались стойки с бутылками, а в конце помещения находилась деревянная мойка с приделанной к ней специальной доской. Он устало улыбнулся, говоря: — Только у нас больше нет дворецкого. — Затем, повернувшись и указывая на короткий темный проход, небрежно сказал: — Там находится задняя лестница, но она ведет только на следующий этаж.

Лэрри снова провел их в холл и начал подниматься по лестнице. Эмили увидела, что каждое ответвление лестницы ведет к длинной галерее с красиво украшенными перилами, точно такими же, что шли вдоль лестницы, и заканчивается широкой площадкой. Однако, прежде чем выйти на площадку, мистер Берч остановился и, понизив голос, сказал:

— Как я уже говорил вам, моя жена больна. Присмотр за ней будет входить в ваши обязанности. Вы поняли это?

— Да, сэр. Конечно, сэр.

Он помолчал, открыв рот, будто хотел что-то объяснить, но только сказал:

— Тогда идемте.

Они пересекли площадку и остановились около второй двери с правой стороны. Потом быстрым движением он открыл дверь, вошел в комнату и резко сказал им:

— Входите, входите.

Сестры вошли и остановились в дверях, глядя на женщину, полусидящую в кровати.

Спинка кровати была у той же стены, что и дверь, и, когда дверь открывалась, она почти касалась края кровати. Такое расположение сразу же показалось Эмили странным - ведь комната была большой, в ней было много свободного места. Она предположила, что больной женщине больше бы пришлось по душе находиться ближе к окнам, чтобы можно было смотреть из них.

Теперь девушка почувствовала, как если бы была в трансе или видела сон, что ее притягивали к себе два глаза, внимательно смотревших на нее. Это были большие светлые глаза. Возможно, серые, предположила Эмили. Но все же они казались бесцветными. Девушка тут же заметила, что без труда можно догадаться, что парень, с которым они познакомились внизу, был братом ее новой хозяйки, поскольку они очень похожи, только женщина намного старше. Она даже могла бы быть его матерью, а не сестрой. У нее был такой же прямой нос, маленький рот и длинное бледное лицо. Только ее лицо казалось намного длиннее лица юноши. Девушка также заметила, что у нее были длинные руки и тонкие ладони.

— Это Эмили... Эмили Кеннеди и ее сестра Люси. — Лэрри Берч стоял в ногах больной с напряженным выражением лица, которое соответствовало его голосу, когда он продолжил объяснения так, как если бы девушки не было в комнате. — Она говорит, что хорошо готовит и раньше присматривала за хозяйством; она также может присматривать за... — Он слегка запнулся, а потом продолжил: — За больными.

— Сколько вам лет? — Слабый голос вполне соответствовал лицу; больная говорила слегка в нос. Казалось, что слова исходят из носа, а не срываются с губ.

— Шестнадцать, миссис.

— Ты будешь обращаться ко мне «мадам».

— Да, мадам.

— А она? — Рука не поднялась с одеяла, но указательный палец был направлен в сторону Люси. — Как можно использовать ее? Она выглядит болезненной.

— Она будет помогать мне, выполняя легкую работу. Я... я не прошу для нее никакой зарплаты... мадам.

Когда Эмили говорила это, ее нижняя губа слегка дрожала. Девушка думала, что у миссис Мак-Гиллби был тяжелый характер, но эта женщина, как она поняла, будет еще хуже. Но ее выводы были тут же опровергнуты, когда женщина улыбнулась и очень мило сказала:

— Ну хорошо, теперь мы знаем, что к чему, не правда ли? Будущее покажет нам, насколько прав был мой муж, давая вам такую характеристику. — Она посмотрела на напряженного Лэрри, который не сводил с жены глаз. Затем, снова повернувшись к Эмили, она сказала: — Мы ужинаем в шесть. Я завтракаю в девять часов и обедаю в два. Мне нужно, чтобы вы кое-что делали для меня, а кое-что не делали, но об этом вам расскажет мой муж.

Она замолчала, но продолжала рассматривать их, а Лэрри Берч, обойдя кровать, сказал в той же самой резкой манере, с какой предложил сестрам войти:

— Идемте, я покажу вашу комнату.

Когда они вышли на площадку и немного отошли от двери, мистер Берч остановился и, повернувшись к ним, сказал:

— Моя жена очень страдает. Это... это из-за ее позвоночника; она совершенно не может ходить. Бывают моменты, когда с ней очень трудно иметь дело; вам придется проявить терпение. — И он пошел впереди них к дальнему концу площадки и, открыв дверь, за которой оказалась еще одна большая спальня, сказал: — Это моя комната. Все остальные комнаты на площадке предназначены для гостей.

Затем они прошли небольшой коридор и поднялись еще на один этаж; ступени здесь были более крутыми и узкими, похожими, по мнению Эмили, на лестницу в Пайлот-Плейс. Но комната мансарды, которую хозяин им показал, была больше передней комнаты в Пайлот-Плейс и намного удобнее. В ней стояла двуспальная кровать, на полу лежали шерстяные коврики; в ней также был настоящий гардероб, стоявший в углу, комод, два стула и плетеное кресло-качалка.

Когда он сказал:

— Надеюсь, что вам здесь будет удобно, — Эмили повернулась к нему и, улыбнувшись, ответила:

— О да, сэр. Да, сэр. Здесь очень мило. Правда, Люси?

— Да, очень. — Люси с восторгом осматривала комнату.

— Ну хорошо. — Теперь он улыбался. — Идите вниз, заберите свою корзину и, когда переоденетесь, приготовьте нам что-нибудь на ужин. Сегодня не имеет значения, что вы приготовите, главное, чтобы это было что-то горячее; моя жена неравнодушна к вкусным блюдам с пряностями.

— Хорошо, сэр, я сразу же этим займусь. Люси, ты оставайся здесь. — Она бегом выбежала на лестничную площадку и кинулась вниз по лестнице.

Люси, стоявшая в середине комнаты, начала кашлять. Мистер Берч повернулся к ней от двери, посмотрел и спросил:

— Кашель вызывает у тебя боль?

Девочка ответила:

— Нет, сэр. Нет, сэр. Ну... не сильную.

Хозяин внимательно посмотрел на нее, а потом вышел из комнаты. На верхней ступеньке лестницы он остановился и сильно надавил себе на глаза большим и указательным пальцами, как бы пытаясь снять напряжение. Затем, испустив глубокий вздох, больше похожий на шипение, медленно пошел по лестнице в сторону комнаты жены.

Часть 2. Хозяин

Глава 1

Эмили потребовалась неделя, чтобы войти в ритм жизни ее новых хозяев. Каждый день она узнавала что- то новое — с первой минуты, как только она вставала рано утром, и до момента, когда она падала вечером в постель. Одно Эмили поняла очень быстро: ни у нее, ни у Люси не будет достаточно времени, чтобы наслаждаться пребыванием в их чудесной комнате в мансарде. Работа с шести до шести, говорил хозяин; скорее с шести до восьми, или девяти, или, как прошлым вечером, почти до десяти. Но это было не важно; у них была крыша над головой, она зарабатывала деньги, и в доме было много еды. Да уж, жаловаться на питание не приходилось, у Эмили был большой выбор продуктов для приготовления пищи.

Для себя девушка решила, что это было бы прекрасным местом работы, она бы чувствовала, что ей очень повезло, если бы не парочка причин; главной было то, что она пришла к выводу, что никогда не сможет проникнуться симпатией к хозяйке. Не то чтобы она была груба с ней; этим утром хозяйка даже поблагодарила Эмили, когда та ее причесала. Проблема была в том, что каждое утро хозяйка, казалось, находила все больше заданий. В первое утро, когда Эмили пошла привести ее в порядок, она принесла наверх жбан горячей воды, которую налила в тазик и поставила на прикроватный столик, чтобы хозяйка смогла умыться. Пока

Эмили мыла ночное судно, поправляла постель под больной, что было довольно трудно, и приводила в порядок комнату, прошло больше получаса. На второе утро работа заняла около часа, прежде чем Эмили смогла спуститься вниз, поскольку в то утро хозяйка попросила обтереть ее всю, так как должен был прийти доктор. Однако на следующее утро, когда никакой доктор не ожидался, она все равно потребовала, чтобы ее вымыли. И так продолжается уже целую неделю. Этим утром хозяйка снова попросила расчесать волосы, и Эмили провела в ее комнате больше часа.

Но были и положительные моменты в ее ежедневной работе. После того как утренние процедуры в спальне хозяйки заканчивались, практически все поручения, из-за которых в течение дня нужно было бегать вниз и вверх по лестнице, выполнял Кон.

Странно, но Эмили поняла, что ей нравится Кон. Несмотря на то что он иногда стоял и смотрел на нее с присущей ему странной улыбкой на лице, девушка совсем его не боялась. Она не думала, что испугается, если он даже дотронется до нее и, по словам кузнеца, начнет поглаживать, поскольку сможет сразу же положить этому конец. Эмили обнаружила, что ей достаточно резко заговорить с ним, и он сразу же слушается ее. Более того, он хорошо относился к Люси, а она - к нему. Они вели себя как дети, когда были рядом. Люси разговаривала с Коном больше, чем с кем-либо раньше, даже больше, чем с Эмили. Прошлым вечером они сидели на кухне и чистили серебро, Кон намазывал предметы полирующим составом, а Люси растирала его. Эмили была приятно удивлена болтовней, перемежающейся смехом. Кроме того, Люси, похоже, начала поправляться.

Но что касается ее хозяина, то к нему у Эмили было двоякое отношение. Иногда он нравился ей, а иногда нет; это зависело от того, как он разговаривал с людьми. Ей казалось, что он относится к Эбби, как к мусору под ногами. Но возможно, у него на то были свои причины, поскольку Эбби никогда не относился к хозяину, как подобает; он никогда не обращался к нему со словами «сэр» или «хозяин». Он был довольно сварливым старикашкой, этот Эбби. Однако он работал не покладая рук, а с ней он был довольно вежлив и даже изменил своим привычкам, чтобы показать ей, что и как нужно делать на маслобойне. Эмили была очень удивлена, когда старик сказал:

— Запомни, я делаю это вовсе не потому, что он мне это приказал.

Кое-что относительно дома и его обитателей приводило девушку в замешательство. Конечно, она пробыла здесь всего неделю, но за это время никто не заезжал сюда, кроме доктора и мельника, привезшего муку. Можно было бы ожидать, что хозяйка, хоть и прикованная к постели, должна иметь близких подруг, которые бы ее навещали. Но Эмили подумала, что пока еще рано делать какие-то выводы...

Однажды кое-кто все-таки заехал. Задняя дверь неожиданно распахнулась, и в дом вошла невысокая полная женщина. По ее лицу Эмили определила, что ей около пятидесяти пяти лет, но ее волосы были совершенно седыми. На ней была изрядно поношенная фетровая шляпа, которая когда-то была желтовато-коричневой, а сейчас на ней кое-где проступали зеленоватые пятна, длинное черное пальто с меховым воротником, которое тоже было далеко не новым. Но ее голос и улыбка были ясными и добрыми.

— Ах, значит, это вы и есть. Я слышала, что Лэрри нашел кого-то. А где он?

Эмили похлопала ладонью о ладонь, чтобы стрясти с них муку, потом вытерла их о фартук и сказала:

— О, хозяин? Его нет в доме; я думаю, что он на ферме.

— Да, да, конечно. А вам здесь нравится?

— Очень, спасибо, мэм.

Женщина медленно подошла к столу и, глядя прямо в лицо Эмили, немного постояла молча, а потом сказала:

— Вы выглядите сильной и здоровой. Я думаю, что вы справитесь. Сколько вам лет?

— Шестнадцать, мэм.

— Ой, только не называйте меня «мэм». Меня зовут миссис Рауэн, Ханна Рауэн, я живу в паре миль отсюда. — Она указала головой назад. — Большинство людей зовут меня по имени. Я знаю Лэрри с тех пор, как он был еще ребенком... А как она? — Теперь она указывала головой на потолок, и Эмили ответила:

— А, хозяйка. Да все так же, как я впервые увидела ее неделю назад.

— Да уж, ей будет еще хуже, прежде чем станет лучше, бедняжке... У вас в порядке с нервами, детка?

— Я... я думаю, что да, мэм, то есть миссис Рауэн.

Женщина рассмеялась и сказала:

— Вы очень уважительно относитесь к людям, я вижу, да еще и довольно привлекательны. Говорил ли вам кто-нибудь, что вы красивы? — Она приблизила лицо к Эмили, та покраснела и сдержала смех, поплотнее сжав губы, а женщина сказала: — Ну да вижу, что это для вас не новость. Но до тех пор, пока с вашими нервами все в порядке, вы продержитесь. Шестнадцать лет, говорите? Крисси Дайер, которая была до вас, было почти восемнадцать, но она была просто комком нервов, да и ее мамаша не лучше. Хотя в свое время у нее было достаточно здравого смысла. И все же нет ничего лучше перемен. Как говорит Лэрри, никогда не бывает хорошей служанки, бывает более хорошая. И вы должны это доказать ему, детка. Докажите ему... А что это вы готовите?

— Пирог с крольчатиной.

— А что вы используете для получения хрустящей корочки, сало или стекающий с мяса жир?

— Жир.

— Прекрасно, прекрасно. Нет ничего лучше для вкусной выпечки. Ну, думаю, что мне лучше подняться наверх; но, когда Лэрри появится, скажите ему, где я, ладно?

— Да, да, обязательно.

Когда эта невысокая женщина прошла через кухню и вышла в холл, Эмили позволила себе улыбнуться. Наконец-то появился кто-то, кого она понимала. Было ощущение, будто она вернулась домой в Шилдс; в женщине совершенно не было никакого высокомерия.

Эмили продолжала готовить еду, когда десять минут спустя увидела сквозь кухонное окно хозяина. Лэрри вошел во двор со стороны фермы, но он не направлялся к дому, поэтому она подбежала к двери и крикнула:

— Мистер Берч! Сэр!

Когда они встретились во дворе, девушка сказала:

— Пришла некая миссис Рауэн; она поднялась навестить хозяйку.

Эмили заметила, что на его лице появилось довольное выражение, он кивнул ей, сказав:

— Я скоро приду, — и уже хотел уйти, но остановился и спросил: — Вы сейчас очень заняты по дому?

— Я только что кончила готовить пирог к обеду, сэр; а потом нужно заняться овощами.

— А не может Люси заняться ими? Что она сейчас делает?

— Она полирует мебель в гостиной, сэр.

— Она может пока оставить это. Пусть она займется овощами. Сегодня вы мне понадобитесь на маслобойне, там скисает молоко.

— Я прибегу, как только поставлю пирог в духовку, сэр. Я поручу Люси все остальное, как вы и сказали.

Берч все не отходил, а продолжал внимательно смотреть на нее:

— Вы сегодня были наверху довольно долго. Я дважды заходил на кухню. Что-то случилось? Что-то не так?

— Нет-нет, сэр. — Она выразительно потрясла головой. — Только мне пришлось вымыть хозяйку и... причесать ее.

— Причесать! — Он скорчил гримасу. — С каких пор вы причесываете ее?

Эмили замешкалась, прежде чем ответить:

— Ну... ну, она попросила меня об этом сегодня утром.

— А это мытье... вы имеете в виду, что практически купаете ее?

— Да, сэр.

— Каждый день?

— Ну, последние день-два, сэр.

Он помолчал, потом сказал:

— Попозже вечером мне нужно будет поговорить с вами.

— Хорошо, сэр.

Он повернулся в сторону огорода, а она поторопилась в дом, прошла через кухню и холл в гостиную, где обнаружила Люси, сидящую на одном из французских стульев и глядящую в окно. Эмили была так удивлена, что рявкнула на сестру:

— Сейчас же вставай, Люси, поднимайся на ноги! — а потом сразу же зажала рот рукой и посмотрела наверх, говоря резким шепотом: — Хорошенькое дело! Я думала, что ты полируешь мебель.

— Я уже закончила, Эмили.

— Все?

— Да, почти.

— Я же сказала, что ты должна отполировать все.

— Я устаю, Эмили. Я ничего не могу с этим поделать. Я просто устаю. Я присела всего на минутку.

Эмили вздохнула:

— Ну ладно. А что, если бы кто-нибудь другой нашел тебя? Я просто предупреждаю тебя. Ладно, идем, я хочу, чтобы ты занялась овощами. Мне нужно идти на маслобойню, там портится молоко.

Выходя из комнаты, она остановилась и, оглянувшись на Люси, сказала:

— Вот еще что, пей как можно больше молока. Его здесь полно; оно обязательно тебе поможет.

— Да, Эмили, но... но я не хочу есть. И, Эмили...

— В чем дело?

— У меня был небольшой понос.

— Ну и чего же ты хочешь, перейдя с голодного пайка на богатую пищу. Это обязательно оказывает влияние на желудок. Овощи чисти внимательно и правильно. Когда будешь тереть морковь, держи ее подальше от себя, чтобы не испачкать фартук.

Вернувшись в кухню, Эмили торопливо поставила пирог в духовку, подготовила овощи для Люси, подбросила уголь в огонь. Затем, сказав себе, что раз уж она идет на ферму, то может сразу убить двух зайцев, девушка наполнила жестяную кружку чаем из постоянно кипящего чайника, висящего на крючке очага, отрезала толстый кусок хлеба, положила на него ломоть сыра, а потом, дав Люси последние указания, чтобы та делала все, как положено, поспешно вышла из кухни, пробежала через двор, вошла под арку и очутилась на ферме.

Эбби Ридинг как раз выходил из сарая, Эмили позвала его:

— Я принесла вам перекусить, мистер Ридинг. — А когда отдала ему еду, добавила: — Мне нужно на маслобойню. Хозяин говорит, что молоко скисает. Покажете мне, что нужно делать?

Он не улыбнулся, но тем не менее его голос был добрым, когда он ответил:

— Я же показал тебе на днях. Да ладно, идем, я посмотрю, как ты справляешься, пока буду есть.

Они прошли мимо коровника, из которого доносился насыщенный теплый запах, который Эмили втянула в себя, как аромат духов. Маслобойня была последним в группе вытянувшихся в ряд строений. Одна из ее стен отделяла двор фермы от внутреннего двора. Она состояла из двух тщательно убранных комнат. В центре одной из них находился каменный стол с бортиком по краям. Этот бортик должен был удерживать воду в теплые дни. У одной стены находилась длинная стойка, на которой размещались тарелки с молоком, а под ней выстроились в ряд деревянные бадьи. На другой стойке находились три мелкие фаянсовые тарелки и три волосяных сита. В другой комнате стояла деревянная маслобойка, в углу комнаты был закреплен котел, а сбоку от него находилась длинная плоская деревянная раковина, на конце которой был кран с холодной водой.

— Итак, — старик уселся на перевернутый деревянный бочонок, — о чем я говорил тебе в прошлый раз?

— Нужно процедить молоко через волосяное сито и оставить на двадцать четыре часа.

— Ладно, все это молоко процежено и уже пробыло здесь двадцать четыре часа, если не больше. Что ты будешь делать дальше?

— Я сниму сливки с помощью специальной лопаточки и разолью их по фаянсовым тарелкам для закисания.

— А что потом?

— Когда сливки будут готовы, нужно положить их в маслобойку и начать крутить.

Эбби засмеялся и сказал:

— Ну, ты начинаешь крутить. Вот тут-то и нужна ловкость. Вот что тут нужно. Все зависит от того, как ты поворачиваешь маслобойку. И знаешь что? Сейчас не то время, когда нужно начинать поворачивать маслобойку, в двенадцать часов дня; это нужно делать рано утром, между пятью и шестью часами утра. — Он кивал ей. — А как ты должна поворачивать? Помнишь, я тебе говорил.

— Очень равномерно.

— Правильно, очень равномерно. Ну, давай, начни с того, что имеется. — Он показал пальцем. — Все уже готово.

Эмили перетаскала к маслобойке одну тарелку со сливками за другой и загрузила в нее их содержимое. Затем, закрыв маслобойку крышкой, она ухватилась за ручку и начала ее поворачивать, а Эбби сидел, пил чай и жевал хлеб, молча наблюдая за работой.

Неожиданно он напугал ее, закричав:

— Это слишком быстро, не думай, что, чем быстрее поворачиваешь, тем быстрее сделаешь. Медленно и равномерно - вот главное. Иначе ты сделаешь его слишком воздушным, и масло будет мягким, как каша, и в нем не будет ни капли цвета. Нужно было рассказать тебе про морковь.

Она слегка задыхалась, когда повторила:

— Морковь?

— Да, морковь. Можно получить хороший цвет масла, натерев яркую морковину и положив ее в льняную тряпочку, которую затем опускают в сливки. Только нужно сначала намочить в воде, а потом положить в сливки. Получается хороший цвет. Или можно использовать пищевой краситель аннато. Но мне больше нравится морковь. А уж если делать все совсем правильно, то неплохо бы сначала все молоко прокипятить. Ты ведь делаешь это, когда тебе нужны густые сливки для фруктов, летом например?

Эмили кивнула, а ее тело раскачивалось вверх-вниз, когда она поворачивала ручку.

— Но что еще не менее важно, чем кипячение молока, это промывание кипятком тарелок и бадей после взбивания масла. Я слишком много видел масла, испорченного из-за грязной посуды. Однако это непростая работа, девочка. Но ведь в этой жизни все непросто, правда? — Он запихнул в рот последний кусочек хлеба и пробормотал: — Все непросто; потому что жизнь сама непроста.

Эбби стряхнул крошки с бороды и, наклонившись к лицу Эмили, покрытому потом, сказал:

— Я работаю на этой ферме с самого ее основания тридцать лет назад. Ты знаешь об этом? Тридцать лет назад здесь не было ни одной фермы, но старый хозяин - а он был хозяин, настоящий хозяин, не то что некоторые, не буду говорить кто, - старый хозяин построил эту ферму, когда были проданы две другие и часть земли. Раньше вблизи дома было огромное количество земель. Это ведь не фермерский дом, как ты понимаешь. — Он указал большим пальцем куда-то себе за спину. — Но я вырос на ферме, которая когда-то принадлежала этому дому.

— О! — В данный момент это был единственный ответ, который Эмили была способна дать. Девушка привыкла работать шваброй, управляться с очагом, драить полы и белить потолки, но это постоянное равномерное движение, которое надо было выполнять по крайней мере в течение двадцати минут, вызывало сильную боль в спине. Либо она была слишком высокой, либо ручка маслобойки была слишком низко расположена - одно из двух.

— Нет, никогда не был фермерским домом. — Старик все продолжал свой рассказ. — Это было жилище джентльмена, Крофт-Дин Хаус, жилище джентльмена, хозяйский дом. Полковник держал одну ферму для собственных нужд, а вторую сдавал в аренду. Рауэны арендовали ее в течение многих лет, а потом купили. Только Богу известно, где они взяли на это деньги, потому что они сидели на мели. Но хозяин, настоящий хозяин, полковник, ее отец, — он кивнул головой в сторону дома, — отец мисс Роны тот был настоящий джентльмен. Он бы в гробу перевернулся, узнай, что с ней происходит. Он обожал Рон, считал, что от нее исходит солнечное сияние. Вот в чем ее проблема. Она получала все, что хотела. Но почему, во имя всего святого, ей понадобился он, я никогда не пойму.

Эмили продолжала поворачивать ручку. Пот капал с ее подбородка, боль в спине распространилась на кончики пальцев и на колени. Она взглянула на старика. Он слегка наклонил голову и, казалось, совсем забыл о ее существовании, но продолжал говорить.

— Он был мусором под ее ногами. Ну хорошо, хорошо, могут сказать, что у него была ферма или у его отца была, но что из этого? Пара коровников возле дома. И я бы сказал, что это не было большой потерей, когда огораживание поглотило его землю. Он же воспринял это, как полный крах, когда им пришлось перебраться в небольшую хижину в горах. Но как я и говорил, и я это повторю, большего они не заслуживали. Когда-то они были погонщиками скота, и его дед, и отец его деда, - всего-навсего погонщиками. А потом он явился сюда. — Он поднял голову. — А знаешь ли ты? Знаешь ли ты, кем был тот парень, которого ты называешь хозяином, когда он впервые явился сюда? Парнем на побегушках, помощником на ферме. Вот кем он был... Ну как, ты удивлена?

Эмили действительно была удивлена. Она перестала поворачивать ручку, уставилась на старика с открытым ртом и повторила:

— Помощником на ферме? Хозяин? Всего-то помощником на ферме?

— Ты сказала это, девочка. Всего-то помощником на ферме. Но самонадеянным до предела. Считал себя кем-то вроде джентльмена в стесненных обстоятельствах, если можно так сказать. И я скажу тебе кое-что еще, девочка, но это между нами. — Он наклонился к ней поближе и заговорил почти шепотом: — Он знал, чего хочет, с того самого момента, когда Рон вернулась из Америки. Она ездила туда повидать свою кузину, но получила известие, что ее отец умер. В этом месяце как раз исполняется девять лет с того события. И вот она приехала, отважная девушка, можно сказать, одна во всем свете, хотя у нее было много друзей, окружавших ее в то время. Но не сейчас. О нет. Ни один из них не показывается здесь теперь. И стоит ли этому удивляться? Во всяком случае, Лэрри понял, что это его шанс. Он обхаживал ее, как мог, и она попалась на крючок. А что еще было делать? Через два года после своего появления здесь он на ней женился. И он женился не только на ней, он женился на ферме и на доме. О да, Лэрри нужен был этот дом. Я часто видел вечерами, как он стоял на той вон дороге и смотрел, смотрел на дом. Он сильно желал этот дом и все, что относилось к нему, сильнее, чем ее. Да, я знаю то, что знаю. И знаешь что еще, девочка? В тот день, когда они поженились, я стоял в этой самой маслобойне, прислонившись вот к этой стене, и впервые в жизни плакал. И я говорю тебе истинную правду.

Эмили покачала головой.

Старик тоже покачал головой и закончил:

— И могу поспорить, что я был не единственным, кто плакал в тот день. Я могу поспорить, что юная Лиззи Рауэн тоже плакала. Она дочь тех, кто купил ферму, ну про которых я тебе рассказывал. До этой свадьбы он и она тайно встречались и собирались пожениться, если бы не ее папаша. Дейв Рауэн узнал кое-что и дал Лэрри от ворот поворот.

Ее рот открылся еще шире. Эмили была удивлена всем, что рассказал старик. Она думала, что ее хозяин был джентльменом... ну, если не принимать во внимание его голос, который временами, как ей казалось, был немного грубоват. Но в основном он говорил как джентльмен; когда отдавал приказания, он говорил как джентльмен.

Девушка тихо спросила:

— А... а несчастный случай с хозяйкой?

— А, это. Это было весьма странно, а произошло очень просто. Однажды среди ночи она зачем-то спустилась вниз, поскользнулась на одной из плит на кухне и вывихнула что-то в спине. Ее нашли на следующее утро. Все думали, что она умрет.

— Все так просто?

— Да, девочка, так просто. Доктор сказал, что Рон сильно ударилась. Сначала она могла немного двигаться, потом стало хуже, а теперь... теперь она будет там, пока ее не вынесут.

И снова они смотрели друг на друга, пока Эмили не повернулась к маслобойке:

— Ой, я забыла. Но может быть, я достаточно крутила?

— Мы скоро увидим. — Старик поднял крышку, потом кивнул ей и слабо улыбнулся, говоря: — Сойдет, совсем неплохо. Оно, конечно, цвета хлопка, но достаточно густое.

— О, слава тебе Господи! А как быть с водой из него, то есть я имею в виду пахту.

— А... Кон любит ее. Я бы на твоем месте заставил сестру пить ее, это полезно при ее болезни, а остальное пойдет свиньям.

Эмили резко повернулась к нему:

— Болезнь? Какая болезнь?

— Чахотка. Ведь малышка больна ею, правда?

— Люси? Чахоткой? Нет, нет.

— Ну если ее кашель не указывает на чахотку, то, значит, я никогда не слышал, как кашляют чахоточные больные.

— Вы думаете, что это чахотка? — испуганно прошептала Эмили.

— Конечно. Разве ты не знала?

— Нет. Ну я знала, я чувствовала, что она больна, но думала, что это что-то вроде малокровия, но только не чахотка, не чахотка.

— Лучше попроси доктора осмотреть девочку, когда он зайдет в следующий раз. Это обойдется тебе в пару шиллингов, но это стоит того.

— Да, конечно, я так и сделаю. Спасибо. — Потом Эмили вдруг воскликнула:

— Ой, пирог. Я забыла про него. Я оставила его в духовке. Я потом вернусь и закончу. — Она уже убегала, когда старик ласково сказал:

— Не суетись. Я займусь этим. И я буду поддерживать огонь для воды. Ты сможешь вымыть посуду, когда у тебя будет время.

— Спасибо. Спасибо.

Она побежала через двор фермы, через арку в сторону кухни. В голове у нее перепуталось все только что узнанное: ее хозяин не джентльмен; ее хозяйка, вышедшая замуж за помощника на ферме; а ее отец был полковник. Потом снова ее хозяин, ухаживавший за дочерью миссис Рауэн. Да еще пирог из крольчатины! Ой! А вдруг он подгорел? И Люси, ее Люси больна чахоткой.

Когда Эмили ворвалась на кухню, она чуть не сшибла Ханну Рауэн, от чего ее спасла вытянутая рука Лэрри Берча.

— Ой. Ой! Кто-то торопится.

— Ох, извините, миссис Рауэн. Я очень сожалею, миссис Рауэн, очень сожалею. Но это все из-за пирога с крольчатиной. — Она быстро двигалась по кухне, указывая на духовку.

Эмили подняла тяжелую железную задвижку и открыла духовку, затем облегченно вздохнула и, повернувшись, сказала:

— Все нормально, он еще не допекся.

Лэрри Берч и Ханна Рауэн посмотрели на нее, потом друг на друга и одновременно расхохотались. Закрыв рукой глаза и опустив голову, Эмили тоже рассмеялась; в отличие от Люси она не сдерживала смех.

— Ну хорошо, я могу сказать о ней одно, — сказала Ханна Рауэн, глядя на Лэрри Берча, — по крайней мере, она очень быстро открывает двери и очень заботится о своей выпечке... До свидания, девочка.

— До свидания, миссис Рауэн.

— И тебе до свидания. — Ханна кивнула Люси, которая сидела возле раковины, и добавила: — Не оставляй ни одного глазка в картофелинах, или они будут подмаргивать тебе со сковородки.

Люси засмеялась, откинув голову.

Женщина вышла во двор, говоря через плечо:

— И вы сказали, что Кон сейчас работает там внизу, а что он там делает? Эти поля полны валунов и заросли папоротником.

Закрывшаяся дверь заглушила их голоса, а Эмили, повернувшись к Люси, воскликнула:

— Ты еще не закончила с овощами?

— Я уже заканчиваю, Эмили.

Девушка хотела сказать: «Пошевеливайся», но сдержалась и посмотрела на сестру, отмечая светлые волосы, перехваченные выцветшей лентой, узкие плечи и худое тело. Сама она тоже была худой, но худоба Люси была другой. Люси была болезненно худой. А ведь только сегодня утром она говорила себе, что Люси начала поправляться. Ее лицо казалось круглее. Неужели у нее эта болезнь? Ведь люди мрут от нее как мухи. Но больные кашляют кровью. У Люси, к счастью, такого не было. Эна Блейк с их улицы умерла, когда ей было семнадцать, а Джон Перли, живший за углом, умер, только начав работать. Но они оба кашляли кровью, она видела это. Их мама всегда говорила, что кашель Люси не постоянный и вызван нервозностью и малокровием.

Эмили медленно подошла к сестре и, обняв ее рукой за плечи, наклонилась к ней и спросила:

— Ты в порядке?

— О да, о да, Эмили. Сейчас я чувствую себя хорошо и больше нет усталости. А ты как?

— А я всегда чувствую себя хорошо.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Девушка и представить себе не могла, что с ней будет, если с Люси что-нибудь случится. Люси была не просто сестрой, она была для нее... ну, как ребенок. Эмили заботилась о ней с тех пор, как та была еще младенцем.

Вернувшись к столу, чтобы приготовить пудинг, она начала молиться, произнося молитвы, которые слышала от методистов в комнате миссис Мак-Гиллби, поскольку они казались ей более убедительными, более приближенными к Богу, чем те, которые она выучила в школе.

Было уже восемь часов вечера; Эмили вымыла кухню и накрывала стол для завтрака на следующее утро. Девушка поставила только два прибора. Они предназначались для хозяина и Кона, как она привыкла его называть. Эбби Ридинг не питался вместе с семьей; он даже не приходил к двери, чтобы забрать свою еду. Ей приходилось относить ему пищу в его жилище над конюшнями. Она и Люси завтракали после всех. В обеденное время и к ужину она накрывала стол для хозяина и Кона в столовой.

Закончив, девушка взглянула на Люси, та сидела у огня и дремала.

— Иди наверх и ляг в постель; я скоро приду.

— Я не хочу подниматься наверх одна, Эмили.

— Ты чего-то боишься?

— Нет, не боюсь, но идти слишком далеко.

— Ну не глупи. — Она подошла к младшей сестре, помогла ей подняться со стула и попросила: — Давай иди; ты уснешь, прежде чем твоя голова коснется подушки.

Когда Люси выходила из кухни, вошел Лэрри Берч и сказал:

— Спокойной ночи, Люси.

И та ответила:

— Спокойной ночи, сэр.

В это время Эмили высыпала ведро угля в очаг и не прекратила работу. Потом взяла большой чайник и выплеснула его содержимое на угли, затем отступила и закашлялась, когда от темной массы с шипением поднялся пар.

Она уже мыла руки, когда он заговорил:

— Подойдите сюда и присядьте, Эмили, я хочу с вами поговорить.

Девушка быстро оглянулась, схватила полотенце, висевшее над раковиной, послушно подошла к столу и села, вспомнив на мгновение кухню в Пайлот-Плейс и Сепа, сидящего за столом. Но мистер Берч совершенно не был похож на Сепа. Новый хозяин был намного интереснее, выше и не такой коренастый, к тому же он держался очень прямо. Она иногда думала, что его спина кажется слишком прямой, а его шея, казалось, вытягивается из воротника. Однако сейчас, когда Эмили смотрела на него, мистер Берч напомнил ей Сепа: плечи его были опущены, голова слегка наклонена так, что его подбородок почти касался груди. Он выглядел усталым, вернее, был таким же усталым, как она.

Не поднимая глаз, Берч сказал:

— Эмили, вы не должны терять время, расчесывая волосы своей хозяйке или купая ее.

— Не делать этого, сэр? — В голосе девушки звучало крайнее удивление. Она увидела, как он поднял голову и, глядя ей в глаза, сказал:

— Нет, Эмили. — Потом, поерзав в кресле, он положил руки на стол, сцепил их и, склонив голову набок, сказал: — Я должен сказать вам кое-что. Ваша хозяйка вполне способна расчесать себе волосы и обмыться. У нее не действуют ноги, но руки и верхняя часть в полном порядке. До сих пор она совершала эту часть туалета сама. Все, что от вас требуется, это принести ей воду и полотенца, застелить постель и поддерживать порядок в комнате.

Эмили сидела, с застывшим лицом, крепко сцепив руки на коленях, а потом спросила:

— А если она потребует, чтобы я это делала, сэр?

— Скажите, что я разрешил вам проводить только полчаса в ее комнате, кроме тех дней, когда вы убираете помещение, а это нужно делать только один раз в неделю. Делайте только то, о чем я вам сказал, а потом уходите.

— А если она рассердится?

— Да пусть!

Эмили уставилась на него, потому что Берч почти кричал. Она увидела, что он настолько крепко сцепил пальцы, что их суставы побелели.

Он снова опустил голову, и в кухне наступила тишина, только слабое шипение все еще доносилось из очага.

Когда Лоренс Берч поднял голову, он серьезно посмотрел на Эмили и заговорил. Его голос был спокойным, он говорил медленно, со значением:

— Есть кое-что, что вам необходимо знать о нас, Эмили. Я не сомневаюсь, Эбби уже рассказал вам обо мне и моем положении в этом доме.

Она не смогла сдержать румянец, заливший ей лицо, и заморгала, а он продолжал:

— Да, я так и думал. Вы можете верить, чему хотите, но вот что я вам скажу: Эбби - ожесточенный старик, неудачливый ожесточенный старик, который считает, что я узурпировал его место здесь. Более того, он всегда обожал мою жену, ведь она выросла на его глазах. Но что бы ни говорил по этому поводу Эбби Ридинг или кто-либо другой, меня это абсолютно не волнует. — При последних словах интонации его голоса стали вызывающими, из чего Эмили поняла, что в данном случае Берч говорит неправду. Люди не впадают в бешенство из-за чего-то, что их не раздражает, а то, что о нем говорили, явно действовало ему на нервы. И это было вполне естественно.

Она разжала руки, лежавшие на коленях, и откинулась на спинку стула. Странно, но у Эмили было полное ощущение того, что она снова на Пайлот-Плейс и что напротив нее Сеп, поскольку сейчас она испытывала те же чувства к этому человеку, что раньше испытывала к Сепу. Ей было его жалко, из чего следовало то, что он нравился ей. Может быть, Берч и выскочка, как сказал старик Эбби, но она уже начинала понимать, что ему приходилось слишком со многим мириться.

— В любом случае, — он дернул головой, — меня не волнует Эбби. Я просто хочу, чтобы вы знали, как обстоят дела. Вы будете получать указания от меня... И я должен предупредить вас кое о чем еще... должен рассказать вам. Из-за своей болезни моя жена страдает от нервных срывов. В такой ситуации она вполне может схватить что-нибудь и запустить этим в вас. Если это случится, вы не должны показывать ей, что боитесь, или выбегать из комнаты. Знаете, что нужно сделать? — Он наклонился к ней через стол и, понизив голос и с язвительной улыбкой на губах, сказал: — Если она это проделает, пригрозите ей, что запустите чем-нибудь в нее, и сделайте вид, что вы собираетесь это сделать. Вы меня понимаете?

Да, Эмили поняла его. Берч говорил о том, что она может швырять чем попало в хозяйку, если та слишком перевозбудится. Тогда уж точно она потеряет работу, стоит только замахнуться.

Как будто прочитав ее мысли, он сказал:

— Не волнуйтесь о ее реакции, если она поймет, что запугала вас, то с вами будет покончено. Я имею в виду вашу возможность справиться с ней. На этом попалась Крисси... та девушка, что была до вас. Она ей уступила, показала, что боится ее. — Берч снова замолчал, а потом широко улыбнулся. — Но что касается вас, Эмили, мне почему-то кажется, что вы не испугаетесь, ни ее, ни кого-либо другого. Я прав?

Она сжала губы и заморгала, затем, улыбнувшись, ответила:

— Да, я никому не позволю вытирать об меня ноги, сэр. Однако я не представляю, — она снова сжала губы, — я не представляю себя швыряющей что-то в хозяйку.

Лоренс Берч тихо рассмеялся, широко раскрыв рот, а в углах глаз собрались морщинки. Эмили обратила внимание на его красивые ровные зубы.

Успокоившись, он покачал головой.

— Я очень рад, Эмили, что вы приехали сюда. Да, вот еще что. Не удивляйтесь, если обнаружите ее дверь запертой: иногда она не хочет, чтобы к ней входили.

— Заперта! — У Эмили округлились глаза. — Но как мадам может запереть дверь, сэр? Ей не дотянуться до замка.

— А ей это и не надо. Надеюсь, вы заметили деревянные петли по обеим сторонам двери.

— Да, сэр, заметила.

— А деревянную доску, прислоненную к стойке кровати?

Ее глаза расширились еще больше.

— Я знала, что это засов, который вставляют в петли, но не могла понять, какой от него толк в данном случае.

— О, от него большой толк, Эмили. Моя жена любит побыть в одиночестве, особенно в тех случаях, когда ее нервы на пределе. Тогда она проталкивает засов в петли и блокирует дверь. Это очень просто сделать с того места, где она сидит. — Теперь его улыбка стала циничной. — Мадам это придумала сразу же, как только слегла. — Берч вздохнул. — Я думаю, что это можно понять; она не привыкла, чтобы люди входили в ее комнату без приглашения. Иногда ее дверь бывает закрыта целый день. Если такое случится, то продолжайте работы по дому, как обычно. В конце концов, она уберет засов.

"Ну и ну!» — Она сказала это про себя. Бывают же на свете странные люди! В то же время, если кого-то воспитывали в одиночестве, то засов может быть единственным средством побыть в одиночестве, когда это необходимо. Эмили полагала, что это можно понять.

И именно это слово он произнес теперь.

— Вы понимаете, Эмили? — спросил он.

— Да, сэр.

— Хорошо. Ну а теперь отправляйтесь отдыхать. Я уверен, что вам хочется спать. Спокойной ночи. — Он поднялся из-за стола и молча покинул кухню.

Эмили смотрела через комнату на дверь, которая только что закрылась. Нередко кажется, что достаточно иметь много денег и большой дом, чтобы быть счастливым. Вот у мистера Берча есть и то и другое, но он абсолютно несчастлив. Он платил слишком высокую цену за свою жажду богатства, если можно так сказать. Эбби говорил кое-что еще, и глубоко в душе Эмили знала, что это правда: ее хозяин не был настоящим джентльменом, потому что ни один джентльмен ни при каких обстоятельствах не посоветует служанке швырять вещи в свою жену. Джентльмен, скорее всего, велел бы ей мириться с поведением жены, а если тебе не нравится, то тебя здесь не держат. Нет, Эбби был прав, хозяин не был джентльменом. И еще одно доказывало это. Когда Берч сидел за столом, его манера говорить была очень простой. Но от этого он не стал хуже в ее глазах.

Глава 2

Эмили проработала в Крофт-Дин Хаус месяц, когда попросила давать ей свободные полдня по понедельникам, вместо воскресений, поскольку ей бы хотелось навещать тетушку в Гейтсхеде.

Девушка не решалась напомнить хозяину, что он обещал, что она часто будет посещать город, когда вез их с рынка в Феллберне через город в тот первый день. За прошедшие четыре недели он много раз ездил в город на своей двуколке или в фургоне, но он ни разу не предложил ей перенести свои свободные полдня и поехать с ним. Однако, когда Эмили попросила перенести ее выходной, Берч не возражал.

И теперь утром в понедельник она тщательно убиралась, чтобы успеть до одиннадцати часов, поскольку в это время двуколка должна была выехать со двора.

Девушка быстро поднималась по лестнице в сторону комнаты хозяйки, когда встретила Люси, которая несла поднос с завтраком, широко расставив руки.

Эмили остановилась на первой лестничной площадке и внимательно смотрела, как та спускалась. Потом неожиданно воскликнула:

— О, осторожней! — Она подхватила поднос, падающий из рук Люси, а девочка прислонилась к перилам.

— В чем дело?

— Она ругалась на меня.

— Каким образом?

— Да по-всякому. Она назвала меня тупой и... и безмозглой.

— Это правда?

— И она продолжала ругаться.

— Что она говорила?

— Ну, вроде того, что мы не будем здесь долго править. Потом она спросила, кто украл пирог и спрятал в ее комнате?

Эмили поставила одну ногу на следующую ступеньку, поддерживая поднос коленом, и воскликнула:

— Не может быть!

— Может.

— Она знает, что это сделал Кон.

— Мадам сказала, что это не он, а я.

Эмили покачала головой. На прошлой неделе было много шуму из-за того, что целый пирог с беконом и яйцами, который она приготовила на ужин, пропал из кладовки, девушка сразу же обвинила в этом Кона.

— Что ты сделал с пирогом? — спросила она у него.

А он ответил совершенно невинным голосом:

— Какой пирог?

— Пирог с беконом и яйцами, который я приготовила на ужин в предыдущий вечер.

Кон клялся и божился, что не брал пирог, когда Берч вошел на кухню. Эмили сообщила хозяину о пропаже пирога, а он, посмотрев на юношу, сказал:

— Не начинай снова, Кон. Ради Бога! Не начинай свои шуточки снова.

А Кон заплакал, и последовала ужасная сцена, когда хозяин кричал на него:

— Перестань отрицать, Кон. Признайся. Почему ты воруешь еду? Ты ведь можешь прийти и набивать пузо, пока не лопнешь. — Он повел рукой, как бы охватывая всю кухню, а потом указал на кладовую и рявкнул: — Иди туда и отрежь большой кусок бекона, положи его на сковородку, но делай это открыто.

Эмили была очень расстроена, большей частью из-за того, что стала свидетельницей того, как высокий молодой человек бессильно плакал, как ребенок. Когда хозяин ушел с кухни, она подошла к Кону, обняла рукой за плечи, как ребенка или как Люси, а он прислонился головой к ее шее и обнял ее за талию. Как это ни странно, девушка не почувствовала смущения, потому что этот парень был ребенком.

Когда Кон успокоился и вытер глаза, он сказал ей:

— Я не брал его... Эмили. Все говорят, что это я... беру вещи только потому, что раньше я всегда прихватывал кусок пирога с собой в постель. Я люблю есть, Эмили... я очень люблю... есть, Эмили.

А она ответила:

— Да, я знаю, Кон. Бери в кладовке все, что захочешь, только предупреждай меня.

После этих слов он внимательно посмотрел на нее, потом медленно повернулся и вышел, оставив ее в полном недоумении.

Эмили вернула поднос Люси и сказала:

— Иди. Держи его крепко и не обращай на Рон внимания. Я ведь рассказала тебе, о чем говорил хозяин, помнишь?

— Эмили.

— Что теперь?

— Лучше я расскажу тебе сейчас, потому что иначе это расскажет она. Я была в гардеробной, и меня затошнило, и мне пришлось воспользоваться полотенцем. Она услышала, что со мной, и начала обзывать меня.

Эмили на минуту закрыла глаза.

— Ты даже не притронулась к завтраку. Ты что, ешь украдкой?

— Нет, Эмили. Но меня тошнит время от времени.

— Когда ты вернешься вниз, я дам тебе немного соды. А сейчас иди.

Эмили начала медленно подниматься по ступеням. Жизнь стала очень беспокойной, постоянно что-то было не так. Эмили вспоминала жизнь на Пайлот-Плейс, как праздник, который приснился. Тогда она не понимала, какой была счастливой, особенно когда она самостоятельно вела хозяйство. Боже, если бы только Сеп был жив... Как бы она хотела перестать думать о Сепе.

Эмили выпрямила спину, когда постучала и вошла в комнату хозяйки. Но, прежде чем она успела закрыть дверь, Рона Берч закричала на нее:

— Эта ваша сестра, она просто неловкая идиотка. Посмотрите, что она натворила: она разлила воду по всей кровати.

Эмили перевела взгляд с постели на большой стеклянный кувшин, в котором обычно находилась питьевая вода. Потом она подняла глаза на хозяйку и внимательно посмотрела на нее. Девушка знала, что Люси не разливала воду, потому что Люси сказала бы ей, точно так же, как сказала, что ее тошнило. Рона Берч сама это сделала нарочно, поскольку знала, что они спешили закончить работу, чтобы уехать на двуколке в одиннадцать часов.

— Ну же! Снимите белье с постели. Принесите чистое. Поднимите кувшин.

— Моя сестра не переворачивала кувшин, мадам. — Эмили трясло, когда она говорила это.

— Что! Что вы сказали?

— Вы слышали, что я сказала, мадам. Моя сестра не проливала воду на вашу постель.

— Да как вы смеете! Как вы смеете! Немедленно поменяйте белье и принесите мне чистую ночную рубашку.

— Я сделаю это после того, как вы умоетесь, мадам, на случай, если вдруг произойдет еще один... несчастный случай.

— Ты, наглая дрянь! — Когда хозяйка протянула руку и схватила со столика тяжелую книгу в толстом переплете, Эмили подняла голову и крикнула:

— Только киньте этим в меня, и я швырну ее в вас обратно, мадам. И уж моя цель будет лучше, чем ваша.

Девушка стояла, тяжело дыша, а Рона Берч упала на подушки, на ее лице отразился подавляемый гнев в сочетании с огромным удивлением. Она открывала и закрывала рот, подобно рыбе, гнев душил ее, сдерживая поток слов, готовый вырваться из ее рта. Но наконец, они прорвались - грязные слова, проклятия, ругательства, непристойности, которые Эмили старалась не замечать, когда слышала их на Кредор-стрит или от пьяных женщин, дерущихся в сточной канаве, или от мужчин, бредущих по улице поздно вечером в пятницу.

Теперь уже девушка раскрыла рот, она была потрясена и не верила своим ушам. И это была леди! Можно сомневаться относительно того, что ее хозяин джентльмен, но не было никакого сомнения, что ее хозяйка по рождению и воспитанию была леди. Но леди с грязным ртом. Рона Берч была сумасшедшей, это точно. Хозяин велел ей противостоять ей. Да, она могла противостоять ей, когда та кидала в нее разные вещи, но она была бессильна против таких слов.

Голос Роны Берч достиг предела интенсивности, и Эмили пятилась, не зная, что делать. Но дверь вдруг распахнулась, и вошел Лэрри Берч, крича жене:

— Заткнись! Прекрати сейчас же, женщина!

Эмили увидела, как хозяин схватил жену за плечи и начал грубо трясти до тех пор, пока ее голова не начала болтаться, а ее голос сменился тяжелым дыханием.

Совершенно неожиданно он отпустил ее, и она упала на подушки, а в ее глазах, которые иногда были бесцветными, отражалась вся бездна ненависти, которая, казалось, поднималась из них, подобно испарениям.

Затем, словно забыв о присутствии Эмили, она заговорила медленно и тихо:

— Ты! Ты, низкий мерзкий тип. Ты, вонючий погонщик скота! Ты, конечно, нанимаешь на работу самые отбросы. Она набросилась на меня; она угрожала мне; и это ты научил ее так поступать, не правда ли? Ты запретил ей причесывать меня и ухаживать за мной, а когда она велит сестре пролить на меня воду, а я прошу ее привести все в порядок, что я получаю? Угрозы. Она угрожала мне. Но надеюсь, это не повлияет на твое мнение, дорогой Лэрри? Ты считаешь ее хорошей работницей. Мы не должны ее расстраивать, ведь правда... А хорошо ли она работает в постели, Лэрри?

Губы Рон не успели закрыться, когда он со всего размаха ударил ее по щеке.

Эмили вскрикнула, он повернулся к ней и рявкнул:

— Уходите! Уходите!

И девушка ушла.

Оказавшись на площадке, она остановилась, закрыв лицо руками. Мистер Берч ударил мадам. Конечно, она заслужила это. Эмили видела, как женщин избивали до синяков и за меньшую провинность. Но те были простыми людьми, отличающимися от леди и джентльменов.

Ей хотелось убежать к себе в мансарду, побросать вещи в корзину и покинуть это место. Что-то было здесь не так. Она не понимала что, но ощущала это что-то, и не только сейчас. И это ощущение вызывало у нее беспокойство. До нее доносился голос хозяйки, говорившей ровным тоном и без намека на слезы:

— Ты пожалеешь, мистер Берч, ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Обещаю тебе, ты еще пожалеешь.

— Я не буду жалеть об этом. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что связался с тобой. И мне нужно было покончить с этим раньше. Ты отвратительная! Ты знаешь об этом? Прогнившая насквозь и мерзкая.

— Ты изменил свое мнение с тех пор, как связался со мной, не правда ли? Но и тогда тебе нужна была не я, а ферма и дом. Да, ты очень хотел заполучить этот дом, не так ли? — «Это прекрасный дом, мисс Фаллуэлл, — так ты говорил. — Красивый дом. От него исходит очарование».

— Да. — Его голос стал резким, когда он воскликнул: — А ты пригласила меня внутрь. Ты очень хотела заполучить меня в дом, а еще больше - в свою комнату.

— Да, да, я очень хотела, Лэрри; но тебя нельзя было соблазнить. Нет. Знаешь, я часто думала, что жаль, что ты не можешь забеременеть и заставить меня жениться на тебе. Но ты сделал лучше. Ты держал меня на расстоянии и подзадоривал, встречаясь по воскресеньям со своей дорогой Лиззи. Лиззи не имела шанса противостоять обаянию Крофт-Дин Хаус, ведь так? А теперь ты хозяин всего, что можешь обозреть глазом, от основания до мансарды...

— Прекрати! Прекрати, Рона, я тебя предупреждаю. Но ты права в одном. Как ты говоришь, я хозяин дома, и ты ничего не можешь с этим поделать, абсолютно ничего.

Эмили ожидала услышать ответ хозяйки, а когда ничего не услышала, руки девушки задрожали. Может, он пытается ее задушить? Она чуть не подпрыгнула, услышав визгливый истерический смех и прорывающийся сквозь него голос, кричащий:

— Хозяин! Хозяин! Ой смех! Если бы ты только видел себя, как вижу тебя я, ты бы тут же умер, и вовсе не от смеха. Хозяин говоришь? Тебя ждет сюрприз, Лэрри. Скоро ты получишь такой удар, что захочешь, чтобы тебя заживо похоронили.

— Ты сумасшедшая. Ты сошла с ума, женщина.

— Тебе бы хотелось так думать, да, Лэрри? Но я в здравом рассудке точно так же, как ты. — Она больше не смеялась, в голосе звучала тоска, отчаянная тоска. — Удивительно, что я не сошла с ума, лежа здесь все эти годы, но я решила, что не поддамся. Не знаю, сколько мне еще осталось, но я надеюсь прожить достаточно долго, чтобы увидеть твое падение, возвращение туда, откуда ты пришел.

— Я боюсь, что тебе придется слишком долго ждать, Рона.

— Не так долго, как ты думаешь, Лэрри.

Эмили потрясла головой. Теперь они говорили с самыми обычными интонациями, но смысл того, что они говорили, был намного ужаснее, чем когда они кричали друг на друга. Люси была не единственной, кто чувствовал тошноту.

Эмили тихо повернулась и пошла вниз на кухню, где увидела Кона, стоящего возле очага. Он смотрел на сияние огня, как будто бы не осознавая, что кто-то еще находится на кухне, но, когда девушка уселась у стола, он тихо сказал:

— Ты ведь не уйдешь, Эмили? — Когда она не ответила, Кон повернулся, подошел и встал перед ней, а она смотрела на него, подняв голову. На лице юноши было то самое выражение, которое делало его похожим на маленького ребенка. Он тихо сказал в своей замедленной манере: — Не уходи... Эмили. Она больна. Она говорит... совсем не то, что... думает. И... и ты нам нужна. И Лэрри ты нужна. Он говорит, что ты лучше, чем... Крисси и Бетти... вместе взятые. Он говорит, что... у тебя есть... голова на плечах. И ты нравишься Эбби. А Эбби... не все нравятся. Ты нравишься Ханне, Ханне Рауэн. Она сказала Лэрри... что ему повезло и мы не должны отпускать тебя. И еще... есть Люси. — Он повернулся и посмотрел на Люси, сидевшую с зажатыми между колен руками. — Воздух полезен для... Люси. Не уезжай, не надо, Эмили.

Из глаз девушки хлынули слезы, она старалась проморгать их, но ей пришлось вытереть лицо фартуком, а потом она сказала:

— Все нормально, Кон, все нормально. Не волнуйся.

Эмили все еще вытирала слезы, когда кухонная дверь открылась и вошел Лэрри. Он сразу же обратился прямо к Кону:

— Иди наверх. Сними с постели верхние простыни и дай ей сухие. Потом посиди с ней. Я скоро вернусь.

— Хорошо, Лэрри.

Когда Кон послушно вышел из комнаты, Лэрри посмотрел на Эмили, которая теперь стояла на коленях перед очагом и выгребала угли из-под решетки на совок, и спросил:

— И что вы решили делать?

Она перестала выгребать угли, повернулась и посмотрела на него.

— Если вы хотите, чтобы я осталась, то я останусь.

Теперь Берч стоял сбоку от нее и неожиданно присел на корточки так, что их лица оказались на одном уровне, и внимательно посмотрел на девушку.

— А вы хотите остаться? Конечно, я бы хотел, чтобы вы остались. Вы справляетесь с ней лучше, чем кто-либо еще до вас.

Разум Эмили спрашивал: «Неужели? Ну, хорошо, хозяин, вы обманываете меня». Однако она не сказала это вслух, а просто посмотрела на него, а он продолжал:

— Вы видели, с чем мне приходится мириться. Это как хождение по туго натянутому канату. Никогда не знаешь, что она выкинет в следующую минуту.

— Зря вы ее ударили.

Лэрри уставился на нее, слегка открыв рот, а Эмили смотрела на него. Она поняла, что с этого момента отношения их изменились. Девушка не знала, каким образом, но тот факт, что она осмелилась сказать ему, что он не должен был бить жену, каким-то образом разрушил барьер между ними. И странно, Эмили не воспринимала его больше, как человека другой породы, она смотрела на него, как на обычного мужчину, такого же, как Сеп Мак-Гиллби. Но все же нужно помнить, что миссис Мак-Гиллби никогда так грязно не ругалась. Миссис Мак-Гиллби никогда не стала бы вести себя так, как та, наверху.

Лоренс Берч издал звук, похожий на смех, и, медленно покачав головой, сказал:

— Знаете, Эмили, вы единственное живое существо, с которым я разговариваю впервые за многие годы; те, из которых я вышел, принадлежащие к моему классу, смотрят на меня как на выскочку, а те, кто занимает более высокое положение, смотрят на меня сверху вниз и тоже как на выскочку. И те и другие ждут не дождутся, когда я свалюсь со своего насеста. Но вот здесь — он постучал по своему лбу — есть когти, которые крепко удерживают меня на насесте, и я еще могу отбиваться. Что скажете?

Сначала она ничего не ответила. Эмили понимала, что под насестом он подразумевал дом и ферму и он гордился тем, что является их хозяином. Вот что заставило его изображать из себя джентльмена. Но Берч не подходил для этого; он не мог сдерживать себя все время и, когда срывался, становился простым парнем, каким и был. Она осознала, что простой парень в нем ей нравится больше, чем джентльмен, которого он изображал.

— Я буду поддерживать вас в этом, — сказала она ровным голосом, — но вам придется побороться.

Все еще глядя друг на друга, они поднялись, и Берч тихо сказал:

— Идите и переоденьтесь. Мы сейчас же поедем. Мне лучше сейчас побыть подальше от этого места. Кон посмотрит за ней, пока мы не вернемся.

Лоренс повернулся и посмотрел на Люси. Не то чтобы он забыл о ее присутствии, но он считал, что может говорить при ней все. Эмили казалось, что он воспринимает Люси, как неотъемлемую часть самой себя.

Поднявшись в комнату, сестры переоделись. Они умылись на кухне; это было намного удобнее, чем таскать воду наверх.

Когда Эмили сняла платье, она приподняла нижнюю юбку и отколола маленький мешочек, в котором находился соверен. Она уже все объяснила Люси относительно часов и денег. Однажды ночью они разрезали три носовых платка и зашили каждый соверен в маленький мешочек, а потом тщательно пришили их с равными интервалами, как пуговицы, к ленте на ее нижней юбке. Часы она тоже зашила в мешочек, но он был приколот к ее нижней рубашке.

Время от времени девушка доставала часы из мешочка, и они обе рассматривали их. Только прошлой ночью сестры смотрели на них при свете свечей, и Эмили сказала Люси:

— Что же мне с ними делать? Я даже не осмелюсь носить их.

Люси хмыкнула и сказала:

— Осмелишься в день своей свадьбы; ты сможешь сказать, что твой муж купил их тебе в качестве свадебного подарка.

После этих слов Эмили толкнула Люси на кровать и упала рядом, и обе пытались хохотать как можно тише. Потом она посмотрела на Люси.

— Подумать только, какие мысли приходят в твою голову. Еще говоришь о моей свадьбе! Годы пройдут, прежде чем я выйду замуж, а может, и вообще не выйду. Но какое это имеет значение, когда у нас есть крыша над головой? Никогда не вешай носа, да? — И снова они упали на кровать и рассмеялись.

Сейчас, держа Люси за руку, Эмили сказала:

— Я собираюсь купить тебе шерстяные шаровары и шерстяную верхнюю рубашку.

— Верхнюю рубашку?

— Да, типа фуфайки.

— Ой, это было бы здорово. Шерстяные?

— Шерстяные, чтобы тебе было тепло. А если мы найдем в Гейтсхеде магазин подержанных вещей, то мы посмотрим там и жакет для тебя. И для меня тоже, потому что сквозь мой старый жакет можно даже увидеть ветер.

— Эмили.

— Да, в чем дело? — Эмили стояла, слегка согнув ноги в коленях, чтобы увидеть свое отражение в зеркале, стоящем на низком туалетном столике, и прикалывала шляпку.

— Ты ее боишься.

Она перестала проталкивать булавку в шляпку и посмотрела на свое отражение в зеркале; потом склонила голову набок.

— Нет, во всяком случае надеюсь, что ей не удастся меня запугать. Если она снова начнет свои фокусы, я сделаю так, как он говорит, и перешвыряю в нее все, чем она запустит в меня.

Эмили продолжала разглядывать свое отражение. Она поправилась, ее лицо округлилось, ее щеки порозовели. Была ли она хорошенькой? Все об этом говорили... Ха! Ну и вопросики она себе задает в такое время и в такой день, после всего, что произошло. Была ли она хорошенькой! Ха!

Девушка выпрямилась и разгладила свой жакет. Было приятно слышать, что ты хорошенькая, но, чтобы быть действительно хорошенькой, нужно иметь хорошую одежду и носить туфли, а не ботинки. Эмили посмотрела на свои ноги. Вот что она сделает сегодня - она купит себе пару туфель! Да, вот что она сегодня сделает! Ей нужно было чем-то себя порадовать, чтобы хоть немного забыть то, что произошло. Она потратит деньги и черт со всеми!

— Пошли. — Эмили схватила Люси за руку, потом остановила ее, когда та двинулась к двери, и, приблизив к ней голову, сказала:

— У нас сегодня выходной, и мы с тобой разгуляемся. Запомни это, Люси Кеннеди. Ты слышишь меня? Мы будем получать удовольствие и забудем об этом месте и обо всех невзгодах.

Ее лицо сморщилось от смеха, а Люси прижалась к ней. Сестры посмотрели друг на друга любящими глазами и спустились по лестнице, настроенные хорошо провести короткий период свободы.

Они приехали на рынок в Феллберне около двенадцати часов. Поездка была прекрасной; солнце светило всю дорогу; воздух был морозным, но приятным. Два случая, произошедшие в дороге, привели Эмили в недоумение и снова заставили подумать о Коне. Она вспомнила свое первое впечатление - как о человеке, не способном держать свои руки при себе. Однако это было не так. Во всяком случае, относительно ее самой и Люси. Девочка была больше чем в восторге от него.

Первый случай произошел, когда они проезжали мимо погонщика скота, который сидел на краю канавы, а стадо паслось за ним. Он закричал:

— Привет, Лэрри, как делишки? — Она была удивлена фамильярностью мужчины и реакцией мистера Берча, который сказал своим обычным голосом:

— Неплохо, Джо. Могло быть и хуже.

— Это точно, это точно, — ответил мужчина. Потом, когда коляска проехала мимо него, Джо крикнул им вслед:

— Как Кон? Давненько его не видел.

Эмили взглянула на мистера Берча. Он смотрел на дорогу и даже не пытался ответить.

Когда они проезжали через деревню, Эмили увидела девушку, стоявшую перед кузницей. В каждой руке у нее было по деревянному ведру. Ведра были пустыми, но казалось, что они тянут ее к земле и немного назад своим весом. Эмили поняла, что причиной этого был большой живот, указывавший на приближение родов. Она тоже обратилась к мистеру Берчу:

— Эй, привет! — Но на этот раз Лэрри Берч только посмотрел на нее, не говоря ни слова. Когда он дернул вожжи, чтобы ускорить бег лошади, до них донесся ее голос. — Скажите Кону, что в один из ближайших дней я приду повидать его.

При этих словах он резко развернулся и свирепо посмотрел на девушку. Эмили тоже повернулась и увидела, что девушка смеется.

Люди на улице смотрели на двуколку, но, как и в тот день, когда Эмили впервые проезжала здесь, делали вид, что не знают его.

Коляска выехала из деревни и двигалась по крутому изгибу дороги над карьером, когда Берг наконец заговорил.

— Она лгунья, эта девица. Она гуляла с большим числом мужчин, чем дней в неделе. Кон никогда не притрагивался к ней. Я хочу, чтобы вы этому верили. — Он повернулся в ее сторону. — Он не такой. Влюбчивый - да, но по-своему. Это не Кон. Но она так утверждает, и ничего не поделаешь.

Эмили могла поверить в это, но не ответила, поскольку ее это не касалось... «У нее было больше мужчин, чем дней в неделе» — так он сказал, и она вполне допускала это в отношении той девицы, потому что она выглядела вульгарно и грубо и не походила на простушку, которую можно легко заманить в ловушку.

На рынке мистер Берч помог им выйти из двуколки и сказал:

— Будьте здесь ровно в половине четвертого. Я хочу вернуться домой до темноты. Но если меня не будет, когда вы вернетесь... то просто подождите немного. Он слабо улыбнулся. Я поеду в Уошингтон. У меня там дела.

— Да-да, хорошо. Мы придем сюда к половине четвертого. До встречи, сэр.

— До встречи, Эмили. До встречи, Люси.

— До встречи, сэр.

Когда сестры шли по тротуару, у Эмили было ощущение, что мистер Берч стоит и смотрит им вслед, и, когда они дошли до верхнего края улицы перед поворотом на главную улицу, она оглянулась, чтобы проверить свою правоту. Он действительно стоял около лошади и смотрел в их сторону. Эмили не знала, что на нее нашло, но она подняла руку и помахала ему. Потом ей хотелось провалиться сквозь землю из-за своей глупости и неуместной смелости. Но, через долю секунды, она увидела, как мистер Берч поднял руку и дважды махнул им, а Люси обрадовалась.

— Он помахал нам!

Когда сестры вышли на главную улицу, Эмили посмотрела на Люси и, качая головой, воскликнула:

— Я ни за что не должна была этого делать. Так забыть свое место! Он еще решит, что я на что-то претендую, а я не хочу, чтобы он так думал. — Затем, кивнув Люси, она объяснила: — Видишь, нужно быть очень осторожной, никогда не будь самой собой в отношениях с хозяевами и начальниками, потому что не все они такие, как Сеп. Сеп был другим. Поэтому не позволяй себе слишком многого только потому, что мистер Берч помахал нам, и говори только тогда, когда это требуется. Как всегда, жди, когда к тебе обратятся.

— Хорошо, Эмили.

А пока они шли, Эмили подумала, что ни за что бы не помахала ему еще вчера, просто не посмела бы.

Мэри Сатерн встретила их с распростертыми объятиями и тут же, едва отдышавшись, сказала, что представитель школы уже был у них и спрашивал о Люси. Это Элис Бротон направила его по их следу, но что она выставила его за дверь, сказав, что старшая сестра Люси увезла ее на юг и устроилась там на службу. Наконец тетушка разлила чай, положила им по тарелкам картофельного пюре и, отодвинув в сторону кучу грязной посуды, положив руки на стол, оперлась на них грудью и потребовала доложить ей все новости.

Эмили рассказала ей все о доме, ферме, хозяине, Коне, Эбби и о хозяйке. Но о хозяйке девушка постаралась говорить как можно меньше. Она просто сказала, что та прикована к постели и очень капризна, поскольку леди. Эмили знала, что если она проболтается тете Мэри обо всем, что ей пришлось вытерпеть от хозяйки в последние несколько недель, то эта простая и прямолинейная женщина настоит, чтобы она ушла оттуда. Есть и другая работа, где не нужно иметь дело с такими людьми, как ее хозяйка. «Я думаю, что она просто спятила», — да, именно так отреагировала бы тетя Мэри, поскольку, как ни подбирай выражения, всегда создастся впечатление, что Рона Берч спятила. Но Эмили понимала, что та совсем не спятила. Это не было сумасшествие, из-за которого нужно было изолировать больного. Поэтому Эмили только намеками описала характер хозяйки, создав у тетушки впечатление, что, согласившись на эту работу, она неплохо устроилась.

Закончив рассказ о ферме и ее обитателях, Эмили задала вопрос, который ее больше всего волновал в данный момент:

— Тетя Мэри, нет ли где-либо поблизости хорошего магазина подержанных вещей, нам обеим нужна кое- какая одежда.

— Магазин подержанной одежды, девочка! Да здесь и нет других. Только одни из них хорошие, другие плохие, а остальные еще хуже. Одежда в некоторых магазинах в таком состоянии, что ее можно поставить и она будет послушно стоять.

Компания громко расхохоталась, даже дети, сидевшие на полу, присоединились к общему веселью.

Эмили вытерла глаза, отпила глоток крепкого сладкого чая и сказала:

— Мне нужно две-три вещи в хорошем состоянии, но не дорогие, тетя Мэри. Но что-то немного отличающееся от моей обычной одежды, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Ну и ну. — Мэри Сатерн погрозила Эмили толстым грязным пальцем. — Я знаю один магазинчик в Феллберне. Но учти, сама я никогда не была внутри магазина, он мне не совсем подходит. Блошиный рынок возле реки в Ньюкасле мне больше по вкусу. Там можно купить кучу шмоток на десять шиллингов, не важно, стоячие они или нет! — И снова она расхохоталась. — Ты когда-нибудь была в Ньюкасле, девочка?

— Нет, тетя Мэри. — Эмили терпеливо ждала.

— Ой, обязательно съезди туда, девочка, это прекрасный город. Там есть несколько великолепных местечек. Я не ценила их так, когда имела возможность заглядывать туда. Знаешь, ведь я работала там, когда мне было около одиннадцати. Площадь Святого Томаса - вот где стоял дом. Это был шик, что ни говори. Хозяин был банкиром, но можно было подумать, что он был владельцем монетного двора. В доме было всего четверо слуг, включая меня, но нас заставляли молиться на коленях перед завтраком в восемь утра. Мне приходилось просыпаться в пять часов, а не в шесть, как сейчас принято. Забрав из помощников кухарки, меня стали обучать работе горничной. Хозяйка устраивала «полдники для дам», как она это называла. И в первый же раз, когда я разносила чай, я пролила немного на колени старой курицы, и на этом моя карьера закончилась. На следующий день, упаковав свой узелок, я надерзила кухарке, а та сказала, что я плохо кончу. «У каждой собаки есть свой день, — сказала она, — и ты скоро получишь хорошую трепку». И знаешь, что я ей ответила? — Она снова откинула голову, и ее смех разнесся по комнате, когда она это говорила. — «Да, у каждой собаки есть свой день, — сказала я, — а у ведьмы два вечера». — Затем, вздернув подбородок, она придвинулась к смеющимся Эмили и Люси и, широко раскинув руки, как бы охватывая детей, сидевших на полу, закончила: — И у меня было несколько вечеров, ведь правда?

И все, что смогла сказать Эмили в тот момент, было:

— О, тетя Мэри, вы действуете, как хорошая доза лекарства.

Когда веселье улеглось, девушка спросила:

— Насчет того магазина, тетя Мэри, хорошего магазина подержанной одежды...

— Ах да, девочка. Это так на меня похоже - сесть на поезд до Шилдса и сойти в Дерхэме... Ты когда-нибудь была на вокзале Ньюкасла? Да это такое удовольствие - пройтись по вокзалу Ньюкасла. Хорошо... хорошо... хорошо. — Она стукнула себя по лбу и воскликнула: — Опять тебя заносит, Мэри Сатерн. Хоть однажды придерживайся темы. Ладно, Эмили, относительно магазина. Я так понимаю, что жена хозяина получает вещи от тех, кто живет на Брамптон-Хилл, там стоят большие дома, насколько ты знаешь. Поэтому вещи должны быть хорошими. Но магазин довольно дорогой. Говорят, что за жакет там нужно платить целых пять шиллингов... Ну, а находится он почти у подножия холма - через дорогу и ниже по Бауэр-стрит. Ты его не пропустишь. Там в окне выставлены две-три вещи, да так, будто это настоящий магазин.

— Спасибо, тетя Мэри. И... и, надеюсь, вы не будете возражать, если мы сейчас уйдем, потому что мы должны встретиться с хозяином на рынке в половине четвертого.

— Нет, девочка, не буду. Бегите. Но должна сказать, что была рада повидаться с вами.

Когда Эмили вложила ей в руку шиллинг, та громко запротестовала; потом громко чмокнула каждую из сестер в щеку и сказала, что всегда рада видеть их, как цветы в мае, даже если бы они цвели круглый год, а потом проводила их до двери и помахала вслед.

Девочки все еще смеялись, когда добрались до Феллберна, и Эмили сказала:

— Ох уж эта тетя Мэри, прямо как волшебный фонарь.

А Люси ответила:

— Ты знаешь, это странно, Эмили. В доме грязь, дети ползают по всему дому, но я бы хотела жить там.

Эмили посмотрела на сестру и серьезно спросила:

— Даже больше, чем в мансарде в том доме?

А Люси, отведя глаза, кивнула и сказала:

— Да. Да, Эмили, больше, чем в доме Берч.

Сестры молча пошли дальше, а Эмили подумала, что Люси права; она бы тоже так хотела. Но - она подавила смешок, - но я бы стала там жить только после того, как отмыла бы их всех, включая тетю Мэри.

Ровно в половине четвертого они вышли на рыночную площадь Феллберна. Каждая несла большой тюк, завернутый в темную бумагу, а лица их светились радостью.

Но, когда сестры увидели Лэрри Берча, стоявшего практически на том же месте, где они его оставили, девочки замедлили шаг. А когда подошли, стояли перед хозяином молча. Тот переводил взгляд с одной на другую в немом изумлении. Затем, остановив взгляд на Эмили, он рассмеялся. По мере того как смех становился громче и ему пришлось зажать рот рукой, чтобы сдержать его, сияние исчезло с лица Эмили.

— Я кажусь смешной? — Она говорила очень тихо.

— Смешной? — Берч покрутил головой. — Нет, нет, Эмили, вы не кажетесь смешной. — Он не стал добавлять: «Но вы выглядите нелепо», нет, потому что, несмотря на то, что ее одежда совершенно не подходила ни для грязной рыночной площади, ни к занимаемому ею положению, девушка не выглядела нелепо. Она была просто потрясающей. Почему он рассмеялся? Берч и сам не знал. Может, оттого, что на его глазах произошло превращение утенка в прекрасного лебедя. Но она никогда не была гадким утенком, никто не сиял так, как Эмили. Тем не менее он знал, что предпочитает, чтобы она оставалась утенком. Он взглянул на шляпку, которую она заменила, - плоскую соломенную шляпку с воткнутыми в нее булавками с круглыми головками, похожими на глаза, торчащие на стеблях. Новая шляпка тоже была соломенной, но из итальянской тонкой соломки, на ее полях покоились голубое перо и шелковый бант такого же цвета, а в одном месте была видна проволока, которой они закреплялись.

Но больше всего Лорэнса Берча поразил ее зеленый жакет, отделанный тесьмой, с меховым воротником. Рукава были широкими, и каждый ниспадал тремя объемными складками к локтю. Пальто подчеркивало ее тонкую талию, а внизу расширялось клином, подобно юбке. Городская дама надевала бы его по особым поводам, например по случаю спуска на воду корабля или идя на встречу с другими дамами в какой-нибудь светский салон. В некоторых районах Ньюкасла на него, возможно, не обратили бы внимания. Но здесь был не Ньюкасл, а Феллберн, который мог похвастаться только одним районом для избранных, и этот район располагался на Брамтон-Хилл.

Лэрри перевел взгляд на обувь девушки. На ней больше не было прочных высоких ботинок, которые, как он давно заметил, были сильно стоптаны. Сейчас на ее ножках были туфли, как ему показалось, на размер меньше, чем нужно, но были очень аккуратными и слишком хорошими для каждодневного пользования. Более того, ее новый наряд, явно купленный в магазине подержанных вещей, неожиданно превратил ее из юной девушки в молодую женщину. Сейчас Эмили выглядела почти на двадцать лет. И это вызывало сожаление.

Но Люси... Люси, одетая в толстое серое миленькое пальто с голубыми обшлагами, воротником и капюшоном, который внутри был отделан тем же материалом, выглядела уютно, тепло и абсолютно к месту.

— Вы думаете, что я сглупила?

— Нет, нет, Эмили, я так не думаю. Поверьте мне, это так. — Ему очень хотелось подбодрить девушку, поскольку радость исчезла с ее лица. — Это только потому, что вы ушли отсюда совсем недавно в качестве юной горничной, а вернулись в виде молодой леди. Ваша одежда... кра... красива. Где вы ее нашли?

— Моя тетя Мэри рассказала мне про этот магазин. Это очень хороший магазин; у них... у них самый лучший подержанный товар.

— Вот как. — Теперь Берч смотрел на Эмили с серьезным выражением лица. — Я вижу. Например, это пальто могло стоить маленькое состояние.

— Вы считаете, что я должна была купить что-то более простое; я сама это понимаю, но... но я никогда раньше не видела ничего подобного. — Она опустила голову и любовно разгладила пальто на талии.

— Вы не сглупили, вы поступили правильно. И это вам решать, как тратить заработанные деньги. Ну ладно, забирайтесь обе в двуколку.

Сестры забрались в коляску. Время от времени он оглядывался и смотрел на них, чаще на Эмили, и улыбался, но, чем ближе они подъезжали к деревне, тем больше ему хотелось сказать: «Ради Бога, снимите эту шляпку, перед тем как мы въедем в деревню». Но он уже погасил сияние лица Эмили и не хотел, чтобы оно сошло навсегда. Однако Берч догадывался о том, что произойдет, когда они проедут по улице.

И это произошло.

В два предыдущих раза, когда они вместе проезжали через деревню, никто не обратил на них особого внимания. Хотя на улице было не так уж много народу, но те, кто был, просто смотрели на сидящих в двуколке, а потом шли дальше по своим делам, продолжая разговаривать. Но сейчас жители деревни не только оборачивались и смотрели на пассажиров двуколки, но и не скрывали своих эмоций. Так, шахтеры, человек десять, возвращающиеся домой с шахты Бюлах вблизи Феллберна - их жилой поселок располагался за деревней, - остановились, разинув рты, а один или двое из них начали смеяться и что-то выкрикивать.

Эмили знала, что шахтеры были грубыми людьми, еще более грубыми, чем докеры, когда на них находило, поскольку им было наплевать и на Бога и на людей и они никого не боялись. Когда один из них прокричал:

— Какой-то бедный петух теперь ходит и мерзнет без хвоста, — ее руки потянулись к шляпке, но замерли, когда Лэрри Берч проговорил, почти не шевеля губами:

— Оставьте все, как есть!

Они поехали по главной улице, где последний комментарий изрекла жена кузнеца. Она стояла в дверях кузницы и, когда коляска проезжала, прокричала через плечо:

— Боже милостивый, Сэнди, иди и взгляни на это!.. Говорят, что красивые перья у красивых птиц, но кто сказал, что нельзя сделать павлина из куропатки? Ну и ну!

Лэрри Берч хранил молчание до тех пор, пока они не приблизились к воротам дома. Там, не глядя на нее, он сказал:

— Знаете что? Следующее, что вы услышите, это то, что я купил вам всю эту одежду, поэтому будьте готовы к этому.

— Но это же не вы, я буду отрицать...

— Вы можете отрицать это, пока ваше сердце не остановится, девочка, но никто вам не поверит. Деревня заселена людьми, которые верят только тому, чему хотят верить, а в вашем случае они скажут, что верят тому, что видят их глаза. Вы проезжаете по улице в полдень в качестве служанки, а возвращаетесь вечером, одетая в такую одежду, которую... — Он повернулся и осмотрел ее с ног до головы, а потом продолжил усталым голосом: — Которую они никогда раньше не видели.

Когда Эмили почувствовала, что Люси осторожно вложила свою руку в ее ладонь, ей захотелось заплакать, но вместо этого, опустив голову, она сказала:

— Я могу уехать.

— Не говорите ерунду!

Почти презрительная нотка в его голосе вызвала у нее вспышку гнева.

— Я могу! И я уеду! — Она подняла голову и крикнула ему: — Вы не сможете остановить меня! Я ничем не связана. И она тоже. — Она дернула руку, лежавшую в ее ладони. — И вот что еще я вам скажу. Мне наплевать на то, что они там думают в этой деревне; они мне безразличны, они для меня никто. И мне все равно, что кто-то там думает, в деревне ли, хозяйка ли, или старик Эбби, или... или...

Когда она замешкалась, он тихо вставил:

— Или я?

И теперь она остервенело кивала ему:

— Да, и вы, и все остальные. Пока у меня есть две руки, я всегда найду работу. И я всегда могу пойти к тете Мэри и пожить у нее, пока не найду работу. Мне нет надобности мириться со всем этим. Я не так привязана к этому дому, как вы...

Глаза Эмили были широко открыты, рот тоже. Холодный вечерний воздух проникал ей почти в желудок, но ей было жарко, она вся взмокла. Что это на нее нашло? Ой! Говорить с хозяином подобным тоном... Сказать ему, что он привязан к этому дому... Но Берч и был привязан к дому, да еще к этой злобной ведьме, прикованной к кровати... Ох! Что же с ней случилось?.. Она разозлилась - вот что с ней произошло, и вела себя как дура. Она поступила как дура, потратив деньги на эти вещи, на эту проклятую шляпку, на это пальто и платье под ним... Нет, платье было красивым. Оно было простым, но красивым.

Платье было сшито из мягкой шерстяной ткани темно-розового цвета. Никогда в жизни она не видела ничего подобного.

Она оставит себе платье, но сожжет жакет и шляпку... Нет, она не сделает этого. Когда она уедет отсюда, она заберет их с собой и отдаст тете Мэри. Та будет носить этот наряд. Да, будет, и шляпку и пальто. Мэри вызовет бурю смеха на улице, но она получит удовольствие, да и все вместе с ней... Она потратила на себя целый фунт, но оказалось, что зря... Но была зима, и работников требовалось не так много. Нужно помнить об этом.

— Да, я привязан к дому; вы абсолютно правы. — Теперь в его голосе не было презрительных ноток. Он обращался не к ней, он говорил сам с собой.

— Я сожалею.

— Не стоит.

Эмили посмотрела на мистера Берча в сумеречном свете уходящего дня, и ей снова показалось, что она сидит с Сепом, поскольку девушка снова почувствовала, что этот человек нужен ей, как был нужен Сеп. Но этот человек играл две роли, и из-за своей двойной роли он неожиданно преуспел. Странно, но Эмили понимала его желание продвинуться, которое просто означало, что он хотел стать другим, улучшить свою жизнь. Девушка не знала, откуда у нее этот дар понимания людей и их чаяний, она просто была уверена, что может понять их. Она знала, что Сепу нужно было что-то или кто-то; но она также знала, кто нужен Сепу. Она сама. Но она пока не понимала, кто нужен этому человеку. Она также понимала, что эта его потребность возникла не сейчас, что не она вызвала ее, но кто-то другой, и давно. Может быть, это была дочь миссис Рауэн, та, которую зовут Лиззи?

Берч снова заговорил, но теперь тихо, словно очень устал:

— Я думал, что мы пришли к взаимопониманию сегодня утром. Я сказал вам тогда, что вы нужны мне в доме, и я снова повторяю вам это, поэтому не будем больше говорить об отъезде.

Лэрри дернул вожжи, которые зашевелились, подобно волнам. Двуколка проехала через ворота, мимо фасада дома и въехала во внутренний двор. Когда Берч спрыгнул с коляски и протянул руку, чтобы помочь сестрам спуститься с высокой ступеньки, Кон открыл дверь кухни. Эмили видела, как он стоял, высокий и прямой, как безликая тень, на фоне света, горевшего в кухне, но, когда они приблизились к нему, он отступил с выражением удивления на лице. Потом, снова быстро приблизившись к ним, Кон взял из их рук пакеты и прижал их к себе, переводя взгляд с одной девушки на другую. С Эмили, стоявшей в своем великолепном пальто, отделанном мехом и тесьмой, и державшей в руках большую шляпу с ярким голубым пером и огромным бантом, на Люси, похожую в этот момент на хрупкого ребенка, который сошел со страниц дорогой детской книжки. Потом он воскликнул на высокой ноте восторга и обожания:

— О, вы такие красивые. Красивые.

Кон повернулся и положил их пакеты на стол. Потом, подойдя к Люси, юноша протянул руку и потрогал ее шляпку. Потом он повернулся к Эмили, все так же вытянув руку, и погладил перо на шляпке Эмили. Он поднял глаза и посмотрел на Лэрри, стоявшего позади них:

— Ты купил... им это, Лэрри? О, это было так... здорово с твоей стороны. Правда, им все это... очень идет? — Когда он снова перевел взгляд на Эмили и сказал: — Красивые, красивые, — ее лицо исказилось.

Она оглянулась и посмотрела через плечо на Лэрри, а тот сказал:

— Что я вам говорил? — И в голосе его звучали удивление и горечь.

Это было слишком. Споткнувшись, Эмили выдвинула стул, упала на него, уронив лицо на сложенные руки, и разревелась так, как ей хотелось разреветься уже в течение нескольких недель. Девушка оплакивала Сепа; оплакивала дом на Пайлот-Плейс, дом, который она всегда будет считать прекрасным. Эмили плакала из-за болезни Люси. И она плакала из-за себя, потому что была невежей и не умела выбирать себе одежду.

Компания стояла вокруг нее, Люси ближе всех. Ее тонкие пальцы вцепились Эмили в руку. Кон стоял с другой стороны, а Лэрри - за ее спиной. Кон гладил ее плечо, а Лэрри дотронулся до головы, но так осторожно, что она даже не почувствовала. Эмили вслушивалась в голос, тихо говоривший:

— Ну успокойтесь. Все прошло. Не плачьте. Уже почти конец дня, а это был длинный день. Но будет другой... Никогда не вешайте носа!

Эмили подняла голову и распрямила плечи, сдержала рыдания и потерла рукой лицо. Странно, но ей теперь хотелось смеяться, поскольку кто-то сказал ей «никогда не вешай носа». За много миль от Шилдса и того места, откуда пошло, как она думала, это выражение, кто-то сказал ей: «Никогда не вешай носа». Ха, как странно! Жизнь - странная вещь.

Никогда не вешай носа!

Глава 3

В следующее воскресенье, когда у Эмили снова были свободные полдня, девушка решила надеть свое новое платье. Не было никакой причины, внушала она себе, чтобы делать это, поскольку она никуда не собиралась, а просто хотела прогуляться. И конечно же не в сторону деревни. Она заранее предупредила Люси, что они прогуляются по тем холмам, которые были видны из окна их комнаты. Казалось, что они находятся достаточно близко, и Эмили всегда задумывалась о том, что же там за ними. Может быть, они увидят оттуда Честерли-стрит; и еще Дарем. Нет, не Дарем. Дарем был слишком далеко отсюда. Но когда-нибудь она поедет в Дарем, и в Ньюкасл, и в Сандерленд, и во многие другие места. Да, когда-нибудь она это сделает.

Когда Эмили слегка присела, чтобы еще раз увидеть себя в зеркале, девушка поругала себя за то, что на нее нашло одно из ее «настроений». В последнее время это было нередко. Настроение менялось в течение всей недели, то есть с тех самых пор, как она купила себе одежду. То у Эмили было приподнятое и даже вызывающее настроение, когда девушка говорила себе, что бы она могла сделать и что она собиралась сделать. А в следующую минуту Эмили впадала в мрачное настроение, убеждая себя в том, что она была ничем и никем и что ей лучше быть осторожной и лишний раз не раскрывать рот, а говорить только тогда, когда от нее этого ждут; она забывалась, а в ее положении не должно позволять себе это, поскольку, к сожалению, рабочие места не растут на деревьях.

Итак, раз они собирались всего-навсего прогуляться по холмам, почему она хотела надеть новое платье? Оно же будет почти полностью закрыто ее старым жакетом. Одно было ясно: она никогда не наденет тот новый жакет... и шляпку. Ту шляпку! Никогда!

Ну ладно, надо успокоиться. Эмили полагала, что ее плохое настроение связано с тем, что хозяин велел им устроить себе выходной сегодня, потому что не мог отвезти их в город в понедельник, не сказав даже почему. Девушка выпрямилась так резко, что чуть не сбила с ног Люси.

Люси наблюдала, как Эмили снимает свою каждодневную одежду и надевает красивое платье, а потом спросила:

— Ты правда хочешь прогуляться по холмам, Эмили? Давай лучше побудем во дворе или на ферме.

— Побудем во дворе и на ферме! — Эмили почти зарычала на нее. — Единственное свободное время за всю неделю, а ты предлагаешь остаться здесь! Да меня тошнит от этого двора. Это все, что я вижу почти семь дней в неделю, - дом внутри, этот двор и ферму. Мы же не встречаем людей неделями, за исключением тех, кто живет здесь, да еще миссис Рауэн, но она ненадолго приходит. Господи! — Эмили глубоко вздохнула. — Я никогда не думала, что буду скучать по Шилдсу, но я бы пожертвовала своим зубом, чтобы вернуться туда, а ты?

Сестры переглянулись, и Люси кивнула:

— Да, я тоже, Эмили. Мне не нравится в деревне.

Эмили снова сорвалась:

— Но ты должна полюбить деревню! Поскольку здешний воздух хорош для твоего здоровья. Это как раз еще одна тема, которую я должна обсудить с тобой. Что ты ешь, из-за чего тебя тошнит? Ничто из того, что я видела вчера, не должно было вызвать тошноту.

— Может быть, это был жир в тушеной баранине.

— Я срезала почти весь жир... В любом случае, ты не ешь так, как должна.

— Я никогда не бываю голодной, Эмили.

— Вот что я тебе скажу: ты захочешь есть сегодня, когда мы вернемся после прогулки, потому что я собираюсь вымотать тебя так, что ты будешь валиться с ног. И нет ничего лучшего для нагуливания аппетита, как хорошая пешая прогулка. Поэтому надевай свой жакет и шляпку, а также надень лишнюю пару штанов. Повяжи шарф вокруг шеи. И побыстрее, потому что мне очень хочется уйти отсюда.

Люси не стала сразу же делать то, о чем ее просили, но посмотрела на свою любимую сестру и грустно спросила:

— Что с тобой, Эмили? Ты все время раздражаешься на меня, ты никогда не была такой раньше.

От неожиданности Эмили плюхнулась на край кровати и уставилась на Люси. Только через минуту она заговорила:

— Я тоже не знаю, что нашло на меня. Прошлой ночью я как раз думала об этом и пришла к выводу, что я только сейчас осознала, что Сепа больше нет. Говорят, что осознание таких несчастий приходит только через длительный период времени. А потом этот дом. Все время что-то приключается. И события эти не прекращаются. А сегодняшнее утро? Я так разговаривала с мистером Берчем, ох... — Она потрясла головой. — Мне бы никогда и в голову не пришло так вести себя с Сепом, правда ведь?

— Да, Эмили.

— Нет, я не знаю, что нашло на меня. Ладно, идем. Давай выберемся отсюда...

Через несколько минут сестры оставили позади дом и шли по дороге. Они пересекли открытую местность и вошли в рощицу, а когда вышли с другой стороны, то оказались перед разрушенным мостиком, под которым бежал ручеек. Девочки стояли и смотрели на воду, потом Люси поежилась, и Эмили сказала:

— Идем, давай двигаться. Посмотри туда. Вон тот первый холм виден из нашего окна.

Через десять минут, когда они достигли вершины холма, Люси уже была без шарфа, а жакет Эмили был расстегнут.

— Вот это был подъем! — Сестры оглянулись назад, на ту дорогу, по которой поднялись на холм. Потом они повернулись, посмотрели в другую сторону и увидели местность, покрытую кое-где засохшим папоротником-орляком цвета ржавчины.

Девочки стояли, пытаясь отдышаться, и с удивлением оглядывались. Но они не увидели ни города, ни населенных пунктов, а только холмы.

— Надо же, я и подумать не могла. Я полагала, что отсюда нам будет виден город. — Эмили отерла пот со лба.

— Здесь совсем пустынно, правда, Эмили? Нет даже домов, совершенно ничего, на что можно было бы посмотреть.

— Ой, мы кое-что не заметили, Люси. Посмотри туда, на вершину следующего холма. Там какой-то домик.

— Да, правда. Как ты думаешь, нам там дадут попить водички, а то у меня в горле все пересохло.

— Не вижу ничего плохого в том, что мы пойдем и проверим. А если у них есть корова, то они дадут нам немного молока. — Девушка подтолкнула Люси, а Люси подтолкнула ее, и, смеясь, они побежали, спотыкаясь о кочки, вниз по холму.

И снова расстояние оказалось обманчивым, поскольку им потребовалось целых пять минут, чтобы забраться на холм к постройке, после того как они пересекли ровную местность. А потом они замедлили шаг, поскольку, к их полному разочарованию, увидели, даже на расстоянии, что это был заброшенный и почти развалившийся небольшой дом. Каменная стена окружала домик, но ее почти не было видно за высокой травой и папоротником, а деревянные ворота теперь валялись в траве, почти полностью скрывавшей их.

— Ну вот... Здесь пусто... Но какой же он маленький, совсем крошечный.

— Да. — Эмили рассмеялась. — Как кукольный домик, по сравнению с тем, где мы живем.

Расстояние от ворот до двери дома составляло около ста пятидесяти метров, но Люси остановилась на полпути и спросила:

— Эй, Эмили! Ты же не собираешься туда входить?

Эмили уже стояла на ступеньке и, повернув голову, засмеялась и сказала:

— Ничего плохого не случится, если мы заглянем внутрь. Но могу поспорить, что дом заперт.

Девушка протянула руку к щеколде двери и обратила внимание на то, что дверь была довольно крепкой. Похоже, что ее сделали так, чтобы она соответствовала по крепости каменным стенам. Когда пальцы Эмили подняли щеколду и дверь резко открылась внутрь, она отскочила назад от неожиданности и хихикнула, оглянувшись через плечо на Люси, которая стала пятиться к бывшим воротам, крича:

— Ой, не входи туда, Эмили!..

Но девушка не остановилась. Она осторожно переступила одной ногой через порог и поняла, что находится в маленькой комнате. Маленькой, по сравнению с теми комнатами, в которых она теперь привыкла работать. Однако она была не меньше кухни в доме на Пайлот-Плейс. В помещении не было мебели, но имелся каменный очаг с заржавевшей железной духовкой сбоку. Она снова вышла на улицу и позвала Люси.

— Иди сюда, давай! Тут интересно. Иди и посмотри.

Когда Люси осторожно переступила порог, она постояла немного, оглядывая плохо освещенную комнату, потом улыбнулась Эмили и кивнула, словно подтверждая ее слова.

— А вон еще одно помещение.

Они прошли в другую комнату, по-видимому спальню, потому что там в углу стояла большая деревянная кровать, вроде нар, на которой лежал старый тюфяк.

— Она очень старая, правда, Эмили?

— Да, это так. Могу поспорить, что спать на ней было так же мягко, как на кирпичах. — Эмили наклонилась и надавила руками на тюфяк. Потом посмотрела на маленькое окошко в ногах кровати и сказала: — У них тут было довольно темно.

Вернувшись в кухню, она направилась к двери, находившейся напротив входной двери, и, открыв ее, воскликнула:

— Ой, посмотри, это что-то типа моечной или буфетной. Но в ней нет воды. А вот эта дверь должна вести на задний двор. — Она открыла дверь, которая была перед ней. Потом повернулась к Люси. — Иди и взгляни. Это маленький двор с небольшими коровниками.

Эмили хотела выйти во двор, но заметила кое-что и указала на это Люси.

— Посмотри, трава примята вон от тех ворот; кто-то приходит сюда.

— Тогда нам лучше уйти.

— Почему? Здесь пусто. Похоже, что здесь пристанище для бродяг. Знаешь, они оставляют пометки на воротах и разные вещи, которые сообщают другим бродягам о том, что кто-то может дать им пенни, а кто-то только хлеб. Наша мама мне рассказывала, что много раз давала нищим хлеб, а потом находила его на задворках... Идем дальше.

Сестры прошли несколько шагов вдоль каменной стены и вошли в первый коровник. Но он явно был предназначен для лошади, потому что в нем у стены находилась специальная кормушка. Второй коровник использовался по назначению, хотя в нем можно было разместить не больше двух коров. Третье строение оказалось кладовой, и в ней когда-то размещался котел для нагревания воды, часть старого железного дымохода все еще торчала в стене. Указав на нее, Эмили пояснила:

— Они, наверное, держали свиней и готовили им здесь еду.

— Как это делает Эбби?

— Да. Но кипятильня Эбби немного отличается от этой.

— О да, конечно. Я даже не представляю, как можно здесь жить, Эмили.

— Могу сказать то же самое. Но я бы не отказалась от такого дома, если бы он был в деревне... но... — Они обменялись быстрыми взглядами, и Эмили закончила: — Но не в той, что недалеко от нас. В той деревне живут довольно неприятные люди. Эбби говорит, что некоторые из них не дали бы никому даже дневного света, если бы могли закрыть его от других. И он должен хорошо это знать, потому что мистер Эткинс, хозяин гостиницы, его кузен... Ну ладно, пошли. Нам лучше вернуться. Но я должна закрыть двери и оставить все так, как было...

Некоторое время спустя девочки снова стояли на вершине холма, оглядываясь назад, на тот путь, который они прошли от домика. Они уже собирались повернуться и идти дальше, когда Люси указала направо от себя:

— Посмотри, там какой-то человек направляется к коттеджу.

— Где

— Ты увидишь его через минуту, сейчас его загораживает папоротник. Да вон он!

Эмили посмотрела в ту сторону и сконцентрировала взгляд на фигуре, двигавшейся внизу на приличном расстоянии от них. Что-то в его фигуре показалось ей знакомым. Но задолго до того, как он приблизился к дому и свернул направо, направляясь вдоль стены к заднему двору, Эмили знала, кто это. Этот домишко был той развалюхой, о которой говорил ей Эбби. Наверное, именно там раньше жил мистер Берч. Именно оттуда он пришел работать на ферму. Девушка не могла этому поверить. Это была такая незначительная ферма... Но одно она теперь поняла. Она поняла, почему жители деревни так к нему относились. Конечно, они могли считать его выскочкой, поскольку прыжок от этого маленького двухкомнатного домишки с ветхими разваливающимися подсобками к имению Крофт-Дин Хаус трудно было даже представить.

Хотя предполагалось, что сестры могут брать выходной на половину дня раз в неделю, Эмили полагала, что, как только они вернутся домой, хозяин будет ждать, что они снова впрягутся в работу. И до сегодняшнего дня девушка сама поступала именно так, не задавая лишних вопросов. Вернувшись с прогулки, она сразу же прошла через кухню и направилась к задней лестнице, но в этот момент со стороны главной лестницы в холл вышел Кон. Он нес поднос, сервированный для чая, но тут же остановился и улыбнулся им:

— Вы уже... пришли?

— Да, Кон.

— Я приготовил... я приготовил... чай.

— Мы пока ничего не хотим; мы скоро спустимся, Кон.

— Хорошо... Эмили... Рона в плохом настроении... Она спрашивает про Лэрри, но Лэрри... ушел. Я сказал ей, что, по его словам, ему нужно было пойти в... в Рекентон.

«Рекентон?» — Эмили повторила название про себя и удивленно подняла брови. Когда она его видела, он шел в противоположном от Рекентона направлении.

— Рона расстроена. Ее... ее постель... испачкана, но она не разрешает мне... менять ее. Ведь я вполне мог... поменять простыни.

— Она испачкала постель?

— Да, Эмили.

Девушка вздохнула. Она не любила свою хозяйку, она ее просто ненавидела, но она говорила себе, что не позволит этой злобной собаке лежать в грязной постели, если это будет зависеть от нее. Поэтому Эмили со вздохом скинула свой жакет и шляпку и, передав их Люси, сказала:

— Принеси мне фартук, но не один из моих лучших, а коричневый голландский фартук.

Она проследовала за Коном назад в кухню:

— Сначала я выпью чашку чаю.

Он радостно ответил:

— Да. Да, Эмили. Сейчас я тебе приготовлю.

Пока девушка пила чай, она сказала, больше себе, чем ему:

— Ей нужна сиделка, вот кто ей нужен.

— У нее были... Эмили... три. Но они... все ушли. Она не любит... не любит сиделок.

«Интересно, был ли на свете кто-нибудь, кого бы она любила?»

С чувством отчаяния Эмили поставила недопитый чай на стол и быстро вышла из комнаты, пересекла холл и поднялась по главной лестнице. Она постучала в дверь хозяйки и, не дожидаясь ответа, вошла в комнату.

Обе лампы уже горели, по одной с каждой стороны кровати - Рона была весьма экстравагантна и использовала масляные лампы. В помещении было очень жарко, огонь в камине был сильным. В обязанность Кона и Люси входило следить, чтобы огонь горел постоянно. А сейчас жар подчеркивал запах человеческих испражнений.

Рона Берч сидела, наклонившись, в кровати, вытянув руки к своим бесполезным коленям. Эмили приняла это за признак отчаяния и спокойно сказала:

— Я поменяю ваши простыни, мадам.

Рона Берч медленно повернула голову в ее сторону, и, когда увидела Эмили, внешность которой, казалось, изменилась, благодаря элегантности и простоте нового шерстяного платья, верхняя часть ее тела откинулась назад, и это резкое движение, наверное, доставило ей боль, поскольку Рона вскрикнула и прижала руку к груди, а потом спросила:

— Где ты взяла это?

— Платье, мадам? — Эмили дотронулась до одной из двух пуговиц на талии. — Я купила его, мадам.

— Ты купила его!

— Да, мадам.

Они пристально смотрели друг на друга, потом Эмили повернулась и пошла в гардеробную.

Когда девушка вернулась с двумя простынями, подстилаемым вниз одеялом, перекинутыми через одну руку, и с полотенцами и ночной рубашкой — через другую, послышался стук в дверь и вошла Люси, одетая в одежду, в которой она выходила на улицу. Девочка молча передала фартук Эмили, та закатала рукава платья, как можно выше, и надела фартук.

Теперь хозяйка не сводила глаз с Люси. Она несколько раз поводила вверх-вниз рукой, а потом сказала:

— Это не ее обычная одежда. Полагаю, и это ты купила?

— Да, я купила. — Движением руки Эмили откинула верхнее покрывало, потом одеяла и сморщила нос от отвращения, когда добралась до простыней. Повернувшись к Люси, которая все еще была в комнате, она сказала:

— Переоденься и принеси мне горячей воды!

— Где ты взяла деньги на такие вещи? — Рона Берч лежала на спине и говорила тихим голосом, будто успокоившись.

— Мне удалось накопить немного денег.

Ответ подействовал как укол, потому что Берч завопила:

— Кому ты это говоришь, девка! Никогда за всю твою жизнь тебе не накопить денег на такое платье и на такую одежду для твоей сестры. Кто дал тебе деньги? — Она снова села в кровати.

Эмили сняла верхнюю простыню, собрала нижнюю вокруг неподвижных ног хозяйки, обтирая их, и постепенно скатав простыню в ком, ловко вытащила ее и бросила на пол. Подняла грязную простыню, отнесла ее в гардеробную и швырнула в деревянное ведро.

Когда Эмили вернулась в комнату, ее хозяйка закричала:

— Не оставляй меня в подобном виде, девушка!

Эмили сурово посмотрела на нее, сглотнула и сказала:

— У вас есть руки, мадам, вы прекрасно можете натянуть на себя одеяло. — После этого она буквально услышала, как хозяйка заскрипела зубами.

Эмили повернулась к Люси, которая входила в комнату, сгибаясь под тяжестью ведра с горячей водой. Она взяла его у сестры, налила в тазик воды и сказала:

— Может быть, вы помоетесь перед тем, как я постелю чистые простыни?

— Ты закончишь работу, которую начала!

— Мадам, — Эмили отошла от кровати, — хозяин сказал, что вы вполне можете мыться сами.

— Хозяин сказал?.. Хозяин сказал?.. Послушай, ты. Я здесь хозяин. Я в этом доме и хозяин, и хозяйка. Заруби это на своем носу!

— Хозяин, похоже, так не думает, мадам. — Несмотря на то что Эмили корила себя за сказанное, она отскочила, выставив руку перед лицом, и крикнула: — Я предупреждала вас, мадам, я однажды предупреждала вас, и я это сделаю, если вы кинете в меня что-нибудь...

Рона Берч медленно поставила мыльницу на прикроватный столик, потом опустила фланелевую тряпку в таз с водой.

— Я еще расквитаюсь с тобой, запомни это, и с этим человеком, которого ты называешь хозяином.

Эмили жестом велела Люси выйти из комнаты, а сама пошла в гардеробную и прислонилась головой к высокому комоду, говоря себе, что больше не может это терпеть, одновременно снова напоминая себе, что сейчас была зима, а в доме тети Мэри некуда приткнуться. Если же им придется снять комнату, то соверены, пришитые к поясу нижней юбки, скоро растают. Если бы она только знала, где можно продать часы без лишних расспросов, она бы сбежала отсюда быстрее молнии. Но была еще одна проблема. Куда бы она ни пошла, ей придется взять с собой Люси, но не в каждый дом возьмут чахоточную.

Стук по прикроватному столику подсказал Эмили, что хозяйка уже готова. Испачканная ночная сорочка валялась на полу возле кровати, а рядом с ней полотенце. Мыло и фланелька не были положены в мыльницу, а валялись на полированной поверхности прикроватного столика.

Эмили молча расстелила чистую льняную простыню на кровати. Делая это, невозможно было не дотронуться до хозяйки, и это прикосновение вызвало у нее отвращение. Наконец девушка закончила и уже накрывала покрывалом ноги хозяйки, когда ощутила, что Рона схватила ее за ворот платья и подтянула к себе так, что их лица оказались друг перед другом.

— Сколько он дал тебе? Куда он возил вас в прошлый понедельник?

Неприятный запах от ее дыхания донесся до Эмили. Пытаясь отвернуться, она выдавила из себя:

— Хо... хозяин ничего мне не давал... только мою зарплату. — Она почти задыхалась и в отчаянии схватила хозяйку за запястья, которые держали ворот ее платья, и, немного заикаясь, сказала: — Отпу... отпустите меня, мадам.

— Только когда ты скажешь, сколько он дал тебе. Не думай, что ты первая. Их целый список! Почему, как ты думаешь, ушла Крисси? И еще одна, эта милашка Лиззи. Ты о ней тоже узнаешь.

— Мадам!

— Скажи мне, или сдеру это с твоей спины.

— Сделайте это, мадам! Только сделайте! — Испуг Эмили снова сменился гневом. Она не знала, что бы сделала, если бы ее хозяйка осуществила свою угрозу, в этот момент дверь открылась, и Лэрри Берч застыл как вкопанный, глядя на происходящее.

Затем, разняв их, он сурово посмотрел на жену, которая теперь лежала, откинувшись на подушки, и дышала, с пеной у рта, как лошадь, закончившая скачки.

— Ты сошла с ума, женщина, ты сбесилась! — Потом резко повернул голову к Эмили, которая стояла, опираясь на спинку в ногах кровати, и требовательно спросил: — В чем дело?

— Она не верит, что я сама купила платье, она... она говорит...

Когда она остановилась, он сказал:

— Не может быть! — Потом снова посмотрел на жену и медленно отчеканил: — Я говорю тебе, женщина, что ты сходишь с ума. У тебя мания.

Грудь Роны Берч поднялась несколько раз, прежде чем она начала говорить.

— Хорошо, скажи мне, дорогой муженек, где это наша служанка взяла деньги на покупку такого платья, которое надето на ней сейчас, и на хорошую одежду сестре, которую редко можно увидеть в здешних местах. Только я так одевалась в детстве.

Мистер Берч не ответил, но, повернувшись к Эмили, приказал:

— Идите и принесите ту шляпу и то пальто.

— Что?

— Делайте, что я сказал. Принесите ваше пальто и шляпу, те, которые вы купили вместе с платьем, и все остальное, что вы купили в тот день.

Эмили исполнила приказание не сразу; но потом медленно вышла из комнаты и прошла мимо Люси, которая стояла у подножия лестницы, ведущей наверх, и молча грызла ноготь большого пальца.

Через несколько минут девушка вернулась в спальню хозяйки. На одной руке лежали пальто и шляпка, на другой - длинная серая юбка с полоской грязи на подоле, а сверху был наброшен полосатый льняной корсаж.

Едва Эмили вошла в комнату, как Лэрри сразу же выхватил вещи. Держа их на вытянутой руке боком к жене, он крикнул:

— Посмотри на это! А теперь посмотри на это! — Потом, не глядя на Эмили, он сказал: — Положите сверху шляпку. Нет, лучше наденьте ее. Наденьте ее себе на голову!

Девушка медленно надела шляпку поверх своего чепца и стояла, глядя на хозяйку. Потом он помахал перед Роной жакетом и крикнул:

— Она ходила в магазин подержанных вещей и купила это! И все за несколько шиллингов. И она вызвала такой фурор в деревне, что там до сих пор смеются, как мне говорили.

В комнате наступила глубокая тишина, которую и мистер Берч не нарушил, велев ей забрать свою одежду и исчезнуть. Эмили вышла на площадку и поднялась в свою комнату в мансарде.

Она больше не была высокой красивой девушкой с живым характером, она ощущала себя низкопородной горничной, незначительной, совершенно невежественной, выставляющей себя на посмешище...

«И она вызвала такой фурор в деревне, что там до сих пор смеются, как мне говорили».

Глава 4

Эмили было странно и непонятно, но с того воскресного вечера, когда она стояла перед постелью хозяйки в шляпке, в той нелепой шляпке, которая так уронила Эмили в ее собственных глазах и которую она купила, поддавшись на уговоры продавцов, жизнь в доме стала спокойнее.

На следующее же утро девушка была удивлена, увидев изменившуюся миссис Берч, которая говорила с ней спокойно, вежливо и даже улыбаясь.

— Что заставило тебя купить такую одежду?

— Я никогда раньше ничего подобного не видела, мадам, — ответила она грустно. На что хозяйка кивнула, как если бы понимала ее:

— Да, так это и случается. Нам всегда хочется владеть вещами и людьми, которые являются нашей противоположностью.

В то утро хозяйка вымылась сама без возражений и положила мыло обратно в мыльницу; она также расчесала свои длинные волосы и закрутила их в пучок. Мадам не сказала, что сожалеет о том, как вела себя накануне. Но Эмили и не ждала этого. Хозяйки, особенно леди, не должны извиняться перед горничными... Только вот почему? «Ну вот, снова я». Она упрекнула себя. Почему она все время задается такими глупыми вопросами? Зачем мучает себя? Все равно ведь ничего не изменится.

С того утра и до первого дня нового, 1903 года относительное спокойствие царило в доме. Эмили могла бы быть по-своему счастлива, если бы не две вещи.

Во-первых, ее с каждым днем все больше беспокоило состояние Люси. У девочки бывали приступы тошноты; она не ела так, как должна была есть, но, как ни странно, она поправлялась. Это было видно не только по ее лицу, но и по фигуре. Люси стала меньше кашлять, хотя зимой она обычно кашляла больше. А уже стояла зима, ранняя зима, уже дважды были снегопады с такими заносами, что людям приходилось прокапывать проходы к дороге.

Во-вторых, в память Эмили врезалась встреча с бывшей горничной, Крисси Дайер. Это случилось в следующую воскресную прогулку, на этот раз весьма короткую, и не в направлении холмов и крошечного каменного домика на вершине, а вдоль проезжей дороги до развилки, где на указателе было написано: «На Честерли-стрит и Дарем».

Эмили гуляла одна, поскольку Люси все больше жаловалась на холод; девушка же чувствовала, что ей надо вырываться хоть ненадолго из дома, хотя бы на час в неделю. Даже если погода не очень подходила для прогулок, как в этот день: ветер развевал ее жакет, платье, нижние юбки, почти отрывая ее от земли. Но Эмили была рада, что смогла выбраться из дома.

Уже третью неделю мистер Берч говорил, что не может взять ее с собой в Феллберн в понедельник, поскольку, доставив свою продукцию, он поедет в Дарем и вернется назад по другой дороге. Она подумывала о почтовой карете, но зимой последняя почтовая карета отправлялась из Феллберна в полтретьего, поэтому у нее было бы недостаточно времени, чтобы посетить тетю Мэри. Эмили очень хотелось повидаться с тетей. Ей хотелось немного поболтать и посмеяться; да, ей нужно было посмеяться.

Эмили, наверное, прошла больше мили вдоль узкой аллеи, когда дорога неожиданно расширилась и сбоку появился небольшой каменный дом, похожий по конструкции на тот, на холме. Только около этого не было подсобных строений, а только небольшой садик. А под навесом, возле крыльца, посажено много зимней брокколи.

Эмили продолжала идти еще минут пять или около этого, потом повернула, а когда уже подходила к дому, увидела девушку, стоявшую у ворот. На ее голову была накинута шаль, а руки, спрятанные под нее, крепко удерживали шаль под подбородком.

Когда Эмили поравнялась с ней, девушка окликнула ее:

— Эй, привет!

— Привет! — Эмили остановилась и улыбнулась. Впервые кто-то из здешних поздоровался с ней. — Холодно, правда? Ветер прямо сбивает с ног.

— Тогда почему ты не сидишь дома?

Вопрос был слишком прямой, и Эмили замешкалась, глядя на девушку:

— Понимаете, я на службе, там...

— Да, да, я знаю, где ты служишь. Ты заняла мое место... но я не возражаю. О нет. Ради Бога. Я Крисси Дайер. Как ты справляешься? Я имею в виду с ней и с ним.

Эмили сразу же поняла, что нет смысла рисовать жизнерадостную картину своей жизни в доме; хотя в последнее время стало полегче, особенно в комнате хозяйки, она все же вынуждена была признать, что не может заставить себя хорошо относиться к той женщине, хотя бы даже пожалеть ее.

— Она уже швыряла в тебя чем-нибудь?

Эмили рассмеялась, хватаясь за шляпку и наклонив голову, чтобы ее не сдуло.

— Нет, но пыталась.

— Что ты этим хочешь сказать - пыталась?

— Рона Берч угрожала, но я сказала ей, что сделаю, если она выполнит свою угрозу.

— Ты так ей сказала?! — Она убрала руки от подбородка, и шаль распахнулась, а ветер почти подхватил ее. Девушке пришлось уцепиться за шаль и обернуть ее вокруг шеи, а потом она снова спросила: — А что ты сказала?

— Я сказала ей, что, если она кинет в меня что-нибудь, я швырну это назад в нее.

Эмили рассмеялась над выражением лица девушки. Ее смех затих, когда девушка категорично заявила:

— Я не верю тебе; никто не может сказать ей это и остаться в доме. Я тебе не верю.

— Тут уж я ничего не могу поделать. Хочешь верь, хочешь не верь, но я это сделала. Я собиралась уйти оттуда, но хозяин попросил меня остаться.

— О да, конечно, это на него похоже. Хотела бы я получить по пенни за каждый раз, что он уговаривал меня остаться. Три года я терпела все это. Я ужасно страдала, поверь мне. Мне казалось, что свихнусь. В том доме случались такие вещи, которые пугали меня до умопомрачения, и вещи, за которые ругали меня, хотя виноват был Кон. Одно время он мне нравился, я жалела его, но это прошло. Он не так наивен, как кажется, Кон здорово притворяется. Он не до такой уж степени ненормален, раз смог охмурить Беллу Гудир. Имей в виду, я не думала, что Кон на это способен, потому что он никогда не приставал ко мне. Он прекрасно знал, что моя мама поблизости. Но было и другое, я имею в виду ее. — Крисси пошевелила руками под шалью, и то, что она сказала дальше, убедило Эмили в том, что девушка была действительно не в себе. — Там происходят странные вещи. Подожди немного - и ты увидишь. Там есть что-то вроде привидения. — Она кивала головой. — Я видела его своими собственными глазами, но я завизжала, и оно убралось. А потом я завизжала еще громче, потому что вышел хозяин, который был в длинной белой ночной рубахе. На следующий день мистер Берч подошел ко мне и сказал, что привидений не бывает, во всяком случае в их доме. И добавил, что не хочет об этом больше слышать. Но с моей мамы было достаточно. То одно, то другое. Поэтому мы обе уволились оттуда, а мама высказала все, что она думает о работе в его доме. Она сказала, что никогда не страдала от зимнего холода и помирать от него не собирается. И мы переезжаем. Мы переезжаем в Феллберн, потому что там мой папа будет ближе к своей шахте, чем здесь.

Эмили отошла от стены, но продолжала смотреть на девушку. Одно было ясно. Это девушка была довольно нервной.

Теперь Крисси пыталась перекричать ветер, а Эмили пришлось переспросить:

— Что ты сказала?

— Я сказала, что нужно присматривать за Коном и избегать его щипков.

— Да, да, я постараюсь. И спасибо, спасибо за все, что ты рассказала мне. До свидания.

Девушка не ответила, и Эмили отвернулась, думая, что с головой у девушки совсем плохо.

Эмили сказала себе, что работает в доме уже больше двух месяцев, и если там есть привидение, то она уже должна была его увидеть. Но на всякий случай она постарается сделать так, чтобы Люси находилась поблизости, когда придется передвигаться по дому ночью, потому что, насколько она слышала, призраки никогда не являлись сразу двоим, они всегда поджидают тебя, когда ты остаешься одна...

Наступила рождественская неделя, и Эмили была вся в волнении и даже, можно сказать, ощущала счастье. Вчера мистер Берч свозил их в Феллберн, и она сходила к тете Мэри, чтобы просто обнять ее и вручить полсоверена на подарки детишкам. Кроме того, в городе она купила подарки для Кона и Эбби, заплатив девять пенсов за дудочку для Кона. Он мог наигрывать неплохие мелодии, но его дудочка, по ее мнению, была не очень хорошей, цветной рисунок между дырочками давно стерся. А для Эбби она купила новую глиняную трубку и унцию табаку. Эмили ничего не купила для хозяина и хозяйки, хотя и думала об этом. Но потом решила, что это будет неуместно. Если бы это касалось Сепа...

Странно, но Эмили сейчас скучала по Сепу больше, чем когда он погиб, однако она была рада, что не вышла за него замуж. Она считала, что ее ощущения весьма необычны.

Три дня перед Сочельником Эмили стояла у стола и готовила - пекла пироги, рисовые лепешки, пироги с беконом и яйцами и имбирные пряники. Рождественский пирог девушка испекла почти три недели назад. Она также попробовала сделать что-то вроде пирожных: между тонкими слоями легкого бисквита положила немного джема и свежих взбитых сливок.

На кухне слышался смех, настоящий смех, когда хозяин украдкой пробовал ее выпечку. Люси и Кон громко хохотали, когда Лэрри, проходя через кухню, тайком умыкнул несколько пирожков - Эмили стояла к нему спиной - и быстренько дал по одному каждому из них.

И поскольку девушка чувствовала себя необычно счастливой, она кое-что предложила хозяйке.

Это было ближе к вечеру в Сочельник. Эмили поднялась в свою комнату, надела чистый фартук и, взяв поднос из рук Кона, понесла его в спальню хозяйки. На подносе стояла тарелка с различными образцами ее трудов. Она показала на них, глядя на Рону Берч, и сказала:

— Я специально сделала такие маленькие и изящные изделия. Я... я надеюсь, что они вам понравятся.

— Спасибо, Эмили.

Третий раз за последнюю неделю хозяйка назвала ее по имени. «Чудеса никогда не кончаются!» — подумала она. Потом девушка спросила:

— Мадам, можно мне что-то сказать вам?

Рука Роны Берч застыла на ручке маленького серебряного чайника, и она посмотрела на Эмили:

— Да. Что ты хочешь сказать?

— Понимаете, мадам. — Эмили улыбнулась и посмотрела на нее. — Кон, то есть мистер Кон... — Ей всегда приходилось осторожно обращаться с именами, ей уже делали на этот счет замечания. — Он... он сказал прошлым вечером, что вы учились музыке и очень хорошо играете на пианино, и я подумала, что... что если мы разведем хороший огонь в гостиной, то хозяин мог бы, ну — она наклонила голову, — он мог бы отнести вас туда, и можно было бы поставить то большое кресло с двигающейся спинкой возле пианино и...

— Нет!

Слово было произнесено глубоким грудным голосом. В нем звучала категоричность, которая заставила Эмили отступить от кровати и кивнуть головой. Но, прежде чем она повернулась к двери, Рона Берч снова заговорила, не сводя глаз с руки, в которой была зажата ручка чайника:

— Это... Это было очень мило с твоей стороны, но передвижение для меня всегда болезненно, и я потом чувствую себя еще более больной.

— Да, да. Я понимаю, мадам, но я подумала, что это... все-таки Рождество и...

Эмили смотрела, как хозяйка подняла чайник и наполнила чашку. Нет, не полностью. Она никогда не наполняла чашку выше золотой полоски. Более того, она потом подлила в чашку холодного молока, что совершенно не соответствовало ее вкусу. Потом Эмили наблюдала, как хозяйка почти поднесла чашку ко рту. Но не стала пить, а, посмотрев в чашку, повторила:

— Да, все-таки Рождество. — Затем медленно продолжала: — Все должны быть счастливы в Рождество: накрытые столы, раздача и получение подарков, елка, сверкающая мишурой и цветными стеклянными шарами и украшенная маленькими свечами. Однажды в Рождество елка загорелась. — Она повернула лицо к Эмили. — В детстве каждый год мне ставили на Рождество елку. Мы танцевали вокруг нее. Когда Кону было три года, у нас был большой праздничный прием. Елка стояла в гостиной. У нас были шестеро детишек семейства Марсден из Холла, приехали Питер и Гвен из Прайори. Питер немного расхулиганился и стукнул одного из мальчишек Марсденов по ноге. Они начали драться и упали на елку, и та загорелась. Питеру было всего шесть, и, насколько я помню, мальчишке Марсденов тоже. Отец держал их за воротники на вытянутых руках; они дергали ногами, и все смеялись, но это было уже после того, как дерево вынесли... Мне всегда нравились елки. Хотя бы это мне нравилось в королеве Виктории. А так я всегда ее не любила; все так носились с ней, а кем она была на самом деле? Унылой и невыразительной личностью. Ей повезло, что ей достался такой принц-консорт, как Альберт. И в конце концов, это ведь он подал ей идею рождественской елки... Она совсем не вела себя так, как подобает королеве. А тебе она нравилась?

Эмили просто поразилась. Она никогда раньше не слышала, чтобы ее хозяйка говорила так много, перепрыгивая с одной темы на другую. Рождественские елки, пожары, детские драки, королева Виктория и принц Альберт...

Да, ей нравилась королева; все любили королеву Викторию, потому что она была как чья-то бабушка. Она помнит, как будто это было только вчера, и в то же время - много-много лет назад, в другой жизни. Это было только в январе прошлого года. Сеп пришел и встал около кухонного стола, покачал головой и грустно сказал: «Знаешь, старушка умерла; никогда больше у нас не будет такой, как она. Это положит конец галопу Эдди».

Она не смогла понять последние слова, тогда не могла понять. Но сейчас она знала, что король ведет себя как мальчишка. Да, ей нравилась королева, и она не собиралась говорить, что не любила ее, поэтому она ответила:

— Да, мне она нравилась. Я... я думала, что она была мудрой женщиной.

— Ха! Ха! Ха!

Эмили никогда не слышала, как смеялась ее хозяйка. Во всяком случае, не так. Она откинулась на подушки, держась за ручки чайного подноса, и три раза повторила:

— Она была мудрой женщиной! Она была мудрой женщиной! Она была мудрой женщиной! — Когда Рона Берч выпрямилась, она кивнула Эмили: — Ей бы понравились твои слова. — Потом ее тело как бы осело, она наклонила голову набок и, теперь ее голос звучал мягко, добавила: — Возможно, что ты права, она была мудрой. Я не любила ее из-за того, что у нее была власть. Я завидовала ей. О да, я завидовала ей. Знаешь что, Эмили?

— Что, мадам?

— Когда-нибудь этой страной будут править женщины. Они будут руководить всем, всем, что требует логики и интеллекта, поскольку женщины сильнее мужчин!

Эмили заморгала. Она не то чтобы не верила тому, что говорила хозяйка, но не могла с ней согласиться. Однако откуда-то из глубины сознания прокрадывалась мысль, что женщины, если бы им дать возможность, превзошли бы мужчин очень во многом. Но им не дадут такой возможности.

— Ты не веришь мне?

— Ну, я не часто задумываюсь о таких вещах, мадам, но я верю вам, потому что я знаю женщин, которые командуют всем в доме. Мужчины много говорят, а женщины действуют. Конечно, я говорю о домах, в которых живут семьи, относящиеся к рабочему классу.

— Ты говоришь о большинстве домов... Ты умеешь читать?

— О да, мадам.

— И писать?

— Да, мадам, я училась в школе.

— У тебя когда-нибудь был мужчина?

— Что?

— Ты когда-нибудь была с мужчиной? Ты слышала, что я сказала.

Эмили выпрямила спину, подняла голову, слегка наклонив ее набок и выставив подбородок.

— Нет, не была, мадам! Но даже если бы была, то это было бы моим личным делом.

Они молча смотрели друг на друга. Потом Рона Берч откинула голову и рассмеялась. А когда Эмили вышла из комнаты, не слишком тихо закрыв за собой дверь, до нее донесся голос хозяйки, ясный и громкий.

— И его. И его.

Девушка так разволновалась, что вместо того, чтобы пойти вниз на кухню, она повернулась и побежала вверх в свою комнату.

Ну когда же ты научишься нормально реагировать! Сказать такие слова! Да и вообще весь этот разговор. Но спросить ее, был ли у нее мужчина! Это нечестно, отвратительно! На мгновение Эмили почувствовала жалость к ней. Когда мадам говорила, как она это сделала в последние пять минут, было трудно поверить, что Рона Берч калека и прикована к постели, поскольку все, что она говорила, предполагало... Что предполагало? Своего рода силу, дикую силу. Смешно, но хозяйка напоминала ей собаку, сидящую на цепи, и если когда-нибудь она сорвется, то растерзает вас в клочья.

Эмили присела на край кровати и, глубоко вздохнув, подумала, что это было довольно странное описание хозяйки, потому что та была слабой, как котенок. Более того, она постепенно становилась все слабее, и Эмили не думала, что та притворяется. Иногда мадам выглядела так, будто вот-вот отойдет в лучший мир, но она была, как скрипучая дверь, она будет болтаться на одной петле еще очень долго... А жаль.

Господи! Ну и мысли у нее.

Глава 5

Рождество прошло в основном за поеданием приготовленных праздничных блюд, а настоящего веселья не было. Люси очень правильно сказала Эмили:

— Можно было надеяться, что кто-нибудь зайдет, но даже эта миссис Рауэн не пришла.

А Эмили ответила:

— Неужели ты думаешь, что она могла бы добраться сюда, когда дороги так развезло после оттепели? Кто же мог подумать, что за снегопадом сразу же пойдет дождь. Хозяин же рассказывал тебе, как трудно ему было добираться из Феллберна.

— Да, но, — настаивала Люси, — ни хозяин, ни Кон даже не поднялись и не посидели с ней хоть немного, они просто вели себя, как в самый обычный день, а не в Рождество. И я думала, что они пообедают здесь с нами.

— Ты думала, что они будут обедать здесь с нами! — Эмили удивленно посмотрела на Люси. — Ты слишком много о себе понимаешь. — Однако она сама тоже думала, что мистер Берч и Кон могли бы так сделать. Она даже ждала этого, потому что... потому что Кон сказал ей:

— Как было бы хорошо, Эмили, если бы мы устроили вечеринку с пением песен!

А она ответила:

— Это было бы здорово, Кон.

А он поднял плечи почти до лица, как радующийся ребенок, и сказал:

— Я спрошу Лэрри. Правильно, я спрошу Лэрри.

Эмили не знает, спросил он у хозяина или нет, но она подала им обед в столовой, как обычно.

Был уже канун Нового года, и девушка быстро пробежала через холл в кухню, где на стуле у огня сидела Люси, и схватила ее за руку

— Что ты думаешь? Ну, скажи мне. Что ты думаешь?

— Да о чем?

— Помнишь, ты жаловалась, что нет никакого веселья в праздник? А что, как ты думаешь, он мне только что сказал?

— Кон?

— Нет, сам хозяин. Он сказал: «Эмили, мы собираемся встречать Новый год все вместе».

— Все мы и она тоже?

— Нет, нет. — Эмили потрясла головой. — Она не желает двигаться с места. Однако, — девушка выпрямилась и, взявшись рукой за подбородок, посмотрела вверх и сказала, — у меня такое чувство, что, если бы мистер Берч изменил своим привычкам и убедил Рону, она бы разрешила ему перенести ее вниз.

— А почему бы тебе не попросить его это сделать?

— Нет. — Эмили скосила глаза на Люси. — Я не посмею сказать ему это. — Она усмехнулась. — Я слишком часто забывала свое место в последнее время. Берч мне скоро напомнит об этом.

— Как ты думаешь, мы будем петь?

— Ох, — Эмили медленно покачала головой, — этого я сказать не могу.

— Но все всегда поют песни, когда встречают Новый год.

— Да, — она наклонилась к Люси, — все на Кредор-стрит, когда изрядно напьются. Но на Пайлот-Плейс не пели, встречая Новый год, это я тебе точно говорю. Миссис Мак-Гиллби молилась при наступлении Нового года. — Девушка наклонилась еще ниже, пока не коснулась лбом лица Люси, и они обнялись и начали смеяться. Эмили, опустившись на корточки и все еще держа Люси за руку, сказала: — Ты же знаешь, как обстоят дела в этом доме. Уж слишком все чинно. Единственное, что меня очень порадует, это если ты хорошенько поешь.

— Но я не хочу есть, Эмили.

Эмили вздохнула.

— Странно. Да! Это странно. Помнишь, когда ты жила у Элис Бротон, то ты всегда хотела кушать, потому что ты всю неделю не могла нормально поесть, тогда ты съела бы целую лошадь.

— Да, я знаю. — Люси кивнула и покраснела, а на лице отразилась грусть. — Вчера я подумала, что как было бы хорошо, если бы все семейство тети Мэри могло быть здесь сегодня. Они могли бы наесться до колик в животе.

— В этом ты права. — Лицо Эмили слегка омрачилось. — Но у семейства тети Мэри есть то, чего этот дом не сможет им дать. При всей их грязи, недоедании, босых ногах и всем прочем они все равно счастливее там, чем они были бы здесь, тебе так не кажется?

— Да, да, ты права, Эмили.

— Знаешь что? — Эмили теперь говорила шепотом. — В следующий наш выходной я хочу попросить его разрешить мне купить масла и сыра и отвезти им. Я думаю, что он уступит мне их за половину той цены, которую я плачу в магазине. Ведь она очень обрадуется, правда?

— О да, Эмили, я могу представить себе ее лицо.

Эмили поднялась с корточек, повернула к себе стул и села на него. Она посмотрела на гудящий огонь и сказала, словно говорила сама с собой:

— Никогда не знаешь, где ты очутишься в следующий Новый год. Кто бы мог подумать в это время в прошлом году, что мы будем в доме, подобном этому? Хотелось бы мне знать, где мы будем в канун следующего года? — Она повернулась к Люси и мягко улыбнулась. — Все так говорят. В Шилдсе в канун Нового года я слышала эти слова много раз, на рынке, на улицах. «Хотелось бы мне знать, где мы будем в канун следующего Нового года». Эти слова люди никогда не говорят в Рождество, только в канун Нового года. В любом случае, — она глубоко вздохнула, — может быть, и хорошо, что мы этого не знаем. — Ее настроение снова изменилось. Эмили протянула руку и слегка толкнула Люси. — Мы собираемся повеселиться сегодня, и я буду не я, если не уговорю Кона поиграть джигу на его дудочке.

Она рассмешила Люси до икоты, соскочив со стула, задрав юбку и нижние юбки до колен и сплясав джигу на каменных плитах пола.

Было уже одиннадцать часов. Они сидели у гудящего огня в библиотеке - Лэрри, Кон, Люси и Эмили. Еще до этого, вечером, Эмили спросила, не будет ли правильным пригласить Эбби, а Лэрри, рассмеявшись, ответил:

— Можете, конечно, попробовать.

Она попробовала, но потерпела неудачу.

— Что! Пойти туда встречать Новый год с ним? Никогда! Я ухожу в гостиницу, и вы не увидите меня до утра, а может, и до следующего дня. Там, в гостинице, умеют встречать Новый год. Можешь поблагодарить его за приглашение. Ха! Он приглашает меня в дом на празднование Нового года. Изображает из себя хозяина имения? Это он попросил тебя пойти пригласить меня? Или это твоя идея?

Она не ответила, а он покачал головой.

— Хорошо, девочка, я не имею ничего против тебя, и я выпью за твое здоровье, как только наступит Новый год, и за здоровье девчушки. Кстати, ты знаешь, что сегодня ее опять тошнило? Что вызывает эту тошноту?

Он внимательно смотрел на Эмили, а она покачала головой.

— Я не знаю, я думаю, что это бывает тогда, когда она ест жирную пищу. Она всегда плохо себя чувствует.

— Да, — сказал он, потом положил руку ей на плечо и добавил: — С Новым годом, девочка!

И она ответила:

— И вас, Эбби. И долгих лет жизни.

Теперь она сидела здесь, в тепле и комфорте, возле огня, который буквально обжигал ее лицо и руки. Эмили чувствовала, как по телу разливается приятное тепло от двух бокалов вина, согревшего ей желудок и подбиравшегося к голове. Она никогда раньше не пробовала ничего, подобного этому вину. Берч назвал его ликером. Он сказал, что ей не будет от него плохо. Крепкий напиток сделан из вишни.

У нее оставалось еще немного на дне стакана, он светился красивым темно-розовым цветом. По густоте спиртное напоминало сироп.

Эмили откинула голову и допила ликер, а если бы она была в комнате одна, то она слизала бы языком оставшиеся на бокале капли.

Круглый стол за кушеткой был заставлен едой. Она и Люси сидели на кушетке, ее хозяин сидел в большом кожаном кресле справа от нее, а Кон сидел в таком же кресле слева от Люси.

Она переводила взгляд с одного лица на другое. Все они казались счастливыми, особенно Кон и Люси. Она даже подумала, что они могли бы быть братом и сестрой, они могли бы быть членами одной семьи; например, она и хозяин - муж и жена, а Кон и Люси - их дети... О Господи! Она прижала руки к губам. Ну и мысли у нее! Она, наверное, опьянела. Ха! Она начала хохотать. Потом, посмотрев на Лэрри, который начал подниматься из глубокого кресла, она спросила:

— Что вы сказали?

А он ответил:

— Вы обязательно должны что-то съесть; всегда нужно есть, когда пьешь спиртное, или вы скоро свалитесь под стол.

— Нельзя начинать есть до наступления Нового года.

— Если вы не поедите, то вы не дождетесь наступления Нового года.

Эмили повернулась, положила подбородок на спинку кушетки и посмотрела на Лэрри. Она чувствовала себя такой счастливой, какой не была никогда в жизни. Он тоже казался счастливым, расслабившимся, вся его скованность куда-то исчезла. Это мог бы быть Сеп... Бедный Сеп. На минуту радость девушки омрачилась. Если бы Сеп был жив, то вот бы уж они повеселились на Новый год. И она смогла бы надеть его подарок. Эмили положила руку на талию. Ей надоело прятать часы; ей захотелось поднять юбку и отколоть их...

Боже, что с ней происходит! Только подумать, хотела задрать юбку. А ей пришлось бы еще задрать все три нижние юбки, потому что часы были приколоты к ее нижней сорочке. Ха! Ну и мысли у нее. Это все от этого коварного ликера. Лучше ей сделать так, как он сказал, и больше не пить, пока они не начнут есть, а то она, кто знает, вполне может задрать юбки.

— Вот. Съешьте это. — Мистер Берч протягивал ей тарелку с большим куском бекона и яичным пирогом.

— Да, хорошо. — Потом, когда она начала есть, она посмотрела на него и тоном, который сочла весьма напыщенным, воскликнула: — У вас, наверное, очень хороший повар, мистер Берч, потому что я никогда не пробовала ничего подобного.

Кон и Люси расхохотались, и она присоединилась к ним. Когда веселье затихло, Лэрри снова уселся на свое место, напустил на себя важный вид и, кивая ей головой, ответил:

— Да, мне очень повезло с кухонным персоналом, а уж моя повариха просто великолепна, но. — Он наклонился вперед, поджал губы, грустно покачал головой и мрачно закончил: — Но она совершенно не умеет взбивать масло, оно получается нежным, как лилия...

— Неправда! Это не так! Ну, это не честно. — Эмили покачала головой. — На прошлой неделе вы сказали, что я уже набила руку в этом деле... Вы шутите? Вы ведь шутите?

— Да, да. Я шучу, Эмили. — Он откинулся в кресле, поднял с бокового столика стакан виски и осушил его; потом, обращаясь к стакану, сказал: — Да, да. Я шучу... я шучу сегодня из-за вас.

— Да, кстати. — Девушка наклонилась к нему. — Когда мы говорили о масле, я как раз собиралась попросить вас кое о чем.

Его голова покоилась на спинке кресла. Лэрри посмотрел на нее и улыбнулся.

— Ну что же, давайте просите меня «кое о чем». Сегодня можете просить меня о чем угодно.

— Дело вот в чем. Я знаю, что вы продаете излишки масла и сыра в Феллберне, но вы сдаете его в магазин, а... А когда они его продают, то удваивают цену. Поэтому я подумала, не могли бы вы в мой выходной уступить мне немного продуктов по той же цене, что вы продаете в магазин. Моя тетя Мэри была бы просто без ума от счастья, если бы я привезла ей немного масла и сыра; а ребятишки... понимаете, я не думаю, что они когда-либо пробовали свежее масло... да и масло вообще.

— Ох, Эмили, Эмили. — Берч качал головой из стороны в сторону, широко открыв рот, но звук, который он издавал, не был похож на смех, казалось, что он пытался стонать. Когда Лэрри наконец заговорил, он смотрел не на нее, а на Кона. — Ну что, Кон? Будем продавать поварихе?

Прежде чем ответить, Кон наклонился вперед, сидя в кресле, положил руку на колено Эмили, нежно его погладил и вполне серьезно сказал:

— Я бы дал Эмили... все, что она у меня попросит... Лэрри, все.

— О, Кон. — Эмили положила свою руку на его. Она наклонилась вперед и, перестав смеяться, сказала: — Боже, Кон, ты хороший парень. Я поняла это, как только увидела тебя. Ну, если быть точной, не с того момента, как я увидела тебя, но через несколько дней жизни здесь я уже знала, что ты хороший парень, и, что бы там ни говорили, я уверена в своем суждении. И даже Люси ты нравишься. Правда, Люси?

— О да. — Люси застенчиво посмотрела на длинного молодого человека, который сидел, наклонившись вперед, и чья рука все еще лежала на колене Эмили.

Кон посмотрел на Люси и сказал:

— А знаешь... что? Ты не... кашляла с тех пор, как выпила... бренди.

— Нет, не кашляла. — Эмили кивнула в сторону Люси. — Ты не кашляла, Люси. Бренди, или вино, или что-то в этом роде ты будешь принимать в качестве лекарства. Если это поможет, то я куплю тебе целую бутылку.

Все быстро переключили внимание на кресло, в котором сидел Лэрри, согнувшись вдвое, положив локти на колени и закрывая лицо руками. Его слова перемежались смехом, когда Берч начал говорить сквозь пальцы, закрывавшие лицо.

— Сыр за оптовую цену, вишневый ликер в качестве микстуры от кашля и всеобщая любовь. Никогда здесь не было такого вечера, ни в этой комнате... ни в этом доме... любовь повсюду. — Медленно Лэрри отнял руки от лица и выпрямился, глядя на Эмили, сидевшую на кушетке, моргавшую от удивления и глядевшую на него. — Может быть, в будущем я буду сожалеть о многом, что я сделал, но я никогда не буду жалеть о том, что в тот день подобрал вас на рыночной площади Феллберна.

Мгновение все дружно молчали, но вдруг полено выпало из железной корзины и упало на каменную плиту очага. Эмили, которой вдруг стало очень жарко и которая на некоторое время потеряла дар речи, поскольку задумалась над словами хозяина, которые были ей очень приятны, вскочила с кушетки и, опустившись на колени, ухватилась за необгоревший конец полена и бросила его назад, в самый центр огня. Потом, продолжая стоять на коленях, повернулась к ним:

— Наверное, время уже подходит. Пойдем и постоим снаружи?.. Нет, не ты, Люси; ты можешь посмотреть через кухонное окно. В любом случае, я забыла, что только первый гость в Новом году должен выходить на улицу.

Лэрри поднялся, посмотрел на нее, засмеялся и сказал:

— Какая ерунда! Мы все выйдем из дома. — Он сложил руку в кулак и шутливо ткнул им в Кона. — Удача зависит от нас самих, да?

— Да... Лэрри. Да, удача зависит... от нас самих. — Кон протянул руку Люси, и они вышли из комнаты, как два радующихся ребенка. Но в холле Лэрри остановил их смех, указывая на лестницу.

Библиотека располагалась под свободными спальнями, и когда дверь в библиотеку была закрыта, то звуки заглушались толстыми стенами. Но спальня хозяйки располагалась над кухней и задней частью дома. Кроме того, первая площадка примыкала непосредственно к галерее, и все звуки из холла разносились по ней. Это было еще одной причиной того, почему мистер Берч не открыл парадную дверь, а тихо прошел впереди всех в кухню. Даже там он призвал к тишине, посмотрев наверх. Потом, сняв с вешалки возле двери куртку, в которой ходил на ферму, он надел ее, вытащил из шкафа фонарь и зажег в нем свечу. Повернувшись к Эмили, Лэрри сказал:

— Закутайтесь потеплее, там холодно.

— О, не волнуйтесь за меня. Я крепкая, как лошадь.

Сегодня Эмили не называла его «хозяин» или «сэр», но она не считала, что забывается. Просто сегодня все было так естественно и обыденно, и он вел себя соответственно.

Небрежным жестом девушка сняла с крючка за дверью серую шерстяную шаль. Это был подарок ее хозяйки на Рождество, и тот факт, что Эмили повесила ее на крючок за кухонной дверью, показывал ее отношение к этому подарку.

Рождественским утром мадам Берч сказала, что у нее есть подарок для нее, и велела ей открыть нижний ящик высокого комода и найти там шаль.

— Это кашемировая шаль, — сказала она.

Ну, кашемировая или нет, но моль изрядно ее потрепала. Правда, Эмили не обнаружила этого, пока не развернула ее на кухне. Но сейчас она накинула шаль на голову, а концы обернула вокруг талии и завязала сзади. Потом велела Люси пойти и встать у кухонного окна и следить за фонарем, пока они направляются к арке, и пошла вслед за Лэрри и Коном во внутренний двор.

Ночь была очень темной, а холод промозглым, он проникал сквозь одежду и морозил кожу. Когда она достаточно заметно вздрогнула, Лэрри тихо сказал:

— Вы недостаточно тепло одеты, я же велел вам утеплиться.

Она так же тихо ответила:

— Я в порядке.

Но это было не совсем так; ее ноги дрожали, а голова кружилась намного сильнее, чем когда она выпила вторую рюмку ликера. Ого! Она что, пьяна?

Нет, конечно нет; никто не может опьянеть с двух рюмок сладкого вина. Ее отец мог выпить десять пинт и продолжать стоять прямо, как скала. Он всегда говорил, что не нужно смешивать напитки и тогда ноги не будут заплетаться.

Оставалось еще две минуты. Лэрри держал свои часы под светом фонаря.

— А мы услышим гудки пароходов из Феллберна?

— Конечно, это не так уж далеко отсюда. Если ветер дует в нужном направлении, то, я думаю, вы услышите и гудки, и колокольный звон из церкви.

Эмили стояла между ними, их руки соприкасались. Она смотрела на небо, но видела только бездонную черноту. Где она будет в следующем году в это время? Только Бог знает это, а Он не проговорится. Ой, она не должна шутить, думая о Боге. Нет, она думает, что не надо ей больше пить ликер, когда они вернутся в дом. В течение последнего часа или около этого у Эмили с головой творилось что-то странное, и она даже не знала, что еще может выкинуть. Господи, там, в библиотеке, она собиралась задрать юбки и отцепить часы от нижней сорочки и даже показать их всем. Только представьте! Удумать такое. Да еще в библиотеке и при всех. Но как это было удивительно - сидеть в библиотеке этого дома, словно она настоящая леди...

— Вот они! Вот они! Слышите?

— Да. Да. Ой, как их четко слышно, все эти гудки. О, как мне хотелось бы быть сейчас в Шилдсе... — Ей не нужно было это говорить, потому что это звучало слегка неблагодарно. Эмили поспешно добавила: — Там их так хорошо слышно, я это имею в виду. Я жила возле реки, и пароходные гудки почти сбивали вас с ног.

— Ну вот, начался новый, тысяча девятьсот третий год.

— Да, новый год. — Эмили всматривалась в Лэрри сквозь слабый свет фонаря, а он пристально посмотрел на нее. А потом она сказала:

— Вы должны войти первым и поздравить Люси с Новым годом, а потом войдем мы, я и Кон. И тогда все будет хорошо. Я имею в виду, что всем будет везти в новом году.

Берч рассмеялся.

— Хорошо, мы обеспечим вам удачу.

Он повернулся и, подойдя к кухонной двери, тихо постучал в нее, открыл ее и вошел внутрь. Затем девушка увидела его стоящим у окна рядом с Люси, а потом он наклонился и поцеловал ее в щеку. А Эмили тихо произнесла:

— Как это мило с его стороны! Да, поцеловать Люси и пожелать ей счастливого Нового года.

— Эмили.

Она повернулась к Кону с сияющим лицом.

— Да, Кон?

— Счастливого... Нового... года, Эмили.

— И тебе того же, Кон. — Она взяла его за руку, а он ухватился за ее руку и начал трясти ее вверх-вниз. — О, Эмили... я так рад, что ты здесь... и Люси... тоже. Когда вы здесь, все так здорово.

— Спасибо, Кон. Теперь идем. Пошли.

Девушка потащила его к задней двери, и, когда она уже протянула к ней руку, дверь открылась и Лэрри появился на пороге. Глядя на нее, он торжественно сказал:

— С Новым годом, Эмили.

Девушка внимательно посмотрела на Лэрри, улыбка медленно исчезла с ее лица, а когда он протянул ей руку, она так же торжественно ответила:

— И вас также, сэр. — Слово «сэр» в данной ситуации возникло потому, что смех замер по какой-то непонятной причине.

Когда Берч отпустил ее руку, Эмили немного покачнулась, потому что это было сделано так, как будто он кинул ее руку ей обратно. Затем, быстро отвернувшись, он тихо сказал, но с намеком на смех:

— Идемте, начнем праздновать...

Они стояли перед камином в библиотеке с бокалами в руках, чокались и желали друг другу счастливого Нового года. А потом Эмили снова выпила густого, сладкого ликера.

Когда бокалы опустели, девушка, как это сделала бы хозяйка дома, подошла к столу и, взяв с него тарелки, начала передавать еду остальным.

Она уже собиралась сесть, но спросила Лэрри:

— Как вы думаете... может быть... может быть, хозяйка съела бы кусочек пирога и выпила бы рюмочку вина?

Рот Лэрри был полон еды; прожевав ее, он ответил:

— Я очень в этом сомневаюсь, Эмили; ее дверь была заперта весь этот день. Нет. — Он покачал головой. — Я очень сомневаюсь.

Значит, ее голова не совсем не соображала, сказала она себе, потому что она заметила, что он сказал «весь этот день», как говорила она, а не «сегодня», как говорят образованные люди.

— Может, мне попробовать?

— Нет-нет, оставьте все, как есть.

Эмили уселась, держа на коленях наполненную тарелку, но не сразу начала есть. Ей казалось, что нехорошо, что хозяйка была наверху совсем одна. Однако, как он и сказал, ее дверь была закрыта на засов в этот день, а это означало, что она пребывала в одном из своих дурных настроений. Не было необычным то, что Рона запирала дверь на ночь, но, когда она запирала дверь на день, это почти всегда означало, что она не в духе.

Эмили никак не могла привыкнуть к тому, что ее хозяйка запирает дверь. Идешь к ней с подносом или чем-то еще, дергаешь ручку, ожидая, что дверь откроется, и что же? Поднос стукается о дверь, и ты почти роняешь его и все, что на нем. Однажды, когда дверь была заперта, Эмили стояла снаружи и прислушалась, ожидая услышать какой-нибудь звук типа стона или плача, или даже звук, который возникал, когда хозяйка царапала указательным пальцем шелк стеганого одеяла. У нее была такая привычка. Этот звук, хоть и слабый, мог совершенно вывести вас из себя. Но оттуда не доносилось ни звука, абсолютно никакого звука. И девушка представляла себе, что ее хозяйка сидит, глядя на свое отражение в большом зеркале на туалетном столике возле стены.

Ну ладно, Эмили не хотела, чтобы мысли о хозяйке или о ком-нибудь другом испортили праздник этой конкретной ночью... или утром. Она помахала в сторону Кона рукой:

— Как только ты закончишь есть, ты начнешь играть на своей дудочке. Ты слышишь меня?

Кон, почти давясь, покачал головой в ее сторону и пробормотал:

— Да, Эмили. Да... я буду... играть... на... моей... дудочке.

И Кон играл. Не имея навыков, он исполнял мелодии побережья реки Тайн. Некоторые из них Эмили и Люси тоже знали, а некоторые никогда раньше не слышали.

Когда Кон перешел на мелодию, которую Эмили знала, но не слышала уже много лет, она воскликнула:

— Ой, моя мама часто пела эту песню; она называется «Плач матери».

Она кивнула головой, улавливая ритм, и запела:

О, мой сыночек милый, сыночек ненаглядный!

Где же ты теперь, родной, куда ты запропал?

Вчера еще был в шахте, а ныне, кто же знает?

В Его ль чертогах дальних, с лицом умытым, чистым?

Или в убогой шахте, придавленный землей?

Эмили остановилась, широко открыв рот и рассмеявшись:

— Ой, уже много лет я не слышала эту песню.

— Продолжайте. Закончите ее. — Лэрри наклонился вперед в своем кресле и, кивая ей, похлопал в ладоши. — Продолжайте... допойте ее.

Глаза девушки были большими, яркими и блестящими; она слегка опустила плечи и засмеялась. Потом снова начала петь:

О, мальчик мой, о, мальчик мой, разбил ты сердце мне.

Еще есть девять сыновей, но ты был их милей.

Ты был последышем моим, когда я позабыла,

Что все ж могу рожать. И вот, прожив пятнадцать лет,

Оставил мать страдать. А сам остался там, остался там,

Откуда нет пути.

Когда Эмили кончила петь, она опустила голову частично от смущения, а частично от удовольствия. Потому что все начали аплодировать. Потом она дернула головой, поскольку Лэрри откинулся в кресле и засмеялся, но так, что ей не захотелось к нему присоединиться, он смеялся не так, как смеется счастливый или пьяный человек; Эмили не могла определить, что это был за смех. Потом он напугал ее и их всех, когда неожиданно вскочил с кресла и резко рванулся к столу, где наполнил рюмки настолько быстро, что ликер выплескивался через края. Держа по рюмке в руке, откинув голову, Лэрри оглядел комнату и, как если бы обращался к большому обществу, собравшемуся вокруг него, он покачался на каблуках и воскликнул:

— Вы когда-нибудь слышали в этой комнате что-нибудь звучавшее более естественно... а, полковник, а? У вас были свои интересы в шахтах Бюлаха, ведь правда? А миссис Рон сказала, что вы владели этими шахтами. Но вы когда-нибудь слушали «Плач матери», чей любимый сын погиб там, под обвалом, в ваших собственных владениях, полковник, да еще в исполнении молоденькой девушки, мудрой молоденькой девушки?

Берч замолчал, обошел кушетку, передал одну из рюмок Люси, а потом поклонился Эмили и провозгласил:

— За мудрую молодую девушку!

Выражение на лице Эмили было слегка встревоженным в продолжение его речи. Но сейчас она хмыкнула и, взяв рюмку из его руки, пробормотала:

— Я не должна, вы знаете, я не должна пить, мне уже достаточно. Я немного не в своей тарелке. Мне кажется, что я пьяна.

— Разве вам не нравится этот ликер?

— О да, нравится, он приятный и сладкий. — Он снова рассмеялся, а когда направился к столу, повторил: — Приятный и сладкий. Ох, полковник, я чувствую, как вы переворачиваетесь в могиле. Остатки вашего лучшего ликера названы «приятными и сладкими». Но вот что я вам скажу, полковник. Никогда раньше его не пили с таким удовольствием... Что? Вы бы лучше вылили его в раковину? Да, да, старая свинья, я знаю, что ты бы так и сделал.

Глядя на мистера Берча через плечо, Эмили уловила смысл части того, что он говорил, и рассмеялась про себя, подумав, что хозяин, должно быть, не любил полковника, раз говорит такие вещи.

Но теперь она снова обратила внимание на Кона, потому что тот начал наигрывать джигу. Притопывая ногой под юбкой, она посмотрела на Люси. Потом они одновременно поставили свои бокалы, вскочили на ноги и, повернувшись лицом друг к другу и приподняв юбки, начали танцевать под мелодию «Дьявол среди портных», а Лэрри стоял около Кона и отбивал ритм, хлопая в ладоши.

Больше не думая о том, что нужно знать свое место, Эмили протянула руку, ухватила Лэрри и, без особого сопротивления с его стороны, вытащила его на ковер перед очагом и повернула к себе лицом. Он вступил в танец с оживлением, вполне соответствовавшим ее собственному, но со знанием движений, которое превосходило ее и Люси.

Когда они наконец остановились, чтобы отдышаться, Люси прислонилась к нему, и они все шумно дышали, а потом Эмили освободилась от руки, державшей ее, бросилась на кушетку, вытянула перед собой ноги и откинула голову на бархатную спинку.

— Никогда в жизни я так не веселилась, как сегодня... Ох! Это было великолепно. Правда, Люси?

Люси начала кашлять, а Эмили упрекнула ее:

— Пожалуйста, не начинай снова, ведь ты не кашляла всю ночь; ты просто запыхалась, вот и все.

Затем все вдруг застыли, услышав звук громкого, звенящего падения; он доносился издалека, но достаточно четко.

В следующее мгновение Лэрри рванулся к двери, слегка покачиваясь, и все остальные, последовавшие за ним, тоже не очень крепко держались на ногах.

В центре холла он остановился и посмотрел наверх, а потом огляделся. В свете лампы было видно, что здесь все в порядке, ни одна картина не свалилась, а ряд разнокалиберных оловянных кувшинов на отделанном медью дубовом комоде стоял ровно, как всегда.

Лэрри снова посмотрел наверх, а потом направился в кухню.

Эмили оставила зажженную лампу в центре кухонного стола, стоявшего посередине. Фитиль почти весь прогорел, и лампа начала мигать. Но в комнате все равно было достаточно светло, чтобы увидеть хаос, царивший перед стойкой с дельфийским фаянсом. Верхняя полка упала, и все тарелки вместе с ней; падая, они задели еще и те, которые стояли в верхней части буфета, с которой соприкасалась полка.

Осторожно двигаясь среди осколков, Лэрри посмотрел наверх, где до этого висела полка, и ругнулся:

— Черт побери, как же это могло произойти?!

— Сорвалась... Лэрри. Должно быть... сорвалась, Лэрри. — Кон указывал на крючки, державшие полку. Это были подвижные крючки, размещенные так, чтобы между полками можно было менять расстояние.

Лэрри поднял руку и потрогал крючки. Они держались крепко. Полка могла упасть только по одной причине: если ее слегка подтолкнуть с одного конца. Раздумывая, он медленно откинул голову и посмотрел на отверстие в стене, сбоку от стойки, через которое когда-то проходила трубка для переговоров. Когда комната над кухней была спальней полковника, он велел провести туда трубку. Он выбрал для себя эту комнату из-за бокового окна, в которое открывался вид на холмы.

Когда Лэрри впервые появился в доме, переговорной трубкой еще пользовались, но однажды, к концу второго года их совместной жизни, Рона, в порыве гнева, вырвала трубку из отверстия только потому, что Берч не ответил ей, когда она обратилась. Рона знала, что Лэрри был на кухне, сбежала вниз и устроила скандал. Трубку больше не поставили на место. Теперь он чувствовал, что понял причину этого. Приложив ухо к отверстию в полу, она могла слышать несдерживаемые разговоры лучше, чем через переговорную трубку, которая не была встроена в стену, а просто крепилась к крючку на уровне рта, а потом пропускалась через отверстие в полу.

А теперь-то для чего она это использовала? Она не могла больше прикладывать ухо к этому отверстию, но она могла наклониться и просунуть в него свою палку. Дьявол! Дьявол в женском обличье!

Зазвонивший звонок заставил всех поднять глаза к потолку, а Эмили сказала сквозь зубы:

— Хозяйка! Она, наверное, услышала шум. Мне пойти к ней?

— Нет. — Его голос звучал мрачно. — Нет. Я поднимусь сам.

После того как он вышел из комнаты, Эмили повернулась к Люси:

— Ну вот и все, праздник кончился. Мы должны убрать все до утра.

— Это обязательно, Эмили? Я устала, и у меня немного кружится голова.

— Ты... присядь... Люси. — Кон закивал ей. — Я... я помогу Эмили.

Не дожидаясь, чтобы ее еще упрашивали, Люси подошла к стулу у очага и села, а Эмили и Кон начали убирать осколки, но девушка все задавалась вопросом: почему это случилось? Ведь это событие странным образом прервало праздник. А она еще никогда так не веселилась и могла бы продолжать всю ночь.

Ко времени возвращения Лэрри черепки были собраны в два деревянных ведра, а пол чисто выметен. А когда Кон спросил Лэрри:

— Она... она не испугалась... Лэрри? — тот медленно ответил:

— Да, да, она испугалась. Грохот разбудил ее. Она... она разволновалась.

Лэрри снова посмотрел на посудную стойку, и его губы сжались.

— Утром мы выясним, почему и как это случилось, но сейчас нужно вспомнить, что животные не знают, что наступил Новый год, и время определяют не по часам, а по свету, поэтому нам всем лучше лечь спать.

Он повернулся и посмотрел на Люси, сидевшую на большом стуле.

— Она не сможет взобраться сегодня по этим ступеням.

— Ей придется... я сейчас разбужу ее.

— Не надо. Я... я отнесу девочку.

— О, огромное вам спасибо. Это все из-за ликера. Он на всех нас подействовал. — Эмили засмеялась. — Она будет не единственной, кому утром понадобится время, чтобы проснуться.

Когда Лэрри наклонился и взял Люси на руки, Эмили сказала:

— Я только принесу все из библиотеки, чтобы там все осталось в порядке, — и тряхнула головой, как бы прогоняя опьянение. — Спокойной ночи, сэр, или доброе утро. И... и спасибо за... за праздник.

Лэрри протискивался спиной в кухонную дверь.

— Спокойной ночи, Эмили, — ответил он.

— Спокойной ночи, Кон.

— Спокойной ночи... Эмили. Я... я никогда не забуду этот... этот Новый год, никогда... никогда.

— Я тоже, Кон. Я тоже. Спокойной ночи и счастья тебе в новом году.

— И тебе, Эмили. И тебе.

Девушка прошла через холл в библиотеку. Огонь все еще ярко горел. В воздухе стоял сладковатый и резкий запах. Это была великолепная ночь, и она чувствовала себя счастливой. Они могли бы продолжать веселье до утра, если бы та полка не упала.

Эмили разложила остатки еды на две тарелки, собрала грязные рюмки и посуду и поставила все на поднос. Она уже собиралась его поднять со стола, когда посмотрела на огонь и сказала себе: «Лучше загасить его или поставить перед ним экран, потому что если искра попадет на ковер, то... хопс!»

Девушка не знала, почему слово «хопс» вызвало у нее смех, но сегодня ей все время хотелось смеяться. Это было глупо, но она ничего не могла с собой поделать.

Эмили разровняла огонь кочергой, столкнула сухие поленья на одну сторону, потом, наклонившись к каменной стене, которая сбоку ограничивала очаг, девушка вытянула узорчатый железный экран и поставила его перед огнем. Она теперь стояла на коленях и думала, как же жутко она устала. А всего минуту назад она думала, что могла бы веселиться всю ночь. Она слишком устала, чтобы подниматься по лестнице. Она повернулась, на коленях переместилась к кушетке и оперлась о нее локтями. В этот момент дверь открылась и в комнату вошел Лэрри.

Эмили поднималась на ноги, когда он подошел к ней. Берч протянул руку и помог ей встать, потом, все еще держа ее за руку, он наклонился к ней и серьезно сказал:

— Спасибо, Эмили.

— Спасибо мне!.. За что меня благодарить? — Она чувствовала, что сильно покраснела, так как неожиданно ей стало жарко.

— За несколько прекраснейших, по-настоящему домашних праздничных часов, которые я когда-либо проводил.

— Ой. Да вы шутите, сэр.

— Это правда... это правда, Эмили... А вы хорошо провели время?

— О да; я никогда раньше так не веселилась. Я чувствую себя такой счастливой, как... — Она закрыла рот рукой и начала хихикать. — Ой, я чуть не сказала «Лэрри», сэр. Вы знаете, есть поговорка: «Счастливый, как Лэрри».

— Да-да, я слышал эту поговорку, Эмили, много раз... «Счастливый, как Лэрри». Но это не относится ко мне; я вовсе не счастливый, Эмили. Вы ведь знаете об этом, правда?

Улыбка исчезла с ее лица. Желание смеяться тоже. Она поморгала, глядя на него.

— Я чувствовала это иногда... ваши страдания.

— Вы правильно назвали мое состояние, Эмили. О да, это правильное словосочетание - «мои страдания». Знаете что? Вы принесли в этот дом больше света и смеха, чем здесь было когда-либо раньше, вы доставили мне больше радости, да, — он кивнул ей, — больше радости, чем у меня было за многие годы. За все в жизни надо платить, Эмили, но некоторые цены слишком высоки... Вы такая теплая, Эмили.

Лэрри гладил ее руки, его пальцы двигались по грубой потрескавшейся коже. Давление его пальцев на трещины вызывало боль, но девушка не показывала вида, она просто смотрела на него, не мигая, широко раскрытыми глазами. Сейчас она ощущала то чувство, которое в последнее время приходило к ней несколько раз и возникало где-то в животе, чувство беспричинного волнения, которое требовало выхода, успокоения. Когда девушка чувствовала себя подобным образом, она заставляла себя идти спать, и это чувство проходило. Но сейчас она не спала и никак не могла заставить это чувство исчезнуть. А может быть, все-таки могла?

Лицо Лэрри приближалось к ней, его руки оказались на ее плечах, а когда они опустились на ее лопатки, грудь девушки оказалась так близко к нему, что корсаж касался его пиджака. Но она все еще держала лицо подальше от него. Но, когда он сказал: «О, Эмили! Эмили!» — она больше не могла отворачиваться. Дыхание было на ее лице; потом его губы начали целовать лицо Эмили, а когда они остановились на ее губах, она забыла обо всем. Чувство волнения возрастало, подпрыгивая в ее животе, одновременно поднимаясь вверх и опускаясь вниз, заставляя дрожать ноги и вздыматься грудь. Но когда его рука двинулась вниз по ее спине и достигла ягодиц, разум вернулся к ней, подобно вспышке молнии.

Именно это произошло с Мей Тернер и Нелл Блэкет, которые жили на их улице. И где теперь была Нелл Блэкет? Она была в работном доме вместе со своим ребенком, потому что ее отец выгнал ее из дома. Более того, это же случилось с той девушкой в деревне, то, в чем обвиняли Кона. Берч сказал, что это не Кон, а может быть, это и не был Кон?.. Нет, о Боже! Возможно, это и не был Кон!

Лэрри был не меньше девушки удивлен ее силой. Она поняла, что отшвырнула его на кушетку. Широко открыв рот и тяжело дыша, Берч удивленно смотрел на Эмили, стоящую довольно далеко от него.

Они смотрели друг на друга, подобно борцам, которых неожиданно разняли. Эмили стояла, прямая как спица, разведя руки слегка в стороны.

Лэрри медленно переместился на край кушетки и уронил лицо на руки. Потом он поднялся и, не глядя на нее, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Теперь она расслабилась, подняла руку и, прижав ее ко рту, пробормотала: — О Боже!

Глава 6

Было шесть часов следующего утра. Эмили находилась на кухне и не понимала, как ей удается стоять на ногах. Впервые в жизни у нее болела голова, и боль была достаточно сильной, хотя уже не такой, как при пробуждении.

Когда Эмили вскочила с кровати, осознав, как много уже времени, она упала на колени и закрыла голову смятым одеялом, поскольку на мгновение показалось, что горячие вертела впились ей в виски. Она не могла понять, что с ней происходит, пока не вспомнила отца, который с перекошенным лицом медленно сползал по задней лестнице и подставлял голову под кран с холодной водой на следующий день после попойки.

Неужели она напилась?

Сначала Эмили никак не могла вспомнить, что было прошлой ночью. Только когда девушка добралась до кухни, сняла с плиты чайник и попила обжигающей темной жидкости, она вспомнила, что у них была вечеринка... праздник, но подробности праздника она никак не могла ясно вспомнить еще в течение часа или даже больше.

Эмили умудрилась приготовить хозяйке завтрак вовремя и с облегчением вздохнула, когда Рона не заговорила с ней, даже не поздравила с Новым годом, а просто посмотрела, что означало, что у нее плохое настроение.

Девушка накрыла завтрак на кухне, как обычно, но есть пришел только Кон. Она не спросила его, где хозяин. Кон тоже ничего не стал объяснять, а только сказал, что у него тоже раскалывается голова.

Эмили также не настаивала на том, чтобы Люси позавтракала, потому что девочка тоже, похоже, была в таком же состоянии.

Только когда Эмили на мгновение прекратила свою суету и выпила третий чайник заварки, она неожиданно вспомнила о том, что произошло в конце праздника. Девушка увидела это, как картинку, подвешенную в воздухе. Она в объятиях хозяина, его губы прижаты к ее губам; а когда картина развернулась еще больше, она ощутила, как по телу пробежала теплая волна и вспомнила, как ей хотелось прижаться к нему, сильно-сильно прижаться к нему. Но картина поблекла, когда Эмили увидела, как отталкивает Лэрри от себя и он уходит прочь, не говоря ни слова.

Как она сможет теперь посмотреть ему в глаза? А вернее, как он сможет посмотреть ей в глаза? Потому что сегодня утром, в более трезвом состоянии, он вполне может подумать, что слишком низко опустился... или не будет так думать? Поскольку, что уж там скрывать, он не был джентльменом, ни один джентльмен не позволил бы им устроить такой праздник в своей библиотеке, каким бы одиноким и несчастным он себя ни чувствовал... Лэрри, кажется, говорил что-то о том, что он несчастен?

Ох, Эмили не могла думать. Она не хотела думать. Хоть бы голова перестала болеть.

Девушка повернулась к Люси, которая стояла около раковины и чистила кастрюлю из-под каши.

— Лучше пойди и принеси ее поднос. И смотри не урони его; и так у нас вчера разбилось слишком много посуды. — Она посмотрела на стойку с дельфийским фаянсом. — Никак не пойму, как это могло случиться; я сотни раз брала посуду с этой полки и никогда не чувствовала, что она слабо закреплена... Ну ладно, иди. — Она почти рявкнула на Люси, которая очень медленно отошла от раковины, а когда увидела, как та шла по кухне с опущенными плечами, она подумала про себя: «Мы все в одной лодке; нам мстит утро, наступившее после бурной ночи».

Одно ей было ясно: она напилась так в первый и последний раз. Следующий праздник, который она будет устраивать, будет безалкогольным. Она это сделает...

Эмили услышала крик, она узнала голос Люси и так резко вскинула голову, что хрустнула какая-то косточка.

«Люси уронила поднос. О Боже!»

Девушка выскочила из кухни, пробежала через холл и взлетела вверх по лестнице к двери в спальню хозяйки. И здесь ей пришла в голову другая мысль, но, когда Эмили попыталась открыть дверь в комнату, та не открылась, как и много раз раньше, а когда она стала стучать в нее, то снова услышала крик Люси. Это был пронзительный крик, полный страха, и Эмили громко закричала:

— Люси, Люси! Впусти меня. В чем дело?

До нее донесся сдавленный голос Люси:

— Эмили! О, Эмили!

— Открой, Люси! Открой! — Девушка теперь колотила по двери кулаком.

— Что... что случилось?

Эмили повернула голову и увидела Кона, выходящего на площадку, и крикнула ему:

— Иди и найди хозяина, быстро! — Потом снова стала колотить в дверь. — Мадам! Откройте дверь. Вы слышите меня? Уберите задвижку с двери. Вы слышите меня?

Но до Эмили доносились только всхлипывания Люси. Потом она начала колотить в дверь и кричать одновременно.

— Открой дверь, Рон! — Эмили так громко кричала, что не услышала, как подошел Лэрри.

— Ты слышишь меня! Открой дверь сейчас же!

Ответ был резким и четким:

— Дверь открыта.

Когда мистер Берч повернул ручку, дверь поддалась, он распахнул ее и вошел в комнату. Эмили, проскочив мимо него, подбежала к Люси, которая пряталась возле камина, одной рукой удерживая порванную юбку, а другой - разорванную блузку. Ее лицо было искажено от страха, и она выдохнула:

— Ой, Эмили! Эмили!

Эмили обняла ее и посмотрела в сторону кровати.

— Что с вами, женщина! Что она сделала вам? Почему... почему вы разорвали ее одежду?

— Почему? — Голос хозяйки был абсолютно спокойным. — У тебя есть все причины спрашивать почему. Я велела ей снять юбку. Она не захотела, она испугалась. И у нее есть на это причина, она ждет ребенка.

Уверенность Эмили пошатнулась. Она посмотрела на мокрое от слез, испуганное лицо сестры, потом снова на кровать. Но даже когда она прошептала: «О, нет! Нет!» — она уже осознала, что была полной дурой все эти недели. Неужели она не знала, что женщин обычно тошнит, когда они ждут ребенка. А она думала, что это из-за того, что не вся пища подходила Люси... Но она сказала, что Том Пирсли не притрагивался к ней. Наверное, она обманула. Но Люси должна была знать, не настолько же она наивна; Люси совсем не была наивна в этом смысле. Нельзя остаться несведущей, прожив хоть недолго с Элис Бротон.

Эмили схватила Люси за плечо и подтолкнула ее вперед мимо хозяйки, которая сидела почти прямо в постели, на ее лице отражалось отвращение, даже омерзение; потом мимо хозяина, на лице которого застыло смешанное выражение гнева и изумления.

Подталкивая Люси перед собой, Эмили вышла на площадку. Они направились не в сторону главной лестницы, а в сторону лестницы, ведущей наверх в их комнату.

Оказавшись в комнате, Эмили толкнула сестру на кровать. Потом, близко наклонившись к Люси, она грустно сказала;

— Ты выставила меня полной дурой, абсолютной дурой. Ты ведь знала все это время, что ждешь ребенка.

— Нет! Нет! Эмили! — Люси трясла головой, а слезы ручьем текли по ее щекам, и она повторяла: — Это не так. Это не так.

— Замолчи! — Эмили выпрямилась, замахнувшись рукой. — Сейчас я надаю тебе по щекам. Ой! — Она отвернулась и, крепко прижав руки к груди, начала ходить по комнате. — Все эти недели тебя тошнило по утрам и в течение дня. — Она повернула голову и сердито посмотрела на Люси. — И мне это даже в голову не пришло, потому что ты сказала, что он не притронулся к тебе, а я поверила. О Боже, если в мире и есть непроходимые дураки, то я одна из них. А эти, внизу, — она показала на пол, — думаешь, они мне поверят? Ни за что в жизни. И нас выбросят отсюда, выгонят, обеих.

Эмили стояла, не двигаясь, и смотрела на худенькую бледную горестную фигуру на кровати. Люси смотрела на сестру, слезы бежали из ее глаз по крыльям носа, по щекам и капали на сложенные на коленях руки, которые не были сцеплены, как это обычно бывало с Эмили, а лежали безвольно. При виде этого жалкого зрелища вся злость Эмили куда-то испарилась. Подойдя к кровати, она села рядом с Люси, обняла ее за плечи и мягко сказала:

— Ты бы могла сказать мне.

— Эмили.

— Да, что ты хочешь сказать?

— Он никогда... Тим Пирсли никогда ничего не делал со мной, то, что ты имеешь в виду.

На мгновение ее жалость исчезла, и Эмили очень захотелось так стукнуть сестру, чтобы та свалилась на пол. Она глубоко вздохнула, ее гнев снова затих, и она спросила:

— Ну, если он тебя не трогал, то кто же?

В следующую минуту Эмили почувствовала, что начинает сходить с ума от мысли, пришедшей ей в голову. Она схватила Люси за плечи и, прижав к кровати, прошипела:

— Кон? Это был Кон?

— О нет! Нет! — Голос Люси приобрел силу, а сама она вырвалась из рук Эмили. Выпрямившись, она соскочила с кровати и сердито посмотрела на Эмили. — Как только ты могла такое подумать! Кон? Да он и муху не обидит. Говорю тебе, Эмили, я не жду ребенка! Я не беременна! — Теперь она кричала громче. — Ты можешь не верить, но это так. Говорю тебе, я не жду ребенка. Я не жду ребенка.

Выкрикнув это, Люси повернулась и вылетела из комнаты, а Эмили даже не попыталась ее догнать - что можно сделать с кем-то, кто не хочет верить в очевидное?

Она удрученно сидела на кровати. Куда им податься отсюда? Было только одно место, куда они точно не пойдут, - это работный дом. У нее оставалось еще четырнадцать соверенов и немного мелочи. И были еще часы. Если дела пойдут совсем плохо, ей придется заложить их. Она пойдет в большой ломбард в Ньюкасле и скажет, что закладывает их по поручению хозяйки. Да, так она и сделает. А пока они поедут к тете Мэри; та знает, как поступить в подобной ситуации.

Эмили медленно поднялась с кровати и спустилась вниз. Когда она достигла первой площадки, Лэрри как раз выходил из комнаты жены. Он шел за ней всего в двух шагах, когда девушка дошла до главной лестницы. Внизу он уже был рядом с ней и, не глядя на нее, сказал:

— Было бы лучше, если бы вы все рассказали раньше.

— Я не знала. — Ее голос был вялым и безжизненным.

Берч остановился перед ней и тихо сказал:

— Мне трудно в это поверить, Эмили, поскольку вы демонстрируете мудрость во многих вещах.

— Возможно, сэр. — Ее лицо приобрело напряженное выражение. — Но похоже, я оказалась недостаточно мудрой в данном случае. Я думала, что это все от еды, от жирной еды. Кроме того, я думала, что в таких случаях чувствуют тошноту по утрам, а ее тошнило в любое время дня и даже ночью. И она поклялась мне, что Тим Пирсли никогда не трогал ее.

— Тим Пирсли? — Лэрри удивленно посмотрел на Эмили.

— Жилец в доме моего отца. Мой отец ушел в плавание, а женщина, которую он нанял в качестве экономки, пустила жильца.

— Он... что, пытался... приставать к ней?

— Что-то вроде этого, но... но я вовремя забрала ее оттуда, по крайней мере я так думала. Она клянется, что он ничего ей не сделал. Но я ей сказала, что если это не он, то кто-то другой.

Они всматривались друг в друга при тусклом освещении холла. Потом, как и вчера, Лэрри повернулся и ушел, не говоря ни слова.

Еще некоторое время назад Эмили не знала, как вести себя с ним после того, что случилось прошлой ночью; сейчас девушка об этом забыла. В конце концов, что это было? Небольшой инцидент после вечеринки. Сейчас она даже подумала, что, выпив слишком много спиртного, слегка преувеличила значение происшедшего. Когда ты пьяна, все кажется другим... а она была пьяна; о да, она напилась. Но, как она сказала себе раньше, это больше не повторится.

Эмили пошла на кухню и, не найдя там Люси, отправилась ее искать. Она нашла ее в коровнике. С Люси был Эбби. Девушка не знала, что он вернулся. Старик сказал ей, что никогда не приезжает в первый день нового года. Она сразу же поняла, что Люси выплакалась ему и рассказала о своей проблеме, потому что Эбби выпрямил свою сутулую спину, насколько мог, посмотрел на Эмили и покачал головой.

— Да уж. Вот еще незадача. Похоже, хозяйка содрала всю одежду. С чего это она?

— Иди в дом, Люси. — Эмили вытянула руки и указала на дверь. Люси, опустив голову, проскочила мимо нее и побежала через двор. Сквозь открытую дверь она видела, как та исчезла за аркой, а потом повернулась к Эбби.

— Я не знаю, почему хозяйка хотела содрать одежду, поскольку даже если Люси ждет ребенка, то это только ее дело и мое... И больше ничье! — Она подчеркнула последнее слово, высоко вздернув подбородок.

— В этом ты права, девочка, ты права, только ты забываешь того, кто сделал это. И вот что я тебе скажу. Некоторые парни могут быть хорошими и вполне нормальными, вполне достойными на девять десятых. Но десятая часть иногда подводит, особенно когда дело касается женщины или молоденькой девушки, типа твоей сестры, тогда с ними что-то происходит. Они ничего не могут с собой поделать, это их натура. Я не осуждаю парней, но тем не менее это факт.

Мгновение Эмили смотрела на старика, а потом грустно сказала:

— Вы заблуждаетесь в данном случае, Эбби. Кон тут ни при чем. Я могу поклясться жизнью. В любом случае, тогда это должно было случиться сразу же, как только мы сюда приехали, но этого не было, иначе она сказала бы мне.

Сказала бы? Ей начало казаться, что она совсем не знает Люси.

Старик отвернулся, склонил голову набок и, глядя себе под ноги, пробормотал:

— Ты можешь говорить, что я не прав, девочка, но Белла Гудир, там, в деревне, клянется Богом, что в том, что с ней случилось, виноват Кон. И я говорю тебе, девочка, то, что общеизвестно, поэтому подумай об этом хорошенько. Это могло случиться сразу же, а девчонка боялась рассказать об этом.

Сказав это, он двинулся вдоль ряда коров, похлопывая каждую по боку, и прошел на маслобойню, оставив Эмили стоять со сложенными на груди руками, сжатыми в кулаки.

— Это не я, не я, Эмили. — Кон стоял перед Эмили, повернувшись спиной к кухонному столу и схватившись руками за его край. Его глаза были влажны. А в голосе слышались слезы. — Это не я. Я... я не мог бы. И... и Люси. Мне... нравится Люси, но... но это не я. — Он опустил голову, и в его голосе зазвучала невысказанная грусть. — Не я, Эмили, не я.

— Хорошо, Кон. Я верю тебе.

Он медленно поднял голову и посмотрел на девушку, как ребенок, которым он и был на самом деле, и его глаза наполнились слезами.

— Спасибо... спасибо... Эмили. — Потом, оттолкнувшись от стола, он сказал: — Вы... не уедете... отсюда, правда?

— Я не знаю, Кон; мы не должны оставаться.

— Лэрри ни за что... не... отошлет вас, никогда... никогда.

Он-то нет, но она, та, что наверху, вполне может.

Рона злобная женщина. Она была злобной, поскольку, что бы Люси ни сделала, она не имела права сдирать с нее одежду. Наверху была настоящая схватка, и хозяйка даже превзошла хозяина, перекричав его.

Увидев слезы, бегущие по щекам юноши, Эмили подошла к нему, взяла за руку и ласково похлопала по руке:

— Ну, успокойся. Не переживай больше. Все так или иначе устроится. Ну же, успокойся. Перестань плакать. Сегодня же первый день нового года. Никогда не вешай носа...

Почему, ради всего святого, Эмили вспомнила эти слова именно сейчас, в данную минуту. Она сама была в таком состоянии, что готова была умереть, потому что была совершенно измотана и душой и телом. Этот дом был слишком большим, чтобы одной вести в нем хозяйство. В последние несколько недель от Люси было мало проку. И разум ее устал. Устал от мыслей о Сепе и о том, что могло бы быть, если бы он был жив; мыслей о проблеме Люси - а теперь ей придется думать о двух проблемах, связанных с Люси, - устал от общей атмосферы дома, которая странным образом пугала ее. Настолько пугала, что временами Эмили казалось, что она становится похожей на Крисси и воображает несуществующие вещи.

Занявшись наконец своими обычными делами, она пришла к выводу, что не будет переживать, если их выставят отсюда. Возможно, это даже будет лучшим из всего, что могло случиться с ней, с ними обеими.

Глава 7

В одиннадцать часов утра следующего понедельника, когда доктор пришел осмотреть Рону Берч, он также осмотрел запястье Лэрри, которое тот вывихнул, поднимай мешок с зерном. Вся его ладонь и часть предплечья совершенно опухли.

Обычно доктор, закончив визит в комнате хозяйки, спускался в библиотеку, где для них с хозяином был приготовлен кофе и бутерброды, особые бутерброды, хлеб для которых нарезался тонкими, как бумага, кусочками, ветчина и не менее тонко порезанные маринованные овощи. В это утро все было как всегда, за некоторым исключением: вместо того, чтобы сразу же отправиться в библиотеку, доктор, в сопровождении Лэрри, сначала прошел на кухню, чтобы поговорить с Эмили.

— Доброе утро, — сказал он Эмили.

— Доброе утро, доктор. — Она слегка присела перед ним, потому что доктора занимали более высокое положение в обществе, подобно людям, жившим в особняках и усадьбах.

— Как дела с кашлем вашей сестры? — спросил он.

Девушка пробормотала:

— Почти без изменений, доктор.

Он поставил свою кожаную сумку на стол и, держа ее за ручки, наклонился над Эмили и сказал:

— Мистер Берч считает, что будет неплохо, если я осмотрю вашу сестру, послушаю ее легкие, ну и все остальное.

Девушка переводила взгляд с одного на другого. Ее хозяин, не мигая, смотрел на нее. Эмили догадалась, что это была его идея, поскольку доктор бывал в доме каждую неделю, но никогда раньше не беспокоился о здоровье Люси. Она поняла, что означали его слова «и все остальное». Возможно, в конце концов, это нужно было сделать. Нужно было, наконец, выяснить, беременна Люси или нет, потому что сама она продолжала настаивать на том, что никто ее не трогал. Либо младшая сестра превращалась в наглую маленькую лгунью, либо... Эмили не могла объяснить себе это «либо», она только знала, что дети попадают внутрь не сами по себе, кое-что перед этим должно произойти.

— Я приведу ее, — сказала девушка.

— Спасибо, Эмили. Приведите ее в... — Доктор посмотрел на Лэрри, который сказал:

— В библиотеку.

— Да-да, в библиотеку, — доктор кивнул. — Там есть кушетка.

Через несколько минут она уже подталкивала Люси к двери библиотеки:

— Все нормально. Перестань дрожать - доктор только послушает твои легкие.

Постучав в дверь, Эмили открыла ее и подтолкнула Люси внутрь, а доктор мягко сказал:

— А вот и Люси. Иди и присядь здесь, мы немного поговорим. — Он повернул голову и добавил: — Вам не нужно здесь оставаться, Эмили, вы можете вернуться к своей работе. Я вас позову, когда вы мне понадобитесь.

Эмили немного замешкалась, а потом повернулась и медленно вышла из комнаты. Но она не пошла дальше закрытой двери. Девушка считала неправильным, что не может остаться в библиотеке, когда там находится хозяин, это было неправильно. Она слышала голос доктора, но не различала, что он говорит. Некоторое время стояла тишина. Потом он снова заговорил. Неожиданно дверь отворилась, и ей пришлось отскочить. На пороге стоял мистер Берч и улыбался ей:

— Проходите, — сказал он. — Входите.

Когда девушка вошла в комнату, она увидела сидящую на стуле Люси, и она тоже улыбалась, а доктор обратился к Эмили:

— Ваша сестра не беременна, Эмили. У нее проблемы с кишечником. Точнее, у нее вздутие живота из-за застоя в двенадцатиперстной кишке. — Он покачал головой, увидев непонимание на лице девушки, а потом рассмеялся. — Частично в этом виноваты вы, поскольку пичкали ее калорийной пищей - свининой, беконом, колбасами и прочим.

— Да, сэр. Но Люси никогда не бывает голодной.

— Это вполне понятно; больной человек никогда не хочет есть, а в ее случае проблема как раз состоит в еде. В будущем не давайте ей жирной пищи, по крайней мере в течение нескольких недель. Вся ее пища должна быть подсушенной. — Теперь он повернулся к Люси. — Тебе это не понравится. Уверяю тебя, тебе это не понравится, но это для твоей же пользы.

Люси кивнула:

— Да, сэр, — и продолжала улыбаться ему. А он снова заговорил:

— Сухой хлеб или тост, но не свежий; вареный картофель; ничего жареного; кусочек курицы или кролика; никакой свинины или бекона; необходимое количество жира ты получишь с молоком. — Он снова обратился к Эмили. — И всего понемногу, пока ее кишечник не начнет нормально работать. Ей нужно дать слабительное, чтобы очистить кишечник, а потом не кормить в течение двадцати четырех часов. После этого дать сухой тост или сухой хлеб. И, — он снова кивнул Люси, — тщательно прожевывай. Все нужно тщательно прожевывать... Ну все, можете идти. И ведите себя хорошо.

Сестры вышли из комнаты, но, даже когда девушки уже были в холле, они не заговорили, а только посмотрели друг на друга. Только когда они пришли в кухню, Эмили повернулась к Люси и, нежно взяв ее за плечи, наклонилась к ней и сказала:

— Ну! Извини меня, Люси. Я виновата. Я была не права.

— Все нормально, Эмили. Только я знала... я знала, что со мной ничего не было.

Эмили опустила голову и закусила губу, а потом закрыла глаза, чтобы скрыть слезы.

— О, я так виновата. Я должна была знать; я должна была поверить тебе; я должна была помнить, что много лет назад, когда ты ела жирную пищу, тебя всегда тошнило. — Она притянула Люси к себе. — Я вылечу тебя, твой живот и твой кашель, все. Я сделаю это. Сделаю, Люси.

Люси посмотрела на нее:

— Я знаю, что ты это сделаешь, Эмили, я знаю.

И тот груз ответственности, который доверие налагало на Эмили, теперь показался ей легким как перышко.

Минут десять спустя на кухню пришел Лэрри. Он широко улыбался и, переводя взгляд с одной девушки на другую, воскликнул:

— Как здорово! Все прояснилось. Тебе лучше, Люси?

— Да, сэр. О да, сэр.

— А вам, Эмили?

Она наклонила голову и прошептала:

— Я чувствую себя слегка больной, но это от облегчения.

Мистер Берч понимающе кивнул и повернулся к двери, но, прежде чем выйти, оглянулся через плечо и сказал:

— Доктор оставил слабительное; ей лучше принять его сразу же. И вот еще что. Я знаю, что у вас сегодня должен быть выходной, но вы не возражали бы отправиться с Коном на рынок? Нужно отвезти кое-какой товар. Из-за своей руки я не смогу управлять двуколкой. В любом случае, я должен... я должен сегодня быть здесь, кое-кто должен прийти. Кроме того, я думаю, что Кону надо развеяться. Он был слишком подавлен в последние дни. Я думаю, что вы заметили?

— Да, я заметила. — И Эмили, в ответ на его осуждающий взгляд, добавила: — Я думаю, что теперь вы можете его успокоить.

Ой, не надо было так говорить! Она не должна говорить с ним подобным образом. Получалось, что она совершенно не уважает его как хозяина.

С каменным лицом он ответил:

— Да, как вы говорите, я успокою его. Я могу также сообщить эту новость Эбби, но я сомневаюсь, что это его успокоит, потому что правда не дает повода для сплетен.

Когда дверь захлопнулась, Эмили прикусила губу. Он был прав, правда не давала повода для сплетен, а Эбби очень любил посплетничать. Она повернулась к Люси:

— Пойду принесу тебе лекарство, и тебе лучше сделать так, как сказал мистер Берч. Сразу же принять его. Но это значит, что ты не сможешь поехать с нами, тебя может прихватить по дороге.

— Я не буду переживать, Эмили; я не буду возражать, если это мне на пользу.

Она кивнула Люси:

— Это разумно. — Потом, посмотрев на потолок, сказала: — Одна вещь мне может доставить удовольствие - это сообщить хозяйке, что она была не права. И я не собираюсь это откладывать.

С этими словами Эмили раскатала рукава, застегнула манжеты, расправила фартук, поправила чепчик и вышла из комнаты.

Кон вел себя как мальчик, которому неожиданно разрешили пропустить занятия в школе. Он взял в руки вожжи, готовясь отъехать. Лэрри стоял возле небольшой телеги и здоровой рукой проверял веревку, которой был перевязан чехол, закрывавший две коробки, в которых лежали переложенные сеном яйца, бадейки с маслом и сыром. Взглянув на Эмили, он сказал:

— Не имеет значения, если вы не увидитесь с Уинтерсом, просто отдайте все его жене и скажите ей, что она все уладит со мной на следующей неделе. — Потом добавил: — Список у вас?

Эмили кивнула:

— Да... да.

— Ну хорошо, поезжайте.

Идя рядом с лошадью, Лэрри предупреждал Кона:

— И делай так, как я тебе сказал: держись подальше от дороги, проходящей через карьер. Лошадь очень волнуется, проезжая там, с ней трудно справиться.

— Хорошо... Лэрри. Я... я не поеду... мимо карьера, не... не бойся. — Он тряхнул головой, словно полностью контролировал все возможные отклонения в поведении лошади. Потом Кон направил лошадь со двора фермы под арку через внутренний двор и выехал на проезжую дорогу, а там закричал:

— Но! Пошла!

И они быстро поехали по дороге, ведущей в деревню.

Облака висели низко, и все говорило о том, что может пойти дождь. Стояла такая тишина, что Эмили подумала, что такое бывает перед грозой. Но это была морозная тишина, а в январе редко бывают грозы.

Посмотрев на холмы в отдалении, она поняла, что надежды на это мало. Да какое это имело значение?

Эмили чувствовала себя счастливой, легкой и даже в некоторой степени свободной. У нее была на это причина. Бедная Люси; все они думали, что она ждет ребенка, а у нее были всего-навсего проблемы с кишечником... Она купит ей что-нибудь, когда будет в городе. Что Люси любит? Она любит лакричные палочки и орешки. Да. Она купит ей немного; а еще две ленты, а может, еще и заколку. Да, ей понравится заколка для волос.

Уф! Эмили облегченно вздохнула. Как хорошо быть живой и ехать в повозке с Коном, который выглядел таким счастливым! Таким же счастливым, как и она, по поводу Люси. И он больше не приходил к ней со словами: «Я говорил тебе, что это не я». Бедный Кон. Она взглянула на него. Из-за какой-то неуловимой особенности в его сложении он никогда не будет выглядеть как настоящий мужчина, он всегда будет выглядеть как молодой человек... юноша. А жаль. Потому что у него было приятное лицо и чудесный характер.

У нее по отношению к Кону было особое чувство, она даже любила его. Ха! О чем она думает? Но... но это было единственное слово, которым девушка могла охарактеризовать свое отношение к Кону. Она смотрела на него и думала, что хотела бы быть его матерью и заботиться о нем все время. Одно Эмили знала точно: кто бы ни заботился о нем, тоже останется молодым, потому что вокруг этого парня витал легкий дух раннего утра.

Она подняла брови, удивляясь себе, и склонила голову набок. Опять ей в голову приходят странные мысли. Эмили кое-чего набралась, читая маленькую черную книжечку, которую дал ей Сеп. И это было правильное описание Кона, потому что вокруг него действительно витал легкий дух раннего утра.

Эмили снова обратила внимание на дорогу. Они уже въезжали в деревню, и вдали, возле кузницы, девушка увидела группу людей; и когда телега приблизились к ним, она узнала мистера Гудира, кузнеца. Он стоял возле человека, который сдерживал лошадь, но говорил он с невысоким человеком и махал перед его лицом пальцем, а коротышка кивал головой. В группе были две женщины, закутанные в шали; у одной женщины шаль покрывала голову, а у другой была накинута на плечи.

Эмили, обратила внимание на то, что женщина с непокрытой головой толкнула локтем кузнеца и указала на них. И все пятеро замолчали, ожидая, когда телега подъедет поближе. Одновременно Эмили осознала два момента: враждебность, исходившую от лиц, обращенных к ним, и неожиданную нервозность, охватившую Кона.

Когда телега проезжала мимо компании, женщина с непокрытой головой выбежала вперед и, уцепившись за телегу, прокричала Кону:

— Она родила. Она родила прошлой ночью. Ты слышишь меня? Ты, тупоголовый идиот! А в общем-то не такой уж ты идиот. Ты заплатишь за это; клянусь Богом, я сделаю все для того, чтобы ты заплатил. И ты, и он.

— Мы... не будем. Я ничего не сделал.

Даже Эмили была напугана неожиданным ответом Кона, поскольку его обычной реакцией на всякого рода обвинения были слезы. Но сейчас, переложив вожжи в одну руку, он резко вытянул вторую в сторону женщины, и, хотя его пальцы были достаточно далеко от нее, этот жест вызвал возобновление воплей.

— Ты, подонок! Ты заплатишь, заплатишь.

Буквально через несколько секунд пущенный кем-то камень приличного размера ударил Кона в ухо и упал на спину лошади, отчего та ринулась вперед. Эмили схватилась за железные поручни, прикрепленные к сиденью, и в панике подумала, что хорошо, что камень заставил побежать лошадь, потому что, когда она оглянулась, она увидела, что мужчины бежали по дороге за повозкой.

Они уже были в миле от деревни, когда Кон остановил лошадь. Всхлипывая и мотая головой, со слезами на глазах, он повернулся к девушке.

— Я не виноват, Эмили. Это не я.

Взяв его руку, она крепко зажала ее в своих руках.

— Я знаю, что это не ты, Кон. Я знаю. Кто они? Ты их всех знаешь?

Юноша кивнул головой и, продолжая всхлипывать, сказал:

— Человек с... с лошадью - это Джон Ролстон. Не нравится он мне. Убил... убил моего барсука... ручного барсука. — Он расставил ладони приблизительно на тридцать сантиметров друг от друга. — Он был таким... маленьким, когда я его нашел. А одна из... женщин - жена этого типа. Второй мужчина - это... Джо Брикберн... погонщик... погонщик скота.

Эмили кивнула головой.

— Да, я видела его раньше. И вторую женщину. Она жена кузнеца, ведь правда?

Кон опустил голову и начал мотать ею из стороны в сторону, всхлипывая:

— Мама Беллы. Белла часто... просто смеялась... просто смеялась вместе со мной... на сенокосе, когда мы собирали сено в стога... она просто смеялась. С ней было... весело. Но... но это все, Эмили. Я никогда не делал ничего плохого.

Девушка тихо сказала:

— Не волнуйся... Успокойся и поехали.

Они поехали дальше, но теперь больше не разговаривали. Эмили казалось, что тучи опустились еще ниже, а радостное настроение куда-то исчезло. Она ощутила страх. Девушка пока еще не могла определить, чего она боялась, но она удивлялась, что в мире столько скверных людей. Похоже, что на одного хорошего было десять скверных: Элис Бротон, Тим Пирсли, миссис Мак-Гиллби - она тоже. Никуда от этого не деться, миссис Мак-Гиллби была отвратной в своей религиозности, да еще та - наверху в своей спальне. Что ни делай для нее, никогда доброго слова не услышишь. А какой шум она подняла из-за Люси! Но она ей все высказала, когда поднялась наверх сегодня утром, а та ничего не сказала в ответ. Но она могла поспорить, что сегодня, когда она вернется домой, ее постель будет уделана; Рон нарочно это проделывает. О да, это на нее похоже. Она бы спелась с этими людьми в деревне... в них много общего.

С другой стороны, были также люди, подобные Сепу и ее папе. Отец был неплохим человеком. А еще была тетя Мэри. И наконец, был он... хозяин. Но относительно Берча у Эмили бывали сомнения. Иногда он был очень приятным человеком, но иной раз, когда он начинал говорить напыщенным тоном и изображал хозяина поместья, Лэрри ее раздражал, поскольку что ни говори, а он не был настоящим хозяином поместья.

Но в ту ночь, когда Берч ее поцеловал, что она подумала о нем тогда?..

О чем ей нужно думать сейчас - Эмили резко прервала свои мысли, - так это о том, как бы им проехать назад через деревню без лишних проблем. Она обратилась к Кону:

— Есть ли какая-нибудь дорога, не проходящая через деревню?

Прежде чем посмотреть на девушку, он покачал головой:

— Нет, нет, Эмили... не для телеги, а только... через проезд в изгороди... и по полевым дорогам... окольный путь.

Да, подумала Эмили, если бы не список, который он дал, перечисляющий все, что ему было необходимо: муку, кукурузу и корм для лошади, - она оставила бы телегу и лошадь у кузнеца в Феллберне, а они бы прошли пешком весь обратный путь по полевым дорогам... Но что будет, когда они придут домой? Он наверняка напустится на них и назовет их идиотами за то, что испугались косых взглядов.

Может, она и была идиоткой, потому что были только косые взгляды; во всяком случае, до тех пор, пока Кон не поднял руку. Однако она решила сейчас, что первое, что она сделает, когда они вернутся в деревню, - она заставит Кона пустить лошадь в галоп, а если дела примут плохой оборот, она использует кнут, чтобы отбиться от недоброжелателей.

В одном Эмили была уверена. Она не собиралась сегодня попусту терять время в Феллберне; она доставит груз по назначению, заберет все необходимое у мельника. Что же касается ее собственных покупок, которые девушка хотела сделать для Люси, то это подождет; Эмили не хотела рисковать, проезжая через деревню в сумерках.

Только-только пробило два часа, когда телега покинула Феллберн. Они проехали по мосту через реку и следовали по кратчайшему пути мимо Брамтон-Хилл и парка - похоже, что Кон знал дорогу.

Они не разговаривали, в молчании ощущались нервозность и тревога. Но атмосфера немного разрядилась, когда, отъехав около двух миль от города, они догнали молодого парня, который нес на плечах большой тюк. Тюк был настолько тяжел, что клонил голову парня к земле. Парень посмотрел вбок на телегу и воскликнул:

— Ой, привет, Кон.

Кон, остановив лошадь, крикнул в ответ:

— Привет... Джемси... Вижу... ты с багажом.

— Да, Кон. У вас не найдется местечка?

Ему ответила Эмили и почти весело сказала:

— Будет тесновато, но местечко найдется.

Девушка не знала, кто бы это мог быть, но парень был настроен доброжелательно, и они, возможно, смогут спокойно проехать через деревню, если с ними будет такой человек.

— Вам придется держать тюк на коленях, поскольку, как вы видите, телега вся забита, — добавила Эмили, кивнув головой на вещи, лежавшие сзади. — Давайте его сюда. — Она наклонилась и потянула тюк к себе, потом подвинулась на сиденье поближе к Кону, пока молодой человек взбирался наверх и протискивался в угол сиденья. Забрав тюк у Эмили, Джемси сказал:

— Да у вас загружена вся повозка.

— Да уж. — Она кивнула ему.

Кон сказал:

— Давненько... давненько тебя не видел, Джемси.

— Был в плавании в море, Кон.

— О! Был в море.

— Да, был в море. Но больше меня туда не заманишь. Только земля, даже если я буду голодать на ней. Ты не видел моего отца или кого-нибудь из моей семьи, Кон?

— Нет, нет... Джемси. Давно не был... в той стороне... очень давно.

Теперь молодой человек повернулся к Эмили и внимательно посмотрел на нее.

— Вы из того дома?

— Да.

— А Крисси все еще там?

— Нет. Нет. Я работаю вместо нее.

— А мне очень хотелось бы снова повидаться с Крисси. — Он засмеялся, откинув голову.

Эмили улыбнулась молодому человеку, который улыбнулся в ответ. Она подумала, что ему не больше девятнадцати.

— Мой отец ушел в море, — сказала она. — Долго вы были в отъезде?

— Да всего один год.

— А мой отец всегда уезжает сразу на два года.

— Ну, тогда мне повезло. — Джемси наклонился к ней и прошептал, широко улыбаясь: — Я оставил корабль. Боже мой! Что за еда! Даже крысы воротят от нее нос. Мой проклятый желудок бунтовал, как мог. Он просто доводил меня и успокаивался, только когда я ложился спать.

Девушка хохотала взахлеб. Он говорил так же, как тетя Мэри, когда та рассказывала про грязную одежду, продававшуюся в магазинах поношенной одежды.

Они были почти в полумиле от деревни, когда Эмили заметила справа от себя мальчишку, бегущего через низкие холмы. Сначала девушка думала, что он приближается к повозке; потом, увидев, как он побежал вперед и скрылся из виду, она перестала о нем думать. Только когда телега выехала из-за поворота и показалась улица беспорядочно раскинувшейся деревни, она заметила мальчишку снова - он размахивал над головой руками.

Присутствие молодого моряка немного успокоило страхи Кона; казалось, он забыл о том, что произошло, когда они проезжали через деревню по дороге в город. Он даже смеялся над шутками парня и пытался сам что-то рассказать, открывая рот и двигая губами. Но неожиданно улыбка сошла с его лица; Кон плотно сжал губы, резко остановил лошадь и тихо произнес:

— Эмили!..

Эмили не ответила. Она смотрела вперед, где в конце улицы и посередине дороги стоял кузнец, затем девушка увидела, как к нему присоединилась жена. Эмили перевела глаза с одного края дороги на другой. Она заметила троих мужчин, вышедших из гостиницы. Одного девушка узнала - это был погонщик скота Джо Брикберн, которого она видела утром. С ним были Джон Ролстон и еще какой-то незнакомец. Они направлялись к кузнецу и его жене.

Потом на другой стороне улицы тоже открылась дверь, и еще мужчина и женщина вышли на улицу.

— Эмили!

— Все нормально, Кон. Все нормально.

— В чем дело?

Эмили повернулась к Джемси:

— Эти... эти... там, в деревне, они собираются напасть на него.

— На Кона? — В голосе парня звучало недоверие. — Ради всего святого, почему? Почему они должны нападать на Кона?

— Они... они думают, что он...

— Что ты сделал?

Эмили, не отрывая взгляда от компании, которая медленно приближалась к ним, сказала:

— Он не делал ребенка дочери кузнеца. Вот что он пытается сказать.

— Он?! Кон сделал ребенка Белле Гудир?! Вы что, рехнулись?

— Я не рехнулась. Это они так считают.

— Бог мой! Посмотрите на них. Они наступают на нас! — Оттенок тревоги в голосе парня вызвал у Эмили панику, и она крикнула Кону:

— Слезай! Слезай! Беги, беги через поля домой.

Не ожидая повторного указания, Кон бросил вожжи, соскочил с телеги и побежал назад по дороге.

На улице раздался звук, напоминающий лай своры собак, спущенных на лису. Подобно собакам, кузнец и все остальные рванули мимо телеги. Эмили, стоя в отчаянии, кричала преследователям:

— Остановитесь! Остановитесь!

Одна из женщин посмотрела на нее и, остановившись, бросила:

— Ты ничуть не лучше этого парня, раз защищаешь его после того, что он сделал с твоей младшей сестрой.

Эмили уставилась на женщину с открытым ртом, а потом, с надрывом в голосе, ответила:

— Он ничего не сделал моей сестре. У нее не будет ребенка; у нее проблемы с кишечником. Так сказал доктор.

— Ха! Только послушайте ее. Ты такая же отвратная, как тот выскочка в доме! — Женщина плюнула на телегу и побежала вслед за остальными.

— О Боже! О Боже! — Эмили схватила Джемси за руку и крикнула ему: — Бегите! Бегите к дому, пожалуйста. Пожалуйста, бегите и найдите хозяина. Расскажите ему... расскажите ему о том, что случилось. Я останусь в повозке... я собью их всех. Я сделаю это! Я сделаю! Я пройдусь по ним хлыстом. Бегите.

Она почти столкнула парня с сиденья, и он, как бы приходя в себя после страшного сна, сказал:

— Да. Да, конечно, — и быстро побежал по улице, свернул в проход между домами и скрылся из виду.

Держа в руках вожжи, Эмили кричала на лошадь, пытаясь повернуть ее обратно, но, даже когда девушка отдавала команду, она заметила лица, выглядывающие из-за занавесок в домах по обе стороны улицы.

— Но, быстрее! Но! — Эмили никогда в жизни не правила лошадью, у нее даже не было желания попробовать, но она помнила, как Кон с ними обращался. Девушка чуть не слетела с сиденья, когда лошадь, развернувшись, помчалась через деревню. Когда повозка достигла развилки, лошадь, из-за неумелости Эмили, повернула не на ту дорогу, по которой они приехали из Феллберна, а на более узкую, которая вела к карьеру.

Когда девушка поняла, что произошло, она начала дергать и тянуть вожжи, крича, в попытке остановить лошадь или по крайней мере замедлить ее ход. Потом, так же неожиданно, как начала движение, лошадь резко остановилась, из-за чего Эмили чуть не перелетела через нее.

Хватая ртом воздух, она снова села на сиденье и посмотрела вперед: то, что увидела девушка, заставило ее отпустить вожжи и закрыть лицо руками. Кон был на дальнем конце карьера. Он бежал по узкому каменному выступу карьера, окруженный приближавшимися недоброжелателями...

Эмили снова выпрямилась во весь рост, взобралась на сиденье телеги и кричала, на гране плача:

— Не надо! Не надо! Послушайте!

Потом в два прыжка она оказалась на земле и помчалась вдоль карьера. Когда она бежала, человек, вышедший из-за валуна, крикнул ей:

— Уйди! Не вмешивайся в чужие дела!

Затем, точно так же, как и лошадь, девушка резко остановилась и снова схватилась руками за лицо. Она с ужасом смотрела, как два человека медленно приближались к Кону, который стоял без движения, как скала, находившаяся за ним. Она видела, как он отчаянно оглядывался, а в следующий момент кузнец протянул руку, чтобы схватить его. Ее сердце болезненно сжалось, она убрала руки от лица и прижала их к груди.

Сначала Эмили подумала, что Кон поднялся в воздух, как птица, - казалось, что его подхватило теплое течение; потом он начал падать, отскакивая от выступов скалы, пока не достиг дна карьера, и остался там лежать совершенно неподвижно.

Девушка завизжала. Она слышала, как эхо от ее криков разносится по всему карьеру. Под ее ногами каменистый спуск в карьер был не так крут, вниз шла едва заметная тропинка, по которой когда-то подтягивались тележки. Эмили ступила на нее и, как обезумевшее животное, перескакивая с валуна на валун, начала спускаться вниз. На дне ее ноги провалились в воду и грязь. И теперь она не слышала ни звука, кроме хлюпанья обуви; она перестала кричать, а ее стоны были слишком глубоко внутри и не могли вырваться наружу.

Эмили поскользнулась, упала в грязь на колени, подалась вперед, затем вдоль стены карьера подползла к тому месту, где он лежал.

Кон лежал на боку, положив голову на руку, другая рука касалась колена, которое было приподнято. Казалось, что он спит, его глаза были закрыты. Но из ноздрей сочилась кровь. Эмили стояла на коленях и, подняв его голову, пыталась позвать:

— Кон, Кон. — Но не смогла выдавить из себя ни звука. Когда она дотронулась до его лица, на нем остались следы мокрой серой глины, которой были испачканы ее пальцы.

Тело было мягким и теплым. Она прижала его к себе и начала баюкать, а все ее существо продолжало безмолвно кричать: «Кон, Кон». Еще сегодня утром Эмили думала, что могла бы любить его, а сейчас она знала, что любила его. Странным образом девушка любила этого отставшего в развитии парня - так, как она уже никогда никого не будет любить. За этот короткий миг прошли годы, которые дали девушке опыт любви во всех ее проявлениях: она была матерью, женой, любовницей и даже больше. Эмили поняла, что никогда больше не будет чувствовать по отношению к кому-либо того, что она чувствовала в этот момент. Ее ноги до самых бедер были испачканы мокрой грязью, тело замерзало; но девушка не осознавала этого, она осознавала только то, что любовь означала страдания, что любовь - это боль и что все разговоры о Боге и его доброте были пустой болтовней, вызванной страхом перед неизвестностью. Не было никакого Бога, по крайней мере доброго Бога, потому что добрый Бог не допустил бы, чтобы такое приключилось с невинным парнем, каким был Кон, который страдал от чужой злобы. Это было не из-за несправедливого осуждения... его убила чужая злоба.

Эмили медленно подняла голову и огляделась в поисках источников этой злобы, но, насколько она могла охватить глазами карьер, она не увидела ни одного человека.

Девушка не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она обняла Кона, и до момента, когда Лэрри забрал его у нее; она не слышала, как подошел молодой моряк Джемси, но, когда он отвел ее руки от неподвижного тела, она чуть не упала на бок. Эмили чувствовала себя такой затвердевшей, что могла бы переломиться надвое, как кусок льда, на который наступили. Поддерживаемая Джемси, она смотрела на Лэрри, обнимавшего Кона, как это делала она, зарывшись лицом в шею юноши.

Когда Лэрри и моряк наконец подняли тело Кона, Джемси повернулся к ней и мягко сказал:

— Останьтесь здесь; через минуту я вернусь и помогу вам.

Но они не сделали и полдюжины шагов по валунам, как она поднялась на ноги и побрела за ними, но большую часть пути перемещалась, как краб, пользуясь руками, чтобы не упасть.

Девушка уже добралась до тропинки, по которой вытягивали тележки, когда моряк вернулся за ней и, обняв ее одной рукой, помог подняться по склону и взобраться в телегу. Она была удивлена, увидев лошадь и повозку там, где оставила их. Половина мешков была скинута на дорогу, а остальные ровно разложены по телеге, а на них лежал Кон, слегка вытянувшись.

Все еще поддерживаемая Джемси, она пошла за Лэрри, который медленно вел лошадь к развилке дороги. Там он повернул лошадь и, взяв ее под уздцы, вывел на деревенскую улицу, медленно двигаясь до самой гостиницы. Здесь Берч остановился, и впервые с того момента, когда появился в карьере, Эмили услышала его голос.

Это мог бы быть голос Господа, который на самом деле не существовал. Голос был громким и ужасным, как было ужасно то, что он говорил.

— Он мертв! Вы слышите? Все вы, в этой чертовой деревне, вы слышите? Он мертв! Но он сегодня будет не единственным, я прослежу за этим. Слушай меня, Сэнди Гудир. Кон не делал ребенка этой шлюхе, твоей дочери, потому что он не был способен на это. Полковник позаботился об этом, поскольку не хотел недоразвитых внуков. Лучше спросите у нее, чем она занималась с Джоном Ролстоном ночью прошлого пасхального понедельника в сарае Гаррисона. А ты, Джим Эткинс, спроси свою жену, с кем она встречается по понедельникам, когда ходит в Феллберн, в задней комнате «Виноградной грозди». А что касается тебя, Дейв Коуэл, почему ты отдаешь лучшие куски мяса Глэдис Пейн? Ее муж в море, она не сможет съесть это все сама, ведь правда? В последний свой приезд домой он избил ее до посинения, потому что, если он правильно рассуждал, он был в отъезде двенадцать месяцев, а дома его ждал прехорошенький младенец...

Эмили, опершись о боковину повозки, но все еще поддерживаемая моряком, схватилась за горло. То, что они сделали с Коном, не пойдет ни в какое сравнение с тем, что они теперь сделают с ним. Лэрри не умрет в карьере. Но они достанут его как-нибудь. Ей хотелось подойти к нему, обнять и попросить: «Пойдем. Пойдем отсюда».

Но Берч стоял теперь посреди дороги перед лошадью, широко расставив руки, и кричал:

— Вы мразь! Слышите? Все вы мразь, даже ходящие в церковь не лучше других. Вы слышите, капеллан? Что привело вас сюда из Гейтсхеда? Сказать им? Нет, пусть они сами узнают, и тогда наиболее ревностные сожгут вас живьем: это позволит им утолить свой голод... А ты, Хелен Рэмсгейт...

Эмили не могла больше слушать. Она вырвалась из объятий моряка, наклонилась вперед, схватила вожжи и дернула их, а когда лошадь двинулась вперед, ее голова толкнула Лэрри в спину, и его плечи и спина сразу поникли. Он отошел в сторону, подождал, когда задняя часть телеги подъедет к нему, и положил руку на болтающиеся ноги Кона. И так они покинули деревню.

Глава 8

С того дня, как они привезли Кона домой и положили на диван в гостиной, и до того дня, как они вынесли его из дома в гробу, Лэрри очень редко обращался к Эмили. Создавалось впечатление, что Берч не осознает присутствия девушки или, с другой стороны, он настолько осознавал ее присутствие, что она стала частью его и не было необходимости обращаться к ней. Иногда, проходя через кухню, Лэрри останавливался и смотрел на Эмили, словно собирался что-то сказать, потом отворачивался и уходил.

За последние пять дней в доме побывало множество людей. Она уже не могла пожаловаться на то, что никто не посещает их. Но Эмили бы хотелось, чтобы посетителями были другие люди, а не полицейские и газетчики. Одни приезжала из Феллберна, другие из Ньюкасла, в форме и штатском. С газетчиками девушка была осторожна, боялась называть имена, чтобы ей потом не могли отомстить.

Эмили слышала, что, когда полицейские пошли к Джемси Моргану, который был свидетелем, его родители сказали, что он снова ушел в море и они не знают, из какого порта он отправился. Она подумала, что парень правильно сделал, передумав относительно работы на море, поскольку он никогда не смог бы найти работу поблизости, если бы выдал тех, кто жил в деревне.

Один из полицейских, который не носил форму, весьма серьезно сказал хозяину:

— Мы понимаем, мистер Берч, что вас не было на месте происшествия, но вы должны иметь представление о том, кто были эти люди, и мы вам советуем не брать это дело в свои руки.

Но хозяин только не мигая смотрел на полицейского и молчал.

Реакция хозяйки, старого Эбби и Люси на смерть Кона совершенно отличалась от того, что Эмили ожидала. Люси до сих пор не проронила ни слезинки и, как и хозяин, почти не говорила, целыми днями выполняя порученную ей работу, как лунатик. Эбби, вместо того чтобы разразиться потоком красноречия и сказать, что он все это мог предвидеть, как она этого ожидала, был непривычно молчалив. Даже вчера, когда Эмили с горечью обвинила его в том, что он подлил масла в огонь, рассказав в гостинице о том, что Люси ждала ребенка, старик просто опустил голову. Сквозь сжатые зубы она прошептала:

— Вы интриган и сплетник, Эбби Ридинг, вот вы кто, и вы не меньше виноваты в том, что случилось, чем те, в деревне.

Даже на это он никак не отреагировал, но губы его задрожали, как они могут дрожать только у старика, и, не говоря ни слова в свою защиту, он пошел прочь.

Но реакция Роны Берч была самой странной из всех. Эмили думала, что эта женщина сойдет с ума, если еще не сошла, потому что она обвиняла Лэрри во всем, что произошло. После первой истеричной реакции на новость она заперла дверь на задвижку на весь день и всю ночь.

А в последующие четыре дня девушка дюжину раз рассказывала ей о том, что случилось; но хозяйка, похоже, не была удовлетворена. Каждый раз, когда Эмили заканчивала свой рассказ, она откидывалась на подушки, хваталась за одеяло обеими руками и так тянула его, будто пыталась разорвать пополам.

Но в это утро, утро дня, когда Кон должен был покинуть свой дом навеки, Эмили не захотела снова рассказывать о том, что произошло, у нее внутри все болело. Ее тело казалось пропитанным грустью, ей нужно было утешение, нужен был кто-то, кто бы выслушал ее, кому можно было бы выразить словами те чувства, которые она испытывала, когда баюкала безжизненное тело Кона. И, рассказывая это, понять самой причину такой любви, которую она ощущала сейчас.

Девушка уже уходила из спальни, когда хозяйка заставила ее кровь застыть в жилах, сказав как бы про себя:

— Он говорит, что хочет рассчитаться с Гудиром; чем скорее, тем лучше. И это решит все проблемы, ведь правда? Две птицы одним выстрелом.

Качая головой, Эмили сказала:

— О мадам! Не говорите таких вещей.

Рона Берч передразнила ее, повторив:

— «О мадам! Не говорите таких вещей». — А потом с лицом, перекошенным злобой, она закричала: — Ты слишком дерзкая, мисс, слишком дерзкая. Ты забываешься. Не забывай, где ты и что ты.

Эмили вдруг почувствовала такое негодование, что посмела ответить хозяйке:

— Я не забываю что я и где я, и вот что я вам скажу, мадам. Я могу уйти отсюда, когда захочу. Но что будет с вами, если я сделаю это, ведь теперь стало на одного человека меньше, чтобы исполнять ваши капризы. Я бы даже сказала, что на два человека меньше. Потому что я не позволю Люси снова входить в эту комнату.

Она увидела, как рука потянулась к боковому столику, потом упала на покрывало и ухватилась за него. И когда они посмотрели друг другу в глаза, Эмили поняла, что на этот раз она одержала победу. Победу, которой она может воспользоваться, если захочет остаться в этом доме. Но вопрос состоял в том, собиралась ли она оставаться здесь.

В одиннадцать часов Эмили и Люси стояли у стены на углу дома и смотрели, как служащие из похоронного бюро вынесли гроб на подъездную дорогу и поставили его в задрапированный черной тканью остекленный катафалк. Затем катафалк продвинулся немного вперед, чтобы экипажи, один за другим, могли разместиться напротив двери.

Хозяин, миссис Рауэн и ее дочь сели в первый экипаж, за ними вышли несколько джентльменов, которых Эмили никогда раньше не видела. Они разместились во втором и третьем кебах. За третьим экипажем шли с полдюжины человек, которые, судя по покрою одежды, были работниками. Среди них она узнала Эбби Ридинга.

Сестры стояли у стены до тех пор, пока не исчезло все, что они еще могли видеть за живой изгородью вдоль дороги, - хлысты, украшенные черными лентами, и черные длинные ленты на шляпах кучеров.

Люси издала странный звук, повернулась и уткнулась головой в Эмили, и ко времени, когда они пришли на кухню, она вовсю плакала, но не так, как обычно, а громко стеная, давясь и кашляя.

Эмили, прижав ее к себе, тоже дала волю эмоциям, переполнявшим ее; но она плакала беззвучно, и все ее тело наполнилось болью, которая возникала где-то между ребрами и растекалась по венам, заполняла ее разум, смывая все мысли, кроме тех, которые были связаны с агонией скорби по Кону.

Даже зная, что в комнате наверху хозяйка может все услышать, она не делала попыток сдержать стенания Люси, и, когда они наконец затихли и девочка, измотанная и безвольная, лежала у нее на руках, поток ее собственных слез тоже остановился.

Когда Эмили наконец осознала, где они находятся, и увидела кухонный стол, заполненный тарелками с едой, она вспомнила, что нужно накрыть стол для тех, кто вернется с похорон. Прошлым вечером девушка готовила допоздна и рано утром продолжила. Она должна подняться и накрыть стол в столовой, нужно заставить Люси помочь ей, это ее немного отвлечет.

Тяжело поднявшись на ноги, Эмили протянула руки к Люси и сказала:

— Вставай, нам нужно поработать; мне нужна твоя помощь. Но не бери подносы, я отнесу их сама, просто носи по две тарелки. Скатерть я уже постелила.

Она не пошла из кухни сразу же за Люси, а стояла, оглядываясь. Кухня выглядела неряшливо, пол необходимо было помыть, нужно было натереть графитом решетку в очаге, и вообще весь дом требовалось хорошенько отмыть, но девушка чувствовала, что это свыше ее сил. Это и раньше было трудно при наличии избытка стирки, постоянной готовки и ухода за той, наверху. Кон освобождал ее от большей части беготни вверх-вниз по лестницам, а теперь все эти хлопоты тоже лягут на ее плечи.

Кон... Кон. Его имя постоянно вертелось у Эмили в голове. У девушки было такое чувство, что она оплакивает потерю любимого ребенка. А он и был ребенком; и в то же время он умел делать очень многое. Ей будет его не хватать во всех смыслах. Да, во всех смыслах!

Когда Эмили подняла тяжелый поднос, уставленный тарелками с большими порциями жареной свинины и телятины, а также кусками пирога с ветчиной, она подумала, что подождет, пока хозяин немного придет в себя, а потом будет вынуждена сказать ему, что им потребуются помощники на ферме и внутри дома, или ей придется уйти... «И я хочу уйти. Я хочу. Я хочу».

Поминки закончились, и джентльмены разъехались. И только миссис Рауэн и ее дочь стояли в холле, собираясь уходить. Эмили увидела их, стоящих вместе, когда вышла из кухни и направилась в столовую, чтобы начать уборку. Она присмотрелась к дочери. Она не была очень молодой, ей было около тридцати. Молодая женщина была крепко сбита, довольно миловидна; основное впечатление, которое она произвела на Эмили, было то, что она выглядела физически сильной.

Когда Эмили вошла в столовую, она не закрыла за собой дверь, потому что услышала, что миссис Рауэн упомянула кузнеца, поэтому девушка стояла возле открытой двери и слушала.

— Я уже говорила вам, Лэрри, они оба уехали, и Гудир, и Ролстон; я так поняла, что Джон Ролстон так же боится Гудира, как тот боится вас. Более того, говорят, что Хеллен Гудир продает кузницу и, похоже, собирается присоединиться к нему, где бы он ни был. Но Сара Ролстон продолжает вести фермерское хозяйство несмотря ни на что. В любом случае, она многие годы сама управлялась с хозяйством, поскольку муж был слишком занят другим. Но, Лэрри, прошу вас, забудьте о них. Что сделано, то сделано, нельзя вернуть мертвых; а в конечном счете кара их настигнет, вот увидите.

— Просто сидеть и ничего не делать, вы это мне предлагаете, Ханна?

— Относительно тех двоих - да. Это все, что вы можете сделать, не забывайте: если вы что-либо предпримете, то подставите собственную шею. И что тогда случится со всем этим?

Мысленно Эмили представила, как маленькая женщина делает жест рукой, будто обводя холл.

— Вы слишком много работали для всего этого; и, будем честными, Лэрри, ради всего этого вы принесли в жертву и себя и других, а теперь вам больше, чем другим, приходится за это расплачиваться. Но это ваша работа и ваша жизнь. Я не виню вас. Мужчина должен делать то, что говорят ему его убеждения. Но об одном я вас прошу, и я это повторяю: оставьте Гудира и Ролстона полиции!

— Оставить это полиции? Ха! Брат Ролстона служит главным констеблем в Феллберне, а вы советуете оставить все полиции, Ханна?

— Да, и я настаиваю на этом. Их исчезновение доказывает их вину, и их будут разыскивать всю их жизнь. Мы сейчас уходим, но вы знаете, где нас найти, если мы вам потребуемся. Не следует нам бывать здесь слишком часто, и так уже идут ненужные разговоры, правда ведь?

Эмили ждала ответа, но ответа не последовало. Она слышала, как открылась и через некоторое время закрылась дверь. Но она не слышала шагов Лэрри через холл. Девушка представила, как он стоит там, прислонившись спиной к двери.

Когда она наконец услышала, как он медленно поднимается по лестнице, девушка повернулась, пошла к столу и начала собирать посуду. Пока она это делала, до нее вдруг дошло, что она ни разу не слышала, чтобы Лиззи открыла рот.

Мистер Берч был на ферме с раннего вечера, когда переоделся и ушел, а сейчас уже было девять часов, но он все не возвращался.

Эмили обслужила хозяйку, и ее отношение к ней смягчилось, поскольку она заметила, что ее глаза покраснели и распухли от слез. Приятно было узнать, что, несмотря ни на что, в ней еще оставались какие-то человеческие чувства; с момента смерти Кона она только и делала, что срывала свою злобу на хозяине. Сегодня вечером Рона была тихой и, похоже, не хотела есть, так как ее поднос с ужином остался нетронутым.

Вот и приближается к концу день, когда Кон окончательно покинул этот дом. Эмили не могла сказать, что давило на нее - скорбь или полное изнеможение. Она только знала, что если сейчас не присядет, то просто свалится на пол. Более того, девушка чувствовала, что простудилась. Мокрая грязь на дне карьера промочила ее до талии. Ее трясет уже несколько дней. Девушка попыталась смыть грязь со своей одежды, но полностью это не удалось, и она не сможет больше носить эти жакет и юбку. Но какое это имеет значение? Что вообще теперь имеет значение?

Эмили отправила Люси спать более получаса назад, девочка тоже была изнурена горем и усталостью. Девушка медленно подготовила подносы для завтрака, наполнила чайник, затушила огонь в очаге, высыпав туда угольную пыль со дна корзины, вылила спитой чай из чайника на угли, а затем пошла через двор с двумя железными ведрами в угольное хранилище. Наполнив их углем, она поплелась с ними обратно на кухню, сгибаясь под их тяжестью почти вдвое.

Обычно уголь приносил Кон.

Когда кухонная дверь открылась и вошел Лэрри, она была возле раковины и мыла руки, а когда вытерла их о полотенце, он впервые за несколько дней назвал ее по имени:

— Идите сюда и сядьте, Эмили. Мне нужно поговорить с вами.

Странно, как мужчины всегда говорили ей это: «Идите сюда и сядьте; я хочу поговорить с вами».

Она повесила полотенце на гвоздь, медленно подошла и села у дальнего конца стола. Сложив руки на коленях, Эмили смотрела на хозяина, сидящего напротив нее, и ждала. Затем что-то внутри ее дико дернулось, как будто ударили молотком по ребрам, когда он схватил обеими руками ее руки и, заглядывая ей в лицо, низким и хриплым от волнения голосом сказал:

— Эмили, не оставляйте меня.

Спина Лэрри была наклонена, голова склонилась к ее коленям. Девушка смотрела на его густые волосы и заметила, что у него были две макушки. Была какая-то старая примета относительно людей с двумя макушками, но она никак не могла вспомнить, что это означало. Он не сказал «не оставляйте дом» или «не оставляйте нас», но - «не оставляйте меня».

Ее сердце бешено колотилось, а Лэрри продолжал:

— Я знаю, вы уработались так, что падаете с ног, любая другая слегла бы в постель после того, что... что вы пережили. — Эмили увидела, как поднялись его плечи, когда он пытался сдержать волнение, и сильный сладковатый запах коровника достиг ее носа. — Я попытаюсь найти вам помощника для работы внутри дома, но пока не могу ничего обещать, потому что из местных никто не пойдет. Но я не хочу видеть, как вы убиваетесь на работе. Оставьте комнаты. Я закрою гостиную и столовую и буду питаться здесь, на кухне, сам застилать свою постель и выполнять ту работу по дому, которую смогу. — Он слегка поднял голову и кивнул на очаг. — Например, буду приносить уголь и дрова, пока не найду помощника на ферму. Но боюсь, что это будет так же трудно сделать, как найти помощника для работы по дому, и все благодаря нашему дорогому Эбби. — Берч поднял голову, и Эмили увидела, как двигаются мускулы возле его ушей, когда он снова заговорил. — Если бы он не был стариком, я бы отхлестал его кнутом. Да, да. Я отхлестал бы его кнутом, потому что если кто и виноват в том, что случилось с Коном, то это он. Я бы выгнал его еще вчера, если бы не... — Он замолчал, и его глаза невольно поднялись к потолку; потом он потряс головой и, глядя ей в глаза, сказал: — Вы подумываете о том, чтобы уйти, я правильно понял? Но я вас не виню, не думаю, что... только... только... — Он снова опустил голову.

Эмили судорожно сглотнула, заморгала, отрицательно покачала головой, затем покивала, признаваясь:

— Да, да, я... я растерялась, так... так много всего произошло. Но вам больше не надо волноваться. Я не уйду, но... но мне будет нужна помощь. Может, можно найти кого-нибудь, кто бы помог со стиркой. Мне очень много приходится стирать; да еще проблемы с сушкой белья в такую погоду. Я... я сожалею, что от Люси слишком мало помощи...

— О, я не хочу, чтобы вы разрешали Люси делать что-нибудь, если это только возможно; есть надежда, что она поправится, если будет больше отдыхать и хорошо питаться. Я на днях подумал, что девочку можно было бы отправить в санаторий...

Эмили не осознавала, что он все еще держит ее за руки, пока не начала отнимать их из его рук, воскликнув:

— Что, в больницу?

— Нет. Нет. — Лэрри снова схватил ее за руки и, тряся их, сказал: — Это место, где воздух очень хорошо действует на людей вроде Люси, у которых не в порядке с легкими. Я знаю кое-кого на юге Англии: это двоюродная сестра моей матери. Она работает в таком санатории. Я мог бы написать ей и спросить, сможем ли мы поместить туда Люси на некоторое время.

Она тихо спросила:

— А смогут они ее вылечить?

— За этим больные и едут туда. Чтобы вылечиться. Всегда есть шанс на выздоровление.

— О, — ее пальцы зашевелились в его руках, — я буду очень благодарна, если ей станет лучше.

— Ну хорошо, мы попробуем.

С серьезными лицами и грустью в глазах они сидели, глядя друг на друга в свете лампы. Затем так же быстро, как Лэрри схватил Эмили за руки, он упал на колени и, обняв девушку за талию, положил голову ей на колени. Его плечи тряслись, а голос был хриплым и неровным, когда он простонал: — О, Эмили... Эмили... Мне так не хватает Кона. Я... я любил этого парня. Он был таким добрым, таким невинным, таким доверчивым. Я... я относился к нему, как к сыну.

В первый момент такой близости Эмили оставалась напряженной, но, когда слова Лэрри стали неразборчивыми, а его рыдания усилились, она прижала его к себе так же естественно, как она проделала бы это с Люси или Коном, и подумала, что представляла себя матерью Кона. А теперь услышала, что и хозяин относился к Кону, как к сыну. Похоже, что Кон вызывал у людей любовь... и ненависть.

Когда наконец его рыдания затихли, Лэрри освободился из ее объятий и поднялся на ноги. Низко опустив голову, он пробормотал:

— Простите. Простите.

Эмили не ответила. Она просто сидела и смотрела на него, когда, отвернувшись от нее, он вытер лицо и тихо сказал:

— Я просил вас остаться, но в то же время я понимаю, что грешно просить молодую девушку вроде вас похоронить себя заживо в этом доме. Этот дом никогда не знал радости и смеха, кроме тех, которые вы принесли в него, но я сомневаюсь, что это повторится когда-нибудь.

Эмили поднялась со стула и тихо сказала ему в спину:

— Я не думаю, что заживо хороню себя. Я была рада иметь крышу над головой. Я... я думаю, что вам нужно время, чтобы смириться со смертью Кона, потом, возможно, все изменится, и вы снова будете смеяться. — А видела ли она его смеющимся раньше, кроме, конечно, новогодней вечеринки? Но тогда он был слегка пьян, как и все они. Она закончила: — Я думаю, что Кон хотел бы, чтобы вы смеялись, он любил смех и шутки.

При воспоминании о смехе Кона ком встал у Эмили в горле.

Хозяин медленно повернулся к ней и сказал:

— Вы выглядите усталой, совершенно измотанной. Идите спать и не вставайте раньше семи. Я займусь очагом и всем остальным.

Она начала суетиться вокруг стола, говоря:

— Я спущусь вниз в свое обычное время; один час утром стоит двух часов после полудня.

Берч мгновение смотрел на девушку, потом тихо, но твердо сказал:

— Оставьте в покое эти подносы и идите наверх, сейчас же... Спокойной ночи. Спокойной ночи, Эмили.

Он произнес ее имя тихо, почти шепотом. Она не взглянула на него, когда прошла к стойке с дельфийским фарфором, взяв подсвечник и коробку спичек. Девушка была уже около двери, когда сказала:

— Спокойной ночи, сэр.

Когда Эмили шла вдоль стены холла и вверх по задней лестнице, она знала, что в ее жизни начинается новый этап, но, к чему он приведет, девушка даже не могла себе представить. Но что бы ни произошло, это было связано со смертью Кона... «За все в жизни надо платить». Эмили начинала в это верить. Да, она начинала в это верить.

Часть 3. Как низко пали великие мира сего

Глава 1

В утро своего семнадцатилетия Эмили проснулась и потянула ноги так, что пальцы высунулись из-под одеяла и коснулись медных прутьев кровати. Потом она вытянула вверх руки и схватилась ими за прутья в головах кровати. Ей исполнилось семнадцать, теперь она уже женщина... вообще-то она чувствовала себя взрослой уже давно, но, когда тебе семнадцать... ну, ты уже действительно считаешься взрослой. Именинница чувствовала себя так, как не чувствовала уже многие месяцы: внутренне счастливой, радостной и оживленной.

Полоска желтого света на деревянных панелях подсказала ей, что солнце уже всходит и погода будет прекрасной. Девушка повернулась и посмотрела на Люси. За последние шесть месяцев Люси выросла на несколько сантиметров и немного поправилась. Эмили осторожно протянула палец и убрала прядь длинных прямых волос с лица сестры. Она будет скучать по ней, когда девочка уедет, но нужно мириться с этим, потому что это будет на пользу самой Люси. И Люси должна смело идти на это. Что удивительно, Люси даже радовалась, предвкушая поездку почти через всю страну. Единственное, что девочка постоянно повторяла, это то, что было бы лучше, если бы они поехали туда вместе.

Эмили вздохнула. Она никогда не сможет расплатиться с хозяином за то, что он делал для Люси. Мистер Берч не только оплачивал проезд в поезде до места назначения, но еще и снабдил ее приличной одеждой. Девушка также знала, что, если потребуется, хозяин был готов заплатить за ее пребывание там, но тот санаторий, в который едет Люси, похоже, был общественным, куда попадали по направлению врача. Он находился в местечке Сент-Леонардс, вблизи города Гастингс. Лэрри сказал, что это очаровательное место, - окна всех спален выходят на море, он был там однажды.

Эмили очень хотелось поехать с Люси и помочь ей устроиться, но она знала, что без нее здесь не обойдутся, поэтому девочке придется ехать на поезде под присмотром кондуктора, а двоюродная сестра хозяина встретит ее в Лондоне. Она могла понять возбужденное состояние младшей сестры, поскольку сама мысль о путешествии волновала и ее.

Ну ладно! Пора вставать. День рождения или не день рождения, а работа не ждет, кроме того, сегодня придет миссис Райли. Она благодарна Господу за миссис Райли, правда-правда. А вообще-то не Господа надо благодарить, а ее тетю Мэри. Эмили посмеялась про себя, спуская ноги с кровати. «Ну и дела», — подумала она.

Миссис Райли была одинокой вдовой и зарабатывала на жизнь стиркой. За выполнение этой работы она иногда зарабатывала до полкроны в день, во всяком случае она так говорила. Но по мнению Эмили, она слегка преувеличивала, и даже не слегка. Однако преувеличивала женщина или нет, именно столько она получала здесь вместе с едой. Хозяин прихватывал ее на рынке в Феллберне по понедельникам от трех до четырех. Как только она приезжала, она сразу же приступала к делу: замачивала все белье. А во вторник стирала и кипятила собранное за неделю, а если хозяйка бывала в одном из своих настроений, или в двух и больше, то постельное белье составляло целую льняную гору. Затем в среду миссис Райли устраивала глажку, а если у нее оставалось время, помогала отдраить кухню, натирала решетку плиты, мыла чуланы и холодную комнату, а иногда успевала еще и ошпарить кипятком посуду в маслобойне. Утром в четверг Райли выходила на перекресток за деревней и садилась в почтовую карету до Феллберна. И за работу в течение двух дней с хвостиком она получала шесть шиллингов и шесть пенсов, а также питание и постель. Хотя последняя не была тем, что Эмили предложила бы ей сама, поскольку это была импровизированная постель из соломы на чердаке коровника. Другого выхода не было - хозяйка не желала, чтобы служанка спала в одной из комнат мансарды.

Но Эмили не могла сочувствовать миссис Райли. Ей даже слышать не приходилось о такой оплате - шесть шиллингов и шесть пенсов за два дня с небольшим. А уж сколько жратвы она впихивала в себя! Не то чтобы Эмили завидовала ее удаче и не была ей благодарна за помощь, но, будучи все-таки живым существом, девушка не могла не сравнивать ее заработок за два дня с небольшим с пятью шиллингами, которые она теперь получала за шесть с половиной дней работы. Причем ее работа начиналась в шесть утра, и если ей сопутствовала удача, то заканчивалась в восемь-девять часов вечера.

Но сегодня был день ее рождения, и Эмили казалось, что она может сдвинуть гору.

Девушка скинула хлопчатобумажную ночную рубаху и схватила сорочку, лежавшую в ногах кровати, потом немного посидела, глядя на часы, приколотые к ней, как она делала почти каждое утро. Одно время Эмили оставляла сорочку под ночной рубашкой, но когда она спала на животе, то часы впивались ей в тело. Можно было бы откалывать их на ночь и снова прикалывать утром, но обычно она была слишком уставшей, чтобы делать это. Было проще снять ее, несмотря на то что промежуток между снятием сорочки и надеванием рубашки вызывал у нее странное осознание собственной наготы.

Свет восходящего солнца сверкал на часах; они выглядели красивыми, просто прекрасными, и к Эмили вернулось желание надеть их, хотя бы на один день, а в особенности сегодня, в ее день рождения. Но, если она это сделает, ей придется объяснять, откуда они у нее и кто ей их дал. Девушка со вздохом натянула на себя сорочку и быстро оделась. Она больше не хранила соверены в поясе нижней юбки, поскольку приходилось отцеплять их каждый раз, когда она стирала юбку. Теперь они лежали в ящике комода. Эмили знала, что там монеты в полной безопасности: ведь в доме не было никого, кто мог бы их украсть. Но что касается часов... все было совсем по-другому; она не могла оставить их лежать, где попало!..

Спустившись в кухню, Эмили сразу же подошла к двери и отрыла ее, чтобы впустить свежий воздух, и немного постояла, глубоко дыша и глядя на небо. Был чудесный день, настоящий июньский день, и ей исполнилось семнадцать лет. Девушка быстро повернулась и подошла к плите, разворошила угли, вода уже почти кипела.

Когда Эмили подошла к буфету, чтобы взять заварочный чайник, она замерла, к чайнику был прислонен конверт, на котором было написано ее имя - «Эмили». Улыбаясь, приоткрыв рот, она вынула листок бумаги и прочитала: «С днем рождения, Эмили. Купи себе на эти деньги небольшой подарок». Подписи не было. Она заглянула в конверт и вынула соверен.

Ах, как мило с его стороны. Прошел уже месяц или больше с тех пор, как она упомянула при Лэрри дату своего рождения. Он был таким добрым! Целый соверен! Однако, радуясь подарку, девушка невольно подумала о том, что у нее уже было несколько соверенов в ящике наверху и что она была бы намного больше рада чему-то... ну, более личному. Например, маленькой броши, или медальону, или цепочке за четыре шиллинга и шесть пенсов, которую она видела в магазине в Феллберне в прошлый свой выходной; она даже хотела сама купить ее для себя.

Эмили тут же подумала, что она просто неблагодарная тварь, и напомнила себе, что хозяин не был ее мужчиной. Что она под этим подразумевала? Ну, сказала она себе, тот факт, что он не воспользовался тем, что произошло между ними вечером после похорон Кона. А он вполне мог воспользоваться этим. О да, он мог. Он мог бы сыграть на ее чувствах, но он не стал. Он знал свое место, а она с того вечера знала свое. Вот почему, говорила Эмили себе, она не могла назвать его своим мужчиной; более того, она может ходить, высоко держа голову, если ей так захочется.

— С днем рождения, Эмили!

Она почти подпрыгнула и обернулась, с письмом в одной руке, с совереном и конвертом в другой, и расхохоталась:

— О, спасибо. И спасибо вот за это. Вы так добры. Я ничего подобного не ожидала.

Следующие слова Лэрри несколько поколебали ее понятие своего или не своего мужчины, потому что он сказал:

— Я бы хотел подарить тебе какую-нибудь вещицу, но боюсь, что совсем не умею выбирать подарки. И вообще, я не знал, что бы ты хотела получить в подарок.

— О, все нормально. — Ее лицо осветилось, а глаза сияли. — Я знаю, что я куплю на эти деньги.

— Что?

— Медальон и цепочку, хорошую цепочку. Я видела симпатичную цепочку за четыре шиллинга и шесть пенсов в Феллберне, но теперь я куплю более хорошую... Ой, чайник же кипит, я сейчас приготовлю чай.

Эмили подбежала к плите, а Берч стоял и наблюдал за ней, когда она хотела схватить чайник, забыв, что все еще держит письмо и деньги в руке. Девушка быстро положила их на полку, поставила чайник на полку в очаге и повернулась к нему.

— Я не знаю, что со мной этим утром, я пытаюсь заварить чай без заварочного чайника.

И снова она побежала, на этот раз к буфету, и, насыпав в чайник чай, посмотрела на него и остановилась. Хозяин стоял на том же месте, даже не сдвинулся, выражение его глаз было добрым и одновременно грустным, когда он сказал:

— Семнадцать. Ты будешь красивой женщиной, Эмили.

— О, сэр! — Она прикусила губу, опустила глаза и покачала головой.

— Ты ведь знаешь, что красива, правда?

— Нет, сэр. — Она подняла голову. — Ну, не... не красивая; мне говорили, что я хорошенькая, а мой папа обычно говорил, что я не хуже других, но... но не красавица.

— Ты красива, и внешне и внутренне, добра и красива.

Перед ее глазами возник туман. Он скрывал лицо Лэрри, и ей очень хотелось просунуть руки сквозь этот туман и дотронуться до него, прижаться к нему, ощутить его близко возле себя.

— Ой! Чайник. Он скоро совсем выкипит.

Она заварила чай, поставила чайник на полку внутри очага, потом наклонилась, взяла щетку и смела рассыпавшийся пепел под очаг, а потом повернулась к столу и к хозяину.

Лэрри все еще смотрел на девушку. Было ощущение, что он не отводил глаз от ее лица, он ласково улыбался ей, но у его губ залегли горестные складки, когда он тихо сказал:

— Все нормально, Эмили. Все в порядке. Не волнуйся. — Он повернулся и пошел через кухню, она услышала, как он поднимается по лестнице.

Эмили стояла, потягивая из чашки чай, а в ее голове роились мысли, которые вгоняли ее в жар. Вдруг она услышала его голос, доносящийся сверху, в котором звучал гнев. Девушка на мгновение закрыла глаза и подумала про себя: «О! Только не это. Только не сегодня».

Прошло почти три недели с последнего скандала. До сих пор все было нормально. Хозяин выглядел более счастливым и даже иногда громко смеялся и шутил с Люси на кухне.

Эмили часто хотелось, чтобы мистер Берч принял линию поведения, которой следовал Сеп, и уступил бы хозяйке в некоторых вопросах, как это делал Сеп по отношению к миссис Мак-Гиллби. Но конечно, признавалась она себе, между миссис Мак-Гиллби и миссис Берч была очень большая разница, поскольку эта женщина наверху вывела бы из себя и святого, когда входила в раж.

По мере того как голоса становились громче, Эмили начала подумывать, в чем теперь причина их ссоры. В действительности она никогда не знала, из-за чего они ругались, поскольку крики утихали на некоторое время, когда она входила в комнату. Хозяин обычно вылетал в холл, а хозяйка колотила кулаками по одеялу и пачкала постель. Хотя мадам снизошла до того, чтобы объяснить Эмили, что ее недержание, или что-то в этом роде, как она это называла, случается только тогда, когда она разволнуется, Эмили считала, что иногда хозяйка это делает нарочно, просто чтобы усложнить ситуацию. Да, подумала Эмили, кивая головой в сторону потолка, если это будет продолжаться, то сегодня утром ее ждет несколько недержаний; в этом она не сомневалась.

Только в обеденное время Эмили узнала, из-за чего они ругались на этот раз. Она несла поднос с обедом наверх и дошла уже до площадки, когда услышала громкий и ясный голос хозяина, из чего она поняла, что дверь в спальню была открыта. Он кричал:

— Я говорил тебе, что дам ему пенсию и пусть убирается; от него мало проку, он не может больше выполнять свои обязанности, он слишком стар.

Затем она услышала голос хозяйки:

— Ты никогда не отправишь его на пенсию. Пока я здесь, Эбби будет жить здесь. И после тоже. Послушай меня, дорогой мой, и слушай внимательно. Эбби останется здесь, когда ты уйдешь. Ты слышишь это? Эбби останется здесь, когда ты уйдешь. Твое время истекает. Я предупреждала тебя. Я честно тебя предупреждала.

— Ты сошла с ума, женщина! Ты не можешь выгнать меня отсюда, и ты это знаешь. Если бы могла, ты давно бы это сделала. Я это знаю. Но ты не можешь. Есть ли право женщин на собственность, нет ли права женщин на собственность, но я твой муж, и, когда тебя не будет, я могу предъявить права на это все по закону.

Смех, который заполнил площадку, вызвал у Эмили гримасу удивления, поскольку, если он и не звучал, как смех сумасшедшей, он также не звучал, как смех нормальной женщины. Затем голосом, в котором звучал все тот же смех, она прокричала ему:

— Ты, выскочка! Послушай. Слушай и помни, что я скажу. Ты услышишь, как я буду точно так же смеяться после смерти. Поверь мне, так будет.

Эмили не сошла с того места, где стояла, когда мистер Берг выскочил на площадку, прошел мимо нее и сбежал вниз по лестнице, даже не заметив ее. Она подождала еще немного, пока не почувствовала тяжести подноса, а затем пошла в спальню.

Хозяйка лежала, откинувшись на подушки, и улыбалась. И она продолжала улыбаться, когда посмотрела на Эмили.

— Я думаю, что ты все это слышала.

— Что слышала, мадам?

— Не изображай передо мной пустоголовую идиотку, девица! — Улыбка начала исчезать. — Ты слышала все, что я сказала ему, этому человеку, которого ты зовешь хозяином.

— Я не прислушиваюсь, мадам. Я занимаюсь своим делом. — Эмили в это время устанавливала столик на коленях хозяйки.

Наклонившись к Эмили, Рона Берч прошипела:

— У тебя два лица, девушка, одно для этой комнаты, а другое для кухни. Там, внизу, ты постоянно занята, кухарочка. Я знаю то, что знаю. А здесь ты встаешь в позу, думая, что превосходишь меня из-за моей болезни. Но ты, как и он, дорогуша, однажды будешь очень удивлена. И до этого осталось не так уж много времени. Время быстро приближается, это так; да, так.

— Ешьте ваш обед, мадам. — Эмили поставила поднос на столик. Потом она выпрямилась, разгладила фартук и спокойно сказала: — Доктор сказал вам около недели назад, что вы не должны волноваться, мадам, вы это знаете, потому что если вы будете волноваться, то ваши вспышки раздражения вас доконают...

С быстротой, которая не соответствовала тонкости рук и слабости тела, Рон Берч сорвала серебряную крышку с обеденной тарелки, откинула ее в сторону, а потом швырнула тарелку с мясом, подливкой и овощами в лицо девушки.

Вопль, который испустила Эмили, по громкости превзошел все крики, которые когда-либо доносились из этой комнаты. Подливка, хоть и не была обжигающей, все же была горячей. Эмили отшатнулась назад и закричала:

— О! О! Вы... вы злобная тварь! — А сама убирала остатки овощей и мяса, которые прилипли к ее лицу и груди. Девушка стояла, прислонившись к туалетному столику, хватая ртом воздух, когда в комнату ворвался Лэрри.

Сразу же оценив ситуацию, он встал около жены, протянув руки, как будто хотел задушить ее:

— Я мог бы убить тебя, женщина! Я бы с радостью убил тебя сейчас. Тебя нужно изолировать; запереть в приют; там твое законное место, в приюте.

Рон Берч ничего не сказала, а просто смотрела на него, а ее ненависть исходила в виде испарины.

Когда хозяин повернулся к Эмили, его всего трясло, голос дрожал:

— Идите приведите себя в порядок... Я разберусь здесь. О Боже! Я разберусь.

Берч подвел ее к двери и вытолкну на площадку, потом закрыл дверь; она стояла, неспособная двинуться с места, пока не услышала звук удара. Эмили развернулась в порыве открыть дверь, но, когда услышала второй такой же звук, поднесла руку к перепачканному лицу, наклонила голову и, спотыкаясь, пошла к лестнице.

Берч снова ее ударил. Он не должен был этого делать, в конце концов, она была больной женщиной. Хоть Рона была отвратительной, ему не надо было этого делать. Сеп никогда бы не ударил миссис Мак-Гиллби, какой бы плохой она ни была; но ведь миссис Мак-Гиллби ни за что бы не швырнула тарелку с горячей едой ей в лицо.

На кухне Люси кинулась к ней.

— Неужели она... она... Это она сделала?

— Да! Это она. — Эмили подошла к раковине и начала набирать воду. Девушка покачала головой и сказала: — Странно, но я не должна была так удивляться или пугаться, поскольку всегда ждала, что она когда-нибудь швырнет в меня тарелку с едой.

— Да! Она ужасная женщина. Ой, ты вся испачкана, Эмили.

— Да... да, это так. Хорошо, придется это снять. Сделай мне чашку чая, пожалуйста. Мне это не помешает.

Умывшись, она смыла грязь с платья, а Люси, наблюдая за ней, грустно сказала:

— А ведь сегодня твой день рождения. — Потом она обняла ее за талию, и прошептала: — Ох, как бы мне хотелось, чтобы ты поехала со мной, Эмили. Я так бы этого хотела!

Гладя голову Люси, Эмили подумала про себя: «Мне бы тоже, Люси; как бы мне хотелось поехать с тобой». Однако она сознавала, что отъезд Люси привяжет ее еще больше к этому дому, теперь она чувствовала себя обязанной хозяину. Тем не менее сейчас желание уехать было сильно в ней, и не только потому, что хозяйка швырнула в нее свой обед, а из-за того, что сделал хозяин. Люди, занимающие такое положение, как ее хозяин, не должны, по ее мнению, бить женщину. Такое случалось только в среде рабочего класса, самого бедного рабочего класса. Мистер Берч несколько упал в ее глазах. Но ведь она с самого начала знала, что он не джентльмен, то есть он не был настоящим джентльменом по происхождению. Поэтому девушка в конечном счете решила, что нет ничего удивительного в том, что он ударил жену.

Всего несколько часов назад он стоял здесь, на кухне, и говорил ей, что она красива, а то, как он это сказал, вызвало в ее голове бурю фантазий... Да, эта сцена там наверху прочистила ей мозги.

Что она сделает, если мужчина когда-нибудь захочет ее ударить? О, она знала, что сделает. Она схватит первую попавшуюся вещь и швырнет в него, она не потерпит, чтобы какой бы то ни был мужчина ударил ее; она слишком много видела подобных случаев на Кредор-стрит... О чем это она только что подумала? Она схватит первую попавшуюся вещь и швырнет в него?

Смешно, но это именно то, что сделала та, наверху, но в обратном порядке. Она первой швырнула в нее свой обед.

Странная мысль неожиданно пришла ей в голову... Хозяйка в действительности швырнула свой обед не в нее, она швырнула его в него.

Глава 2

Доктор медленно потягивал кофе, пока чашка не опустела. Потом он поставил ее на стол. Лэрри смотрел на него не отрываясь. Доктор покивал головой и сказал:

— Я подумал, что правильно сделаю, если скажу вам.

— Вы хотите сказать, что она предполагает, что я хочу ее убить?

— Да, что-то в этом роде. Миссис Берч также сказала, что не хочет, чтобы ее хоронили с ненужной поспешностью, когда она умрет. Она желает, чтобы ее похоронили через неделю после смерти.

— Бог мой! — Лэрри потер рукой подбородок. — Есть ли у нее какая-либо возможность лишить меня фермы... и всего этого? — Он сделал жест рукой.

— Нет, нет. — Доктор покачал головой. — Вы имеете права мужа. Насколько я понимаю, дом и ферма будут вашими. Вы ее законный супруг и, таким образом, имеете законное право на ее имущество. Я не думаю, что вам нужно волноваться на этот счет, но я бы посоветовал вам быть с ней поласковей. Миссис Берч очень больна; я бы на вашем месте не стал давать ей повод жаловаться на вас... Она не приглашала в последнее время вашего стряпчего?

— Нет. Нет, она не упоминала о нем. Но раз уж вы заговорили об этом, то должен сказать, что мой стряпчий не работает на нее; все, что связано с домом и ее личными делами, все еще находится, насколько мне известно, в ведении Кларка, Мейна и Саттона. Они всегда занимались всеми юридическими аспектами. Это она посоветовала мне обратиться за консультацией к Баррету и Голдингу.

Мистер Берч поднялся и начал ходить по комнате, доктор наблюдал за ним, а потом тоже встал:

— Ну, мне пора идти.

— Мне все это не нравится.

Доктор склонил голову набок, посмотрел на него и вздохнул:

— Боюсь, в том, что касается юридических тонкостей, я ничем не могу помочь. Я могу только посоветовать вам, насколько это возможно, поддерживать в ней хорошее настроение.

— Хорошее настроение! — Лэрри рассмеялся и, глядя прямо на доктора, сказал: — Вы знаете не хуже меня, доктор, что не в ее характере иметь хорошее настроение. Давайте смотреть правде в глаза. Она мстительная женщина.

Доктор повернулся и, пройдя через всю гостиную, подошел к двери, оглянулся и сказал:

— Ну, об этом вам лучше знать.

На следующее утро от Люси пришло письмо, и лицо Эмили сияло, пока она читала его. Люси обживалась в том далеком местечке на другом конце страны. Она подружилась с некоей мисс Райс. Правда, смешное имя? Мисс Райс была просто душка. Ей двадцать два года, и ее семья живет поблизости, и когда они приходят навестить ее, то приносят ей множество фруктов и других лакомств, а мисс Райс делится ими с Люси. Она закончила письмо словами, что мисс Райс настоящая леди, если Эмили понимает, что она имеет в виду, и что она надеется, что Эмили было так же хорошо, как ей сейчас.

Эмили положила письмо на стол, разгладила все четыре его уголка и, глядя на него, весело рассмеялась.

Она все еще смеялась, когда Джордж Арчер, новый помощник, вошел и встал в открытых дверях. Глядя на нее, он сказал:

— Если вы скажете, над чем вы смеетесь, Эмили, я посмеюсь вместе с вами.

— О, — она покивала головой, — это все моя сестра. Я получила от нее письмо. Люси очень быстро освоилась в этом санатории, о котором я вам говорила.

— О, я рад слышать это.

— Вы пришли за чаем? Давайте ваш жбан. — Она протянула руку через стол и взяла у него жбан. Пока девушка стояла у плиты, наливая чай, он тихо спросил:

— Как сегодня хозяйка?

— Да как всегда.

— Она что, совсем не может двигаться?

— У нее двигается только верхняя половина тела.

— Она совсем не может ходить?

Эмили посмотрела на него через плечо, прежде чем ответить:

— Нет.

— Вам приходится делать все для нее, я так полагаю?

— Да, все. — Она вернулась к столу и накрыла жбан крышкой и, когда надавила на нее пальцами, чтобы поплотнее закрыть, повторила: — Все.

— Та еще работенка!

— Да, как вы и сказали, та еще работенка. Но нищим выбирать не приходится.

— Ха! — Он рассмеялся. — Я даже не могу представить вас просящей милостыню, Эмили.

— Почему же? Я была близка к этому перед тем, как устроилась сюда на работу... Он вам нравится?

— Кто?

— Хозяин.

— А, да, он мне нравится. Да, я думаю, что он честный парень, насколько я пока смог его узнать. Некоторые из них не дадут вам даже дыма, идущего из трубы.

— Я рада, что он вам нравится. Будьте честным с ним, и он будет честным с вами.

— Ну, я вообще-то стараюсь.

— Я знаю, что это так, Джордж. Хотите перекусить?

— Не откажусь.

Эмили пошла в кладовую и вернулась с толстым бутербродом с ветчиной и большим куском смородинового пирога. Когда она передала ему все это, он сказал:

— Ну, Эмили... Да! Вы чудесная девушка.

— Да ладно, идите! — Она махнула на него рукой. — Идите и скажите это коровам, может, на них это подействует.

— Это действует. Это действует. — Джордж теперь громко хохотал. — Каждый раз, когда я говорю это Пэнси, она дает мне еще полгаллона молока.

Когда он ушел, смеясь, она тоже рассмеялась. Ей нравился Джордж Арчер. Он был здесь всего три недели, но уже проявил себя как хороший работник. Он пришел к ним прямо с дороги, пройдя долгий путь с запада, подрабатывая то там, то тут, но не имея постоянной работы. А теперь, похоже, этот парень может остаться здесь на всю жизнь, если будет продолжать работать так же, как сейчас. Он был довольно молод, ему не было тридцати, да и внешне был неплох.

В конце первой недели его работы Лэрри сказал ей:

— Я думаю, что мне повезло с Арчером.

На что она ответила:

— Да, я думаю, что это так. А если вы еще уговорите миссис Райли работать ежедневно, то я буду считать, что мне тоже повезло.

Но пока не удавалось уговорить миссис Райли оставаться на «дикой природе», как она это называла, всю неделю. В глубине души Эмили не винила ее, она сама иногда очень уставала от этой «дикой природы». Иногда у нее возникало чувство, подобное тоске по дому, и ей хотелось подобрать юбки и убежать отсюда назад в Шилдс, на берег. Она может остановиться на время у тети Мэри в Гейтсхеде, но местом ее назначения будет побережье.

В такие моменты Эмили говорила себе, что не создана для жизни в деревне. Это случалось, когда ей ужасно хотелось поговорить с кем-нибудь, просто немного поболтать. Она скучала по Люси. О, как она скучала по Люси.

Каждую свободную минуту, которая иногда появлялась у нее вечерами, девушка читала. Она пристрастилась к чтению. Читала ньюкаслские газеты, которые хозяин привозил два раза в неделю, и время от времени брала в библиотеке книги, но большинство из них у нее шли плохо. По ее мнению, в них слишком мало писалось о любви; те несколько книг, которые Эмили с трудом прочитала, долго крутили вокруг да около, прежде чем дойти до главного.

Ей не верилось, что в следующий вторник будет уже год, как она здесь работает. Правда, когда Эмили думала о том, что произошло за это время, ей казалось, что прошло не меньше десяти лет, а может, и целая жизнь. Да, целая жизнь... Ей нужен был какой-нибудь перерыв. У нее никогда в жизни не было отпуска, и похоже, что не будет никогда. Но возможно, она была не одинока, потому что в маленькой книжке, которую ей дал Сеп, был забавный стишок. Он звучал так:

Супруга Джона Гитена в сердцах ему сказала:

Мы двадцать лет живем с тобой - не так уж это мало!

За эти двадцать скучных лет, что я тебе супруга,

Хотя б разочек отдохнуть могли б мы друг от друга?!

В книжечке много было всего забавного и интересного. Эмили в последнее время часто перечитывала ее при свете свечи. Это отвлекало от мыслей о Люси и помогало заснуть.

Девушка пришла к выводу, что, кто бы ни записал все это в книжку, он был не очень высокого мнения о женщинах, поскольку одна из цитат, записанных под заголовком «Ханна Каули», гласила: «Но что же такое женщина? Всего только одна из приятных ошибок природы». Была там еще одна цитата: «Лучше обитать в углу чердака, чем жить с вопящей женщиной в огромном доме».

Однако из всего, записанного в книге, Эмили больше всего нравились слова про прилив. Они почему-то приближали ее к Шилдсу и к реке, впадающей в Северное море. А та последняя строка: «Никогда не вешай носа!» Она давно не говорила этих слов, возможно потому, что в этом не было необходимости, ей не нужно было подбадривать себя.

Теперь жизнь была довольно монотонной. Каждый день в этом доме был похож на другой, и все концентрировалось вокруг комнаты над кухней. Она вспомнила, что уже около одиннадцати часов. Ей нужно было отнести наверх поднос с едой. А потом пойти на ферму и отнести Эбби чай. Ох, он был упрямым старым дьяволом, этот Эбби, потому что не разрешал Джорджу приносить ему чай, так как, вполне естественно, был против присутствия молодого человека; но сам он за чаем никогда не приходил. Когда-нибудь она оставит его поднос под аркой и крикнет:

— Вот ваш чай, Эбби! Вам придется подойти к нему, а сам он к вам не придет.

Поставив горячее молоко и бисквиты на поднос, она сняла фартук из грубой ткани, который надевала на кухне поверх своего белого фартука, расправила его верхнюю часть, надела чепчик, подняла поднос и вышла из кухни.

Перед дверью в спальню Эмили взяла поднос в одну руку, постучала в дверь другой рукой, потом повернула ручку, а когда дверь не открылась, отступила назад и стала смотреть на дверь, словно та ее лично обидела.

Поставив поднос на столик сбоку от двери, девушка взялась за ручку обеими руками и стала толкать дверь. Но дверь даже не пошевелилась.

— Ну! Ничего себе! — От удивления Эмили сказала это вслух. Дверь не запиралась на засов уже много недель; бывали скандалы, и ругань, и ссоры между хозяевами, и игнорирование Эмили, но дверь оставалась открытой.

— Мадам!

Она приложила ухо к двери; не было смысла заглядывать в замочную скважину, потому что та была забита.

Когда Эмили прислушалась, ей показалось, что по комнате кто-то ходит, шаркая ногами. Но конечно, это было всего лишь ее воображение. Возможно, это был звук, который хозяйка производила, когда скребла покрывало кровати, что она производила двумя указательными пальцами, когда была раздражена... нет, это не было похоже на тот звук. Вот опять. Что она там делала?

— Мадам, я принесла вам поесть.

Эмили выпрямилась. Ну хорошо, она откроет дверь, когда достаточно проголодается. Однако в последнее время Рон не казалась очень голодной. Она едва притрагивалась к еде. Даже специально для нее приготовленные вкусные блюда не съедались. Но ни разу девушка не слышала ни одного извинения или слова благодарности от хозяйки, типа: «Сожалею, Эмили, что не смогла съесть это, хоть было очень вкусно».

Эмили часто думала, что если ее хозяйка вдруг вежливо к ней обратится, то она упадет в обморок. Жаль, что мадам была такой неприятной женщиной, потому что ей бы нравилось ухаживать за ней, девушке казалось, что она могла бы сделать ее хоть немного счастливой. Она могла бы развеселить ее, рассказывая про тетю Мэри и ее семейство. И более того, она могла бы многому научиться у нее. Например, попросить ее объяснить ей кое-что из того, что она прочитала в книгах, особенно отдельные отрывки того, что было написано в черной книжке. Но хозяйка была такой, какая она есть, и ничто уже не могло изменить ее.

Эмили взяла поднос и снова спустилась вниз, а когда дошла до кухни, то постояла немного у стола задумавшись. Нужно ли пойти и сказать мистеру Берчу или подождать, когда он придет? Хозяин был наверху всего полчаса назад, и они не ругались. Девушка слышала, как они разговаривали, но скандала больше не было. А когда хозяин спустился вниз и прошел через кухню, он выглядел довольным. Он не был мрачным, как это иногда бывало после визита в спальню. Пожалуй, лучше сказать ему.

Когда Эмили бежала через двор, холодный ветер поднял ее волосы из-за ушей и сдул их на глаза, поэтому она не увидела его, пока с ним не столкнулась, когда он неожиданно вышел из-за угла.

— Ну-ну! Осторожнее! Куда это ты бежишь?

— Ой! — Она засмеялась, откидывая волосы назад. — Я... я искала вас. — Девушка замолчала, как бы давая время улыбке сойти с ее лица, а потом сказала: — Дверь снова не открывается.

Хозяин ответил ей не сразу, но сощурил глаза и слегка покачал головой. Потом сказал:

— Продолжай подниматься туда. Если она не откроет до обеда, я разберусь с этим.

— Да, хорошо.

— Эмили.

Она уже шла к арке, но остановилась и повернулась к нему. Он протянул к ней руку, собираясь что-то сказать, но потом молвил только:

— Ладно, это не имеет значения.

Девушка видела, как он резко повернулся и пошел назад к коровникам. Она тоже повернулась и отправилась к дому, глубоко задумавшись.

Когда подошло время обеда, дверь все еще была заперта; хозяин стучал по ней кулаком и кричал:

— Рон! Хватит играть. Давай же открой дверь!

Но в ответ не было слышно даже звука царапанья по одеялу...

После еще трех попыток в течение вечера он пришел на кухню и стоял у кухонной двери, вглядываясь в сгущающиеся сумерки, а Эмили смотрела на него и видела, что хозяин покусывает ноготь большого пальца. У него была такая привычка, когда он сердился или был чем-то обеспокоен. Эмили произнесла вслух то, о чем думала про себя.

— Почему бы не принести лестницу? — сказала она.

Мистер Берч посмотрел на нее через плечо и просто ответил:

— Я обещал ей, что никогда не буду делать попыток проникнуть в ее комнату по лестнице. В ее понимании это означало бы нарушение последнего барьера ее уединения.

Уже давно, говоря с Эмили о жене, он называл миссис Берч не иначе как «она».

— Ну, из того, что происходит, я вижу, что настанет время, когда вам придется нарушить ваше обещание. Знаете, хозяйка плохо сегодня выглядела, была очень бледной и ничего не съела.

Мистер Берч отошел от двери и посмотрел на потолок, потом снова перевел взгляд на Эмили.

— Возможно, ты права. Да, возможно, ты права. — Сказав это, он резко повернулся. Из кухонного окна она видела, как он торопливо пересек двор и прошел сквозь арку; девушка не двигалась в ожидании его возвращения с лестницей.

Когда хозяин приставил лестницу к стене, Эмили вышла на улицу, наблюдая, как он взбирается вверх. Она увидела, как Берч, прикрыв лоб и щеку рукой, прижался лицом к стеклу. Так он стоял несколько мгновений, а потом медленно оглянулся и посмотрел вниз на нее. Даже в тусклом сумеречном свете недоверие, отразившееся на его лице, сказало Эмили все.

— Что там? — тихо спросила она.

Хозяин не ответил, а, снова загородив часть лица, посмотрел в окно. Потом он неожиданно начал спускаться с лестницы, причем так быстро, что девушка немного испугалась, что он оступится и свалится на землю. Когда Берч спустился и стоял рядом с ней, казалось, что он не способен заговорить.

— Что случилось? Что там, наверху?

— Она... она лежит на полу около камина.

— О, нет! — Эмили затрясла головой. — Этого не может быть!

И он повторил за ней:

— Нет, этого не может быть. — Потом он почти закричал ей: — Но это так!

Он диким взглядом оглядел двор; потом рванулся к кухне и вернулся через секунду, держа в руке кочергу.

Эмили держала лестницу внизу, а хозяин быстро взбирался по ней, но, когда он разбил кочергой окно, она отскочила, чтобы увернуться от падающих осколков. Девушка видела, как мистер Берч просунул руку внутрь и нащупывал задвижку, потом сбил колышек, который не давал открыть окно больше чем на несколько сантиметров.

В тот момент, когда он забрался в окно, Эмили быстро покинула двор, пробежала через кухню и холл и взбежала по лестнице. Когда девушка попыталась открыть дверь спальни, та все еще не поддавалась.

Через мгновение, в течение которого Эмили стояла, приложив ухо к двери, она распахнулась. Девушка посмотрела на хозяина, его лицо было безжизненно-бледным. Она медленно прошла мимо него и, повернув голову, посмотрела на кровать, на которой лежала ее хозяйка.

Не было необходимости спрашивать, жива ли она, потому что на ее лице застыло то же выражение, какое было в свое время на лице миссис Мак-Гиллби. И кроме того, от ее уха до линии волос тянулся порез, вокруг которого запеклась кровь.

Мистер Берч стоял около Эмили, а когда прошептал:

— Боже, как же она добралась туда? — они оба посмотрели в сторону камина. От кровати до камина было расстояние около трех метров.

Эмили снова сосредоточила внимание на кровати. Ее смущало, что ватное одеяло валялось на полу. Девушка всегда хорошенько подтыкала одеяло в ногах, чтобы оно не упало с кровати, но вот оно валяется возле кровати. Она медленно обошла кровать и подняла одеяло. После минутного колебания, связанного с нежеланием подходить к застывшей фигуре, она все же осмелилась и осторожно укрыла им хозяйку. Эмили снова подошла к тому месту, где Берч стоял с широко раскрытыми глазами и смотрел перед собой, как в полусне; ей пришлось привести его в чувства, сказав:

— Вам лучше послать за доктором.

— Что? А, да-да. — Он покачал головой и посмотрел в окно. — Скажи Арчеру.

— Да. Хорошо. — Эмили попятилась от него и от кровати, а у двери повернулась и поспешно выскочила на площадку. Когда девушка подошла к лестнице, она остановилась и схватилась за деревянный шар, украшавший перила лестницы, повторяя про себя: «Как она добралась туда? Она не могла сделать это сама. Как же, ради всего святого, она смогла добраться туда?»

Когда Эмили вышла во двор, она увидела Джорджа, который стоял, глядя вверх на окно, и, прежде чем она заговорила, он сказал:

— Я слышал звон стекла. Что случилось? Что-то не так?

— Вам нужно съездить за врачом, и побыстрее! Возьмите телегу или двуколку, что там из них быстрее.

— Что-то с хозяйкой?

— Да. — Она кивнула ему, а когда Джордж поспешно пошел прочь, она крикнула ему вслед: — Привезите его с собой. Это очень важно, потому что она отошла.

Последние слова заставили его развернуться и посмотреть на Эмили. Он повторил:

— Она отошла? Вы имеете в виду, что она...

А когда она утвердительно кивнула, он поднял руку, пробежал пальцами по волосам и скрылся в проеме арки.

Было девять часов вечера того же дня. Эмили устала рассказывать доктору одно и то же и слышать его ответ:

— Но вы не видели, как ваш хозяин поднял хозяйку с пола и положил ее на кровать?

И она снова отвечала:

— Но я сказала вам, что, когда он спустился с лестницы, чтобы найти что-нибудь, чем можно разбить окно, он сказал, что видел ее лежащей на полу.

— Но сами вы не видели ее лежащей на полу?

— Нет, но он сказал, что она лежала, значит, она лежала.

Доктор устало откинул голову на высокую спинку кожаного кресла. Он оказался в затруднительном положении. Он был совершенно уверен в том, что миссис Рон Берч никогда не смогла бы выбраться из постели самостоятельно. Он также был абсолютно уверен, что его пациентка умерла от сердечного приступа, вызванного ударом по голове. Можно было допустить, что она ударилась об острый выступ каминной решетки, сделанной из меди и стали, но на ковре, в том месте, где, по словам ее мужа, он ее нашел, не было пятен крови. Правда, на ране тоже было мало крови. Но это ничего не значит, у нее могло быть внутреннее кровотечение.

Если бы не эта девушка, он бы так все и оставил и выписал бы свидетельство о том, что его пациентка умерла от сердечного приступа; но эта девушка - горничная, а следовательно, болтушка, - возможно уже рассказала работнику фермы о том, что произошло. С другой стороны, если она никому ничего не разболтала, он не собирался просить ее сохранять молчание, поскольку, по его мнению, стоит только сказать женщине, чтобы она не болтала, как она сразу же начнет болтать еще больше. Он сожалел, но ему нужно было защищать свое положение. Ведь будет посмертное разбирательство, и он должен будет сообщить о невероятном факте, что женщина, которую он лечил в последние пять лет и которая, по его мнению, имела полный паралич нижних конечностей, вдруг прошла от кровати к камину без помощи костылей, а это достаточно большое расстояние. Все это было совершенно невозможным.

Теперь он мягко сказал:

— На сегодня все, Эмили.

— Да, сэр. — Она медленно вышла из комнаты, закрыла за собой дверь и, проходя через холл, взглянула на лестницу, по которой спускался Лэрри. Они посмотрели друг на друга, но ничего не сказали, и Эмили пошла на кухню. Она подошла к деревянной скамье возле очага, села на нее и, крепко сжав руки, прижала их к коленям и стала смотреть на огонь.

Хозяйка умерла; и это было плохо для нее и для него. Но миссис Берч всегда говорила, что подставит его, и она это сделала. Да! Она добилась своего. Потому что теперь доктор говорит, что она никогда не могла самостоятельно выбраться из кровати и что она умерла от удара по голове. А кто мог ударить ее по голове? Только ее муж. Конечно, была еще она, Эмили, но они не смогут ничего ей приписать, ведь она ничего от этого не получала, в то время как он... С ее смертью Берч получит все, из-за чего на ней женился. По крайней мере, таков будет приговор Эбби и всех остальных.

Чем больше доктор расспрашивал Эмили, тем больше она это понимала. Как он сказал, она не видела хозяйку лежащей на полу. Когда она вошла в спальню, хозяйка лежала на кровати. Конечно, лежала поверх сбитых простыней, но она могла и сама их сбить в сторону руками... А что, если он ударил ее, когда был у нее утром, а потом разыграл спектакль с лестницей и разбиванием окна?..

«Не будь дурой...» Она поднялась, взяла кочергу и сунула ее в огонь. Если Берч насмерть стукнул ее чем- то тяжелым, то как хозяйка могла задвинуть задвижку на двери?

Эмили выпрямилась и стояла, держась рукой за полку над очагом. Берч был в беде, в большой беде, и вокруг так много людей, которым очень хотелось бы, чтобы он был втянут в эту историю, а больше всех этого хотел старый Эбби.

Если вызовут полицию и они расспросят Эбби, то первое, что он скажет, что они жили как кошка с собакой и что шум их ссор можно было услышать на другом конце фермы, особенно голос хозяина. О да, он, несомненно, подчеркнет это, этот Эбби. Потом информация попадет в газеты под крупными заголовками.

Почему она всегда оказывалась замешанной во всякие трагедии? Сначала ушел Сеп, потом Кон, а теперь хозяйка. Но трагедия заключалась не в том, что хозяйка ушла, а в том, что может случиться с Берчем.

Неожиданно Эмили опустила голову на свою вытянутую руку. Рыдания сдавили ей горло, слезы жгли глаза, когда она подумала, что умрет, если с ним что-нибудь случится. Да, она умрет!

Глава 3

Газеты северо-востока Англии никогда не отставали от крупных ежедневных изданий Лондона в публикации последних новостей, а северяне очень любили крупные заголовки. Они не всегда читали то, что написано под ними, потому что заголовки говорили сами за себя. Стоило в мае 1900 года появиться заголовку «Снятие осады с Мафекинга», как эти слова дали повод для празднований. Потом, в январе 1901 года, когда умерла старая королева, заголовки были просто огромными.

Конечно, заголовки в декабре 1901 года, которые сообщали о человеке по фамилии Маркони, заявившем, что получил беспроводные сигналы через океан, были совсем обычными, хотя гласили: «Маркони наводит мосты через Атлантику». Однако этого было вполне достаточно для того, чтобы начались споры в пивных, клубах и во время обеденных перерывов на верфях. Даже на некоторых кухнях, когда глава дома хотел произвести на семью впечатление своим знанием того, что происходит в мире, рискуя быть одернутым своим сомневающимся отпрыском, который говорил: «Ну да, папа, а на следующей неделе ты собираешься отправиться на трамвае на Луну, ведь правда?»

Потом в марте 1902 года умер Сесил Родс. «Похоронная процессия в пять миль на похоронах Сесила Родса», — кричали заголовки. «Похоронен на вершине скалы», — говорили заголовки. Но кто такой Сесил Родес Те, кто был лучше информирован, говорили, что он родился в Англии, но стал колонистом в Южной Африке, где был избран премьер-министром. В газетах были написаны длинные названия, связанные с ним: Бечуаналенд и Машоналенд, да еще Матабелеленд; последние две страны он преобразовал в Родезию. Потом он оказался замешанным в каких-то темных делах и был вынужден уйти в отставку. Но все эти заголовки были затенены заголовками, посвященными коронации короля Эдуарда VII и королевы Александры в июне того же года.

Но никакие заголовки, ни большие, ни маленькие, не имели того эффекта, какой имели заголовки, появившиеся в газетах северной Англии в октябре 1903 года. Особое впечатление они произвели на население города Феллберна и деревни Фарли-Дин и касались скандала, связанного с тем выскочкой, который превзошел себя. Прибил больную жену в постели, а потом изобразил, что она упала на каминную решетку, и это при том, что она была парализована и прикована к постели много лет. Ну, они ничего другого и не ожидали и надеялись, что его повесят, потому что он нарушил покой в деревне. Она сильно изменилась, после того как из нее уехало семейство Гудир и Джон Ролстон.

Хотя заголовки в газетах были впечатляющи, но они не заходили настолько далеко, чтобы утверждать, что Лэрри Берч убил свою жену. Но это и не требовалось; все, что им нужно было сделать, это представить факты и дать публике возможность составить свое собственное мнение...

Дознание по поводу смерти Роны Берч состоялось на второй день после ее смерти, а на четвертый день коронер и присяжные выслушали все, что мог сказать по этому поводу ее муж. Был также выслушан доктор и, наконец, горничная. И как сказал коронер, свидетельские показания были путаными и противоречащими друг другу, поэтому он откладывает дознание на неделю, начиная с этого дня.

Эмили спустилась с двуколки у задней двери, ее ноги все еще дрожали. Они начали дрожать в тот момент, когда она вошла в зал суда в то утро. И вообще все ее тело теперь дрожало. Она понимала, что чувствуют члены суда, и знала, что ни один из них не поверил ни ей, ни ее хозяину, но они поверили доктору, когда тот сказал, что, по его мнению, совершенно невероятно, чтобы его покойная пациентка могла пройти расстояние между кроватью и камином, поскольку она не могла даже проползти это расстояние, потому что, когда он видел ее последний раз, она была очень слаба.

Однако у Эмили появился один слабый лучик надежды, когда доктор признал, что он уже давно не осматривал ноги пациентки, поскольку она всегда яростно протестовала против любой формы обследования. Когда его спросили, сколько времени прошло с последнего обследования покойной, он слегка растерялся, но признал, что несколько месяцев, да и тогда это был беглый осмотр. Но он поторопился добавить, что три года назад он проконсультировался с доктором Балкином, который был известен в графстве, как специалист в этой области, и тот подтвердил, что миссис Берч была парализована от талии и ниже, а также предположил, что паралич может прогрессировать.

Джордж, который выбежал из-под арки и удерживал голову лошади, посмотрел на Эмили и взглядом спросил, как дела, но она ничем не выдала результатов, даже не сделала никакого движения головой.

Лэрри тоже ничего не сказал Джорджу, он просто прошел за ней на кухню, где миссис Райли улыбнулась им обоим и сказала:

— Ну не странно ли это? Я, наверное, почувствовала, что вы подъезжаете, потому что только что заварила чай.

Жар, охвативший тело Эмили, вызвал появление над ее верхней губой маленьких капелек пота, она стерла их указательным пальцем и искала, что сказать в ответ, но, пока Берч смотрел ей в глаза, все, что ее разум ей подсказывал, сводилось к двум строкам из маленькой черной книжечки Сепа:

«Твоя дружба часто заставляла болеть мое сердце;

Будь мне врагом - ради нашей дружбы».

Ее губы, наверное, двигались, когда она произносила про себя эти строки, потому что он тихо спросил:

— Что? Что ты хочешь сказать?

Эмили покачала головой, поморгала и слабо улыбнулась:

— Ничего; просто какая-то бессмыслица пришла мне в голову.

— В твоей голове вообще не может быть бессмыслицы, Эмили. Скажи мне то, что ты собиралась сказать.

Интуитивно девушка чувствовала, что Берч надеялся услышать что-то, что бы соответствовало тому, что он только что сказал ей. Но как она могла сказать что-либо подобное сейчас... или в любое другое время, если она не хотела проблем, тех самых проблем, которые губят девушек, подобных ей. Поэтому, склонив голову, со слегка насмешливой улыбкой на губах, Эмили сказала:

— Это пара строк, которые пришли мне в голову.

— Да?

— О, они ничего не значат, они странные, вот как они звучат:

«Твоя дружба часто заставляет болеть мое сердце;

Будь мне врагом — ради нашей дружбы».

— Эмили! Эмили! — Его глаза были закрыты, а на лице отражалось легкое изумление. Берч покачал головой и произнес:

— Знаешь, ты всегда меня удивляешь, с того самого момента, как я увидел тебя. Где ты услышала эти слова?

— О, у меня есть маленькая книжечка; в ней много подобных вещей.

— И ты прочла их? Ну конечно, прочла. Я хотел спросить, нравится ли тебе читать подобные вещи?

Эмили немного подумала, прежде чем ответить:

— Да, конечно, в этой книжке есть записи, которые, как мне кажется, отвечают на некоторые вопросы, возникающие у меня в голове.

— А где ты взяла ее, эту книгу?

— Мне дал ее Сеп.

— Сеп?

— Да, мистер Мак-Гиллби; он просил меня называть его Сепом. — Она опустила голову. — Мы собирались пожениться, когда мне исполнится семнадцать.

В комнате наступила тишина. Эмили видела, как Берч убрал руку с ее пальцев и снова повернулся к огню, его голос стал низким:

— Ты относишься к тому типу девушек, Эмили, которых мужчины всегда будут хотеть, создавая семью или нет... Ты знаешь это, ведь правда?

Нет, Эмили этого не знала. Девушка знала, что она хорошенькая, но никогда не считала себя такой девушкой, из-за которой мужчины будут сходить с ума, поскольку была о себе не очень высокого мнения.

Все еще глядя в огонь, хозяин сказал:

— Ты должна быть очень внимательной, прежде чем выходить замуж за кого-либо, как бы тебя в этом ни убеждали, потому что браки заключаются не на Небесах. Брак - это настоящий ад, за некоторым исключением конечно. Ты могла наблюдать неудачный брак со стороны в течение последнего года. И это возвращает нас к тому, с чего мы начали. Что они сделают со мной через неделю? — Мистер Берч снова повернулся к девушке: — Нам нужно все хорошенько обговорить, если меня... меня посадят, то ты останешься здесь и будешь присматривать за всем для меня, поскольку ты единственный человек, кому я могу доверить все... Но мы поговорим об этом позже. А сейчас иди переоденься, — он нежно оттолкнул ее, — и приготовь что-нибудь поесть. Ты выглядишь замерзшей.

Они обменялись долгим взглядом, затем девушка повернулась и быстро вышла из комнаты.

Когда Эмили вошла в кухню, она увидела Джорджа, который выходил через заднюю дверь, и услышала, как миссис Райли кричала ему:

— Постой, подожди! Она пришла.

Он повернулся и подошел к ней.

— Я... я заглянул, потому что... потому что хотел поговорить с вами, Эмили, потому что... потому что, похоже, дела пошли не так хорошо.

— Да, все не так хорошо, Джордж. А в чем дело?

Он бросил взгляд на миссис Райли, а та воскликнула:

— О, если вы хотите избавиться от меня, то достаточно сказать это одним взглядом. Слепому ослу все равно, что кивок, что подмаргивание. В любом случае я собиралась уходить. — Она перевела глаза на Эмили и, указав головой на потолок, спросила: — Можно ли уже убраться в комнате наверху?

Эмили ответила:

— Нет, нет пока, миссис Райли. Пусть остается как есть.

— Ну и ладно, и так есть что делать. — Сказав это, женщина вышла из комнаты.

Повернувшись к Эмили, Джордж потер руки, прежде чем начать говорить.

— Я чувствую, что должен высказаться по этому поводу. Я никогда раньше об этом не говорил, поскольку боялся, что меня сочтут чокнутым или, сказать по правде, просто выгонят отсюда, но... но... ну, я считаю, что хозяин прав. Он действительно нашел ее у камина. Если верить моим глазам, то я видел, как она ходит. Да, она могла ходить!

Эмили открыла рот, а ее глаза расширились:

— Что вы хотите этим сказать, Джордж?

Он наклонился к ней и понизил голос:

— Только то, что сказал. Она могла ходить. — Он закивал головой. — Это было так. В первую неделю, что я работал здесь, молоко Рози сменило цвет, а вымя воспалилось. Я услышал, как она мычит, и подумал, что либо Бетси ее толкает, поскольку эти две никогда не ладят, или она натерла вымя и это ее беспокоит, поэтому я поднялся и вышел. Светила луна, была прекрасная ночь. Когда я пришел в коровник, я понял, что проблема действительно была с ее выменем. После того как я все сделал в коровнике, я вышел во двор и понял, что мне совершенно не хочется спать. Светила луна, яркая и красивая, а небольшие облачка быстро бежали по небу. Это была одна из редких по красоте ночей, поэтому я прошел к арке и хотел пойти дальше, когда просто застыл на месте и у меня буквально сперло дыхание, поскольку, так же верно, как я здесь стою, я увидел привидение на стене вот над этим кухонным окном. Это абсолютно точно.

Он кивнул головой, а она прошептала:

— Ну же, продолжайте.

— Ну, я протер глаза и уставился на него. Я даже не мог убежать, как будто прирос к месту от страха, честное слово. Вся сторона дома была большей частью затенена: дверь, кухонное окно, ее окно над ним - все до конца фронтона. А потом я вдруг понял, на что смотрю. В тени оконное стекло казалось таким же черным, как стена, а я смотрел на кого-то, кто стоял за стеклом, одетый во все белое. Высокая фигура, с волосами, падающими на плечи. Я стоял не двигаясь, пока стояла эта фигура, а это было в течение десяти или пятнадцати минут, а может, и больше. А это слишком долго. Особенно чтобы стоять не двигаясь, Эмили. Да если еще учесть, что я чувствовал. — Он положил руку себе на шею. — Можете представить, Эмили, что я ощущал? Я был уверен, что видел кого-то, кто стоял у окна. И это была женщина, высокая женщина. Но, насколько я знал, другой женщиной в доме, помимо вас, была хозяйка, а она была парализована и уже много лет не ходила. Вот я и спрашиваю вас: если бы я открыл рот, то что бы произошло? Меня бы, скорее всего, выгнали. Тогда я сказал себе, что если она может ходить, то хозяин, наверное, знает об этом. Но по какой-то причине он это скрывает. Я хотел рассказать об этом старику, но я понял, что он мог сказать на это... Сядьте. — Он протянул руку и взял Эмили за локоть. — Вы побелели как полотно.

Девушка чувствовала себя белой как полотно. Но, как ни странно, в данный момент это не было чувство облегчения от осознания того, что свидетельство Джорджа может помочь хозяину. Эмили почувствовала приступ гнева, который клокотал в ней. До этого момента она не совсем верила в то, что ее хозяйка могла встать с кровати. Теперь девушка в это поверила окончательно, и ее взбесило то, что эта грязная ведьма - а она и была ею - временами уделывала постель, притворяясь, что не имела возможности с этим справиться, хотя могла передвигать ноги. Сколько раз за последний год этот жуткий запах поднимался к ее горлу - и ей приходилось бежать в уборную и выворачивать из себя этот запах!.. О, она рада, что та умерла, она рада! Хозяйка была плохой женщиной во всем, злобной, противной, мстительной. А теперь Джордж поклянется, что видел ее у окна. Она снова посмотрела на него и спросила:

— Вы видели ее только в тот раз?

— Нет... нет. — Парень покачал головой. — Я хотел доказать себе, что мне ничего не померещилось и что я не повредился умом. Поэтому встал следующей ночью и снова увидел ее. Но на третью ночь дождь лил как из ведра, и хоть я и простоял под аркой, но ее не увидел. Но потом я видел ее еще дважды, и оба раза в лунные ночи. Луна не была такой яркой, как в первый раз, она убывала, но тем не менее было достаточно светло, чтобы я мог увидеть ее стоящей там, а затем она отворачивалась и отходила от окна.

— Почему же вы не пришли и не рассказали об этом хозяину раньше?

— Ну, — Джордж опустил голову, — не мог решиться. Я не знал, что мне делать, поскольку считалось, что хозяин не знает, что она встает с постели. Я думал, это довольно странно - он был ее мужем, мог входить и выходить из комнаты, когда захочет.

— Нет, мистер Берч не мог, Джордж. Хозяйка иногда запирала дверь; она могла задвинуть задвижку, не вставая с постели. Ее кровать стояла головой близко к двери.

— Ничего себе! Но понимаете, я думал, что тут что-то не так, и решил держать язык за зубами, поскольку хотел остаться здесь: это лучшее место за многие месяцы, а я устал от дорог; вот видите, в каком я оказался положении.

— Да, да, Джордж, я вижу. Но теперь пойдите туда и расскажите хозяину все то, что вы поведали мне; это очень важно, я уверена в этом. Но учтите, вам, возможно, придется пойти в суд и рассказать все там.

— О, я не возражаю. Единственное, что меня волнует, так это то, что в суде могут сказать, что я все это придумал, ведь больше никто не видел, как она ходит. Вы же не видели?

— Нет, я не видела, Джордж. Нет. — В голосе девушки звучала грусть. — Нет, я точно никогда не видела, чтобы она ходила. — Эмили поднялась со стула. — Идемте, я провожу вас.

Через час, переодевшись в свою рабочую одежду, Лэрри проходил через кухню. Он остановился у стола и без всяких предисловий сказал:

— Хорошо, что он все рассказал, но я сомневаюсь, что в суде обратят на это внимание.

— Есть кое-кто, кто, если захочет, мог бы подтвердить то, что он сказал.

— Эбби?

— Да, Эбби.

Хозяин коротко усмехнулся и, повернувшись к двери, спросил:

— Неужели ты думаешь, что, если его слово спасет мою шею, он скажет его? Нет, Эбби мечтает увидеть меня повешенным. Старик просто наслаждается нынешней ситуацией. Знаешь что? — Лэрри снова повернулся к девушке. — Я видел, как он стоял под аркой, когда мы приехали. Он выглядел разочарованным, поскольку надеялся, что меня сразу же засадят за решетку.

— О нет!

— О да, Эмили; ты знаешь, что я говорю правду. — Берч выпятил губы, кивнул и вышел.

Из окна она наблюдала, как он пересекал двор. Его плечи были опущены, сердце девушки щемило при виде этого, поскольку он всегда держался прямо, неестественно прямо, как она иногда думала. Когда он скрылся за аркой, Эмили прошептала себе: «Что же я буду делать, если его засудят?» И ответ пришел сам собой: «Ждать, когда его выпустят».

На следующее утро в одиннадцать часов кто-то постучал в заднюю дверь. Дул сильный ветер, и Эмили не обратила внимания, когда постучали первый раз, думая, что это постукивает щеколда, но, когда стук стал громче, она подошла к двери, открыла ее и удивленно воскликнула:

— Ой!.. Надо же! Привет!

— Привет. Можно войти?

— Ну да, конечно, заходи. — Эмили широко открыла дверь, а потом захлопнула ее, когда Крисси прошла впереди нее на кухню. На ту самую кухню, где она проработала три года.

— Садись. Садись, пожалуйста. Я приготовлю тебе чашку чаю; такой ужасный ветер, он прямо кусается, правда? Хочешь чего-нибудь поесть? Ты пришла издалека? — Она разволновалась, хотя не знала точно почему. Просто она была потрясена, увидев девушку, стоящую перед дверью.

Крисси села и оглядела кухню, прежде чем ответить:

— Да, я не отказалась бы от чашечки чаю.

Ставя чайник на огонь, Эмили спросила:

— Ты пришла... ты пришла, чтобы получить работу?

— Работу? Нет! Нет! Да я ни за что не стала бы снова работать в этом доме, даже если бы со мной расплачивались золотой пылью.

Эмили выпрямилась, повернулась лицом к девушке и уставилась на нее, на лице ее было выражение, которое ясно говорило: «Зачем же ты тогда пришла?»

— Он здесь?

— Ты имеешь в виду хозяина?

— Да, кого же еще?

— Он там, на ферме.

— Тогда скажи ему, что я здесь и у меня есть, что сказать ему; мне нужно кое-что рассказать ему.

— Да, да, хорошо. — Эмили повернулась и только что не вылетела из кухни, но одернула себя. Она должна продемонстрировать хоть немного достоинства перед этой девушкой, чье место она заняла, а не вести себя как безмозглая дура, какой она себя почувствовала от волнения, поскольку она знала, что только одна причина могла заставить девушку прийти сюда сегодня утром, то есть она хотела как-то ему помочь.

Но, пройдя через арку, Эмили побежала. Подняв верхнюю и нижнюю юбки, она перепрыгнула канаву, проходившую посередине двора, заглянула в коровники, потом в амбар, где Эбби повернулся к ней и сказал:

— Что случилось?

Проигнорировав его, она побежала дальше, в сарай для инвентаря. Мистер Берч был там. Девушка ухватила его за руку и выпалила:

— Это Крисси... понимаете. Крисси, которая работала здесь. Она пришла, она хочет вас видеть.

— Крисси?

— Да, она. Вы же знаете Крисси. Она не пришла наниматься на работу. Она сказала, что не будет работать здесь... Ну... я хочу сказать, что думаю, что она пришла, чтобы что-то вам рассказать. Я чувствую это. Идемте. Идемте. — Эмили тянула его за руку, как если бы он был Джорджем, а в следующее мгновение они уже бок о бок торопливо шли через двор под арку.

Когда они добрались до кухни, Крисси встала, а Лэрри, подойдя к столу, посмотрел на нее и мягко произнес:

— Привет, Крисси.

— Привет... сэр.

— Ты попила чаю?

Крисси повернула голову и посмотрела на плиту.

— Я только собираюсь. — Потом, облизав губы, она продолжила: — Я... я видела газеты вчера вечером, и мои па и ма решили, что я должна пойти и рассказать вам кое-что.

— Да, Крисси? — Он указал рукой на стул. — Садись. Садись.

Когда девушка села, он тоже сел и, положив руки на стол, наклонился к ней.

— Рассказывай.

— Дело вот в чем. — Крисси не смотрела на бывшего хозяина, а обводила глазами комнату, когда начала свой рассказ. — Вы знаете, как я была расстроена и напугана разными вещами к концу своей работы у вас. Вот... так вот, для этого была причина. Первый раз это случилось, ну это... это было давно. Это было в то время, когда вы сильно выпивали, а... а я спала в доме, а матушка спала не в доме. Помните? В общем, у меня заболел зуб и я спустилась вниз. Я слышала, как вы храпели, пока спускалась. Я была в носках и совершенно не делала шуму. Я не взяла с собой свечу, поскольку знала, что там будет немного света от лампы, которая висит на верхней площадке лестницы. Я как раз дошла до нижней ступеньки, когда увидела это. Это был призрак, высокий призрак. Он наклонился вперед, словно опирался на что-то, и прошел сквозь дверь хозяйки, по крайней мере, это то, что я тогда подумала. Я... я, наверное, отключилась от страха, поскольку, когда я пришла в себя, я сидела, прислонившись спиной к нижней ступеньке, а моя голова опиралась о мою руку, ну вроде как я сползла. Я... я никому не сказала, потому что... потому что все бы решили, что я это все придумала. Я даже не сказала маме, но вы, может быть, помните, что у меня целую неделю была диарея.

Крисси сглотнула и облизала губы.

Не отрывая от нее глаз, Эмили повернулась к плите, взяла кипящий чайник, заварила чай, а когда принесла его на стол, Крисси уже продолжала свой рассказ.

— Второй раз это произошло во время Феллбернской ярмарки. Вы отсутствовали весь день, а когда вернулись, были под градусом, но вам показалось мало, и вы добавили еще. Затем вы запели, поднимаясь наверх, в комнату хозяйки. Вы горланили во всю мочь кабацкие песни, а она кричала на вас. Потом она позвала меня и велела мне отправить вас в вашу комнату и запереть, а ключ принести ей. Я так и сделала. Но я не пошла спать, поскольку вы так разбуянились, что я поняла, что все равно не усну... Я сидела здесь, на кухне, положив голову на руки, и все же заснула. Когда я открыла глаза, была уже ночь, около двух часов. Я вышла на цыпочках из кухни и начала подниматься по лестнице. Я все еще была в полусне. И тогда, когда я уже приближалась к площадке, я снова увидела его, этот призрак, как я думала. Он стоял возле вашей двери.

Она медленно покивала Лэрри, а он посмотрел на нее, дернул головой и замер с открытым ртом, а потом сказал:

— Продолжай.

— Так вот, оно опиралось на палки; но именно из-за палок я поняла, что это не привидение, поскольку одна палка была длиннее другой. Это была та палка с резиновым концом и загнутой ручкой, которой хозяйка обычно стучала по полу, когда я недостаточно быстро реагировала на звонок; вторая была обычным деревянным бруском. В тот момент я не поняла, что это за палка, поскольку было темно, но я узнала ее утром. Это была одна из планок, предназначенных для поддержания спины. Вы знаете, что они вынимаются и вставляются... Я стояла как громом пораженная. Я еще больше испугалась, когда поняла, что это не привидение, а... а хозяйка. Я... я видела, как она опиралась одной рукой о стену. Я подумала, что она хотела открыть ключом вашу дверь, но у нее не получалось, и она повернулась и пошла к своей. Казалось, что она плывет. Хозяйка склонялась немного набок, но все равно казалось, что она плывет.

— Пей свой чай, Крисси. — Голос мистера Берча был глубоким и тихим, когда он протянул руку и подвинул к ней чашку.

Девушка выпила всю чашку на одном дыхании. Потом он сказал:

— Я не собираюсь спрашивать тебя, почему ты не сказала об этом давным-давно, поскольку знаю, что если бы ты это сделала, то тебе никто бы не поверил.

— Именно... так и было, вы правы. Никто бы мне не поверил; даже моя мама решила, что у меня крыша поехала, когда мое поведение изменилось. Вы же ведь сами знаете, что хозяйка не могла двигаться в постели, по крайней мере так она изображала. А потом еще этот доктор, который давал мне инструкции, что и как делать и что не делать, чтобы ей было удобно.

— Это был последний раз, когда ты ее видела на ногах?

— Нет-нет. Последний раз это было вечером перед тем, как я ушла, или, вернее, убежала. Вы знаете, что замочная скважина ее двери была заделана, чтобы через нее нельзя было смотреть; и теперь я знаю, почему хозяйка запирала на задвижку свою дверь. Она обычно говорила, что делает это, чтобы побыть одной. Но в тот день, когда она снова закрыла дверь на задвижку, я услышала шаркающий звук шагов практически около двери, поэтому я быстро распласталась на полу и лежала, прижавшись к полу щекой. Я знала, что не смогу рассмотреть дальнюю часть комнаты, но я уверена, что видела пару ног, двигающихся вблизи двери. И я даже уверена, что видела боковую часть ее стопы. Я бы не различила ее, если бы хозяйка не передвинулась и в этом месте не стало бы немного светлее; но потом я чихнула — пыль попала мне в нос.

Крисси перевела взгляд с Лэрри на Эмили и обратилась к ней:

— Я очень боялась в тот вечер войти в комнату с ее ужином, но, когда я это сделала, знаете, что хозяйка сказала? — Она перевела взгляд на Лэрри. — Она посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Сумасшедших изолируют от людей». Да, она так и сказала! И я поняла, что она намекала на то, что если я открою рот, то люди решат, что я сошла с ума. Это было так ясно, как будто она все это сказала словами. Я не могла больше терпеть. Даже моя ма, если бы я ей рассказала, не поверила бы мне. А мой па велел мне помалкивать: ведь люди вроде нее могут здорово навредить. Даже если меня не засадят в сумасшедший дом, то посадят в тюрьму за клевету.

— О! Крисси. — Мистер Берч протянул руку, взял ее за руку и крепко пожал. — Большое спасибо за то, что пришла! Спасибо, спасибо. А готова ли ты повторить все это в суде? И знаешь, — он снова потряс ее руку, — ты не единственная, кто ее видел. Джордж тоже видел, наш новый работник. Он заметил ее у окна два или три раза, но, как и ты, решил, что разумнее промолчать. Чудно, — он посмотрел на Эмили, — я и представить себе такого не мог. Она выглядела такой беспомощной и вела себя соответственно, за исключением, конечно, языка. Ох!

Берч резко поднялся, обошел стол и подошел к очагу. Там он повернулся и, стоя к очагу спиной, поднял вверх руки и воскликнул:

— Никогда больше я не буду ощущать такого облегчения, которое чувствую сейчас!

Затем, вдруг осознав, что нужно делать, он подошел к Крисси, схватил ее за руку и сказал:

— Идем. Я позову Арчера, и мы сразу же поедем и расскажем властям.

— Но я должна вернуться на работу.

— Не волнуйся, я все возмещу в двойном размере или даже в тройном. Идем!

Эмили снова стояла у окна, но теперь она смеялась, наблюдая, как они бегут через внутренний двор, взявшись за руки. Компания выглядела забавно. Смех разрастался в ней, и девушка громко расхохоталась. Она смеялась так, как не смеялась уже много месяцев. Отойдя от окна, Эмили приподняла с боков свою широкую саржевую юбку и закружилась вокруг кухонного стола, пока не повалилась на деревянную скамью с высокой спинкой, продолжая смеяться. Все закончилось! Все закончилось! Начиная с сегодняшнего дня все будет прекрасно! В доме поселится счастье. Она откроет все окна, и пусть хороший сквозняк выдует запах той женщины, запах ее злобы. Потом с помощью миссис Райли она устроит весеннюю уборку и отдраит все сверху донизу. Пусть сейчас стоит осень, но она устроит весеннюю уборку.

А как ее положение в доме?

Какое положение? Эмили перестала смеяться, когда задала себе этот вопрос. Ой. Она поднялась на ноги и, взяв с полки в очаге чайник, понесла его на стол и, налив себе чашку чая, подумала, что нужно прекратить ходить вокруг да около. Она ему нравится, больше чем нравится. Она видела это по его глазам. И он ей нравится, более чем нравится.

Как бы ей ни нравился Сеп, мысль о замужестве была ей неприятна; но не на этот раз и не с этим мужчиной. Нет; в этот раз мысль о замужестве наполняла ее мозг и тело безумным волнением.

«Не будь дурой».

Она стояла, опираясь о стол ладонями и слегка наклонившись вперед.

«Он не женится на тебе».

У Эмили было такое чувство, будто взрослая разумная женщина в ней самой урезонивала романтичную девушку, которая все еще существовала где-то внутри ее. «Ты можешь убеждать меня сколько угодно, что Берч не джентльмен по рождению, но он теперь хозяин дома, земли и фермы. А у людей короткая память. Теперь они признают его хозяином, хотя все то время, пока хозяйка была жива, они смотрели на него, как на наемного работника. Но теперь он сможет бывать в обществе, а женщины, которые имеют самую короткую память из всех, будут бегать за ним.

«А как же дочь миссис Рауэн? Да, как же быть с ней? Она теперь бегом прибежит. А вдруг он побежит ей навстречу?»

Эмили выпрямилась. Что она будет делать, если это случится? Она уйдет. О да, она сложит свои вещи и уйдет, поскольку она не сможет остаться в одном доме с ним, если он сделает хозяйкой другую женщину.

Глава 4

Мистер Берч вел себя как человек, который неожиданно и удивительным образом получил наследство; он снова был молодым; казался красивым и полным жизни. Прошлым вечером в этой самой кухне хозяин взял ее за плечи, и глаза его подозрительно увлажнились, когда он воскликнул:

— Эмили! Эмили! Я свободен. Я могу путешествовать, допрыгнуть до луны или оставаться здесь... здесь, в моем доме, и наслаждаться всем этим. О! Эмили. — Он дважды ощутимо ее встряхнул, а когда чепчик девушки съехал на затылок, она подняла руки к затылку и рассмеялась вместе с ним.

— Ладно, только оставьте мне мой чепчик, потому что он мне еще пригодится.

Эмили ничего не имела в виду, но хозяин понял это как намек. В ответ на это он мог бы сдернуть чепчик с ее головы и сказать: «Тебе он никогда в жизни больше не понадобится, Эмили, во всяком случае, пока я жив...» Сеп поступил бы именно так, но ее хозяин не сделал этого. Он просто отвернулся от нее и стал ходить взад-вперед по кухне, рассказывая ей о своих планах.

Эбби должен будет уйти. Эмили, конечно, понимала, что Берч сделает это, но она была уверена, что он отправит его не с пустыми руками. Потом хозяин собирался вести переговоры относительно покупки свободной земли, простиравшейся до Уилбер-Брук, который находился неподалеку отсюда. Он планировал расширить коровники и увеличить стадо за счет коров породы галлоуэй, название которых напоминало ей больше пони, работавших в шахте, чем коров. Хозяин также не собирался забывать о доме. Он отмел ее идею о весенней уборке, заявив, что давно хотел изменить все, с верхнего этажа до нижнего. И наконец, он решил оборудовать кухню новой современной печкой с регуляторами тяги, поддувалом и другими приспособлениями.

Прошлым вечером в одиннадцать часов Эмили оставила хозяина здесь, в кухне, продолжать строить планы на будущее.

Сказав:

— Ладно, я пошла спать, а то я усну стоя, — она еще немного постояла возле буфета, глядя на Берча; а он поднялся из-за стола, подошел к ней и, дотронувшись до ее щеки и улыбаясь, сказал:

— Спокойной ночи, Эмили. Новый день начнется завтра... или послезавтра.

Девушка поморгала, глядя на него, кивнула головой и отвернулась. Это звучало как обещание: ведь завтра был день похорон, а на следующий день они действительно начнут новую жизнь. Что изменится? Эмили еще не совсем представляла, что ей готовит эта новая жизнь.

Девушка ждала, когда хозяин и приглашенные вернутся с похорон. Стол в столовой был уставлен едой.

— Приготовь все самое лучшее, Эмили, — сказал он. — Нас будет всего шестеро, но сделай все в лучшем виде. Помимо него приедут мистер и миссис Рауэн, их дочь, а также стряпчий и его клерк.

Эмили посмотрела на настенные часы. Если она правильно понимает, то у нее есть еще около пятнадцати минут, чтобы сменить платье и фартук и привести себя в достойный вид.

Сегодня был день похорон, и, как хозяин снова сказал сегодня утром, завтра станет началом новой жизни. Стоя перед девушкой в своем красивом новом черном костюме, он заглянул ей в глаза и тихо сказал:

— Я не собираюсь быть ханжой, Эмили; я сейчас так переполнен радостью, что готов петь. Ты понимаешь меня, ведь правда? Да, конечно, ты понимаешь. — Он положил ладонь ей на щеку, и вот тогда он и сказал снова: — Завтра начнется новая жизнь для нас всех.

Когда Эмили бежала вверх по лестнице, ей хотелось петь, но она сдержалась. В своей комнате девушка сняла толстую саржевую юбку и полосатую блузку и надела набивное платье. Оно не было очень теплым и выглядело хорошо. Она перекинула через плечи бретели фартука, перехлестнула их на спине и застегнула на поясе. Потом взяла свой чепчик и посмотрела на него. Ей очень не хотелось снова его надевать, поскольку он скрывал волосы; кроме того, чепчики уже вышли из моды. Ее волосы сегодня утром выглядели красиво. Вчера вечером девушка их вымыла, и густые волны волос отливали коричневатым светом, который зеркало отражало ей. Казалось, что этот отсвет улучшает цвет ее лица, делает губы ярче, а глаза темнее. Но белый чепчик придавал ее коже бледность.

Эмили неохотно натянула чепчик на голову, взглянула еще раз на свое отражение в зеркале, широко открыла рот, чтобы посмотреть, нет ли остатков еды на зубах после завтрака. Затем она вышла из комнаты и почти запрыгала по ступенькам вниз, пробежала через площадку и спустилась по главной лестнице.

Оказавшись у подножия лестницы, девушка остановилась на минуту и оглядела холл. Это было красивое место, она никогда раньше так не смотрела на него. Но ведь раньше у нее и свободной минуты не было.

Когда большой черный чайник закипел в очаге, Эмили услышала, как экипажи прогремели по подъездной дороге, она быстро поставила чайник на полку, разгладила фартук, заправила под чепчик выбившиеся пряди волос и выбежала из кухни к парадной двери.

Когда девушка открыла дверь, миссис Рауэн и ее дочь как раз выходили из первого экипажа; мистер Рауэн следовал за ними; хозяин уже встречал их, держа открытой дверь двуколки.

Из второго экипажа вышли двое мужчин. Один был плотным человеком за пятьдесят, а второй - более молодой, худой и слегка сутулый.

Женщины первыми вошли в дом, и Эмили заметила, что дочь миссис Рауэн рассматривает ее, глядя ей в лицо, словно оценивая ее возможности.

Эмили же, со своей стороны, едва взглянула на молодую женщину, но даже мимолетного взгляда было достаточно, чтобы увидеть, что она очень похожа на своего отца.

Когда Лэрри подошел к Лиззи, чтобы помочь снять жакет, она сказала:

— Я не буду его снимать, мы не сможем остаться надолго. — Ее голос звучал простовато и даже грубо. Затем молодая женщина, повернувшись и снова посмотрев на Эмили, пошла впереди всех в столовую, как будто уже была главной, была хозяйкой.

Лэрри заглянул на кухню. Холодный воздух прибавил цвета его щекам; его глаза блестели. Он выглядел возбужденным, но, учитывая обстоятельства, он изо всех сил старался подавить возбуждение, по крайней мере на время. Но Эмили представляла, что, когда в доме никого не останется и все дела с завещанием будут закончены, Лэрри будет носиться по дому, как ребенок, которого оставили без присмотра.

— Они не будут пить чай, — сказал хозяин, глядя на кипящий чайник, — подай суп. Мужчины будут пить спиртное, а женщины - вино.

Эмили ничего не сказала. Но подумала, что это довольно странно. В Шилдсе на похоронах тоже пили спиртное и вино, но после этого всегда угощались чаем.

— Ты приготовила суп?

— Да, конечно; он на боковой полке очага. — Она кивнула на большой черный котелок. — Я могу его подогреть за минуту.

— Хорошо.

Берч снова протянул руку и дотронулся до ее щеки, и они улыбнулись друг другу. Но даже когда он это сделал, Эмили все еще видела мисс Лиззи Рауэн, шествующую впереди всех в столовую.

Трапеза закончилась, и Рауэны собрались уходить. Джордж подогнал их двуколку из конюшни к парадной двери; Эмили подала мистеру Рауэну его шляпу и пальто, а тот даже не сказал «спасибо». Но, перед тем как выйти за дверь, он повернулся и медленно оглядел холл, потом два раза едва заметно кивнул, словно отвечая самому себе на какой-то вопрос.

Миссис Рауэн улыбнулась ей.

— Все было очень вкусно, девушка.

И Эмили показалось, что эта маленькая женщина специально подчеркнула слово «девушка», как бы давая понять не то, что та была довольно молодой, а указывая на то, что она была горничной или служанкой.

Потом из столовой вышел Лэрри вместе с Лиззи Рауэн. Он улыбался ей, а у двери, взяв ее за руку, повел по гравию к двуколке. Возможно, потому, что все еще дул ветер... а может, он и не дул. Затем, когда она уже уселась в экипаж, он что-то сказал ей. Но Эмили не слышала ни того, что Берч сказал, ни того, что Лиззи ответила. Но когда миссис Рауэн крикнула:

— Мы ждем вас к себе, — ее слова звучали громко и четко. Когда двуколка тронулась, хозяин поднял руку и еще кивнул, как бы принимая приглашение.

Стряпчий и клерк вышли из столовой, и Эмили обратилась к ним:

— Проходите сюда, пожалуйста.

Когда они вошли в гостиную, Лэрри громко захлопнул за собой парадную дверь и поспешил через холл. У двери в гостиную он остановился, чтобы пропустить Эмили, выходившую из комнаты, но он даже не посмотрел на нее; а когда закрыл за ней дверь, то сильно хлопнул и этой дверью.

Эмили немного постояла, глядя на закрытую дверь. Если Лэрри не будет сдерживать свое возбуждение, то взорвется. Он выглядел так, будто собирался взлететь. Девушка подумала, что это было не совсем уместно, не совсем по-джентльменски. Несомненно, хозяйка была отвратительной женщиной, но джентльмен, настоящий джентльмен, скрыл бы свои чувства; хотя бы до завтра. О! Почему она все время укоряла его в том, что он не джентльмен? Ее образ мыслей был совершенно неуместным: ведь единственное, за что она должна быть благодарна в данный момент, заключалось в том, что он не претендовал на звание джентльмена, в противном случае у нее практически не было бы шанса остаться здесь.

Эмили уже проходила мимо парадной двери, когда остановилась и вспомнила, как он смотрел вверх на Лиззи Рауэн. Но еще более ясно она вспомнила, как Лиззи Рауэн смотрела на него. Она медленно прошла на кухню. Теперь ее мысли остановились на том факте, что, как это ни странно, но только однажды он упомянул при ней имя Лиззи Рауэн, и это было вчера, здесь на кухне, когда он сказал, сколько приборов накрывать на поминки. Девушка вспомнила, что Берч смотрел ей в глаза, когда сказал: «Она приятная женщина, она тебе понравится, Эмили. И она может управлять фермой не хуже любого мужчины, и даже лучше некоторых». Но в тот момент она ничего не извлекла из этих слов, поскольку он сразу же нежно коснулся пальцами ее подбородка...

Эмили как раз закончила собирать посуду со стола в столовой. Она держала в руках последний поднос с тарелками и толкала спиной кухонную дверь, когда дверь гостиной открылась и худой клерк поспешно подошел к ней. Он протянул руку и широко распахнул кухонную дверь, чтобы она могла пройти, а потом торопливо сказал:

— Не могли бы вы пойти и позвать сюда работника с фермы, мистера Эйбела Ридинга?

— Эбби? — Она поставила поднос на стол и повернулась к нему.

— Да.

Девушка не сразу пошла выполнять его просьбу, задумавшись, почему сам хозяин не позвал ее, чтобы попросить найти Эбби, но она предположила, что, возможно, так и должно быть, что клерки, наверное, должны выполнять такую работу.

— Хорошо. — Она отвернулась от него, взяла с крючка на двери свою шаль, накинула ее на плечи и выбежала из дома.

Эмили нашла Эбби в сарае с инвентарем. Старик сидел на перевернутом бочонке возле бойлера. Он выглядел совершенно подавленным, пока она не сказала ему:

— Вас приглашают в дом, клерк стряпчего велел вам прийти. Они сидят в гостиной.

— Меня? — Он вскочил, как будто в него только что вдохнули жизнь. — Человек стряпчего сказал, что я должен прийти?

— Да.

Старик взял свой колпак с полки, где лежали седла, застегнул куртку, отряхнул брюки, попытался выпрямить спину, а потом вышел во двор.

Он прошел на кухню, не вытерев ноги, и Эмили хотела крикнуть ему: «Посмотрите на пол!» Но она стояла и смотрела, как он вышел в холл, затем сняла с плеч шаль и снова повесила ее на крючок, а потом подумала: «Наверное, она что-то ему оставила...»

Казалось, что Эбби едва вошел в комнату, как вдруг она услышала крик. Но, когда девушка посмотрела на часы, она поняла, что прошло десять минут, и за это время она успела сложить в раковину все тарелки. Она быстро прошла через кухню, открыла дверь и выглянула в холл. Было слышно, как кто-то кричит, и ей не нужно было задаваться вопросом, кто это.

Эмили отскочила назад и закрыла дверь, когда услышала, как дверь в гостиную открылась; она быстро занялась мытьем посуды. Эбби снова вошел на кухню. Она оглянулась на него, и ее руки застыли в воде. Старик, похоже, помолодел, но совсем по-другому. Его лицо светилось торжеством и ликованием. Он подошел к ней прыгающей походкой и, толкнув кулаком в плечо, воскликнул:

— Бог действует медленно, но верно! Всегда помни об этом, девушка. Бог действует медленно, но верно. Как низко пали великие мира сего! — сказал он и особо это подчеркнул. — Это счастливейший день в моей жизни, девушка. Это счастливейший день в моей жизни.

Эмили медленно подняла подол своего жесткого фартука и вытерла о него руки. Отступив от Эбби на шаг, она спросила:

— Что случилось?

— Он получил по заслугам, вот что случилось. Я всегда тебе говорил, ведь правда, что в один прекрасный день он получит по заслугам. О Боже! И это случилось сегодня. Да-да, это произошло.

— Что произошло?

Интонация ее голоса стерла улыбку с его морщинистого лица, он наклонился к ней и воскликнул:

— А вот что случилось, девочка. Хозяйка оставила мне двести фунтов. Ты это слышишь? Двести фунтов! И оставила на мое попечение все остальное! — Он широко раскинул руки.

— Оставила на... ваше... ваше попечение?! — Эмили никак не могла подобрать слова. — Что вы имеете в виду? Что произошло? Ферма принадлежит хозяину, как и все остальное.

— Ты так думаешь? Ха! Ты так думаешь? Тогда у меня сюрприз для тебя, девочка. Ты всегда была на его стороне, правда? Он водил тебя на веревочке, он использовал тебя. Я видел это. Если бы все пошло так, как он хотел, то тебе бы дали под зад ногой, а мисс Лиззи Рауэн поселилась бы здесь, и ее папаша на этот раз не стал бы возражать. О нет, на этот раз не стал бы. При такой ферме и таком доме он не стал бы возражать. Когда их лордство был простым погонщиком скота, старый Рауэн выталкивал его взашей из своего дома, больше чем однажды, но теперь...

— Расскажите мне, что произошло. — Эмили схватила злобного старика за плечи, и ей хотелось толкнуть его так, чтобы он стукнулся о стену. Ей хотелось отшвырнуть его вместе с его ядовитой мстительностью.

Эбби оттолкнул девушку, и не очень-то вежливо, а когда она качнулась назад, он сказал:

— Ну я и говорю тебе, что случилось. Хозяйка оставила все своему мужу.

Эмили стояла, прислонившись боком к каменной раковине, одна рука лежала на талии, а вторую она прижала ко рту. Она не сказала ничего, но скосила глаза и посмотрела на старика, который стоял и качал головой из стороны в сторону, а его ликование проявилось снова, когда он проговорил, захлебываясь от возбуждения:

— Ты слышала, что я сказал? Я сказал, что она оставила все мужу. Рон была раньше замужем. Как тебе это нравится? Во время того путешествия из Америки она вышла замуж за молодого типа, который попал на десять лет в тюрьму за убийство. Его могли бы повесить, но оказалось, что он защищал жену. Все это есть, подписанное и скрепленное печатью, и свидетельство о браке, вырезки из газет об этом деле, все-все. И вот что я еще скажу тебе, девочка. — Он теперь тыкал в нее пальцем. — Те заголовки в тех газетах ничто по сравнению с теми, которые скоро будут, когда об этом узнают. — Он замолчал и посмотрел на потрясенное лицо Эмили.

Ох, как Рон, наверное, ненавидела Берча все эти годы, практически с самого начала! А она была умной... хитрой. Да, она была такой. Смотри, что она сделала. Она пошла к другому стряпчему и составила завещание, как миссис Стюарт, как ее и звали на самом деле. Потом запечатала его и отдала своему семейному стряпчему, указав, что его нельзя вскрывать до ее смерти. Вот это предусмотрительность! Вот уж будет праздник в деревне, когда они все узнают! Уж они порадуются! Не говоря уж обо мне!

— Вы просто мстительная свинья! Вот что вы такое, Эбби Ридинг; вы такой же жестокий, как и она. И... и я не верю ни одному вашему слову. Такого просто не может быть.

— Ты хочешь сказать, девочка, что тебе очень хотелось бы, чтобы это было не так, ведь ты положила на него глаз, не так ли? Но вот что я тебе скажу - у тебя абсолютно нет никаких шансов, голубушка. Согреть его постель... о, да, да, он бы использовал тебя для этого, но сделать тебя хозяйкой всего этого? Ха! Ха! Не думаешь же ты, что он настолько глуп или настолько честен. — Его глаза сузились, а губа выпятилась, когда он повторил: — Или настолько честен. Нет, только не он, девочка, потому что в основе своей он свинья. Хорошо, можешь называть меня свиньей или считать таковым, я свинья и все такое, но я никогда не хотел стать выше себя. А он хотел. Боже, когда я вспоминаю, как он пришел сюда, моля о работе, подобно этому Джорджу. — Он показал пальцем за свое плечо. — И как он лебезил и подлизывался к ней, как он ее обрабатывал, обхаживал ее... О, я все это видел. Она была бы вполне довольна, если бы переспала с ним на сеновале, но нет, он заставил ее заплатить за удовлетворение ее каприза. А ценой, как он себе это представлял, были этот дом и ферма... Но разве Господь не справедлив, девочка? Разве Он не справедлив?.. Ой, я бы присел. — Он кивнул ей. — Лэрри тоже пришлось сесть, после того, как он чуть не задушил человека стряпчего. Как он вскочил со стула и кинулся на парня, - выскакивающая из ящика фигурка не могла быть быстрее! Она дала ему неделю, чтобы убраться отсюда, всего неделю. А знаешь, что еще? Он может взять с собой столько, сколько уместится на телеге. Ха! Ха! Господи! Неужели я дожил до этого дня!

Когда старик откинул голову, Эмили подскочила и закричала на него:

— Убирайтесь отсюда! И я надеюсь, что вас переедет телега, и не очень маленькая. Уходите!

Девушка наступала на него, а выражение ее лица было такое, что он попятился от нее, но очень медленно, а когда он уже стоял в дверях, он резко дернул головой в ее сторону и сказал:

— А ты... ты знай свое место, потому что теперь я здесь отвечаю за все, не забывай, до возвращения законного хозяина. Я могу выгнать тебя на дорогу!

— Вы не выгоните меня, я не останусь здесь работать на вас, даже за фунт в день, вы, мерзкая старая свинья.

Когда Эмили захлопнула дверь перед его лицом, она услышала, как он споткнулся и чуть не задохнулся от гнева, а последние слова, которые он ей прокричал, были сплошными ругательствами.

Девушка прислонилась к двери и застыла. Это было невозможно: не могла же она быть настолько плохой.

«Я еще посмеюсь над тобой». Она даже слышала ее голос. Как часто Эмили слышала, как та говорила это Лэрри: «Я еще посмеюсь над тобой». И сейчас она четко услышала ее смех. Девушка прижала руки к ушам, подбежала к очагу и села на скамейку. Что же ему делать? Что станет с ним? Этого было достаточно, чтобы свести его с ума!

Когда кухонная дверь открылась, Эмили резко обернулась. Это снова был клерк. Он прошел к ней через комнату и сказал:

— Мы сейчас уезжаем, но... но мы снова приедем завтра. — Он говорил тихо, медленно произнося слова, как будто говорил с кем-то, кто только что потерял родственника.

Она взглянула на него и сказала:

— Это не может быть правдой... Ведь так?!

— Старик рассказал вам?

— Да.

— Боюсь... боюсь, что все так и есть.

— И... и мистер Берч ни на что не может претендовать?

— Ни на что; только на то, что оставлено ему по завещанию. Его жена оговорила, что он может взять столько, сколько уместится на телеге, чтобы обставить свой дом... У него есть другой дом?

— Маленький двухкомнатный домик там на холме.

— Боже. Боже. Это очень странный случай! Я не думаю, что мне когда-либо попадалось что-либо более странное.

— Как... как он воспринял это?

— Он очень подавлен. Именно об этом я пришел сказать вам. Я думаю, что кто-то должен побыть с ним, пока он не придет в себя.

— Да. — Эмили поднялась на ноги. — Да, я понимаю. А что, она... она совсем не оставила ему денег?

— Небольшую сумму, которую платили бы мальчику за помощь на ферме. Все остальное переходит к ее законному супругу.

— А может он... может он это опротестовать, я имею в виду в суде?

— Может, но это займет время и потребует много денег в случае, если он проиграет дело. А если у него не окажется денег...— Клерк развел руками, рукава его пиджака сползли назад, и она увидела, что белые манжеты были ложными и были прикреплены к голубой полосатой рубашке, как у рабочего, а перед его рубашки был прикрыт манишкой. — Это очень печально, — закончил он. — И мне жаль его.

— Когда... когда приедет тот, другой мужчина?

— Мы не совсем уверены, нам еще нужно уточнить. — Он слабо улыбнулся. — Если этот человек хорошо вел себя, его могут выпустить раньше срока, к которому он приговорен. Нужно еще очень многое выяснить.

Эмили молча кивнула ему, а он ласково сказал:

— Счастливо вам.

И она ответила:

— Счастливо.

Клерк повернулся и пошел к двери, но остановился и сказал:

— Я собирался предупредить слугу, что мы уже готовы.

На что она ответила, показав рукой на заднюю дверь:

— Прямо под арку.

Она не двинулась с кухни, пока не услышала шума колес экипажа, выезжавшего по гравию дороги. Испугавшись того, что она может обнаружить, Эмили выскочила из кухни, пробежала через холл к гостиной.

Осторожно постучав в дверь и не получив ответа, она медленно открыла ее. Мистер Берч сидел в кресле, наклонившись вперед, протянув соединенные руки к огню; он не шевелился, даже когда девушка подошла и встала возле него.

Эмили замерла, так же как и Лэрри, в тишине, заполнявшей комнату. Они были так неподвижны, что можно было подумать, что они насмерть замерзли. Но они не были мертвы, они были живы, и Эмили знала, что завизжит, если не нарушится внушающая страх тишина.

Эмили уже открыла рот, чтобы заговорить, когда Лэрри повернулся к ней. Его взгляд можно было описать всего одним словом - «свирепый», и это впечатление усилилось, когда он заговорил, он буквально рычал сквозь сжатые зубы.

— Не улыбайся, — сказал он, — не говори, что ты сожалеешь, и не надо... не надо высказывать твои мудрые мысли типа «не вешай нос». — Он разомкнул сжатые пальцы и сложил их в кулаки так, что сквозь кожу проступили кости, и стукнул по подлокотникам кресла.

Эмили была ошеломлена его поведением, которое больше походило на нападение. Когда девушка вошла в комнату, она собиралась обнять Берча и прижать его голову к своей груди. Сказать ему, что он не одинок, что она останется с ним, пойдет туда, куда пойдет он, будет заботиться о нем, помогать ему и что если он не позволит себе раскиснуть, то он еще выкарабкается наверх. Короче, Эмили хотела сказать ему слова, которые он ей запретил говорить.

По-настоящему испугавшись, девушка смотрела на его лицо. Оно было неузнаваемым. Она видела Берча во всяких настроениях. Она видела, как он сердито сбегал по лестнице из комнаты над кухней; видела его угрюмым и даже плачущим. Но она никогда не видела его таким, как сейчас. Он был похож на сумасшедшего. И Эмили подумала, что он действительно совершенно сдвинулся, когда Берч неожиданно вскочил с кресла и начал метаться по комнате, пиная ногой один предмет мебели за другим - кресла, диван, маленькие столики. Когда он дошел до конца комнаты, он схватил фарфоровую вазу, которая стояла на узком шкафчике для фарфора, размещавшемся между двумя высокими окнами, и, подняв ее над головой, повернулся и швырнул в стену. Когда осколки рассыпались по комнате, Эмили закричала:

— Прекратите! Перестаньте! Это ничего не даст. Если вы начнете ломать вещи, то вас могут заставить платить за них.

Эмили стояла, открыв рот, со страхом ожидая, как Лэрри на это отреагирует. Она увидела, как он застыл, затем медленно повернулся и посмотрел на нее, а потом мрачно сказал:

— Да, они могут сделать даже это, они могут заставить меня заплатить за это из моего заработка. Столько бы она заплатила мальчику на ферме, шесть шиллингов в неделю. Но перед тем, как я женился на ней, она платила мне пятнадцать шиллингов в неделю... Я сказал «женился»? — Он подтолкнул ногой к камину основание разбитой вазы, завопив: — Она покончила самоубийством. Она планировала это. Она специально сделала это только ради того, чтобы столкнуть меня в пропасть. Я надеюсь, что она будет гореть в аду каждый день и всегда! Стерва! Грязная, вонючая стерва!

— Не говорите так, проклятия возвращаются назад. — Эмили говорила протестующим шепотом, но это, похоже, разозлило его еще больше.

— Что ты знаешь об этом? Действительно, что ты вообще знаешь? — Берч кинулся к ней, словно хотел ее стукнуть, но она не отступила. По какой-то причине, возможно из-за его последних очерняющих слов, ее страх прошел; она даже почувствовала себя непокорной и агрессивной. Хотя девушка понимала, что он перенес сильный удар, его реакция на ее слова уменьшила ее жалость. Эмили была свидетельницей, как Берч вновь превращается в того, кем был раньше, - в рабочего на ферме, погонщика скота. Он перестал быть человеком, который был хозяином всего здесь в течение восьми лет.

Эмили сердито посмотрела ему в лицо и выкрикнула:

— Что вы вообще вытворяете? Конец света еще не наступил; у вас все еще есть пара рук. Вы можете использовать их; другие это делали...

Его лицо побагровело. Даже глаза казались красными, а из угла его губ текла слюна, когда он завопил:

— С кем, как ты думаешь, ты говоришь? Убирайся! Убирайся! — Он указал пальцем на дверь. — Боже, не так уж много времени ты потратила на то, чтобы оценить ситуацию. Работник ничуть не хуже хозяина, так, что ли? Послушай меня, дорогая леди, если ты думаешь, что я женюсь на тебе, потому что я конченый человек, то ты ошибаешься! Я никогда ни на ком не женюсь до конца своей жизни! Поэтому убирайся, пока я не сказал что-то, что я не должен говорить!

— Вы уже это сказали. — С чувством горечи Эмили выдержала его взгляд, потом повернулась и вышла из комнаты. Девушка не побежала, но и не вернулась на кухню. Она поднялась в свою комнату, но не бросилась на кровать и не расплакалась. Она была слишком сердита, слезы остались на потом.

Эмили стояла у маленького окна, сложив руки под грудью. Наступал вечер, но вдали все еще можно было различить шпиль деревенской церкви. Девушка представила себе деревенскую улицу завтрашним утром или даже сегодняшним вечером, если Эбби дойдет туда. Они все будут отплясывать джигу в «Бегущей лисе». И когда она начинала думать об этом, могла ли она винить их? Они знали его тем, кем он был, - выскочкой, который женился на хозяйке дома из-за ее владений. А когда он поднялся из сточной канавы до уровня благородного человека, он начал задаваться перед ними, за что они его и возненавидели.

Вздрогнув, Эмили отвернулась от окна, подошла к шкафу, достала свой жакет и надела его, а потом пошла и села на край кровати. Что ей делать? Она могла уйти, у нее были деньги. У нее уже было больше двадцати фунтов. Она могла бы, если бы захотела, поехать туда, где была Люси, и поискать там работу. Да, она могла бы это сделать, и она сделает это до того, как Эбби получит возможность уволить ее.

Глава 5

Два дня и две ночи Берч пил по-черному, а теперь он лежал в полной прострации на кушетке в библиотеке.

Эмили видела пьяным своего отца, но он пил совсем по-другому. Па мог упиться до потери ориентации вечером и проспать весь следующий день. Но он, как мысленно теперь Эмили назвала Лэрри, пил и пил час за часом, отключаясь, просыпаясь и начиная все сначала. Так продолжалось до сегодняшнего обеда, когда он забылся глубоким сном. Дважды она подходила к нему поближе, потому что ей казалось, что он перестал дышать. Мистер Тутон сказал ей, чтобы она не волновалась, потому что он знал мужчин, которые напивались подобным образом. После продолжительного сна они обычно просыпаются и даже не притрагиваются к выпивке в течение нескольких недель. Но Эмили сказала ему, что нет необходимости говорить ей это, потому что она совершенно не волновалась.

Мистер Тутон находился в доме со вчерашнего дня. Мистер Саттон привез его с собой и объяснил ей ситуацию, поскольку мистер Берч не был способен что-либо понять. Он сказал, что мистер Тутон будет отвечать за все, пока мистер Берч не покинет территорию, а потом будет действовать в качестве временного судебного исполнители до передачи владений законному хозяину. Он не знал, как долго это продлится, но он понял из газет, что это может занять несколько месяцев.

Эмили рассчитывала уже уехать к настоящему моменту; девушка просто не понимала, почему она все еще здесь. Прошлой ночью она плакала до тех пор, пока не уснула. Эмили говорила себе, что за последние два дня повзрослела больше, чем за последние два года. Что никогда уже у нее не будет глупых девичьих фантазий относительно того, чтобы выйти замуж за хозяина какого-либо дома, джентльмен он или нет. Во всяком случае, это было глупо, даже ненормально с ее стороны мечтать об этом. Теперь ее голова крепко держалась на плечах, и к концу недели она направится к тому местечку, которое называется Сент-Леонардс. Девушка уже написала Люси о том, что случилось и что их ждет в будущем.

Эмили понравился мистер Тутон. Он оказался приятным человеком, и, хотя он, наверное, получил приличное образование, чтобы стать клерком у стряпчего, с ним было очень легко общаться. Девушка удивилась, узнав, что он женат и имеет шестерых детей. Когда Эмили его впервые увидела, то по внешнему виду решила, что он относится к тому типу людей, которые проводят жизнь в одиночестве. Она также заметила, что его одежда была не очень хорошей: пальто почти поношенным, а низ брюк обтрепался.

Девушка узнала, что он живет не в Феллберне, а в Ньюкасле. Из разговора с ним она поняла, что он не очень тоскует по семейной жизни и доволен нынешним положением вещей. Мистер Тутон наслаждался пищей, всегда соглашаясь на добавку, когда она ему предлагала. И он не чурался компании за столом, а спокойно сидел рядом с миссис Райли, и они болтали так, будто знали друг друга многие годы.

Миссис Райли пришла к выводу, что мистер Тутон приятный человек, не то что некоторые, которые работают в конторах и у рубах которых нет нижних концов, поскольку их используют для заплат; эти типы могут запросто пройти по только что вымытому, еще мокрому полу и обращаются к тебе словом «женщина». Все они сопляки. О, она знала таких, потому что было время, когда она убиралась в конторах.

Мистер Тутон и миссис Райли закончили ужинать, но за чашкой чаю продолжали обсуждать заголовки в газете, которую Джордж принес час назад.

— Кратковременная сенсация. — Миссис Райли наклонила голову к мистеру Тутону. — Вот что об этом говорят. И так оно и будет. Об этом пошумят, а потом ветер все развеет, и об этом забудут, как и о многом другом.

— Возможно, что вы правы, миссис Райли. Возможно, вы и правы. Но, учитывая необычные обстоятельства смерти его... этой леди, я не совсем уверен, не совсем.

Эмили, которая несла в кладовку тарелку с остатками ноги ягненка, повторила про себя: «Ветер все развеет». Да, но ветер отнесет эту сенсацию не дальше деревни и Феллберна, и ее будут смаковать годами, особенно если Берч вернется в свой коттедж... А куда же еще ему идти?.. На ферму Рауэнов? Да, да. Он мог бы пойти туда. В любом случае ее не очень-то волновало, куда он пойдет. Когда Берч протрезвеет, она заявит ему, что уходит, и ей не нужно будет говорить ему: «Спасибо за все, что вы для меня сделали». Или даже за то, что он сделал для Люси, поместив в госпиталь и оплатив поездку. Потому что она работала утром, днем и вечером в этом доме в течение последнего года, и ради чего? Она была кухаркой, экономкой, горничной на все руки... и нянькой. Ода, она наработалась нянькой! Вонь, которую ей приходилось вдыхать, она ощущает до сих пор. Нет, ей не за что его благодарить! Но она подождет, пока он не очнется от этого глубокого сна, и поговорит с ним до того, как он снова возьмется за бутылку.

Странно, но Эмили не знала, что Берч может так напиваться, пока Крисси не упомянула об этом. Да и тогда девушка едва в это поверила: ведь он никогда не пьянел, когда выпивал, и знал меру. Но за последние два дня то, что рассказывала о нем Крисси, полностью подтвердилось.

Она как раз ставила тарелку с мясом на мраморную плиту, когда услышала, как открылась кухонная дверь и ножки стула царапнули по каменному полу.

Спустя несколько секунд Эмили снова была на кухне и видела фигуру, неровной походкой входящую в комнату и идущую к столу.

Она заметила, как Берч нащупал край стола, оперся на него, затем протянул руку и ухватился за спинку стула, который освободил мистер Тутон, и с помощью клерка уселся на него. Потом бывший хозяин молча сидел, уставившись на свои руки, безвольно лежавшие на коленях.

— Сделайте кофе, крепкого, черного, — прошептал ей мистер Тутон. Но Эмили даже не пошевелилась, поскольку не могла отвести взгляд от подавленного человека, который когда-то с самодовольным видом, как павлин, расхаживал по дому и ферме. Не важно, в каком он был настроении, он всегда важничал. Девять дней назад она видела, как мистер Берч превратился из мрачного, озабоченного, всегда немного сердитого хозяина в человека настолько жизнерадостного, что он стал просто неузнаваем. А потом, два дня назад, его радость поглотил такой ослепляющий гнев, который граничил с безумием. Но человек, которого Эмили видела сейчас, был совершенным незнакомцем. И не потому, что был растрепан, не брит и выглядел так, будто только что проснулся на сеновале. Просто вид у него был слишком жалкий. Девушка чувствовала, что он полностью очнулся и осознал, что потерял все, и у него совершенно не осталось сил. Этот человек был неспособен бороться.

Никто не произнес ни слова, пока, сделав кофе, она не принесла его к столу и не протянула ему. Эмили почти сунула чашку ему в лицо, но Берч продолжал сидеть с опушенными глазами, когда взял ее.

Девушка наблюдала, как он пьет кофе, вообще-то они все смотрели, как он пьет кофе. А когда Берч молча отдал ей чашку, она отошла и снова наполнила ее. Он снова осушил ее, не говоря ни слова.

В этот раз Лэрри не отдал чашку ей в руки, а поставил на стол и сидел, глядя на девушку. Но, когда мистер Тутон тихо сказал: «Ладно, я пошел спать», он слегка очнулся. Медленно повернул голову и посмотрел на мужчину; а мистер Тутон ласково посмотрел на него и объяснил тем же тихим голосом: «Я живу здесь временно по поручению моих нанимателей... Спокойной ночи, сэр».

Когда клерк повернулся и пошел к двери, глаза Лэрри следили за ним до тех пор, пока не закрылась дверь. Потом он снова повернулся к столу, но на этот раз посмотрел на миссис Райли, которая молча показывала жестами Эмили, что тоже идет спать, и, что было необычно для миссис Райли, она вышла в заднюю дверь, не говоря ни слова.

Оставшись с Лэрри наедине, Эмили поняла, что не может спокойно смотреть на него, поскольку его удрученный вид вызывал такое тягостное чувство, что ей хотелось плакать. Его гневу она могла противостоять, его молчание она за последний год привыкла игнорировать. Но такую полную капитуляцию перед обстоятельствами, это признание своего поражения девушка воспринимала так, будто была посторонней свидетельницей его быстрой смерти, поскольку вся жизнь, настоящая жизнь, казалось, покинула его.

Эмили занялась работой по кухне. Она перемыла фаянсовую посуду и накрыла одну часть стола для завтрака. А между тем звон столовых приборов и тиканье часов, казалось, становились все громче.

Она была готова подняться к себе, огонь был загашен, чайник стоял сбоку на полке над очагом. Девушка сняла кухонные полотенца с медной вешалки и аккуратно свернула их. Эмили сделала все, что должна была сделать, но никак не могла уйти из кухни, оставив Лэрри в таком состоянии.

Когда он наконец сказал:

— Эмили, — она не сразу обернулась к нему, а на мгновение застыла. Она стояла возле буфета с подсвечником в руках, спиной к нему.

— Эмили. — Голос Берча был низким и хриплым.

Она повернулась к нему, и они посмотрели друг на друга.

— Прости. — Он не сказал, за что просит прощения, но она почувствовала, что он ясно помнил, что произошло в гостиной. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова заговорил. — Что же мне делать, Эмили?

О Боже милостивый! Девушка положила руку под грудь и крепко прижала ее к ребрам. Как можно стоять прямо, не сгибаясь, и вспоминать, каким всего два дня назад был этот человек, который сейчас буквально разваливался на части у нее на глазах?

Эмили отвела руку назад и поставила подсвечник обратно на буфет, но все еще не сделала ни шага в его сторону; она все же никак не могла забыть выражение его лица, когда он крикнул ей: «Послушай меня, дорогая леди, если ты думаешь, что я женюсь на тебе, потому что я конченый человек, то ты ошибаешься. Я никогда не женюсь ни на тебе, ни на ком другом до конца своей жизни».

Но может ли человек, подобный тому, который сидел перед ней, думать так же? Если она пойдет с ним туда, наверх, в каменный домик на продуваемом ветром холме, то в качестве кого, его жены или его женщины?

Какое это имело значение? Она пойдет в любом случае.

Эмили подошла к Лэрри и обняла его и, как она уже это делала однажды, прижала его голову к своей груди. Оба они молчали. Девушка приняла решение относительно своего будущего.

Глава 6

Мистер Тутон, Джордж Арчер и Эмили стояли, глядя на длинную старую телегу, лежавшую в поле за коровником, Джордж, посмотрел на мистера Тутона и снова спросил:

— Вы говорили, что в завещании сказано столько, сколько он сможет уместить на телеге, да?

— Правильно. Правильно.

— Но в нем не оговаривается, на какой телеге?

— Нет, нет, не оговаривается. Но из всего того, что я видел на ферме, можно сделать вывод, что имеется в виду небольшая телега, которую вы используете, когда возите продукты на рынок.

— О да, тут я с вами спорить не буду, она именно ее и имела в виду, но там сказано просто «телега»... ну, посмотрите сюда, это ведь телега.

Мистер Тутон посмотрел на старую повозку. Эмили поинтересовалась:

— А сможет одна лошадь тянуть ее, если она будет наполнена?

— Да, она сможет вывезти все за ворота и провезти по ровной дороге. Вчера я прошелся до поворота - туда вы вполне можете добраться со всеми вещами. Потом ее нужно будет перевести через холм и долину к другому холму. Но это будет не слишком сложной задачей, так как, когда вы выедете на дорогу, можно отпустить животных, чтобы они шли сами, и лошади сразу станет легче.

— Животных? — На лице мистера Тутона отразилось удивление.

Джордж наклонился к нему и, понизив голос, сказал:

— Да, мистер Тутон, животных. Ведь в завещании не говорилось, что он может увезти на телеге, или говорилось? А им же нужно будет как-то выживать там, наверху. С чего-то же им надо начать. И, честное слово, он этого заслуживает, если уж ничего другого ему не досталось. Отвратительное, позорное дело, - вот мое мнение относительно всего, что случилось. И я это уже говорил раньше, ведь правда, мистер Тутон?

— Да, говорили, действительно говорили, да. — Мистер Тутон выразительно закивал. — Но что скажет тот старик?

— О, об этом я уже побеспокоился, — ответил Джордж. — Кто-то из ваших прислал ему письмо, а я его Эбби прочитал. В понедельник он должен поехать в Ньюкасл подписать какие-то бумаги, поэтому его здесь не будет, а телега уже уедет к его возвращению. А если он что-нибудь скажет, то... ну... у меня есть свой подход к старикашке. Вчера я ему говорил, что никогда нельзя бить лежачего, поскольку это может обернуться против него. Человеческая натура такова, что симпатии могут оказаться на стороне проигравшего... Правда, в данном случае, — он покрутил головой, — я в этом очень сомневаюсь.

— Да, я тоже, Джордж.

Повернувшись к Эмили, Джордж оживленно сказал:

— Я займусь делами, Эмили. А ты составь список всего, что тебе понадобится, чтобы достойно устроиться. Там есть из чего выбрать. Если бы я был на твоем месте, я бы себя не обидел. А вы что скажете, мистер Тутон?

Мистер Тутон натянуто улыбнулся и ответил:

— Я уверен, что Эмили возьмет только то, что необходимо, но я знаю по опыту, что для обустройства в доме нужно очень многое.

Его улыбка стала шире, а когда он отвернулся, Джордж сказал:

— Он неплохой парень, этот мистер Тутон. Удивительно, если подумать, что кто-то в его положении может понять ситуацию вроде этой... Ну хорошо, — он посмотрел на нее, — что ты об этом думаешь?

Джордж указал на старую телегу, а девушка кивнула и сказала:

— Я думаю, что это прекрасная мысль, Джордж. И большое спасибо, я никогда бы сама до этого не додумалась.

— Додумалась бы; ты всегда обо всем успеваешь подумать, Эмили. — Теперь он смотрел на нее, его лицо стало серьезным, когда он продолжил: — Я буду скучать по тебе. Без тебя здесь будет уже не так. Знаешь что, и учти, я не шучу. Я бы отдал все, чтобы оказаться на его месте.

Когда глаза Эмили слегка расширились, Джордж медленно покивал головой, а потом, отведя взгляд в сторону, признался:

— Ты мне сразу понравилась. Но так уж получилось, что ты уже сделала свой выбор, и сделала его задолго до моего появления. Теперь я это знаю. Но вот что я тебе скажу, Эмили: если тебе когда-нибудь понадобится друг, а я буду где-то поблизости, тебе нужно только крикнуть.

Она нервно сглотнула и слегка опустила голову.

— Спасибо Джордж, я буду помнить об этом.

Когда девушка уже собиралась уходить, он снова обратился к ней.

— Могу я кое о чем спросить?

— Да, о чем угодно, Джордж.

— Он... он собирается жениться на тебе?

Эмили не опустила голову и, глядя мимо него, сказала:

— Думаю, что нет, ни сейчас, ни когда-либо.

Следующие три дня Берч и Эмили молча вместе поднимались на холм, спускались в долину и снова поднимались на холм к коттеджу. В первый день она развела огонь и выгребла из дома всю грязь. Затем девушка почистила внутренние стены, подготовив их к побелке, а Лэрри приводил в порядок коровники и навешивал двери.

Когда он взял в руки косу, чтобы скосить высокую траву, достигавшую входной двери, девушка наконец увидела, как в нем появился намек на человека, который был в гневе. Сменив медленный и ровный ритм, Берч вдруг начал остервенело срезать траву, словно каждый скошенный кусок был частью толпы врагов, которых он собирался уничтожить.

Эмили стояла сбоку маленького окна и наблюдала, как он постепенно приближается к поломанным воротам, а когда достиг их, бросил косу, освободил заросшие ворота от травы и отбросил их в сторону. Сгнившие куски дерева тихо отскочили от них, подобно остаткам каши, когда ворота ударились о землю. Потом он, словно смертельно устал, прислонился к низкой каменной стене и, запрокинув голову, стал смотреть в небо.

Девушка представила Лэрри мальчишкой, мечтающим о будущем, спрашивающим ночью у звезд, что ему уготовано, в надежде, что судьба уведет его от лишений, которые преследовали его в этом двухкомнатном коттедже, в другой мир, где он добьется даже большего, чем в свое время его отец, мелкий фермер. Туда, где на него будут смотреть снизу вверх.

Она чувствовала, что это именно то, что ему нужно было больше всего, - чтобы на него смотрели снизу вверх. Лорэнс Берч, должно быть, видел себя образцом для других мужчин и, наверное, думал, что достиг своей цели, когда стал хозяином Крофт-Дин Хаус и фермы. Правда, ему удалось превратить обычную ферму в образцовую, но он не стал примером для мужчин, поскольку равные ему не признавали его хозяином, а те, чьего уровня он хотел достичь и достиг, не признавали в нем своего. А теперь Лэрри вернулся к тому, с чего начинал. И даже еще дальше, туда, с чего начинали его мать и отец, ведь им тоже пришлось расчищать эту землю, приводить в порядок коровники и пытаться сделать пригодными для жизни эти две комнаты.

Сердце Эмили разрывалось от жалости к нему.

«А от любви?» — Этот вопрос робко вкрался в ее мысли.

Да, и от любви. Иначе как же она сможет сделать то, что собирается сделать? Она всегда клялась себе, что никогда не станет женщиной на содержании, а именно такой ярлык ей приклеят в деревне. Ладно, черт с ними там, в этой деревне!

Девушка отошла от окна и, взяв в руки сухую ветку дерева, переломила ее через колено и бросила в огонь... Одно она сделает обязательно: докажет всем там, внизу, что не боится их; она не собиралась прятаться, будто совершила преступление. Нет, она им покажет! Она еще не знает как, но обязательно придумает что-нибудь, чтобы они видели, что им не удастся ее настолько запугать, что она не сможет пойти в деревню.

В воскресенье, на третий день, они снова шли туда. Берч нес мешок с известью, два деревянных ведра и щетки. Эмили - корзину с едой, чистую бадью для еды и чайник. Девушка считала, что на этот раз она не допустит того, что было в первые два дня их пребывания в доме на холме, когда у них и маковой росинки во рту не было. Но даже тогда Лэрри едва притрагивался к еде, которую миссис Райли ставила перед ним по возвращении в Крофт-Дин Хаус.

Сыпал мелкий дождь, сдуваемый ветром, и чувствовалось, что этот дождь может перейти в снег, настолько он был холодным. Когда они вошли в пустую, пахнущую плесенью комнату, Эмили посмотрела на очаг и сказала как можно более веселым тоном:

— О, смотри, зола все еще теплая; у нас скоро будет гореть огонь и кипеть чайник. Принеси, пожалуйста, воды.

Она повернулась к нему. Лэрри только что выпрямился, поставив ведра и мешок на пол. Он ничего не ответил, когда девушка протянула ему бадью, а просто посмотрел на нее, но она не смогла понять, что выражало его лицо. Оно не было ни угрюмым, ни злобным. Однако в нем было что-то. Но Эмили объяснила это себе его подавленным настроением. Состоянием человека, чьи надежды не оправдались.

Через полчаса, когда она сидела на низком чурбане с одной стороны очага, а он - на перевернутом деревянном ведре с другой, потягивая горячий чай, Лэрри вдруг заговорил. Поставив кружку на неровную каменную плиту и посмотрев ей в глаза, он сказал:

— Тебе не нужно все это делать, Эмили. Я могу сам о себе позаботиться. Я проживу.

Эмили сделала большой глоток, взяв из корзины с едой ложку и поставив ее в кружку, она собрала со дна нерастворившийся сахар и, облизав ложку, ответила:

— Я знаю, что не нужно делать это, но я буду.

Он продолжал смотреть ей в глаза:

— Ты не жила здесь зимой; это может быть кошмаром.

— Ничуть не хуже, чем около реки в Шилдсе, где зачастую снега наметало до самого подоконника.

— Это даже сравнивать нельзя. Нас может занести снегом на несколько недель. А ветер! Иногда кажется, что он никогда не прекратится. Возникает ощущение, что сходишь с ума!

— Знаешь, я только могу сказать, что скорее можно сойти с ума в одиночестве, а не тогда, когда ты живешь не один.

— Мужчине легче.

— Послушай. — Эмили поставила кружку на каменную плиту и взглянула ему в глаза. — Я приняла решение. Я остаюсь. И скажи мне, — она говорила неровным голосом, — скажи мне правду. Что бы ты почувствовал, если бы я ушла, оставив тебя одного? Я не видела, чтобы вокруг тебя крутилась масса друзей. Где та же миссис Рауэн? Она даже ни разу не появилась! Мне это кажется довольно странным. Когда они думали, что ты стал хозяином дома и состояния, они все тут же объявились. Не правда ли? Но больше мы их не видели!..

Она наблюдала, как Лэрри поднялся, повернулся к ней спиной и пошел к двери, она не сказала себе, как делала это раньше: «Э! Не нужно было так говорить с ним». Потому что, как она себе представляла, она будет его женой и имеет право говорить все, что думает.

Словно прочитав мысли Эмили, он сказал:

— Ты знаешь, что я не собираюсь на тебе жениться. То, что я тогда сказал в гневе, я скажу теперь спокойно: я никогда не женюсь на тебе, Эмили. И не по одной, а по нескольким причинам. Одна из них заключается в том, что я тебя свяжу обещанием, а тебе в один прекрасный день захочется уйти! Да, да, захочется!

Берч медленно повернулся и посмотрел на девушку, а она смотрела на него, и ей хотелось вскочить, броситься ему на шею и закричать: «Нет, нет! Только не я. Я никогда не оставлю тебя. Это может быть как раз наоборот, но я никогда не оставлю тебя, во всяком случае, до тех пор, пока нужна тебе». Но она сказала совсем другое:

— Хорошо, ты высказался, поэтому остановимся на этом и займемся работой.

Эмили вдруг поняла, что Лэрри очень сдержанный человек и бурно проявляет свои эмоции только в крайних ситуациях. Это было неутешительное открытие, но тут ничего нельзя было поделать. А если знаешь, чего следует ожидать, то и не будешь расстраиваться.

Когда Эмили поднялась на ноги, ей в голову пришла глупая мысль: «А ведь мне всего семнадцать!»

Глава 7

Они были готовы к отъезду. Большая телега спереди была высоко нагружена домашним скарбом, по обе стороны помещалось по сундуку, в которых лежали личные вещи Лэрри. Эмили держала в руках свою корзину и два узла. В центре телеги было оставлено место, куда они надеялись поместить корову и трех овец, а еще корзину с курами. Если бы ситуация не носила несколько трагический характер, Эмили бы долго и громко смеялась при виде этой телеги.

Они уже были почти готовы отправиться, но девушке нужно было уладить еще кое-что перед отъездом. Накануне она отколола часы от своей сорочки, и теперь необходимо было попросить мистера Тутона помочь ей относительно них.

Эмили остановила миссис Райли, которая собиралась положить еще одну упаковку масла на телегу, сказав:

— Это излишне, оно испортится, столько масла мы просто не сможем сохранить.

— Ты можешь его растопить, девочка, и оно будет не хуже свежего.

Она вздохнула и мягко возразила:

— Нет, у нас уже много всего; вы положили нам столько еды, что нам хватит на шесть месяцев. — Потом она воскликнула, указывая на дорогу: — А вот и мистер Тутон. Я... я хочу с ним поговорить. — И Эмили побежала через кухню в холл встречать мистера Тутона у парадной двери.

Пытаясь отдышаться, она спросила:

— Можно мне поговорить с вами, мистер Тутон, пожалуйста?

— Конечно, Эмили. — Голос клерка звучал серьезно. Затем, будто он жил в доме всю жизнь, Тутон повел ее в гостиную, пригласил войти первой, закрыл дверь и подошел к огню. — Ну, я к вашим услугам, Эмили.

— Дело вот в чем, мистер Тутон. Я... я боюсь, что нам потребуются все деньги, которые мы сможем достать. Я знаю, что он скоро получит приличную сумму, состоящую из его зарплаты за эти годы, но до этого нам нужно как-то прожить и... и наладить хозяйство. Я не знаю, сколько у него сейчас денег. Но у меня есть это. — Она вытащила из кармана часы, положила их на ладонь и протянула клерку. Мистер Тугон стоял и смотрел на них.

Потом взглянул на девушку и быстро спросил:

— Это принадлежит вам?

— О да, да. Это не хозяйкины часы! — Ее голос зазвенел. — Вы не должны так думать!

— Да я ничего не имею в виду. Вы неправильно меня поняли, Эмили. Но это очень красивая вещь.

— Да, красивая; и мне ее подарил человек, за которого я собиралась выйти замуж до того, как я пришла сюда.

— Правда?.. Он, должно быть, был очень богатым.

Эмили сразу же поняла, что он ей не верит, поэтому она твердо заявила:

— Эти часы принадлежат мне, мистер Тутон. А мистер Мак-Гиллби не был богатым человеком, не как хозяин... я имею в виду, каким он был. Мистер Мак-Гиллби работал десятником в доках, а его жена умерла, я присматривала за домом. Я работала там в течение двух лет, прежде чем хозяйка умерла.

Мы собирались пожениться, когда мне исполнится семнадцать. Он был очень уважаемым человеком... мистер Мак-Гиллби. Ну вот. — Она покрутила рукой с часами. — Он знал много моряков - понимаете, мы жили в Шилдсе у реки, и матросы привозили разные побрякушки, купленные за границей, а мистер Мак-Гиллби иногда покупал у них кое-что. У него было несколько таких побрякушек, но, когда он увидел эти часы, он продал все остальные украшения, чтобы приобрести их. Поэтому я думаю, что они стоят хороших денег.

— Да, это так, это так, Эмили. Должен сказать, что они стоят хороших денег... можно посмотреть?

— Да-да. — Девушка передала ему часы, а потом смотрела, как он осторожно проводит пальцами вдоль ряда камней на планке, начиная от булавки и кончая устройством для завода часов, затем - по краю золотой полоски и по самому циферблату.

— Как... как вы считаете, они дорогие?

— Ну, — мистер Тутон наморщил губы, — в них очень много камней. Конечно, я не специалист по ювелирным изделиям, однако я могу сразу же сказать, что они стоят несколько фунтов. Я так понимаю, что вы хотите их продать, Эмили?

— Да, да, я хочу их продать; но я подумала, что, если... если я поеду в Феллберн или Ньюкасл и попытаюсь получить за них деньги даже в ломбарде, то могут подумать, что я украла их. И мне придется объяснять про мистера Мак-Гиллби, а они могут подумать, что он украл их. Но он этого не делал! Он не делал этого! Мистер Мак-Гиллби никогда бы ничего не украл; его жена приобщила его к методистской церкви.

Эмили медленно кивала головой, а мистер Тутон точно так же покивал ей. Методисты в основной своей массе честные люди.

— Мистер Мак-Гиллби был честным человеком.

Мистер Тутон никак это не прокомментировал, но, глядя на нее, спросил:

— А сами вы как думаете, сколько это стоит?

— О, я, право, даже не знаю, ну где-то тридцать фунтов... или... или больше, я бы так сказала.

— Тридцать фунтов... или больше...

— Вы думаете, что я переоцениваю их стоимость?

— Нет, нет, Эмили, нет. Но конечно, как я и сказал, я не специалист в этой области. Но, если вы хотите, чтобы я пристроил их...

— О да, мистер Тутон, да. Я бы хотела, чтобы вы... пристроили их.

— Хорошо, я сделаю все возможное для вас. Может быть, мне удастся сразу же их продать, а может, всего-навсего заложить.

— Меня устроит и то и другое, мистер Тутон, вы же понимаете, что я никогда не смогла бы их надеть, а теперь у меня еще меньше шансов на это, чем было раньше.

— Это верно, Эмили! Это верно! Ну хорошо. — Мистер Тутон посмотрел на потолок. — Сегодня у нас понедельник. Я поеду в город с докладом в среду. Вернусь сюда в четверг. Если мне удастся их продать, то я приду к вам в коттедж...

— Нет-нет, не надо. Я бы не хотела, чтобы он... мистер Берч думал, что я вынуждена продавать свои вещи, чтобы... чтобы... Думаю, что вы понимаете, что я имею в виду.

— Да, конечно, Эмили. Но как я смогу с вами связаться?

— Единственное место - это дом моей тети Мэри. Ее фамилия Сатерн; она живет в Гейтсхеде на Биллоу-стрит в доме номер 47. — Мистер Тутон достал из кармана записную книжку и записал адрес. — Я напишу вам туда, как только все сделаю.

— Спасибо, мистер Тутон. Большое спасибо! Вы были так добры! Все это время вы были так добры! Я раньше думала, что клерки и люди, подобные вам, слишком заносятся, чтобы опускаться до разговора с... ну, с простыми людьми. Но оказывается, что я ошибалась.

— Ох, Эмили, Эмили. — Он грустно ей улыбнулся. — Как мало вы знаете о людях и жизни. Боюсь, что вы относитесь к тому типу девушек, Эмили, которым, к сожалению, не очень везет; время от времени вам будет доставаться от жизни.

— О, не волнуйтесь за меня, мистер Тутон; моя голова повернута так, как надо, и я не вижу никакой беды в том, что доверяю людям. «Говори что думаешь, поступай с людьми так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой» — вот что Сеп... мистер Мак-Гиллби бывало говорил мне.

Почему она постоянно вспоминает Сепа именно сейчас? Девушка предположила, что, наверное, из-за часов.

Мистер Тутон взял ее за руку, легонько потряс ее и сказал:

— Я желаю вам удачи, Эмили, в вашей... вашей будущей жизни!

— Спасибо. Спасибо, мистер Тутон. И не волнуйтесь ни за меня, ни за него. Мы как-нибудь выкрутимся... Никогда не нужно вешать носа!

Ну вот, снова она со своей присказкой... «никогда не вешай носа», в тот самый момент, когда ее сердце было в пятках. И это было не только из-за тяжелой жизни, которая ее ждала и относительно которой у нее не было иллюзий. Сегодня будет ее первая брачная ночь, сегодня будет что-то вроде свадьбы, и она была очень возбуждена, не испугана, но и не очень-то рада.

Но Эмили сожгла мосты. Берч дал ей шанс сложить вещи и пойти своим путем, но она выбрала его путь; поэтому ей придется пережить эту ночь, как и многим другим до нее. Завтра она станет мудрее!

Было почти темно, когда Лэрри и Джордж несли последний сундук вверх по склону в сторону коттеджа, а Эмили шла им навстречу и вела коня.

Конь не был молодым, но Лэрри выбрал именно его, поскольку животное привыкло к плугу. По мнению Эмили, это было недальновидно, ведь если им вдруг удастся приобрести небольшую двуколку, то Бонни будет слишком неуклюжим. Он больше подходил для тяжелой телеги.

Устроив коня в стойле, она глубоко вздохнула, потому что чувствовала сильную усталость, и пошла к коттеджу.

Стоя в дверях, Эмили оглядела комнату. Она была заполнена разрозненными предметами мебели, некоторые из которых выглядели настолько неуместно, что трудно было даже представить. И это все выбрала она сама, включая симпатичный французский столик и часы, а также бюро из гостиной...

И все это для того, чтобы украсить эти две маленькие комнаты и моечную!

Девушка слабо улыбнулась Джорджу, который стоял посередине нагромождения вещей и качал головой.

— То, что не разместится вдоль стен, мы поставим в коровник, — сказала она, а он рассмеялся и ответил:

— Да, да, вы это можете. Потом добавил: — Ладно, я... я оставляю вас, устраивайтесь.

Когда парень повернулся к двери, Лэрри выбрался из спальни и сказал:

— Спасибо, Джордж.

А Эмили добавила:

— Я никогда... никогда не забуду твою доброту, Джордж. Мы бы... мы бы не справились со всем этим без тебя. Я всегда буду помнить это... и большую телегу!

— Ой, да вы придумали бы что-нибудь. Ты, такая, как есть, Эмили, точно что-нибудь придумала бы. — Он кивнул головой в ее сторону. Когда девушка смущенно засмеялась, он вышел, а Лэрри пошел за ним и закрыл за собой дверь.

Эмили плюхнулась на сундук и посмотрела на лампу, которая стояла на полке над очагом и освещала мягким светом разрозненную мебель и кухонную утварь. Вот она и приехала... Они приехали. Отныне это будет ее дом; в этих двух комнатах она, скорее всего, проведет остаток своей жизни. Ей было семнадцать лет и четыре месяца. В этот момент вся будущая жизнь казалась очень длинной... бесконечной... почти вечной.

Когда открылась дверь, она попыталась подняться с сундука, но Лэрри тихо сказал:

— Сиди где сидишь, я приготовлю чай. — Она безропотно подчинилась.

Когда Лэрри подал ей кружку с чаем, она вспомнила, что последний раз, когда он давал ей что-то пить, был канун Нового года, когда устроили такой веселый праздник... Будет ли у нее когда-нибудь еще такой праздник? Она очень в этом сомневалась.

— Ты устала.

— Что?.. А, да. Да. — Эмили улыбнулась ему. Он стоял рядом и смотрел на нее.

— Ты должна пойти спать; мы сегодня не будем больше передвигать мебель или таскать вещи.

— Нет, нет. Я бы и не смогла.

— Хочешь что-нибудь съесть?

— Нет-нет, спасибо. Я не голодна. Но... но я хотела бы умыться.

— Умыться?

— Я чувствую себя грязной. — Она показала ему свои руки. — А в лицо грязь так просто въелась. — Она поводила пальцами по щекам. — Я даже не представляю, как я выгляжу.

— Ты всегда выглядишь красиво, Эмили. Ты всегда выглядишь красиво.

Девушка опустила голову и запретила себе плакать. Лэрри сказал, что она красива, но он произнес это так, как если бы сказал, что она выглядит усталой, просто по доброте. Но в данный момент Эмили просто не могла вынести его доброту.

Она сдвинула крышку сундука, сказав:

— В доме нет воды; мне придется достать ее из бочки для дождевой воды.

— Я сам принесу, — сказал он.

Эмили зажгла свечу и отнесла ее в спальню. Когда Лэрри вернулся с ведром воды, она вылила почти всю воду в котелок и подвесила над огнем, пробормотав:

— Я просто хочу ее немного подогреть.

Потом она порылась среди утвари, сваленной в углу, и нашла маленький жестяной тазик. Вывалив все, что в нем лежало, на пол, девушка отнесла его к очагу. Через несколько минут она потрогала воду в котелке. Она едва нагрелась, но Эмили налила ее в тазик. Достав полотенце из своего узла, она подняла тазик и пошла с ним в другую комнату, спиной закрыв за собой дверь, все время ощущая, что он сидит на другом сундуке и смотрит на нее.

Эмили поставила тазик на небольшой кусочек свободного пространства возле кровати, а затем, поежившись от холода, начала снимать вещи. Раздевшись до талии и спустив с плеч сорочку, она вымыла верхнюю часть тела. Затем, снова надев блузку, сняла верхнюю и нижние юбки, штаны и сорочку и закончила свой туалет. К тому времени, как девушка натянула обратно одежду, зубы ее стучали от холода.

Эмили тут же сказала себе, что ей следовало было надеть ночную рубашку, но она оставила ее в одном из своих узлов в комнате. В любом случае, девушка чувствовала себя немного бодрее и ей совсем не хотелось спать; было еще слишком рано.

Когда девушка застегивала блузку, ее вдруг охватила волна паники, и вместо того, чтобы дрожать от холода, она вдруг вспотела. Она вообще не хотела ложиться в постель; странно, но она совсем не хотела этого!

Эмили лежала, уставившись в плотную непроглядную темноту. Все закончилось! Все закончилось уже два часа назад, но девушка, испуганная, чувствующая отвращение и тошноту, не имела никакого желания уснуть. До некоторых пор она знала три стороны его характера, теперь она знала четыре, и эта четвертая ей нравилась меньше всего. За последний час ей все время приходило в голову то, что часто повторяла Элис Бротон: «Некоторые мужчины едят тебя заживо... Некоторые мужчины никогда не бывают довольны; некоторые из них вечно недовольны завтраком, обедом и чаем...» Она даже пошла к священнику с этой проблемой, но тот ей совершенно ничем не помог... «Выполняй свои обязанности; старайся; если ты не будешь, то найдется кто-нибудь другой, кто займет твое место». Вот все, что ей посоветовали.

Потом Эмили на ум пришли отдаленные воспоминания, как ее мать кричала, издавая странные звуки, словно ее пытали, но утром выглядела вполне счастливой, улыбалась и готовила отцу сытный завтрак, особенно по воскресным утрам.

Девушка замерзла, хотя была укрыта четырьмя одеялами и покрывалом. Воздух в комнате не был похож ни на какой другой, даже на тот, какой ей приходилось вдыхать в Шилдсе, когда все заносило снегом, а звук морозных волн, бьющихся о пирс, в их части города напоминал гром. Здесь холод был другой - сырой, пронизывающий, мертвящий. Эмили хотела повернуться, прижаться к его телу, как она прижималась к Люси, чтобы согреться, но боялась разбудить его. Поэтому она лежала не двигаясь; ее тело не выдержало бы еще одну атаку; это было именно атакой! Однако она должна признать, если она правильно помнит, были моменты, когда она отвечала ему...

Неужели она всегда будет так это воспринимать? Неужели так будет каждую ночь? Эмили совсем не ожидала такого. Нет, она не ожидала ничего подобного! Раньше она думала, что кое-что знает об этом, но оказалось, что нет.

Лэрри пошевельнулся, слегка всхрапнул, перевернулся, и его руки нашли ее. Он уютно положил голову ей на грудь, легко коснулся ее губами, выдохнул ее имя: «Эмили. О, Эмили!» Его дыхание снова стало ровным. Он спал.

Медленно, очень медленно тело девушки расслабилось. Потом Эмили подняла руку и положила ему на затылок. Теперь ей было тепло. Она согрелась и задремала. Когда девушка засыпала, ей показалось, что она слышит голос тети Мэри, которая кричит ей: «Тебе еще многому предстоит научиться, девочка! Многому еще придется научиться! Ты только начинаешь жить. Но ты пробьешься, никогда не бойся... никогда не вешай носа!»

Часть 4. На холме. Первый год

Глава 1

В течение трех полных недель Эмили и Лэрри не покидали территорию, примыкающую к коттеджу, разве только чтобы набрать дров. Они работали с рассвета до заката в ветреную погоду, в дождь и ранний мокрый снег. Лэрри просушил все наружные постройки; очистил передний и задний дворы от травы, сорняков и проросшего боярышника, проложил дорожку из осколков каменных плит через задний двор, он отремонтировал грубую стену, окружавшую принадлежавшие ему три акра земли. После ужина Лэрри обычно отдыхал, сидя перед огнем. Но ни разу с его лица не сошло напряженное, мрачное и тоскливое выражение.

Что касается Эмили, то она расставила мебель внутри коттеджа. То, что не уместилось вдоль стен, девушка поставила на другую мебель. Например, она поместила застекленный шкафчик для посуды на комод, а этажерку для безделушек - на один из сундуков. Зачем она привезла эту этажерку, когда ей нечего было на нее ставить, - совершенно непонятно! Бюро расположилось в углу возле очага, французские часы - на полке над очагом между двумя медными кувшинами, туда же она поставила жестяную коробку для хранения чая. Маленький французский столик удачно уместился возле кровати. Кастрюли теперь висели на железных крючках, вбитых в стены у очага. С одной стороны очага она поставила кушетку, а с другой - кожаное кресло, которое захватила из кабинета. Около кресла стоял узкий кухонный стол, в большом доме он использовался как боковой столик, и два стула с прямыми спинками. На пол молодая хозяйка постелила ковер, хотя с самого начала знала, что это не совсем правильно, поскольку угол комнаты, тот, что ближе к входной двери, был испачкан. Однако, несмотря на некоторую загроможденность и непрактичность, комната приняла жилой вид.

На работу внутри коттеджа ушло не очень много времени. Эмили очистила передний сад и бок о бок с Лэрри перекапывала землю. Не для того, чтобы сделать клумбы, а для посадки овощей, которые будут в будущем спасать их от голода. Таскание воды из ручья было сложной задачей, не говоря уже о заготовке дров. По мере того как шло время, девушка заметила, что ей приходится уходить все дальше и дальше от коттеджа в поисках дров для поддержания огня в очаге, который, как она сказала Лэрри, «просто пожирает хворост из-за того, что в трубе слишком сильная тяга».

Ее руки и раньше были загрубевшими, но теперь тыльная сторона ладоней была покрыта царапинами, а ногти стерлись до мяса. Эмили много работала там, в большом доме, долгие и мучительные часы, но теперь она поняла, что та работа была легкой по сравнению с ее нынешней. Это был труд чернорабочего.

А теперь, к концу трех недель, перед ними встала еще одна проблема. Коню требовалось сено, курам - каша и зерно. Почти все продукты, что Джордж сложил на телегу, закончились.

Рядом с ними никого не было. Эмили никого не видела с тех пор, как они жили здесь, даже Джорджа. Но она могла понять, почему Джордж не появлялся: это было своего рода проявление деликатности и вежливости. Так девушка объясняла себе это. Но она была бы так рада повидаться с ним... да даже с кем угодно!

Прошлой ночью ей вдруг так захотелось снова попасть в город, побыть среди людей, совсем недолго, час или около этого. Если бы она знала, что сможет выбираться туда раз в неделю, то ей было бы легче, убеждала она себя.

И настолько сильно было ее желание, что Эмили даже высказала его утром в четверг, когда светило солнце, ветер впервые немного ослаб, но все же кусался, небо было высоким, а вокруг них струился серебристо-белый свет.

— Нам придется спуститься вниз, — сказала она.

— Что?! — Лэрри подобрал из миски последнюю ложку каши, но не донес ее до рта. Затем, положив ложку обратно в миску и оттолкнув ее, он медленно и твердо произнес:

— Я не собираюсь спускаться туда.

— Но ты же не можешь сидеть здесь всю жизнь.

— Почему бы нет? — Он смотрел прямо на нее.

— «Почему бы нет?» — Эмили покачала головой. — Мы не ели мяса уже целую неделю; курам нужна каша; ни одна из них сейчас не несется, да и не будет нестись, если в это время года не получит горячую кашу. Ты это прекрасно знаешь.

Лэрри встал из-за стола, резко повернулся и подошел к очагу. Взяв с полки над очагом курительную трубку из корня верескового дерева, он постучал ею по грубому камню, а потом начал выскабливать ее перочинным ножом, издававшим такой звук, что у девушки свело зубы и она была вынуждена крикнуть ему:

— Хорошо, если ты не хочешь, то я пойду. Джордж наверняка нам кое-что оставил там внизу; ты думаешь, что я это упущу?

Девушка резко замолчала, потому что он повернулся и смотрел на нее, и этот взгляд был похож на тот, который она часто видела, когда он был хозяином большого дома. В этот момент она поняла, что Лэрри снова видит в ней служанку, которая выходит за рамки дозволенного. Но он был не прав. Она не выходила за рамки. Это было невозможно. Она знала свое место.

— Не смотри на меня так. Мы больше не живем в том доме, не забывай это.

Когда Эмили увидела, как исказилось его лицо и он опустил голову, причем сделал это как-то медленно и нерешительно, будто кто-то стоящий сзади заставил ее это сделать, она обежала стол, обняла его и кающимся голосом сказала:

— О, прости! Лэрри... Лэрри, прости! Я не хотела тебя обидеть! Это все мой язык; мне нужно держать рот на замке. Я знаю, знаю. Но посмотри на меня. Посмотри на меня. — Она подняла кулаком его подбородок и заглянула в глаза. — Нужно смириться с этим, нам же нужно жить. Да и животным нужно жить. Всем нам нужна пища. Единственное, что у нас сейчас есть, это молоко. Я могу сделать масло и сыр, но нам необходим хлеб. А для этого понадобится мука и дрожжи. И нам нужно немного мяса. Тебе более чем кому-либо нужно мясо.

— Я не могу пойти туда, Эмили.

— Даже к подножию дальнего холма, чтобы дотащить все сюда?

Лэрри заморгал и задумался, а потом сказал:

— Да, хорошо, возможно, что туда я дойду. Но я поклялся себе, что никогда в жизни не выйду снова на ту дорогу.

— Но есть другие дороги. — Она указала рукой. — Через дорогу, проходящую в той стороне, ты можешь попасть в Бертли и в Честерли-стрит. — Эмили остановилась, не договорив, что в той же стороне была ферма Рауэнов.

Лэрри никогда не говорил с ней о своих друзьях и родных. Ни об отце, ни о матери, ни о дочери. Эмили часто размышляла об этом, решив, что причина может заключаться в том, что они его покинули. Если не по этой причине, то тогда была еще какая-то причина, о которой лучше было не думать. Ее размышления о Лэрри на этом и заканчивались.

Девушка отошла от него и начала поспешно собирать тарелки со стола, а он вопросительно смотрел на нее.

— Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь съездить в город, на почтовой карете, на которую сяду в деревне.

— Нет-нет, Эмили. Ты так не сделаешь!

— Да, да, я сделаю это. — Ее руки замерли над столом. — Но сначала я пойду этим утром в деревню, поскольку наступит время, когда нас здесь занесет снегом. И будет просто удачей, если нам удастся добраться до деревни, ведь доехать до Феллберна будет просто невозможно. Поэтому я собираюсь там показаться, когда дорога подсохнет.

— Деревенские затравят тебя.

— Ха! — Эмили покачала головой. — Пусть только попробуют! Да, пусть только попробуют!

— Ты забыла, что случилось с Коном?

Девушка замерла, и ее губы слегка дрожали, когда она ответила:

— Да, я помню, что случилось с Коном. Но ты должен понять, что со мной такого не произойдет. В моей маленькой книжке кое-что написано. Я прочла это вчера вечером и подумала, насколько это верно. Вот послушай: «Страх - это враг, страх - это твой противник, если ты будешь бежать впереди него, то ты пропал. Но если ты остановишься и посмотришь ему в лицо, то Господь даст тебе смелость прощения».

Он даже не улыбнулся, когда произнес:

— О, Эмили, ты и твоя книга...

— В этой книге много изречений с глубоким смыслом.

— Все зависит от того, что ты называешь смыслом. Твоя смелость может привести тебя к беде. Нет нужды говорить тебе, что из себя представляют эти люди.

— Людям свойственно меняться. Во всяком случае, они все не похожи друг на друга.

— О-о-х, Эмили! — Он закрыл глаза и отвернулся, его губы приоткрылись, будто он понюхал что-то дурно пахнущее. Все еще отвернувшись от нее, Лэрри сказал: — Они там, внизу, еще не успокоились. Неужели ты этого не знаешь? Они все до сих пор смакуют последние события. И не только они. Все на много миль в округе. Я человек, который поднялся выше своего класса, а меня вернули на место. В любом случае, именно так они это и рассматривают. И они смеются так, как не смеялись много лет.

— Хорошо, но нам стоит попытаться стереть этот смех с их лиц, как ты считаешь? Во всяком случае, — она вздернула подбородок, — я иду вниз, мы не можем оставаться похороненными здесь навеки. Первый раз всегда самый худший... из всех. И мне никогда не захочется встретиться с ними лицом к лицу так, как хочется именно сейчас! И ты не можешь меня остановить! Единственное, о чем я прошу тебя, это прийти к мостику через ручей через пару часов. Я оставлю там все, что добуду в деревне, прежде чем сяду в почтовую карету до Феллберна.

— Почему ты собираешься поехать в Феллберн, если ты планируешь закупить все в деревне?

Эмили собрала тарелки, пошла в угол комнаты и сложила их в жестяной таз, который стоял на маленьком столике. Когда девушка наливала в него воду из эмалированного кувшина, она сказала:

— Меня тянет повидаться с тетей Мэри.

— Тянет?

— Да, тянет.

— Тебе одиноко?..

— Нет, я не чувствую себя одиноко. — Она резко оглянулась и посмотрела на него. — Я просто хочу повидаться с тетей Мэри и... — Эмили остановилась как раз вовремя, чтобы не сказать «и немного поболтать и посмеяться» - она не смеялась с тех пор, как перебралась в коттедж. Она даже не улыбнулась за все это время, а ей хотелось улыбаться. Хотелось чего-то такого, что вызвало бы улыбку... над чем можно было бы посмеяться. И конечно, ей хотелось узнать, продал ли мистер Тутон часы.

— Она посоветует тебе не возвращаться.

— Что?! — Девушка снова посмотрела через плечо. — Моя тетушка Мэри? Ты не знаешь, о чем говоришь. Тебе нужно познакомиться с ней и послушать ее. Последний раз, когда мы болтали с ней, она сказала, что если бы у нее было время, то она построила бы дом для падших женщин, но не для того, чтобы исправлять их, а дать им возможность заниматься своим делом.

Эмили отвернулась к стене. «Дом для падших женщин, но не для того, чтобы исправить их, а для того, чтобы дать возможность заниматься своим делом». Было ли это смехом, то, что наполнило ее? Что бы это ни было, оно сдавливало ей горло, но, когда это прорвалось сквозь ее губы, девушка была удивлена, потому что это был смех, высокий и неконтролируемый, а когда она прижалась лицом к его плечу, он перешел во всхлипывания. И чем чаще Лэрри повторял: «О, Эмили, Эмили», тем громче они становились.

В тот день она так и не пошла в деревню, поскольку ее глаза были слишком красными и опухшими, но на следующее утро Эмили отправилась туда. А Берч стоял в дверях и смотрел ей вслед. Когда девушка спустилась до конца склона, она все еще спиной чувствовала его взгляд. Она обернулась и, сложив ладони у рта, прокричала:

— Не забудь подойти часа в три. — Эмили подождала, когда он поднимет руку, и пошла дальше.

Сегодня снова светило солнце и мир снова был ярким. Когда-то в подобный сегодняшнему день она бы чувствовала себя счастливой.

Девушка вошла на деревенскую улицу с верхнего конца, с которого она въехала бы на нее на двуколке. Проходя мимо кузницы, она повернула голову и заглянула внутрь. Там находился незнакомый человек. Он поднял голову и посмотрел на нее, ничего не сказав. Но, когда Эмили прошла мимо двух женщин, стоявших у витрины галантерейной лавки, те резко повернулись и уставились на нее, разинув рты.

Немного дальше, вниз по улице, ей пришлось перейти с вымощенного булыжником тротуара на дорогу, покрытую подсохшей грязью, чтобы обойти детей, игравших там. Девушка прошла «Бегущую лису» и приближалась к мясной лавке, в верхней части окна которой красовалась надпись: «Дейвид Коул. Превосходная говядина».

В магазине делали покупки три женщины. Две из них отреагировали на Эмили так, будто им явилось видение: подобно женщинам на улице, они полностью развернулись и разинули рты.

Мистер Коул стоял возле колоды со специальным топориком в руке, разрубая шею барана. Он замер на мгновение, уставившись на Эмили, а затем его взгляд стал враждебным, и мясник снова повернулся к своим клиенткам. Обращаясь к одной из них, он спросил:

— Вы... вы сказали... около двух фунтов, миссис Робинсон?

Миссис Робинсон сглотнула, потом повторила:

— Да, два фунта, мистер Коул.

Эмили продолжала стоять в стороне, пока лавочник обслуживал трех клиенток. Тем временем еще две покупательницы вошли в магазин. Единственными звуками между вопросами и ответами были звук ножа, мягко срезающего мясо, и звук, производимый топориком при рубке костей.

Две дамы, которые были очень удивлены появлением Эмили, вышли из лавки вместе. Одна из них заметила другой, пиная древесные опилки, которые покрывали пол:

— Удивительно, что они не загорелись.

— Ну, — мистер Коул обратился к Эмили, — что я могу сделать для вас, мадам... миссис...

— Мисс.

— О да, — Он покивал ей, косо улыбнулся и повторил: — Мисс.

— Мне нужен фунт бескостного мяса, фунт сосисок и вон тот кусочек грудинки. — Она указала пальцем на прилавок, на котором лежало несколько кусков говядины.

Мистер Коул молча взвесил сосиски и мясо, а когда собрался взвешивать грудинку, заметил:

— Это большой кусок, он весит более восьми с половиной фунтов. Он обойдется вам, — он посчитал в уме, — в полкроны.

— Спасибо; я возьму его.

Эмили говорила слегка напыщенным тоном, а он, следуя ее примеру, слегка наклонился к ней и поинтересовался:

— Мне переслать все... мисс?

Она не обернулась, когда услышала за своей спиной хихиканье, но, глядя прямо в глаза мясника, сказала:

— Да, вы можете это сделать, мистер... мистер Коул. Вы знаете коттедж, Рилли-коттедж на Бейлиз-Райс?

Девушка увидела, как краска заливает его и без того уже красное лицо, а губы сложились в тонкую линию, когда он ответил:

— Мальчик... мальчик не ходит так далеко.

— О, в таком случае я возьму все с собой.

Эмили наблюдала, как он небрежно упаковывал мясо. Когда Коул пододвинул упаковку к ней, она вручила ему соверен, который он некоторое время внимательно рассматривал, а потом положил его в ящик кассы и передал ей сдачу.

— До свидания, мистер Коул.

Единственным ответом на ее слова было многозначительное молчание.

Странно, но, когда Эмили выходила из магазина, она подумала, что ее поведение было схожим с тем, как вела бы себя Рон Берч по отношению к мяснику. Эта мысль немного подняла ей настроение.

Девушка знала, что глаза мистера Коула и его клиентов следят за ней, пока она переходит улицу и направляется к пекарне, при которой был хлебный магазин. Поэтому Эмили высоко подняла голову и слегка приподняла край юбки, чтобы ничто не мешало ей пройти по неровной дороге.

Мистер Уэйт стоял за стойкой вместе с миссис Уэйт. Они оба прекратили работу и посмотрели на свою новую клиентку. Затем миссис Уэйт, сделав глубокий вдох, взяла в руки небольшой бумажный пакет и стала крутить его так, чтобы на концах он завернулся подобно штопору, а потом передала его через прилавок маленькому мальчику, который, дав ей пенни, уже был готов выйти за дверь. Но хозяйка обратилась к нему, крикнув:

— Только не ешь эти дрожжи, Эдди! Отнеси их прямо домой.

Мальчик ничего не ответил. Он просто улыбнулся ей и вышел за дверь.

Миссис Уэйт уже собиралась заняться этой «бесстыжей девицей», но муж опередил ее. Вполне вежливым голосом он спросил:

— А что хотите вы, мисс?

Его манера и тон подействовали на Эмили странным образом: такое обращение почти лишило ее напряженного состояния, а подбородок слегка опустился, и она начала терять уверенность.

— Могу я приобрести полстоуна муки?

— Да, вы можете. — Он покивал ей головой. Затем, повернувшись и посмотрев на жену, он сказал: — Взвесь полстоуна муки, Сара.

Сара сердито зыркнула на мужа, но это продолжалось всего мгновение. Затем она пошла в подсобку и оттуда донесся звук, какой бывает, когда на весы ставят что-то тяжелое.

— Может быть, вам нужно что-то еще?

Она хотела сказать: «Да. Я бы хотела взять еще немного зерна. И не могли бы вы отвезти кипу сена к мосту?» Но перед тем, как Эмили вошла в деревню, она осознала, что не сможет с достоинством выйти, нагруженная кучей пакетов. А девушке очень хотелось покинуть деревню с достоинством, хотя бы сегодня. Поэтому она сказала совсем другое:

— Я бы хотела купить упаковку дрожжей и полдюжины ваших великолепных булочек. — Она кивнула на поднос со свежеиспеченными булочками.

— И это вы получите... упаковку дрожжей и полдюжины булочек.

Булочки были упакованы в пакет и положены перед ней на прилавок, а щелканье весов подсказало ей, что мука для нее уже отвешена. Эмили слегка наклонилась к мистеру Уэйту и тихо произнесла:

— Спасибо вам, спасибо вам, мистер Уэйт за то, что приняли меня подобным образом.

Сначала он удивился, а потом сказал:

— Ох, голубушка. — Он медленно покачал головой. — Я очень сочувствую тебе. И ему тоже. Могу ли я что-нибудь для вас сделать?

Она не стала ждать, а прошептала:

— О, если бы вы только могли подвезти к мосту стоун зерна и одну из упаковок, а также тюк сена. Я буду... буду вам очень обязана.

— Хорошо, девочка, я это сделаю. — Мистер Уэйт говорил почти шепотом, но, когда его жена, шелестя юбкой, вышла из подсобки, он резко повысил голос и сказал:

— Так, посмотрим. Полстоуна муки, шесть булочек к чаю и упаковку дрожжей вы забираете с собой. Вы также хотите, чтобы вам доставили один тюк сена, один стоун упаковок и один стоун пшеницы. — Он замолчал и, широко улыбаясь, спросил: — А как насчет булочек с сосисками и пирогов с мясом, испеченных сегодня утром?

Голос Эмили слегка прерывался, когда она ответила:

— Спасибо. Да, я возьму несколько. Четыре... по четыре каждого вида.

— По четыре каждого вида. Упакуйте их, миссис. — Он повернул голову и посмотрел на жену. Затем подсчитал стоимость покупок на одном из пакетов, повернул его к Эмили и спросил:

— Это вас устраивает, мисс?

Едва взглянув на общую сумму, она ответила:

— Да, мистер Уэйт. Вполне устраивает.

Несколько мгновений спустя, выходя из магазина,

Эмили сказала:

— До свидания, мистер Уэйт. И спасибо. До свидания, миссис Уэйт. — Она кивнула молчащей женщине со строгим лицом, которая не ответила ей, но ее муж громко крикнул:

— До свидания, мисс! До свидания! Заходите еще!

Неся полстоуна муки на сгибе одной руки, а все остальные покупки в соломенной сумке в другой руке, она спокойно шла по деревенской улице, которая неожиданно стала многолюдной. Люди работали в своих садиках, мыли окна, стояли и беседовали. И никто из них не заговорил с ней. И казалось, что никто даже не смотрит в ее сторону; и только одна реплика донеслась до девушки. Это сказала женщина, которая забирала с середины дороги ребенка, где тот играл в грязи. Делая вид, что говорит с ребенком, она изрекла:

— Как жаль, что для наказаний больше не используются колодки.

Но какое это имело значение? Булочник был вежлив с ней, более чем вежлив, очень добр. Когда она вернется в коттедж, она торжествующе скажет Лэрри:

— Я была права, все люди разные.

Дойдя до разрушенного моста и поставив сумки под уцелевшие деревяшку и камни, она присела на то, что осталось от парапета, и вдруг почувствовала себя уставшей, совершенно выжатой. И ей снова захотелось плакать, как она плакала вчера, но она сдержалась, пробормотав вслух:

— Не надо больше. Больше не надо. Поднимайся и иди, куда собиралась, а то пропустишь почтовую карету.

Мэри Сатерн встретила племянницу с распростертыми объятиями. Она прижала ее к своей необъятной груди, поцеловала и воскликнула:

— Ну, девочка! Я уж думала, что ты никогда не придешь. После того как Пэт прочитал нам твое письмо, я подумала: «Эта глупая маленькая дурочка будет держаться от нас подальше, думая, что ей стыдно появляться на людях».

— Я не стыжусь того, что сделала, тетя Мэри. — Эмили освободилась из цепких рук и, заглядывая в доброе лицо тетушки, добавила: — Это моя жизнь.

— Да, девочка, ты права, это твоя жизнь. Проходи и садись. Но сначала сними верхнюю одежду. Чай готов, я принесу тебе что-нибудь поесть.

— Я не могу долго у вас оставаться. И, тетя Мэри, не было ли для меня письма?

— О да, письмо. — Мэри Сатерн покачала головой. Потом, взяв с полки коробку с чаем, она подняла крышку и сказала: — Я положила его сюда, потому что это единственное место, куда моя орава не лазит пальцами, потому что, если я кого-то из них за этим поймаю, то отрежу им пальцы. — Она стряхнула с письма чайную пыль, постучав им о стол, и передала его Эмили. Тетя наблюдала, как девушка открыла его и вынула два листка бумаги. На один из них, тот, который поуже, Эмили посмотрела первым делом. Потом она взглянула на свою тетю, и та спросила:

— Плохие новости?

— Нет-нет, тетя Мэри, но... но я немного разочарована. Понимаете... О, это длинная история. Я никогда вам не рассказывала. Я никогда никому не рассказывала, только Люси знает об этом, но... но, дело в том, что Сеп подарил мне часы.

— Часы? Хорошие часы?

— Да, красивые часы. — Девушка подошла к столу и села, продолжая держать в руке два листка бумаги. Эмили кратко описала тете Мэри, как они к ней попали и как она попросила мистера Тутона продать их для нее. Девушка закончила рассказ, размахивая бумажкой, зажатой между большим и указательным пальцами. — Часы оказались не такими ценными, как я думала. Он пишет, что может получить за них только двадцать фунтов. Это чек, но что мне делать с ним? У меня же нет счета в банке.

— Тебе нечего волноваться о его обмене. Миссис Ма Гаррис поменяет его для тебя, если чек, конечно, настоящий. Она ведает несколькими клубами. Ну знаешь, денежные клубы. Я рассказывала тебе о ней: шиллинг за фунт и посредничество при получении денег, не говоря уж о пенни за шиллинг в неделю при займе. Она неплохо справляется; загружена работой до бровей. Она поменяет чек, но кое-что ей придется заплатить. Двадцать фунтов! Боюсь, что тебе придется выложить целый фунт, девочка.

— О, я согласна, тетя Мэри.

— Да не хмурься ты; у тебя останутся еще девятнадцать фунтов, а это хоть и маленькое, но состояние.

— Мне кажется, тетя Мэри, что нам потребуются все маленькие состояния, которые придут к нам в руки, иначе мы не выживем там, наверху.

— Все так плохо, девочка?

— Ну, — Эмили опустила голову, — все не так уж плохо, по крайней мере для меня, но для него это... это ужасно.

— Да уж, могу поспорить, что так оно и есть, особенно после того, что было напечатано в газетах. А если подумать, что ты живешь с ним, девочка. Ох, странная штука жизнь, правда?.. Он хорошо к тебе относится?

— О да, да, вполне.

Мэри, наклонившись к ней через стол и опираясь необъятной грудью на сложенные руки, тихо спросила:

— Ты это сказала с недостаточной уверенностью. Ты... ты его любишь?

— Да, тетя Мэри; да, я люблю его.

— Настолько сильно и глубоко, чтобы провести остаток своей жизни с ним там, наверху?

Эмили задумалась на мгновение, а потом упрекнула себя за то, что задумалась. Она ответила:

— Да... да, с ним на всю оставшуюся жизнь.

— Интересный мужик, наверное.

— Нет... — Интересно, почему она так сказала? Но с тетей Мэри она могла быть полностью откровенна. — Ну, я не совсем то хотела сказать. Внешне он очень даже ничего. Я думаю, вы бы назвали его красивым, по крайней мере когда он улыбается. Но он не так уж часто улыбается... или смеется.

— Жаль. Лицо многое теряет, если никогда не растягивается в улыбке; в таком случае лицу многого не хватает.

— Я тоже так думаю, тетя Мэри. Но нужно сказать, что не столько его внешности чего-то не хватает. Ему не хватает чего-то... чего-то внутри. Ему не хватает того, что заставило бы его бороться. Даже стряпчий сказал... ну не стряпчий, а его клерк, мистер Тутон, тот самый, который продал мои часы, даже он сказал, что у Лэрри есть все основания обратиться в суд. По крайней мере, он мог бы получить достойную компенсацию за несколько лет работы, а не только то, что она заплатила бы самому незначительному работнику на своей ферме. Но он не хочет, тетя Мэри, он не хочет бороться! Он упрямый и робкий по характеру. Он думает, что проявляет гордость, но... но я вижу это по-другому. Совершенно нечем гордиться, если разрешаешь людям топтать себя! А как вы думаете, тетя Мэри?

— О Боже, конечно, тут нечем гордиться, девочка. Если ты разрешаешь кому-то вытирать об себя ноги, то невольно превращаешься в коврик перед дверью. Тебе нужно переубедить его.

— Сомневаюсь, что это мне когда-нибудь удастся.

— И что же, он собирается оставаться в этом орлином гнезде до конца жизни? Я ведь знаю это место, его еще называют Ветреный Уголок. Ветры, которые там дуют, могут унести и слона.

Эмили не стала комментировать это замечание, а только вздохнула, а Мэри сказала:

— Ну, хорошо, никогда не вешай носа. Ведь это твой девиз, девочка? Поэтому не бойся, вы все преодолеете. Если бы не было в мире долин, то не было бы и холмов. Я часто повторяю это себе. — Она покачала головой. — Бывают дни, когда моя жизнь вдруг становится настолько тяжкой, что дальше некуда, дальше только яма. Но я говорю себе: давай-ка выбирайся, приди в себя и посмотри в окно. Ну, что там, наверху?.. Небо. А кто на небе? Бог. Тогда запомни, что Бог помогает тем, кто помогает себе сам. Да, Бог помогает тем, кого видит помогающим себе! Плыви по течению!

Она откинула голову и громко рассмеялась, а Эмили, положив ладони на чек и письмо, наклонила голову, и ее плечи затряслись от смеха, пока по ее щекам не потекли слезы. Когда их смех затих, девушка вытерла глаза и сказала:

— Ох, тетя Мэри, мне так это было нужно. Мне так хотелось в последние дни повидать вас, хотя бы для того, чтобы посмеяться!

— Лучшее в мире лекарство - это смех, девочка. Бог дал его беднякам в качестве компенсации. Ты видела, чтобы богачи смеялись? Правда, не могу сказать, что я знакома с какими-нибудь богачами. Но те, которые присутствуют при спуске на воду кораблей или на открытии мостов, обычно никогда не смеются. Натянуто улыбаются, да, но никогда не смеются. А взять миссис Ма Гаррис. Если бы она вдруг рассмеялась, то ей пришлось бы зашивать лицо, а это стоит денег.

Они снова расхохотались. Они смеялись и болтали еще целый час. Потом Мэри накинула шаль, предупредила младших членов семьи, что она устроит им трепку, если они высунут носы за дверь или подойдут к очагу, а потом повела Эмили к ростовщику в женском обличье.

Когда через полчаса Эмили вышла от ростовщицы с девятнадцатью соверенами в кошельке, она вложила одну из монет в руку тети Мэри, несмотря на ее громкие протесты. Они расстались на углу улицы, и Эмили пообещала в будущем посещать тетю Мэри еженедельно.

В Феллберне девушка купила четверть стоуна овсяной муки, два фунта крупной соли, полдюжины свиных ножек, три фунта свиных ребрышек, а также всякой всячины. Все это заполнило две сумки. Потом она села в почтовую карету и поехала домой.

В экипаже было шесть человек и Эмили; поскольку она пришла последней, пришлось сидеть сзади, свесив ноги.

Когда они проехали поворот на боковую дорогу, ведущую к карьеру, девушка крикнула вознице, чтобы он остановился возле указателя. Несколько минут спустя она уже шла с сумками через рощицу к разрушенному мосту, возле которого увидела Лэрри, встречающего ее. Быстро подойдя к нему, Эмили передала ему сумки, потом поцеловала в губы и спросила:

— Ты долго ждал?

— Я пришел час назад. Мне... мне показалась, что кто-то проехал.

Несколько мгновений она молча смотрела на него. Лэрри видел, как проехал экипаж, а ее на нем не было, что вполне объясняло выражение его лица. Не то чтобы он выглядел очень счастливым, но явно не так, как когда она уходила утром. Неожиданно Эмили почувствовала себя веселой и счастливой. Она не чувствовала себя так в течение... ой, она не могла сказать, в течение какого времени, и, громко рассмеявшись, сказала:

— Видишь, я сделала это. Ты нашел мясо и муку?

— Да, я нашел мясо и муку.

— Ой, это был целый спектакль. Деревенские были просто поражены.

— Да, я могу себе представить. Но подожди следующего раза. Они уже будут готовы к встрече с тобой.

— Ничего подобного! — Девушка потрясла головой. — Там есть кое-кто, кто нам сочувствует!

— «Кто-то, кто нам сочувствует!» Кто? — Лэрри повернулся к ней.

— Мистер Уэйт, булочник. Он нам продал кое-какой товар и просил меня передать тебе привет.

Он остановился как вкопанный.

— Не сочиняй подобных сказок, Эмили!

— Я ничего не сочиняю! Он был так добр, так добр. Я даже была готова снова разреветься, настолько он был добр. А когда хозяйка вышла из магазина - я имею в виду его жену, - он заговорил со мной и велел кое-что тебе передать. Он сказал... — она помолчала, — передайте мистеру Берчу мои наилучшие пожелания и скажите ему... скажите ему, что я на его стороне. — Она была уверена, что, если бы у него было время, то он вполне мог сказать что-то подобное. Это было написано на его лице.

— Уэйт это сказал?

— Да, он это сказал.

— Ну и ну!

— Видишь, я была права. Все люди в мире разные, даже в этой деревне. Ни один человек не похож на другого... А чем ты занимался, пока меня не было?

Лэрри повернул голову и посмотрел на нее:

— Думал о тебе. — Он улыбнулся.

Эмили вглядывалась в даль. Ее подбородок дрожал. Закатное солнце залило все теплым светом. Небо было красивым. Сухой папоротник на холмах превратил их под лучами солнца в чистое золото. Подул ветер, он предвещал морозную ночь, принеся с собой запах зимы. Весь мир был прекрасен, а здесь была очаровательная часть этого мира. Все будет хорошо! О да, все будет хорошо!

Глава 2

Рождество наступило и прошло, затем был Новый год, но они его не праздновали - ведь для хорошего праздника нужны гости. Но это, казалось, не имело большого значения. Что имело значение, так это поддержание тепла в доме. Однажды днем к концу января, когда они уже в течение десяти дней были занесены снегом, Эмили вернулась из коровника и вскрикнула от боли, когда протянула руки к огню. Лэрри сердито посмотрел на нее и сказал:

— Я предупреждал тебя, как это будет, но это еще не все, что нас ожидает. Погоди, ты еще намучаешься. — В этот момент девушка была ближе, чем когда-либо, к тому, чтобы оставить его. Если бы можно было спуститься с холма, она бы тут же сложила свои пожитки. Правда, Эмили заметила, что такая мысль не пришла бы ей в голову, если бы холм не был покрыт снегом, поскольку тогда Лэрри тоже не дошел бы до предела своего терпения.

По мере того как проходили недели, еще одним испытанием для них стал вопрос денег. Только когда Берч получил уже третье письмо от стряпчего относительно тех денег, что оставила ему жена, Эмили удалось уговорить его съездить в Ньюкасл для того, чтобы подписать бумаги, которые позволили бы получить эти деньги.

Слово «уговорить» вовсе не отражает того, что девушке пришлось пережить, чтобы побудить его покинуть домик на холме. Она была доведена до отчаяния и даже закричала на него:

— Может быть, ты скажешь мне, на какие деньги мы будем жить до тех пор, пока земля не начнет приносить плоды?

Лэрри ничего не знал о деньгах, которые она получила от продажи часов. Проносив восемнадцать соверенов в течение двух дней завязанными в мешочке в кармане нижней юбки, она решила, что будет лучше спрятать их вне дома. В один прекрасный день они могут оказаться весьма кстати - учитывая, как развиваются события, их ждут довольно трудные дни. Поэтому в углу, там, где сходились две стены на дальнем конце их участка, она вырыла в земле небольшую ямку, положила туда мешочек и засыпала его сверху небольшой горсткой отбитых от стены камней, валявшихся рядом.

Сначала Эмили чувствовала себя виноватой из-за своего обмана, но, по мере того как шли недели, а он отказывался даже отвечать на письма стряпчего, она начала думать, что недалеко то время, когда ей придется снова сдвинуть эти камни.

В то утро, когда девушка накричала на него, он никак ей не отомстил, а только сердито зыркнул на нее и выскочил из коттеджа, хлопнув дверью. Надо сказать, что Эмили с трудом удержала себя, чтобы не побежать за ним и не извиниться. Но она убедила себя, что не время извиняться и проявлять мягкотелость. Недавно она спросила Берча, почему он прихватил всего четырнадцать фунтов из дома, когда уходил оттуда, а он объяснил ей, что обычно раз в месяц ходил в банк, чтобы снять со счета определенную сумму, а большинство счетов оплачивались чеками. Он должен был пойти в банк как раз в день похорон. Ну а потом, естественно, двери банка были уже закрыты для него.

В то утро ей также хотелось крикнуть ему:

— Ты не хочешь помочь себе, не так ли? — Но это было бы неправдой, потому что он работал с утра до вечеpa, расчищая участок, копая землю, выдирая папоротники и вывозя на тачке валуны, чтобы можно было весной вспахать землю. А так как большая часть земель располагалась на склоне, работа была вдвое труднее.

Берч оставался на улице около получаса. Когда он вернулся, то прошел мимо нее прямо в спальню. Эмили слышала, как он откинул крышку сундука, в котором лежали его костюмы. Через десять минут Берч вернулся в комнату, одетый так, как он не одевался со времени переезда: в серый твидовый костюм и подходившее к нему пальто.

Берч держал шляпу в руке и стоял, глядя на нее.

— В глубине души ты такая же, как они все. Ты не успокоишься, пока не увидишь меня совершенно униженным.

— О... о... — Она медленно наклонила голову набок. — Это нечестно... говорить мне такое, это нечестно.

— А как, ты думаешь, я себя буду чувствовать, когда войду в эту контору, видя, как они хихикают надо мной?

— Ну, если они джентльмены, то они не будут хихикать.

— О Боже! — Берч сглотнул слюну, закрыл глаза и скривился. — Ты такая...

— Только не говори, что я невежда, — Эмили повысила голос, — и что я не знаю людей или не знаю, о чем говорю. Я повторяю, что если они джентльмены, то они не будут хихикать. Мистер Тутон не хихикал, а он клерк; он жалел тебя и считал, что с тобой поступили несправедливо.

Он судорожно сглотнул, как если бы у него во рту все пересохло; потом, слегка смягчившись, поинтересовался:

— Что ты хочешь, чтобы я привез?

Эмили немного подумала:

— Ничего. Хотя, конечно, нам нужен корм для животных, еда и прочее; но если мы сможем расплатиться по счету, то мистер Уэйт подвезет все туда, к мосту. — Потом, слегка улыбаясь, она медленно повернулась к Лэрри. — Кое-что, конечно, ты бы мог принести с собой. Мне бы очень хотелось, чтобы ты принес свиную ногу.

— Свиную ногу! — Он смотрел в лицо девушки и слегка покачивал головой. — А для себя ты ничего не хочешь?

— Я только хочу, чтобы ты вернулся назад.

— О Эмили! — Он наклонился и нежно поцеловал ее в губы, а она обняла его за шею. Затем Эмили застегнула повыше отвороты его пальто, похлопала по груди и воскликнула:

— Но ты же не надел перчатки!

— Мне не нужны перчатки.

— Ты должен надеть перчатки; ты не можешь пойти в город в этой одежде без перчаток. — Девушка побежала в другую комнату, откинула крышку сундука и вытащила пару лайковых перчаток на подкладке. Потом, снова вбежав в кухню, она передала их Лэрри. — А теперь поторопись. Тебе предстоит пройти почти полторы мили, если ты пойдешь кружным путем, чтобы успеть на почтовую карету. И помни, — Эмили погрозила ему пальцем, — поезжай в почтовой карете, не пытайся дойти пешком до Бертли и сесть на поезд, потому что тогда ты сегодня не сможешь вернуться.

Лэрри ничего не ответил, открыл дверь и вышел, а она стояла на ступеньке и смотрела, как он спускается по тропинке, проходит через ворота и выходит на схваченное морозом поле. Потом, вернувшись на секунду в комнату, девушка схватила шаль, накинула ее на голову и побежала к воротам, а оттуда крикнула ему:

— Будь осторожен.

Он не оглянулся, но поднял руку, показав, что слышал ее...

День тянулся медленно. Эмили посвятила оставшуюся часть утра работе: чистила коровник и стойло, ухаживала за животными, доила корову и пилила и колола дрова для очага.

В полдень неожиданно потемнело. Когда слабый ветерок, издававший звук, похожий на траурную песню, прилетел от дальних деревьев и закрутился вокруг дома, Эмили посмотрела на небо. Снова будет снег, его запах принес ветер. О!.. Снег. Девушка ненавидела снег. Она надеялась, что он не начнется до прихода Лэрри, иначе холм превратится в каток. Она думала, что в этом году снега больше не будет. Если все же снег начнется, то им понадобится больше дров, чем у них было сложено в торце дома. Ей лучше сбегать к речушке и посмотреть, не намыло ли каких-нибудь дровишек возле берега. Она сначала выпьет чашку чая, а потом пойдет туда.

Пока Эмили сидела на кухне и пила чай, ветер совершенно затих. Девушке казалось, что она может слышать тишину. Комната, хоть и заставленная мебелью, выглядела вполне уютно; все было чистым и аккуратным, а огонь, горевший в отполированной графитом духовке, придавал помещению домашний вид. Однако без Лэрри это место напоминало ей кладбище. Эмили бы сошла с ума, если бы ей пришлось жить здесь одной. Девушке очень хотелось бы, чтобы у них была кошка или собака. Интересно, почему проще поговорить с кошкой или собакой, чем с коровой или лошадью? Наверное, потому, что тех можно пустить на кухню. Она спросит его, когда он вернется, можно ли им завести котенка... или собаку, но Лэрри не очень-то жаловал собак, хотя когда-то был погонщиком скота. Там, на ферме, жили две собаки, симпатичные овчарки, но она никогда не видела, чтобы Берч ходил с ними, - возможно, потому что они считали хозяином старого Эбби...

«Интересно, что он сейчас делает?» Она посмотрела на часы. Лэрри, наверное, уже получил деньги и ходит по магазинам. Если он выедет из Ньюкасла около двух, то может вернуться около четырех или чуть позже, в зависимости от выбранной им дороги. Если поедет через Феллберн или деревню, то может добраться за час, по крайней мере до нижней части дороги. Но этим путем Берч никогда не поедет.

Они вели странную жизнь в этом коттедже. Иногда Эмили становилась просто невыносимо, но, когда к ней приходило это чувство, она обычно смотрела на Лэрри и думала, насколько ему хуже, чем ей. Если бы только она могла видеться почаще с тетей Мэри или с кем-нибудь из Шилдса! Или с отцом. Да, если бы она могла увидеться с отцом и Люси!

Она ничего не слышала о своем отце. Да и с какой стати? Если бы он прислал какие-то письма домой, то Элис Бротон бросила бы их в огонь, конечно прочитав их сначала. Но вряд ли ее отец стал бы посылать какие-то письма. Он не очень-то хорошо писал. В один прекрасный день ее отец появится. Он просто входил в дом, словно вышел из него около получаса назад.

Эмили почувствовала себя одинокой. О да, в этот день она ощущала одиночество, какую-то потерянность.

«Ну же, приди в себя, сбрось это настроение!»

Как бы реагируя на собственный приказ, она поспешно поднялась из-за стола. Взяла свою кружку, сполоснула ее в миске с холодной водой и повесила ее на крючок. Надела старый жакет, потом накинула на голову шаль, закутала ею грудь и завязала узлом на талии сзади. Натянув пару самодельных перчаток, она вышла под навес и взяла веревку, прикрепленную к доске, к которой были приделаны небольшие колеса. Девушка потянула это приспособление за собой через неровную землю к берегу речушки, и всю оставшуюся часть дня, почти до темноты, она провела за сбором дров.

Эмили была совершенно измотана, когда наконец вернулась в коттедж. Сняв верхнюю одежду, она села отдохнуть и взглянула на часы. Было десять минут пятого. Время прошло быстро, как она и рассчитывала, но она сказала себе, что не должна была оставаться снаружи так долго. Лэрри будет ожидать, что его накормят горячей пищей, когда вернется. А он может вернуться в любую минуту, поэтому, устала она или нет, ей лучше пошевеливаться.

Через час стало совсем темно. Эмили снова надела старый жакет, накинула шаль, зажгла фонарь и вышла из дома, направившись к подножию холма.

Спустившись вниз, она крикнула:

— Лэрри!.. Лэрри!

Не получив ответа, она побежала, спотыкаясь, к следующему холму и вверх по нему. С вершины холма она различила неравномерное покачивание другого фонаря.

На мгновение девушке показалось, что ее сердце остановилось. Ведь он не взял с собой фонарь. С ним что-то случилось! Он пошел через деревню, и они напали на него... Все повторялось, как с Коном! Его несли домой!

Эмили чуть не упала навзничь на землю, когда рванулась в сторону фонаря, но ей удалось удержаться на ногах.

Когда Эмили стала приближаться к фонарю, он перестал раскачиваться, и свечение стало ровным, что означало, что фонарь поставили на землю. Когда девушка подбежала к освещаемому месту, то остановилась как вкопанная и сквозь свет увидела лицо Джорджа и съежившуюся фигуру на земле возле его ног.

— Привет, Эмили!

Девушка не ответила, а медленно пошла вперед. Эмили не стала спрашивать, что случилось. Она знала, что он был мертвецки пьян. Она посмотрела на Джорджа, когда тот заговорил.

— Он откуда-то приехал в кебе. Кебмен высадил его на обочину дороги. Я бы ничего об этом не узнал, если бы деревенские ребята не сказали мне, что с час назад через деревню проехал кеб, а он сидит и распевает там во всю глотку. Я... я не знаю, что заставило меня пойти туда, но хорошо, что я это сделал, поскольку к утру он бы замерз. — Джордж помолчал, а потом добавил: — Вокруг него было разбросано довольно много пакетов; я постепенно перетаскал их через проход в изгороди. — Он издал звук, означавший смех. — Я оставил их возле разрушенного моста. Я подумал, что лучше сначала доставить его.

Эмили все еще молчала, но, когда парень наклонился и просунул руку под тяжелое безвольное тело Лэрри, она зашла с другой стороны и сделала то же самое. Пьяный не отреагировал, и им пришлось волочить его; девушка осознала, что невозможно втащить его на холм в таком состоянии. Она освободила свою руку, и Лэрри снова тяжело опустился рядом с Джорджем. Затем Эмили схватила Берча за уши, прихватив пряди волос, и начала раскачивать его голову. Она видела, что так делала ее мать много раз, чтобы отец смог сам взобраться по лестнице. Лэрри взбодрился и начал ругаться.

— Какого черта! Я сейчас сверну тебе шею! Я... я...

— Вставай на ноги и двигайся! — Ее голос был хриплым и громким. Это мог быть голос Элис Бротон или любой женщины с Кредор-стрит. В ответ пьяный с трудом поднялся на ноги, а затем, немного постояв, сделал шаг, и они пошли все вместе.

Следуя его пьяной манере, Эмили и Джордж раскачивались из стороны в сторону. Один раз Джордж уронил фонарь, свеча выпала, и они на время остались в кромешной темноте; парень искал спички и ругался, пока снова не зажег фитиль...

Когда компания наконец вошла в коттедж, не только Лэрри опустился на пол, но и Джордж и Эмили, добравшись до скамейки, упали на нее. В течение нескольких минут единственным звуком на кухне было их общее тяжелое дыхание.

Сделав глубокий неровный вдох, Эмили поднялась и спокойно попросила:

— Не поможешь мне снять с него верхнюю одежду, Джордж?

— Да, Эмили, да.

Они снова подняли Лэрри и поволокли его в спальню. Там они втащили его на кровать. Когда мужчина уже лежал на постели в нижнем белье, Эмили сказала:

— Спасибо, Джордж, — и укрыла распростертое тело одеялом. Потом, взяв лампу, она повела его на кухню. Эмили поставила лампу на стол и, глядя на нее, снова повторила: — Спасибо, Джордж.

В качестве ответа Джордж заметил:

— Там еще остались пакеты и разные свертки, их нужно принести сюда.

— Они могут подождать до утра.

— Сомневаюсь, что хоть что-то там останется к утру. Из одного пакета торчал кусок свинины, а из другого свешивалась утиная голова; там еще была маленькая коробка с чем-то тяжелым.

Эмили резко вскинула голову и посмотрела на Джорджа. Но он не стал смотреть ей в глаза и продолжил:

— Мясо долго не пролежит, оно станет легкой добычей для лис.

— Я пойду вниз и все заберу.

— Ничего подобного ты не сделаешь. Я все принесу.

Девушка внимательно посмотрела на молодого человека и сказала:

— Я не могу требовать этого от тебя.

— Да что там. — Он усмехнулся. — Подумаешь, прогуляться в темноте! В любом случае, — Джордж слегка наклонился к ней, — я рад снова увидеть тебя, Эмили; нам тебя не хватает там, внизу.

Она снова посмотрела на лампу.

— Как там идут дела?

— Да как всегда. Старый Эбби пытается управлять курятником. Но думаю, что новый хозяин вставит ему палку в колеса.

Эмили резко повернула к нему голову.

— Так он приехал!

— Да, пару недель назад. Точнее, завтра будет две недели. Некий мистер Девис пришел от стряпчего и сказал, что мы должны ожидать его приезда... Мистер Тутон у нас больше не живет. Он уехал и поселился где-то в западных землях, как мне сказали.

— Ну и какой он? — тихо спросила она.

— Пока еще трудно сказать; тихий, но все видит. Когда старый Эбби начинает ворчать, хозяин смотрит на него, потом поворачивается, не говоря ни слова, оставляя старика в одиночестве. Его зовут Стюарт, Николас Стюарт. Это шотландское имя, но он не шотландец. Во всяком случае, внешне не похож на шотландца. Он слегка похож на какого-нибудь иностранца.

— А тебе... тебе он нравится?

Джордж медленно кивнул.

— Да, хоть это и странно. Да, он мне симпатичен, Эмили. Он совсем не дурак. Не важничает и не задается, он терпелив и все взвешивает, прежде чем принимать решения. Но... но я чувствую, что он собирается вести уединенный образ жизни до тех пор, пока не женится. Но кто же за него пойдет здесь, в округе, ведь он мечен тюрьмой. Мне рассказывали, что, когда мистер Стюарт зашел в «Бегущую лису», все были как громом пораженные. Деревенские сидели и смотрели на него, а хозяин оглядел их всех по очереди и вышел, не говоря ни слова. И больше он туда не заходил. Мамаша Райли говорит, что он непритязателен в еде; до сих пор она не слышала от него жалоб. — Джордж широко улыбнулся и закончил: — А это кое о чем говорит, ведь готовит она не ахти как. — Я думаю, что у Дженни готовка получилась бы лучше, если бы ей разрешили попробовать. Это новая горничная, — пояснил парень. — Она очень хорошая, довольно симпатичная. Я все время думаю, что вы бы с ней поладили. Я даже могу представить, как вы дружно смеетесь... Ты счастлива, Эмили?

Она посмотрела прямо ему в глаза и, после непродолжительного молчания, ответила:

— Я была бы счастлива, Джордж, если бы Берч был счастлив.

— Да, это проблематично.

— Да, это точно.

— А что заставило его сегодня так напиться?

— Он ездил получить деньги, которые она ему оставила. Это я заставила его пойти. Лучше бы я этого не делала.

— Берч оказался дураком. Ему нужно было противостоять всему и бороться. Даже в деревне некоторые говорят, что с ним поступили несправедливо.

— Лучше бы они сказали ему это в лицо, это его немного приободрило бы. Но Лэрри считает, что все против него, абсолютно все. Даже его так называемые друзья... Рауэны не соизволили объявиться.

— А, ну! — Джордж опустил голову, потом посмотрел в сторону. Девушка ожидала объяснения скрытого смысла этого восклицания, но, даже не пытаясь ничего объяснить, парень повернулся к двери и сказал: — Если я хочу обогнать лисиц, то мне лучше пойти вниз, Эмили.

А она с теплотой в голосе ответила:

— Спасибо, Джордж. Ты так добр, так добр.

Эмили немного постояла, глядя на закрывшуюся дверь, а потом пошла в спальню. Конечно, была причина, почему Рауэны не появлялись здесь. Джордж знал ее, да, похоже, все знали, кроме нее. Неужели она чего-то не замечала? Нет. Нет. Надо отдать Лэрри должное, он не был таким. То, что было между ним и Лиззи Рауэн, было в прошлом, до того, как она здесь появилась. Не нужно забивать себе голову такими мыслями. Нет, не нужно. У нее и так хватало проблем.

Но пройдет не так уж много времени, и Эмили узнает причину, почему Рауэны не протянули Лэрри руку помощи, когда он в этом нуждался.

Джордж дважды ходил за вещами к мосту. В первый свой приход он принес свинину, утку и большой сверток, в котором оказалось зимнее пальто для Эмили на толстой подкладке, а также еще несколько пакетов с фруктами, шоколадными конфетами и двумя жестяными коробками ирисок и тортом, который был весь помят.

Во второй раз Джордж доставил две небольшие корзины, в одной из которых было шесть бутылок виски, а в другой — такое же количество бутылок с квартой пива в каждой.

Когда Эмили прощалась с молодым человеком, она взяла его руку и пожала, говоря:

— Даже не знаю, что бы я делала без тебя, Джордж.

А он постарался превратить все в шутку, ответив:

— А со мной было бы еще хуже, Эмили. — На этом она его отпустила.

Девушка была совершенно измотана, и у нее болело сердце, когда она наконец легла в постель. Эмили лежала, подвинувшись поближе к стене, поскольку в данный момент ей совершенно не хотелось касаться его. Прошло довольно много времени, прежде чем девушка забылась глубоким сном. Ей снилось, что она снова жила в большом доме и что был очередной канун Нового года и все собрались в библиотеке и устроили себе праздник. Эмили слышала, как Лэрри поет с сияющим от счастья лицом и откинув голову. Он пел старую трогательную песню «Бывает, в морозную ночь». Она слышала каждое слово:

Бывает, в морозную ночь

Меня одолевают сны.

И память приносит ко мне

Свет прошлых дней и мечты.

Улыбки и слезы, детские годы,

Потом слова любви.

Глаза, что когда-то так ярко сияли,

Вдруг затуманились и пропали.

Радостные сердца разбиты.

Эта песня всегда заставляла Эмили плакать.

Когда девушка снова услышала пение, она поморгала и поняла, что это был не сон. Эмили протянула руку. На его стороне кровати было пусто. Она села, но не стала выбираться из постели. Подтянув колени, девушка обхватила их руками и уронила на них голову. Ей не нужно было оставлять там корзину со спиртным. Как долго он пил? Снова повторялось то же, что было несколько месяцев назад.

Берч замолчал и начал говорить. Она слегка подняла голову, когда его голос перешел в рычание.

— Ты отвратный тип, Дейв Рауэн, злобный ублюдок! О да, ты обо всем забыл, когда я должен был вступить во владение домом и фермой. Тогда бы ты разрешил ей прийти ко мне, не так ли, ты, вонючая свинья? Ты охотно забыл бы то время, когда ты собирался выгнать меня пинком под зад, если я близко подойду к твоим воротам и к ней. Потом тебя чуть удар не хватил, когда у меня появился свой дом и своя ферма, по сравнению с которыми твоя ферма выглядела как навозная куча. Ты не мог простить мне, не правда ли? Это злило тебя. Зависть пожирала тебя. Но потом все изменилось, Дейв, не правда ли, все изменилось, когда умерла Рон. Тогда ты не возражал против того, чтобы Лиз пришла выразить свои соболезнования, нет, все было забыто и похоронено. А я, как дурак, пытался все оставить в прошлом, потому что кто же лучше Лиз мог вести хозяйство в доме и быть женой фермера... и быть женой фермера? А какой дом! А какая ферма! Но мой мир рассыпался, улетел в небеса. И где я теперь?

Эмили услышала, как бутылка разбилась о каменный очаг, а когда посыпались осколки, он закричал:

— Я там, откуда начал! Но ты не разделаешься со мной. Я, может быть, не буду рассчитываться с остальными, но клянусь, я рассчитаюсь с тобой. Ты однажды сказал, что воспринимаешь меня, как дурной запах, попавший в нос, но, прежде чем со мной будет покончено, ты задохнешься от этого запаха! И я знаю, как это сделать! О да, я знаю!

Его голос затих. Единственными звуками, которые доносились до нее, были его стоны и всхрапывания. Лэрри спал, уронив голову на стол.

Так вот в чем дело! Вот в чем дело. Мой Бог! Он бы женился на Лиззи Рауэн! Да, он сделал бы это! Что он говорил о ней? Она может управлять фермой не хуже мужчины. На первой он женился из-за того, что она могла ему дать, и он был готов жениться на второй по той же причине, потому что она могла помогать ему на ферме! Возможно, он и ухаживал за ней много лет назад для того, чтобы попасть на ферму, любую ферму, которая позволила бы ему уйти из этого дома!

Она была не в своем уме, спятила и тешила себя романтическими бреднями, как те девицы, о которых она читала в женском журнале «Лейдис Уикли». Как они, будучи служанками, выходили замуж за своих хозяев, даже лордов, и как их обучали, чтобы сделать из них настоящих леди. Да, она была слепой и легковерной. Все, с этим покончено. Когда он протрезвеет, она все выскажет ему, а потом она уйдет с этого холодного холма, подальше от этой тяжелой, надрывающей сердце земли и от этой каменной коробки!

Прошло еще много времени, перед тем как Эмили поднялась и оделась.

Часы на кухонной полке пробили пятнадцать минут седьмого. Берч сидел, развалясь, положив руки и голову на стол. Эмили пришлось аккуратно ступать, поскольку осколки разбитого стекла валялись повсюду. Девушка положила несколько поленьев на последние тлеющие угли, поставила на них чайник, потом начала выметать осколки из очага и собирать их с ковра. Закончив это, она подошла к столу и стала смотреть на него. В вытянутых руках Лэрри держал бутылку, на три четверти заполненную виски. В корзине оставалось еще четыре бутылки. Это означало, что, когда он проснулся, он выпил больше бутылки. И это сверх того, что было выпито до возвращения домой. Она пришла к выводу, что он пробудет в состоянии ступора еще несколько часов. Новый жакет лежал на деревянной скамье. Эмили даже не посмотрела на него. Девушка зажгла фонарь и поставила его на ступеньку перед дверью. Затем, взяв бутылку с остатками виски, она поставила ее в корзину, где были остальные четыре бутылки, и понесла их по тропинке к стене сада, а там разбила их одну за другой о камни.

Эмили не стала проделывать то же самое с пивом. Пиво, как она считала, никогда не действует на людей так, как крепкое спиртное. И в любом случае, ему понадобится что-то, чтобы опохмелиться, когда он придет в себя.

Когда Эмили возвращалась по тропинке к двери, начали падать первые крупные снежинки, а она подумала, что пусть снег ложится быстро и толстым слоем, ведь ее здесь уже не будет, чтобы убирать его...

Берч пришел в себя быстрее, чем она ожидала. Было около девяти, когда со стонами и ругательствами он с трудом поднял голову и дико огляделся вокруг себя, моргая глазами. Потом его рука потянулась к бутылке, которой не было.

Эмили как раз вернулась после дойки. Снег валил так сильно, что засыпал практически все в пределах ярда. Девушка стояла возле закрытой двери и смотрела, как его рука ощупывает стол. Она наблюдала, как он с трудом поднялся на ноги, повернулся и посмотрел на нее, потом пробормотал:

— Бутылка... где бутылка?

Эмили не ответила, а повернулась к двери, распахнула ее и сказала, указывая:

— Там же, где и остальные четыре.

Лэрри сощурился, глядя на нее и пытаясь понять, что она сказала.

— Тебе придется потрудиться, собирая там осколки, они рассыпались по всему участку, который ты недавно вскопал.

— Ты! Ты! — Он подавился вторым словом и провел по губам сухим языком. Потом он завопил на нее: — Ты! Ты разбила их?

— Да, каждую из них.

— Ты, ты ведьма!

Прежде чем девушка поняла, что происходит, Берч стукнул ее кулаком, и она упала назад, на корзину с пивом. Девушка почувствовала жгучую боль в глазу и в тыльной части головы, а еще она почувствовала боль, но меньшую, в бедре. Но обе они были невыносимыми. Эмили позволила себе утонуть в темном пространстве, которое охватывало ее. Она подумала, что умирает, но даже не пыталась бороться...

Придя в себя, девушка обнаружила, что лежит на кровати, а Лэрри стоит на коленях возле нее. Она все еще ощущала боль, главным образом в голове. Эмили видела его, как сквозь туман. Мужчина выглядел более трезвым и говорил более трезвым голосом:

— О Боже, Эмили... прости. Прости. О, я... я думал, что ты умерла. О, Эмили! Эмили. Я не хотел. Я ни за что бы не причинил тебе боль, ни за что, ни за что... О, Эмили, Эмили. — Когда он уронил голову ей на грудь, она не обняла его.

Девушка лежала и думала: «Да, ты бы не причинил мне боль ни за что на свете; нет, ты бы просто пошел и женился на твоей прежней подружке, после того, как заставил меня поверить, что имеешь ко мне чувство». Он снова плакал. Он всегда плакал во время кризисов.

— Прости меня, Эмили. Скажи, что ты прощаешь меня. Боже! Я бы ни за что так не поступил, если бы был в себе, только не по отношению к тебе. Скажи, что прощаешь меня. О Эмили! Эмили!

Она промолчала. Но когда девушка похлопала его по плечу, этот жест передал невысказанные ею слова, а она поняла, что останется здесь и будет расчищать снег после очередного снегопада.

Часть 5. Второй год

Глава 1

Эмили не верилось, что она прожила в коттедже всего год. Не верилось ей также, что ей всего восемнадцать, поскольку она чувствовала себя взрослой женщиной, которая привыкла нести ответственность за все и которая привыкла... вести за собой мужчину. С того дня, когда Берч ее ударил, а она уступила его искреннему раскаянию, Эмили знала, что схема ее жизни установлена раз и навсегда, поскольку именно ей придется стать лидером, но скрытно, поскольку она никогда не должна дать ему понять, что даже на своем маленьком участке земли он потерпел поражение.

Им удалось вовремя собрать свой небольшой урожай картофеля и овощей. У них было достаточно молока, масла, сыра и яиц. Удалось также кое-что обменять у мистера Уэйта на корм для животных. А поголовье овец увеличилось до шести штук. Лэрри собирался отделаться от лошади, так как она не оправдывала свое содержание, но Эмили была против этого, поскольку очень привязалась к ней. Однако мясо, хлеб и свечи все же нужно было покупать, а их труд пока не приносил наличные деньги.

Они начали серьезно подумывать о том, чтобы заняться разведением свиней. Однако многие разводили свиней. Почти при каждом коттедже в округе был свой свинарник. Но Эмили было ясно одно: они обязательно должны завести несколько свиней, которые бы обеспечили им постоянную, хоть и небольшую прибыль, и к тому же быстро. Свинья может принести десять поросят сразу, а овца всего одного ягненка или, если повезет, двух. И в любом случае, чтобы получать прибыль от овец, нужно иметь приличное стадо и большой луг, чтобы пасти животных. А у них не было ни стада, ни луга.

Такие мысли одолевали Эмили, когда она ехала на почтовой повозке, но теперь не сзади, а впереди вместе с Элфом Морганом. Она была теперь его постоянным клиентом, поэтому он позволял ей садиться впереди. Он не скрывал, что считает ее красавицей и что ему приятно смотреть на нее, ведь ее кожа была подобна персику. Он часто говорил себе, что очень жаль, что ее руки были такими же грубыми, как у чернорабочего. Однако девушке нужны были загрубелые и сильные руки, так как он слышал, какая у нее трудная жизнь там, на Бейлис-Райс.

Остановив повозку, он вытащил ее сумки из-под сиденья и передал ей:

— Ну что же, до следующей недели, девочка.

Она ответила:

— Да, мистер Морган, до следующей недели. — И это тоже нравилось ему в ней; она никогда не фамильярничала, она всегда обращалась к людям, как положено. Мнения об Эмили были крайне противоречивы. Одни говорили, что она была распущенной девицей, жившей на холме с мужчиной, который когда-то был ее хозяином. Другие - что она несчастная девушка и ей заморочил голову человек, который был полным ничтожеством. Он относился к последней группе людей, потому что, насколько он помнит из разговоров об этом Берче, тот был о себе высокого мнения.

Дул легкий ветерок, но солнце светило ярко и тепло, хотя была уже середина октября.

Эмили подняла сумку, которой придала форму рюкзака, чтобы было легче взбираться с ней на холмы, и, просунув руки в ремешки, взгромоздила ее себе на спину. Потом взяла в каждую руку по сумке меньшего размера и пошла по дороге к проходу в изгороди.

Она шла, слегка наклонив голову, поэтому до тех пор, пока не ступила на первую ступень прохода, не видела мужчину, приближавшегося к ней с другой стороны. Когда он подошел ближе и Эмили посмотрела на него, то у нее пересохло во рту. Она видела его несколько раз раньше. Даже если бы она не поняла, кто это, то она узнала бы двуколку, которой он управлял, когда та обогнала почтовую повозку на проезжей дороге. Сейчас, когда она смотрела на него, она не могла понять, что он за человек. Она вполне была согласна с Джорджем в том, что он был похож на иностранца.

Но сегодня она встретила его, столкнувшись лицом к лицу. Они стояли, каждый со своей стороны перехода, и каждый знал, кем является стоящий напротив. Эмили заметила, что мужчина не слишком высокий, довольно худой, но крепкий. Девушка не могла правильно описать его худобу, он напомнил ей рабочих со сталеплавильных заводов в Джарроу, у которых вся полнота растаяла от сильного жара. Его лицо тоже было худым, но совсем не напоминало лица рабочих-сталеваров, кожа была темной, бледно-коричневой, словно загорелой. Но особенно незнакомца отличали глаза. Они были темными, совсем темными, почти без белков, а их форма была иной, чем у англичан. Может быть, он китаец? Нет, он не похож на китайца, она видела китайцев в Шилдсе, а также арабов и других. Мужчина не был похож на араба, однако и не был похож на англичанина.

— Вам помочь?

Когда он протянул девушке руку, она убрала ногу со ступени и покачала головой.

— Тогда разрешите мне перенести ваши сумки.

Эмили снова покачала головой, чувствуя себя совершенно отупевшей. Мысли в ее голове совершенно спутались. Почему он пришел сюда, к этому краю дороги? Он наверняка знал, кто живет с этой стороны. Он хотел создать проблемы? Но его голос звучал не так, как у человека, который хочет неприятностей. Он звучал лениво, размеренно и спокойно. Девушка бы подумала, что у него приятный голос, если бы этот голос принадлежал кому-то другому, но не ему.

Теперь мужчина ей улыбался, полуудивленно, полусочувственно:

— Я не съем вас.

Эмили заговорила. Она не любила, когда с ней обращались, как с испуганной девчонкой.

— Даже представить себе не могу, чтобы вы меня съели.

— Тогда почему вы так испугались?

Девушка смотрела прямо ему в глаза, а ее голос звучал резко.

— Вы прекрасно знаете, вы знаете, кто я, а я знаю, кто вы, поэтому я удивилась, увидев вас с этой стороны дороги... Вам не кажется, что с нас уже хватит неприятностей?

Стюарт перестал улыбаться и ответил:

— Я гулял вокруг карьера и свернул на боковую тропинку. Я не знал, куда она ведет. Но думаю, что если бы я остановился и подумал, то догадался бы. В любом случае я рад, что не стал задумываться, поскольку я уже давно хотел с вами поговорить.

Эмили слегка опустила голову, ее брови поползли вверх, и она сделала шаг назад от перехода, когда он положил руку на верхнюю перекладину изгороди и сказал:

— Я не понимаю, почему эта ситуация должна продолжаться. Да, я, сам того не желая, лишил мистера Берча дохода и дома, который, по моему мнению, принадлежит ему по праву. И я считаю, что пора нам встретиться и поговорить о соответствующем возмещении с моей стороны.

Девушка хотела тут же отклонить это безумное предложение. Она хотела сказать, что будет еще одно убийство, если он встретится с Лэрри; пьяный или трезвый, Лэрри нападет на него. Эмили была твердо уверена, что так оно и будет. Но ничего не сказала. Она просто смотрела на мистера Стюарта, с удивлением думая, что он говорит, как человек из более высокого общества. Она никогда не слышала, чтобы Лэрри говорил подобным образом. Он бы просто не смог так говорить. Грустно было думать о том, что целью Лэрри было выглядеть как джентльмен, тогда как этот человек, который просидел в тюрьме несколько лет и занял его место, говорил, как джентльмен по рождению, что не соответствовало его внешности, так как она даже ожидала, что он будет говорить на неправильном английском.

— Как вы думаете, смогли бы вы организовать нам встречу?

— Нет! Нет! — Эмили отчаянно трясла головой. — О нет, пожалуйста, даже не вздумайте туда подниматься!

— Но почему?

— Ну... — Она опустила обе сумки на землю и, все еще тряся головой, сказала: — Я не должна бы вам это все объяснять, ведь вы сами знаете, что заняли его место. Все, что у него было, перешло к вам. Вы вышли из небытия, если можно так выразиться. Получилось так, будто ему пришлось передать все призраку, с которым он не мог бороться.

— Ему не нужно было бороться. Необходимо обратиться в суд. Даже если бы он не выиграл дело полностью, он все равно получил бы какую-то компенсацию, которая была бы гораздо больше того, что она ему оставила.

Эмили посмотрела на Николаса Стюарта, прищурив глаза. По тому, как он произнес слово «она», можно было подумать, что это говорит Лэрри.

— Вы действительно хотите помочь?

— Да, я искренне хочу помочь.

— Тогда, пожалуйста, сделайте, как я прошу, и оставьте его в покое. Берч скорее умрет, чем возьмет у вас хотя бы пенни. И он может даже попытаться вас прибить, если вы предложите ему это. — И она была уверена в том, что это правда. Она знала, что во многих отношениях Лэрри был слабаком, но в этом случае, в ненависти к человеку, который узурпировал его место, он проявлял сильный характер, а его ненависть - она это чувствовала - будет поддерживать его до самой смерти.

Они долго стояли и смотрели друг на друга, а потом мужчина отступил в сторону. Теперь, когда Эмили подняла сумки с земли и поставила их на верхнюю перекладину, а он перенес их и поставил на землю с другой стороны, она не возражала. Но когда он протянул ей руку, чтобы помочь перебраться через проход в ограде, девушка сделала вид, что не заметила этого.

Эмили не попрощалась с ним, а пошла по тропинке, слегка склонив плечи под тяжестью рюкзака. Она не останавливалась, пока не прошла через всю рощицу и не добралась до разрушенного моста. Там девушка прислонилась к стене, закрыла глаза и сказала себе: «Господи, не одно, так другое! Можно было догадаться, что не все время жизнь будет гладкой!»

Глава 2

В течение следующих двух недель - или около этого Эмили боялась спускаться вниз на дорогу, опасаясь столкнуться с «ним». Она сказала себе, что их пути не должны пересекаться, поскольку, если кто-то из недоброжелателей увидит, как они разговаривают, то в деревне снова поднимется шум. Однако девушка часто о нем думала. Николас Стюарт показался ей хорошим человеком, спокойным. Она даже представить себе не могла, что он кого-то убил, но он это сделал и отсидел за это срок. Однако он совсем не казался хуже оттого, что просидел в тюрьме несколько лет. В нем было что-то; Эмили мысленно подбирала слово, объясняющее, что это было, и единственное слово, какое ей пришло в голову, было «спокойствие». Да, в нем было какое-то спокойствие, которое Эмили считала странным после того, через что он, должно быть, прошел. Снова и снова она вспоминала, как была удивлена, когда услышала, как хорошо он говорит. В других обстоятельствах Эмили бы доставило удовольствие слушать его, но не сейчас, и если он когда- либо снова заговорит с ней, то она пресечет это в корне сразу же. Она сделает это. Она ему прямо это скажет.

Эмили выходила из коровника, когда увидела Лэрри, идущего к воротам в пристройку с каменными стенами, которую они сложили, чтобы размещать овец в суровую погоду. Она крикнула ему:

— Куда ты пошел?

Он резко повернулся и, указывая на тележку с колесиками, ответил:

— Как ты думаешь?

— Но я никогда не знала, что в той стороне можно найти дрова.

— Там валяется подгнившая ветвь, принесенная водой, я заметил ее вчера.

— А, хорошо. — Она кивнула ему.

Дрова становились проблемой, и, хотя они могли бы позволить себе приобретать пару мешков дешевого торфяного топлива каждую неделю, доставка его сюда, на холм, была проблематична.

В прошлом году поиском дров занимались вместе, но в последнее время Лэрри стал ходить один. И Эмили была рада этому, поскольку у нее появилось время для отдыха. Не то чтобы она не могла присесть, когда он был дома, но при нем девушка никогда не могла спокойно подумать или почитать, не ощущая неловкости. Эмили пристрастилась к чтению по вечерам. Иногда это были рассказы в еженедельнике для женщин «Лейдис Уикли» или истории в «Ред Леттер», которые она покупала во время еженедельных поездок в город и к тете Мэри. А в последнее время она начала все чаще заглядывать в черную книжечку.

В этой книжке было пятьдесят восемь страниц, и на каждой помещались отрывки из прозы или поэзии, а в некоторых отрывках было всего две строки. Но с тайной гордостью девушка запомнила наизусть более половины этой книги; она цитировала их про себя слово в слово каждый раз, когда она считала, что их смысл подходит к данному случаю. Как, например, в данный момент, когда распарывала жакет, который купила в магазине подержанных вещей в Феллберне, тот самый, который вызвал столько шуму. Он был сшит из хорошего материала, и Эмили решила, что может сделать из него юбку и жилет с рукавами. Строка, пришедшая сейчас ей в голову, была одной из самых коротких и звучала так: «Язык - это платье мысли». Это было сказано кем-то по фамилии Джонсон. Возможно, она не использует ее в том смысле, который имел в виду человек, написавший ее, но девушка всегда обнаруживала, что, когда брала в руки иглу, ее мысли прояснялись, становились более мудрыми, и она сожалела, что не может выразить словами хотя бы некоторые из них. Когда она пытается передать их языком, они застревают в горле, или если она их все же высказывает, то выражается очень примитивным стилем, не тем, в который хотела бы «одеть» свои мысли.

Была еще одна причина того, почему Эмили радовалась, оставаясь одна. Тогда она могла поговорить с котенком. Девушка назвала его Тиддлс. Очень часто, когда она обращалась к нему, он мяукал в ответ, и Эмили могла поклясться, что он понимает каждое сказанное ею слово.

Она наклонилась, подняла котенка с каменной плиты у очага и посадила рядом с собой на скамью.

— Вот так, и о чем мы будем говорить сегодня? В «Ред Леттер» начали печатать интересный рассказ, но я очень надеюсь, что он не будет слишком длинным, каким был предыдущий. О, все эти несчастья, которые произошли с бедной девушкой. И я так и не узнала, чем все кончилось, потому что пропустила одну неделю. Помнишь, это было тогда, когда у меня жутко болел зуб?

Эмили любила побыть одна; ей еще хотелось немного поразмыслить о последствиях того, что случится, если подозрения, которые нервировали ее, окажутся правильными. Она перестала гладить котенка, когда почувствовала, как покрылась испариной.

Котенок мяукнул, требуя внимания, потом свернулся клубочком и замурлыкал. Дрова в очаге вспыхнули и затрещали. Ворона закаркала на трубе, а Дейзи, словно отвечала ей, замычала в коровнике. Эмили, схватив ножницы, начала распарывать швы жакета.

Когда она услышала стук в дверь, ножницы замерли в ее руке. Никто не стучался в эту дверь в течение всего времени, что они жили здесь. Неужели... Нет, нет! Только не он. Ой, будет убийство. Слава Богу, что Лэрри отсутствует. Девушка взяла жакет с колен и отложила его. Затем, сделав глубокий вдох, она пошла к двери и открыла. В следующее мгновение Эмили вскрикнула:

— Папа! О, папа! Папа! — Она кинулась на шею коренастому краснолицему мужчине, стоявшему на ступеньке, а он крепко прижал ее к себе, не говоря ни слова.

Девушка втащила его в комнату и закрыла дверь. Отец и повзрослевшая дочь посмотрели друг на друга на расстоянии вытянутых рук, а потом снова обнялись. Теперь она одновременно смеялась, плакала и пыталась говорить:

— О, папа! Папа! Откуда ты взялся? О, я так рада видеть тебя! О, папа! — Она погладила его шершавые щеки и, плача и заикаясь, сказала: — Я так рада тебя видеть. Я... я не поменяю этот момент и на тысячу фунтов. Ни за что!

— Как поживаешь, девочка?

— Я? О, я живу хорошо, папа, все в порядке. Надо же! Я только вчера вечером вспоминала о тебе. Я подумала, куда же ты запропастился. Это уже не одна, а полторы поездки. Прошло уже больше двух лет. Ой, да садись же. Давай твое пальто. Сейчас я налью тебе что-нибудь выпить.

Эмили повесила его пальто на спинку стула и положила туда же шапку, потом повернулась к нему, смеясь сквозь слезы, и воскликнула:

— Я сказала, что дам тебе выпить, но это всего-навсего чай.

— Чай - это здорово, девочка.

Но она не спешила готовить чай, а стояла и смотрела на отца, а он смотрел на нее. Затем Эмили снова кинулась к нему, но теперь смех не пробивался сквозь ее слезы, а плакала она не как девочка или даже юная девушка, а как взрослая женщина. И отец понял это, когда нежно обнимал ее.

Когда Джон Кеннеди видел дочь в последний раз, она все еще казалась ребенком, но ребенком, полным жизни и веселья; а теперь, два с половиной года спустя, Эмили была рядом с ним, но настолько изменившаяся, что он с трудом узнавал ее. Она оставила детство позади, она больше не напоминала неоперившегося птенца, а ведь ей было всего восемнадцать. Но она все еще была хорошенькой. О да, она была хорошенькой, больше чем хорошенькой. Он отстранил ее от себя и сказал взволнованным голосом:

— Успокойся, девочка, успокойся.

А она, опустив голову, пробормотала:

— Да, папа, да...

Эмили подала ему еду - холодное мясо, квашеную капусту, свежий хлеб и яблочный пирог. А он рассказал, как накануне вернулся домой и обнаружил, что Элис Бротон и ее выводок убрались, а дом как после побоища. Элис быстренько сбежала с другим жильцом, узнав, что его корабль скоро прибудет. Потом отец рассказал, как метался в надежде найти ее и Люси у Мак-Гиллби, но только услышал от миссис Гэнтри, живущей поблизости, странную историю о том, что произошло. Вчера поздно вечером он приехал к ее тетушке Мэри. И вот теперь он здесь.

Эмили в свою очередь рассказала ему, что Люси повезло и она находится в лечебном санатории в Сент-Леонардсе, где подружилась с некоей леди по фамилии Райс, чьи родственники живут в Гастингсе и приглашают ее в свой дом и, похоже, очень хорошо к ней относятся. Она достала письма Люси и смотрела, как отец их читает, кивая, но не комментируя ничего, пока он не прочитал последнее. Потом, взглянув на Эмили, он сказал:

— Вам не надо было разлучаться.

— Но это для ее же блага, папа. Ей было плохо, очень плохо. Посмотри. — Девушка взяла одно из писем. — Она пишет, что почти не кашляет и ест как лошадь.

— Да, она пишет это. Но она также пишет, что очень скучает по тебе и хотела бы, чтобы ты была рядом. — Отец отодвинул от себя пустую тарелку и, продолжая глядеть на дочь, спросил: — Почему ты не уезжаешь, девочка?

Эмили подошла к очагу, подложила дров и передвинула на полке чайник, прежде чем ответить:

— Что сделано, то сделано, папа. В жизни случаются вещи, с которыми трудно бороться. Будто все заранее предрешено.

Джон Кеннеди смотрел в спину дочери. Да, это правда, девочка ушла навсегда, а сейчас с ним говорила женщина.

— Он хорошо к тебе относится?

— Да. О да. — Она выпрямилась и вернулась к столу.

— Как он воспринял переезд сюда из большого дома?

— Ужасно.

— Да уж, этого следовало ожидать. А почему вы не поженились?

— По-моему, это вполне понятно, не так ли?

— Я не понимаю.

— Если тетя Мэри рассказала тебе всю эту историю, то ты должен знать, что он в течение семи лет думал, что женат, а затем обнаружил, что все не так. Поэтому вполне естественно, что он категорически против женитьбы, потому что откуда знать, не замужем ли я.

— Не говори глупости, девочка.

— Я не говорю глупости, папа. Сеп... мистер Мак-Гиллби - он хотел жениться на мне.

— Сеп Мак-Гиллби? Он! Да он был почти в моем возрасте!

— Да, я знаю, папа. Но он мне нравился. Я имею в виду, что просто нравился, как я теперь поняла. Я не любила его, ничего подобного. Но тогда я этого не понимала. Во всяком случае, я обещала выйти за него замуж сразу же, как мне исполнится семнадцать лет.

— Господи, ну и дела!

— Да, я обещала. Однако, учитывая то, что было тогда и что я переживаю теперь, я сомневаюсь, что я осталась бы с ним. Я вполне могла уйти оттуда и появиться здесь и... выйти замуж за Лэрри. И это было бы вторым ударом для него.

— Все это чушь. Но подумать только, что Сеп Мак-Гиллби надеялся, что ты выйдешь за него замуж, когда тело его жены едва остыло! Ему повезло, что он умер, не то я бы вышиб ему мозги, вернувшись из плавания!

Эмили не сказала ему: «Человек, с которым я живу сейчас, почти в том же возрасте». Но с глубоким чувством ностальгии, проявившимся в ее голосе, она спросила:

— Как там теперь? Все, как раньше?

— Наверное. Ты ведь была там больше, с тех пор как я видел все перед отъездом.

— Но не номер 6 на Пайлот-Плейс. Ах! Мне нравился тот дом. Мне больно думать, что он теперь принадлежит Джесси Блэкмор.

— Да нет, он не принадлежит ей, девочка. Я узнал об этом от миссис Гэнтри. Она там даже не появляется, насколько я понял.

— Нет? — Ее лицо просияло. — Тогда кому же он отошел?

— Племяннику. Оказалось, что миссис Мак-Гиллби оставила дом мистеру Мак-Гиллби только до его смерти, а в случае его смерти дом переходил ее племяннику. Этот парень живет в Уэстоу и, как я понял из рассказов, сам неплохо устроен.

— Ничего себе! Тогда кто же живет в доме?

— Он сдан кому-то в аренду. Она не сказала кому.

— Как здорово! Кому угодно, только не ей. Потому что я всегда чувствовала... ну, будто я сойду с ума, если дом будет принадлежать этой женщине. — Эмили посмотрела в сторону окна и мечтательно проговорила: — Я содержала дом в чистоте и порядке; можно было спокойно есть мясо на заднем дворе. Я скоблила отдельно каждый камешек по пятницам и отдраивала ступеньку перед задней дверью. Правда, никто этого не видел, кроме Сепа, когда он возвращался другой дорогой.

Она продолжала смотреть в окно, но теперь молча. А отец спросил:

— Ты хотела бы вернуться туда, девочка?

Эмили слегка повернула к нему голову:

— Ты хочешь сказать - в Шилдс, папа?

— Да, в Шилдс.

— Конечно.

— Тогда почему ты не уезжаешь? Ничто не держит тебя.

Она развернулась и посмотрела прямо на него.

— Давай больше не будем говорить об этом, папа. Я здесь, и я здесь навсегда. Но вот что я тебе скажу. — Эмили состроила ему рожицу. — Я собираюсь устроить себе пару выходных до конца года и хочу съездить в Шилдс. Я так часто мечтала об этом. Но потом я начинала думать, что никогда не смогу поехать и посмотреть на дом на Пайлот-Плейс, пока там живет эта женщина, но теперь я могу это сделать. Я поеду и пройду мимо двери, а потом зайду на мол, а вернусь по Оушн-роуд и Кинг-стрит, пройду через рынок, поднимусь по Милл-Дэн Бэнк и загляну в магазины на Фредерик-стрит. Мне всегда нравилась Фредерик-стрит, намного больше, чем Кинг-стрит, хотя дома на ней похуже. Да, — она кивнула, — так я и сделаю... Ты вернулся надолго?

— Если я выйду в море с тем же кораблем, то пробуду на берегу около трех недель.

— А ты собираешься на корабль?

— А ради чего мне оставаться, я имею в виду, что мне делать на берегу? Тебя там нет, дом пуст.

— Ты собираешься сохранить дом для себя?

— О да, конечно. — Джон Кеннеди выразительно закивал. — Там все, что я имею. И это место, куда я всегда могу вернуться. Я поговорил о доме с твоей тетей Мэри, и она, как всегда, кое-что придумала. — Он широко улыбнулся. — Знаешь, Джимми собирается жениться, а он работает на верфи в Хебберне, а Шилдс ближе к Хебберну, чем Гейтсхед, поэтому она предложила сдать ему в аренду дом до тех пор, пока он мне самому не понадобится. А к тому времени они найдут себе собственное жилье. И я сказал ей, что мне это подходит.

Эмили перегнулась через стол и сказала с радостным и оживленным выражением на лице:

— Послушай, папа, что я тебе скажу. Я устрою себе два выходных дня на следующей неделе, и мы с тобой проедемся туда.

— Это было бы здорово, девочка! Как это было бы здорово!

— Прекрасно. Как насчет следующей среды? Мы встретимся у тети Мэри и поедем домой... Я теперь могу думать о нашей квартире, как о доме, и я переночую там, а потом мы с тобой прогуляемся по Шилдсу и Джэрроу, потом поплывем по реке в Ньюкасл.

Джон Кеннеди многозначительно посмотрел на дочь и сказал:

— Хорошо, мы сделаем это, если я не загуляю.

— Знаешь, не надо загуливать. Говорю тебе, — девушка шутливо погрозила ему пальцем, — держи руки подальше от карманов... Итак, договорились. В следующую среду у тети Мэри.

Джон Кеннеди откинулся на спинку стула и оглядел комнату. И, словно эта мысль только что пришла ему в голову, он спросил:

— А где же он?

— Он пошел собирать дрова и должен скоро вернуться. Это целая проблема - поддерживать огонь в очаге. Хочешь еще чашку чаю?

Отец поднялся со стула, подошел к двери в спальню, открыл ее и заглянул внутрь. Потом, снова взглянув на дочь, сказал:

— Заставлено тут у вас.

— Да, мы привезли больше мебели, чем нужно. Я полагаю, что это я... я виновата. Это я выбирала вещи. Я считала, что все это принадлежит ему. Среди мебели есть совершенно особенные предметы.

Он вернулся к очагу, улыбаясь ей:

— Сначала вам нужно было пристроить еще две комнаты, чтобы разместить все это. Здесь хватит мебели, чтобы обставить двухэтажный домик.

— Я уже подумывала об еще одной комнате, типа пристройки с односкатной крышей, — ответила Эмили. — Теперь, когда земля расчищена и у нас ее вполне достаточно, мы можем этим заняться. Придется только навозить камней, приобрести штукатурку и несколько балок.

Через минуту Джон Кеннеди посмотрел на часы и тихо заметил:

— Его долго нет.

Да, девушка тоже так думала, Лэрри не было уже два часа.

— Я посмотрю, возможно, он уже вернулся, он может быть под навесом для дров.

Эмили пересекла моечную, вышла через заднюю дверь и побежала по тропинке. Через ворота по крутому склону. И она увидела его. Лэрри тянул за собой тележку с дровами, но дров было не так уж много. Эмили помахала ему, когда он был еще довольно далеко, а потом побежала навстречу.

— Что случилось?

Берч остановился и ждал, когда она подойдет.

— Ничего. Во всяком случае, ничего плохого. У нас гость. — Девушка увидела, как его лицо застыло, и поторопилась добавить: — Это... это мой отец; он вернулся из плавания. Он просто хотел повидаться со мной.

— Твой отец?

— Да, у меня есть отец. — Эмили рассмеялась. — Я же говорила тебе, что он в плавании. Ты думал, что я сочиняю? Просто он был в плавании дольше, чем всегда.

— Как же он узнал, где ты?.. Ох... ох... — Берч закрыл глаза и кивнул: — Твоя тетя Мэри.

— Да, моя тетя Мэри. — Ее лицо вытянулась, когда она повторила его слова, а потом она спросила: — Ты что, не хочешь войти?

— Он хочет меня видеть?

— Конечно, он хочет тебя видеть.

— Зачем? Чтобы врезать мне?

— Не будь глупым.

— Я живу с его дочерью... или его дочь живет со мной.

Эмили глубоко вздохнула.

— Ты идешь? А то ему скоро нужно уходить.

Девушке показалось, что Лэрри хотел остаться там, где стоял, поскольку он даже не пошевелился по крайней мере в течение минуты. Только когда она уже собиралась заговорить, он потянул веревку и пошел вперед.

Во дворе он почистил одежду, говоря:

— Не могу же я появиться в таком виде.

— Не глупи, ты рабочий человек. Я имею в виду, что ты не можешь работать в своей лучшей одежде.

Берч сурово покосился на нее, а потом кивнул и сказал:

— Да, ты права, ты всегда права, я рабочий человек.

Когда Эмили входила впереди него в дом, она молилась, чтобы Лэрри не начал задаваться перед ее отцом, поскольку ее отец быстро замечал такие вещи.

На кухне мужчины пристально посмотрели друг на друга. Первым заговорил Джон Кеннеди. Он внимательно оглядел друга своей дочери и, прежде чем тот успел открыть рот, составил о нем свое мнение. А теперь он сказал следующее:

— Ну вот, я ее отец. Как вы, наверное, знаете, я был в море более двух лет. Если бы я не ушел в море, то сейчас ее бы здесь не было. Но я полагаю, что такова жизнь.

— Она свободна и может уйти, когда захочет. — Лицо и голос Лэрри были напряженными.

— Я бы сказал, что это легче сказать, чем сделать. В любых связях замешаны чувства. Не нужно быть образованным человеком, чтобы понять, что чувства сильнее уз, связывающих людей. Но, как она это сказала бы, она постелила себе постель и хочет в ней спать. Вот я вам сейчас скажу, и я не думаю, что говорю это не к месту или слишком быстро, поскольку мы видим друг друга всего несколько секунд, но я все же скажу, что, каким бы человеком вы ни были, вы забудете прошлое и женитесь на ней! Она стоит того! И я говорю это не только потому, что она моя девочка. Любой, у кого есть глаза, признает, что Эмили заслуживает большего, чем быть женщиной на содержании.

— О папа, папа! Пожалуйста; я же говорила тебе.

— Да, девочка, да. — Он повернулся к ней, кивая головой. — Ты сказала мне, но я должен был высказаться! Для этого я и пришел! Теперь передай пальто и шапку. Мне пора идти.

— О папа! Пожалуйста.

— Давай же, девочка. Передай мне их.

Прежде чем взять в руки вещи отца, девушка посмотрела на Лэрри. Его лицо было почти алым, прищуренные глаза потемнели. Он был в бешенстве, точно так же, как раньше, когда он выходил из комнаты над кухней после того, как она ругала его.

Эмили почти впихнула пальто в руки отца, но тот не торопился, медленно натянул его и аккуратно застегнул каждую пуговицу, а затем взял у нее шапку. Последний раз посмотрев на Лэрри, он сказал:

— Как я понял, она находится здесь в качестве бесплатной прислуги, временной жены и помощника на ферме - все вместе! До этого она получала зарплату. До этого у нее был шанс стать уважаемой женой и матерью. А что у нее сейчас? Вы можете уйти в одно прекрасное утро и не вернуться, а что будет с ней? Отверженная женщина! И какой у нее будет выбор? Они питаются отбросами. Я знаю... я путешествовал, я видел жизнь, и я знаю... Я считаю вас скотиной, мистер, и говорю вам это в лицо! — С этим он повернулся и вышел.

Эмили крепко зажмурила глаза, а ее ногти впились в ладони. Девушка боялась смотреть на Лэрри. Схватив свою шаль со спинки скамейки, она побежала за отцом; и ей пришлось догнать его, потому что он уже спускался с холма.

— Папа, о, папа! — Она схватила его за руку.

— Не надо, девочка, я должен был сказать. Я собирался это сделать. Поэтому я и приехал. И я скажу тебе вот что, девочка. — Он так резко остановился, что Эмили натолкнулась на него, а он ухватил ее за руку и приблизил к ней лицо. — Он мне не понравился. Он ничтожество, он сопляк... и ничто. Да-да, можешь трясти головой, но я знаю мужчин. Я общался с людьми разного уровня, и я повторяю, что он - ничтожество.

— Ты даже не дал ему возможности, папа, ты даже не дал ему и рта раскрыть.

— Мне не нужно было, все написано на его лице, понятно из всего его вида. Я встречал таких раньше. Они могут быть хорошими товарищами, пока все идет гладко, но когда дело доходит до борьбы с трудностями... Боже! Они убегают. А из того, что я уже слышал о нем, я могу сказать, что он убежит. Почему он не остался и не предъявил свои претензии? Любой другой на его месте сделал бы так.

— Ты не понимаешь, папа. Ты не понимаешь. — Эмили заплакала.

— Я все хорошо понимаю, девочка. — Его голос потерял суровость. — Я сказал там, в доме, что чувства сильнее уз. Ты никогда не увидишь его таким, какой он есть, потому что любишь его. И если ты решила провести остаток своей жизни с ним... ну что ж, ты просто слепа. Но не думай, что я и все остальные слепы... Счастливо, девочка. — Он опустил голову и плотно закрыл глаза, а она обняла его и пробормотала: — Прости. Папа, прости.

— Не ты должна просить прощения, девочка, а я. Мне нужно было найти работу на берегу и присматривать за вами. Ваша мама умоляла меня в течение многих лет найти работу на берегу, но проклятое море впиталось в мою кровь, у меня земная болезнь точно так же, как у других - морская. Я никогда не бываю счастливым, если не чувствую качку под подошвами моих башмаков. Такой уж я уродился. — Он потер лицо ладонью и пошел дальше. А она продолжала идти рядом с ним, пока они не дошли до дороги, где она сказала:

— Повозка приедет только через час.

— Там дальше есть деревня, — ответил он, — я пойду туда и найду, где можно что-нибудь выпить. А потом отправлюсь к тете Мэри.

Отец и дочь стояли и смотрели друг на друга, пока он не спросил:

— Так что, следующая среда отменяется?

— О нет, папа! Я буду ждать ее с нетерпением!

— Хорошо. — Он наклонился и нежно ее поцеловал, а Эмили снова обняла его за шею. Но через мгновение он оттолкнул ее от себя и быстро пошел в направлении деревни.

Девушка смотрела отцу вслед, пока он не скрылся из вида; она развернулась и побежала через рощицу, мимо моста и вверх по холму, не прекращая движения, пока не забралась наверх. А там остановилась, стараясь отдышаться. Потом снова побежала, спустилась с другой стороны холма, пробежала через ровную местность и взобралась на холм к коттеджу.

Тяжело дыша, Эмили вошла в дом, но замерла в дверях, поскольку в кухне ждал ее Лэрри.

Девушке показалось, что он даже не сдвинулся с места, где стоял, когда ее отец высказывался. Она стянула шаль с плеч, закрыла дверь и повесила ее на крючок, потом повернулась к нему и сказала:

— Мне очень жаль.

— Почему ты не ушла с ним?

— Не глупи. — Эмили медленно отвела от него взгляд и пошла к очагу. Он вдруг закричал:

— Не надо мне говорить, чтобы я не глупил! С кем, ты думаешь, ты разговариваешь?

Девушка смотрела на Лэрри, ожидая, когда он добавит: «Ты забываешься». Но вместо этого он сказал:

— Ты обращаешься со мной, как с больным. Единственное, что ты можешь сказать, это «не глупи», «забудь об этом» или какую-нибудь рассчитанную на дешевый эффект подходящую фразу из твоей книжки. Теперь еще объявляется твой папаша и смотрит на меня так, будто ненавидит меня со всеми моими потрохами, и не дает даже рта раскрыть, а ты говоришь «не глупи»!

— В конце концов, он имел на это право, — закричала Эмили в ответ. — Ты вошел и встал с таким видом, будто... будто ты все еще хозяин имения, а он - проситель! Но ты больше не хозяин имения. И да... да, ты болен! В некотором смысле ты болен, и говорю тебе это прямо! Ты болен от страха, ты боишься того, что скажут о тебе люди. Ты боишься собственной тени. Ты не можешь забыть, что тебе не удалось сделаться кем-то, занимающим более высокое положение...

Когда последние слова сорвались с ее губ, Лэрри подскочил к ней, а она воскликнула:

— Не смей! Ты не посмеешь сделать это второй раз. — Она подняла и откинула голову, кожа на ее подбородке натянулась, когда девушка на секунду сжала губы. — Только попробуй сделать это еще раз, и ты останешься один, совсем один! Я простила это тебе в первый раз, потому что ты был пьян, но больше никогда не прощу. Больше ни один мужчина не посмеет ударить меня! Я поклялась себе в этом в тот день, а теперь повторяю свою клятву. Только замахнись на меня, и я возьму в руки первую попавшуюся вещь и запущу в тебя. Я сделаю то, чему ты меня учил в обращении с ней, но на этот раз я не буду притворяться. Я предупреждаю тебя, я честно предупреждаю тебя. — Эмили огляделась, словно в поисках нужного предмета. Но, услышав, как он дышит, хрипло и со свистом, она снова взглянула на Лэрри и увидела, как он прилагает все усилия, чтобы сдержаться. Эмили заметила, что его грудная клетка расправилась так, что расстегнулись пуговицы его жилета. Потом он резко отвернулся и вышел, а она осталась стоять, опустив голову на грудь, спрашивая себя, почему же она осталась с ним. Почему? Почему?

Весь боевой дух мгновенно покинул Эмили, ее ноги подкосились, и она ухватилась руками за стул. Посидев около минуты, девушка сказала себе: «Тебе не надо было упрекать его. Он не может забыть своего падения». И, подумав так, Эмили поняла, почему осталась.

Глава 3

— О! Как здорово, что вы оба здесь, у меня. — Тетя Мэри широко раскинула руки, глядя на своего брата и Эмили, сидящих за противоположным концом стола. — Не кажется ли вам, что для такого случая необходимо нечто более крепкое, чем чай? Почему бы тебе не выскользнуть из дома и не сбегать за бутылкой, Джон?

— Нет-нет, папа. — Эмили не дала отцу подняться. — Послушайте, — она погрозила пальцем тете Мэри, — мы собираемся ехать в Шилдс, и впереди у нас длинный день. Если он начнет выпивать так рано, то... — Она скосила глаза на отца, а он засмеялся и сказал:

— Наверное, ты права, девочка, но у меня пересыхает во рту при мысли о выпивке... Давай, Мэри. Разливай свой перестоявший чай.

— Мой чай никогда не перестаивает, дорогуша Джон, ты это прекрасно знаешь; перекипяченный, да. — Напустив на себя важность, она кивнула ему. — Но никогда не перестоявший.

Когда взрыв хохота затих, Мэри разлила чай по кружкам и, усевшись за стол, внимательно посмотрела на Эмили:

— Я знаю, что там, наверху, ветер достаточно силен, чтобы выдуть из тебя легкие, но он недостаточно сильный, чтобы прибавить цвета твоим щекам. Что случилось? Слегка приболела? Ты выглядишь как чахоточная дама.

— Я простудилась, тетя Мэри.

— Что! Да только в прошлый раз, когда ты навещала меня, ты сказала, что невозможно простудиться там, наверху. Ты сама сказала, что ветер, дующий в тех местах, оказывает такое же действие на простуду, как то самое средство, которое используют для лечения детей и от чего я отказалась, со странным названием, которое я и вспомнить-то не могу. Ну я тебе говорила о том докторе, который хотел дать его детям от ветрянки, помнишь? А ты сказала, что ветер на ваших холмах точно так же действует на простуду. — Мэри Сатерн теперь обращалась к брату с таким непреклонным выражением на лице, какое смогла изобразить, и заявила: — Доктор или нет, но я выставила его за дверь почти пинком под зад. Он не будет вкалывать моим детям какую-то навозную жижу, хоть и от ветрянки. Я сказала ему, что у меня одно лекарство от всех болезней, начиная от дифтерита и кончая хвастовством, - это пар из чайника. Я всегда их вылечивала... Интересно, что еще они придумают? Оставьте нас в покое, — сказала я ему, — и мы выкарабкаемся... и будем радостно вилять хвостами. — Она пропела последние слова, и все они снова расхохотались.

Так продолжалось в течение всего следующего часа, пока Эмили с отцом не расстались с Мэри, все еще смеясь, и не пошли на станцию, чтобы сесть в поезд, идущий в Шилдс.

Когда они проехали Джарроу, Эмили, глядя вдаль из окна на три улицы и два ряда домов, составлявшие поселок Ист-Джарроу, который располагался по берегам небольших болотистых ложбин Джарроу, каменный мост и церковь Саймондсайта, находившиеся поближе к железной дороге, вдруг почувствовала такую всепоглощающую тоску по дому, что повернулась к отцу и сказала:

— Папа, давай сойдем в Тайн-Док.

— О да, конечно, если ты этого хочешь. Но почему? Ты хочешь снова пройти под арками? — Он рассмеялся.

— Не столько под арками, сколько по Тортон-авеню и на Пайлот-Плейс. Мне так хочется все это снова увидеть.

— Ну, девочка, это желание легко исполнить. Вот мы уже въезжаем в тоннель.

Когда они сошли с поезда на станции и вышли на Хадсон-стрит, Эмили на мгновение остановилась и огляделась. Ей казалось, что она была в отъезде, да еще в чужой стране, уже много лет и только что ступила на родную землю.

Они пошли по Док-Бэнк мимо такой знакомой группы мужчин, стоящей возле оград и стен контор доков в ожидании человека, вроде Сепа, который должен направить их на работу на один из кораблей. Она почувствовала, как комок подступил к горлу, когда пересекала свободное пространство между шлагбаумом и воротами доков. Затем они пошли по Тортон-авеню и через некоторое время увидели саму реку.

День был хмурый. Небо казалось низким, как это часто бывает в этой части страны в это время года. Вода в реке была похожа на расплавленную сталь; только когда нос какого-нибудь корабля вспарывал ее, она поднималась и меняла цвет и на ней появлялась белая пена. Но потом, когда корма корабля исчезала в стороне, вода возвращалась на место и, слегка покачиваясь, снова принимала прежний стальной вид.

Они пошли дальше вдоль реки, пока не достигли Пайлот-Плейс. Напротив дома номер 6 Эмили остановилась. Здание выглядело все так же, только на окнах появились полотняные занавески вместо кружевных, которые были, когда она здесь работала. Эмили заметила, что порог не был вымыт, она предположила, что его не трогали целую неделю.

— Идем, девочка. — Джон потянул ее за руку; потом внимательно вгляделся в ее лицо и начал уговаривать: — Ну же, идем. Давай. Потерянного не воротишь. Время, когда ты здесь жила, уже прошло, девочка, и никогда не вернется.

Она медленно повернулась и пошла рядом с отцом в направлении Лоу. Прошло некоторое время, прежде чем девушка заговорила, да и то говорила Эмили больше с собой:

— Это неправильно, что мы не можем осознать, когда мы счастливы; это были лучшие дни в моей жизни.

— Не говори ерунду, девочка. Пойдем, забудь об этом; у тебя впереди большая жизнь. И вот что я тебе скажу. — Слегка смущаясь, Джон Кеннеди взял ее под руку и притянул поближе к себе. — Тебе не придется заканчивать свои дни на том проклятом холме, о нет! Я вижу дальше моего носа. Более того, я всегда чувствую, когда с грузом что-то не так. Я полагаю, что это инстинкт. Он всегда был у меня. Даже когда я еще работал кочегаром. Но в последние годы, когда я больше не торчал в трюме и много и подолгу общался с людьми, то, понимаешь, Эмили, — он прижал ее руку к себе, — тогда-то и узнал людей. Именно тогда, когда ты живешь с ними бок о бок долгое время и некуда пойти, чтобы избавиться от их общества, ты и узнаешь людей. И я знаю людей. И я знаю, что я говорю. И я снова повторяю, что ты не закончишь свою жизнь там, на холме!

— Не надо, папа, не надо об этом.

— А я не об этом, девочка, я только пытаюсь тебя успокоить. Вот о чем еще я думал. Я сделал ошибку, сдав дом Джимми. Если бы тогда я знал столько, сколько знаю сейчас, то понимаю, что ты могла бы вернуться и жить там, и взять к себе Люси.

— Нет-нет, папа! Но в любом случае, спасибо. Но я бы никогда не стала жить там. И я не привезла бы сюда Люси, ведь она, похоже, нашла себя. Судя по всему, она чувствует себя лучше, чем когда-либо. Нет, папа, — она улыбнулась ему, — все идет своим путем. И послушай. — Эмили развернула его так, чтобы видеть его лицо. — Перестань беспокоиться за меня. Я достаточно взрослая, чтобы самой о себе позаботиться. И как сказала бы тетя Мэри, я не настолько глупа, хоть и выгляжу, как кочан капусты.

— Ох уж эта тетя Мэри! Вот это человек! Она и труп заставит смеяться. — А потом спросил: — Куда бы ты хотела пойти для начала, в наш дом?.. Я сделал там уборку, насколько смог. Элис Бротон и ее приятель разобрали мебель почти на кусочки, но там чисто. Или мы можем пойти туда, за рынок, и полакомиться черным хлебом с мидиями.

— О да, папа, да, с удовольствием! Я часто проходила мимо, но никогда не заходила внутрь... Ой, с удовольствием!

— Тогда пошли, девочка, давай развлекаться.

На следующее утро их планы на день были неожиданно нарушены, когда в восемь часов глубокий и крепкий сон Джона был прерван стуком в дверь. Он открыл ее и увидел одного из своих сослуживцев, который сообщил ему, что команда должна отправляться в это самое утро, поскольку их корабль переводится в лондонские доки, чтобы забрать груз.

Когда отец вернулся, Эмили ждала его, и, когда он сообщил новость, на ее лице появилось разочарованное выражение.

— Ладно, папа, не волнуйся, по крайней мере за меня. На корабле ты будешь чувствовать себя более счастливым, ведь правда?

— Да, девочка, думаю, что ты права. Да, так оно и есть.

— Тогда давай позавтракаем, и можешь отправляться.

— А как же ты?

— Я? — Девушка немного подумала. — А я сделаю то, что обещала себе многие годы, — поеду и поброжу по Ньюкаслу Тетя Мэри часто рассказывает о том, какие там хорошие магазины. И я куплю все, что захочу.

— Правильно, так и сделай. И я дам тебе кое-что, что поможет тебе в этом.

— Не надо.

— Нет, надо.

— Ну папа!

— Ну Эмили!

Они рассмеялись; затем девушка неожиданно перестала смеяться и бросилась к отцу, а он крепко прижал ее к себе.

Попрощавшись с отцом в половине десятого, Эмили не стала задерживаться в доме по многим причинам. Не только потому, что ей все еще чудился запах Элис Бротон, но, хоть ее отец и сделал все, что мог, чтобы навести там порядок, ей все равно казалось, что в комнатах грязно. Кроме того, были еще соседи. Девушка знала, что к этому моменту уже вся улица знает о том, что она вернулась. Она обязательно станет объектом их интереса. Разве о ней не писали в газетах? Более того, Эмили совершенно не удивилась бы, если бы узнала, что им уже известно о том, что она живет с неудачником. Поэтому в половине одиннадцатого Эмили уже ехала в поезде, который направлялся в Ньюкасл.

Сегодня погода была приятной. Светило солнце, и практически не было ветра. Девушка почувствовала необыкновенное удовольствие ходить, не борясь с порывами ветра. Кроме того, в Ньюкасле было на что посмотреть: здания, церкви, памятники. Ничего подобного она раньше не видела. Как это ни странно, Эмили даже была немного сбита с толку тем, что Ньюкасл выглядит настолько интереснее, чем Шилдс. Но все же Шилдс был родным и довольно уютным городом. Ньюкасл большой, просто огромный город.

Вон памятник на той колонне. На ней написано «Граф Грей». А еще Королевский театр и Грей-стрит. А крытые рынки! Просто потрясающе! Кроме того, девушка была потрясена размером и великолепием здешних магазинов.

К часу дня она слегка натерла ногу и стала бродить по боковым улицам, ища какое-нибудь недорогое местечко, где можно посидеть и перекусить.

Эмили шла по одной из таких улиц, где магазины были поменьше и в основном торговали украшениями и одеждой. Среди них она увидела надпись «Ресторан» над очень неприхотливой витриной. На окне висела кружевная занавеска, поэтому девушка не могла видеть, что находится внутри. Но это был ресторан, место, где она могла перевести дух и поесть. Сразу же после того, как Эмили закрыла за собой дверь и к ней подошел «джентльмен» в черном костюме, девушка поняла, что допустила ошибку.

«Джентльмен» оценивающе посмотрел на нее, и она молча ответила на его взгляд. Затем он произнес:

— Проходите сюда, мадам. — Он поклонился ей, будто она была важной персоной, а она постаралась высоко держать голову и, выпрямив спину, пошла за ним мимо небольших столиков, за которыми сидели, главным образом, мужчины.

Официант, а это, как она теперь поняла, был именно он, отодвинул стул, стоявший у небольшого столика в углу, и предложил ей сесть. Потом расстелил на ее коленях салфетку и передал ей большую сложенную карточку.

Эмили в нее заглянула. Там перечислялись предлагаемые блюда. Начинался список с жареного филе. Девушка сделала вид, что просматривает весь перечень блюд, а сама подумала, что это как раз такое место, которое Лэрри с удовольствием посетил бы, даже если бы чувствовал неловкость. Но Рон чувствовала бы себя здесь как дома. Эмили слегка сглотнула, посмотрела на официанта и сказала:

— Я бы хотела заказать жареную говядину.

— Не хочет ли мадам начать с супа? А филе палтуса просто великолепно сегодня.

Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Я закажу суп, но, пожалуйста, никакой рыбы.

— Очень хорошо, мадам. Может... может быть, мадам закажет немного вина?

Она открыла рот, чтобы повторить слово «вино», но закрыла его и слегка покачала головой:

— Нет. Спасибо...

Пока Эмили ела то, что ей подавали, она сконцентрировала взгляд на еде. Девушка осознавала, что ее ногти стерты до мяса, а руки настолько загрубели, что все это официант не мог не заметить, но все же он продолжал обращаться с ней так, будто она была настоящей леди.

Эмили была рада, что надела новое пальто, купленное ей Лэрри. Она вышла в нем впервые. А ее шляпка была простой, но выглядела вполне достойно.

Дважды, когда девушка поднимала глаза от еды, она ловила взгляд джентльменов, сидевших за соседними столиками. Два слабо улыбнулись ей. Один из них слегка поклонился Эмили, когда она случайно взглянула на него во второй раз, и она неожиданно почувствовала, что краска заливает ее лицо, и подумала, что, наверное, стала совсем пунцовой.

Когда девушка кончила обедать, официант принес ей счет. Она чуть не вскрикнула, увидев цифры - семь шиллингов и шесть пенсов. Семь шиллингов и шесть пенсов! У их мамы было не больше денег, чтобы кормить семью в течение недели. Да, она поступила как дура, когда вошла сюда... Нет, это не так. Почему бы ей не посетить подобное место? Почему бы и нет? Она знала, как вести себя. Она умела пользоваться ножом и вилкой, ведь она часто накрывала на стол. Единственное, чего она не умела, - это правильно говорить, но если очень захотеть, то можно и этому научиться. Поэтому она не будет говорить себе, что поступила неправильно, когда вошла сюда. И хотя она больше никогда не собирается платить за обед семь шиллингов и шесть пенсов, сейчас она это сделает, и сделает, как полагается.

Эмили достала из сумки полсоверена, которые ей дал отец, и положила монетку на поднос со счетом. Официант унес его, потом вернулся и передал ей поднос со сдачей — двумя шиллингами и шестью пенсами.

Он наверняка ожидает, что ему дадут шиллинг в качестве чаевых; кто-то более жадный даст шесть пенсов. Эмили взглянула на официанта, улыбнулась ему и мягко оттолкнув поднос, сказала:

— Пожалуйста, оставьте это себе.

Она ощутила, как тепло разлилось по ее телу, когда увидела, как брови официанта слегка поползли вверх, что полностью компенсировало девушке ее экстравагантный поступок, а когда его лицо расплылось в широкой улыбке и он мягко, но прочувствованно сказал:

— Спасибо... спасибо, мадам, — ее охватило чувство, похожее на восторг.

После того как Эмили застегнула пальто и взяла сумку, он протянул руку и поддержал ее под локоть, помогая встать со стула, затем пошел впереди нее к двери, лавируя между столиками, а там, низко поклонившись ей, он сказал:

— Приятного дня, мадам. Надеюсь, что вы снова нас посетите.

Эмили слегка кивнула ему головой и вышла на улицу. Девушка высоко держала голову, но ее колени дрожали. Только что с ней обращались, как с герцогиней. Впервые кто-то прислушивался к ней. О конечно, был еще Сеп, но это было немного другое. Все дело в деньгах. Деньги заставляют людей уважать тебя. «Не всегда. Не всегда». Эти слова громко прозвучали в ее голове, когда Эмили вспомнила, что все деньги, которыми Лэрри когда-то владел или думал, что владеет, не принесли ему уважения. Нет, она не будет сейчас углубляться в это. Но там, в ресторане, с ней обращались так, как никогда раньше. Более того, девушка ощущала внутреннюю радость, а это чувство не приходило к ней слишком давно.

Ей хотелось прыгать, Эмили снова почувствовала себя молоденькой девушкой. «Нет, не девушкой, — внутренне посмеялась она над своими мыслями, — а молодой женщиной... леди». «Мадам»... только подумать, что ее называли «мадам»!

Она глубоко вздохнула и опустила голову. Эмили так хотелось поговорить с кем-нибудь, описать всю сцену с той минуты, когда она переступила порог... да еще в этих ботинках. Девушка посмотрела на свою обувь. Заметил ли официант ее ботинки? Он наверняка заметил ее руки. А те мужчины, они сидели и улыбались ей. Они заметили ее.

Уже давно Эмили не чувствовала себя такой хорошенькой. Один или два раза Лэрри сказал, что она красива. Но это не имело значения, ведь она хотела услышать от него, что он любит ее. Но сейчас девушка чувствовала себя красивой.

Эмили остановилась перед витриной какого-то магазина ближе к концу улицы. Это был ювелирный магазин. Она увидела свое отражение на фоне большого квадрата из черного бархата, лежавшего на приподнятой с одного конца полке в центре окна. И отражение подтвердило ей, что сейчас она действительно была красива.

Но когда Эмили вгляделась в черный бархатный квадрат, улыбка медленно сошла с ее лица, ее глаза сощурились. Она так наклонилась вперед, что ее нос прижался к стеклу. Этого не может быть! Этого не может быть! Но это было. Двух таких вещиц быть не могло. Там лежали ее часы, часы, которые мистер Тутон продал для нее. Вот они лежат. Но неужели она сходит с ума? Наверное, или освещение спутало цифры. Она повернула голову набок, и одна сторона ее носа была почти полностью прижата к стеклу... Четыреста двадцать пять гиней!

Нет, нет, скорее всего, это не ее часы. Но это ее часы. Ее. Вот он красный камень в верхней части часов, возле булавки, и белые камушки, идущие вниз с каждой стороны золотой полоски, и голубые камушки в центре, и камушки меньшего размера вокруг циферблата. Девушка смотрела на эти часы каждый вечер и каждое утро, с тех пор, как Сеп оставил их ей. Это были ее часы.

Эмили стояла, выпрямившись, и качала головой. Ей было плохо. Что делать? Что можно сделать? Если она войдет в магазин и расскажет им свою историю, то что они на это скажут? Они спросят, как подобные часы попали к ней? Часы, стоящие четыреста двадцать пять гиней. Тогда ей придется рассказать о Сепе и о том, как они попали к нему, а они скажут, что он их украл.

Эх, мистер Тутон, мистер Тутон.

Девушка почувствовала внутреннюю боль. Она доверилась мистеру Тутону; она думала, что он честный человек, хороший человек. Теперь Эмили поняла, почему он ушел из фирмы и переехал. О да, да. Неужели в мире нет честных людей? Есть ли в мире хорошие люди? О! Она повернулась к витрине и положила на нее ладони, а сама продолжала шептать: «Это мои часы, мои часы».

Эмили услышала, как рядом с ней звякнул колокольчик, когда открылась дверь магазина, и быстро повернула голову. Она взглянула на мужчину, который внимательно смотрел на нее. Это был тот, из большого дома.

Тут же, словно только и ждала его, будто он только на минуту оставил ее, чтобы зайти в магазин, она заговорила с ним, вернее затараторила, показывая на черный бархатный квадрат и предмет, лежащий на нем.

— Посмотрите на это! Видите это? Четыреста двадцать пять гиней. Это мои часы. Это мои часы! — Ее голос стал громче.

Николас Стюарт встал рядом с ней и посмотрел на часы. Потом он взглянул на нее и спросил:

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Да, да. Со мной все в порядке, но вот эти часы - мои.

Мужчина взял ее за руку, пытаясь оттащить от витрины, но девушка вырвала ее у него и, обратившись к знакомому, сказала:

— Я не свихнулась! Я не сошла с ума! Это мои часы! Я дала их мистеру Тутону, чтобы он их продал для меня. Он был клерком стряпчего, который вел ваши дела и дела Лэрри. Он приехал в качестве судебного пристава и наблюдал за всем, пока Лэрри не покинул дом. Он показался мне хорошим человеком. — Она замолчала и медленно качала головой, не говоря ни слова. Потом сделала глубокий вдох и продолжила: — По крайней мере... по крайней мере, я так думала. Я знала, что часы очень ценные, и попросила его продать их для меня, потому что, ну вы понимаете, если бы я пошла продавать их... О, — она быстро затрясла головой, — это длинная история. Но он послал деньги моей тете Мэри. Он прислал мне двадцать фунтов. Тутон написал, что это все, что он за них выручил. И... и потом он оставил фирму и убежал, уехал... — Ее голос затих.

Теперь мистер Стюарт смотрел на девушку по-другому, затем повернул голову и внимательно посмотрел на часы, лежавшие на черном бархате. Она схватила его за руку и спросила:

— Вы мне верите?

— Да-да. — Его тон был резким, глаза серьезными. — Да-да, я верю вам. Но идемте... идемте, давайте найдем какое-нибудь место, где можно посидеть и поговорить. Дальше по улице есть ресторан.

Когда Стюарт хотел взять ее под руку, Эмили оттолкнула его руку:

— Нет-нет. Я только что была там, мне хотелось есть.

— О! — На его лице отразилось легкое удивление. — Тогда тут недалеко есть церковный двор со скамейками за церковью, пойдемте туда.

Мужчине пришлось почти оттащить Эмили от витрины, и, когда они дошли до скамейки за церковью и устроились на ней, девушка наклонилась вперед, положила руки на колени и, крепко сжав их, сказала:

— Дело не только в часах. Дело еще и в нем. Так поступить со мной! А мне он нравился. Я думала, что он очень хороший человек.

— Возможно, он сам очень нуждался в деньгах. Никогда не знаешь, как сам поступишь в подобной ситуации.

— Вы на его стороне? — Она свирепо посмотрела на него.

— Нет-нет, я не на его стороне. И если бы он был сейчас здесь, то я бы выбил из него все деньги, которые он получил за часы, хотя, — Стюарт покачал головой и устало улыбнулся, — я поклялся, что никогда снова не подниму руку на человека до конца своей жизни. Однако, как я и сказал, когда тебя вынуждают...

Эмили отвернулась и снова стала смотреть на свои руки, повторяя:

— Четыреста двадцать пять гиней.

— Он не получил за них таких денег; ювелиры хотят получить приличную прибыль, особенно когда покупают такую необычную вещь. Не каждый может позволить себе купить часы за четыреста двадцать пять гиней. Хотя в Ньюкасле есть несколько очень богатых людей, и, без сомнения, их жены одеваются великолепно, но не думаю, что в их привычках выбрасывать деньги на карманные часы.

— Какие часы?

— Карманные, они так называются - карманные часы.

— О! — Она покачала головой.

— Не расскажете ли вы мне, как они попали к вам? — Он говорил тихим голосом.

Эмили не сразу ответила, а сначала выпрямилась и откинулась на спинку скамьи. Потом медленно и без выражения рассказала историю про Сепа и часы. Стюарт выслушал рассказ от начала до конца, не перебивая. Когда он заговорил, то заговорил вовсе не о часах.

— Этот Сеп, он, наверное, очень хорошо к вам относился.

Сеп? Эмили бросила взгляд на собеседника, потом перевела его на опору из серого камня, пристроенную к стене в дальнем конце тропинки, возле которой они сидели, и странным образом она напомнила ей Сепа, потому что Сеп был сильным. Он бы всегда поддерживал ее, и ей бы это нравилось, с Сепом она бы чувствовала себя защищенной. Даже в полной мере узнав, что значит замужество, она все равно была бы по-своему счастлива, ощущая его силу. Сейчас она могла рассчитывать только на себя. И ей нужны были все ее силы, чтобы поддерживать их обоих.

— Он был хорошим человеком, — ответила она, — заботливым. Понимаете, что я имею в виду? — Эмили снова взглянула на Стюарта. — Он был намного старше меня, ему было тридцать пять лет.

— Тридцать пять. Ужасный возраст!

Она увидела, что он улыбается, и, улыбнувшись в ответ, сказала, запинаясь:

— Ну, это был хороший возраст.

— Вы так думаете?

— Он мог бы быть моим отцом.

— Я тоже.

Ее глаза слегка расширились:

— Неужели вам тридцать пять?!

Он снова рассмеялся:

— Мне почти тридцать пять.

— Ну, вы выглядите моложе. А после того, через что вы прошли...

Эмили закусила губу и покачала головой, потом посмотрела на Стюарта извиняющимся взглядом, но в его глазах она заметила грусть.

Прошло, наверное, около полуминуты, прежде чем он тихо сказал:

— Вы первая, кто попытался напомнить мне о времени, проведенном мной в тюрьме...

— Я сожалею.

— Пожалуйста... пожалуйста, — Стюарт протянул руку и коснулся ее руки, — не сожалейте. Это все равно, что открыть дверь комнаты, которая была закрыта много лет, и впустить в нее немного воздуха. Когда люди не говорят это вслух, но выражают это взглядом, как люди в деревне и в округе, — он медленно покачал головой, — у меня возникает ощущение, что я все еще расплачиваюсь за содеянное. Это даже хуже, чем сидеть в тюрьме, потому что там не всегда было плохо, по крайней мере для меня. Я думаю, что я выработал свое отношение к жизни и прочим вещам, которое помогло мне продержаться там. Для многих все было по-другому. — Он очень медленно покачал головой и повторил: — О нет, для многих все было по-другому.

Эмили вдруг осознала, что его рука все еще лежит на ее руке. Девушка знала, что нужно, чтобы он убрал свою руку, потому что они сидели здесь у всех на виду. Хотя это был тихий уголок церковного двора, они все равно были на виду у всех. Люди проходили по дальней части тропинки. Но она не пошевелилась. Что-то в его лице, в его глазах заставило ее оставить все, как есть.

Стюарт продолжал говорить, но она пропустила часть его рассказа, ее мысли остановились на их руках. Но теперь Эмили сосредоточила все свое внимание на том, о чем он говорил, поскольку речь шла о Лэрри...

— Из нас двоих, как я уже сказал, ему досталась худшая доля, из всего, что я слышал и смог сопоставить, она устроила ему адскую жизнь... да и вам тоже.

— С ней было нелегко и... и, хотя она была вашей женой, я должна сказать, что она была плохой женщиной.

— Она была плохой женщиной, вы совершенно правы; а горечь сделала ее еще хуже. После того, что случилось со мной, я ее больше не видел. Видя меня сейчас, вы можете сказать, что она все мне компенсировала в конце своей жизни, но вы ошибаетесь. То, что она сделала, она сделала, чтобы насолить Берчу. Что касается меня, то она оставила мне хромое наследство, только и всего.

Николас Стюарт замолчал, а Эмили увидела, как его тонкие губы сжались в еще более тонкую линию. Девушка подумала, что у него красивый рот и хорошие зубы. У него было приятное лицо. Хотя оно и выглядело несколько по-иностранному, но в нем что-то было. Эмили подумала, что в соответствующем месте и в подходящих обстоятельствах он был бы не прочь посмеяться и пошутить. Стюарт был приятным человеком, и с ним можно было поговорить.

Но сейчас выражение на его лице было далеко от приятного, и он продолжал:

— В ее завещании есть один пункт, в котором говорится, что в случае, если я женюсь, я лишусь всего, что она мне оставила. А если быть точным, то все свои деньги она оставила семье своей кузины в Америке. Дом и ферму она завешала мне на определенных условиях, в которых оговорено, что ферма должна обеспечивать содержание дома и свое собственное содержание. Какую бы прибыль ферма ни принесла, половина ее должна тратиться на пополнение стада и прочее, а вторая половина - моя, что-то типа зарплаты. Поэтому, — он скривил губы, — я должен следить, чтобы ферма приносила доход. — Он сухо рассмеялся. — Самое интересное, что, когда я пришел туда, я совершенно ничего не знал о фермерстве, думаю, точно так же, как и вы, когда впервые попали туда. И знаете что? — Он наклонился к Эмили. — Сейчас я знаю не намного больше; фермой управляет Джордж. Он отличный парень, этот Джордж. Он собирается жениться, вы знаете?

— Нет, я этого не знала. О, я так рада, мне нравится Джордж. Он был мне хорошим другом.

— И вы ему нравились. Он так сказал мне.

Эмили на мгновение отвернулась, потому что ей в душу закралось сожаление. Она могла бы выйти замуж за Джорджа и жить на ферме, принадлежащей этому человеку... «О, прекрати!»

— Передайте ему мои поздравления, ладно?.. Ой, нет! — Она выдернула руку. — Нет, ничего не говорите. Я скажу ему сама при встрече, потому что...

Девушка часто заморгала и покраснела, а Стюарт тихо сказал:

— Не нужно, чтобы он или кто-то другой знал о том, что мы встретились и поговорили, вы это хотели сказать?

Эмили посмотрела ему прямо в глаза:

— Да, именно это я имею в виду. И это правильно. Я не должна была сидеть здесь.

— Да, думаю, что не должны. Будучи такой, какая вы есть, вы будете считать, что нарушили верность по отношению к кому-то. Но я рад, что вы сидите здесь, поскольку, знаете ли, я впервые по-настоящему поговорил с кем-то, и я говорю это серьезно: я впервые нормально поговорил с кем-то после приезда. Я намного больше общался с людьми в тюрьме.

Она облизала губы и слегка наклонила голову, продолжая смотреть на него, а он продолжал:

— Я убил человека, я убил мужчину. Меня сочли убийцей, и я находился среди преступников. Мне пришлось жить среди них, и, знаете, большинство из них оказались обычными людьми. Конечно, были и исключения. О да. — Он быстро покивал головой. — Есть люди, которые уже рождаются преступниками и никогда не бывают счастливы, если не грабят и не убивают. Но большинство заключенных были обычными людьми, которые поддались тому или иному соблазну. Там были пара парней, которые, подобно мне, совершили убийство, защищая женщин; даже не зная, что они не стоили того. Понимаете, я никогда не считал себя убийцей: то, что случилось, произошло так быстро, а удар, который я нанес, не был смертельным.

— Не был?

— Нет, не был. Понимаете? — Стюарт отвел от нее взгляд и стал смотреть на свои ноги, сглотнул, сильно потер рукой рот, потом снова взглянул на нее. — Я был на колесном судне, речном пароходе, когда встретил эту девушку. Она приехала из Англии на каникулы. И я приехал из Англии, или лучше сказать, я сбежал из Англии. Дело было так. Мой отец родился в Лондоне. Он был портным, но ему не нравилась его работа, поэтому он нанялся работать в чайную фирму и много путешествовал. Во время своих путешествий он встретил полинезийскую девушку. Результатом их отношений стал я. Я не помню свою мать и не знаю ничего о ней. Отец привез меня в Лондон, когда мне было три года, и по какой-то причине потерял вкус к путешествиям и снова занялся шитьем. Я пошел в него во многих смыслах.

Сначала мне тоже не очень нравилась работа портного. Отец был предусмотрительным и заботливым человеком; он определил меня в хорошую школу, где я проучился до шестнадцати лет. Но после этого я должен был начать работать с ним. Он умер, когда мне было девятнадцать, и дело перешло ко мне. Это было небольшое, но доходное дело - мы шили одежду для тех, кого именуют франтами, - но даже тот малый интерес, который у меня вызывало дело, вскоре испарился. Я хотел путешествовать. Итак, когда мне было двадцать четыре года, я продал дело и уехал. Я собирался посмотреть мир, получить свое дальнейшее образование путешествуя, как сделал в свое время мой отец.

Николас Стюарт неодобрительно улыбнулся и продолжал рассказ.

— Таким образом, несколько месяцев спустя я оказался на колесном пароходе, плывущем вверх по реке Миссисипи, и, как я уже сказал, там была эта девушка, тоже англичанка, хотя, насколько я помню, мне пришлось ей объяснить, что я англичанин, так как она приняла меня за иностранца. — Он слегка наклонил голову набок, словно заглядывая в прошлое. — Колесные пароходы - это очень веселое место, где играют оркестры, идет карточная игра, поют, танцуют и едят. Мне было двадцать четыре, молодой даме - столько же. Мы оба были готовы влюбиться, даже жаждали любви. Через месяц мы поженились, кстати тайно. Потому что ее кузина и ее семья, которым Рон меня представила, тоже воспринимали меня как иностранца и... не совсем джентльмена, ведь я рассказал им о своем происхождении и о своем деле, которое унаследовал и продал. Но в этом семействе семейное дело воспринимали как проказу. В любом случае, предполагалось, что Рон поедет навестить другую ветвь своей семьи, что дало нам возможность сесть на другой колесный пароход и отправиться в наш медовый месяц.

— В то время она была очень привлекательной девушкой. — Он покивал Эмили, словно желая предупредить ее отрицание факта. — И очень жизнерадостной. Мужчины вились вокруг Рон, как пчелы вокруг горшочка с медом. Один из них был слишком настойчив, что мне не очень нравилось. Он был игроком. Его имя было хорошо известно вверх и вниз по течению реки и во многих штатах. У него было что-то вроде статуса, который имеют популярные актеры у нас, в Англии. Однажды лунным вечером я вышел на палубу и увидел, как он ее обнимает. С тех пор я часто задумывался над тем, не обнимала ли и она его. Но эта картина вызвала у меня приступ слепого гнева. Я кинулся на соперника. Я, наверное, застал его врасплох, поскольку от моего удара кулаком в челюсть, он начал падать назад. Если бы он не запнулся, то сохранил бы равновесие и, возможно, убил бы меня, ведь он был крепким парнем, а я в те дни был более худой, чем теперь. Однако он упал и ударился о подъемный ворот, его голова дернулась, и он больше не шевелился.

Еще раз Стюарт крепко потер рот рукой, и прошло несколько секунд, прежде чем он продолжил рассказ.

— Я не мог поверить в это. Никто на пароходе не мог поверить. Но я быстро сообразил, что было немало людей, которые вздохнули с облегчением после его смерти, ведь он был задирой. Но парень был богатым задирой и имел влиятельных друзей. И именно эти друзья постарались, чтобы суд вынес приговор о преднамеренном убийстве. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что мне повезло, что меня не линчевали. Однако моя жена быстро исчезла со сцены, и я до сегодняшнего дня не знаю, известно ли ее кузенам в Америке, что она снова вышла замуж в Англии. Но я знаю, что им было известно, что ее муж сидит в тюрьме, потому что в конце моего срока начали происходить странные вещи - провокационные действия, приказы, в которых говорилось, что если я буду выражать свое неповиновение, хотя бы взглядом, то мой срок будет продлен. И я уверен, что силы, стоявшие за всем этим, смогли бы продержать меня там подольше, если бы за два года до того, как я должен был выйти на свободу, не умер начальник тюрьмы. Человек, который сменил его, хоть и правил железной рукой, был неподкупным, и именно поэтому он не задержался. Его должны были перевести в другое место вскоре после завершения моего срока... И вот, мисс... Кеннеди, — Стюарт наклонился к ней и улыбнулся, — такова история моей жизни.

— Довольно грустная история.

— Скажем так, все это прибавило мне жизненного опыта. Но знаете что? В данный момент мне так хорошо, как не было в течение многих лет. Я смог рассказать об этом. Исповедь, как говорят, полезна для души. Знаете, с вами очень легко разговаривать... Можно я буду называть вас по имени?

— Вы только что это сделали.

— Я хотел сказать «Эмили».

Она покачала головой, быстро вскочила и резко сказала:

— Нет, нет! И... и более того. — Девушка повернулась к собеседнику, он тоже поднялся и смотрел на нее. — Вы же знаете, что за люди там, в деревне, а мне и так хватает проблем, и, хотя, если бы это было возможно, я бы с удовольствием разговаривала с вами... В общем, вы знаете, что я имею в виду. На самом деле, вы бы избавили меня от многих проблем, если бы просто проходили мимо меня, даже игнорировали бы меня.

— Ох! Ох! — Его улыбка была приветливой, голос тихим, но в нем был налет веселья, когда Стюарт сказал: — Но это совершенно невозможно. Никто не сможет проигнорировать вас, по крайней мере ни один мужчина.

Ей стало жарко. Она вспомнила взгляды мужчин, обедавших в ресторане.

Эмили ответила:

— Пожалуйста... пожалуйста, не идите со мной дальше. Однако должна признать, что я... я получила удовольствие от нашего разговора. Да-да, это так. — Девушка кивнула ему в подтверждение своих слов и улыбнулась. — Вы говорите, что чувствуете себя лучше, когда разговариваете со мной. Что ж, я могу сказать то же самое, потому что, если бы я сдержала все в себе, я имею в виду свои чувства относительно мистера Тутона, то, мне кажется, я бы взорвалась. О-хо-хо. — Она медленно покачала головой из стороны в сторону. — Мне трудно будет это забыть: я считала его лучшим человеком на свете. Но мы живем и учимся, ведь правда?

— Да, мы живем и учимся, Эмили. А поскольку это единственный раз, когда мне можно поговорить с вами, может быть, вы разрешите проводить вас до поезда?

— Нет. Нет, к сожалению. И я не поеду на поезде, я собираюсь навестить мою тетю. Она живет за мостом в Гейтсхеде.

— Она и есть та подруга, о которой говорит миссис Райли?

— О да, да, думаю, что это так. Ладно, до свидания, мистер...

— Стюарт, Николас Стюарт. Мои друзья называли меня Ник. — Он протянул руку, и она пожала ее. Лицо девушки снова потеплело, но теперь от смущения, когда она сказала:

— До свидания, мистер Стюарт.

— До свидания... Эмили.

Она убрала свою руку из его руки и пошла по тропинке. Маленькая сумка, висевшая на ее руке, казалась свинцовой; девушка совершенно не могла идти прямо.

Когда Эмили дошла до главной улицы и затерялась в толпе, она почувствовала некоторое облегчение. Ну и ну! Чего только с ней не случилось! Похоже, она всегда влезает в кипяток, что бы она ни делала. И если бы кто-нибудь увидел ее разговаривающей с ним, да еще в Ньюкасле, и не просто разговаривающей, а сидящей с ним, а его рука лежит на ее руке, да уж! Они бы это раздули. Вся бы деревня снова зажужжала, как улей. Почему с ней всегда что-то происходит?

Чем быстрее она вернется на свой холм в коттедж и будет сидеть там, тем лучше для нее и всех, кто связан с ней. Поскольку было еще кое-что, что занимало ее мысли. И если это окажется правдой, то даже мистер Тутон и часы перестанут иметь какое-либо значение. Ну да! Если это случится, то она окажется в весьма затруднительном положении.

Глава 4

Было почти темно, когда Эмили сошла с почтовой повозки вблизи прохода в изгороди. Но даже если бы было темно хоть выколи глаз, она бы все равно нашла дорогу через холмы, поскольку, как девушка обычно себе говорила, она знала дорогу как свои пять пальцев.

Издали она заметила, что дверь коттеджа открыта, и ощутила одновременно приятное тепло и чувство вины, когда увидела приближающийся к ней качающийся свет фонаря. И оба чувства еще больше усилились, когда Эмили почувствовала беспокойство Лэрри, встретившего ее. В его голосе не было упрека, когда он поинтересовался:

— Почему ты уехала оттуда так поздно?

— Я не успела на предыдущую повозку.

Лэрри взял ее за руку, а она, посмотрев на него в неровном свете фонаря, увидела, что он доволен чем-то, более чем доволен. И это не было из-за ее возвращения, поскольку он никогда раньше не приветствовал ее так. Но раньше она и не уезжала с ночевкой. Берч не спросил Эмили о том, как она провела время, но, конечно, она и не ожидала этого от него. Она гостила у отца, а оба мужчины недолюбливали друг друга, это уж точно.

Когда они вошли на кухню, и даже до того, как Эмили сняла верхнюю одежду, она постояла мгновение, глядя на Лэрри. Девушка не видела его таким, с той самой ночи, когда они устраивали праздник.

— Ты кажешься очень довольным собой, — сказала она. — Ты нашел золотую жилу?

Эмили буквально уставилась на Лэрри, когда он откинул голову и засмеялся. И это случилось впервые с тех пор, как они перебрались сюда.

— Именно так. Именно так. Маленькую, но золотую жилу.

Берч взял с полки над очагом небольшой мешочек и возбужденно сказал:

— Мне были нужны кое-какие камни, определенного размера. Я нашел небольшую кучку камней в дальнем углу, а под ними кролик или какое-то другое животное проделало ход. И там, сбоку от лаза, лежал этот мешочек. — Эмили смотрела, как Лэрри подбрасывает его на ладони. — Посмотри, верхнюю часть кто-то отгрыз. Я не мог поверить своим глазам. Восемнадцать соверенов. Наверное, мой отец зарыл их там. Он был очень осторожным, особенно в том, что касалось денег. Я никогда не верил, что он получил мало денег за все, что продал. И я был прав, ведь правда?

Пока он высыпал соверены на стол, девушка плотно закрыла глаза, чтобы успокоить бурю, бушевавшую в ней. Это было слишком. Это было нечестно. Узнать такое о мистере Тутоне, а теперь даже деньги, которые он прислал ей за часы, были отняты у нее. Она бы, конечно, отдала их все Лэрри, каждое пенни, если бы не нужно было объяснять, откуда она взяла их. Но отдать самой, а не потерять так, как сейчас! А он был так доволен собой! Накопления его отца... мой Бог! Он однажды признался, что они едва сводили концы с концами.

Эмили задыхалась. Если она не успокоит бурю, бушевавшую в ней, она задохнется. Запинаясь, девушка шагнула вперед, схватилась за стул, упала на него и уронила голову на руки, а Берч стоял, глядя на нее в изумлении, прислушиваясь к звукам, которые она издавала, - то ли рыдания, то ли плач; ее сдавленные всхлипывания звучали так, будто ее раздирала страшная боль.

— В чем дело? Что случилось? — Берч взял девушку за плечи и поставил на ноги. Потом встряхнул ее и повернул к себе лицом, спрашивая снова: — В чем дело? Что случилось? Скажи мне, что-то случилось?

Да, кое-что случилось. Сегодня много всего произошло. Она обнаружила, что никому нельзя доверять; что мужчинам нравится смотреть на нее; она нашла свои часы; узнала, что убийцы могут быть обычными людьми. А еще - убедилась в том, что чувства переменчивы и их невозможно контролировать. Убийца мистер Стюарт добр и вежлив, он тот, с кем можно поговорить... и ей понравилось разговаривать с ним... И вообще, он ей нравился.

Теперь всхлипывания стали более редкими, голова Эмили свесилась на плечи. Девушка сделала неровный вдох и нащупала стул. Но она едва села, когда Берч снова схватил ее за плечи и потребовал ответа:

— Что случилось? С тобой никогда не было ничего подобного.

Когда Эмили посмотрела ему в лицо, которое когда-то ей казалось красивым и привлекательным, девушка поняла, что ее рыдания требуют какого-то объяснения, и она дала его.

— Я думаю, что у меня будет ребенок, — сказала она.

Даже если бы его укусила пчела, он не мог бы отскочить быстрее.

— Нет! Нет! — Его хорошее настроение мгновенно улетучилось. — Только не это!

Его тон и отношение к сказанному вызвали у Эмили такую же реакцию, какую ее новость вызвала у него. Она возмутилась. Стерев с лица слезы тыльной стороной ладони, девушка спросила:

— А почему нет? Это вполне естественно, не правда ли? И как, по-твоему, можно было предотвратить это? Скажи мне!

— Да, я бы сказал тебе! — Его голос походил на рычание. — О, мой Бог! — Лэрри схватился за голову и отвернулся. Затем так же быстро повернулся к ней. Следующие слова Берча врезались ей в сердце намного сильнее, чем если бы он взял со стола хлебный нож и вонзил в нее. — Не думай, что это заставит меня жениться на тебе, потому что этого никогда не будет!

Он стоял и свирепо смотрел на Эмили, ожидая реакции, но, когда девушка никак не отреагировала, он снова резко отвернулся от нее и подошел к очагу. Схватившись за полку над очагом, он прорычал:

— Я уже говорил тебе, когда ты пришла сюда, что я не женюсь на тебе! Я предупреждал тебя, но ты пришла!

Берч медленно повернул голову и смотрел, как Эмили поднимается из-за стола, говоря странным спокойным голосом:

— Да, ты говорил. Здесь ты прав. Точно так же были правы те, кто говорил о тебе, каков ты есть.

Долгое мгновение они смотрели друг на друга, потом девушка прошла в спальню и закрыла дверь.

Месяц назад она бы ушла. Она могла уйти в любую минуту, но тогда она этого не хотела, нет не хотела, поскольку все еще жалела его и, зачем притворяться, все еще любила его. Теперь ее чувство ушло. Оно было убито наповал там, на кухне. Но теперь она не могла уйти. Куда же ей пойти в ее положении? К тете Мэри? В одну из комнат в доме отца, который был сдан Джимми Сатерну? И ей нужно работать до родов, ведь теперь у нее не было своих денег. Она истратила их на него. Если бы у нее оставались эти восемнадцать соверенов, она, возможно, прямо сейчас спустилась бы с холма. Но теперь, если она это сделает, ей придется просить кого-то приютить ее. Но кого? Единственное место, куда она могла пойти, не чувствуя себя обязанной, был работный дом. Однако все знают - за то, чтобы приютить мать с ребенком, там потребуют отработки в течение четырнадцати лет, пока ребенок не сможет самостоятельно зарабатывать. Но в ее случае отец может забрать ее, когда вернется. Если вернется. Корабли иногда тонут.

Нет. Ребенок, которого она носила, был его ребенком, и, даст он ему свою фамилию или нет, малыш должен родиться в этом коттедже и вырасти здесь.

Это место в книге... «Существование - это время, затраченное на то, чтобы намочить береговую гальку». Да, жизнь может быть такой короткой для некоторых, но для других она длинна, поскольку каждый кусочек гальки вызывал боль!

На следующее утро, когда Эмили поставила перед Ларри завтрак, он взял ее за руку и сказал:

— Мне очень жаль, но... но все будет так, как я сказал с самого начала. И ты это знала, когда пришла сюда.

Рука девушки оставалась безвольной. Эмили посмотрела прямо ему в глаза:

— Да, я знала, когда пришла сюда. Мне некого винить, кроме себя.

— Не надо говорить о вине. То, что ты сделала, ты сделала по доброте сердечной, я это знаю. В этом вся ты. — Он слабо улыбнулся. — Ты сначала делаешь, а потом думаешь.

— Да, наверное, это так. Я и расплачиваюсь за это, не правда ли?

Берч отпустил ее руку, и Эмили отвернулась. Он медленно взял нож и вилку и приступил к завтраку...

Берч стал обращаться с Эмили ласково. Но его хватило не надолго.

В последнее время он взял в привычку надевать по воскресеньям хороший костюм и отправляться гулять. Эмили спрашивала его, куда он ходит, Лэрри отвечал, что обычно он ходил до Честерли-стрит, проходя, где это было возможно, через поля. Он никогда не предлагал Эмили пойти с ним, да она и не возражала, поскольку все больше ценила то время, когда оставалась дома одна.

Когда Берч возвращался со своей еженедельной прогулки, она всегда поила его чаем, а поскольку это было воскресенье, она неизменно готовила что-нибудь особенное. И сегодняшний день не был исключением. Но когда он вошел в коттедж, она сразу же увидела по его поведению, что его манеры значительно изменились за то время, что он отсутствовал. На ее слова «ветер снова усилился» Лэрри вообще не ответил, а прошел мимо Эмили в спальню, где снял пальто и шляпу. Но всего через несколько секунд вернулся на кухню.

Он даже не взглянул на стол и не сказал: «Выглядит аппетитно» или: «Я проголодался», — но, опершись рукой о спинку высокого кресла, он посмотрел, как она наливает в заварочный чайник кипяток и сказал:

— Я никогда не спрашивал тебя о том, что ты делала в тот день, когда ездила к отцу.

Эмили посмотрела на него через плечо, поставила большой чайник рядом с заварочным на полку в очаге, выпрямила спину и ответила:

— Я прошлась по Шилдсу и посетила знакомые места.

— Это все?

Она прищурила глаза, глядя на него, и прошло несколько мгновений, прежде чем она ответила:

— Нет. Мы собирались в четверг поехать в Ньюкасл и побродить по городу, но утром отца вызвали на корабль, поэтому я поехала туда одна.

— Ты поехала в Ньюкасл одна? — Берч говорил медленно.

— Да, я же сказала, я поехала в Ньюкасл одна. И... и зашла в ресторан, хороший ресторан, где официанты-мужчины одеты в черные костюмы, и я там пообедала. С меня взяли семь шиллингов и шесть пенсов...

— Ты была одна в ресторане... такого класса, где платят семь шиллингов и шесть пенсов за обед? — Его глаза стали похожи на щелочки.

— Да, так и было. Я не думала, что это такое место, когда вошла, но я все же осталась. И все отнеслись ко мне очень хорошо, более чем хорошо.

— Не сомневаюсь. — Берч медленно кивнул головой. — И ты была там одна?

— Я же сказала тебе, что была одна.

Эмили догадалась, к чему он ведет, но, как это ни странно, она почувствовала, что не дрожит. Она не боялась его. Только Богу известно, как Берч узнал, что она разговаривала с мистером Стюартом. Она почувствовала, что у него внутри все кипит. Кожа вокруг его рта побелела. Однако Эмили все равно не испугалась и дала ему это понять, когда спросила:

— Что еще ты хочешь знать?

— Кто водил тебя в этот ресторан - вот что я хочу знать.

— Я сказала тебе, что я была там одна.

— Ты лгунья!

— Спасибо, тогда я нахожусь в подходящей компании.

Она увидела, как белая полоска исчезла с его лица и оно стала заливаться темно-красным цветом.

— Ты неожиданно стала очень смелой, да?

— Я надеюсь, что мне нечего бояться.

— Тогда расскажи правду, скажи мне, с кем ты была в том ресторане!

— Я сказала правду, я была там одна. Но я скажу тебе то, что ты хочешь знать, если ты мне расскажешь, как ты об этом узнал.

Эмили увидела, как его лицо потемнело. Она увидела, как он быстро заморгал, словно пытаясь смахнуть пыль с глаз, а потом, тяжело произнося слова, сказал:

— Я зашел в пивную на дороге в Честерли-стрит, чтобы чего-нибудь выпить, и я... я встретил парня, который знает меня и тебя и все, что произошло. Он сказал мне, что видел тебя и что... — Его губы плотно сжались, будто он собирался плюнуть, а потом продолжил: — Этот тип из дома. Вы сидели вместе в уютном уголке в церковном дворе. Отрицай это. Давай отрицай это.

— Это я не собираюсь отрицать. — Часть ее спокойствия улетучилась. — Да, это так. Я обещала сказать тебе правду. Я сидела с ним на скамейке в церковном дворе, но встретила я его случайно. Я смотрела на витрину магазина, когда он вышел оттуда и... и заговорил со мной.

— Значит, ты видела его не первый раз.

— Нет, не первый. Я разговаривала с ним один раз до этого, здесь, в поле, когда он прогуливался, и я сказала, что он не должен прогуливаться с этой стороны дороги. Но он ответил, что земля нам не принадлежит, и это так.

— Не отвлекайся от темы. — Теперь Берч еще и скрежетал зубами. — Это не было специально придумано... этот твой визит к папаше? Ты что, за полного дурака меня держишь? А о чем это вы говорили, когда сидели там, в церковном дворе, держась за руки? Рука в руке! — Он почти визжал. — Может быть, вы планировали, что ты пойдешь в его дом и будешь вести его хозяйство и удовлетворять его потребности? Потому что ты единственная, кого он может тут получить. Нужно иметь характер, чтобы лечь в постель с убийцей.

У Эмили внутри все застыло. У нее было такое чувство, будто кровь ушла из ее тела. Прошлым вечером она приняла решение никогда не покидать этот дом из-за ребенка, которого носила. Но в этот момент она поняла, что предпочтет работный дом дальнейшей жизни с ним. Эмили ему так и сказала. Но сначала она задела его за живое:

— Он никогда не предлагал мне этого, и уверена, что никогда не предложит, ведь он джентльмен! Ему не нужно притворяться, это видно по нему! А теперь я соберу вещи и уйду!

Прежде чем последнее слово сорвалось с ее губ, Берч снова завелся:

— Ну нет! Ну нет, ты не сделаешь это!

Эмили удивленно смотрела на него, а он протянул руку и ткнул пальцем ей в плечо. Подчеркивая каждое слово, Берч медленно произнес:

— Ты будешь находиться здесь так долго, как я захочу, потому что, если ты спустишься с этого холма и не вернешься, я возьму ружье и, клянусь Богом, вышибу ему мозги. Я не собираюсь во второй раз становиться посмешищем! О нет, не собираюсь! Если ты пойдешь к нему, то с ним будет покончено.

До сих пор Эмили не ощущала страха. Но, когда она заглянула в его искаженное лицо, она увидела, что он действительно сделает то, о чем говорил, она даже мысленно увидела это. Эмили уже давно догадалась, что он слабый, тщеславный человек, но в данном случае именно его тщеславие даст ему силы осуществить то, о чем он сказал.

Они молча смотрели друг на друга, а французские часы на полке отсчитывали с серебряным звоном проходящие секунды. Создавалось впечатление, что оба застыли во времени.

Первой пошевелилась Эмили. Ее плечи опустились, она набрала воздух в легкие, сглотнула, прошла мимо него в моечную и там, закрыв за собой дверь, подошла к каменной раковине, и ее вырвало.

Глава 5

Атмосфера в коттедже полностью изменилась. Берн не был разговорчивым.

За то время, что они были вместе, они разговаривали о недостаточности поголовья, о земле и погоде, и, хотя н-чами Эмили мечтала, чтобы он хоть когда-нибудь заговорил о чем-нибудь другом, ей казалось, что она понимала его молчаливость. Это даже усиливало ее чувство беспокойства за него. Время от времени ей хотелось обнять его и сказать: «Ну же, не унывай! Завтра наступит новый день!» Но Берч не был человеком, который отреагировал бы на такую простую философию, и Эмили все больше понимала это. Поэтому периоды молчания постепенно удлинялись. Однако это были периоды спокойного, доброго, понимающего молчания. Но сейчас это было в прошлом. Теперь она готовила ему еду и ставила ее перед ним, не говоря ни слова, а он молча ел. Эмили работала бок о бок с ним в овчарне и коровнике; она собирала щепки и хворост, которые он теперь добывал в дальнем лесу, складывала их на тележку и везла ее в торец коттеджа; бок о бок с ним она собирала последний картофель и брюкву; но они не произносили ни единого слова.

Но хуже всего было ночами. Эмили подумывала о том, чтобы спать на деревянной скамье в кухне, но она была слишком короткой. Кроме того, у них не было ни мягкой подстилки, ни лишнего матраца, чтобы положить на нее. Поэтому ей приходилось лежать рядом с ним, но настолько отодвинувшись, насколько ей это удавалось, что означало лежать, приткнувшись к стене. Берч демонстративно ложился на самый край кровати. Во сне он переворачивался на спину и начинал храпеть.

Отсутствие контакта не было новшеством, в последние месяцы он все реже и реже овладевал ею. Эмили могла вспомнить только один раз, когда он, без всякого чувства любви, вдруг проснулся и накинулся на нее, что она считала его ошибкой.

Эмили не знала, как долго сможет продолжать жить такой жизнью, но она боялась, даже страшилась порвать с ним. Ведь Берч вбил себе в голову, что она уйдет в большой дом и будет жить с нынешним хозяином. А этого, как он сказал, он не допустит.

В следующую среду она приготовилась к своему обычному визиту в Гейтсхед. Именно тогда он заговорил с ней впервые за прошедшие дни. Холодно посмотрев на нее, Берч сказал:

— Если ты не вернешься, ты знаешь, что произойдет! Я сдержу свое обещание, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни!

Эмили не ответила. Она лишь посмотрела на него, повязывая шляпку шарфом, чтобы ветер, который был очень сильным в этот день, не сдул ее с головы. А затем молча вышла.

Тетя Мэри приветствовала ее так же тепло, как всегда, но на этот раз что-то еще примешивалось к ее приветствию. Помахав перед лицом Эмили пальцем, склонив набок голову, прищурив глаза, она требовательно спросила:

— Ну-ка, расскажи мне, девочка, что ты надумала? В какую игру ты играешь? Ну давай, будь честной со своей тетушкой Мэри.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, тетя Мэри.

— Ты должна это понимать. Ладно, давай мне твое пальто. Ты бледная как полотно. Ты в беде?

Эмили медленно опустилась на стул, протянув руки к огню, и сказала:

— Да, тетя Мэри, можно сказать, что я в беде, и даже, если можно так выразиться, более чем в одной.

— Ну, если ты ведешь себя безответственно, то чего же ты ждешь?

Эмили резко повернула голову. Она вскочила на ноги и спросила:

— Что вы имеете в виду, говоря, что веду себя безответственно? Это вовсе не так! Что вы имеете в виду?

— Ну-ну! Не надо так волноваться. Сначала расскажи мне, что случилось, и введи меня в курс дела. Я буду слушать тихо, не перебивая.

— Ну что ж, дело в том, что я жду ребенка.

— О, мой Бог!

— Да, я сказала то же самое, когда поняла это.

— Ему придется жениться на тебе.

— Он не хочет.

— Тогда он настоящая свинья!

— Да-да, я согласна с вами, тетя Мэри, он - свинья.

— Ну же, девочка, что случилось? Садись. — Она положила руку на плечо Эмили и мягко заставила сесть обратно на стул. Потом она наклонилась к ней и спросила: — Это все из-за того, другого парня?

— Какого другого парня, тетя Мэри? — Эмили удивленно посмотрела на нее. — В конце концов, о чем это вы?

— Хорошо, девочка, теперь я расскажу тебе, о чем я. Вчера, около двух часов пополудни, кто-то постучал в дверь. Когда я ее открыла, то увидела мужчину, джентльмена. Разодетый в пух и прах: перстень-печатка, золотая цепочка для часов, воротник пальто из каракуля и все такое. И о чем, как ты думаешь, он спросил меня? Он спросил: «Вы тетя мисс Кеннеди?» «Да, я», — ответила я ему. «Тогда можно мне поговорить с вами?» — поинтересовался он.

Ну, я перевела дыхание и глянула ему в лицо. Он не совсем похож на англичанина, хотя говорит нормально, даже очень правильно. Ну я сказала ему: «Входите».

Я не стала извиняться за беспорядок в доме и за малышей. — Она обвела рукой комнату, где на полу на коврике в углу сидели двое малышей, а еще одна малышка играла с тряпичной куклой под столом. — Я не стала говорить, чтобы он воспринимал меня такой, какая я есть, я ведь не просила его приходить. Я предложила ему: «Можете сесть, если хотите». И он сел вон там, возле стола. Она ткнула пальцем в стол и продолжила. — Потом джентльмен сказал мне: «Когда ваша племянница приедет к вам в следующий раз, то будьте так добры и передайте ей вот этот пакетик». И он достал из кармана пакет и отдал его мне. И... вот он.

Эмили увидела, как тетя Мэри подняла руку и вынула из стоявшей на полке над очагом кружки небольшой узкий сверток. Когда она вложила этот сверток в руку Эмили, она повторила:

— Вот он. И должна тебе сказать, что у меня просто руки чесались, так хотелось открыть его. Не думаю, что я смогла бы продержаться еще один день. — Она громко засмеялась. — Так что, давай открывай. Не мучай меня больше. Посмотрим, что там, внутри.

Действуя, как во сне, Эмили медленно разорвала два слоя бумаги, один коричневый, а другой белый, и, не обращая внимания на письмо, прикрепленное к белому листу бумаги, посмотрела на красную кожаную коробочку. Она не открыла ее, просто сидела и смотрела на нее. Она уже знала, что находится внутри, и ей не хватало слов, она никак не могла объяснить те чувства, которые охватили ее в этот момент. Только вопль Мэри: «Если ты не откроешь ее, честное слово, я это сделаю!» — заставил ее поднять крышку, скрывавшую часы, лежащие на бархатной подкладке футляра.

— Ого! Святый Боже! Видела ли ты что-нибудь подобное в своей жизни? Ой, что это, браслет? Нет! — Грязные пальцы Мэри вытащили часы из футляра, и она покачала их перед лицом. На мгновение Эмили потеряла дар речи. Только положив их обратно в коробочку, Мэри смогла заговорить. Придвинув стул поближе и почти касаясь коленями Эмили, она тихо и твердо сказала:

— Я не из тех, кто спускает вранье, поэтому не надо мне говорить, девочка, что ты не знаешь ничего об этом мужчине, который подарил тебе это.

— Тетя Мэри.

— Да, девочка.

Эмили сглотнула.

— Это очень, очень длинная история.

— Хорошо, у меня есть масса времени, девочка, которое нечем занять, поэтому давай начинай с самого начала.

И Эмили начала свой рассказ с самого начала; тетя Мэри даже не прерывала ее, пока та не закончила, сказав:

— Это вся история, тетя Мэри, с начала и до конца. И, могу поклясться, что между им и мной ничего нет. Как я уже сказала, я стояла там и смотрела на эти часы в витрине, а он вышел из магазина. Я была настолько расстроена из-за обмана мистера Тутона, что ему пришлось искать местечко, где я могла бы прийти в себя. Наверное, кто-то видел нас там, и, конечно, Лэрри узнал об этом; с тех пор моя жизнь превратилась в ад. Я очень напугана, тетя Мэри. Я никогда и ничего раньше не боялась, правда, и никого не боялась, но я знаю, что если его снова сделают «посмешищем», как он выражается, то он этого не потерпит. Но, тетя Мэри, — она покачала головой, — это так странно... ну, у меня не хватает слов, чтобы описать это, я могу только сказать, что никогда больше не войду в тот дом, даже если мне понадобится работа, ведь это было бы просто неприлично.

— В этом ты права, девочка. В любом случае это будет неприлично. О Боже! — Мэри прикусила губу. — Никто этому не поверит! Но ты знаешь, как говорят: правда бывает удивительнее вымысла. Но... но оставим это. Лэрри должен жениться на тебе и дать фамилию ребенку.

— Тетя Мэри. — Теперь голос Эмили был суровым, таким же было и выражение ее лица. — Тетя Мэри, я не выйду за него замуж, даже если он будет на коленях упрашивать меня. И если бы я не боялась из-за того, что он может сделать с мистером Стюартом, я бы ушла из этого коттеджа и спустилась бы с холма раньше, чем ты бы успела произнести «Джек Робинсон». Я бы лучше родила ребенка в работном доме, чем там, в коттедже, если бы, конечно, у меня был выбор.

— Ну, тебе не придется рожать ребенка в работном доме, девочка. — Мэри поднялась. — И не говори такую чушь. Пока у меня есть крыша над головой, у тебя всегда будет кров. Как говорят в тех рассказах, которые Энни читает мне: «Ее дом оставляет желать лучшего», - это как раз о моем доме. Но все, что у нас есть, - твое, девочка. И твой дядя Фрэнк сказал бы то же самое.

— Спасибо, тетя Мэри.

Теперь тетя Мэри, указывая на бумагу, валявшуюся у ног Эмили, спросила:

— Неужели ты не хочешь знать, что там написано?

Эмили посмотрела вниз на бумагу и на конверт, прикрепленный к ней, и, наклонившись, подобрала его и распечатала.

Оно было написано весьма замысловато и начиналось так:

«Дорогая Эмили дорогой друг!

Прошу вас принять этот дар и не задаваться вопросом - почему? Просто считайте, что вы делаете мне одолжение. У меня нет никого, к кому я бы мог быть добр, никого, кому бы я мог дарить подарки, поэтому, надеюсь, вы окажете мне такую любезность и оставите себе то, что в конечном счете является вашей собственностью.

Я могу сказать, что время, которое мы провели вместе в Ньюкасле, было самым счастливым с момента моего возвращения в эту страну. И хотя я должен уважать ваши пожелания, я надеюсь, что, когда мы снова встретимся, случайно, вы уделите мне несколько минут вашего времени, поскольку нет никого, кроме вас, с кем бы мне так хотелось поговорить».

Она перевернула страницу и продолжила чтение:

«Я объяснил ювелиру, что может так случиться, что вы захотите продать ему часы. Я оставил ему ваше имя и описал вас. Он, конечно, поторгуется с вами, это вполне понятно; но я думаю, что он честный человек и не будет пытаться обмануть, он назначит сумму, которая устроит вас, да и он получит прибыль, которая необходима для ведения дел.

Не пытайтесь вернуть часы мне; если вы это сделаете, то я, будучи настойчивым по характеру, снова передам их вашей тете».

Она сильно закусила губу, читая последние строки:

«Пожалуйста, оставайтесь такой, какая вы есть, Эмили; не меняйтесь ни при каких обстоятельствах.

Заканчивая письмо, называю себя, с вашего позволения, вашим другом,

Николас Стюарт».

Не так уж много писем Эмили получала в своей жизни. Редкие неграмотные послания от отца и что-то в том же роде от Люси. И тем не менее она чувствовала, что это необычное письмо. Странным образом оно вызвало в памяти его лицо, лицо иностранца. Девушка подумала, что это не совсем обычное для англичанина письмо. Она не знала, как поняла это, поскольку у нее не было другого письма, с которым его можно было бы сравнить, но она глубоко ощущала это.

— Что он написал, девочка?

Эмили не хотела, чтобы тетя Мэри знала, что написано в письме, но, учитывая обстоятельства, она ничего не могла поделать, а только прочитать ей письмо.

Закончив, она аккуратно сложила письмо, а Мэри, качая головой, улыбнулась и сказала:

— Бог мой, этот парень мог бы писать книги. Так вот, я так понимаю, девочка, учитывая то, что он написал здесь, — она постучала по письму, которое Эмили держала в руках, — если бы даже я никогда его не видела, я бы сказала, что этот мужчина как раз для тебя. Худоватый малость, не в теле, тонкий, как жердь, можно сказать. Но это хорошая, крепкая худоба, и эта крепость проявляется в том, что он пишет. — Она снова указала на письмо, а потом спросила: — Что ты с этим собираешься делать... с часами?

— Не знаю, тетя Мэри. Я не могу держать их при себе. О, Господи! Я совершенно ошеломлена. Я ни за что бы не поверила, что кто-то может быть таким добрым. Однако, как я уже сказала, я не могу держать их при себе. Может быть... может быть, вы сохраните их здесь, тетя Мэри?

— Ох, девочка. — Мэри широко развела руками. — Я не буду иметь ни минуты покоя с такой вещью в моем доме. Ведь тут столько драгоценных камней. И он выложил за них небольшое состояние. Ох, девочка, нет. Я буду чувствовать себя как на иголках, двадцать четыре часа в сутки. А если они попадутся на глаза нашей Кэти, то она прицепит их на себя и пойдет на улицу, прежде чем я смогу прижать ее к ногтю. Нет, девочка, ты должна найти какое-то другое место, но не мой дом.

Она уже находила место, куда положить свои восемнадцать соверенов, но он нашел их. Однако на холме была тысяча и одна трещина, в одну из которых она могла спрятать часы. Она может вырыть ямку поглубже, чтобы никто не нашел их, конечно, если он вдруг не начнет все перекапывать. Эмили сказала Мэри:

— Я зарою их где-нибудь на холме.

— Ну, если ты не можешь придумать местечка получше, то зарой там, девочка. Но хорошенько запомни это место, чтобы можно было найти их, когда они тебе понадобятся, поскольку, как я понимаю, это все твое состояние. На твоем месте, детка, я бы отправилась через мост в Ньюкасл к тому ювелиру, и продала бы эту проклятую вещь, и убралась бы отсюда, чтобы начать новую жизнь... Почему ты этого не делаешь?

— А что тогда случится с мистером Стюартом? Ведь Лэрри выполнит свою угрозу, если я не появлюсь. Это будет все равно, что укусить руку, накормившую тебя.

— Да, полагаю, что ты права. У каждой вещи есть две стороны. Но это ужасно, что такое бремя ответственности возложено на тебя как раз тогда, когда тебе и так хватает забот, учитывая ребенка, которого ты носишь. Знаешь, — она широко улыбнулась Эмили, — давай выпьем по чашечке чая за твое будущее. Давай, девочка, взбодрись, никогда не вешай носа. К тому же тебе неожиданно привалило такое богатство. Как говорят цыганки, у тебя лицо «удачницы». Знаешь, что мне предсказала когда-то одна из них? Она сказала, что я выйду замуж за богатого человека и поеду «в путешествие по воде на корабле». А как еще можно поехать в путешествие по воде? Скажи мне. Она также сказала, что у меня будет трое детей и что я родилась «удачливой»; она казала, что если я упаду спиной в навозную жижу, то выйду из нее благоухающей жимолостью. И я ей поверила. Ха, мой Бог, как мы доверчивы, пока молоды!

Да, как мы доверчивы, пока молоды!

Эмили не рассмеялась вместе с тетей Мэри.

Часть 6. Костер

Глава 1

Эмили была на восьмом месяце беременности. Ее живот стал довольно большим и высоким; грудь, особенно когда она лежала, почти покоилась на животе. После первых трех месяцев беременности она чувствовала себя хорошо и продолжала работать, да и сейчас работала.

Но, когда Эмили оглядывалась на прошедшие месяцы, она удивлялась, как она все это выдержала. Девушка узнала, что молчание открытого пространства было приветливым, а молчание одного озлобленного человека было просто невыносимым. Однако в последние несколько недель его отношение к ней слегка смягчилось. Эмили могла точно указать день и даже час, когда начало происходить это изменение. Это было в воскресенье в конце апреля. Весна смягчала ветер; солнце, появлявшееся между ливнями, было теплым. Ей очень хотелось прогуляться, увидеть что-то, что отличалось бы от коттеджа и окружающих холмов. Она осознала в это воскресенье, что по тропинкам, ведущим вниз к главной дороге в одном направлении и к реке - в другом, она не уходила дальше чем на полмили от земли, окружавшей коттедж.

Итак, в этот погожий день она надела жакет, покрыла голову шарфом и пошла прогуляться. Лэрри ушел больше двух часов назад, Эмили умышленно не пошла по дороге, которая в конечном счете приводила на Честерли-стрит и вела дальше в Дарем. Она пошла, как она думала, вглубь. Пройдя через поле, проход в изгороди, взобравшись на два холма, она вышла на ровный участок земли на холме. Там она посидела, переведя дыхание. Холм не был очень высоким, но с него открывался хороший вид на окружающую местность. Она отметила для себя, что внизу было не так уж много домов, но большая часть земли была возделана. Немного подальше она увидела черное строение, стоявшее в поле, что подсказало ей, что это амбар и что где-то поблизости должна находиться ферма, прятавшаяся в одной из долин за ним.

Земля, даже на склонах, была обработана. Вся картина, простиравшаяся перед ней, говорила о хорошо ведомом фермерском хозяйстве. Но Эмили не увидела ни одной души в течение получаса: ни семейств, вышедших на воскресную прогулку, ни шахтеров, проходящих по двое или по трое, ни влюбленных парочек; эта часть мира казалась такой же изолированной, как и холм, на котором стоял коттедж. Затем неожиданно появились два человека. Девушка видела, как они шли со стороны амбара. Она подумала, что это фермер и его жена, вышедшие на воскресную прогулку вокруг своих владений. Фермеры часто так делали. Когда Лэрри был хозяином большого дома, он, обычно по воскресным дням, надевал свеженачищенные сапоги и свой лучший твидовый костюм и отправлялся в обход всей территории. Когда-то эта мысль могла бы вызвать жалость к нему из-за всего, что он потерял, но только не сейчас. Мужчина, с которым она сейчас жила, был больше похож на тюремного надзирателя, которому дали власть, из-за чего он превратился в мелочного тирана.

Он полностью игнорировал ее, никогда не обращался к ней. Эмили и сама не понимала, как терпела все это. Иногда ей хотелось спуститься вниз и рассказать мистеру Стюарту всю эту историю, и пусть он сам решает эту проблему. Но потом ей в голову пришла мысль о том, что если он попытается решить эту проблему, то ему придется снова пойти на убийство, чтобы самому не быть убитым. Что произойдет тогда? Она не сможет спокойно жить. Она сделает что-нибудь с собой. О да, она не перенесет это. Почему так получается, спрашивала она себя, наблюдая, как две маленькие фигурки идут через поле, что человек узнает, чего он на самом деле хочет, слишком поздно. Юность была периодом ложных ценностей. Вы совершаете неправильные поступки, поскольку что-то внутри заставляет вас верить в то, что это правильно. А позже, когда на все открываются глаза, вы вдруг понимаете, что были не правы относительно данного чувства, но что лишь новое чувство, которое вы испытываете, настоящее. Эта проблема юности была очень сложной. Эмили пыталась разобраться в своих мыслях, но пришла к выводу, что невозможно сразу же найти ответы на все вопросы. Нужно прожить жизнь, чтобы получить ответы. Сама жизнь дает вам ответы, заставляя пройти через многие испытания. Необходимо пережить страдания, чтобы получить ответы.

Когда внутри нее ребенок начал толкаться, она положила руку на живот. Она должна бы этому радоваться. Счастье, которым она была полна раньше, должно бы наполнять ее сейчас. Но все, что Эмили чувствовала, это жалость к той жизни, что была внутри нее. Что ждало этого человечка?

Через некоторое время она спустилась с холма. Тени уже удлинились. Эмили не предполагала, что так долго пробудет на вершине холма.

Через некоторое время она добралась до прохода в изгороди и осторожно переносила ногу через верхнюю перекладину, когда, посмотрев на тропинку, она заметила приближающегося Лэрри. Эмили увидела, как он остановился. Он продолжал стоять, не двигаясь, даже после того, как она оказалась с другой стороны изгороди.

Когда Лэрри догнал ее, он заговорил с ней впервые за многие месяцы.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросил он.

— Я гуляла. — Эмили ответила тихим спокойным голосом.

Посмотрев ей в лицо, он расслабился и впервые, с тех пор как девушка сказала ему, что ждет ребенка, произнес первые добрые слова.

— Тебе не нужно было уходить так далеко, — сказал он, — это ни к чему хорошему не приведет.

— Со мной все в порядке. — Глупо, но в данный момент Эмили чувствовала благодарность за то, что Лэрри заговорил с ней. Если он будет произносить хоть слово в день, жизнь станет более терпимой; ее убивала тишина.

Они прошли некоторое расстояние, когда он спросил:

— Ты часто ходишь так далеко?

— Нет. Я никогда раньше не ходила в эту сторону. Здесь красиво. Я даже не знала, что здесь столько равнинной местности. Я думала, что всюду так же, как у нас, сплошные холмы. — Эмили слабо улыбнулась и поинтересовалась:

— Ты... ты был в Честерли-стрит?

— Нет. — Лэрри быстро покачал головой. — Нет, я не ходил так далеко.

— Прекрасный день для прогулок. — Даже когда Эмили говорила, она презирала себя за то, что так легко откликнулась на его обращение. Она подумала, что дешево продала себя, и все только потому, что он вежлив с ней.

С этого момента Лэрри продолжал вежливо обращаться с ней. Он не был особенно разговорчив, но вежлив. Обращался к ней с фразами, вроде: «Те три старые курицы не оправдывают себя; лучше сварить из них суп». А один раз он даже спросил ее: «Когда ты должна родить?» Более того, он стал очень беспокоиться по поводу ее прогулок. «Ты можешь оступиться на каменистых осыпях на берегу, — говорил он, — и пролежать там многие часы, а если наплывет туман, который может продержаться несколько дней, то тебя вообще никто не найдет».

Молчаливая забота делала ее жизнь терпимой.

В последние месяцы она видела Николаса Стюарта только дважды. Последний раз это было недавно, когда она сидела в почтовой повозке, а он ехал в собственной коляске и приподнял в приветствии шляпу. Пассажиры были очень удивлены. В первый раз Эмили встретила его в Феллберне, когда ждала почтовую повозку. Это было через три недели после того, как она получила его подарок и все еще боялась последствий того, что может случиться, если Николас Стюарт и Лэрри встретятся. Поэтому ее слова благодарности были поспешными и сумбурными, тем не менее ей удалось донести до него ту глубокую признательность, которую она ощущала. Она спросила Стюарта, запинаясь:

— После всего, что вы рассказали мне, мистер... мистер Стюарт, о прибылях и той ферме, вы... вы уверены, что правильно поступили, ведь вы истратили целое состояние на эту вещь?

А он ответил:

— Я трачу, сколько хочу, ведь если я решу уехать отсюда, например жениться, что вполне возможно, то смогу взять с собой очень мало. Вы улавливаете мою мысль?

Эмили понимала его. Он как бы поворачивался спиной к своей жене. И кто станет его винить? Люди, подобные ей, могут сделать обманщика из честного человека. Она сказала ему:

— Я собиралась написать вам, когда у меня будет возможность, но... но...

Он закончил за нее:

— Я понимаю. — К ее большому смущению, мистер Стюарт оставался с ней до тех пор, пока она не забралась в повозку Потом приподнял шляпу и ушел.

С Джорджем Эмили столкнулась всего один раз после его женитьбы. Да и то они только поприветствовали друг друга и попрощались, поскольку он казался смущенным. Все, что она узнала, это то, что Джордж Арчер женился на Дженни, новой горничной, и что она была привлекательной девушкой. Эмили ответила, что если он ее любит, то она обязательно должна быть привлекательной девушкой.

Сегодня был последний четверг июня. Эмили была в Гейтсхеде со своим еженедельным визитом. В прошедшие месяцы девушка меняла дни своих визитов к тете Мэри, чтобы избежать неожиданных встреч с мистером Стюартом.

Второго июня ей исполнилось девятнадцать. В глубине души Эмили была удивлена, что ей всего девятнадцать, она чувствовала себя старше, лет на тридцать по крайней мере; а ее раздувшееся тело еще больше убеждало девушку в этом. В последние три дня у нее были странные ощущения; она не могла объяснить себе, что это было. Она не была больной, не чувствовала боль, она просто чувствовала себя странно. Не было никаких причин для этих ощущений, поскольку до родов оставался еще месяц.

Элф Морган подогнал свою повозку ближе к проходу в изгороди и, после того как Эмили сошла, ласково предупредил ее, передавая четыре объемистые сумки, которые он достал из-под сиденья:

— Будьте осторожны, вы не должны носить такие тяжести. И смотрите под ноги - все еще скользко после прошедшего ливня.

— Я пойду осторожно. Спасибо, мистер Морган. До свидания.

— До свидания, девочка. Но, пошли! — Он стегнул лошадей, и повозка затарахтела дальше. Эмили осталась стоять на обочине с четырьмя сумками покупок, лежавшими у ее ног.

С тех пор как живот стал заметен, Эмили больше не появлялась в деревне. У них был постоянный заказ на сено, муку, тару и зерно у мистера Уэйта, которые он подвозил к проходу в изгороди в четверг. Но остальные необходимые для хозяйства вещи и продукты она привозила из Феллберна.

Обычно все, что им было необходимо, умещалось в двух сумках, но сегодня Эмили купила немного мягкого батиста, чтобы сшить рубашку и платьице для ребенка. Она также приобрела несколько ярдов дешевой голландской материи, которую собиралась отбелить и нарезать на салфетки и пеленки. Она также позволила себе купить коробку пудры из валяльной глины. У нее еще оставалось немного валяльной глины в коттедже, но она была в виде жестких кусочков, которые нужно было растирать в пасту. Упаковки за два пенни хватает на много недель. Но эта маленькая коробочка стоила четыре пенса и полпенни.

Эмили была довольна своими покупками. Сумки, хоть и объемные, в Феллберне казались легкими. Но сейчас, когда она взяла их, по две в каждую руку, ей показалось, что их содержимое превратилось в камень; они оказались такими тяжелыми, что за короткое расстояние, которое она прошла от дороги до прохода в изгороди, они оттянули ей руки.

У изгороди она снова поставила их на землю. Потом, опираясь о верхнюю перекладину, Эмили посмотрела туда, где мистер Уэйт оставил их еженедельный заказ, и нетерпеливо дернула головой, подумав: «Лэрри еще не приходил все это забрать. Чем он занимался весь день?»

Взяв в руку одну сумку, она перекинула ее через верхнюю перекладину и опустила с другой стороны. За ней последовала вторая сумка. Но, когда Эмили наклонилась за третьей сумкой, она вдруг ощутила такую боль, что ее рот открылся, словно для испуганного крика; но она не издала ни звука, крик, подобно боли, застрял где-то внутри.

Боль прошла так же быстро, как появилась. Эмили оперлась о верхнюю планку, хватая ртом воздух; с ее подбородка капал пот.

Неужели она перенапряглась, перекидывая сумки? Нет-нет. Она постоянно поднимает тяжести. Только этим утром она убирала вилами навоз из коровника. Она медленно наклонилась, чтобы поднять сумку, которую уронила, и осторожно поставила ее.

Эмили подняла четвертую сумку и занесла ногу на первую ступеньку, когда ужасная боль снова пронзила ее. Она наклонилась над ступенькой, ухватившись за перекладины прохода, и громко застонала. Казалось, что боль раздирает все ее внутренности. Что с ней? Неужели начались роды? Неужели началось? Но еще рано. И кроме того, по словам тети Мэри, все начинается со схваток, которые происходят через длительные периоды времени, иногда между ними проходят часы. Тетя Мэри сказала, что перед родами получаешь массу предупреждений.

О Боже! Она не может терпеть эту боль. Кто-нибудь... кто-нибудь, придите! Она собиралась родить ребенка здесь, на обочине дороги! Но этого не может быть; ни один ребенок не появляется так быстро! Эмили вспомнила женщин с Кредор-стрит: миссис Оливер, миссис Смит, миссис Гаррик и многих других. Рождение их детей занимало много времени, иногда даже по два дня. Она не выдержит это в течение нескольких дней. О нет! Нет! Она просто умрет.

Затем боль слегка отступила, и она попыталась выпрямиться. Тогда все началось сначала, но еще хуже, если это вообще было возможно.

Теперь Эмили лежала на траве, подтянув колени к животу, и громко звала:

— Лэрри! Лэрри! Пожалуйста... пожалуйста. О! Кто-нибудь, помогите мне!

Темнота поглотила ее, и в ней исчезла боль, но, когда она открыла глаза и увидела свет, то боль снова вернулась, будто кто-то разрезал ее сверху донизу с правой стороны. Эмили вжалась в землю и снова громко закричала. Она кричала так громко, что не услышала ни топота копыт, ни стука колес двуколки на дороге. Она даже не совсем осознала, что кто-то обхватил ее руками и пытался посадить. Но она услышала знакомый голос, который произнес:

— Она собирается родить, сэр.

Эмили узнала этот голос. Это был голос Джорджа. Она что, вышла замуж за Джорджа? Нет-нет; что это она! О, мой Бог! Пожалуйста... пожалуйста, Боже, ослабь боль! Ослабь!

— Все хорошо. Все хорошо.

— Она не сможет подняться на холм. Она не сможет. Надо перенести ее в двуколку и отвезти домой.

Эмили начала вырываться, но теперь она кричала, почти плача:

— Нет! Нет! Он застрелит вас. Он сказал, что сделает это, и он сделает! Он застрелит вас!

Она снова опустила голову на раздувшуюся грудь; ее колени были подтянуты к животу. Она полулежала, скорчившись на обочине. Глаза ее были закрыты, и в какое-то жуткое мгновение ей показалось, что они ушли и оставили ее. Потом Эмили слышала, как мистер Стюарт спросил:

— Насколько далеко может двуколка проехать по холмам?

Она услышала ответ Джорджа:

— Если она будет в двуколке одна, то до вершины первого холма, потом вниз по склону, через долину и до подножия следующего холма. Но лошадь не сможет подняться на второй холм, его склон очень неровный, и там есть только узкая тропинка.

Стюарт наклонился к ней и ласково сказал:

— Послушайте, Эмили, послушайте. Мы собираемся отвезти вас в коттедж. Сейчас все нормально. Все хорошо. Но вам придется проехать в двуколке как можно дальше. Приподнимитесь. Вот молодец, давайте поднимайтесь.

Она не могла сейчас сопротивляться, боль перехватила ее дыхание, но, когда она обнаружила, что лежит на дне двуколки, она прошептала в лицо, которое увидела над собой:

— Пусть Джордж отвезет меня, но только не вы... не вы.

— Хорошо, хорошо. Джордж как раз здесь.

— Все нормально, Эмили. Я присмотрю за тобой. Я поставил твои сумки к остальным вещам. С тобой все в порядке. Просто лежи спокойно. Ты скоро будешь на холме.

Когда двуколка двинулась вперед, у Эмили было такое ощущение, что ее кто-то качает, и боль слегка ослабла, но только слегка. Ребенок должен вот-вот родиться, она чувствовала это, но, Боже! Если так рожают детей, то она не хотела бы снова это испытать; о, нет! Никогда, никогда больше!

Ей хотелось ухватиться за чью-нибудь руку. Если бы она могла держаться за чью-нибудь руку. Мамину. Нет- нет; ее мама давно умерла. За руку тети Мэри. Да, тети Мэри. О, ей так хотелось держаться за руку тети Мэри!

Боль стала меньше. Может, она спала? Эмили показалось, что она только что проснулась; но она все еще была в двуколке. Она открыла глаза и посмотрела через свой вздувшийся живот. Возле ее ног шел мужчина; он держал их... О, нет, нет! Он не должен подниматься на холм!

Эмили хотела запротестовать, но, похоже, снова уснула. Потом боль пронзила ее, и она полностью очнулась. Она почувствовала, как ее поднимают, и поняла, что лежит на двух парах рук. Она не могла протестовать, потому что всю ее энергию поглотила боль...

Эмили услышала голос, словно орущий ей в ухо:

— Опустите ее!

Она попыталась высвободиться из колыбели рук, но это было невозможно, потому что ее продолжали нести. Она услышала голос Джорджа, ревевший в ее второе ухо:

— Не будьте дураком, мистер Берч! Ей плохо, по-настоящему плохо; она рожает.

— Я сказал, опустите ее!

— Я опущу ее там, где есть кровать, чтобы было, на что опустить ее! — Этот голос не был похож на рев, он был ровным, почти холодным.

Она снова попыталась высвободиться, но слова: «Спокойно! Спокойно!» — произнесенные близко от ее лица, заставили ее откинуться назад. Ее голова покоилась на чьем-то плече. На чьем плече, Эмили не знала.

— Я пристрелю вас! Это так же точно, как то, что я стою здесь. Если вы не опустите ее сию же минуту, то я пристрелю вас!

— Давайте... стреляйте.

— Ты, грязный иностранец! Ты!.. Ты!..

Последовали такие ругательства, часть из которых Эмили даже никогда раньше не слышала, остальные она уже слышала. Девушка почувствовала тошноту, когда услышала их. Они вплелись в боль и причиняли ей не меньшие страдания, чем ребенок. Эмили почувствовала отвращение и стыд.

Она поняла, что они проходят через дверь коттеджа. Когда ее посадили на кровать, она сразу же подняла колени и положила на них голову. Схватившись за постель, она крикнула:

— Найдите кого-нибудь! Врача... кого-нибудь!

— Хорошо, хорошо. Мы приведем врача.

— Убирайтесь отсюда! Или, клянусь Богом, я застрелю вас!

— Почему же вы этого не делаете?

Голоса доносились до нее из кухни - громкие, хриплые и даже пугающие.

— Вы не стоите того!

— Не стою, мистер Берч? А я скажу вам, что вы не посмеете выстрелить по той простой причине, что вы понимаете, какие у этого поступка будут последствия! Вы, мистер Берч, прятались за женские юбки с тех пор, как научились ходить в этом самом коттедже! Когда я только приехал сюда, я очень жалел вас из-за того, как моя жена поступила с вами, но теперь я вижу, что она сразу же раскусила вас и под конец дала вам то, что вы заслужили. Действительно, вы были прекрасной парочкой, вы подходили друг другу...

Послышался звук, будто что-то тяжелое упало на пол, а Николас Стюарт воскликнул:

— Вы даже прикладом не умеете правильно пользоваться. Знаете, кто вы, по мнению тех, кто живет в деревне, - вы ничтожество! Жалкое, неискреннее, двуличное ничтожество... Сейчас я ухожу, но предупреждаю вас. — Голос стал тише. — Перестаньте вести двойную игру, иначе... Амбар Андерсена не так уж изолирован, как вам кажется. Я бы на вашем месте прекратил прогулки!

Теперь Эмили окружала тишина. Она не знала, есть ли кто в коттедже или она осталась одна. Ее агония слегка утихла. Одежда была мокрой от пота. Ей хотелось пить. Если бы здесь хоть кто-то был, кто-то, кто бы держал ее за руку. Неужели она умрет? Сейчас ей было все равно. Если она умрет, то будут решены все проблемы. И ребенок тоже умрет. Если же он не умрет, то нужно передать ему часы. Часы. Часы. Когда-нибудь кто-то, кто будет здесь копать, найдет часы.

Когда боль снова принялась за нее, Эмили плотно закрыла глаза и молила, чтобы смерть пришла поскорее.

Была половина четвертого утра, когда доктор, который прошел длинный путь из Бертли, вытащил из ее утробы бездыханное тело ребенка. Он был мертв. А когда доктор посмотрел на мать ребенка, то подумал, что она скоро последует за ним. Он сказал об этом ее мужу, во всяком случае мужчине, который был отцом ребенка. Но тот никак не отреагировал.

Доктор сказал, что заглянет попозже, чтобы узнать, как идут дела. Но он предупредил мужчину о том, что будет очень удивлен, если в полдень она все еще будет жива, поскольку ему пришлось сделать много разрезов, роженица была в очень плохом состоянии...

Доктор вернулся ранним вечером. Она все еще была жива. С ней была жена скотника из Крофт-Дин Хаус Дженни. Женщина сказала ему:

— Мне несколько раз казалось, что она отошла, но она продолжает держаться за мою руку и не отпускает ее. Но она долго не протянет, ведь так?

— Я тоже так думаю, — ответил доктор, — но я не Бог, а она в Его руках.

Глава 2

Первый раз Эмили встала с постели только к концу третьей недели, а в следующие две недели она сидела либо на кухне, либо на стуле, прислоненном снаружи к стене коттеджа. Она ничего не говорила и почти не двигалась.

Жена Джорджа поднималась на холм каждый день и ухаживала за больной. Эмили нравилась жена Джорджа; она была симпатичной девушкой. Она хотела поговорить с ней и рассказать, как она была благодарна ей за все, что та для нее сделала, но язык не слушался ее. Иногда Эмили казалось, что она онемела. Но вчера, когда Дженни поднялась на холм в последний раз - Лэрри сказал ей, что теперь вполне справится, - она крепко взяла ее за руку, заглянула в ее милое лицо и сказала:

— Если бы со мной не было тебя, я бы не продержалась. Спасибо, Дженни.

Однако, даже благодаря Дженни, она подумала, что жаль, что продержалась. Если бы все было оставлено на Лэрри, она точно не продержалась бы, поскольку он надеялся, что она умрет. Очень часто, когда Эмили была слишком слабой, чтобы двигаться, она чувствовала, что он хотел, чтобы она умерла.

С середины августа она начала постепенно снова выполнять свои обязанности, и вскоре жизнь в коттедже вошла в нормальное русло. И все же Эмили понимала, что нет ничего нормального в их совместной жизни здесь, на холме. У нее было странное ощущение. Казалось, что она отсчитывает время, ожидая, что что-то произойдет. Что - она не знала. В ее памяти возникали обрывки разговора, который она услышала в тот день, когда мистер Стюарт и Джордж нашли ее на дороге. Эмили слышала его мягкие увещевания: «Все хорошо. Все хорошо». А потом в эти воспоминания врывались ругательства, которыми Лэрри осыпал его; а потом что-то о прогулках Лэрри, или не о его прогулках, в амбар Андерсена. Эмили не знала ни одного фермера в округе по фамилии Андерсен. Возможно, что ей приснилась эта часть разговора, вряд ли мистер Стюарт мог посоветовать Лэрри не ходить на прогулки. Однако нет, это ей не приснилось. Она помнила, что этот разговор привлек ее внимание, но она никак не могла вспомнить, по какой причине.

Эмили очень хотелось настолько окрепнуть, чтобы получить возможность съездить в Гейтсхед и повидать тетю Мэри. Просто посидеть на кухне, поговорить. Не для того, чтобы посмеяться; нет. Она совсем не хотела смеяться.

Три недели назад тетя Мэри забралась сюда на холм, захватив с собой двух младших детей, чтобы навестить Эмили. Она сидела рядом и плакала, как ребенок. Но Мэри не осталась надолго, ведь Лэрри был не очень-то вежлив с ней.

— Значит, вот эта неряха и есть твоя тетя, — сказал он. — Ну, если учесть, как ты отзываешься о ней, то ты, наверное, смотришь на нее другими глазами, чем все остальные.

Наверное, именно это высказывание вызвало в Эмили желание вернуться к жизни, поскольку она хотела иметь силы, чтобы сказать ему, что даже если бы он имел доход в тысячу фунтов, то и тогда не был бы достоин смахнуть пыль с башмаков тети Мэри.

Это произошло совершенно неожиданно - полное изменение отношения Лэрри к Эмили. Он запретил ей таскать дрова; он даже разбил сырое яйцо в молоко и заставил ее выпить, сказав, что она должна пить это два раза в день. В четверг утром он спустился вниз и перетаскал вверх весь фураж; он даже сходил в Честерли-стрит за продуктами.

Эмили молча воспринимала все его заботы, но в ее глазах было вопросительное выражение. И однажды Лэрри ответил на вопрос, сказав:

— Я должен поставить тебя на ноги до наступления зимы. — И добавил: — Во всяком случае, в том состоянии, в котором ты пребываешь сейчас, еще одну зиму ты здесь не продержишься.

Ночами Эмили лежала, думая об изменении его отношения к ней. Она понимала, что за этим что-то кроется.

По мере того, как она становилась все сильнее, она стала уходить все дальше от дома и однажды дошла до дороги. Ей понравилось просто бродить по холмам, не спеша и не таская сумки.

Она стояла, прислонившись к изгороди возле перехода, и смотрела то в одну, то в другую сторону вдоль дороги, когда услышала топот копыт. Она стала смотреть в том направлении, откуда он доносился, и увидела, что в ее сторону движется карета, которая является первой в ряду карет. Возчики, одетые в черное, держали кнуты, с которых свисали черные банты. Когда эскорт пронесся мимо нее, она заметила, что за последней, четвертой, каретой, более медленно ехала телега с фермы. Эмили посмотрела на нее, улыбнулась и крикнула:

— Привет, Джордж.

— О, привет, Эмили! — Он съехал на обочину и, быстро соскочив с телеги, подошел к ней. — Господи, как приятно видеть тебя здесь, спустившуюся с холма. Я бы проехал мимо, потому что никак не ожидал увидеть тебя здесь. Как ты себя чувствуешь?

— Намного лучше, Джордж, спасибо.

— Ты выглядишь лучше, но все равно очень осунувшейся. Тебе нужно быть осторожной.

— Джордж.

— Да, Эмили?

— Я никогда не смогу в достаточной мере отблагодарить тебя и Дженни за то, что вы сделали для меня. Я знаю, что если бы не вы, то я бы здесь сейчас не стояла.

— Ерунда. Ерунда.

— Нет-нет. — Эмили посмотрела вниз на ступеньку, разделявшую их, и медленно сказала: — Это не ерунда. Без вас меня бы уже отвезли и все эти экипажи следовали бы за мной. — Она кивнула головой в сторону проехавших экипажей. — А что, кто-то умер в округе?

— Да, фермер Рауэн.

— Фермер Рауэн! Что, он долго болел?

— Нет, думаю, что около недели. Говорят, что у него был сердечный приступ.

Она несколько мгновений смотрела на Джорджа. Потом, получше закутавшись в шаль, тихо спросила:

— Джордж, где находится амбар Андерсена?

— Амбар Андерсена? А, это на границе владений Рауэнов... — Он неожиданно замолчал, заморгал глазами и отвернул голову в сторону, а потом спросил, не глядя на нее: — Почему ты хочешь знать, где находится амбар Андерсена, Эмили?

— Ты знаешь это так же хорошо, как и я, Джордж.

Он снова посмотрел на нее.

— Как давно ты знаешь?

— Только с тех пор, как ты мне сказал, кого сегодня похоронили.

— О, Боже. Это все мой язык.

— Не надо винить себя, Джордж. В моей голове уже долгое время роились разрозненные мысли, но теперь все встало на место. Лэрри обращался со мной, как с последней тварью, когда узнал, что я жду ребенка, а потом, несколько дней назад, его отношение полностью изменилось. Он начал меня закармливать, укрепляя мои силы, наверное для того, чтобы я смогла перенести удар. — Эмили покивала головой и отвернулась. Она продолжала кивать головой, задумчиво говоря: — Я знаю, где находится амбар Андерсена. Я даже видела, как они оба выходят оттуда. Берч несколько недель не говорил со мной, а затем неожиданно наткнулся на меня на холме недалеко от амбара. Я вижу его, как сейчас. Сначала он был просто поражен; когда он понял, что я не следила за ним, его манеры изменились и некоторое время он обращался со мной вполне вежливо.

Она снова повернулась к Джорджу.

— Я полагаю, что все знали? Так всегда бывает, ведь правда, что тот, кто должен знать, узнает все последним.

— Да, Эмили, так всегда и бывает. Но, насколько я знаю, это продолжалось многие годы. Рон знала об этом. Вот что бесило ее и заставляло вести себя так, как она делала. Это мне Эбби рассказал. Говорят, что старый Рауэн просто терпеть его не мог и много раз обещал прибить его, если застанет их вдвоем. Конечно, — парень скривил губы, — это было до того, как он подумал, что Лэрри Берч унаследовал ферму и все хозяйство. Он был ханжой, этот Дейв Рауэн. Никто в деревне хорошего слова о нем не скажет. Еще не известно, кого они недолюбливали больше - Берча или его. Он был изрядным жмотом... Что ты собираешься делать, Эмили?

Она мгновение смотрела ему в глаза, а потом ответила:

— Я пока не знаю, Джордж, пока не знаю. Мне нужно немного окрепнуть и прийти в себя.

— Ты выскажешь ему все?

Она наклонила голову набок, будто внимательно слушала. Потом грустно усмехнулась и сказала:

— Нет, до тех пор, пока не придет время. Смешно, Джордж, но я всегда любила поболтать, помнишь? Но в последнее время я научилась держать язык за зубами. Это дает возможность больше думать, взвешивать. Вот так я и поступлю. Я дам себе время и обдумаю все хорошенько. Но будь уверен, Джордж, — Эмили протянула руку и похлопала его по руке, — я расскажу тебе обо всем, что произойдет.

— Мы всегда рады видеть тебя у нас над конюшней, Эмили.

— Я это знаю, Джордж.

— А знаешь, что еще, Эмили?

— Что, Джордж?

— Я не умею читать чужие мысли, но я знаю, что тебе будут очень рады в доме и вообще... Я не хочу тебя обидеть, Эмили.

— А я и не обижаюсь, Джордж... До свидания.

— До свидания, Эмили.

Она повернулась и медленно побрела через рощицу, по полевой дороге, и еще медленнее вверх по склону холма и снова вниз, потом через долину и вверх по последнему склону к коттеджу. И всю дорогу девушка повторяла про себя: «Я должен поставить тебя на ноги до наступления зимы!»

То, что Берч сделал на следующий день, уже не вызывало у нее удивления - Эмили все теперь понимала. Сидя за столом напротив, он ласково смотрел на нее, и если бы девушка ничего не знала, то заботливость в его голосе тронула бы ее.

— Эмили, вот что я хочу сказать тебе, и я говорю это серьезно. Ты свободна и можешь уйти. Я не буду останавливать тебя ни словом, ни действиями.

Ее охватило неожиданное и неконтролируемое желание плюнуть ему в лицо. Опустив глаза и сдерживая голос, Эмили сказала:

— Я рада остаться там, где я есть.

— Но тебе тяжело здесь, на холме.

— Что... что ты будешь делать, если я уйду? — Она все еще сидела, опустив глаза.

— О, я как-нибудь выдюжу, не волнуйся за меня. Я делал это раньше, я смогу сделать это и в будущем.

Услышав это, Эмили поднялась из-за стола и стала заниматься своими кухонными делами, зная, что он все еще сидит на месте и смотрит на нее. Но она не взглянула на него и больше не заговорила.

Каждый день в течение следующей недели Берч отправлялся на длительные прогулки. Каждый раз, когда он возвращался и Эмили смотрела на него, она мечтала о той силе, которая у нее была раньше, о времени, когда она была так полна жизни, что не смогла бы терпеть его больше ни минуты. Однако ее слабость, казалось, имела свою силу. Она позволила себе дождаться подходящего момента. Эмили готовилась к развязке.

Ей показалось, что кульминационный момент наступил, когда воскресным вечером, сидя за чаем, Берч сказал:

— Я беспокоюсь за тебя, Эмили, из-за этой истории с ребенком и всего такого. Я помню, что я сказал о том, что никогда не женюсь, но я думаю, что ты должна выйти замуж. Я знаю, что не даю тебе шанса, удерживая здесь. А ты такая женщина, которая... ну, могла бы составить хорошую партию только благодаря своей внешности... Ты смогла бы даже выбирать, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Пока они внимательно смотрели друг на друга, в ее голове раздавался громкий голос: «Да, да, Лэрри, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты даже простишь меня, если я спущусь с холма и перейду через дорогу, не правда ли? Теперь ты не будешь чинить мне препятствий на пути к этому «иностранному ублюдку». Ты никого не называешь, но именно его имеешь в виду. Ты не хочешь стрелять в него теперь? Нет-нет! — Она остановила себя. — Не будь глупой, нужно выждать».

Он продолжал говорить. Не дожевав очередную порцию еды, отправленную в рот, Берч сказал:

— Даже если ты не устроишься ни у кого, то я не отпущу тебя с пустыми руками; а если ты найдешь собственное жилище, то ты можешь взять кое-что из этой мебели.

Эмили посмотрела на него и тихо произнесла:

— Спасибо.

Он замолчал и продолжал смотреть на нее. Потом резко встал из-за стола и вышел.

Через несколько дней, сама не зная почему, девушка открыла сундук, где Берч хранил свою одежду; он всегда сам следил за ней. К удивлению Эмили, он был почти пустым.

Затем наступило утро, когда она проснулась в непривычной тишине. Не было слышно мычания коровы, ни одного звука от Бонни из стойла с другой стороны стены. Полежав спокойно несколько минут, Эмили выбралась из постели и натянула одежду. В кухне ярко горел огонь, чайник был на полке в очаге, всходило солнце, было прекрасное утро. Девушка вышла из дома и отправилась прямо в коровник; Бонни там не было. Она прошла в стойло - лошади тоже не было. Цыплята продолжали выискивать корм, но овцы исчезли. Эмили огляделась вокруг, окинула взглядом окружающую местность, долину и дальние холмы. Затем вернулась в коттедж и, посмотрев на полку над очагом, увидела письмо. Конверт не был ни запечатан, ни адресован. Она вынула два листка бумаги и прочитала:

«Дорогая Эмили,

Я несколько раз давал тебе возможность уйти, но ты не хотела воспользоваться этим. Ты бы все равно узнала, рано или поздно, о Лиззи и обо мне. Я бы давно женился на ней, если бы не ее отец, но теперь его нет... Я ухожу на ферму. Как я и сказал, я не оставлю тебя совсем без средств. Возьми пять фунтов в кувшине на полке над очагом. Кстати, ты можешь остаться в коттедже и жить здесь столько, сколько захочешь. Но, как я тебе уже говорил, если возникнет желание устроиться где-то в другом месте, то можешь взять с собой мебель, за исключением часов, французского столика и бюро. Я забрал животных, так как не могу явиться туда ни с чем. Однако ты не останешься без молока; я буду оставлять жбан с молоком через день у ворот старой дорожной заставы, а также немного масла и сыра, чтобы тебе было чем питаться.

Я очень сожалею, что все так получилось, но, как я на днях сказал тебе, ты не долго останешься одна, тебя скоро кто-нибудь подберет. Счастливо и спасибо за твою доброту.

Твой Лэрри».

Эмили села и положила письмо на колени. Глядя прямо перед собой, она громко сказала:

— «Тебя скоро кто-нибудь подберет». Подбирают шлюх, подбирают женщин из доков! «Тебя скоро кто-нибудь подберет!»

И он будет оставлять ей жбан молока. Неужели! Как он добр. До тех пор, пока не слегла, именно она занималась животными: доила корову, убиралась в коровнике и смотрела за лошадью, даже чистила ее.

И он по доброте душевной оставил ей пять фунтов. Как долго сможет она прожить на пять фунтов? Берч же знал - у нее нет ни пенни своих денег.

А мебель. Она могла взять все, кроме часов, французского столика и бюро. Это были самые лучшие вещи, единственные, которые представляли собой хоть какую-то ценность. Это она забрала их из гостиной; с помощью миссис Райли она вытащила бюро в холл, а также французский столик с тонкими ножками и огороженной крышкой. Она выбрала его, потому что он был красивым. И часы. Часы, она знала это, были дорогими. Он сказал ей об этом. Сказал также, что полковник привез их из-за границы. Что касалось остальной мебели, то там был комод с небольшим шкафчиком для фарфора, стоявшим на нем, скамья, стол и стулья. Еще, конечно, два больших сундука, в которых раньше хранилась его одежда, а сейчас лежало несколько старых рубах и нижнее белье.

«Тебя скоро кто-нибудь подберет!»

«Можешь забрать мебель, кроме...»

«Я забрал животных,

так как не могу явиться туда ни с чем».

Нет, туда он не мог явиться с пустыми руками, но ее он оставил ни с чем. Пять фунтов, несколько предметов мебели и бесплатное молоко, если она пройдет по мили туда и обратно, чтобы забрать его.

За кого он ее принимает?

Эмили так резко вскочила со стула, что он упал. Она вошла в спальню и огляделась. Оттуда она прошла в моечную и через нее на кухню. В этот момент Эмили казалось, что она провела в коттедже всю жизнь. Она работала с зари до сумерек шесть дней в неделю круглый год; даже в тот день, когда ездила в город, она поднималась не позже пяти часов утра, чтобы выполнить свою повседневную работу. Вечер за вечером она терпела тишину молчания, жалела его, присматривала за ним, страдала и переживала из-за его плохого настроения, а он все это время наносил визиты в амбар Андерсена. И, поступая так, он еще смел грозить ей, что что-то может случиться, если она заговорит с мистером Стюартом! Он не допустит, чтобы из него второй раз сделали дурака. Однако, как только путь был свободен, чтобы занять место умершего человека и снова стать хозяином на ферме, он был рад отпустить ее. Да, вот что было унизительно во всей этой истории; он хотел, чтобы она спустилась вниз к мистеру Стюарту!

Теперь Эмили знала наверняка, что все то время, что они были вместе, он все равно смотрел на нее как на служанку, в лучшем случае - как на женщину на содержании, которую можно вышвырнуть или передать другому. Так джентльмены поступают со своими любовницами. Правда, джентльмены оставляют их обеспеченными. Они не говорят: «Я забрал корову, лошадь и овец, и еще мне нужны часы, бюро и французский столик». Нет, джентльмен сказал бы: «Ты можешь оставить все это себе, Эмили. Более того, вот документы на коттедж и сумма, которой тебе хватит на всю оставшуюся жизнь».

Статус проститутки оплачивался; статус любовницы оплачивался! А любовь, сочувствие, нежность и ежедневная выматывающая работа не оплачивались!

Она выбежала из дома и метнулась к воротам. Схватившись за них, она медленно повела головой, охватывая взглядом окружавший простор. Когда Эмили увидела реку, ее голова замерла. У нее появилось желание побежать туда, но не утопиться, нет, а снять всю одежду и полежать в воде, чтобы она плескалась вокруг нее, смывая грязь с тела, смывая все его прикосновения. Чтобы смыть агонию, через которую она прошла, рожая ребенка.

Когда-то она была девчонкой, которая ощущала внутреннюю радость, чьим девизом были слова «никогда не вешай носа», единственной целью которой было приободрять людей. Но это было в начале ее жизни, когда она была пятнадцатилетней или шестнадцатилетней девочкой; да, и даже семнадцатилетней. Но за последние два года она прожила целую жизнь. Из девочки она превратилась в молодую женщину. А теперь она была совершенно взрослой женщиной, внутренне старой. Состарившейся настолько, насколько только десятилетия могут состарить. Однако в данный момент Эмили казалось, что всего мгновение прошло с тех пор, когда она была младенцем, сидевшим голым задом на теплых камнях перед дверью их дома на Кредор-стрит. Она снова вспомнила строчку из маленькой книжечки: «Существование - это время, затраченное на то, чтобы намочить береговую гальку». Да, только не нужно забывать о бесчисленных камушках, составляющих эту гальку.

Ее жизнь кончилась, завершилась, она никогда и никого не полюбит и не будет испытывать каких-либо чувств. И верить она никому не будет. Нет, ни за что в жизни, никогда больше!

Эмили отвернулась от ворот и посмотрела на коттедж. Что ей делать? Собрать свои вещи и отправиться вниз к тете Мэри?

Были еще часы! Да, были часы! Она не забыла о часах! Часы будут для нее спасательным кругом. Первым ей бросил этот спасательный круг Сеп, но она его потеряла. Потом мистер Стюарт снова вложил его ей в руки, и в данный момент она была очень благодарна ему за это. Она уцепится за этот круг и выберется с ним на высокое сухое место.

Но, прежде чем это сделать, Эмили собиралась предпринять кое-что еще. Но ей придется подождать конца дня, чтобы добиться нужного эффекта. Да, кивнула она коту, который терся о ее ноги. Это будет выглядеть очень эффектно только в темноте!

Эмили медленно поднялась к коттеджу и заварила себе чайничек чаю. Затем, не торопясь, девушка перетаскала дрова из-под навеса к воротам, где земля была слегка приподнята, и аккуратно сложила их. Это была тяжелая работа, и она закончила ее только к обеду.

Потом Эмили снова вошла в коттедж, отрезала себе два куска хлеба, положила сверху сыр и не торопясь пообедала. Затем прошла в спальню, легла на кровать отдохнуть, ее охватила слабость, как это часто бывало в последнее время.

Около трех часов пополудни Эмили начала выносить мебель и вещи из коттеджа. Сначала она разобралась со своими личными вещами и сложила их с одной стороны. Затем вынесла мебель и все остальные вещи и сложила их к возвышению. Со столом и шкафчиком для фарфора у нее возникли сложности, но она догадалась отрубить столу ножки и отвинтить стеклянные дверцы от шкафчика.

Еще одной проблемой оказались сундуки, но эту проблему Эмили решила, используя топорик...

К семи часам вечера в доме остались только постельные принадлежности. Их она, одну за другой, закинула на самый верх, где некоторые из них зацепились за края мебели и развевались на ветру подобно знаменам. У нее даже не возникло никаких эмоций, когда она увидела, как развеваются на ветру полотенца из сурового полотна. Эмили раньше очень гордилась этими полотенцами. Она впервые увидела их там, в доме, и захватила с собой полдюжины таких полотенец. Ей казалось, что они давали ощущение уюта, имели налет более высокого класса.

Эмили почувствовала усталость, даже изнурение, но, как это ни странно, она еще испытывала и чувство торжества. Она посмотрела на огромную кучу вещей. Ножки французского столика торчали сбоку, подобно четырем золотым жезлам, а маятник часов висел, подобно языку, просящему воды.

Эмили повернулась и посмотрела на солнце. Пройдет еще некоторое время, прежде чем оно совсем сядет, но она может подождать. У нее масса времени. Будет совсем темно, возможно полночь, когда она спустится с холма, ведь она останется здесь до тех пор, пока не погаснут последние угольки. О да, она останется здесь до тех пор, пока не погаснут последние угольки, поскольку до тех пор, пока все не сгорит, она не сможет снова почувствовать себя чистой. Это было странное чувство, даже не чувство, а желание очиститься. Затем по дороге вниз она заберет свои часы, она найдет это место и в темноте. А потом весь путь до Феллберна она пройдет пешком, направляясь к тете Мэри. Там она немного отдохнет.

Было девять часов, когда Эмили принесла из сарая банку керосина и разбрызгала ее содержимое на мебель и вещи, сваленные в высокую горку. Она подожгла ее, и первые языки пламени начали пробиваться между древесиной, подобно живым змеям, захватывая сначала сухую мебель, а затем постельные принадлежности, с которыми через несколько минут было уже покончено.

Куча вещей была охвачена пламенем, когда долгие сумерки перешли в ночь. Эмили стояла, прислонившись к стене коттеджа, в старом жакете и шляпке - пальто, которое ей купил Лэрри, было среди горящих вещей - и смотрела, как огонь уничтожает одежду. Это было красивое зрелище. Искры улетали в темное небо, как россыпи фейерверка. Да. Вот на что это было похоже. На фейерверк! Эмили один раз видела фейерверк, когда в Шилдсе отмечали какой-то праздник. Она забыла какой.

Она ощущала тихое удовлетворение, наблюдая, как нажитое за два, нет, три года ее жизни в коттедже уходит с дымом, а когда в ее мысли закралось сомнение и она подумала: «Не нужно было жечь его вещи, нужно было отложить их», - то оттолкнулась от стены и ответила на эту мысль, громко прокричав: «Не будь такой доброй, Эмили Кеннеди! Ты ни о чем не будешь сожалеть! Нет, клянусь Богом! Ты ни о чем не будешь сожалеть сегодня ночью».

Она все еще стояла, выпрямившись, когда услышала голоса внизу, у подножия холма. Эмили не могла разобрать, что они говорят, но, когда она увидела расплывчатые фигуры, приближавшиеся к стене, она поняла, что ждала их прихода. Это были жители деревни, пришедшие посмотреть, как горит коттедж «выскочки». Теперь она наблюдала, как они выстраиваются вдоль стены, и подумала: «Ну и много же их пришло».

Голоса доносились и с задней стороны коттеджа. Скорее всего, это шахтеры из угольных шахт за деревней. Они, наверное, бежали через холмы, чтобы прийти и оказать помощь.

Шахтеры не остановились у задней стены, они перепрыгнули через нее и направились к Эмили. В свете костра она хорошо видела их лица. Среди них было несколько женщин, они смотрели на девушку, открыв рты, а одна из них крикнула:

— Что случилось, девочка? Что случилось? Это не похоже на праздник!

Она ответила не сразу:

— Можно сказать, что это праздник.

— Что вы празднуете, мисс? — К ней подошел еще один человек.

— О, — Эмили посмотрела на него, стоящего на расстоянии вытянутой руки от нее, — только завершение части моей жизни.

— С вами все в порядке, девочка? — Он подошел поближе, и она почувствовала на лице его учащенное дыхание. Он все еще не мог отдышаться после бега.

— Да, со мной все в порядке, спасибо.

Мужчина повернулся и посмотрел на костер.

— Откуда вы притащили все это, чтобы сделать такой высокий костер? Его видно с расстояния в несколько миль.

— Это моя мебель.

— Ваше что?

— Моя мебель.

Эмили смотрела на лица людей, собиравшихся вокруг нее. Жители деревни тоже подошли, преодолев стену. Не так близко, как шахтеры, но достаточно близко, чтобы услышать то, что девушка хотела сказать. И именно для них она сказала:

— Мебель была в качестве оплаты за три года моей жизни. Мне она была не нужна, поэтому я ее сожгла.

Никто не заговорил, но все смотрели на нее, и Эмили продолжила:

— Извините, что я не предупредила вас, а то вы могли бы захватить с собой детей. Дети любят костры. Можно было бы хорошо провести вечер.

Все продолжали молчать и удивленно смотреть. Неожиданно часть костра провалилась внутрь и огненные искры рассыпались в ночи, осветив всю сцену и бегущую фигуру, которая не остановилась, когда приблизилась к толпе, а протиснулась сквозь нее. И вот Эмили смотрела на Берча, сосредоточив все свое внимание. Странно, но теперь она поняла, что ждала его прихода, надеялась, подспудно молила об этом, ей хотелось, чтобы он пришел и посмотрел ей в лицо.

— Что случилось? — Он переводил взгляд с нее на полыхающий костер; потом, не говоря ни слова, подбежал к двери коттеджа и заглянул внутрь. Толпа наблюдала, как Берч медленно возвращается к тому месту, где стояла она с узлами, лежавшими у ее ног. Хотя его голос был похож на тихое рычание, все четко слышали, что он сказал:

— Ты что, рехнулась?

— Нет. Я никогда не чувствовала себя более нормальной. В действительности я думаю, что я только что пришла в себя. Поскольку я поняла, что сошла с ума в тот день, когда пришла на этот холм с тобой.

— Зачем ты это сделала? — Он указал рукой на горящие вещи.

— Со своими вещами я могу делать все, что захочу. Это то, что ты мне отдал. Ты сказал, что я могу взять мебель, конечно кроме лучших предметов - французского столика, бюро и часов. Но мне не хотелось разделять вещи. Они так долго стояли рядом с остальным хламом. Хламом, который был необходим тебе, как и я. — Она вскинула голову. — Кстати, когда ты забирал скот, ты забыл взять с собой кур. И огромное тебе спасибо за то, что предложил оставлять мне молоко через день возле старой заставы. Это была бы прекрасная прогулка посреди зимы, когда снег доходит до подбородка.

— Замолчи! — Его голос доносился сквозь сжатые губы, как сдавленный рев. Его глаза перебегали с нее на толпу, собиравшуюся вокруг них. Затем, как и они, Берч вздрогнул, когда Эмили закричала на него:

— Не затыкай мне рот, двуликий и лицемерный притворщик! И можешь получить назад вот это! — Она бросила в него мешочек с пятью соверенами, и, когда этот мешочек ударился о его грудь, он схватил его, а она крикнула: — Вот деньги, добавь их к приданому, что ты забрал к ней! Ты не мог пойти к ней с пустыми руками, как ты сказал! Так передай ей, что пять фунтов - это от меня! И последнее, что я тебе скажу. Я видела ее всего два раза в жизни, но я знаю ей цену. И насколько я могу судить, она устроит из твоей жизни такой же ад, какой ты пережил со своей предполагаемой женой. И когда это время наступит, вспомни мои слова!..

Сноп искр снова осветил небо, а языки пламени осветили лица. Все смотрели на них. Никто ничего не говорил. Эмили наклонилась, подобрала свои узлы и, распрямив плечи и подняв голову, отвернулась от его разъяренного лица и пошла в сторону. Люди расступились, чтобы дать ей дорогу, и она пошла мимо костра к воротам, где стояли Джордж и Дженни. Они повернулись и стали спускаться с холма, идя рядом с ней.

Проходя через долину, они услышали возбужденные крики и свист. Эмили остановилась и оглянулась. Ей вспомнились слова: «Я никогда не буду сожалеть о том дне, когда подобрал вас на рыночной площади Феллберна». Когда девушка продолжила свой путь, голова ее была опущена. Они дошли до дороги, и Эмили сказала прерывающимся голосом:

— Спасибо, Джордж. Спасибо, Дженни.

Джордж поинтересовался:

— И куда же ты собираешься идти ночью?

— Я пойду к своей тете Мэри.

— Только не ночью.

— Завтра, — сказала Дженни, ласково беря ее за руку.

— О нет! Нет! — Она напряглась. — Я не вернусь в дом. О нет!

— Никто не заставляет тебя идти в дом. — Джордж заговорил довольно резко. — В любом случае, мистера Стюарта там нет. Позавчера он уехал отдохнуть. Во Францию, как он сказал. Наверное, чтобы немного отвлечься. И кто будет его винить? В любом случае ты идешь с нами, а завтра утром я отвезу тебя туда, куда ты скажешь.

Эмили стояла, низко опустив голову. Как ей быть? Единственное, что она не могла сделать, это выкопать часы этой ночью, когда на холме столько народу.

Девушка послушно пошла с ними по дороге. Но, когда они были уже у ворот, она остановилась и спросила:

— А как насчет старого Эбби?

— О, он уехал. Хозяин отправил его на пенсию несколько недель назад. У нас теперь работает новый парень.

Когда Эмили шла через двор к арке, она взглянула не на кухонную дверь, а на окно над ней и подумала: «Какой бы ты ни была плохой, кое в чем ты была права. Да, кое в чем ты была права...»

Комнаты над конюшней были удобными и уютными. Кровати для нее не было, Джордж и Дженни сделали ей импровизированную кровать на кухне, и, хотя она не ела нормально со вчерашнего дня, она все же не могла смотреть на еду. Тогда Джордж налил ей изрядную порцию виски с водой и темным сахаром, и Эмили с благодарностью выпила.

Вскоре она лежала, глядя в темноту. Она была опустошена. Эмили не заметила, как уснула.

На следующее утро она проснулась оттого, что Джордж слегка тряс ее за плечо. Он спросил:

— Может, выпьешь чашечку чаю, Эмили?

— О! О! Да. Да, пожалуйста. — Она с трудом села, ее руки тряслись, когда она брала у Джорджа кружку с чаем.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Эмили немного подумала. Картина того, что случилось прошлой ночью, ясно стояла перед ее глазами, будто она все еще была на холме и стояла в свете костра. И все, что она делала до костра, тоже совершенно четко всплыло в памяти. Девушка посмотрела на Джорджа.

— Не нужно мне было это делать! Я имею в виду не то, что я сожгла мебель и вещи. Мне не нужно было говорить ему то, что я сказала. Я дразнила его; они теперь устроят ему настоящий ад. Мне не нужно было это делать.

— Так ему и надо! Он получил то, что заслужил. Как только я здесь появился, я был на его стороне, но, когда я узнал о том, как он с тобой обходится и что вытворяет, я отвернулся от него. Берч никчемный человек, Эмили. Ты сказала ему правду, поэтому не должна сожалеть о сделанном. А они превратят его жизнь в ад в любом случае, потому что тело фермера Рауэна еще не остыло, а он занял его место хозяина. Одно это уже привело их в негодование. И ты была права: мисс Лиззи Рауэн будет главной в семье. Ее мать неплохая женщина, но у дочери весьма суровый характер. Не забивай себе голову, Эмили, и не сожалей ни о чем. Прошлой ночью ты совершила такой поступок, о котором будут помнить многие годы. Не принимай все так близко к сердцу. Когда ты собираешься отправляться?

— Как только ты будешь готов, Джордж. Но мне нужно еще кое-что сделать до отъезда.

— Что такое, Эмили?

— Я хочу еще раз одна подняться на холм. И кое- что еще, Джордж. Мой кот. Он, наверное, испугался костра и убежал. Я собиралась взять его с собой. Если я его сегодня не увижу, поищешь его?

— Да-да, не волнуйся о нем. Я принесу его сюда; одним больше, одним меньше, не имеет значения. Кстати, Дженни сейчас там, в доме, она приготовит завтрак через полчасика.

— Спасибо, Джордж.

Когда парень вышел, она с трудом поднялась с постели, надела юбку и блузку, умылась, а потом, закрепив шляпку и накинув жакет, тихо вышла за дверь.

Эмили никого не встретила, когда пересекала двор фермы и внутренний двор. Она немного постояла, глядя на дом, она надеялась, что мистер Стюарт будет счастлив здесь, даже если ему придется жить одному. Эмили была рада его отсутствию. Что могло произойти, если бы он вчера поднялся на холм, она даже представить себе не могла. Возможно, он заставил бы ее уйти с холма до того, как Лэрри поднимется туда, поскольку он был человеком, умеющим убеждать. И тогда она не высказала бы при всех то, что было у нее на душе. Она сожалела об этом, да, сожалела.

Эмили медленно двигалась по дороге к проходу в стене. Она чувствовала себя совершенно разбитой, ощущала тяжесть во всем теле и на сердце. Она перебралась через проход, прошла через рощицу и направилась к старому мосту. Затем, подняв с земли заостренную ветку, побрела по берегу к кусту боярышника. От него Эмили отсчитала три шага вперед параллельно ручью. Здесь был небольшой участок сланцевой породы, и она стала копать землю палкой.

Ее сердце начало безумно колотиться, когда, немного углубившись, она не обнаружила свертка. Приложив отчаянные усилия, она достигла более значительной глубины, и заостренный конец палки очистил от земли кусок коричневой мешковины, в которую она завернула футляр. Эмили присела на корточки, закрыла глаза и испустила глубокий вздох. Она и не представляла себе, что зарыла часы так глубоко.

Она осторожно развернула мешковину и посмотрела на красную кожаную коробку. На ней было пятнышко в том месте, где просочилась вода. Эмили нажала на маленькую пружинку и увидела часы - яркие, красивые... изящные. Да, именно так - красивые и изящные! Она потрогала их и сложенное письмо, которое лежало под часами. Она хотела сохранить его.

«Не будь глупой». Она резко поднялась и сбросила ногой часть сланцевого грунта в образовавшееся отверстие. Потом, спрятав футляр под блузкой, Эмили пошла назад к старому мосту, а не наверх к коттеджу, потому что его, сказала она себе, она не хотела больше видеть до конца своей жизни, да и холмы тоже! А с котиком все будет нормально, Джордж позаботится о нем...

Она тепло попрощалась с Дженни в десять часов, сказав, что когда-нибудь сможет отблагодарить ее и Джорджа за их доброту. Дженни немного всплакнула, они порывисто обнялись и расстались.

Сидя рядом с Джорджем в двуколке, Эмили проехала через деревню. Те немногие, кто был на улице, оглядывались и смотрели на нее. Но на их лицах теперь было совершенно другое выражение. Ей показалось, что некоторые даже улыбались ей, если ей случалось посмотреть в их сторону. Но она не улыбалась в ответ, потому что ей не нужны были их улыбки - они появились слишком поздно.

Когда двуколка остановилась на рыночной площади в Феллберне, Эмили снова поблагодарила Джорджа. Он взял ее за руку и, глядя в глаза, сказал:

— Я всегда хорошо к тебе относился, Эмили, ты это знаешь. А я знаю, что ты преодолеешь все трудности. Помнишь, что ты мне сказала, когда я впервые пришел на ферму со стертыми ногами и совершенно измотанный? Ты поставила передо мной большую порцию еды, а я уже несколько недель весьма скудно питался, и сказала: «Съешьте это, и вы вернете себе силы». Ты вернешь себе силы, Эмили! До свидания, девочка!

— До свидания, Джордж! — Она не могла ничего больше сказать, потому что чувства переполняли ее. Эмили повернулась и пошла прочь от жизни, которая началась на этой рыночной площади три года назад и здесь же заканчивалась.

Часть 7. Полный круг

Глава 1

— Ты хочешь сказать, что все подожгла?

— Да, тетя Мэри; да, я все подожгла.

— Боже милостивый! Девочка, что на тебя нашло! Нужно было перевезти это все сюда. Все это стоило денег. Даже я поняла это.

— Не совсем, тетя Мэри. Только три предмета, которые он хотел оставить себе.

— Ты так думаешь?

— Да я даже уверена в этом.

— И ты говоришь, что туда сбежалась вся деревня и окрестности?

— Да. Да, сбежалась вся деревня и окрестности. Это было, как в ночь празднования победы под Мафекингом.

— И ты говоришь, что он тоже пришел?

— Да, он пришел.

— И что ты ему сказала?

Эмили немного подумала, отвернувшись, а потом сказала:

— Лучше держать свои слова при себе, но я не смогла сдержаться, когда увидела его. Мне хотелось ударить его чем-нибудь, но я могла сделать это только при помощи слов, поэтому я высказала все, что думала о нем, и я сказала все прямо, без обиняков.

— Правильно сделала, девочка. Хотелось бы мне быть там с тобой, потому что он был дерьмовым выскочкой, каких мало. Я прекрасно видела, что он обо мне думал... — Мэри погрозила пальцем, — толстая, неряшливая старая растрепа. Я видела это по его глазам. И он даже не спросил, хочу ли я перекусить. Я и не ожидала чего-нибудь существенного, но мне ужасно хотелось выпить чашечку чаю. Что же, девочка, я только могу порадоваться, что наконец-то ты избавилась от него. Тебе удалось прихватить с собой часы?

— Да-да. Удалось, тетя Мэри. — Эмили похлопала себя по груди.

— А что обо всем этом сказал мистер Стюарт?

— Ничего. Я рада, что его не было там в это время, он уехал отдохнуть.

— Я знаю только одно, что, если бы он был там, то ты сейчас не сидела бы здесь.

— Нет, тетя Мэри. Я бы все равно пришла сюда. — Эмили медленно, но выразительно покачала головой. — Я не хочу иметь к нему никакого отношения, не хочу иметь никакого отношения ни к кому. Все, что я хочу, - это как-то устроить свою жизнь. У меня есть на это некоторые средства. — Эмили снова похлопала себя по груди.

— Да, девочка, у тебя они есть. Ты хочешь приобрести себе какое-то жилище?

— Да, я собираюсь вернуться в Шилдс и оглядеться.

— Ты заберешь к себе Люси?

— Я уже думала об этом, тетя Мэри, но... но мне кажется, что это будет неправильно, она очень счастлива там, где находится сейчас. В своем последнем письме она написала, что эту мисс Райс уже выписывают и она собирается возвращаться домой и взять с собой Люси. Я приняла решение. Я написала Люси ответ, в котором сказала, что, по-моему, это здорово... Нет, я не думаю, что Люси захочет сейчас вернуться. Она попробовала совсем другой жизни. Я могу прочесть это между строк.

— Да, так часто бывает. Когда дети уезжают из дома и видят, как живут другие, то быстро привыкают к такой жизни. Нельзя их винить за это. Ладно, девочка, пей чай. И вот что я тебе скажу: этот дом - твой дом, до тех пор, пока ты этого захочешь. Однако не буду предлагать тебе ночевать здесь, потому что здесь тебе будет неудобно, но миссис Причард, живущая через дорогу, приютит тебя.

— Спасибо, тетя Мэри. Это всего на одну-две ночи. А сейчас... я поеду в Ньюкасл к ювелиру, чтобы решить проблему с часами. Я захвачу с собой письмо мистера Стюарта, чтобы доказать, что все честно.

— Правильно, я бы тоже так поступила. Я бы сбыла их с рук как можно быстрее. Это красивое ювелирное изделие, я никогда не видела красивее, но тебе от него нет никакого проку... Ох, девочка, не плачь. Не плачь.

— Нет, я не плачу, тетя Мэри, нет. Я не собираюсь плакать.

Нет, Эмили не собиралась плакать, но ей бы очень хотелось это сделать, тогда бы она избавилась от огромной тяжести, камнем лежавшей на ее душе. Но слезы, как и смех, покинули ее. Казалось, что в глаза попал песок, а сердце наполнено свинцом.

Мистер Гольдберг сказал почти то же, что и тетя Мэри.

— Это красивая вещица, мисс, но вы предпочитаете деньги?

— Да, если вы не возражаете.

Эмили сидела в комнате в задней части ювелирного магазина. Это было очень уютное помещение. На полу лежал темно-красный ковер, на нем стояли два кожаных кресла и конторка, верх которой тоже был обтянут кожей, а вдоль стен стояли книжные шкафы. Мистер Гольдберг оказался маленьким человечком с узким лицом, выражение которого было очень приятным.

Когда она вошла в магазин, она обратилась к молодому человеку за прилавком:

— Вы хозяин?

Оглядев ее, он, напустив на себя важность, ответил:

— Я помощник мистера Гольдберга. Чем могу быть полезен?

— Я бы хотела повидать самого мистера Гольдберга, если это возможно.

Когда мистер Гольдберг подошел, встал с другой стороны стеклянного прилавка и спросил ее:

— Да, мадам, чем могу вам помочь? — она ответила:

— Мистер Николас Стюарт не так давно купил здесь часы на некоторых условиях.

— Часы, мадам?

— Да, карманные часы, украшенные драгоценными камнями. — Эмили открыла сумку и показала ему футляр. Девушка увидела, как осветилось его лицо, и он сказала:

— О, да-да. Эти часы. Да-да, конечно. Проходите, пожалуйста.

Хозяин магазина поднял руку и указал ей на конец прилавка. Она обошла прилавок, прошла через дверь, которую он открыл, пропуская ее, и села в одно из кожаных кресел, а он, обойдя конторку, уселся за ней. Затем, наклонившись в ее сторону, тихо сказал:

— Мистер Стюарт, да, он предупредил, что вы, возможно, захотите продать их снова.

— А вы сказали, что купите их?

— Да-да, именно так, мадам. И я буду только рад купить их у вас, если мы придем к соглашению... полюбовному соглашению. — Улыбка мистера Гольдберга стала еще шире, он протянул руку, и она отдала ему футляр.

Эмили смотрела, как он вынул часы и положил их на ладонь. Хозяин магазина сделал это очень осторожно, словно имел дело с редким цветком или новорожденным ребенком. Она отогнала от себя эту мысль, она не хотела думать о новорожденных детях. Именно в этот момент он заметил, что это красивая вещь. Его голос был теперь довольно вкрадчивым:

— Я никогда не видел более красивой вещи. Было бы интересно узнать всю ее историю.

— Да, это было бы интересно, — ответила она.

— Как я понял из рассказа мистера Стюарта, эти часы вам оставил в качестве подарка некий... некий джентльмен.

— Да, это так, — сказала она серьезно.

— А когда вы оказались в стесненных обстоятельствах, вы попросили какого-то человека продать их для вас?

— Да-да, это так.

— А этот человек обманул вас относительно цены?

На этот раз Эмили просто кивнула головой.

— Двадцать фунтов, насколько я понял?

— Двадцать фунтов, — повторила она.

Лицо Гольдберга стало серьезным, когда он произнес:

— Зря вы не обратились в суд. Я высказал свое мнение мистеру Стюарту. Но могу вас уверить, — он улыбнулся, — могу вас уверить, что на этот раз вы получите намного больше двадцати фунтов.

— Спасибо.

— Я могу предложить вам, скажем, двести пятьдесят фунтов. Как вы на это смотрите?

Эмили удивленно смотрела на него. Цена часов, когда они были выставлены в витрине, была четыреста двадцать пять гиней, что составляло, как она подсчитала, четыреста сорок шесть фунтов и пять шиллингов. Это означало, что он предлагает ей чуть больше половины. Двести пятьдесят фунтов, конечно, сами по себе были состоянием, и она уже хотела сказать: «Большое спасибо», когда он засмеялся и поинтересовался:

— Я не знаю, означает ли ваше молчание, что вы собираетесь поторговаться со мной или нет.

Девушка даже и не думала, что можно торговаться с ним. Это даже не приходило ей в голову, пока он не сказал об этом. Мистер Стюарт сказал о нем, что он честный человек, и она полагала, что в данном случае двести пятьдесят фунтов были правильной ценой, но неожиданно для себя сказала:

— В витрине на них стояла цена четыреста двадцать пять гиней.

— Да, так оно и было, мадам, четыреста двадцать пять гиней. — Гольдберг сжал губы и покачал головой. — Хорошо, не будем ходить вокруг да около. Я деловой человек, и я должен получать прибыль. Хорошо, хорошо. — Он шутливо погрозил ей пальцем. — Не говорите мне, что я уже один раз продал их и получил хорошую прибыль, я знаю, знаю.

Эмили невольно улыбнулась ему в ответ, и, когда он сказал:

— Ладно, я вычту ровно сотню, а вам достанутся триста сорок шесть фунтов... и пять шиллингов, — он рассмеялся.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, потом снова закрыла его, и, сглотнув, она смогла только произнести:

— Это вполне, вполне приемлемо. — Ей казалось, что ее ответ звучит хорошо, по-образованному.

— Значит, сделка заключена?

— Да, заключена.

— В каком виде вы хотите получить деньги? У вас есть счет в банке?

— Нет, — она замолчала, а потом добавила: — Пока нет.

Мистер Гольдберг внимательно посмотрел на нее, а потом сказал:

— Тогда позвольте вам порекомендовать открыть счет в банке?

— Не будете ли... не будете ли вы так добры порекомендовать мне какой-нибудь банк?

— Да-да, конечно.

— И... и можно мне получить сорок шесть фунтов наличными?

— Ну конечно же. — Он снова покивал ей головой.

— Спасибо.

Выписывая чек, он спросил, подняв вверх брови:

— Как поживает мистер Стюарт?

Эмили взглянула на него, поняв подоплеку вопроса, и, стараясь говорить ровным голосом и сделав каменное лицо, она ответила:

— Очень хорошо; в данный момент он... он отдыхает в Париже.

— О, в Париже. Это прекрасно. — Он продолжил выписывать чек. Когда Гольдберг промокнул чек, он сказал: — Очень приятный джентльмен, очень приятный. И у него хороший вкус. — Он открыл ящик и достал горсть соверенов, посчитал их и, положив в замшевый мешочек, поднялся и передал ей чек и мешочек, сказав: — Я думаю, вы убедитесь, что все правильно. И я надеюсь, мадам, — он наклонился к ней, — когда ваши обстоятельства изменятся, а я уверен, что так оно и будет, вы сделаете нам честь, став нашим клиентом, покупая у нас или — он плавным движением указательного пальца показал на конторку и часы — продавая нам.

Она почувствовала, что снова улыбается ему.

— Да, если мне понадобятся какие-либо украшения, я обязательно приду к вам, мистер Гольдберг. И... и благодарю вас за вашу честность по отношению ко мне.

— Я получил истинное удовольствие, мадам.

Эмили уже собиралась направиться к двери, когда остановилась и в последний раз взглянула на часы, лежавшие на кусочке бархата на конторке. Она почувствовала, что ей хочется подойти к ним и потрогать, чтобы попрощаться с ними. Она повернулась и посмотрела на мистера Гольдберга, а тот тихо произнес:

— Кто знает, мадам, но, возможно, когда-нибудь в будущем они снова будут принадлежать вам.

Она ничего не ответила и прошла через магазин к двери, а мистер Гольдберг сам открыл ей дверь, сказав на прощание:

— До свидания мадам, и пусть вам сопутствует удача.

Пусть ей сопутствует удача. Гольдберг хотел сказать, что он надеется, что она станет любовницей богатого человека. Он думал, что именно так обстояли дела с мистером Стюартом, но что теперь все закончилось. Но он так это сказал, что она не обиделась. Да и кем она была, чтобы чувствовать обиду, когда кто-то предполагает, что она должна стать чьей-то любовницей. А кем же она была в течение двух последних лет? Только в округе не называли ее таким словом - «любовница». Для них она была «девицей Берча» или его «содержанкой». В одном Эмили была твердо уверена: никогда в жизни она больше не заслужит такого названия...

Часом позже она вышла из банка. Управляющий не провожал ее до двери, но тем не менее он был очень вежлив, когда понял, что она хочет разместить у него чек на триста фунтов. Открыть счет - так он назвал это. Однако он не был таким же любезным, как мистер Гольдберг, поскольку быстро оценил ее одежду и соразмерил соответственно свою вежливость. Эмили считала, что для него не должно иметь значения, во что она одета, хоть в рубище, если она вкладывала деньги в его дело.

Но посещение банка сказало девушке одно - ей нужна одежда, и срочно. И она собиралась купить ее, потому что в данный момент ей нужно было что-то. Что-то, что поможет ей избавиться от ощущения, что она была ничем. Но, сказала Эмили себе, она не собирается платить за это безумные деньги, которые указаны на ценниках в магазинах Ньюкасла. Нет. Она снова пойдет в тот магазин подержанной одежды в Феллберне. На этот раз она знала, что ей нужно, и она не выйдет оттуда, одетая как комедийная актриса. Более того, покупка одежды отвлечет ее от разных мыслей и от сильного желания дать волю своему горю, потому что ей ужасно хотелось разреветься, как она плакала, когда была ребенком, - согнуться, обхватив колени руками, и плакать, плакать и плакать.

Эмили вернулась в дом тети Мэри в половине седьмого и ужасно удивилась, когда вошла в кухню. Кухня казалась переполненной, когда она уходила, хотя малыши сидели на полу. Но сейчас собралась вся семья, и восемь человек расположились вокруг стола.

Ее кузен Пэт, работающий вместе с отцом на сталелитейном заводе, был крупным парнем, почти мужчиной. Сначала он удивленно посмотрел на нее, потом улыбнулся и развязно сказал:

— Ну-ну! Ничего себе, выглядишь, как резвая лошадка.

Смутившись, Эмили обвела присутствующих взглядом, а они стеснительно приветствовали ее кивками. Только дядя Фрэнк поднялся на ноги и произнес:

— Ну, будь я проклят! Я много лет не видел тебя, девочка, и я все еще представлял тебя совсем девчонкой. Ну и ну. Я сильно ошибался, правда? — Он протянул руку, и она взяла ее, но почти сразу же его оттолкнула тетя Мэри, которая подошла к Эмили, оглядела с головы до ног несколько раз и воскликнула:

— Да, девочка, вот теперь ты в порядке! Одета с иголочки. Где ты взяла все это?

— В том магазине. — Эмили состроила тете Мэри гримасу, а Мэри воскликнула:

— В Феллберне, в магазине подержанных вещей. Ничего себе! Выглядишь как дама.

Эмили тоже так думала. Более того, она гордилась тем, что попросила показать ей что-нибудь хорошего качества и спокойных тонов, а когда ей показали розовато-лиловый костюм, состоявший из юбки и полупальто, девушка сразу же поняла, что это было как раз то, что она хотела. Пальто было слегка расклешенным и имело длину в три четверти. Оно было отделано узкой полоской меха не только по воротнику, но и вокруг манжет и застегивалось до горла. Подол юбки был подшит шелковой каймой, защищавшей от грязи. А пуговицы привлекали внимание тем, что были сделаны из тонкого черного шнура.

И шляпка, сделанная из зеленого велюра, с одним небольшим пером, лежащим на полях с правой стороны. Но это было не все. На ногах у девушки была надета пара туфель, застегивавшихся сбоку на пять отделанных перламутром пуговиц. Когда тетя Мэри начала восклицать по их поводу, Эмили приподняла ногу и сказала:

— Такое впечатление, что они сделаны специально для меня, они сидят как влитые.

— А что это такое? — Мэри указала на большой коричневый чемодан.

— О, это... это чемодан для путешествий. Он не кожаный, но похож на него. Я купила себе еще кое-что, поэтому... ну, я и взяла его.

Мэри стояла и, не отрывая глаз, смотрела на Эмили. То же самое было и с ее семейством. Потом тетя спросила:

— Как все прошло?

— Просто прекрасно, тетя Мэри.

— Хорошо, хорошо, девочка... Ладно, садись. Эй, вытряхивайся отсюда! — Она стащила одного из своих отпрысков с длинной скамьи у стола. — Ты уже достаточно поел. — Затем, повернувшись к Эмили, она сказала: — Садись сюда, девочка, и перекуси.

Прежде чем сесть, Эмили сняла пальто и шляпку, а Мэри, взяв их у нее, предложила:

— Давай их сюда, а то эта орава быстро запустит в них руки и все испачкает.

После того как она устроилась за столом, тетя Мэри поставила перед ней тарелку супа, из которого, подобно остову корабля, торчали бараньи ребра. Дядя Фрэнк, обсасывая подобную кость, которую держал в руках, сказал:

— Я слышал, что у тебя был не самый удачный период в жизни, девочка.

Она проглотила полную ложку супа, а потом ответила:

— Да, можно и так сказать, дядя Фрэнк.

— Ну, ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, ты это знаешь. Хотя жаль, как сказала Мэри, что мы не можем устроить тебя здесь на ночлег, но тебе будет вполне хорошо через дорогу у миссис Причард.

— Да уж, клопы составят тебе компанию... — Пэт наклонился к ней через стол с ехидной улыбкой на лице.

— У нее нет клопов. — Мэри протянула руку и дала своему великовозрастному сыну хорошую оплеуху, а он на это рассмеялся и воскликнул:

— Как, неужели она от них избавилась?

Я преследовал клопа вокруг холма.

Он знал, что я жажду его крови.

Это пропел один из мальчишек, сидевших у очага, а Мэри крикнула ему:

— Если ты не будешь следить за своим языком, я оторву тебе нос.

Пэт снова наклонился через стол к Эмили и сказал голосом, который считал шепотом:

— Возможно, ты удостоишься чести познакомиться с Полли.

— Ох уж этот Пэт!

— Все нормально, ма, все нормально. Я просто сказал ей. Вроде как подготовил. Понимаешь, — он сделал притворно важное лицо, — Полли Причард особенная. Все на нашей улице знают, что это так, потому что она полностью оплачиваемый член Общества защиты работающих проституток.

Когда его отец уронил кость в суп и чуть не подавился, тетя Мэри воскликнула:

— Я предупреждала тебя, Пэт! Учти, я так тебе врежу, что стальной молот - это ничто по сравнению с моим ударом.

— Ну, мама, я просто предупреждаю Эмили о том, с чем она столкнется.

— А я предупреждаю тебя о том, с чем столкнешься ты.

Теперь за столом все хихикали. Фрэнк низко опустил голову и занимался следующей костью, а Пэт, все еще с важным лицом, смотрел на Эмили, которая была несколько озадачена его поведением, думая, уж не копает ли он под нее, рассказывая об этой Полли Причард. А он продолжал:

— Она неплохой человек, Эмили, вот что я хочу тебе сказать. Она ходит на исповедь каждый воскресный вечер, но она иногда торчит там так долго, что я начинаю жалеть молодого отца Клэпхема, потому что то, что она рассказывает, наверняка бросает парня в пот, как если бы он голым задом сидел на растопке.

За столом раздался взрыв смеха. Некоторые дети согнулись вдвое, некоторые откинули головы. Даже самые младшие, которые не понимали, почему все смеются, тоже начали хохотать.

Эмили опустила голову и прижала руку ко рту. Девушка думала, что никогда больше не будет смеяться. Она не должна давать смеху захватить ее, потому что, как это было уже однажды, он мог тут же перерасти в истерику.

Когда рука Мэри с громким шлепком опустилась на щеку сына, почти уронив его на пол, смех усилился. Фрэнк отвернулся от стола, давясь, словно кость, которую он обсасывал, застряла у него в горле.

— Встань и иди умойся.

Продолжая смеяться, но держась за голову, Пэт вымолвил:

— Ма, пора кончать с этим, а то я могу оглохнуть... или отупеть.

— Это тебе не грозит, потому что ты и так туп, как швабра. Убирайся.

Через несколько минут, когда хохот на кухне улегся, до них из моечной донесся голос Пэта, певшего припев непристойной песни, которую Эмили слышала на Кредор-стрит.

На следующей неделе я проберусь в ваш дымоход,

На следующей неделе я проберусь в ваш дымоход,

Да, миссис Флэнаган, на следующей неделе я проберусь

в ваш дымоход.

Всю оставшуюся часть ужина и весь вечер Эмили наслаждалась счастьем и добродушием, царившими в этой семье. Парни были грубоваты, особенно Пэт, но, в конце концов, разве не были все работающие мужчины грубоватыми? Разве они не вели себя подобным образом?.. Но Сеп не был таким... Однако в доме тети Мэри это было подобно благословению Божьему. В этом доме, где совершенно не было приличной мебели, где не было уединения, книг для чтения, где даже фаянсовая посуда не отличалась чистотой, она ощущала такое тепло и единение, пронизанные смехом и шутками, что не переставала удивляться. Но, несмотря на то что Эмили нравилось здесь, она понимала, что она не сможет долго прожить в этой обстановке, она знала, какой жизнью она хочет жить отныне и впредь. Она хочет быть постоянно в деле, но все же иметь время на чтение и размышление, но больше всего она мечтает о доме, который она могла бы назвать своим, где она могла бы преклонить голову и дать волю слезам. О! Эта потребность выплакаться просто преследовала ее теперь...

Эмили переночевала у миссис Причард; попрощавшись, покинула дом тети Мэри рано утром и направилась в Шилдс. Девушка собиралась арендовать дом, который обязательно должен выходить окнами на море. Она решила отправиться в район Лoy, хотя понимала, что у нее было мало шансов арендовать там один из домов, поскольку в них в основном жили капитаны кораблей и зажиточные люди. И хотя Эмили знала, что это будет все равно что бередить старую рану, она все же собиралась подойти к Лoy, пройдя вдоль берега. Поэтому девушка сошла с поезда на Тайн-Док и пошла по берегу, мимо ворот доков, потом по Тортон-авеню и в конце концов вышла на Пайлот-Плейс.

Ей пришлось сойти с тротуара возле складов, поскольку мужчины что-то грузили там на подводу. Она обошла лошадь и подводу и снова перешла на тротуар. Через несколько шагов она остановилась. Вот он, дом номер 6.

Эмили сразу же заметила, что порог не вымыт, и ей стало грустно. Она подошла к входной двери и остановилась. Краска на двери облупилась. Эмили перевела взгляд на окно гостиной. Занавески на нем тоже выглядели грязными. Но то, что привлекло ее внимание в следующее мгновение, заставило ее быстро пройти к окну миссис Гэнтри, где висело объявление: «Этот дом продается. Обращаться в контору «Барратти и Флинн», дом 8, Брайт-стрит».

Она быстро оглянулась и посмотрела на стену, которая выходила на реку. Потом бросилась почти бегом через дорогу и, вытянув шею, чтобы заглянуть через нее, увидела суда, большие и маленькие, стоящие на якоре вблизи берега, и грузовой пароход, направлявшийся в доки. Еще больше вытянув шею, она увидела мужчин, работающих в ремонтных мастерских. Все это наполнило ее невообразимым волнением.

Вернувшись обратно, Эмили прислонилась к стене спиной и стала смотреть через дорогу на дом, который был раньше домом миссис Гэнтри. Она могла бы купить его! Она могла бы купить этот дом. Сколько он может стоить? Она даже не представляла... дом 8, Брайт-стрит. Она знала, где находится Брайт-стрит.

Через десять минут она вошла в контору «Барратты и Флинн».

— Можем мы чем-нибудь помочь?

— Да, — сказала девушка, — я хотела бы уточнить кое-что о доме 8 на Пайлот-Плейс.

— О, — агент покивал головой. — Дом номер 8 на Пайлот-Плейс. — Да, он продается, но он продается вместе с другим домом.

Эмили сощурилась и вопросительно посмотрела на него.

— Вы хотите сказать, что соседний дом тоже продается? Он пустует?

— Да, и уже в течение некоторого времени.

— Разве племянник мистера Мак-Гиллби не переехал жить в него?.. Понимаете, я знала людей, которым когда-то принадлежал этот дом.

— Да, нет... он никогда не жил там, у него прекрасный дом в Уэстоу. Когда он продал дом на Пайлот-Плейс, покупатель приобрел и соседний дом, принадлежавший старой даме, поскольку предположил, что она долго не протянет. Так и вышло. Когда она умерла, ему пришла в голову мысль объединить их и сдавать в аренду наподобие меблированных комнат с пансионом. Потом он сам умер три месяца назад, а его жена теперь хочет продать их.

Стараясь подавить свое возбуждение, Эмили подумала: «Надо же, как чудно, странно. Мне было суждено прийти туда, вернуться назад».

— Хозяйка просит по сто двадцать фунтов за каждый, если они будут продаваться отдельно, но если их купят вместе, то, я полагаю, она согласится на двести фунтов за оба. Должен сказать, что продажа слегка затянулась, поскольку владелица непременно хотела сбыть их с рук вместе. Более того, в этом районе пустуют несколько домов; бесполезно закрывать на это глаза.

Эмили крепко прижала костяшки пальцев к груди, сглотнула от волнения и слегка склонила голову набок. Потом она сказала:

— Передайте... передайте ей, что я заплачу ей за них двести фунтов.

— Не хотите осмотреть их внутри? Я... я обязан предупредить вас, что внутри они не совсем на уровне. Их не ремонтировали много лет.

— Это не страшно, я знаю эти дома. Когда я смогу узнать, продаст ли она их? — В ее голосе послышались властные нотки.

Эмили чувствовала, что разговаривает, как дама со средствами. В другое время она бы, наверное, удивилась этому.

— Я сегодня буду в этом районе и могу зайти к ней. Я вернусь к двум часам.

— Очень хорошо. Я снова загляну к вам в два часа...

Агент проводил ее до двери очень уважительно.

Девушка зашла в контору в два часа и узнала, что хозяйка хочет получить за оба дома двести десять фунтов. Она на некоторое время задумалась, а потом, словно приняв решение, сказала:

— Очень хорошо. Я заплачу столько, сколько просили.

Эмили трясло, как в лихорадке, когда она выписывала свой первый чек на десятипроцентный взнос за покупку. И вот теперь она стояла в кухне дома, в котором она узнала такое счастье, не осознававшееся тогда счастье, ведь в то время она просто не знала, что такое несчастье.

Дом, как и сказал агент, был в очень плохом состоянии. Обои грязные и кое-где отставали от стен. Плита, которую Эмили тщательно начищала до блеска каждую пятницу, была совершенно запущена. Заднее окно разбито, и кто-то стащил из моечной кран и свинцовую трубку от него.

Но все это не имело значения. Она стояла здесь. Она не просто вернулась, а скоро станет хозяйкой этого дома... да еще и дома по соседству. Все это казалось совершенно невероятным, и все это пришло от Сепа. Милый Сеп... Милый, милый Сеп, скольким она обязана ему... и милому мистеру Стюарту... Нет, она не должна думать о мистере Стюарте, как о милом. Добрый, приятный, но... но не милый. А почему бы и нет? Ведь, несмотря на доброту Сепа, если бы не мистер Стюарт, она бы сейчас не стояла здесь.

Казалось странным, что человек, о котором она так мало знала и который так мало знал о ней, пожелал истратить на нее четыреста двадцать пять гиней и ничего не попросил взамен. Он сделал ей этот подарок, хорошо осознавая, что в то время она ничем не могла отплатить ему, никогда не сможет, поскольку у нее просто не будет такой возможности. Ни он, ни она не могли предвидеть, что будет тот костер.

Эмили теперь рассматривала этот костер, как два года, улетевшие с дымом, два долгих года. Два долгих года, в течение которых она постепенно превращалась в женщину. Каждые шестнадцать часов из двадцати четырех, составляющих сутки, казались очень длинными там, на холме. Неужели прошло всего сорок восемь часов с тех пор, как она сожгла эти годы? А сгорели ли они? Не будет ли их пепел скрипеть на ее зубах всю оставшуюся жизнь?

Неожиданно ей захотелось присесть. Она почувствовала слабость и легкое головокружение. Но на кухне не было никакой мебели.

Эмили поспешно прошла к двери, за которой находилась лестница, открыла ее и села на вторую ступеньку. Все эмоции, которые девушка пыталась сдерживать с тех пор, как спустилась с холма два дня назад, захватили ее. Все началось медленно, слезы появились в ее глазах и начали медленно стекать с ее ресниц на щеки. Затем, подобно вздувшейся реке, они превратились в настоящий поток. Она повернулась, опустила руки на грязные ступени и начала громко всхлипывать...

Когда Эмили наконец наплакалась, она поднялась на ноги, поправила шляпку, которая сползла на затылок, отряхнула юбку и рукава жакета и, отперев заднюю дверь, вышла во двор. Подойдя к бочке для дождевой воды, стоявшей возле стены прачечной, она намочила носовой платок и промокнула им лицо. Когда Эмили это делала, она вспомнила тот день, когда выкинула ключ от задней двери. Это было в тот день, когда она сложила свои пожитки в телегу, чтобы отправиться в коттедж на холме.

Некоторое время спустя девушка вошла в соседний дом и увидела, что он находится еще в худшем состоянии, чем дом Сепа, - она всегда будет думать о здании, как о доме Сепа. Но Эмили не видела ни грязи, ни глубоко въевшейся пыли, поскольку мысленно представляла, как помещения будут выглядеть, когда она отдраит их, покрасит и поклеит обои, превратив в настоящее жилище, в ее жилище, где ей не надо будет носить чепчик, приседать и отвешивать почтительные поклоны. Более того, это будет место, где если ей и некого будет любить, то некому будет и презирать ее или обращаться с ней, как со шлюхой.

Глава 2

Агент сказал ей, что можно начинать покраску и ремонт, но она не может жить в доме, пока не будут подготовлены и подписаны все бумаги, что займет около месяца. Поэтому Эмили приезжала каждый день из Гейтсхеда. В первую неделю ей удалось только ободрать стены и отчистить деревянные конструкции для последующей покраски. Девушка наняла человека, который должен был покрасить оба дома снаружи. Но внутри она собиралась покрасить все сама... в белый цвет.

Когда Эмили сказала об этом маляру, тот раскрыл рот и только потом сказал:

— О мисс, это будет большой ошибкой. Здесь никогда ничего не будет белым уже через пять минут. Лучше всего светло-коричневый цвет. Дом будет хорошо смотреться, и вам не надо будет подкрашивать его через пару лет, а то и чаще. Но белая краска... о нет: да вы просто сотрете руки, отмывая стены каждую неделю.

— Я хочу, чтобы они были белыми.

— Ну, хорошо. — Он грустно покачал головой. — Вы поживете и поймете сами, мисс. Вы поживете и увидите.

Маляр закончил работу через неделю. А потом Эмили обнаружила, что ей его не хватает: не с кем было перекинуться словом, поэтому она сказала себе, что, чем быстрее она сделает с домами то, что планировала, тем лучше.

Слова агента о том, что предыдущий хозяин хотел превратить эти дома в меблированные комнаты с пансионом, подали ей идею. Почему бы ей не сдавать комнаты с пансионом приличным джентльменам? Эмили, конечно, понимала, что не так уж много в округе найдется приличных джентльменов, но она твердо решила, что пустит к себе только приличных джентльменов, а не всякий сброд. Но ей еще предстояло поработать пару месяцев, обклеивая и крася восемь комнат. Потом еще нужно будет обойти магазины, торгующие подержанной мебелью, чтобы обставить их. Ей придется купить подержанную мебель, так как новая мебель пробила бы изрядную брешь в тех деньгах, которые у нее остались.

Эмили подсчитала, что после того, как обставит оба дома, она сможет еще год прожить на то, что у нее останется, даже если она не найдет жильцов. Но за это время она наверняка кого-нибудь найдет. Самым разумным будет поместить объявление в «Шилдс газетт»...

Прошло уже десять дней, как она начала заниматься домом самостоятельно. До вчерашнего дня ей приходилось ходить куда-нибудь поесть. Но этим утром трубы в моечной были заменены и была подключена вода. Поэтому теперь Эмили сидела на перевернутом ящике, пила чай, который приготовила сама, и ела сандвичи, которые ей сделала тетя Мэри.

Она уже заканчивала обед и собиралась встать и снова приняться за работу, когда в переднюю дверь кто-то постучал.

Это, должно быть, маляр, она послала ему записку с просьбой прийти и помочь ей с внутренней покраской, поскольку при той скорости, с которой у нее продвигалась работа, ей не закончить и через три месяца, не то чтобы через два.

Когда девушка открыла дверь и собиралась уже сказать: «Здравствуйте, вы быстро пришли», она вдруг замерла с открытым ртом. А заговорил человек, стоявший на пороге.

— Здравствуйте, Эмили, — сказал он.

— Здравствуйте... здравствуйте, мистер Стюарт.

— Не хотите ли впустить меня?

— Да-да, конечно. — Эмили отступила, и он прошел мимо нее в гостиную. Потом она поспешила вперед, говоря: — Проходите сюда. Здесь все немного в беспорядке.

На кухне она подошла к ящику и посмотрела на остатки еды, а потом быстро их убрала, торопливо приговаривая:

— Это единственная вещь, на которую вы можете сесть.

— Да я не буду садиться, я могу и постоять.

— Как... как вы узнали?.. О... Ну да! Тетя Мэри.

— Да. — Николас Стюарт кивнул и улыбнулся, а потом повторил: — Тетя Мэри. — Он огляделся. — Вы много сделали.

— Да. Но... но нужно сделать еще больше. Могу... могу я предложить вам чашечку чаю?

— Да. Да, с удовольствием.

Эмили торопливо прошла в моечную и сполоснула свою чашку под краном. Но, прежде чем вернуться на кухню, она крепко ухватилась за край раковины, посмотрела на нее и закусила губу. Девушка чувствовала смущение, слабый испуг. Все ее мысли перепутались.

Вернувшись в кухню, она налила гостю чашку чаю, а потом поинтересовалась:

— Вы пьете с сахаром?

— Нет.

— Совсем без сахара? — Глупый вопрос, конечно.

— Совсем. — Он взял из ее рук чашку и начал потягивать чай. Потом, глядя на девушку, он спросил:

— Как вы, Эмили?

— О, вполне нормально, мистер Стюарт, и у меня скоро будет свое жилье. И... и должна признать, — ее голос стал совсем тихим, — это благодаря вам.

— Нет! Нет! — Он медленно покачал головой. — Я не считаю, что я в этом участвовал. То, что вы сделали, вы сделали сами.

Эмили заглянула ему в лицо. Бесполезно было противоречить ему, но девушка тоже покачала головой. Потом он указал на один из ящиков и сказал:

— Присядьте, пожалуйста.

Когда она села, он сел напротив нее на ящик, который она использовала в качестве стола.

Эмили сложила руки на коленях, но не ладонь к ладони, а сцепив пальцы.

— Вам понравилась ваша поездка?

— Не очень. Париж для тех, кто молод, и для тех, кто не очень молод, и для тех, кто не стар. Я чувствовал, что это не для меня. — Он самокритично улыбнулся. Потом сменил тему. — Вы уже много сделали.

— Да, — девушка кивнула, — здесь было очень грязно. Я... я немного растрепана. — Она указала руками на то, что творилось в комнате, как бы говоря, что поэтому на ней грубый фартук из мешковины.

— Вы бледны, вы потеряли свой румянец. — Его слова на мгновение вернули ей румянец, когда она ответила:

— Я скоро верну его. Ветер у реки славится тем, что делает вас красным или синим. — Она смущенно засмеялась.

Они замолчали, глядя друг на друга. Затем, сделав над собой усилие, Эмили расцепила пальцы, слегка приподнялась с ящика и стянула фартук. Девушка сидела, складывая его и ожидая, когда Стюарт снова заговорит, поскольку в данный момент, хоть она и была переполнена чувствами, ей не хватало слов.

Ее руки замерли, когда он тихо сказал:

— Я жалею, что меня там не было, когда это случилось. Джордж мне все рассказал, все, что он знал. Вы, наверное, были очень обижены, раз так поступили.

Она опустила голову на грудь, и ее голос был подобен шепоту.

— Мне не нужно было это делать, теперь я понимаю, что не нужно было это делать.

— А вас не затруднит рассказать мне, что произошло?

Прошла целая минута, прежде чем Эмили заговорила.

— Берч ушел без предупреждения. Он ушел до того, как я проснулась, забрав корову, лошадь и овец. Он оставил мне письмо, в котором... в котором не было ни слова сожаления, и пять фунтов. Я... я думаю, что именно его мелочность вывела меня из равновесия. Он написал, что я могу забрать мебель, кро... кроме трех предметов - французского столика, часов и бюро. Это были единственные предметы, которые представляли собой какую-то ценность. Он объяснил это тем, что не может пойти к ней с пустыми руками. Это как-то... ну, в общем, на меня что-то нашло. — Девушка подняла голову и посмотрела на Стюарта. — Если бы я тогда смогла заплакать, то слезы унесли бы с собой мое сумасшествие, но я не могла плакать. Весь тот день я перетаскивала мебель и вещи из дома и складывала их в кучу. Я не подожгла их до тех пор, пока не стемнело. А потом люди поднялись на холм... из деревни, шахтеры. Затем пришел он. Я знала, что ждала его прихода, ведь он мог подумать, что я дотла сожгла его коттедж.

Эмили замолчала и опустила глаза.

— Ведь он ничего не потерял бы, если бы оставил мне коттедж, правда? Хотя я бы ни за что там не осталась по собственной воле. Но, как я уже и сказала, меня разозлила его мелочность. Но если бы я сделала только это, я имею в виду костер, то я ни о чем бы не сожалела. Но... но когда мы столкнулись лицом к лицу, я выместила на нем свою обиду перед всеми собравшимися. Вот о чем я сожалею, поскольку теперь они будут доставать его. И не потому, что они подумают, что меня выкинули. Нет. Я, не желая этого, дала им еще один повод издеваться над ним. То, что я сказала, всколыхнуло в них то старое плохое отношение к этому человеку, которое почти улеглось за эти годы...

Николас Стюарт поднял руку, чтобы остановить ее рассказ. Его голос был хриплым.

— Нет, Эмили, это чувство не улеглось. Нет, не улеглось. Это я твердо знаю. А то, чего я не узнал сам, дополнил Джордж. Он рассказал мне, что уже около года в деревне шел разговор о том, что кто-то должен открыть вам глаза на положение вещей. Я полагаю, что их останавливала мысль о том, что вы не можете быть настолько слепы, что вы, возможно, знаете о том, как обстоят дела. В любом случае тот факт, что фермер Рауэн не успел сойти в могилу, как он уже занял его место на ферме. Одно это уже всколыхнуло их. Поспешность Берча была просто непростительной. Поэтому вам не нужно корить себя за сказанное. Джордж говорит, что все на вашей стороне.

Эмили резко вскочила на ноги.

— Мне не нужно одобрение всей деревни. Кроме мистера Уэйта, булочника, они бы все с удовольствием надели на меня колодки, если бы это было возможно. И я никогда не забуду, что именно они убили Кона... Я полагаю, вы слышали о Коне?

— Да, я слышал о нем.

Девушка подошла к кухонному окну и посмотрела на улицу. Потом снова повернулась к Стюарту и сказала:

— Есть одна положительная черта в Лэрри. Он любил Кона, он хорошо с ним обращался. Берч присматривал за ним и даже чуть не сошел с ума, когда тот умер... да еще такой смертью.

— В каждом человеке есть что-то хорошее, Эмили; нет такого, который был бы только плохим или только хорошим, но в некоторых больше плохого, чем в других. И насколько я понимаю, плохой стороной Берна была его слабость, а его сила была в его жадности, которую я бы охарактеризовал как амбициозность. — Стюарт замолчал и покачал головой, а потом задумчиво продолжал: — Он, наверное, очень сильно хотел заполучить ферму, что и заставило Рон поступить так, как она поступила. Потому что даже за то короткое время, что мы были вместе, я понял, что я женился на норовистой лошадке. Он не смог бы затащить ее в церковь и заключить второй брак, если бы не приложил изрядных усилий. Что касается второго брака, то с этой стороны она несомненно чувствовала себя в безопасности, поскольку прекрасно понимала, что я никогда не захочу снова ее увидеть.

Эмили опять уселась на ящик и посмотрела ему в глаза:

— Лэрри также отправил мою сестру в этот санаторий в Сент-Леонардсе лечиться от туберкулеза.

— Да, об этом я тоже слышал, но я бы не стал отдавать ему должное за это, ведь у него были свои мотивы. Мне кажется, что он хотел убрать эту девочку из дома. Она стояла у него на пути к вам... Эмили. — Быстрым движением, характерным для него, Стюарт схватил ее за руки и ласково потряс их. — Не ищите в своей голове причин, по которым вы будете чувствовать себя виноватой в том, что сказали ему правду, насколько я понимаю, наступило время, когда кто-то должен был объяснить ему, кем он является на самом деле. «Ничтожество», - как они там говорят. — Его руки замерли. Он заглянул девушке в глаза и спросил: — Вы все еще любите его?

Ее пальцы дернулись, но Стюарт не отпустил их. Он сжал их еще крепче и ждал. Эмили не наклонила голову. Она рассеянно посмотрела по сторонам, прежде чем ответить вопросом на вопрос:

— А что все подразумевают под любовью?

— Вы не отвечаете на мой вопрос, Эмили. — Он слегка встряхнул ее руки. — Вы все еще любите его?

Теперь девушка посмотрела на Стюарта и просто ответила:

— Если вы имеете в виду, чувствую ли я по отношению к нему то же, что чувствовала два года назад, то ответ - нет. Но, оглядываясь назад, я теперь не могу сказать, было ли это чувство любовью. Я жалела его, мне хотелось успокоить его, сделать его счастливым. Это мой недостаток, я полагаю, вы могли бы назвать это моей причудой - то, что я хочу сделать людей счастливыми, по крайней мере хотела раньше. Я теперь многое стала лучше понимать. Нельзя сделать людей счастливыми, если они не хотят быть счастливыми.

— Знаете, Эмили, вы очень мудры. И есть некоторые недостатки, которые люди должны сохранять в себе, даже потворствовать им. Поэтому не отказывайтесь от попыток сделать людей счастливыми. Я заметил, что вы не упомянули одно чувство, когда говорили о том, что испытывали по отношению к нему. Я имею в виду симпатию.

Когда девушка удивленно приподняла брови, он кивнул и продолжал:

— По-моему это самое важное чувство из всех: ведь без этого любовь никогда не будет долгой. Вы знаете, что можно любить кого-то и одновременно ненавидеть. Я бы больше хотел вызывать симпатию, сильную симпатию, у кого-то, чем любовь... Я вызываю у вас чувство симпатии, Эмили?

Она пошевелила губами, но было такое чувство, будто они слиплись и разделить их было очень трудно. Но когда ей это удалось, она произнесла:

— Да-да, конечно, я чувствую симпатию по отношению к вам. Нельзя не чувствовать симпатию к человеку, который был так добр ко мне. Если бы вы не дали мне эти часы...

— Стоп! Стоп! — Стюарт резко вскочил. — Мы говорим о часах последний раз. Скажем так. Если бы Берч занял другую позицию по отношению ко мне, то я разделил бы все, что получил, с ним, поскольку я хотел отдать ему должное. Он вложил много труда в эту ферму, поэтому я рассматривал деньги, затраченные на то, чтобы вернуть вам часы, как некоторую компенсацию, как если бы я отдал их ему, а он передал бы вам в благодарность за все, что вы для него сделали. Но, как я уже понял, Берч никогда бы не отдал вам эти часы или сумму денег, эквивалентную их стоимости. Поэтому будем считать, что ферма выплатила свой долг, а вовсе не я... Теперь, — Стюарт наклонился к ней, — я хочу услышать прямой ответ на мой вопрос, симпатизируете ли вы мне, лично мне?

Эмили сглотнула и поморгала, а потом, задумавшись, сказала:

— Это трудный вопрос.

— Почему трудный? Вы должны знать, нравлюсь я вам или нет.

Когда она хотела повернуть голову в сторону, ее шея неожиданно дернулась вверх, потому что он взял ее за плечи и, сев на ящик и касаясь своими коленями ее коленей, требовательно сказал:

— Посмотрите на меня, Эмили! — А когда девушка посмотрела на него, Стюарт продолжил: — Я же не спрашиваю, любите ли вы меня. Потому что это был бы действительно очень трудный вопрос. Я спрашиваю вас, нравлюсь ли я вам... нравлюсь ли я вам настолько, чтобы выйти за меня замуж?

Эмили вырвалась из его рук и, вскочив на ноги, отступила на шаг к очагу.

— Не говорите ерунду! Не будьте глупым, мистер Стюарт. Вы сами мне говорили, что в том случае, если вы женитесь, потеряете ферму.

Он не поднялся с ящика и, глядя на нее снизу вверх, сказал:

— Я знаю, что сказал вам об этом. Я знаю, что мне придется оставить ферму. Но вот что я еще скажу, Эмили. Это не будет для меня потерей. Как вы думаете, на что была похожа моя жизнь в последние восемнадцать месяцев или чуть больше? Знаете ли вы, что я общался только с Джорджем, Дженни и миссис Райли? А у них у всех своя жизнь. И с чем я оставался? Вечер за вечером я сидел в этой гостиной во французском стиле, или ходил из комнаты в комнату, или обходил ферму, делая вид, что проверяю свои владения, до которых мне нет никакого дела. Давайте посмотрим правде в лицо, я ведь не фермер, Эмили. Я не управляю ею. Вот Джордж - тот фермер. Он и руководит хозяйством. Как и вы, я абсолютно не доверяю жителям деревни и стараюсь поменьше с ними общаться. Но было время, когда мне очень хотелось услышать от них хоть одно доброе слово. Что же касается фермеров, живущих в округе и немного дальше, то они смотрят сквозь меня, а женщины опускают глаза, только дети обращают на меня внимание, потому что родители обрисовали им меня как плохого человека, убийцу, отсидевшего длительный срок в тюрьме. Эмили, — он поднялся и подошел к ней, — я с удовольствием уйду оттуда завтра же, если будет куда и к кому уйти.

— Нет! — Она снова отшатнулась от него. Теперь между ними было все пространство комнаты. Голос ее звучал хрипло, когда она воскликнула: — Нет! Нет! Я не хочу иметь это на своей совести, ни за что. И в любом случае это не может быть правильным - жить с двумя мужчинами, которые владели этой фермой.

— Я не предлагаю вам жить со мной, Эмили. Я предлагаю вам выйти за меня замуж.

— А я отвечаю - нет! Нет! Вот что вам нужно сделать. — Она кивнула ему. — Вам нужно привести туда кого-нибудь, кто бы жил с вами. Ведь повсюду много хороших девушек, женщин, одиноких женщин...

— Замолчите! Пожалуйста.

Ее глаза расширились. Она уставилась на него. Стюарт не кричал, но его слова имели больше веса, чем крик. Его лицо потеряло свою легкую бледность, приобрело сердитое выражение, да и его голос тоже стал сердитым.

— Единственная женщина, которую бы я хотел взять к себе, - это вы. Но я не буду вам это предлагать. Вы единственная женщина, с которой я хотел бы жить бок о бок. Я понял это в нашу первую встречу. Вы та женщина, о которой я мечтал ночами, когда лежал без сна в испарине и пытался избавиться от запаха человеческих тел, от которого никак не мог избавиться, старался не слышать звук закрывающихся стальных дверей и, что еще хуже, звон ручных кандалов. Когда я впервые увидел вас сидящей в почтовой повозке, я не знал, кто вы, но ваше лицо было мне так же знакомо, как мое собственное, даже еще лучше, так как в течение многих лет я нечасто видел свое лицо...

В последовавшей за этим тишине они смотрели друг на друга. Эмили вовремя сдержалась и не протянула ему руки со словами: «О, я так сочувствую вам, мне так жаль вас».

Она снова подошла к очагу. Ее голова была опущена, а руки сложены под грудью. Стюарт встал возле нее. Глядя на ее склоненную голову, он промолвил:

— Я выплеснул на вас все, подобно водопаду. Я не собирался этого делать. Нужно было дать вам время.

Эмили повернулась к нему и покачала головой. В ее голосе слышалась глубокая грусть, когда она сказала:

— Я... я не могу выйти за вас, поскольку не буду иметь ни минуты покоя, думая о том, как я лишила вас того, что по праву принадлежало вам.

— «По праву!» — Он тихо рассмеялся и повторил: — «По праву!» Знаете что, Эмили? Если бы Рон не хотела отомстить Берчу, она бы скорее отдала это место дьяволу. Более того, если бы она была жива и жила одна, а я бы вдруг объявился после выхода из тюрьмы, то она указала бы мне на дверь, целясь в меня из ружья, насколько я теперь могу судить о ней. Нет, я имею на это место прав не больше, чем вы. Я сравниваю себя с вами, вы заработали часть этих владений, ухаживая за ней, а я оказался хозяином только потому, что она хотела плюнуть в лицо человеку, которого возненавидела... Последний вопрос, Эмили. — Он помолчал и ласково улыбнулся ей. — Если бы мы с вами встретились при других обстоятельствах, достаточно ли я вам нравлюсь, чтобы выйти за меня замуж?

Ей не нужно было раздумывать над ответом. В сильном смущении она отвела от него взгляд, подняла руку и пригладила тугие локоны на затылке. Стоя в этой позе, она произнесла:

— Я... я не знаю.

Прошла почти минута, прежде чем Стюарт заговорил:

— Я не верю вам, Эмили. Но пока хватит, пока хватит об этом... Можем мы быть друзьями?

Оглянувшись, она мягко улыбнулась ему.

— Да-да, конечно.

— И помните, что меня зовут Ник.

Улыбка девушки стала еще шире.

— Я попытаюсь запомнить.

— Хорошо. — Будто решив какую-то важную проблему, Стюарт отвернулся от нее и, широко раскинув руки, спросил: — А что вы собираетесь устроить здесь?

— Разве тетя Мэри вам не рассказала?

— Да, рассказала. — Стюарт рассмеялся, глядя на нее через плечо. — Но я ей не поверил. Вы не сможете содержать меблированные комнаты.

— Почему не смогу? — В ее голосе звучало негодование.

— Потому что вас съедят живьем.

— Съедят живьем? — Она непонимающе смотрела на Стюарта.

Он кивнул.

— Именно так. Съедят живьем. Сколько мужчин вы собираетесь пустить в качестве постояльцев? Насколько я понимаю, вы не собираетесь пускать женщин?

— Почему не собираюсь?

— Видите ли, женщины не ищут жилище вблизи реки, во всяком случае таково мое мнение, если они не относятся к определенному сорту женщин. — Глаза Ника заблестели, когда он увидел, что девушка покраснела. — Вы слишком молоды, Эмили. — Он медленно покачал головой. — И слишком красивы, чтобы быть хозяйкой меблированных комнат на берегу.

— Ерунда! — Она встряхнула головой. — На Тортон-авеню и вблизи нее масса меблированных домов, принадлежащих женщинам.

— Возможно... Вы их видели?

— Нет... Но неужели нужно быть старой перечницей, чтобы сдавать меблированные комнаты?

— Да. — Он теперь открыто смеялся над ней. — Да, я бы сказал, что нужно превратиться в старую перечницу, чтобы безопасно для себя начать сдавать комнаты в этом районе.

Они некоторое время смотрели друг другу в глаза, пока девушка не отвела взгляд. Эмили никогда не задумывалась об этой стороне проблемы. Однако полагала, что после опыта, приобретенного ею за последние годы, она вполне способна поставить на место любого мужчину, который недостойно ведет себя. Снова взглянув на Ника, она так и сказала:

— Я смогу справиться с ними.

— Хорошо, — вздохнул он. — Не буду говорить, что вам лучше знать. Все, что я могу сказать: давайте начните, попробуйте, что из этого выйдет. Когда вы предполагаете открыть свое предприятие?

— Как только подготовлю все.

— И как долго будет продолжаться подготовка?

Эмили слегка рассмеялась и сказала:

— Если все буду делать сама, то намного позже, чем предполагала. Но я написала мистеру Несбиту, который покрасил дома снаружи, и попросила его прийти и помочь мне.

— Ну, если вам нужна помощь... — Ник снял пиджак прежде, чем она успела запротестовать. — Если вам нужна помощь, то у меня есть две руки, которые в данный момент ничем не заняты. С чего нам начать?

— Не выдумывайте. — Она засмеялась. — Вы, да еще в вашей одежде. Да вы всю ее заляпаете краской, прежде чем успеете что-нибудь сделать.

— О, это я как-нибудь переживу. По дороге я проходил мимо магазина, торгующего рабочей одеждой. Я заметил, что там есть все размеры. Меня там быстро приоденут.

— Нет. — Она протянула руку в его сторону и сказала: — Нет, пожалуйста, не надо... не надо еще больше усложнять все для меня. Возвращайтесь на ферму. Приезжайте... приезжайте иногда повидаться со мной, когда я здесь окончательно устроюсь.

Николас Стюарт застегнул пиджак, сохраняя на лице серьезное выражение, потом медленно кивнул ей:

— Хорошо, хорошо, Эмили. — Ник протянул руку, и Эмили вложила в нее свою, а он накрыл ее второй рукой, какое-то время они стояли, глядя в глаза друг другу. Затем он резко повернулся и вышел из дома, пройдя через гостиную.

Когда Эмили услышала, как хлопнула дверь, она посмотрела в ее направлении, но не двинулась с места. Девушку охватило желание разреветься точно так же, как было в первый день ее возвращения в этот дом.

«Я вам симпатичен? — спрашивал он у нее. — Вы можете любить и ненавидеть кого-то, но вы не можете симпатизировать человеку и ненавидеть его».

Эмили симпатизировала ему. О да, да, это точно, он ей нравился. Но дальше этого ничто не пойдет, поскольку, как она и сказала, она не сможет жить с чистой совестью, зная, что была причиной того, что он потерял дом и ферму. И все это чушь, что он говорил, он не может быть фермером, все это чушь!

Схватив свой фартук из грубой материи, она надела его и решила продолжить работу. Но поняла, что работа в этот день пойдет медленно.

Глава 3

Все получилось не так, как Эмили планировала. Она вернулась в дом своей мечты, она привела его в порядок и украсила. Комнаты были уютно обставлены. Она даже снесла стену между двумя дворами. Она уже ночевала в доме две прошедшие недели и признавалась себе, что чувствовала себя одинокой. Она устала от чтения. Даже маленькая черная книжечка потеряла для нее всякий интерес. Она продолжала сдерживать свое желание запереть дом, сесть на поезд и поехать к тете Мэри.

Кроме того, кое-что стало удивлять Эмили в поведении тети Мэри. Ей показалось, что тетя Мэри стала довольно холодно приветствовать ее в последнее время. Но это ее не очень сильно беспокоило.

Девушка часто вспоминала то, что сказала ей тетя Мэри три недели назад: «Тебе пора устраиваться там, не правда ли? Если ты хочешь начать дело, то ты должна там и находиться. Если ты не будешь там к одиннадцати часам дня, то можешь пропустить людей, которые будут стучаться в твою дверь».

Итак, в последние две недели, помимо того, что она иногда выходила на улицу, чтобы пройтись по магазинам, она сидела дома круглые сутки, но к ней зашли всего два посетителя, которые откликнулись на ее объявление в «Шилдс газетт». Эмили вспоминала их обоих с легкой дрожью. Первый из них был невысокий худой мужчина в засаленном пиджаке. На кончике его носа висела капля, которую он постоянно стирал тыльной стороной ладони. Он сказал, что является кладовщиком в одном из больших магазинов на Кинг-стрит. Девушка даже не стала показывать ему комнату. Она не пустила его дальше входной двери, потому что, когда он спросил: «Сколько вы просите?» — и она ответила: «Двенадцать шиллингов и шесть пенсов», то он воскликнул: «Ничего себе, мисс. Вы, должно быть, шутите. Я не хочу снять весь дом, мне нужна одна комната и питание один раз в день».

На это Эмили буквально пролаяла ему: «Тогда идите и поищите где-нибудь еще» — и почти вытолкнула его на улицу. Потом, придя на кухню, она стояла, больно закусив губу, чтобы сдержать слезы.

Второй посетитель ничего не сказал относительно назначенной ею стоимости. Он сказал, что является вторым помощником на судне, совершающем короткие поездки, и что он работает через неделю. Он собирался платить за комнату, которая будет содержаться в порядке.

О да, он был совсем не прочь снять у нее комнату. Он протиснулся мимо нее в гостиную, потом прошелся по кухне, говоря: «О, все очень хорошо и удобно, да еще все побелено. Вы новенькая здесь, в округе?»

Эмили не ответила, но старалась держаться от мужчины на расстоянии. Но даже на расстоянии она чувствовала пары спиртного, которые исходили от его дыхания. Он сел и засунул руку в карман, вытащив и бросив на стол двенадцать шиллингов и шесть пенсов, говоря: «Вот, плачу вперед. Я принесу вещи попозже. Мы отплываем завтра, поэтому я не увижу вас целую неделю. Я считаю, что все честно». Она развернулась, поспешно прошла к входной двери и крикнула ему оттуда совсем не тихим голосом: «Убирайтесь! Дом переполнен!»

Прошло несколько минут, прежде чем второй помощник медленно подошел к ней, на его лице было такое выражение, что девушка даже на всякий случай вышла за дверь. Но он не сразу последовал за ней. Постояв в дверях, злобно глядя на нее и сказав: «Вы здесь новый человек, девушка, вам еще предстоит многое узнать», он вышел на тротуар. Но, прежде чем он смог сказать что-то еще, она вбежала в дом, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

Это произошло позавчера. С тех пор Эмили больше никого не видела и ей не с кем было поговорить. На прошлой неделе она ездила повидаться с Джимми и его женой, но этот визит не был удачным. Она даже почувствовала, что смущает их. Дом можно было назвать как угодно, только не чистым, а Дженни уже выглядела неряхой. Эмили подумала, что если у них будет большая семья, то она не будет такой же веселой, как семья тети Мэри.

Теперь она сидела на кухне, поставив ноги на выступ очага и глядя на огонь. Эмили ошиблась. Она думала, что все, что ей нужно от жизни, это вернуться в этот маленький домик. В некотором роде это было так. Но нельзя жить одной. Никто не должен жить в одиночестве. В последние два часа она обдумывала мысль относительно возможности забрать сюда Люси. Но девушка повторяла себе снова и снова, что это было бы эгоистично. Эта идея с меблированными комнатами была абсолютно неправильной. Ей нужно было просто купить дом Сепа и устроиться куда-нибудь на поденную работу, тогда все было бы нормально. А теперь она была обременена двумя домами, за которыми нужно смотреть, да еще платить за них налоги. Более того, покупка мебели, хоть и подержанной, а также постельного белья сделала намного большую брешь в ее финансах, чем она ожидала. Того, что у нее осталось после полной оплаты домов и услуг стряпчего, хватит, самое большее, на шесть месяцев, а что потом?

В ответ на этот вопрос, крутившийся у нее в голове, Эмили сказала: «О, мне нужно с кем-нибудь поговорить. Я поеду повидаться с тетей Мэри».

— Я была против этого с самого начала. — Мэри грозила ей пальцем.

— Но... но вы сказали, что это хорошая мысль, тетя Мэри.

— Да, меблированный дом - это хорошая мысль, но не для одиноких молоденьких женщин вроде тебя и выглядящих, как ты. Для семейной пары, да; для матери и дочери, да. Если бы ты решила устроить такой дом в таком месте, как Ньюкасл, где есть джентльмены, которым нужны жилье и пансион, то у тебя не было бы проблем с сопливыми типами или вторыми помощниками, которые получили бы у меня ногой под зад, если бы я была там. Но конечно, если бы я была там, то все было бы по-другому. — Она помахала рукой и рассмеялась.

— Да, тетя Мэри. — Эмили говорила грустным голосом. Было ли это только в ее воображении, или тетя Мэри изменилась по отношению к ней? Казалось, что она потеряла интерес к ее делам и просто терпела ее визиты. И нынешний визит не был исключением. Что ж, она не из тех, кто остается там, где его не очень-то хотят видеть. Она поедет домой, поскольку, независимо от того, чувствует она себя одинокой или нет, это ее дом, а там она снова все обдумает. Возможно, ей удастся продать соседний дом теперь, когда он весь отремонтирован и обставлен. Но она больше не будет обсуждать свои дела с тетей Мэри. Во всяком случае, не сейчас. Девушка поднялась со стула, обошла младшего ребенка, сидевшего на циновке, и сказала:

— Мне пора, тетя Мэри.

— Да ты только что пришла, девочка. Садись, выпей чашечку чаю и съешь что-нибудь. Что с тобой происходит?

— Ничего... ничего, тетя Мэри.

— Тогда попытайся вести себя так, словно ничего не случилось. Только, по-моему, ты плохо притворяешься. Ты не жалеешь о том, что покинула тот холм?

— О нет, тетя Мэри. О нет! — Ее ответ был быстрым и эмоциональным.

— Потому что если ты сожалеешь, то я тебе скажу кое-что, над чем стоит подумать. Он женился на прошлой неделе.

— Женился!

— Да. Именно это я и сказала. Женился.

— Ну, этого я и ожидала.

Да, этого Эмили ожидала, но все же это было болезненно. «Я никогда не женюсь ни на тебе, ни на ком-либо другом», — сказал он когда-то. — «Я никогда в жизни ни под чем больше не подпишусь». Что ж, он подписался и получил наконец ферму, собственную ферму. А будет ли она его собственной? Она внимательно посмотрела на тетю Мэри:

— Как вы узнали об этом?

— Ну, я захожу то к одним, то к другим. И ко мне кое-кто заглядывает. А на почтовой повозке возят не только тюки и сумки.

— Я пойду, тетя Мэри.

— Как хочешь, девочка. Как хочешь. — Мэри прошла с ней к двери, а там, снова став прежней, она сказала: — Давай, девочка, не расстраивайся. За углом всегда что-то ждет. Это удивительно, что можно встретить за углом. Успокойся, не вешай нос.

Это было уже слишком. Эмили наклонилась, поцеловала Мэри в щеку и быстро пошла по улице.

Когда она проснулась на следующее утро, на всех окнах был толстый налет морозных узоров. Спустившись вниз, она поеживалась от холода.

Эмили убрала дымовую заслонку из очага, и огонь вскоре ярко разгорелся вокруг чайника. Она налила первую из бесконечных чашек чаю, которые она выпивала за день, и напомнила себе, что скоро наступит Рождество.

Все утро она вытирала пыль в комнатах и готовила себе обед, а после полудня протерла изнутри все окна.

Девушка как раз заканчивала протирать окно спальни дома миссис Гэнтри, размышляя о том, что с ним делать, когда увидела едущий по улице кеб. Когда он остановился напротив ее двери, она прижалась лицом к раме и посмотрела вниз. Она увидела, как возница стащил вниз со своего сиденья сундук и пошел открыть дверь кеба, взяв из чьей-то руки чемодан, большой чемодан. Потом еще один и еще один. Когда весь багаж был уже на тротуаре, из кеба вышел мужчина.

Увидев его, Эмили отскочила от окна и крепко прижала руку ко рту. Только когда в дверной молоток постучали в третий раз, она повернулась и выбежала из комнаты, сбежала по ступеням, выскочила из задней двери в калитку в стене, разделяющей дома, и вбежала в моечную. Потом пронеслась через кухню и гостиную к парадной двери. Но Эмили не сразу открыла ее. Только когда молоточек стукнул в четвертый раз, она отодвинула задвижку. Потом, медленно открыв дверь, она посмотрела на Николаса Стюарта.

— Вы долго не открывали. Я подумал, что вас нет дома.

Она перевела взгляд с него на лошадь, которая разворачивала кеб на середине дороги, а он посмотрел на свой багаж и сказал:

— Мне кажется, что лучше внести это в дом, как вы думаете?

Эмили не предложила ему свою помощь. Она просто отступила назад и наблюдала, как Ник почти забрасывает свои чемоданы в гостиную. Но сундук он очень осторожно перетащил через порог. Когда все вещи были внутри, он постоял секунду, глядя на нее, затем подошел, взял ее за локоть, повернул и повел в кухню. Там он сказал:

— Ну, что вы можете сказать своему новому постояльцу?

Вместо ответа Эмили отвела назад руку, нащупала стул и села. И как она часто делала много лет назад, когда разговаривала с Сепом, она положила руки на колени ладонь к ладони.

Ник не стал подходить близко к Эмили, но рассмеялся и сказал:

— Я могу заплатить вперед. Двенадцать шиллингов и шесть пенсов за неделю. Только я не все время буду находиться в своей комнате.

Эмили закрыла глаза. Тетя Мэри. Тетя Мэри имела к этому отношение. Вот почему она так странно вела себя. Она была с ним заодно. Все, что она рассказывала тете Мэри, ее тетя Мэри передавала ему. Ник все узнавал от нее. Девушка тихо сказала:

— Неужели, неужели? Неужели вы оставили ферму?

Радостное выражение исчезло с его лица.

— Вчера, в три часа пополудни. И я чувствую огромное облегчение. Второй раз в жизни я ощущаю, что меня выпустили из тюрьмы.

Глядя Нику в лицо, Эмили не могла не поверить, что он говорит правду. Однако, если бы не она, он все еще оставался бы там и был хозяином прекрасного дома и отличной фермы - богатым человеком. Эмили прошептала:

— Но вы ведь остались ни с чем.

— Ну, я бы так не сказал. Однако, согласно завещанию, я не имею право на деньги, только на мою долю в доходах за последние шесть месяцев. Но я полагаю, что я коварный человек, Эмили. Если это не врожденная черта характера, то я приобрел ее в тюрьме. Там можно научиться позаботиться о себе. Поэтому в течение периода, когда я исполнял роль хозяина фермы, я не забывал о себе. Я часто наведывался к мистеру Гольдбергу, когда мне хотелось приобрести золотую булавку для галстука, или золотые запонки, или что-нибудь еще. Я записывал их в статью расходов, конечно под другими названиями... — Стюарт посмотрел в сторону, и добавил: — Наверное, я знал, что наступит день, когда мне придется уйти. Одновременно, будучи нормальным человеком, я мстил Рон за ее жестокость. Я также тратил деньги на красивый фарфор и на серебряные изделия. Я даже не предполагал, что имею вкус к таким предметам. Поэтому в моем сундуке есть вещи, которые помогут мне продержаться, пока я не начну свое дело.

— Свое дело?

— Да, я собираюсь начать свое дело, Эмили. О нет. — Ник поднял руку и улыбнулся. — Нет, я не собираюсь стать владельцем меблированных комнат. Нет. Я собираюсь снова заняться портновским делом, хочу открыть ателье.

— Но вы говорили, что вам не нравится эта работа. Поэтому... поэтому вы продали свою мастерскую.

— Да, это так, Эмили. Но совсем недавно я понял, что портновское дело нравится мне намного больше, чем фермерство. Кроме того, я недавно прошелся по этому району и увидел, что здесь нет приличного ателье на милю в округе. Конечно, спрос здесь будет не на вечернюю одежду, но я еще не видел человека, который не предпочел бы хорошо сшитый костюм ручной работы костюму, купленному в магазине. На днях я рассматривал соседний дом. — Он показал большим пальцем на стену. — Если окно гостиной увеличить, то оно вполне подойдет в качестве витрины.

Эмили расцепила руки и подняла одну из них к горлу, потом к губам и, наконец, прикрыла ею глаза. Опустив голову, она издала глубокий стон. И снова расплакалась, как плакала в первый день своего возвращения сюда...

Ник опустился возле нее на колени, крепко обнял, но ничего не сказал.

Он не заговорил, даже когда девушка успокоилась. Она освободилась из его объятий и откинулась на спинку стула, всхлипывая. Стюарт достал из внутреннего кармана бумажник, вытащил из него конверт, из которого он вынул узкий сложенный лист бумаги. Этот лист он разгладил и держал так, чтобы она могла его прочесть.

Эмили вглядывалась в бумагу, но из-за слез, застилавших ей глаза, она ничего не могла прочесть. Поняв это, он ласково сказал:

— Это лицензия, Эмили. Когда вы решитесь, все будет сделано, как вы захотите. Вы можете не торопиться.

Слезы снова брызнули из ее глаз. Девушка поднялась и стала ходить взад-вперед по коврику возле очага. Потом неожиданно остановилась, посмотрела на него, и в следующее мгновение она была в его объятиях. Но сейчас и Эмили его обнимала, а когда ее губы коснулись его губ, он поцеловал ее с такой силой, что они чуть не упали. Потом они оперлись о край стола, их лица были очень близко. Они посмотрели друг другу в глаза, и она прерывисто прошептала:

— Я... я никогда не забуду того, что вы сделали для меня.

В ответ он сказал:

— Эмили. О Эмили! Моя дорогая, дражайшая Эмили! Моя красивая Эмили! Я никогда не забуду, что вы делаете для меня! — Затем, крепко закрыв глаза, Ник снова прижал ее к себе и уткнулся лицом в ее шею.

Когда они стояли так, прижавшись друг к другу, в молчании, как картинка в волшебном фонаре, Эмили показалось, что она видит Сепа, сидящего за столом. Он смотрел на нее так, как он смотрел тогда, когда она делала что-то, чтобы доставить ему удовольствие. Когда губы Ника снова нашли ее губы, Эмили ответила объятием на его объятия и подумала, что Сеп был бы ею доволен. Да, Сеп был бы доволен!

Content

Кэтрин Куксон
Жизнь, как морской прилив

Часть 1. Сеп

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2. Хозяин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 3. Как низко пали великие мира сего

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 4. На холме. Первый год

Глава 1

Глава 2

Часть 5. Второй год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 6. Костер

Глава 1

Глава 2

Часть 7. Полный круг

Глава 1

Глава 2

Глава 3