Элиза Ожешко

Последняя любовь

Стефании Толочек-Жуковой

Когда-то, в ранней юности, мы часто проводили с тобой долгие часы. Помнишь, как незаметно пролетали они в задушевных беседах о важных предметах в тенистых аллеях сада или в стенах наших тихих сельских усадеб?

Сегодня нас разделяет огромное расстояние, но чувства мои к тебе остались неизменными. И в знак нашей сердечной дружбы разреши мне соединить наши имена на первой странице этой книги.

Malheur, hélas! à celui que n'aura aimé que les formes, le corps et les apparences. — Tachez d'aimer les âmes.

Victor Hugo. Les Misérables[1]

I

Железная дорога! Какая магнетическая сила таится в этих словах! Слова эти чаруют — в них заключена мысль XIX века, исполненного заботами о материальном благосостоянии и духовном развитии человечества. Исчезают расстояния, народы, разбросанные по разным концам земли, связываются узами взаимного познания и общностью интересов. Те, кто трудится на благо человечества, с быстротой молнии рассылают по всему свету изделия рук своих, а многочисленные путешественники, алчущие все новых знаний, могут в самое короткое время очутиться на улицах шумных столиц и у подножия неприступных гор, могут любоваться гигантскими морскими валами или слушать грохот снежных обвалов, низвергающихся в пропасть с альпийских вершин. И для всех этих целей служит черная железная комета с толстым и длинным хвостом дыма, который вьется за нею серыми клубами, комета, чье тело из железа, а душа из пара, комета, которую в простоте своей народ наш сразу же нарек нечистой силой, а мы — силой и достижением цивилизации — локомотивом.

Ученые мужи и юноши, рвущиеся к постижению жизни и наслаждению, фабриканты, промышленники, натуралисты и экономисты, люди, чающие блага для человечества, которые вечно спешат и которым вечно не хватает времени, праздные вельможи изо всех стран, которые, засунув руки в карманы, со скучающей миной рыщут по свету, ища, чем бы заполнить свое ничем не заполненное существование, нервические дамы, для здоровья которых требуются целебные воды, разумные матери, жаждующие, чтобы их сыновья развивались умственно и духовно, взирая на то мудрое и красивое, чем владеет земля, — все, все хором воздают хвалу чародейке, чей могучий дух сообщает молниеносную скорость железному телу, чей пронзительный, протяжный свист взывает к людям: «Приходите ко мне, и я помчу вас к далеким чудесам, доставлю к источникам света, знаний, труда и человеческих радостей; я превращу для вас часы в минуты, неодолимые расстояния обращу в крохотные расстояньица, а за все это дайте мне для поддержания духа только немного угля и воды!»

Все поспешно прибегают на зов, с благодарностью принося дань королеве XIX века. Быть может, лишь поэт, случайно оказавшийся в этой толпе, вздохнет тихонько о благословенных для нежных душ временах, когда не свистели локомотивы, а… шумели девственные леса и пастушки играли на свирелях; когда, вместо того чтобы путешествовать, учиться, исследовать природу и общество, девицы на зеленых лужайках пасли овечек, а юноши украшали чело своих возлюбленных венками из роз. Ах!.. Как это было восхитительно!

Но прозаические души в наши дни глухи к воздыханиям запоздалых поклонников аркадских идиллий и предпочитают в погоне за знаниями, богатством и наслаждением перемещаться в «объятиях пара» с места на место, а не доить коровок и не плести венки «из роз, лилий и чабреца».

Однако никто, — ни Бокль, превыше всего ценивший изобретения человеческого разума, и Стюарт Милль, этот глубокий исследователь материальных средств существования общества, ни английский предприниматель, чей девиз «время — деньги», никто так живо не понимает пользы, которую приносят людям железные дороги, и не жаждет так горячо быстрейшего их развития, как злосчастный путник, путешествующий по тем местам, куда не проникло еще это чудо цивилизации.

Когда в непогоду ломается ось на вязкой и топкой дороге и вы вынуждены прервать срочную поездку, когда повозка еле тащится по пыльному тракту, а несчастные лошади, опустив головы, все в пене, тяжело ступают будто в Аравийской пустыне, — из груди путника вырывается вздох нетерпения и утомления, а уста его шепчут молитву и взывают: «О локомотив, приди, приди скорей!»

В те времена, когда на берегах Темзы, Сены, Эльбы и даже Вислы люди уже давно пересекали пространства с быстротой птиц небесных, на живописных принеманских равнинах только еще вздыхали о том чуде, что зовется локомотивом. По тамошним разъезженным дорогам в летний зной еле-еле тащились, утопая в пыли, тяжелые кареты шестериком, скрипели и стонали, словно души грешников в аду, колеса телег и бричек. А когда наступала дождливая и ненастная осень, повозки вязли в размокшей глине, проваливались в глубокие колеи, а ездок, отрезанный от мира непролазной грязью, вынужден был прибегать к помощи волов, чтобы выбраться из тяжкой топи.

Тому, кто захотел бы несколько лет назад увидеть в миниатюре Аравийскую пустыню, достаточно было проехать от Гродно на Немане до минеральных вод в Д. Их отделяло расстояние не больше шести миль, но широкая желтая песчаная дорога могла показаться путнику вечностью. Она тянулась по унылой равнине между редких зарослей карликовых сосен. Порой это унылое однообразие скрашивалось разбросанными здесь и там барскими усадьбами или серыми пятнами деревенских халуп. Иногда низкие придорожные кусты сменялись стройным, чистым и редким леском. Повеяв на миг ароматом и свежестью, он исчезал, снова отдавая путника во власть бесплодных песков, образующих изредка холмы и даже целые горы, преодолевать которые лошадям тяжело, а путнику грустно и скучно.

Однако каждое лето по этой унылой, скучной и утомительной дороге устремлялось множество экипажей — больших и маленьких, богатых и бедных. Толпы путешественников из самых дальних краев терпеливо тащились по пыли, направляясь к знаменитым целебным источникам.

Возле целебных источников сначала, как правило, возникают лечебные заведения, и туда стекаются по преимуществу больные за наивысшим, как утверждают некоторые, благом — здоровьем. Вскоре съехавшиеся на воды больные, почувствовав, что они обретают это «наивысшее благо», начинают искать развлечений — собираются в компании, танцуют, совершают прогулки пешком и верхом, влюбляются, женятся, выходят замуж. Понемногу слава о целебных водах сплетается со славой о всевозможных развлечениях. Если могут развлекаться больные, почему не развлечься здоровым? И вот те, у кого лицо никогда не бледнело от болезни, пускаются в путь на минеральные воды, на людей посмотреть и себя показать, потанцевать, погулять, а может, чем черт не шутит, жениться, выйти замуж… С севера и с юга, с востока и запада тянутся вереницы паломников — больных и здоровых. Толстые и худые, со слабыми легкими и ревматизмом в ногах, лихорадочно жаждующие развлечений и вялые, пресыщенные жизнью, люди с туго набитым кошельком и пустым карманом, — все едут на минеральные воды, которые исцеляют все эти хвори больных и здоровых. Одной только болезни не лечат они — скудоумия.

И вот год от году все больше людей лечится и развлекается на минеральных водах, и серьезные умы в конце концов начинают интересоваться этим явлением общественной жизни, им хочется заглянуть в глубину этого общества, под незамутненной поверхностью которого, как в глубине любого общества, таятся скорбь и любовь и, скрытая под беспечной внешностью, горькая и значительная правда. Итак, за толпой, устремляющейся в погоню за здоровьем и удовольствиями, прибывают исследователи человеческих характеров и общественных явлений, а за ними — жрецы искусства, поэты; они усыпают путь толпы перлами своей поэзии, а в знойных веяниях, исходящих от нее, черпают вдохновение для новых шедевров. Разношерстные эти компании ведут на минеральных водах бурную жизнь, здесь, как и всюду, можно разглядеть здоровье и болезнь, мудрость и глупость, радость и горе.

Не отличается ничем от других и история целебных источников в Д. И хотя дорога сюда тяжела и нудна, однообразна и изнуряюща, по ней целое лето тянутся вереницы экипажей.

За несколько лет до появления на берегах Немана локомотива, — в году 1856 или 1858 (факт не исторический, поэтому и дата неточная), на закате погожего июньского дня по дороге, ведущей из Гродно в Д., быстро, невзирая на песок, катила небольшая карета, запряженная шестеркой добрых лошадей. Толстый слой пыли на ней, усталое лицо кучера и сонные глаза молодцеватого паренька, сидящего на козлах, убедительно свидетельствовали о том, что путешественники ехали издалека; однако сильные лошади, хотя копыта их вязли в песке, бежали резво, и золоченые колечки красивой упряжи весело бренчали при каждом их движении.

Большой алый диск солнца спускался все ниже, скрываясь за узкой полосой фиолетовых туч. По небу лениво проплывали редкие белые облачка, верхушки низкого сосняка, слегка позолоченные лучами заходящего солнца, тихо покачивались, колеблемые ветерком, робко веявшим в торжественной тишине наступающего вечера. Лошади умерили шаг, карета поднялась на высокую песчаную гору, с вершины которой серым силуэтом рисовался вдали городок, куда и направлялись путешественники, а за ним виднелась широкая голубая лента Немана.

Вот медленно опустилось стекло кареты, поднятое для защиты от густой пыли, и в окно выглянула женская головка, увенчанная черными косами. Темные задумчивые глаза, окинув открывшиеся перед ними просторы, остановились на дальнем краю небосклона. Спустя минуту молодая женщина отвернулась от простирающейся перед ней картины и обратилась к молодому человеку, сидевшему в глубине кареты, на лице которого, светившемся умом, не было и следа скуки, всегдашней спутницы всех путешествующих по долгим и трудным дорогам.

— Знаешь, Генрик, чем дольше мы едем, тем меньше я жалею, что дала себя уговорить и бросила свой тихий уголок. Природа всюду прекрасна, и ее красоты стирают в памяти следы пережитых горестей, укрепляют не только душу, но и тело.

— Да, я надеюсь, что здешние воды укрепят твое здоровье, которое начинало меня беспокоить. Уже сама дорога подействовала на тебя благотворно. Впрочем, знаешь, Регина, для человека, если, конечно, он не эгоист, знакомство с новыми людьми полезно и приятно со всех точек зрения. Поэтому в городке, куда стекаются люди самых разных общественных положений, время пролетит, я надеюсь, приятно и с пользой, а может…

— Что? — спросила молодая женщина замявшегося спутника.

— Ты хорошо знаешь, Регина, — продолжал ее брат, ласково глядя на нее, — как я желаю тебе счастья, и, конечно, поймешь, что я хотел сказать, если вспомнишь наши с тобой частые и откровенные разговоры.

Регина минуту помолчала, потом, взяв руку брата, нежно и серьезно добавила:

— Генрик, ты мой единственный и самый близкий друг. Я никогда от тебя не скрывала, что образ жизни, который я веду, не удовлетворяет меня, пустота, окружающая меня, несмотря на все усилия моего ума и воли, тяготит. Но ты, Генрик, знаешь не только мое настоящее, но и прошлое, тебе известно, что первое же соприкосновение с жизнью болезненно, до крови ранило мое сердце. Известно тебе и то, — прибавила она с горькой усмешкой, — что репутация моя запятнана. Мне не шестнадцать лет, и, хотя я еще молода, несчастье умудрило меня, поэтому я больше верю в полезность здешних вод для моего здоровья, нежели, мой дорогой братец, в исполнении планов, что роятся в твоей славной и мудрой голове. — При этих словах молодая женщина весело рассмеялась и, положив руку на плечо брата и заглядывая ему в глаза, шутливо заметила: — А вот тебе, Генрик, грозит опасность встретить здесь прекрасную незнакомку.

Молодой человек в ответ тоже рассмеялся.

— Вы, женщины, — одно, а мы, мужчины, — другое. В чем для вас смысл жизни, для нас только ее украшение. Что для вас цель, для нас лишь опора; что вас создает и преображает, нас только дополняет.

— Если бы кто-нибудь, — смеясь, прервала его Регина, — подслушал наш разговор и планы, какие мы строим, приближаясь к минеральным водам, тебя приняли бы за ловкача, ищущего богатую невесту, а меня за женщину, мечтающую о замужестве и «друге жизни». Вот нелепость!

Рассмеялся и Генрик.

— Мы с тобой настолько выше подобных подозрений, что можем не стесняться наших поступков и слов. Может, я и встречу свой идеал, а для кого-то ты станешь идеалом.

— Хорошо, хорошо, братец, — весело подхватила Регина, — строй свои воздушные замки, в которых твое живое воображение хочет поселить меня. Боюсь только, как бы они не рухнули, как некогда мои в Ружанне.

При последних словах брови ее слегка нахмурились, веселая усмешка, с которой она до этого говорила, сменилась горькой и грустной. Затуманилось и лицо Генрика.

— Зачем вспоминать прошлое, Регина?

— А как забыть его? — возразила она. — Оно камнем лежит на сердце, гнетет мысли о настоящем, угрожает будущему. Оно так глубоко вошло в мою жизнь, что я ни на минуту не могу забыть о нем. Его грустные картины стоят передо мною всегда, оно говорит со мной на языке умерших для любви и надежды, — на языке отчаяния, на котором говорило со мной и в годы моей юности, — в лучшие годы жизни! Даже если бы я и смогла забыть прошлое, каждое встреченное знакомое лицо напомнит мне о нем и о моем настоящем. Ну скажи, Генрик, сам, кто я такая?

— Для умного и благородного человека, — ответил Генрик, серьезно и с любовью глядя на сестру, — ты благородная и умная женщина. Только глупцы или невежды бросят камень в того, кто с первого взгляда покажется им плохим, наперед не разобравшись, в чью грудь угодит камень.

Пока Генрик произносил эти слова, карета въехала на широкую немощеную улицу в Д., быстро миновала ряды серых, по большей части низких домиков, исчезла за воротами небольшого, чисто выметенного двора и остановилась перед крыльцом тоже небольшого, но удобного на вид дома.

Помещение, видимо, было снято заранее, и молодые люди, выйдя из кареты, сразу же прошли в дом, а кучер с помощью казачка стал распрягать лошадей, которые фыркали и позванивали упряжью. На стук приехавшей кареты из флигелей, окружающих подворье, вышло трое молодых людей, с сигарами в зубах. В сумерках карета, прислуга, лошади казались издали смутным пятном, и, перебросившись несколькими словами, молодые люди подошли поближе. Красивая карета, дорогие лошади и сбруя, молодцеватая, просто, но прилично одетая прислуга усилили их любопытство и желание поглядеть на их владельцев.

Один из молодых людей подошел к кучеру и спросил:

— Будь добр, любезный, скажи, кто приехал?

— Пан Генрик Тарновский с сестрой, — ответил тот, продолжая заниматься своим делом.

Молодые люди переглянулись.

— А откуда приехал пан Тарновский? — снова спросил один из них.

— Из-под Киева, — ответил парень, одетый казачком.

Любопытные молодые люди, тихо перемолвившись по-французски и еще раз оглядев карету и лошадей, вновь задали вопрос:

— И богат ваш барин?

— У него тысяча душ, — гордо вскинув голову, ответил казачок, — и денег пропасть.

— Хо, хо! — воскликнул один из молодых людей. — Украинский магнат! А сестрица? Са doit être une magnifique jeune personne[2].

— Xa, xa, xa! — рассмеялся второй. — Может, она страшилище?

— Что ты мелешь, Фрычо! Страшилище! Разве это возможно? Если у брата тысяча душ, то и у нее должно быть немалое приданое.

— Mon Dieu![3] Может, она замужем!

— Mais, mon cher, tu es désespérant avec tes[4] «может»! «Может, страшилище! Может, замужем!» Ты хотел бы, чтобы на здешних водах не нашлось ни одной приличной партии!

— Ну вот, ты опять, Брыня, — обиженно возразил Фрычо. — Я сам в отчаянии, что в этом году сюда съехались только сброд да голытьба. Если бы не графиня Икс, негде было бы и время приятно провести. Dieu donne[5], чтобы эти господа были из порядочного общества. — И, снова подойдя к казачку, он спросил:

— А барышня хороша собой?

— Какая барышня? — удивился казачок и поднял на молодого человека черные блестящие глаза.

— Ну, сестра твоего барина.

— Сестру моего барина зовут госпожа Регина Ружинская.

Как же вытянулись физиономии у молодых людей! Они взглянули друг на друга, грустно качая головами. Вдруг искрой надежды у них блеснула гениальная мысль, и один из них вновь задал вопрос:

— Почему же госпожа Ружинская путешествует с братом, а не с мужем? Она вдова?

— Нет, не вдова, — буркнул казачок, выведенный из терпения бесконечными вопросами.

— Значит, она замужем? — настаивал молодой человек, желая добиться истины о положении Ружинской в обществе.

— Нет, не замужем, — совсем уж нелюбезно возразил рассерженный и окончательно выведенный из себя слуга и, взяв под уздцы двух лошадей, пошел к конюшне следом за кучером, ведущим другую пару.

Молодые люди, оставшись одни у кареты, прыснули со смеху.

— Не барышня, не вдова, не замужем! Кто ж она, черт возьми! Знаете, мои дороги, que са prete à l'équivo-que[6], — произнес, смеясь, Фрычо.

— Слово чести, интересная украинка! — воскликнул Брыня. — Хотел бы я на нее посмотреть.

— Чертовски интересно! — сказал Одзя. — Если нельзя жениться, то хоть приволокнемся!

— Если она красива, — вмешался Брыня.

— О, украинки все красивы, — ответил Фрычо.

— А ты разве бывал в тех краях?

— Я гостил там как-то у моей тетушки, графини С., и в голове у меня вертятся фамилии Тарновских и Ружинских. Может, я и встречал там пана Тарновского.

— А я лет девять тому назад знавал на Волыни некоего Альфреда Ружинского, — заметил Одзя. — Здоровенный мужчина. Лошадей имел великолепных, помню, мы часто большой компанией ездили на скачки. И в штос он играл здорово! Бывало, держит банчишко, прямо дух захватывает! А богат, как Крез! Имение его — прелестный небольшой дворец над озером, называлось Ружанна.

— Может, это ее муж, — прервал его Фрычо.

— Но ты же слышал, она не замужем, — воскликнул, посмеиваясь, Брыня.

— Ну, так она разведенная! — бросил Фрычо.

— Браво, Фрычо, браво, — закричали двое других, — ты гениален, вероятнее всего это так и есть, — она разводка.

— Ну, если Альфред Ружинский, о котором я говорил, ее муж, надо быть сумасшедшей, чтобы развестись с ним. Красивый, богатый, чего же еще надо, господа?

— Ты прав, Одзя, — авторитетно поддержал его Фрычо, — но ты не знаешь женщин, подчас это удивительно капризные создания.

— Да, это правда, Фрычо, — вздохнул Брыня. — Недаром Мицкевич сказал: «О, женщина! Ничтожное создание!»

— Наш Брыня — литератор! — громко рассмеялся Одзя. — Ну, а дальше как?

— А черт его знает! — ответил заядлый холостяк.

Переговариваясь, покуривая сигары, молодые люди ходили по двору, поглядывая, не появится ли на крыльце брат или сестра. Тем временем наступил вечер, на улице стемнело, а окна, выходившие во двор, не осветились.

— Обойдем дом со стороны балкона, может быть, увидим ее там, — предложил кто-то.

С другой стороны дома открывался великолепный вид. Зеленый парк, перерезанный посыпанными гравием дорожками, покрывал весь склон высокой горы, на которой стоял дом, и простирался далеко направо. За парком, под горой, протекала, делая тысячи поворотов и изгибов, узкая, шумная и быстрая речка Ротничанка, которая, с грохотом падая с камней у стыка парка и горы, соединялась с широким, величавым Неманом. Ротничанка и Неман, тихо и спокойно плывущий слева от дома, создавали четкий треугольник, заключая в свои объятия густые купы дерев, среди которых мелькало несколько белых домиков и башенка скромного костела, — стройная, сверкающая крестом, она возносилась к небу. За Ротничанкой и Неманом широким ковров стлались зеленые луга с разбросанными по ним кое-где низкими соснами. Днем на лугах белели и желтели многочисленные стада, вечерами оттуда доносились звуки деревенской песенки и тоскливый звук пастушьей свирели.

Дом, в котором поселились Тарновский с сестрой, стоял на высоком фундаменте, обращенный балконом на одну из парковых улиц. На эту-то улицу и вышли трое молодых людей, чье любопытство было возбуждено вновь прибывшими. Вечер был довольно темный, мрак рассеивали лишь звезды, сверкавшие на безоблачном небе. Ротничанка шумела и гремела, будто ссорилась с Неманом, который тихо и спокойно принимал ее в свои объятия и так же величаво тек дальше, отражая в гладкой поверхности своих вод блестящие звезды и исчезая вдали, в белой мгле, которая, как море, заливала приречные луга. В зелени парка дрожащими светлячками блестели окна белых домиков; из одного доносились приглушенные звуки фортепьяно. Как бы в ответ где-то за костелом соловей пытался извлечь трели из уставшего от весенних песен горлышка.

Но не на звезды и не на далекий туман глядели молодые люди. Взор их был обращен кверху, но не к небу.

На высоком балконе, опершись о перила, стояла молодая женщина. Черты ее лица разглядеть было нельзя, но белизна его выступала во мраке, глаза, устремленные вдаль, сверкали живым блеском, стройная, изящная фигура в черном отчетливо рисовалась на фоне белой стены. Молодые люди тихо прошли под балконом, сели напротив на лавочке среди зелени и стали наблюдать. Вскоре в дверях, ведущих на балкон, из освещенной комнаты появился мужчина.

— Простудишься, Регина, — промолвил он.

— Нет, тепло, — ответила она. — Посмотри, Генрик, какой великолепный вид! — И когда брат подошел, добавила: — Знаешь, всякий раз, когда я гляжу на красивую реку или озеро, мне вспоминается Ружанна и то, сколько я перестрадала, сидя над ее чудесным озером.

— Ну вот, снова грустные мысли, сестричка! — с легким укором возразил Генрик.

— Да, дорогой. Мысли мои грустны, но каждая мыслящая женщина в моем положении грустила бы. При свете звезд я думаю о детстве, таком же ясном и золотом, как они, прозрачная гладь воды воскрешает в памяти светлые и чистые годы моей юности. Себя же нынешнюю я могу сравнить лишь с поникшей березой, которая вон там, посмотри, опустила в Неман сломанные ветви. Да, Генрик, — добавила Регина, опираясь на руку брата, — душа моя жаждет смерти.

— Нет, Регина, — прошептал брат, провожая сестру в комнату, — душа твоя жаждет обновления.

Молодые люди не слышали этого разговора, так как велся он тихо, чуть ли не шепотом, и до их ушей доносились лишь обрывки фраз. Вскоре после того, как брат и сестра ушли, послышались звуки музыки и вторящий им женский голос. Молодые люди подошли к самому балкону и через открытые двери увидели в освещенной комнате Тарновского, который играл на теорбе — инструменте, часто встречающемся в его родной стороне. За ним, чуть откинув назад голову, стояла сестра, и из уст ее лилась тоскливая мелодия.

Грустные и изящные фигуры брата и сестры, столь похожих друг на друга, составляли такую прелестную группу, звучный, немного грустный голос так прелестно сливался с простым деревенским инструментом, что легкомысленные повесы застыли в молчании, полные почтительного удивления, — картина, которая была перед ними, поразила их своим неописуемым очарованием.

Только когда смолкла музыка, закрылись балконные двери и погас свет в окнах, местные львы отошли от дома. Брыня и Одзя обменивались впечатлениями. Они восхищались красотой незнакомки и ее голосом, который признали превосходным. Фрычо молчал и, казалось, задумался, что с ним случалось редко.

— О чем задумался, Фрычо? — спросили его приятели, все вместе входя в дом.

— Мне кажется, я встречался с Тарновским, когда жил на Украине. Я не мог хорошенько разглядеть его, — было слишком далеко, но, думается, я знаю его.

— Постарайся припомнить, — отозвались Брыня и Одзя, — и завтра без церемоний возобнови знакомство. Потом и нас познакомишь с ним. Сестричка Тарновского, черт побери, недурна, и тысяча душ говорит в ее пользу, ma foi!..[7] Завтра утром о новичках надо рассказать у графини! Bonsoir, mon cher![8]

II

Дом графини Икс был центром аристократического общества в Д. Все, кто претендовал на знатное происхождение, большое состояние, изысканные манеры, собирались в ее салоне и преклонялись перед его божеством. Если судить по числу особ, всегда заполняющих покои графини, или по заслугам, которые эти особы себе приписывали, можно было подумать, что божество это — молодая красавица, которая, если и не обладает высокими душевными качествами, тешит глаз красотой и привлекает сердца очарованием милой беседы. В действительности же дело обстояло вовсе не так. Графине Иск было шестьдесят «bien sonnées»[9], как говорят французы, и, хотя под толстым слоем белил и румян была красота графини, облаченной в дорогое, сильно декольтированное платье, еще угадывалась, все же она не была Дианой де Пуатье, и если бы Генрих II, этот поклонник шестидесятилетних красоток, встал из гроба, он наверняка не влюбился бы в нее.

Что же касается доброты, то графиня разменяла ее на мелкую монету ничего не значащей светской любезности. Этой монетой она оплачивала свои долги по отношению к ближним, уверив себя, что за приветливо сказанное одному «bonjour»[10] она имеет право укусить другого; что за сдержанное приветствие и вежливое пожатие руки на балу люди должны воздавать ей сторицей — расточать лестные похвалы и отвешивать смиренные поклоны. Когда графиня разменяла доброту на мелкую монету и ей стало недоставать истинного золота, она принялась разбрасывать вокруг крупные и мелкие медяки, которые, хотя и исходили от аристократки, что было лестно, часто отягощали тех, кто набивал ими карманы.

Так же обстояло дело и с ее умом. Его капитал составляли мелкие суммы в виде беглости во французском языке, умении принимать гостей, одеваться со вкусом и ловко маскировать морщины на лице. Если бы кто-нибудь потрудился сложить все эти суммы, то получился бы ноль, ибо самое безошибочное из всех математических правил гласит, что ноль плюс ноль всегда равен нулю.

Так почему же графиня Икс занимала столь высокое положение в обществе? Что позволяло ей собирать вокруг себя толпу людей, многие из которых были о себе самого высокого мнения? Секрет состоял в том, что графиня Икс происходила из аристократической семьи и могла свой род и род своего покойного мужа под аккомпанемент громких титулов вывести с доисторических времен. Если бы у нее был сын, она смело могла бы повторить за Гельдхабом, что имя ее навсегда сохранится среди имен магнатов, ибо потомку своему она, кроме блестящего имени, оставила бы миллионное состояние. Но судьба, такая щедрая в ином, не сулила ей быть матерью. Графиня не слишком пеняла на эту несправедливость и, не имея наследника, употребляла богатство с наибольшей для себя приятностью.

Во время частых и долгих путешествий она блистала во многих столицах мира, и мелкая монета ее доброты и ума чеканилась в самых различных монетных дворах. Не пренебрегала графиня и родной стороной, и, как гордая Юнона, сходившая некогда с Олимпа в долину слез, она ступала своими аристократическими ножками на песчаную почву той местности, где происходили описываемые события.

Двери ее дома были открыты настежь для всех, кто обладал титулом или состоянием; они были открыты, но не так широко, и для тех, кого окружал ореол славы и больших заслуг, повторенных стоустой молвой: это была дань моде. Кроме них, в ее салон имели доступ представительницы слабого пола — не титулованные, ничем не знаменитые, не обладающие состоянием, но наделенные красотой. Они были нужны графине, как цветы для украшения бала или званого обеда. Перед теми же, кто обладал лишь скромными заслугами и занимался полезным, даже почетным трудом, перед женщинами, не обладающими классической красотой лица и фигуры, а лишь красотой души, двери ее дома были закрыты. Однако сквозь щеколду, сквозь замочную скважину в ее дом протискивались приживалы, эти новоявленные шуты при дворах знатных господ, которые до тех пор лижут руки, пляшут вокруг, заглядывают в глаза, пока их не обласкают, не разрешат присесть на диване или на кончике стула и не поставят перед ними, пусть у ног, на полу, — не беда, ведь пол-то паркетный, — тарелку с лакомствами.

Графиня занимала один из самых больших домов в городе, дом был окружен парком, куда выходил и балкон Тарновского и Ружинской.

Перед широкой террасой, которую поддерживала легкая колоннада, были разбиты цветочные клумбы, от них во все стороны разбегались садовые дорожки, обсаженные старыми деревьями или обрамленные пестрой каемкой цветов. В густых кустах роз и жасмина, под сенью раскидистых деревьев белели садовые скамейки, на зеленых газонах возвышались различного рода качели и карусели.

Этот большой и красивый парк был ежедневно открыт для всех, кто хотел насладиться прогулкой, и графиня, сидя на террасе, наблюдала за передвижениями прибывавших в Д. и, как опытный генерал на параде, умела распознать цену и заслуги каждого дефилирующего мимо ее увитого плющом дома.

Около одиннадцати часов утра на другой день по приезде Тарновского с сестрой графиня, положив ноги на бархатную скамеечку, покоилась в глубоком кресле и пила кофе из стоявшего перед ней на мраморном столике серебряного кофейного сервиза. Утренний шлафрок из прозрачного белого муслина со множеством голубых бантиков, сшитый à la vierge[11], открывал ее шею и грудь, на подкрашенных и высоко взбитых волосах был надет bonnet volage — воздушный кружевной чепец, спереди украшенный замысловатым сооружением из голубых лент. Полное белое лицо с маленькими, злобно поблескивающими глазками и вторым подбородком, придававшим этому лицу еще большую округлость, было под стать ее низенькой, расплывавшейся фигуре. Шестидесятилетняя красавица в воздушном девичьем наряде, развалясь в кресле, подносила к сложенным трубочкой губам пухленькой, белой, в бриллиантах ручкой ложку с восточным напитком, а ее серые глазки бросали по сторонам быстрые взгляды.

По бокам от нее сидели две молоденькие красивые особы, тоже в утренних туалетах, но предназначенных для прогулки; видно, они совершали променад по парку и поднялись в сей храм, чтобы поклониться местному божеству.

— Figurez-vous, comtesse[12], — промолвила одна, — какое горе! Мне до сих пор не прислали из Варшавы платье, о котором я вчера говорила вам, и я не знаю, что мне надеть на завтрашний пикник.

— Mon Dieu, ma chère madame[13] Изабелла, — ответила графиня, — увы, мы с вами не во Франции и даже не в Германии, где по железной дороге вам пришлют по первому требованию все, что пожелаете. Нам, чтобы получить что-нибудь из Варшавы, приходится ждать целую неделю. Вот на какие неудобства мы обречены, живя dans un pays barbare[14].

— A proposs[15], о железной дороге, — живо отозвалась вторая молодая особа, — знаете ли вы, графиня, что на здешние воды прибыло несколько инженеров для прокладки линии железной дороги между Вильно и Варшавой?

— Mon Dieu, madame Клементина, — ответило божество, — какое мне до этого дело? Grace à Dieu[16], я бываю в здешних краях очень редко, и строительство железной дороги меня мало занимает. Что же касается инженеров, то эти du métier[17] не увеличат круг наших знакомых.

— Вчера я встретила одного из них у пани Зет, — заметила Изабелла. — Мне показалось, что она принимала его очень любезно, а ведь она вдова важного сановника.

— Mon Dieu, это так понятно, — пропищала графиня, — бедная пани Зет любит смешанное общество!

— И все же, — продолжала Изабелла, — я не считаю плохим тоном, что она принимает у себя господина, которого я вчера видела. Он не молод, держится irréprochable[18] и во всей его внешности есть quelque chose d'extrêmement distingué[19].

— Как его зовут? — спросила Клементина.

— Равицкий и, je crois[20], Стефан.

— Стефан Равицкий! — вскричала графиня, и серые глазки ее блеснули. — Mais, mon Dieu, надо, чтобы он посетил меня. Я непременно хочу видеть его у себя.

— Вы знаете Равицкого? — удивились Изабелла и Клементина.

— Mais oui![21] Он бывал у меня в Париже, ибо там, mesdames, считают хорошим тоном принимать у себя ученых и литературных знаменитостей, независимо от их происхождения и состояния. Французы стали демократичны, и ce beau pays de France[22] только в этом можно упрекнуть. Но, живя в той или иной стране, следует bon gré, mal gré[23] соблюдать обычаи, pour bien tenir son rang[24] в обществе. В Париже я принимала всех, у кого есть имя. Monsieur Равицкий пользовался там une grande renommée[25]. Его представил мне Жюль Симон, он часто бывал у господина Мазаль, который большой ami des Polonais[26], он написал, говорят, какой-то труд о своем ремесле, что поставило его в добрые отношения во всеми парижскими sommités[27]. А кроме того, c'est un bel homme[28].

— Mais, comtesse[29], — возразила Клементина, — я слышала, он не первой молодости.

— Mon Dieu, какое это имеет значение, — отрезала графиня, — il a, je ne sais quoi[30], что мне нравится.

В эту минуту на террасу поднялся Фрычо Вевюрский. Настоящее его имя было Франтишек, но друзья окрестили его по-приятельски Фрычо. Среднего роста, с брюшком, с круглым, как луна, румяным лицом, которое украшали стрелки черных усиков, Фрычо отнюдь не походил на молодого человека. Наоборот, при взгляде на его располневшую фигуру, лысину, старательно прикрытую, но предательски открывавшуюся при малейшем порыве ветра или подскоке в польке-трембланте, отчетливо виднелась над его слегка порозовевшим челом цифра 40.

Сам Фрычо, однако, с отвращением гнал от себя мысль об этой злосчастной, по его мнению, цифре и с помощью косметики и хорошего настроения старался выглядеть молодым человеком. Чтобы скрыть излишнюю полноту, он немного наклонялся вперед и никогда не выпускал из пухлой, холеной руки монокля, — пан Вевюрский старательно подражал аристократам. Фрычо не представлял себе жизни вне круга титулованных и богатых людей. Сам он титула не имел, но зато обладал значительным состоянием и после матери унаследовал весьма полезные связи в высшем свете. В своем кругу Вевюрский выглядел наисчастливейшим из людей. На его круглом румяном лице всегда было разлито сладчайшее блаженство, и губы под его черными усиками складывались как бы для смакования избранности, — этого самого лакомого для него в жизни яства. По этой же манере складывать губы можно было заключить, что он впитывал в себя собственные слова, как бы упиваясь все время нектаром своих мыслей. Однако как обманчива бывает внешность! Фрычо Вевюрский отнюдь не был счастлив и твердо знал, что не будет им до тех пор, пока ему не засветит факел Гименея.

Но на пути к желанной цели стояли почти неодолимые преграды.

Разве мог он жениться на женщине не своего круга? Женитьба хотя бы на раскрасавице, умеющей со вкусом одеваться (а эти два достоинства Фрычо больше всего ценил в представительницах прекрасного пола), но не принадлежащей к привилегированному обществу, страшила его призраком мезальянса. Однако прелестные ручки графинь, княжон и богатых наследниц до сих пор подносили ему, правда, искусно сплетенный, но, увы, гороховый венок[31].

Пребывая постоянно в ожидании, в исканиях, надеждах, Фрычо не теряя времени развлекал модных красавиц и внимательно изучал дамские туалеты. Он считался тонкими знатоком этого предмета, и не одна светская красавица, входя в гостиную, спрашивала его: «Пан Вевюрский, к лицу ли мне это платье?» А он, весь светясь от счастья, отвечал: «Madame, я бы советовал опустить кружева чуть ниже et de retrousser un peu le bout de votre ruban[32]».

— Il n'y a comme monsieur Вевюрский pour les détails[33], — злословица Изабелла.

— Не нужно ли вам, пани Изабелла, сделать какую-либо покупку, — услужливо спрашивал в ответ Фрычо, — je suis à votre service[34].

— Mais oui! Купите мне в лавке два аршина голубой ленты, pas plus large que ca[35].

И Вевюрский бежал в лавку и покупал два аршина голубой ленты.

Одновременно с Вевюрским на террасу поднялся и доктор К. — мужчина средних лет и благородной наружности. Увидя их, графиня резко, так что на голове у нее задрожал bonnet volage, повернулась в их сторону и пропищала:

— Messieurs, кто из вас знает инженера Стефана Равицкого?

— Я его знаю, — отозвался доктор.

— Mon Dieu, cher docteur[36], я буду вам благодарна, если вы приведете ко мне пана Равицкого; figurez-vous, его высоко ценили в Париже.

— Такой человек, как Равицкий, — усмехнулся доктор, — всегда и везде должен пользоваться уважением. Нам всем было бы приятно видеть его у вас, графиня, но я сомневаюсь, сможет ли он исполнить наше общее желание.

— Mon Dieu! Почему же?

— Равицкий человек дела. Он приехал сюда не для забавы, а чтобы исследовать грунт для прокладки железной дороги. Он влюблен в свою профессию, привык много работать и не умеет бездельничать. В Д. единственные его знакомые — пани Зет и я. Так что не знаю, сможет ли…

— Mais, mon Dieu, — процедила сквозь зубы графиня, — если Равицкий так высоко ценит свою особу, я не настаиваю. Однако si la chose se peut, если бы вы, доктор, привели его сюда, vous m'obligeriez infiniment[37].

Пока графиня разговаривала с доктором, Фрычо делал комплименты молодым женщинам по поводу из туалетов. Когда же он наконец оторвался от созерцания кружев, украшающих их платья, и перевел взгляд на парк, легкий возглас удивления сорвался с его губ. Он поднес к глазам монокль, посмотрел и, с живостью оборотясь к графине, прошептал вполголоса:

— Veuillez voir, madame la comtesse, взгляните, графиня, на господ, что выходят из аллеи и направляются сюда.

— Eh bien! Qu'y a-t-il?[38] — запищала графиня, поднося к глазам лорнет; ее примеру последовали две другие прелестные дамы.

— Вон тот, молодой брюнет, — продолжал Фрычо, — Генрик Тарновский. Он только вчера прибыл на здешние воды. Un homme très comme il faut[39]; y него тысяча душ и хорошенькая сестра.

— А другой, — прервала его Изабелла, разглядывая в лорнет подходивших мужчин, — и есть monsieur Равицкий, которого я вчера видела у пани Зет.

Двое мужчин вышли из темной липовой аллеи на узкую, обсаженную цветами дорожку, залитую солнцем. Один из них действительно был Тарновский. Его стройная фигура эффектно вырисовывалась в золотых лучах солнца, из-под круглой шляпы выбивалась прядь густых черных волос. С ним рядом шел статный, благородный мужчина, просто, но с большим вкусом одетый. Лица его под широкими полями шляпы нельзя было разглядеть, но в походке, в движениях, живых и вместе с тем исполненных достоинства жестах была нечто располагающее и бесконечно благородное.

Оба были увлечены разговором. Спутник Тарновского держал в руках тонкую тросточку, которой он время от времени чертил в воздухе какие-то знаки, указывая молодому человеку то на север, то на юг.

Когда они приблизились к дому графини и машинально взглянули на сидящих на террасе, то встретились с обращенными к ним лорнетами. На их лицах промелькнула легкая ироническая усмешка. Они замолчали. Генрик отвернулся, а спутник его слегка коснулся рукою шляпы, проходя мимо графини, которая отдала ему вежливый, но холодный поклон. Когда они немного отошли, Изабелла, продолжая разглядывать их в лорнет, тихонько сказала Клементине:

— Mais il est extrêmement beau, ce monsieur[40] Тарновский.

— Et l'autre?[41] — спросила ее приятельница.

— Я не видела его лица, но как он держится! On dirait un prince[42].

Тем временем Фрычо сбежал с крыльца и пустился вдогонку за уходящими. Через минуту Тарновский услышал за собою возглас:

— Que vois-je[43] Пан Тарновский!

Тарновский обернулся и увидел перед собою кругленькую фигуру и сияющее лицо Вевюрского.

— Вы здесь! — вскричал Фрычо. — Какая счастливая звезда привела вас сюда? Имею честь напомнить вам: Франтишек Вевюрский. Мы встречались у моей тетушки, графини С.

— Право, не припомню, — отвечал Генрик, слегка касаясь пухлой руки самозванного знакомца.

— О, это не удивительно, малознакомые люди быстро забываются, но я еще раз напомню вам о себе. Разрешите навестить вас, и я введу вас в наш круг… Где вы остановились?

— В доме Н., — ответил молодой человек, не понимая, чем он обязан этой неожиданной любезности.

— Un moment[44], имейте в виду, я всегда к вашим услугам, а теперь не смею задерживать. — И Фрычо, еще раз пожав холодно поданную Генриком руку, вернулся к оставленному им обществу, которое продолжало рассматривать в лорнет Тарновского и его спутника.

— Кто этот господин? — спросил Тарновского его приятель, когда Фрычо отошел от них на порядочное расстояние.

— Что его фамилия Вевюрский, я узнал всего несколько минут тому назад: он сам сказал об этом. Больше я о нем ничего не знаю. Наверное, встречался с ним мельком в обществе, не замечая, как не замечаешь безразличных тебе и несимпатичных людей, которые не оставляют следа в памяти.

— Верно, — с легким сарказмом подтвердил его друг, — существуют же на свете люди, вид которых производит впечатление круглого ноля. С какой стороны ни глянь, — увидишь тщательно нарисованный ноль и, как и о ноле, тут же о них забудешь.

— Скажи, милый Стефан, — снова заговорил Генрик, — что это за общество, что так дерзко выставило на нас батарею лорнетов и из недр которого выбежал этот смешной Вевюрский? Ты поклонился кому-то, кажется, красивой даме в муслине, полулежавшей в кресле. Кто она?

— Вот уже несколько дней, как я в Д. и познакомился — не лично, а издали и по рассказам — со всеми, кто чем-либо примечателен. Полная дама в муслиновом платье — это графиня Икс, одна из тех злосчастных женщин, что бездумно, не трудясь, промотали свою молодость и теперь не умеют даже блюсти достоинство старости, появляясь в обществе в шутовском, позаимствованном у молодости, наряде. Я познакомился с ней в мою бытность в Париже. Жители французской столицы, как тебе известно, удивительно подвержены господствующей моде, а так как графиня делала все, чтобы ее салон был модным, — и она достигла своей цели, — то порог ее дома некогда переступали достойные люди, мужи науки. С одним из них я бывал у нее несколько раз. Но кощунство над старостью производило на меня гнетущее впечатление, быть может потому, что и я сам не молод и чувствую, как смешно рядиться в наряды не по возрасту.

— Не говори о возрасте, мой уважаемый друг, — улыбнулся Генрик. — Кто знает, сколько тебе лет? А по внешности, по уму и благородному и отзывчивому сердцу ты моложе многих молодых людей.

— Ты прав. Годы не согнули меня, не остудили сердца, не ослабили ума. Умственно и физически я такой, каким был двадцать лет назад. Обязан я этим жесткому распорядку своей жизни, постоянной закалке, занятиям, которые не оставляют места бурным страстям, а отчасти сильной, живучей натуре, над которой время не властно.

Разговаривая, Генрик и Стефан поднялись по невысокой лестнице на балкон и, войдя в дом, очутились в небольшой гостиной. Стефан Равицкий снял шляпу, и теперь стало видно, что он действительно не молод: об этом свидетельствовали его посеребренные сединой, сильно поредевшие на висках, коротко остриженные волосы, длинная, еще густая темная борода, в которой также сверкали серебряные нити. Но, несмотря на эти признаки прожитых лет, невозможно было точно определить возраст Равицкого. Блеск его глаз, выражение лица были столь незаурядны, что нельзя было не поддаться обаянию этого полного сил человека. Открытый лоб, казавшийся еще выше от поредевших спереди волос, бороздили две морщинки, чуть нахмуренные брови не таили следов усталости и бурно прожитых лет, что обычно выдает людей, уставших от долгих жизненных скитаний. Напротив, лицо его было спокойно, серьезно, даже сурово, если бы рот не выдавал присущей Равицкому истинно мужской доброты, а живая улыбка, не раз мелькавшая во время разговора, не смягчала суровость лица выражением душевной теплоты и чистосердечия.

Его нельзя было назвать молодым, но в его улыбке, во взгляде и осанке чувствовалась натура сильная и страстная. Его внешность притягивала людей своего рода магнетизмом, какой сильные натуры распространяют вокруг себя.

— Приветствую тебя в моем доме, дорогой друг, — сердечно произнес Генрик. — Я счастлив, что вновь могу после долгого перерыва пожать твою благородную руку.

Равицкий ответил на рукопожатие, и они уселись. В гостиной все выдавало присутствие обаятельной женщины. На столе, рядом с большим букетом цветов, лежала открытая книга и стояла серебряная корзиночка с рукодельем; на стуле лежали небрежно брошенная шляпка и перчатки с маленькой женской ручки. Бросив взгляд на эти предметы, Равицкий слегка усмехнулся:

— Я вижу, ты женат!

В ответ молодой человек весело рассмеялся:

— Откуда ты это взял, мой дорогой?

— Полагаю, не ты вышиваешь шелком по канве и не ты носишь шляпку, что лежит здесь?

— Я так привык к этим мелочам, что не обращаю на них внимания, — рассмеялся Генрик еще громче. — Но они принадлежат не жене моей, а сестре; я приехал сюда с сестрой.

— Я и забыл, что у тебя есть сестра, ты мне когда-то говорил об этом. Она старше или моложе тебя?

— Моложе, на несколько лет.

— Должно быть, замужем?

С лица Генрика при этих словах сбежала улыбка, брови нахмурились, взгляд подернулся грустью. Он ничего не ответил.

Эта перемена настроения не ускользнула от Стефана, и он пожалел о своем вопросе. Ему представилось, что сестра Генрика несчастное беспомощное, увечное либо уродливое существо, обреченное вследствие этого на одиночество, и что он своим вопросом ранил сердце любящего брата.

— Сестра моя, — медленно, как бы взвешивая каждое слово, начал Генрик, — много страдала в жизни, и я ее единственный друг и опекун.

При этих словах дверь отворилась и на пороге показалась Регина Ружинская. Лицо ее было еще белее, без следа румянца, почти прозрачное, только на виске пульсировала голубая жилка. Черное платье тяжелыми складками падало до полу, единственным его украшением служила черная же лента, опоясывающая ее хрупкий стан. Регина, видимо, возвращалась из сада, — в руках у нее была белая роза. Она сделала несколько шагов, мужчины встали, и Генрик, взяв сестру за руку, промолвил:

— Позволь тебе представить, Регина, моего лучшего друга, пана Стефана Равицкого. Я много тебе о нем рассказывал. — И, обращаясь к Равицкому, добавил: — Моя сестра, Регина Ружинская.

Стефан с изумлением смотрел на вошедшую: он не ожидал увидеть такую красавицу. Регина тоже с интересом рассматривала его.

— Ваше имя мне хорошо знакомо, — произнесла она наконец, подавая ему руку. — Мой брат часто и много рассказывал, чем он обязан вам, каким приятным и полезным товарищем были вы в его долгих поездках по Европе. Искренне рада познакомиться с добрым и благородным другом Генрика.

Не слова, совсем обычные, сказанные просто и мило, а голос Регины поразил Равицкого. Это не был голос молодой, только расцветшей девушки — звонкий, свежий и беспечный. Чуть приглушенный, низкий, как сказал бы музыкант, альтовый, он звучал мужественно, и в то же время в нем чувствовалась сосредоточенная, спокойная грусть. Регина замолчала, а Стефан продолжал пытливо смотреть на нее, и в глазах его по временам пробегал огонь. Чем дольше он смотрел, тем яснее видел на челе молодой женщины следы пережитых страданий. На лицах бывают подчас такие наложенные страданиями знаки, неуловимые для равнодушных и не поддающиеся описанию словами, но которые внимательному взгляду неопровержимо говорят о том, что человек этот страдал. Этот-то грустный, смутный знак заметил Стефан на лице Регины и почувствовал что-то вроде сострадания, магнетического влечения к молодой женщине, так рано отмеченной печатью горя. Наконец он оторвал глаза от бледного, серьезного лица молодой женщины, выпустил ее руку, которую так долго держал в своей, и ответил:

— Действительно, пани Регина, мы много путешествовали с Генриком, вместе наслаждались благами цивилизации в прославленных столицах Англии и Франции, вместе карабкались на вершины Альп и скалы Швеции, вместе встречали бури на море. Я так обрадовался, столкнувшись сегодня в парке с моим молодым другом, и благословляю случай, который привел вас в Д.

— Вы приехали лечиться? — спросила Регина. — Или… — Она хотела добавить: «Для развлечения», — но заколебалась, ей показалось неуместным задавать такой вопрос этому серьезному и умному человеку.

— Нет, — ответил Равицкий, — я прислан сюда железнодорожной компанией в качестве инженера для рекогносцировки местности и определения наиболее удобного направления для прокладки пути.

— Так вы будете участвовать в столь важном деле, как строительство железной дороги? Она необходимый фактор цивилизации, и ее отсутствие сильно мешает здешней стороне.

— Да, я буду в этом участвовать, и, надеюсь, мой труд принесет пользу. Я так занят, что до сих пор не успел ни с кем тут познакомиться.

— А мы, — вмешался в разговор Генрик, — приехали сюда отчасти ради здоровья Регины, которой врачи рекомендовали здешние воды, отчасти чтобы посмотреть новые места. Здесь, как и везде, наибольший интерес представляют люди, и нам хотелось бы познакомиться со здешним обществом, составить представление о нравах и обычаях здешних мест. Но мы никого тут не знаем и не уверены, сумеем ли удачно выбрать знакомство.

— Таким, как вы, — возразил Стефан, — кому не опасно дурное влияние и кто ищет не только развлечений, но и новых знаний, необязательно так уж строго выбирать знакомых. В кругу людей разумных и милых вы хорошо проведете время, в обществе людей пустых — карикатур на человека — научитесь еще больше ценить добро и беспристрастно, не очень пессимистично и не очень оптимистично, смотреть на окружающих.

— Вы советуете не пренебрегать знакомством с графиней Икс?

— Конечно! Лет десять тому назад я бы этого не посоветовал, а теперь, я уверен, ничто дурное ни к тебе, Генрик, ни к вам обоим не пристанет. У графини вы увидите оборотную сторону общества. Но на водах нельзя быть привередливым. И у графини бывают не только те, кто достоин осмеяния. Вы, без сомнения, встретите там достойных людей, которые, как и вы, хотели бы ближе познакомиться со здешним обществом. Однако, — добавил Стефан, обращаясь к Регине, — в Д. есть истинно благородная и разумная женщина — пани Зет, и с нею я бы советовал вам познакомиться. Она приехала на воды с двумя внучками, здоровье одной из них в угрожающем состоянии.

Он замолчал и, чтобы переменить предмет разговора, взял розу, которую за минуту до этого Регина положила на стол.

— Какой красивый цветок, — промолвил он, разглядывая белые нежные лепестки, на которых еще сверкали капли росы.

— Ты любишь цветы? — спросил Генрик.

— На свете есть только две вещи, которые я страстно люблю, — ответил инженер, не отрывая глаз от розы, — это наука и цветы.

— А живого цветка ты никогда страстно не любил? — весело улыбнулся Генрик.

В ответ на лице Стефана также промелькнула улыбка, но грустная и ироничная.

— Знаешь, Генрик, пожалуй, никогда.

Говоря это, он встретился со взглядом больших, темных, полных огня, задумчивых глаз Регины, глаз истинной украинки, которые с каким-то дивным выражением разглядывали его. В этом взгляде не было и тени кокетства, но в нем таилась какая-то грустная притягательная сила.

Стефан положил на стол белую розу, а на бледном лице Регины проступил легкий румянец.

В эту минуту с шумом растворились двери и в комнату, словно мяч, вкатился Вевюрский. От его наклоненной вперед, круглой, будто встрепанной, фигуры, как от огромной клумбы резеды, жасмина и роз, расходились волнами самые разнообразные ароматы. Перед собою неманский лев торжественно нес лиловые перчатки, а на искусно завязанном галстуке сверкала дорогая бриллиантовая булавка.

— Я, как всегда, пунктуален, — вскричал он, вбегая и упиваясь каждым своим словом. — Я буквально вырвался от графини, так не терпелось мне отдать визит пану. Я был бы у вас и раньше, но по дороге меня задержал граф Август В. Он также жаждет познакомиться с вами, monsieur Тарновский. Надеюсь, вы разрешите привести его к вам?

С этими словами он взглянул на Регину. При виде строгой, статной и красивой женщины на его круглом лице разлилась неизъяснимая, прямо-таки медовая младость, рот приоткрылся в блаженной улыбке, глазки зажмурились. Он галантно склонился перед хозяйкой, насколько ему позволяла тучность (он проклинал в душе свое брюшко), и произнес с претенциозной изысканностью:

— Madame! J'ai l'honneur de vous présenter mes hommages!..[45]

Генрик с иронической улыбкой представил гостя сестре и другу, и завязалась беседа, в которой, однако, Стефан не принимал участия. Он сидел в стороне, держа в руке розу, и, казалось, глубоко задумался. Время от времени он поднимал глаза на Регину, долго и внимательно всматриваясь в ее лицо, как бы стремясь разгадать душу молодой женщины.

Фрычо говорил много и быстро и при этом все время кривлялся и извивался. Он рассказывал о людях своего круга, находящихся в Д., имена которых украшали графские и княжеские титулы и миллионные цифры доходов.

— До сих пор в нашем кругу не было никого с Украины. Vous serez madame le premier astre[46], что спустилась vers nous[47] с чистого неба прекрасной Украины. — Фрычо сам изумился придуманному им гениальному комплименту и, еще больше воодушевясь, продолжал: — Но вы, верно, не чистая украинка. Семья Ружинских живет на Волыни. Я слышал force de louanges[48] об Альфреде Ружинском. Serait-il votre cousin[49] или, — тут он изобразил подобие чарующей улыбки и тихо, с поклоном добавил: — Peut-être votre époux?[50]

Когда Фрычо произнес имя Альфреда Ружинского, лицо Регины смертельно побледнело, словно от него отхлынула кровь, потом яркий румянец залил даже ее лоб и щеки, окрасил в пурпур губы. Но это длилось мгновение, и болтливый гость не успел закончить фразу, как молодая женщина была вновь, как обычно, бледна и спокойна.

— Да, я некоторое время жила на Волыни и знаю немного те места.

Вевюрский даже не заметил молниеносной перемены в лице Регины, но от внимательных глаз Стефана это не укрылось. Как человек, имеющий большой жизненный опыт, Стефан знал, что человеческое сердце скрывает подчас горькие тайны. Наблюдая за судьбами различных людей, он достиг такой степени знания человеческой натуры, что привык ничему не удивляться, и все же при виде этой внезапной бледности и жаркого румянца невольно подумал: «Какое должно быть прошлое у этой женщины?»

Спустя несколько минут оба гостя покинули гостиную. Первым раскланялся неизменно стоящий на страже этикета Вевюрский, отпуская миллион комплиментов, Стефан — чуть позже. Задумчивый и, как всегда, серьезный, он сердечно пожал руку Регине, и молодая женщина почувствовала в его теплом пожатии симпатию и сочувствие.

Когда гости ушли, Ружинская села у открытых дверей балкона и, задумавшись, молча смотрела на залитый солнцем сад.

— О чем задумалась, Регина? — спросил брат.

— Ты знаешь, — ответила она, поднимая на него заблестевшие вдруг глаза, — мне очень понравился пан Равицкий. Он человек значительный и прекрасной души.

— Я не раз говорил тебе, что Стефан благороднейший человек! — пылко воскликнул Генрик. — Представляешь, как я обрадовался, встретив его сегодня в парке, и как я рад, что он произвел на тебя хорошее впечатление. То, что ты сумела оценить его с первого взгляда, говорит о твоей проницательности. В глазах большинства женщин, которых я знаю, Стефан не получил бы признания, а может, даже, — рассмеялся он, — они бы просто не обратили на него никакого внимания из-за его возраста.

— Возраста? — возразила Регина. — Какое значение имеет возраст для человека в расцвете духовных и физических сил? Как часто годы находятся в противоречии с человеческими силами, и потому возраст может интересовать только детей или тех, кто, не приобретя жизненного опыта, остался разумом ребенком и не разбирается в людях. Находясь в плену пошлого мнения о том, что годы тяготеют над людьми, они забывают, что молодой человек вследствие обстоятельств или своей натуры может быть стариком, а человек в летах — физически и душевно молодым. Для решения вопроса, насколько человек ценен, надо принимать во внимание прежде всего его умственную зрелость. В моих глазах человек, уже прошедший значительную часть своего земного пути, имеет преимущество перед тем, кто только начинает жить. О его нравственности, силе чувств говорят его дела, и годы характеризуют тем полнее, чем плодотворнее они прожиты. О таком человеке с уверенностью можно сказать, каков он, в то время как у того, кто лишь вступает в жизнь, все еще только в зародыше, и все это разовьется сообразно не только с его задатками, но и с жизненными обстоятельствами. Об этом не стоило бы говорить, — горячо и искренне продолжала Регина, — но меня удивило, что ты, так близко знающий Равицкого, упомянул о его возрасте, хотя о нем забываешь, когда глядишь на его благородную наружность.

Потом под влиянием какой-то внезапной мысли она схватила брата за руку и промолвила:

— Пожалуйста, Генрик, не рассказывай Равицкому о моем прошлом.

— Почему?

— Я не знаю, как он относится к некоторым вопросам, и не хочу, чтобы этот человек плохо обо мне думал. — И добавила с легкой грустью: — Пусть сначала узнает меня получше.

— О моя дорогая, — сказал Генрик. — Сердце Стефана — сокровищница истинно христианского всепрощения. Он хорошо знает, как часто судьба управляет человеком, как часто жизненные бури играют сердцами людей. И хотя сам Стефан в своей суровой, исполненной труда жизни не испытал бурь, а лишь исследовал могущество провидения на других людях, я твердо знаю, что бы он сказал о твоем прошлом. Но если ты не хочешь, я ничего ему не скажу.

Оставшись одна, Регина долго сидела, опершись головой о стену, положив руки на колени и вперив взор в синюю ленту Немана. Мысленно она покинула город, в котором находилась в этот час, перенеслась в свой тихий деревенский дом и представила, как не раз в сумерках или при свете камина она слушала долгие рассказы брата. Она как бы видела разных людей из этих рассказов, и Равицкий занимал среди них не последнее место.

В воображении она видела бурлящий шумный Париж и Генрика, со всем жаром юности и пылкой натуры бросившегося в пучину соблазнов. В людном, полном табачного дыма салоне французского маркиза ее брат с горящим лицом кидал на зеленый стол деньги, а когда они кончились, снял дрожащей рукой с пальца перстень, память о матери, и принес его в жертву своему азарту. Генрик проиграл все, и его охватило отчаяние. Не денег он жалел — он был богат, а время, потраченное впустую, материальные средства, которые другой бы употребил с пользой. В эти трудные минуты жизни Генрик и познакомился с Равицким. Тот отечески разумным словом предостерег юношу, готового броситься под неумолимое колесо фортуны, чтобы вернуть то, что растратил, и уговорил уехать с ним в Альпы, чистый горный воздух которых должен был смести с них пыль новоявленного Вавилона.

И Регина видела цепи гор, достигающих небес. Нависли гранитные глыбы, грозя ежеминутно обвалом; с глухим грохотом падают с вершины в бездну обломки льдов, и здесь, среди полных очарования пейзажей и грозного эха, двое людей взбираются по скалистой стене и встают на ее вершине. Это Генрик и его старший друг.

Когда усталый юноша присаживается отдохнуть, инженер, наклонившись, исследует пласты земли, раздумывает о природе почвы, скал и камней. А после, подойдя к ее брату, показывает ему под микроскопом тысячи окаменевших существ, из которых состоит земля под их ногами и остатки которых может различить только опытный глаз геолога.

Потом ей виделся корабль, плывущий по синим водам Адриатики. Стремительный ветер со стоном и треском рвет паруса, морские волны вздымаются в чудовищные валы, небо разрезают сверкающие без перерыва молнии, грохочет гром. На корабле — паника и стоны отчаяния. Только двое людей осмеливаются, не бледнея, смотреть в лицо разбушевавшейся стихии. И снова это ее брат и его товарищ. Генрик не страшится бури, — он отважен, и ему придает силы бесстрашие его друга. Но в минуту смертельной опасности мысль Генрика летит к родной стороне, к могилам родителей, к сестре, которую он оставил ребенком, и в глазах его блестят слезы прощания и сожаления, что он никогда больше их не увидит. Глаза другого мужчины сухи, они пылают огнем, позаимствованным у блеска молний. Его лицо торжественно-спокойно перед схваткой со стихией. «Генрик, — говорит он, — почему у тебя слезы на глазах? Ведь ты же человек! Разбушевавшимся стихиям не поглотить тебя, до последней минуты жизни ты повелеваешь ими, ибо они бессмысленны, а человек — сосуд мысли; они грозят, а ты не бойся; буря сгинет, а твой дух, слитый с духом всего человечества, никогда не исчезнет!»

И Регина в своем воображении видела возвращение брата и Равицкого в Париж. Равицкий привез с собой написанный им во время путешествия замечательный труд, который делает ему честь как инженеру и геологу. Ученые окружают его почтением и признают собратом по духу, знаниям и заслугам; перед ним открылись врата к вершинам науки, ему была предложена в Париже профессорская кафедра. А он, вместо того чтобы стремиться к славе, искать удачи в чужих краях, уносится мыслью далеко от великолепной столицы к родному краю, где родился, и отказывается от славы.

Все это Регина видела так отчетливо потому, что не раз рисовались ей эти картины во время рассказов брата, а в тот день, после знакомства с Равицким, они приобрели только большую выразительность.

Может, эти картины заставили ее оглянуться на собственное прошлое, скрытое от других и видимое лишь ей одной.

Может, она задумалась о семейной жизни, согретой любовью близкого человека, озаренной лучами от колыбели, в которой звенит серебристый смех дитяти.

Может, она думала о теплоте и сердечности, которых была лишена, но к которым рвалась ее душа, — и вздохи вырывались из груди, уста дрожали, глаза застилало слезами.

Может, ее мечта вновь перенеслась к человеку, стоящему в облаках на вершине горы, над пропастью, или на палубе тонущего корабля спокойно взирающему на разбушевавшуюся стихию.

Думала Регина об этом или о чем-то подобном? Если бы кто-нибудь увидел глубокую морщину на ее лбу, затуманенный взор, услышал глухие рыдания, он повторил бы вслед за английским писателем: «Все может быть!»

В тот же день графиня Икс, выслушав отчет Фрычо о визите к Ружинской, его восторги по поводу ее красоты, воспитанности, а главное, умении одеваться со вкусом и элегантностью, сказала своей любимице:

— Chère madame Изабелла, вы живете по соседству с ними, faites-moi l'amitié[51] — сделайте завтра визит пани Ружинской и передайте, что я буду рада видеть ее у себя. De votre part[52] это не будет бестактным: Ружинская приехала издалека, и у нее нет здесь знакомых.

— Я буду там завтра, графиня, — согласилась Изабелла: у нее перед глазами стоял красавец Тарновский.

В тот же самый день Стефан, сидя в своей тихой комнате за книгой, с удивлением обнаружил, что принес с собой белую розу, которую Регина утром держала в руках, и этот, теперь почти увядший, цветок лежит у него на письменном столе. Еще больше удивился бы он, если бы заметил, что в его научное, важное исследование о топографии и геологических условиях окрестностей Немана вторгаются какие-то чуждые науке мысли, давно, казалось, отзвучавшие и забытые. Что же это были за мысли, нарушившие покой Стефана?

Может, в ту минуту, когда он размышлял над характером пластов, из которых состоят неманские околицы и которые он исследовал, на память ему пришло собственное его прошлое и он увидел, как день за днем, год за годом протекало оно спокойно и незапятнанно, а преодоленные трудности и совершенные дела укладывались в его душе, подымаясь все выше и выше, будто снесенные могучим дыханием с гор пласты бриллиантов и золота.

Может, со справедливой гордостью и удовлетворением заглядывая в свое прошлое, он неожиданно понял, что в прекрасном здании чего-то недостает, что на почве, им взрыхленной, растут сильные дубы и полезные злаки, но не цветут цветы.

Может, когда он склонялся над топографической картой, изучая изгибы реки, холмистые и пологие просторы полей, ему почудилось, что рядом, за спиной, мелькнуло милое женское личико, а из дальней дали послышался серебристый смех младенца и слово, что прошептали детские губы: «Отец!»

Может, когда взор его, отрываясь от карты, случайно натыкался на увядшую белую розу, перед ним возникало бледное благородное женское лицо с печатью перенесенных страданий.

Об этом или о чем-либо подобном думал Стефан?

Тот, кто в эту минуту увидел бы его ясное, гордое лицо, спокойное, как у человека с чистым и благородным сердцем, его сверкающие глаза, полные глубокой, но мужественной печали, тот повторил бы за английским писателем: «Все может быть!»

III

Невдалеке от главной улицы Д. стоял в саду, среди пестрых цветов и благоухающих кустов, небольшой (но не очень маленький) дом со светлыми окнами и крылечком на четырех столбиках, в котором жила с двумя внучками пани Зет. Если существовали когда-нибудь два человека, столь противоположные по внешности и по характеру, то, несомненно, это были графиня и пани Зет. Одного возраста, равные по рождению и достатку, они отличались друг от друга, как шутовство отличается от глубокомыслия, светская учтивость — от подлинного достоинства и благородства, христианская доброта — от слащавых улыбок салонной кокетки, как мудрость и спокойствие — от глупости и кривляния.

Всегда одетая в черное, в белом чепце, из-под которого виднелись тщательно уложенные букли еще густых седых волос, пани Зет с ее слегка удлиненным лицом, прелестным ртом и большими голубыми глазами, умно и кротко глядящими на мир, была великолепным образцом старых женщин, праведно и с пользой проживших жизнь, перенесших не одну утрату, женщин, которые со всепрощающим сердцем стоят у конца своего земного пути, не потеряв ясности ума и душевного спокойствия.

С пани Зет было хорошо и легко всем — и старым, и молодым, и умным, и простакам, людям добродетельным и сломленным житейскими невзгодами. Мягкая и вместе с тем величественная, обладающая глубокими познаниями, но простая и скромная, чистая как кристалл и снисходительная к недостаткам других, она соединяла в себе христианские добродетели с блестящим умом и знаниями женщины XIX века.

На свое положение в обществе пани Зет смотрела как на средство оказывать на окружающих благотворное влияние, а не как на особую привилегию, дающую право помыкать другими и, не имея заслуг, господствовать par la grace de Dieu[53] над прочими смертными. Она ценила ум, добродетель и трудолюбие, где бы они ни таились: под княжеским титулом и миллионами или под скромным именем в нищете. Вся жизнь ее была исполнена безграничной, бескорыстной любви к людям, а девизом были слова из Евангелия: «Дух дышит, где хочет, и голос Его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа».

Все, кто обладал высокими достоинствами ума и сердца, составляли круг ее знакомых. Ее дом в Д., обставленный со вкусом и простотой, свойственной самой хозяйке, совершенно не походил на сверкающий роскошью и бесчисленными безделушками дом графини. В нем чувствовался достаток, комфорт, даже изысканность, и при этом все в нем дышало благородством и сердечностью, излучаемыми хозяйкой.

Через несколько дней по приезде в Д. Регина Ружинская (она уже была знакома с пани Зет) сидела возле этой достойной и прелестной женщины в ее гостиной с окнами, открытыми в полный цветов и ароматов сад, а напротив них, опершись о край камина, стоя доктор К. Из сада доносились звонкие девичьи голоса, которым изредка вторил молодой звучный мужской голос; временами среди зелени и цветочных клумб раздавались взрывы серебристого юного смеха, врываясь в комнаты вместе с запахом цветов и порывами теплого ветра.

— Ты была у графини, Регина? — обратилась пани Зет к Ружинской, слегка покровительственно, как немолодые, добрые женщины любят обращаться к людям моложе себя.

— Я была там только один раз. Мне нанесла визит пани Изабелла В. и от имени графини настойчиво пригласила к ней. Я не хотела быть невежливой и позавчера ответила на это столь поспешно и настойчиво сделанное приглашение.

— Ваш брат был с вами у графини? — спросил доктор.

— Он сопровождал меня.

— Рад это слышать, — воскликнул доктор. — Я знаю, что ваш брат близкий друг Равицкого, и хотел бы просить его помощи в той трудной миссии, которая поручена мне графиней. Королева нашего круга, как сказал бы Фрычо Вевюрский, привыкла к тому, что все находятся у ее ног и выполняют все ее желания. Она настойчиво потребовала от меня привести к ней нашего уважаемого инженера, — она знавала его некогда в Париже, и популярность, которую он снискал себе там, произвела на нее неизгладимое впечатление. Сильно сомневаюсь, что мне удастся уговорить Равицкого, — я уже делился своими сомнениями с графиней, — но она настаивает, верно, думает, что раз я доктор, то могу повлиять на инженера: ремесленник с ремесленником — братья, ces gens de métier[54] всегда столкуются друг с другом.

Женщины усмехнулись, и пани Зет промолвила:

— Равицкий один из тех редких людей, которые в любом обществе умеют вызвать к себе симпатию и уважение, Я не удивляюсь, что его достоинства признают умные и почтенные люди, но ему отдают дань невольного уважения даже те, кто не может этого должным образом оценить.

— Это объясняется бесконечной добротой и простотою Равицкого, — пояснил доктор. — Несмотря на всю свою значительность и даже некоторую сухость, он среди равных себе — сердечный и открытый человек. А к стоящим ниже его он проявляет ту легкость и простоту, а вместе с тем полную свободу в обращении, которые притягивают людей и придают им смелость. Он принимает людей такими, каковы они есть, без высокомерия и желания показать свое превосходство. Этим он и располагает к себе. Даже таких, как графиня, привлекают его исполненные благородства манеры, непринужденность и врожденная элегантность.

— Вы давно знаете Равицкого? — спросила пани Зет Регину.

— Всего несколько дней. Я встретилась с ним впервые здесь, но много слышала о нем раньше от Генрика, — они давние друзья. Их дружбе я обязана тем, что вижу его ежедневно и провожу много времени в его приятном обществе.

— Я знакома с Равицким уже два года, — продолжала пани Зет, — и благодарна ему за добрые и умные советы, какие он дал мне по воспитанию моих внучек. Мы часто беседуем с ним о таком ныне животрепещущем вопросе, как положение женщины в обществе, и мне думается, что наряду со своими многочисленными занятиями этот человек находит время размышлять о воспитании женщин. Его суждения по этому вопросу удивительно метки и исходят из очень практичных и разумных воззрений.

— Интересно, — произнес доктор, — был ли Равицкий женат? Сейчас, насколько я понял из его слов, он свободен от брачных уз.

— Этого я не знаю, но охотно узнала бы, входят ли семейные добродетели в число его положительных качеств.

— Где вы познакомились с Равицким? — поинтересовалась Регина.

— В Дрездене. Я ездила туда два года тому назад с моими внучками. Мы зашли с ними и несколькими нашими знакомыми в Дрезденскую картинную галерею. Перед одним из шедевров стоял в глубокой задумчивости Равицкий. Его осанка и выражение лица поразили меня, по некоторым признакам я узнала в нем поляка, о чем и спросила своих знакомых. Один из них, Зыгмунт С., его приятель и некогда коллега по университету, представил его нам. Мы с ним провели тогда несколько на редкость милых и приятных часов. Он показал нам все самое ценное, чем располагает галерея, выказав такие глубокие познания в этой области и искреннее увлечение, что, прежде чем я узнала его настоящую профессию, я принимала его за художника, — так обстоятельно знал он тайны живописи и такой горячей любовью к искусству были отмечены его речи. Думаю, что он, несомненно, рисует. Хотя мы на протяжении нескольких месяцев часто виделись в Дрездене, я так и не узнала, художник он только теоретически, в душе, или и на практике.

При этих словах дверь отворилась, и вошел Равицкий.

— О, добро пожаловать! — воскликнула хозяйка, вставая ему навстречу.

Равицкий в ответ почтительно поклонился, пожал руку Регине, задержав на мгновение взор на ее просиявшем лице.

— Вы пришли вовремя, — сказала пани Зет, — мы как раз о вас говорили. Нам хотелось бы задать вам несколько вопросов, которые могут показаться нескромными, но, надеюсь, вы простите это своим друзьям.

Стефан улыбнулся и ответил с легким поклоном:

— Буду рад в меру моих сил удовлетворить ваше любопытство.

— Сначала вопрос менее важный. Скажите, вы рисуете или только интересуетесь живописью?

— Я несколько лет изучал живопись и много занимался теорией искусства. И немного рисую сам, но, — добавил он, весело рассмеявшись, — талант мой далек от совершенства и служит мне лишь усладой в минуты, свободные от науки.

— Разрешите второй вопрос задать мне, — обратился доктор к пани Зет.

— С удовольствием, доктор, тем более что вряд ли сумею его сформулировать, — это касается отношений, в которые я не люблю вмешиваться.

— Мы хотели бы спросить тебя, о жрец цифири и линейки, — произнес доктор, принимая театральную позу, — осчастливил ли ты когда-нибудь представительницу прекрасного пола?

Стефан вновь рассмеялся.

— То есть, попросту говоря, ты, жрец пилюль и микстуры, спрашиваешь, был ли я женат?

— Вот именно, — кланяясь, с комической важностью ответил медик.

— Нет ничего более простого, чем этот вопрос, — продолжал Равицкий, — и я легко удовлетворю ваше любопытство. Я был женат, но так давно, что свет и я забыли о том. Женился двадцати трех лет и через четыре года потерял жену.

— Так, значит, ты en état de veuvage[55], как сказала бы графиня, — произнес доктор и, оживившись, прибавил: — Вот гениальная мысль, Стефан! Раз ты свободен — добивайся пухлой ручки графини. Я уверен, она пойдет за тебя, ты у нее в большой чести. Даю слово, вы были бы превосходной парой; о таких люди говорят, что черт сто пар сапог истрепал, пока их сосватал.

— Ты, эскулап, щедро раздаешь людям милости, — ответил Стефан, — но я с легким сердцем уступаю тебе графиню.

— Раз уж я ступила на чужую мне стезю нескромности, — вмешалась в разговор пани Зет, — то пойду по ней дальше. Разрешите, дорогой Стефан, спросить, почему, так рано овдовев, вы не женились вторично? На мой взгляд, взгляд женщины, семья не мешает заниматься наукой, напротив, она может скрасить существование ученого.

— Совершенно согласен с вами, — немного подумав, ответил Стефан. — Я не пренебрегаю чувствами и не презираю их. Напротив, считаю, что именно семья может дать человеку истинное счастье, сравнимое только с чувством внутреннего удовлетворения от той пользы, какую приносишь обществу. И все же две причины удерживали меня до сих пор от женитьбы. Первая — моя деловая жизнь, научные занятия и труды, связанные с моей профессией, вторая причина — высокие представления о браке и о той, которую я мог бы назвать своей женою.

— Может, вы слишком требовательны, дорогой друг, — мягко промолвила пани Зет.

— Ты слишком рассудочен в вопросах, которые относятся к области чувств, — упрекнул доктор.

— Требовательным, — возразил Стефан, — должен быть каждый, кто знает себя, знает, какие условия жизни ему необходимы и на какие он, по своим склонностям и привычкам, имеет право претендовать. Что касается рассудка, то я не могу отделять его от чувства. Чувство, не управляемое разумом, по-моему, только инстинкт и недостойно власти над просвещенным человеком, этим совершенным созданием природы. Я отнюдь не отрицаю властных, сказал бы даже, магнетических влечений, какие испытывают сильные натуры к себе подобным. Однако я уверен, что такое влечение, такая бессознательная тяга может перейти в прочное и глубокое чувство лишь в том случае, если оно вызовет в другом существе столь же высокий духовный порыв, скрепленный единством мысли и взглядов, если оно встретит в другом существе родственную душу. В браке, считаю я, родство душ должно сопутствовать влечению друг к другу, ибо два существа, жаждущие прожить жизнь не бессмысленно, день за днем, а посвятить ее благородной цели, должны быть слиты всеми своими чувствами и помыслами.

— Ты отчасти прав, — ответил доктор, — но скажи, разве подобные взгляды не остужают сердце и не превращают чувство в сухую математическую форму?

— Как раз напротив. Мне не раз приходилось встречать супругов, о которых все говорили, что они любят друг друга, и которые сами разделяли эту иллюзию. Я приглядывался к ним и часто замечал в их союзе только слепой инстинкт, страсть и никогда не мог понять такой любви. Подобного рода любовь дает, вероятно, несколько мгновений упоения, но человек, пробудившийся от этого сна, оказывается в положении сбившегося с пути странника, — он не знает, где находится и куда надо идти. Прекрасный сон минул, осталась горькая действительность. В слабых натурах это вызывает метания, тоску, отчаяние и нравственно сгибает их. Натуры сильные разочаровываются и в конце концов замыкаются в себе. По-моему, о любви, как обо всем на свете, надо знать, отчего она возникла и где ее предел. Только тогда можно ручаться, что будешь счастлив.

— Этот вопрос очень важный, — отозвалась хозяйка. — Я и сама не раз с удивлением наблюдала, как часто браки, заключенные по любви, по прошествии времени превращаются в обузу для двух безразличных друг другу людей. По мнению многих, прекраснейшие мгновения любви заключены в коротком промежутке между знакомством и алтарем. В семейной жизни, в ежедневном общении, чувство как будто стынет, желанное счастье становится чем-то обыденным и тусклым, уступая место пресыщению, а порой и взаимному отчуждению. Это-то подтверждает, на мой взгляд, ошибочная пословица просвещенных людей: «Супружество — могила для любви».

— Действительно, — подхватил Стефан, — тысячи надоевших друг другу супругов, грустные картины семейного разлада подтверждают эту ложную пословицу, служат живым примером того, что брак — могила для любви. Пресыщение, взаимная неприязнь, а чаще — взаимное безразличие супругов привели к тому, что люди решили: иначе быть не может, — и для поддержания семьи, этой опоры общества, вместо «супружеской любви» стали употреблять выражение «супружеский долг». Скованные долгом пары, как волы в ярме, лениво, со скукой влекутся по жизни, и горе гордецу, который вздумает освободиться от этого ярма. Такой порядок вещей кажется естественным, он никого не удивляет, не привлекает ничьего внимания, и если между людьми, которых связывает лишь долг, разыгрывается болезненная драма охлаждения друг к другу, — она протекает тихо, незаметно, приглушенно, и ее старательно скрывают от взора посторонних. Установилось мнение, будто так и должно быть. Но от внимательного взгляда не укроется, что этот порядок вещей неестествен и надо добраться до источника зла.

— Источник зла! — воскликнул доктор. — По-моему, общего источника нет; это зависит от многих причин и обстоятельств.

— Конечно, — согласился Стефан, — тут и неправильное воспитание, и принуждение, и страсти, порой ослепляющие людей. И все же главная причина семейной драмы — отсутствие у супругов общих взглядов, общих интересов и целей. Первое горячее чувство со временем проходит, и, когда пьянящий напиток выпит, остаются пустота, скука да отчуждение. Вот тогда-то и призывают на помощь долг. Одни склоняются перед ним и молча страдают, приносят в жертву жар сердца и радость жизни, другие либо громко бунтуют и гибнут, осуждаемые всеми, либо тайком предаются страстям, обманывая людей и близкое существо. Иначе дело обстоит с теми, — продолжал, все более оживляясь, Стефан, — чье существование осмысленно, кто трудится и стремится рука об руку к общей цели. Когда время охладит первый пыл, вместо него появится чувство глубокой привязанности, скрепленное приверженностью общим идеям, просветленное воспоминаниями о минутах счастья и взаимной благодарностью за них. Любовь, изменив форму, не исчезает совсем и продолжает приносить радость. И супругам не нужно взывать к долгу, их жизнь течет спокойно среди неотделимых от нее забот и трудов. Только при этих условиях можно создать семью, которая будет служить опорой общества.

Регина молчала, опустив голову, всем существом вслушиваясь в слова говорящего. Она лишь изредка поднимала глаза, в которых светилось глубокое убеждение.

— Я совершенно согласна с паном Равицким, — отозвалась пани Зет. — А вы? — обратилась она к Регине и доктору.

— Такого рода взгляды — результат опыта и наблюдений над превратностью судьбы, — ответила Регина. — Я полностью разделяю их, и меня радует, что это сходится с вашим мнением.

Тут хозяйка с беспокойством взглянула в окно.

— Доктор, — сказала она, — пойдемте, приведем из сада девочек. Ванда сегодня слишком много гуляла, не повредит ли ей это?

— Я как раз собирался вам это сказать.

— Как себя чувствует Ванда? — спросил Стефан.

— Не хуже и не лучше, — ответила пани Зет. — Она ходит, даже бегает и смеется; ведь по натуре это прелестный ребенок, и недуг нисколько не ожесточил ее. Но все та же пугающая бледность, кашель, боли в груди. Тяжкое горе послала мне судьба, — добавила она с грустью.

— Может, молодость победит болезнь, — в утешение ей сказала Регина.

— Я надеюсь, — молвила пани Зет, — но меня охватывает смертельный ужас всякий раз, как я подумаю, что ее мать, моя бедная дочь, угасла совсем молодой от той же болезни.

В глазах старушки блеснули слезы, а озабоченный доктор поспешно произнес:

— К чему предаваться мрачным мыслям? Лучше давайте возьмем Ванду, пусть она отдохнет.

Они вышли в сад. Стефан и Регина остались вдвоем.

Регина встала у открытого окна, а Равицкий молча остановился подле нее.

Среди зелени голубыми облачками мелькали платья двух девушек, а рядом на фоне кустов изредка выделялся темный сюртук сопровождавшего их мужчины.

Под окнами, на клумбах, в золотистых лучах солнца покачивали пестрыми головками гвоздики, резеда и маргаритки, распространяя благоухание по всему саду.

— Я рад, — как бы отвечая на последние слова Регины, произнес Стефан после минутного молчания, — что мы с вами сходимся во взглядах на жизнь. Меня только удивляет… — И, словно затрудняясь закончить свою мысль, он остановился.

— Что? — спросила Регина, смело поднимая на него вопрошающий взор.

— Меня удивляет, — закончил Стефан, — что вы еще совсем молоды, и у вас столь зрелые суждения.

— Мне кажется, — прервала его Регина, — человек может стать зрелым и в молодые годы, точно так же, как, пройдя долгий путь и приобретя опыт, можно сохранить молодые силы и не утратить пыла юности.

— Конечно, — согласился Стефан. — Вы соединяете в себе молодость и зрелость, две величайшие силы и два величайших достоинства.

— Жизнь — великий созидатель, — коротко ответила молодая женщина.

Стефан внимательно посмотрел Регине в лицо, которому опущенные на букет глаза придавали выражение грустной задумчивости.

— Вы, верно, много страдали, — тихо произнес он после долгого молчания, сдерживая волнение.

— Да, — ответила Регина.

Минуту они смотрели друг на друга тем немым выразительным взглядом, которым душа одного читает в душе другого; глаза женщины говорили: «Я в твоей власти!» — а глаза мужчины отвечали: «Беру тебя!»

Они не заметили, как пани Зет и доктор вернулись и сели у другого окна.

В саду раздался веселый смех, быстро промелькнули два голубых платьица, и через двери, ведущие в сад, вбежали две молоденькие девушки, а за ними на пороге появился улыбающийся Генрик Тарновский с большой пунцовой розой в руке.

— Бабушка, дорогая бабушка, — восклицала стройная, очень бледная девушка с золотыми, светлыми, как лен, локонами, — я хочу пожаловаться на пана Генрика! Он сорвал мою лучшую пунцовую розу!

Сказав это, она опустилась перед бабушкой на колени и прижалась к ней головой.

— Хотя это неучтиво, — отозвался Генрик, — но я вынужден опровергнуть слова Ванды; она сама сорвала розу, а я только взял у нее цветок.

— Да, я сорвала ее сама, — воскликнула девушка, поднимая на молодого человека большие небесно-голубые глаза, — но я видела, что вы намеревались сделать это, а намерение и дело — одно и то же, правда, бабушка?

— Правда, — улыбаясь, подтвердила старушка и провела ладонью по светлым кудрям внучки, — однако помиритесь, ведь беда невелика. На месте этой розы расцветут другие.

Вдруг девушка закашлялась и спрятала лицо в коленях у бабушки, ее хрупкая, стройная фигурка содрогалась от раздирающего грудь кашля.

Все умолкли, веселое лицо Генрика омрачилось. Его глаза встретились с глазами доктора, который, хмуро сдвинув брови, стоял подле бабушки и внучки.

— Вы устала, Ванда, — промолвил медик, наклонясь к девушке, стоящей на коленях у ног пани Зет. — Сядьте, отдохните.

Он подал Ванде руку, и она, все еще кашляя, встала с улыбкой и села у окна, у которого до этого стояли Стефан и Регина.

Равицкий подошел к озабоченной старушке и заговорил с нею. Регина беседовала с доктором и сестрой Ванды. Тарновский остановился против девушки — она была все еще бледна после приступа кашля, но уже улыбалась.

— Вы не сердитесь на меня за то, что я отнял у вас розу? — спросил он.

Девушка взглянула на него без улыбки, и лицо ее омрачилось.

— О нет, — ответила она тихо, — возьмите ее и спрячьте. Когда я буду далеко, далеко отсюда, она напомнит вам обо мне.

— Я хотел бы, — прошептал Генрик, — никогда не быть далеко от вас.

— Пан Генрик, — медленно промолвила девушка, глядя ему в лицо ясным, грустным взглядом, — на розовых кустах, когда увянут цветы и опадут пожелтевшие листья, на следующую весну расцветут новые розы, еще более прекрасные. Но человек, который оставит эту землю, никогда не вернется назад, не правда ли?

Она прижала руки к груди и посмотрела на небо, а Генрик, не сводя с нее глаз, быстрым движением поднес к губам пунцовую розу.

Регина в это время прощалась с хозяйкой.

— Прости меня, милая Регина, — говорила ей старушка, — что я редко навещаю вас, но я страшная домоседка, и даже твое милое общество и занимательная беседа не могут вытащить меня из моего тихого уголка. Вместо себя я буду присылать к тебе внучек, а тебя прошу бывать у меня почаще.

Как бы подтверждая бабушкины слова, Ванда подбежала к Регине, обняла ее и крепко поцеловала в щеку.

— Может быть, вы придете к нам сегодня вечером? — спросила Регина, подавая руку Равицкому.

Инженер молча поклонился, а Генрик пригласил и доктора зайти к ним.

Через несколько минут инженер и доктор также покинули гостиную. Сестра Ванды бродила среди клумб, рвала цветы и напевала песенку, а Ванда присела на низенькой скамеечке у ног бабушки и, положив руки на ее черное платье и прижавшись лицом к ее лицу, тихо заговорила:

— Бабушка, любимая, скажи, почему мне и тоскливо и радостно, хочется и плакать и смеяться, а мысль о смерти страшит, как никогда раньше.

В ответ старушка ласково отвела со лба девушки прядь волос и, пытливо посмотрев на нее, спросила:

— Давно ты это чувствуешь, дитя мое?

— Вот уже несколько дней, — шепнула девушка, — с тех пор, бабушка, признаюсь тебе, как познакомилась с паном Генриком Тарновским.

— О чем же вы с ним беседуете?

— О чем? Вчера вечером, например, когда ты говорила с Региной, а Зося с подружками гуляла в саду, мы сидели с паном Генриком у открытого окна, смотрели на небо и звезды, и он рассказывал, что на Украине небо синее-синее, а звезды светят ярче. Он очень любит свою Украину! Он говорит, что часто один ездит верхом, и конь несет его как ветер по широкой степи, а в степи тихо, торжественно и вольно. Изредка блеснет только беленькая деревенька, и ветер донесет оттуда грустную украинскую песенку или из-за древнего кургана вырвется вдруг вихрь, засвистит, завоет, поднимет до неба тучи песка, а потом снова наступает тишина и молчание, и всадник остается один на один с небом, могилами и любимым конем. Когда он об этом рассказывал, с неба упала звезда. Я взглянула на него, и мне показалось, что на лицо его упал свет этой звезды, — так светло оно было, так блестели его глаза. Под конец Генрик шутливо прибавил: «Видите, Ванда, какова Украина! А что вы можете сказать о своем болотистом Полесье?» И так мне, бабушка, стало обидно за наше Полесье! Как-никак это мой родной край, и я не знаю, почему люди его так окрестили, ведь и в нем есть своя прелесть. И я, как могла, начала описывать Генрику наши шумящие леса, где почти темно от густой листвы столетних дубов, а среди них пленительно сверкают белые стройные березки. Говорила о наших широких просторах, о том, как они тихи и печальны, когда их окутывает осенняя мгла, сквозь разрывы в которой лишь изредка виднеются маленькие деревушки и верхи высоких кладбищенских крестов; о красивых усадебных парках, о плывущих издалека после захода солнца унылых песнях и торжественных звуках пастушеских свирелей.

Я говорила долго, мне хотелось убедить Генрика, что сторона наша не бесцветна и не убога, Когда я замолчала, он спросил: «Вы очень любите свое Полесье, Ванда?» А я ответила: «Разве можно не любить тех мест, где мы увидели свет, где пробудилась наша душа, где каждый уголок до боли знаком, как близкий друг?» — «Теперь и я люблю Полесье», — сказал он и так, бабушка, посмотрел на меня, что мне захотелось и плакать и смеяться. Но нашу беседу прервал этот несносный кашель. Когда он начинает меня мучить, перед моими глазами встает смерть, которая так рано унесла маму. Раньше это чудовище вызывало во мне грусть, а теперь меня охватывает такой страх, что я убежала бы на край света. Я чувствую, как слабею, мне с каждым днем становится все хуже, и здешние воды нисколько не помогают. Бабушка, милая, неужели в груди моей поселилась неотступная смерть? Мне ведь всего восемнадцать, а жизнь так прекрасна, особенно теперь.

И девушка обняла старушку, зарылась лицом в складки ее черного платья, прижалась, словно ища у нее защиты.

— Дитя мое, — тихим, дрожащим голосом промолвила старушка, одной рукой обняв девушку за талию, а другой гладя ее волосы, — гони от себя мрачные мысли, подними гордо бедную свою головку и не пытайся проникнуть тревожным взором в неведомое будущее, а отважно прими то, что тебе суждено, — и хорошее и плохое. Твоей симпатии к пану Тарновскому я не порицаю, — он умен и благороден, а я всегда тебе говорила, что любовь к такому человеку может возвысить и осчастливить женщину. Ты молода, богата, будешь, а может, и уже любима, — значит, у тебя есть все для того, чтобы прожить счастливо жизнь. Быть может, тот, кому все подвластно, изгонит из твоей груди злосчастную болезнь, и к тебе придет счастье, которого ты, мое дорогое дитя, достойна. Благослови тебя Господь!

Ее дрожащий голос становился все тише и тише, и при последних словах две слезинки выкатились из ее глаз и затерялись в густых кудрях девушки.

В этот миг в окно ворвался луч заходящего солнца и золотым обручем обвился вокруг головы юной девушки, еще совсем ребенка, и седой женщины, словно хотел навсегда связать молодость и старость, стоящие на краю могилы.

Тот же золотой свет заката заливал маленькую гостиную, где, возвратясь от пани Зет, сидела Регина с братом. Молодая женщина вынула из букета, стоящего на столе, красный цветок и, подойдя к зеркалу, воткнула его в волосы.

— Браво, Регина! — вскричал Генрик. — Цветок в волосах — это нечто новое! Давно не замечал я никаких перемен в твоем вдовьем наряде.

— Ах, Генрик, это пустяк, — с улыбкой ответила Регина. — Мне теперь спокойней и легче на душе; вот уже несколько дней, как я веселее смотрю на мир. Я предчувствую, меня ждет что-то радостное, чего я до сих пор была лишена.

— Чему это приписать: здешним водам или здешнему обществу? — шутливо поинтересовался Генрик.

— Признаюсь тебе, Генрик, — мне нечего от тебя таить, — меня укрепляет душевно каждая встреча с паном Равицким. Этот милый человек благотворно действует на меня. Умный, серьезный, и такое у него чуткое, доброе сердце. А это редкое и прекрасное сочетание. Один его вид пробуждает во мне веру в человека, в благородство, в добро.

— Меня это нисколько не удивляет, Регина. Мужественные и благородные люди всегда оказывают на окружающих живительное влияние. Рядом со здоровым и больной чувствует себя здоровее, рядом с сильным и слабый становится сильнее.

И будто слова сестры пробудили в нем какую-то неожиданную мысль, он быстро спросил:

— Скажи, тебе нравится Ванда?

— Прелестное, обаятельное существо, — ответила Регина. — Видно, что ее воспитала по-настоящему добрая и умная женщина. Редко встретишь таких милых и развитых девушек. Печально, что этому красивому и доброму ребенку грозит ранняя смерть.

— Но ведь надежда есть! — воскликнул Генрик.

— Конечно, до последней минуты надо надеяться, но доктор сказал мне сегодня, что Ванде стало хуже.

Генрик не ответил. Сестра пытливо посмотрела на него, но не заметила никакой перемены на его мужественном лице.

Внезапно отворилась дверь, и в тихую гостиную впорхнул Фрычо в перчатках немыслимого цвета и со сладчайшей улыбкой на губах. Следом шел граф Август, за ним — молодой человек со светлыми, до плеч волосами, с худым бледным лицом и большими неподвижными глазами, которые он ежеминутно поднимал ввысь.

— Мы решили нагрянуть к вам сегодня, — произнес Фрычо, изящно склоняясь перед Региной в низком поклоне. — Madame! В своей бесконечной доброте veuillez pardonner notre audace[56].

— Ваш балкон, как магнит, притягивает прохожих, — сказал граф Август, исполненным достоинства жестом прижимая руку к груди.

— Планеты не могут существовать без солнца, — прочувствованно прошептал третий юноша, встряхивая длинными волосами и глядя в потолок.

— Садитесь, господа, — вежливо, но холодно пригласила Регина.

Они уселись, причем каждый старался поместиться поближе к хозяйке. На этот раз, то ли благодаря ловкости, то ли графскому титулу, рядом с диваном, где сидела Регина, оказался граф Август.

Граф был одним из тех людей, которые, несмотря на многообещающую наружность, ничего не достигают в жизни. Он был высокого роста, сложен, как Аполлон, с густыми черными волосами и правильными чертами лица. Манеры его были чрезвычайно величественны, поистине графские, — поклоны всегда соответствовали степени важности того, кому они предназначались, а жест, которым он прижимал руку к груди, — неповторим. Здороваясь, прощаясь, приглашая дам танцевать, отпуская комплименты, он всегда прижимал руку к груди. Изабелла говорила о нем: «С ect un bel homme»[57], a графиня обычно добавляла: «Le com te Auguste est vraiment auguste»[58]. Графский титул не был для него чем-то отвлеченным, он ощущал всю его значительность и оберегал свою персону, взирая на прочих смертных, не удостоенных олимпийского достоинства, точно с высоты Монблана. Он утверждал, что от чиновников пахнет чернильницей, Про инженеров, докторов, юристов говорил — ремесленники! Небогатых землевладельцев — презрительно именовал шляхтой!

Но большое состояние в его глазах искупало отсутствие титула, особенно у женщин, — он охотился за богатой невестой. Остатки его некогда значительного, унаследованного от предков состояния быстро таяли во время путешествий, предпринимаемых для посещения кулис европейских театров, за карточным столом, уходили на другие дорогостоящие удовольствия, но он с поистине философским безразличием взирал на то, как улетучиваются его деньги. «Что бы ни было, а графом я всегда останусь!» — говаривал он и в мечтах видел богатую невесту, которая взамен пожалованного титула преподнесет ему если не миллион, то, по крайней мере, сотни тысяч, с помощью которых он всегда сможет tenir dignement son rang dans le monde[59].

Третьим гостем Регины был Януш Квилинский. Его светлой памяти отец, почтенный, но весьма прозаичный шляхтич, бережливостью и изворотливостью в делах сколотивший порядочное состояние, и его светлой памяти еще более прозаичная мать, умевшая лишь читать, хозяйничать да славить Господа, дали ему при крещении простое и короткое имя Ян — он родился в день Иоанна Крестителя, а пани Квилинская особенно благоволила к этому святому. Однако юноша, одаренный от природы возвышенными чувствами, не стерпел столь тривиального имени и переименовал себя в Януша. То был его первый шаг по пути освобождения от прозы жизни. Потом он отпустил длинные волосы, стал глядеть на звезды, вздыхать по идеалу и остался таким навсегда — с возведенным горе взором и поминутно вздымающейся от вздохов грудью. Он вечно смотрел на небо и ничего не замечал на земле, кроме цветов, — лишь они в его мечтах могли уживаться со звездами, облаками и ангелами. Женщина в его представлении была не человеком, а божеством, повседневные заботы и хлопоты — мелочью, недостойной живущего духовной жизнью, солидные знания — врагом и разрушителем поэзии. У него было безмерно чувствительное сердце, но на слуг своих он орал иногда весьма прозаично, и вещие его уста осквернялись отнюдь не поэтическими выражениями. Никто не видел, чтобы Януш кого-нибудь поддержал в беде или вызволил из нужды, — зато, читая французские романы, он вытирал платочком слезы, и бурные рыдания разрывали его грудь, когда героиня гибла жертвой насилия. Сам он был вечной жертвой неразделенной любви.

Влюбленность была обычным его состоянием. Идеал в образе женщины был ему необходим как воздух и вода. И чем сильнее разгоралась страсть, причем избранницы менялись по нескольку раз в год, тем чаще затуманивались слезами его глаза, тем глубже и болезненнее вздохи вырывались из груди, тем длиннее были волосы и бледнее лицо, так что, когда чувство достигало своего апогея, он становился прозрачным и серым, как туман, и предметы его страсти, когда он к ним приближался, говорили словами Фредро[60]: «Ах! Я чувствую сырость, где-то фонтан!»

Трое молодых людей наперебой старались развлечь хозяйку, они изощряли свой ум, стремясь понравиться красивой, как они видели, свободной, как предполагали, и богатой, как оно, верно, и было, женщине.

Вевюрский рассказывал о том, что в Д. приехала новая модистка и привезла прелестные фасоны платьев и шляпок; граф Август, сопровождая свою речь величественным жестом, говорил о блестящем состоянии своих дел, о князе Н., Януш вскользь заметил, что в юдоли слез есть идеал, красотой своей затмевающий звезды на небе и цветы на земле.

Вевюрскому Регина ответила, что ее мало интересуют наряды, так как у нее есть все необходимое, а потому она не нуждается в знаменитой модистке. Аристократические амбиции графа Августа она выслушала с улыбкой; пану Янушу возразила, что, по ее мнению, все имеет свою прелесть и назначение и потому ни к чему сравнивать звезды и цветы с идеалами, о которых он говорил.

Впрочем, Регина была безразлична и даже рассеянна, часто поглядывала на дверь, будто ждала кого-то, и порой сидела с таким отсутствующим видом, словно ничего не слышала. Но по лицам гостей нельзя было заключить, что они заметили холодную сдержанность хозяйки, — все трое были слишком заняты собой. Вевюрский упивался своей элегантностью и обаятельностью, граф Август — знатностью, а Януш воображал, что он одухотворен, и никому из них не приходило в голову, что он может не понравиться.

Когда граф Август с жаром рассказывал о дуэли с маркизом де Виллье в Париже, в гостиную вошли Равицкий и доктор К.

Регина сразу оживилась, встала и, сделав несколько шагов навстречу гостям, сердечно подала руку сначала Равицкому, потом доктору.

У пришедшей ранее троицы на лицах изобразилось неудовольствие: приход Равицкого и доктора, не принадлежащих к их кругу, был для них comme l'invasion de barbares[61]. Они знали их в лицо, встречались изредка в парке, а доктора видели даже у графини, но не поддерживали с ними никаких отношений.

— Ремесленники! — с презрением прошептал граф Август, наклоняясь к Вевюрскому.

— Сброд! — прошептал в ответ Фрычо.

— Люди, лишенные поэзии, прозаичные, — вздохнул над ухом Августа Януш.

Равицкий окинул взглядом собравшихся и слегка нахмурился. Он холодно поклонился и сел в стороне около Генрика. С приходом Равицкого лицо Регины прояснилось, глаза заблестели, губы раскрылись в улыбке. Она вернулась на свое место между тремя молодыми людьми и теперь говорила чаще и дольше, даже несколько раз весело рассмеялась. Казалось, ее коснулось живительное веяние, в ней забил родник остроумия, милого веселья и еще большего, чем прежде, очарования. Однако взгляд ее все время обращался в ту сторону, где сидел ее брат со своим другом; она словно ждала, что инженер подойдет и заговорит с ней.

Но Равицкий продолжал разговаривать с Генриком. Регина даже ни разу не поймала на себе его взгляд, хотя он время от времени украдкой посматривал на нее, а когда переводил глаза на лица молодых людей, усмешка трогала его губы.

— Генрик, — потеряв терпение, обратилась молодая женщина к брату, — ты лишаешь нас общества пана Равицкого. Пан Равицкий, — добавила она с милой улыбкой, — мне хочется, чтобы вы присоединились к нам.

— Прошу прощения, но на сей раз не смогу выполнить вашу просьбу, — мягко возразил Стефан. — Я зашел на минутку, и мне надо кое о чем поговорить с вашим братом. — И он снова повернулся к Генрику.

Регина принялась болтать с гостями, но разговор, казалось, давался ей теперь с трудом, она была рассеянна, не смеялась и становилась все грустнее и серьезнее.

Когда спустя минуту она увидела, что Стефан встал и прощается с братом, на лице ее проступило выражение глубокой, нескрываемой грусти.

— Может, вы еще посидите, сейчас подадут чай, — робко сказала она, когда Равицкий пожимал ей руку.

— Не могу, меня ждут дела, — сдержанно ответил инженер и вышел. Когда дверь за ним закрылась, Регина притихла, опечалилась и лишь изредка и односложно отвечала гостям. Наконец и они заметили, что красавица загрустила и о чем-то задумалась, но нисколько не огорчилась, напротив, каждый истолковал это в свою пользу и его окрылила надежда.

«Грустит, — думал Фрычо, — это хороший знак! Мне поразительно везет с женщинами».

«Рассеянна, — говорил про себя граф Август, — стало быть, неравнодушна ко мне. Недаром я граф, да еще красавец!» — бросив взгляд в зеркало, мысленно прибавил он.

«Кажется, она вздохнула, — я начинаю ее интересовать, — размечтался Януш. — Она меня поймет! В ней есть что-то возвышенное».

Доктор К. был занят беседой с Генриком, с Региной говорил мало, только глядел на нее и думал: «Необыкновенная женщина!» Но он был умней остальных и поэтому даже в мыслях не посягал на нее.

После чая граф Август сказал, обращаясь к Регине:

— Пани Изабелла говорила мне, что однажды слышала вас et que vous chantez comme un ange[62]. Осчастливьте нас! — и он исполненным величия жестом указал на фортепьяно.

Регина молча подошла к инструменту.

Фортепьяно часто выручает хозяйку дома, когда она вынуждена из вежливости терпеть скучный и пустой разговор. Особенно когда голова занята тревожными и печальными мыслями, когда на сердце свинцом лежат тоска и забота, а вокруг болтают о вещах, ей безразличных, вынуждая отвечать на вопросы, хотя она предпочла бы не раскрывать рта. Вот тогда она с облегчением садится за фортепьяно, зная, что на некоторое время останется наедине с музыкой и со своими мыслями и не надо будет вести ненужный, неприятный разговор.

В тот вечер Регина была благодарна природе, которая дала ей прекрасный голос, и брату, который позаботился поставить в гостиной фортепьяно. Она села к инструменту, взяла несколько мягких аккордов и сильным, чистым голосом запела романс. При последних звуках: «За руки пожатье жизнь бы отдала», — голос ее задрожал от подлинной страсти, а на ресницах повисла никем не замеченная слеза.

Было уже поздно, когда гости разошлись, очарованные Региной, хотя она была грустна и рассеянна. После их ухода Регина вышла на балкон и долго стояла там, скрестив руки на груди, опустив голову, погруженная в раздумье. Но вот она тяжело вздохнула, вынула из волос цветок и резким движением отбросила его далеко от себя.

Генрик, услышав вздох и заметив, что она кинула цветок, подошел к сестре, взял ее за руку и спросил:

— Что с тобой, Регина? Почему ты выбросила цветок?

— Я поторопилась воткнуть его в волосы, — грустно ответила она и, пожелав ему спокойной ночи, ушла к себе.

Едва она ушла, под балконом, в свете звезд и молодого месяца, промелькнули три фигуры и исчезли в глубине парка. Это были местные львы — они наслаждались тихим вечером, обменивались впечатлениями о молодой женщине, с которой так приятно провели несколько часов. Кроме них, по гладким благоухающим дорожкам парка прогуливались лишь еще несколько человек, живущих поблизости.

— Интересно, какое положение пани Ружинская занимает в обществе? — приглушенным голосом спрашивал Фрычо. — О муже она не вспоминает. Я уверен, что она разошлась с ним.

— А по-моему, она вдова, — бросил граф Август.

— Загадочная женщина, — проговорил Януш, словно читая по звездам.

— Ха, ха, ха! — засмеялся граф Август. — Как знать, может, она живет с мужем в полном согласии и прямо отсюда поедет к нему, а того, кто очарован ее прелестными очами, оставит с носом! — И он насмешливо глянул на Вевюрского.

— Таких было бы много, — парировал тот, поняв его намек. — Ведь ты не станешь отрицать, что она красива.

— Прелестна! — воскликнул граф Август. — Изысканно элегантна и, я бы сказал, рождена быть княгиней…

— Или графиней, — ехидно добавил Фрычо.

— Ха, ха, а почему бы и нет! — засмеялся граф.

Януш шел молча и смотрел на звезды. Вдруг он отскочил и закричал:

— Гадкий урод!

Его приятели покатились со смеху.

— Кто? Кто урод? Пани Ружинская? Протестуем и вызываем вас, молодой человек, на дуэль!

Бледный и дрожащий от страха Януш с укором поднял взор к небесам и прошептал:

— Лягушка!..

— Януш наступил на лягушку! — расхохотался Фрычо.

— Так тебе и надо, — добавил граф, — смотри под ноги!

Молодой человек, содрогаясь от отвращения, встряхнул волосами и, немного успокоившись, произнес тихим и торжественным голосом:

— Да, мне отвратительны лягушки, но как вы могли хоть на минуту допустить, что мои слова относились к этому божеству, к этой… — Глубокий вздох не дал ему договорить.

Когда они так прогуливались, разговаривая и смеясь, навстречу им медленно шел мужчина, чье лицо они не могли разглядеть. Поравнявшись, все четверо с легким поклоном дотронулись до шляп.

— Равицкий! — прошептал Фрычо.

— Инженер! — презрительно бросил граф Август.

Да, это был Равицкий. Он одиноко бродил по парку, наслаждаясь вечерней прогулкой. Миновав молодых людей, он не спеша направился к выходу. Так же медленно шагал он по широкой улице, которая тянулась через весь город и привела его к небольшому дому, окруженному цветущими кустами. Войдя в дом, он стал ходить из угла в угол по маленькой комнате, потом отворил окно, вдохнул несколько раз теплый вечерний воздух и сел к бюро, где среди множества книг и деловых бумаг лежал наполовину написанный листок бумаги. Равицкий пробежал его глазами и стал писать дальше.

«Итак, мой старый друг, теперь ты имеешь подробное представление о моих занятиях и достигнутых результатах. Линия будущей железной дороги уже намечена, и, надеюсь, скоро неманские жители увидят своими глазами локомотив. А нужда в нем велика, ибо дороги здесь премерзкие, и проезжие увязают попеременно то в грязи, то в пыли.

Теперь мне хочется написать о себе, верней о тех, кто меня окружает. Не смейся, Зыгмунт, но представь себе, я буду писать о женщине! Тебе это покажется странным, но, как философ, ты должен извлечь из этого урок и, помня слова Шекспира: «На свете случаются вещи, которые и не снились мудрецам», — ничему не удивляться. Кого-нибудь другого я бы не решился посвятить в свои мысли, — я всегда боялся показаться смешным, — но ты, Зыгмунт, другое дело. Ведь мы сидели с тобой рядом на университетской скамье, и у нас не было друг от друга тайн. Наконец, ты философ, физиолог и психолог, и эти три науки помогут тебе понять, что со мной происходит.

Помнишь Генрика Тарновского, молодого человека с лицом и пылкой натурой южанина, которого ты встречал со мной в Париже и Дрездене? Наверно, ты его помнишь: это энергичный, молодой и красивый мужчина, один из тех, что остаются в памяти знавших его. И вот, неделю назад я встретил Генрика в Д. Он возмужал, стал еще красивее и, как всегда, благороден и деятелен. С ним приехала его сестра, Регина Ружинская, на несколько лет моложе его.

Как тебе известно, я не поэт. Красота в любом проявлении вызывает у меня восхищение, но распространяться на эту тему я не умею. Поэтому я не стану описывать тебе глаза, волосы, фигуру пани Регины. Не буду сравнивать ее ни с розой, ни с лилией, лишь напомню тебе наши разговоры.

Помнишь, мы не раз беседовали с тобой о тех неуловимых для разума, еще не исследованных наукой, невидимых, но вместе с тем прочных нитях, которые притягивают нас порой к другим людям. Живешь себе спокойно на свете, мысли твои заняты повседневными делами, и вдруг мимо пройдет существо, даже имени которого ты не знаешь. Ты взглянешь на него, остановишься посреди дороги и не сможешь отвести глаз. И чем дольше смотришь, тем сильнее некая тайная сила притягивает тебя к этому существу, которое до этого тебе и не снилось. И ты пойдешь за этим встретившимся на твоем пути человеком и будешь идти до тех пор, пока не увидишь: он — твое отражение, — или не прочтешь в его душе: ошибка! Как возникают между людьми безотчетные симпатии? Где источник той притягательной силы, что подчас переворачивает человеческую жизнь? Ответит ли на это физиология, исследующая плоть, или психология, изучающая душу? Ты психолог и физиолог, обратись к своим книгам, с которыми провел жизнь. Но я убежден: наука еще не в состоянии ответить на все вопросы, которые ставит перед ней человек. Много еще предстоит сделать ясновельможной госпоже науке, а тем временем я, несчастный математик и геолог, смиренно признаюсь, что многого не понимаю на свете.

Так вот, крепкая невидимая нить притягивает меня к пани Регине. С первого взгляда я оценил ее живой ум, ее благородство и почувствовал, что под внешним очарованием скрываются пережитые страдания. Прошлое ее мне неизвестно, но я подозреваю, что оно таит какую-то печальную тайну. Генрик, всегда такой откровенный со мной, избегает разговоров о сестре, а она вспыхивает горячим румянцем при упоминании некоторых имен.

Я не смею вторгаться в ее тайну, впрочем, меня мало занимает ее прошлое. Она заинтересовала меня такой, какая она сейчас. Давнее знакомство с Генриком дает мне право часто бывать в их доме, и мне почти ежедневно предоставляется возможность изучать душу этой женщины. Да, Зыгмунт, это натура возвышенная, глубокая, мыслящая и алчущая добра. Целую неделю изо дня в день подолгу разговаривая с Региной, я даже не задавался вопросом, красива ли она. Я не замечал внешней оболочки, я видел только ее душу. Но человек не может, да и не должен отрекаться от того, что дано ему природой. Сегодня утром мы стояли у открытого окна и разговаривали. И вдруг меня осенило: да она же красавица! И, взглянув на нее не глазами исследователя человеческой души, а глазами мужчины, я сказал себе: она прекрасна!

Друг мой! Ты знал меня юношей, перед твоими глазами прошла вся моя жизнь. Когда мои родственники наслаждались молодостью, я в холоде и голоде, без единого слова поддержки изнурял себя наукой, к которой рвался мой юношеский ум. Я жил как монах, и годы проходили в труде, окрашенном надеждами на будущее. Потом в груди моей, исполненной жажды жизни, вспыхнуло страстное томление, в горячих снах передо мной являлась женщина. И вот, приняв чувственное упоение за любовь, я прижал к груди… статую. Ведь ты знал Клотильду? Она умерла, а я с годами успокоился, работа охладила мой пыл, и спутниками моей жизни стали наука и природа. Жизнь свою я подчинил рассудку и на женщин если и смотрел, то только как исследователь человеческих характеров. Во множестве проходили они мимо меня, красивые и умные, страстные и кокетливые, а я, погрузившись в геологические книги, все силы своей души отдавал водным и земным просторам, и лишь изредка до меня доносились их голоса, и я как сквозь дымку различал их лица. Порой казалось, меня окружает пустота, и небытие: книги молчали, ум изнемогал, а откуда-то издалека, как эхо, доносились сердечные, милые голоса, и я будто чувствовал легкое прикосновение женских уст. Испытывал ли я в эти мгновения грусть, горечь или страх? Что сказать тебе, друг мой? В то время я не заглядывал в свою душу, старался как можно скорее отогнать чувство, которое именовал слабостью, чтобы вернуться к привычному течению жизни. Благодаря столь суровому, исполненному труда существованию я сохранил свои душевные и физические силы. Ты, верно, помнишь, что натура у меня пылкая, горячая, но я привык обуздывать свои порывы и повелевать ими. Они бушуют во мне и теперь — сильные, страстные, вызываемые любовью к науке… Зыгмунт, пусть твой ум и знания, почерпнутые в книгах, подскажут тебе: имеет ли право человек в моем возрасте, с моим прошлым полюбить женщину, хотя и умудренную жизнью, но гораздо моложе его?

Сегодня вечером я был у Регины — ее окружали пустые и глупые молодые люди. Они наперебой ухаживали за ней и занимали разговорами.

Меня охватил стыд при мысли, как я буду смешон, если подойду и стану, как они, любезничать с ней. И, едва взглянув на нее, я ушел. Пока я был в комнате, она весело смеялась и болтала, а когда увидела, что я прощаюсь с ее братом, перестала смеяться и умолкла… Возможно ли, что…

Зыгмунт, загляни в свои книги по психологии и ответь мне: может ли молодая красивая женщина полюбить человека, который уже проделал долгий жизненный путь?»

Равицкий кончил писать и подошел к окну. Была глубокая ночь. Тихо шумели деревья, посеребренные луной, на темно-синем небе кое-где сверкали звезды. Стефан скрестил на груди руки и долго стоял, задумавшись, вглядываясь в блики и тени летней ночи. Наконец он поднял голову и с глубоким вздохом произнес:

— О жизнь, жизнь! Кто поймет, кто разгадает твои тайны? Где предел невзгодам? Где среди жизненных бурь обретет поддержку мужественный и сильный человек?

IV

День стоял жаркий, балкон Тарновских был залит солнцем. Регина быстрыми шагами ходила по небольшой гостиной, Генрик сидел с книгой у стола, поглядывая временами на задумчивое лицо сестры.

— О чем ты задумалась, Регина? — спросил он наконец. — Не грусти, сестричка, подойди ко мне. — Когда она остановилась перед ним, он взял ее за руку. — Почему сегодня нет цветка в волосах? Он тебе очень шел.

— Какой ты добрый, Генрик, — ответила Регина, целуя брата в лоб. — Скажи, ты давно видел пана Равицкого?

— Вчера.

— А почему он уже два дня не был у нас?

— Наверно занят.

— Генрик, зайди к нему сегодня и пригласи к нам.

— С удовольствием, я всегда рад видеть Стефана.

Они снова замолчали. Регина по-прежнему ходила по комнате, а Генрик углубился в книгу, лишь изредка с улыбкой поглядывая на сестру.

Вдруг с шумом отворились двери, и в комнату, шелестя шелками, благоухая и сияя улыбкой, вбежала Изабелла.

— Pardonnez, madame![63] — воскликнула она, пожимая Регине руку, — что я пришла без приглашения. Mais je suis extrêmement pressée[64], y меня сегодня множество визитов, а вас я непременно хотела повидать, тем более что у меня поручение от графини. Bonjour, monsieur[65], — прибавила она, с кокетливой улыбкой подавая Генрику кончики пальцев.

Все сели. Изабелла устроилась так, чтобы продемонстрировать Генрику во всем великолепии красивые белые плечи, едва прикрытые легкими, прозрачными кружевами. Из-под маленькой белой шляпки золотистые локоны падали ей на шею, которую украшала нитка крупного жемчуга. Опершись на мягкую подушку и кокетливо откинув голову, она из-под полуопущенных ресниц посмотрела на Тарновского черными блестящими глазами.

Сидящие рядом женщины, обе красивые и молодые, составляли удивительный контраст. Они были подобны двум лучам, из которых один, идущий от ясного солнца, светит и греет, а другой — от фейерверка, рассыпается на тысячи искр и гаснет, оставляя после себя мрак и неприятный запах серы.

— Figurez-vous, madame, — со льстивой улыбкой говорила Изабелла, — графиня просто жить без вас не может. Она просила попенять вам за то, что вы так редко у нее бываете. Et pour vous aussi[66], monsieur Тарновский, вы с сестрой живете отшельниками.

— Поблагодарите, пожалуйста, графиню за внимание, — холодно, но, как всегда, вежливо ответила Регина. — Я приехала в Д. пить воду и по нездоровью не могу часто бывать в обществе.

— Qu â са ne tienne[67], — вскричала Изабелла, — мне известно, что вы с братом часто бываете у пани Зет. — Говоря это, она насмешливо поглядела на Генрика.

— Да, знакомство с пани Зет, — с достоинством ответил молодой человек, — доставляет нам с сестрой большое удовольствие.

— У нее, кажется, хорошенькие внучки? — со смехом спросила Изабелла.

Тень неудовольствия промелькнула по лицу Генрика.

— Панны С. очень милы и красивы, а главное, воспитанны и добры, — отрезал он.

— Графиня просит вас пожаловать сегодня к ней на чашку чая. Il у aura, je crois, beaucoup de monde[68], и вы всех нас очень обидите, если не придете. Мы вас ждем, — повторила она, прощаясь с Региной. — Если вы не придете, я буду думать, что vous cloitrez, ou bien que vous portez un deuil de coeur. Adieu, méchant![69] — добавила она, с улыбкой подавая руку Генрику.

— Чем я заслужил этот эпитет? — с иронией спросил молодой человек.

— Vous êtes cruel![70] — уже в дверях прошептала Изабелла и вышла, еще раз повторив приглашение.

Брат и сестра посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Пойдем к графине? — спросил Генрик.

— Не знаю, что-то не хочется.

— Это может быть занятно. Увидишь новых людей, рассеешься. Я сейчас пойду к Стефану и уговорю его тоже прийти на этот чай. Графиня давно передавала ему приглашение через доктора К. Ну как, пойдешь?

— Может, пойду, — неуверенно проговорила Регина.

Генрик пожал на прощание руку сестре и собрался уходить, но Регина задержала его, весело улыбаясь:

— Ты никуда не зайдешь по дороге?

— Не знаю, — тоже с улыбкой ответил Генрик, — разве что к пани Зет.

Несколько часов спустя перед заходом солнца в большой гостиной с распахнутыми в сад окнами сидела графиня в платье серебристого цвета с большим декольте; на руках ее блестели браслеты и кольца, прическу украшал тонкий, как паутина, кружевной бант, словно готовый вспорхнуть мотылек. На лице престарелой красавицы толстым слоем лежали румяна и пудра, а серые глазки быстро перебегали с предмета на предмет.

Вокруг нее, болтая, ходили и сидели гости. Среди дам, как всегда, бледная и, как всегда, в черном, изящном платье, выделялась Регина Ружинская. Глаза других женщин светились весельем и кокетством, губы непринужденно улыбались, только в ее глазах не было и тени кокетства, чуть розовее обычного, губы не улыбались, и все ее кроткое, серьезное лицо выражало спокойную грусть. Радом с ней, вся в белых кружевах и голубых лентах, сидела Изабелла, строя глазки Тарновскому. По другую сторону от Регины стоял, картинно опершись о столик, граф Август и что-то рассказывал. Расположившись на мягких кушетках, дамы обмахивались веерами и беззаботно болтали с молодыми людьми. Вевюрский забавлялся у окна с попугаем графини, потихоньку заставляя его произносить имя «Регина», а Януш сидел одиноко в углу и смотрел со слезами в глазах то на потолок, то на Ружинскую. Генрик разговаривал в стороне с молодым человеком, у которого было приятное открытое лицо.

— Comtesse! Где вы его откопали? — шепотом спросил у хозяйки Вевюрский; он оставил попугая и, стоя теперь за стулом его хозяйки, показывал на молодого человека, беседующего с Тарновским.

— Mon Dieu! — ответила графиня. — Это Витольд Шляхецкий; a-t-il le désavantage de vous déplaire?[71]

— Я с ним не знаком, но вижу, галстук он повязывает bien drôlement, ma foi?[72]

— Que voulez-vous? Cést un pauvre diable! Mais je connais un peu sa mère[73], родственницу пани P., и потому изредка его принимаю.

— Значит, вы живете неподалеку от Вильно? — спрашивал Тарновский юношу, чей галстук, ничем, впрочем, не примечательный, привлек внимание Фрычо тем, что был недостаточно элегантно повязан.

— Да, — отвечал тот. — Мое имя говорит о том, что я живу недалеко от столицы древних Витольдов. Я сею лен, коноплю, а в Д. приехал с немолодой уже и больной матушкой.

— Пожмем же друг другу руки, — сказал Генрик. — Оба мы занимаемся хозяйством, — вы сеете лен и коноплю, а я — золотую пшеницу.

— Скажите, — немного погодя спросил Витольд, указывая на Регину, — кто эта дама в черном? Я давно смотрю на нее, меня поразила ее редкая красота и необычное выражение лица.

— Это моя сестра, — с улыбкой ответил Генрик.

— Да, теперь я вижу, что вы похожи, — сказал молодой человек, переводя взгляд с Генрика на Регину.

Тут в гостиную вошел доктор К. и поздоровался с Тарновским.

— Je ne sais vraimen[74], что вы находите в Ружинской? — в другом конце гостиной спрашивала Клементина у Вевюрского, который, отойдя от графини, присоединился к другому кружку.

— Бледна и скучна, — вставила Констанция.

— Fi, mesdames! — запротестовал Фрычо. — Ружинская хороша собой и очень элегантна. Только почему она вечно в черном? Ну хотя бы сегодня. Платье на ней безукоризненное и, видно, дорогое, но опять, черное.

— Это неспроста, — заметила Клементина.

Между тем отворились двери, и на пороге гостиной, в разных уголках которой велись эти разговоры, появилась стройная фигура Стефана Равицкого.

Есть люди, чьи высокие нравственные достоинства отражаются на их внешности. Благородство, ум, энергия в соединении с чувством прекрасного, которое присуще истинно образованному человеку, придают достоинство и изящную простоту чертам их лица и движениям. Они помимо своей воли выделяются в толпе, и даже тот, кто не способен ни оценить их, ни понять, инстинктивно склоняет перед ними голову.

Именно таким человеком был Равицкий. Он никогда не задумывался над тем, как войти в гостиную, как поклониться, точно так же он не догадывался, что его внешность, озаренная внутренним светом, невольно привлекает людские взоры, заставляя тех, кто его не знает, спрашивать: «Кто это?»

И на этот раз, когда Равицкий вошел, все взгляды обратились к нему. Даже графиня привстала, приветствуя его. Дамы, незнакомые с ним, шептали: «Кто это?», мужчины почтительно пожимали ему руку. Граф Август и тот с важностью протянул ему свою, а Вевюрский, грациозно изогнув стан, сказал:

— Приятно видеть вас здесь!

Когда граф Август встал, чтобы поздороваться с инженером, Януш, заметив подле Регины свободное место, направился к ней, но на полдороге увидел, что стул графа занял доктор, и со вздохом вернулся в свой угол.

От внимания Регины не ускользнуло впечатление, произведенное Равицким. Вокруг она слышала тихий шепот: «Какое поразительное лицо! Quelles manières distinguées![75] Не молод, но как привлекателен! Кто он? Dites donc![76] Инженер? В самом деле? Mon Deiu! Et il a lâir dûn prince!..»[77] и т. д.

С гордостью и глубоким удовлетворением смотрела Регина на человека, на лице которого так ясно отражалась его прекрасная душа, что излучаемое им обаяние уловили и оценили даже те, кто находился с ним на разных общественных полюсах.

— Regardez, Constance[78], — шепнула на ухо своей соседке Клементина, — как оживилась Ружинская с приходом инженера!

И правда, на лице Регины проступил легкий румянец, губы раскрылись в улыбке. Отвечая доктору, она глазами следила за Равицким, стоящим в кругу мужчин.

— Вам не кажется, — ответила Констанция, — il n est plus jeune ce monsieur Равицкий?[79]

— Quâ ca ne tienne[80], он очень интересен!

В представлении этих молодых женщин, кроме молодости и старости, красоты и уродства, у мужчины не могло быть других положительных или отрицательных качеств.

Начали разносить чай и фрукты, гости пили, ели, прохаживались по гостиной, собирались группами. Равицкий, Тарновский, Витольд и доктор составляли отдельную группу, к которой время от времени, привлеченные беседой, присоединялись другие гости.

Регину окружали молодые дамы и мужчины, ищущие с ней знакомства. Стефан же не подошел к ней ни разу, и взгляд его, встречаясь со взглядом Регины, был серьезен и, казалось, безразличен.

Изабелла подсела к Генрику и громко щебетала, стараясь привлечь внимание молодого человека, поводя красивыми обнаженными плечами.

Между тем стемнело, комнаты ярко осветились, в саду заиграла музыка.

— Messieurs et mesdames, не хотите ли танцевать? — предложила графиня и обратилась к Регине: — Вы, конечно, любите танцевать?

— Я уже несколько лет не танцую.

— Est-ce possible! Mon Dieu![81] — воскликнула графиня. — В ваши годы!

— Не танцуете? Возможно ли это? — со всех сторон посыпались возгласы.

Граф Август напыжился и величественнее, чем всегда, просил Регину изменить своему обыкновению. Фрычо, грациозно кланяясь, умолял хотя бы об одном туре польки. Януш с горестным вздохом заметил, что, если Регина не будет танцевать, вечер уподобится цветам без солнца и небу без звезд. Регина не поддавалась уговорам и на вопросы, почему она не танцует, отвечала:

— Танцы вредны для моего здоровья.

Увидя, что уломать красавицу невозможно, все наконец отступились и начали готовиться к контрдансу. Огорченный Вевюрский пригласил Клементину, граф Август с кислой миной подал руку Констанции, Януш избрал некое бледное и воздушное создание.

Изабелла подошла к Генрику и коснулась веером его руки.

— А вы танцуете?

— Разумеется, но я не знаком ни с одной дамой.

— Eh bien! Может, вы пригласите меня? — Изабелла улыбнулась.

Начался контрданс. Генрик и изабелла танцевали неподалеку от Регины. Красавица поминутно наклонялась к Тарковскому, что-то шептала ему, заслоняясь веером, белыми точеными руками то и дело поправляла жемчуг на шее и розу в волосах.

Женское кокетство, как и прочие человеческие достоинства и недостатки бывают разных видов, и женщины, жаждущие триумфа и преклонения, идут к цели разными путями. Для одних приманкой служит физическое недомогание, часто при этом напускное. Они укладываются в трогательной позе на мягкой кушетке и желанным свидетелям своих страданий подают дрожащую, словно от боли, руку, закатывая затуманенные и подернутые слезой глаза. На эту удочку попадаются люди чувствительные и слабые, которых тянет к существам слабым и беспомощным. Они верят в нелепое утверждение Мишле: «La femme est une malade» — «женщина — существо болезненное».

Другие прикидываются набожными, ангельски добрыми, даже учеными. Они часами стоят на коленях перед алтарем, перебирают четки, возводят очи горе, а когда полагают, что на них смотрят, — подают милостыню нищим. Если надо, они садятся с ученым видом за книгу, вставляют в разговор заумные слова, вычитанные или подхваченные случайно. Эти нравятся ханжам, филантропам и литераторам.

Третьи завоевывают сердца неотразимым оружием — женскими уловками, — кидают пылкие взгляды, обольстительные улыбки, обнажают плечи и принимают позы, которые в выгодном свете выставляют их формы. Эти впрягают в свою колесницу пылких, страстных, еще не искушенных молодых людей или людей, преждевременно состарившихся, которые, выпив до последней капли напиток жизни, ищут, как наркотика, сильных впечатлений.

К числу тех, для кого на авантюрных блужданиях по свету ставкой является женское обаяние, принадлежала Изабелла. Но игра с огнем опасна, и Изабелла порой сама загоралась от своего фейерверка, и люди говорили о ней разное. Однако эти пересуды не вредили ее доброму имени и общественному положению. Скандал грозит женщинам, если они не таят своих чувств и, не дай Бог, вознамерились порвать узы брака. Подобный поступок признают безнравственным, с негодованием отвернутся от несчастной и призовут кидать в эту женщину камнями — чем большими, тем лучше.

Но если все шито-крыто, тот, кому провидение поручило опеку над женщиной, в довольстве и покое без забот и подозрений съедает свой обед, хозяйствует, играет в карты и засыпает сном праведника. Дети здоровы, в доме порядок, стоит ли обращать внимание на какие-то мелкие прегрешения? Внешние приличия соблюдены, и все довольны. А если кто-то в слово «приличие», вкладывает иной смысл и осуждает про себя ветреницу — кому до этого дело?

Ложь, фальшь, притворство ежеминутно, всю жизнь!

Кто-то там снова печется об истине, о правде поступать согласно своим взглядам. Но ведь главное в обществе — это соблюдение приличий, — разве они покоятся не на правде и праве?

Этим летом Изабелла отчаянно скучала в Д. Вевюрский, граф Август и даже слезливый Януш — давно испытали огонь ее батарей; на других не стоило тратить пороха.

В глазах Тарковского полыхал знойный юг, отражалась жизнелюбивая натура украинца. Он был красив, благороден, обаятелен. Изабелла оценила это еще в тот раз, когда, сидя на террасе у графини, увидела его в парке. Что влекло ее к молодому человеку? Суетность? Безотчетный порыв? Или то и другое, смешанное с капелькой более благородного чувства, более глубокого волнения?.. Она не отдавала себе в этом отчета, изучая приемы внешнего обаяния, она разучилась заглядывать в свое сердце.

Как бы то ни было, Регина с беспокойством наблюдала за атакой, предпринятой красавицей на ее брата. Она знала, что Генрик умен и благороден и прежде всего ценит в людях сердце, но человек невольно поддается пагубным страстям, а Изабелла так красива, Генрик же молод… Волнение за любимого брата охватило ее с такой силой потому, что ей было известно, какое несчастье для умного человека полюбить бездушную красавицу и испытать нравственное падение и унижение.

Шелковое платье Изабеллы шелестело по сверкающему паркету, в ее волосах ярким пламенем горела роза, жемчужное ожерелье вздрагивало на груди от учащенного дыхания, глаза лучились и сверкали, губы торжествующе улыбались.

Регина взглянула на брата, — она знала его, как самое себя, — и заметила, что он слегка возбужден, хотя скрывает это под напускным равнодушием.

Контрданс кончился, послышались мелодичные звуки вальса. Несколько пар, то сходясь, то расходясь, кружились по залу, и среди них Регина видела брата, державшего в объятиях Изабеллу. Она склонилась к нему на плечо, и они неслись в вихре танца.

Немного спустя обольстительница, оставив партнера, медленно проходила по залу.

— Вам не кажется, — подойдя к ней, сказал граф Август, — что сегодня здесь собралось очень смешанное общество?

— Разве? — рассеянно спросила она.

— Кого тут только нет. Инженер, доктор, какой-то бедный шляхтич.

Изабелла не слушала, мысли ее были далеко.

— Отчего вы так рассеянны? — снова зашептал граф Август. — Даже не слышите, что я говорю. Раньше вы были другой, — добавил он тише.

— Оставьте меня в покое со своими воспоминаниями, — нетерпеливо промолвила Изабелла и, проходя мимо Генрика, обратилась к нему: — Votre bras, monsieur[82] Тарновский, мне хочется пройтись по парку, здесь так душно.

Генрик подал ей руку, и они покинули комнаты.

Тихая, безоблачная, лунная ночь дышала теплыми испарениями. Молча шла вдоль цветников молодая красивая пара. Изабелла одной рукой изящно приподнимала край платья, оберегая его от росы, другую, слегка дрожащую, положила на руку спутника. Генрик не смотрел в ее сторону. Он чувствовал на лице ее горячее дыхание, смешанное с дыханием летней ночи, и в свете луны видел ее белоснежную руку. Они медленно шли тенистой аллеей. Лунный свет, проникая сквозь густую листву, рисовал у их ног серебряные сети. Молодого человека охватило возбуждение. Это было и неприятно и сладостно. Тихая теплая ночь, аромат цветов, лунный свет, далекие звуки музыки и трепещущая женская рука в его руке — все наполняло упоением, одурманивало, как опиум. В душе он был недоволен собой и этой странной прогулкой вдвоем, но возвращаться не хотелось, и он молча шел дальше.

— Пан Тарновский, — заговорила наконец молодая женщина. — Хорошо, что вы приехали сюда! Надеюсь, вы не скоро уедете?

— Напротив, — словно через силу ответил Генрик, — я уеду отсюда как можно скорей.

— Боже, какой вы недобрый, — прошептала Изабелла, и рука ее задрожала еще сильнее. — И вы не будете ни о ком жалеть, ни о ком вспоминать?

Голос ее прерывался от волнения — напускного, а может, и искреннего. Генрику казалось, что ее рука жжет, точно палящий огонь.

Впервые с тех пор, как они вышли из дома, он решился взглянуть на Изабеллу. Она медленно шла рядом, устремив на него взор, исполненный страсти и печали; при свете луны ее лоб был ослепительно бел, а золотистые волосы окружал серебряный ореол. Они остановились, и взгляды их встретились. Генрик в бессознательном порыве схватил ее руки и крепко сжал их. Изабелла вздохнула, откинула голову и, не отнимая рук, изогнулась, как бы защищаясь. В этой позе, с высоко вздымавшейся грудью, она была еще обольстительней. Генрик, у которого щеки пылали, притянул ее к себе.

Но в эту минуту его взгляд случайно упал на куст роз — их свежие цветы отливали при свете луны непорочной белизною.

В мире иногда возникает необъяснимая связь между, казалось бы, далекими предметами. Так белые розы напомнили молодому человеку милое, бледное личико Ванды. Оно улыбалось ему сквозь слезы, блестевшие в лучах луны, и заслонило лицо стоящей перед ним искусительницы. И Генрик, отступив на шаг, отпустил Изабеллу.

— Не пора ли нам вернуться в комнаты, не то вы можете простудиться? — сдерживая волнение, спросил он.

Изабелла, закусив губу и приподнимая платье, молча последовала за Тарновским.

А что происходило в этот миг, когда безумие охватило Генрика, с Вандой, чье сердце впервые забилось от любви? С безмятежной улыбкой на стадальческом лице она сладко спала, и ее сновидения были подобны белым голубям, взлетающим к небу. Может, это вздох ее души и пробудил Генрика от дурмана.

Порой любовь, как ангел-хранитель, оберегает душу от искушения и изгоняет из нее грешные помыслы.

Когда Изабелла и Генрик вернулись в зал, там танцевали польку. Как ни в чем не бывало Изабелла самоуверенно пошла танцевать, а Генрик, нахмурившись, в задумчивости остановился рядом с доктором К.

Среди танцоров никто не мог сравниться с неутомимым Вевюрским. Он страстно любил танцевать, и по этой части никто не мог с ним состязаться. На этот раз, желая покрасоваться перед Ружинской, он превзошел самого себя. Тучный и круглый, как мячик, носился он по залу, едва касаясь пола, и лихо подскакивал. В порыве неизъяснимого восторга он поднимал кверху сияющее блаженством лицо, а в перерывах между танцами отирал розовым батистовым платочком пот в покрасневшего лба.

Доктор К., стоя в дверях, с иронической улыбкой взирал на подскоки толстяка.

— Знаете, — шепнул он Генрику, — Вевюрский очень похож на свою венскую карету, которой он так гордится.

— Как это? — Тарновский слегка улыбнулся, хотя лицо его было по-прежнему хмурым.

— Карета и ее владелец одинаково легки и вместительны. Вот увидите, вальсировать Вевюрский не будет — он знает, ветер может произвести опустошительные действия на его голове: встанут дыбом волосы, и откроется столь тщательно скрываемая плешь. Он, конечно, смешон, и таких, как он, здесь еще несколько человек. Но было бы неверно, — продолжал доктор, — судить по ним о здешнем обществе. Они — исключение и потому обращают на себя внимание. У нас теперь достаточно рассудительных, образованных людей, которым каждый честный мыслящий человек может с уважением пожать руку. Даже в салоне графини, хотя его завсегдатаи — бездельники и вертопрахи, вы встретите таких людей. Например, вот эти. — Он показал на сидящих в сторонке двух мужчин средних лет. — Они — земские деятели, владельцы крупных имений, люди исключительно порядочные. Один приехал сюда лечиться, другой привез больную жену. Я знаю обоих давно, бываю у них дома в деревне. Вы встретите у них старинное гостеприимство, по при этом они не чураются цивилизации и просвещения. В беседе с ними вы забываете, что находитесь в глубокой провинции, настолько хозяева в курсе всех событий. Они из своего медвежьего угла пристально следят за тем, что происходит на свете, не отставая от самых образованнейших людей, живущих у источников науки. Хозяйство у них образцовое и приносит прибыль не только им, но и окружающим. Крестьяне у них живут зажиточно, — владельцы обращаются с ними не как с движимым имуществом, а как с равными, как с союзниками по труду. Или вон те трое молодых людей — местные жители. Они окончили курс наук в университете, приобрели специальные знания, которые, несомненно, постараются употребить с пользой, ибо с воодушевлением молодости понимают свои обязанности по отношению к обществу. Они приехали в Д. развлечься, и я не нахожу в этом ничего плохого. Когда молодежь избегает развлечений, это признак пресыщения или апатии, ведь умный человек умеет извлечь для себя пользу и в развлечениях, в общении с людьми. И среди женщин не все подобны разряженным куклам, которые выставляют напоказ драгоценности и кокетливые улыбки. Только что прошли мимо вас две молодые зажиточные помещицы, живущие неподалеку от Д. В них очарование соединяется с серьезностью и достоинством. Они не пренебрегают развлечениями, но от этого не страдает их семейная жизнь. Приехав сюда на несколько недель со своими почтенными и разумными мужьями, чтобы потанцевать, поглядеть на людей, полюбоваться здешними красивыми видами, они со спокойной, чистой совестью вернутся к детям и книгам.

— А я и не думал, — возразил Генрик, — что те несколько чудаков, с которыми я тут познакомился, представляют здешнее общество. Из своих скитаний по белому свету я вынес твердое убеждение, что ни одно общество не состоит только из праведников, точно так же, как и из одних негодяев. Натуры изломанные встречаются всюду — это результат дурного воспитания и нелепых предрассудков.

— Да, — согласился доктор, — все дурное и хорошее в людях зависит от воспитания. Зерна истины и добра, зароненные в податливый детский ум, дают прекрасные плоды. И, наоборот, фальшь и глупость калечат ребенка, и он вырастает нравственным уродом. Взять хотя бы Вевюрского. Единственный сын и наследник большого состояния, он рано лишился отца, а любящая мать от одной мысли, что надо сыночка отдать в школу, падала в обморок и истерически рыдала. Понимая, однако, что сыну надо дать образование, она наняла двух гувернанток — англичанку и француженку, которые занялись воспитанием ребенка. И вот мальчик вместо школьной комнаты проводил время в гардеробной, вместо суровой, закаляющей волю дружбы сверстников он должен был довольствоваться обществом двух сентиментальных гувернанток и легкомысленных субреток, а вместо географии, истории, арифметики и геометрии учился французскому и английскому языкам да игре на фортепьяно, а главное, искусству грациозно кланяться. Это была первая ступень образования, после чего нежная мать, осыпав сына тысячами поцелуев и снабдив изрядной суммой денег, отправила его за границу. Там, где другие черпают знания, Фрычо прошел курс салонно-закулисных наук и вернулся домой совершеннейшим денди, виртуозом по завязыванию галстука, знатоком мод и хороших манер. И вы полагает, что из такого юноши может вырасти человек, полезный обществу?

— Конечно, нет, — сказал Генрик. — И это еще раз убеждает в том, насколько необходимо женщинам высшее образование — ведь именно они призваны выполнять священные обязанности матери и благотворно или губительно влиять на развитие и будущность детей.

— По-моему, — подхватил доктор, — этот вопрос в наше время наиболее важный. Женщина-мать! Что может быть священней этого! Она зароняет в душу ребенка семена добрых или дурных наклонностей, она озаряет его первыми лучами света и знаний, она вливает в детское сердце сладость благородных чувств. Материнские слова всю жизнь — как бы долга и мятежна она ни была — звучат в душе человека. Ее нежный голос невозможно забыть. Моя матушка была доброй и разумной женщиной, и я по собственному опыту знаю, что память матери служит нам предостережением и советом, точно глас, идущий с небес. Но чтобы выполнить свой священный долг — вырастить достойных людей, — женщина-мать сама должна быть добродетельна и образованна. До тех пор, пока уделом женщины будет праздность и суета, пока их будут считать куклами, капризными детьми, богинями, цветами, но только не людьми, в обществе не будет прочных устоев и по свету будут порхать Фрычо Вевюрские.

Меж тем танцы кончились. Развеселившихся гостей не привлекала тихая беседа, и они стали упрашивать Регину, чтобы она спела: Фрычо, граф Август и Януш распространили по городу весть о ее изумительном таланте. Регина не заставила себя долго просить, и вскоре ее чистый и сильный голос разнесся по залу. Она пела модную в то время песенку о калине, и чем дольше она пела, тем глубже и выразительней звучал ее голос. Равицкий в задумчивости стоял напротив певицы, и лицо его было бесстрастно.

Регина пела в тот вечер долго, словно испытывала потребность излить свои чувства, которые старательно скрывала от посторонних. Когда она кончила, со всех сторон посыпались комплименты.

— Charmant, délicieux![83] — восклицали дамы.

— Mon Dieu! Vous chantez comme un ange![84] — послышался из глубин кресла голос графини.

Вот смолкает музыка, которой все домогались, словно нуждались в ней, понимали и чувствовали ее, и какую похвалу, кроме банальных комплиментов, можно услышать в светском салоне? Ведь в этом пленительном искусстве равнодушные слушатели ищут лишь чувственного наслаждения. Им безразлично, что вложил в слова своей песни поэт, какие чувства теснятся в груди музыканта. Грустная или веселая песенка, мастерски или просто бойко исполненная, для них все — «charmant» и «délicieux».

— Veuillez prendre mon bras[85]. — Граф Август с важностью подал Регине руку и проводил на прежнее место.

— Не хотите ли лимонаду? После пения это полезно, — с поклоном спросил Фрычо.

— Примите в дар этот цветок, — томно прошептал Януш и протянул Регине лилию, сорванную им в саду при лунном свете.

— Благодарю, — кивнув молодым людям, ответила Регина и с улыбкой подошла к Равицкому. — Должна сделать вам замечание, — сказала она, подавая инженеру руку, — вот уже два дня вы у нас не были.

— Я был занят, — ответил Равицкий, — скоро мне придется отсюда уехать, поэтому надо удвоить усилия, чтобы закончить работу. А вы, я вижу, — прибавил он, — не принимаете участия в общем веселье.

— Я уже давно не танцую, — сказала Регина.

— Что это, каприз, зарок или… причиной тому пережитое горе?

— Я не капризна, — с улыбкою ответила Регина — по таким пустякам зароков не даю, просто настроения нет. Чтобы танцевать, надо чувствовать себя непринужденно и на душе должно быть спокойно, а это бывает только в молодости или когда человек легкомыслен или счастлив.

— Счастлив? — переспросил Стефан. — Но это такое растяжимое понятие. Что вы понимаете под словом «счастье»?

— Вообще или для меня лично?

— Для вас.

— Для меня счастье — это теплая и сердечная семейная атмосфера.

— По-моему, такая жизнь доступна каждой женщине?

— Не всегда, — коротко возразила Регина.

Во время разговора Регина смотрела инженеру в лицо, словно хотела что-то прочесть на нем, но ничего не прочла, — оно было замкнутым и ничего, кроме доброжелательства, не выражало. Стефан тоже не спускал глаз с Регины. На ее лице, как у всякой любящей женщины, лежал отсвет глубокого чувства.

Генрик, подойдя к Регине, спросил, не пора ли домой, и они стали прощаться.

Изабелла едва кивнула Генрику и, поджав губы, проводила его взглядом до дверей.

Ревицкий еще раз пожал Регине руку и сказал:

— До завтра!..

После ухода Тарновских вечер у графини как-то разладился, у Изабеллы и остальной молодежи испортилось настроение. Даже Фрычо притомился — красоваться перед Региной было не так-то легко, и, огорченный ее ранним уходом, вместо того чтобы развлекать, по своему обыкновению, дам, сам стал забавляться с любимым попугаем. Гости постепенно расходились, но час был ранний, и несколько человек уселись за двумя столиками: графиня, Изабелла, еще три дамы и граф Август — за одним, за другим — Равицкий, Витольд, доктор и двое помещиков, которых доктор отрекомендовал Тарновскому как почтенных и серьезных людей.

Между мужчинами завязался оживленный разговор. Витольд рассказывал о своем хозяйстве, Равицкий объяснял ему, какую выгоду даст постройка железной дороги.

Неожиданно их внимание привлекли повышенные голоса за соседним столом. Там несколько раз громко повторили имя Ружинской. Стефан замолчал.

— Не танцует, всегда в черном! В этом что-то кроется, — говорила Клементина.

— Она одевается в черное, так как знает, что ей это к лицу, — возразил граф Август, защищая Регину.

— Ну нет! Уверяю вас, здесь что-то не так, — упорствовала его собеседница.

— Dieu sait[86], кто, собственно, она такая, какое положение в обществе занимает, каково ее прошлое? — заинтересовалась вторая дама.

— Je parie[87], в этом нет ничего хорошего, — вставила третья, — не понимаю, почему она всем нравится.

— Convenez[88], — вступила в разговор графиня (надо отдать ей справедливость, она никогда не говорила плохо о тех, кто бывал у нее в доме), — convenez, Ружинская не похожа на авантюристку, и в обществе она tout-â-fait bien[89].

— Прекрасно, но кто же она в конце концов? — хором воскликнули дамы.

— Сейчас вам скажу, — вмешался Фрычо; услышав, что разговор идет о Регине, он оставил в покое попугая, — пани Ружинская — в разводе. Ее называют пани, как всякую замужнюю женщину, но на пальце у нее нет обручального кольца, значит, сейчас она не замужем.

— Это еще ничего не доказывает. Обручальное кольцо можно снять. Мне кажется, муж бросил ее, и она стыдится об этом говорить. — Клементина злобно захихикала.

— А может, она сама оставила мужа, pour courir le monde[90].

— Mon Dieu! Это правда интересно, quel est le passé de cette femme?[91] — снова вмешалась графиня.

— Je suis d'avis qu'il n'est pas très beau[92], — прошипела молчавшая до этого Изабелла. — Скажите, графиня, разве порядочная женщина будет скрывать свое прошлое? — Она подчеркнула слово «порядочная».

— Слышите, кто толкует о порядочности? — шепнула Клементина на ухо своей приятельнице Констанции.

Равицкий вначале прислушивался к разговору с легкой усмешкой, но постепенно лицо его стало серьезным. А когда Изабелла с убийственной интонацией произнесла слово «порядочная», он покраснел и язвительная улыбка скривила его губы.

— Позвольте вам заметить, — подходя к столу, вежливо, но твердо произнес он, — что даже тени сомнения не может быть в порядочности пани Ружинской. Она выше всяких подозрений.

Все замолчали и с невольным уважением посмотрели на него: его голос был строг и решителен, выражение лица сурово, фигура исполнена достоинства.

— Mon Dieu! — заговорила наконец графиня. — Вы хорошо знаете пани Ружинскую? Может, вы расскажете о ее прошлом?

— С пани Ружинской я знаком не больше десяти дней, — ответил инженер, — и ее прошлое известно мне не больше, чем вам. Но чтобы понять и оценить высокие душевные достоинства пани Ружинской, вовсе не надо знать ее долго и интересоваться ее прошлым.

— Отчего же она скрывает свое прошлое? — язвительно спросила Изабелла.

— Тайна — собственность ее владельца, и никто не имеет права посягать на нее. Некоторым есть что скрывать не только в прошлом, — медленно и внушительно возразил Стефан, строго глядя на Изабеллу, час тому назад так беззастенчиво соблазнявшую Тарновского.

Если бы на защиту Ружинской встал человек молодой, не имеющий веса в обществе, это не оградило бы Регину от нападок, а, напротив, лишь подлило бы масла в огонь. Но Равицкий — это понимали все — был настолько значителен, что его авторитету невольно подчинились.

Графиня, чтобы выйти из затруднительного положения, с ловкостью перевела разговор на другую тему.

Час спустя Стефан в тишине своей комнаты кончал начатое два дня назад письмо.

«Мое письмо, Зыгмунт, пролежало на столе два дня. Мне не хотелось показаться тебе безумцем или пустым мечтателем, и я не отправил его, пока не разобрался в своих чувствах. Мой старый друг, в жизни порой случается такое, что путает мысли и внезапно опрокидывает возводимое здание. Даже умудренный житейским опытом человек должен долго копаться в себе, чтобы понять, что же с ним происходит.

Последние два дня я провел в одиночестве, стараясь разобраться в своем чувстве к Ружинской. Хотя мы живем совсем рядом и брат ее бывает у меня по несколько раз в день, я не видел ее два дня: хотелось побыть наедине с собой, освободиться от чувства, какое я испытываю в ее присутствии, и спокойно проанализировать, что за нежданный гость во мне поселился. А может, я не был у нее и потому, что оказаться в толпе ее поклонников — в моем возрасте и с моими убеждениями — унизительно; при одной только мысли об этом меня охватывает дрожь отвращения…

Как бы там ни было, благодаря этой честной исповеди перед самим собой, я убедился, что Ружинская именно та женщина, которую я могу полюбить всей душой и которая может стать спутницей мыслящего человека. То, что я испытываю к ней, — не порыв, не страсть, а глубокое чувство, основанное на взаимном уважении.

У тебя может возникнуть естественный вопрос, как за такое короткое время я сумел оценить достоинства Регины. На это я отвечу, что я не юноша, вступающий в жизнь и только еще начинающий разбираться в людях. Я многое повидал и, будучи наделен от природы наблюдательным умом, умею разгадывать под внешней личиной человеческий характер, и любая, пусть самая незначительная фальшь не укроется от моего опытного взгляда. Выражение лица, мимолетный взгляд, жест говорят мне больше, чем иному слова или даже долгое знакомство. Ружинская не из тех, кто опускает глаза и заливается румянцем, когда не хочет ответить прямо и откровенно на вопрос. Она высказывает свои убеждения смело и без обиняков, как и должно разумной и взрослой женщине.

Одно мне неясно: ее прошлое. Ты не поверишь, но я до сих пор не знаю: замужняя она, вдова или разведенная? Свободна она или нет?

Не знаю, но, глядя на эту благородную и чистую женщину, уверен, как в себе, что в прошлом у нее нет ничего порочащего, а если лежит на нем тень, то ее рассеет свет, сияющий в ее душе.

Будь мне известна эта таинственная страница ее жизни, я бы знал, какой мне избрать путь, и будущее рисовалось бы яснее. Но предчувствую, верю, что узнаю… Буду ждать случая.

В Д. сейчас живет графиня Икс, — ты был знаком с ней в Париже. Когда я приехал сюда, мне в голову не приходило навещать женщину, которую я не уважаю. Но сегодня я был у нее — потому что знал, что встречу там Регину, и мне хотелось посмотреть, как она будет вести себя в обществе. Как видишь, я не потерял способность наблюдать.

Она выделялась благородством и красотой в праздной, суетной толпе. Она не танцевала, танцы не вяжутся с ее обликом, отмеченным печатью пережитых страданий. Зато она пела — и как!

Ее голос — бездонная сокровищница чувств; видно, она много страдала!

Когда я слушал, как она поет, мне захотелось подойти к ней и сказать: «Пойдем со мной, ты будешь счастлива!»

Но разум кричал мне: «Молчи!» И даже моим глазам приказал молчать.

Почему я покорился велению разума? Да потому, что не знаю, свободна ли она, а нарушать ее покой было бы преступно. А если даже она свободна? Друг мой, у меня перед глазами цифра лет моих. Имею ли я право с этим грузом, пригибающим мою голову, рассчитывать на взаимность молодой женщины?

После долгих раздумий я пришел к выводу, что да, имею. Какое значение имеют годы, если они не сломили меня ни физически, ни духовно? Я чувствую себя молодым и сильным, чувствую, что могу сделать ее счастливой.

Но кто она?»

В то время, когда Стефан кончал письмо другу, Регина сидела на балконе, опершись на железные перила и закрыв ладонями лицо.

Она глубоко задумалась. Легкий ветерок шевелил ее локоны, она изредка что-то шептала, но так тихо, что этого не расслышали бы даже листья плюща, который, серебрясь в лучах луны, спускался по балкону ей прямо на голову и руки.

Пусть опытный психолог исследует и распутает тончайшую сеть из злотых нитей, опутывающих мысли влюбленной женщины; погруженная в раздумье, она ждет чего-то, сомневается, трепещет, в душе ее рождается надежда, она строит в воображении воздушные замки.

Итак, предоставим психологу разгадать мысли Регины.

V

На другой день после вечера у графини в тенистой беседке парка сидел Тарновский с книгой. Был погожий, тихий, не очень жаркий денек. По аллеям прогуливались редкие отдыхающие, и молодой человек, оторвавшись от книги, мог видеть их сквозь густую зелень деревьев, которая заслоняла его от прохожих. Близился полдень, аллеи парка пустели, зато с веранды графини раздавались все более оживленные голоса и смех.

Генрик отложил книгу и, откинувшись на спинку скамьи, задумался. Над головой тихо-тихо шелестели листья; убаюканный этим шорохом, он дал волю воображению, и оно унесло его в широкие украинские степи, а оттуда, быть может, в туманное Полесье, где в заросшем саду стоял белый домик очаровательной девушки — бледной светловолосой Ванды.

Вдруг рядом с беседкой послышались шаги, и до слуха Тарновского донеслось негромко произнесенное имя его сестры. Этого было достаточно, чтобы вернуть его к действительности.

— Послушай, Фрычо, — говорил приглушенный мужской голос, — а что, если подослать твоего Михалко к их казачку? Может, он что-нибудь выведает? А?

— Ба! — возразил Фрычо. — Неужели ты думаешь, я этого не пробовал? Михалко на такие дела мастак, но с людьми Тарновского каши не сваришь. Ничего не хотят говорить!

— Что же они ответили Михалко?

— Да в сущности ничего. Нам, мол, до этого дела нет. Знать ничего не знаем. А как же, замужем, коли пани.

— Нужно было спросить, где ее муж.

— Он спрашивал, да они ответили, чтоб у барыни спросил, она, мол, лучше знает, а им до этого дела нет.

— Удивительно! Ну, а горничная? Может, эта резвая, черноглазая украинка что-нибудь скажет.

— Эх, граф! Думаешь, я такой простак, что не додумался сам до этого. Михалко и к ней подступался, да где там! Девчонка дерзкая, просто ужас, разговаривать не желает. Сидит, уткнувшись в вышивание или в книжку. Она изволила лишь сказать, что барыня научила ее читать и что она служит у нее уже много лет.

Фрычо и граф два раза прошли мимо беседки торопливым шагом, как люди, которые совещаются по важным делам. Они немного помолчали, потом Фрычо заговорил:

— Все это ни к чему, граф, я и так знаю, кто она. Если бы она была вдовой, то не скрывала бы этого, а была бы замужем — носила бы обручальное кольцо. Я уверен: она разведенная.

— Все может быть, — задумчиво пробурчал граф. — Наверно, ты прав. Иначе почему бы ей не носить кольца? А ты уверен, Фрычо, что у нее нет на руке обручального кольца?

— Ха, ха! Ты, граф, видно, совсем меня не знаешь! Разве от меня что-нибудь укроется? Стоит мне взглянуть на женщину, и я вижу мельчайшую деталь ее туалета — ленточку, булавочку, как же я могу не заметить такой важной вещи, как обручальное кольцо. У нее на руке дорогой перстень, а обручального кольца нет.

— Пойдем, Фрычо, завтракать, дьявольски хочется есть.

— Хорошо, а потом отправимся к ней?

— Не знаю. Меня пригласили на преферанс.

— А я пойду, только сначала загляну к графине.

— Зачем?

— Ха, ха, ха, если бы ты знал, граф! Гениальный попугай…

Конца фразы Генрик не расслышал, так как молодые люди удалились.

Генрик иронически улыбнулся. Он слышал имя своей сестры, которое упоминалось вместе с Михалко, закуской, преферансом, попугаем. «Какие странные люди, — подумал он, — интересуются женщиной ради красивых глаз и большого состояния, не понимая, не умея оценить ее. Им в голову не придет, стоят ли они ее, способны ли составить ее счастье, совпадают ли их интересы? Никто не пытался заглянуть ей в душу — зачем им душа? Регина красива, богата, им этого вполне достаточно.

Удивительно, что они не чувствуют своего ничтожества. Спесь ослепила их, и они протягивают руки к солнцу. Зачем им солнце? Потому что оно источник тепла, жизни и всего хорошего, что есть на земле? Нет, они тянутся к солнцу, потому что оно блестит, а они, как дети, любят все блестящее».

Поглощенный этими мыслями, Генрик медленно пересек парк, поднялся на балкон и остановился в дверях, ведущих в гостиную.

В гостиной сидела Регина с шитьем в руках, а напротив — Равицкий. Он читал ей вслух. Волосы Регины блестели в лучах солнца.

Услышав шаги, инженер обернулся и весело сказал, вставая:

— Где это ты изволил пропадать? Я уже целый час жду тебя.

Генрик пожал руку дорогому гостю.

— Пока тебя не было, — проговорила Регина, — мы беседовали с паном Равицким, а потом начали читать очень интересную книгу.

— Какую? — спросил Генрик и сел.

— Я обнаружил на столе прекрасную книгу о древнегреческом искусстве, и она навела нас на мысль, что люди в разные эпохи по-разному понимали красоту.

— По-моему, — сказал Генрик, — истинная красота должна одинаково цениться во все времена.

— Конечно, — согласился Стефан, — но каждая эпоха создавала свой идеал красоты. В древней языческой Греции был культ человеческого тела. И в античных статуях с потрясающей силой запечатлены безукоризненно правильные формы, но нет даже намека на внутренний мир, озаряющий человека своим светом. Христианство окутало человека туманом аскетизма; плоть, как нечто омерзительное, была предана анафеме; человек пожелал освободиться от телесной оболочки и еще при жизни стать чистым духом. Поэтому искусство в раннюю эпоху христианства пренебрегает формами человеческого тела. Фрески тех лет поражают огромными размерами; фигуры на картинах или вырезанные из дерева вызывают недоумение — до того они расплывчатые и застывшие. Лишь спустя века уразумели, что тело без души мертво и дух, не заключенный в телесную оболочку, расплывается в неуловимом тумане абстракции. Из области искусства это понятие перешло и на человеческие отношения. Человечество перестала удовлетворять только телесная красота, — душа, внутренний мир стали играть большую роль во взаимоотношениях людей. Но это не значит, что плоть продолжали считать чем-то постыдным; напротив, наука, позволив людям познать самих себя, доказала, что дух, освобожденный от материи, — абстракция, а человек без души — животное.

— Я слышу, речь идет о душе, — раздался голос доктора, вошедшего через балконную дверь. — Скажите пожалуйста, понимаете ли вы, что такое дух?

— Ты, эскулап, верно, станешь утверждать, — проговорил Генрик, — что дух — результат деятельности головного мозга и зависит от того, как в голове человека сплетаются нервы и располагаются извилины.

— Вот именно, — ответил доктор. — Несколько лет посвятил я изучению головного мозга и пришел к выводу, что там — начало и конец всего, что люди окрестили звучными словами. На самом деле — это всего лишь результат развития клеток мозга.

— А видели вы функционирующий живой мозг? — спросил Равицкий.

— Признаться, наука еще не нашла такого способа.

— Мне это известно, — продолжал Равицкий, — а потому, и по ряду других причин, я не стал бы категорически утверждать, что то, что люди в течение веков полагали за нечто обособленное, есть проявление материи.

— Вы отвергаете науку? — спросил медик.

— Я считаю, что наука, — возразил инженер, — мощный двигатель, который способен улучшить и возвысить человечество, свет, который поможет человеку понять собственную природу и природу окружающих его предметов. Однако, уважаемый доктор, согласитесь, в мире есть вещи, которые наука пока еще не объяснила. Некоторые истины, быть может, навсегда останутся за пределами ее возможностей, и, следовательно, вопрос о человеческой душе если и будет выяснен, то не скоро. Пока же ни физиология, ни анатомия, ни химия не дают нам определенного ответа.

— Какой же из этого следует вывод?

— А такой, что в человеке, помимо материального начала, есть нечто не поддающееся анализу холодного рассудка, — не важно, божественного оно происхождения или нет, но человек обязан развивать в себе это «нечто», ибо оно-то и отличает его от прочих творений.

— Я согласна с паном Равицким, — отозвалась Регина. — Я, как всякая женщина, малообразованна и имею лишь смутное представление о научных открытиях. Поэтому мне трудно судить о том, что называют человеческим духом. По-моему, дух — это человеческая мысль, мужество, воля, благородство, любовь, мечты, высокие стремления и порывы, и это я чту в человеке. Для меня бездушный красавец — мертвец. Только душа может сделать человека истинно красивым. В молодости почти всех ослепляет и влечет внешняя красота. Это признак того, что душа в человеке еще не пробудилась, что она не стремится найти родственную душу. Но чем ярче разгорается утренняя заря жизни, тем упорней человек начинает искать духовной близости с окружающими. И наступает час, когда ничтожество или невежество заслоняет даже самую красивую наружность, и тогда приходит понимание, что счастье возможно лишь с близким по духу.

— Значит, — с упреком сказал доктор, — вы полностью исключаете из человеческих отношений бессознательную силу, инстинкт, который как магнит притягивает людей друг к другу?

— О нет, — возразила Регина, — мне известно, иногда влечение вспыхивает мгновенно, независимо от нашей воли, и, властно указывая на встретившегося на нашем пути человека, говорит: смотри!.. Но это влечение зарождается не в душе, и в чем его причина, вам лучше знать. Однако в разумном человеке это неосознанное чувство вызывает желание узнать того, к кому его притягивает, как магнитом. И вот тогда начинается работа духа. Человек спрашивает себя: что же представляет собой этот встречный, достоин ли он уважения? И только когда он во всем отдаст себе отчет и скажет: достоин! — тогда на этой разумной основе и сильном неосознанном влечении возникнет прекрасное чувство.

— Об этом мы уже не раз говорили, — сказал доктор.

— Тема, правда, не нова. — Регина улыбнулась. — Но вы, дорогой доктор, сами начали этот разговор, спросив, что мы подразумеваем под человеческим духом.

— И не жалею об этом, так как ваши суждения я готов слышать всегда.

— Но ведь ты не признаешь души! — заметил Генрик.

— Дорогой мой, — ответил доктор, — когда я разрезал скальпелем трупы в анатомическом театре, я был убежден, что души не существует и все рождается из материи. Но теперь я не буду настаивать на этом. Не важно, материя или сверхъестественные силы являются источником человеческой мысли, благородства, отваги, самых смелых дерзаний, важно, что они составляют замечательную сторону нашей натуры. Я согласен, пусть человечество совершенствуется из века в век, но с условием, чтобы оно становилось похожим на вас.

— Amen, — торжественно произнес Генрик. — Лестно это слышать, доктор.

Стефан все это время не спускал глаз с Регины, которая была, казалось, поглощена рукоделием.

Тут в дверь просунулась огромная клетка с голубым попугаем, которую держала рука в лиловой перчатке. Застрявшая в тесном проходе клетка несколько секунд как бы висела в воздухе, и, кроме нее, птицы да лиловой перчатки, никого не было видно.

— Что это? — засмеялась Регина.

— Метаморфоза с графиней, — пошутил доктор.

— Monsieur Тарновский, откройте пошире дверь, я не могу войти с Биби, — послышался голос из-за клетки.

Генрик широко распахнул двери, и в гостиную вошел, сияя улыбкой, Фрычо Вевюрский.

— Редкостного партнера нашли вы, пан, чтобы наносить визиты! — вскричал доктор.

— Как же графиня уступила вам своего веселого компаньона? — добавил, едва сдерживая смех, Генрик.

Регина и Равицкий с изумлением взирали на происходящее.

Фрычо поздоровался со всеми и, обращаясь к хозяйке дома, сказал, грациозным жестом показывая на клетку:

— Я принес вам эту птицу, чтобы вы знали, что ваше имя в Д. славят не только люди.

— То есть? — спросила Регина, развеселившись еще больше.

Вевюрский наклонился над клеткой и, показывая на Ружинскую, спросил:

— Биби, скажи, кто это?

Наступило тягостное молчание. Изо дня в день Фрычо терпеливо учил птицу произносить имя дамы своего сердца и теперь мечтал пожать плоды своего труда.

Попугай раскрыл клюв и хриплым, гневным голосом крикнул:

— Tu es bete![93]

Этому научил его какой-то шутник, бывавший у графини, и попугай любил повторять эти слова.

— О пан Вевюрский. — Регина громко рассмеялась. — Ваш ученик не слишком любезно славит мое имя.

— Гениальный попугай! — хохотал доктор.

Даже всегда серьезного Равицкого насмешила эта сцена.

На лбу у Вевюрского выступили крупные капли пота. Он отер их батистовым платочком и, не теряя надежды, вновь наклонился над клеткой и сердито крикнул:

— Биби! Кто это?

Птица молчала, а он тихо подсказывал ей: «Ре… Ре…»

— Регина! — крикнул попугай.

Вевюрский выпрямился, как полководец, выигравший битву, и с торжеством посмотрел вокруг.

— Браво, браво! — сквозь смех кричали мужчины. Регина покатывалась со смеху, а попугай кричал во всю глотку:

— Регина!

Фрычо сиял от счастья.

А разве он одинок на свете?

Блаженны любящие попугаев, ибо их есть царствие глупости!..

Еще долго в гостиной под аккомпанемент птичьего крика звучал громкий смех. Фрычо еще долго наслаждался заслуженным успехом, с умилением глядя на присутствующих и шепча над клеткой:

— Хорошо, Биби! Хорошо, птичка!

Но все кончается, и судьбе было угодно, чтобы иное явление затмило своим великолепием сюрприз, устроенный счастливым триумфатором. И явление это было поистине удивительным!

В тех же дверях, в которые Фрычо протиснулся с клеткой, показался букет белых лилий, красных гвоздик и зеленой спаржи, такой огромный, что наполовину закрыл того, кто его нес. Этот некто переступил через порог, прошел часть комнаты, но ничего, кроме ног, цветов и державших их перчаток цвета rose tendre[94], не было видно. Букет медленно подвигался к Регине, и только когда он остановился перед ней, присутствующие разглядели за пышной зеленью спаржи сладко улыбающегося бледного длинноволосого Януша.

— Пани, — тихим, дрожащим голосом произнес молодой человек, — белые лилии — символ непорочной красоты; красная гвоздика на Востоке означает пламенную любовь! Я сорвал для вас эти цветы, омытые росой на рассвете! — Голос молодого человека перешел в тихий, как дуновение, шепот.

— Вы не сказали, что означает спаржа! — закричал доктор и неудержимо рассмеялся.

— Сентиментально-гастрономический букет! Смесь духа и материи! — шепнул доктору Генрик.

— Сегодня день, полный сюрпризов, — сказала Регина и не могла сдержать смеха, вызванного замечанием брата.

— День птиц и цветов! — прибавил доктор.

— Положите букет на стол, — обратилась Регина к молодому человеку, который продолжал крепко держать его в руках. — Он очень красив, но так велик, что мне его не поднять.

Цветы заняли полстола, а спаржа свесилась до полу.

Вевюрский поглядывал на Януша с нескрываемой иронией. Разве это сюрприз? Мысль о букете заняла одну минуту, чтобы собрать его, понадобилась еще минута, а вот выучить попугая — на это ушло по крайней мере несколько дней. Ружинская, несомненно, оценила это и поняла, кто о ней непрестанно думает. Глядя с чувством превосходства на дарителя цветов, Вевюрский забыл о словах: «Всякое дыхание да славит Господа», — забыл и другое место из Священного Писания: «Блаженны нищие духом, ибо…»

Равицкий все это время больше смотрел на Регину, чем на сюрпризы. Казалось, ему доставляло удовольствие слышать ее непринужденный смех и видеть, как она веселится.

— Я жду третьего сюрприза, — шепнул Генрику доктор.

— Какого?

— Вы забыли о графе Августе, он тоже не замедлит явиться с чем-нибудь.

— Граф Август свою собственную персону ценит выше всяких сюрпризов, — с улыбкой прошептал в ответ Генрик.

Однако на этот раз граф Август не пришел.

Вевюрский вскоре попрощался, он торопился вернуть графине гениальную птицу. Следом за ним медленно, как сомнамбула, удалился и Януш, послав Регине на прощание слезливый взгляд.

В гостиной остался один инженер. Генрик, стоя в дверях балкона, задумчиво смотрел в парк.

— Вы не считаете, — сказал, подходя к Регине, Равицкий, — что в жизни бывают дни на редкость отрадные и спокойные. В такие дни улыбка не сходит с лица даже самого серьезного и озабоченного человека; привычный мир кажется нам прекрасней, и мы легче прощаем человеческую глупость.

— Это, — ответила Регина, — отражение внутреннего состояния человека. Всегда и во все мы вносим самих себя, и от нашего настроения зависит, что мы видим вокруг: мрак или свет. Когда на сердце хорошо и покойно, мир кажется светлее, люди — лучше. В печали и тревоге мы не замечаем ясного солнца, и на чистом небе нам мерещатся темные тучи.

— Вы правы, как всегда. Сегодня, например, к вам все проявляют доброжелательность и внимание. Столько людей, в меру своих сил и возможностей, стараются доказать вам, что помнят и чтят вас. Только я, — прибавил он с улыбкой, — не сделал для вас ничего приятного. Потребуйте чего-нибудь от меня.

— От вас, — глядя на него долгим лучистым взглядом, сказала она медленно, — я потребую не обычной мимолетной приязни, на какую люди так щедры, а глубокой истинной дружбы, которая объединяет людей с одинаковыми взглядами.

Стефан схватил ее руку и произнес:

— Отныне моя дружба, искренняя и сердечная, навек принадлежит вам.

Они взглянули друг на друга. Их глаза говорили не о дружбе, а о чем-то неизмеримо большем, и Регина чувствовала, как дрожит рука Стефана.

Оставшись вдвоем с братом, Регина подошла к нему и положила руку на плечо. Генрик взглянул на сестру, потом на ее руку и, что-то вспомнив, воскликнул:

— Я не рассказал тебе, какую забавную историю слышал сегодня. — И пересказал разговор Фрычо и графа Августа, услышанный утром в беседке.

Регина слушала и смеялась.

— Значит, они считают, что я свободна, если не ношу обручального кольца?

— Ну да, — подтвердил Генрик.

— Хорошо, что ты рассказал об этом, а то эти господа начинают мне надоедать, а теперь у меня будет средство держать их на расстоянии.

С этими словами она вышла в свою комнату и вскоре вернулась.

Смеясь она показала брату обручальное кольцо на пальце.

— Интересно, какое это произведет на них впечатление? — вслух заметил Генрик.

— Оно развеется так же быстро, как течет вода в Немане, — сказала Регина и тотчас воскликнула: — Знаешь, какая мне пришла мысль! Поедем сегодня вечером кататься на лодке! Это будет чудесная прогулка, правда? Пригласи Равицкого, а я попрошу пани Зет отпустить с нами ее внучек.

— Отличная идея! То-то я заметил, что ты сегодня необычайно весела и оживлена.

— Помнишь, — сестра подошла к брату и посмотрела на него сияющими глазами, — я говорила тебе в минуты сомнения и грусти, что все хорошее позади, счастье не для меня и никакой надежды у меня нет? А ты, мой добрый брат, уверял, что придет день и я скажу: «Надеюсь!», а потом наступит другой день и я скажу: «Я счастлива!». Так вот, Генрик, наступит ли второй день, не знаю, но первый уже настал: в душе у меня поселилась надежда. И где-то далеко-далеко мне мерещится счастье. Внутри у меня — солнце! Видишь два солнечных луча над Неманом? Соединятся они, по-твоему, или нет? Если соединятся, станет светло-светло, а если нет, один из них — вон тот, меньший, — погаснет… Все на свете связано таинственными нитями. Как солнечные лучи, люди тянутся друг к другу и либо соединяются, либо гаснут в разлуке. Наверно, ты меня не понимаешь? Да я и сама не очень хорошо понимаю, что говорю! У меня сегодня так светло, так легко на сердце, что мысли путаются и трудно выражаться связно. Но слышишь: я надеюсь!

Генрик еще не успел ответить, а Регина исчезла уже у себя в комнате.

Спустя несколько часов по тихим, гладким водам Немана плыла большая лодка. Солнце опускалось за гряду фиолетовых облаков, предвечерний ветерок слегка колебал позлащенные верхушки деревьев. Людской гомон остался позади, а перед глазами плывущих расстилалась широкая, темно-синяя лента Немана, которая у горизонта сливалась с небом.

На одном конце лодки с веслом стоял Равицкий, на другом — Генрик, оба крупные, широкоплечие. Рядом с Равицким, как всегда в черном, примостилась Регина; рядом с Генриком — бледная светловолосая Ванда в белом платье. На средней скамеечке возле борта сидела сестра Ванды, которая была на два года моложе ее. Подперев ладонями лицо, она тихонько, задумчиво напевала.

Лодка быстро скользила по зеркальной поверхности; красные лучи заходящего солнца, отражаясь в воде, рассыпались тысячами искр на волнах. Изредка над головами плывущих пролетали ласточки, а издали, с другого берега Немана, доносились заунывные песни, сливаясь со звуками пастушьих свирелей.

Мужчины быстро работали веслами, вода пенилась и с шумом ударялась о борта лодки. Все молчали. Казалось, каждый прислушивался к себе самому и к тихим шорохам наступающего вечера.

Внезапно из-за поворота реки навстречу тихой, словно овеянной раздумьями, лодке выплыла другая — большая, сверкающая разноцветными женскими нарядами, оживленная веселым разговором.

— Какая-то шумная компания плывет нам навстречу, — заметил Равицкий.

— Она нам знакома, — ответила Регина. — Я узнаю громкий смех пани Изабеллы.

Генрик нахмурился.

— Регина права, — сказал он, — это наши знакомые. Вон развевается пунцовая лента Клементины, а вон граф Август стоит в величественной позе.

Тем временем лодки приблизились друг к другу и остановились, покачиваясь на волнах. Вевюрский, перегнувшись через борт и помахивая батистовым платочком, закричал:

— Que vois-je! Вы также выбрались на прогулку?

— Почему одни? Почему не с нами? — кричали Клементина и Констанция, махая Регине руками.

— Переходите к нам, у нас хватит места, — предложил граф Август, сопроводив свои слова таким широким жестом, что у лодочника выпало весло.

— Переходите к нам, переходите к нам, — хором повторяли с лодки.

— Не можем, мы вернемся, как только зайдет солнце, — ответила Регина, — а вы, наверное, будете еще долго кататься.

— Да, панне Ванде долгое пребывание на воде может повредить, — подтвердил Генрик.

— Очень жаль! А то бы вместе провели вечер!

Лодки стали отдаляться, в воздухе затрепетали белые платочки. Фрычо огорченно улыбался, граф Август держался с подчеркнутым достоинством. Изабелла за все время не произнесла ни слова. Ее блестящие черные глаза перебегали с Генрика на Ванду, а голубые ленты, как трепещущие руки, тянулись навстречу другой лодке.

Когда лодки удалились на порядочное расстояние, Изабелла подняла голову и бросила Генрику ветку цветущего жасмина.

Генрик поднял упавшую к его ногам ветку, а когда лодка с веселым обществом отплыла подальше, бросил ее в реку и повернулся к Ванде.

Они снова плыли в молчании. Солнце опускалось все ниже и ниже и наконец совсем скрылось за горизонтом. На чистом небе засияла полная луна.

— Пора возвращаться, — сказала Регина, — а то Ванда может простудиться.

— Еще немножко, — просила девушка, — сейчас так хорошо!

— Правда, — отозвался Равицкий, — вечер теплый и тихий, и я думаю, лишний час не повредит Ванде.

И они поплыли дальше. Лодка легко и быстро скользила по воде, прибрежные деревья шумели, сестра Ванды тихонько напевала.

Природа наших мест, неприветливая и унылая, порой бывает удивительно хороша. Наступает миг расцвета, одухотворения всего сущего: деревьев, цветов, облаков. В серебристо-матовом свете луны все плывет и колеблется. Тысячи неуловимых, неясных звуков летят с земли на небо и с неба на землю. Это и шелест деревьев, и тихий напев, и стон, и песня любви. Все замерло и в то же время движется: колышутся цветы под теплым ветерком, шумят деревья, в светлой дымке плывут облака, волны аромата мешаются с потоками света. И все это, слитое вместе, — молчание и гомон, свет и тени, горячее дуновение и сладкие ароматы — наполняет человека неописуемым восторгом.

А что уж говорить, если в это торжественное, чудное мгновение в груди звучит волшебная песнь зарождающейся или расцветшей любви? Тогда чувства, воля, желания достигают апогея, гордый и сильный человек выпрямляется и, с глубоким вздохом, протягивает руки, словно хочет заключить в объятия весь мир, свое огромное счастье.

Равицкий стоял на носу лодки с высоко поднятой головой, опираясь рукой на весло. Лицо его было в тени, и только лоб, словно ореолом, озарял серебряный свет луны.

Рядом с его сильной, стройной фигурой на фоне светлой ночи вырисовывался женский силуэт. На низенькой скамеечке, обратив к нему лицо, сидела Регина, тоже вся залитая серебряным светом.

Равицкий окидывал взором блестящую, широкую реку, лес, тихо шелестевший листвою, светлой в лучах месяца. Глаза Регины то устремлялись вверх на белые, медленно плывущие по небу облака, то на лицо стоящего рядом мужчины.

— Какая чудная ночь! — прошептала она.

— Да, ночь чудная, — прошептал Стефан, словно боясь нарушить торжественную тишину. — Природа величественна, и человек по сравнению с нею кажется ничтожным. Беспредельный мир и совершенная красота, эти дышащие безграничным покоем дали словно кричат ему: ты ничтожен!

— Но в то же время они говорят ему: ты велик! — тихо промолвила молодая женщина. — Ты способен познать величие и красоту мира.

От серебряных лесов и широкого водного простора Стефан перевел взгляд на просветлевшее лицо Регины.

— Да, — ответил он. — Человек мал и вместе с тем велик. По сравнению с мирозданием, с бесконечностью неба и земли удары судьбы и горести — пустяк, комариные укусы, а человек покорно склоняет голову, говоря: я мал! Но, заглянув в свою душу и ощутив мощь своей мысли и воли, он гордо бросает вызов земле и небу, говоря: я велик!..

— Ты велик! — дрожащим голосом повторила молодая женщина. И, словно желая быть достойной человека, к которому относились ее слова, встала рядом с ним, скрестив на груди руки.

А лодка плыла по зеркальной поверхности Немана, рассекая воду, сияющую мириадами искр.

«Ты велик!» К кому относились эти слова, произнесенные так тихо, что их не услышал даже стоящий рядом Равицкий? Что видела Регина перед мысленным взором, что исторгло из ее сердца слова обожания?

Не всегда величие является нам в пурпурном наряде, в сияющем золотом венце. Истинное величие не бросается в глаза, оно скромно, и ему несвойственна гордыня, оно не возносится дерзким челом к небесам и не взывает к людям: смотрите и дивитесь!

Иной человек, устремив взгляд в далекое прошлое, развертывает свиток пожелтевшего пергамента и говорит: «Я потомок многих поколений, мой род берет начало в доисторическую эпоху, мои прадеды были великими людьми, значит, я велик!» Находятся люди, которые склоняются перед пергаментом, украшенным гербами, и повторяют вслед за его владельцем: «Да, ты велик!»

Богач, утопая в мягком бархате золоченых кресел, точно Юпитер на Олимпе, подносит к губам чару со сладкой амброзией и, указывая на полные золота шкатулки, говорит: «Я владелец этих блестящих и звонких монет! Я могу ослепить вас их блеском, точно солнце; забренчу ими, и вы сбежитесь к стопам моим! За один слиток куплю прислужника, за другой льстеца, за третий — толпу друзей. Кто посмеет усомниться в моем величии?» И найдутся люди, которые, склонив выю перед золотым тельцом, воскликнут: «Да, ты велик!»

Иной раз капризная природа вылепит человека не из обычной глины, а создаст его из твердого, холодного мрамора и придаст ему такие формы, которыми залюбовался бы сам Фидий. Вместо крови вольет ему в жилы мутную тепловатую водичку, вместо сердца вложит кремень, — из него можно высечь искры, которые поджигают окружающие его предметы, но сам он никогда не загорится. Такой красавец с каменным сердцем и разбавленной водой кровью живет с мыслью лишь о себе и любит лишь себя. Жизнь для него — математический расчет. Все идеи он — с мелом в одной руке, с циркулем и весами в другой — сводит к сумме годового дохода; чувства он мерит на дюймы, впечатления взвешивает унциями. Ему все удается, ибо он заранее все рассчитал. Он никогда не споткнется, ибо идет прямо, четким, размеренным шагом, глядя под ноги, и никогда глаза его не поднимутся к небу, не прельстятся блестящей звездой. Никого не любя, он никогда не страдает, и боль не надрывает ему сердца, не портит кровь. Он всегда здоров, покоен, доволен своими доходами и собой, глаза у него блестят, щеки румяны, аппетит и сон — отменные, и он высокомерно взирает на тех, кто истекает кровью в битвах, вступает в единоборство со смертью и жизнью, гибнет, захлестнутый бурей страстей. И, ослепленный гордыней, он говорит: «Смотрите! Мне во всем везет: я добился богатства, славы, высокого положения в обществе, ни разу не упал, не дал увлечь себя вашими бредовыми идеями. Я тверд, как сталь, неумолим, как цифры, и логичен, как математическая формула!» И находятся люди, которые склоняются перед самовлюбленностью и эгоизмом и кричат: «Да, ты велик!»

Но есть люди, которые не падают ниц ни перед одним из этих трех идолов. Глядя на истлевший пергамент, на золотые побрякушки, на этих ползающих по земле улиток, они видят не могущество, а ничтожность. В чем же они видят величие? Где, у кого?

Приложите ухо туда, где сильнее всего бьется пульс нашего века, века, в который мы живем, и спросите, что такое величие? И голоса, доносящиеся из глубинных пластов общества, веяния, могущественные, но для многих еще загадочные, которые отражают стремления и желания человечества, — ответят вам: честность, разум, труд. Там, где воплотились эти три понятия, вы найдете истинное величие. В другом месте не ищите его, ибо обнаружите не свет и не правду, а видимость, блуждающие огоньки.

Если человек с рождения точно жалкая козявка копошится на земле в нищете и невежестве и если он кровавым потом и неустанной борьбой добудет искру божественного огня, зажжет ею факел, который освещает путь человечеству, если, родившийся никем, он благодаря труду станет всем, чем только может стать человек, — вот тогда он поистине велик.

Итак, прежде чем судить о человеке, загляните ему в душу, узнайте, какой путь он прошел. Когда вы увидите, что он честен и умен, а позади у него труд и деяния, вы скажете: «Да, ты велик!»

Регине было известно прошлое Равицкого, она знала: его колыбель не украшали ни гербы, ни золото и свое теперешнее положение он купил не ценой эгоизма; каждую пядь пройденного пути он поливал кровавым потом своим и, благодаря упорному неустанному труду, из ничего стал всем.

Она преклонялась перед его прошлым и настоящим, и, глядя на этого мужчину, на чьем облике годы не оставили разрушительного следа, мужчину, прекрасного душевной красотой, обаятельного, как все сильные натуры, она от всего сердца тихо произнесла: «Ты велик!»

Слова эти услышали лунные лучи, падавшие ей на лицо, воды Немана, с тихим плеском текущие у ее ног, но человек, которому этот тихий шепот предназначался, их не услышал.

— Регина, спой нам что-нибудь, — попросил Генрик, — как ты, бывало, пела на озере.

— Я тоже присоединяюсь к просьбе вашего брата, — проговорил Равицкий.

— Хорошо, — ответила Регина, — пусть шум воды вторит мне, а весла отбивают ритм. Не моя вина, если я разбужу прибрежных птиц.

— Наши пернатые братья, которые так недавно оглашали берега щебетом, будут вам только благодарны за сладостные звуки.

Регина подняла голову и запела песенку, что поют на ее родной стороне, и голос ее заглушил шум воды. Генрик и Стефан подняли весла — все стихло, с жадностью внимая звукам, полным любви и тоски.

Стефан не смотрел больше вокруг, взгляд его не отрывался от Регины — от ее вдохновенного лица и исполненной величия позы. Он смотрел на нее, и прошлое изгладилось из памяти, окружающий мир исчез. Ему казалось, он нашел то, чем никогда не обладал, и теперь наконец заполнится до сих пор чистая страница его жизни.

Он услышал в себе голос, который долгие годы подавлял сильной волей и тяжким трудом, властный голос, который рано или поздно звучит в каждом: люби!

На другом конце лодки сидели рядышком Генрик и Ванда; склонив друг к другу головы, они тихо перешептывались, но песня заглушала их слова. Волшебный ли вечер или тайные девичьи грезы, а может, пение повлияли на девушку, она закрыла руками лицо и глубоко задумалась. Вдруг Генрик заметил, что по ее пальцам текут слезы.

— Ванда, отчего вы плачете?

— Посмотрите, — шепотом ответила девушка, — как быстро бегут по воде серебряные искорки, бегут и исчезают. Так и жизнь убегает — и вот-вот исчезнет. По небу плывут белые облака, плывут и исчезают; так же быстро течет и исчезает жизнь. Мир так прекрасен, жизнь так хороша, смерть же отвратительна — и так близка!..

Она подняла к небу полные слез глаза и опустила руки на платье, посеребренное светом месяца.

Молодой человек сжал ее руки и с нежностью заглянул в лицо.

— Не плачьте, милая Ванда, — едва слышно произнес он. — Я вас люблю.

Какой художник сумеет воспроизвести невыразимо счастливое лицо женщины, когда она впервые слышит от любимого это чудесное слово.

Но луч счастья ненадолго осветил бледное личико девушки.

— Разве можно любить ту, которой осталось так недолго жить?

— Долго или недолго, — прошептал Генрик, — но я твой навеки. С этой минуты я твой нареченный.

Лодка тихо плыла по воде, озаренная светом луны, плыла по зеркальной глади, навевая мечты.

Стефан, не отрываясь, глядел на Регину, они стояли точно спаянные одним лучом.

Когда она допела песню, Стефан протянул ей руку, и она вложила в нее свою.

Он хотел что-то сказать, но слова замерли у него на устах, взгляд остановился, как прикованный, на обручальном кольце, надетом Региной утром.

Он без слов выпустил ее руку, постоял неподвижно, потом схватился за весло и стал энергично грести.

В лодке воцарилось молчание.

— Знаете ли вы, в жизни бывают минуты, — бесстрастным голосом сказал Стефан, обращаясь к Регине, — когда вода властно притягивает к себе и манит покоем?

— Да, далеко отсюда у стен великолепного дома плещется широкое озеро, и волны его не раз манили меня.

— Человек мужественный не внемлет этому зову, — медленно проговорил Стефан, — но в такие мгновения вокруг него и в нем самом все рушится и рассыпается в прах.

Они подплыли к берегу, и короткая прогулка закончилась. На губах у Стефана блуждала горькая улыбка, а глаза неотрывно глядели в одну точку.

Регина не поняла причины столь удивительной в нем перемены, она не заметила, что взор его был прикован к ее обручальному кольцу.

По тихим, спокойным водам плывут не только лодки, но и чувства и страсти, иногда в форме цветов.

Так, белая, душистая ветка жасмина, которую Генрик швырнул в воду, тихо плыла, покачиваясь на воде. Когда лодка с веселой компанией на борту повернула обратно, ветку жасмина прибило к ней, и глаза прежней владелицы увидели ее.

Шумно и весело было многочисленное общество. Изабелла, оправившись от неприятного впечатления, какое произвел на нее вид Генрика рядом с Вандой, также оживилась и, сидя на борту лодки, разговаривала и смеялась. Вдруг она заметила на воде ветку жасмина, которая, подставив ветру зеленые листочки и белые цветы, чтобы быстрее двигаться к неведомой цели, тихо подплыла к красавице, оторвавшей ее от родимого куста и сделавшей посланницей своей страсти. При виде веточки Изабелле стал ясен ответ на ее послание.

«Он не захотел оставить у себя мой цветок, — это оскорбительно», — стучало у нее в висках, а лицо покраснело от унижения.

— Messieurs, кто будет так любезен и выловит для меня этот жасмин? — обратилась она к присутствующим мужчинам.

Лодку направили к цветку, и начались акробатические упражнения. Толстяк Фрычо оказался проворней остальных. Подцепив тросточкой цветок, он вытащил его из воды, отряхнул и с присущей ему грацией подал Изабелле.

Изабелла сквозь зубы процедила «мерси», взяла цветок и молча села. Напрасно все старались развлечь ее, — она не проронила ни слова и, не отрываясь, глядела на орошенный водой цветок.

Час спустя Изабелла входила в свои изысканно обставленные покои. Нетерпеливо позвонила она служанке, сняла с ее помощью нарядное платье и закуталась легким, как облако, муслином. А белая ветка лежала перед ней с блестящими каплями, напоминавшими слезы. Красавица со вздохом опустилась в мягкое кресло и, словно не желая видеть ветку, закрыла глаза.

И тогда, невидимые, встали по обе стороны от нее два духа, добрый и злой.

«Видишь, до чего ты дошла, — шептал светлый дух, — человек, чье сердце ты хотела завоевать, пренебрег тобою!»

«Не горюй, — говорил в другое ухо дух тьмы, — полюбит другой!»

«Зачем мне другие, — думала женщина, — когда мое сердце тоскует по нему».

«Сердце? Quel animal est са?[95] — захихикал дух тьмы. — Давно ли ты стала идеалисткой?»

«С тех пор, как познала глубокое, благородное чувство», — ответил за нее светлый дух.

«К чему все это, — думала женщина, — если мне отвечают презрением?»

«Это расплата за прошлое», — с грустью промолвил светлый дух.

«А что же я сделала дурного?» — недоумевала женщина: она не привыкла оценивать свои поступки.

«Превратила жизнь в пустую забаву, прощебетала и прококетничала лучшие годы. Где совершенные тобой добрые дела? Где твои заслуги? Оглянись на пройденное!»

Как в зеркале, увидела Изабелла свое прошлое, словно по волшебству представшее перед ней в ряде картин. Вот она, чистая, невинная девушка, тянется к свету. Но постепенно туманная завеса заволакивает истину и добро, и жизнь начинает казаться игрушкой, забавой. Потом, как в калейдоскопе, закружились перед ней бесчисленные балы, шумные толпы, музыка, танцы, и всюду она царит, всюду она первая. Дома — пусто, и ее все больше и больше затягивает в омут безумств. Вот у ее кровати стоит колыбель, а в ней улыбается ребенок, но в груди ее не шевельнулась материнская любовь, это очищающее чувство. Все неистовей кидается она в вихрь пустых и шумных забав, все больше запутывается в тайных и бессмысленных любовных похождениях. Сейчас она в расцвете красоты. Люди в восхищении прощают ей грехи — и все-таки она несчастлива! Пустота в душе и пустота вокруг. Впервые встретила она человека, который пробудил в ней чистые и глубокие чувства, и он презирает ее, не желает даже взять от нее цветок.

Она открыла глаза, посмотрела на ветку — свидетельницу ее унижения, и тяжко вздохнула.

«Почему он меня не любит? — подумала она. — Чем завоевать его сердце?»

«Красотой тела!» — шепнул дух тьмы.

«Красотой души!» — молвил светлый дух.

«Разве я недостаточно красива?» — мысленно спросила женщина.

«Красива, очень красива! — воскликнул дух тьмы. — Иди и убедись сама».

Она подошла к зеркалу. Лицо ее покрывал румянец, глаза пылали, бурно вздымалась грудь по тонким муслином. Она вынула из волос золотой гребень, и густые светлые кудри волной рассыпались по плечам и спине. Бриллиантовая шпилька, не вынутая из волос, звездочкой мерцала надо лбом.

Долго стояла она так и, глядя на свое отражение, думала: «Да, я очень красива!»

«Очень!» — вскричал дух тьмы.

«Чего же мне недостает?»

«Души», — ответил светлый дух.

Изабелла со вздохом опустилась в кресло и задумалась.

«Мне плохо, я страдаю, как быть?»

«Познай другую, прекрасную сторону жизни, — говорил светлый дух. — Пойми, жизнь не игрушка. Очистись от грязи низменных страстей, сними побрякушки и раскрой свою душу страданию и труду».

«Он бредит! Не слушай его! — захихикал дух тьмы. — Не хватает только, чтобы ты стала монашкой, надела власяницу и перепоясалась четками. А может, ты и бичевать себя станешь? Ха, ха, ха!»

«Нет, — возразил светлый дух, — монашеская одежда и четки — не спасение; нужен труд и дело… Смотри, вот твоя дорога…»

И, будто по мановению волшебной палочки, женщина увидела тихий сельский дом. Снаружи и внутри суетились слуги — она была богата. В дальней комнате, закрытая белоснежным пологом, стояла колыбель ее сына, и чужие оберегали ее.

«Что же я буду тут делать?» — удивилась Изабелла.

«Ты будешь матерью и достойной женщиной», — ответил светлый дух.

«Чепуха все это! — закричал потерявший терпение дух тьмы. — Как это так? Красавица, окруженная поклонниками, должна затвориться в доме, точно уродина, точно простая баба? Отказаться от поклонения, нарядов, блеска и учить азбуке сына, а может, посвятить свою жизнь одному мужчине, прислушиваться к нуждам людей низшего сословия и, больше того, — как сестра милосердия, помогать бедным, ухаживать за больными и дряхлыми стариками? И это ты — красавица, богачка, молодая и такая желанная для всех? Ха, ха, ха», — смеялся дух тьмы, заглушая громким смехом шепот светлого духа.

Смолкла битва двух духов — двух внутренних голосов. Изабелла полулежала в мягком кресле — она задумалась, и из глаз ее тихо скатилась крупная, жгучая слеза. Прощалась ли она с ангелом или гневалась на него по наущению дьявола?

Слеза быстро высохла на жарких ланитах, женщина уснула, и дьявол снова стал владыкой ее души.

Долго сидел этой ночью Стефан, погруженный в раздумье, закрыв ладонями лицо; наконец взял перо и начал писать.

«Даже немолодые, очень трезвые люди порой грезят, им снятся сладостные сны. Я, мой друг, грезил целых две недели. Никогда в жизни не видел я до сих пор такого сна… Ну что ж, видно, каждый рано или поздно должен пройти через это. Сегодня я проснулся. Мы катались на лодке по Неману, был чудесный вечер, Ружинская пела, как только она одна умеет. Я взял ее руку и при свете луны увидел… обручальное кольцо.

Словно колдовским блеском сверкнуло оно предо мной! Какая злая ирония судьбы! Для одних это предел желанного счастья, для других точно укус змеи в сердце.

Она не вдова, я заключил это из ее слов, и не разведенная — тогда у нее не было бы обручального кольца, значит, она замужем. Где-то живет человек, который зовется ее мужем и имеет на нее права. Может, она его любит?

Ты знаешь, Зыгмунт, что я отношусь к жизни серьезно и чувства поражают меня точно гром. Я человек бурных страстей, потому-то я такой сильный и мужественный.

Когда я увидел желтую змейку на ее пальце, речные глубины стали манить меня, и я испытывал на себе закон притяжения жидких и твердых тел: между мной и Неманом в эту минуту был сильный магнитный ток.

Это продолжалось лишь одно мгновение, и сейчас я совершенно спокоен, хотя на душе у меня очень тяжело. Желанный образ стоит передо мной и, как в древние времена умирающий гладиатор, говорит: «Caesar, morituri te salutant»[96].

Усни на дне моей памяти, пленительный образ, и не мешай мне жить дальше мужественно и с пользой. Будь солнцем и согрей остаток дней моих!

Как прежде, пойду я один вперед, неутомимо и упорно. А она пусть будет благословенна за дарованные мне волшебные минуты, за возвышенное чувство, которое помимо воли возбудила во мне! Если бы не она, я бы никогда его не испытал…

Я не могу больше ее видеть, — не хочу, чтобы поколебалось мое решение, которое далось мне нелегко. Я уеду отсюда и вернусь ли до ее отъезда — не знаю. Надо считаться со своими силами: как они ни велики, но все же я всего-навсего человек.

Итак, мой друг, жизнь — это борьба. И где ее предел? Нам, бедным земным скитальцам, это знать не дано. Проторенные, гладкие дорожки — для глупцов и слизняков, а чем щедрее природа оделила человека, тем трудней и тяжелей идти ему по жизненной стезе. Он борется, истекает кровью, пока над его головой не зазвучит «Requiescat in расе»[97] — эта последняя песня земных странников».

Кончив писать, Стефан снова закрыл руками лицо. Ночные часы уходили, а он все думал.

Если бы кто-нибудь увидел, как он сидит, слегка нахмурив лоб, устремив ясный взгляд в пространство, решительный и спокойный, то сказал бы, что это не убитый горем человек, а ученый, решающий сложную проблему.

Кто умеет читать в душе человека, тот знает, что истинное страдание не изливается в слезах и стенаниях.

Сильный человек страдает глубоко, но молча и незаметно для посторонних глаз. Боль разрывает ему грудь, железным обручем сжимает сердце, но лицо его ясно, глаза сухи, на губах горькая, но спокойная улыбка.

Так страдал этой ночью Стефан, оставшись наедине со своими мыслями. Он не заметил, как померк свет лампы, не слышал, как за открытым окном почти над самой его головой шумели кусты, словно благословляя этого мужественного человека на труд и борьбу.

День был холодный и пасмурный. Регина, закутавшись в шаль, в задумчивости сидела перед горящим камином и смотрела на красноватое пламя. Лицо ее было спокойно, на губах блуждала счастливая улыбка. Может быть, глядя на огонь, она видела чудные картины, которые рисовались в ее воображении.

Когда дрожащие языки пламени сближались, она, быть может, видела двух людей, которые повстречались по воле случая, и вот они уже идут друг к другу, сначала медленно, потом все быстрей, и, наконец, дороги их сходятся.

А когда огонь ярко вспыхивал, ей чудилось, будто души этих людей воспламеняются любовью, единой мыслью.

Прикрыв рукой глаза, Регина слушала, как в камине потрескивает огонь, и ей казалось, будто она слышит уверения в вечной дружбе. Она словно ждала, жаждала услышать слово, которое звучало в ее сердце.

Регина мечтательно улыбалась своим надеждам.

Отворилась дверь, и в гостиную вошел хмурый, промокший Генрик.

— Ты попал под дождь, Генрик? — ласково спросила Регина.

Брат молча снял шляпу и прошелся несколько раз большими шагами по комнате.

— Представь себе, — наконец сказал он, останавливаясь перед сестрой, — Стефан уехал.

Регина подняла голову и непонимающим взором посмотрела на брата.

— Что ты сказал, Генрик?

— Я только что был у Стефана, — огорченно говорил Генрик, — и вместо него нашел письмо, вернее, коротенькую записку, в которой он просит меня упаковать бумаги, которые в спешке не успел уложить сам, и прощается с нами на тот случай, если до нашего отъезда не вернется.

Регина побледнела и остановившимся взглядом смотрела на брата.

— Он не написал, когда вернется? — с трудом выговаривая слова, спросила она.

— Нет. Пишет только, что уехал по важным делам и, может, надолго.

— Вот как! — прошептала Регина, но так тихо, что даже брат не услышал, и снова уставилась на огонь.

Но, видно, ей представились иные картины; она вздрогнула, отвела глаза и подошла к Генрику.

— Генрик, что такое надежда? — спросила она глухим голосом, кладя ему руку на плечо.

Брат удивленно посмотрел на нее, а она вынула из букета увядший цветок и дунула. Белый пушок мельчайшими перышками разлетелся во все стороны.

— Вот что такое надежда, — чуть слышно сказала Регина.

И не успел Генрик ответить, как за ней закрылась дверь.

Долго смотрел ей вслед любящий брат, потом провел рукой по лбу и прошептал:

— Неужели дело зашло дальше, чем мне казалось? Почему он уехал? Бедная Регина!

А Регина стояла у окна и смотрела на бушевавшую бурю. Шум ветра сливался с рокотом вспененной Родничанки; деревья клонились к земле, словно сгибаемые невидимой силой; крупные капли дождя барабанили по стеклу. Может, Регина сравнивала бурю за окном с бурей в своей душе, или в этот хмурый, холодный, тоскливый день вспоминала солнечное утро, когда впервые увидела Стефана, или думала, что у любви есть майские, ясные дни, мрачные бури и темные тоскливые ночи. И она видела, как к ней после короткого ясного утра приближается эта страшная ночь.

Долго стояла она так, но вот серая пелена разорвалась, и на фоне белых, гонимых ветром туч блеснул в вышине крест костела, освещенный заблудившимся в небе солнечным лучом.

— Везде и всегда меня ждет только крест! — прошептала Регина, впиваясь глазами в эту светлую точку, и заломила руки.

VI

Из всех ядовитых укусов жизни, из всех с виду мелких страданий, которые не вырываются наружу бурным отчаянием, а медленно, ежечасно, как острые булавки, колют человека, не убивая сразу, а нанося маленькие ранки, из которых непрерывно сочится кровь, — самые докучливые, упорные и болезненные — это воспоминания, которые теснятся в груди и монотонно нашептывают: «Былого не вернешь».

Когда неумолимая смерть вырвет из жизни любимого человека и навеки скроет его лицо, когда отзвучит страшный стук прибиваемой гробовой доски, там, где до этого светило солнце, раскинется кладбище воспоминаний.

Но во время горестного странствования по земле людей разлучает не только смерть. Порою они расстаются и умирают друг для друга в расцвете сил. И перед тем, кто остается там, где незадолго до того был счастлив, на каждом шагу разверзаются могилы. Точно от могилы к могиле бродит он со своими воспоминаниями, и память о промелькнувшем счастье преследует его, будто бледный призрак, вызывая постоянное сожаление. Каждая вещь в доме, каждое дерево в саду, каждая пора дня и каждый звук напоминает ему о прошлом. Где была радость, теперь отчаяние, где была полнота чувств, — пустота.

Все как будто по-прежнему и все-таки иначе; ничто не изменилось, но все потускнело и померкло, подернувшись пеленой слез.

И посреди этого кладбища радостей, посреди пустыни, в какую превращается мир для тоскующего сердца, сколько людей мысленно повторяет слова поэта:

Нас полно, а в доме совсем пусто стало,

Когда душеньки малой одной недостало[98].

Регине Ружинской, может, и не приходили на ум слова Кохановского, но после отъезда Равицкого из Д. она погрустнела и побледнела. От внимательного глаза не могло укрыться, что под внешним спокойствием и приветливостью затаилось горе.

Во всем ее облике, в грустной улыбке, с какой она разговаривала с братом, в глазах можно было прочесть слова, которые сказал Виктор Гюго, этот глубокий знаток человеческих страданий: «Я — во тьме. Одно существо, уходя, унесло с собою небо».

Эти слова, начертанные на челе у Регины, прочитал ее любящий брат. Застав сестру в глубокой задумчивости, Генрик большими шагами ходил по комнате и думал. Перед ним вставали картины далекого детства, когда он с маленькой сестренкой рвал лиловые примулы на лужайке, позолоченной весенним солнцем, и трава кланялась им в ноги. Вспоминал он свою сестру юной девушкой, жизнерадостной и прелестной, а потом мысленным взором окидывал ее изломанную жизнь, все тайны которой были ему известны, но он никогда никому не рассказывал о них. Вспоминал он и то, как на могиле родителей поклялся быть ее опекуном и опорой.

Думая об этом, он хмурился и шептал:

— Она любит, это бесспорно. Я думал, и он тоже… но почему он уехал?

Генрик был большим оригиналом! В жизни у каждого столько хлопот, зачем забивать голову чужими? По утверждению мудрецов, всеобщее благоденствие наступит на земле, когда каждый будет думать только о себе. Наверно, они правы, и подтверждением этому служат их тучные тела, румяные физиономии и сундуки, полные до краев.

Верно ли Генрик отгадал, что происходило в сердце сестры? Любила ли она Равицкого? А если да, то почему она его полюбила? Судить об этом мог лишь тот, кто знал ее прошлое, ибо чувство и мысли человека — результат всей его жизни. Нельзя судить о человеке по данной минуте; отделенная от минувшего, она абстрактна, непонятна, как следствие без причины.

Разное значение вкладывают в понятие — любовь. Немилосердно злоупотребляя этим словом, люди кощунствуют.

Когда постаревшей и разочарованной красотке наскучит свет или он сам отринет ее и она падает на колени пред алтарем и костлявыми пальцами, всегда готовыми бить по щекам служанок, перебирает четки, а увядшими устами, всегда готовыми излить желчь на ближних своих, не переставая шепчет: «Kirie elejson»[99], — это называют любовью к Богу.

Когда спесивец, у которого карманы набиты золотом, на глазах у толпы кидает медяки нищим, это называется любовью к человечеству.

Если юная девушка увлечется мужчиной только оттого, что он прекрасно танцует и изящно кланяется, это называют невинной, девичьей любовью.

Если молодой человек, очарованный красотой женщины, не задумываясь о ее душевных достоинствах, пожелает обладать ею, это называют безумной любовью.

Если женщина, имея богатого мужа и боясь лишиться его нарядных гостиных, мягкой мебели и великолепных экипажей, хранит ему верность или, что еще хуже, нежными поцелуями старается закрыть ему глаза на свои маленькие шалости, это называют супружеской любовью.

Когда старая дева целует свою собачку, говорят, она ее обожает. Если безумец застрелился из пистолета, говорят, он покончил с собой от любви. Когда люди сходятся только из-за красивых глаз — говорят, они сошлись по любви.

До чего же у людей расплывчатое представление о любви. Глупость, лицемерие, расчет, похоть, минутное увлечение — все это именуют любовью, а потом удивляются, что дунул ветерок — и нет ее, — как от мыльного пузыря осталось только мокрое место. И хорошо еще, если так, а то иногда остается этакая грязь, что люди в ней тонут.

Небесный посланец счастья, слетев на землю, иначе представлял себе любовь.

На одном крыле его огненными письменами светилось: «Люби», — а на другом — важное и спасительное слово: «Мысли». И кто помнит этот наказ первого вестника любви, тот знает: чувство, которому недостает одного из этих понятий, подобно однокрылому ангелу.

Бедный, увечный ангел! Поймайте муху, оторвите у нее крылышко, и, когда она станет ползать и метаться, жужжать и увязать в масле или сгорит на свете, вы узрите ее образ.

Люби и мысли!

А что значит — мыслить? Смотреть в подзорную трубу и вычислять, во сколько раз Юпитер больше Венеры, или исследовать, есть ли жизнь на Луне? Спору нет, история, астрономия — науки необходимые и прекрасные, но если рядом со словом «любовь» стоит слово «мысль» — это значит: глубже загляни в свою душу, познай ее, а потом получше узнай человека, которого ты полюбил. И только когда увидишь, что ваши души, ваши мысли горят одинаково чистым и жарким пламенем, суля честную и спокойную жизнь, только тогда ты вправе сказать себе и другому: «Люблю!» — и подать ему руку для совместного странствования по земле. Для этого не надо быть дипломатом, историком или астрономом, надо лишь иметь благородное сердце и разум.

«Что это за любовь? — слышатся протестующие голоса. — Холодная, рассудочная, без исступления и стонов, без пистолетов и… могил? Это какая-то нелепость, абстрактный союз двух душ!»

В самом деле, история любви, основанной на разумном союзе двух душ, не может похвастаться столькими кровавыми убийствами, самоубийствами и невероятными приключениями, как романы, в особенности французские, которые повествуют о самой неистовой, самой страстной любви. Но трудно поверить, чтобы такой — разумный — союз был менее горяч и счастлив. Иначе давно бы доказали, что пылкий Вертер больше любил Шарлотту, которой жаждал обладать, чем Абеляр — Элоизу, которые мыслили одинаково.

Любовь Регины к Равицкому одни сочли бы холодной и рассудочной, другие — глубокой и преданной.

Даже ее брат, которому она бесконечно доверяла, ни разу не видел, чтобы она заламывала руки, истерически смеялась и плакала; она ни разу не сказала, что страдает, и очень редко произносила имя Стефана.

Но, когда в пасмурный день она сидела у камина и смотрела на огонь, у нее перед глазами проходили картины, бесконечные, как мир, и чистые, как ее душа. Она видела себя рядом с достойным, умным человеком, а перед собою — жизнь, исполненную горячих чувств и светлых мыслей. Трещал огонь в камине, за окном шумели деревья, и ей чудился в этих звуках голос Стефана. Он говорил ей о жизни и людях, о том, что ему дорого, о своей любви к ней. Она слушала его и мысленно вела с ним разговор. Когда огонь змейкой подполз к каминной решетке и горячее дыхание обожгло ее руку, ей показалось, будто это теплое, сердечное рукопожатие Стефана. За окном сильнее зашумел ветер, закачались деревья, заслоняя дневной свет. На лицо Регины легла глубокая тень, но вот по щеке ее тихо скатилась, сверкая в свете огня, крупная слеза и горькой влагой смочила губы. Подернутый слезой взгляд, печальный, но умиротворенный, был устремлен в пространство.

Наверно, не всякого тронула бы эта спокойная любовь и тихое страдание, и, кто знает, не посмеялись бы над красивой молодой женщиной, тоскующей о человеке, чьи волосы посеребрила седина. Разве седые, поредевшие волосы и степенная осанка располагают к любви? — спросили бы досужие люди. Но на свете все относительно. И Регина предпочла седину и ум Стефана глупости графа Августа, увенчанной черными кудрями, пытливый взгляд инженера — вечно затуманенному слезами, мечтательному, устремленному к звездам взгляду Януша. Ум и честь, мужественное сердце влекли ее сильнее, чем юношеская свежесть и острые усики.

Как видно, Регина была такой же оригиналкой, как и ее брат.

Таким образом вместе они составляли оригинальную пару, — но чего они больше достойны: смеха или уважения? На этот вопрос можно ответить по-разному, ибо каждый судит по-своему. Умный — так, глупый — этак; по-разному судят люди и двуногие животные.

Между тем день шел за днем, и уже минула неделя с отъезда Равицкого. Регина становилась все печальнее, и Генрик все чаще хмурил лоб, потому что здоровье Ванды внушало доктору опасение, и он настаивал на ее отъезде из Д.

— Мне очень жаль расставаться с вами, — говорила пани Зет на прощанье Регине и Генрику.

В гостиной никого не было, кроме Ванды, которая сидела у открытого окна. Перед ней лежала книга, но она не глядела в нее. Задумчивый, грустный взгляд ее безотчетно блуждал по дорожкам сада, изредка устремляясь ввысь, словно она творила молитву.

— Вот так встречаются люди, — продолжала добрая старушка, беря Регину за руку, — сходятся, их сближает взаимная симпатия, а потом расстаются навсегда; живем мы друг от друга далеко, наверно, больше никогда и не встретимся.

— Что касается меня, — ответил Генрик, — то я обязательно вскоре навещу вас. Если вы не прогоните меня, я буду вашим гостем.

— Вы всегда будете для нас желанным гостем, — сказала пани Зет, протягивая ему руку.

Молодой человек, глубоко взволнованный, поцеловал ей руку, понизив голос, твердо и решительно произнес:

— Позвольте накануне вашего отъезда сказать то, что я уже давно чувствую: я люблю Ванду искренне и глубоко и, если судьба будет благосклонна ко мне и я получу ее и ваше согласие, прошу считать меня ее женихом.

При этих словах лицо Ванды вспыхнуло жарким румянцем, и две слезинки скатились из-под опущенных ресниц.

Хозяйка молчала. В глубоком смятении переводила она взгляд с лица Ванды на взволнованное лицо молодого человека.

— Пан Тарновский, — дрожащим голосом заговорила она, — у меня нет причин вам отказывать: я уважаю вас и считаю, что вы способны составить счастье моей внучки. Но, — прибавила она неуверенно, — но… я должна предупредить…

Она посмотрела на Ванду, словно хотела дать понять, что при ней не может выразиться яснее.

— Простите меня, — перебил ее Генрик, — если я позволю домыслить то, что вы хотели сказать, и отвечу на это: я люблю Ванду.

— А ты, Ванда? — взглянув на внучку, спросила пани Зет.

Девушка подбежала к бабушке и, опустившись на колени, подала Генрику руку. Он тоже встал рядом с ней на колени, и старушка со слезами благословила их.

На другой день из ворот выезжала нагруженная карета. И сквозь оконное стекло синие глаза Ванды долго смотрели на Генрика, стоящего во дворе. Когда карета исчезла в клубах пыли, Генрик оглянулся на дом и сад. Из открытых окон веяло холодом, цветы в саду печально склонили пестрые головки.

Ванда исчезла! Может быть, навсегда.

Порою возникнет смутный, полный очарования образ, покорит сердце, поманит счастьем и, как сказочная русалка, исчезнет, оставив после себя единственный след — воспоминание.

Генрик еще раз обвел глазами дом и сад и подал руку сестре. Они спустились с крыльца и медленно пошли по широкой улице, которая привела их к небольшому серому дому, утопающему в кустах жасмина и сирени.

— Подожди минутку, — сказал Генрик. — В этом доме жил Стефан, мне нужно взять здесь одну книгу.

Он вошел к дом, а Ружинская села на лавочку во дворе. Впервые видела она вблизи дом Равицкого. Взгляд ее приковало заслоненное кустами оконце с прижавшимися к нему белыми цветами жасмина, которые словно хотели проникнуть в эту тихую обитель. Глядя на них, Регина вспомнила слова Стефана: «Две вещи я больше всего любил в жизни: науку и цветы!» Может, подумала она, в его жизни недоставало самых прекрасных цветов, а ведь на свете есть женщина, готовая устлать его путь цветами. И эта женщина — она, Регина! Она, наверно, подумала об этом, так как тихонько вздохнула.

Раздвигая ветки жасмина и сирени, отворилось окно, на которое смотрела Регина, и Генрик позвал сестру:

— Хочешь посмотреть картины Стефана?

Ружинская остановилась на пороге квартиры инженера.

Что лучше жилища может свидетельствовать о характере человека, его образе жизни, когда он не как актер выступает на светской сцене, а остается наедине с собой. Ведь не в гостиных раскрывается наша душа, ибо гостиная — это сцена, на которой разыгрывается спектакль. Кто хочет познать душу человека, пусть идет туда, где он в одиночестве страдает и предается раздумьям. Там каждая вещь расскажет о своем владельце.

Регина оглядела комнату. У окна на письменном столе лежала кипа бумаг, множество конвертов с корреспонденцией, открытая книга и письменные принадлежности. У стены напротив стоял большой шезлонг, а на нем и вокруг него на полу были разбросаны журналы разных форматов и на разных языках. Поодаль, на столах, были разложены географические и топографические карты, измерительные приборы, высились глобусы. У второго окна большой стол покрывала еще не законченная, видимо, вычерченная самим Стефаном карта города и его окрестностей; рядом лежала книга — исследование по геологии на английском языке и словарь в красивом переплете. Это было жилище математика, инженера, ученого, оно свидетельствовало о труде и сосредоточенной мысли. Но человека с его слабостями и чувствами в ней не ощущалось.

— Где же картины? — спросила Регина у брата, который, стоя возле письменного стола, читал какой-то листок. И, не дождавшись ответа, прибавила: — Что ты так внимательно изучаешь?

— Список книг, которые Стефан собирался выписать из Варшавы. Вот совпадение! Я вчера получил по почте те же самые книги. Думаю, ему очень не хватает их сейчас там, где он живет.

— Разве ты знаешь, где находится пан Равицкий?

— Я встретил сегодня утром у доктора его коллегу, и он сказал, что Стефан живет в четырех милях отсюда, в деревушке Н. Там, кажется, будет станция железной дороги, а пока туда съехались инженеры, принимающие участие в строительстве.

— Так где же все-таки картины? — опять спросила Регина.

Брат указал на дверь в соседнюю комнату, а сам стал искать нужную книгу среди газет и географических карт.

Регина открыла дверь, и в лицо ей пахнуло ароматом цветов. Она очутилась в небольшой, очень светлой комнате в четыре окна; более подходящей комнаты для любителя цветов и художника не придумаешь. На окнах в горшках цвели розы и гвоздики, на столах рядом с увядшими, но еще благоухающими букетами были разложены пучки полевых трав, раковины, собранные по берегам Немана, камни всех цветов и размеров. На маленьком столике, перед которым стояло удобное кресло, лежала книга, одна-единственная в комнате. Регина прочла имя американского поэта и философа Эмерсона, пробежала глазами открытую страницу и увидела отмеченный синим карандашом абзац, начинающийся словами: «Compte sur toi-même»[100]. У ярко освещенной стены стояли на мольбертах, две незаконченные картины. На небольшом холсте очень искусно была изображена белая лилия среди высоких трав, с желтокрылой бабочкой на чашечке цветка. Этот маленький этюд, хоть и говорил об изысканном вкусе художника, тщательности рисунка и знании ботаники, был лишь мимолетной забавой, минутной шуткой серьезного человека. Второе полотно было большего размера и представляло высокую гору, прорезанную глубокими пропастями, над которыми нависали каменные глыбы. Мгла у подножия горы таила в себе тысячи оттенков. Чем выше, тем становилось светлее, и вершину горы заливали лучи солнца. По склону горы, оставив позади полосу тумана, взбирался человек. Руки его, хватаясь за малейшие выступы отвесной стены, были напряжены, а лицо, повернутое в профиль, казалось, смотрело на светившее в вышине солнце и само светилось отвагой и надеждой. Внизу на белой рамке мольберта черным мелком было написано: «Надейся только на себя и поднимайся все выше!..» Слова американского философа служили, видно, девизом Равицкому, и он попытался воплотить их в картине.

Регина остановилась посреди комнаты. Цветы, раскрытая книга, над которой размышлял Стефан, белая, словно улыбающаяся лилия, взбирающийся по круче человек — символ тружеников, стремящихся к благородной цели, — все здесь выдавало настроение и мысли хозяина этой тихой обители, художника и поэта.

Обе комнаты отлично характеризовали разные стороны богатой натуры Равицкого: глубокий ум и горячее сердце. В первой все служило доказательством неутомимого, упорного труда на благо общества, обширных познаний ученого и общественного деятеля. В другой человек жил лично для себя: наслаждался ароматом цветов, запечатлевал на холсте красками свои мимолетные настроения и серьезные мысли. А над книгой склонялся в минуты душевного покоя и сладостного раздумья.

Регина поняла назначение двух этих комнат и бессознательно воплощенный в них замысел их владельца.

«Ум и сердце, — думала она, — знание и искусство, труд и поэзия, — все это в нем есть». При мысли об этом на ее лице выступил нежный румянец, навеянный теплым и ароматным дыханием тихой обители художника.

Вдруг она заметила у самой стены, за двумя мольбертами, на невысокой подставке еще одно полотно, повернутое к стене. Отодвинув два легких мольберта, Регина повернула к себе картину.

Но когда ее глазам представилось то, что на ней было изображено, она вскрикнула, отступила на несколько шагов и застыла на месте. Лучи заходящего солнца окружали золотым ореолом бледное лицо женщины в черном платье с белой розой в руках.

Это был ее портрет. Равицкий нарисовал ее такой, какой увидел впервые, даже незначительные детали запечатлелись в его памяти: широкий черный пояс и пышно распустившаяся роза, которую она только что сорвала в саду.

Потрясенная Регина долго стояла молча перед своим портретом. Заблестевшие глаза ее подернулись влагой, дрогнувшие губы полураскрылись. Вдруг она заломила руки, протянула их к портрету и прошептала: «Он меня любит!» Потом опустила голову, закрыла лицо руками и так стояла, задумавшись.

— Да, он любит ее, — как эхо, отозвался за ее спиной голос Генрика. Он стоял в дверях и смотрел на портрет своей сестры, нарисованный инженером. Он заметил, как переменилась в лице Регина, и услышал ее тихий возглас.

«Да, он ее любит, — подумал молодой человек и потихоньку ушел в другую комнату: он не хотел показывать сестре, что был свидетелем ее волнения. — Но почему он уехал? Что стоит между ними?.. И я, хоть так люблю их обоих, не могу им помочь».

Несколько часов спустя Регина в одиночестве сидела у себя на балконе. Из дома графини Икс долетали шумные возгласы веселья. В этот день в гостиной местного божества собралось многочисленное общество, и весь вечер судачили о Ружинской.

— La dame noire[101], — язвительно говорила Клементина, — вот уже неделю как стала невидимкой. Не знаете ли чего-нибудь о ней, господа? — обратилась она к молодым людям.

— Говорят, пани Ружинская больна и никого не принимает, — ответил граф Август.

— Si fait![102] Она ежедневно бывает у пани Зет, — возразила Констанция.

— Она делает это ради брата, который, я слышал, женится на Ванде С., — отозвался Вевюрский.

Изабелла побледнела и проговорила сквозь стиснутые зубы:

— Пан Вевюрский, вы всегда все знаете, не скажете ли нам, когда Ружинская и ее брат уезжают?

— Madame, — со сладчайшей улыбкой ответил Фрычо, — je nén sais rien[103], ибо вот уже несколько дней лишен удовольствия видеть сестру и брата.

— Говорят, — сказала Констанция, — эта загадочная, интересная пани скоро покинет здешние воды.

— Неужели? Est-ce possible![104]— воскликнули в один голос граф Август и Фрычо, и взгляды их скрестились.

Вскоре оба друг за дружкой исчезли из гостиной и разными путями — один мимо цветочных клумб, другой темной липовой аллеей — устремились к одной цели, к балкону Регины.

И мысли этих господ, за небольшим исключением, были схожи.

«Пани Ружинская, — думая граф Август, — красива и представительна, словно создана быть графиней, моей женой…»

«У пани Ружинской безукоризненные манеры, и одевается она элегантно, — думал Фрычо, — вот бы мне такую женушку!»

«Она, несомненно, богата, — думали оба. — Об этом говорят и ее манеры, и карета, и кружева, и прислуга. Женщина не нашего круга выглядит иначе».

«Богата! Значит, должна стать моей женой», — думал граф Август.

«А я как раз мечтал иметь богатую жену!» — думал Фрычо.

«Но кто она? — терялись оба в догадках. — Несомненно, в разводе! Нельзя допустить, чтобы она уехала, прежде чем я не узнаю о ней что-нибудь более определенное. Но как это узнать? Сделать предложение, и баста!»

«Il faut faire un coup d'état[105], — думал граф. — Надо не иметь ни глаз, ни вкуса, чтобы отказать мне, если, конечно, она не замужем!»

«Бррр! Снова пахнет отказом, — подумал Фрычо. — Сколько я их уже проглотил! И все-таки попытка не пытка. Вот только надену венскую визитку с малиновым галстуком, и, кто знает, вдруг повезет?»

Размышляя так, каждый своей дорогой приближался к балкону Регины. Но не успели они взглянуть вверх, как их внимание привлек шорох в кустах. В мерцающем свете звезд на дорожку из кустов медленно вышло привидение в костюме телесного цвета, с длинными светлыми волосами и бледным, вытянутым лицом, поднятым к звездам. То был Януш, он пробирался к балкону самой темной и поэтичной дорожкой. О чем же он думал? На это ответит лишь тот, кто сумеет превратить туман в твердое тело.

Трое господ столкнулись нос к носу. Граф Август сдвинул свои олимпийские брови, Вевюрский с неудовольствием причмокнул, Януш вздохнул, и каждый подумал про себя: «Зачем они сюда явились?» И в самом деле, зачем? Делать предложение было поздно, к тому же это требовало подготовки. Тот, кто делает предложение не по любви, а из праздности или оттого, что пусто в кармане, должен, как студент лекцию, знать назубок формулу объяснения в любви.

Итак, зачем они сюда явились? Каждый надеялся застать Ружинскую на балконе одну, заговорить с ней, услышать в ответ, если бы никого не было, приветливое слово, а может, и получить приглашение зайти в дом. Надеяться на это втроем — было нелепо.

Но они все же взглянули на балкон и увидели Ружинскую, которая стояла, опершись о перила.

— Je vous salue, madame![106] — громко произнес граф Август.

— Добрый вечер, пани! — тихо промолвил Фрычо.

Януш тоже что-то пролепетал, но слова его были неуловимы, как вздох.

— Добрый вечер, господа! — как всегда, вежливо, но равнодушно ответила Регина, узнав при свете звезд визитеров.

— Мы так давно не имели счастья видеть вас, — проговорил граф.

— Эти несколько дней показались нам вечностью, — вторил ему Вевюрский.

— Ах! — вздохнуло бледное привидение.

— Я была нездорова, — ответила Ружинская.

— О, mon Dieu!.. Mon Dieu!.. — вскричали двое, a третий прошептал:

— Увы!

Наступило молчание. Ружинская в этот вечер, видно, не была расположена разговаривать.

— Когда мы стоим вот так под вашим балконом, — с важностью изрек граф, — это напоминает мне знойную Испанию или пленительную Италию!

— Да. — Фрычо тоже хотел продемонстрировать свои познания в географии. — Сегодняшний вечер поистине испанский, итальянский, греческий. — Он чуть было не сказал «турецкий», но заколебался, ибо не знал, какие вечера в соседней с Грецией Турции.

— Торжественная тишина меланхоличной мелодией звучит в вечернем воздухе, — промолвил Януш.

— Да, вечер чудесный, — сказала Регина, — только немного прохладный. Я боюсь простудиться, поэтому прощаюсь с вами.

И она исчезла, а поклонникам почудился звук, напоминавший зевок.

Под балконом блеснул, очертив полукруг, бриллиантовый перстень графа Августа, взметнулась лиловая перчатка Фрычо, которую он поднял над головой, и сверкнула слеза на глазах у Януша.

Медленно и молча побрели они одной дорогой прочь от балкона.

«Ох, уж этот граф! Только помешал!» — подумал Фрычо.

«Жалкий шляхтич! Кабы не он!» — Граф недружелюбно покосился на Фрычо.

«О бездушные люди, зачем вы разлучаете наши сердца!» — думал Януш, глядя на небо.

Между тем Тарновский ходил большими шагами по комнате и думал. Если бы можно было проникнуть в его мысли и оценить их благородство! Перед его мысленным взором промелькнуло бледное девичье личико и исчезло вдали, потом возник образ одинокой Регины с грустно поникшей головой. Когда его мысли обратились к прошлому, он увидел там Стефана и поставил его рядом с двумя самыми дорогими существами.

Генрик расхаживал по комнате и сосредоточенно думал, время от времени останавливаясь, прикладывая руку ко лбу и что-то говоря, словно в чем-то сомневался. Была уже глубокая ночь, когда он принял решение.

— Будь что будет! — тихо сказал он. — Во всяком случае, это не повредит, а вдруг да принесет счастье!..

Он уложил книги, собрал бумаги и, тихонько приоткрыв дверь, позвал:

— Григорий!

В комнату тотчас вошел смуглый черноглазый Григорий. Генрик показал ему упакованную коробку и долго о чем-то толковал. Григорий слушал внимательно, а когда Тарновский кончил, спросил:

— Ладно, а когда надо ехать?

— Сейчас.

Григорий вышел, и в доме с балконом вскоре погас свет и наступила тишина. Лишь золотые звезды мерцали над ним, слышался величественный шум Немана и огушительный грохот Ротничанки, через каменные преграды бегущей к своему возлюбленному.

Тихая, живописная деревенька Н. была расположена в четырех милях от города. На холме, окруженном пирамидальными тополями, стоял просторный, но скромный помещичий дом и серели стены хозяйственных построек, а по склонам спускались поля, засеянные рожью. Внизу с одной стороны зеленела равнина, по которой белой лентой вилась дорога. С другой — плескались воды Немана, стиснутого высокими, крутыми берегами, поросшими лесом. Под горкой местность была изрезана оврагами — большими и маленькими, склоны которых то щетинились низкорослым сосняком, то блестели белым песком. По дну оврагов с журчаньем стекали в Неман серебристыми нитями ручейки. На равнине за белой дорогой рисовались вдали серые деревушки, за Неманом высокой стеной темнели дубовые и сосновые леса. Напрасно было бы искать там хоть какой-нибудь просвет. Насколько хватал глаз, виднелась черная шумящая стена деревьев, у подножия которой синел Неман, а над ней синела небесная лазурь.

По равнине, где белеет проселочная дорога, скоро промчится локомотив, распустив по воздуху серые космы дыма, а против холма, на котором стоит усадьба, построят железнодорожную станцию. Таким образом, это место было очень важно для тех, кто с помощью железа и пара насаждал здесь цивилизацию. Владелец поместья, уехав на все лето за границу, предоставил дом в распоряжение инженеров, на случай если им понадобилось бы пробыть здесь долгое время.

Был погожий летний полдень, от легкого дуновения ветерка на склонах холма волнами ходила и шелестела колосящаяся рожь. Залитая светом усадьба с горящими в лучах солнца окнами и позолоченными стволами тополей ярким пятном выделялась на фоне темных принеманских лесов. Меж высоких берегов величественно нес свои воды Неман, искрясь и переливаясь на солнце. На широкой проселочной дороге, бегущей по равнине, царило оживление. В этот день в соседнем селе происходила ярмарка. Крестьяне из окрестных деревень, мелкие шляхтичи и евреи — все спешили к месту излюбленного сборища. По дороге сновали самые разнообразные экипажи. Были здесь и легкие пароконные брички, которые гордо катили по дороге, гремя коваными колесами, и скромные повозки, никогда не бывавшие в кузне. В бричках ехали мелкопоместные шляхтичи, их сермяги тем только и отличались от крестьянских, что были почище и получше сшиты. Сидя на облучке, они погоняли низкорослых, но резвых и откормленных лошадок, спеша их повыгоднее продать на ярмарке и взамен так же выгодно купить других. На таких же бричках ехали служащие из окрестных имений. Но эти правили не сами и были одеты по-господски в ослепительно белые жилеты и темно-синие шапки с кистями. Толстощекий румяный пан эконом в накрахмаленном ради праздника воротничке, который подпирал его жирный подбородок, развалясь на сиденье и поглядывая сверху на малых сих, плетущихся за повозками, размышлял о том, удастся ли выгодно купить рабочих лошадей и пригнал ли в город этот растяпа Андрейка телят, которых помещик распорядился продать. За экономом ехал писарь из имения. Этот был не чета прозаичному эконому! Щеголь и обольститель прекрасного пола, он слыл донжуаном среди горничных и ключниц не только в имении, где служил, но и в соседних. Тщательно выбритый, в шапке с кисточкой, под которой волосы были так густо напомажены, что помада таяла на солнце и текла по лицу… Одна рука в белой нитяной перчатке, другая без, чтобы все видели кольцо с бирюзой. Несколько дней назад он проиграл «в зелень» горничной Марьяне фунт фиг и три локтя красной ленты и вот теперь спешил на ярмарку за покупками. Но, думая о Марьяне, коварный соблазнитель поглядывал на ядреных девчат в красных платочках и серых свитках, трясущихся на крестьянских повозках. Медленно тащились по дороге эти некрашеные, некованые повозки, на них сидели крестьяне в темных сермягах или белых рубахах, подпоясанных кушаками. Головы их были покрыты широкополыми шляпами, ноги в лаптях волочились по песку. Передние, почетные места в плетенках занимали замужние женщины и девицы. Их шеи украшали разноцветные бусы, поверх красных платков, окаймлявших здоровые загорелые лица и оставлявших надо лбом лишь узкую прядку льняных волос, возвышались огромные вязанки полевых цветов и злаков. Вперемешку с крестьянскими телегами ехали двуколки, а в них еврей-арендатор или корчмарь, поправляя на голове ермолку и дергая себя время от времени за длинные пейсы, бормотал под нос: «Drei und drei ist sechs, und vierzig ist sechs und vierzig!..»[107]. Изредка доносилось издалека, точно пистолетный выстрел, щелканье кнута, и в гуще демократических повозок с глухим стуком въезжала элегантная коляска, запряженная четверкой рослых лошадей с серебряными шпорами. Это возвращались из костела или ехали на обед к соседям три или четыре дамы в шляпках с перьями и серых накидках. Крестьяне, заслышав щелканье кнута, говорили: «Господа едут!» — и, остановившись, смотрели на коляску, звенящие шоры, серебряные пуговицы на ливрее кучера, смотрели до тех пор, пока сверкающий метеор богатства не исчезал вдали в клубах пыли.

Тарахтели брички, поскрипывали повозки, щелкали кнутами усатые кучера, бабы весело пересмеивались, болтали, корчмари угощали табаком знакомых крестьян. Писарь из имения, сверкая бирюзовым перстнем, приподняв шапку с кисточкой, кланялся горничным, возвращавшимся с богослужения; мычали на телегах телята, белели сквозь течи пыли личики дам, едущих под серебристыми зонтиками в колясках, — и всю эту пеструю картину, фоном которой служили зелень и синева неба, заливали палящие лучи солнца.

После полудня движение улеглось и большаком лишь изредка проезжали опоздавшие повозки.

По дороге едва брела лошадь, уставшая тянуть плуг или борону, а за ней медленно катилась вот такая опоздавшая повозка, немилосердно скрипя колесами.

— Но! — покрикивал парень, правивший лошадью.

— Но! — вопил сидевший позади него, судя по одежде, дворовый человек.

— Но! — кричала, присовокупляя проклятье, дивчина с вязанкой полевых цветов на голове, — она больше остальных боялась опоздать на ярмарку.

Подгоняемая кнутом, лошадь ускорила шаг, и телега, подскакивая на ухабах, покатилась быстрей. Ездоки успокоились и задремали. Вдруг у подножья холма, на котором стояла усадьба, лошадь остановилась, возница очнулся, посмотрел на дорогу и слез с телеги.

— Что за черт? — пробурчал он.

Дворовый последовал его примеру и, остановившись перед лошадью, вскричал:

— Ааа! Что это?

Рассерженная девка сняла с колен корзину с яйцами, выбралась из плетенки и, взглянув на дорогу, всплеснула руками и закричала:

— Ох, Андрей! Что это за веревка?

То, над чем трое людей изумленно покачивали головами, а лошадь в грустной задумчивости опустила свою голову, была толстая и длинная цепь, которой инженеры и геодезисты обмеряют земельные участки. Цепь, состоящая из больших звеньев, поделенная на равные части, сбегала с горы, перерезала дорогу и, отливая золотом на солнце, терялась вдали. Она невысоко поднималась над землей, но лошадь с телегой не могли через нее переехать.

Взгляд путников обратился в ту сторону, где по равнине тянулась цепь. То, что они увидели, так их поразило, что они опустили руки, раскрыли рты и забыли о ярмарке.

Рядом с дорогой, на ровном зеленом лугу, вдоль цепи на одинаковом расстоянии были вбиты в землю высокие колышки, а на них на фоне синего неба развевались белые и красные флажки.

Шагах в ста, возле последнего флажка, стояла группа мужчин в серых, белых и черных костюмах. Издалека можно было различить серую одежду работников из имения, белые летние костюмы и сюртуки людей, занимающих более высокое положение в обществе. Громкие голоса собравшихся были слышны на дороге. Вот рабочие в сером двинулись вперед, потянули за собой блестящую цепь, и вдали, по прямой линии за последним флажком, появился еще один флажок, потом второй, третий. Чем дальше продвигалась цепь, которую тянули рабочие, тем больше появлялось флажков. Мужчины в белых и черных костюмах стояли на месте, повернувшись в ту сторону, куда уходила цепь, их голоса и смех звучали в прозрачном воздухе.

В том, как инженеры измеряют почву, отмечая флажками место, пригодное для будущих строительных работ, человек просвещенный не увидел бы ничего особенного, хотя живописная местность и погожий день придавали картине особую красочность. Но простым крестьянам сверкающая цепь, флажки, громко разговаривающие на лугу господа казались чем-то необыкновенным. Они стояли изумленные и восхищенные и долго бы еще так стояли, если бы не услышали позади стук колес. Оглянувшись, они увидели двуколку корчмаря Лейбы — рыжего, с рыжей густой бородой, который пользовался у местных крестьян большой популярностью.

— Ну, чего уставились, разини? — прикрикнул он на крестьян.

— А что ж делать, коли не проедешь? — отозвались те.

Еврей почмокал губами, погладил бороду, поглядел на цепь и пробурчал:

— И правда, не проедешь, а тут на ярмарку опаздываем.

— А что здесь будет, пан корчмарь? — спросил Андрей, указывая на цепь и флажки.

— Да разве вы не знаете? — с важностью спросил корчмарь. — Это ниженеры меряют дорогу, по которой поедет машина.

— Какая машина, пан корчмарь?

— Не слышали? Комотыв! Такой большой воз, что без коней народ повезет.

— А, теперь я знаю, что это за лихо! — закричал дворовый, вспомнив, как камердинер пана рассказывал о такой машине. — Теперь я знаю, — повторял он, — люди говорят, она визжит, как черт, и летит, как ветер.

— Как это — без коней? — недоумевал Андрей.

Корчмарь Лейба, у которого был зять в Варшаве, рассказывавший ему о железных дорогах, стал, коверкая слова, объяснять крестьянам, как в комотыв накладывают дрова, как они там сгорают и пар толкает большие вагоны, а в вагонах ездят люди и перевозят товары. Сидя в двуколке, он ораторствовал, как профессор с кафедры, а трое слушателей разинули рты. Когда он кончил, Андрей пожал плечами, в сердцах нахлобучил шапку и, сплюнув, сказал:

— Тьфу, сгинь, нечистая сила! Где это видано, чтобы люди без лошадей ездили!

— Вот те крест, я на этой телеге не поеду! — пропищала девка.

— Поедете, поедете! — решительно сказал Лейба. — Это дешево стоит! Ну, мы тут болтаем, — продолжал он, — а ярмарка не ждет. Что же делать, чтобы нас господа пропустили?

— Надо их попросить, — отозвался дворовый.

— Я не пойду просить! — заявил Андрей.

— Ну, я сам пойду! — сказал Лейба.

И, сойдя с двуколки, он с трудом перелез через канаву, отделявшую луг от дороги, и направился к группе мужчин, которые шли навстречу, к усадьбе. Крестьяне остановились на краю дороги, чтобы послушать, как корчмарь будет разговаривать с инженерами. Но расстояние, хотя и небольшое, помешало им разобрать слова. Они только увидели, как Лейба, сняв шапку и ермолку, низко поклонился, а господа остановились и переговаривались между собой. Потом от них отделился высокий, весь в черном, человек, поднял руку и зычным голосом крикнул рабочим, тянувшим цепь:

— Убрать цепь, освободить дорогу!

— Не убрали бы веревки, — говорил Лейба, взгромоздясь на двуколку, — пришлось бы нам тут стоять до вечера. Но один сказал: «Почему бедные люди должны понапрасну терять время? Цепь там уже не нужна!» И все его послушались. Добрый господин, дай ему Бог здоровья, не то мы и к концу ярмарки не поспели бы. Вон тот, с длинной бородой. — Лейба указал на того, кто кричал рабочим.

— Конечно, добрый, коли людей жалеет. — Андрей вздохнул.

Господин, о котором говорил Лейба, немного опередил остальных. Из-под шляпы виднелось тронутое загаром лицо, в руке он держал изящную трость. Это был Равицкий.

Цепь убрали, и телега медленно покатила по дороге, а за ней двуколка Лейбы. Андрей, погоняя лошадь, долго еще плевался и повторял:

— Сгинь, пропади, нечистая сила! Без лошадей ездить! Не иначе это сам черт выдумал!

— Немецкие штучки! — вторил дворовый.

Дивчина дремала, бережно держа на коленях корзину с яйцами, а Лейба, поглаживая рыжую бороду, бормотал:

— Zwei rubel mit dreizehn kopiejkes[108].

Так и ехали эти простаки. Позади строили железную дорогу, впереди была ярмарка. И какое им было дело до локомотива, до выдумок черта и немецких штучек, когда на ярмарке их ждали удача и веселье?

О нищие духом! Настанет время, когда не только ваше тело, но и ваши мысли со скоростью локомотива устремятся вперед. Вы слезете с телеги невежества и захотите сравняться с теми, чей ум сегодня кажется вам адской силой. Наступит пора… а пока поезжайте с Богом, и — веселой вам ярмарки! А если встретите писаря из имения, скажите ему, чтобы в ярмарочной толкотне не потерял перстенька с бирюзой.

Пять инженеров во главе с Равицким остановились посреди дорога, окинули взглядом равнину и обозначенную фляжками линию.

— Сегодня, господа, — сказал Равицкий, — мы сэкономили железнодорожной компании пятьдесят тысяч рублей, на целую версту сократив дорогу.

— А кроме того, — добавил инженер такого же возраста и такой же представительный, как Равицкий, — избежали больших расходов по выкупу земли, что, оставь мы прежнюю линию, было бы неминуемо.

— И за все это компания должна быть благодарна вам, пан Равицкий, — сказал с иностранным акцентом очень молодой человек; его смуглое лицо, быстрые, резкие движения, словно он весь был на шарнирах, и пронзительные, огненные глаза указывали на то, что он чужеземец.

— Я думаю, господа, — ответил Равицкий, — что вы и сами бы заметили ошибку, но чем раньше мы это исправили, тем лучше. Заслугу, как вы это называете, я с удовольствием разделю с вами, — ведь мы действовали сообща. А сегодня не один из вас потрудился на этом солнцепеке побольше моего. У пана Клеменса даже щеки ввалились, а ты, Михал, живот свой на лугу растряс.

— Что правда, то правда, — ответил Михал, — чертовски подвело живот, и не только у меня. А перспектива невеселая, правда, не холодно, но голодно и до дому далеко.

— Очень сожалею, что не могу принять вас, как вы того заслуживаете, — весело ответил Стефан, — но чем богаты, тем и рады. Я распорядился приготовить обед в расчете на всех нас. У меня, как вы знаете, повара нет, но, говорят, голод — лучший повар. Живете вы далеко и, пожалуй, еще помрете с голоду, прежде чем до дому доедете, и грех этот будет на моей совести. Имение под боком, я провожу вас самой короткой, хотя, может, и не самой удобной дорогой. — Равицкий взял под руку пожилого инженера и бодро продолжал: — Дорогой коллега, мы, как старшие, пойдем впереди: где мы ползком, там молодые одним махом перескочат.

Инженер, к которому относились эти слова, был старше остальных и, видимо, находился в приятельских отношениях с Равицким. За ними шли два других инженера: один с виду чужеземец, другой — средних лет, с веселым лицом; это о нем Равицкий в шутку сказал, что он похудел за день. Замыкал шествие белокурый, бледный, но крепкого сложения молодой человек с голубыми глазами. Он тоже смахивал на иностранца, быть может, из-за оригинальной шапочки на голове.

— Как здесь красиво, правда, Михал — спросил Равицкий.

— Прелестно, недаром принеманский край славится красотой.

— Это еще что! Сам увидишь, Бог жалует не только заграницу; люди просто не знают, как здесь красиво, и стремятся в дальние страны.

— Говорят, в наших краях не на что потратить деньги и нет удобств для путешественников. И еще утверждают, будто бы у нас нечему поучиться, а мне кажется, это значит, что им негде разгуляться и себя показать. Особенно нас удивляет эта несносная Франция… — прибавил Михаил и с улыбкой оглянулся на идущего за ними молодого человека.

— Что вы там плохого говорите о Франции, господа? — весело отозвался тот. — Не забывайте, это отчасти моя родина.

— Ах, оставь пожалуйста, дорогой, — полушутя, полусерьезно возразил Михал, как видно недолюбливавший отчизну франков. — И чего ты защищаешь Францию? Разве ты француз? Отец твой родом из Варшавы, а твое французское происхождение ограничивается тем, что ты родился там, откуда нам доставляют знаменитые трюфели, да еще тем, что твоя мать была парижанкой. Ты сам как-то это говорил, и зовут тебя…

— Моя мать была парижанкой, но семья родом из Лотарингии, где некогда царствовал Станислав, король-философ. Какой это богатый и прелестный край! Какое там вино! А женщины! — и Кароль стал напевать арию Маргариты из «Гугенотов» Мейербера: «О, beau pays de la Lorraine!»[109]

— Что касается вина, — возразил Михал, обращаясь к Стефану, — то я предпочитаю венгерское: «Nullum est vinum nisi hungaricum»[110], — а что до женщин, то лучше наших соотечественниц не сыщешь на свете. Ты-то этого, Стефан, не знаешь, потому что живешь как отшельник, только с книгами да карандашами имеешь дело. Не понимаю, как ты можешь так жить? Клянусь, кто познакомится со здешними женщинами, красавицами и умницами, тот навсегда останется у их ног, даже если он такой же твердокаменный, как некий пан Стефан Равицкий.

Равицкому помешал ответить раздавшийся сзади голос.

— Meine Herren![111] — кричал отставший молодой человек, — пойдем помедленнее, страшно жарко.

— О пан Генрих! — вскричал инженер средних лет, которого называли паном Клеменсом. — Я не согласен с вашим предложением, я хочу есть и спешу пообедать. Поспешите и вы, дорогой Генрих, скоро наверняка будет тень и вода, и вы сможете освежиться.

Они остановились на краю длинного и глубокого оврага.

— Господа, — сказал Равицкий, — перед нами две дороги. Если хотите миновать овраг, нужно обогнуть холм и подойти к имению со стороны реки, что означает почти версту лишку. А если мы перейдем через овраг, то сразу же очутимся в саду, а оттуда несколько шагов до дома.

Все заглянули в овраг; его глинистые, гладкие и отвесные склоны лишь кое-где поросли карликовыми соснами, а по дну змейками вились серебряные шумные ручейки.

— Я пойду через овраг, — решил Кароль, стоя одной ногой на крутом склоне, и оглянулся на товарищей.

— Я тоже, — присоединился Клеменс, которому не терпелось поскорее поесть.

— И я, пожалуй, с вами, — отозвался Михал. — Ходили же мы по Альпам, надо и с неманскими оврагами познакомиться.

— Спуск очень крутой, а внизу вода, — сказал подошедший Генрих. — Monsieur Charles, вы упадете прямо в воду.

— В таком случае я послужу вам мостом, — возразил Кароль и начал спускаться.

— Прямой путь, — сказал Михал, — самый короткий. Так нас учили в школе, и сегодня еще раз доказал пан Равицкий, поэтому я тоже пойду через овраг.

С этими словами Михал начал спускаться по крутому склону; за ним последовал Клеменс.

Генрих поглядел им вслед, отер пот с лица, поколебался минуту-другую и, махнув рукой, побрел по гладкой дороге вокруг холма.

Из оврага донесся звонкий голос Кароля, напевавшего французскую песенку «En avant, tréres!»[112], и громкий, непринужденный смех Клеменса.

Немного погодя на другой стороне оврага между кустами разросшегося по косогору сада показался Равицкий. Скрестив на груди руки, он с улыбкой наблюдал, как по крутому склону карабкаются остальные. Кароль был бы впереди, если бы не спешил; он делал рывок вперед и скатывался вниз. И, наверное, сбылось бы предсказание Генриха, если бы не сосенка, за которую нетерпеливый молодой человек уцепился. Достигшим противоположного края оврага Равицкий подавал трость и вытягивал наверх. В этих схватках с крутизной смолкли и песнь Кароля, и смех Клеменса. Тот, кто взбирался по косогору, отдыхал, с трудом переводя дух. Толстяк Михал запыхался и отирал пот с лица. Только Стефан, казалось, не был утомлен; он стоял спокойно и с улыбкой глядел на товарищей.

— Что это за человек, Стефан! — воскликнул Михал, пыхтя, как паровоз. — Из камня ты сделан или из железа? Посмотрите на него, можно подумать, будто он не перелезал через этот проклятый овраг, — обратился он к остальным.

— Мы проходили обучение в Альпах, — с улыбкой ответил Равицкий.

— Ба! И я там бывал. Так ведь с тех пор сколько лет прошло!

— «En avant, frères!» — отдышавшись, затянул Кароль, и все стали подниматься по усыпанной гравием садовой дорожке в гору.

— А где сын Германии? — спросил Клеменс, заметив отсутствие товарища.

— Наверно, сидит в овраге, слушает, как шумит ручеек, и льет слезы, вспоминая юного Вертера, — рассмеялся Михал.

— Он, верно, пошел дальней, удобной, дорогой, — предположил Стефан. — Немцы предпочитают идти к цели наверняка, выбирая безопасный путь. И потом, он не был, кажется, в Альпах, как мы с тобой, Михал.

— Зато он поет о том крае, «где апельсины зреют», — сказал Клеменс.

— И где произрастает картошка! — засмеялся Кароль, прерывая пение.

Так, переговариваясь и смеясь, они скрылись в тенистой аллее парка.

Такие дома, как в Н., еще совсем недавно часто встречались в Литве; добротный, без претензии на роскошь, он свидетельствовал о достатке, изяществе и комфорте. Стены его, потемневшие снаружи, внутри были ослепительно белые, а в парадных комнатах обтянуты штофом. Мебель не изысканная, но красивая и удобная, пол устлан коврами, в настежь открытые окна со двора и из сада заглядывали вьющиеся растения, кусты жасмина, сирень и розы. По убранству этого тихого и уютного дома можно было судить о просвещенном уме его владельца. Равицкий занимал в доме две комнаты с окнами в сад; его окружала буйная зелень, и сюда доносился шум Немана.

Не прошло и часа после переправы через овраг, как инженеры сидели за столом. Звенели тарелки и бокалы, шел оживленный разговор.

— Помнишь, Стефан, — весело говорил Михаил, — le bon vieux temps[113] в Париже? Мы были там почти год. Мне очень не хотелось уезжать оттуда, и я никак не мог понять, почему ты не остался там, когда тебе предложили такую почетную должность.

— Я хотел вернуться сюда, — коротко ответил Стефан.

— А я, признаться, хотя не слишком люблю Францию, остался бы. Быть профессором в одном из научных центров Франции и лестно, и для дальнейшей карьеры выгодно.

— У меня на это иной взгляд, — последовал короткий ответ.

Видно, Равицкий был не из тех, кто любит распространяться о себе, а может, он был не в настроении.

— О, Париж, Париж! О, Эльдорадо! — вздохнул Кароль.

— Ой, monsieur Charles, я бы тебя вообще не пустил в Париж, — сказал Михал.

— Это почему же? — поинтересовался молодой человек.

— У тебя, юноша, в глазах — огонь, а для таких Париж — это скала, о которую разбивается будущность. Ох, молодость, молодость, — прибавил он.

— Оставь, Михал, молодость в покое, — отозвался Стефан. — Я люблю молодость, у нее всегда смех и песня на устах.

— Что-то ты слишком горячо защищаешь молодость, Стефан, — не сдавался Михал. — Видно, ты сам еще молод, впрочем, ты доказал это нам сегодня, когда преодолевал овраг.

— Мы-то с тобой, друг мой, хорошо знаем, сколько нам лет, — шутливо сказал Равицкий.

— Может, у тебя есть эликсир вечной молодости?

— Да, есть у меня такой эликсир, — ответил Равицкий. — Но, знаешь, я, пожалуй, избавился бы от него. Как вы считаете, господа, — обратился он ко всем, — может молодое сердце быть помехой для пожилого человека? — И он, против своего обыкновения, засмеялся громко и весело, но внимательное ухо уловило бы в его смехе тоскливую ноту.

Он задумался над своими словами, нахмурил брови, у рта залегли суровые морщинки. Но это длилось недолго. Вспомнив о своих обязанностях хозяина, он слегка провел рукой по лбу, словно отгоняя гнетущие мысли, и, подняв бокал, сказал:

— Господа, пью за успех будущей железной дороги!

— За успех дела рук наших! — закричал Кароль.

— Молодой человек, что вы сказали? — возразил Ми-хал. — Разве мы будем сами укладывать рельсы и делать насыпь? Разве это дело наших рук?

— Тогда выпьем за успех дела наших умов! — поправил Клеменс.

— Ja! Ja! Наших умов и наших денег, — закричал Генрих; у него карманы были набиты акциями железнодорожной компании.

— Немец, как без воздуха, не может жить без спекуляции, — шепнул Каролю Клеменс.

— Деньги — вещь бесполезная без ума и труда, то есть без головы и рук и, добавлю, без сердца, хотя люди считают, что можно прекрасно обойтись и без этого, — произнес Стефан.

— Я согласен с нашим уважаемым коллегой, — вскричал Михал, вставая со стула, — и пользуюсь случаем, чтобы воздать должное благородству, справедливости, неутомимости и возвышенности идей, — всему, что воплотил в себе наш друг и руководитель. — И, подняв бокал, он воскликнул: — За здоровье пана Стефана Равицкого, лучшего из друзей, гордость и славу нашего, как сказал бы какой-нибудь аристократ, ремесла.

Стефан сердечно поблагодарил, пожал протянутые руки, а когда все уселись на свои места, произнес ответную речь:

— Господа, если я и обладаю частицей тех достоинств, которые приписал мне наш дорогой коллега, я не могу считать их только своей заслугой и тем более не могу кичиться ими. Пан Михал говорил о товариществе, но разве трудно быть другом таких людей, как вы, идти одной дорогой с таким соратником, как он? А дорога эта прекрасна и начертана нашей профессией. «Ремесло!» — презрительно говорят аристократы. Пусть так, но оно благородней, чем ремесло прихлебателя, игрока или барышника. Как вам известно, господа, наше ремесло старо как мир и всегда достойно помогало человечеству преодолевать затруднения и несчастья, оно дает человеку оружие для борьбы с силами природы, осуществляет его замыслы, воплощает его мысль. Вспомним, друзья, что славные памятники труда и мысли человеческой, называемые чудом, это дело рук инженеров. Кто, как не инженеры, обуздывает воду, когда она выходит из берегов и уничтожает труд миллионов? Кто передвигает горы, создает моря, перекраивает материки? Кто построил знаменитые водопроводы, которые напитали влагой поля, высушенные раскаленным солнцем, — их следы и поныне сохранились в Сирии и Персии? Кто в непроходимых местах проложил дороги для римлян и их потомков? Кто возвел стены вавилонские, построил пирамиды, создал Меридово озеро, воздвиг морской маяк на Родосе? Кто построил корабли, бороздящие океан, перебросил мосты через пропасти, реки и моря? Кто пробил горы, проложил пути под водами и городами? Инженеры, господа, и никто другой! А делом чьих рук является телеграф, что вскоре свяжет оба полушария, опояшет земной шар стальной сетью проводов, сократит расстояния, поможет мысли человека безопасно и быстро циркулировать по свету? Кто тысячелетия назад соединил моря там, где ныне благородный Лессепс вновь прорывает каналы, строит города и вопреки мертвящей силе пустыни сажает сады? Ибо есть неоспоримые доказательства, что в давние времена моря сообщались между собой! Всюду и всегда это работа инженера.

Я перечислил лишь небольшую часть деяний инженера на суше и на воде. Но он совершает не меньшие чудеса под землей и под водой. Он нашел и извлек спрятанные там сокровища, без страха спускаясь в пучины вод и проникая в толщи скал. Именно он, воздвигая крепости, защищает отечество и, увы, создает орудия уничтожения. В профессии инженера соединились самые прекрасные и мирные науки: математика и учение о природе, предмет исследования которых — жизнь и условия жизни человека. Эти науки придают уверенность человеческим замыслам, какими бы фантастическими они ни казались; облегчают неосуществимую на вид работу; помогают человеческому сердцу своим страстным горением претворять мечты в дела. Господа! Человека сделали инженером чуть ли не первые его потребности, и потребностям этим нет конца, так как человечество движется все вперед и вперед. Прогресс ли это, простое ли движение, но инженер всегда будет необходим. Он пророет землю от полюса до полюса, переселит людей с земного шара на другие планеты, если человечеству будет дано совершить это чудо. Инженером был Архимед, который жаждал найти точку опоры для своего рычага, чтобы перевернуть землю. Мысль дерзкая, но достойная человечества, сила которого в его идеях. Инженер — это все человечество, неудержимо стремящееся ко всему, что прекрасно и полезно. Господа, выпьем этот последний бокал за здоровье всех инженеров на свете, за спасение человечества от бед с помощью ума, сердца и труда!

Тост Равицкого был встречен восторженными возгласами. Лица собравшихся выражали гордость и удовлетворение тем, что все они — представители благородного цеха инженеров, и восхищение человеком, который в людях пожилых, удрученных жизненными невзгодами, пробудил новые силы и веру в то, что их усилия не пропадут даром, а в молодых разжег желание трудиться не покладая рук.

Когда они разошлись, каждый задумался над тем, что надо сделать для блага человечества.

«Я должен придумать, как управлять воздушным шаром», — решил про себя пылкий Кароль.

«Как бы поскорей превратить пески Бранденбурга в луга?» — ломал голову Генрих.

«Как из воздуха получить горючее для парового котла?» — размышлял наедине с собой Клеменс.

«Как обуздать нашу любимую Вислу и другие реки; заставить людей строить дороги и делать реки судоходными?» — думал Михал.

Перед тем как расстаться, Равицкий попросил Кароля зайти к нему утром.

— У меня есть для тебя поручение в Д., там надо кое-что доделать.

— Почему же ты так поспешно оттуда уехал? — спросил его Михал.

— Мне нужно было быть здесь, — спокойно ответил Равицкий, но лицо его омрачилось.

Комната быстро опустела, и вскоре со двора донесся стук отъезжающих бричек.

Когда Стефан остался один, с ним произошла удивительная перемена. Никто не узнал бы теперь этого спокойного, даже веселого человека, чья мысль свободно парила над миром, — такая сильная, хоть и сдерживаемая боль исказила его лицо. Каждая черточка выражала мучительное страдание, тем более мучительное, что оно долго маскировалось спокойствием. Оно было как отблеск, как зарево полыхавшего в его груди огня.

Стефан долго большими шагами ходил по комнате, потом взял книгу и, подперев лицо руками, начал читать. Однако очень скоро он отложил книгу в сторону и с глубоким вздохом, словно хотел освободиться от давившей грудь тяжести, подошел к открытому окну и печальным взглядом уставился на игру мрачных ночных теней.

Той же ночью по дороге из Д. в Н. катился возок, запряженный рослой, предназначенной, видимо, для каретной упряжки, лошадью. В возке, держа одной рукой вожжи, полулежал молодой парень и глядел в небо. По обеим сторонам дороги шумел редкий лес, над стройными деревьями на сапфировом небосводе мерцали мириады звезд.

Черные глаза парня блестели в темноте, а эхо разносило по лесу звуки разудалой песенки.

Удивительные вещи творятся подчас на земле! Кто бы подумал, что между едущим ночью парнем и ученым инженером, погруженным в раздумье, существует тесная связь, такая тесная, какая бывает между человеком и его предназначением.

VII

Над деревушкой Н. вставало солнце. По Неману протянулись серебряные и пурпурные дорожки; кроны тополей чуть тронула позолота; в густых зарослях сада возвещали о своем пробуждении птицы.

Опершись на ограду, окружающую сад со стороны реки, Равицкий наблюдал пробуждение природы. Он смотрел на менявшие цвет воды Немана, на темневшую на горизонте стену густого прибрежного леса, — лес стоял притихший, не колеблемый даже легким ветерком, и лишь верхушки деревьев позолотила узкая полоска зари.

На лице инженера не было и следа вчерашних бурных переживаний. Быть может, как сильная мыслящая натура он поддался благотворному воздействию природы, по сравнению с величием которой мелкими и незначительными кажутся заботы и страдания человеческие. А может, он запрятал боль в глубокие тайники души, желая скрыть ее не только от людей, но и от солнечного света.

Он стоял, задумчивый, спокойный, и смотрел, а издалека, с лугов, долетало до него мычание коров и протяжные голоса людей, принимающихся за работу.

Внезапно у него за спиной раздались быстрые мужские шаги. Он обернулся и увидел идущего к нему с письмом в руках лихого черноглазого парубка. У Равицкого даже потемнело в глазах, — так сильно и неожиданно было впечатление: он узнал слугу пани Ружинской и ее брата.

— Как дела, Григорий? — спросил он, когда парень остановился перед ним. — Ты что, письмо мне привез?

Григорий почтительно, но без подобострастия поклонился и ответил:

— Пан Тарновский прислал вам книги и письмо.

Стефан нетерпеливо сорвал печать и прочел:

«Будучи добрым христианином, я хочу отплатить тебе, дорогой Стефан, добром за зло. Уезжая, ты даже не счел нужным попрощаться со мной, не сообщил, куда едешь. Но я знаком с тобой давно и уверен, что у тебя была на то причина, поэтому я нисколько на тебя не в обиде. Узнав о месте твоего пребывания, посылаю в твою Сахару, именуемую деревней Н., книжки, которые ты собирался выписать и которые нашлись у меня. Цивилизация испортила нас, создав потребности, каких не знали наши предки. Без книг, например, мы не можем жить, как без хлеба, а, насколько мне известно, в Н. нет ни Вольфов, ни Оргельбрандов[114]. Позволь же мне, дорогой друг, быть твоим поставщиком. К книгам я присовокупил несколько весьма занятных документов. Они достались мне в наследство от предков, а так как я люблю рыться в старых бумагах (разумеется, не геральдических), то взял их с собой в надежде встретить человека, которого они заинтересуют, и он разъяснит мне их смысл. Мне кажется, эти документы представляют известный интерес для истории края, в котором я родился. Они издавна являются собственностью нашей семьи, и мне хочется извлечь из них нечто полезное для всех. Обрати внимание на документы с подлинными подписями казацких старшин XVII века, а также на те, где содержится объяснение печальной истории Умани[115].

Буду рад, если просматривание бумаг доставит тебе несколько приятных часов. Поверь мне, я не позабыл тех лет, когда ты был мне и отцом и братом. Это благодаря тебе хорошие наклонности, заложенные во мне от рождения, получили надлежащее развитие, а о таких вещах, дорогой Стефан, забывают только негодяи.

Мне хотелось бы самому навестить тебя в твоем добровольном изгнании, на которое обрекла тебя работа, но не могу оставить Регину; у нее нет здесь близких знакомых, и она чувствовала бы себя очень одинокой без меня. Тебе известно, Стефан, как я ненавижу всякий фанатизм, но иногда мне кажется, что привязанность к сестре и дружба с тобой доходят до фанатизма».

Равицкий с минуту еще смотрел на листок бумаги. Глаза его были прикованы к одному слову, и этим словом было женское имя.

— Ты, наверно, устал, Григорий, — обратился он наконец к парню, — я вижу, ты ехал всю ночь. Иди, отдохни, я распоряжусь, чтобы тебя и твоего коня тут хорошо устроили. Коробку отнеси ко мне в комнату.

Когда Григорий ушел, он еще долго стоял, опершись на ограду и держа в руках письмо. Потом медленно направился к дому, мысленно говоря: «Генрик славный малый, но это не изменит моего отношения к его сестре».

Было еще очень рано, в доме, почти безлюдном, царила тишина. Равицкий, распаковав присланную Генриком коробку, принялся раскладывать и просматривать книги разных форматов и на разных языках. Тут была только что вышедшая и нашумевшая политическая экономия Стюарта Милля, исследование Жюля Симона о положении рабочих, несколько научных трудов польских авторов и две-три новейшие французские брошюры, посвященные итальянскому вопросу и живо занимавшей общественное мнение проблеме светской власти папы. Равицкий читал названия и листал первые страницы. Когда все книги были вынуты, он увидел на дне коробки серые, пожелтевшие от времени бумаги и стал по очереди их разглядывать. На одних виднелись огромные печати людей, в чьих руках в XVII и XVIII веках находилась власть в стране, на других он с интересом рассматривал удивительно своеобразные подписи. Он быстро пробежал глазами несколько прелюбопытных мест и с увлечением стал изучать этот маленький архив. По мере того как он просматривал, читал и складывал бумаги, перед его глазами вставали картины прошлого, которое воскрешали старинные печати, неразборчивые, большими буквами выведенные подписи и давний, дышащий стариной язык. От рукописей, исписанных диковинным почерком, пахнуло на него почтенной стариной, и он решил взять их у друга и показать эти ценные и любопытные документы какому-нибудь историку.

Вдруг среди старых пожелтевших бумаг Равицкий приметил тетрадку из тонкой белой бумаги. Он взял ее в руки, перелистал и увидел четкий мелкий женский почерк. «И это тоже относится к XVIII веку? — с улыбкой подумал он. — Что-то слишком современно она выглядит». На белой глянцевой обложке он прочитал эпиграф:

«Le bonheur dans le mariage consiste une parfaite entente des deux ames (Balzac)»[116].

«Ого, — снова подумал инженер, — эпиграф из Бальзака! Значит, это современный труд! Как же он попал между старинными бумагами? Впрочем, эпиграф мудрый и верный!..»

Он перелистывал тетрадь и, как это бывает, когда почерк тебе незнакомый, прочитывал отдельные слова и выражения. Сначала ему попалась на глаза фраза: «Дитя, а знаешь ли ты человека, которого любишь?» На другой страничке: «Он зевнул и пошел спать». Равицкий усмехнулся, но усмешка исчезла, когда он прочитал дальше: «Однажды над озером пролетели две ласточки, они взвились вверх и исчезли в зелени деревьев. Не знаю почему, я позавидовала им: «Как, должно быть, хорошо им вместе летать и щебетать!» Он задумался, машинально перелистывая белые странички, потом вновь прочел: «Горе тому, кто полюбит лишь внешность и тело», — и подумал: «Это в самом деле нечто занятное, очевидно, грустная женская исповедь. Конечно, это не исторический документ, а одна из тех невидимых сердечных трагедий, которых так много на свете. Правда, Генрик ничего не пишет мне об этой современной части своего архива, но, раз он мне прислал ее, стало быть, считает достойной внимания».

Равицкий присел к столу и стал читать тетрадь сначала.

Мои воспоминания

Вокруг тихо-тихо. Мой сельский дом, овеваемый ветром, стоит, словно задумавшись, на опушке леса; осень сорвала последние листья с деревьев и устлала землю желтым, унылым ковром.

* * *

Тихо-тихо вокруг, и я одна.

* * *

Спускаются серые сумерки, и я не вижу ничего, кроме темных осенних туч. Часы отмеряют уплывающие минуты, и я вслушиваюсь в их монотонное тиканье и в шум дождевых капель, стучащих в оконные стекла.

Во мгле за окном ветер колышет белую астру: она еще жива, но вот-вот погибнет. Бедный цветок! Ты одинок, как и я. Белая астра, мы с тобой сестры!

* * *

Кто скажет, сколько печали и поэзии таит одиночество для юной души, когда, лишенная всех радостей жизни, она погружена в глубокое раздумье?

* * *

Кто отгадает, о чем тоскует и мечтает одинокое юное существо, внимая унылому шуму за окном и страданиям собственного сердца, когда перед глазами — дождевые тучи и серая мгла, а в ушах единственной музыкой звучит шум ветра.

* * *

Счастлив тот, кому во тьме, в непогоду с любовью и надеждой светят глаза любимого, для кого в глубокой тишине и уединении звучит дорогой голос. В тысячу раз счастливее тот, у кого, несмотря на осень, на сердце весна и он может пожать теплую дружескую руку; кто, вслушиваясь в отголоски вихрей, летящих по свету, может с сердечным словом на устах притулиться вместе с любящим и любимым человеком у домашнего очага. Есть люди, чья жизнь, как лишенная солнца и цветов тропка, одиноко вьется по земле, теряясь между различными дорогами. Весенние розы навевают на них грусть, осенняя мгла — слезы.

* * *

Я одна! Люди, понимаете ли вы, что означает это слово? Не понимаете? Так послушайте, я вам скажу. Впрочем, зачем говорить? Разве так уж вам необходимо понимать каждое слово вашего родного языка? Словечко это состоит всего из двух слогов, из четырех букв, звучит оно вроде бы мягко, и, произнося его, никто не кривит губ. Но что таит оно в себе? Разве суть, заключенная в нем, не сгибает, не ломает человека?.. Но что вам до этого?

* * *

Но, может, было бы все-таки лучше, если бы вы глубже вникали в смысл произносимых слов. Тогда вы поняли бы многое из того, чего сейчас не понимаете, и, может, научились бы больше любить и больше прощать!

* * *

Итак, если вы хотите, учитесь понимать это слово, которое звучит так мягко, но так жестоко калечит жизнь. Читайте его на бледных лицах, в истерзанных сердцах, в загубленных сокровищах мысли и чувства. Я не буду ничего вам рассказывать, — я не привыкла говорить о своих страданиях.

* * *

О, придите ко мне, воспоминания! С шумом ветра прилетите ко мне, отзвуки моего прошлого, такого короткого и, однако… долгого. Может ли миг быть коротким и вместе с тем долгим? Могут ли несколько лет вместить в себя столетие? Пусть ответит на это человек с горячим сердцем и ясным умом, который много страдал.

* * *

Развейся, мгла, заслоняющая минувшее! Пусть душа моя исповедуется в том, что было, и в том, что есть.

Придите ко мне, воспоминания, я хочу побыть с вами; если на мои глаза навернутся слезы, их не увидит никто, кроме молчаливых стен; если из груди вырвется короткий стон, его услышат только одиночество и… Бог…

Родилась я среди живописно раскинувшихся равнин в большом, красивом доме, белевшем на фоне дубравы. За садом протекала узкая и быстрая речка, голубой лентой опоясывавшая зеленую лужайку.

Родителей своих я не помню, ибо, как говорит поэт: «Первая лилия, расцветшая на могиле моего отца, была мне ровесницей, а первая роза с могилы матери — моей младшей сестрой».

Воспитывалась я у тетушки, моей опекунши. С первых же дней отданная на попечение бонн и гувернанток, я видела ее редко. Когда тетушка входила в комнату, где я играла и училась в кругу чужих, лицо ее было холодно, она говорила только с окружающими, а со мной — никогда и на прощание лишь слегка касалась губами моего лба. Ее равнодушие вызывалось не нелюбовью ко мне, а прирожденной холодностью.

Родители оставили мне значительное состояние, и средств на мое воспитание не жалели. Но ничто не может возместить горячей родительской любви и заботы, которые несказанной прелестью наполняют жизнь ребенка с первой минуты его появления на свет и оставляют неизгладимый след на всю жизнь.

Брат, который был старше меня на несколько лет, учился вне дома, потом долго путешествовал, и я росла одиноко под присмотром целого сонма почтенных наставниц.

Красота и кротость, свойственные мне с колыбели, а также отсутствие общества ровесниц и привычной для других детей родительской ласки постепенно развили во мне мечтательность и болезненную чувствительность, которую я старательно скрывала от всех.

Помню, не раз в погожий летний день, покинув широкие аллеи сада, я убегала в тенистую дубовую рощу и, усевшись под деревом и закрыв руками лицо, прислушивалась к шелесту листьев. Этот шелест убаюкивал меня. Я ни о чем не думала, бессознательно внимая лесному разговору.

Или вечерами, когда на небе загорались звезды, я садилась на берегу реки и смотрела на медленно катящиеся волны, в глубине которых мерцали голубые огоньки.

Но самым большим наслаждением для меня было, когда издалека, откуда-то из-за горизонта, доносились тоскливые звуки народных песен. Эти песни, плывущие по равнине, наполняли меня чувством, назвать которое я не умела. Радостным его не назовешь, ибо из глаз моих лились тихие слезы, но причины их я не понимала. Неужели звуки музыки и песня, в которых люди выражают свою боль, пробуждали в сердце ребенка предчувствие его будущих страданий?

Родителей своих я не помнила, даже эхо погребальных песен, сопровождавших их на кладбище, не сохранилось в моей памяти, но я часто думала о них. Как живая вставала перед моими глазами мать, красивая, ласковая, с короной золотых волос над белым лицом. Отец представлялся мне таким, каким я видела его на портрете: высокого роста, серьезный, с длинной седеющей бородой и темными добрыми глазами. Я воображала их улыбки, ласки, слова и долго вглядывалась очами души в эти призраки моей фантазии, в то время как из глаз, глядящих на белый свет, катились слезы, которые я принимала за поцелуи, посылаемые мне родителями с того света.

Исключая эти минуты мечтательного настроения и грусти, мои детские годы текли спокойно и безмятежно. Обычно я была весела и приветлива, но окружавшая меня атмосфера холода вызывала в душе страстное желание любви и тщательно маскируемую скрытность; а отсутствие общества ровесников и постоянные занятия придавали моим забавам необычную для детей серьезность.

Годы шли быстро, и в один прекрасный день на меня надели длинное платье, уложили косы вокруг головы и сказали, что я взрослая барышня.

Взрослая барышня! Сколько очарования в этих словах для девушки, расстающейся с детством! В длинном платье, с искусной прической, с розовыми грезами, теснящимися в голове, дитя, только что названное человеком, парит над землей, подобно мотыльку, освободившемуся от кокона. Наскучившие ежедневные занятия, педанты учителя и всякие грамматики, арифметики, географии остались позади. Впереди — жизнь со всеми ее прелестями, с шумом, блеском, весельем и любовью. Любовью! Какая взрослая барышня не мечтает о любви? Иногда еще до того, как надето длинное платье, сердечко громко стучит, когда глаза пробегают по страничкам читаемого тайком романа. Но это — контрабанда, тайна, и только положение взрослой барышни дает право воображению отпустить вожжи и строить воздушные замки.

Звание барышни дает вчерашнему ребенку право на мечты, вводит его в мир чувств и дел взрослых, но дает ли оно ему при этом достаточную осведомленность для управления своими мечтами, дабы они не заглушили голоса здравого рассудка? И достаточно ли у взрослой барышни здравого смысла и твердости духа, чтобы быть ей опорой и якорем спасения в этом новом, полном опасности, мире?

Очень часто, получив скорее блестящее, чем основательное воспитание, скорее кукла, а не человек, дама, а не женщина, барышня вступает в жизнь с разгоряченным сердечком; в глазах ее сверкает жажда блеска, веселья, любви, но мысли у нее еще совсем детские, она не умеет толком разобраться ни в чем — ни в обществе, ни в людях, ни в самой себе. И вот бедный ребенок, отныне именуемый человек, закружившись в водовороте событий, теряется, ничего не понимает и, как сбившийся с курса моряк, ищет гавани, в которой надеется обрести осуществление своих грез. Замороченная, малообразованная, мечтательная головка молит: «Скорее!» И сердце, рвущееся к жизни, молит: «Скорее!» — а вспыхивающие вокруг огоньки манят ложным блеском. Ребенок, провозглашенный человеком, с восторгом хватает сусальное золото, радуясь, что у него в ладонях столько маленьких солнц. Как некогда по мягкой мураве за бабочкой, с легкостью скользит он теперь по открывшейся перед ним дороге жизни. Если он ошибется и выберет не ту дорогу, если мечты оплетут его золоченой сетью и он оступится, окружающие не увидят в этом ничего особенного. Кто виноват, что ты ошиблась? Ведь ты взрослая барышня.

Не следует ли передать этот вопрос на здравый суд педагогов?

По сравнению с другими я, можно сказать, получила блестящее образование, но, тем не менее, став барышней, в своих суждениях о жизни и обществе была еще совершенным ребенком.

Впервые надев длинное платье и получив право распоряжаться своим временем, я побежала к своей молоденькой учительнице, которая осталась при мне компаньонкой, и, радостно схватив ее за руку, воскликнула:

— Я уже барышня! — И немного погодя спросила: — Что же я буду теперь делать?

— Выйдешь замуж, — невозмутимо ответила панна Мальвина.

«Замуж!» Такое короткое слово, но какой оно учинило переворот в моей голове! «Конечно, — думала я, — выйду замуж, — но за кого?» До сих пор я не была знакома ни с одним молодым человеком, но уже прочитала несколько романов и в мечтах рисовала себе самых различных героев.

Итак, все дальше и дальше в страну грез! И что только не грезилось моей детской головке! Я не знала, чего хочу, каким должен быть человек, которого полюблю, но мечты мои вились золотистой нитью, складываясь в сверкающее слово «Любить!». Любить! Кого? Как? Я не знала. Но это неопределенное желание еще усиливалось оттого, что меня всегда окружала атмосфера холода. Я по-прежнему сиживала над рекой, любуясь отражением золотых звезд; по-прежнему слушала шум ветра и эхо далеких песен, но сердце мое не было таким спокойным, как река, оно тосковало, как песни, доносившиеся издали.

Если бы в то время мне дали полезную, требующую усилий работу, указали бы цель, которая бы меня увлекла, тогда, быть может, в занятиях, в серьезных размышлениях успокоилось бы мое сердце, растревоженное разгоряченным воображением, и молодые силы, распиравшие грудь, нашли бы себе применение. Но мне разрешили распоряжаться своим временем и не подсказали, чем его заполнить с наибольшей пользой. В моей комнате, правда, были шкафы с книгами, пяльцы с начатым вышиваньем, и я читала по нескольку часов в день, вышивала по канве цветы, но времени для мечтаний у меня оставалось достаточно. И сумятица в моей голове с каждым днем росла.

Не лучше ли было ясно и наглядно объяснить юной девушке, вступающей в жизнь, всю значительность жизни, ее горести и радости? Не лучше ли было бы нарисовать перед ней широкую картину того, что мы называем обществом, и сказать: «Смотри! Тебе надлежит занять здесь место. Выбери же его!» Лучше было бы не просто вложить в руки ребенка книгу и сказать: «Учись!», а объяснить, чему и для чего надо учиться, объяснить, что целью, венцом учения должно стать дело. И прежде чем ребенок начнет самостоятельную жизнь, исподволь научить его думать над тем, что такое милосердие, жертва, человеческие страдания. Научить дитя понимать самое себя, свои потребности, чувства, влечения, чтобы, сообразуясь с ними, оно могло бы выбрать наиболее подходящий для себя жизненный путь.

Все эти вопросы я передаю на суд матерей.

Зимой, как это принято, я в сопровождении тетушки стала выезжать в свет. Меня занимали новые знакомства, я радовалась веселому обществу ровесниц, но взором я искала среди мужчин героя своего будущего романа, который заполнил бы пустоту, образованную в моем сердце отсутствием родительской ласки.

Однажды в комнату, где я сидела и разговаривала с Мальвиной, вошла тетушка, а за нею следом лакей внес большую картонку. Тетушка сказала мне, как обычно, безразличным тоном «добрый день» и поцеловала в лоб, а лакей открыл картонку, и я увидела прелестное бальное платье из белого крепа.

— Мы приглашены на бал, — сказала тетушка, а восхищенная Мальвина тем временем одной рукой разглаживала складки платья, а в другой держала венок из ландышей. — Я выписала для тебя из города этот наряд, чтобы ты могла предстать в незнакомом обществе, как это подобает твоему происхождению и состоянию. И помни, дорогая, — добавила тетушка, — твое поведение также должно отвечать тому, что свет и я вправе ждать от тебя после столь тщательного воспитания.

С этими словами тетушка вышла, а я глубоко задумалась. Итак, я должна вступить в блестящий и шумный свет, который знала только по книгам и рассказам моих новых более взрослых приятельниц. Тетушка сказала: общество чего-то от меня ждет и я должна оправдать его надежды. Но почему она не сказала, чего именно ждет от меня общество? Почему на пороге новой жизни, полной загадок и тайн, она не предложила мне ничего, кроме бального платья, — ни совета, ни поддержки? От дара ее и предостережения веяло холодом, тем холодом, который пронизывал все мое детство, и меня охватили тоска и страх. Рядом не было никого, кто бы разумно, с любовью позаботился обо мне. Я подняла глаза на портрет отца и, вглядываясь в его исполненное глубокой мысли лицо, подумала: «Если бы ты был сейчас со мной!» И из глаз моих скатилась слеза на венок из ландышей и лежащий передо мной первый бальный наряд.

— Ты плачешь, Регина? — удивленно воскликнула Мальвина.

— Мне что-то грустно, — сказала я, взяв за руку добрую девушку.

— Чего тебе грустить? Грусть — удел бедных, а ты богата и красива. Увидишь, как будет весело на балу, тем более…

— Что тем более? Договаривай, Мальвина! — заинтригованная, просила я.

— Тем более, — лукаво продолжала Мальвина, — что… на балу будет некто весьма интересный…

— Кто?

Мальвина разожгла любопытство, а потом сказала:

— Анелька В. говорила мне как-то, что ее родители дают этот бал в честь их близкого родственника, кузена Альфреда Ружинского, недавно возвратившегося из дальнего странствия.

— А еще что она говорила?

— Что красивее и милее человека она не встречала. А про богатство его я и сама слышала.

Я задумалась, и в моем разгоряченном воображении рисовался образ пана Альфреда. Воображение разыгрывалось, а сердце все сильнее жаждало любви и беспечного веселья, — о такой жизни я, одинокая сирота, лишь мечтала или видела ее во сне.

Восхищенная моим прелестным платьем, Мальвина спрашивала, почему я не проявляю к нему никакого интереса. Но мои мысли, путаные, туманные, расплывчатые, никогда не привлекала блестящая мишура.

Когда я вспоминаю свое безразличие к вещам, которые вызвали бы восторг у тысячи моих сверстниц, мне кажется, сама природа наделила меня серьезным отношением к жизни и пренебрежением ко всему, что многим подменяет счастье.

Наконец наступил день бала. Опираясь на руку хозяина дома, который вел и мою тетушку, я вошла в огромную, ярко освещенную, наполненную гостями залу. Подружки окружили меня и стали расхваливать мой наряд, уверяя, что он мне очень идет. В самом деле, я видела, что на меня смотрят, и до слуха моего донесся шепот:

— Регина Тарновская, до чего хороша!

— А глаза какие, а цвет лица!

— Богата ли?

— Полмиллиона приданого…

— И одета со вкусом…

— Изящна, молода… и т. д.

Смущенная, зардевшаяся от горячего шепота и взглядов, направленных на меня, я села рядом с тетушкой. Какое-то время еще длился шум, производимый входящими, которые здоровались, обменивались замечаниями, как вдруг из-за лимонных и апельсиновых деревьев, маскировавших дверь в соседнюю комнату, грянула музыка — громкий, быстрый, порывистый вальс. В залитой светом зале, как легкие разноцветные облачка в благоуханном воздухе, замелькали платья дам. Ярче засияли дрожащие на груди бриллианты, заблестели глаза, на лицах вспыхнул румянец.

Я заметила, как хозяйка дома шепнула что-то незнакомому молодому человеку и вместе с ним подошла ко мне.

— Хочу представить тебе, ma toute aimable[117], — сказала она, доверительно беря меня за руку, — моего кузена пана Альфреда Ружинского. — Médiocre causeur mais excellent danseur[118], — прибавила она с улыбкой.

Сердце мое тревожно забилось, но я смело подняла глаза и увидела молодого красавца. Среднего роста, стройный, с белокурыми вьющимися волосами, он выглядел лет на двадцать шесть. У него было удлиненное, бледное лицо и большие ярко-синие глаза.

Альфред поклонился и пригласил меня на вальс.

Мы сделали несколько кругов по зале, потом Альфред усадил меня на прежнее место и сел рядом. Некоторое время мы молчали, я, опустив глаза, созерцала свой веер из перьев. Наконец я услышала бесцветный, равнодушный голос:

— Вы живете далеко отсюда?

— В трех милях.

— В трех милях! — оживившись, воскликнул Альфред. — Ваши лошади, наверно, из сил выбились, ведь дорога-то ужасная!

Я тогда еще плохо разбиралась, что принято в обществе, а что нет, и восклицание Альфреда по поводу наших лошадей не показалось мне таким нелепым, как могло бы показаться в более позднюю пору моей жизни. Но все же я почувствовала инстинктивно его неуместность и, слегка удивленная, посмотрела на Альфреда.

Этот второй мой взгляд подтвердил, что Альфред очень красив. Густые вьющиеся волосы отбрасывали тень на белый лоб, большие глаза, как незабудки, синели на бледном лице. Но выражение его красивого лица меня поразило, — до этого я никогда не видела ничего подобного. Глаза, словно стеклянные, с каким-то тусклым блеском, неподвижно смотрели в пространство; когда он говорил, губы двигались медленно, без улыбки, будто автоматически. Стройный и сильный, он держался слишком прямо и скованно. Эта неподвижность меня несколько удивила, но я не нашла в ней ничего отталкивающего. Напротив, меня даже заинтриговала эта холодность, тусклый блеск глаз и молчаливые или едва размыкающиеся уста. Красота молодого человека произвела на меня сильное впечатление, я невольно почувствовала к нему симпатию, в голове вертелись слова, где-то услышанные или прочитанные: «Тихая вода — глубока».

Застенчивость не была в числе моих добродетелей или недостатков, и я первая прервала молчание:

— Вы долго путешествовали?

— Два года, — ответил Альфред, по-прежнему глядя на меня своими стеклянными, безжизненными глазами.

— А в каких странах вы побывали?

— Полгода был в Италии и Франции, остальное время в Англии, — ответил он, не спуская с меня глаз.

— Странно, почему вы так много времени провели в Англии. Я бы предпочла Италию и Швейцарию, даже Париж.

Альфред помолчал, потом со свойственным ему безразличием ответил, медленно цедя слова:

— В Англии отличные лошади, и я каждый день бывал на скачках. В Италии и Франции много красивого, но таких лошадей, как в Англии, нет.

Тут меня пригласили танцевать, и наша беседа прервалась.

В тот вечер я мало танцевала с Альфредом, так как молодых людей было много и с каждым из них я должна была танцевать. Но ни один из них не удостоился моего внимания; я следила глазами за красавцем, о котором мечтала вот уже несколько дней и чья внешность очаровала меня. Приятельницы шептали мне на ухо: «До чего пан Альфред красив! Как прекрасно он танцует!» «Значит, не только мне он кажется красивым», — подумала я и тихонько спросила Мальвину:

— Не правда ли, пан Альфред красив?

— Очень, — ответила та и добавила: — А как он все время смотрит на тебя!

От этих слов мое сердце забилось сильней, я взглянула на Альфреда, стоящего неподалеку, и встретилась с его неподвижным, безжизненным взглядом, прикованным к моему лицу. И почувствовала, что краснею.

— Он, наверно, очень добрый, — шепнула я своей компаньонке.

— Несомненно, как и то, что он уже влюблен в тебя.

Слова Мальвины наполнили меня неописуемой радостью. Значит, меня кто-то любит! А мне казалось, что я никому не нужна. И во мне шевельнулось что-то вроде благодарности к молодому человеку.

Бал подходил к концу, танцы прекратились. Думая об Альфреде и словах Мальвины, я почти не слыхала, что говорила мне приятельница, когда послышался сильный, чистый тенор, и я увидела сидящего у фортепьяно Альфреда, — он пел.

— У моего кузена чудесный голос, — сказала Анелька, садясь рядом со мной, — я попросила его спеть.

Альфред пел превосходно. Я сама играла и пела, а тогда была еще в таком состоянии, когда музыка особенно трогает и волнует. С наслаждением слушала я, упиваясь сильным, чистым голосом. Лицо Альфреда по-прежнему было неподвижно, бледно и безжизненно, но голос его крепчал и по временам в нем звучала такая страсть и нежность, будто в груди у него — неиссякаемые сокровища любви, вулкан страсти. В голове у меня мутилось, я чувствовала, что дрожу и с трудом сдерживаю готовые пролиться слезы.

Песня смолкла. Альфред медленно поднялся и обратился к своему приятелю:

— Я брал в Париже уроки у Рубини и разучивал с ним эту арию, — и прибавил: — A propos! ты видел, Михась, мою Леди, которую я привез из Лондона? Каштановая, с белой стрелкой, чистой английской породы, parole d'honneur! [119]

Эти слова на редкость не соответствовали пению Альфреда, но я тогда этого не поняла. Они едва коснулись моего слуха, их заглушал красивый тенор, который все еще звучал у меня в ушах, а в груди уже пела песня любви.

Когда тетушка кивнула мне, давая знать, что пора ехать, ко мне подошел Альфред. Залившись румянцем, вся дрожа, я взглянула на него глазами, полными слез, он же смотрел на меня с присущим ему холодным безразличием. И вдруг я приметила слабую искорку в его глазах и легких румянец, выступивший на его обычно бледном лице.

— Я скоро навещу вас, — сказал он и протянул мне руку.

Из моего венка выпал на платье белый ландыш. Я подняла его и, подавая Альфреду этот маленький цветок, ответила:

— Буду ждать вас.

В его красивых голубых глазах снова вспыхнула искорка — ярче прежней. Почти теряя сознание, я попрощалась со всеми и поспешила за тетушкой.

Подробности того вечера встают в моей памяти так ясно потому, что он решил мою судьбу: это был мой первый шаг в мире чувств и борьбы, в мире, где я обрела… страдание.

Всю дорогу до дома, пока карета быстро катила по гладкой дороге, я бодрствовала, сидя между спящими тетушкой и Мальвиной. Перед глазами неотступно стоял образ Альфреда, в ушах звучали его последние слова и голос, исполненный страсти, когда он пел.

В утренней ясной синеве неба всходило солнце, и я, высунувшись в окно кареты, смотрела на пылающую пурпуром линию горизонта и думала: для меня всходит солнце новой жизни, наступает утро любви и счастья.

«Это он! Он, о ком я мечтала, кто полюбит меня, мой избранник, мой суженый!»

По приезде домой я опустилась на колени перед портретом отца и сказала: «Я нашла его!»

Никому больше не открыла я своих мыслей и вспыхнувшего чувства, — одиночество, в котором прошло мое детство, научило меня сдержанности и молчаливости.

Портрет отца был моим алтарем, перед которым с самого раннего детства я исповедовалась во всех своих грехах и чувствах, в горе и радости. В это утро я обращалась к любимому отцу не со слезами, а с улыбкой надежды и упования.

Ах, почему умершим не дано спускаться на землю к своим близким со словами предостережения и сердечного наставления!..

Через несколько дней с пылающим лицом и бьющимся сердцем я принимала Альфреда у нас в гостиной. Он приехал с кузиной и ее дочерью, которая, едва переступив порог, шепнула мне:

— Наш кузен влюбился в тебя à la folie[120].

A ее мать приветствовала меня с той преувеличенной нежностью, с какой приветствуют девушек на выданье матери, тетки и кузины, покровительствующие молодым людям.

— Ты произвела фурор на балу, — сладким голосом пропела пани В., нежно целуя меня в лоб. — Да разве можно было не восхищаться такой прелестной девушкой! — прибавила она, умильно заглядывая мне в глаза.

Альфред всего несколько раз подошел ко мне и говорил, как обычно, мало, с видимым усилием, но не сводя с меня своих голубых глаз, которые, хотя ничего не выражали и ни разу не загорелись даже тем слабым огоньком, который я заметила на балу, показались мне очень красивыми. И правда, по форме и цвету они были восхитительны, как и удлиненное, матово-бледное, с классическими чертами лицо Альфреда. Теперь такая красота показалась бы мне бездушной, мертвой, но тогда я пришла в восторг. Когда Альфред подсел к фортепьяно и запел, я была до того увлечена и ослеплена, что вовсе не замечала, что лицо его не озаряет ни чувство, ни мысль. Противоречие между холодной красотой статуи и страстным, проникновенным голосом воистину околдовало меня. Я вся дрожала от волнения и повторяла про себя: «Люблю!»

После отъезда гостей тетушка сказала:

— Мне кажется, пан Альфред вскоре сделает тебе предложение. Поздравляю, это завидная партия, и человек он очень благовоспитанный.

Действительно, однажды утром после нескольких визитов, во время которых Альфред почти ничего не говорил, а только не сводил с меня глаз и иногда пел, тетушка позвала меня к себе в комнату и сказала:

— Вчера пан Альфред через пани В. сделал тебе предложение. Я желаю тебе счастья и ни на чем не буду настаивать, поступай, как сочтешь нужным, — ты молода, богата и можешь не торопиться с выбором. Но, как твоя опекунша, я должна сказать, что другую подобную партию найти нелегко. Если ты ничего не имеешь против пана Альфреда, отвергать его предложение, по-моему, не следует.

Не успела тетушка договорить, как я, заливаясь слезами, бросилась ей на шею. Мои слезы и столь редкий в наших отношениях порыв удивили тетушку.

— Что с тобой, Регина? Отчего ты плачешь? — слегка отстранив меня, холодно спросила она.

— От счастья! — прошептала я сквозь слезы.

— Не будь столь восторженной, я не нахожу для этого причин. Девушка из хорошей семьи, с таким приданым, как у тебя, образованная, всегда может рассчитывать на подобную партию. Если предложение пана Альфреда, которое я считаю подходящим, отвечает и твоему желанию, тем лучше и тем меньше повода для слез.

При мысли, что на свете есть человек, который меня любит, я была бесконечно счастлива. Сама же я любила Альфреда той первой, еще полудетской, неопытной, но горячей любовью, которая не заглядывает в душу, а слепо восхищается внешностью и голосом и увлекает свою жертву на краткий миг в небеса, на всю жизнь — в пропасть.

В те несколько месяцев, что прошли от обручения до свадьбы, мы почти не виделись с женихом. Он уезжал то к себе в имение приготовить дом к моему приезду, то в город, чтобы купить коляску, карету и прочие дорогие, красивые вещи, которыми так тешатся молодые богатые пары в первое время после замужества, не подозревая, что скоро на это сусальное золото прольются слезы и искусственный блеск покроется ржавчиной.

Между тем я готовилась к празднику жизни, который вскоре должен был для меня наступить. Незадолго до того я прочитала какой-то роман, в котором замужество называлось «торжество молодости», — «fête de jeunesse». И мне оно представлялось лучезарным праздником, а Альфред солнцем. Он завладел всеми моими помыслами, я представляла его себе добрым, любящим, милым и веселым другом и наделяла всеми достоинствами, какие подсказывало мое воображение. Когда мне бывало грустно, я думала: «Альфред меня развеселит». Когда я чего-то не понимала или что-то хотела узнать, то мечтала: «Он мне все объяснит, он меня всему научит».

Альфред стал моим кумиром. Как для верующего образ божества сияет непорочной чистотой, так и в моих глазах ни малейшая тень не падала на того, кто должен дать мне все, чего до сих пор я была лишена: дружбу, любовь, нежную заботу.

Как цветок раскрывается под лучами солнца, так и я становилась серьезней, взрослей под влиянием любви и надежды. Когда Альфреда долго не было, я скучала, но радужные мечты о будущем скрашивали мою тоску. В ожидании приезда жениха я впервые задумалась о том, что я буду делать на новом жизненном поприще, которое открывается передо мной. И вот я мечтала, как в красивой усадьбе, куда привезет меня Альфред, каждое утро мы будем приветствовать друг друга радостным возгласом: «Добрый день». Летом вместе с приветствием я принесу Альфреду белый цветок с каплями росы, сорванный на восходе солнца, и поцелую его. При этом я невольно краснела и, стыдясь самой себя, опускала глаза; я гнала от себя эту мысль, но она возвращалась вновь и вновь — пламенная, обжигающая, заставляя сердце сладко замирать. «Потом, — мечтала я, — мы пойдем рука об руку в парк и будем вместе любоваться плывущими по небу облаками, цветущими розами и солнечными бликами в широких старых аллеях. Я с шитьем, а он с книжкой сядем в зеленой беседке, и я стану внимать возвышенным истинам, которые он будет читать своим чарующим голосом. Вместе с ним! Вместе в мир знаний и добра!» И он непременно впереди, чтобы освещать, указывать мне путь. Да, Альфред всегда был впереди, я не сомневалась, что он умнее и образованней меня, молоденькой, неопытной, мечтательной девушки! Вместе помогать бедным, вместе веселиться и болтать в кругу друзей! Вместе, но он всегда будет впереди!

Вот какая грезилась мне идиллия. Когда же приезжал Альфред, всегда ненадолго, я не рассказывала ему ни о чем, да он и не вызывал меня на это, но, глядя на него, слушая, как он поет, я вновь рисовала себе эту идиллию.

Спросила ли я себя спокойно и трезво: способен этот человек сопровождать меня на пригрезившемся мне пути?! Нет! У меня не было и тени сомнения! В его молчании мне чудилась бездна мыслей и чувств, на дне которой лежат сокровища, а короткие, будничные разговоры лишь прикрывают эти сокровища.

Празднуй, празднуй, век младой,

Сон прекрасный, сон златой!..

Торжественный день приближался. Приехал мой брат, оповещенный о свадьбе. На следующее утро после его приезда я задумчиво сидела в гостиной с книгой в руках. В соседней комнате брат разговаривал с тетушкой. Альфред, как обычно, отсутствовал. Погруженная в свои мысли, я не сразу услышала голос брата:

— Но, дорогая тетушка, Регина еще дитя! К чему спешить и выдавать ее за человека, с которым она не будет счастлива?

— Ты преувеличиваешь, Генрик, — как всегда, спокойно отвечала тетушка. — Надеюсь, ты веришь, что я тоже желаю Регине счастья, а пан Альфред для нее подходящая партия. Чего недостает ему? У него есть все: имя, богатство, он хорошо воспитан, красив. В впрочем…

— Дорогая тетушка, вы забыли еще о двух вещах: о чистокровных лошадях и его редкостной глупости.

При последних словах я обомлела! Как! Мой брат говорит такое об Альфреде? Мне даже показалось, что я возненавидела Генрика. Я вскочила и убежала к себе в комнату, чтобы не слышать кощунственных слов. Однако Генрик сам пришел ко мне. Ему было тогда года двадцать три. Высокий, красивый, исполненный достоинства, он был похож на отца, и его умное лицо, добрые задумчивые глаза вызывали во мне искреннюю сестринскую любовь и уважение.

Генрик сел рядом со мной и взял меня за руку. Я взглянула на него гневно, с неприязнью, но в глазах его, обращенных ко мне, блестели слезы, губы по-братски приветливо улыбались. Я почувствовала, что гнев мой утихает, и горячо пожала его руку.

— Регина, — глядя мне в лицо, спросил Генрик, — скажи откровенно и прямо, почему ты выходишь замуж за пана Альфреда?

— Потому что люблю его, — подумав немного, прошептала я.

— Дитя, а знаешь ли ты человека, которого любишь? — спросил Генрик, вставая и отпуская мою руку.

Я молчала, а он продолжал:

— Знаешь ли ты, что у этого человека холодное сердце, которое бьется сильней лишь при виде красивой лошади? Знаешь ли ты, что он полюбил тебя, если вообще его чувство можно так назвать, за красивое личико и стройную фигуру, а не за ум и душу, которую он никогда не поймет. Он полюбил тебя не как человека, а как животное. Регина, ты сейчас не понимаешь, что это за любовь! Ты ни себя не знаешь, ни его, и не представляешь, каков будет он и какой ты. Сестра, еще есть время! Остановись, не то погибнешь!

Он взял меня за руку и хотел обнять, но я с силой вырвалась и, вся пылая и дрожа, закричала:

— Не верю, не верю!

Генрик в отчаянье опустил руки, но потом снова подошел ко мне и заговорил:

— Регина, послушай…

— Генрик, — пылко воскликнула я, — я люблю Альфреда и верю в него, не говори мне больше ничего, не то я возненавижу тебя.

— Итак, все кончено! Почему я не приехал раньше, почему меня не известили заранее! — вскричал Генрик и, закрыв лицо руками, выбежал из комнаты.

Я весь день дулась и грустила, не выходила из комнаты, чтобы не видеть брата. Но утром, едва раскрыв глаза, я вспомнила его слова и напрасно старалась изгнать их из памяти. Я не верила ему, но сердце болезненно сжималось, и они повторялись на разные лады. «Он полюбил тебя за красивое личико, а не за ум и душу, полюбил как животное!» «Значит, существует разная любовь? — думала я. — А я сама, как я его люблю?» — спрашивала я и не находила ответа, так как не знала жизни.

«Не как человек, а как животное!» — эхом отзывалось во мне. Напрасно спрашивала я себя, что это значит, моя мысль блуждала в лабиринте, из которого ее не вывела бы и нить Ариадны. Мне было всего семнадцать лет, и воспитана я была образцово, то есть в полном неведении того, что значит для женщины любовь, которая составляет суть и содержание ее жизни.

Я продолжала любить Альфреда как до разговора с братом, но уже спрашивала себя, как и за то его люблю. Я загрустила, хотя и не верила Генрику.

Когда утром я вошла в гостиную, тетушка говорила с братом о приданом.

— Регина, у тебя полмиллиона приданого, — бесстрастным тоном сообщила тетушка.

— А от меня, — сказал Генрик, — прими, как свадебный подарок, деревню Милую. Деньги деньгами, но мне хочется, чтобы к тебе перешла часть отцовских владений, поэтому я дарю тебе его любимую деревушку.

Я бросилась брату на шею, благодаря его не за дар, — мне казалось, что у меня и без того немало всего, — а за то, что он отдал мне землю, в которой покоился наш дорогой отец, где на пригорке, среди елей белеет памятник на его могиле.

Наконец наступил день свадьбы, дом наполнился голосами многочисленных гостей; приехал и Альфред.

Мне было грустно и становилось все грустнее с приближением решительной минуты. Когда приехал жених, я обрадовалась, но холодность Генрика и сдержанность Альфреда огорчили меня. Альфред за целый день ни разу не подошел ко мне, только иногда я ловила на себе его взгляд. И, странное дело, глядя на него, я не могла отделаться от вопроса, вызванного словами брата: «Как он любит меня?» И впервые подумала: «Почему он так мало со мной разговаривает?»

Гости заметили недовольство жениха; он молчал упорней, чем всегда, лишь изредка перекидываясь словами с окружавшими его молодыми людьми.

Смеркалось, пора было одеваться к венцу. Я уже собиралась выйти из гостиной, когда услышала, как кто-то обратился к Альфреду:

— О счастливейший из смертных! Баловень судьбы, Альфред, отчего ты нахмурил олимпийское чело свое, не оттого ли, что тебя ждут ступени алтаря?

— В самом деле, Альфред, чем ты недоволен? — спросил кто-то уже серьезно. — Сожалеешь об утраченной свободе или испытываешь опасения, для которых, по-моему, нет оснований?

Как прикованная, стояла я, с любопытством ожидая ответа жениха.

— К чему все эти домыслы! — недовольно ответил он. — Конечно, я счастлив, но сегодня по дороге покалечили гнедую. Я заплатил за нее в Лондоне триста фунтов стерлингов. Но разве эти увальни умеют обращаться со столь благородными животными?

Мне стало бесконечно тоскливо и страшно. Альфред, правда, до этого не раз говорил мне о лошадях. Повзрослела ли я в тот торжественный час и слова жениха покоробили меня, разговор ли с братом побудил меня глубже вникнуть в суть вещей, так или иначе, но мое сердце болезненно сжалось. Я невольно взглянула на Генрика. Он сидел грустный, подперев голову рукой, в глазах его светились жалость и беспокойство. Еще секунда, и я бы подбежала к нему, бросилась в объятья и закричала: «Спаси!»

Спасти? От какой опасности, я и сама хорошенько не знала, хотя бессознательно чувствовала, что она мне грозит. Но тут меня позвали подружки:

— Регина, иди скорей, пора одеваться! Все ждут тебя!

И, подхватив под руки, они увлекли меня из гостиной.

Скорей! Скорей!.. Какое страшное слово! Ему не должны внимать молоденькие девушки, переступающие порог, навеки отделяющий их от девичьей свободы.

Грустно глядела я на белое подвенечное платье.

— Такой наряд женщина надевает два раза в жизни: на свадьбу, и в могилу, — задумчиво промолвила я.

— Что за мрачные мысли! — дружно рассмеялись подружки.

— Тем более, Регина, — прибавила та, что смеялась громче всех, — что возможен и третий раз, — если ты овдовеешь или получишь развод…

Это предположение вызвало новый приступ смеха и шуток, лишь одна я не смеялась. Остро и болезненно ударило меня слово «развод». Хотя я не раз слышала это слово, но никогда не задумывалась над его значением, а сейчас оно прозвучало как громкий, резкий звонок, повторяясь снова и снова.

Иногда какой-нибудь мотив или строчка стихотворения вертится в голове, и никак от этого не отделаешься, — так и произнесенное шаловливой подружкой слово звучало непрерывно, болезненно отдаваясь в голове, и тогда, когда я надевала подвенечное платье, и когда тетушка надевала мне на голову миртовый венок, и тогда даже, когда я стояла перед алтарем, произнося клятву верности. Я не понимала, что со мной, но мне было бесконечно грустно и боязно, — почему? — я не знала.

Пробуждающаяся душа словно глаза после сна: мир ей видится смутно, как в тумане, и длится это до тех пор, пока туман не рассеется. Горе ей, если, прозрев, она увидит окрест лишь мрак и невзгоды.

Был тихий вечер, когда мы вышли из костела с обручальными кольцами на пальцах. Вокруг шумели, говорили, поздравляли. Я оглянулась: в слабом свете гаснущих лампад белые розы грустно венчали лик святой покровительницы костела. Я позавидовала звездам и розам, их тишине и покою; у меня в душе уже звучали неясные отголоски далеких бурь.

Мы сели с Альфредом в роскошную карету. Он взял меня за руку, легонько притянул к себе и… поцеловал в губы. Но от этого первого любовного объятия, о котором я мечтала с восторгом и смущением невинной девочки, я не ощутила счастья. Мне показалось, что руки и губы Альфреда холодны. Я забилась в глубь экипажа, и мы оба молчали. В окна кареты заглядывали золотые звезды, и в лучах их сверкали две слезинки, повисшие на моих ресницах, да белело лицо мужа — красивое, но холодное и задумчивое. О чем же он задумался? О гнедой? Или… ни о чем?

Таковы были первые мгновения моего замужества. Потрясенная сильной, но по-детски неразумной любовью и словами брата, душа моя начинала пробуждаться, искать под красивой внешностью любимого человека свою сестру — душу.

Вечером, когда Альфред запел перед многочисленным обществом мою любимую арию, его мужественный и пылкий голос прогнал все сомнения и страхи, и любовь вернулась ко мне с прежней силой.

Я подошла к Генрику и, чтобы никто не слышал, тихо сказала:

— Генрик, послушай, как поет Альфред, и скажи, что ты ошибся. Разве может так петь человек, лишенный благородства, силы и способности любить? Генрик, скажи, что ты ошибся, — умоляла я, обеспокоенная печалью любимого брата, которую он пытался скрыть улыбкой.

— Но ведь и попугаи говорят иногда, как люди, — прошептал он, словно про себя, но я услыхала. Он сжал мне руку и сказал: — Регина! Я больше ничего тебе не скажу, я не имею права. Свершилось! Теперь, сестричка, проси покойного отца, чтобы он дал тебе силы, которые будут тебе так нужны. И помни, какое бы горе или беда ни приключились с тобой, у тебя есть брат, который горько раскаивается, что не сумел заменить тебе отца, но всегда протянет тебе руку помощи.

С этими словами он отошел, а я, — он не заметил этого, — последовала за ним, словно обрела в нем верного поводыря. В моей тихой уединенной комнате он остановился перед портретом отца и, скрестив на груди руки, долго смотрел на его серьезное лицо, которое в полумраке казалось грустным. Потом опустился на колени и, закрыв лицо руками, прошептал:

— Отец, прости, что я не уберег ее, и, если это возможно, спаси свое дитя.

Невыразимый страх охватил меня при виде глубокой скорби любимого брата. «Как же велика опасность, грозящая мне, если Генрик на коленях просит прощения у покойного отца за то, что не сумел меня уберечь». Я вбежала в гостиную, чтобы взглянуть на Альфреда и успокоиться. Он пригласил меня танцевать. Неужели он так и не нашел, что мне сказать? Ах, я жаждала, как спасения, чтобы он говорил, много, много и его слова убаюкали бы, развеяли странные, безотчетные предчувствия, болезненно теснившиеся в груди.

Когда музыка смолкла, мы с Альфредом сели у окна. Не знаю почему, но в этот вечер я часто устремляла взор на небо и звезды. И, взглянув на звезды, мерцающие сквозь стекла, я невольно прошептала:

— Пан Альфред, мне грустно и страшно, успокой меня!

Альфред взял мою руку, и, как это случалось при взгляде на меня, в глазах его загорелась искорка.

— Красавица моя! — произнес он, стискивая мне запястье.

Я испытала блаженство и вместе с тем боль. Восторг вызвало пожатие, а боль слова. Неужели ему нечего мне больше сказать? Мне опять вспомнились слова брата: «Он тебя любит только за красивое личико!..» «А за что я люблю его?» — подумала я. Восторг угас, а боль осталась.

Утром я рассталась с тетушкой и братом и, переступив порог родительского дома, со слезами простилась с навсегда ушедшим детством.

Ясным апрельским днем, солнечным и благоуханным, наш экипаж въезжал на высокую гору. Окинув взглядом живописную, утопающую в зелени долину, я увидела белый дом со стройной башенкой, окруженный обширным садом.

Передо мной была Волынь — богатый, холмистый край, а позади остались украинские степи, где я родилась и выросла.

Первые часы в Ружанне прошли как во сне: меня окружали чудеса природы и искусства. Стены небольших, но изысканно обставленных комнат украшали дорогие картины, меж огромных вазонов с вечнозелеными растениями белели античные статуи, в высоких зеркалах отражалась моя фигура, где бы я ни стояла. В своей комнате, устланной коврами и полной дорогих безделушек, я обнаружила великолепное парижское фортепьяно и шкаф с книгами в богатых переплетах. Растворив окно, я увидела под ним густые, еще не расцветшие, но уже выпустившие первые зеленые листочки кусты жасмина и роз. За ними вдоль широкой длинной аллеи росли старые раскидистые деревья. Туда, под тенистые, хотя еще голые, деревья я и устремилась. Я бежала, вдыхая полной грудью весенний воздух, и в конце дальней аллеи внезапно остановилась в восхищении. Передо мной сверкала чистая синяя гладь большого озера. За ним, среди зелени, темнели деревушки, белела усадьба, и узкая полоска леса на горизонте соединяла небо с землей. Я взглянула вверх, высоко в небе летели журавли, и их крики доносились до меня, словно отголоски какого-то непонятного разговора. Я смотрела на птиц, пока они не скрылись из глаз, а потом еще раз окинула взором красивый пейзаж и подумала: «Почему я одна? Где же Альфред?»

Я вернулась домой и, пройдя несколько комнат, услышала голос мужа и увидела его: он разговаривал с человеком в охотничьем костюме, который стоял перед ним в почтительной позе.

Альфред объяснил мне, что это главный лесничий, который устраивает охоту и наблюдает за псарней. После этого он снова вернулся к разговору о лесах, зверях, возможной охоте, но больше всего его интересовали собаки: борзые, легавые, гончие, таксы.

Мне было скучно слушать этот разговор, но, полагая, что они скоро кончат, я села и стала терпеливо ждать. Я почти ничего не слышала, любуясь мужем, который прохаживался по комнате. Отчет о лесах и собаках подходил к концу, когда дверь отворилась и вошел человек в не менее живописном одеянии. Обращаясь ко мне, Альфред сказал, что это конюх. Лесничий ушел, и с новоприбывшим начался разговор о лошадях: упряжных, верховых, рабочих, английских, арабских, русских… Конюх заверял, что конюшни в порядке, кони здоровы, но Альфред подробно расспрашивал о Милорде, Леди, Турке, Стрелке и т. д. Разговор окончательно мне наскучил, и, перестав даже наблюдать за мужем, я отворила окно. Закат был прекрасен, ярко-алая полоса окаймляла горизонт, а на небе кое-где уже сверкали звездочки. В лицо мне ударила волна теплого ароматного воздуха. Я смотрела на небо, на обширный, ровный, зеленый двор с симметрично посаженными кустами и, ни о чем не думая, вдыхала теплый вечерний воздух. Не знаю, как долго это продолжалось, но я почувствовала, что меня обнимают. Я обернулась. Конюх исчез, я была в объятиях Альфреда.

— Альфред, смотри какой чудесный вечер, давай пройдемся по саду.

— Нет, — широко зевая, ответил муж, — я устал с дороги и хочу спать. — Он еще раз поцеловал меня и направился к себе в комнату, бросив на ходу: — К чаю прикажи меня разбудить.

Он вышел, а я снова в одиночестве спустилась по мраморным ступеням в сад. Медленно пройдя по аллее, я остановилась на берегу озера. Передо мной открылась живописная картина, исполненная величественного покоя и грусти: тихая водная гладь, небо, наполовину затянутое вечерними сумерками, темнеющие вдали деревеньки, возносившие под облака кресты церквей. Я стояла на берегу и думала. Мои мысли были беспорядочны, они убегали к самому горизонту и наконец задержались на белеющей во мраке усадебке.

«Там, наверное, живет счастливая чета, — подумала я, — и в этот час они гуляют по берегу озера, которое плещется у стен их тихого дома, и, очарованные чудным вечером, беседуют о красоте природы и о своей любви». Мне тоже захотелось вот так поговорить. Грустная, села я у самой воды. «Почему здесь нет Генрика, — думала я. — С ним так хорошо беседовать!» Прошло всего несколько дней после свадьбы, а я уже тосковала по брату! Что же будет дальше?

Утром меня разбудили шум и конское ржание. Быстро одевшись, я выбежала во двор и увидела Альфреда, а перед ним несколько слуг, которые держали оседланных и неоседланных лошадей.

— Смотри, Регина, — сказал муж в ответ на мое радостное приветствие, — какие великолепные лошади!

Я побаивалась лошадей, но верховые кони моего мужа действительно были великолепны, и я с удовольствием стала их разглядывать. Когда же Альфред вскочил на коня и сделал круг по двору, я снова залюбовалась его красивой фигурой. Прямой, сильный, он словно сросся с лошадью, на которой сидел.

— Альфред, научи меня ездить верхом, — попросила я, когда он спешился и стал рядом со мной.

Тотчас же вывели маленькую арабскую кобылку-полукровку вороной масти, и начался урок верховой езды. Через час я без помощи конюха уже сделала круг по двору на хорошо объезженной Стрелке и, усталая, вернулась домой. Вернулась одна, так как Альфред поехал осматривать свои табуны. Возвратился он после полудня и ушел к себе спать, а вечером, когда мы увиделись, разговор не клеился, и я, как накануне, одна пошла помечтать над озером. Альфред опять совещался с лесничим, конюхом и псарями.

Потянулись дни и ночи, точь-в-точь похожие на тот первый: по утрам я ездила с мужем верхом, остальное время проводила в одиночестве. Когда мы сходились вместе, то разговаривали мало, и чаще всего наши встречи кончались тем, что Альфред зевал и шел спать к себе в комнату, а я бежала в сад. И там сидела на берегу озера, бездумно глядя на его спокойные воды или окидывала взором далекие деревни и белую усадьбу, строя догадки о жизни обитателей этих скромных жилищ.

Однажды над озером пролетели две ласточки, вместе взвились они вверх и вместе исчезли в зелени деревьев. Не знаю почему, но я позавидовала ласточкам: «Как им, должно быть, хорошо вместе летать и щебетать!»

Так прошел месяц. Несмотря на частое одиночество и отсутствие чего-то, чего мне явно не хватало, я была счастлива. Альфред любил меня. Бывали редкие минуты, когда его обычно холодное лицо оживлялось, глаза сверкали, и он обнимал меня, повторяя: «Какая ты красивая!» Других ласковых слов он мне никогда не говорил. Такие минуты быстро проходили, и Альфред снова становился равнодушным, молчаливым, занимался дорогими его сердцу лошадьми, собаками, разговаривал с конюхами, псарями, но эти мгновения озаряли мои дни, и я, несмотря на легкую грусть и неясную тоску, все же была счастлива.

Однако по прошествии месяца мне стало ясно, что так дальше жить нельзя. Я пришла к Альфреду, взяла его за руку и сказала:

— Альфред, давай что-нибудь делать!

— А что же мы должны делать? — удивился муж.

Этот вопрос смутил меня, я и сама толком не знала что, только чувствовала: необходимо чем-то заполнить время, ибо редкие счастливые минуты не меняли его медленного тоскливого течения. Взгляд мой упал на шкаф с книгами.

— Давай читать! — с воодушевлением воскликнула я.

— Давай, — чуть сдвинув брови, сказал Альфред.

Мы устроились в моей уютной комнате, я — с книгой в руках, Альфред — на мягкой подушке, с сигарой в зубах.

Я читала вслух. Книга была интересная, в открытое окно вливались весенние запахи, и меня охватило дивное ощущение блаженства. «Первая часть моей идиллии осуществилась», — подумала я и почувствовала себя такой счастливой, какой не была даже в объятиях Альфреда. Книга увлекала меня, будила воображение и мысль.

Я хотела поделиться своими впечатлениями с Альфредом, но в ответ услышала похрапывание; я обернулась: красивая голова мужа покоилась с закрытыми глазами на синей бархатной подушке. Он сладко спал. Книга выпала у меня из рук. Я посмотрела на спящего с разочарованием и обидой, потом невесело усмехнулась — это была моя первая горькая улыбка, подняла книгу и ушла в другую комнату, чтобы продолжать чтение в одиночестве. По временам я задумывалась, и мне чудилось, что из моей любви к Альфреду что-то ушло.

С того дня мы никогда больше не читали вместе, но однажды я упросила Альфреда пойти со мной погулять. Мы вышли. Июнь сиял всеми красками начавшегося лета и не отцветшей еще весны. Мы долго шли молча, но вот нам заступили дорогу несколько мужиков. Они низко поклонились и хотели что-то сказать, но Альфред, нахмурив брови, опередил их:

— Ступайте, милые к управляющему! Нечего торчать на дороге, знаете ведь, я вашими делами заниматься не люблю.

Мужики сошли с дороги и опустили головы, а мы пошли дальше.

— Альфред, почему ты их не выслушал? Генрик мне как-то говорил, управляющие часто обижают бедных людей. Может, они хотели пожаловаться или обратиться к тебе с просьбой.

— Не стоит терять время, — ответил Альфред.

«Но ведь мы ничем серьезным в этот момент не были заняты», — невольно отметила я про себя и стала мягко настаивать. Альфред долго молчал, а когда я уже решила, что убедила его, он вдруг резко и с необыкновенной живостью перебил меня:

— Оставь меня в покое, Регина! Я раз и навсегда хочу тебе сказать, что никогда не буду заниматься этими делами. Тоже мне радость — разговаривать с мужиками!

Я оглянулась. Мужики, понурив головы, стояли на том же месте. Во мне шевельнулась досада, и опять что-то ушло из моей любви к мужу.

Был великолепный закат, когда мы возвращались с прогулки. Окруженный зеленью дом стоял розовый в лучах заходящего солнца, озеро переливалось пурпуром и сапфиром.

— Какой дивный вечер! Как красиво, Альфред! — невольно воскликнул я.

— Солнце село не в тучи, значит, завтра будет хороший день, — сказал он и, вынув часы, продолжал: — Дни стоят длинные.

Сказал и умолк, я тоже молчала. Мои глаза и мысли устремились далеко-далеко, и я забыла, что он идет рядом со мной.

Минуло еще несколько месяцев. И однажды я сказала мужу:

— Альфред, мне скучно!

В самом деле, такая жизнь мне смертельно надоела.

— Ты права, — ответил Альфред, — надо завязать знакомства, у тебя нет общества.

Мы стали выезжать к соседям, побывали во многих домах, иногда гости приезжали к нам, но все это не заполняло образовавшейся пустоты. Веселая и беспечная на людях, наедине с собой я испытывала непонятную грусть и безотчетную тоску. По мере того как моя любовь к Альфреду остывала, и у него порывы страсти становились все реже, пустота вокруг ширилась, душа изнемогала, и я все чаще прижимала ладони к глазам, чтобы сдержать внезапно подступающие слезы.

Осенью, когда на деревьях пожелтели листья, я побледнела, глаза у меня запали. Это было медленное тяжелое пробуждение от сна детства; смутно, словно сквозь мглу, я видела приближение страдания.

Как-то мы были в гостях у соседки, где собралось большое общество. Когда я вошла в гостиную, меня окружили молодые люди и дамы, грусть моя рассеялась, я весело смеялась и разговаривала.

В той же комнате в стороне от нас сидело несколько почтенных людей, среди них был и мой муж, — они вели оживленный разговор. Постепенно они привлекли мое внимание, и я стала прислушиваться, о чем они говорят. Одни говорили запальчиво, страстно, другие убежденно, с достоинством. Только Альфред молчал. Мне было интересно услышать его мнение, но ждала я напрасно: он выпускал изо рта лишь синий сигарный дым или с трудом сдерживал зевок. «Почему он молчит, — думала я, — когда все говорят с таким жаром?» Я вгляделась в лица окружающих мужчин, на всех лежала печать мысли, только лицо мужа, самое красивое, было неподвижно, безжизненно. Это сравнение огорчило меня, подсознательно я чувствовала, что Альфреду не хватает чего-то очень важного, чем обладали остальные.

И снова меня охватила тоска, я не могла больше поддерживать разговор и, взяв под руку молодую даму, стала ходить с ней по гостиной. Вскоре к нам подошел молодой человек, мой хороший знакомый, и спросил:

— Отчего вы сегодня так бледны? Вам нездоровится?

— Да, у меня голова болит, — ответила я и, взглянув на него, заметила на его лице плохо скрытую жалость. Я удивилась, не поняв, что это значит. «Неужели я так плохо выгляжу?» Но, проходя в этот момент мимо группы гостей, я услышала, как две дамы, сидевшие ко мне спиной, разговаривали вполголоса:

— Жаль бедную пани Ружинскую, — говорила одна из них, женщина средних лет с приветливым лицом.

— Сама виновата, — ответила старшая. — Что, у нее глаз не было?

— Она еще совсем ребенок, — прошептала первая.

— А почему вы думаете, что она несчастлива, может, она его любит?

— Возможно, но долго это не протянется: c'est donc un imbécile[121], — закончила первая чуть слышным шепотом.

На этот раз я хорошо поняла и сожаление, с каким глядел на меня мой знакомый, и разговор двух дам. Лицо мое зарделось от унижения и гнева. Меня жалеют! Значит, я сама еще не осознала всей глубины своего несчастья! «C'est un imbécile!» — сказала дама, которая хорошо ко мне относилась. На память пришли слова Генрика, мне показалось, что я провалюсь сквозь землю от стыда и обиды. Но это длилось лишь мгновение. Во мне пробудились гордость и строптивость — чувства, до этого несвойственные мне. «Я им докажу, что я счастлива! Не нужна мне их жалость!»

И я начала безудержно веселиться. Затеяла какую-то игру, носилась, смеялась, шалила, как ребенок, всех превзошла в остроумии, шутках. При этом я непрестанно повторяла, что мне живется в Ружанне как в раю: дом уютный, сад большой, а озеро тихое и на закате такое лучезарное! Раз сто повторила я, что жизнь прекрасна, она как вечный праздник, как непрерывный поток счастья. А в голове звучали иные слова: «Как трудна жизнь, как мучительны даже первые шаги!» Я носилась, смеялась, щебетала, шаловливо обнимала приятельниц и только на Альфреда боялась посмотреть. Если мой взгляд случайно останавливался на нем, смех замирал в горле, руки опускались, в голове мешалось, я не могла закончить начатой остроты. Это была моя первая тяжелая схватка с жизнью. Маска жгла лицо, слезы душили. Но я твердо решила доказать, что не нуждаюсь в жалости. Домой я уехала, лишь убедившись, что все поверили моему счастью. Альфред остался играть в карты.

Был вечер, по-осеннему холодный, но ясный, и я побежала в сад. Под ногами шуршали опавшие листья, ветер шумел над головой, стлался серый туман, было сыро. Пробежав несколько раз аллею из конца в конец, я остановилась и, заломив руки и глядя перед собой невидящими глазами, повторяла про себя невольно подслушанные слова: «Может, она его любит? Возможно, но долго это не протянется». И подспудно у меня робко шевельнулась неясная мысль: «А люблю ли я его?»

Горе женщине, если подобная мысль зародится у нее после клятвы верности перед алтарем, когда двери костела уже захлопнулись.

Дрожа, стояла я, окутанная холодной мглой, и бессмысленно глядела перед собой. В пожухлой траве белела маленькая астра, такая же бледная и дрожащая, как я. Головка бедного цветка раскачивалась на ветру, он остался один после гибели собратьев и, казалось, с тоской ожидал теперь смерти. Я сорвала белую астру и, медленно поднимаясь по ступеням дома, обрывала мелкие стылые лепестки, машинально шепча: «Люблю? Не люблю?» Влюбленные девушки часто гадают по цветам, но они вопрошают с надеждой, а я это делала с отчаянием… Последний лепесток упал, и с губ сорвалось: «Не люблю!..»

Я схватилась обеими руками за голову, всеми силами пытаясь заглушить в себе эту мысль. «Неправда! — упрямо и яростно шептала я. — Я люблю его, люблю, люблю! Я должна, обязана его любить!» У себя в комнате я бросилась к фортепьяно, надеясь в музыке найти утешение. За окном ветер гнал тучи желтых листьев, словно бабочки, летели они с высоты. Пальцы коснулись клавиш, и полилась грустная, дотоле незнакомая мне мелодия, исторгая из страдающего сердца слова песни:

Желтый лист летит с дерев,

Слез небесных льет поток,

Смолк души моей напев,

Дней моих увял цветок!..

Слезы не дали мне продолжать. Я упала на ковер и судорожно зарыдала.

Вдруг я почувствовала, что меня кто-то поднимает, и с трудом встала. В комнате было уже совсем темно, но я узнала стоящего передо мной Генрика. Рыдания заглушили стук экипажа и его шаги. С плачем бросилась я ему на шею. Генрик обнял меня, усадил рядом с собой и, взяв за руки, ласково спросил:

— Что случилось, Регина?

— Не знаю, — сквозь слезы отвечала я. — Но мне очень плохо!

— Бедное дитя! — прошептал брат. — Не думал я, что пробуждение наступит так скоро. Расскажи мне все откровенно, представь, будто ты говоришь с отцом, он, конечно, сумел бы уберечь тебя от беды.

Внесли свечи. Я взглянула не Генрика, лицо у него было точь-в-точь как у отца на портрете — кроткое, исполненное достоинства. И я снова бросилась ему на шею.

— Мой дорогой брат, отец мой! — воскликнула я.

— Рассказывай, сестричка! Ничего от меня не таи!

И я рассказала ему про свою тоску, одиночество, стремление к иной жизни, про потрясшее меня страшное сомнение.

Генрик хмурил брови, лицо его было печально.

— Я предвидел это, — сказал он, когда я кончила. — Наука, путешествия, молодость — все отвлекало меня, и я подолгу не бывал дома, поэтому не знал тебя ребенком, но предчувствовал, какая преграда встанет между тобой и твоим избранником, когда ты вырастешь. Твоя душа спала, когда вы встретились, и тебя пленила его внешность. Но сейчас она пробуждается, и с каждым днем ты будешь видеть все яснее и яснее. Бедное дитя… Видно, страдание было написано тебе на роду. Не отчаивайся, я постараюсь помочь тебе советом.

— Генрик, скажи мне, что представляет собой Альфред? Ведь я любила его, то есть, — спохватилась я, — люблю его, и он меня любит. Он добрый, посмотри, сколько у меня красивых вещей. Почему мне с ним плохо? У меня мутится разум. Ни днем, ни ночью не дает мне покоя этот мучительный вопрос, а ответить на него я не умею.

— Регина, — серьезно сказал брат, — не стану пророчить тебе несчастье: не мне разгадывать таинственные иероглифы твоей судьбы. Время, жизнь, зрелость подскажут тебе ответ на твои вопросы, мой долг указать тебе путь, вступив на который ты обретешь утешение и поддержку.

Вечер прошел спокойно, можно сказать, даже весело. Брат, как всегда, был мил, много рассказывал, всеми силами стараясь развеять тоску, которая тучей нависла надо мной. На другое утро я нашла Генрика в моей комнате, — он раскладывал книги.

— Начни, Регина, с истории человечества, — сказал он. — Загляни в далеко прошлое и посмотри, какими путями шло человечество на протяжении веков. Ты найдешь здесь все — и поэзию, и трагедию, и самую глубокую из наук — науку об обществе и отдельной личности. Потом можешь приняться за естественную историю. Перед тобой откроются неведомые просторы, когда ты прочтешь о достижениях ученых, к которым они пришли в результате упорного труда. Ты увидишь необъятность мироздания и смиренно склонишь голову перед беспредельным величием и беспредельной гармонией, которым тысячелетия подчиняется все живое. Когда наука раскроет перед тобой тайны природы, ты поймешь, что ты всего лишь песчинка, и станешь менее эгоистичной в своих страданиях. Учись познавать природу не только по книгам, умей наблюдать ее во всех ее удивительных проявлениях. Пусть тебе станет понятен язык деревьев и цветов, звезд и молний, облаков и воды в озере. Не думай, что это декорация для мечтаний, не горюй по-детски над увядшим цветком, не вздыхай, глядя на звезды, а ищи всюду гармонию и красоту мироздания. Старайся постичь начало и причину всего сущего, насколько это вообще доступно человеческому разуму. И там, где другие находят лишь поводы для вздохов и беспредметного восхищения, черпай знания и разумно преклоняйся перед красотой.

Он подошел к фортепьяно и взял несколько звучных аккордов.

— Занимаясь наукой, размышляя о вещах серьезных, не забывай об искусстве. Искусство — очаровательная и отрадная спутница человека, оно украшает жизнь, гонит прочь заботу и тоску. Когда голова устанет от чтения ученых книг, ищи отраду и отдохновение в звуках фортепьяно и собственного голоса. Для многих женщин музыка — сверкающая безделушка, она помогает им блистать в обществе, но ты ищи в ней истинную поэзию и источник наслаждения. Благодаря искусству, его красоте и изяществу ты сохранишь женственность и обаяние, ибо наука сушит, и ученые женщины, увы, часто грешат педантизмом. И не забывай, сестра, о людях. Пусть страницы истории, рассказывающие о бедах и страданиях угнетенных, напоминают тебе о нищете обездоленных и убогих; сладостные звуки музыки пусть расскажут о слезах, что льются, быть может, рядом; красоты необъятной природы пусть наполнят тебя состраданием к тем, кому не дано любоваться ею, понимать и познавать ее. Любовь к людям претвори в дела. Сколько знаний впитает твой мозг, пусть столько же христианской любви и ласки отдаст твое сердце тем, кто тебя окружает… Вот и все мои советы. Чтобы выполнить их, надо руководствоваться добрыми намерениями, сильной волей и убеждением, что в них твое спасение и счастье, на которое ты еще можешь рассчитывать в жизни.

Я внимала брату с благоговением. Он открывал передо мной новый мир. Мне казалось, я сама уже давно думала об этом и хотела того же, только не умела выразить свои мысли. Он придал форму тому, о чем смутно грезила моя душа, указал путь, который тщетно искали мои еще детские глаза.

— Почему Альфред не похож на тебя! — нежно обняв брата, проговорила я.

И тут я поняла, почему мне так плохо с Альфредом: я ждала, чтобы он сказал мне то, что я услышала от брата, а он не умел говорить об этом.

Генрик провел у нас несколько дней. Слишком честный и гордый, чтобы лицемерить и скрывать свои чувства, он был вежлив, но холоден, а иногда невольно язвителен с Альфредом. Мы много говорили с братом, и под влиянием его разумных речей я стала жить по-новому. На щеках снова появился румянец, на губах — веселая улыбка, а падающие желтые листья больше не будили сравнений с моей судьбой.

Перед отъездом Генрик сказал:

— Через месяц я уеду за границу и пробуду там год, а может, больше. Мне жаль оставлять тебя одну, без дружеской поддержки, но ехать мне необходимо, чтобы продолжить образование, приобрести знания, которые помогут мне заняться в будущем полезным трудом. Я буду тебе часто писать. Не падай духом, сестричка! Трудись упорно и помни: от тебя одной зависит твой покой и счастье.

Прощаясь с братом, я горько плакала. Дом опустел, Альфред по сравнению с Генриком казался еще более холодным и чужим. Я не заглядывала больше в тайники своего сердца, не вопрошала ни себя, ни цветок, люблю ли Альфреда. Его объятия и поцелуи были для меня лишь тягостной обязанностью, а его красивое лицо перестало меня восхищать.

Осень сменилась белоснежной зимой. Дни были короткие, а нескончаемо длинными вечерами ветер со стоном и свистом бился о стены дома. Альфред охотился, ездил верхом и спал, а я в одиночестве трудилась в своей тихой комнате.

У большого окна я поставила кросна и начала вышивать ковер. Рядом на столике я каждое утро раскладывала книги, которые собиралась читать днем. То, что я сразу не могла запомнить, я записывала на листках бумаги. На пюпитре опять появились ноты, и вечерами, когда голова клонилась, утомленная чтением, и грустные раздумья одолевали меня, я начинала играть. Из тихого дома сквозь замерзшие окна звуки музыки и песен летели с порывами ветра к спокойной глади озера. Выезжала я редко, мне было мучительно скучно в обществе. Близких друзей у меня не было, а может, я умышленно избегала дружеских отношений, так как скрывала от посторонних свое горе, в причине которого боялась признаться даже самой себе. Иногда у Альфреда собиралось шумное, веселое общество его прежних приятелей. Разговоры этих картежников, лошадников, охотников и любителей выпить меня нисколько не интересовали, и чаще всего я предоставляла Альфреду занимать гостей, а сама искала уединения в своей комнате — храме науки и размышлений, которая с каждым днем становилась мне все дороже.

Время шло, и я все явственнее ощущала: моя душа пробуждается. Как с наступлением дня проясняется горизонт, так работа и размышления рассеивали мрачные мысли и открывали передо мной новые просторы.

«Познай самого себя!» — прочла я однажды и, задумавшись над значением этих слов, заглянула в свою душу, и как из пестрого мотка шелка вытягивают нитки разного цвета, так из глубины души извлекала я лучи, осветившие мои склонности, чувства, способности и недостатки. Придирчиво разбираясь в себе, я поняла, что такое самопознание. В другой книге я прочитала: «Рассчитывайте только на себя!» — и поняла, что человек, наделенный разумом и сильной волей, должен сам справляться со своими заботами и несчастьями, гнать от себя соблазны и, не рассчитывая на помощь и сочувствие других, стремиться к высоким целям. Таким образом я постигла, что такое самостоятельность. Когда я перелистывала Библию, мое внимание привлекли слова: «Дерево, не приносящее плодов, будет брошено в огонь и уничтожено». Что же является плодом человеческой жизни? Из жизнеописаний великих людей, из возвышенных слов Евангелия я поняла, что целью и венцом человеческого труда и любви есть деяние; и полюбила идею труда и захотела претворить ее в жизнь.

Так я созревала духовно, из ребенка превращалась в человека, из мечтательницы — в мыслящее существо. Душа моя раскрывалась навстречу жизни, и мнилось, я дышу свободнее, во мне бурлят какие-то новые, неведомые дотоле силы, расходясь по всему телу, целиком заполняя меня.

Моему пробуждению и созреванию способствовало страдание. Если страдание не вселяет в человека безумие, оно, как мудрый и опытный наставник, наделяет величавым достоинством. Моя печаль была тиха, спокойна, но глубока. Чем больше я мужала и взрослела духовно, тем лучше узнавала человека, с которым связала свою жизнь. Это была извечная, но тем не менее трагичная история, когда два существа связаны обетом и одно из них рвется ввысь, поднимаясь все выше, а другое остается внизу, неподвижное, как соляной столп. Начинается кровавое столкновение. Один стремится вперед, но цепь, прикованная к его ногам, сдерживает бег. Гонимый какой-то неведомой силой, он спешит все дальше, оковы ранят ноги, и дорогу орошают слезы и кровь. Тяжкий вздох вырывается из груди обоих: одному хочется покоя, другому мерещится вдали свет, и он грезит о полнокровной жизни. Иногда это приводит к жизненному краху: истерзанные сердца истекают кровью, и один иди оба несчастных падают на землю, корчась в муках долгого умирания.

Такова была моя драма, спрятанная в глубине души, чтобы ни один жалобный звук не коснулся уха постороннего. Да и сама я не хотела прислушиваться к этим болезненным внутренним стонам. Я гнала, подавляла в себе мысли об Альфреде, а разъедавшему мой мозг страшному признанию: «Я не люблю его!» — приказывала молчать. Долго боялась я посмотреть правде в глаза, но в конце концов эта владычица благородных и горячих сердец неотвратимо предстала передо мной и принесла ответ на те вопросы, которые я тщетно задавала себе и брату несколько месяцев тому назад.

Однажды вечером я писала Генрику:

«Дорогой брат, время решило загадку, которую ты не хотел решать. Иероглифы моей судьбы прочтены: я несчастлива, хотя вышла замуж по любви и Альфред любил меня, а может, любит до сих пор, и он отнюдь не злодей. И все же я несчастна, потому что полюбила его лишь за красивую внешность, а он — мое тело, потому что моя спящая детская душа приняла мечты за действительность, а когда проснулась, не нашла рядом сестринской, близкой души».

В ответе от брата были между прочим такие слова:

«Регина, время сказало тебе правду. Горе тем, кто полюбил только внешние формы, а потом начинает искать душу и не находит ее под красивой внешней оболочкой.

Мужайся, сестра, и трудись не покладая рук!»

Время шло. Дни, словно капли, стекали в безбрежный океан прошлого. И как сказал поэт: «Часы рождались, как сироты, без надежды и умирали без сожаления».

Растаял снег, золотые солнечные лучи прогнали серую мглу. Земля пробуждалась к новой жизни, и наконец наступил день, когда, выглянув в окно, я опять увидела свежую зелень, голубое небо, солнце, потоками лучей заливающее цветы, словом, все было так, как год назад. Год! Как страшно звучит это короткое слово для тех, для кого он равен вечности! Ведь одни и те же слова для всех звучат по-разному. «Год! Ведь это один миг», — скажет кто-то. Все это так, однако за этот короткий миг человек успевает родиться и умереть, улыбка надежды превратиться в слезы отчаяния, беззаботное дитя побледнеть и склонить долу чело. Поэтому спорить о значении слов нельзя! Что для одного — ничто, для другого — все, для одного — жизнь, для другого — смерть, одному — минута, другому — вечность.

Когда я оглянулась на прошедший год, отделявший меня от, казалось бы, такого близкого, но, увы, далекого девичества, то с удивлением спросила себя: «Неужели это я? Та самая мечтательница, восторженно глядевшая на мир, будто он многоцветный мыльный пузырь? Та, что создала себе кумир и полюбила его? И спешила вступить в жизнь, будто на радостный пир? Неужели это была я? Женщина с побледневшим от одиноких раздумий лицом, с угасшей верой в счастье, с похороненной в груди первой любовью?»

Разочарованная, потерявшая надежду, ищу я утешения в книгах — мертвых, холодных, как утомленный жизнью, измученный, пресыщенный человек. Неужели я была той молоденькой девушкой, красивой и богатой, которой все предвещало счастье? Но где же он, мой избранник, который должен был стать моим разумным другом, милым и добрым товарищем? Его нет! Он умер? Нет, он жив, но он совсем не такой, каким я его себе представляла. Я пробудилась от сна обновленная, сильная и увидела рядом с собою красивую оболочку, услышала фальшивую ноту, которая ранит сердце, поняла значение страшного слова — ничтожество!

Вид свежей, цветущей яркими красками весенней природы лишал меня сил спокойно и трезво посмотреть в лицо несчастью и вступить в борьбу с мыслями, теснящимися в моей голове.

— Какая мука! — воскликнула я и с пылающим лицом выбежала из дому, вскочила на горячую вороную лошадку и поскакала вдоль озера в луга. Ветер развевал мои волосы, а я бросилась в его объятия, словно стремилась умчаться вместе с ним далеко, далеко, на край света, прочь от своей судьбы, мыслей и отчаяния! Как молния мчала меня Стрелка по зеленому лугу, вдоль озера прямо к тихой усадьбе, на которую я столько раз глядела с тоской из тенистой чащи сада.

Вид белого домика, притулившегося в зарослях кустов и деревьев и глядящего маленькими, но ясными окнами на долину, озеро и стройную башенку моего замка, немного успокоил меня. Я перевела Стрелку на шаг, подняла глаза к серебристым облакам и почувствовала на глазах слезы облегчения.

Медленно ехала я вперед, время от времени посматривая на усадьбу, и вдруг на тропинке, вьющейся по лугу, увидела двух людей. Издали я разглядела лишь светлое платье женщины и рослую фигуру мужчины. Не отдавая себе отчета, зачем я это делаю, я направила лошадь к тропинке, по которой они шли. Мы медленно двигались навстречу друг другу — и в конце концов сошлись. И тогда я увидела перед собой молодую, скромно, со вкусом одетую женщину, которая опиралась на руку молодого загорелого мужчины. Я окинула их взглядом, и меня поразили огромные сапфировые глаза женщины, с симпатией устремленные на меня. Никогда до этого я не видела этих людей, даже имен их не знала, но то ли по наитию, по возникшей мгновенно симпатии, то ли движимая иным побуждением, я вежливо поклонилась. Они ответили на мой поклон, и, когда мы разминулись, я услышала, как звонкий женский голос сказал: «Какая красавица!» Я горько усмехнулась. Да, красавица, ну и что? И в задумчивости медленно ехала дальше, пока не увидела перед собой низкие деревянные ворота, а за ними поросший травой двор, посреди которого стоял дом, увитый плющом. Я спохватилась, что поступила бестактно, подъехав к воротам незнакомого дома. Это было не принято, и тем более неуместно и невежливо со стороны владелицы замка по отношению к небогатым обитателям скромной усадьбы. Я хотела тотчас же повернуть Стрелку и ускакать, но открывшаяся передо мной картина приковала меня к месту. Как здесь было тихо, спокойно, какой веяло отрадой! Стены дома розовели в лучах заходящего солнца; белые цветы черемухи разливали сильный, приятный аромат; легкий ветерок доносил из березовой рощи мычание скота и голоса пастухов. Неописуемая тоска и умиление охватили меня при виде этого скромного существования, которое я никогда не наблюдала так близко. От окон, позолоченных солнцем, от плюща, обвивающего стены, от розовых цветов, рассыпанных по траве, веяло покоем, поэзией, жизнью, которая протекала в любви и трудах.

Я стояла, смотрела и грезила…

Опомнившись, что стою перед воротами чужой усадьбы, я повернула Стрелку, бросив прощальный взгляд на прелестную картину. Но тут я обнаружила, что рядом со мной стоит пара, встреченная по дороге, а мужчина держит мою лошадь за повод и улыбается.

— Разрешите, пани, — сказал он, учтиво поклонившись, — у ворот моих скромных владений вспомнить древние права владельцев феодальных замков. Когда-то хозяин богатого замка имел право насильно задержать путешествующего по его земле и ввести в свое жилище. Разрешите же мне воспользоваться сегодня этим правом и ввести вашего коня в эти низкие ворота.

Говоря это, он ввел Стрелку во двор, поросший травой, и учтиво подал мне руку, предлагая сойти с коня. Удивленная и очарованная, я не знала, что делать, но тут ко мне подбежала молодая женщина и с улыбкой сказала:

— Будучи кастеляншей замка, я присоединяюсь к акту насилия, которое совершил мой муж, Синяя Борода, и прошу вас: сойдите с лошади и переступите порог дома. Мне кажется, вы только что глядели на него не без удовольствия, — Встав на цыпочки, она протянула мне маленькую белую руку.

— Ваш замок и вправду волшебный, — сказала я, сходя с лошади, — он приковывает взоры незнакомых людей и заставляет останавливаться у ваших ворот, проявляя тем самым неучтивость. Но, по правде говоря, я рада, что поступила невежливо, это дало мне возможность познакомиться с обитателями прелестного уголка, которым я не раз любовалась издалека.

В самом деле, я обрадовалась этому забавному приключению, которое нарушило однообразное течение моей жизни, к тому же люди, так оригинально пригласившие меня к себе, понравились мне.

— И мы вас часто видим, — отозвалась молодая женщина, — когда вы гуляете или ездите верхом. Кроме того, — добавила она, поколебавшись, — мы много слышали о вас и давно хотели с вами познакомиться. А сегодня, когда вы остановились у наших ворот, мы решили воспользоваться этим и пригласить вас к себе.

Я еще раз пожала руку молодой женщине и ее мужу, и мы, уже как добрые знакомые, вошли в дом.

Внутреннее убранство дома Милецких соответствовало его внешнему виду. Здесь было тихо, спокойно и чисто. Белые занавески на окнах и горшки с цветущими розами украшали комнату, на столах лежали газеты, дамское рукоделье и несколько книг. По белым низким стенам тянулись к потолку ветки вьюна и плюща. Здесь не было огромных зеркал, обитой бархатом мебели, картин и статуй, но зато все дышало миром и согласием, все в этом доме говорило о том, что тут заботятся о красоте и изяществе.

Едва мы вошли в гостиную, как из противоположных дверей вприпрыжку выбежал русый голубоглазый мальчик лет шести. Подскочив к пани Милецкой, он обнял ее за талию.

— Мой сын, — с улыбкой представила мальчугана пани Клара.

Увидев незнакомую даму, мальчуган нисколько не смешался. Он смело окинул меня смышлеными голубыми глазами и молодцевато поклонился.

Через час я чувствовала себя у Милецких как дома, словно мы были давними друзьями. Пани Клара оказалась сердечной, милой женщиной с чистой, открытой душой. Внутреннее, семейное счастье, женственность придавали ее обхождению, очень естественному и учтивому, удивительную привлекательность.

Пока она как гостеприимная хозяйка хлопотала у чайного стола, на котором со вкусом были расставлены деревенские лакомства, я разговаривала с ее мужем. Это был мужчина лет тридцати, смелый и энергичный, с загорелым лицом и умными черными глазами. Он с легкостью поддерживал разговор, как светский, образованный человек.

Владек перебегал от матери к отцу, что-то щебеча, задавая кучу вопросов, о чем-то рассказывая; наконец он остановился возле отца и впился в меня синими глазенками.

Я смотрела на три эти существа и любовалась картиной счастья, фоном для которой служили светло-зеленые стены дома. Мужчина олицетворял силу, энергию и разум; женщина была воплощение кротости, доброты и спокойствия, а ребенок связывал взрослых цепью, сплетенной из улыбок и щебета.

Я воочию увидела то, что рисовало мне воображение, когда я смотрела на белую усадьбу из глубины моего сада. Я увидела наяву счастье, о котором мечтала и видения которого старалась отогнать от себя.

Когда зашло солнце, Адам покинул наше общество, и я увидела его у крыльца в кругу дворовых и сельчан. Я не слышала, о чем он говорит, но по жестам поняла, что он отдавал распоряжения по хозяйству и принимал отчеты за день.

— Мой муж, — пояснила Клара, заметив, с каким интересом я наблюдаю за сценой во дворе, — с увлечением занимается хозяйством. Мы не богаты и поэтому многое делаем сами, но благодаря разумности моего мужа, — добавила она с милой улыбкой, — работа доставляет нам удовольствие.

— Трудно себе представить, — сказала я, глядя, с каким благородством и тщательностью одета Клара, — что вы тоже работаете.

— О, для этого существует утро! — ответила Клара. — Я, конечно, не занимаюсь тяжелым трудом; как ни малы наши доходы, у меня есть помощницы, но домашнее хозяйство я веду сама, и этот символ — доказательство тому. — Она побренчала связкой ключей, висевшей у нее на поясе. — Но для этого, — повторила она, — существует утро. Встаю я рано и хлопочу по хозяйству, пока муж занят своими делами. Днем я убираю и украшаю комнаты, учу моего малыша. Этот молодой человек, — она с улыбкой указала на Владека, — уже умеет читать. Но это еще далеко не все, с ребенком надо разговаривать, отвечать на его вопросы, чтобы он с раннего детства привыкал думать! После полудня мы с Адамом вместе читаем, гуляем, я иногда играю, советуемся о наших общих делах, словом, вечера всецело в нашем распоряжении, они посвящены тому, что украшает жизнь: литературе и дружеской беседе.

Наш разговор прервал Адам, предложив пойти погулять, так как вечер отличный. Узкими, тенистыми аллеями, образующими четырехугольник, в середине которого росли плодовые деревья и были разбиты цветочные клумбы, мы вышли к озеру. Вдали я увидела высокую ограду моего сада и белеющую на фоне темно-синего неба башенку. Картина была, бесспорно, красивой, но мне она показалась мрачной. Я мысленно сравнила свое роскошное поместье со скромной усадьбой Милецких и, чтобы скрыть подступившие к глазам слезы, наклонилась к воде.

Час спустя я сидела в седле и пожимала руку пани Милецкой.

— Надеюсь скоро увидеть тебя, Клара, — сказала я на прощание.

— Я завтра буду у тебя, Регина.

Медленно возвращалась я домой. Стрелка шла не спеша, ступая по влажной от вечерней росы земле, а я наблюдала, как на небе одна за другой загорались звезды и свет их отражался в синей глади озера. Было тихо, только вдали протяжно пели пастушьи свирели да из конюшни доносилось ржание лошадей. «Вот оно, счастье, — думала я, — я видела его! Единство мыслей и чувств, любовь и труд!» Моя идиллия обрела форму. Белая усадьба воочию показала мне то, о чем я бессознательно тосковала. Я дала волю воображению и увидела себя в таком же белом домике и рядом с собой человека, чья внешность рисовалась мне неясно, но душа была как живая, так как творила я ее по образу и подобию собственной души. За этой картиной мелькнула другая… Я закрыла рукой глаза, мне показалось, моя слеза упала на белоснежную колыбельку…

Я снова взглянула на звезды, на озеро и вспомнила детство, речку, протекавшую возле родительского дома, и украинские песни… Вспомнила недетскую печаль свою и раздумья и спросила себя мысленно: не были ли они предвестниками несчастья, знамением теперешней жизни. «А ведь жизнь моя могла сложиться так же счастливо, как у той женщины. Чего мне не хватало? И молодость, и красота, и богатство, и горячее сердце, и светлая голова были у меня… Почему же я очутилась в пропасти, вместо того чтобы идти по равнине? Почему жизнь не оправдала моих надежд и увенчала мое чело не цветами, а терновым венком? Или, быть может, человеку уготовано страдание? Но чем объяснить эту роковую неизбежность?» И внутренний голос ответил мне: причина невезения — в человеческих страстях, и нет роковой неизбежности, а есть слабоволие и неразумность. Ведь я по доброй воле стала женой Альфреда и никого не могу винить, даже его. Что же это за чувство, если оно так быстро угасло? Бездумная, слепая страсть. Что я в нем полюбила? Красивую внешность. Теперь, когда моя душа проснулась, а чувства и ум созрели, я была навеки связана, и счастье, которое могло бы удовлетворить мыслящего человека, было для меня невозможно. Невозможно! Что за страшное слово!

Итак, ни с кем не суждено мне поделиться своими мыслями. Ни с кем не поделюсь я сокровищами любви и нежности, которые таятся в сердце. Не буду с разумным другом стремиться к одной цели. И никогда не улыбнется мне дитя. Я была уверена, что не стану матерью, что над моим союзом с Альфредом тяготеет проклятие. А рядом, против моего дома, живет счастливая женщина-мать. Изо дня в день я буду с высокой башни или из роскошного сада глядеть на белую усадебку, где живут умные, любящие люди. Моя жизнь станет сплошной мукой, а безжизненное, сонное лицо мужа по тысяче раз в день будет напоминать мне страшное слово: «Невозможно!»

Отчаяние охватило меня. Словно к доброй подруге, склонилась я к Стрелке и, обхватив ее шею руками, отпустила поводья, отдавшись на ее волю.

Лети, моя лошадка!.. Послушная Стрелка через луга помчалась к дому.

Окна на половине Альфреда были ярко освещены, оттуда доносился шум и громкие голоса. Проходя через прихожую, я увидела в полуоткрытую дверь сквозь клубы сигарного дыма людей за карточными столиками. Альфред метал банк; в зубах — сигара, лицо бесстрастно и неподвижно. Позади него лакей откупоривал шампанское, а кругом стоял шум и гомон, взрывы смеха и громкие голоса вылетали через открытые окна и двери в сад.

Боясь, как бы меня не заметили, я быстро пробежала к себе в комнату и села писать письмо Генрику. Письмо было длинное и заканчивалось так:

«Я слишком молода, чтобы занятия приносили мне удовлетворение. Да и кому польза от того, что мой ум будет развиваться и совершенствоваться? Ты знаешь, Альфреда это мало интересует! Труд, за который я так самоотверженно взялась, не приносит облегчения: я очень страдаю. Остается только одно — покориться судьбе, но я не хочу, Генрик! Смириться — это значит отречься от себя, склониться перед тяжкой дланью судьбы, отказаться от самого заветного, что дано человеку, — от права распоряжаться собой и добиваться счастья. Иногда мужество и отречение принимают за одно и то же; по-моему, это разные вещи. Отважный человек всегда стремится вперед, покорный — останавливается на полпути отдохнуть; отважный страдает, но продолжает бороться, для смирившегося бальзамом является безволие. Понятно, когда смиряются со смертью дорогого человека, в этом случае борьба бессмысленна: смерть еще никто не победил. Но как можно смириться с потерей собственной личности? С тем, чтобы сильное, мыслящее существо, стремящееся делать добро, молча и безвольно покорилось приговору судьбы? Воссесть на скале собственного несчастья и, непрерывно повторяя одно и то же слово, убить свое духовное «я»? Нет, Генрик, лучше страдать еще сильней, но не смиряться, лучше бороться, помериться силами с несчастьем, ибо тогда я смогу ощутить, что живу, испытать свои силы. Что будет со мной, не знаю. Надолго ли хватит сил в этой схватке не на живот, а на смерть? Не хочу заглядывать в будущее, оно страшит меня, не знаю, что предприму и что станет со мной. Одно только знаю: я не погружусь в сон, не превращусь в автомат, — жаль было бы сил, что таятся в моей душе. Ты, Генрик, помог развиться тому, что заложено во мне природой: она наделила меня горячими чувствами и глубокими мыслями, твои советы указали мне путь и раздвинули горизонты. Другая, может, усомнилась бы, правильно ли ты поступил, увеличивая пропасть между мной и Альфредом. Но я бесконечно тебе благодарна! Пусть я буду страдать в тысячу раз больше, но ни за что не откажусь от света, что увидела перед собой, от видения блага и счастья, которые терзают меня и одновременно наполняют блаженством. Генрик, я хочу жить! Жажду жить, пусть страдая и смертельно тоскуя! Пойми, я не могу смириться!»

Кончив письмо, я уснула. И приснилась мне белая усадебка, увитая плющом, с цветущими розами под окнами. Разбудили меня раскаты грома. После жаркого дня разразилась гроза, молнии, проникая сквозь плотные гардины, освещали мое лицо. Ветер ударял в стены, стекла дрожали под струями проливного дождя. Буре, бушевавшей снаружи, вторила буря в моей душе; я долго лежала без сна, прижавшись щекой к подушке, и плакала.

Наутро Альфред явился ко мне в охотничьем костюме. Он не заметил ни моей бледности, ни заплаканных глаз. Его страсть давно остыла, и теперь я была для него не красивой женщиной, а просто красивой безделушкой, украшением его дома и еще, пожалуй, милой спутницей в верховых прогулках. Холодный от природы, он, удовлетворив страсть, стал безразличен ко мне, как и я к нему. Все разделяло нас: склонности, вкусы, стремления и желания, и, когда порвалась единственная связывавшая нас нить безотчетного влечения, мы стали чужими; соединял нас теперь лишь обет да правила приличия. Впрочем, Альфред не страдал от этого, он совершенно не испытывал потребности в привязанности и семейном уюте. Его требования касались лишь материальной стороны жизни. С рождения привык он к роскоши и без комфорта просто не мыслил себе существования. Мягкая мебель, изысканная еда и вечное far niente[122] — вот то, без чего он не мог обойтись. Однако порой и это не помогало развеять скуку, и, чтобы развлечься, он отправлялся на охоту, приглашал веселых приятелей, всегда готовых пить его отборные вина и курить его сигары. Но охоте и карточной игре — развлечениям, привычным с молодости, — он предавался без увлечения и страсти, и подлинной его страстью были лошади, а поскольку он был богат и мог позволить себе эту слабость, он был вполне счастлив. Красивая женщина была для него тоже своего рода комфортом, как вкусный обед, как охота — средство от скуки. Но человек привыкает и к вкусным обедам и развлечениям.

Войдя ко мне в то утро, Альфред, как обычно, галантно подал руку и сказал:

— Я пришел попрощаться. Мы уезжаем на несколько дней на охоту.

— Желаю счастливой охоты! — ответила я, и мы замолчали. Разговоры наши всегда были немногословны.

Альфред, заложив руки в карманы, походил по комнате, потом взглянул на хлыст, брошенный мною вчера на стуле, и спросил:

— A propos, я слышал, ты вчера поздно вернулась с прогулки. Стелка не устала?

— Я умею с ней обращаться. А потом я не ездила далеко; я провела вечер в Заозерье.

— В Заозерье? — переспросил Альфред, словно старался вспомнить, где это.

— В усадьбе Милецких.

— А-а, Милецких! Что-то я о них слышал. Откуда ты их знаешь?

— Я встретила их вчера на прогулке, и они пригласили меня к себе. Очень милые люди.

— Сомневаюсь, — бросил Альфред, разглядывая хлыст. — Не понимаю, что привлекательного нашла ты в этой мелкоте!

— Они очень приветливые и образованные люди, хорошо было бы нам вместе нанести им визит. Знакомство с ними доставит мне больше удовольствия, чем со всеми соседями, которых я знаю.

— Если хочешь бывать там — это твое дело, — с невозмутимым спокойствием ответил Альфред, — а у меня нет времени наносить им визиты, к тому же я не люблю се genre[123].

— Но ведь ты их не знаешь!

— Шляхта как шляхта! — возразил Альфред. — Au revoir[124], мне пора. — Он протянул мне руку и вышел.

Я предпочла бы, чтобы он рассердился на меня за то, что я без его ведома посетила незнакомых людей, или запретил бывать у них, чем видеть его невозмутимое спокойствие.

Тут во дворе затрубил охотничий рог, послышался лай собак, голоса отъезжающих и стук колес, потом все стихло, и я, как всегда, в одиночестве, пошла в сад. Сидя с работой и книгой в беседке на берегу озера, я любовалась далеким Заозерьем и белыми облаками, плывущими по синему небу, и мечтала, а тоска все глубже впивалась в мое сердце.

На закате пришла улыбающаяся Клара Милецкая; она разрумянилась от быстрой ходьбы, волосы у нее рассыпались по плечам, так как соломенную шляпу она держала в руках. Владек с огромным букетом ландышей и незабудок, которые он нарвал на берегу, то отставал от матери, то забегал вперед.

Мы приятно провели вечер. Я показала Кларе дом, книги, картины, цветы, вышивание. Впервые мне предоставилась возможность поделиться с кем-нибудь планами, рассказать о своих занятиях; в первый раз я не одна восхищалась произведениями искусства и природой; впервые было у кого спросить совета, было с кем откровенно поболтать. Клара с удовольствием рассматривала картины и книги, склонялась над цветочными клумбами; но я не заметила у нее ни тени удивления, зависти или сожаления, что у нее всего этого нет. Как женщина образованная, она о многом слышала и читала, а владея таким неоценимым сокровищем, как любовь мужа и семейное согласие, она не мечтала об ином богатстве. Спустя несколько часов, когда мы наболтались всласть, обежали весь дом и сад, осмотрели книги и картины, Клара сжимая мои руки, весело промолвила:

— У тебя очень красиво, Регина, но где твой муж? Познакомь меня с ним!

— Он уехал на охоту, — ответила я, стараясь придать лицу спокойное выражение, но, видно, мне это не удалось, потому что Клара посмотрела на меня испытующе, помолчала и переменила разговор.

Она сказала, что не заметила, как пролетело время, а дома между тем ее ждет муж и хозяйство, и, сердечно обняв меня на прощание, ушла.

Я смотрела ей вслед, в темноте еще долго мелькало ее светлое платье, и в тихом воздухе звучал лепет Владека, а временами дружный смех матери и ребенка.

Наконец грациозная фигурка Клары исчезла вдали, смолк, приглушенный расстоянием, серебристый голосок Владека, а я все стояла на берегу, смотрела на усадьбу и думала о том, какое счастье ждет Клару дома.

Любители посудачить утверждают, будто дружба между двумя женщинами невозможна, ибо любой пустяк вызывает у них зависть. Тот, кто хочет проверить, так ли это, пусть присмотрится внимательно к женщинам, и тогда он увидит, что природа и общественное положение и на них наложили отпечаток. Как среди мужчин есть мужчины-люди, мужчины-пресмыкающиеся, мужчины-обезьяны, мужчины-волки, так и женщины делятся на женщин-людей, женщин-кукол, женщин-гусынь.

Женщины-куклы не могут ни любить, ни дружить, от сестер своих из фарфора и папье-маше они отличаются лишь тем, что, падая, не разбиваются. Они кланяются, подают руку, целуются, но движет ими пружина, которая зовется этикетом, а не сердце.

Женщины-гусыни отличаются от своих прототипов лишь тем, что их гогот, заглушающий разумную речь, не спас Рим. Зато за жалкое зернышко, найденное на свалке, они готовы забить друг друга острыми клювами и запачкать грязью.

Но женщины-люди чувствуют и мыслят так же здраво и логично, как и мужчины-люди. Если дружба, это глубокое и благородное чувство, возможна между мужчинами, почему женщины не могут испытать ее?

Мы с Кларой не имели чести принадлежать ни к куклам, ни к гусыням; натура, воспитание, наконец, работа над собой сделали из нас людей. Мы подружились и после того вечера в Заозерье виделись часто и с удовольствием.

Дружба скрасила мое существование, и порой я забывала о своей тоске и сомнениях. Теплые летние вечера чаще всего мы проводили в усадьбе Милецких.

Я приглядывалась к жизни этих благородных, просвещенных людей, наблюдала согласие их помыслов и чувств. Словно нить золотая, тянулась перед моими глазами их мирная жизнь, исполненная труда, супружеской и родительской любви.

Проезжая верхом на Стрелке мимо озера, я встречала иногда Адама; в шляпе с большими полями, из-под которой выглядывало умное, приветливое лицо, он ходил по полям, наблюдая за работами. В усадьбе из открытого окна улыбалась Клара.

— Встретила моего мужа? — спрашивала она.

Мы шли с ней в сад или огород, где на грядках и у плодовых деревьев кипела работа, а иногда веселая хозяюшка, взяв меня за руку, тащила за собой и показывала свое хозяйство; там царили порядок и достаток, как в Ружанне — богатство. А то рвали мы цветы и расставляли букеты в маленьких комнатах, расправляли плющ, раскладывали на столах газеты. Когда все бывало прибрано, Клара останавливалась посреди небольшой гостиной, и лицо ее, казалось, говорило: «Адам будет доволен!»

Прошло лето, но с наступлением осени и зимы мои визиты в Заозерье не прекратились, напротив, они стали ее продолжительнее. Никогда не забуду длинных осенних вечеров; на дворе идет дождь, и кругом все затянуто серой пеленой, а в гостиной у Клары ярко горит камин. При свете лампы мы рукодельничали, болтали или просили Адама почитать вслух. Иногда мы играли с Кларой в четыре руки, я пела или читала. Клара поглаживала русую головку Владека, который сладко спал у нее на коленях.

Скептики могут сказать: «Идиллия! Не бывает на свете такого полного и безмятежного счастья». Я же наблюдала их жизнь, которую не омрачали даже заботы и трудности, разрушавшие порой тщательно продуманные планы. Они и в страдании были счастливы, ибо никто не мог у них отнять любовь и веру друг в друга. Назовите мне такое горе, перед которым отступит любовь!

— Я люблю Адама, — говорила Клара, — и свято верю в его ум и благородство.

Адам не говорил мне о своей любви к Кларе, но, когда, вернувшись с поля, целовал ее в лоб или же в трудные минуты брал за руки и говорил: «Не волнуйся, все будет хорошо!» — или следил, как она, напевая, хлопотала по хозяйству, словно солнечный лучик освещал все вокруг, его мужественное лицо выражало спокойную, горячую любовь и веру. А светловолосый мальчуган скреплял их союз надеждой.

— Вы удивительно счастливые! — часто повторяла я.

— Мы любим друг друга и вместе трудимся, — отвечала Клара.

— Мы одинаково мыслим и понимаем друг друга, — добавлял Адам.

Не подвластное житейским невзгодам внутреннее согласие и любовь были для меня как бы воплощением идеи духовного союза. И чем ближе я узнавала их жизнь, тем яснее ощущала величие и святость семьи, если она зиждется на такой основе. И уже не из книг, не с помощью воображения, а в жизни познала я, что такое истинная любовь, и убедилась, увы, слишком поздно, что залогом счастья могут быть взаимное уважение, благородство и духовная близость; это помогает делить страдания и радости и с надеждой стремиться к общей цели.

Одновременно мне открылась во всем своем величии и благородстве священная роль женщины в семье. Узкий круг семейных обязанностей, если к ним относиться с любовью и умом, становится широким полем деятельности, а понятия «жена» и «мать» беспредельны по глубине.

Я задавалась вопросом, кем была я в жизни, не выполняя этой роли? И что ждет меня в будущем, если я не выполню священную обязанность, возложенную на женщину природой?

Правда, я именовалась женой, но была ли я ею в действительности? По церковному закону — да, а по закону своей совести — нет, тысячу раз нет! Разве может называться женой та, что не разделяет с мужем его чувств, желаний и стремлений? Если одной физической близости достаточно, чтобы именоваться женой, тогда сотни наложниц из гарема турецкого паши тоже жены, но почему-то их так не называют. А что, собственно, общего могло у меня быть с Альфредом? Если бы его спросили об этом, он не сумел бы ответить. Не могу же я охотиться с ним, играть в карты и объезжать лошадей?

Я вопрошала себя, кто я, какова моя роль на земле? Зачем мне молодость, красота, отзывчивое сердце, пытливая мысль? Живя среди ковров, зеркал и бархата, я была нищенкой по сравнению с Кларой, которая владела таким бесценным богатством, как радость и уважение.

Прошел еще год, и наш брачный союз, основанный на бессознательном влечении, окончательно ослабел, а моя скорбь, тоска и стремление к новой жизни возросли.

Я писала брату правду: я не могла смириться, не могла сказать себе: «Так должно быть!»

Особенно мучительным было сознание, что мои духовные богатства будут похоронены со мной. Я раздавала бедным золото, — ведь я была богата, но богатства души отдать было некому.

Я постигла величие жизни с ее трудами и радостями, любовью и горестями, постигла возвышенное назначение женщины, идущей прямой дорогой труда и любви, и заплакала горькими, не видимыми никому слезами над своей участью. И сейчас, вспоминая эти скорбные дни, я могу поклясться, что меньше страдала от того, что сама несчастна, чем от того, что никогда не принесу никому пользу. Принести кому-нибудь счастье было моим горячим желанием.

Я знала: люби я Альфреда со всей горячностью сердца, он не стал бы счастливее, моя любовь была бы лишь еще одним блюдом на пиру его жизни, еще одним средством рассеять скуку. Любая смазливая служанка, если бы умела вести себя в обществе, вполне могла бы заменить меня.

Теперь, когда я перебираю в памяти эти скорбные дни, мне трудно вспомнить все горькие минуты, выпавшие мне на долю, трудно воссоздать ясную картину постепенного духовного возмужания и растущей тоски.

Это напоминало морской прибой: сначала спокойный, неторопливый, потом бурный и стремительный, он, наконец, в бешенстве обрушивается на скалы, покрывая их кипящей молочно-белой пеной.

Кто сочтет эти тайные терзания, что тысячами жал вонзаются в сердце? Кто взвесит тяжесть, что давит грудь и не дает дышать?

Есть драмы, недоступные глазам и ушам посторонних, но насколько они трагичнее тех, над которыми плачут зрители в театре. Не удивительно, что развязка этих тайных драм часто возмущает непосвященных, которые, не зная их мотивов, восклицают: «Позор!» Но умный благородный человек прежде, чем осудить, попытается разобраться, какими путями шла к своей развязке эта проклинаемая людьми драма.

Не все, кто страдает сам, сочувствуют чужим страданиям, ибо толком не понимают своих. Но всякий, познавший источник своих и чужих мук, исследовавший русло кровавой реки, что полнится людскими горестями, на многое вместо проклятия призовет прощение. Ибо опыт подскажет ему неоспоримую истину: люди лучше и чище, чем можно судить по их жизни.

Невозможно описать все мучения и терзания моей души. Порой я была точно исполин — сильная и мужественная, порой беспомощно плакала, как малое дитя. Бывало, меня притягивали, как русалки, волны озера, манили к себе, суля покой на песчаном дне. А то я седлала свою лошадь и мчалась, не разбирая дороги, по полям и лугам, а внутренний голос кричал во мне: «Скорей, скорей! Спасайся от судьбы! Беги!»

Единственным свидетелем моих страданий и борьбы была я сама. Как сказал поэт:

Ведомо ль Богу, как было мне трудно

К жизни привыкнуть страдальческой этой,

Не проклинать и дорогой безлюдной

Долго бродить по безумному свету,

С чувством отчаянья день начиная,

С ним и молился я… не проклиная[125].

И вот настало время, когда при виде Альфреда я уже содрогалась от отвращения… А потом… Как-то, выспавшись после обеда, Альфред вошел ко мне в комнату и, найдя, что бледность мне к лицу, взял меня за руку, а я почувствовала, как мороз пробежал у меня по коже, словно меня коснулась рука мертвеца!..

И я поняла, что не могу быть женой человека, чье духовное ничтожество вызывает во мне физическое отвращение. Поняла, что уподоблюсь несчастной наложнице, которую насилие бросает в объятия омерзительного владыки.

После нашей свадьбы прошло два года, в течение которых печаль, страдание и отчаяние сменяли друг друга, и я впервые спросила себя: «Что делать?»

Не я первая, наверно, задавала себе этот вопрос. Он встает в подобных обстоятельствах рано или поздно перед многими женщинами.

По-разному решают этот вопрос люди. Как физические недуги, так и душевные раны лечат, сообразуясь с натурой больного. Одни, оказавшись в моем положении, смиряются, покорно склоняют голову перед необходимостью, беспомощно опускают руки перед приговором судьбы; они усыпляют душу сказками о пользе смирения и покорности и, остановив ненужный механизм, превращаются в рабов повседневного быта. Меня это не устраивало. Я была слишком молода, независима, мой ум не дремал, и душа рвалась к иной жизни.

Другие бросаются в водоворот жизни в поисках забав и развлечений. Они стремятся заполнить пустое сердце пустяками, заглушить гулом аплодисментов и похвал голос страдания и тоски. Изнемогающую в печали грудь прячут под роскошными нарядами, голову, которая раскалывается от мятежных мыслей, украшают цветами, но цветами искусственными, как их улыбки. Шум, фейерверки, дурманящие, как опиум, аплодисменты и лесть постепенно притупляют боль, усыпляют их души, и они становятся куклами, заводимыми пружиной мелочного тщеславия.

Я была слишком серьезна и глубоко несчастна, чтобы украшать жизнь подобными способами.

Существуют и такие женщины, которые за холод семейного очага вознаграждают себя огнем тайной любви. Они лицемерят перед людьми и мужем, которому дали обет верности, раболепствуют во лжи, платят страхом и тревогой за грустные маленькие радости, которые они вынуждены скрывать от солнечного света и людских глаз. Они тоже постепенно теряют женское достоинство и гордость; бесчестные, утратив стыд, они уподобляются жалким червям, что копошатся в грязи, и все их поступки продиктованы фальшью и чувственностью.

Я была слишком честна, горда и чиста, чтобы стать одной из них.

Итак, ни одно из наиболее распространенных в обществе средств не могло спасти меня, но я чувствовала, что нет сил продолжать прежнюю жизнь, и потому спрашивала себя «что делать?»

Есть большое и святое чувство, которое вознаграждает женщин за все их страдания и невзгоды, имя которому материнство.

Но мне это было не дано!

«Что делать?» — с тревогой спрашивала я себя.

С тех пор, как этот мучительный вопрос зародился в моей душе, прошло еще несколько долгих месяцев. Не раз сидела я на берегу озера, размышляя и борясь с собой, взор мой устремлялся в пучину вод, а из глаз на прибрежную мураву жемчужной росой капали слезы.

Или, задернув тяжелые портьеры, чтобы ни один луч солнца не рассеял моих грустных мыслей, я неподвижно сидела в тихой темной комнате, закрыв руками лицо, и даже не слышала, как часы отбивали уходящее время.

Ночью, когда весь дом погружался в глубокий сон, я лежала без сна на мягкой постели и при тусклом свете ночника старалась распутать узел предначертаний судьбы. Лишь когда серый рассвет касался моего побледневшего от бессонницы лица, я прижимала к горящему лбу тяжелые косы, холодные и влажные от слез, и засыпала в этом терновом венце.

Я знала, что такое семья, и понимала святость супружества, которое составляет основу общественного благополучия и счастья отдельной личности. Я не была легкомысленной женщиной, бросающейся в вихрь приключений из-за праздности, капризов или чувственности. Бороться было тяжело; вперед идти страшно и отступать страшно. Всюду подстерегали меня страдание, тревога и беспокойство.

Так прошло несколько месяцев. Но как-то, пережив страшное потрясение, которое я испытывала всякий раз, когда Альфред приближался ко мне, после бессонной ночи, я решилась. В зеркале отразилось мое лицо: оно было бледно, под глазами чернели круги — следы внутренних бурь, но в них светились твердость и непоколебимость.

Я села к столу и дрожащей от слабости рукой усилием воли заставила себя написать:

«Генрик! Я сегодня уезжаю из Ружанны. Возвращайся скорей, мне необходима твоя поддержка. Ты найдешь меня в Милой».

Через несколько дней я была в Милой. Расстались мы с Альфредом спокойно, без бурных сцен и слез. Когда я сообщила ему о своем решении, он удивился и расстроился ровно настолько, насколько вообще был способен на подобные чувства. Уже спустя четверть часа он был спокоен, учтив и галантен. Когда же я сказала: «Мы провели вместе почти три года и пережили немало прекрасных мгновений, так не будем же друг на друга сердиться и расстанемся друзьями», — он поцеловал мне руку и попросил взять на память о нем красавицу Стрелку, на которой я так любила ездить верхом. Я поблагодарила и отдала ему привезенный Генриком из Парижа серебряный письменный прибор, шедевр ювелирного искусства.

Пока слуги готовили все к моему отъезду, мы сели рядом на кушетку и завели ничего не значащий разговор. Легкость, с какой Альфред согласился с моим решением, была продиктована не его благородством и не убеждениями, а безразличием и отвращением ко всякой борьбе и потрясениям. И все же я была ему благодарна за это, а от сознания, что не буду больше его женой, моя неприязнь к нему исчезла, и он даже стал мне дорог, как человек, с которым связаны и приятные воспоминания.

По дороге из Ружанны в Милую я целый день провела у Милецких. Воспоминания об этих людях навсегда сохранятся в моей памяти. Важную роль сыграли они в моей жизни. Если бы не они, не их белая усадебка — образ семейного счастья, святой и прекрасный, я, быть может, никогда не постигла бы его глубины и благородства и, как многие женщины, не нашла бы к нему дороги, навсегда оставшись у пустого и холодного домашнего очага. Жизнь пани Милецкой — счастливой матери и жены — стала для меня примером; я увидела, как сила чувств и ясность мысли помогают подняться над повседневными заботами, и пожелала для себя такой же блаженной доли.

Для меня, свидетельницы их семейного счастья, светские забавы потеряли всякую привлекательность; льстивые похвалы и суетность света не шли ни в какое сравнение с покоем их белой усадебки, где звенел детский смех.

В доме Милецких я познала, что такое союз двух душ. Эти люди строили семейное счастье не на плотском влечении, а на общности мыслей и устремлений. Поэтому их любовь не умерла, когда кончился медовый месяц, как у меня и у многих супружеских пар, а стала еще сильней и сладостней, навеки связав их взаимным уважением и привязанностью.

Уезжая из Заозерья, я бросила последний взгляд на красивый дом, разросшийся парк и широкую гладь озера — места, где пробудилась, страдала и мужала моя душа, и со слезами умиления попрощалась с ушедшей навсегда порой жизни.

Теперь, когда пишу эти воспоминания, от той поры меня отделяют четыре года, дорогой брат. Как прошли эти четыре года, тебе известно, ведь ты был моим единственным другом и поверенным. Ты знаешь, я не относилась к своей судьбе с безразличием, как многие женщины, которые, словно веселые и беззаботные пташки, вылетают в свет после разрыва семейных уз — в погоне за успехами и радостями жизни. Моя первая любовь умерла, едва родившись. Годы борьбы и страданий, сознание, что я помимо воли отвергла священную идею семьи, наложили на меня неизгладимую печать суровости и грусти. Помнишь, когда, оторвавшись от трудов, делающих честь твоим молодым годам, ты приезжал в Милую проведать свою одинокую сестру, ты спрашивал: «Регина, почему ты грустишь? Ведь у тебя вся жизнь впереди!» А я отвечала тебе: «Цветок, прихваченный морозом в пору цветения, никогда не засияет всеми красками и не расцветет весной. Человеческие натуры бывают разные. В одних жизненные бури не оставляют следа или оставляют след, еле видимый, как зеленая ветка на тихой поверхности реки. Иные, подобно цветам с нежными прозрачными лепестками, от прикосновения грубых рук увядают. Склонив чело под тяжкой дланью судьбы, они навсегда теряют улыбку молодости. Их печаль — не слабость, не грешная апатия, которая отнимает у человека силы, а глубокая внутренняя сосредоточенность, направленная на размышление о том, что несет нам жизнь и чего она требует от нас. Такая печаль — это познание на собственном опыте страданий множества людей, у них тот же источник и те же причины, иногда более глубокие, чем у нас, потому что берут они начало в самых основах общественного строя. Добро и зло всегда находят отзвук в мире; они повторяются, сталкиваются в разные времена, в разных обстоятельствах, как эхо песен, что поются в разных точках земного шара.

Помнишь, как иногда ты почти насильно вывозил меня в свет? Я люблю людей, мне хорошо с ними, но я всегда с радостью возвращалась в свою тихую обитель, где долгими вечерами сидели мы с тобой перед ласковым огоньком камина. Помнишь сумерки, освещаемые лишь красноватым отблеском огня? На дворе выл осенний ветер, громко тикали часы, отмеряя уходящие минуты, а мы чистосердечно беседовали, как ничего не таящие друг от друга друзья.

Сколько раз ты, бывало, спрашивал меня, когда же начну я новую жизнь, когда новая любовь расцветет в моем сердце, а лицо засветится счастьем.

Я отвечала, что еще не встретила человека, чью душу бы полюбила. Познав однажды слепую, бездумную страсть, теперь я если полюблю, то навеки; то будет союз двух родственных душ.

Мне всего лишь двадцать четыре года, передо мной долгая жизнь, и я не знаю, какой она будет. Сколько раз, вглядываясь в глубь пустого дома, вслушиваясь в тишину, не нарушаемую дорогим мне голосом, я взывала из холодного одиночества, из глубины сердца: «О, счастье! О, солнце!»

На этом воспоминания Ружинской кончались. Было уже после полудня, когда Равицкий закрыл тетрадь и, держа ее в руках, долго сидел неподвижно, так глубоко задумавшись, что не слышал, как вошел Кароль.

Шаги молодого человека как бы пробудили Стефана от сна. Он провел рукой по лбу, но не мог скрыть следов глубокого волнения.

VIII

Был поздний вечер. В большом парке в Д. царила тишина. Светское общество отдыхало от бесчисленных развлечений, даже из дома графини не доносились ни музыка, ни шум голосов. У их сиятельства была мигрень, и она никого не принимала.

Тихо было и в квартире Ружинской и ее брата. Из окон струился слабый свет, едва освещая увитый плющом балкон.

Генрик с книгой в руках сидел у себя в комнате. Время от времени он отрывался от чтения, прислушиваясь к звукам фортепьяно и приглушенному женскому пению, доносившемуся из маленькой гостиной.

Вдруг в тишине раздался стук колес на подворье, дверь отворилась и вошел Равицкий. Генрик поднялся навстречу другу и, протягивая руку, сказал:

— Я знал, что ты приедешь.

Стефан молча пожал ему руку, прошелся несколько раз по комнате и остановился у стола напротив Генрика. С минуту он молча смотрел в лицо молодому человеку, потом, преодолев волнение, произнес:

— Спасибо, Генрик, ты понял меня! — И, указав на закрытую дверь гостиной, откуда доносились звуки музыки, спросил: — Твоя сестра там?

— Там, — тихо ответил Генрик.

Они молчали, а из гостиной доносились печальные звуки фортепьяно и напеваемая вполголоса тоскливая украинская песня, то прерываемая, словно в задумчивости, то повторяемая на разные лады.

Стефан, опустив голову, раздумывал некоторое время, потом решительно подошел к двери и отворил ее.

Генрик не последовал за ним.

В гостиной, куда вошел Стефан, на столе перед кушеткой горела лампа, бросая из-под цветного абажура серебристый свет на большой букет цветов. Рядом лежали открытая книга, разноцветные мотки шелка, бисер, иголки и другие мелочи дамского рукоделия. В открытую балконную дверь виднелась белевшая в вечерней тьме шумная Ротничанка, и сквозь листву просвечивало небо в золотых звездах. В глубине гостиной за фортепьяно сидела Регина, как всегда в черном платье; бледный свет лампы освещал только ее лицо и венец черных кос надо лбом. Ноты, разложенные на пюпитре, заслоняли от Регины дверь в комнату брата; услышав шаги, она не перестала играть, думая, что это Генрик.

Но вот она вскрикнула и отпрянула от фортепьяно, лицо ее залилось румянцем: она увидела стоящего перед ней инженера. Несмотря на слабое освещение, румянец не укрылся от Стефана, и в глазах его блеснула радость.

— Здравствуйте! — сказала Регина, вставая и подавая Равицкому слегка дрожащую руку. — Я не знала, что вы вернулись. Давно ли?

— Только что, — ответил инженер, и они сели около лампы друг против друга.

— Видно, у вас были очень важные и срочные дела, если, уезжая, вы даже не попрощались со своими друзьями. Я была на вас обижена, — с улыбкой прибавила она. — Но, раз вы вернулись, все хорошо.

— В жизни бывают обстоятельства, которые выбивают нас из привычной колеи, — ответил Равицкий. — Именно это заставило меня неожиданно покинуть город. Не стану объяснять, как досадно мне было, что я не мог с вами проститься, тем более, что я не надеялся так скоро вернуться. Но я знал: у вас доброе сердце и широкие взгляды на жизнь, и вы простите мне это невольное нарушение этикета.

— Не в этикете дело! — обиженно сказала Регина, решив, что ее не поняли.

— Что касается моего отношения к вам и вашему брату, — прервал ее Стефан, — то я ставлю вас так высоко, что, надеюсь, вы без долгих слов догадываетесь о моем глубочайшем почтении и приязни.

Оба замолчали.

— Как вы проводили время в этой безлюдной местности? — первой отозвалась Регина.

— У меня там было много дел. Приехав на место, я обнаружил, что будущая железнодорожная линия намечена неудачно: у моих коллег было много работы, и они в спешке ошиблись. Но, так как речь шла о сокращении колеи на целую версту, мы все вместе постарались исправить ошибку и избежали таким образом лишних и дорогостоящих работ. Мы занимались этим с утра до вечера несколько дней. Вы сами любите труд и знаете, как он скрашивает и сокращает время, тем более труд на общее благо. Но сегодняшнее утро было для меня особенно приятным, — я провел его за чтением.

Равицкий говорил спокойно, невозмутимо и только в конце улыбнулся:

— Вы никогда не догадаетесь, что я читал нынче утром.

Регина с удивлением взглянула на него.

— Моя профессия и склонности, наверно, наведут вас на мысль, что я читал ученый трактат о наносных и вулканических пластах земли, или сочинение о квадратуре круга, или, на худой конец, рассуждение экономиста о том, как поднять благосостояние человечества. Но чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что человек никогда не знает заранее, что его заинтересует. Обстоятельства часто уводят нас в сторону от намеченного пути, хотя в конце концов, благодаря силе воли, мы подчиняем их себе. Вот так и я, несмотря на всю свою серьезность, от восхода солнца до полудня с увлечением читал — и что же? — исповедь женского сердца.

— Не понимаю, почему подобное чтение противоречит вашему характеру и склонностям? — возразила Регина. — Женщина прежде всего человек, и ее сердце может представлять интерес для исследователя. В человеческом сердце, если пользоваться терминологией вашей любимой науки, на тонком слое блестящего кремнезема молодости покоятся вулканические пласты страданий человека зрелого возраста, а под спокойной и твердой как скала поверхностью идет непрерывное умирание и возрождение, словно перед нами история миллионов существ, что живут и каменеют в таинственных глубинах земли и моря… Какого же рода произведение так сильно увлекло вас? Если это был один из нынешних новомодных романов, я была бы удивлена; чтобы возбудить интерес, нужна правда, а в романах…

— Верно, — прервал ее Равицкий, — эта вещь именно потому меня и увлекла, что в основе ее лежит правда и содержание взято из жизни. Это своего рода психологический этюд о женщине. Позвольте, я коротко перескажу его вам, как видите, я не способен сейчас говорить ни о чем другом. Эта интересная повесть, — продолжал, сохраняя спокойствие, Равицкий, — переносит читателя на Волынь, в прелестный дом на берегу озера, полный зеркал, картин и мягких ковров. В этом с виду земном раю оказывается молодая женщина, жена владельца этих чудес. Ей семнадцать лет, она очень красива, у нее много хороших задатков, но душа ее спит. Она образованна, но не основательно, ее не научили понимать ни самое себя, ни жизнь. Муж ее — человек с холодным сердцем и ограниченным умом, живущий без цели, без определенных идей, без любимой работы, один из тех, что отмеряют жизнь обедами, три четверти своего существования проводят во сне, а четверть — зевают. Что соединило этих людей? Ее — мечтательную, жаждущую любви девушку покорила физическая красота мужчины, он женился на ней потому, что она была хороша собой, ему понравился ее рост, лицо, и он захотел удовлетворить свою прихоть, внести разнообразие в монотонную, бессмысленную жизнь.

О тесном и прекрасном союзе, дающем людям духовную связь, общность стремлений и мысли, никто из них не думал. Их соединил слепой инстинкт, которому в сердце девушки сопутствовало благородное чувство: безоглядная вера в того, кого она полюбила. Они поженились, и в этом начало драмы. Душа мужчины, укрытая непроницаемой броней, по-прежнему пребывает в туманном сне; душа женщины постепенно пробуждается и развивается. Мысль ее начинает работать: перед ней открываются широкие горизонты, она постигает величие и высокое звание человека и мечтает сама достичь этих вершин. Медленно, постепенно постигает она ничтожество человека, с которым соединила свою жизнь. Это мучительно, и она сильно страдает. По другую сторону озера около леса белеет маленькая усадьба, и в ней тихо и согласно живет молодая чета и светловолосый мальчуган…

— Пан Равицкий! — взмолилась Регина, с каждым его словом волнуясь все сильнее. — Пан Равицкий, как называется эта книга?

— Это не книга, — спокойно возразил инженер, — это рукопись, маленькая тетрадка, исписанная женским почерком.

Удивленная и обеспокоенная Регина не сводила с него глаз.

— Так вот, — продолжал Стефан, — молодая владелица замка случайно познакомилась с семейством, живущим в усадьбе за озером. Здесь она увидела картину семейного счастья, а главное — воплощение благородной и священной идеи семьи, когда в основе ее лежит глубокая, безграничная любовь и доверие к любимому человеку. Рядом с жизнью этих людей, наполненной трудом и тихим счастьем, ее собственная жизнь показалась ей пустой и жалкой, как у нищей; рядом с ней не было человека, которому она могла бы отдать золото своей души, как раздавала без счета золотые монеты.

Регина побледнела как полотно.

— Целый год, — невозмутимо продолжал Равицкий, — молодая владелица замка ежедневно навещала соседнюю усадьбу, объезжая озеро верхом на быстром вороном коне.

— Скажите, пан Равицкий, — чуть слышно прервала его Регина, — где вы взяли эту тетрадку?

— Я нашел ее случайно среди бумаг, принадлежащих семье Тарновских.

Когда он произносил эти слова, спокойствие покинуло его, и голос у него задрожал. Ружинская вскочила, словно подброшенная неведомой силой. Лицо ее было бледно — она оперлась рукой о стол, губы шевелились, силясь что-то сказать, но тут глаза ее встретились с пытливо и неотрывно глядевшими на нее глазами Равицкого. Она закрыла обеими руками лицо, отступила к открытой на балкон двери и оперлась о притолоку.

Стефан молча подошел к ней и встал рядом.

— Вы знаете эту историю, скажите, каков ее конец?

Регина по-прежнему не отнимала рук от лица.

— Пани Регина, ответьте, — просил Стефан, — свободна ли теперь эта женщина или нет? Может ли она распоряжаться своей судьбой и связать ее с жизнью человека, которого полюбит?

При этих словах Регина открыла лицо, скрестила на груди руки, посмотрела на Стефана, немного помолчала, потом решительно произнесла:

— Да, я свободна.

Ничто, казалось, не изменилось в лице Равицкого, только очень опытный глаз заметил бы радость, мелькнувшую в его глазах.

— Через год после того, как я уехала из Ружанны, — тихо, но твердо сказала Регина, — брат привез мне из Ватикана разрешение на развод.

Она замолчала, склонив голову, словно под тяжестью вымолвленных слов, но минуту спустя выпрямилась и полным достоинства голосом, все более оживляясь, заговорила:

— Да, я разведена. Как видите, я ношу звание, которое не любят в обществе. Ведь разводка — это женщина, которая не считает семейные узы священными и пренебрегает ими. Она попирает и смеется над святыней, ее голова полна грешных мыслей, а сердце — мимолетных и низменных чувств. Свет придает большое значение словам, но не вникает в различие судеб людских и решительно, как смертный приговор, произносит слова осуждения. Да, я согрешила в молодости, дала увлечь себя слепому порыву, поддалась детским грезам и безрассудству. Но, когда я вглядываюсь в минувшее глазами самого строгого судьи — своей совести, я могу назвать это не грехом, а ошибкой. Несмотря на проклятие, лежащее на мне, в сердце моем, как вот эта лучезарная звезда, сияет идеал, который в глазах общества несовместим с моим положением.

Волнение мешало ей говорить, она перешла на шепот, словно невыплаканные слезы перехватили горло.

Равицкий взял ее за руки и твердо сказал:

— Верю!

В этом слове был заключен целый мир мыслей и чувств.

— Теперь выслушайте меня, — помолчав немного и не выпуская ее рук, снова заговорил он. — Еще недавно мне казалось, что мои уста никогда не произнесут эти слова. Вы много страдали и продолжаете страдать. Вы жаждете счастья, жажду его и я со всей силой страсти. Вы спросите, был ли я до сих пор счастлив? Конечно, я познал счастье в работе, счастье от свершения добрых дел. Несмотря на заботы, трудности и страдания, я всегда приплывал к счастливым берегам, хотя, как я теперь вижу, лишь относительно счастливым. Я часто оглядываюсь на свою юность, — в те годы глаза мои были закрыты на мир и людей, и рядом со мной не было никого, кто открыл бы мне их, ум мой бился в тисках, и никто не помог ему вырваться; необразованный, безвестный бедняк, в полном смысле этого слова, я должен был сам пробивать себе дорогу в жизни; когда я сравниваю себя с тем юношей, окидываю взглядом пройденный путь и трудности, которые пришлось преодолеть, я могу сказать, что познал счастье. Многие из тех, кто меня окружал, пали в схватке с жизнью — не телом, а духом, они не поднялись и никогда не поднимутся. А я жил, шел вперед, боролся, побеждал и ни разу судьба не одолела меня. Но ты, Регина, словно венец всей моей жизни… а твоя любовь как бриллиантовый крест в этом венце, и я протягиваю к нему руки с верой и надеждой. Неужели счастливый жребий изменит мне? Счастье никогда не давалось мне легко, и теперь я тоже боролся за него — страдал, сомневался, жаждал. Я люблю тебя, Регина, всеми неистраченными силами души, и пока не сольются воедино наши мысли и чувства, моя жизнь не будет завершена. Отныне мы пойдем одной дорогой по свету; обопрись на мою руку и дай мне насладиться твоей любовью. Согласна ли ты стать моей женой, Регина?

Регина стояла неподвижно, как статуя, и Равицкий сжимал ее переплетенные пальцы. По мере того как он говорил, ее бледное лицо разгоралось румянцем, от учащенного дыхания приоткрывались губы, глаза затуманились.

Когда он кончил, она еще с минуту смотрела ему прямо в лицо с выражением, которое невозможно передать словами, потом ноги у нее подкосились, шелковое платье с шелестом коснулось пола, и она, опустив голову, прошептала:

— Я люблю тебя!

Стефан обнял ее и, склонившись к ее залитому румянцем лицу, произнес:

— Ты моя первая и последняя любовь!

О поэты всего мира, воспевайте в звучных одах или печальных элегиях чудеса природы! Мудрецы и исследователи, рассекайте острием мысли фибры человеческой души и создавайте ученые теории! Но пусть ваш взор и ваша мысль, поэты, мудрецы, пророки и мыслители, не дерзает постичь тот миг, когда два существа, сильные телом и духом, соединяются в любовном объятии, когда их уста сливаются в поцелуе, а родственные души жаждут соединиться навеки.

Этот миг непостижим, его никому не описать, не пересказать, не исследовать; пусть же опустится занавес и скроет тайну, из которой рождается источник жизни. Те, кто не испытывал подобных мгновений, пусть скажут себе, как ангел, изгнанный из рая:

Мчись к солнцам бесчисленным, к звездам извечным,

Висящим в пространстве пустом, бесконечном,

В бескрайности бездн необъятных;

Сочти все их радости, все наслажденья,

Помножь их на вечность — не стоят мгновенья,

Мгновенья небес благодатных!

Наутро, около десяти часов, во дворе дома с балконом царило небывалое оживление. Кучер Тарновского внимательно осматривал карету, которую выкатили из сарая. Григорий возился с дорожными сундуками, готовя их к длительному путешествию. Черноокая румяная горничная Ружинской часто пробегала по двору, отдавая распоряжения слугам и заглядывая в карету. Пригожая девушка улыбалась казачку, напевала, взбегая на крыльцо.

Вот в воротах показался парень лет двадцати в черной тужурке и белом жилете, на котором необычайно ярко сверкала цепочка от часов, в шапке набекрень. Насвистывая и уперев руки в бока, он наблюдал за происходящим во дворе. Его внешность не оставляла сомнения в том, что это лакей, и, живи он во времена Мольера, он мог бы послужить знаменитому комедиографу прототипом для его Фронтена — столько хитрости и сметки светилось в его глазах.

— Здравствуйте, пан Григорий! — сказал он, подходя к слуге Тарновского.

— Здравствуйте, пан Михал, — равнодушно ответил тот, продолжая стучать молотком.

— Что нового?

— Да ничего!

— Куда это вы собрались?

— В дорогу, как видите.

— В дорогу? — воскликнул лакей и присел на сундук. — Вы что, уезжаете?

— Завтра!

— Ха-ха-ха, — засмеялся лакей, — видно, вашей пани надоели здешние воды. А может, о муженьке соскучилась? — И, не дождавшись ответа, продолжал: — Красивая у вас хозяйка… чтоб ее… Мой хозяин из-за нее голову потерял, ей-Богу… Может, на свадьбе еще погуляем, а, пан Григорий? Хе, как вы думаете?

— Как же так, сударь, разом и о муже и о свадьбе болтать, — пробурчал из-под усов кучер.

— А почем я знаю, замужем ваша хозяйка или нет, — она ведь с братом разъезжает. Были бы вы порядочными людьми, так сказали бы. Хе!

— А нам до этого дела нет, — равнодушно ответил Григорий.

— Как это дела нет? Послушай, Григорий, что я тебе скажу. Мой хозяин не поскупится, и тебе кое-что перепадет. — И он многозначительно показал на свою загорелую, сомнительной чистоты руку.

Григорий невозмутимо посмотрел на него и ответил спокойно:

— Коли мне деньги понадобятся, я у хозяина или у хозяйки попрошу, а в карман к вашему пану и в дела своих господ нос совать не стану.

Тут прибежала проворная горничная с иголкой и ниткой в руках.

— Здравствуйте, Ганночка! — Лакей встал, играя томпаковой цепочкой.

— Для кого Ганночка, а для кого и нет, — буркнула девушка, вынимая из кареты подушку и разглядывая отпоровшуюся обивку из дорогого бархата.

— Ну так здравствуйте, панна Ганна! — с умильной улыбкой поправился неисправимый щеголь, подходя к девушке и пытаясь взять ее за руку.

Девушка выставила иголку.

— Может, у вас принято хватать за руки, а у нас нет, — отрезала она.

— Ай-ай! — вскричал лакей, осматривая уколотую руку.

— Ха-ха-ха! — смеялись кучер и Григорий.

— Уж больно вы сердитая, — сказал щеголь. — Ну как, может, выпьем посошок на дорогу, а? — обратился он к Григорию. — У Шмуйлы, напротив, крепкое пиво.

— Недосуг мне, — отрезал казачок.

Современный Фронтен натянул поглубже шапку, еще раз глянул на присутствующих и, видя, что тут ничего не добьешься, направился к воротам.

— Скатертью дорога, — буркнул Григорий.

— Будь здоров! — смеясь крикнула вдогонку горничная. — Пиши мелкими буквами на Бердичев! — и показала уходящему кукиш.

— Ха-ха-ха! — хохотали слуги. — Что, получил? Ха-ха-ха!

Кучер вывел из конюшни пару фыркающих лошадей под серой попоной.

— Но, Султан, но! — покрикивал он.

На крыльцо вышел Генрик.

— Эй, ребята! — закричал он. — Пошевеливайтесь, завтра об эту пору выезжаем.

— Все готово, пан! Хоть сейчас можно ехать, — весело ответили три голоса.

Тем временем наш Фронтен повеся голову шел вдоль улицы и скрылся в доме, где жил Вевюрский.

В комнате с двумя окнами во двор за столом, накрытым к чаю, сидел херувимчик в персидском узорчатом халате и расшитых туфлях. Напротив него, в костюме для утренней прогулки, небрежно развалившись в кресле, курил сигару граф Август.

— Михалек возвращается! — вскричал Фрычо, завидя в воротах лакея.

Граф Август с безразличным видом отхлебнул чай из стакана.

— Ну что, Михалек? — обратился Вевюрский к вошедшему лакею. — Узнал что-нибудь?

— Где там! — уныло ответил Фронтен. — У этих людей, ваша милость, язык на запоре, а уж Ганна — чистая змея! Так уколола меня иглой…

— Растяпа! — рассердился Фрычо. — Значит, так ничего и не выведал?

— Как же, ваша милость? — с хитрой миной ответил лакей. — Завтра их господа уезжают!

При этих словах Вевюрский подскочил в кресле, да так, что с ноги у него упала туфля, а граф Август облил чаем белый пикейный жилет.

— C'est inimaginable![126] Вы слышите, граф? Завтра они уезжают!

— Меня это ничуть не трогает, — ответил граф, вытирая платком пятно на жилете.

— Конечно, — беря себя в руки, согласился Фрычо, — какое нам до этого дело. Впрочем…

Тут с грохотом распахнулись двери, и в комнату ворвался рослый, плечистый мужчина; бросив шляпу на стул, палку на пол, он закричал:

— Bonjour, messieurs, налейте мне чаю, и я расскажу вам новость.

— Как дела, Брыня? — спросил хозяин. — Михалек, чаю пану Брониславу! Что за новость?

— Хо-хо, новость отличная, ma foi! Вот видите, какой я хороший товарищ, для вас постарался.

— Ну, что там у вас? — высокомерно спросил граф.

— Видите ли, господа, — заговорил Бронислав, садясь к столу и прихлебывая чай, — вчера, когда мы играли в преферанс у Одзи, во двор въехала бричка. Я выглянул в окно и увидел своего старинного приятеля Мечика Загурского.

— Mais connu! — воскликнул Фрычо. — Я тоже его знаю, мне случилось купить у него на ярмарке четверку коней, и он, черт, надул меня.

— Ха-ха-ха, он мастак на такие дела, но кони у него добрые.

— Где же ваша новость? — вмешался, притворяясь равнодушным граф.

— Сейчас расскажу. Когда мы увидели знакомого, а Одзя тоже знает Мечика, начались расспросы о том, что слышно, весело ли развлекаемся, кто в этом году отдыхает, много ли девушек на выданье. Слово за словом, вышло так, что мы стали рассказывать о Ружинской, посмеялись над larmoyant'ым[127] Янушем, который, кстати, был с нами, сказали, что он влюблен в нее так, что у него глаза на мокром месте. «Ружинская! — воскликнул Мечик. — Красавица! Ma foi, не выходит ли она замуж?» Мы хором спросили, откуда он ее знает. «Я бывал у ее мужа, Альфреда Ружинского, на Волыни, — ответил он, — охотился с ним, играл в карты и часто видел его жену. Потом Ружинская ни с того ни с сего уехала от мужа и развелась с ним. Вот уже четыре года, как они в разводе». Вот вам моя новость!

— Нас она не очень интересует, — равнодушно промолвили оба слушателя, однако, вопреки этому утверждению, во время рассказа Бронислава другая туфля Вевюрского отлетела далеко под стол, а на белом жилете графа Августа появился черный след от пепла.

— Как это не интересует! — вскричал Бронислав. — Меня это действительно не касается, потому что я не претендую на пани Ружинскую, но другие… — И он лукаво подмигнул обоим претендентам.

— Любопытно, почему она разошлась с мужем? — задумчиво произнес Фрычо.

— Мечик говорит, что этого никто не мог понять.

— Наверно, влюбилась в кого-нибудь.

— Мечик отрицает это. Он говорит, Ружинский дельный человек, красивый и богатый.

— Эскулап, эскулап! — вдруг закричал Вевюрский, увидя в окно доктора, который направлялся к пациентам, живущим в том же доме.

Доктор обернулся.

— Здравствуйте, пан Вевюрский! Что случилось, почему вы до сих пор не одеты?

— Заходите, доктор, у нас новость!

— Какая? — небрежно спросил доктор, подходя к окну.

— Только что мы узнали, что Регина Ружинская в разводе со своим мужем.

— Действительно хорошая весть для ее поклонников.

— А кто ее поклонники? — с легким неудовольствием спросил Фрычо.

— Не знаю, — саркастически ответил доктор. — Но, наверно, они есть, если кто-то даже учил попугая произносить ее имя.

— Э, доктор, то была шутка.

— До свидания, пан Вевюрский!

— Au revoir, эскулап.

Доктор ушел и только в воротах вспомнил, что забыл навестить больного. Он медленно вернулся, но не пошел сразу к пациенту, а постоял на крылечке, опустив голову и машинально рисуя палкой на песке. Может, он задумался о том, сколько и какие ванны следует прописать больному? А может, из-за бутылок минеральной воды и пузырьков с лекарствами перед его глазами возникло слово «разводка» и так завладело его мыслями, что доктор разорвал два листа бумаги, прежде чем выписал рецепт.

Бронислав отправился завтракать к Одзе, граф Август тоже встал.

— Граф, вы пойдете к Ружинской прощаться? — спросил Фычо.

— Сам не знаю, — невозмутимо ответил граф. — Надо бы… Может, на минутку зайду, а вы?

— Я предпочел бы не ходить, что-то не хочется… да неудобно. Зайду, пожалуй, но сначала забегу к графине.

Едва за графом Августом закрылась дверь, Фрычо с криком сорвался с места:

— Михалек, венскую визитку, да поживей!

А сам тем временем подошел к зеркалу, перед которым была настоящая выставка баночек и флаконов с духами, помадами, кремами и прочим.

— А какой галстук подать, ваша милость? — спросил Михалек.

— Подай все, сам выберу!

Лакей разложил на столе разноцветные галстуки — узкие, пошире, совсем широкие, — их было тридцать шесть штук!

— Скажи, Михалек, какой мне больше всего к лицу?

— Ваша милость во всех хороши!

— Гм, но какой выбрать? Коричневый слишком темен, синий не подходит по цвету к визитке, может, зеленый, а? Подай визитку!

Визитка была темно-вишневой, и зеленый галстук оказался неподходящим. Все тридцать шесть галстуков, один за другим, были приложены к визитке, рассмотрены вблизи и издалека, пока наконец не был выбран темно-красный.

Таким же образом были осмотрены и выставленные в ряд у стены блестящие, как стеклышко, двенадцать пар ботинок, полуботинок и штиблет. Только через час Вевюрский в вишневой визитке и темно-красном галстуке, пахнущий чистейшим mille-fleurs'ом[128], в перчатках ярко-желтого цвета, держа в руках шапокляк, встал перед зеркалом и с победоносным видом оглядел себя.

«N'ai-je pas l'air d'un chérubin?»[129] — подумал он, после чего посмотрел на часы на толстой цепочке со множеством брелоков и прошептал:

— Еще только двенадцатый час, пойду сначала к графине, а потом к ней, c'est le plus convenable[130].

Не замечая Михалека, он стал ходить по комнате, бормоча что-то себе под нос, словно повторял урок, который придется скоро отвечать:

— Пани, я у ваших ног…

Или:

— О пани, сжальтесь надо мной…

Слова он сопровождал жестами, — сгибал ногу, будто собирался опуститься на колени, но всякий раз, взглянув на сомнительной чистоты пол, выпрямлялся и снова ходил по комнате, натягивая уже надетую на руку перчатку и продолжая что-то шептать.

Почти в то же самое время граф Август, одетый столь же парадно, стоял у себя дома перед большим зеркалом, любуясь своей статной, действительно красивой фигурой. Вот он поправил богатую цепочку от часов, при этом на его пальце сверкнул бриллиант, небрежно опустил на лоб два черных блестящих локона, натянул белые перчатки и, бросив последний взгляд в зеркало, подумал: «Аполлон!»

Граф Август посмотрел на часы.

— Двенадцать! — прошептал он. — Рановато, но все же я пойду, — и мысленно добавил: «Графу все простительно!»

После чего, весьма довольный собой, с важностью, достойной графского титула, зашагал по улице, направляясь к Ружинской.

О нищие духом, неужели вы думаете, что визиткой, галстуком или искусно завитыми волосами можно завоевать сердце женщины! Где в нашей юдоли слез потеряли вы голову?

В то утро Регина с рукодельем сидела одна в гостиной.

В белом утреннем платье, с пунцовым цветком в волосах, с румянцем на лице, — никогда еще не была она так хороша! Глаза у нее блестели, губы были алые, как нитка шелка, мелькавшая в ее руках. Время от времени она бросала задумчивый взгляд то на окно, за которым ветер раскачивал деревья, то на закрытые двери, словно кого-то ждала.

Дверь долго не открывалась, но вот дверная ручка опустилась. Регина вздрогнула и, грациозно откинув голову назад, улыбнулась, как улыбаются в ожидании счастья.

Дверь широко распахнулась, и в комнату вошел граф Август.

На лице Регины выразилось разочарование, но это не помешало ей вежливо поздороваться с гостем.

— Все наше общество, — заговорил граф, располагаясь в кресле напротив Регины, — готовится облечься в траур. Разнесся слух, будто вы завтра уезжаете.

— Да, — подтвердила Регина, — завтра мы уезжаем в Варшаву.

— В Варшаву Mon Dieu!.. Как жаль, что я не могу составить вам компанию. Я тоже собирался в Варшаву, но figurez-vous, madame, мой управляющий пишет, чтобы я приехал как можно скорее, так как представился случай заключить выгодную сделку, — речь идет о продаже части моих лесных угодий.

Когда граф говорил это, совесть, как докучливый цензор, шептала ему: «Врешь! Нет у тебя управляющего, а есть только жалкий эконом, а лес, которым ты владел когда-то, давно продан, сплавлен по реке в Кенигсберг». Но граф не слушал назойливый голос. Одна его рука небрежно лежала на подлокотнике, другой он играл цепочкой от часов, устремив на Регину один из своих самых пленительных взглядов.

— В каких краях расположены ваши владения, граф?

— Повсюду!

А совесть шептала: «Лжешь! Всего-то у тебя две деревеньки, и те неподалеку друг от друга!»

— Одно имение в В-ском уезде, в живописном месте.

«На песчаном косогоре!» — шептала совесть.

— Реки, озера, леса, — словом, целая панорама, а дом стоит на высокой горе…

«Не дом, а развалюха!», — шептала совесть.

— Да? — перебила Регина. — А я думала, что уезд В. низменный, и там нет гор.

— Si fait, si fait![131] Но в моем поместье есть горы. Оно досталось мне от матери, et mon grand-pére maternel[132], князь Л., приказал насыпать холмы и истратил на это миллионы! Да, миллионы! Есть у меня поместья и в М-ской губернии.

«Не поместье, а заложенная деревушка», — шептала совесть.

— Там картина иная: огромные до небес леса, в которых есть что-то зловещее, романтическое; пещеры, руины древних поселений, и посреди всего этого — замок с башнями, в котором мои предки принимали королей.

«От всего этого великолепия остался только флигель, где живет эконом», — шептала совесть.

— Должно быть там очень мрачно, — с легкой улыбкой отозвалась Регина.

— Вы правы, все это отдает moyen-age[133], и я со своим веселым нравом не очень-то люблю это мрачное уединение, mais, que voulez-vous[134], зато я получаю от поместья большой доход, — там гонят деготь.

«Уже давно, все до капли, перегнали», — шептала совесть.

— И недостатка в обществе вы тоже не испытываете? — спросила Регина, которой надоело слушать про графские богатства.

— Malheureusement, madame[135], вокруг много этой… мелкой шляхты. Но в В-ском уезде, неподалеку от меня, живет моя сестра, княгиня 3., шурин, граф В., тетушка, баронесса фон Н., и молодые князья Я., mes intimes amis[136]. Один из них год назад вернулся из Испании и привез мне приглашение, можно сказать требование, от тамошнего королевского двора, чтобы я явился в Эскуриал и представился моей кузине, ее величеству королеве Изабелле. Она доводится мне кузиной, потому что мой дядя граф Родерик В. несколько лет назад вступил в брак с племянницей королевы Изабеллы. Я непременно поехал бы в этом году в Мадрид, куда меня призывают столь дорогие и лестные узы, если бы князья Я. не упросили меня еще на год остаться в наших краях. У сестры живут две племянницы мужа, княжны 3., des charmantes personnes[137].

«Они показали тебе от ворот поворот, когда ты посватался», — напомнила совесть.

— На одну из них, кажется, имеет виды князь Я. Се serait un mariage très assorti[138]. Вот так мы и живем обособленным кружком.

«Они отреклись от тебя, потому что ты растратил свое состояние», — вновь заговорила совесть.

«Потому я и сватаюсь к нетитулованной дворянке», — честно признался граф.

Он действительно собирался посвататься и, как опытный стратег, решил завоевать сердце Регины при помощи трех атак. Первая атака: перечень богатств, вторая — знатная родня, а в конце — признание в любви. Две первые атаки закончились успешно; по мнению графа, Регина была ослеплена его богатством и родственными связями. Теперь оставалось признаться в любви и штурмом взять ее сердце.

— Все это, конечно, очень мило… — продолжал граф, — приятно располагать значительными средствами, принадлежать к знатному роду, который восходит к доисторическим временам, лестно вращаться в высших сферах. Однако…

Тут он принял романтическую позу: склонил голову, сдвинул брови и несколько минут многозначительно молчал. Потом, словно в отчаянии, тряхнул головой так, что волосы упали на лоб.

— Однако этого недостаточно, чтобы быть счастливым.

— Неужели, граф, вы несчастливы? — насмешливо спросила Регина, не поднимая глаз от рукоделия.

— О да, — тихим дрожащим голосом ответил граф, проведя по лбу рукой, на которой сверкал бриллиант, — да, я несчастлив… с недавних пор… Прежде я был свободен и спокоен… Ах! — Глубокий вздох приподнял его вышитое батистовое жабо.

— О, Боже мой! — воскликнула Регина с нескрываемой иронией, все так же внимательно рассматривая канву.

Графу показалось, что Регина сочувствует ему, и он воодушевился в предчувствии победы. Одно огорчало его: почему Ружинская не смотрит на него и не замечает, в каком романтическом беспорядке лежат его волосы.

«Она умная женщина, — подумал он, — надо говорить более возвышенно». И продолжал:

— Люди как странники, как ладьи на этой грешной земле… Когда светит солнце, — светло, а когда заходит, — темно…

— Не всегда, — давясь от смеха и по-прежнему не поднимая головы, отвечала Регина, — в полнолуние и после захода солнца — светло.

— Пани, порой на сердце мрак, как в пещере. Солнце закатится, и ни единой звездочки…

— Если нет звезд, можно свечу зажечь, — спокойно вымолвила Регина.

— Стоит вам только захотеть, солнце будет вечно светить мне!

— Разве я Иисус Навин! — рассмеялась Регина.

— Вы ангел! — все больше оживляясь, воскликнул молодой аристократ. — Жизнь моя в ваших руках… С первой минуты, с первого взгляда почувствовал я, что без вас мое существование подобно пустыне без воды, небу без солнца, подобно… весне без цветов… ночи без звезд, ах, розе без запаха. Вы богиня! Я приношу к вашим ногам богатство, знатное происхождение, связи, свое сердце и буду бесконечно счастлив, если вы согласитесь стать графиней В.

Граф произнес этот монолог дрожащим, прерывающимся от волнения голосом, волосы его совсем закрыли лоб. Кончив, он уперся одной рукой в подлокотник, а другой описал в воздухе полукруг и сделал такое движение, будто собирался упасть на колени.

Ружинская продолжала вышивать по канве, не поднимая головы. Когда граф кончил, она посмотрела на него и спокойно сказала:

— Если я вас правильно поняла, я отвечу вам коротко: со вчерашнего дня я невеста Стефана Равицкого.

Рука Графа Августа застыла в воздухе, он онемел и окаменел в нелепой позе с полусогнутым коленом где-то между креслом и полом. Рот его раскрылся от изумления, глаза округлились, а физиономия вытянулась.

Регина продолжала вышивать.

В эту минуту дверь отворилась, и в гостиную вошли Равицкий и Генрик.

Ружинская встала, прошла мимо графа, который уже успел принять величественную позу, и, с улыбкой кивнув брату, подала обе руки жениху.

— Мы заболтались со Стефаном, — сказал Генрик, — и немного опоздали, но надеюсь, ты простишь нас.

— Я всегда рада вас видеть. — Регина улыбалась и с нежностью глядела на серьезное, светившееся счастьем лицо инженера.

— Madame, jâi lhonneur de vous souhaiter le bon voyage[139], — выдавил из себя граф Август. — Bonjour, messieurs! — Он поклонился мужчинам и выбежал из комнаты.

— Граф, вы забыли шляпу! — закричал ему вслед Генрик.

— Mille graces, monsieur[140], — раздался в ответ голос графа, потом они услышали его быстрые шаги по улице.

— Почему этот великолепный потомок великих предков выбежал отсюда как ошпаренный? — спросил Генрик.

Регина усмехнулась.

— Сестричка!.. — шутливо погрозил ей молодой человек.

— Он сделал мне предложение. Но как!.. — она весело рассмеялась.

Равицкий взял ее руку и поднес к губам.

— В Варшаве я передам тебе, Стефан, сестру, а сам поеду в Полесье, — сказал, подходя к ним, Генрик.

Регина молча смотрела то на брата, то на жениха, потом одну руку протянула Равицкому, а другую положила на плечо Генрику.

— Генрик! Наконец наступило то, что ты мне предсказывал, — я счастлива!

— И всегда будешь счастлива! — убежденно прибавил Равицкий.

Золотые солнечные лучи играли вокруг них, стебли плюща, казалось, радостно кивали им, и вокруг было так радостно, будто сама природа ликовала вместе с ними.

Быстро миновав сад, граф Август скорее вбежал, чем вошел в гостиную к графине, и всем бросилось в глаза, что обычно невозмутимо спокойный граф не в своей тарелке.

— Qû avez-vous, comte?[141] — запищала из глубины своего кресла графиня.

— La grande, la grandissime nouvelle![142] — вскричал граф. — Я расскажу вам нечто удивительное. Une chose inouie![143] — Он упал на стул и, забыв о своем неизменном жесте, запустил руку с бриллиантовым перстнем в густую шевелюру.

— Что такое? Qu у a-t-il-donc?[144] — послышалось со всех сторон.

— Пани Ружинская, vous savez[145], эта пани Ружинская… cette grande dame qui se donnait des airs dine princesse[146], — с издевкой проговорил он. — Так вот…

— Eh bien[147], что же дальше? Не мучайте нас, граф! — хором отозвались дамы.

— Eh bien, пани Ружинская выходит замуж… mais cést une chose inouie[148]… выходит замуж за этого… инженера…

— За Равицкого? — вскричала графиня.

— Да, за этого ремесленника…

— Ах! Ах! Voila! Возможно ли? Impossible![149] — выкрикивали гости.

Вевюрский, который, когда вошел граф, как раз взял шляпу, чтобы идти к Регине, замер у клетки с попугаем, словно статуя, наряженная в визитку и темно-красный галстук.

— Le beau comte Auguste[150] получил гороховый венок, — шепнула соседке Клементина, — иначе с чего бы он стал так волноваться?

— Comtesse, votre flacon des seis![151] — закричала Констанция. Пану Квилинскому дурно!

В самом деле романтический юноша побледнел, как полотно, его сотрясала дрожь, глаза наполнились слезами, а лицо сморщилось, как у младенца.

— С est une messaliance, Ружинская происходит из знатного рода Тарновских, выходя за инженера, elle déroge… je ne sais vraiment où le monde s en va?[152] — процедила графиня.

— Признайтесь, граф, — шепнул на ухо графу Августу какой-то золотушный князек, — вы получили отказ? — Moi, mon cher? — высокомерно ответил аристократ, моментально приходя в себя. — Как? Чтобы я просил руки простой шляхтянки? Me crois-tu capable de faire une mésalliance?[153]

— Меня нисколько не удивляет нелепый поступок Ружинской, — объявила Клементина. — Какова жизнь — таков и итог. Авантюристка, разводка, вполне естественно, что она кончила мезальянсом.

— Кто бы женился на ней после всего, что было? — добавила одна из дам. — Nést-ce pas[154], мосье Вевюрский?

— Mais oui, — ответил Фрычо, придя в себя, — vous avez raison[155], эта дама чрезвычайно несимпатична…

Только два человека из всей компании молчали: Изабелла, которая сидела у открытого окна и, глядя в сад, вертела в руках розу, и доктор, — он стоял, опершись о камин, и с мрачно-ироническим видом слушал разговоры окружающих. Перед глазами Изабеллы стоял Тарновский — таким, каким она увидела его впервые на освещенном солнцем газоне, на который смотрела сейчас. Чьи-то черные глаза вытеснили из головы доктора терапию и патологию.

Ветреная кокетка, может, впервые в жизни подумала: «Эта штука, что зовется любовью, не всегда забавна, иногда она причиняет боль».

«Жалкая человеческая доля!.. — размышлял благоразумный доктор. — Бродишь по свету, заглядываешь людям в душу, ищешь истинное добро и красоту, наконец находишь, а насмешница судьба говорит тебе: «Ступай с Богом! Красота не для тебя! Жалкая человеческая доля!..»

* * *

На следующее утро шестиконная карета Ружинской в клубах дорожной пыли исчезла из глаз отдыхающих в Д., а спустя несколько дней уехал и Равицкий. Оставшееся общество долго еще судачило об уехавших, гадая и высказывая различные предположения.

Человеческая жизнь подобна драме, сыгранной перед многочисленными зрителями. Упал занавес, исчезли за кулисами актеры, а зал еще долго оглашают рукоплескания или свист недовольных. Наконец гаснет свет, зрители расходятся, и каждый поглощенный собственной житейской драмой забывает о виденном спектакле, и… finita la commedia[156].

1867

Примечания

1

Увы, горе тому, кто любит только тела, формы, видимость. Старайтесь любить души. — Виктор Гюго. Отверженные (фр.).

2

Она, должно быть, прелестная молодая женщина. (фр.).

3

Боже мой! (фр.).

4

Но дорогой, мой, ты доводишь до отчаяния своим. (фр.).

5

Дай Бог (фр.).

6

Все это как-то подозрительно (фр.).

7

Честное слово!.. (фр.).

8

Всего доброго, дорогой! (фр.).

9

С гаком (фр.).

10

Здравствуйте (фр.).

11

Как для молодой девушки (фр.).

12

Представьте, графиня (фр.).

13

Боже мой, дорогая госпожа (фр.).

14

В варварской стране (фр.).

15

Кстати (фр.).

16

Слава Богу (фр.).

17

Ремесленники (фр.).

18

Безукоризненно (фр.).

19

Что-то чрезвычайно изысканное (фр.).

20

Кажется (фр.).

21

Конечно! (фр.).

22

Прекрасную Францию (фр.).

23

Хочешь не хочешь (фр.).

24

Чтобы поддержать свое положение (фр.).

25

Прекрасной репутацией (фр.).

26

Друг поляков (фр.).

27

Знаменитостями (фр.).

28

Он красивый мужчина (фр.).

29

Но, графиня (фр.).

30

В нем есть что-то (фр.).

31

Венок из гороховой соломы — символ отказа сватающемуся.

32

И чуть приподнять кончик вашей ленты (фр.).

33

Никто лучше мосье Вевюрского не разбирается в деталях (фр.).

34

Я к вашим услугам (фр.).

35

Да, конечно… не шире, чем эта (фр.).

36

О Боже, дорогой доктор (фр.).

37

Если бы это было возможно… я была бы вам бесконечно обязана (фр.).

38

Ну, что там такое? (фр.).

39

Весьма приличный человек (фр.).

40

До чего красив этот господин (фр.).

41

А другой? (фр.).

42

Настоящий аристократ (фр.).

43

Кого я вижу! (фр.)

44

Минутку (фр.).

45

Мадам, имею честь приветствовать вас!.. (фр.).

46

Вы будете, сударыня, первой звездой (фр.).

47

К нам (фр.).

48

Много хорошего (фр.).

49

Не двоюродный ли он вам брат (фр.).

50

Быть может, муж? (фр.).

51

Окажите мне дружескую услугу (фр.).

52

С вашей стороны (фр.).

53

По милости Божьей (фр.).

54

Ремесленники (фр.).

55

На положении вдовца (фр.).

56

Благоволите простить за смелость (фр.).

57

Это красивый мужчина (фр.).

58

Граф Август и впрямь величествен (фр.). (Игра слов: по-французски «augeste» — «величественный» и имя собственное.)

59

Поддерживать достойным образом свое высокое положение в обществе (фр.).

60

Фредро Александр (1793–1876) — выдающийся польский драматург.

61

Вроде варварского нашествия (фр.).

62

И что вы божественно поете (фр.).

63

Извините, мадам! (фр.).

64

Я очень тороплюсь (фр.).

65

Добрый день, сударь (фр.).

66

Это относится и к вам (фр.).

67

Не отговаривайтесь этим (фр.).

68

Я полагаю, там будет много народу (фр.).

69

Вы всех избегаете или что у вас на сердце траур. Прощайте, злодей! (фр.).

70

Вы жестоки! (фр.).

71

Неужели ему не повезло и он вам не нравится? (фр.).

72

Довольно страшно, честное слово! (фр.).

73

Что вы хотите? Он ограничен в средствах. Но я немного знаю его мать (фр.).

74

Я, право, не знаю (фр.).

75

Какие изысканные манеры! (фр.).

76

Скажите наконец! (фр.).

77

Он выглядит как аристократ!.. (фр.).

78

Посмотрите, Констанция (фр.).

79

Что господин Равицкий не молод? (фр.).

80

Какое это имеет значение (фр.).

81

Возможно ли! Боже мой! (фр.).

82

Вашу руку, господин (фр.).

83

Прелестно, изумительно! (фр.).

84

Боже мой! Вы поете, как ангел! (фр.).

85

Позвольте предложить вам руку (фр.).

86

Бог знает (фр.).

87

Бьюсь об заклад (фр.).

88

Согласитесь (фр.).

89

Вполне на своем месте (фр.).

90

Чтобы у нее были развязаны руки (фр.).

91

Какое прошлое у этой женщины? (фр.).

92

Мне кажется, что оно не слишком привлекательно (фр.).

93

Ты дурак! (фр.).

94

Бледно-розового (фр.).

95

Что это за шутка? (фр.).

96

Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя (лат.).

97

Покойся с миром (лат.).

98

Кохановский Я. Трены, VII. (Перев. Д. Самойлова.)

99

Господи, помилуй (греч.).

100

Рассчитывай на самого себя (фр.).

101

Дама в черном (фр.).

102

Ничего подобного! (фр.).

103

Я ничего об этом не знаю (фр.).

104

Возможно ли это! (фр.).

105

Надо действовать немедленно (фр.).

106

Приветствую вас, сударыня! (фр.).

107

Три да три — шесть, и сорок — сорок шесть!.. (нем.).

108

Два рубля и тридцать копеек (искаж. нем.).

109

О, чудный Лотарингский край! (фр.).

110

Нет лучше вина, чем венгерское (лат.).

111

Господа! (нем.).

112

Вперед, братья! (фр.).

113

Прекрасное было время (фр.).

114

Известные книгоиздатели и книгопродавцы.

115

Умань в XVII в. была важным укрепленным пунктом Украины; не раз подвергалась разорению во время турецких набегов и борьбы Запорожской Сечи с польской шляхтой.

116

Счастье в браке состоит в совершенном взаимопонимании двух душ (Бальзак) (фр.).

117

Моя дорогая (фр.).

118

Он посредственный собеседник, но непревзойденный танцор (фр.).

119

Честное слово! (фр.).

120

До безумия (фр.).

121

Он все-таки кретин (фр.).

122

Безделье (ит.).

123

Подобных людей (фр.).

124

До свидания (фр.).

125

Словацкий Ю. Путешествие из Неаполя к Святым местам. Песня первая, строфа 47. (Пер. А. Гатова.)

126

Это непостижимо! (фр.).

127

Плаксивым (фр.).

128

Цветочным одеколоном (фр.).

129

Разве не похож я на херувима? (фр.).

130

Так будет приличнее (фр.).

131

Конечно, конечно! (фр.).

132

Мой дедушка с материнской стороны (фр.).

133

Средневековьем (фр.).

134

Но, что поделаешь (фр.).

135

К несчастью, мадам (фр.).

136

Мои ближайшие друзья (фр.).

137

Очаровательные особы (фр.).

138

Это будет прекрасный брак (фр.).

139

Мадам, имею честь пожелать вам доброго пути (фр.).

140

Тысяча благодарностей, господа (фр.).

141

Что с вами, граф? (фр.).

142

Грандиозная, величайшая новость! (фр.).

143

Неслыханная вещь! (фр.).

144

Что случилось? (фр.).

145

Вы знаете (фр.).

146

Эта важная дама, которая строила из себя принцессу (фр.).

147

Ну, хорошо (фр.).

148

Это нечто неслыханное… (фр.).

149

Непостижимо! (фр.).

150

Красавец граф Август (фр.).

151

Графиня, флакон с нюхательной солью! (фр.).

152

Это мезальянс… Она теряет право на дворянство… куда идет мир? (фр.).

153

Вы считаете, что я способен пойти на мезальянс? (фр.).

154

Не так ли? (фр.).

155

Да, вы правы (фр.).

156

Комедия окончена (ит.).

Content

Элиза Ожешко
Последняя любовь

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Примечания