Леена Лехтолайнен

Лев правосудия

Маппи, Вале и Ники

1

В Тоскане рысь не водится. Хотя на юге области, среди холмов, дикие лесные кошки еще встречаются. Следуя из Флоренции в юго-западном направлении на взятом напрокат сером автомобиле, я не заметила никаких живых существ, кроме ласточек и голубей, — с обочин проселочных дорог в окна машины летел их оживленный щебет и ласковое воркование.

Монтемасси был виден издалека. Поселение располагалось на высоте триста метров над уровнем моря. Замок выглядел столь же сурово, как и на фреске Симоне Мартини, на которой изображен кондотьер Гвидориччо, въезжающий в город на лошади. Высокой узкой северной башни уже не было, а крыша и стены центральной части замка обрушились.

Дорога, ведущая к поселку при крепости, стала круче, и пришлось переключить скорость на вторую передачу. Раньше я никогда не бывала в Италии, но за время жизни в Нью-Йорке частенько бродила по местной Маленькой Италии; тогда я выучила немного итальянских слов, в основном из гастрономической области, и теперь прокручивала их в памяти. А в Академии частной охраны в Куинсе однокурсник-итальянец, в свою очередь, научил меня нескольким полезным ругательствам.

Давида я не видела уже почти полгода. В прошлый раз мы встречались поздней осенью в Киле, куда он приплыл на яхте из Испании. Кроме меня, лишь два-три доверенных лица в Европоле знали, что он не погиб во время взрыва в Балтийском море. Также этими сведениями обладали старший констебль Национального бюро расследований Теппо Лайтио и несколько финских политиков, которым имя Давида ни о чем не говорило. Однако утечка информации все же произошла. Прежнее укрытие Давида в окрестностях Севильи стало небезопасным, и ему пришлось уехать.

Сам Давид не имел представления о том, кто может искать его. Мы оба понимали, что за нами следят, и привыкли наблюдать за окружающими, угадывать скрывающееся за масками, замечать оказавшиеся не на своих местах предметы. Между тем тот, кто выслеживал Давида, вовсе не старался скрыть свое присутствие. На тропинке, ведущей к домику Давида, по ночам появлялись следы, а однажды, пока мы были на прогулке, кто-то разбил окно на кухне. Давид получал странные телефонные звонки — несмотря на то что неоднократно менял номер. Преследователь хотел испугать его, заставить суетиться и наделать ошибок.

Когда Давид попросил меня уехать в Финляндию, мы бурно поспорили. Мне и правда нужно было устроить там дела, но я планировала лишь ненадолго заглянуть домой и сразу вернуться в Испанию. У меня успели закончиться деньги, но их можно было раздобыть, продав кое-какую собственность. С работы в службе безопасности аэропорта я уволилась без предварительного предупреждения, о пособии по безработице ничего не было известно: ведь я целые месяцы бездельничала на юге Испании, вместо того чтобы посещать чиновников на бирже труда.

Вернувшись в Финляндию, я все же устроилась обратно в аэропорт. В службе безопасности постоянно не хватало персонала. Неделя в Киле стала лишь кратким светлым эпизодом, после которого навалилась еще более невыносимая тоска. Меня дико раздражало, что мое настроение зависит от возможности поддерживать связь с Давидом. Контакты наши были нерегулярными, его электронная почта и телефонные номера часто менялись, и бывало, что я не получала от него вестей целыми неделями. Рассудок много раз подсказывал, что Давида лучше забыть, но сердце никак не могло с этим согласиться.

Но наконец Давид нашел, по-видимому, безопасное место и решился пригласить меня к себе. На юге Тосканы много иностранцев, так что одинокий шведский турист не будет особенно бросаться в глаза. При переездах из одной страны в другую Давид пользовался шведским паспортом, в котором стояло итальянско-шведское имя Даниэль Ланотте. Фамилия, по-моему, отличная, а вот имя слишком смелое — ведь это его настоящее второе имя. Но Давид отмел мои сомнения: дескать, в мире полно Даниэлей, и как раз сейчас это имя везде ассоциируется со шведской королевской семьей.[1]

Я знала о дерзкой вылазке Давида из Киля в Тарту к своей семье. Вскоре после этого я стала получать от него много сообщений из разных стран: Польши, Франции, южной Германии. Давид пытался оторваться от своего преследователя и верил, что это ему наконец удалось. Кто его враги, он мне не говорил: чем меньше я знала, тем меньшей опасности подвергалась.

Поселок Монтемасси Давид выбрал случайно. Не знаю, где он познакомился с братом Джанни, монахом располагающегося поблизости монастыря Сан-Антимо, но с его помощью Давид нашел жилье буквально в двух шагах от замка. Все четыре квартиры в доме пустовали: их уже давно пытались продать, но торговля недвижимостью в Тоскане переживала не лучшие времена.

Брат Джанни был знаком с агентом по недвижимости и уговорил его сдать Давиду квартиру.

— В монастыре мне не стоит оставаться, — заявил Давид. — Его посещает слишком много людей. Кроме того, это слишком очевидное укрытие. Я намереваюсь изобразить полушведа, который разбогател на биржевых акциях и мечтает о карьере писателя. Якобы он сбежал в тепло Италии от зимнего ненастья и слякоти у себя на родине.

Давид предупреждал меня, что после нашей недолгой встречи в портовой гостинице Киля его внешность изменилась. Тем не менее я сначала не узнала мужчину, прислонившегося к каменной стене на центральной площади Монтемасси. Свой рост Давид, конечно, скрыть не мог, зато начал сутулиться. За время болезни его мускулатура потеряла в объеме, и сутулость состарила его на несколько лет. На нем снова был тот парик с черными кудрями, в котором он встретил меня однажды в вестибюле гостиницы «Торни», на лице появились тонкая полоска усов и смешная бородка клинышком. Темно-синий шерстяной свитер и серые джинсы на нем болтались. На тыльной стороне ладоней Давида я, к своему удивлению, заметила поросль черных волос. Глаза его были скрыты солнечными очками.

Все же не было сомнений, что этот двухметровый худой чужеземец и есть Давид. Я остановила машину на краю площади и вышла размять ноги. Мои волосы немного отросли, и я завязала их в два коротких хвостика, но в целом не изменилась. Платье в цветочек смотрелось на мне довольно нелепо, зато прекрасно соответствовало образу туристки, приехавшей по весне в Тоскану в надежде погреться под ласковым апрельским солнышком. С видом праздного любопытства я стала разглядывать уродливый современный памятник из бронзы, который был здесь явно не на месте, затем подошла к информационному стенду с планом замка.

Я прибыла в страну по собственному паспорту, да и зачем мне поддельные документы? Как специалист по безопасности, я не была связана ни с какими официальными организациями и по-прежнему состояла на службе в АО «Airpro». Еще раньше я работала телохранителем у частных лиц, но решила оставить это занятие: одна из моих работодательниц была убита сразу после того, как я уволилась, а вторая, несмотря на все мои предостережения, попала в руки бандитов. Меня вполне устраивала работа по сменам, где не случалось ничего ужаснее, чем припадки гнева ВИП-туристов. А знакомство с Давидом привносило в жизнь чувство опасности.

— Buongiorno, signora![2] — услышала я знакомый голос Давида.

Он подошел ко мне, продолжая говорить по-итальянски, но я поняла лишь некоторые фразы. Я спросила, знает ли он английский; он ответил утвердительно, и мы перешли на этот язык. У нас был уговор притвориться, будто мы незнакомы, но сразу почувствовали взаимный интерес. Финская туристка попросила местного жителя показать ей замок, и, как в слащавых романтических историях из второсортных фильмов, под ясным небом Тосканы вспыхнула любовь с первого взгляда. Если те, кто следует за Давидом по пятам, будут проверять мое прошлое, они выяснят, что я не слишком забочусь о своей репутации. Когда мне хотелось отправиться с кем-нибудь в постель, я так и делала. А иногда — если и не хотелось.

Мы прекрасно понимали, что коль за мной установлена слежка с целью обнаружить Давида, то даже самая тщательная маскировка не защитит его от разоблачения. Тем не менее я решила рискнуть: меня так тянуло к Давиду, что ради него я бы поехала и в гораздо более труднодоступное место, чем этот маленький старинный городок в Тоскане.

У Давида был новый лосьон для бритья, однако его собственный запах пробивался сквозь аромат парфюмерии. Он спросил, откуда я приехала. Я отвечала, как случайная туристка. Мы стали не спеша подниматься к замку. Черная кошка мирно спала на крылечке дома с синей дверью, издалека доносилось рычание трактора, работающего в поле. Перевалило за полдень, и все вокруг выглядело так, словно в этом городке нет никого, кроме нас.

В замке Монтемасси уцелели две башни. На руинах между ними буйствовала растительность: дерево с меня ростом, напоминающее мальву, необычного вида клевер, маки и какой-то губоцветный, чей темно-пурпурный цвет привел бы в восторг дядю Яри. Мой дядя увлекался ботаникой, хотя и не считал это занятие подходящим для настоящего мужчины. В свое время я выучила названия растений и их классификацию, что удивительно, без всякой зубрежки. Любая информация может оказаться полезной и даже спасти от смертельной опасности.

В младших классах мальчишки как-то попытались скормить мне волчьи ягоды, но я знала, что они ядовиты. Жаловаться учителю я не стала, зато еще некоторое время носила с собой в носовом платке несколько ягод, планируя подмешать в брусничный мусс этим мерзавцам.

Из крепости открывался обзор во все стороны. На юге до самого моря расстилалась равнина. Внизу, в деревне, по-прежнему не было никакого движения, за исключением дворняги, несущей в зубах подозрительного вида кусок мяса. Странным казалось говорить с Давидом по-английски, но это было наиболее разумным. Раньше нашим общим языком являлся шведский, и лишь после исчезновения Давида я узнала, что он также немного владеет финским. Несмотря на все, что нас связывало, Давид хранил от меня немало секретов. Испанский язык он освоил легко, его итальянский сейчас тоже казался свободным. Возможно, для него знание языков было своеобразной страховкой в мире, где постоянно можешь оказаться застигнутым врасплох.

Мы разыгрывали знакомство. Я старалась рассказывать о себе со всей возможной правдоподобностью: живу в Хельсинки, снимаю жилье у тетушки Воутилайнен и работаю в службе безопасности аэропорта Хельсинки-Вантаа. Не замужем, нет ни детей, ни домашних питомцев. Давид во время нашей беседы придерживался придуманной легенды: он сын итальянца и финской шведки, бо́льшую часть жизни прожил в Швеции, а после получения небольшого наследства уехал в Тоскану осуществить заветную мечту своей жизни — написать роман. Даниэль Ланотте рассказывал об этом, немного смущаясь.

— Боюсь, это звучит немного банально. Можно подумать, работа над книгой будет продвигаться здесь легче, чем в Соллентуне или Смоланде. Но пейзажи здесь, конечно, вне всякого сравнения. Не хотите взглянуть, какой вид открывается из окна моей рабочей каморки? Я мог бы предложить вам также чашечку кофе. Эспрессо подойдет?

Давид ловко подвел разговор к этой традиционной реплике, позволяющей продолжить знакомство в более интимной обстановке. Все выглядело так, словно местный волокита охмуряет заезжую блондинку. Я согласилась. Квартира Давида была всего в нескольких десятках метров от замка, вниз по склону. Оттуда открывался потрясающий вид. Беспрепятственный обзор к тому же позволял Давиду контролировать идущий с юга и востока транспорт.

Когда мы вошли в дом, Давид спросил меня, говорю ли я по-шведски. Я кивнула, и он перешел на шведский.

— Тут должно быть безопасно. Я проверяю квартиру каждый день и пока еще не находил подслушивающих устройств. Однако, думаю, говорить по-шведски не так рискованно, как по-английски. Его понимает гораздо меньше людей. Не слышал, чтобы кто-нибудь в этом поселке говорил по-шведски, а в Роккастраде слышал шведскую речь всего раз и быстро перешел на другую сторону улицы. В Сан-Антимо мне встретилась группа туристов из Сконе, южной провинции Швеции, но это были безобидные пенсионеры.

— Ты же знаешь, что нет безобидных компаний. Группа пенсионеров — отличное прикрытие для врага. Но почему ты боишься шведов? Подозреваешь, что именно они идут по твоему следу? Почему?

Давид подошел ближе. За все это время он еще ни разу не притронулся ко мне, а я к нему. В Киле, едва попав в каюту яхты, мы уже были в объятиях друг друга. А сейчас между нами чувствовалась некая стена — прозрачная, но тем не менее непреодолимая.

— Я не знаю, кто мне угрожает, поэтому не могу ничего тебе ответить. Возможно, за этим стоит кто-то из наследничков Васильева, разозленный тем, что радиоактивный изотоп стронций-девяносто угодил в чужие руки. Возможно, Иван Гезолиан, который передал это вещество Васильеву. Может, они ищут изотоп, а вовсе не меня.

Давид не рассказывал мне о судьбе изотопа. Когда в начале прошлой зимы я услышала, что мой друг остался в живых, ничто иное меня не волновало. Лишь после возвращения из Испании я заметила, что Давид многое от меня скрыл. С тех пор прошел год, а обстоятельства так и не прояснились.

— Ты просто должна доверять мне. Давай не будем портить эти короткие мгновения, когда мы вместе. Здесь я временно в безопасности, ты тоже.

Давид притянул меня к себе, и я позволила это, вновь забыв здравый смысл и осторожность. Мне вдруг стало все равно. Усы и борода щекотали, жесткие черные волосы казались на ощупь чужими, но его объятия были такими же, как и прежде, поцелуи знакомо требовательными, хотелось прижаться к его теплому похудевшему телу и никуда не уходить.

Шли беззаботные дни первой половины апреля. Фруктовые деревья стояли в цвету, все вокруг зеленело. Временами солнце припекало так, что можно было прогуливаться в футболках. А на вершине Монте-Амиаты еще лежал снег, позволяя покататься на лыжах.

Мы ездили из одной маленькой деревушки в другую, гуляли по холмам, целовались в пустующих церквях и изумлялись современным скульптурам в парках. Я была счастлива, но меня не покидало ощущение, что все это происходит не наяву: словно я угодила в срежиссированный Давидом фильм, о сюжете которого с точностью могла сказать лишь одно — в любой момент возможны любые неожиданности.

В комнате Давида было два запертых ящичка, ключи от которых мне нигде не удавалось найти, хотя я усердно искала их в те редкие моменты, когда оставалась одна. Давид наверняка знал, что я так поступаю, и старался проводить со мной как можно больше времени.

Я прожила в Монтемасси уже пару недель, и вот однажды Давиду позвонили. Мы ужинали, Давид приготовил на первое только что собранные артишоки, и в наших тарелках лежали темно-фиолетовые листья.

— Pronto![3] — по-итальянски произнес он в трубку, затем перешел на английский. — Да, это Даниэль Ланотте. Кто говорит?

Он поднялся из-за стола и прошел из кухни в гостиную. Я слышала, что он снова спрашивает, кто говорит. Затем разговор явно прервался.

— Черт! — на чистом финском языке сказал Давид.

В его глазах промелькнуло странное выражение: мне показалось, я уловила проблеск страха. Когда телефон зазвонил снова, Давид спросил по-английски:

— Что за шутки? Кто это?

Я поднялась из-за стола и выбросила недоеденный артишок в помойку. Основное блюдо, ризотто с лимоном, побулькивало на плите. Я помешала его, не зная, чем еще себя занять. Давид не мог выйти поговорить на улицу, но явно хотел находиться как можно дальше от меня. Слышно было, как он зашел в спальню и закрыл за собой толстую деревянную дверь. Звуки речи сразу же стали тише.

Черт, подумала и я. Но ведь Давид был моим любовником, а не клиентом, чью безопасность я обеспечивала. Я могла бы настоять на своем присутствии при телефонном разговоре клиента, хотя по опыту знала, что это не всегда удается. Попробовала ризотто, которое было горьковато-сливочным, добавила из мельницы белого перца. По-итальянски мельница для перца называется «tappomachina» — помню, в магазине это меня позабавило, потому что по-фински это означает «орудие убийства».

Давид говорил не долго.

— Кто это был? — спросила я, когда он вернулся на кухню.

— Мой прежний босс из Европола. Ничего особенного, просто еженедельный контрольный звонок, чтобы убедиться, что я по-прежнему в безопасности.

— Почему же ты чертыхнулся?

— Потому что он прервал наш ужин, cara.[4]

Давид улыбнулся, но только губами. В глазах снова появилось непонятное выражение, и он избегал моего взгляда. Давид снял ризотто с плиты и стал натирать в него пекорино. Его сильные руки уверенно управлялись с теркой.

Руки убийцы, подумалось мне. Я нервно отхлебнула местного вина, после артишоков оно казалось слишком кислым. Еще одна ложь, или, по крайней мере, дело, о котором я не должна знать. Давид не хотел рассказывать о той ночи, когда взорвал яхту «I believe» и стащил изотоп Sr-90.

— Это не такое дело, которое хочется вспоминать. — Вот единственный ответ, который я получила. — Я убил четверых, и здесь нечем гордиться. Однако мне приходится с этим жить.

В Испании он как-то описывал свои долгие скитания по волнам и ледяной холод, постепенно охватывающий тело, несмотря на спасательный костюм. Однажды, выпив почти полбутылки бренди, он сказал, что у четверых погибших в общей сложности были сотни родственников и друзей, которые остались горевать по ним. Покойники, конечно же, сами выбрали свой образ жизни, но вряд ли это послужило утешением для их близких.

Съев ризотто, мы отправились на вечернюю прогулку. На улице мы перешли на английский и стали обсуждать завтрашнюю поездку в Сиену. Давид предложил проснуться пораньше и собрать вещи, которые могут понадобиться, если мы там заночуем. Разгар туристического сезона был еще впереди, так что заранее бронировать места в отеле было не обязательно. Давид хотел показать мне фреску Симоне Мартини с изображением Монтемасси, которая находилась в ратуше.

— Я не столь хорошо знаю историю, чтобы понять, был ли захват Монтемасси героическим поступком Гвидориччо либо, напротив, злодейским. Может, это зависит от историка, — сказал Давид, когда мы стояли в крепости и смотрели на молодой месяц, бросающий мягкие блики света в долину внизу.

Вдоль стены ползла черная кошка. Вдруг она остановилась и заурчала. К ней присоединились еще две кошки, рыжевато-пестрая и серо-полосатая. Они явно хорошо знали друг друга. Вот бы у людей было все так просто: обнюхаешь друг дружку, и понятно, кто перед тобой — старый знакомый, заслуживающий доверия, или тот, от кого стоит держаться подальше. Серая кошка зашипела на черную, та угрожающе заворчала в ответ, и моя прекрасная кошачья теория рассыпалась, как семена цветка, упавшие мне в руку.

В темноте мы шли, тесно прижавшись друг к другу. Все запахи сейчас чувствовались сильнее, чем при свете дня, предметы казались тяжелыми и основательными. Давид прижал меня к стене южной башни и поцеловал. Его руки касались моей шеи, с легкостью охватывая ее. Местные жители видели светловолосую финскую туристку в обществе господина Ланотте, и вряд ли потом в крепости обнаружится ее труп. Интересно, с чего это подобная мысль пришла мне в голову?

Когда мы вернулись домой, Давид сказал, что пора ложиться. Мне спать совсем не хотелось, слишком неспокойным было настроение. Я бодрствовала возле Давида чуть не до рассвета, так и не решившись принять снотворное. После таблеток я была бы слишком вялой, чтобы ехать в Сиену по дороге, осложненной ремонтными работами и объездными путями.

Помню, что, когда в последний раз посмотрела на часы, было шесть минут четвертого.

В семь я проснулась оттого, что с меня сползло одеяло. Издали доносились переливчатые петушиные крики. Давид уже встал — его половина кровати была пуста. Я принюхалась в предвкушении: готова ли уже первая чашка эспрессо? Но в воздухе ощущался лишь запах нового лосьона для бритья, словно его только что распылили в воздухе.

Я натянула халат и пошла на кухню. Там никого не было. Кофеваркой не пользовались — я убедилась в этом, пощупав ее холодный бок. Может, Давид в туалете или отправился купить свежего хлеба? Мои веки были такими тяжелыми, что глаза не хотели открываться. Я умылась на кухне ледяной водой из-под крана. В туалете тоже никого не оказалось.

У Давида не было машины, только скутер, на котором он время от времени ездил в Роккастраду или в Паганико. Скутер по-прежнему стоял во дворе, следовательно Давид находился где-то поблизости. Я вернулась в спальню. Одежда Давида висела в шкафу. Вчера вечером он, раздеваясь, кинул на стул джинсы, синюю рубашку, носки и трусы — сейчас их не было. Отсутствовали также коричневые кожаные туфли и куртка.

Скорее всего, Давид пошел за хлебом.

Когда к восьми часам он не объявился, я попыталась позвонить ему. Кто-то сразу ответил по-итальянски, и мне не пришлось особенно гадать, чтобы понять слова автоответчика: «Абонент временно недоступен». Не было слышно сигнала его телефона и в квартире. Бумажник Давид обычно хранил в нагрудном кармане кожаной куртки, и его тоже нигде не было.

Все утро я провела в ожидании, каждые десять минут звонила на номер Давида, но все напрасно. Потом зашла проверить, на месте ли моя машина. Вчерашняя черная кошка сидела на капоте. Я была совершенно уверена: она видела, как Давид уходит.

Когда церковный колокол пробил полдень, я начала понимать: что-то явно пошло не по плану. Вернется ли Давид вообще? Он не доверял мне, поэтому я не буду особенно дорожить неприкосновенностью его частной жизни. И первым делом взломаю запертые ящики.

2

Комод был массивный, из старого, возможно, красного дерева. Из четырех ящиков два нижних были не заперты. Я раскладывала там белье и знала, что в одном носки, а в другом трусы. На первый взгляд казалось, что все в сохранности. Если Давид и брал смену белья, то не больше одной. Привезенные мной носки с узором в виде рыси, фанатские изделия хоккейной команды, были на месте. Я купила их, разумеется, из-за рисунка, а не из любви к хоккею.

Два верхних ящика закрывались на старый замок, к ним подошел бы ключ длиной чуть менее десяти сантиметров. Я попыталась прощупать устройство замка, однако в скважину пролез только кончик мизинца. Я принесла из кухни тонкую ложку и сунула черенок в отверстие. Поводив им влево-вправо, определила, что, очевидно, механизм был рассчитан на ключ с двумя бородками. До этого я дважды в отсутствие Давида пыталась найти ключ, правда, делала это в спешке и не знала в точности, как он должен выглядеть. Сейчас у меня было время искать систематически, хотя, конечно, Давид мог забрать его с собой. Впрочем, благодаря изобретению топора и пилы комод можно открыть и без ключа, но мне было жалко красивую вещь.

Я изучила шкаф с одеждой Давида, прощупала все карманы и заглянула внутрь ботинок. В кармане прогулочной куртки нашлись неиспользованный патрон от охотничьего ружья и чек из ресторана. Давид неплохо попировал в Паганико за неделю до моего приезда: согласно чеку, ужин состоял из пяти блюд. Он был не один: в заказе значились по две порции антипасто — закуски с мясом и овощами, первого и второго, и к тому же за ужином было выпито полтора графина вина и пять порций кофе и ликеров. Судя по всему, антипасто в этом ресторане являлось фирменным блюдом, оно стоило дороже обычного. Давид — крупный мужчина, но вряд ли он смог съесть все это сам. Об этом ужине он мне не рассказывал и в тот ресторан меня не водил. В принципе, его сотрапезником мог оказаться хозяин съемной квартиры, который пришел проверить состояние жилища, но едва ли все так просто.

Посуды на кухне было мало, лишь самое необходимое. Ни в кастрюле для спаржи, ни внутри терки для сыра ключа не оказалось. Я часто прятала ключи от моего ящика с оружием в пакетик с мюсли или в упаковку с гигиеническими прокладками, подобные места казались мне вполне надежными. Предположив, что Давид мог придерживаться той же логики, я исследовала немногие упаковки с продуктами в шкафчике, но ключ не нашелся ни в коробке с тальятелле, ни в пакете с кофе. Я присела за кухонный стол и принялась себя убеждать, что ключа мне не найти: скорее всего, Давид забрал его с собой.

Давид тщательно заботился о том, чтобы пожитки в комнате не могли рассказать о нем ничего. Набор личных вещей состоял из одежды, гигиенических средств, бритвы да пары книг, которые могли принадлежать кому угодно. Именно поэтому запертые ящики пробудили мое любопытство, хотя я понимала, что там может и не оказаться ничего особенного. Не был же Давид настолько глуп, чтобы оставить что-то действительно важное в ящиках, которые без труда можно взломать?

Я возвратилась к комоду, отодвинула его от стены и повернула к себе задней стенкой. Затем вытащила два незапертых ящика, чтобы уменьшить общий вес. Наклонив комод, я услышала стук каких-то предметов, которые перекатывались в ящике: в нижнем было что-то маленькое и тяжелое, судя по стуку, металлическое. Скорее всего, просто нож, ничего серьезного. Из верхнего ящика слышался только легкий шелест: определенно, там находились бумаги.

Я осмотрела дно комода. Покойный дядя Яри, у которого я жила с четырех лет до получения аттестата зрелости, был по профессии плотником и не раз изготавливал мебель. Он научил меня пользоваться столярными инструментами. Стыки между стенками комода были сделаны аккуратно, но со временем дерево стало менее прочным. Получится ли у меня при помощи тонкого ножа раздвинуть стык так, чтобы извлечь содержимое? Думаю, да. Я даже сумела бы после этого вновь соединить швы с помощью клея, но едва ли получится полностью скрыть свое вторжение. Хотя это все же лучший вариант, чем разрубить комод топором.

Поискав в доме подходящее лезвие, я не нашла ничего лучше, чем мой маленький финский нож, который всегда вожу с собой. Хлебный нож был зубчатым и, следовательно, не годился для этой задачи. Я попыталась работать финкой, но ее лезвие было слишком коротким и чересчур толстым у основания. Лучше всего сгодился бы тонкий напильник. В автомобиле, который я взяла напрокат, имелся маленький ящик с рабочим инструментом, там были только отвертка и домкрат. Ближайший магазин скобяных изделий, вероятно, находился в Роккастраде, но у меня не было ни малейшего представления о том, во сколько он закрывается. Я еще некоторое время провозилась с ножом, но в пять часов почувствовала, что сильно проголодалась: ведь после завтрака я ничего не ела. В холодильнике остались только помидор, кусок сыра и несколько апельсинов: собираясь в Сиену, мы не стали пополнять запасы продовольствия. Я съела пару апельсинов и пошла в душ. До ресторана «Трюфель» было примерно полчаса езды. Возможно, там мне смогут рассказать, кто тогда ужинал с Давидом.

Кроме черных джинсов, я надела тунику в черно-серую полоску, кожаный жакет и теннисные туфли. Никакой туши для ресниц — мне следует выглядеть как человек, у которого не было времени прихорашиваться. Женщина, не уверенная в силе своего очарования, — пожалуй, именно такая в отчаянии отправилась бы по следу своего курортного романа.

Ключ от квартиры торчал из скважины с внутренней стороны. Запирая входную дверь, я состроила рожу синему льву, нарисованному на бирке с номером. Этот ключ, во всяком случае, к комоду не подошел бы. Давиду выдали только один комплект ключей, и если бы я взяла их с собой, ему было бы не попасть внутрь. На склоне пестрели ирисы, с цветущих яблонь облетали лепестки. В крепости ворковали голуби, будто насмехаясь надо мной.

Извилистая дорога из Монтемасси в Паганико вела вниз, на равнину, я то и дело давала машине катиться по инерции. Листья на деревьях еще полностью не раскрылись, их тона варьировались от светло-зеленого до насыщенного глубокого оттенка зелени. Виноград на крутых склонах пустил молодые побеги, а на солнечных местах успели зацвести первые розы. Мост через речушку, которую пришлось переехать, был таким низким, что во время разлива рек вы рисковали очутиться в воде. Я пропустила медленно трусящую по дороге беременную собаку и двух куриц. В каждом дворе держали животных, по меньшей мере пса и нескольких кошек, и кур с петухом, обеспечивающих хозяйство свежими яйцами. Однажды летом дядя Яри взял домой на Хевосенперсет трех кур и петуха, но наш курятник был как-то неудачно построен. Сначала пропала курица, потом петух. Тогда в округе промышляла лиса, так нам сказал наш сосед Матти Хаккарайнен. Оставшиеся куры долго не неслись, и в конце концов мы сделали из них сочное жаркое в печке во дворе, где дядя летом готовил чуть ли не всю еду. Дядя Яри был приверженцем экологически чистых отечественных продуктов еще задолго до того, как это превратилось в моду. Он и моя подруга-повар, Моника фон Херцен, исповедовали одну и ту же гастрономическую философию, правда, дяде Яри сейчас на небесах оставалось питаться только барашками кучевых облаков. О Монике я уже давно ничего не слышала: в джунглях Мозамбика, где у нее была полевая кухня для бедных, не имелось нормальной связи с внешним миром.

Проехав несколько улочек Паганико в восточном направлении, я легко нашла нужный ресторан. Было немногим более семи. Местные в Тоскане так рано не ужинают, но мой аппетит разыгрался не на шутку, и я решила поступить, как глупая туристка: припарковалась во дворе и вошла в пустой зал ресторана. Там было несколько десятков столиков и могло вместиться около ста клиентов. Такое место легко было держать под контролем: зал представлял собой одно большое помещение, без изолированных кабинок и укромных уголков. Я по привычке села за столик, откуда хорошо просматривался весь зал. Ко мне сразу подлетел официант и принес меню. Особенным предложением этого ресторана были трюфели. Я их никогда не пробовала, но грибы, в принципе, любила. Цены были по карману обычному человеку. Бросив взгляд в меню, я определила, что дорогая закуска, отмеченная в чеке, была ассорти из пяти видов трюфелей. Я решила съесть для начала закуску, а потом уже приниматься за расспросы о Давиде. Приветливый официант был примерно одного со мной возраста. Я заказала трюфельное карпаччо и пасту с трюфелями, а в качестве основного блюда выбрала флорентийский бифштекс. Мне требовался хороший кусок мяса, чтобы восстановить силы и по возможности обеспечить крепкий сон в постели, в которой, увы, Давида больше не было. Мне предстояло еще вести машину, поэтому я взяла лишь четверть графина красного вина.

Ощущая некоторую неловкость, я пристроила телефон на столе рядом с сервировочной тарелкой. Официант, наверное, счел меня невоспитанной туристкой: еда здесь — это святое, во время приема пищи на звонки отвечать не принято. Звуковой сигнал я отключила, но замечу, если экран замигает. Фирменное красное вино, вероятно, было хорошим, но я, к сожалению, в этом почти не разбираюсь. Когда я работала в ресторане «Чез Моник», Моника пыталась посвятить меня в тайны вин, но скоро разочаровалась в моих способностях. По-моему, вино за шесть евро ничем по вкусу не отличалось от того, что за шестнадцать, и я так и не научилась чувствовать разницу между обычным игристым вином и настоящим шампанским. Хотя при необходимости смогла бы притвориться, будто кое-что понимаю.

Но когда принесли закуску, я мигом забыла о телефоне. Уже за метр повеяло потрясающим ароматом белого трюфеля. Я осторожно попробовала гриб и сырое мясо. Мне хотелось жадно наброситься на еду, однако данные Моникой уроки настолько прочно засели в голове, что я сдержала себя и аккуратно приступила к трапезе.

Я доедала последний кусочек карпаччо, когда колокольчик на двери зазвенел, объявляя о приходе новых посетителей. Зашла молодая семья: родители и трое детей младше десяти лет. Прощай, спокойный обед! Семья уселась за ближайший столик. В Финляндии они, конечно же, устроились бы как можно дальше от меня, чтобы мелюзга не помешала чужой тете. Я попыталась расслышать, что заказали дети. Здесь определенно не получишь пюре с сосисками.

Порция пасты оказалась громадной, и, счастливая, я погрузилась в процесс поглощения пищи. Дети что-то напевали, и это вполне сходило за музыкальный фон. Похоже, официант знал это семейство. Мне бы сильно повезло, если бы большинство посетителей оказались местными: тогда официант наверняка хорошо запомнил бы Давида и его спутников, заходивших сюда несколькими неделями ранее. Один двухметровый Давид чего стоил. Я старалась не думать о том, что, возможно, компанию ему составляла какая-нибудь обворожительная женщина. Найденный чек был при мне: возможно, он поможет официанту что-то вспомнить.

В зал вошли новые клиенты: две женщины за пятьдесят с темно-рыжей собачкой. Моника, будь ее воля, впускала бы собак даже в конференц-зал «Чез Моник», но служащие санэпиднадзора имели на этот счет другое мнение. Женщины тоже уселись неподалеку от меня, негромко переговариваясь по-итальянски. Собака вертелась у них в ногах. Одна из женщин, низкорослая и седовласая, излучала силу и уверенность. Другая, выше и стройнее, отличалась любопытным взглядом, как у молодых. Тщательно подчистив остатки паштета, я подумала, что неплохо бы разговорить официанта, когда он придет забрать мои тарелки. Интересно, хорошо ли окружающие понимают по-английски?

Официант направлялся к моему столику, в это время собака поднялась, потянулась и сделала несколько шагов в мою сторону. Я протянула руку, чтобы ее погладить. Она, конечно, не рысь, но явно с норовом. Собака обнюхала мои туфли и позволила почесать себя между ушами. Шерсть ее была гораздо более шелковистой, чем у рыси.

— Назад, Никуцца, — сказала женщина, что повыше, на чистом финском языке.

От неожиданности у меня перехватило дыхание, но я постаралась ничем себя не выдать и, равнодушно отведя взгляд, судорожно принялась размышлять. Может ли оказаться простой случайностью то, что я повстречала другую финку здесь, в этом забытом Богом месте? Не эта ли женщина была сотрапезницей Давида? Если нет, то в таком случае кто она?

Официант сделал посетительницам замечание по поводу собаки и получил в ответ возмущенную тираду. Очевидно, здесь не разрешалось приводить животных в помещения. Высокая женщина встала и отдала какую-то команду собаке, на этот раз по-итальянски. Может, финский мне только послышался? Собака последовала за ней на улицу, скользнув теплой шелковистой шерстью по моим ногам. Официант подошел подлить воды в мой стакан и открыто улыбнулся, без тени заигрывания. Не будет ли слишком рискованным задавать вопросы в присутствии моей соотечественницы? За двухлетний срок обучения в Академии частной охраны Куинса, что в Нью-Йорке, я избавилась от характерных восточнокарельских интонаций в моем английском, но финский акцент в моей речи легко можно было уловить, стоило лишь немного прислушаться. В итальянском говоре владелицы собаки ничего такого не наблюдалось, правда, итальянский не самый сильный мой язык.

Я попыталась воскресить в памяти речь нашего преподавателя Майка Вирту, основателя и директора академии. Американский акцент может быть у представителя какой угодно национальности, ведь он сам собой цепляется из популярных песен и фильмов без дубляжа. Когда мне принесли бифштекс, я вынула чек Давида и спросила официанта, помнит ли он двухметрового чернобородого и черноволосого мужчину, ужинавшего здесь пару недель назад. Выражение лица официанта ясно говорило: опять эти истории с ревностью! Он очень сожалеет, синьора, но, очевидно, он в тот вечер даже не был на работе. Был Луиджи, однако не в его привычках запоминать мужчин. Другое дело очаровательные женщины, такие как синьора. Я колебалась, сунуть ли ему банкноту и достаточно ли будет двадцати евро? Потом решила заняться бифштексом. Я не верила в существование какого-то Луиджи, потому что рестораны подобного типа обычно семейные предприятия: на кухне хлопочут отец и мать, а на обслуживании — младшее поколение. Хотя этот Луиджи мог быть братом официанта.

Телефон замигал: пришло сообщение. Но не от Давида, а от моей прежней соседки по съемной квартире, Риикки: она просила оставить свободной первую субботу сентября, когда состоится ее свадьба. В голове всплыла старая песня: «У меня похороны, у тебя свадьба». За всю свою жизнь я была на свадьбе только однажды, когда охраняла клиента. Посещать похороны мне приходилось гораздо чаще.

Женщины за ближайшим столиком ели свою пасту. Меня подмывало дать собаке косточку от бифштекса, но заговорить с женщинами я не решилась, чтобы случайно себя не выдать. Отказавшись от кофе, попросила счет. Паста утолила голод, но какая-то внутренняя неудовлетворенность по-прежнему ощущалась. Я расплатилась, оставив немного мелочи на чай, и шагнула в темноту вечера. Моросил дождь, ветер сразу же ринулся под полы расстегнутого жакета. На ощупь пытаясь открыть дверь машины, я вдруг услышала сзади крик:

— Синьора, подождите! Только что звонил Луиджи!

Официант выбежал за мной на улицу и остановился под маленьким навесом на террасе, полускрытой кипарисами.

— Луиджи вспомнил этого вашего мужчину, чернобородого. А его спутника даже лучше. Это был человек не из приятных. Он, наверное, русский, потому что говорил на каком-то таком языке и на шее у него висел грекокатолический крест. — Официант презрительно пожал плечами. — Он не знал никаких других языков, даже английского, хотя, конечно, слово «трюфель» понял — хотел «тартуфо, тартуфо». Не мог даже как следует съесть пять маленьких антипасто, проглотил с жадностью. У вас нет причин беспокоиться, ваш муж был здесь не с красивой женщиной, а с этим неуклюжим русским.

Сумерки уже сгустились, и в отблесках света из внутренних помещений я едва-едва смогла различить улыбку официанта. Я вытащила бумажник, но парень энергично помотал головой.

— Не нужно денег. И Луиджи тоже не нужно, — поторопился он прибавить. — Мы хотим только видеть, что синьора улыбается.

Я принудила себя растянуть губы в некое подобие улыбки, больше похожей на гримасу. Не было причин радоваться тому, что Давид ужинал здесь, в ресторане «Трюфель», со злобным русским. Но я продолжила беседу:

— Был ли этот русский груб так же и с моим мужем? Как вам казалось, между ними были хорошие отношения?

— Вечер выдался хлопотный, Луиджи было некогда наблюдать за клиентами. Большинство столиков было занято, не то что сегодня. Но они не смеялись. Говорили на этом шипящем языке. Помню… то есть Луиджи помнит, что ваш муж сказал много раз «нет», «нет». Это слово даже здесь все понимают.

Я поблагодарила официанта, который радушно пригласил меня приходить еще. Затем он поспешил вернуться к работе. Собака, моя недавняя знакомая, тявкнула на меня из окна темно-синего «форда». Изморось успела намочить мне волосы, сквозь ткань легких туфель чувствовалась влага, окна в машине запотели. Отчего это вдруг официант так переменился? Не смог сразу придумать правдоподобную историю? Сделал это он сам или посоветовался с кем-нибудь? Злобный русский уж слишком смахивал на откровенное заимствование из фильмов про секретных агентов. От него ли Давид бежал или, напротив, с ним вместе?

Я вновь оказалась в мире, где никому не могла доверять. Раньше я воображала, что Давид относится к тем немногим людям, которые меня не обманывают, но, увы, ошибалась. На данный момент я находилась в чужой стране, не владея как следует здешним языком. Что Майк Вирту говорил нам о хитросплетениях щупалец итальянской мафии? Часть из них тесно сотрудничает с русской мафией, и это сотрудничество, вероятнее всего, благословлено на государственном уровне, раз уж Берлускони и Путина связывают особые братские отношения. Давид уверял, что приехал в Тоскану, потому что здесь правдоподобно выглядит легенда о туристе, мечтающем о писательской карьере. Постепенно мне становилось ясно, что все это время я видела только декорации.

К темноте я привыкла с детства, но тем не менее было тяжело вести машину по незнакомой дороге под усиливающимся дождем. На поворотах я старалась ехать предельно осторожно, потому что не вполне доверяла надежности шин моего старого «фиата-пунто». Дорога была пустынна. Идеальное место, чтобы подстроить несчастный случай: найти свидетелей здесь будет сложновато.

Но до Монтемасси я добралась невредимой. Дождь настолько усилился, что я постаралась припарковать машину как можно ближе к дому. Выбравшись из автомобиля, я вздрогнула: на кухне горел свет. Давид вернулся? Огонек в окне озарил надеждой саму мою душу.

— Давид, привет! — крикнула я, подбежав к двери и открыв ее. — Это я. Ты где?

Никто не ответил. Я зашла в кухню, где горел свет, но там было пусто. Давид приходил и ушел снова? На столе не было грязной посуды. Я заглянула в холодильник: скудного содержимого никто не касался. Может, я сама оставила свет включенным? Но нет, я совершенно отчетливо помнила, что даже не зажигала его. Когда я уходила, было еще светло. Я снова окликнула Давида, потом заглянула в туалет, но тоже никого не нашла.

Я прошла в гостиную и, не успев зажечь свет, уловила в воздухе что-то странное. Пахло испражнениями, потом и мочой. Был различим также запах пороха и… Нажимая на выключатель, я чувствовала, как бешено стучит кровь в висках. Сначала я не увидела ничего необычного: часть гостиной загораживала софа из соседней комнаты, и диван у окна не был виден. Но когда я шагнула вперед, то увидела, что было на этом диване.

Спиной ко мне, лицом в подушки, лежал труп мужчины. На затылке, покрытом черными кудрявыми волосами, была кровавая дырка, кровь вытекла и на диван, и на пол. Запах пороха еще не рассеялся, с момента выстрела не могло пройти много времени. Тело было абсолютно неподвижно, дыхания не было заметно, и мне не требовалось подходить ближе, чтобы удостовериться: мужчина на диване мертв.

3

Постепенно я начала осознавать, что лежащий на диване человек не может быть Давидом. Этот мужчина был намного ниже ростом, примерно метр семьдесят, к тому же хрупкого юношеского телосложения. Волосы более длинные и вьющиеся от природы. На покойнике были надеты светлые хлопчатобумажные брюки и коричневый кожаный пиджак, ноги босые.

Я попятилась из гостиной, пытаясь как можно точнее ступать по своим старым следам. На кухне под раковиной отыскала целлофановые пакеты и натянула их на ноги и на правую руку по локоть. Затем прокралась в спальню и зажгла свет. Больше трупов не наблюдалось, и я вошла. Заглянула под двуспальную кровать, но там лежал только свернутый коврик. В чемодане я всегда на всякий случай возила перчатки: в них гораздо удобнее, чем в целлофановых пакетах. Я надела перчатки и подобрала волосы, повязав голову платком. Конечно, в квартире было полно наших с Давидом отпечатков. Мои «пальчики» не значились, насколько мне известно, ни в какой картотеке, но где гарантии? Я быстро упаковала свои вещи в чемодан, так как не собиралась оставаться на ночь в одной квартире с трупом. Убравшись подальше от Монтемасси, сделаю анонимный звонок в полицию и намекну о покойнике. К счастью, в Италии еще можно найти телефонные кабинки.

Треклятое любопытство и мысль о том, что я оставила в гостиной пару книг, привели меня обратно. Мертвец был еще теплый и не успел закоченеть. Я осторожно повернула голову мужчины, хотя знала, что тем самым запутаю следы и ухудшу собственное положение. Но мне было необходимо увидеть, знаю ли я покойного. Пуля, очевидно, застряла в мозге, так как лицо было цело. Оно ничего не выражало. Карие глаза были открыты, тонкие бескровные губы и маленькие темные усики, словно нарисованные плохим художником, казались безжизненными и безликими. Точный возраст определить было сложно: от двадцати пяти до сорока. На шее висел золотой крестик, такие носят обычно лютеране и католики. Он не помог мужчине сохранить жизнь, но, возможно, сберег душу.

Я аккуратно опустила голову незнакомца обратно на диванные подушки. Как хорошо, что у меня на ногах были целлофановые пакеты, иначе туфли испачкались бы в моче. Заставив себя поискать бумажник, я ничего не обнаружила, во всяком случае в карманах брюк. На руках мертвеца не было ни часов, ни колец. Пальцы босых ног и тыльную сторону ступни покрывали курчавые волоски.

Я осмотрелась, отыскивая обувь покойного и возможное орудие убийства. Зачем понадобилось его разувать? Что это были за ботинки, по которым его можно было опознать? Может, они ручной работы и сделаны по специальному заказу? Или у него одна нога короче другой, из-за чего обычно изготавливают особые вкладки в обувь, но по лежащему телу это было сложно определить.

Никаких следов борьбы вокруг видно не было. Кто-то прибрал после убийства? Или покойный безропотно подчинился своей судьбе? Поза мужчины на диване была немного неестественной: чувствовалось незавершенное движение, словно он спал, а кто-то застал его врасплох и сразу же выстрелил, не дав жертве возможности оказать сопротивление. Входное отверстие от пули находилось в таком месте, что мужчина, при условии достаточной гибкости рук, мог застрелиться и сам. Но, наверное, редкий самоубийца стреляет себе в затылок. И где же в таком случае оружие?

Вдруг на улице со стороны кухни послышался какой-то стук. Волосы у меня на затылке встали дыбом. Затем все стихло. Я прокралась на кухню и выглянула из окна. Старик подметал улицу, я и раньше замечала его за этой работой. Однако странное время наводить чистоту. За стариком по пятам ходила черная с белым кошка. Внезапно она глянула прямо на меня, затем прищурилась и запрыгнула на кухонный подоконник. Я быстро отошла подальше от окна: мне не хотелось, чтобы животное выдало мое присутствие. Возможно, тот или те, которые подкинули труп в квартиру Давида, находились поблизости и ждали моей реакции. Неизвестно, правда, был ли этот труп ловушкой для меня, или же с его помощью пытались подставить Давида, свалив на него убийство.

А что, если это сделал Давид? Арендовавший квартиру Даниэль Ланотте мог исчезнуть, его настоящее имя знала только я. Верил ли Давид, что я не выдам его? Или тоже лежит неизвестно где, так же безжизненно, как этот неведомый покойник на его диване?

Нужно было сделать еще одно дело. Я хотела увидеть, что все-таки Давид хранил в запертых ящиках комода. Но больше у меня не было времени на аккуратную и изнурительную работу ножом. Я нашла в кладовке маленький топорик для мяса, и здесь же, среди хозяйских инструментов, отыскался гвоздодер. Мне было жаль красивое дерево, но делать нечего, и я разбила крышку комода. Потом при помощи гвоздодера отодрала обе половины расколовшейся крышки. Дерево сердито трещало. Я была уверена, что столяр, изготовивший комод, проклинает меня, наблюдая с небес за этим вандализмом.

В верхнем ящике лежал толстый конверт формата С4, запечатанный красной сургучной печатью. Никаких надписей, плотная белая бумага. Я сняла верхний ящик, чтобы посмотреть, что же находится в нижнем. Спрятанный там предмет не оказался ни револьвером, ни ножом — это была латунная подзорная труба. Вот оно что! Заглянув в нее, я увидела цветные пятна. Это калейдоскоп. Но за каким чертом Давиду понадобилось запирать калейдоскоп в ящике? Может, это вещи совсем не Давида, а принадлежат владельцу квартиры? Но что, если калейдоскоп используется в качестве тайника? В него поместится все что угодно, хоть микрофильмы, хоть наркотики.

Деревенские часы пробили половину одиннадцатого. Если я уйду прямо сейчас, то еще успею найти себе ночлег в ближайшем поселке. А как поступить с найденными вещами? В конце концов я решила взять их с собой. Убийцы не знали, что в комоде лежит нечто важное. Следовательно, я была на шаг впереди них. Спрятав калейдоскоп и конверт в сумку с одеждой, я снова позвонила Давиду. На этот раз сообщения о недоступности абонента не последовало, зато из гостиной донесся приглушенный звук телефонного звонка.

Мне не пришло в голову искать телефон Давида в квартире, хватило и того, что он не отвечает. Я тихонько вернулась в гостиную и, когда сигнал прекратился, снова набрала номер Давида. Звук доносился со стороны дивана и шел от трупа. Я осторожно приблизилась. В прошлый раз я ощупала только задние карманы брюк, но не проверила нагрудные карманы пиджака. Мобильник Давида был либо там, либо под телом.

И что мне теперь делать? Мысли совсем смешались. Пора убираться из этого дома. Зачем-то я удалила из памяти своего телефона информацию о звонках, но чем это могло помочь? Ведь когда у убитого найдут телефон, то обнаружат там звонки с моего номера. Я просто-напросто не могла позволить себе рисковать быть найденной из-за телефона. Сердце колотилось так громко, что казалось, его стук доносится до самой крепости. Трясущимися руками я наконец осмелилась обследовать нагрудные карманы пиджака покойного. Телефон лежал возле сердца. Я сунула аппарат к себе в сумочку. От него нужно будет избавиться сразу же, как только просмотрю, на какие номера с него звонили.

Я закрыла чемодан и отнесла за дверь. Извиняясь, поклонилась покойнику, потом взяла из вазы ярко-желтый тюльпан и пристроила в изголовье убитого. Неизвестно, принадлежала ли душа, обитавшая в этом теле, врагу или другу. Поначалу я не могла решить, что делать с ключами. Взять с собой? Но они свяжут меня с квартирой в Монтемасси и с трупом, так что это слишком рискованно. В двери квартиры имелось отверстие для писем, и в конце концов я опустила ключи туда. Затем осторожно завела свой «пунто» и отъехала от дома. Кто-нибудь мог следить за моими передвижениями. Только оказавшись у подножия холма за пределами деревни, я осмелилась увеличить скорость до восьмидесяти.

Мой путь лежал в сторону Роккастрады. Проехав городок, я продолжила свой путь дальше на восток, стремясь попасть на шоссе в Сиену и Флоренцию. Давид упоминал однажды, что в Чивителла-Мариттима есть хороший ресторан при отеле типа «Bed and Breakfast». Хотелось бы, чтобы там кто-нибудь еще бодрствовал. В крайнем случае могу переночевать и в машине.

Воздух долины был пропитан запахом тимьяна. В ночном небе сияли звезды, хотя по сравнению с Финляндией их расположение было немного смещено. Я пыталась не думать о мертвеце, а сосредоточиться на поиске ночлега. Прежде мне удавалось выкидывать из головы ненужные мысли, надо бы восстановить этот навык.

Улицы Чивителла-Мариттимы были извилистыми, с крутыми подъемами и спусками. Указателя к отелю нигде не было видно. Такого поворота событий я не ожидала. Пришлось возвращаться к заправке в нижней половине поселка, но она оказалась закрыта. Я оставила машину и продолжила поиски пешком. Из освещенного бара доносился шум, с десяток арабов сидели там за кружками с кофе. Когда я вошла, на меня устремились тяжелые взгляды. Бармен, судя по всему, был местным. Я спросила у него, говорит ли он по-английски.

— Совсем немного, — устало ответил он.

— «Bed and Breakfast»? — Я поднесла сложенные ладони к уху и склонила на них голову.

К счастью, мне не понадобилось изображать храп, мужчина сразу меня понял.

— Dormire! Alessandro, «Locanda nel Cassero»![5] — крикнул он официанту.

Тот взял меня под локоть и вывел наружу, а там взмахнул рукой, указывая направление вверх по склону. Я уловила, что сначала нужно идти прямо, а потом повернуть направо, но решила сперва сходить на разведку, посмотреть, где можно припарковать машину, и вообще, есть ли в гостинице свободное место.

Похожее на ресторан здание я нашла легко, но дверь была заперта. Согласно табличке, кухня выполнила последние заказы больше часа назад.

По своему опыту я знала, что рабочий день служащих ресторана вовсе не заканчивается с уходом последнего клиента. В кухне наверняка еще кто-то был. Я постучала в створку ближайшего окна, не имея ни малейшего представления, где расположена кухня. Никакой реакции. Стукнула костяшками пальцев в следующее окно — с тем же результатом. Дом вплотную примыкал к соседним, и, чтобы попасть к его обратной стороне, мне пришлось обогнуть квартал. На вывеске я заметила несколько телефонных номеров, по которым нуждающиеся в комнате могли звонить в нерабочие часы. Только я потянулась искать телефон в кармане, как дверь ресторана приоткрылась, выпуская пушистую кошку. Я спешно ринулась к двери и успела просунуть ногу в щель. Молодая женщина в белом переднике, выпустившая кошку, выглядела испуганной, однако ответила на мое приветствие. Я спросила по-английски, есть ли у них свободные комнаты. Мне повезло: она кивнула и показала на пальцах «два». Я сказала, что беру одну, не задавая вопросов о цене. Комната называлась «Belvedere», и в нее нужно было подниматься по наружной лестнице с перилами из кованого железа. Я забрала вещи из машины и попросила девушку, помогавшую мне с чемоданом, отвести меня в номер. К тому моменту я была настолько измотана, что повалилась на двуспальную кровать и не могла даже шевельнуться. Очевидно, на какое-то время я заснула, а очнулась от того, что церковный колокол пробил два часа ночи. Одежда казалась заношенной, во рту обострился вкус съеденных за ужином трюфелей. Я полезла в чемодан искать зубную щетку и пасту. Вместе с ними на пол вывалился калейдоскоп. Я заглянула в глазок. Он ничем не отличался от обычных калейдоскопов, но перед пересечением границы следовало разобрать его и изучить содержимое. Не хотелось бы, чтобы на меня набросились собаки, ищущие наркотики, или же пограничники что-то заподозрили.

Почистив зубы и ополоснув лицо, я совсем проснулась и выглянула из окна на улицу. Та самая роскошная кошка, благодаря которой я нашла ночлег, развалилась на мостовой перед рестораном с таким видом, словно ей принадлежит весь поселок. Прохожих не было видно. В другое окно просматривались долина и горы. Вдобавок ко всем моим злоключениям на стене комнаты висела репродукция со скачущим Гвидориччо. Он, казалось, насмехался надо мной. Я же стремилась покинуть Монтемасси, а вовсе не завоевывать его!

Я достала из сумочки телефон Давида. Звонков и сообщений на него не поступало, не считая моих собственных. Список прежних входящих был почти пуст: очевидно, Давид имел привычку регулярно удалять лишнюю информацию. Сохранилось только два номера — мой собственный и какой-то итальянский. Я переписала его в память моего телефона. Можно будет потом позвонить из телефонной кабинки. Список принятых звонков был пуст. Как некстати сейчас оказалась осторожность Давида!

Папку сообщений мне удалось найти не сразу: модель была незнакомая, к тому же Давид выбрал в качестве языка пользователя итальянский. В конце концов, понажимав на разные кнопки, я попала в нужное меню, но единственные сообщения были от меня. Увидев их, я на мгновение зажмурилась от стыда за собственное любовное воркование. Давид сохранил их, хотя они, очевидно, не имели для него никакого значения. В сложной ситуации он взял и исчез. А может, даже хотел выставить меня виновной в убийстве? Но в это верилось все же с трудом. Давид имел в рукаве какие-то карты, которые не хотел показывать мне. Упрямый голос внутри возражал: возможно, у Давида просто не было выбора. Не исключено, что кто-то хотел ввести в заблуждение полицию, поменяв трупы местами, и Давид сейчас лежит мертвым в квартире босоногого мужчины, как тот в Монтемасси.

В адресной книге было только четыре номера. Первым значился Лусис, но, открыв его, я увидела собственный номер. «Лусис» по-литовски значит «рысь». Мы часто шифровались в переписке, используя вместо имен слово «рысь» на различных языках. Письмо из Испании о том, что выжил после взрыва яхты в Финском заливе, Давид прислал мне с адреса lo.lynx@hotmail.com. Сейчас адресом уже не пользовались.

Остальные три номера тоже значились под названиями животных: Ханд, Касси и Кавалло. «Собака» по-шведски, «кошка» по-эстонски и «лошадь» по-итальянски. Выбирались ли эти названия с каким-то особым подтекстом? Может, выбор языка указывает на национальность владельца номера? Мой собственный номер этой логике не подчинялся. Если судить по коду страны, Собака и Лошадь были итальянцами, Кошка — финном. Я записала найденные номера в память своего телефона и на две бумажки. Потом вернулась в постель и попыталась заснуть. Но не тут-то было: на башне пробило четыре утра, а я все еще вертелась на кровати и лишь потом незаметно провалилась в восхитительную темноту без сновидений.

В восемь меня разбудили громкие разговоры на площади. Один мужчина кричал на непонятном языке, я его не распознала, другой откликался по-итальянски. Хлопали дверцы машин. Снизу из ресторана доносился запах эспрессо и свежего хлеба — именно то, что мне сейчас нужно. Я оделась, спрятала телефон Давида, бумаги и калейдоскоп в чемодан и спустилась к завтраку, который подавали на наружной террасе. Кроме меня, там были только пожилая немецкая чета и та самая пушистая черная кошка, благодаря которой я смогла накануне вечером попасть внутрь. Кошка фамильярно вспрыгнула на стол, за который я уселась, и требовательно замурлыкала, желая, чтобы ее погладили. Я вдруг вспомнила, что так же низко и громко мурлыкала Фрида, рысь, прирученная мною в детстве. Официант подошел принять заказ и не стал прогонять кошку, видя, что она мне нравится.

После еды я отправилась на прогулку. Разумно ли звонить в полицию Чивителла-Мариттима из местной телефонной кабины, если, конечно, удастся ее найти? В маленькой деревне незнакомку запомнят. Лучше добраться до Сиены. При свете дня я увидела указатель в «Локанду», он висел еще до бара. Неужели я была так невнимательна, что не заметила его? Но потом мне вспомнился грузовик, который вчера вечером стоял прямо перед указателем и загораживал его.

Со скамейки, на которую я присела, просматривались холмы с восточной стороны от города, долина внизу и вершина Монте-Амиаты на северо-востоке. Весь склон был усыпан домами. Вниз вели такие крутые и узкие улочки, что я не понимала, как машины могут на них разъехаться и как вообще выдерживают ручные тормоза. Из долины доносился приглушенный шум транспорта, идущего из Гроссето в Сиену. Было так тепло, что можно было гулять в одной рубашке без пиджака, но некоторые опасения внушали наплывающие из-за Монте-Амиаты облака.

Передо мной взметнулись ласточки, резко бросились вниз, снова поднялись ввысь на восходящем воздушном потоке. Они летали ради радости самого полета. Во дворе домика поблизости росли вьющиеся розы, на несколько сот метров впереди разлилось фиолетовое море цветов терносливы, но с таким же успехом меня могла окружать исхлестанная ветром пустыня или безжизненный лунный ландшафт. Однажды я уже думала, что Давид погиб. Тогда я пыталась жить одним днем, укладывала их, как камни, перед собой и шла по вечерам спать с нескладной благодарностью, как алкоголик за каждый трезво прожитый день. Сейчас Давид исчез, не сказав ни слова, как будто не доверял мне.

У меня были объяснения этому. Кто-то принудил Давида уехать. Возможно, ему сказали, что, если он не послушается, меня убьют. Но тем не менее он же знал, что я, как профессионал, не испугаюсь таких вещей и смогу о себе позаботиться.

Я еще немного побродила по деревне, рассматривая пейзаж с разных точек. Несколько местных жителей поздоровались со мной. В деревне сегодня был день стирки, я чуть не задела головой простыню какой-то старушки и поправила ее. Жители Чивителла не забывали об осторожности: на всех без исключения окнах, находящихся в непосредственной досягаемости, были либо решетки, либо толстые ставни. Все тут прекрасно понимали, что даже в таких идиллических условиях от опасности никто не застрахован.

В одиннадцать я покинула городок и взяла курс на Сиену. Примерно через десять километров после Чивителла свернула на проселочную дорогу и ехала до тех пор, пока не показался берег реки, извивавшейся между высокими скалами. Здесь никого не было видно. Я выключила мобильник Давида и вытащила сим-карту. Аккуратно уложила это добро в колею под левое заднее колесо «пунто» и сдала назад. Выбросив все, что осталось от телефона, в реку, я вернулась на главную дорогу. Пару километров спустя, на перекрестке, увидела указатели в сторону расположенных на востоке достопримечательностей. Монтальчино, Сан-Антимо… В последнем из них Давид нашел безопасное место — монастырь! Возможно, его друг, брат Джанни, мог бы помочь мне.

Сплошные повороты, кручи и спуски! По сравнению со здешними дорогами путь к моему дому в Хевосенперсете на границе Саво и Северной Карелии казался детской забавой. Я никогда особо не старалась соблюдать ограничения скорости и успела за свою жизнь нахватать столько штрафов за превышение, что при малейшем нарушении рисковала потерять права. Но сейчас мне довелось узнать, каково это — оказаться затычкой на транспортном пути. За мной начала образовываться очередь из машин. Когда я приткнулась на обочину, водитель висевшего у меня на хвосте автомобиля наконец вырвался вперед и сердито просигналил. Мой ответный сигнал услышал уже не он, а последний в очереди.

В Монтальчино я отправилась искать телефонную кабинку и нашла ее около площади, напротив одной из бесчисленных энотек. В первый раз я услышала это слово где-то в десятилетнем возрасте по телевизору. Тогда я представляла, что энотека — это такое место, в которое ходят дяди.[6] Когда я рассказала об этом дяде Яри, он растерянно рассмеялся и потом признался: он и сам не знает, что такое энотека. В «Алко» он обычно покупал коктейль бренди с водкой или крепкое вино «Карелия». Гордость Монтальчино «Брунелло» было для него незнакомым лакомством.

Чтобы позвонить по экстренному номеру, телефонной карточки не требовалось. Я объяснила по-английски, что в деревне Монтемасси, в восточной квартире дома, выставленного на продажу, находится труп мужчины с пулей в голове. Затем положила трубку. Пусть теперь карабинеры сами решают, что им делать. Возможно, они ничего не станут предпринимать.

По пути обратно к машине пришлось проталкиваться сквозь толпу американских туристов. От голосов с нью-йоркским акцентом на меня повеяло уютом, даже показалось, будто вижу знакомые лица. Я вздрогнула. Может, это был хозяин кошки по имени Ангус — мой прежний сосед с Мортон-стрит? Нет, не он, тогда кто же? Турист заметил мой пристальный взгляд и отвернулся. Это выглядело так не по-американски, что я испугалась. Была ли за мной уже установлена слежка? Покидая Сан-Антимо, и потом, в долине, я все время посматривала в зеркало заднего вида. Один и тот же серый «Пежо-208» ехал за мной по проселку на протяжении всего пути до монастыря, но на этих дорогах то, что кто-то держится неподалеку, вовсе не казалось необычным. Завидев церковь Сан-Антимо, я больше не вспоминала о возможном преследовании.

Есть места, где все дышит покоем. Одно из них — мой родной угол на полуострове Хевосенперсет. Я могла чувствовать себя достаточно уютно и на Брайант-парк, в сердце Манхэттена, и в глухом болоте, поросшем чахлым сосняком. Однако здание само по себе редко вызывало у меня ощущение безопасности. Известняковые стены монастыря Сан-Антимо словно излучали свет, который необъяснимо притягивал меня. Я остановила машину и даже сочла нужным опустить пару монет в парковочный счетчик. Потом не спеша прошла к церкви. Рядом с колокольней рос почти такой же высоты древний кипарис, на заднем плане возвышалась Монте-Амиата. Я медленно вошла в сумрачное помещение с высокими сводами. Откуда-то доносились звуки григорианского хорала. Прислушавшись в поисках их источника, я поняла, что магнитофонная запись транслируется из репродуктора. Это вернуло меня к действительности.

Седобородый мужчина в монашеской рясе вынимал увядшие цветы из вазы у алтаря. Хотя говорить вслух в таком умиротворенном месте казалось преступлением, я подошла, поприветствовала его и спросила, где можно найти брата Джанни.

— No parla inglese,[7] — недружелюбно отозвался монах.

— Брат Джанни? — спросила я снова по-итальянски.

Мужчина коротко мотнул головой, взял цветы и ушел. На каменный пол церкви упали капли воды.

Я присела на скамью и закрыла глаза. Церковный напев зазвучал громче, эхо под куполом удваивало голоса, услаждая слух. Давид был крещеным, он верил в Бога. Для меня эта тема была трудной, я изо всех сил избегала даже мыслей о подобных вещах. Как Бог, если он есть, мог позволить, чтобы мой отец убил мать, когда мне было четыре года?

Сзади раздались шаги, потом кто-то прикоснулся к моему плечу. Это был тот неприветливый седобородый монах. Я вскочила.

— Брат Джанни! — буркнул он и показал на стоящего позади мужчину.

В детстве я смотрела по телевизору фильм про Робин Гуда и всех монахов представляла похожими на брата Тука или отца Митро, выбранного в Европарламент: толстыми румяными весельчаками. Брат Джанни совсем не соответствовал этому образу. Он был примерно моего возраста и роста, тонкий в кости и аскетически худой. Светлые кудрявые волосы закрывали уши, круглые очки были, как у Джона Леннона. Он взял меня за руку и сказал с эстонским акцентом, но на чистом финском языке:

— Привет, Хилья. Я ждал тебя.

4

При виде моего удивления и растерянности брат Джанни рассмеялся и крепко сжал мою руку.

— Разве Давид не рассказал тебе, что в прежней жизни я звался Яан Ранд и был его школьным товарищем в Тарту?

— Нет. — Я попыталась отнять руку, но хватка брата Джанни была крепкой.

— К счастью, для тайных разговоров у нас есть тайный язык, финский. Прошу прощения, если не вспомню все слова. Я учил финский в университете Тарту, но с тех пор прошло больше десяти лет, и я почти не практиковался. С Давидом мы всегда говорили по-эстонски. Его знают еще меньше, чем финский. Это непонимание, о чем речь, помню, раздражало русских. Пожалуй, и сейчас еще раздражает. Как дела у Давида?

Брат Джанни казался чудаком. Он так сдавил мне ладонь, что болели кости, но наконец мне удалось высвободиться из его хватки. Силы этому монаху, во всяком случае, не занимать.

— Не знаю. — Я покачала головой. — Он исчез.

По пути в монастырь я пыталась вспомнить, что Давид мне рассказывал о брате Джанни, но, кроме того факта, что они были старыми друзьями, в голове ничего не всплыло. Монастыри с давних пор предоставляют убежище преследуемым, поэтому я не удивилась, обнаружив старого товарища Давида здесь. Даже в недавние времена лютеранская церковь Финляндии прятала осужденных на ссылку.

— Исчез? — Под очками брата Джанни блеснула искорка.

Другой монах отошел от нас, как только заметил, что не понимает нашей беседы. «Miserere nostri, Domine!»[8] — пели невидимые монахи из репродуктора, и ласточки на улице вторили их голосам.

— Пойдем-ка прогуляемся. К сожалению, в монастырский сад отвести тебя не могу. Идем сюда, по этой тропинке.

Брат Джанни стремительно направился к выходу, с той же скоростью преодолев толпу только что вошедших туристов. Я последовала за ним более осторожно, стараясь не привлекать внимания. Мы пошли вдоль широкой песчаной дороги, по обочинам которой росли белые и фиолетовые лилейники. Джанни шел так быстро, что мне стоило большого труда не отставать. Вскоре мы оказались на уровне крыши монастырской церкви, затем еще выше.

— Меры предосторожности никогда не бывают излишними, даже при разговоре на языке, который никто не понимает, — серьезно сказал брат Джанни и замедлил шаг, чтобы я могла идти вровень с ним.

Дорога была широкая, но из-за луж, не успевших высохнуть после дождя, мы шли по самому краю. Наши рукава то и дело соприкасались. Мне вспомнились рассказы моего однокурсника по Академии частной охраны, Эдгардо, о закрытом католическом заведении, где он учился в Нью-Джерси. Любое нормальное общение между людьми разного пола было запрещено, на всякое проявление сексуальности накладывалось табу, вообще все, что связано с полом, ассоциировалось у мальчиков с чем-то греховным. Был ли брат Джанни по-настоящему готов к такому, когда пошел в монахи? В Эстонии проявлений католицизма было не больше, чем в Финляндии. У монахов из Сан-Антимо каждый день перед глазами мелькали запретные плоды, женщины-туристки. Моя собственная сексуальность пробудилась во время обучения в Нью-Йорке, и с тех пор я ни в чем себе не отказывала. Зачем чахнуть в одиночестве или требовать верности от партнера? Только Давид заставил меня изменить это мнение. Я тосковала по нему и совсем не хотела других мужчин, хотя Давид никаких клятв с меня не брал.

— Ты сказал, что ждал меня. Почему? — спросила я, когда мы отошли от церкви метров на двести и оказались в тени старых дубов и лавровых деревьев.

— Давид говорил, что ты приедешь к нему. Его любимая.

Любимая! Это слово не вызвало у меня никакой радости, а, напротив, привело в бешенство. Любимая, которую оставили, не сказав ни слова, разбираться с трупом какого-то незнакомца!

— Что еще Давид тебе говорил? От кого он прятался в монастыре?

— Хилья, о таком не спрашивают. — Брат Джанни остановился и положил ладонь на мою руку. — Если человек ищет защиты от врага, здесь он ее получает без расспросов. Давид возвратился в Тарту только после получения Эстонией независимости, но мы тем не менее не забывали о том, что повсюду может подстерегать опасность. По молодости мы натворили всяких дел, а потом я совершил по-настоящему серьезную ошибку… Возможно, Давид рассказывал. Не без его участия я стал монахом. — Брат Джанни склонил голову с видом кающегося грешника.

— Давид совсем ничего не рассказывал о вашей совместной молодости!

Гордость мешала мне расспрашивать, хотя, конечно, я желала бы знать о Давиде совершенно все. Он делился со мной воспоминаниями о своем детстве на Таммисаари и плаваниях на парусниках, рассказывал о родителях, братьях и сестрах, а также о типичных для его семейства межнациональных браках. Годы, проведенные в Тарту, описывал без особых подробностей. О том, как учился в Швеции в полицейской школе, Давид немного рассказал, когда мы были в Испании, понимая, что констебль Лайтио уже сообщил мне некоторые факты из его прошлого. У меня сложилось представление, что Давид попал в полицейскую школу довольно-таки странным образом. Он ведь даже не был гражданином Швеции, но для него позаботились сделать шведский паспорт. Выходит, при наличии денег и нужных связей можно без труда изменить гражданство и саму личность. Вот брат Джанни — был раньше простым парнем из Тарту, а сейчас целыми днями молится на мертвом языке очень далеко от своего дома. Я сама не имела ни малейшего представления, где проведу следующую ночь и где получу следующую зарплату. В нашем мире не было ничего устойчивого. В голове вдруг всплыла мелодия псалма, который пели на похоронах матери.

— Давид говорил мне, что верит в Бога. Довольно странно для убийцы. А со мной он нарушил еще и шестую заповедь. Кто прощает ему эти прегрешения? Ты?

— Не человек дарует прощение, а Бог. Ты выглядишь очень сердитой на Давида. Значит, говоришь, он пропал? Когда и как?

Тропинка стала гораздо круче, из-под ног то и дело скатывались камни. Можно ли доверять этому монаху? Разве не была католическая церковь с начала времен в союзе с мерзавцами из мафии и сильными мира сего? Тот, кто раздал столько индульгенций, получает содействие Господа. Что, если брат Джанни нашел Давиду квартиру только для того, чтобы заманить его в ловушку? Он ведь уже знал, что Давида пытались выставить убийцей.

Я описала по порядку, как Давид ушел ранним утром, не оставив мне никакого сообщения, потом свою поездку в ресторан в Паганико, пересказала историю официанта об ужинавшем с Давидом неприятном типе. Рассказала и о босоногом трупе, умолчав про телефон Давида, который нашла в кармане убитого, и про содержимое ящиков комода. Хотела сначала поглядеть на реакцию брата Джанни, протестировать его благонадежность. После того как я закончила, он долго молчал. Мы поднялись на площадку, откуда открывался вид на монастырскую долину и карабкающуюся по склону холма деревню. Аккуратными рядами тянулись виноградники и оливы, кипарисы словно стояли на страже. Где-то замученно ревел осел.

— Давид мог думать, что у него есть еще в запасе какое-то время. Что они не так скоро нанесут удар, — наконец вымолвил брат Джанни. — Но они не стали медлить.

— Кто — «они»?

— Мы не знаем. Одни только предположения.

Опять это «мы»! Мне Давид не рассказывал никаких подробностей.

— Операция Европола в Финском заливе, в которой Давид принимал участие, была особенно неоднозначной. Международная полицейская организация не может функционировать, уничтожая людей, даже преступников. Европол не какая-то военная часть по борьбе с терроризмом. Организация больше не защищает Давида, и потому он в одиночку должен оберегать свою жизнь. Белорусский бизнесмен Гезолиан, продавший «грязную» бомбу, не получил и никогда не получит свои деньги. Кто-то увел их у него, а Гезолиан мстительный человек. Хотя покупатель бомбы Васильев и его ближайшие помощники погибли при взрыве, кто-то, знавший про обманный ход, остался в живых. Итак, Давид. Не всем ведь в Европоле нравится, что он знает то, что знает. Так что опасность исходит со всех сторон.

— Но про все ведь знает правительство Финляндии! Бывший премьер, и министр внутренних дел, и…

— Станут ли они заботиться о жизни одного из агентов Европола? Это же не принесет им дополнительных голосов на следующих выборах, — жестко отозвался брат Джанни. — Хилья, Давид — убийца, но это не значит, что он хочет причинить вред невинным людям. Если он вдруг исчез, стало быть, у него была на то веская причина. Ты должна верить в это. На стене монастыря есть фреска, на которой изображен Даниил, входящий в пещеру со львом. Возможно, Давид, Даниэль Ланотте, сейчас вынужден сделать то же самое.

— Ты знаешь, кем мог быть тот русский?

— Догадываюсь. Он не русский, а белорус. Появление этого человека всегда означает плохие новости для окружающих, и для него самого в том числе. — Брат Джанни дотронулся до горла, словно что-то вспомнив.

— Как его зовут?

— Зачем строить догадки? Возможно, это был не тот мужчина, о котором я говорю. Надеюсь, что это был не он.

Снизу из монастыря послышался звон колоколов. Брат Джанни вздрогнул.

— Уже поздно! Мне нужно быть в церкви. Если заметят, что я отсутствую, я должен буду объяснять… Опять.

Он бросил меня на том месте, где мы остановились, и бегом пустился вниз по тропинке, даже задрал свою белую рясу, чтобы было удобнее пробираться по камням и скакать через лужи. Пару раз мелькнули его серые спортивные штаны под полами облачения, и он исчез за кустами на повороте.

Я тоже повернула назад. Несмотря на все тревоги, звон колоколов навевал покой. Вот уже несколько столетий этот звук неизменно раздается в долине. Люди рождались и умирали, и это будет продолжаться и впредь. Кто-то сейчас тосковал по босому мужчине; возможно, извещение о его смерти уже получено и в шестичасовой мессе зажгли свечу в его память.

Услышав рядом с тропинкой какое-то недовольное бурчание, я очнулась от своих мыслей. Брат Джанни, пробегая мимо, разбудил индюка, который сейчас изливал на меня свою досаду. Хорошо, что он был за оградой.

Издали я видела, как брат Джанни вбегает во двор монастыря. В последний момент он приостановился, едва не врезавшись в вереницу монахов, направляющихся к церкви. Я пошла вниз, дверь церкви на мгновение скрылась за деревом. Во всяком случае, брат Джанни успел на вечернюю службу. Звон колоколов смолк, сменившись песнопением. Оно доносилось сквозь каменную стену, но было удивительно хорошо слышно. Правда, латинские слова я не могла различить. Может, в монастырь Сан-Антимо отбирали монахов на основании их певческих способностей?

Когда я снова очутилась на церковном дворе, вечерня шла уже полным ходом. На парковке, кроме моего «пунто» и потрепанного серого фургона, больше автомобилей не было, территория монастыря считалась закрытой для посетителей. Я тем не менее осталась дожидаться брата Джанни, хотя не знала, сколько продлится служба. В Академии частной охраны в Куинсе мы посещали богослужения различных религиозных общин, которые, являясь массовыми мероприятиями, могли подвергнуться нападению. Мне вспомнилось, как преподаватель академии Майк Вирту безнадежно покачал головой, не обнаружив запасного выхода в бруклинской ортодоксальной синагоге. Майк хотел заставить своих учеников осознать, что опасность поджидает со всех сторон, что не существует настолько святых или безобидных мест, где не могли бы напасть. Одним из наших практических заданий была разработка плана по обеспечению безопасности ближайшего детского дома, и нам пришлось действовать в реальной ситуации, когда на него напал какой-то религиозный фанатик, считавший ВИЧ-инфицированных сирот посланцами дьявола. Служащие позвонили в Академию частной охраны раньше, чем в полицию, одного из наших студентов, калифорнийца Руди, полиция ранила в руку. Фанатик получил пулю прямо между глаз из другого полицейского оружия. Еще вспомнилась маленькая чернокожая девочка, которую я старалась успокоить, когда все закончилось. Она плакала, на меня попали ее слюнки, и я думала, передается ли СПИД через слюну. От этого воспоминания мне до сих пор было стыдно. Потом я дважды проходила тест на СПИД, оба раза результат был отрицательным. Однако Майк Вирту был прав: безопасных мест не существует.

Итак, я не знала, как долго продлится молебен, но осталась ждать брата Джанни. Посторонние не допускались к церковным церемониям, они были предназначены только для братии. Что случилось бы, если бы я все же вошла в церковь? Мое присутствие осквернило бы ее? А может, дверь запирали для надежности.

Я расположилась на газоне возле покрытого брусчаткой церковного двора как могла удобнее. Пение монахов послышалось снова. Когда я закрыла глаза, мне пришло на ум, что звуковой фон мог принадлежать какому угодно времени: церковное песнопение, писк ласточек, шелест ветра в траве. Но затем сверху из деревни раздался звук заводящегося мотоцикла, который на мгновение заглушил пение. Я лежала прямо на траве; она уже выросла до такой степени, что прекрасно смягчала жесткость земли. Предыдущей ночью я спала урывками, поэтому сейчас пребывала на грани сна и бодрствования. В мыслях попеременно всплывали то лицо Давида, то голые ноги убитого мужчины. Я едва не заснула и очнулась, когда церковные колокола снова начали звонить. Открыв глаза, я увидела, как мимо белым пятном проплывает толпа монахов, выходящих из церкви. Я вскочила, поясницу прорезала боль: не следовало лежать на холодной весенней земле.

Либо брат Джанни не заметил меня, либо у монахов было правило не разговаривать сразу после вечерней службы. Однако я успела подбежать к нему до того, как он ступил в ворота монастыря, и уцепилась за краешек его рясы. Остальные монахи пытались не показать своего любопытства, но это им не удалось.

— Брат Джанни, мы не закончили разговор!

Джанни обернулся, в его глазах явственно промелькнул гнев.

— Сестра Хилья, он закончен. Я сказал, что хотел сказать. Тебе нечего больше здесь делать. Возвращайся в Финляндию, это самое лучшее. Давид хотел бы этого.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, что он желал тебе самого лучшего. — Выражение его глаз смягчилось, и брат Джанни поднял руку для благословения. — Ступай с миром, Хилья. Возвращайся на родину. Сейчас для тебя это лучшее место. Поверь мне.

Он размашисто осенил меня крестным знамением и скрылся за стеной, отделяющей обитателей монастыря от суетных мирян. Конечно, метровая ограда не удержала бы меня, но эта каменная стена была намного выше и неприступнее.

Направляясь к парковке мимо церкви, я заметила, что дверь в ней осталась открытой, и вошла. Сейчас внутри было совершенно тихо, мои шаги раздавались, будто гром. Я взяла с подставки свечу и зажгла. Отыскала в кармане мелочь и склонилась к свече. «Чтобы Давид был жив и здоров», — пробормотала я, устанавливая ее на подставку перед иконой. Кому была адресована моя просьба? Возможно, тому Богу, в которого верил Давид. Потом я пошла искать упомянутую братом Джанни фреску: она обнаружилась на колонне в церковном зале. У Даниила был величественный нос, лев выглядел не слишком устрашающим. Лев правосудия…[9] Отчего это вдруг пришло мне в голову? И сразу вспомнила: так когда-то называл себя мой знакомый полицейский из Финляндии, Теппо Лайтио.

Кто-то потерся о мои колени, и я вздрогнула. Наверное, это была самая крупная кошка, которую я когда-либо видела, серая с полосками, с большими лапами и очень пушистая. Она точно весила не меньше десяти килограммов. Возможно, ее предками были итальянские лесные коты. Я попыталась взять кошку на руки, но она убежала вглубь церкви. Вдруг что-то заслонило полоску света, проникающего через приоткрытую дверь. Оглянувшись, я увидела стоящего в проходе того неприветливого монаха. Он начал что-то тихо и быстро говорить мне, голос его походил на шипение кошки. Слов я не поняла, но смысл был абсолютно ясен: мне предлагалось как можно скорее исчезнуть из церкви, иначе… У нас в Восточной Финляндии принято пугать тем, что Господь швырнет горячий камень на голову. Я бы не удивилась, если бы монах сейчас говорил мне примерно то же, и посчитала за лучшее послушаться. Время парковки «пунто» истекло, но, по-видимому, благодатная атмосфера монастыря сохранила меня от штрафа.

Я направилась в сторону Монтальчино и, не доезжая до деревни, увидела указатель на Валь д’Орчу, где путникам обещали «Bed and Breakfast». Там нашлась свободная комната. Постояльцам предлагался ужин; я заказала пиццу «Маргарита» и полулитровый графин «Брунелло». Затем проверила рейсы из Флоренции в Хельсинки. Мне повезло: на рейс с пересадкой в Вене еще были места. Это означало, что придется встать пораньше, но чем скорее я улечу из Италии, тем лучше. Здесь мне больше незачем оставаться.

Проснувшись в пять утра, я вспомнила, что мне еще нужно сделать много дел. Сначала проверить, что лежит в том конверте, который Давид прятал в запертом ящике комода. Ханд, Касси и Кавалло по-прежнему оставались невычисленными. Стоит ли рисковать и везти конверт в чемодане? Багаж всегда мог пропасть, а в рейсе с пересадкой опасность этого особенно возрастала. В конце концов я спрятала и конверт, и калейдоскоп в рюкзак, который собиралась держать при себе. Конверт решила не вскрывать. Потом, дома… Или куда там меня еще занесет. В Финляндии часть моих вещей хранилась на Унтамонтие у тетушки Воутилайнен, остальное я перед отъездом в Италию отвезла в Хевосенперсет. Тетушка Воутилайнен вряд ли успела получить мою почтовую открытку, которую я ей отправила из Роккастрады, и еще не ждала меня обратно. И я не могла жить у нее до бесконечности.

По пути я остановилась на автозаправке, где во дворе были две телефонные кабинки. Когда я попросила у продавца телефонную карту, тот, юноша лет двадцати, посмотрел на меня с жалостливым сочувствием: вот, еще одна несчастная, которая застряла в прошлом тысячелетии и не имеет мобильника.

Сначала я позвонила Ханду, но попала на автоответчик с итальянской речью. На всякий случай перезвонила, чтобы проверить, не упоминается ли в сообщении чье-нибудь имя. Насколько я поняла, нет.

Кавалло, напротив, ответил сразу же.

— Pronto! — крикнул женский голос. — Carlo, dove tu? Con una donna…[10]

Я прервала словоизвержение на том конце провода и спросила, говорит ли женщина по-английски. Она ответила утвердительно, но продолжила все равно по-итальянски. На меня лавиной обрушились вопросы: кто я и почему звоню на телефон Карло? Знаю ли я, где Карло?

Я попросила собеседницу перейти на английский. Она тут же спросила, не являюсь ли я американской любовницей Карло. Постепенно я поняла, что Карло и есть искомый мною Кавалло и что жена не видела его уже двое суток. Телефон мужа она обнаружила в его машине, в отделении для перчаток.

— Куда Карло мог отправиться без машины? Вы с ним встречались?

— Нет, — ответила я. — Вы сообщили карабинерам о том, что ваш муж исчез?

А между тем я заподозрила, что уже знаю, где он сейчас.

— Нет! Они только посмеялись бы надо мной. Полиция в этой деревне ничего не знает, нужно сразу обращаться во Флоренцию!

— Где вы живете?

— В Лаго-ди-Сканно. Будто вы этого не знаете!

— Никогда не встречала вашего мужа, госпожа…

— Дольфини.

— Так вот, госпожа Дольфини, но… У вашего мужа ноги, случайно, не разной длины? Он использовал в туфлях специальные стельки?

— Вы его не встречали, но при этом знаете такие детали! Кто вы на самом деле? Что вы хотите от меня и Карло?

Мне не хотелось рассказывать госпоже Дольфини по телефону, что ее муж убит. По крайней мере, я должна была сначала убедиться, что рядом с ней есть кто-то, способный утешить и поддержать. И вообще, с какой стати она должна была мне верить? Я поступила как изрядный трус — повесила трубку. Где в Италии находится это Лаго-ди-Сканно? Вроде бы в горах Северной Италии есть большие озера.

Пора было ехать дальше. Касси имела финский номер, поэтому могла подождать до моего возвращения на родину.

Машину я оставила на парковке во Флоренции. В фирме по прокату автомобилей мое досрочное возвращение «пунто» вызвало недовольство: договор об аренде действовал еще две недели. В последний момент успела сдать багаж и побежала проходить контроль. И только там вспомнила, что калейдоскоп по-прежнему лежит в рюкзаке, а в нем может быть спрятано что угодно. За пропускными воротами поджидала собака, натасканная на поиск наркотиков. Она выглядела безразличной, но мне достаточно часто доводилось видеть, как ищейка внезапно настораживается, когда чувствует запах. Я старалась выглядеть невинно, как обычная туристка, возвращающаяся из отпуска. Как только дежурный не догадывается посмотреть на мою шею — пульс бьется в два раза быстрее нормального.

Контроль я миновала благополучно. На табло сообщалось, что отправление моего рейса задерживается на четверть часа. Это была последняя возможность купить какой-нибудь сувенир, вроде фартука с изображением памятника Давиду на груди. Когда госпожа Сталь носила своего первенца, они с мужем были во Флоренции, и Давида назвали в честь знаменитой скульптуры Микеланджело. В этом произведении искусства, по мнению Сталей, не было заложено какого-либо эротического смысла, оно символизировало отчаянную отвагу библейского Давида перед превосходящей силой врага. Отец Давида сравнивал Эстонию с Давидом, а Советский Союз — с Голиафом. Эстонии следовало сопротивляться, хотя бы это и привело к большим потерям. Давид иногда в шутку говорил, что имя предопределяет судьбу. Против кого он вышел сейчас со своей пращой? Я смотрела на почтовые открытки с изображением мраморного Давида и не видела в нем ничего эротического — только отчаяние. Вероятно, и сам Микеланджело ваял свою скульптуру не без политического подтекста, считал мой Давид. Мы собирались вместе съездить во Флоренцию посмотреть на его тезку, но это было отложено до лучших времен. Как и многое другое.

Когда уже объявили посадку, я все же решила купить открытку. Чувствовала себя при этом влюбленной дурочкой. Но, в конце концов, там же изображен Давид Микеланджело, а не мужчина, о котором еще несколько дней назад я думала: «мой Давид».

Венский аэродром долго не разрешал нашему самолету зайти на посадку, машина все кружила и кружила над ним, заставляя нас нервничать. А потом я опять должна была бежать как сумасшедшая, чтобы пройти промежуточный предполетный досмотр и успеть на самолет в Финляндию.

Внезапно сотрудник службы безопасности аэропорта начал отматывать назад транспортер рентгеновской установки, через которую проходила ручная кладь. Я вспотела. В моем рюкзаке лежали те же вещи, что и при посадке во Флоренции, так что о калейдоскопе я беспокоилась не больше, чем о конверте.

— Это ваш рюкзак? — спросил пышноусый мужчина, который с трудом вмещался в форменную рубашку. Пиджак он предпочел оставить расстегнутым.

— Да.

— Пройдите в сторону и откройте его.

— Мой самолет сейчас взлетит!

Мне самой приходилось работать на предполетном досмотре, и я знала, что возражения не помогут. Самое лучшее в таком случае — пошевеливаться. Я шагнула в сторону и открыла рюкзак. Сотрудник службы безопасности порылся в нем и с восторженным лицом вытащил калейдоскоп.

— Слишком опасный предмет. Им можно ударить человека.

Я достаточно хорошо знала правила о багаже международного авиационного союза, чтобы понимать: он говорит правду. С другой стороны, вопрос был спорный: калейдоскоп ведь не оружие, а игрушка. Задумалась: а что в подобной ситуации заставило бы меня расчувствоваться? Мужчина выглядел мелкой шишкой, полной служебного рвения.

— Ударьте же меня этим и посмотрите, останутся ли следы. Это подарок для моей крестницы, она коллекционирует калейдоскопы. Ей девять лет. — Я изобразила милую улыбку крестной. — Разрешите мне идти, я обещала привезти девочке калейдоскоп. Моя сестра, ее мать, сдерет с меня шкуру, если я не исполню обещания.

Я была совершенно уверена, что мужчина поставит крест на моих надеждах, но вместо этого он снисходительно взмахнул рукой, отпуская меня с моим калейдоскопом на все четыре стороны. «Вена была другой страной», — думала я, ускоряя шаг у бара, серого от табачного дыма. В аэропорту можно даже курить. В сувенирном киоске я купила для тетушки Воутилайнен игрушечного сурка, который мог петь йодли. Как-то она жаловалась, что не сумела приобрести такую диковинку во время поездки в Австрию, хотя очень хотела купить сурка на память.

— Помни, Хилья, человек больше сожалеет о том, чего не сделал, чем о том, что сделал, — повторяла она частенько.

В самолете я продолжала думать об этом. Может, мне нужно было остаться в Тоскане, пойти в полицию и рассказать все о Давиде и Карло Дольфини? Я невиновна, мне нечего бояться. Только я не могла быть так в этом уверена. Сама по себе моя связь с Давидом уже была достаточным поводом для опасений, и мне не помогли бы и мои связи с правительством Финляндии. Те, кто следил за Давидом, могли считать, что он рассказал мне что-то важное.

К моей досаде, он не сказал совершенно ничего.

Когда мы приземлились в аэропорту Хельсинки-Вантаа, я почувствовала, что попала в замкнутый круг. Покидая Финляндию, я была полна надежд. Сейчас возвращаюсь с тем же, с чем и уезжала. В Финляндии пейзаж был сер, листья на деревьях еще не распускались, весна словно застыла на месте: на обочинах дорог по-прежнему лежали грязные кучи снега, такие же замызганные, как мои теперешние ощущения. И сумку свою я ждала более получаса: у кого-то там снова была забастовка.

На следующий день я благодарила судьбу за то, что вовремя убралась из Италии. Облако пепла, попавшее в атмосферу из-за извержения вулкана в Исландии, спутало воздушное сообщение по всей Европе. Однажды и мне должно было выпасть счастье! Если за мной кто-то следил, ему теперь не так легко будет попасть в Финляндию, а я успею принять меры предосторожности.

5

Насчет того, где мне разместиться, я поначалу приняла самое простое решение: вскочила в автобус номер 615 и вышла на пересечении Мякеланкату и Коскелантие. Ключей от квартиры тетушки Воутилайнен у меня не было, к тому же я не сообщила о своем приезде. Конечно, у тетушки был мобильник, но она пользовалась им только в экстренных случаях, а так предпочитала общаться по стационарному телефону. На мой звонок в дверь никто не ответил, так что я позвонила на тетушкин мобильник. Сработал автоответчик. Я оставила сообщение о том, что вернулась, сначала на него, а потом на автоответчик домашнего телефона. И решила зайти в «Кяпюгриль» — поразмыслить над кружкой пива, хотя хорошо знала, что алкоголь никогда еще не давал добрых советов, только побуждал ко всяческим глупостям.

После второй кружки я настолько уверилась в своих силах, что решила пойти ночевать в гостиницу «Торни». Находясь в Финляндии, Давид охотнее всего останавливался в «Торни», так что там я буду чувствовать себя ближе к нему, чем где бы то ни было. К тому же «Торни» — наиболее удобное и безопасное место, чтобы исследовать наконец содержимое конверта.

Мне досталась комната на десятом этаже, с прекрасным видом из окна. Я чуть не ляпнула дежурному на ресепшене, что на этот раз в моей комнате не разыграется никаких сексуальных сцен, потому что мой любовник исчез в неизвестном направлении. Номер был одноместный, но Давид вполне поместился бы рядом со мной в постели под одним одеялом. На юге был виден парк Старой церкви и башня церкви Святого Иоанна; чувствовалось, что море окружает Хельсинки со всех сторон. После маленьких тосканских деревень город казался огромным.

Я открыла мини-бар и призадумалась, не выпить ли еще пива. Внутренний голос подсказывал, что стоило бы исследовать конверт Давида прежде, чем я окончательно опьянею. Если смотреть поверх здания «Сокоса» в сторону железнодорожного вокзала, можно увидеть парк аттракционов «Линнанмяки». Наконец я подняла калейдоскоп к глазам как подзорную трубу, и городской вид сменился круговоротом цветных кусочков стекла. У нашего соседа Хаккарайнена в Хевосенперсет был калейдоскоп, которым я, тогда совсем еще маленькая девочка, восхищалась. Собственного калейдоскопа я не получила, так как у дяди Яри было туго с деньгами, их хватало только на самое необходимое.

Между предохранительным стеклом калейдоскопа и крутящейся частью оставалось пустое место, но, поскольку кусочки стекла двигались беспрепятственно и были видны целиком, вряд ли в промежутке было что-то спрятано. Раньше или позже, но нужно будет разбить вещицу. Я выбрала вариант позже и переключилась на конверт. Он был запечатан красным сургучом, который требовалось разломать. В моей косметичке нашлись маникюрные ножницы, вполне годящиеся для такой задачи. И именно тогда, когда я принялась резать бумагу, зазвонил телефон. Я ответила: вызов был от тетушки Воутилайнен.

— Хилья, золотце, ты в Финляндии!

— Приехала сегодня.

— Все хорошо? Разве ты не должна была задержаться дольше?

— Планы изменились. Ты где?

— На экскурсии для пенсионеров в Туури и Ахтари. Осматриваем местные достопримечательности: сельский магазин и диких животных. Здесь есть и твои любимые рыси.

— Передай им привет. Можно будет пару раз переночевать у тебя, когда вернешься?

— Можешь идти ко мне хоть сейчас. Ключ я оставила Ооне Нюканен с нижнего этажа, она почти все время сидит дома с маленьким ребенком. Я ей позвоню и попрошу, чтобы она дала тебе ключ.

Я заверила, что не стоит беспокоиться и я приду только завтра, когда она уже будет дома. Даже если тетушка и удивилась моей немногословности, расспрашивать не стала. Мне нужно придумать для нее какую-нибудь складную версию произошедшего в Италии. Не хотелось бы подвергать ее опасности.

Я вернулась к конверту. Крошки красного сургуча посыпались на стол. Вдруг я похолодела, осознав, что не пользовалась перчатками ни сейчас, при вскрытии конверта, ни раньше, когда пыталась обнаружить странности у калейдоскопа. Мои отпечатки пальцев есть только в Академии частной охраны Куинса, там их брали исключительно для внутреннего использования в учебных целях. Майку Вирту я доверяла как скале, но остальной персонал академии мог оказаться продажным. Возможно, и в архивах ЦРУ, и в ФБР имеются мои отпечатки, но их агенты вряд ли принадлежат к тем людям, кто преследовал Давида, а с ним также и меня. И едва ли стоит опасаться какой-либо угрозы от членов организации по другую сторону железного занавеса.

Внутри конверта находился еще один, совершенно обычный коричневый конверт формата С4. На нем торопливо-небрежным почерком было написано одно слово «Давид». Конверт был заклеен. Я вскрыла, в свою очередь, и его. Когда внутри обнаружился уже третий конверт, на этот раз размера С5, обернутый воздушно-пузырьковой пленкой, мне стало казаться, что я играю с матрешкой, получая уменьшенную копию предмета, которые когда-нибудь закончатся и я останусь ни с чем. К моей радости, под пузырьковой пленкой наконец прощупывалось что-то квадратное и твердое. Я нетерпеливо разорвала конверт, бумажные обрывки разлетелись по полу. В пакете лежали два маленьких свертка из папиросной бумаги. Развернув тот, что побольше, я обнаружила пеструю бело-фиолетовую флешку.

Я не возила с собой в Тоскану ноутбук, потому что хотела заниматься там только Давидом. Мой лэптоп остался на Унтамонтие. В холле отеля, вероятно, можно было найти компьютер, но я не осмелилась приступить к изучению содержимого флешки в публичном месте. В другом свертке лежал гораздо меньший предмет — это было кольцо, узкий золотой ободок с тремя красными камнями, явно рубинами. По размеру кольцо, несомненно, было слишком мало Давиду и предназначалось для женского пальца. Я его примерила: подошло только на безымянный палец, второй сустав проходил туговато. Гравировки на кольце не было.

Неужели Давид купил его мне? Собирался ли он сделать предложение? В Финляндии не принято, чтобы мужчина покупал обручальное кольцо, самостоятельные финские женщины хотят выбирать украшения сами. Мне даже не нравились рубины, они чересчур напоминали капли крови. Но откуда бы Давиду это знать? Мы с ним не говорили о подобных вещах. Вдобавок каждый из нас понимал, что нет никакой возможности узаконить наши отношения. Чем меньше информации о Давиде находится в реестрах, тем лучше. Брак же, заключенный им в качестве Даниэля Ланотте, нельзя было бы считать законным, так как официально Давид имя не менял.

Возможно, объяснение, почему здесь это кольцо, найдется на флешке. Холл гостиницы как место для чтения отпадал, но есть же в Хельсинки интернет-кафе. Хотя и к ним я относилась недоверчиво. Может, пойти в Кяпюля и взять ключи от квартиры тетушки Воутилайнен? В любом случае за комнату мне придется заплатить.

Решила пойти осмотреться. Почистила зубы, чтобы избавиться от противного вкуса пива во рту, сменила пропотевшую в дороге рубашку на чистую. Взяла с собой и кольцо, и флешку, положила их в бумажник, в отделение для мелочи. Давид острил, что бумажник у меня большой, как у мужчины. В этом было свое преимущество, так как я могла пользоваться им и в тех случаях, когда переодевалась в своего alter ego Рейску Рясянена. Нужно было только не забывать поменять свои права на неуклюжий дубликат Рейски, что заключало в себе определенный риск: если бы мои махинации обнаружились, я могла схлопотать обвинение в подделке документов и потерять лицензию. В данный момент права Рейски вместе с остальной его экипировкой находились в сейфе моего домика в Хевосенперсете, где я хранила оружие, на ношение которого имелось разрешение. Сейф мог выдержать хоть попытку взлома, хоть пожар. Мне не приходилось принимать облик Рейски после того, как год назад в январе я ездила к Давиду в Испанию. Мое второе «я», эта нагловатая, вызывающая персона, порядком мне наскучило.

Выходя из номера, я почувствовала в кармане вибрацию мобильника. Выудив телефон, увидела незнакомый финский номер и не стала отвечать. А ведь это мог звонить и Давид. Я закрыла дверь и подождала. Через минуту на экране появилось уведомление о том, что на автоответчике оставлено сообщение. Я набрала его код.

— Хилья, привет, это Моника. Позвони, когда сможешь. Я сейчас в Финляндии, вернулась насовсем. Дела у меня не очень.

Моника говорила на финском, и ее голос звучал более пронзительно, чем когда она разговаривала на родном шведском языке.

Я сразу же перезвонила.

— Привет, Моника! Не узнала твой номер. Как дела?

— У меня новая симка. А от старой я отказалась. Ты еще в Италии?

— Хочешь верь, хочешь нет, именно сегодня прилетела в Финляндию.

Я отправляла Монике письмо по электронной почте еще до отъезда в Тоскану. Мы много лет не виделись: уже почти четыре года Моника содержала ресторан в самой бедной провинции Мозамбика, где бесплатно кормила голодающих. Ее отказ от карьеры высококлассного повара в свое время привлек немало внимания, Монику считали то ли сумасшедшей идеалисткой, то ли миллионершей, которая может себе позволить бросать деньги в бездонный колодец помощи развивающимся странам. Истина лежала в области иных материй, в наше время о них мы почти не вспоминаем.

— Ты сейчас в Хельсинки? Если у тебя есть время, мы могли бы увидеться хоть сегодня. Лучше я расскажу тебе про мои дела при встрече. До поры до времени я устроилась в квартирке моего кузена на Юрьонкату, он до конца мая будет в Индии.

— На Юрьонкату. Не может быть! Я в «Торни», совсем рядом. И могу прийти хоть сейчас. У тебя есть компьютер?

Моника фон Херцен была одной из тех немногих, кому я доверяла. Возможно, даже единственной в данный момент: Давид своим внезапным исчезновением поставил под сомнение мое доверие к нему.

— Есть. Я буквально напротив. Можешь переночевать у меня, нет необходимости платить за гостиничный номер. Код на двери шестьдесят шесть — шестьдесят четыре.

— Там видно будет. Скоро увидимся!

Только в гостиничном лифте у меня в сознании откристаллизовалось главное из нашего разговора с Моникой. «Дела у меня не очень». Размашистым шагом я преодолела несколько десятков метров до временного пристанища Моники и набрала код на двери. Лифт стоял на верхнем этаже, а кузен Моники жил, согласно списку жильцов, на втором, так что я взбежала по ступенькам. Встреча с Моникой была именно тем, в чем я нуждалась. Она уже много раз уговаривала меня приехать к ней в Мозамбик погостить, но я вместо этого использовала все свободные деньги для поездок к Давиду.

Открывшая мне дверь женщина казалась знакомой и в то же время чужой. Отправляясь в Африку, Моника подстригла свои светлые волосы даже короче прежнего, вместо «польки» сделала «под мальчика». Ее кожа хорошо притягивала загар, поэтому Моника всегда выглядела так, будто только что возвратилась из двухнедельного морского круиза. Она была не слишком высокой, где-то метр шестьдесят, и на ее спортивной фигуре никогда не сказывались те деликатесы, которые она готовила.

Теперешняя Моника выглядела замученной. Под густым загаром угадывалась болезненная бледность. Морщинки вокруг глаз и рта углубились не от частых улыбок, а от чего-то иного. Выгоревшие до белизны волосы были стянуты в два жидких хвостика по сторонам головы. Моника стала совсем хрупкой; когда мы обнялись, она на ощупь показалась мне почти истощенной.

— Привет, Хилья! Как прекрасно, что ты быстро пришла. Проходи.

Моника снова обратилась ко мне по-фински. Как следует шведский я выучила, только когда работала на нее. В детстве, в Восточной Финляндии, а потом в Нью-Йорке моему школьному шведскому не было применения, и поначалу он был для меня именно языком Моники. Потом он стал также и языком Давида, причем настолько сильно ассоциировался с ним, что отдельные слова вызывали у меня в голове образ Давида, его интонацию. Иногда это было радостно, иногда мучительно. Даже лучше, что Моника говорила сейчас по-фински.

Квартира дома в стиле модерн была неожиданно ярко обставлена. Кузен Моники собирал струнные музыкальные инструменты и изображения Будды, и я опасалась, как бы чего не разбить. Я села на низкую софу, обитую шелком, Моника осторожно опустилась на другую такую же напротив меня.

— Чай уже настаивается, — сказала она. — Ты же по-прежнему предпочитаешь чай, а не кофе?

Сейчас мне не помешала бы рюмка чего-нибудь покрепче. Моника осторожно устраивалась с ногами на диване, и было тяжело смотреть на ее замедленные движения.

— Мне казалось, ты пробудешь в Тоскане довольно долго. Во всяком случае, так я поняла из твоего электронного письма.

— Не всегда получается так, как планируешь. Давид опять выкинул фокус с исчезновением.

— Что ты имеешь в виду? — Моника резко вздохнула и вздрогнула, как от боли.

Я не знала, что именно стоит рассказывать. Со стороны мои поступки выглядели безответственными и безрассудными. Возможно, самым лучшим было бы связаться сначала с официальными лицами — или официальным лицом. Я же не могла оставить исчезновение Давида без последствий.

— Давид взял и пропал. У него все время земля горит под ногами. И он не признается, кто у него на хвосте.

Я не рискнула рассказывать Монике всю правду о Давиде и его делах по телефону или электронной почте, так как сообщения очень легко могут попасть не в те руки. На прошлое Рождество я отправила ей посылку, в которую спрятала письмо. Там я в основных чертах описала род деятельности Давида, конечно же не называя его по имени.

— Давид не доверяет мне, и сколько ни разговаривай об этом, слова ничего не изменят. А ты? Что заставило тебя вернуться в Финляндию?

Моника с трудом встала; казалось, у нее нет сил разогнуться.

— Чай, наверное, уже заварился. Я на минутку.

Несмотря на многочисленные ковры на полу гостиной, было слышно, как шаркают ее сандалии. На паркете в коридоре шаги Моники издавали совсем странный звук — будто она каталась по паркету на коньках. Может, нужно пойти помочь? Издали, вероятно из кухни, послышался стук: что-то упало, но не разбилось. Вскоре Моника принесла поднос: чайник, две чашки с блюдцами, розеточка с медом и тарелка с печеньем. Но Моника едва держала свою ношу, словно та весила килограммов двадцать. Я поднялась, взяла у нее поднос и поставила на журнальный столик. Руки у Моники тряслись от напряжения.

— Ну, теперь выкладывай, что с тобой случилось!

— Я бы, конечно, рассказала, если бы только могла. — Моника грустно улыбнулась. — Никто точно не знает. Доктора в Мапуту сначала сказали, что речь идет о кишечной инфекции, потому что организм не принимает никакой пищи. Потом начали проявляться симптомы мышечной дистрофии. Я приехала в Финляндию, чтобы пройти более подробное обследование. Никак не хотела оставлять мою кухню, но Жоау обещал продолжить наше дело, даже если я не смогу вернуться.

— Жоау? — Моника упоминала имя этого мужчины в телефонных разговорах и по электронной почте, я считала, что это ее любовник.

— Жоау. — К ней вернулась грустная улыбка. — Это мой партнер. Ему сорок, он католик, у него в Мапуту жена и пятеро детей. Это, конечно, не было препятствием к нашим отношениям. Возможно, моя болезнь из-за него. Я знала, что у нас никогда не получится что-то большее. Но сердце и ум не смогли оторвать меня от этой любви. А вот тело надломилось и заставило уехать. Может, в сотнях километров от него мне удастся выздороветь.

Ее руки наконец перестали дрожать, и она наклонилась налить чай. Красный цвет ройбуша дышал саванной, по комнате поплыл умиротворяющий аромат.

— Где уж нам найти счастье с мужчинами, — усмехнулась я. — Как оценивают твое состояние доктора? Это что-то… серьезное?

— Завтра только пойду на первый прием. Ты же знаешь, я всегда избегала частных врачей! Несправедливо, что богатым доступно более качественное медицинское обслуживание. Но сейчас, когда я попала в трудную ситуацию, мой идеализм сошел на нет. Послушно несусь в «Мехиляйнен». — Моника поднесла чашку к бескровным губам. — Но я вовсе не сижу без дела в ожидании приговора врачей. Хочу что-нибудь придумать. Я еще в Мозамбике начала узнавать о ресторанах, выставленных на продажу. Собираюсь открыть «Чез Моник» снова. За время моего отсутствия экологически чистая пища и национальная кухня стали настоящим трендом, так что спрос будет достаточный. Сейчас пытаюсь придумать, как соединить нехитрые африканские блюда с финскими крестьянскими традициями.

— Каша с простоквашей и маниока? — Мне было совершенно необходимо заставить Монику улыбнуться, хоть чуть-чуть, и моя глупая болтовня помогла.

— Ты много рассказывала, как дядя Яри кормил тебя в детстве. Вы питались тем, что могли найти сами, ловили рыбу и собирали ягоды. А мясо из магазина получала только эта рысь…

— Фрида. — Произнося это имя, я по-прежнему ощущала трепет.

Боль от потери Фриды не пройдет никогда. Мама, дядя Яри, Фрида… И Давид опять исчез неизвестно куда. Моника не должна меня покинуть!

— «Чез Моник» или, быть может, «Столовая дяди Яри»? Принимаются предложения для названия нового ресторана! — Глаза Моники опять стали прежними, в них засветилось вдохновение. — Ты ведь снова без работы? Сильная, энергичная и способная при необходимости выполнить задачи блюстителя порядка женщина без места не останется. Считай, что я тебя уже наняла.

Именно этого я и хотела. Время, когда я работала на Монику, было лучшим в моей жизни. Я тогда нуждалась в какой-то цели, мое существование после смерти дяди Яри сводилось по большому счету к бессмысленному блужданию с одного рабочего места на другое. Я ничего не сказала, только кивнула. Моника начала фонтанировать идеями об устройстве ресторана. Она явно старалась прогнать из мыслей возможность, что серьезно больна и болезнь может воспрепятствовать ей осуществить эти идеи. И я тоже не хотела об этом думать. Планы Моники полностью меня поглотили, и только спустя долгое время я вспомнила, что мне нужен компьютер. Моника пригласила меня переехать к ней. Ее кузен возвратится из Индии в конце мая, к этому моменту Моника уже успеет найти нам постоянную квартиру. Мы с ней обе были одинокими душами, потому и привязались друг к другу.

Но я сказала, что этой ночью вернусь в «Торни», ведь номер оплачен. К тому же мне хотелось побаловать себя пейзажами Хельсинки и спокойно поразмыслить. Когда узнаю, что находится на флешке Давида, тогда решу, о чем можно рассказать Монике. Я попросила взаймы ее ноутбук на одну ночь.

Моника знала меня достаточно хорошо и догадывалась, что я занимаюсь какими-то сомнительными делишками, тем не менее согласилась дать мне ноутбук. Я обещала быть у нее завтра не позднее раннего вечера, как только заберу часть моих вещей от тетушки Воутилайнен, а Моника вернется от врача. Я предложила сопровождать ее, но она заверила, что справится одна. И я отправила ее спать. Рвение испарилось из ее глаз, она снова была бледной, как тесто для булочек.

В «Торни» у единственного высотного лифта выстроилась очередь из японских туристов. Я отправилась было карабкаться по ступенькам, но, поднявшись на пару этажей, наткнулась на турникет. Мне, конечно, ничего не стоило перепрыгнуть через него и продолжить путь, но я не хотела вызывать излишнего внимания, поэтому развернулась и на цыпочках сбежала вниз по лестнице. В лифт заходили последние стройные японки. Я втиснулась вслед за ними. Они были примерно на сорок сантиметров ниже меня и так совсем по-птичьи тонкокостны, что я могла бы одним движением сломать им запястье или шею. Устояв перед соблазном выпить стаканчик в баре, я вышла на своем этаже. Вечерний сумрак опустился на Хельсинки, огни зажигались и мерцали на улицах и в парках, далеко в море виднелась яхта, украшенная яркими лампочками: вероятно, там что-то праздновали. Давид тоже был яхтсменом… Чертов Давид! Пришло наконец время выяснить все, что он от меня скрывает!

Я включила компьютер. На рабочем столе появилась картинка с изображением блюда фруктового салата: апельсины, манго, медовые дыни и кумкваты сияли разными оттенками оранжевого, желтый цвет лимона и ананаса спорил с рдеющими вишнями и клубникой. Это был энергетический образ Моники, она его выбрала много лет назад и до сих пор не чувствовала потребности что-либо менять. На своем компьютере я никогда не использовала фоновых картинок или заставок, они могли бы рассказать обо мне лишнее. К тому же у меня не было в электронном виде той картинки, которую я хотела бы поместить. Мне осталось лишь несколько старых выцветших фотографий Фриды, которые дядя Яри напечатал в Куопио: в фотостудиях Оутокумпу или Каави снимки с рысью гарантированно вызвали бы нежелательные вопросы. Я хранила эти фото в маленьком пластиковом конверте, вложенном между страницами календаря, и показывала их лишь самым близким людям. В Испании мы с Давидом даже повесили на стену снимок, где Фрида положила голову мне на колени, а я чешу ее за ухом. Разглядывая это изображение, я снова слышала мурлыканье Фриды и ощущала, как ее теплая мягкая шубка то приподнимается, то опадает под моей ладонью.

Ноутбук Моники раздражающим плимканьем объявил, что готов к использованию, и я немедленно отключила звук. Всунула флешку Давида в USB-порт. Просмотреть файлы… Было трудно пользоваться трекболом, пришлось долго тыкаться, прежде чем получилось кликнуть «вперед». На флешке обнаружился всего один файл, сохраненный за неделю до моего приезда в Тоскану. В заголовке почему-то стояло слово «медный». Я открыла файл и выругалась.

Текст был на русском. Прокрутив дальше, я наткнулась на карту. Здесь, по крайней мере, большинство обозначений было на шведском, кое-где с переводом на финский. Уже с первого взгляда изображение местности показалось знакомым; приглядевшись внимательнее, я поняла: это место в нескольких километрах от моей избушки в Торбаке, зона отдыха в Коппарняси и его архипелаг, а также территория гольф-клуба «Пикала».

Следующая карта являлась, очевидно, неким архитектурным проектом: та же местность, но все выглядело совсем иначе. К естественным островам прибавились искусственные, прежде почти незастроенные берега Коппарняси заполнились зданиями: одни явно были частным жильем, другие крупными центрами. По всей карте тянулась, словно забор, разграничительная линия, продолжаясь также и на море. Владений гольф-клуба эта карта не затрагивала.

Я попыталась прочитать по складам текст над картой. Мое знание русского ограничивалось алфавитом и кое-какими общеупотребительными выражениями, но, поскольку у меня не было практики уже больше года, я порядком все позабыла. Но слова «дом» и «квартира» я, по крайней мере, поняла. Большое здание в центре, скорее всего, являлось концертным залом.

Вернувшись к картам, я прокрутила дисплей вниз. Очевидно, файл был отсканирован с какого-то бумажного документа, под картой виднелась надпись от руки по-фински. Она была сделана неразборчивым почерком, и знание грамматики у писавшего оставляло желать лучшего.

«Разрешения по окружающей среде. Кто решает? Следующий министр? От русских опасности нет. Возвращение в Порккала. Спроси об избирательном фонде. Лучше ли теперешний партнер, чем прошлый. Анализ рисков лучше, чем с Васильевым».

На нижнем поле файла размещался логотип. Он был знаком мне как по многоотраслевым фирмам, так и по репортажам о финансировании выборов. Название АО «Дело Уско»[11] и символическое изображение несколькими линиями архитектурных элементов античного храма. Уско Сюрьянен, владелец акционерного общества, был деловым партнером Бориса Васильева. Васильев нашел свою погибель на яхте Сюрьянена «I believe», когда Давид взорвал ее вместе с экипажем. Сюрьянен отрицал, что ему что-либо известно о деятельности Васильева, связанной с угрозой газопроводу на Балтийском море, их объединял только план строительства международного курорта в Котке на Хиденниеми. Но что Сюрьянен собирался делать в зоне отдыха Коппарняси и почему его бумаги оказались у Давида?

6

Я проснулась в четыре утра и встала посмотреть в окно. Было такое чувство, будто Давид где-то поблизости и хочет срочно сказать мне что-то важное. Проверила телефон и электронную почту — абсолютно ничего. Город спал; пожалуй, был самый тихий час суток. По дороге двигалось всего несколько машин, у парка Старой церкви маячил одинокий прохожий. Я совсем не верила во всякие сверхъестественные вещи вроде телепатии, тем не менее попыталась «открыть» свое подсознание сообщению Давида. Единственное, что пришло мне в голову, был приказ: «Позвони Лайтио и расскажи о трупе Карло Дольфини».

Хм. Это я собиралась сделать и сама, хотя знала, что могут возникнуть проблемы. Со старшим констеблем Центральной криминальной полиции Теппо Лайтио нас связывали особые отношения любви-ненависти. Вероятно, я больше нравилась Лайтио, чем он мне. Во всяком случае, меня безмерно разозлило, когда Лайтио догадался о моем чувстве к Давиду. Не терплю людей, которые проникают в мою душу.

Заснуть не получалось, и я открыла одолженный ноутбук. Я не просила в отеле пароль для доступа в сеть, но в самом центре Хельсинки хватало незащищенных беспроводных сетей. В их использовании заключался определенный риск, но нет ничего необычного в том, что кто-то интересуется бизнесменом Уско Сюрьяненом.

Его фамилия красовалась то в заголовках желтой прессы, то в экономических новостях. Сюрьянен заработал состояние на торговле автомобилями в 1980-х годах и расширил сферу деятельности, занявшись недвижимостью в застойное время начала 1990-х. Он безрассудно покупал имущество разорившихся предприятий, опустевшие офисы и расформированные деревенские школы, словно в первый раз играющий в «Монополию» младшеклассник, который не знает таблицы умножения и ничего не понимает в правилах. Ему удивительно повезло: после окончания застоя часть недвижимости он выгодно перепродал, другую превратил в коттеджные поселки, дома престарелых и караоке-бары. Усадьбу на Хиденниеми в Котке он увел из-под носа у моей прежней работодательницы Аниты Нуутинен, а сейчас планировал застройку на земле тщательно охраняемого частного клуба. К сожалению, соседи не захотели продавать участки. В интервью для местной газеты Сюрьянен сетовал, что в Финляндии отсутствуют коттеджные поселки класса «All inclusive», где мировые суперзвезды и местные «дерзкие и красивые» могли бы проводить свободное время, не натыкаясь то и дело на слишком любопытных граждан. По словам Сюрьянена, многие состоятельные люди предпочли бы отпуску в Провансе или на Карибах отдых в родной стране с ее прекрасной экологией, если бы только могли быть уверены, что не станут объектом навязчивого внимания, отягчающего их будни. Сюрьянен знал, о чем говорил: круглый год в его бассейне не ощущалось недостатка в молодых цветущих девушках, у которых главным мотивом для знакомства с мультимиллионером было стремление вытянуть из него деньги. Вероятно, Сюрьянен извлек урок из своих ошибок и теперь искал конфиденциальности частной жизни. Со своей второй женой он расстался прошлой осенью, и уже через пару недель газеты заговорили о его новой любви — двадцативосьмилетней модели из России. Но о ней не было известно ничего, кроме имени — Юлия.

О событиях, приведших к взрыву яхты «I believe», а также к смерти своего бизнес-партнера Бориса Васильева и тех, кто на него работал, Сюрьянен осторожно молчал. Он был приятелем и спонсором многих ведущих политиков, в том числе прежнего премьер-министра; пожалуй, они убедили его, что политическая безопасность страны требует хранить в тайне происходящее за кулисами. Скорее всего, общественность не одобрит методов властей.

К какому времени относились заметки Сюрьянена о Коппарняси? Документ был записан на флешку этой весной, но создан мог быть гораздо раньше, когда Давид работал в Хиденниеми у Бориса Васильева телохранителем и штурманом. Столкнувшись с Давидом в Коппарняси, я воображала, что он следит только за мной, но, очевидно, для исследования территории у него была и другая причина. Я проверила, не изменился ли за последние годы логотип фирмы Сюрьянена, но это оказалась та же колонна из трех полосок, что использовалась с 1986 года. Сейчас это смотрелось почти как ретро.

Сюрьянен знал Давида… Верил ли он, что Давид погиб при взрыве «I believe»? В Финляндии о роли Давида были осведомлены лишь несколько человек. Политики из самых верхов считались надежными людьми, но вдруг тайна ненароком сорвалась с языка в беседе с приятелем по сауне? Майк Вирту пришел в настоящий ужас, когда услышал от меня о культуре посещения сауны, бытующей среди финских политиков. Идти нагишом в парную с руководителями соседних стран? Разве финны не понимают, какие здесь таятся возможности для скрытой съемки и шантажа? И вообще, разумно ли человеку, занимающему руководящий пост, выставлять себя напоказ таким, каким его создала природа? В ситуации переговоров это может поставить его в невыгодное положение. Эдвардо, со свойственной ему прямотой, спросил у Вирту: имеет ли он в виду, что мужчина с меньшим членом теряет в своем авторитете по сравнению с тем, кто снаряжен инструментом побольше? Майк кивнул, и я была почти уверена, что одновременно он покраснел. Мне пришлось рассказать всему курсу, как в Финляндии во время длинных сеансов сауны ведется бизнес, а Майк поручил нам составить список факторов риска для этой ситуации.

Жара и нагота были не единственными вещами, которые заставляли Майка озабоченно покачивать головой. Его неодобрение вызывали и огонь в камине или в печи-каменке, и кипящая вода при температуре, зашкаливающей за сто градусов (двести двенадцать по Фаренгейту), а тем более перепад температур, когда выходишь из сауны на мороз охладиться. Когда я рассказала, что переговоры иногда прерывают, чтобы поваляться в сугробе или поплавать в проруби, и что посетители сауны временами изрядно напиваются, Майк объявил, что он, как телохранитель, просто запретил бы своему подопечному участвовать в этом ритуале. Я же заслужила уважение однокурсников: вот так выдержка у финнов! Раздеться догола в присутствии совершенно чужих людей, да еще окунаться в ледяную воду. Некоторые однокурсники настойчиво просили меня составить им компанию для похода в сауну — в Нью-Йорке ведь есть все что угодно, даже финская сауна. Мне не составило бы труда показать им, что такое настоящая сауна.

Мне попалась свежая фотография Уско Сюрьянена. Я не сомневалась, что узнаю этого человека при встрече, тем не менее снова всмотрелась в его черты. На первый взгляд никаких ярких примет: немного за пятьдесят, среднего телосложения. Он поддерживал свою форму, играя в гольф и катаясь на горных лыжах: под шерстяным свитером угадывались по-спортивному широкие плечи, намечался небольшой животик, ноги были коротковаты. Сюрьянен любил носить ковбойские сапоги и говорил о себе не иначе как о мужчине, который, в соответствии с идеалами Запада, всего добился сам. Несколько лет назад ему сделали лазерную коррекцию зрения, но почти на всех фотографиях Сюрьянен щурился. Веки набрякшие, кожа под глазами начала отвисать. Маленький рот, очень тонкие губы. Сюрьянен любил легкую небритость, и на самой свежей фотографии у него были небольшие усы.

Небо на востоке просветлело, в направлении Кяпюля протянулись пурпурно-красные полосы. Я выключила свет и компьютер, но отключить собственное сознание было не так просто. В мыслях крутилась карта Коппарняси, на нее наплывали воспоминания о том, как я ходила за грибами, наткнулась на Давида и еле-еле поборола искушение скормить ему бледную поганку. Высушенные кусочки той поганки я по-прежнему носила с собой в коробочке для лекарств. Этот гриб действует не так быстро, как цианид, я хранила его не для себя, а для врагов. Никогда не знаешь, кто таковым окажется.

Когда я проснулась, мне пришлось изрядно поторопиться, чтобы успеть на завтрак. Официанты уже убирали посуду, когда я устремилась к омлету, бекону, ржаному хлебу и селедке. Я не заметила, как все это проглотила, а потом с удовольствием съела десерт из замороженных лесных ягод. Официанты демонстративно стучали тарелками, но я, не обращая внимания, в полном спокойствии все доела и выпила три чашки кофе.

После этого я почувствовала в себе достаточно сил, чтобы позвонить Теппо Лайтио. Вернувшись в номер, сначала почистила зубы и подосадовала, что не сообразила привезти Лайтио гостинец — парочку сигар. В основном он работал у себя дома на Урхейлукату, поскольку в помещениях управления на Йокиниеми нельзя курить, а мозг Лайтио работал тем лучше, чем больше дыма висело в воздухе.

— Илвескеро, вот черт! Ты откуда звонишь?

— Из «Торни».

— Смотри-ка, настоящая «Дева в башне»![12] Тут станешь романтиком! — Лайтио засмеялся, я не поняла чему. — Чем вызвана такая честь?

— Дело в трупе.

— Какой труп? Где?

— Не стану рассказывать по телефону. Тебя наверняка прослушивают. Мы можем встретиться?

— Фига с два меня прослушивают! Это было бы нарушением закона о полицейских. У тебя явная мания преследования, не сходить ли тебе к психиатру?

— Лучше я к тебе зайду. Мы можем встретиться на Урхейлукату?

— От тебя ведь не отделаешься, если ты что-то решишь. — Лайтио вздохнул. Я могла бы сказать о нем то же самое. Послышался щелчок зажигалки. — Посмотрим… Приходи в половине второго. К этому времени Рютконен уже, наверное, улетучится.

Я не стала спрашивать, кто такой Рютконен, какое мне дело? Лайтио глубоко затянулся, и я почти почувствовала запах сигарного дыма. По слухам, сотрудникам полиции предлагались курсы по избавлению от табачной зависимости, даже услуги гипнотизера, но Лайтио махнул на них рукой. Курение было не его проблемой, а проблемой окружающих. Не сомневаюсь, что сказал бы Майк Вирту о позиции Лайтио, особенно поскольку речь шла о блюстителе закона: «Помните, охраннику на задании следует отстраниться от собственных потребностей. Нет ни усталости, ни жажды, ни полного мочевого пузыря. Вы сумеете забыть обо всем этом, только как следует упражняясь в достижении концентрации». В учебную программу академии также входили уроки умения успокоиться и медитации, которые поначалу многие из нас находили странными. По-моему, медитация сродни поездкам с дядей Яри на зимнюю рыбалку, где мы проводили в безмолвии многие часы, или чуткому сну Фриды, от которого она пробуждалась в мгновение ока, если чуяла что-то тревожное. Поэтому уроки по избавлению сознания от ненужных мыслей, в сущности, мне давались легко.

Пора было освобождать номер, но прежде я хотела попытаться застать Касси. Искать телефонную карту было некогда, поэтому я решила позвонить из гостиницы. Но, разумеется, не из своего номера. Натянув перчатки, я выскользнула в коридор и посмотрела, не видна ли тележка горничной. На моем этаже ее не было. Этажом ниже ее тоже не наблюдалось, и тут мне повезло: дверь одной из комнат была открыта. Надеюсь, горничная не слишком скоро вернется. В номере уже навели порядок: постель заправлена, полотенца чистые; видимо, нужно было пополнить мини-бар.

Я набрала номер Касси и сразу с разочарованием услышала: «Абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позже». В телефонной справочной сказали, что номер Касси закрыт. Можно было предвидеть.

Я только успела выругаться про себя, когда в двери звякнул ключ. Горничная, вот черт! К счастью, в этом номере был не просто туалет за прозрачной дверью, а стандартная ванная комната. Едва я скользнула туда, как дверь отворилась. Надеюсь, даже если горничная и вспомнит, что оставляла дверь номера открытой, проверять санузел не пойдет, а подумает, что кто-то из постояльцев случайно ее захлопнул. Впрочем, я всегда могу прикинуться любопытной дурочкой, желающей поглазеть на чужие номера.

Открылась дверца какого-то шкафа, затем зазвенели бутылки: моя теория насчет мини-бара подтвердилась. Вот комната опустела, я вздохнула с облегчением, но выйти решилась не сразу: горничная могла быть где-то в коридоре поблизости. Поэтому я сначала посчитала до пятисот. Тележка горничной стояла в противоположном конце коридора, но ее самой, к счастью, не было видно. Я забрала вещи из своего номера и отнесла в камеру хранения в холле, потому что вчера вечером забыла взять у Моники ключ. Решила прогуляться в Тееле — хотелось размяться. Обложки газет кричали об облаках пепла, нарушивших воздушное сообщение, какой-то политик дал телевидению интервью на эту тему, стоя на лестнице перед зданием парламента. Кажется, я встречала его, когда работала телохранителем, а потом помощником депутата Хелены Лехмусвуо. Даже короткий опыт позволил мне сделать вывод, что парламент — не место для разумного человека.

В парке Тееленлахти уже цвели крокусы, но прохладный воздух заставлял ускорить шаг: тонкий анорак не спасал от ветра. Вся моя теплая одежда осталась на Унтамонтие, а сейчас она пришлась бы кстати. Времени у меня было вдоволь, и я совершила пробежку вокруг футбольного стадиона и Ледового дворца. На стадионе тренировалась женская команда, завсегдатаи-выпивохи опрокидывали свои бутылки, заканчивая третье пиво за день и выкрикивая всевозможные комментарии и призывы. Я припомнила, как смотрел на женщин Рейска. Груди той светленькой приятно подпрыгивали, тесные брюки шатенки симпатично обтягивали попку. Конечно, прохожие были не в состоянии проникнуть в мысли Рейски, но, перевоплощаясь в него, я стремилась быть мужчиной даже в мыслях. Внезапно Рейска потребовал для себя места в душе, он хотел опять стать видимым. Может быть, мне удастся застать Касси в образе Рейски? Этот увалень вполне способен ошибиться номером, особенно если возьмется за телефон после пары кружек пива.

В домофон Лайтио я позвонила немного раньше условленного времени, поскольку небо затянулось толстым слоем облаков и даже начал накрапывать дождь. Мне не хотелось промокнуть, когда я только-только согрелась после прогулки.

— Это Илвескеро? — пропыхтел знакомый голос из динамика. — Заходи. Рютконен, правда, еще здесь.

Я поднялась по лестнице на верхний этаж. Лифт выглядел старым и совершенно не внушал доверия. Это вообще не самое удачное изобретение, в лифте можно застрять. Со мной однажды такое случилось в сорокаэтажном нью-йоркском небоскребе. В кабине площадью три квадратных метра оказалось еще пять человек, кроме меня. Один из них вылил на себя месячный запас парфюма, другой от страха наделал в штаны. Сама я избежала паники с помощью уроков Майка Вирту.

Наверху плавали облака дыма. Семья Лайтио — насколько мне было известно, с ним жили только жена и кошка с плохим характером по имени Кокки — распоряжалась в квартире побольше, а в соседней двушке Лайтио устроил себе кабинет и одновременно курилку. Дверь стояла открытой. Среднестатистический финский сосед давно засыпал бы все инстанции жалобами на дым; интересно, при помощи каких угроз Лайтио усмирял своих соседей?

Я шагнула в квартиру и захлопнула дверь за собой: те, кто внутри, не могли не услышать. Дверь из прихожей в кабинет Лайтио тоже была приоткрыта. Оттуда вышел очень странный мужчина: невысокий, чуть больше полутора метров, но недостаток роста возмещался весьма развитой мускулатурой. Шириной плеч он не уступал Давиду, бедрам было тесно в светлых хлопчатобумажных брюках.

— Теппо пошел в туалет, — сказал он. Надо же, какая ценная информация! — Привет. Я Мара Рютконен, комиссар заграничного отдела Центральной криминальной полиции.

Он протянул руку, но я подала свою не сразу и чуть не сказала: «Приятель, не ври». С такой фигурой нечего делать в полицейской академии. Затем мне пришло в голову, что, возможно, комиссаром можно стать и иначе. Рукопожатие было именно таким, как я ожидала: другую женщину оно заставило бы вскрикнуть от боли. В ответ я так же сильно сдавила его ладонь и подумала: мы с ним приблизительно одного веса, но благодаря моему росту и владению дзюдо в рукопашном бою я бы его одолела. Если, конечно, он не обучен еще каким-нибудь видам борьбы.

— Илвескеро, — ответила я, когда Рютконен наконец отпустил мою руку.

— Знаю. У нас в ЦКП есть на тебя досье. — Рютконен широко улыбнулся. Его лицо было чувственным, с высокими скулами, а на мускулистой шее возвышался безмерно огромный кадык, как если бы Рютконену удалось каким-то образом накачать и его тоже. — По слухам, ты родом из Саво, из Каави. Я из Ийсалми.

Мне не хотелось обсуждать мое происхождение с кем бы то ни было, особенно с полицией, которая знала обо мне и так уж слишком много. Где там Лайтио застрял — у него что, расстройство желудка? За одной из запертых дверей раздалось покашливание, потом зашумела вода. Ко всему этому вскоре присоединилось журчание воды из крана. Но вот наконец Лайтио, явно никуда не спешащий, вышел в прихожую, важно поддергивая брюки. В прошлый раз я видела его мельком перед Рождеством, мы выпили глёг и на закуску выкурили по сигаре. За зиму в пышных усах порядком прибавилось седины, да и цвет лица не мог похвастаться свежестью.

— Рютконен до сих пор не ушел? — проворчал Лайтио, хотя речь шла о его начальнике. Лайтио был только старшим констеблем.

— Надо же было составить компанию этой барышне, — добродушно ответил Рютконен. — Я сейчас уйду, но завтра устроим совещание в главном офисе. Пока. — Он прикрыл за собой дверь.

Только когда шум его шагов на площадке был перекрыт стуком подошедшего лифта, Лайтио кивнул мне. У нас не было принято обниматься, наши рукопожатия тоже не дышали дружелюбием, так что в знак приветствия мы лишь обменялись кивками.

— Чертовски любопытен этот Рютконен. При нем не стоит говорить ни о каком трупе. Выпьешь кофе? Или хочешь закурить? — Лайтио шагнул в комнату и закрыл распахнутое окно.

Он взял из пепельницы наполовину выкуренную сигару, сунул ее в рот, но не зажег.

— Нет, спасибо. Перейдем прямо к делу. — Я уселась, не дожидаясь приглашения, а Лайтио остался стоять у окна. — Привет из Тосканы.

— Так вот где ты была в романтическом путешествии. Конечно же, со Сталем?

— В настоящее время он известен как Даниэль Ланотте. Не знаю, сколько у Давида личин. Но он может серьезно вляпаться из-за своего внезапного исчезновения.

Я пыталась сохранять спокойствие, хотя испытывала большую неловкость. Рассказала об исчезновении Давида, о моем посещении ресторана «Трюфель» и о трупе, в кармане которого нашла телефон Давида. Взлом ящиков комода я сохранила в секрете, но призналась, что нашла в мобильнике Давида два номера: мой собственный и второй, при помощи которого установила личность погибшего.

— И где сейчас этот телефон? — Усы Лайтио зловеще дрогнули, он поспешил зажечь сигару.

— Я бросила его в реку.

Лайтио подошел и выдохнул сигарный дым прямо мне в лицо — будто пощечину отвесил.

— Ты же сообразительная женщина, Илвескеро. И как тебе удается раз за разом делать подобные глупости? Вот так сразу уехать и не сообщить о трупе!

— Я не знала, кто он! А если убийца — Давид?

— Сначала он якобы от тебя скрылся, потом подождал, пока ты уйдешь, и притащил в квартиру своего приятеля, чтобы его убить? По женской логике такое возможно, но вовсе не по мужской. Да как ты вообще осмелилась прийти рассказывать мне подобные глупые истории! Лучше бы молчала.

Лайтио обошел комнату кругом. На ногах у него были поношенные коричневые уличные туфли; правый у большого пальца протерся почти насквозь. Коротковатые штанины тускло-коричневых брюк позволяли видеть носки в синюю и горчичную полоску. Вытянувшаяся шерстяная кофта была такого же горчичного цвета, и на ходу с нее сыпались желтоватые ворсинки, по всей видимости кошачьи.

— Я хочу знать, кто такой Дольфини и почему его убили. Ты полицейский и можешь связаться с итальянскими коллегами в рамках служебной помощи.

— И на каком основании? Откуда мне знать о существовании этого трупа?

— Придумай что-нибудь. Врать ты умеешь не хуже меня.

— Но ты не вляпаешься так запросто в дерьмо, потому что твоему начальнику до всего есть дело! Возьмем-ка хотя бы Рютконена. О жителях Саво говорят, что они мастера нагородить с три короба, но на Рютконена это не распространяется! Он ни капли не кривит душой и не понимает, что ради достижения результата иногда нужно проявить гибкость, а не цепляться за букву параграфа. Да он сам — ходячая должностная инструкция, кандидат юридических наук, написал диссертацию о каком-то вздоре, но не имеет ни малейшего понятия о настоящей полицейской работе. Ни дня не провел в патруле, не задержал ни одного пьяницы и вряд ли когда-нибудь видел труп. И таких теперь делают начальниками, черт побери!

— Разве сейчас не самый подходящий случай слегка изменить сложившуюся практику? — рискнула я спросить и еще улыбнулась в заключение, хотя в действительности мое сердце колотилось с бешеной скоростью.

Конечно, я могла бы поехать в Лаго-ди-Сканно и побеседовать с госпожой Дольфини, но на какие деньги? Внезапное возвращение обошлось мне непозволительно дорого. Кроме того, я нужна Монике.

— Я не знаю никого в полиции Италии, а ассигнования на агентов уменьшаются год от года, — привел еще один довод Лайтио.

Он уселся в кожаное кресло за столом и отыскал в ящике толстый том в кожаном переплете, который при ближайшем рассмотрении оказался чем-то средним между адресной книгой и альбомом для визиток.

— Флоренция… Это в Тоскане?

— В ней самой, что-то вроде столицы.

— Не знаю, работает ли еще Карузо… Может, он уже на пенсии. Я спас его однажды… Ну, не будем об этом, это не для ушей молодой женщины. Во всяком случае, за ним должок.

Я улыбнулась этому трогательному желанию уберечь меня от лишней информации. В своей жизни я видела, как покрывались намного более тяжкие преступления, чем его маленькая авантюра. Пусть хранит свою тайну, у меня ведь тоже кое-что есть.

— Дай номер Дольфини. И что ты сказала об этих ногах разной длины, повтори-ка! — Лайтио начал делать пометки в блокноте.

На его домашнем рабочем столе даже не было компьютера. Я повторила, изо всех сил стараясь не упустить ни одной подробности, связанной с Дольфини.

— Отправляйся-ка восвояси, пока я не начал раскаиваться, — пропыхтел Лайтио, когда я замолчала. Он дышал с трудом, возможно, уже докурился до хронического бронхита. — Не звони мне, я сам свяжусь с тобой, когда что-нибудь узнаю. Конечно, кроме того случая, если будут новости о Стале.

— Понятно, — сказала я, поднимаясь.

Направляясь вниз по лестнице, я думала, не стоило ли мне скрестить пальцы, давая это обещание. Если Давид объявится, я сама решу, кому об этом рассказать. Однако он хорошо сделает, если припасет убедительное объяснение всему случившемуся! Настолько блестящее, чтобы благодаря ему я смогла бы даже защитить убийцу.

7

Проходили дни, но от Лайтио ничего не было слышно. Вся Финляндия, казалось, сошла с ума из-за облака пепла. Люди были вынуждены отменять поездки или придумывать совершенно невероятные способы возвратиться на родину. Майк Вирту нередко твердил нам, что не стоит недооценивать силы природы: в США наводнения и землетрясения стали обычными явлениями, снег регулярно нарушал движение транспорта. Во времена моей юности поезда в Финляндии не примерзали к рельсам, и если кто-то, проезжая по сельской местности, застревал в снегу, поблизости всегда находился сосед и его трактор, которые были готовы отбуксировать оказавшегося в беде на нормальную дорогу. Самолеты падали иногда, но кто велит туда соваться? Сейчас люди настолько привыкли перемещаться быстро, что о долгих автобусных поездках и бессонных ночах в поезде сочиняют героические истории. Складывалось впечатление, что эти паникеры не продержались бы в лесу и одной ночи, даже летом. И в армии попадались тяжелые случаи, когда человек был не способен сходить в лесу по-большому, хотя даже в наше время преобладающая часть населения планеты понятия не имеет о туалетной бумаге.

После первого посещения врача Моника вернулась в растерянности. Проблема оказалась в кишечнике, но доктора, которые крутились вокруг нее аж в трех экземплярах, не могли сказать, какая именно. Взяли кровь на анализ, на очереди был рентгеновский снимок. Услышав, что Моника несколько последних лет прожила в Мозамбике, врач озабоченно покачал головой. А я провела свой первый вечер в квартире кузена Моники на Юрьонкату, разыскивая в Google сведения о различных кишечных болезнях, вирусах юго-восточной Африки и паразитирующих в человеческом организме червях. Последние казались самым вероятным источником проблемы, но я не осмелилась сказать об этом Монике. Кому хочется иметь внутри себя такое?

Несмотря на болезнь, Моника продолжала подыскивать подходящее помещение для ресторана, и ей было необходимо отдыхать в дневное время по нескольку часов. Мы с ней еще не заключили никакого трудового договора. Платить за квартиру кузена Монике было не нужно, кроме незначительной платы акционерному обществу: пятьдесят два евро в месяц. Она настаивала на том, что будет нам готовить, поэтому я взяла на себя всю тяжелую работу вроде уборки. Я также забрала от тетушки Воутилайнен свои вещи, однако оружие пока оставила в Хевосенперсет. Облако пепла, висящее в воздухе, по-прежнему казалось мне надежной защитой от итальянских убийц.

Однажды, пока Моника отдыхала, я решила отправиться в Коппарняси. Я распечатала карты с флешки Давида, но выяснить, когда была сделана изначальная версия текста, не удалось. Зато с помощью компьютерной программы перевода и словаря я немного разобралась в содержании русскоязычного текста. Речь шла о такой же базе отдыха класса люкс, которую Сюрьянен с самого начала планировал строить на Хиденниеми в Котке. Правда, имелось одно «но»: территория отводилась под зону отдыха, однако подобные решения отменялись и раньше. Я вовсе не верила, что скандалы с избирательными фондами изменят привычки деловых людей.

Политика никогда меня особенно не интересовала, но, судя по газетной информации, государственные мужи то и дело впутывались в истории с взятками. В любой момент я могла связаться с депутатом парламента Хеленой Лехмусвуо, моей бывшей работодательницей и подругой Моники. Слишком много ей знать не следует, иначе она сама ввяжется в это дело, но отчего же не побеседовать о чисто теоретической возможности изменить статус зоны отдыха? Если уж национальные парки стали делать платными, то зачем оставлять такой ценный участок земли в пользовании всего народа?

Вскочив в Камппи в автобус, я вспомнила, как Давиду по чистой случайности удалось меня выследить, когда я садилась в автобус не на вокзале, а на улице Рунеберга. Я украдкой огляделась, но не заметила, чтобы кто-то наблюдал за мной. Кроме меня, в салоне были только три пожилые женщины, говорившие между собой по-шведски. Я их совершенно не интересовала.

Обочины дороги за Эспоо выглядели странно: бо́льшая часть деревьев была вырублена, очевидно под будущую автостраду, по которой богатеи помчатся в коттеджный поселок Сюрьянена.

В последний раз я была в Дегербю полтора года назад. Тогда я оставила свой велосипед-развалюху, весь покрытый ржавчиной, перед банком, и сейчас приготовилась идти пешком, поскольку не рассчитывала, что он все еще ждет меня. Однако на всякий случай я захватила с собой насос и принадлежности для ремонта шин и, о чудо, обнаружила велосипед на прежнем месте. Заднее колесо спустилось, в резине была большая дыра. Передняя шина выглядела получше и была наполовину надута. Я устроилась в расположенном неподалеку детском игровом парке, перевернула велосипед колесами вверх и произвела необходимый ремонт. Цепи немного подсохли, но функционировали нормально. По идее, пару десятков километров драндулет должен выдержать.

Поля по обочинам дороги были еще бурыми, только на межах пашни маленькими солнышками мелькала цветущая мать-и-мачеха. В тростниках бухты кричали журавли. Лед уже тронулся, но на северной стороне в тени виднелись посеревшие кучи снега. Поля все еще были настолько сырыми, что фермерам придется пару недель подождать, прежде чем приниматься за пахоту. По сравнению с этим в Тоскане уже настоящее лето, но к моему настроению серый цвет подходил намного лучше. Солнце попыталось было выглянуть из-за облака, но тут же спряталось обратно, испугавшись весеннего пронизывающего ветра.

Въезжая в Коппарняси, я невольно начала предаваться воспоминаниям. Вон там дорога делает поворот к местной гостинице, в которой мы с Давидом в первый раз занимались любовью. Нет, лучше гнать прочь эти пронзительные мысли. Сейчас нужно думать только о настоящем.

Я заехала на высокую скалу, где раньше находилась ветряная электростанция. Согласно документации Сюрьянена, здесь должны построить развлекательный центр и ресторан с видом на море, часть которого будет располагаться над водой, а на террасе можно будет танцевать, словно на палубе корабля. Если планы Сюрьянена осуществятся, то видами, которые сейчас бесплатны для всех, смогут наслаждаться только богачи.

На берегу был устроен маленький навес для защиты от ветра, со столиком и скамьей. Спустившись со скалы, я отыскала в рюкзаке термос с чаем, но только успела налить чашку, как зазвонил телефон. Номер Центральной криминальной полиции принадлежал Теппо Лайтио.

— Кто из нас двоих дурак? — завопил он в трубку. — Галлюцинации для тебя в порядке вещей, да, Илвескеро?

— Какие галлюцинации?

— Да хотя бы разутые мертвецы! Я-то думал, что ты перестала меня дурачить. Мой друг Гвидо Карузо попытался разгадать загадку трупа в Монтемасси. В полицию Сиены на прошлой неделе поступил анонимный звонок. Они не смогли сразу его проверить, потому что хозяин квартиры, где, как утверждалось, лежит тело, из-за облака пепла не мог вылететь из Лондона и прошло какое-то время, прежде чем он достал билет на поезд, идущий под Ла-Маншем. Полиция получила ключи от квартиры в выходные, но там не было никакого намека на труп или что-то подобное. Очевидно, Сталь забрал свои вещи, так как владелец жилья сказал, что в квартире нет ничего чужого.

У меня пересохло в горле, и я свободной рукой поднесла к губам чашку с чаем.

— За квартиру заплачено до конца мая, — продолжал Лайтио. — Арендатора по имени Даниэль Ланотте в ней не было, но это не является нарушением закона. Италия — свободная страна.

— Но разве не пропал Карло Дольфини? Полиция побывала у него дома?

— Карузо проверил все заявления об исчезновении. Такого не поступало. Он также позвонил госпоже Дольфини. Она сказала, что Карло уехал повидаться с родными в Нью-Йорк. У него кузен, по слухам, держит пиццерию в Маленькой Италии.

Лайтио произнес английские слова так, как они пишутся; в другое время это бы меня рассмешило.

— Но я видела труп!

— Ты его сфотографировала?

— Нет! Я и без фотографий помню, как он выглядел! Могу попробовать нарисовать, если это поможет.

— Это бесполезно, Илвескеро. Ты, конечно, знаешь, как продвигаются такие дела. Сколько лев правосудия ни рычи здесь, в Финляндии, в Италии этого не слышно.

— Но Италия все-таки европейская страна! Наверное, там действуют какие-то законы?

— По какому закону твоим словам нужно верить больше, чем двум уважаемым полицейским и владельцу квартиры?

Хозяин квартиры утверждал, что там все в порядке. Ну а комод, я же его сломала! Почему владелец жилья, знакомый брата Джанни, ничего не сказал об этом? Может, и он втянут в эту интригу? Я не могла возражать Лайтио, потому что скрыла от него часть правды и не смела в этом признаться. То есть угодила в яму, которую сама себе вырыла.

— Я попробую разузнать о Стале, — пообещал Лайтио. — Вряд ли мне что-то расскажут. Большие мальчики были сильно раздосадованы, оттого что я знаю, почему взорвалась «I believe». Меня уже много раз заставляли клясться, что я буду молчать. Но Рютконен-то этим очень удивлен, и это меня забавляет. — Смех Лайтио напоминал скорее шипение, и на ум приходил пыхтящий морж.

На заднем плане слышалось требовательное кошачье мяуканье.

— Ну, Илвескеро, а ты сама-то собираешься оставаться в этих краях или отправишься по следам Сталя колесить по Европе?

— Вот уж точно не собираюсь! Я меняю род деятельности.

— И чем будешь заниматься?

— Ресторанным бизнесом.

— Надо надеяться, ты пойдешь в гардеробщики. На этой должности можно быть ворчуном, что для тебя не составит труда. Официантки из тебя не выйдет: могу вообразить, как первый же мерзкий клиент получит кружкой или пастой с томатным соусом по голове. И повар из тебя в лучшем случае посредственный.

Я вздохнула. Не хотелось поддерживать эту вздорную болтовню, однако я рассказала о Монике и ее планах с рестораном.

— Ах так. Ящик сигар об заклад, что, когда Сталь опять даст о себе знать, ты поедешь за ним хотя бы в Овамболенд.[13] Хотя он ведь больше не существует. У меня отпуск уже в июне, и Карузо настойчиво приглашал познакомиться с сокровищами искусства Флоренции. Лаго-ди-Сканно, говорят, красивое место. Мы думали заехать и туда. Хоть бы Дольфини уже возвратился из-за той большой лужи.

— Вряд ли он когда-нибудь вернется. Но, возможно, вы сможете повидаться с госпожой Дольфини.

— Карузо все же наведет справки о прошлом этого типа. Конечно, я-то тебе верю.

В это время кошачье мяуканье стало совершенно оглушительным.

— Кокки требует креветок. Нужно дать их ей, пока она опять не написала в ботинок. Постарайся справиться!

И Лайтио отключился. Я отхлебнула чая; он был черный и сладкий. По мнению британцев, именно такой помогает от сердечных ран, но на меня, кажется, это не действует. Возможно, стоит попробовать финское народное средство — водку «Коскенкорва». Правда, со времен жизни в Нью-Йорке я предпочитала текилу.

Действительно ли Давид убил Дольфини — если тот мертвец все-таки был Дольфини — и оставил труп на мое попечение? Что, по его мнению, я должна была с ним делать? Кто забрал вещи Давида? Квартиру эту нашел брат Джанни, так что он знал арендодателя. Стоит ли мне связаться с последним? Но монах едва ли скажет что-то еще. Я читала, что духовные лица должны быть дисциплинированными, воздерживаться от секса и заниматься самобичеванием, чтобы закаляться духовно и физически. Значит, едва ли я смогу как-то воздействовать на брата Джанни, который вдобавок ко всему является бывшим полицейским. Кстати, а почему он оставил службу?

Я вынула документы Сюрьянена, и они затрепетали на ветру в моих руках. Может, моим следующим ходом должно стать знакомство с этим человеком? Как известно, Сюрьянен любит женщин, независимо от их внешности, размеров и возраста. Обворожительная русская подруга, конечно, может послужить препятствием, однако этот тип наверняка жаждет разнообразия. С сексуальной точки зрения он меня не интересовал, но в постели можно выведать немало секретов. Майк Вирту особенно предостерегал своих учеников от двух типов клиентов: наркозависимых и сексуально озабоченных. Рабы своих страстей были истинными рабами: обещанием наркотиков можно было заставить их делать почти все, что угодно. Сам Майк, конечно, был превыше всех зависимостей, хотя иногда шутливо сетовал на свою маниакальную любовь к физическим упражнениям. Однако это скорее добродетель: в здоровом теле — здоровый дух.

Я бродила вдоль озера Кварнтряскет, но даже не надеялась отыскать сморчков — весна слишком запаздывала. Вот на этой поляне я встретила Давида. И сейчас я почти видела его, в камуфляжной одежде сидящего на траве. В тот день я не знала, на чьей он стороне. Потом года полтора воображала, будто знаю, но это был самообман.

На сыром участке рядом с берегом озера обнаружились знакомые следы. Всего с десяток отпечатков, зато очень четких: здесь ходила рысь. Для меня это было все равно что получить письмо. Я сглотнула и отогнала эту мысль. Конечно, в Коппарняси встречались рыси, но со мной они никак не были связаны. Возможно, Сюрьянен их отловит и посадит в свой частный зоопарк.

Согласно статьям в газетах и Интернете, у Сюрьянена были невиданные ранее планы, а также деньги и энергия для их осуществления. На территории свыше пятидесяти гектаров, конечно, легко разместить какой угодно коттеджный поселок класса люкс и заповедник для миллионеров. Но, наверное, даже человек, обладающий воображением и связями Сюрьянена, не думает, будто провернуть подобное ничего не стоит. Кому, кроме Сюрьянена, было выгодно превратить Коппарняси в частную собственность? В 1944–1956 годах мыс относился к территориям, арендованным Советским Союзом, и по первоначальному плану эти земли должны были вернуться к Финляндии только в конце двадцатого века. У Порккала находилось самое узкое место Финского залива, отсюда легко следить за движением кораблей. Уходя, советские попытались уничтожить все, что могло бы дать информацию об их военной стратегии: я вынесла эти сведения из посещения маленького музея «Игорь»,[14] находящегося в деревне Дегербю. Коппарняси использовали в качестве стрельбища. Могло ли остаться там еще что-то интересное для Сюрьянена и его новых партнеров по бизнесу, кто бы они сейчас ни были? Оставил ли Давид мне карту умышленно, чтобы я начала выяснять замыслы Сюрьянена? Я пришла в бешенство, когда поняла, что выискиваю малейшую возможность сохранить связь с Давидом, в то время как для меня было бы самым лучшим забыть этого типа. Я уже когда-то горевала по нему и думала, что кусочек моего сердца остался в сугробе на Хевосенперсет. Я грустила напрасно и больше не собираюсь повторять прежнюю ошибку.

На обочине лесной дороги среди опавших прошлогодних листьев и хвои я нашла сморчки. Моника сможет приготовить из них что-нибудь вкусное. Рядом с казармой, казалось, растут бронированные машины, здесь, наверное, был армейский склад. Доступ ограничивали таблички с запрещающими надписями и забор с колючей проволокой. Что будет с этой базой, если замыслы Сюрьянена осуществятся?

Всю дорогу в автобусе сморчки ошеломляюще пахли. Временами я погружалась в дрему и видела во сне, будто собираю лисички вместе с Давидом. Но, прибыв на Юрьонкату, я забыла обо всех на свете грибах. Монике было по-настоящему плохо. Она не успела добраться до ванной, ее вырвало прямо на пол в прихожей.

Следующие несколько недель у меня не было времени думать ни о чем, кроме Моники. Я отвезла ее в дежурное отделение частной клиники, и ее положили в палату. Часть времени я проводила с ней и держала за руку, читала ей грустные книжки на шведском, в которых люди не могли соединиться друг с другом и все заканчивалось безнадежностью. Почему-то это меня утешало. Иногда я занималась ее делами, ходила осматривать предлагаемые помещения для ресторана, вместе с юристом Моники совещалась с официальными лицами, выдающими разрешения, и искала нам новую квартиру.

В самом конце мая выяснилось, что Монику мучает исключительно выносливый мозамбикский кишечный червь, проникший в организм, вероятно, с грязной водой. К тому же ее силы были подорваны тяжелой работой, но сейчас ей требовались только антибиотики и отдых.

— Что я? — сказала Моника, когда мы медленно шли по парку Старой церкви, известному как Руттопуйсто. — Я могла вернуться в Финляндию и получить самое лучшее лечение, которое только возможно. Обычные люди в Мозамбике умирают от паразитов. У маленьких детей нет никакой надежды.

— Ты не можешь спасти весь мир. Вылечись сначала сама. Напрасно ты пытаешься быть матерью Терезой, Флоренс Найтингейл[15] и Вейкко Хурсти[16] в одном лице, в то время как не способна даже подняться по лестнице на третий этаж.

Я знала, что напрасно пытаюсь переубедить Монику. Мы были одинаковыми: лучше всего на наши горести действовала работа. Июнь из холодного сделался знойным, а мы все объезжали пустующие помещения для ресторанов в Хельсинки. Моника хотела обосноваться в кварталах не с высшим обществом, а среди обычных людей, но, конечно, нужно реалистично оценивать, что привлекает клиентов. У нее имелся капитал, но ресторан не может работать без выручки. Наконец подходящее помещение нашлось на Салмисаари, на нижнем этаже офисного здания кубической формы: оно освободилось, когда большое предприятие в сфере информационных технологий захватило маленькую финскую фирму и передало ее функции в Индию и Тайвань. Помещение требовало изрядного ремонта, зато располагалось довольно близко от станции метро «Руохолахти» и автобусных остановок.

От Лайтио из Италии пришла открытка: озеро посреди высоких гор, Лаго-ди-Сканно. Текст гласил: «Вино здесь хорошее и еда сносная, но курить нельзя нигде. Жена Дольфини, по слухам, уехала в Америку. Ловкие тут парни, никак их не поймаешь. Т. Лайтио». Интересно, разозлился ли он, когда указанный мной путь завел в тупик?

Кузен Моники сообщил, что останется в Индии до конца осени, так что о новой квартире пока можно было не волноваться. Моника наняла меня ассистентом, но в действительности я выполняла функции разнорабочего. Дядя Яри был умелым плотником, а к тому же владел и другими строительными специальностями и всему этому меня научил. Я часто думала о нем, когда прикрепляла доски пола, красила стены и забивала гвозди, чтобы развесить кухонную мебель. В тот день, когда он в одиночку пошел проверять сети, упал в осеннее ледяное озеро, запутался в сетях и утонул, я находилась за океаном. Услышав о его смерти, я была так потрясена, что сначала даже не сообразила удивиться, как это опытный рыбак мог допустить такую оплошность.

Отчет о вскрытии я прочитала только после того, как закончила Академию частной охраны в Куинсе и вернулась в Финляндию. Причиной дядиной смерти была остановка сердца и гипотермия. Полицейское расследование проводили почти формально, так как не было никакой причины подозревать преступление. Мало ли тонет рыбаков среднего возраста? Дядя был непьющим, но в его крови нашли четверть промилле алкоголя. Сосед, Матти Хаккарайнен, позже рассказал, что на лесопункте несколько раз видел дядю очень бледным и слышал от него жалобы. Матти подозревал, что у дяди схватило сердце. Я ничего такого не замечала; я оставила дядю одного и сбежала сначала в Вантаа, а затем в Нью-Йорк. Бросила без всякой заботы человека, который заменил мне родителей. Если бы я была в Финляндии, то отправила бы дядю к доктору.

Больше я не собиралась совершать ту же ошибку и полностью сконцентрировалась на заботе о Монике и осуществлении ее идеи с рестораном. Ее по-прежнему занимала мысль совместить кухни Хевосенперсет и Мозамбика, и я целыми вечерами вспоминала привычки дяди Яри касательно пищи. В конце августа мы вместе поехали в Хевосенперсет: соседка, Майя Хаккарайнен, могла бы рассказать Монике о лучших способах приготовления карельских пирогов и научить печь калакукко — рыбный пирог. Впервые за свою взрослую жизнь я привезла в Хевосенперсет кого-то чужого. Не то чтобы я стыдилась невзыскательности строений или отдаленности места, просто оно могло слишком много поведать обо мне и моем прошлом. Иногда я мечтала поплавать с Давидом в Риккавеси. Правда, после того как Давид проплыл несколько километров в Балтийском море при почти нулевой температуре воды, интерес к купанию у него поубавился.

По вечерам мы сидели с Моникой под навесом для гриля, изумляясь светлым теплым ночам, прихлопывая комаров и поджаривая на углях пареную репу и кубики брюквы. Моника решила выстроить в ресторане старинную печь для выпечки хлеба, в которой было бы легко готовить традиционную еду. Она и Майя Хаккарайнен хорошо поладили, хотя Майя сначала сторонилась «шведки» и безуспешно пыталась не говорить на диалекте. Я помогла Матти поправить ограду выгона для коров, из которого скотина упорно исчезала. Матти не знал, кто на повестке дня — рысь или волк. Соседи уже предложили нести вахту.

— Твой дядя никогда не был слишком усердным охотником. Он ходил с нами за компанию, но не получал удовольствия, убивая животных. Прошлой зимой во дворе много раз появлялись следы рыси, и я думаю, стоит ли говорить об этом сыновьям. Может, взять разрешение на отстрел: нечего кошке пугать мой скот. Возможно, ты посмеешься, и ладно, смейся, но я видел во сне твоего дядю. Он приказал держать ограду в порядке и оставить в покое ушки с кисточками.

Вырезая крепления для изгороди, Матти рассказывал о своем сне и при этом выглядел сконфуженным. Будь на его месте кто-то другой, я бы его обняла. Здесь же могла лишь улыбнуться и натянуть провод электропастуха пожестче.

В последний вечер я сходила полить посаженный мной на могиле Фриды розовый куст. Меня не оставляло ощущение, будто Давид где-то поблизости, но я пыталась отогнать его образ. Вернусь в Хельсинки и покончу с этим дурацким целибатом. У меня никого нет, кому стоило бы хранить верность, и интенсивный секс был бы неплох как для тела, так и для настроения. Лучше всего подыскать в баре кого-нибудь, имеющего на левом безымянном пальце след от поспешно снятого кольца. Такой мужчина не внесет смятения в душу.

Я смотрела на озеро, над которым садилось солнце. В свое время я не догадалась заказать кремацию, и дядя Яри был похоронен на церковном кладбище в Каави. Ему следовало покоиться здесь, а не под камнем какого-то парка. Но, пожалуй, место погребения тела не имеет значения. Конечно, дядя Яри теперь навечный житель Хевосенперсет. Как и Фрида.

Весной и летом я от случая к случаю звонила по оставленному Давидом номеру Касси. После июля не пробовала ни разу, перестав верить, что номером вообще пользуются, но теперь решила еще раз попытать счастья. Если ответа не будет, то пусть и эта призрачная связь с Давидом забудется. Я прошла на причал и набрала номер.

Когда в трубке ответили, я удивилась так, что чуть не упала в воду. Я узнала голос, хотя слышала его всего один раз, дома у Лайтио.

— Рютконен, — очень отчетливо произнесли на том конце линии.

8

Я сразу же отключилась и даже вырубила телефон. Местоположение аппарата можно установить, а пребывание на территории ближайшей к Хевосенперсет станции сотовой связи выдаст меня с головой. Вот черт! Кто же такой на самом деле этот Рютконен? Лайтио считал его усердным глупцом, но мой прокуренный друг не всегда бывает прав.

Когда я вернулась, Моника сидела за компьютером и что-то записывала. Я не брала с собой ноутбук, поэтому попросила, чтобы Моника не отключала Интернет. Возможно, сетевые поисковики смогут рассказать о Рютконене больше. Я не знала его полного имени, но при встрече он представился как Мара. Это может быть Мартти, но может также быть Маури или даже Маркку. Лайтио и не подозревал, что его начальник знаком с Давидом. От волнения я вспотела, дыхание участилось. Моника заметила дыхательные упражнения, при помощи которых я старалась успокоиться.

— Что-то случилось?

— Нет!

Я открыла холодильник: там должна быть бутылка пива. Пробку я сорвала о край стола, раздалось знакомое шипение. Дядя Яри научил меня этому приему задолго до достижения возраста, когда закон позволяет пить пиво.

По глазам Моники было видно, что она мне не поверила, но вопросов больше не последовало. И поэтому тоже она мне так нравилась. Моника всегда была готова выслушать, если вам нужен слушатель, но не лезла в мои дела, если они ее не касались.

— Майины лепешки с начинкой из каши, безусловно, войдут в наше меню, — сказала Моника, поднимаясь из-за компьютера. — Редко удается найти что-то настолько хорошее. Думаю, правда, что их принесли откуда-то с востока, из Карелии.

— Разве Майя не рассказывала, что ее мать эвакуировали из Салми?[17] Оттуда и лепешки, карельские пирожки и лакомства из грибов. При нынешних границах это можно считать заграничной кухней. Я сейчас только проверю кое-что по мелочи, потом пойдем спать. Завтра нам предстоит долгая поездка.

Моника купила фургон, но водила его с неохотой, так что мне придется еще исполнять должность шофера. Хорошо, что пива была всего бутылка. Моника расположилась в старой каморке дяди Яри немного почитать, а я принялась за поиски. Сначала попробовала «Маури Рютконен», но не нашла ничего подходящего. Зато на «Мартти» клюнуло. «„Хотя угрозы безопасности не следует преувеличивать, есть основания помнить, что международным преступникам легче, чем прежде, проникнуть в Финляндию“, — констатирует комиссар заграничного отделения Центральной криминальной полиции Мартти Рютконен», — прочитала я во второй строке результата поиска. Через несколько страниц нашлись упоминания о призовых местах в соревнованиях по бодибилдингу среди полицейских и даже ссылка на более точные личные данные: Рютконен Мартти Куллерво, родился в 1975 году в Ийсалми, кандидат юридических наук. Комиссар заграничного отделения ЦКП, до этого работал в Европоле в Брюсселе. Увлечения — бодибилдинг и карате. О семье сведений не было, домашнего адреса тоже, что и понятно. В справочной могли дать только номер ЦКП. Редкий полицейский будет настолько глуп, чтобы разглашать свой собственный номер.

Я не могу следить за Рютконеном, но Рейска мог бы это сделать. Не попробовать ли по возвращении в Хельсинки старый способ? Но почему Касси было кодовым именем Рютконена? Поскольку и другие кодовые имена были названиями животных, я думала, что за эстонским обозначением кошки скрывается соотечественник Давида, возможно брат Джанни. Я и на этот раз ошиблась. Но почему Касси-Рютконен ответил именно сейчас, где пропадал несколько месяцев до этого?

Последнее, что я сделала вечером, — спрятала на дно дорожной сумки запертый ящик с «глоком» и патронами. Монике не следует видеть оружие, и на Юрьонкату я буду держать его в платяном шкафу, к которому следует купить замок. Надо бы на досуге смастерить в нем фальшивую стенку и сходить в тир пострелять. Без практики навык забывается, а это плохо.

В Хельсинки нас ждал придирчивый строительный инспектор, который утверждал, что обнаружил в наших чертежах ошибки и угрозу безопасности. По словам Моники, о нем в ресторанных кругах ходили слухи, что он находится на содержании у некоторых сетевых предприятий и в угоду им душит конкурентов. Мы получили день на приведение чертежей в порядок, а также на подбор доказательств, что наш будущий ресторан будет специализироваться на традиционной кухне, а не предлагать плотный завтрак с этническими мотивами. Пожалуй, Рейска мог бы прийти немного проучить крючкотвора, но Моника этого не одобрила бы.

Однако ничто не мешало мне воспользоваться голосом Рейски для нового звонка Касси. Раньше я тренировалась неразборчиво сипеть, к тому же Рейска слегка заикался. Никто не сомневался, что на другом конце провода мужчина. Но сейчас мне нужно было выработать голос, похожий на голос Давида.

Я старалась выбрать такое место, чтобы оно находилось в центре Хельсинки, но чтобы рядом никто не мог меня слышать. Самыми безопасными были дорожки для пробежек в Хиетаниеми и Кайвопуйсто. Три следующих раза звонки на номер Касси давали тот же результат, что и весной: «Абонент недоступен, перезвоните позже». Вероятно, Рютконен отвечал только тогда, когда считал это безопасным. Лишь дней через десять после нашего приезда с Хевосенперсет клюнуло. Я шла по берегу моря в портовой части, только что миновала клуб «Ностури». Поняв, что нужно изменить голос на баритон, заодно сменила и походку на мужскую.

— Рютконен. И не клади трубку, как в прошлый раз! — В речи Рютконена сейчас не было ни следа от диалекта Саво: возможно, он думал, что Сталь, для которого финский язык неродной, не понял бы его. — Значит, ты снова в Финляндии?

— Нет, — ответила я.

Эту ложь будет легко разоблачить, но все-таки я попыталась сбить его с толку. Интересно, какое сейчас выражение на его строгом лице? Удивление? Или страх? Предназначался ли номер Касси только для звонков в критических обстоятельствах? Второй из абонентов Давида, Кавалло, лишился жизни. Знал ли Рютконен, что звонок нес для кого-то опасность?

— Но тебе следует звонить на этот номер только из Финляндии! Что все это значит? Куда ты пропал?

— Туда же, куда и Кавалло.

— Кавалло? Тогда совсем ничего не понимаю. Кто такой Кавалло? Я должен это выяснить? Можно использовать обычные источники?

— Ты не знаешь, кто такой Кавалло? Кто ответит по этому телефонному номеру?

— Почему ты так странно себя ведешь? Будто не помнишь о нашем договоре! Если не можешь сказать ничего разумного, закончим. Или чувствуешь себя слишком одиноко? Слишком тяжело бремя?

Я надеялась, что Рютконен назовет своего предполагаемого собеседника по имени, иначе этот разговор ничего мне не давал. Значит, нужно было рискнуть.

— С кем ты, по-твоему, говоришь? — Я закашлялась: сипение утомляло связки.

— Сталь, не валяй дурака.

— Телефон может попасть в другие руки. И ты не заметил, что я слишком хорошо говорю по-фински, без всякого эстонского акцента?

На другом конце линии наступила тишина. От волнения у меня так стучала кровь в ушах, что я испугалась, как бы собеседник не услышал. Был ли Рютконен все-таки Касси? Телефон можно украсть, выяснить номер и подсоединиться к линии. И если так, и к тому же Рютконен ответил, назвав свое имя, то более чем очевидно, что разговор записывался. Мне нужно было быстро придумать способ спутать карты еще больше.

— У меня телефон Давида Сталя, — продолжила я. — Сталь, к сожалению, не в состоянии говорить. Вам стоит поискать своего приятеля, пока он не утратил нечто более важное, чем телефон.

Рютконен не ответил, и связь оборвалась. Я выключила аппарат и удалила симку. К счастью, у меня в кармане нашлись перчатки. Безжалостно раздавив карточку каблуками, я зашвырнула ее в ближайший мусорный ящик. Вокруг в изобилии валялись картонные упаковки из-под пивных бутылок, и я подобрала несколько, чтобы бросить сверху на карточку, и еще добавила пару пустых сигаретных пачек. Все время я ждала, что раздастся полицейская сирена: Рютконену не понадобится много времени, чтобы установить, из какой части города ему звонили. На мне были кепка, большие солнечные очки и спортивная одежда: бирюзовые трико ниже колен, того же цвета футболка, поясная сумка, в которой, кроме ключей, лежали еще телефон, немного денег и перчатки. Выглядела я вполне женственно, и во мне не заподозрят сиплого собеседника Рютконена.

Первую полицейскую машину я увидела, когда повернула на Техтаанкату. Была ли она послана искать меня или оказалась здесь случайно? Во многие ли камеры наблюдения я успела угодить, разговаривая по телефону? Надо надеяться, Рютконену хватит ума искать своего собеседника среди мужчин. Кепка и солнечные очки довольно хорошо скрывали черты лица, и во время звонка мои движения были как у Рейски. Но запись камеры наблюдения увидит Лайтио, его мне не удастся обмануть.

Оставалось только ждать. На углу у церкви Святого Иоанна я разминулась с полицейской машиной и вскочила в десятый трамвай. До поры до времени мне лучше держаться от Рютконена подальше. На какое-то мгновение я даже пожалела, что уничтожила телефон Давида.

Никаких его следов мне больше найти не удалось. Тем не менее я ждала вестей от него каждый раз, когда мой мобильник принимал сообщение или на электронный адрес приходило письмо. Время от времени я позванивала тетушке Воутилайнен и спрашивала, не приходила ли для меня почта, но каждый раз тетушка с сожалением говорила «нет».

Так как Лайтио не позвонил и не написал, я сама звонила ему, представляясь другими именами, и спрашивала, какие новости. Но ни разу он не упомянул о том, что кто-то звонил Рютконену под видом Давида Сталя. Вероятно, информация внутри ЦКП не слишком хорошо циркулировала, во всяком случае между Лайтио и Рютконеном. Я тщетно придумывала способ пообщаться с этим последним, не раскрывая собственной личности. Даже написала брату Джанни, но ответом была только открытка с изображением монастыря Сан-Антимо в тумане и текстом: «Дорогая Хилья, у меня нет никаких новостей. Тебе следует удовлетвориться этим».

Однажды вечером, когда Моника навещала родственников, я разобрала калейдоскоп, привезенный из Монтемасси, разбила дно, и содержимое высыпалось. Сначала я увидела на столе только кусочки стекла — белые, пурпурные, алые, фиолетовые… В следующем слое были желтые, зеленые и черные. Я вспомнила прочитанные в детстве истории про шпионов, которые среди стекляшек прятали драгоценные камни, и начала изучать кусочки стекла по одному. У меня никогда не было микроскопа: еще со времен академии я собиралась его приобрести, но так и не собралась. Для начала могла бы пригодиться лупа, а заодно с ее помощью можно было бы проделать классический тест с царапаньем стекла.

Стекляшек было больше сотни, но ничего особенного я не нашла. Подняв калейдоскоп опять к глазам, увидела только мерцание зеркала внутри. Может ли что-то находиться между зеркалом и латунным корпусом? Но как туда проникнуть? Расплавить корпус? Одновременно я уничтожила бы возможное содержимое. Кто мог бы рассказать мне, как устроено изделие? Я даже не знала, можно ли починить подобную вещицу. Я решила не придавать значения утверждению, будто разбитое зеркало принесет неудачу на семь лет, тем не менее сомневалась, стоит ли разбивать его. Предмет был сделан искусно, было жалко разрушать что-то красивое, но так было нужно, если я хотела добраться до сути в этом деле.

Из-за разбитого стекла выпал свернутый в трубочку кусочек бумаги. Сообщение на шведском языке было коротким, но заставило меня громко выругаться. «Хилья, любимая, я знаю тебя слишком хорошо. Надеюсь, ты выяснишь также значение карты и кольца. Давид».

Если бы я уже не сломала калейдоскоп, ему досталось бы сейчас. Что значила эта детская выходка Давида? Как будто он откуда-то издалека, возможно из могилы, посмеялся надо мной! Может, он раскаивался, что рассказал о себе лишнее? Какое-то мгновение мне казалось, что я его ненавижу.

На кольцо я после этого даже смотреть не хотела, но и не выбросила. Мне мерещилось в нем что-то знакомое, но что именно? Может быть, мы восхищались им в витрине ювелирного магазина? У меня не было об этом никакого воспоминания, так как обычно я не ношу украшений, только с целью маскировки. Я никогда не мечтала об обручальном кольце, как иные девушки, которые уже в школе планируют, сколько бриллиантов они для него хотят. Слишком отчетливо я помнила блестящие кольца на отрезанном пальце моей мамы и не воображала, будто замужество обеспечивает женщине защиту.

На свадьбе Риики я ужасно напилась и чуть не оказалась в постели с кузеном жениха, который едва достиг совершеннолетия, но в последний момент сообразила дать задний ход. От меня юноше был бы только вред, и для меня он стал бы помехой. Нравственным похмельем страдала два дня.

К счастью, дела с рестораном почти не оставляли нам времени для отдыха. Персонал укомплектовали. Повар, который готовил горячую пищу во времена «Чез Моник», и два официанта захотели вернуться к нам, хотя Моника и рассказала им, что бизнес-идея нового ресторана иная. Однажды вечером, привинчивая ручки к посудному шкафу, мы взялись придумывать для него название.

— Ресторан не может бесконечно оставаться безымянным, — проворчала я, когда мы перебирали идеи, одна грандиознее другой.

Рука Моники замерла.

— Безымянный… А ведь неплохо звучит! Подумай-ка: мы предлагаем пищу, у которой имя производителя не имеет значения, это не какой-нибудь «Биф Веллингтон» или «Захер», а еда, которую обычные люди готовили много сотен лет, деликатесы простого народа. В названии «Чез Моник» подчеркивалась моя персона, этакий проклятый бренд. Здесь же выражается совсем противоположное. Значение имеет не тот, кто готовит, а только вкус и происхождение еды.

— Эй, финская шведка, ты, пожалуй, не знаешь второго значения слова «безымянный»? Оно означает трусики.

Моника засмеялась.

— Хилья, дорогая, ты всегда так умеешь подбодрить. Совсем не помешает, если название ресторана будет чуточку игривым. И пожалуй, в современном мире упомянутая деталь гардероба демонстрируется вполне открыто и никто больше не стесняется говорить о ней прямо.

— Но «Безымянный» звучит невыразительно. Как это было бы по-французски?

— «Санс ном»… — задумчиво ответила Моника.

Это, можно сказать, была та же идея, что и «Чез Моник», только вывернутая наизнанку.

Так ресторан стал «Безымянным» по-французски. Моника настаивала, что открытие должно произойти восьмого октября, в мои именины. До этого мы собирались посетить, представляя нашу концепцию, ярмарку продуктов в Турку. Я пыталась отговорить Монику от этой мысли, так как с точки зрения безопасности ярмарки занимали самое последнее место, но Моника ни о чем не беспокоилась.

Сначала она отказалась даже установить в «Санс ном» камеры наблюдения или сигнализацию на случай ограбления, но в первых числах сентября произошло кое-что, заставившее ее изменить мнение. Дождливым утром в среду подъехав к ресторану, мы увидели, что большое окно у главного входа разбито.

Я не знала, что искали воры. Внутренняя отделка зала была еще не закончена, алкогольные напитки не завезены на склад. Кухонное оборудование уже находилось на местах, но его не повредили. Единственным свидетельством взлома, наряду с осколками стекла, были следы пары грязных ботинок: в каждом помещении и в туалетах для клиентов, еще не обложенных кафелем, а также в аскетичных комнатах для персонала. В замке двери черного хода обнаружились свежие царапины: надо думать, взломщики попались не слишком умелые.

— Не вызвать ли нам полицию? — спросила Моника.

Что я могла ответить? Может, кто-то хотел лишь перекусить и найти место для ночлега? На заднем дворе часто околачивались пьяницы, иные и ночевали в ящиках с газетами. Не исключено, что кто-то из них хотел сырой осенней ночью укрыться в тепле. Хорошо было бы поговорить с этими типами, но они куда-то исчезли. Полицию взлом почти не заинтересовал: даже отпечатки пальцев не стали снимать, только призвали заново застеклить окно и приобрести камеры наблюдения. Похожих взломов, по слухам, последнее время не случалось, но они свяжутся, если что-нибудь выяснится.

Во второй половине дня в дверь постучали. Нас навестил один из тех алкашей, по имени Вейкко, — вполне безобидный тип, который во хмелю не дебоширил, а сидел на складном стульчике и смотрел на море.

— Заходи, — приветливо сказала я, но Вейкко остался в дверном проеме и показал на окно, которое я временно прикрыла картоном.

— Серьезный урон нанесли эти озорники.

— Ты видел, кто разбил окно?

— Они были бритоголовые, возможно тяжелоатлеты, здоровенные, как шкафы. Им не посмеешь возразить. Они причинили какой-то ущерб?

Вейкко проснулся в два часа от шагов и бренчания. Бритоголовые сначала пытались взломать заднюю дверь, но не преуспели. Тогда они обошли здание спереди, и Вейкко осмелился проследить за ними из-за угла.

— Они кого-то искали. Внутри никого не оказалось, и они ушли, ругаясь. Неужели воображали, будто кто-то живет в ресторане? — Вейкко удивился. — Я не решился зайти внутрь, а то еще свалят все на меня. Полиция любит таскать людей вроде нас в вытрезвитель, хотя мы ничего не сделали.

— Значит, по-твоему, они искали какого-то человека? Монику? — спросила я, хотя была вполне уверена, что она ни при чем. — Это были финны?

— Говорили по-фински. И если я не ослышался, речь шла о каком-то парне. Дескать, парня здесь нет.

— Что за парень?

Моника удивилась, а я заподозрила, что знаю ответ. Может ли взлом «Санс ном» означать, что Рютконен или кто-то из его союзников думал обнаружить Давида Сталя в Финляндии и где-то рядом со мной?

Тем же вечером я купила и установила камеры наблюдения для ресторана, но об этих странных взломщиках, как и о полиции, расследующей происшествие, больше ничего не было слышно. Зато Давид приобрел раздражающую привычку являться мне во сне. Иногда меня ласкал мужчина с телом Давида и головой рыси. Однажды я проснулась от того, что почувствовала прикосновение шершавого языка к щеке. Позвала по очереди Давида и Фриду и, когда осознала, что они оба ушли, чуть не расплакалась.

— Оставь меня в покое, Сталь, — простонала в подушку.

Фриду я все же не хотела забывать.

В конце сентября я по делам Моники побывала в Тапиоле.[18] Когда в хельсинкском «Стокманне» для официантки не нашлось черных брюк клеш подходящего размера, ее отправили примерять пару в магазинчик Тапиолы. Брюки в целом сидели нормально, но их штанины нужно было укоротить на пять сантиметров, а у нас ни у кого не было времени на шитье, хотя фургон был полон спасенных с барахолки льняных скатертей и полотенец, ожидавших починки и глажки. По мнению Моники, в «Санс ном» должно быть как можно больше оборудования б/у. Машину тоже купили подержанную.

Приобретенный фургон Моника отдала разрисовывать студентам-практикантам из профессионального училища, которые специализировались на аэрографии автомобилей. Название ресторана выглядело так, словно его изобразил наилучший специалист по граффити, и окружала его группа корнеплодов: морковь, картошка, свекла, а также земляная груша, которую случайный прохожий вряд ли бы узнал. По-моему, машина привлекала ненужное внимание, и нам бы гораздо больше подошел столь же «безымянный» транспорт, который ни у кого не застрял бы в памяти.

В паркинг «Стокманна» в Тапиоле я зарулила во второй половине дня. От входа казалось, что справа есть свободное место, но так как поворот направо был запрещен, следовало объехать вокруг всего зала. Послушно следуя правилам, я повернула по часовой стрелке и уже почти включила индикатор, чтобы заехать на стоянку, как вдруг шлагбаум поднялся и показался черный внедорожник «ауди», который, не считаясь с дорожными знаками, поехал направо и втиснулся на свободное место.

Я нажала на клаксон, но безрезультатно. За мной в очереди было уже две машины, так что приходилось двигаться. Когда я нашла новое место на более низком уровне, водитель внедорожника уже испарился. Автомобиль проехал мимо так быстро, что шофера я не успела рассмотреть. На внедорожнике были финские номерные знаки, и ничто не указывало на пункт проката. Я с осторожностью пнула колесо: в помещении, конечно, были камеры наблюдения. В моем бумажнике нашлись ненужные чеки, на которых я могла оставить маленькое предостережение водителю, но у меня не было ничего пишущего, даже карандаша для бровей. Это раздражало. Я могла только надеяться, что камеры наблюдения зафиксировали нарушение правил. У полиции вряд ли было время рассматривать подобные дела.

Я забрала подшитые брюки и вернулась к фургону, как вдруг зазвонил телефон: Моника попросила еще привезти две пары колготок песочного цвета размера «М» своей любимой марки, которая продается только в «Стокманне». Я вернулась в торговый центр, раздумывая, кто же я теперь: телохранитель, ассистент или девочка на побегушках. Поглядела на колготки с изображением леопарда, но не купила. Именно сейчас я хотела одеваться так, чтобы не привлекать ничьего внимания. Возможно, потом, если еще услышу что-то о Давиде… Нет, такие мысли нужно выбросить из головы.

Когда я выводила фургон из паркинга на улицу, передо мной вновь оказался тот черный внедорожник. Захотелось прибавить газу и наподдать ему в бампер, но я не знала, хорошо ли у меня позади прикреплен неупакованный груз: в наведении порядка Моника была не слишком сильна. Перед внедорожником поднялся шлагбаум. Через затемненное заднее стекло я не видела даже, сколько человек сидело в машине. Я подъехала к шлагбауму и открыла окно. Водитель внедорожника оставил парковочный талон в автоматической стойке: трудно было второй раз протянуть руку, пусть другие за ним прибирают.

Это было уже слишком. Я схватила талон и бросила на переднее сиденье рядом с собой, заплатила кредиткой фирмы Моники и отправилась за внедорожником. Догнала его уже в туннеле, ведущем на улицу, и поехала рядом. Когда он остановился на красный свет, чтобы повернуть налево, я открыла переднее окно фургона со стороны внедорожника, посигналила и помахала парковочным талоном. Я была только на десять сантиметров ниже, чем сидящие в автомобиле; мне был виден водитель в кепке и мужчина рядом с ним. Он заметил мой сигнал и открыл окно.

— Прочь камеру! — рявкнул он. — Имеет ведь человек право спокойно посетить магазин.

— Вы оставили вот это. — Я протянула парковочный талон.

Я, конечно, узнала мужчину. Уско Сюрьянен, несомненно, считал, что общие правила на него не распространяются, и в изумлении уставился на клочок бумаги.

— Эта подпись… Пожалуй, не сейчас, не на светофоре!

Для машины Сюрьянена сменился сигнал, и я свернула за ним на Западную автостраду, не обращая внимания на гудки едущих сзади. Не один только бизнесмен Сюрьянен умеет нарушать правила. Я могла бы пригрозить, что расскажу о беспардонности его шофера бульварным газетам, тем, что охотно раздувают из мухи слона. Во всяком случае, его могли бы оштрафовать за игнорирование знака, запрещающего поворот.

После перекрестка машина Сюрьянена повернула на запад — должно быть, к Коппарняси. Сюрьянен собирается посмотреть свои будущие участки? При разрешенной скорости восемьдесят километров его водитель выжимал чуть меньше сотни, так что мне было несложно в несколько приемов перестроиться и подобраться к внедорожнику с левой стороны. Я хотела увидеть шофера.

Это желание едва не стоило мне жизни. Рассмотрев того, кто сидел за рулем, я чуть не потеряла управление фургоном и едва не выехала за разделительную полосу. На узком бледном лице больше не было эспаньолки, летные очки прикрывали глаза, но тем не менее обознаться было нельзя. Этот был тот человек, что однажды похитил мою работодательницу и охотился также за мной. Внедорожник городского типа вел Юрий Транков.

9

Я едва удержала фургон в ряду. Проворно увеличив скорость, пронеслась мимо внедорожника, за рулем которого был Транков, да и не стоило медлить на левой полосе — на моем заднем бампере уже висели. Какого черта Транков делает в Финляндии, да еще в компании Сюрьянена? Транков захватил депутата финского парламента, а двумя годами раньше ему запретили въезд в страну и выдали распоряжение о его задержании на границе. Оно потеряло силу? Знает ли об этом депутат Хелена Лехмусвуо? Она уверяла меня, что морально и физически от похищения почти не пострадала, но встреча с похитителем могла разбередить ее раны.

И что теперь делать? Следить за Сюрьяненом и Транковым? Я не знала, видел ли меня Транков. Для Сюрьянена я была никто, он меня не узнал. Но куда может завести это преследование? И есть ли в нем смысл?

У Суоменойя я поднялась к съезду и повернула к Хельсинки. В ресторане меня ждала Моника, но сначала нужно было встретиться с Лайтио. Надеюсь, он на Урхейлукату, а не в Йокиниеми. Одновременно смогу полюбопытствовать насчет Рютконена. Однако в Руохолахти движение на дороге замерло. И зачем всем непременно надо лезть в центр на собственных автомобилях, почему не использовать общественный транспорт? В большей части «священных коров» сидел только один человек. На соседней полосе женщина красила губы и одновременно говорила с помощью гарнитуры по мобильнику, ожидая, когда рассосется пробка. Вот уж, в самом деле, что значит проводить время с пользой. Наверное, она из тех, кто смотрит телевизор, занимается физкультурой на эллиптическом тренажере и все время жарит пирожки в виде мешочков из теста. Такие заставляют меня жаждать квасу и сигару.

Когда я в последний раз приезжала на Урхейлукату, все до единой стоянки были заполнены. Не хотелось оставлять фургон фирмы в неположенном месте: штраф был бы плохой рекламой ресторану с хорошей едой. Поэтому я законопослушно отвела фургон за Ледовый дворец и к жилищу Лайтио отправилась пешком, порой переходя на бег. Пробежки я теперь почти не делала: мне хватало физических нагрузок в ходе ремонта.

— Здесь ничего не покупают, — послышался резкий ответ из домофона, но я только обрадовалась: Лайтио был дома.

— Это Илвескеро. Дело осложняется. Транков в Финляндии! Только что его видела, и, вдобавок ко всему, он шофер Сюрьянена.

— Юрий Транков? Этот внебрачный сын Паскевича? Он же не должен появляться в стране. Сейчас впущу тебя в подъезд, но подожди там минутку. Я не вполне прилично одет.

Я медленно поднималась по лестнице, пытаясь не думать, что Лайтио имел в виду под не вполне приличной одеждой. Одновременно злилась на себя за то, что не рассмотрела номер машины Сюрьянена. Что говорил Майк Вирту? Даже при смерти мы не должны ослаблять наблюдательность. А я так растерялась от встречи с Транковым, что упустила важные моменты.

Мне пришлось подождать перед дверью, пока она наконец открылась. У Лайтио опять был «горчичный день», но сегодня на воротничке рубашки под шерстяной кофтой не обнаружилось галстука. Возможно, его приберегали только для начальников. В квартире сильно пахло картошкой фри, и у меня забурчало в желудке: организм реагировал на запах, как собака Павлова.

Лайтио кивком предложил мне войти. Вопреки обыкновению, в кабинете не висел дым столбом, помещение казалось недавно прибранным и проветренным. Лайтио открыл помятый громадный кожаный портфель, вынул ноутбук и с пыхтеньем запустил.

— Нет больше ни настоящей картотеки, ни архива. Все здесь, за паролями. А если они потеряются или попадут в чужие руки? То ли дело раньше. Было много замков и чертовски злая Эйни Рантанен на страже, чтобы служебная информация ЦКП не попала в руки кому-то из посторонних. Будь ты президент или высший полицейский начальник, это не помогло бы, нужно было объяснять, какие запрашиваешь данные. Даже Койвисто[19] однажды пришлось ждать почти полчаса, прежде чем Эйни принесла ему необходимые сведения. Но тогда господа не должны были сами видеть хлопоты поисков. Сейчас все иначе. И к каким чертям опять пропала эта мышь? — Лайтио потыкал как попало по сенсорной мыши и снова выругался.

— Я посоветовала бы обычную мышь.

— Обычная мышь у кошки! Ну так, посмотрим-ка. Транков, Юрий Валентин… Здесь. Что за чертовщина! Запрет на въезд в страну утратил силу в начале июня этого года!

Хелена Лехмусвуо никогда не выдвигала обвинения в похищении, дело не было предано огласке. Мне не хотелось защищать министров, принявших решение, и боссов СУПО,[20] но я сделала так, как просила Хелена, и не слила информацию пытливым журналистам. Майк Вирту так усердно вбивал в наши головы понятие лояльности, что я придерживалась этих принципов даже тогда, когда мне не было от этого пользы.

— Кто мог принять такое решение? У кого есть на это полномочия?

— Боссы, черт их побери, у нас или в СУПО, конечно, провели уже что-то вроде тайного предварительного расследования и решили, видимо, не предъявлять обвинения. Или же Транков был впущен в страну, потому что с его помощью можно схватить какого-нибудь более крупного негодяя. Возможно, речь идет о его папочке? У Паскевича могут быть незаконченные дела с бизнес-партнером своего покойного врага Васильева, Сюрьяненом. Сюрьянен ведь прикинулся невиновным, заявил, что ничего не знал о темных делишках Васильева. Представить все в таком свете было легко, раз свидетели умерли.

— А разве нельзя было спросить у Сталя, насколько ко всему этому причастен Сюрьянен?

— Что же ты не спросила? — Лайтио недоверчиво посмотрел на меня.

— Пыталась. Но из этого мужчины не вытянешь лишнего даже в постели! — с душевной болью почти выкрикнула я. — И Сталь не интересовался Сюрьяненом, только Васильевым и его сделками. Что в вашей электронной картотеке есть о Стале или Сюрьянене?

— Зачем я буду это тебе рассказывать, Илвескеро?

— Разве не здорово будет подложить свинью Рютконену? Знает ли Рютконен, что за расклад был пару лет назад?

— Я не имею понятия обо всем, что знают начальники! Сюрьянен… Посмотрим… Конечно, здесь что-нибудь найдется. — Лайтио тыкал в клавиатуру одним пальцем, и процесс набора шел мучительно медленно. — У Сюрьянена так много штрафов за превышение скорости, что ими оплачено несколько наших месячных зарплат. Права, по-видимому, из-за них как раз сейчас «на полке». Неудивительно, что он пользуется услугами шофера. Номера внедорожника «ауди» УСК-ноль-три. У него несколько таких машин, номера УСК от двойки до шестерки. Единица могла уже пойти на металлолом.

— Парень хочет видеть свое имя повсюду. И яхта была окрещена «I believe».

— Сейчас у него «I believe»-два, длиннее прежней на три фута. Сюрьянен не в пуговицы играет. Но я не нахожу здесь, в нашей картотеке, правонарушений, более горячих фактов. Возможно, мне не дают допуска. Я попытаюсь выяснить, почему приказ о задержании Транкова отменен. Может, получится еще прижать боссов. Не все они хотят попасть в газеты.

Мой желудок забурчал требовательнее прежнего, так что Лайтио услышал.

— Ты на какой-то диете, кажется, есть хочешь?

— Я не на диете, просто пропустила обед.

— Дамы всегда сидят на диете. Дочка сейчас вообще не ест углеводов, а жена выдерживает, на удивление, курс диетических супов в пакетиках. Эти пакетики стоят столько денег, что можно купить целую гору бифштексов. Женскую логику трудно понять. Ну, если ты прямо сейчас от голода не откусишь мне голову, то посмотрим, допустят ли меня к сведениям о Стале. Может, будут новости.

Из соседней квартиры послышался стук, будто что-то тяжелое упало на пол. Затем послышался пронзительный крик — знакомые звуки. Фрида издавала похожие вопли, когда злилась.

— Черт, Кокки опять безобразничает. Надеюсь, это та чертовски уродливая ваза, унаследованная женой от тети. Киска получит от меня лишнюю порцию креветок, если этот ужасный горшок раскололся. Подожди, я пойду посмотрю. Жена уже, кстати, того мнения, что от кошки нужно избавиться, потому что она может написать на длинношерстный ковер. У Кокки вкус на обстановку лучше, чем у нее.

Я не поверила своим глазам: Лайтио встал из-за стола и, не выключая ноутбук, перешел в другую квартиру. Должен же он знать, что я сразу брошусь штурмовать его компьютер! Он был в ЦКП ходячим риском для информационной безопасности, так как оставил свой пароль на виду на главной странице. Я записала его и имя пользователя в свой мобильник, а когда Лайтио вернулся, снова сидела на стуле, и мой живот продолжал бурчать.

— Ей удалось свалить только стул, пока она играла клубком. Способен еще старый кот на буйства. Я сказал старухе, что, если кошка уйдет, с ней уйду и я. Временно подействовало.

Я никогда не видела членов семьи Лайтио, и он не имел привычки говорить о них. Он понимал, конечно, что ему могли бы навредить через родных. Если кому-то понадобится оказать давление на Лайтио, стоит, очевидно, захватить в заложники его кошку.

Старший констебль опять уселся за компьютер и продолжил тыкать указательным пальцем по клавишам. Кажется ведь, в полицейской школе во все времена учили печатать десятью пальцами?

— Вот черт, ведь досье на Сталя исчезло отсюда еще летом, после того как Рютконен приступил к делам. Ничего нового. У меня есть копии с тех старых бумаг, но в них ничего такого, чего бы ты не знала. Карузо пытался выследить Дольфини, но это плохо получается, когда нет денег на подкуп. Чертовски жадные эти итальянские стукачи. А нет тела — нет дела. Эти парни из Италии свою работу знают. Соседи Дольфини запуганы и молчат. Послушай, Илвескеро, обстоятельства складываются таким образом, что самое лучшее для нас сейчас — заниматься своими делами. Когда большие боссы решают молчать, то лев правосудия только жалкий котенок, которому могут свернуть шею в любой момент.

— Почему ты стал полицейским, Лайтио? — спросила я, и мой живот поддержал вопрос заинтересованным бурчанием.

— Ах да, чуть не забыл. — Лайтио откопал в кармане выцветшей кофты банан. — Съешь это, чтобы стало потише. Моя жена говорит, в одном банане так много калорий, что женщине достаточно на ланч.

Банан мог удовлетворить мой голод не более, чем тощая белка способна насытить рысь, и то я приложила усилия, чтобы не накинуться на него со всей жадностью. Это могло бы удивить Лайтио.

— Ах, стать полицейским… Разговор перешел на личности! Из голой жажды власти, полагаю: так чертовски приятно ловить этих разбойников. Можно делать гадости совершенно законно.

Лайтио открыл верхний ящик комода, где хранил свои сигары. Гильотина для сигар слегка щелкнула за крышкой стола, затем «Коиба» переместилась в его рот. Спичка зажглась только с третьей попытки. Сейчас, когда даже голод больше не давал мне предлога для поспешного ухода, я не осмеливалась устремиться за ближайший компьютер изучать служебные материалы ЦКП.

— А ты выучилась на телохранителя, пытаясь возместить твоей матери то, что оказалась не способна спасти ее от отца. — Изо рта Лайтио вылетел первый завиток дыма, в глазах засияло счастье.

— Доморощенная психология третьего класса! Мне было четыре года, как такой ребенок может воспрепятствовать убийству!

— Дети как раз нередко думают, что виноваты во всем. Слышала о Кейо Куркимяки в последнее время?

Я напряглась, как всегда, когда упоминали моего отца. Хотя какой он мне отец! Этот человек только произвел меня на свет и оставил в наследство гены убийцы. Я покачала головой. Подростком я воображала самые жуткие способы расправиться с ним. Дядя Яри забеспокоился, когда я заказала в областной библиотеке книгу с описанием наиболее жестоких пыток.

— Пожалуй, следовало бы для книг ввести возрастные ограничения, — сказал дядя, взяв в руки англоязычный опус, рассказывающий об инквизиции. Из текста он ничего не понял, но картинки орудий для колесования и дробления были достаточно красноречивы. — С какой стати ты такое читаешь, золотце? Неудивительно, что ты потом кричишь во сне, конечно же, видишь кошмары. Надо ли тебе пойти поговорить с каким-нибудь… как же они… блин…

— Мне не нужен никакой психиатр! — ответила я тогда. — Просто хочу знать, чего следует остерегаться.

Зазвонил мой телефон: Моника удивлялась, куда я подевалась, даже боялась, что я попала в аварию, и тем дала мне повод исчезнуть. Лайтио велел сообщить, если я еще столкнусь с Транковым, и пообещал навести справки о замыслах Сюрьянена.

В ближайшем кафе «Стокманн-Дели» я купила бутерброд с беконом и съела его по пути к пикапу. Идеология Моники насчет народной кухни внушала уважение, и я была не против на нее работать, но надо же иногда и согрешить.

Домой мы попали почти в полночь. Открытие было уже в следующую пятницу, часть выходных пройдет в Турку. Моника заснула сразу после душа, назначив подъем на семь. Я же тем временем проникла в базу данных ЦКП. Правда, меня слегка тревожило: а вдруг Лайтио понимает в компьютерах настолько, что догадается проверить, в какое время под его паролем в последний раз авторизовались? Но приходилось рискнуть.

Сначала я чувствовала себя малолетней взломщицей, проникшей в кондитерскую: делала случайные запросы на имена министров, руководителей предприятий и дутых знаменитостей: о каждом была информация. Здесь фиксировались не только правонарушения, но и сведения о частной жизни. Но потом я стала замечать, что конфеты здесь низкого качества, шоколад на сухом молоке, а фруктовая карамель на ароматизаторах: в редких файлах было что-то по-настоящему интересное. Это больше говорило о положении Лайтио в ЦКП: действительно серьезные досье оставались для него закрытыми.

Конечно, у меня хватило любопытства посмотреть, что там написано обо мне. В реестре преступлений я не числилась, так что неожиданностей не ждала. Однако, очевидно, Центральная криминальная полиция видела во мне потенциальную угрозу, так как обо мне нашлось больше сведений, чем о теперешнем премьер-министре. Кроме полного имени и прежнего имени (Хилья Канерва Суурлуото), имелся сжатый рассказ о том, что маленьким ребенком я стала свидетелем убийства матери, совершенного отцом, о моей учебе в Академии частной охраны в Куинсе, моя лицензия телохранителя и разрешение на ношение оружия (злоупотреблений нет), а также трудовая биография. Смерть Аниты Нуутинен и мое участие в этом деле обрисовывались коротко, в том виде, как это представили общественности: дескать, я уволилась со службы у Аниты за день до того, как неустановленный алкоголик застрелил ее в Москве в окрестностях станции метро «Фрунзенская» с целью ограбления. Хотя в это объяснение не поверила бы даже кошка Лайтио.

Я поискала сведения об Хелене Лехмусвуо: о похищении двухлетней давности упоминаний не было. Начинало казаться, что я заблудилась в отделе прошлогодних конфет с ликером. Бедняга Лайтио! Возможно, Рютконен и другие боссы Центральной криминальной полиции только радовались, что он не кружил на Йокиниеми, задавая неудобные вопросы. Прикрыв завесой сигарного дыма, его положили на полку на Урхейлукату, где он не помешает делам важных людей. Я проверила также мою электронную почту, но не пришла даже реклама виагры. Оставалось только выключить компьютер.

Кроме продуктовой, в Турку проводились также книжная и музыкальная ярмарки. Я всегда ненавидела места, где толклось много народу и никто не подвергался досмотру. Как знать, а вдруг какой-нибудь расстроенный начинающий писатель, произведение которого никто не согласился издать, решит отомстить здесь сразу всем? Правда, гуманисты, в своей наивности, первыми приходят в ужас от актов насилия, хотя своей беспечностью сами отчасти им способствуют.

Моника намеревалась в течение часа готовить повседневную мозамбикскую еду в кухне-студии, предоставленной для демонстрации этнической культуры питания. Я заранее затребовала план помещения и убедилась, что в случае чего к ближайшему запасному выходу придется пробираться через множество закоулков, в то время как узкие коридоры будут блокированы паникующей толпой. Организаторы предложили предоставить, по крайней мере, часть продуктов, но я запретила Монике их использовать, потому что хотела сама проверить каждую упаковку. «Санс ном» привлек интерес и вызвал шумиху в кругах финских рестораторов, а у Моники и раньше имелись враги. Ярмарочная кухня была прекрасным местом, чтобы попытаться ее дискредитировать.

— Хилья, я знаю, ты желаешь мне только самого лучшего, но не слишком уж ты недоверчива? — спросила Моника, когда мы на полной скорости проехали перекресток на Муурла по автостраде Турку.

Фургон не мог выжать более девяноста километров в час, прочие машины постоянно нас обгоняли. По мнению Моники, малая мощность нашего транспорта шла только на пользу окружающей среде, и если бы не ящик с продуктами, который мы везли с собой, она бы, конечно, предпочла ехать поездом.

Я не ответила. Моника знала, что я и раньше совершала серьезные ошибки. Аниту Нуутинен убили, и хотя я фактически уже на нее не работала, все же по-прежнему чувствовала ответственность за эту смерть. Хелену Лехмусвуо похитили, когда я отлучилась. С Моникой я не допущу подобных ошибок.

Перед нами в кухне-студии хлопотал какой-то бразилец: готовил такие толстые бифштексы, что ими насытилась бы целая мозамбикская деревня. Моника лишь покачала головой. На прилавке с мясом большими буквами было написано: «Специальное предложение», и Моника, для которой родным языком был шведский, спросила у меня, на самом ли деле эти слова пишутся отдельно. Я посмеялась над ее дотошностью. После бифштексов маниока и курица пири-пири мало кого могли заинтересовать. Пожалуй, это то же самое, что представлять французам макаронную запеканку. Но было только к лучшему, что я могла держать присутствующих под контролем. Пара взволнованных тетенек в пестрых кардиганах остались поговорить с Моникой и после презентации, хотя ответственная за демонстрационную кухню начала уже гнать нас со сцены. Тетеньки работали в каком-то маленьком издательстве, выпускающем альтернативную литературу, и пытались вдохновить Монику на составление поваренной книги.

— Вначале «Санс ном» должен создать себе имя. — Моника сделала паузу, и тетки захихикали над ее шуткой.

Еще со времен своей прежней работы в «Чез Моник» я помнила, что для некоторых наш шеф-повар был гуру, но в принципе не понимала людей, которые стремились возвести кого-то на пьедестал и следовать его учению. Каждый должен жить своим умом. Майк Вирту тоже всегда на этом настаивал: академия, конечно, может дать нам необходимые для охраны людей навыки, но каждый будет сам отвечать за то, как мы их применим.

После выступления Моника захотела еще побродить по книжной ярмарке. Я неохотно согласилась. В фойе выставочного павильона звучал альт. Я избегала определенного типа классической музыки, хотя и не знала, каких композиторов имела в виду. Часть симфоний и опер была мне безразлична, но встречались пьесы, которые полностью захватывали. Мужчина со светлыми волосами, стянутыми в хвост, играл именно такую, и, конечно же, Моника остановилась послушать. Я глубоко дышала, пытаясь направить мысли в другое русло, но музыка проникала прямо в сердце, заставляя слезы катиться по щекам, принося одновременно мучение и беспредельный покой. Вдобавок ко всему альтист играл, обращаясь непосредственно к нам, смотрел по очереди то на Монику, то на меня, и казалось, его музыка пронзает меня насквозь. Вот пьеса закончилась, Моника вступила в беседу с музыкантом, а я предпочла уйти.

Я прошла на половину книжной ярмарки, хотя толчея чуть не заставила меня повернуть обратно. Около кафе в углу было все-таки попросторнее. Я бы выпила пива, но мне предстояло еще вести машину. По пути назад к Монике и альтисту мне бросилось в глаза знакомое лицо. Мартти Рютконен оказался любителем чтения: на столике перед ним лежала стопка тоненьких книг, очевидно стихов, а стакан был той формы, из которого пьют игристые напитки.

Возможно, музыка сделала меня беспечной. Я подобралась поближе и оказалась в паре метров от Рютконена. Павильоны на ярмарке отделялись друг от друга занавесями, я проскользнула за ближайшую и притворилась, будто изучаю развешанные на стенах обложки молодежных книг. Затем украдкой набрала номер Касси, одновременно краем глаза наблюдая за Рютконеном. Ну вот, начал поспешно рыться в карманах. Сперва вынул айфон, затем другой телефон. Ответил же только по третьему аппарату — ярко-красной допотопной «нокии».

— Рютконен.

— Слышу, — прошептала я по-шведски.

— Ланотте, это ты? — Шведский Рютконена так же сильно отдавал диалектом Саво, как и мой собственный. — Ты в порядке? Несколько недель назад мне звонил какой-то мошенник и сказал, что украл твой телефон. Никто ничего не слышал от тебя с апреля, даже Яан. Что на самом деле происходит?

10

Черт. Значит, Рютконен знал о местонахождении Давида не больше, чем я, зато был в курсе, под какой фамилией он скрывается. Не стоит ли мне засунуть подальше свою гордость и пойти попытаться вымолить хоть какую-то информацию? Пожалуй, нет. С какой стати он бы стал со мной делиться? Наши с Давидом близкие отношения тут роли не играют. Даже для самого Давида это ничего не значило — вот уже почти полгода, как он пропал для всех, даже для меня.

— Ты еще здесь? — Рютконен нахмурился. — У кого был твой телефон все это время?

Возникло желание наврать с три короба, но тут кто-то прикоснулся к моему плечу, и я вздрогнула. Это была Моника.

— Я мешаю?

Пришлось поспешно отключиться, не дослушав, что он там шипит в трубку по-шведски.

— Пыталась застать одного старого приятеля, думала, он может быть здесь, на ярмарке.

Я не любила обманывать Монику, но порой вранье слетало с моих губ прежде, чем я успевала подумать о последствиях. Рютконен начал снова рассовывать телефоны по карманам, женщины за соседним столиком потешались, наблюдая за этим. Затем он поднялся. На его левом безымянном пальце не было кольца, но это ровно ничего не значило. Я быстро повернулась и снова принялась изучать обложки молодежных книг — Рютконен двинулся прямо на нас. Я не видела, как он прошел мимо, только почувствовала. Когда его серый костюм исчез в проходе к центральной части павильона, я предложила Монике отправляться восвояси. Перед открытием было еще много работы.

Верная своим принципам, Моника хотела устроить церемонию открытия, адресованную людям разных социальных слоев. Это таило некий риск: часть снобов, привыкших к закрытым приемам для избранных, обиделись бы и совсем не пришли, чтобы не толкаться среди простонародья, к тому же открытое мероприятие приманило бы любителей дармовой выпивки. Правда, с этими-то я справлюсь без труда. В планах Моники было предлагать по понедельникам ланч с супом за два евро, на который мог прийти кто угодно. Обеспеченные люди могли бы заплатить и побольше.

Даже среди нашего собственного персонала имелись скептики, не верившие в успех подобного начинания. Я утешала их тем, что у Моники есть средства на поддержание проекта и свою зарплату они получат в любом случае.

Должно быть, странно это — иметь в запасе лишние деньги. Опыта на это счет у меня никогда не было: мне с детства приходилось беречь сперва каждый пенни, потом каждый цент. Мое обучение в Академии Куинса стало возможным благодаря наследству от бабушки по отцу, но в Нью-Йорке сбережения быстро растаяли. От дяди Яри остался лишь домик в Хевосенперсет да нехитрый скарб. Сам дядя все свои средства тратил на мое содержание. И при этом мои прежние работодательницы не моргнув глазом выкидывали десятки тысяч евро на шубу или отдых. В Хевосенперсет мы на такую сумму жили бы целый год. Моника, вдобавок ко всему, принадлежала к богачам самого худшего сорта: она получила свои деньги по наследству. Я верила, что, помогая другим, она искренне пыталась искупить наследственные грехи богачей. А в мои задачи входило позаботиться, чтобы она не слишком пострадала из-за своей доброты. В свое время Давид утверждал, что работал на того, кто больше платил. Но каким образом сотрудник Европола мог взять плату за убийство? По приговору какого суда террористов лишают жизни? Мои американские сокурсники называли нас, европейцев, морализирующими мечтателями, которые не понимают, что иногда самосуд и смертный приговор — единственные варианты. Майк Вирту быстро пресекал подобные речи.

Ой, Майк… Что бы ты сейчас посоветовал мне сделать? Может, написать ему настоящее старомодное заказное письмо и попросить помощи? Но правильные слова найти трудно. Майк раскритиковал бы меня за склонность к ненужному риску.

Тетушка Воутилайнен, бывало, давала мне хорошие советы, но как бы я объяснила ей свои нынешние затруднения? За пару дней до открытия я пришла к ней на вечерний чай. Картина с рысью, нарисованная Юрием Транковым, по-прежнему красовалась на почетном месте на стене в гостиной. По тетушкиному мнению, Транков был симпатичным молодым человеком и одаренным художником. Она считала, будто хорошо разбирается в людях, но всем нам свойственно ошибаться.

В ночь перед открытием мне снова приснился Давид. Мы сидели в Монтемасси на развалинах и смотрели на ласточек, но внезапно Давид улетел вместе с ними. Он медленно парил вниз, в долину, и во время полета у него на спине выросли крылья. Я проснулась за полночь оттого, что плакала, и пошла в туалет искать носовые платки, чтобы вытереть слезы. Лучше поскорее забыть этот сон. Он ничего не значит.

По замыслу Моники, в ресторане должно быть светло и просторно. Солнечно-желтые стены будут дарить свет даже зимой. Мебель — из экологически чистой отечественной сосны, обивка стульев — из ярко-красной, черной и зеленой пестрой ткани. Обстановка была спланирована так, чтобы гасить шум: по мнению хозяйки, он мешал как следует ощущать вкус пищи. Со стороны улицы здание выглядело не слишком заманчиво: темно-коричневые кирпичные стены ассоциировались с тюрьмой. Зато вход Моника пыталась сделать более привлекательным, выставив кипарисы в кадках — в асфальт ведь деревья не посадишь.

Для посетителей церемонии открытия не велось предварительной записи, и мы не знали, сколько угощения потребуется. Моника рассчитывала на сто человек. Двери планировалось открыть в шесть часов, и в половине шестого персонал собрался в зале, чтобы проверить, все ли в порядке. В мои задачи входило наблюдение за залом и контроль безопасности.

Незадолго до шести поднялась суета: Моника встречала гостей, начались объятия, поцелуи в щеку, поздравления и цветы. Я и самый молодой из официантов уносили их, чтобы не путались под ногами. Моника надела купленные мной в Тапиоле черные брюки и солнечно-оранжевую блузку, но ее лицо было таким же бледным, как в день приезда из Мозамбика.

В числе первых гостей была Хелена Лехмусвуо. Они с Моникой еще подростками познакомились в какой-то организации, занимающейся преобразованием мира к лучшему, а через Монику Хелена потом познакомилась и со мной. Но мне встреча с женщиной-депутатом не доставила радости, ибо напомнила о профессиональной оплошности. Она казалась еще более хрупкой, чем я ее запомнила, черные волосы и красные губы придавали ей кукольный вид. Тем не менее Хелена была из тех, кто не боится даже мировых магнатов. Премьер-министр России Владимир Путин был одним из ее заклятых врагов, так как, по мнению Хелены, он ограничивал свободу слова как в своей стране, так и за ее пределами.

Хелена принесла Монике в подарок какую-то поваренную книгу на шведском — да уж, вот чего ей не хватает! Впрочем, Монике не помешает изучить, как пишутся такие вещи, если она надумает приняться за составление книги рецептов «Санс ном». У дяди Яри была одна-единственная кулинарная книга, 1961 года издания, красная, в клеенчатом переплете, под названием «Домашняя кухня». Мы великолепно обходились ею, а с повседневной стряпней дядя справлялся без всяких рецептов. Зато картинки оттуда я помню до сих пор; в десять лет мое воображение особенно пленял высокий миндальный пирог, и я даже спрашивала у дяди, можем ли мы испечь такой.

— Мне это не по плечу, но ты можешь попытаться, — ответил он. — Спроси совета у Майи Хаккарайнен.

Однако Майя покачала головой: ей не доводилось готовить ничего более сложного, чем булочки и пирог тети Ханны. Но я не отчаялась, ибо всегда была упорна в достижении цели. Я вырезала формы из пергаментной бумаги и натерла миндаль, смешала его с яйцами и сахарной пудрой. В печи тесто вело себя, как ему полагалось, но собрать его в башню никак не удавалось. В итоге у меня вышел скособоченный комок, совсем не похожий на картинку в книге. Немного стыдясь, я продемонстрировала его дяде Яри.

— Смотри-ка, девочка, тебе удалось испечь падающую Пизанскую башню! — похвалил он меня после тщательного осмотра произведения.

Вдобавок ко всему, миндальная масса оказалась настолько сладкой, что есть это было невозможно, и в конце концов все досталось птицам во дворе. Через несколько лет я уже с улыбкой вспоминала свою выпечку, и слова «Пизанская башня» сразу приводили нам с дядей на память вкус миндального пирога. Кстати, в Нью-Йорке я однажды попробовала такой, и он был ничем не лучше моего. Короче, мы с дядей всем кондитерским изыскам предпочитали булочки с корицей и рыбные пироги.

Хелена бегло поприветствовала меня. Фоторепортер хотел снять их с Моникой вдвоем, и они отошли в сторону. Гости толпились у бокалов с пуншем; брат-живописец Моники, похоже, надежно встал здесь на якорь. В число моих обязанностей входило присматривать, чтобы Петер не напился вдрызг, а если это все же случится, запихнуть его в такси. Мне этот пьяница даже нравился: во хмелю он никогда не буйствовал, а лишь впадал в сентиментальность. А набравшись до того предела, когда уже нельзя садиться за руль, принимался ко мне свататься. За прошедшие годы я отказала ему не меньше пятидесяти трех раз.

Угощение Моника расставила на длинном столе посреди зала, а ели гости за маленькими столиками. Я пыталась подслушать отзывы о съеденном, но различила только отдельные слова типа «смело», «оригинально», «до следующего лета этот ресторан не доживет». Последний комментарий принадлежал злобного вида женщине; нос ее, вероятно, путем пластической хирургии был так уменьшен, что теперь она походила на мопса. Накладные ресницы выглядели такими тяжелыми, что, вероятно, ей нелегко было держать глаза открытыми. Было немалое искушение «случайно» споткнуться и вылить стакан вина на ее белую сатиновую блузку, но скандал на открытии не пошел бы на пользу заведению. Поэтому я лишь пожелала, чтобы ведьма прикусила свой острый язычок.

Вдруг кто-то сзади прикоснулся к моей руке — это была Хелена Лехмусвуо. Она старалась держаться спокойно, но по глазам ее было видно, что она выбита из колеи.

— Он здесь, этот человек, который вколол мне наркотики… Как он сюда попал?

— Юрий Транков? — Я сразу же поняла, кого она имеет в виду. — Где?

— Там, в дверях, у большого окна. Посмотри!

Развернувшись, я увидела стоявших у двери. Транков действительно был там и рассматривал толпу с довольным видом, будто именно ему причиталась вся выручка с этой вечеринки. На нем был прекрасно сидевший черный костюм-тройка, черная рубашка и белый шелковый галстук. Волосы были при помощи геля уложены гладко, и в целом он выглядел так, будто сбежал из низкопробного фильма про мафию.

— Не беспокойся, я за ним присмотрю. Во второй раз он на тебя не нападет.

— Но ведь ему запрещен въезд в Финляндию!

— Уже нет. Не хотелось бы вызывать полицию на открытие, будет много пересудов. Держи себя в руках.

Когда-то Транков запихнул Хелену в машину и накачал наркотиками так, что жертва похищения почти ничего не помнила, но узнать похитителя смогла. Я стала продвигаться к дверям, но получалось довольно медленно: нужно было поздороваться с несколькими знакомыми и обнять Петера, который шел покурить. Транков стоял у окна, словно властелин мира, и ничуть не удивился, когда я шагнула к нему.

— Добрый вечер, Хилья Илвескеро, — сказал он по-английски, с трудом выговорив мое имя. — Мы давно не виделись.

— Тебе лучше сейчас же уйти. Ты здесь нежеланный гость. Или хочешь, чтобы я вызвала полицию?

— Это же прием, открытый для всех.

— Но не для тебя. Исчезни.

— Я свободный человек в свободной стране. — Транков продолжал самодовольно улыбаться, что меня просто бесило. — Депутат Лехмусвуо больше меня не интересует, решение о строительстве газопровода уже принято. Она только мелкая сошка. Но между нами есть и нерешенные вопросы. Не люблю нахальных женщин, лезущих в мои дела.

Транков произнес последние слова нежно, как признание в любви; тем не менее пожилой мужчина рядом взглянул на него обеспокоенно.

— Недурное представление для Валентина ты тогда устроила. Интересно, какие еще таланты в тебе скрываются? Или ты утратила свою хватку, раз тебя так легко вычислить? Все еще имеешь привычку переодеваться мужчиной и слоняться по вокзалам, отыскивая меня? Скучала?

— По тебе? Ты слишком хорошо о себе думаешь.

Тем не менее Транкову надо было отдать должное: он раскусил меня, когда я искала его в облике Рейски. Правда, аплодисментов от меня он не дождется.

Скорее, пришло время использовать навыки вышибалы. Я взяла Транкова за плечо и по глазам увидела, что он готов к драке. Вот только не хотелось начинать работу ресторана со скандала.

— Ты сносно обвела Валентина вокруг пальца, но ты никогда не была женщиной Васильева. Только подстилкой васильевского вассала, Давида Сталя.

Будь у меня хвост, при упоминании Давида он встал бы дыбом от негодования. Не хотелось затевать драку здесь и сейчас, но сдержанность стоила мне труда, и я сильнее сжала его плечо.

— Что ты знаешь о Стале?

— Многое. Даже то, о чем ты не имеешь понятия, да и его так называемые работодатели тоже. Но здесь неподходящее место для беседы о подобных вещах. Не беспокойся, Илвескеро, я еще найду тебя. У нас будет очень плодотворная маленькая беседа, dorogaja maja. — Транков снял мою руку со своего плеча и поцеловал прежде, чем я успела ее отдернуть.

Я едва сдержалась, чтобы не отвесить ему пощечину.

— Хилья, привет, у тебя новый бойфренд? А меня совсем забыла?

Рядом с нами возник Петер: он докурил свою сигарету и ясно видел, что компания Транкова мне противна.

— Ты всегда номер один. — Я взяла его под руку.

Наверняка Хелена сможет найти способ связаться с министром внутренних дел или высшим полицейским начальством. Транкова надо выставить из страны, и лучше всего в железной будке с решетками на окнах. Даже не взглянув на него, я вместе с Петером вернулась в зал. А когда через пару минут обернулась, Транков уже исчез. Петер пытался предложить мне пунш, но я не могла пить: надо было сохранять бдительность.

Снова я встретилась с Хеленой только в конце вечера. Обычно она выпивала не более бокала вина, но сейчас явно перебрала: лицо разрумянилось, глаза блестели. Она выглядела веселой, и было по-настоящему жалко возвращаться к неприятным темам.

— Один мой друг-полицейский выяснил, что запрет на въезд для Транкова отменен. Не хочешь ли ты пообщаться на эту тему с министром внутренних дел?

Хелена взмахнула рукой; стало видно, что она наклюкалась еще сильнее, чем мне сперва показалось.

— Не важно, он больше не причинит вреда. Гораздо хуже было бы, если бы о похищении пронюхали газеты. Конечно же, и я поддерживаю политику гласности, но не хотелось бы, чтобы все на свете пережевывали то, что со мной могло случиться.

В глубине глаз Хелены таился страх, который она не смогла даже утопить в вине.

— Я все же поговорю со старшим констеблем Лайтио. Ты ведь помнишь его, он был с нами на том совещании Государственного совета.

— Конечно. Это любитель сигар с большими усами.

— Он самый. У меня есть один вопрос, — продолжила я, хотя Хелена вряд ли жаждала именно в этот момент говорить о политике. — Можно ли зону отдыха, которая находится в общественной собственности, передать в частное владение?

— О чем ты говоришь? — Хелена отхлебнула из своего бокала.

— О чисто теоретической возможности.

— Кому принадлежит земля?

— Ну, например, какому-нибудь фонду. Или государству.

— Нужно, чтобы владелец хотел ее продать. А если землю планируется использовать по другому назначению, необходимо внести изменения в план округа.

— И что для этого требуется?

— План округа изготавливает его руководство, эти вопросы решает Дума и утверждает министр по окружающей среде, — наизусть отбарабанила Хелена.

— Следовательно, требуется участие многих людей. Насколько легко их подкупить?

Кто-то толкнул меня в спину, так что я едва не упала на собеседницу. Она отшатнулась, толкнула обвешанную украшениями даму позади себя, и вино из бокала той выплеснулось на спину Хелены. На том нам пришлось прервать беседу, и Хелена вместе с Моникой удалилась в служебные помещения, чтобы посыпать солью свое платье. А я попыталась закрепить в памяти все, о чем говорилось. В заметках Сюрьянена стоял вопрос, кто будет следующим министром, — вероятно, имелся в виду министр по окружающей среде. Если должность займет человек, которого финансировал Сюрьянен, это, разумеется, послужит к его выгоде.

Йоуни позвал меня на кухню: надо было помочь загрузить посуду в моечную машину. Не считая пары разбитых тарелок, опрокинутого стакана с вином и одного чересчур надравшегося гостя, открытие шло успешно. В конце вечера народу стало поменьше, и Вейкко с приятелями осмелился войти.

— Извините, что от нас немного пахнет, — сказал один. — У Вейкко все же чистая рубашка. Купил за евро в Уффи. Правда, здорово?

Трясущейся рукой мужчина налил пунш в стакан, и Петер, который был в том расположении духа, когда любят весь мир, начал восхвалять его морщинистое, обезображенное пьянством и бродяжничеством лицо — вот бы кого нарисовать! Меня он тоже много раз уговаривал позировать, причем по возможности наименее одетой. Вот только меня это предложение не прельщало. Было сразу видно, что Петер и Моника в родстве, хотя в брате было больше какого-то собачьего дружелюбия. Моника, так сказать, была пастушеской собакой, она пыталась вывести других на правильную дорогу.

Когда праздник начал идти на убыль, я натянула пиджак и вышла. До берега моря было всего несколько десятков шагов. С Западной автострады и с Лаутасаарентие доносился шум транспорта, в ночи уже ощущалось предчувствие близких морозов. От сияния звезд в городском небе остался лишь намек, и то различимый, если знаешь, куда смотреть. И снова прошлой ночью мне приснился Давид, отрастивший крылья. Я чувствовала его присутствие, запах, дыхание…

Кто-то неслышно подошел ко мне, но это был не Давид — от него не могло так нести сигарой.

— Спасибо за приглашение, я немного опоздал. — Лайтио держал в руке конверт размера С5. — У супруги был бридж-прием. С него не ускользнешь, если не хочешь быть снятым с довольствия в собственном доме. Счастливых именин, Хилья. — Лайтио протянул мне конверт. — Открой его потом, когда будешь одна. И запомни, я тебе ничего не давал. Если будешь говорить, что эти бумаги от меня, я отопрусь. И не уверен, что это хороший подарок.

— Все равно спасибо.

— Не благодари пока! У вас там еще есть чем закусить? И рюмка пришлась бы в тему. Моя дорогая Кялю устроила прием в чертовом английском стиле, там были только чай и бутерброды, прозрачные, как промокашка.

Судя по запаху, Лайтио знал, чего ждать от дорогой Кялю, и запасся собственной выпивкой. И это был первый случай, когда он назвал меня по имени, а не по фамилии.

— Транков приходил. — Я взяла предложенную Лайтио сигару, она пришлась кстати.

— Ты вчера рассказывала.

— Сюда приходил! На наш прием! Хелена Лехмусвуо видела его, хорошо, что сумела сохранить спокойствие.

— Провалиться тебе к лешему! Транкову, а не Лехмусвуо! — Сигара Лайтио почти потухла, и он никак не мог заставить ее загореться снова, спичка гасла на ветру.

У меня в кармане была зажигалка, чтобы зажигать свечи в ресторане. Я встала перед Лайтио, чтобы прикрыть от ветра, и поднесла огонька к его «Коибе».

— Я дошел до секретаря начальника полиции, но дальше уперся в стену. С какой стати нам, обычным полицейским, будут рассказывать, из-за чего утрачивают силу запрет на въезд в страну и объявление в розыск?

— Может, спросишь у Рютконена?

— И он мне ответит? Транков тебе угрожал?

— В некотором смысле.

— Когда кто-то угрожает, задержать его у меня полномочий пока еще хватит. Если это опять начнется, сразу сообщи, я мигом упрячу этого парня за решетку.

Из левой брови Лайтио торчал длинный седой волосок, мешки под глазами были такого размера, что их можно было, как женскую грудь в классическом тесте, проверять бокалом с помощью простого карандаша. Лысину прикрывал бесформенный шерстяной берет в коричневую клетку. Мы медленно направились к главному входу в «Санс ном». Недокуренные сигары мы загасили об асфальт, и Лайтио спрятал их в коробочку, которую принес с собой. В ресторане оставалось человек сорок плюс полтора десятка работников. Хелена ушла. На блюдах виднелись жалкие остатки угощений, и я отправилась на кухню: наверняка у Йоуни, повара, есть в заначке бекон, а на полках хранится запас экологически чистых яиц из курятника приятеля Моники из Фискарса.

— Выделишь порцию яичницы с беконом голодному картежнику? — спросила я у Йоуни.

Это был тип на пару лет старше меня, с татуировкой вплоть до лысины. Даже я, встретив его на темной улице, перешла бы на другую сторону.

— Чеснок добавим?

— Все, что полагается.

Я выглянула в зал: Лайтио и Петер уже угадали друг в друге родственные души, и в настоящий момент последний предлагал первому пиво. В «Санс ном» не было разливного пива, да и ассортимент бутылочного не баловал разнообразием: парочка отечественных марок с небольших заводов. Петер определил в Лайтио любителя темного пива, каким был и сам. Все уши мне прожужжал: светловолосые женщины и темное пиво!

Похоже, мне предстоит довольно неплохой отрезок жизни. Дружеская компания, спаянная общей целью. Здесь не нужны такие, как Давид Сталь, тревожащие чувства и вносящие хаос. Чем меньше тебе терять, тем спокойнее жизнь. Я сама выбрала свою цель. Больше не буду тосковать, пойду вперед. Пусть я никогда не узнаю, что случилось с Давидом, какое мне дело? И никому другому не позволю внести такое смятение в мою жизнь, не совершу вновь той же ошибки.

Порцию Лайтио я сама отнесла за его столик, поработав заодно и официанткой. Потом исполнила обязанности привратника, закрыв главный вход. Камера наблюдения была установлена с внешней стороны. Вторая находилась возле задней двери, третья и четвертая в зале. Моника не разрешила поместить камеры в кухне, боясь, что персонал воспримет это как слежку. Я изучила биографии парочки наиболее внушающих сомнения сотрудников и не нашла ничего криминального, но зачастую вора создает удобный случай.

С усов Лайтио капал жир от бекона, он выглядел довольным, а чесночные пары его дыхания свалили бы с ног любого вампира. Мой рабочий день наконец завершился, теперь я тоже могла себе позволить выпить пива. Моника была, казалось, на грани обморока, но тем не менее выглядела счастливой. Прием в честь открытия ресторана чем-то похож на свадьбу: кажется, что это счастливый конец, а на самом деле лишь начало пути, и никто не знает, к чему оно приведет.

Я отправила Монику домой и велела Петеру отвезти сестру на такси, пообещав, что сама все закрою. В два часа исчез последний посудомойщик, уборщица придет только утром. Я осталась одна в темном ресторане, вдыхая запахи чеснока, тимьяна, эстрагона, розы. С помощью свежих и приманчивых ароматов Моника намеревалась поддерживать в ресторане притягательную атмосферу, поэтому я скрывала от нее мою порочную склонность к сигарам.

Домой я шла самой прямой дорогой на Юрьонкату. Навстречу почти никто не попадался, но меня так трясло от волнения, что на спокойный сон не оставалось надежды. На уме у меня был конверт, полученный от Лайтио.

11

Первый из рапортов, точнее, первая копия была на английском. Имена получателя и отправителя на стадии копирования были вымараны, но по формулировкам я сделала вывод, что, по крайней мере, отправителем являлся какой-то высокий начальник Европола, вероятно, тот, который в свое время направил Давида в группировку Васильева и отдал приказ о ее ликвидации. Для начала там констатировалось, что Давид Сталь справился с заданием, хотя его здоровью был причинен тяжкий ущерб в связи с длительным пребыванием в холодной воде, а потом он скрывался в не указанном безопасном месте. Очевидно, речь шла о той горной избушке в южной Испании, где я гостила. В рапорте излагалось, что Сталь в установленном порядке доставил радиоизотоп Sr-90 в «главный офис». Рапорт был датирован мартом предыдущей весны, когда я сама вместе с Давидом пребывала в Испании. Отмечалось, что о местонахождении Давида знают по крайней мере ближайшие коллеги и подруга, за надежность которой поручилась Центральная криминальная полиция. Женщина дала подписку о неразглашении. Конечно, я понимала, что Европол осведомлен о моих передвижениях. Всех агентов контролировали, и я представляла некоторую угрозу для конспирации.

Следующий рапорт был от прошлого марта. В нем отмечалось, что земля Испании под ногами Давида Сталя сделалась слишком горячей. Непоименованная сторона напала на его след, и он получил много угроз, о которых рапортовал начальникам. Было решено переместить Сталя в другом направлении, и в течение зимы он регистрировался у непосредственных начальников в Киле и Тарту. Европол снабдил его паспортом на имя Даниэля Ланотте. После отъезда из семьи Ланотте нашел квартиру, подходящую в его положении.

Это все мне было более-менее известно, но затем началось нечто неожиданное. После прибытия в Италию Ланотте перестал выходить на связь. Штатным сотрудником Европола он никогда не был ввиду крайней щепетильности получаемых заданий, и личность его была известна лишь очень ограниченному числу должностных лиц. Поскольку поиски изотопа привели его к международному преступнику Ивану Гезолиану, Давиду требовалось прикрытие. Из другого источника, тоже связанного с Гезолианом, стало ясно, что между последним и Давидом в Италии был налажен контакт, не согласованный с Европолом. Я вспомнила злобного русского в ресторане, отношения с которым, по мнению брата Джанни, не сулили ничего хорошего. Неужели это и был связник Гезолиана?

«Гезолиан пока не схвачен, поскольку не установлено, откуда он получает изотопы Sr-90. Разведывательные мероприятия в Белоруссии не принесли результатов. В качестве возможностей рассматривают выведенные из пользования атомные электростанции времен Советского Союза. Ситуация в стране особенно запутанная, и разведдеятельность затруднена. Также неясно, получил ли Гезолиан плату за доставленный изотоп. Наведение справок заставляет заподозрить, что Сталь каким-то образом вводил его в заблуждение.

Сталь и прежде поступал по своему усмотрению. Он также хороший агент. Ситуацию запутывает еще и то, что в итальянскую полицию в апреле поступило анонимное сообщение о найденном в квартире Сталя трупе. Карабинеры выехали на место, но сообщение не подтвердилось. (Имя вымарано) провел в квартире исследование, несколько задержавшееся по вине человеческого фактора, и обнаружил следы крови, по группе не совпадающей с кровью Сталя. Было установлено также, что находящийся в спальне комод был разбит, что осталось незамеченным при первом осмотре помещения, так как комод был прикрыт скатертью. Других следов насильственных действий в квартире не обнаружено. Имеется много отпечатков пальцев неустановленных лиц, не считая отпечатков Давида Сталя и Хильи Канервы Илвескеро.

С того времени никаких сведений о Стале-Ланотте не поступало. Его банковскими счетами либо кредитными карточками не пользовались. Не исключена возможность, что Сталь погиб или перешел на сторону противника. Поиск продолжается, любые сведения о Стале надлежит немедленно сообщать (имя вымарано). В случае обнаружения Сталя не исключена возможность выдачи ордера на арест».

Этот документ был датирован первым октября, то есть написан на прошлой неделе. Давиду удалось исчезнуть весьма искусно, если даже отлаженная машина международной полиции его не нашла. Допустим, не так трудно раздобыть поддельные документы и оформить на них банковские карты, но откуда Давид брал собственно деньги? Кто ему платит? Может быть, Карло Дольфини являлся итальянским контактом Гезолиана и его нужно было заставить молчать? В тот вечер, когда я наткнулась на труп, я тщательно проверила квартиру — там никого больше не было. Однако кто угодно мог наблюдать за мной в это время, спрятавшись на темном дворе, а сразу после моего отъезда забрать тело. Было тяжело думать, что этот кто-то мог быть Давидом. Возможно, я была лишь частью его плана. Он знал, что Европол следит за ним, и мог, делая вид, будто занят лишь общением с дорогой подругой, спланировать и осуществить убийство Дольфини. Возможно, я надоела Давиду, но он еще мог извлечь из меня пользу.

В четвертом часу утра я наконец отложила бумаги и приняла снотворное, чтобы поспать хоть немного. Уже погружаясь в сон, я успела задаться вопросом: где Лайтио взял эти документы и почему принес их мне? Из жалости? Понятно было, почему Центральная криминальная полиция не оказывала на меня давления с целью выяснить местонахождение Давида. Кому-то там это должно быть известно лучше, чем мне. С этой вызывающей гнев мыслью я наконец заснула.

Выходные выдались солнечными и слегка морозными. Я работала на кухне, крошила овощи, выбирая момент позвонить Лайтио. Удалось это только днем, в половине четвертого, когда последние копуши закончили ланч, но перед обедом еще оставалось время. Моника решила, что ресторан будет открыт по двенадцать часов в день, не желая разбивать рабочий день на две части, как это обычно делают, — еще одно проявление ее идеализма. В моем трудовом договоре был указан восьмичасовой рабочий день, но на деле я трудилась столько, сколько требовалось.

Дозвониться до Лайтио удалось со второй попытки.

— Да? — Судя по голосу, мой звонок его не сильно порадовал.

— Спасибо.

— За что?

— За бумаги.

— Не говори глупостей, дорогая девочка. Ты меня совсем неправильно поняла. Подожди, Рютконен! Мы еще не закончили!

Похоже, Лайтио отложил телефон, но почему-то не выключил, и я различала каждое слово их беседы, хотя голоса звучали отдаленно.

— Я больше не могу разрешать подобную практику исключений. Для этого нет никакого законного основания. В министерстве внутренних дел тоже удивляются.

Рютконен опять говорил без акцента, но я легко узнала его по голосу. И был напряжен даже больше, чем когда думал, что общается с Давидом.

— Кому это мешает? Я делаю свою работу, и уж точно не хуже, чем те, которые только прячутся на Йокиниеми.

— Речь не об этом, а о том, что полицейскому следует соблюдать правила.

— Я знал полицейский устав наизусть тогда, когда ты еще не родился, черт возьми!

— Положи сигару! Вот-вот пожарная сигнализация сработает.

— Боишься, что твой костюм промокнет и сядет? Я знаю правила и курить здесь не собираюсь. А ты проваливай хоть к черту в болото, дерьма кусок!

Раздался звук упавшего стула. Если они сцепились и Лайтио вышвырнул Рютконена из кабинета, стало быть, теперь может попрощаться и со своей должностью.

— Надо же, как ты разволновался! — На сей раз в голосе Лайтио слышалась насмешка. — На мебель натыкаешься.

— Не обзывай своих непосредственных начальников!

— А почему ты себя называешь во множественном числе? Ты не начальник, а тщеславный молокосос. Пойди пожалуйся. Босс когда-то сам придумал, как устроить, чтобы не курили на официальном рабочем месте. И сам видишь, если нужно, я прихожу и в выходные. Я готов к ненормированной работе и не заполняю талонов насчет сверхурочной, как другие.

Снова раздался стук, потом сильно хлопнула дверь. До меня донесся ехидный смешок Лайтио.

— Илвескеро, ты еще здесь? Слышала?

— Да, конечно.

— Этот придурок угрожает вышвырнуть меня с работы, если я не буду торчать весь божий день на Йокиниеми. Посмотрим же, кто в конце концов победит.

— Рютконен когда-нибудь встречал Давида Сталя?

— Нет, насколько я знаю, но мне же больше ничего не рассказывают. Забудь ты наконец о Стале. Если он не стал пищей червей, так, значит, играет в такую игру, в которую нам лучше не вмешиваться. Или тебя заинтересует…

— Прекрати! — закричала я.

Лайтио опять заговорил вслух о том, о чем не следовало. Его кабинет наверняка прослушивается, и он прогорит, если передал мне рапорты, которых сам не должен был видеть.

— Ты прав. Мне пора забыть Сталя, — заверила я.

Он сказал, что пойдет покурить на берег реки, и ему плевать, рабочее время сейчас или нет. А я вернулась в зал ресторана складывать цветы. Мы с Моникой решили разослать их по домам престарелых, и роль курьера из цветочного магазина выпала мне. Что ж, в жизни надо все попробовать. Одновременно я думала, стоит ли открыть Лайтио, что Рютконен носит псевдоним Касси. Но тогда пришлось бы признаться, что я утаила от него немало подробностей насчет убийства Дольфини. Пожалуй, подумаю об этом потом. Если когда-нибудь Лайтио потребуются тиски, чтобы раздробить Рютконену пальцы, я дам ему их.

Красивые солнечные выходные прошли за работой в помещении, так что во вторник после ланча я отправилась на продолжительную пробежку. Я побежала сначала в Западный порт, оттуда мимо площади Хиеталахти вдоль берега в парк Кайвопуйсто. На деревьях было еще достаточно красочных листьев, море отливало холодной синевой, и плескаться в его объятиях больше не тянуло. Гладкошерстные собаки уже нарядились в теплые комбинезончики, синицы в парке летали стаями, отыскивая материал для зимнего гнезда. Дядя Яри строго присматривал за тем, чтобы кормить птиц не начинали, не считая случайных хлебных крошек, раньше, чем земля как следует промерзнет.

— Привыкнут еще, что пища достается слишком легко, и отучатся искать пропитание сами. Человеку не следует особо вмешиваться в жизнь природы, — сказал человек, вырастивший рысенка-сироту.

Фрида и правда умерла бы без дядиной заботы, но его доброта порой одолевала логику.

Я часто думала, любили ли мои родители друг друга. Они поженились, когда обнаружилось, что мать беременна. Не знаю, почему они не предохранялись: может, порвался презерватив или мать стеснялась обратиться к врачу за противозачаточными таблетками? Или, возможно, мой отец, этот подонок, овладел ею, не думая о последствиях. Он трахнул женщину, и она забеременела. Сначала трахнул, потом убил.

Мои сведения о родителях были очень скудными. Со стороны матери у меня не было близких родственников, кроме дяди, бабушка была единственным ребенком, дедушкины братья погибли на войне. С младшими кузенами я не потрудилась наладить связь. Со стороны отца у меня имелась родня, но она ничего не желала обо мне знать. Убийство покрыло позором их семью, и они подозревали, что я вовсе не была ребенком Кейо Суурлуото. Дескать, отец убил мать, чтобы отомстить за измену. Сеппо Холопайнен как-то с важным видом передавал дяде эти бредни на крыльце сауны, а я подслушала. Что до меня, то я с большим удовольствием считала бы себя дочерью кого-нибудь другого, но одна старая фотография не оставляла надежды: я была похожа на Кейо, и с каждым годом все больше. Бабушка со стороны отца верила в наше родство, хотя не видела меня много лет, и даже оставила мне маленькое наследство.

Чайки кричали над морем совсем по-летнему. В Италии было еще выше десяти градусов тепла, там для пробежки хватило бы футболки, а здесь мне приходилось не снижать темпа, чтобы не простыть на пронизывающем октябрьском ветру. Кто мог бы знать друзей матери? Альбом с фотографиями с ее похорон по-прежнему лежал в Хевосенперсет. Может, попросить Хаккарайненов, чтобы прислали? У дяди Яри была привычка писать на обороте фото, кто изображен, а из пластиковых карманчиков снимки легко вынуть. Мне бы только разочек взглянуть — особо их рассматривать не тянуло, похороны я и так помнила лучше, чем хотелось бы.

Вечером Моника с Петером отправились в кино на какой-то французский фильм. Меня такое не привлекало, и я подумывала пойти посмотреть какой-нибудь боевик, но в конце концов решила просто побродить по центру Хельсинки и поглазеть на витрины. Покупать я ничего не собиралась. Ювелирные магазины меня никогда не интересовали, но тут я бросила взгляд на витрину и вдруг остановилась. Там лежало узкое кольцо с тремя рубинами — правда, не такое, как найденное у Давида, да и магазин был уже закрыт. И как бы Давид мог купить кольцо в Финляндии, если не бывал здесь с тех пор, как покинул страну на борту яхты Уско Сюрьянена «I believe» почти два года назад?

Какой-то частью души я хотела верить, что Давид приобрел это кольцо, чтобы сделать мне предложение, но другая часть брюзжала, что все это время он только обманывал и использовал меня. Да и зачем ему понадобилось подсовывать мне все эти загадки? Какое ему было дело до Коппарняси и планов Сюрьянена? Или карта служила лишь романтическим напоминанием о месте наших первых страстных свиданий? Циничная часть моей души в это не верила, здесь было что-то другое. Давид хотел, чтобы я наблюдала за происходящим в Коппарняси. Так унизительно было чувствовать себя куклой в его руках! «Хилья, милая, я знаю тебя слишком хорошо». Еще не хватало, чтобы кто-то воображал, будто может предсказать мое поведение или управлять мной. Я сама решаю, что мне делать.

Меня начало знобить, и я зашла в бар «Ателье» в «Торни» выпить какао с ромом. Но тут накатили воспоминания, как мы сидели здесь с Давидом, и меня пробрала дрожь уже по другой причине. Как много мест из моей жизни удалось испортить этому человеку? Я сидела у окна, за столиком на двоих, и смотрела, как на Хельсинки опускаются сумерки. В Нью-Йорке я любила ходить на Эмпайр-стейт-билдинг перед закрытием и смотреть на океан. Хельсинки, конечно, не Манхэттен, но в вечернем освещении город тоже был пронизан печальной красотой, будто соло саксофона в миноре.

Внезапно чья-то рука опустилась на мое плечо, и я вздрогнула от неожиданности. А еще более я растерялась, когда обернулась. Ничто не мешало Юрию Транкову ударить меня ножом в спину или воткнуть шприц с наркотиком. С Хеленой Лехмусвуо у него это прекрасно получилось. Мерзавец ухмылялся, будто встретил давнюю подругу, хотя я бы не сказала, что это выражение ему шло.

— Добрый вечер, Хилья. Хочешь выпить? — спросил он, на этот раз по-фински.

— Хочу, чтобы ты исчез с моих глаз.

Я думала сказать, что уже ухожу, но не могла же я позволить, чтобы он выгнал меня из бара с прекрасным видом. В зале почти не было свободных мест, и Транков дерзко уселся напротив меня.

— Я же сказала, мне компания не нужна.

— Подожди! — Транков прикоснулся к моей руке, держащей кружку с какао.

Меня чуть не передернуло от отвращения: он воображает, что я его собственность? Хотя чего было опасаться: мы в публичном месте, до дома мне только дорогу перейти. Уж наверное, этот гад знает, где я сейчас живу.

— Здесь не обслуживают столики, хочешь что-то заказать — иди к стойке.

Но едва я успела это сказать, как рядом возникла официантка и спросила, чего он желает.

— Пожалуйста, «Кровавую Мэри».

Впервые я увидела, как Транков улыбается: улыбка придала его лицу щенячье выражение, глаза засияли. Вероятно, таким же образом он очаровал тетушку Воутилайнен, когда продал ей картину с рысью, вот она и поверила, будто он приличный человек. К счастью, я-то знаю, что это за тип.

— А барышне?

— Еще какао, но без рома. Можно со взбитыми сливками. Этот господин заплатит. — Я заставила себя улыбнуться Транкову. — Кстати, в Финляндии свои правила дорожного движения. Даже если твоя машина больше, это не дает тебе права перехватывать парковочное место, и свой талон из автомата надо забирать.

Транков глядел на меня с недоумением: видимо, его финский был недостаточно хорош для таких сложных предметов. Рядом с нами поставила стулья компания японцев, восторженно наблюдавших за круизным кораблем на море. Вот уже чего меня не тянуло делать, так это совершать круизы. На корабле трудно избежать общества людей, которых не хочешь видеть, да и взорвать сразу целое судно не так уж сложно.

Официантка принесла напитки, Транков расплатился кредиткой. У меня мелькнула мысль, не мог ли он заранее подготовить эту встречу и подкупить официантку, чтобы та добавила какой-нибудь дряни в мое какао. От него можно было ждать любой гадости, а в набитом людьми ресторане, похожем на лабиринт, мне было трудно за ним уследить. Я ведь смотрела только на улицу, думала о Давиде и не замечала ничего вокруг. Попробовала какао: мне ведь не обязательно это пить. На вкус, не считая отсутствия рома, новая порция ничем не отличалась от предыдущей.

— Так о чем ты говорила — о финских законах насчет транспорта? — Транков перешел на английский. Пожалуй, по-фински его произношение было лучше.

— Каким образом ты оказался в Финляндии? Почему тебе разрешили въезд? — Я тоже перешла на английский.

— Откуда я знаю? — Транков пожал плечами. — Меня ни в чем не обвиняли. Я чист, и у меня постоянное место работы на предприятии Уско Сюрьянена.

— В каком из них?

— В строительной фирме. Я по образованию архитектор. Почти.

— Человек искусства. В прошлый твой налет на Финляндию ты представлялся живописцем.

— Ничего я не представлялся! Я рисовал всю жизнь и сейчас продолжаю. Но искусством не прокормишься, да и мой отец не считает это серьезной работой.

— Тебе так важно мнение Паскевича?

При упоминании этого имени Транков вздрогнул, и вдруг стало видно, что он совсем молод — вероятно, ему не было и тридцати.

— Он здесь ни при чем! Паскевич — мелкая сошка, дружба с ним до тюрьмы доведет! — Транков развел руками и затряс головой, будто опереточный злодей, совершенно как его отец когда-то. — Сюрьянен — птица иного полета, вместе с ним можно многого достичь. И ему нужны связи с Россией, ведь его прежние партнеры погибли.

— И у тебя есть нужные связи? — Я отхлебнула сразу полкружки какао.

— Я знаю нужных людей. Сюрьянен мне доверяет, — с гордостью произнес Транков.

Очевидно, никто не рассказал Сюрьянену о прошлом этого типа. Но как бизнесмен такого уровня мог не выяснить, с кем имеет дело? Сначала Васильев, теперь Транков. Или Сюрьянену так же безразлично, откуда качать деньги, как и тем политикам, кого он этими деньгами поддерживает?

— В России важно знать, с кем работать. Этому Сюрьянен еще учится. Чего ты делаешь в том ресторане? Не можешь больше найти работу по специальности?

— И какая, по-твоему, у меня специальность?

— Телохранитель, способный сделать все, чего потребует ситуация. Кстати, Сюрьянен мог бы дать тебе работу, когда сюда приедет Юлия.

Я засмеялась. Наниматься к Сюрьянену я не собиралась, хотя имела к нему немалый интерес: с ним были связаны бумаги, найденные у Давида, Хиденниеми, на который претендовала Анита Нуутинен, да и Транков, утверждавший, будто знает о Давиде больше меня. Ну вот, опять Давид. Нет, мне не знать покоя, пока я не выясню, что же с ним все-таки случилось.

После взрыва яхты «I believe» я долгие месяцы не получала о Давиде вестей и, казалось, примирилась с судьбой, свыклась с мыслью о его смерти. Тогда Давид вполне доверял мне, и я знала о его планах. Сейчас я была оскорблена, разочарована и жаждала информации. Транков, естественно, хотел отомстить мне за свой провал в Бромарве и был готов к любому подвоху с моей стороны.

— Мне моя нынешняя работа нравится. А какие планы у строительного отделения фирмы Сюрьянена? В газетах я о его проектах ничего нового не видела.

Транков поднял стакан и покачал коктейльной палочкой. Потом поднес ее к губам с таким видом, который у женщины мог бы быть истолкован как приглашение. На лице мужчины подобная мимика была смешна.

— Не скажу. Я человек, которому можно доверять. Конечно, ты знаешь правила строительного бизнеса. Сначала следует позаботиться, чтобы разрешения были в порядке.

— Ты проектируешь здания?

— Больше… — Транков помедлил, подыскивая нужное слово, и продолжил по-фински: — Я делаю план застройки. Размещение домов и внутреннюю отделку. Пишу картины прямо на стенах, расписываю целые комнаты.

В глазах Транкова было такое же выражение, как у щенка, внезапно обнаружившего на кости остатки мяса. Его настороженность таяла с каждым словом. Впрочем, мне и раньше было нетрудно его провести.

Я допила какао, Транков тоже прикончил свой коктейль.

— Сюрьянен имеет зуб на Сталя за то, что Сталь взорвал его яхту.

Мне стоило труда поставить чашку так, чтобы рука не дрожала. Этого Сюрьянен ни под каким видом не должен был знать. Взрыв яхты «I believe» был преподнесен владельцу и общественности как прискорбный несчастный случай. Или Транков испытывал меня? Но откуда же он знал о Стале? Эти сведения были доступны лишь узкому кругу посвященных, и все они дали подписку о неразглашении. Или Сюрьянен ходит в таких близких друзьях министров, что у них нет от него тайн? Да и что для таких людей жизнь какого-то агента Европола?

— Сталь сначала втерся в доверие к Паскевичу, но потом переметнулся в лагерь Васильева. Сейчас он сам по себе, его никто не прикрывает.

— Кто тебе сказал, что Сталь вообще жив?

Я попыталась произнести это безразлично, но чувствовала, что не справляюсь с ролью. Может Транков что-то сообщить? Как заставить его наконец заговорить? Унаследовал ли он импульсивность своего отца?

Приходилось опять притворяться дурой. Что ж, мне не привыкать. Никогда не стоит раскрывать карты. Транкову приятно смотреть на меня сверху вниз, чувствовать свое превосходство. Если это цена, которую я должна заплатить за информацию, меня это устраивает.

Я встала и начала надевать куртку. Транков взял меня за левое запястье, хватка у него оказалась крепкая, как кольцо наручников.

— Как ты думаешь, Хилья Илвескеро, что мне от тебя нужно? Я хотел бы тебя нарисовать. У меня студия в доме Сюрьянена в Лэнгвике. Ты могла бы стать моей моделью. Я даже знаю, какую картину с тебя напишу.

«Скажи нет, не делай глупостей!» — наперебой орали у меня в голове Майк Вирту и дядя Яри. Но я не послушалась их.

— Да, хорошо, — сказала я, накрыв его руку своей. — Давай телефон, я позвоню.

12

Визитка Транкова выглядела впечатляюще: с логотипом фирмы Сюрьянена и эффектным обозначением должности как «architectural project manager and painter».[21]

— В настоящее время я законопослушный гражданин, и у меня нет причин скрывать свои данные, — заверил меня Транков при прощании у главного входа «Торни».

Он даже расцеловал меня в обе щеки. Придя домой, я первым делом отправилась умываться.

После кино Петер зашел к нам выпить рюмочку на ночь. Брат с сестрой пили красное вино, я удовольствовалась стаканом воды. Их разговор заставил меня почувствовать себя лишней. Мне-то не с кем было разделить воспоминания детства, не было ни одного человека, кто с полуслова понимал бы, о чем я говорю. С точки зрения Моники, фильм был напряженный, Петеру больше понравилось цветовое оформление. Из этого я сделала вывод, что заснула бы от скуки в полутемном кинозале. Петер снова просил меня позировать, но я не стала рассказывать, что уже пообещала то же самое другому.

Повидаться с Лайтио мне удалось только в пятницу: по слухам, в начале недели он был на каком-то совершенно бесполезном обучении в полицейской академии в Херванте. Я хотела сначала поговорить с ним, а потом назначать встречу с Транковым. На Урхейлукату я отправилась во второй половине дня, когда в «Санс ном» было потише. Ресторан не пустовал: во время ланча мы не принимали заказы на столики и могла возникнуть очередь, и вечером все бывало занято. Пара ресторанных критиков уже упомянули «Санс ном» в своих колонках: еду оценивали в четыре звездочки, но концепция ресторана удивляла. Идею обедов для бедных никто не осмеливался критиковать прямо. Окрестные бездомные и неимущие были в восторге от ланча за два евро, а из идейных соображений на него являлись также хиппи и служащие, которые хотели продемонстрировать свою демократичность и есть за одним столом с первыми, хотя на самом деле эти категории населения держались поодаль друг от друга.

Я привычно позвонила в домофон, но никто не ответил. Тогда я вызвала старшего констебля по мобильнику.

— Лайтио, — ответил он наконец запыхавшимся голосом.

— Это Илвескеро. У нас назначена встреча.

— Да, точно, но Кокки, черт, шмыгнула за дверь, и я не знаю, пошла она вверх или вниз.

— Открой мне, я помогу ее искать.

— Смотри, чтобы эта окаянная кошка не прошмыгнула на улицу! Схвати ее, даже если она при этом попытается выцарапать тебе глаза!

Я заверила, что у меня есть опыт обращения с животными семейства кошачьих, хотя Лайтио ведь ничего не знал о Фриде. За дверью подъезда никого не было видно. Я осмотрела оставленную на нижнем этаже детскую коляску: именно в таких закутках кошки с удовольствием скрываются, но эта коляска была пустой. Я стала медленно продвигаться к верхнему этажу. Фрида на месте Кокки подстерегла бы охотников на высокой ветке, а потом прыгнула и повалила. И я все ждала, что кошка Лайтио спрыгнет мне на голову. Но, поднявшись на третий этаж, обнаружила ее в углу: шерсть дыбом, хвост торчком. Увидев меня, она зашипела, давая понять, что без боя не сдастся.

— Она здесь, — сказала я в пространство подъезда.

Парой этажей выше загремели шаги Лайтио. Судя по виду кошки, в руки чужому она не дастся, поэтому я приближалась медленно, не глядя ей в глаза. Вот я подобралась на расстояние вытянутой руки, и киска сердито заворчала. Хвост ее был размером с меховой воротник. Лайтио блокировал кошку с другой стороны.

— Кокки… — позвал ее хозяин. Никогда бы не подумала, что он может говорить таким высоким и нежным голосом. — Иди ко мне.

С некоторым трудом Лайтио наклонился и хотел взять кошку на руки. Она зашипела.

— Возьми и заверни ее. — Я сняла куртку и бросила ее Лайтио.

Когда Фрида была еще почти котенком, она однажды занозила лапу. Тогда дядя Яри укутал рысь в толстое одеяло и так держал, пока я пинцетом вытаскивала занозу.

Куртка была короткой и тонкой.

— Она ее уничтожит. — Лайтио покачал головой и снял знакомую кофту горчичного цвета.

На рубашке отсутствовали две нижние пуговицы, мелькнул круглый волосатый живот. Лайтио снова нагнулся к кошке, но та зашипела и попыталась ударить лапой, так что он едва успел отпрянуть.

Я заподозрила, что Лайтио боится собственной кошки, и взяла дело на себя. Выхватив у него кофту, я стремительно набросила ее на Кокки, завернула кошку, хотя она шипела и вырывалась. Она была довольно крупной, но все же намного меньше Фриды, а я к тому же стала гораздо сильнее с тех пор, как была ребенком. И все равно мне стоило труда не выпустить кошку, пока мы поднимались на два этажа. Лайтио несся впереди, чтобы открыть дверь. Вместе с кофтой я забросила эту хулиганку в квартиру, Лайтио с быстротой молнии закрыл дверь, как если бы в наших руках был серийный убийца, отнявший десятки жизней и схваченный в результате многолетней упорной работы. После этого Лайтио вытер пот, заливший все лицо до самых усов.

— Почтальон принес заказное письмо, и когда я за него расписывался, Кокки проскользнула наружу. Догадайся, от кого письмо?

— Ну?

— Письменное предупреждение, которое отправил заместитель начальника полиции. Если с начала следующего месяца я не буду торчать на официальном рабочем месте полный день, будут предприняты меры по моему увольнению.

Скорее всего, не стоило намекать Лайтио, что он мог наслаждаться своими сигарами в перерыве на кофе и обед. Несомненно, для него, как и для начальства, речь шла не о табачном дыме, а о чем-то гораздо большем. Это немного облегчало мою задачу. Мы прошли в кабинет, я приняла предложенную сигару и позволила хозяину обрезать ее для меня. Щелчок гильотинки вызвал на его лице свирепую улыбку. Из соседней квартиры слышался стук: Кокки снимала стресс, по мере сил причиняя разрушения. Лайтио тщетно попытался стянуть рубашку на животе, потом проворно уселся, спрятав под крышкой стола непорядок в костюме.

— Могу тебя обрадовать: есть возможность поймать Рютконена на крючок, — заявила я, выпустив струю дыма.

— Что такое?

— Это долгая история. Слушай и не перебивай по возможности.

И я начала рассказывать, как все было на самом деле и как я нашла в кармане мертвого Дольфини телефон Давида. На этом месте Лайтио так раскраснелся, что я даже отвела глаза. Он слушал, тяжело дыша и фыркая, снова зажигал сигару и выдувал длинные струи дыма. Я рассказала о комоде, бумагах, касающихся Коппарняси, о калейдоскопе. И под конец о Рютконене, который ответил по номеру Касси. Закончив, я так и не осмелилась взглянуть Лайтио в глаза, а вместо этого смотрела из окна на улицу, стараясь соорудить между мной и собеседником как можно более густую дымовую завесу. Хотелось бы мне иметь такие же длинные и густые волосы, как у моей одноклассницы Тару: в затруднительных ситуациях она просто пряталась за ними.

Долгое время Лайтио ничего не говорил, только тяжело дышал. Когда я наконец осмелилась взглянуть на него, он, к моему удивлению, смотрел на меня не столько взбешенно, сколько сочувственно.

— Илвескеро, не делай из себя посмешище! Я достаточно таких навидался. Не можешь расстаться с тем, кого считаешь своим, пусть даже тебе десять раз укажут на дверь и вручат письменный запрет приближаться! Ты прирожденный собственник, тебе надо с этим бороться. Твоя мать небось тоже воображала, будто ее любовь исправит даже убийцу. И к чему это ее привело? Ты читала бумаги, которые я тебе дал, или ты ничего в них не поняла? Забудь этого Сталя раз и навсегда!

— Но какая связь между Давидом и Рютконеном? Неужели Рютконен как-нибудь его контролирует? Они вообще знакомы?

— Я могу попытаться выяснить это. Но не ради тебя, а потому что Рютконен мой враг и в моих интересах накопать на него побольше. Что, в конце концов, Сталь рассказал тебе о той ночи, когда взорвал «I believe»?

— Почти ничего. Всегда говорил, что не хочет вспоминать убийство четырех человек. Хоть они и негодяи, однако тоже люди.

— И ты, конечно, поверила, что у него такое нежное сердце?

Я не ответила. Конечно, я видела только то, что хотела видеть: любящего человека, который восстал из мертвых и позвал меня к себе. Но он всегда избегал моих вопросов — в Испании, Германии и Тоскане. А мне всегда хотелось знать, что чувствует убийца. Возможно, Давид сумел бы рассказать, что было на уме у моего отца. Но не хотел: замыкался, отводил глаза. Я думала, что он стыдился содеянного, и любила его за это еще больше. Но, возможно, он не рассказывал мне ничего только по той простой причине, что боялся выдать себя. А он нарушил приказ. Давид — одиночка, Финский Орел. Человек, который никому не доверяет. А я думала, что мы родственные души.

Лайтио поднялся, открыл окно и поежился: без кофты ему стало холодно. Ветер срывал остатки листвы с деревьев, где-то слышалась сирена «скорой помощи».

— Покажешь мне эти твои находки, из его тайника? — спросил Лайтио. — Удивляюсь, что при такой дурости ты до сих пор не сыграла в ящик и не села за решетку. Уж с Транковым тебе точно незачем встречаться. Я же говорил: этот тип опасен. Ты хоть что-нибудь знаешь о его прошлом? Его мать, Ольга Транкова, была проституткой и состояла в связи с сотрудником КГБ, хотя едва ли по собственной воле. Во времена Советского Союза самых симпатичных молодых женщин принуждали к таким делам. В первой половине восьмидесятых она какое-то время была постоянной спутницей Паскевича. Женщина забеременела и не сделала аборт, хотя ей приказывали, и Паскевич отправил ее рожать куда-то в Сибирь. Он был женат, как все порядочные коммунисты. Когда забрезжила заря капитализма, он легко избавился от жены: ее сбила машина, очевидно, по заказу.

И правда, Анита говорила, что Паскевич вдовец и имеет право распоряжаться собой.

— Юрий с детства обнаруживал массу талантов: и как живописец, и как мошенник. Пара лет в сибирском исправительном учреждении только развили его криминальные наклонности. Он отыскал мужчину, на которого мать указала ему как на отца, попытался завязать с ним отношения. Это, пожалуй, удалось, ибо какое-то время Транков жил в Москве у Паскевича и учился в архитектурном институте. Он, наверное, вначале даже верил, что сможет быть полезен для отцовского бизнеса как архитектор. Но учебу он не завершил, отец пристроил его к другому делу. Ты показала Паскевичу, что его сын ни к чему не пригоден. Полагаешь, он не захочет отомстить?

Лайтио захлопнул окно, и от резкого движения рубашка снова распахнулась, даже потеряла еще одну пуговицу.

— Могу пришить. — Я подняла ее с пола и вернула хозяину. — Ничего сложного.

Но он только фыркнул и положил пуговицу в карман брюк.

— Я уже конченый человек, — сказал он затем, — то есть в плане карьеры. Но, возможно, это только к лучшему. Раз меня уже собираются уволить, мне бояться больше нечего и я могу вести свое расследование. Надо связаться с парой прирученных журналистов. Мой босс боится огласки больше всего на свете. В этой стране, если однажды прослывешь мерзавцем, от этого клейма нипочем потом не отделаешься. Только ты оставайся-ка в этом своем ресторане, я сам обо всем позабочусь. И забудь как о Стале, так и о Транкове. Был же этот приятный мужчина, этот финский швед, как же его имя…

— Петер?

— Да, он. Вроде ты ему очень нравишься.

— Послушай, не лезь в мою личную жизнь. Я сама разберусь.

— Пока ты сама все только запутала, дорогая моя девочка.

Нравоучений я слушать не собиралась и потому ушла. Вся моя одежда пропиталась запахом сигар, и я завернула на Юрьонкату переодеться и обнаружила в ящике извещение с почты: пришла посылка. Еще я взяла визитку Транкова и отправилась поплавать в соседний бассейн. Мне не слишком нравится плавать в помещении, но бассейн на Юрьонкату — один из лучших в мире, а к тому же я договорилась встретиться там с тетушкой Воутилайнен. Соседка начала ходить сюда еще девочкой, в сороковые годы, и продолжала до сих пор. Мы забронировали на втором этаже кабинку для отдыха и заказали медовуху. Соседка принесла яблочный пирог.

Мы не пользовались купальниками, я всегда их ненавидела. По мнению тетушки Элли, купаться в одежде — глупость.

— Нам все время навязывают неправильный взгляд на наготу, обнажаются или мельком приоткрывают какие-то части тела только молодые и красивые, — твердила Элли, когда в первый раз вела меня на Юрьонкату. — Мы все родились без одежды. Эти складки и колбаски, которые всех нас поработили, посторонним нельзя видеть. Как будто показывать свое тело можно только идеально сложенным! В бассейне все равны, даже те, у кого грудь некрасивая!

Я попыталась представить, каким бы показалось это место десятилетней Хилье, выросшей в Хевосенперсет. В те годы я бы просто онемела в этой атмосфере античной купальни, где колоннада, и арки, и лакомства на столах. Все это и сейчас внушало мне уважение. Майк Вирту, конечно, был бы в ужасе. По слухам, сам он купался исключительно в бронежилете.

Тетушка Воутилайнен и правда была не Афродита: груди напоминали пустые мешочки, бедра расплылись после беременности, на ногах виднелись шрамы от операции против варикозного расширения вен, на животе — от сделанного в конце пятидесятых годов кесарева сечения. В сауне рядом с ней оказалась девушка лет двадцати, сплошь покрытая татуировками, и тетушка, как художница, сразу принялась расспрашивать об этой нательной живописи. Большей частью изображения как-то касались семейства кошачьих, на правом плече красовались знакомые ушки с кисточками. Я не участвовала в разговоре, молча слушала, с чувством, что попала куда надо.

Когда мы наплавались и насладились прохладительными напитками, я рассказала Элли, что встретила ее знакомого, симпатичного молодого художника. Она не знала, что Транков пару лет назад похитил депутата Хелену Лехмусвуо, и сейчас я упомянула лишь о том, что Транков появился на открытии «Санс ном» и я узнала его благодаря нарисованному ею портрету.

— У него все хорошо, он уже не водит мусорный грузовик. Он же по образованию почти готовый архитектор и сейчас служит в строительной фирме Уско Сюрьянена. Посмотри, какая чудесная у него визитка.

Если я все же пойду на встречу с Транковым, мне понадобится страховка. Тетушка Воутилайнен была самым подходящим человеком: в случае чего она и опознает Транкова, и сумеет описать его в полиции, да и он, объявив себя законопослушным гражданином, едва ли причинит вред женщине на восьмом десятке.

— Очень рада это слышать! А как твои сердечные дела? Когда весной ты отправилась туда, в Италию, я ждала, что вот-вот раздастся звон свадебных колоколов.

Я принужденно улыбнулась. Пожалуй, я и сама на это надеялась тогда.

— Не все надежды сбываются, а этот человек… Словом, он не из тех, кто спешит жениться. Да и я не слишком стремлюсь замуж, мне моя жизнь нравится, как есть.

— А ты не предпочитаешь женщин? — спросила Элли таким тоном, будто интересовалась, люблю я больше черный чай или зеленый.

Я чуть не подавилась медовухой. Тетушка активно воевала с предрассудками и, по слухам, на экскурсиях для пенсионеров нередко вносила смятение.

— Возможно, я еще не встретила женщину своей мечты, — попыталась я пошутить. — Такое тоже было, но, пожалуй, Давида я любила, — призналась я, глядя, как девушка с «кошачьими» татуировками целеустремленно рассекает воду в бассейне. — Сейчас мне никто не нужен, я и так счастлива, — соврала я и взяла еще кусок яблочного пирога.

После бассейна я едва успела до закрытия почты забрать мою посылку. Я просила Хаккарайненов выслать только фотографии с похорон матери, но ящик оказался таким большим, что не мог содержать один альбом. Открыв его, я не знала, плакать или смеяться: Хаккарайнены не учли, что я работаю в ресторане. Майя напекла столько картофельных пирогов и булочек, что хватило бы на целую роту, вдобавок там были сушеные грибы, сушеные листья черной смородины для чая и укроп. Майя вложила открытку: дескать, листья собраны с ягодных кустов перед нашей избушкой в Хевосенперсет. Мы когда-то сажали их с дядей Яри. Я вскипятила воду и заварила чай.

На обложке альбома был изображен заход солнца над морем. Его цвета выглядели неправдоподобно яркими, а вот фотографии внутри уже поблекли — им ведь было не менее тридцати лет. На первой странице была только одна фотография: простой дешевый гроб моей матери с венком из розовых гвоздик. В голове начало гудеть, я не хотела смотреть эти снимки. На следующем развороте был опечаленный священник. Помню, как он погладил меня по голове и сказал, что мать сейчас счастлива на небесах и однажды я попаду к ней, если только буду послушной девочкой. Я спросила, когда это будет, и священник ответил, что до того пройдет еще лет семьдесят, мне же некуда спешить. До десяти лет я верила, что священник действительно знал, как долго я проживу.

На следующей фотографии я шла между бабушкой и дядей Яри по проходу в церкви к гробу. У бабушки был на шляпе траурный креп, скрывавший лицо. Дядя был одет в черный костюм с широкими штанинами. К моему выпускному он обзавелся новым костюмом, светло-серым. Моих волос тогда едва хватило, чтобы заплести косички с черными лентами, и они топорщились. На ногах у меня были лакированные туфельки. В одной руке дяди Яри моя рука, в другой венок из розовых и белых роз. Одну из них дядя дал мне, чтобы я положила на крышку гроба. Помню, как всхлипнул кто-то в зале, когда я сделала это и помахала маме.

Но я хотела увидеть фотографии не самой себя, а маминых друзей, и принялась листать дальше. Хаккарайнены здесь тоже присутствовали, у подростков был страдальческий вид. Самым странным выглядел стоящий в стороне молодой мужчина. Я вытащила фото из пластикового карманчика и увидела надпись на обороте: «Кари Суурлуото, кузен Кейо». На лице его еще виднелись рубцы от юношеских угрей, тонкие светлые волосы были завиты по моде того времени, костюм, слишком для него просторный, явно взят напрокат. Кари Суурлуото… То есть представитель мужской линии отцовского рода. Он был на несколько лет младше моего отца, но, возможно, кузены были близки. Уж не питал ли он нежных чувств к хорошенькой жене своего родственника?

Мамины подружки нашлись на следующей странице: Тарья Киннунен, Пяйви Ваананен и Тиина Турпейнен. Все выглядели заплаканными. В челке пышной прически Тиины можно было бы спрятать пол-литровую бутылку лимонада. Они были школьными подружками мамы или ее однокурсницами? На всех фотографиях они держались вместе. Если я найду одну из них, может быть, рядом обнаружатся и другие. Хотя я везучая: наверняка они все с тех пор поменяли фамилии, а то и не один раз.

А что, если создать страницу в «Фейсбуке», посвященную памяти мамы? С ее смерти прошло много лет, но, возможно, удастся установить какие-то контакты. Правда, есть риск, что на связь также выйдет Кейо Куркимяки. В тюремной психиатрической больнице ограничивали контакты пациентов с внешним миром, тем не менее он не раз пытался мне звонить. Сейчас все мои номера были закрытыми.

Страница в «Фейсбуке» собрала бы также немало чокнутых, обожающих убийства в реальной жизни. Поэтому свои контакты я, разумеется, указывать не собиралась. Майк Вирту постоянно учил нас осторожности с личной информацией в Интернете, хотя во времена моей учебы никаких фейсбуков или твиттеров еще не придумали и только у самых современных людей были домашние странички. Но в них не упоминалось о местах учебы или работы, и искать Майка через «Фейсбук» было бы напрасным трудом.

На последней странице альбома было две фотографии. Первая — с поминок: стол, на нем розовые розы и портрет между зажженными свечами. Внизу — оригинал фотографии с поминок. Дядя Яри заснял маму в тот день, когда мне исполнилось три года: блондинка с чудесной кожей фарфоровой куклы, завитой челкой и улыбкой на губах. На шее золотой медальон с изображением сердца, креста и якоря, символизирующих веру, надежду и любовь. Также видна была правая рука и кольцо на безымянном пальце — узкий золотой обруч с тремя красными камнями, очевидно рубинами. Но не сразу я сообразила, почему оно кажется мне знакомым.

Я бросилась в мою комнату, где в сейфе для оружия хранила найденные у Давида флешку, кольцо и калейдоскоп. Задыхаясь от волнения, не сразу справилась с замком. Но ведь Давид не бывал в Хевосенперсет, он никогда не видел этой фотографии, это же просто невозможно!

И тем не менее найденное мной в Монтемасси кольцо было в точности таким же, как кольцо моей мамы на фотографии.

13

Я никогда не задавалась вопросом, куда подевались мамины украшения. Нанося маме удары ножом, отец отрубил ей левый безымянный палец, на котором были кольца с помолвки и венчания. Но кольцо с тремя рубинами — другое. Я помнила, как ребенком восхищалась одним из тех двух, его блестящим камешком, лежащим в луже крови. Ничего похожего на это, с тремя рубинами, я не помнила. Отбросив воспоминания об окровавленном украшении, я попыталась сосредоточиться на предмете моих поисков. Откуда это кольцо у мамы? И было ли оно тем самым, которое я сейчас держу в руках? На нем не имелось гравировки, но профессиональный ювелир мог бы, пожалуй, определить, была ли она когда-нибудь, а может, даже назвал бы место изготовления кольца. Не могло к Давиду чисто случайно попасть точно такое же! Кто вообще мог знать о судьбе маминых украшений? Единственный человек, который приходил на ум, была Майя Хаккарайнен. Уже половина десятого, не слишком ли поздно звонить? Крестьяне рано ложатся спать, им ведь в пять утра вставать на дойку. Пожалуй, лучше подождать до завтра.

Я проверила, не найдется ли случайно в справочной имен, которые мне нужны. В Хельсинки проживали женщины по имени Пяйви Ваананен и Тиина Турпейнен, но я не решилась звонить им прямо сейчас: это ведь могли оказаться совсем не те люди. И что бы я им сказала? Добрый вечер, вы, часом, не учились в гимназии Туусниеми в конце семидесятых годов? Помните Аннели Карттунен? Я ее дочь, мы с вами в последний раз виделись на похоронах матери, мне было тогда четыре года.

Лгать у меня всегда получалось легче, чем говорить правду. В справочной я получила данные Кари Суурлуото: домашний телефон, мобильный, адрес в Туомарилле в Эспоо. Значит, он не был полицейским или кем-то вроде, тогда его данные оказались бы закрыты. Я включила компьютер и поискала его в Google, но нашла лишь в турнирной таблице лыжного марафона «Finlandia-hiihto». Похоже, мужчина находится в хорошей форме, если полномасштабную «Финляндию» проходит за три с половиной часа, хотя ему должно быть уже около пятидесяти.

Дверь отворилась: вернулась Моника. Персонал ресторана хорошо справлялся с работой, наше присутствие не было обязательно все время. Я спрятала кольцо в карман и отнесла альбом в свою комнату. Возможно, попозже я и показала бы его подруге, но сейчас еще была слишком взволнована, и Моника заметила бы это. Да и сколько я могу жить у нее, когда у меня имеется работа?

— Не попробовать ли нам чай из листьев черной смородины и картофельные пироги? Майя Хаккарайнен прислала целый пакет.

Мы, конечно, пригласили Хаккарайненов на открытие «Санс ном», но скотину просто так не бросишь без присмотра. Майя пообещала приехать посмотреть наше заведение, когда они в следующий раз устроят себе отпуск.[22] Когда у Хаккарайненов в семье были похороны и праздник в честь первой исповеди, мы с дядей Яри брали на себя заботу об их коровах. Но сейчас доильные аппараты стали такими сложными, что требовалось время на обучение.

— Чудесно! — Моника отправила в рот пирог.

Хозяину ресторана, как известно, самому поесть некогда. Я выпила три чашки чая, слушая отчет Моники о прошедшем вечере и пытаясь успокоиться. И тем не менее увидела во сне, будто меня закрыли в гроб, который отправлялся в космос. Я знала, что задохнусь, когда гроб вылетит за пределы атмосферы. А проснувшись среди ночи, обнаружила, что мобильник принял сообщение с незнакомого номера. Но текста не было — только вопросительный знак. Возможно, какой-то сбой или ошибка. И все же я долго еще не могла заснуть, несмотря на все усилия.

В субботу я вышла в вечернюю смену; «Санс ном» был полон уже с шести часов. Я проспала до полудня, а потом, перед работой, позвонила Хаккарайненам, но у них не ответили: там по-прежнему имелся только стационарный телефон.

Мне повезло в воскресенье, после дойки. К телефону подошел Матти и принялся расспрашивать о моих делах, но потом я попросила позвать Майю. Сначала я расхвалила чай и выпечку, выразила удивление, как много грибов выросло этим сухим летом, и только потом осмелилась спросить про украшения.

— Украшения твоей мамы? Послушай, я не знаю. Твои родители тогда ведь жили не здесь, а в Лаппенранте. Понятия не имею, куда подевались их вещи.

— Но вы были на похоронах, я видела на фотографиях.

— Да, ведь Матти — кузен твоего покойного дедушки со стороны матери. Мы пришли поддержать твою бабушку, и я помогла с выпечкой, в молодости я всегда готовила на праздники. С твоими родителями мы тогда не были особо знакомы, но потом, когда Яри стал искать дом, чтобы жить там вместе с тобой, Матти ему передал, что здесь продается один. Хоть это и не самое подходящее место для ребенка, слишком глухое.

— Для меня это было очень хорошее место, — тихо ответила я.

Потом поинтересовалась, как поживают их животные. Следы рыси, оказывается, появляются время от времени, но нападений на скотину не было.

— А где вы хранили альбом с похорон? — спросила я потом.

— Ты разве не помнишь? На книжной полке твоего дяди, где все прочие альбомы. Твои детские фотографии еще здесь, не хочешь их?

— Заберу когда-нибудь.

Напрасно было бы спрашивать Майю о следах взлома или странных визитерах. Когда-то я установила там сигнализацию, но перед своим отъездом убрала, чтобы она не реагировала на животных и не тревожила понапрасну. Давиду я часто рассказывала о полуострове Хевосенперсет и о моем детстве там, показывала на карте. Ему было бы несложно найти нашу деревню и тайно проникнуть в домик. Но когда он мог это сделать, почему, зачем? Сходству этих двух колец должно быть какое-то другое объяснение.

На работу я поехала на велосипеде и всю дорогу думала об украшениях. Было бы естественно, если бы их забрала бабушка. Она могла их продать. Или, возможно, подруги матери что-то взяли на память. Я, например, в своем завещании разрешила друзьям взять что понравится. Но мама вряд ли составляла завещание: она умерла в двадцать шесть лет, едва ли ожидая, что проживет так мало. Дядя Яри, правда, несколько раз намекал, что мой отец не впервые в тот раз прибегнул к насилию. Дядя и раньше замечал у сестры синяки под глазами и на руках, но получал от нее классические объяснения, будто она поскользнулась и ударилась о дверь. Я бы не поверила. Майк Вирту заставил нас поклясться, что мы не будем смотреть на насилие сквозь пальцы.

— Невмешательство сделает нас соучастниками. Конечно, нужно понимать, где ты можешь справиться сам, а где нужно прибегнуть к помощи закона. Но равнодушие в любом случае преступно.

В воскресенье после полудня я попытала счастья с женщинами, которых звали Тарья Киннунен, но не нашла ни одной, которая жила бы на Туусниеми. Большая часть даже не знала, что это такое. От расстройства я не сразу нашла в себе силы, чтобы начать звонить Тиине Турпейнен и Пяйви Ваананен, а вместо этого поискала данные по всем трем именам в платном адресном бюро. Одна Пяйви Ваананен-Хуттунен жила в Куопио, это выглядело многообещающе. Но по мобильному никто не ответил. Номер моего телефона был закрыт, и поэтому многие не хотели отвечать на подобный звонок. А в какой эсэмэске я могла бы объяснить, кто я и что мне надо?

Еще больше меня притягивал телефонный номер Кари Суурлуото. Мне приходилось несколько раз слышать низкий голос отца, и при этом казалось, что он накачан лекарствами почти до бесчувствия. Интересно, какой голос у Кари? Это можно было выяснить только опытным путем.

И все же я колебалась, тянула время, разглядывая пешеходов на углу Юрьонкату и Ээрикинкату. Наверное, в театре дневной спектакль. У Моники был абонемент, и несколько раз она звала меня с собой. Стиральная машина еще не закончила работать? Нужно успеть развесить белье перед уходом в «Санс ном». Короче, звонок Кари Суурлуото я всячески откладывала. Возможно, это вообще какой-то совсем другой Кари, а если тот самый, то он мог полностью порвать отношения с моим отцом, как и я сама.

И все-таки я заставила себя набрать номер. Ответили так быстро, будто человек на том конце линии уже держал аппарат в руках.

— Суурлуото.

— Это Хилья… бывшая Суурлуото. Дочка Кейо.

Повисло долгое, долгое молчание. Судя по шуму на заднем плане, он находился в автомобиле; возможно, говорил по гарнитуре, потому и ответил так быстро.

— Хилья? — наконец сказал он. — Ну конечно, ты уже взрослая женщина. Я думал, ты живешь за границей. Последний раз, когда до меня доходили о тебе известия, ты была в Америке.

— Сейчас я в Финляндии.

— Мне не совсем удобно говорить, у меня в машине люди. Что ты хотела?

— Поговорить о моем отце. Ты единственный его родственник, который был на похоронах матери.

Опять долгая тишина. Где-то на заднем плане слышался детский смех.

— Ты можешь позвонить через полчаса?

Через полчаса уже мне пора будет на работу. В итоге мы договорились, что я позвоню утром в понедельник, после десяти. Суурлуото сказал, что будет на рабочем месте, но у него все равно нет иного занятия, кроме как писать отчеты. А я даже не знала, кто он по профессии.

Теперь, когда я наконец его нашла, нелегко было вытерпеть еще почти сутки. Официантка, Хелина, привезла в фургоне только что выкопанную картошку. Я как раз успела в «Санс ном», чтобы принять груз. Вейкко и его друзья ждали у задней двери, когда им вынесут вчерашний хлеб со столов и картофельное пюре.

— Поймали тех взломщиков? — спросил Вейкко.

— От полиции ничего не слышно.

Вейкко покачал головой.

— Не хочешь глоточек? — Он показал бутылку водки.

Я отказалась и пообещала принести им свежего кофе в качестве согревающего. Ночью был мороз, так что в ящике для газет жить становилось холодновато.

— Хорошо тут, никого не гонят. В иных местах сразу звонят в полицию. Но мы же ничего плохого не делаем, да и газеты эти никому не нужны. А чужого мы не берем, — пояснял Вейкко, пережевывая хлеб уцелевшими четырьмя зубами.

— А что потом будем делать, когда все газеты переместятся в Интернет? — вздыхал его приятель. — Биты не согреют.

— Ну, это ведь не сразу будет. — Вейкко довольно улыбнулся. — Мы с тобой успеем умереть.

— Сколько еще зим тебе напророчили?

— Когда у меня в последний раз был приступ, мне сказали, что я могу скопытиться в любой момент, если не брошу пить. Каждый день может стать последним. И для тебя тоже.

Он может стать последним для кого угодно, думала я, скармливая картошку картофелечистке. Но мысль эта слишком тяжела, и мы гоним ее прочь. Я сама не раз чувствовала дыхание смерти у себя за спиной и с трудом уклонялась от встречи. Убеждала себя, что не боюсь, но знала, что опасные ситуации могут развиваться непредсказуемо. Но уж легкой добычей смерти я ни за что не стану, буду сопротивляться до последнего.

После девяти, когда явились все, кто заказал столик, ко мне подошла официантка Хелина — симпатичная смуглая девушка: меня, дескать, просят выйти в зал. Я взглянула на монитор: возле двери, в кресле для ожидающих столики, с бокалом в руках расселся не кто иной, как Юрий Транков. Выходит, мой телефон ему раздобыть не удалось, раз он явился лично.

— Ты сказала, что я в кухне?

— А что, разве было нельзя? Он такой приятный мужчина… Это твой бойфренд?

По возрасту сама Хелина лучше подходила Транкову, чем я.

— Можешь взять его себе, если хочешь. Хорошо, я скоро выйду. Что он пьет?

— Заказал «Кровавую Мэри».

«Санс ном» получил лицензию на алкоголь главным образом благодаря хорошей репутации Моники. Тем не менее редкий клиент приходил только ради выпивки.

Зал был полон, однако голоса и музыка звучали приглушенно. В «Санс ном» играли только классику и старый джаз, во время ланча иногда ставили африканские народные мелодии. Я иногда думала, было бы здорово тайком поставить какой-нибудь диск «Пенсионеров»,[23] например, когда Моники не будет на работе или когда у нас будут исключительно обременительные клиенты.

Сегодня Транков был одет в свободном стиле, как человек на отдыхе: светло-синие джинсы с аппликацией из светло-коричневой кожи, белая рубашка и светло-коричневые десантные ботинки. Замшевая куртка в тон обуви висела на спинке кресла. Увидев меня, он встал поздороваться, взял меня за плечо и дважды поцеловал в щеку. Его глаза были лишь немного выше моих и казались такими пронзительно синими, что я заподозрила наличие контактных линз. Ресницы его были темными и густыми, как на рекламе туши.

— Хилья! Ты все не звонишь, вот я и зашел повидаться. Я в восторге от своего нового замысла и нужный реквизит подобрал. Когда же ты наконец сможешь прийти?

Настойчивый мужчина. И запах от него приятный. Я вспомнила предостережения Лайтио, но, конечно, не посчиталась с ними. Был ли Транков посланцем от скелета с косой? Время покажет.

— Мой следующий выходной в четверг, это подойдет? Как мне попасть в Лэнгвик?

Я не знала, смогу ли поехать на ресторанном фургоне.

— Я за тобой приеду.

— На том «новофинском» внедорожнике, которого не касаются правила дорожного движения?

— Это машина Сюрьянена, а у меня есть своя. Где и во сколько тебя забрать?

Строго говоря, середина дня не более безопасное время по сравнению с другими часами, но мы все же договорились о встрече в одиннадцать перед главными дверями «Торни». Мысленно отмахнувшись от предостережений Лайтио, Монике я тоже не стала ничего рассказывать. Тетушке Воутилайнен я отвела роль моей телохранительницы.

— Ты не голоден? — спросила я у Транкова. — Сегодня прекрасное филе окуня из Каави.

Транков покачал головой. Не выходя из образа воспитанного человека, он не присел, а попивал свой коктейль стоя. На губах его остался след томатного сока, и в целом он напоминал вампира из второсортного ужастика, так что мне было трудно принимать его всерьез. Я сказала, что мне нужно идти работать, но проявила недостаточно проворства: он все же успел поймать мою руку и приложиться к ней.

Правда, не сказать, чтобы это было очень противно. Я не занималась сексом слишком долго — уже полгода. Не пойти ли мне поискать решения проблемы в каком-нибудь кабаке, чтобы потом не допустить оплошности с Транковым? Найдутся ли там какие-нибудь клерки, воскресным вечером оставившие обручальные кольца дома? А что, если предложить Петеру дружеский секс? Но едва ли он на этом от меня отстанет. В конце концов весь остаток вечера я воскрешала в памяти образы самых прыщавых мальчиков из своего класса, а в качестве наиболее сильного средства применила воспоминание о том, как наш деревенский пьяница Сеппо Холопайнен когда-то пытался меня изнасиловать. Благодаря этому лекарству страстные желания поутихли.

В понедельник я проснулась в шесть утра. За окном было еще темно, горели уличные фонари. Из моей комнаты я могла видеть лишь краешек горизонта, но его яркие краски обещали солнечный день. Выпив чашку кофе с молоком, я отправилась на пробежку. По пути вдоль берега смотрела, как постепенно город просыпается и жизнь набирает темп: росли пробки, в окнах домов загорался свет, чтобы вскоре вновь погаснуть после восхода солнца. Старушки обменивались новостями на углах улиц, родители тащили вопящих отпрысков в детский сад. Был ли у кого-нибудь из этих людей убийца в роду, случалось ли им найти труп на диване в съемной квартире? Не могу сказать, чтобы эти испытания пошли мне на пользу. На завтрак я сделала себе яичницу с бобами: для разговора с Кари Суурлуото мне требовалась энергия. Он опять ответил сразу, будто ждал звонка:

— Привет, Хилья. Извини, что в прошлый раз не мог говорить, я подвозил нашу Тайку и трех других девочек из конюшни. Не хотелось, чтобы они слышали разговор о твоем отце. Им всего по тринадцать лет, для них это было бы слишком.

— Вы с моим отцом близко дружили?

— Это как посмотреть. Мы были единственными мальчиками из всех кузенов, у меня и у него еще имелись только сестры. Но у нас была разница в возрасте шесть лет, а для парней это много. Я отчасти восхищался кузеном Кейо… и слегка его побаивался.

— Почему?

— Кейо, похоже, нравилось внушать страх. Что ты, собственно, хочешь знать о нем?

— Примерно то, что ты и говоришь. Ты догадывался, что он может убить?

Повисла тишина. Раздался звук, как если бы включили или выключили компьютер. Единственное дерево на внутреннем дворе бросало тень на окно нашей гостиной. Контуры листьев были острыми, часть из них уже успела опасть.

— Сколько тебе сейчас лет? Должно быть, уже более тридцати.

— Так и есть. И я по профессии телохранитель. Тебе не нужно защищать меня от жестокости мира.

— Защищать… — Кари Суурлуото вздохнул. — Мы не можем защитить друг друга, только пытаемся. Я не рассказываю моей семье о твоем отце, хотя не сомневаюсь, что моя дочь уже сама нашла все про него в Google и точно знает, сколько ударов ножом он нанес твоей матери. Даже если я запрещу ей посещать сайты про убийства и установлю ограничения на ее компьютер, я не могу заставить сделать то же самое родителей всех ее друзей. Они скажут, что современная молодежь так развита.

Я дала Кари выговориться, ожидая, что понемногу он перейдет к делу. Кейо Суурлуото всегда был вспыльчивым и склонным к жестокости, но при желании мог производить приятное впечатление. Обладая непримечательной внешностью, он вообще ничем не выделялся, поэтому в школе его не травили, он сам подпевал тем, кто травит. Старшие сестры Кари не любили своего кузена, но Кари восхищался его самоуверенностью. Иногда она переходила в жестокость.

— Однажды Кейо вывихнул мне руку. Мы якобы боролись. Я просил его отпустить меня, но он только смеялся. Потом, помогая мне добраться до врача, он сильно сожалел о своей неосторожности и сказал, будто не понимал, что я моложе и слабее. Мне тогда было десять, а ему шестнадцать.

Служить в армии Кейо понравилось, и в это время он встретил твою мать, Аннели. Он хвастался своим родителям, что нашел жену. Считал, что это настоящая любовь, и я этому совсем не удивился, когда увидел Аннели.

У родителей Кари Суурлуото был деревенский дом на Юанкоски, и родня собиралась туда на сенозаготовки. Туда же Кейо впервые привез Аннели, чтобы познакомить с родственниками. Деревенская девушка из Туусниеми, получившая профессию школьной учительницы, усердно принялась за работу по дому, размахивала вилами и варила кофе. Своей энергией она очаровала родителей мужа, которые сначала приняли ее недоверчиво: ведь будущая невестка хотела стать учительницей, то есть стремилась подняться на более высокую ступень в обществе.

— Мои родители даже в начальной школе не учились, да и родители Кейо тоже. Но Аннели… Аннели была как ангел. Было легко представить, что дети полюбят ее. Я сам чуть не влюбился, хотя понимал, что она не взглянет на парня на пять лет моложе, к тому же брата ее жениха. И все же против воли я мечтал о ней. Она относилась ко мне дружелюбно, не презирала, даже запрещала Кейо меня дразнить. В ней было стремление оберегать.

Рысь, чуть не сказала я. Возможно, моя мать была рысью. В Нью-Йорке я познакомилась с учением о животных-тотемах, в мифологии индейцев рысь считалась защитницей и носительницей тайн. Я помнила, как мать до последнего прикрывала меня от разъяренного мужа и затолкала в безопасное место.

— А Кейо ревновал ее ко всем, даже ко мне, подростку. Это проявилось на свадьбе. Я танцевал с Аннели и, пожалуй, держался к ней слишком близко и никак не мог отпустить. Наверняка Кейо видел, что у меня в это время было на уме. Наверное, он мог бы наброситься с кулаками на нас обоих, но не посмел, потому что рядом был брат Аннели. Его звали Яри. Приятный человек.

Узнав, что Кейо убил жену, Кари Суурлуото не удивился. Он был потрясен, опечален и, конечно, взбешен, но не удивлен. Вся семья знала, рано или поздно что-то такое произойдет, но вот в том, кто виноват в трагедии, они разошлись во мнениях. Отец Кейо умер в то же самое лето, когда родилась Хилья, поэтому высказаться не успел, но мать Кейо считала, что Аннели получила по заслугам. Дескать, всегда крутила задницей и строила глазки.

— Она и правда так себя вела? Скажи прямо, я это как-нибудь перенесу.

— Как посмотреть… Конечно, я мечтал о том, чтобы улыбки и объятия Аннели означали нечто большее, чем просто дружба. Но едва ли. Аннели была веселой и открытой. Она родом из-под Выборга, ее мать приехала оттуда в эвакуацию. Ой, как мне было жалко на похоронах твою бабушку. Она ведь и сама умерла довольно скоро после этого?

— Прожила еще несколько лет, но силы ее были подорваны. Меня вскоре забрал у нее дядя Яри.

— Тебе там жилось хорошо? Моя мать не хотела взять тебя к нам, наверное, боялась Кейо. И не напрасно, он ведь дважды совершал побег.

Мир вокруг меня остановился: замерли тени деревьев на стене, застыла выносившая мусор соседка, будто заколдованная.

— Совершал побег? Кейо Суурлуото, в настоящем Куркимяки, убегал из тюрьмы?

— Из тюремной психиатрической больницы. Дважды. В первый раз, насколько я знаю, его поймали уже через пару часов, но во второй он гулял на свободе трое суток. Об этом не объявляли во всеуслышание, но мать Кейо предупредили, что сын может явиться к ней в Туусниеми. В конце концов его поймали в Куопио: он буйствовал во хмелю посреди рынка и бросал селедку чайкам. Мы тогда жили в Брюсселе, жена состояла на службе в ЕС, а я сидел дома с детьми, поэтому мало что знаю об этом деле. Припоминаю, что он нанес тяжелую травму охраннику и вроде даже причинил вред какой-то молодой девушке. Но это все случилось лет десять назад.

Для меня все это было новостью: очевидно, я в это время находилась в Нью-Йорке. В последний раз отец пытался мне звонить пару лет назад. Я очень старалась не попасть в кадр, когда фотографировали «Санс ном»: конечно, отец находился за многочисленными засовами и электронными замками, но воспользоваться телефоном он ведь мог. Меня бесило то, что я не в силах спокойно слышать его голос. Когда я видела его в последний раз, он держал на руках мою умирающую мать и просил у нее прощения. Не знаю, простила ли мама. Я не прощу никогда.

14

Наш разговор продолжался еще минут двадцать. Кари рассказал, что работает в Леппяваара начальником отделения большой фирмы по торговле бытовой техникой и с радостью повидается со мной, если нужно. Ему хотелось знать, похожа ли я на мать, но я сказала, что свидание разочаровало бы его, ибо я гораздо больше похожа на Кейо. Почему никто не рассказал мне, что Кейо находился в бегах, пусть я даже и была в Нью-Йорке? Все-таки речь шла о моем отце, хотя он, попав в тюрьму, лишился родительских прав. Я поискала в Интернете информацию о Кейо: на сайте про убийства имелись все открытые документы судебных процессов, газетные статьи, даже фотография моего отца. Обо мне, к счастью, было лишь беглое упоминание как о «четырехлетнем ребенке» без указания пола. На нескольких фотографиях был представлен наш тогдашний дом в Лаппеенранте. Я помню, что на лестничной клетке часто пахло булочками: кто-то из наших соседей очень любил печь. Не потому ли мне так нравились пироги тети Воутилайнен, что приносили ощущение безопасности, возвращали в то раннее детство, в котором еще не было утрат?

Пожалуй, для убийства у моего отца не было иных причин, кроме ревности. Возможно, я никогда не узнаю, был ли у него повод ревновать; но пусть бы даже мать и переспала с кем-то по соседству, это еще не давало мужу права убивать. Я не помнила, чтобы к нам приходили чужие дяди, но я вообще мало что помнила, мне ведь было всего четыре года.

Ранним вечером в среду у меня выдалось свободное время, ресторан почти пустовал. И я решила попытать счастья — позвонить Пяйви Ваананен-Хуттунен, проживающей в Куопио. Голос ответившей женщины звучал настороженно, и свое имя она произнесла так неразборчиво, словно желала остаться неизвестной.

— Добрый день, меня зовут Хилья Илвескеро. Не вы ли учились в гимназии вместе с моей матерью, Аннели Суурлуото, в девичестве Карттунен?

Женщина ответила не сразу. На заднем плане слышался шум, кто-то вел жаркий спор по-английски.

Затем он утих: очевидно, телевизор выключили.

— Кто вы такая, повторите.

— Дочь Аннели Карттунен. Хилья.

— Чем докажете? — Женщина глубоко вздохнула. — По телефону кем угодно можно назваться, а я даже номера вашего не вижу, он закрыт.

— Ваша фотография была в альбоме с похорон моей мамы, если вы действительно та самая, кого я ищу. На обратной стороне фотографии написано имя Пяйви Ваананен. На вас было черное платье с юбкой-колоколом, жемчуг и большие очки в золоченой оправе.

— Я одноклассница Аннели. Только это было так давно, что я почти ничего не помню. Что вам от меня нужно?

— Воспоминания о матери. Я не знаю о ней почти ничего. И, если возможно, как мне найти Тарью Киннунен и Тиину Турпейнен. Они же были на маминых похоронах.

— В гимназии мы дружили вчетвером, даже поклялись, что будем поддерживать связь до конца жизни. Тиина тоже училась в Йоенсуу, я в Куопио, Тарья осталась в Туусниеми. Но когда Аннели умерла, все развалилось. Тарью и Тиину я встречала лишь изредка, случайно. — Раздался неясный всхлип. — Вот что делает смерть: забирает одного, но ранит десятки и сотни. — Женщина заплакала, уже не таясь. — У нашей Ханны, моей дочки, такой же муж, как этот Кейо, и я так боюсь…

— Если он избивает ее, немедленно сообщите в полицию!

Ну да, только этого мне не хватало: давать советы тем, от кого надеялась что-то узнать о матери.

— Что толку, полиция ничего не может! А он нас всех поубивает!

— Возможно, если вы даже не попытаетесь ничего сделать.

— Где вы живете?

— В Хельсинки.

— Я сейчас не… — Ее речь прервалась всхлипами, и я подождала, пока она высморкается. — У меня где-то в гараже валяются дневники времен гимназии. Я тогда писала много. Ничего не обещаю, но могу поискать в них что-нибудь о вашей матери. Ведь Яри тоже умер несколько лет назад? Я видела объявление в газете.

Я подтвердила, что все так и было, и пообещала позвонить на следующей неделе. Разговор с Пяйви Ваананен-Хуттунен оставил тревожное чувство: не столько из-за матери и ее утраченных подруг, сколько из-за какой-то незнакомой Ханны, которая совершала сейчас классическую ошибку.

О своих ошибках я, ожидая в четверг Юрия Транкова у главного входа в «Торни», нисколько не думала. Леденящий воздух нес запах мокрого снега, влажная снежинка села мне на волосы. Передо мной остановился черный, обтекаемой формы «ягуар», и оттуда вышел Транков — в своем обычном костюме мафиози и солнечных очках, правда, на сей раз обошлось без геля для волос. Когда он наклонился, чтобы по своей дурацкой привычке поцеловать меня в щеку, я ощутила парфюмерный аромат, напоминающий о морском бризе. Черт, нет! Я слишком долго прожила без мужчины, мне стали нравиться прикосновения Транкова.

Я намеренно оделась нейтрально: джинсы, десантные ботинки, свободный серый джемпер, закрывающий бедра, и короткая куртка — словом, будто собралась в Лэнгвик гулять, а не позировать для картины.

Чтобы прикрыть тылы, я рассказала тетушке Воутилайнен, что иду встречаться с Транковым. Монике я оставила на кухне записку, что якобы гуляю с тетушкой Воутилайнен. Но полной гарантии эта система не давала, и я положила во внутренний карман сумки «глок» и коробку патронов. Сумка из-за этого стала подозрительно тяжелой, и я надеялась, что Транков не предложит поднести ее.

Он шагнул на середину улицы и открыл передо мной дверцу «ягуара», не обращая внимания на то, что заблокировал движение. В ответ на гудки других водителей лишь высокомерно отмахнулся. Номера на «ягуаре» были не той системы, что у Сюрьянена; на всякий случай я их запомнила. В салоне, отделанном темно-красной кожей, с затемненными задними стеклами, витал запах новой машины: едва ли это авто прошло больше пары тысяч километров. Транков завел машину, навигатор заговорил что-то по-фински, и он его выключил.

— Нам он не нужен, я знаю дорогу. Как тебе моя машина?

Я огляделась: темно-красная кожа в сочетании с золочеными металлическими деталями придавала автомобилю сходство с борделем. Рулевое колесо, которое Транков крутил левой рукой, тоже было покрыто кожей. Я решила пока не снимать перчатки, хотя в машине было так тепло, что можно было обходиться без верхней одежды. Жаль, я не догадалась надеть шапочку, тогда было бы меньше вероятности, что здесь останутся мои волосы. Хотя если заботиться о моей собственной безопасности, то весьма не вредно оставить в машине следы своего пребывания. Интересно, Транков взял ее в аренду или купил на свои криминальные доходы?

Транков ехал из Камппи к Западной автостраде, прибавлял скорость на желтый светофор, зигзагами переходил из полосы в полосу. В такой машине должны быть и ограничитель скорости, и круиз-контроль, а мотору положено вытягивать до двухсот восьмидесяти. Но как он мог на такой скорости контролировать ситуацию на дороге? В каких условиях ему вообще мог пригодиться столь мощный мотор? На Западной автостраде он еще прибавил газу и развил скорость выше разрешенной, до ста тридцати. Я ничего не сказала — ему ведь придется заплатить штраф или попрощаться с правами. Или у Транкова был влиятельный покровитель, способный отменить штраф, как уже отменил запрет на въезд в страну?

— Сюрьянен сейчас постоянно проживает в Лэнгвике? Что случилось с тем поместьем на Хиденниеми в Котке? Там ведь собирались устроить элитный коттеджный поселок.

— Это уже старая история, Сюрьянен еще позапрошлой весной продал его за хорошие деньги. Кроме того, формальности с организацией поселка оказались слишком сложными. Площади было мало, пришлось бы создавать искусственный остров. К тому же владельцы земель по соседству не хотели ничего продавать и вообще относились к нашим планам враждебно. Если бы ему и удалось все оформить, то лет через двадцать, как нам сказали.

— И теперь он намерен устроить это все в Лэнгвике?

— А почему мы вообще говорим о Сюрьянене? Он интересует тебя больше, чем я? Тогда должен тебя разочаровать: его сейчас нет. Он уехал в Таллин на встречу с потенциальным бизнес-партнером. В Лэнгвике сегодня вообще больше никого не будет. Никто не станет нас отвлекать… от искусства.

Вскоре после съезда на третью кольцевую дорогу Транков повернул на юг. Разворот был сложный, к тому же там велись дорожные работы, и Транков осыпал бранью еле ползущие машины перед нами. В Лэнгвике я раньше не бывала. За окном мелькнуло пустое поле для гольфа в Хирсала, но чаще мы ехали через почти девственный лес, где попадались группы домов, будто маленькие деревни. Нам встретились два всадника, и только тогда Транков снизил скорость до разрешенной.

— Ты ездишь верхом? — спросил он.

— Приходилось.

Последний раз я сидела на лошади в Канаде, когда мы совершали десятидневный поход на ферму родителей Бенотта, моего однокурсника, и в Монреаль, где познакомились с системой обеспечения безопасности местного хоккейного зала. Во время ночевки на ферме меня в четыре утра разбудил звонок мобильника. В этот раз я забыла его выключить, словно предчувствовала, что именно этой ночью придут важные вести. Схватив телефон, я быстро вышла из комнаты, чтобы не мешать другим спать, и, миновав прямой коридор, очутилась под звездным небом. Позвонил мне старший констебль Ниило Рямя из полиции Куопио. Выразив соболезнования, он сообщил, что найдено тело дяди Яри. Он утонул и пробыл в воде так долго, что точное время смерти можно будет установить только после вскрытия.

Я тогда отправилась в конюшню и заплакала, прижавшись к шее Бесси, моей лошади. Наверное, понимала, что рядом с животным легче перенести такое горе, чем среди людей. Но после этого запах лошади стал для меня запахом беды. Мне пришлось уехать из Монреаля раньше всех и лететь в Торонто, а оттуда прямо в Хельсинки, даже не забрав из Нью-Йорка вещи.

— Так я и думал. — Голос Транкова вывел меня из задумчивости.

— Думал что?

— Что ты умеешь ездить верхом. Лошадь — это классно! Жаль, что у меня нет. Зато есть что-то получше… Думаю, ты это тоже любишь. — Транков с намеком улыбнулся.

Я смотрела, как его узкие ладони с длинными пальцами поворачивают руль на виражах, и вспоминала руки другого человека, несколько меньшие по размеру. Для мужчины двухметрового роста у Давида Сталя были удивительно маленькие руки и ноги, он носил ботинки сорок четвертого размера. Рост Транкова не превышал мой и на десять сантиметров, а пальцы у него были как у пианиста. Они вполне могли бы сомкнуться вокруг моего горла, и я не сомневалась, что сила в них тоже была.

Мы повернули на боковую дорогу и через несколько сот метров подъехали к высокой кирпичной ограде с двустворчатыми железными воротами. Транков вынул из внутреннего кармана пиджака пульт дистанционного управления и набрал код; створки ворот медленно заскользили в стороны. Я заметила, что код был 32–31, кажется, так. Если Транков и заметил, что я увидела комбинацию, то не придал этому значения.

Сад за стеной был во французском стиле: низкие подстриженные кусты, песчаные дорожки, можжевельник и деревца. Главное здание явно было совсем новым, в стиле неоклассицизма. В гаражное крыло поместилось бы не менее трех автомобилей, к тому же во дворе имелся флигель с большими окнами. За невысоким откосом поблескивало море, лестница вела к сауне на берегу.

— Это Сюрьянена?

— Он это арендует. Семья владельца в трехгодичной командировке в Шанхае. Они какие-то знакомые Сюрьянена по бизнесу, и дама увлекается живописью. Мне в этом повезло.

Потом Транков набрал код гаражной двери, этого я не сумела подсмотреть. В дверях гаража висела камера наблюдения, и я скорчила ей рожу. «Ягуар» заехал внутрь; там стоял тот новофинский внедорожник, благодаря которому я узнала, что Транков снова в Финляндии.

Я позволила Транкову выйти из машины первым и открыть мне дверцу. Он изображал настоящего русского джентльмена. Сумку я все время крепко прижимала к себе.

— Пойдем прямо в студию. Она целиком в моем распоряжении.

— Где ты учился живописи? — спросила я, одновременно составляя в уме план участка и камер наблюдения, которые успела заметить.

— В Воркуте. Я провел там детство.

Я помнила, что Транков сказал тетушке Воутилайнен, будто приехал из Мурманска, а Лайтио рассказывал, что в молодости тот провел пару лет в Сибири, в исправительном учреждении.

— Паскевич жил в Воркуте? — Я намеренно ударила по больному месту.

— Он никогда не жил со мной и мамой. Они не были женаты. — В глазах Транкова мелькнула злость, но я не поняла, на меня он разозлился за это неприятное воспоминание или на бессовестного папашу.

У каждого есть слабые места, и очень полезно знать как свои собственные, так и врага. Используйте их обдуманно, учил Майк Вирту. Благодаря Лайтио мне была известна как минимум одна болевая точка Транкова.

Дверь студии Транков открыл обычным ключом и закрывать за собой не стал. Выходящая на море стена была полностью стеклянная, две другие — наполовину. На потолке возле двери тоже имелось окно. В северной стене обнаружились две двери, очевидно в туалет и ванную, в уголке приютилась мини-кухня с холодильником и плитой. Рядом с ней помещалась барная стойка и две высокие табуретки со спинкой.

— Выпьешь что-нибудь, пока мы не начали работать?

Нисколько ему не доверяя, я попросила воды из-под крана и налила ее сама. Транков криво улыбнулся, словно прочитал мои мысли.

— В холодильнике минеральная вода и пиво. Бутылки финские, плотно закрытые.

— Мне больше ничего не нужно.

Стены между окнами были покрыты чистой белой штукатуркой. Незначительная площадь пола, видная из-под защитного покрытия и разного хлама, была облицована белой плиткой, с которой можно смывать краску при помощи растворителя. На трех мольбертах был натянут холст, два из них прикрыты, на третьем я увидела прогрунтованный холст, примерно двести на сто двадцать сантиметров. В Нью-Йорке Мари Хиггинс научила меня грунтовать холсты. Накачавшись своей «химией», она могла покрыть грунтовкой три холста подряд, а потом целый день отдыхать, прежде чем приняться за творческую работу.

В комнате было тепло, я сняла куртку. Транков поспешно взял ее у меня и повесил на маленькую вешалку. Похоже, он собирался рисовать прямо в костюме — столь безупречном, что у меня было большое искушение испачкать его губной помадой, но, увы, сегодня я не применяла косметики, лишь слегка подкрасила ресницы. Вспомнилась та комната для гостей-женщин, похожая на номер в борделе, набитая разными шмотками и косметикой. Если я выкрутилась в тот раз, не понеся никаких потерь, почему бы мне не выкрутиться и сейчас?

— Осмотрись пока, а я переоденусь, — сказал Транков и исчез за дверью.

Я поискала камеру наблюдения: она висела между окнами на потолке, и, очевидно, поле ее зрения охватывало всю комнату. Все, что я сейчас сделаю, Транков потом увидит. Поэтому я прошла к панорамному окну и принялась любоваться видом залива. Мокрый снег сменился мелким дождем, падающие капли рябили тихую поверхность моря. К берегу неспешно скользили три лебедя; один, наполовину покрытый взъерошенными серыми перьями, вероятно, был подросшим птенцом. Дядя Яри когда-то взялся читать мне «Гадкого утенка», но был вынужден прерваться: так я ревела, сочувствуя невзгодам маленького лебедя. Уж я бы показала этим уткам, и чувство собственного бессилия очень мучило. Дядя пытался убедить меня, что это еще не конец и дальше все будет хорошо, но я не верила. Чем все кончилось, я узнала только в подростковом возрасте: утенок превратился-таки в лебедя. Тем не менее мне по-прежнему хотелось отомстить его мучителям: это невыносимо, когда тебя отвергают собственные родители!

— О чем задумалась?

Транков подошел почти беззвучно, обутый в белые кеды на резиновой подошве, забрызганные краской. Костюм он сменил на темно-синие джинсы и длинный белый пиджак с белой же футболкой. Его одежда и правда соответствовала той роли, которую он играл сейчас. Я хорошо его понимала.

— Об утках и лебедях.

— Уж уткой ты точно никогда не была!

— Конечно нет.

Транков знал только одно мое больное место: насчет Сталя. Другие для него оставались тайной.

— Начнем работать? Одну мою картину ты видела, и я думаю вернуться к той же теме. Хочу написать Диану, богиню охоты, что-то вроде этого. В Финляндии в школах изучают античную мифологию? Посмотри, что я для тебя раздобыл!

Транков прошел на середину комнаты и сорвал ткань, прикрывающую некий предмет. Я едва не вскрикнула, увидев знакомые ушки с кисточками и пятнистую шкурку. Чучело находилось в сидячем положении, с горделивой осанкой и пышными усами; пасть была закрыта, пряча зубы, что, по замыслу создателей, придавало животному неагрессивный вид. Только глаза были совсем неправильными: стекляшки с мертвым взглядом.

— Что скажешь? — спросил Транков с видом ребенка, подносящего матери украденное у соседки украшение.

— Она же мертвая.

— А ты хотела живую? Для этого надо ехать в Россию, там все есть. Например, шубка, как была у Аниты Нуутинен. Или рысья шкура, чтобы ты могла на ней растянуться. Я об этом тоже думал.

— Юрий, я не хочу мертвых рысей! Откуда ты это взял?

— Нашел таксидермиста через Интернет. Она попала под машину где-то… кажется, в Юва. Я привез ее за много сот километров — для тебя и нашей картины. Получится шикарно! Я немного подниму рысь, поставлю на подставку, и ты сможешь опереться на нее рукой. Вот так. — Транков опустился на колени рядом с чучелом и приобнял его. — Напишу вас на скале, как будто все происходит на природе. Это будет королева рысей на троне, посреди мрачного пейзажа, как будто вы с этой высоты правите целым миром.

Лайтио был прав, когда предостерегал меня от дружбы с Транковым. Он не только опасен, но еще и дурак.

— Я мечтаю об этой картине давным-давно, с тех пор как узнал, что ты обожаешь рысей. Вот тебе халат, можешь надевать его в перерывах. А сейчас иди раздевайся. Здесь тепло, ты не замерзнешь.

15

Я уставилась на Транкова, не веря своим ушам. О том, что модель должна быть обнаженной, мы, конечно, не говорили. По правде, должна винить только себя, так как не расспросила достаточно. Я только следовала своему инстинкту, который сказал, что у Транкова была полезная для меня информация. Я действовала как рысь, которая делает прыжок за козлом и не замечает, что в нее целится браконьер.

— Юрий, оставайся в своих брюках,[24] — сказала я по-фински.

— А я и не собирался раздеваться. Это только тебя касается. Или как? — Его улыбка была мне и приятна, и ненавистна. — У меня здесь эскизы, только карандашные наброски. Хочешь посмотреть?

Я не слишком разбираюсь в живописи, но, пока снимала комнату у Мари Хиггинс, кое-что повидала. Транков писал в солидном старомодном стиле; на эскизе была женщина с рысью на вершине скалы. Кто угодно мог бы послужить моделью, почему обязательно я?

— Ну и зачем тебе модель? Где же твое творческое воображение?

— Мне нужно видеть игру света на твоей коже. Одним воображением тут не обойдешься.

Пожалуй, хватит с меня этого приключения. Один прыжок — и рысь будет в безопасности, там, где пуля браконьера ее не достанет. Вооружен ли мой художник? Во всяком случае, ничего похожего на подмышечную кобуру под белым пиджаком не просматривалось.

— Вот не думал, что ты такая стеснительная. После того, что было в Бромарве, я считал, тебе все нипочем. По-твоему, я никогда не видел обнаженной женщины?

— Меня не интересует твоя личная жизнь.

Я взяла купальный халат и пошла с ним за ту же дверь, за которой переодевался Транков. Это была раздевалка, совмещенная со спальней: постель шириной метр двадцать и вешалка, на которой висел его костюм. Я изучила карманы, но нашла лишь скомканный чек за бензин. Кататься на «ягуаре» — удовольствие не из дешевых.

Чего я, собственно, опасалась? Может, Транков и правда хочет лишь нарисовать меня, без всяких задних мыслей? Нет, думать так было бы слишком наивно. Я унизила его, отняла похищенную им женщину, которую он намеревался преподнести Паскевичу, — как хищник, стоящий на более высокой ступени иерархической лестницы, отбирает добычу у слабого.

Нагота меня не шокировала. Во время учебы в Нью-Йорке я позировала для друзей Мари и знала, что для них между раздетым человеком и одетым нет особой разницы. Меня смущала уязвимость — ведь без одежды на себе ничего не спрячешь. Сняв все, кроме трусов, и надев халат, я вернулась в студию, с сумкой и прочими вещами.

Транков устанавливал чучело рыси на подставку.

— Откуда ты, собственно, знаешь, что мне нравятся рыси? — спросила я. — Ведь еще пару лет назад ты продал моей соседке картину с рысью, которая предназначалась на самом деле для меня.

— Еще когда Валентин обдумывал месть Аните Нуутинен, он выяснил все, в том числе и о тебе. Ты ведь помнишь твоего предшественника, Мика Сиисконена? У брата Валентина бизнес во Флориде. С Сиисконеном произошла неприятность, он повредил лодыжку и не мог больше выполнять обязанности телохранителя. К счастью, удалось найти ему место тренера в спортивном зале в Форт-Лодердейле. Сиисконен с удовольствием променял здешнюю слякоть на тамошнее солнышко.

— И на самом деле с его ногами все в порядке?

Транков установил рысь, потом взял меня за плечи и подвел к чучелу.

— Ничего не в порядке. Какой уж порядок, если человеку заехать по щиколотке железной трубой? С такими ногами далеко не убежишь.

— И кто же это сделал? — спросила я, хотя на самом деле не стремилась услышать ответ.

Транков только широко улыбнулся.

— Ну вот, получится просто прекрасно. Жаль только, что у тебя короткие волосы — было бы лучше, если бы они развевались на ветру. Но я могу нарисовать как надо. Я все могу нарисовать, как захочу.

Транков положил мою правую руку на шкуру рыси. По ощущению было совсем не так, как с Фридой. У этого животного не было имени, оно стало одним из многих, погибших на дороге. В какое время года это произошло? Осенью и зимой взрослые самцы рыси живут в одиночку, только в начале весны ищут себе пару.

— Сиисконен очень хотел сотрудничать, даже достал нам ключи от дома Аниты в Лехтисаари. На стене в комнате нового телохранителя была картина с рысью. Ничего другого, что отражало бы твою личность, там не нашлось, и мы решили, что это важно. И новый телохранитель оказался сообразительнее Сиисконена, сменил все замки в доме и камеры безопасности. И о том случае в Москве, с шубой, мы тоже знали. У Валентина был источник информации. Не все в команде Васильева играли только на его стороне. Есть такая поговорка: не держи все яйца в одной корзине, знаешь?

Привычными движениями Транков начал выдавливать масляные краски из тюбика на палитру.

— А когда мы потом выяснили, что означает твоя фамилия, сделать выводы стало совсем легко.[25] Но зачем вспоминать старое? Ведь теперь мы друзья.

— Надеюсь, друзей вы не бьете железной трубой?

— Я вообще не бью женщин!

Транков так демонстративно возмутился, что я еще больше успокоилась. Он любит хвастаться своими подвигами, и это еще одно его слабое место. Мне было известно, что большую картину маслом не напишешь целиком за пару часов, поэтому не торопила Транкова. Он начал водить кистью по холсту, наверное, набрасывал контуры. А я вспоминала ощущение мускулов Фриды под шерстью: в один миг расслабленный клубок превращался в проворного хищника. От чучела даже не пахло настоящим зверем. Я пару раз сменила положение, и прошло не меньше получаса, прежде чем Транков наконец попросил:

— Сейчас тебе лучше раздеться, я точнее прорисую контуры фигуры.

Я скинула халат и бросила на пол. В студии действительно было тепло, из огромных окон совсем не дуло. Тем не менее под пристальным взглядом Транкова по моей коже побежали мурашки. Настолько ли сильно Транков любит женщин, как его отец? А ведь он не раз мог видеть, как страстные желания приносили Паскевичу неприятности.

— Почему отменили твой запрет на въезд в страну? Кто сообщил тебе об этом?

— Тебе сейчас лучше не разговаривать. — Транков взял тонкую светло-коричневую кисточку, посмотрел сначала на меня, потом на холст, провел тонкую линию. — В милиции сказали, что теперь я могу опять запрашивать визу. Правда, Валентин не рискует приезжать. Боится, что задержат. У него нет таких друзей, как у меня.

Я не стала интересоваться, что это за друзья. Транков попросил меня немного поднять подбородок и долго смотрел, будто увидел что-то интересное.

— Сделай вид, будто ты настороже. Ты же принцесса рысей, которая осматривает свое государство. Враги со всех сторон.

Я не стала критиковать его замысел, он меня даже забавлял. Очевидно, Транков всерьез воображал принцессу рысей. Хорошо было также, что он не велел мне раздеваться полностью. Он работал очень сосредоточенно и даже был почти похож на профессионала.

Через полтора часа, судя по часам на стене, я попросила сделать перерыв, пока мышцы не совсем затекли.

— Конечно. Поставить чай?

— Я сама все сделаю.

Я пила только то, что приготовила своими руками, поэтому вновь надела халат и пошла в кухонный уголок. В шкафчике с посудой нашлись чайные чашки, внизу запечатанная пачка черного чая и мед. Но мед я буду есть лишь после того, как увижу, что его ест Транков.

Тщательно осмотрев чайник изнутри, я налила воды и поставила греться. Лебеди вышли на берег и паслись на лужайке. Я вновь подумала о высокопоставленных друзьях Транкова. Когда он, собственно, устроился к Сюрьянену на службу? Они должны быть на короткой ноге, раз Транков живет у того дома.

Вода закипела, я положила пакетики в чашки. Транков вновь принялся рассматривать картину, добавил куда-то пятно темно-коричневого. Интересно, откуда он узнал о Давиде Стале? Вспомнилось, как смеялся Давид, когда я повествовала ему о своих приключениях в Бромарве, как просил меня рассказать об этом снова и снова. От этого воспоминания у меня чуть не выступили слезы; к счастью, Транков был увлечен своим произведением и на меня не смотрел.

Я спросила, нужен ли ему мед к чаю, но он даже головы не повернул. Я отнесла ему чашку и заодно взглянула на картину.

Работа едва началась, на холсте виднелись только контуры. На этом этапе художнику еще не обязательно было видеть перед собой обнаженную модель. Однако именно такой принцип работы показывал, что рисовать Транков все-таки умел.

— Еще рано смотреть, — сказал он почти смущенно.

Я вернулась в кухонный уголок и добавила мед в свою чашку тоже. Фрида, еще будучи котенком, как-то подстерегла забредшего на наш двор одинокого лебедя. Она подкрадывалась все ближе, но, когда лебедь расправил крылья и зашипел, рысь пустилась наутек. Я наблюдала за этим издалека и не могла удержаться от смеха при виде недоумения моей четвероногой сестры. Позже я стыдила себя: ведь бедняжка рысь никогда раньше не слышала, чтобы птица шипела, будто разъяренная кошка.

Транков повернул термостат.

— Сделаю еще потеплее, чтобы ты не озябла. В Воркуте даже подумать нельзя о том, чтобы рисовать обнаженную натуру, и в детстве я никогда не просил натурщиков раздеться. У нас была только одна комната, я рисовал там, когда мама была на работе. Следовало остерегаться, чтобы ничего вокруг не испачкать. В художественной школе был свет, но там не топили. Приходилось носить перчатки без пальцев и в перерывах греть руки над пламенем свечи. Однажды мои варежки загорелись. На левой руке остался шрам от ожога. Хочешь посмотреть?

Транков поднес тыльную сторону ладони почти к моему лицу: между большим и указательным пальцем виднелся красный след длиной сантиметров пять.

— Мне еще повезло, что я так легко отделался. Хорошо, что рядом была чашка с чаем. — Транков отсалютовал мне своей кружкой.

— Твоя мать по-прежнему живет в Воркуте?

Транков опустил взгляд, лицо его стало замкнутым. Еще одно слабое место.

— Нет. Она умерла.

— Моя тоже.

— Знаю. Твой отец убил ее. Можно сказать, с моей случилось то же самое.

— Паскевич приказал убить ее?

Транков отвернулся и подошел к окну. Лебеди заметили его и в панике пустились к берегу.

— Убить можно разными способами. Не всегда для этого требуется оружие или яд. Но хватит о моей матери. Ты отдохнула, будем продолжать?

Я допила чай и спросила, находится ли за второй дверью туалет. Потом прошла туда, прихватив сумку. Взглянула на себя в зеркало. Глаза подозрительно блестели, и мне это не понравилось.

Транков уже начал рисовать, но прервался, чтобы снова указать мне нужную позу. Помогая снять халат, он прикасался ко мне так многозначительно, что мой мозг отдал прямой приказ обратиться в бегство. Но я его проигнорировала и продолжала позировать. Транков, к счастью, больше со мной не разговаривал, разнообразные кисти так и летали по холсту. Следующий час промелькнул незаметно, стрелки показывали, что уже почти четыре. Со стороны моря подкрадывались сумерки. Как долго Транков собирался держать меня здесь? Я не выяснила и половины того, что хотела. Например, о делах Сюрьянена он практически ничего не рассказал.

Транков рисовал еще полчаса, потом утомленно потянулся. Хотелось есть. Я привыкла подавлять чувство голода, но тогда оно часто превращалось в злость. В моей сумке всегда лежала пара шоколадных батончиков, сейчас они пришлись бы кстати.

— Значит, ты не знаешь, где Давид Сталь?

Вопрос Транкова застал меня врасплох; это было похоже на удар под дых.

— Ничего я о нем не знаю. — Я взяла сумку и отыскала шоколадку.

Закрывая снова сумку, я задела твердую кожу кобуры. Развернула батончик и откусила сразу треть.

— Ты хочешь есть? В главном доме есть солянка, надо только подогреть. Сделаем перерыв на обед.

— Мне уже пора уходить. Отвези меня к Киркконумми, я сяду там на поезд.

— Пообедай со мной, нам же еще нужно договориться о следующем сеансе. Можешь одеться, — разрешил Транков, как будто делал мне великое одолжение.

Было бы неплохо посмотреть, как живет Уско Сюрьянен. Главная контора концерна помещалась где-то в Вантаа. Готовая солянка внушала мне подозрения. Кто ее варил — Транков? Однако я решила рискнуть и пошла одеваться. Вопрос Транкова о Давиде продолжал меня мучить. Что, собственно, он знал о наших отношениях? На открытии «Санс ном» Транков утверждал, что может рассказать о Давиде вещи, о которых ни я, ни его работодатели не подозревают. Только из-за надежды на эти сведения я и стояла сейчас в доме на берегу Лэнгвика почти голой.

— Хочешь взглянуть? Картина еще не закончена, но, пожалуй, какое-то представление о ней можно получить. — Транков взял меня за руку и потянул к мольберту.

Сейчас рысь на холсте уже была не просто наброском и стала больше похожа на живую, чем на чучело. Моя фигура также продвинулась. Транков изобразил цветочную гирлянду, обвивающую меня таким образом, что низ живота оказался прикрыт, грудь была обнажена, но соски выглядели целомудренно ненапряженными. Лицо и основной фон пока оставались в наброске, однако душа и настроение уже ощущались. В картине не чувствовалось ни агрессии, ни слащавости, она была полна достоинства. Я даже не пыталась догадаться, под влиянием какого чувства Транков за это взялся. Не так уж я хороша, чтобы вдохновлять художников, но и едва ли он выбрал такую тему лишь из жажды мести.

Надо было что-то сказать.

— Интересно. Но что, собственно, ты хочешь этим выразить?

— Почему надо непременно что-то выражать? Это портрет. Разве не достаточно?

Его дело, я здесь только модель. Мы покинули студию, Транков при помощи пульта закрыл дверь и им же отпер главный дом. Камера наблюдения здесь также находилась над входной дверью, и я улыбнулась ей. Мою куртку Транков повесил в прихожей в зеркальный шкаф, но сумку я держала при себе. Отсюда тоже открывался вид на море, одна из стен гостиной целиком представляла собой окно. Я вновь заметила лебедей: они уже плавали. На противоположном берегу маячила человеческая фигура: это был рослый мужчина с биноклем на шее. Возможно, его интересуют лебеди. Фигура исчезла во мраке, меня вдруг пробрала дрожь. Манерой двигаться мужчина напомнил мне Давида. Но ведь это не мог быть Давид? Захотелось задернуть занавески.

— Значит, ты живешь у Сюрьянена. Выглядит немного странно: ты ведь архитектор-проектировщик, а не секретарь или телохранитель.

— Это временно. Уско много ездит, я могу быть за сторожа. В поездках по России я служу переводчиком — русский он знает не так хорошо, как английский. Поэтому, может быть, с Васильевым произошли некоторые… недоразумения.

— Каким образом ты вообще связался с Сюрьяненом?

— Так получилось. И вообще, мне нравится Финляндия. Здесь безопаснее, чем в России. В Финляндии никого не бросят в тюрьму и не застрелят у дверей дома только из-за того, что он критикует высших чиновников.

— В худшем случае разобьют ногу железной трубой.

— Сиисконен получил за это хорошее возмещение и билет в солнечную Флориду. — Транков покраснел. — Пойдем есть, я тоже голоден. Когда рисуешь, забываешь обо всем прочем.

На кухне на столе были тарелки, ложки и прикрытая полотенцем корзинка для хлеба. Кастрюля с супом ждала на плите, Транков включил конфорку. Все сверкало чистотой.

— Кто готовил?

— Я… Нет, вру. На самом деле я купил готовую порцию в русском ресторане в Хельсинки.

Я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Транков и правда был талантливым парнем: из него мог бы выйти не только художник, но и актер. Однако сюжет комических куплетов, которые он передо мной исполнял, так и оставался неясен. Лишь бы комедия не обернулась трагедией. Транков помешал в кастрюле, потом спросил, что я буду пить. Меня бы снова устроила вода из-под крана, но он предложил минералку. Сказал, что есть и вино, я отказалась. Пока он хлопотал у плиты, я не сводила с него глаз. По виду карманы его жакета были пусты, но для уверенности лучше было бы их пощупать. И суп пусть пробует первым. В корзинке для хлеба лежал русский каравай, уже нарезанный, и я на всякий случай поменяла несколько кусков местами. Если Транков и заметил мои хлопоты, то не подал виду.

Когда он наконец поставил на стол кастрюлю с супом и масленку, у меня заурчало в животе. Я тоже помешала суп и налила себе в тарелку. Потом открыла бутылку с минеральной водой: она зашипела, а значит, все в порядке. Потянулась, чтобы налить воды Транкову, который в это время зачерпнул себе суп. Узкий, не более метра в ширину стол не был покрыт скатертью, на нем лишь лежали салфетки.

Я по-фински пожелала Транкову приятного аппетита, окунула ложку в суп, но не ела, хотя от смешанного аромата рыбного бульона со сметаной и соленого огурца у меня потекли слюнки, как у голодной собаки. Транков смотрел на меня смеющимися глазами.

— Вижу, ты мне по-прежнему не доверяешь. — Он поднял ложку к губам, попробовал и проглотил. — Очень вкусно. Василий — прекрасный повар. Не только в вашем ресторане умеют готовить!

Он съел еще ложку. Я никак не могла придумать способ, благодаря которому в мою тарелку попали бы какие-нибудь нехорошие капли, а в его нет, поэтому тоже начала есть. Суп был сытным и таким жирным, что мгновенно гасил чувство голода. Я взяла кусок хлеба; дядя Яри называл такой русским караваем.

— Значит, план Сюрьянена насчет Хиденниеми не выгорел, — подкрепившись, светским тоном произнесла я. — Не думает ли он поискать для проекта другое место?

— Тебя по-прежнему интересуют только дела Сюрьянена. — Транков косо взглянул на меня. — Он теперь говорит: поспешишь — людей насмешишь. Учел опыт Хиденниеми. Нужно проявить терпение и продвигаться вперед по возможности. Сначала нужно выяснить, кто войдет в новое правительство, а потом подобрать советчиков. Журналисты у вас только суетятся из-за этого финансирования предвыборных кампаний. Разве не понятно, что поддерживают тех, чье назначение выгодно для ведения собственных дел?

Примерно о том же мы говорили и с Хеленой. Слушая его, я кивала, потом налила себе еще супа.

— С детства люблю рыбный суп. Я и сам ловил рыбу, хотя соседки остерегали, что в реке у рыбы по три глаза из-за всяческих загрязняющих веществ. Но жизнь полна риска, не так ли, Хилья?

Творческий энтузиазм угас, Транков явно расслабился. Сама я продолжала держаться настороже, хотя полный желудок навевал умиротворенность.

— Сталь должен радоваться уже тому, что его не посадили, — неожиданно произнес Транков, так что я едва не подавилась хлебом.

— Что ты имеешь в виду?

Я попыталась прокашляться, но напрасно. Транков быстро поднялся и похлопал меня по спине, пожалуй, сильнее, чем нужно, зато успешно. Я сглотнула, но Транков остался стоять позади меня. Я видела его отражение в оконном стекле и, ожидая, что вот-вот его руки поднимутся к моей шее, приготовилась кусаться и пинаться.

— Он иногда тянул. Не придерживался инструкций Европола. Был отдан приказ найти его, и его бы схватили. Если имеешь деньги, информацию всегда найдешь. Говорят, он настрочил столько объяснений, что хватило бы на целый детектив. Какие-то дураки даже верили.

— И откуда ты все это знаешь?

— У меня по-прежнему контакты с тем источником, с помощью которого я для Паскевича выяснял, что за человек Сталь. Тогда мы думали, что он двойной агент. Сейчас похоже, что хозяев у него трое или четверо. А может, только он сам себе хозяин. Действует на свой собственный страх и риск.

Отражение Транкова в стекле пожало плечами. Почти стемнело, снаружи ничего нельзя было разглядеть, кроме фонарей во дворе, которые зажглись автоматически.

— Ты знаешь, где Сталь?

— А что я получу за эту информацию? — Транков придвинулся и коснулся моего плеча.

— Ничего. Меня это больше не интересует.

— Почему нет?

Его рука поползла вверх по моему плечу и погладила волосы. Я встала со стула и оттолкнула его.

— Пора ехать в Хельсинки. Или хотя бы в Киркконумми.

— Зачем такая спешка? Давай немного отдохнем после обеда, здесь есть диван. А потом вновь займемся живописью.

Нельзя отрицать, Транков был симпатичный молодой человек, хорошо сложенный и с обаятельной улыбкой. Вполне вероятно, что под пиджаком художника и белой футболкой скрывались очень тренированные мышцы живота. Я шагнула вперед; словно сами по себе, мои руки обвились вокруг его шеи. Я прикоснулась щекой к его щеке; она была теплая и гладкая. Как мучило меня мое одиночество уже целых полгода, как мне не хватало тепла другого тела! Транков не был Давидом, никто и никогда не смог бы заменить мне Давида, но почему не начать совсем другую историю? Он поцеловал меня — с осторожностью, будто опасаясь, что я могу укусить. Я обнимала его, вдыхала его запах, пробовала на вкус, пыталась осознать, что это происходит на самом деле, прислушивалась к своим ощущениям — такими ли они должны быть? И невольно прикрыла глаза, будто пытаясь от самой себя скрыть, кому позволяю целовать меня, поглаживать ягодицы и скользить губами вдоль моей шеи к ключице. Это был Юрий Транков. Мужчина, от которого Лайтио много раз меня предостерегал.

16

Именно мысль о Лайтио привела меня в чувство. Я вырвалась из объятий Транкова и спросила: так отвезет он меня куда-нибудь или мне вызвать такси? К некоторому моему удивлению, Транков не стал возражать против скорого отъезда, а добродушно пообещал подвезти до Хельсинки. Я сказала, что до Киркконумми будет достаточно: оттуда ходят и поезда, и автобусы. В машине Транков, против ожидания, молчал. Только когда мы въехали на Хирсалантие, он внезапно спросил:

— Как дела у той депутатши?

— Хелены Лехмусвуо? Откуда я знаю? Наверное, предвыборная гонка.

— Она очень испугалась, когда увидела меня на открытии ресторана.

— На это есть причина. Ты накачал ее наркотиками и похитил. Или уже забыл?

— В этом не было ничего личного. Мы хотели только выяснить, как много она знает. Если еще встретишь ее, передай мои извинения. Но даже если бы ты не вмешалась, мы бы вскоре доставили ее обратно домой, не причинив никакого вреда.

Вот так. Если понадобится, Транков и меня сможет накачать наркотиками или избить железной трубой, но в этом не будет ничего личного, никакого повода для обид. Майк Вирту читал нам лекцию об этике преступных группировок, и я знала, что у Транкова могла быть своя собственная система представлений о том, насколько цель оправдывает средства. Воркутинско-московского разлива.

— Когда ты снова придешь позировать? Я, правда, могу пока поработать над задним планом, но ты мне нужна еще на вторую сессию.

— Я сейчас не помню, когда у меня следующий выходной, но позвоню.

— Надеюсь, что позвонишь. Иначе я сам за тобой приду.

Транков снял правую руку с рулевого колеса и погладил мое бедро. Я убрала его руку и напомнила, что полиция Финляндии требует от водителей сосредоточивать внимание только на дороге. Юрий лишь рассмеялся.

Он отвез меня на вокзал Киркконумми, куда уже через пять минут должен был прийти скорый поезд из Турку. Посадив в вагон, Транков поцеловал меня на прощание в обе щеки. Я уселась на первое свободное место у окна, а он остался стоять на перроне. Когда поезд тронулся, стал посылать воздушные поцелуи. Я на них не ответила.

Дома я заперла пистолет в сейф и подумала, что скоро утратила бы право его носить, если бы больше не нуждалась в нем по работе и не увлекалась спортивной стрельбой. Пожалуй, надо походить в тир, а то совсем разучусь обращаться с оружием.

Моника была еще в «Санс ном», отрабатывала вечернюю смену до конца. Пока дела с рестораном шли без помех: ни неприятных посетителей, ни звонков с угрозами или анонимных писем. Никто не вымогал плату за «крышу» и не утверждал, будто еда испорчена. Я знала, что скоро мне наскучит такая гладкая жизнь. Единственным, кто вносил элемент напряженности, был Юрий Транков. Можно сказать, мне этого не хватало.

Снова вспомнился рассказ Кари Суурлуото о том, что Кейо дважды сбегал из-под стражи. Почему мне об этом не сообщили? Угодив в тюрьму, мой отец утратил родительские права, и уж тем более никаких прав на меня у него не оставалось после моего совершеннолетия. Я была ему абсолютно чужим человеком, который лишь случайно обладал наполовину тем же набором генов.

Я решила принять горячую ванну: в квартире имелась такая роскошь. Помешанный на экологии кузен Моники, по слухам, никогда этого не делал, но я включила воду, не засоряя голову мыслями о мертвых белых медвежатах. Какой грязной я чувствовала бы себя, если бы отправилась в постель с Транковым только из детского желания отомстить! Раньше я не сдерживала своих сексуальных порывов и никому не клялась в верности. Не клялась я в этом и Давиду, да он и не просил. Но Транков не мог избавить меня от чувства пустоты, в духовном смысле еще более тяжелого, чем в физическом.

Итак, что я вообще знаю о Давиде? Долгое время он подвизался в Европоле, специализируясь на вопросах энергетики. Привык играть по собственным правилам. Лишь через три месяца после взрыва яхты «I believe» Давид сообщил мне, что остался в живых. Утверждал, что проходил длительное лечение от последствий переохлаждения, полученного при заплыве в ледяной Балтике, и просил ради моей собственной безопасности воздержаться от лишних вопросов.

Но зачем Транков стал бы мне лгать? Вполне возможно, что Давид Сталь переметнулся на сторону преступников, во всяком случае, если его прежние боссы угрожали ему тюремным заключением. Давид всегда плохо переносил власть авторитетов, это он все-таки мне рассказал.

«Зачастую четкие командные отношения облегчают нашу работу. Не бунтуйте против своих непосредственных начальников только ради бунта. Иногда нужно проглотить свою гордость и подчиниться. Нужно научиться оценивать, что является целесообразным», — будто наяву услышала я спокойный низкий голос Майка Вирту. «Ой, Майк! — думала я, подливая в ванну горячей воды. — Давида Сталя ты бы в нашу академию не принял». Чтобы попасть туда, одних денег мало — еще нужно пройти тест на пригодность. Я прилетела в Нью-Йорк самым дешевым рейсом через Стокгольм и Амстердам и провела три ночи в однозвездочном отеле в самом грязном закоулке Куинса. На собеседовании, которое временами напоминало допрос, спрашивали о прошлом, и я была уверена, что ужасный поступок отца лишит меня возможности попасть в число учащихся. Майк Вирту лично решал вопрос о пригодности каждого поступающего. Я помню, как волновалась, ожидая своей очереди в коридоре академии. Я не знала, сколько претендентов было в целом, но принять предполагалось двадцать человек. Молодой афроамериканец, зашедший передо мной, вышел со злобным видом и пнул стену, удаляясь по коридору: сразу было видно, что он не умеет справляться со своими нервами и поэтому не отвечает требованиям, предъявляемым к телохранителю. Майк сидел за столом, перед ним лежала высокая стопка бумаг: наши тесты. Вопросы составлял он сам.

— Садитесь, пожалуйста, — обратился он ко мне.

Эта фраза была мне привычна по урокам английского, но прозвучала она с иным произношением, чем у преподавателя в Оутокумпу. Я хотела остаться стоять: так мне было бы легче выйти побыстрее, не показывая Майку своего разочарования.

— У меня никогда раньше не было студентов из Финляндии. Учился один датчанин несколько лет назад, но вы ведь не можете быть совсем одинаковыми. Или вы, финны, больше похожи на русских?

Мне казалось, моя судьба зависит от ответа.

— Мы, собственно, ни на кого не похожи. Привыкли быть где-то посередине. Наш национальный поэт Рунеберг сказал так: «Мы не шведы, русскими мы не желаем быть, а потому будем финнами».

— Интересно. Во всяком случае, ты первая финка в этом учебном заведении. Добро пожаловать! — Майк поднялся и протянул руку, и я ответила широченной улыбкой, будто на печенье из Ханко.[26]

Только позже я сообразила, как мне повезло, что Майк не оказался знатоком финской истории: это известное выражение принадлежит стороннику нашей самобытной культуры А. И. Арвидсону, а вовсе не Рунебергу.

Но и горячая ванна не успокоила меня. Я подумала, не пойти ли встречать Монику, но потом решила включить компьютер. Зашла на сайт ЦКП под логином и паролем Лайтио, хотя сама пока не знала, что надеялась найти. Задала в строку поиска «Давид Сталь». Ни этот запрос, ни другой, на имя Даниэля Ланотте, ничего не дал. Вот если бы зайти с компьютера Рютконена, но как до него добраться? Попыталась поискать Карло Дольфини — участь мужчины без ботинок продолжала беспокоить меня и спустя полгода.

Бинго! О Дольфини был целый рапорт. «Дольфини, Карло Пьетро Джованни. Родился 4.04.1969 в Риме. Переехал в провинцию Абруццо в Лаго-ди-Сканно в 2005-м. Официальная профессия — пекарь. Держал пекарни в Трастевери и Сканно. Семья: жена Роза, детей нет. (Во всяком случае, от Розы, о внебрачных детях сведений не имеется.) Связи с римской мафией, возможно, переехал в Лаго-ди-Сканно в целях своей безопасности (сведения не проверены). По словам жены, уехал в Америку прошлой весной; со слов соседей, жена уехала вслед за ним. Записей о въезде в страну нет».

Дальнейшее заставило меня похолодеть от страха. «Соответствующий приметам Карло Дольфини полуразложившийся труп найден в ходе осушительных работ в Маремма восемнадцатого октября. На теле имеется смертельное огнестрельное ранение. Роза Дольфини не обнаружена. Родственники ничего о семье не знают. Карабинеры расследуют (будто бы!) смерть Дольфини. Совершенно точно — не расследуют».

Судя по заключительному предложению, автором опуса был сам Лайтио. Вероятно, все это он узнал от своего итальянского коллеги Карузо. Но почему не рассказал о судьбе Дольфини мне?

Да потому что хотел защитить меня, ответила я сама на свой вопрос. Хотел, чтобы я забыла Давида Сталя.

Конечно, тот, кто оставил труп Дольфини в Монтемасси, был осведомлен о том, что Давид жил в доме не один. То, что меня отпустили обратно в Финляндию и не тревожили, могло означать одно из двух: либо меня не посчитали опасной, поскольку я не видела ничего важного, либо убийца был Давид. Но почему мобильник Давида оказался в кармане Дольфини?

Я все-таки ничего не понимала. Все ответы были неправильными. «Признай это, Хилья. Признай, что никогда не узнаешь», — сказала разумная часть меня. Только она никогда не была во мне самой сильной.

На кухне раздался шум: вернулась Моника, и я выключила компьютер. Она спросила, как я провела выходной, и я пробормотала что-то неопределенное про выезд на природу, хотя мои уши горели. Я пошла в постель и закрыла глаза, но долго видела перед собой босые ноги, торчащие из болота. В моих ушах отдавался женский голос: «Ты где, Карло? У какой-то женщины?» Как скоро после этого Роза Дольфини «отправилась в Америку»? Они были мне чужими, и если Карло Дольфини состоял на службе у мафии, он знал, чем рискует.

Лежа под одеялом, я думала: видит ли сейчас Давид эту почти полную луну, чей свет бил мне в глаза так сильно, что пришлось встать и задернуть занавески? И ненавидела себя за эти мысли.

На улице маячил одинокий прохожий — невысокий широкоплечий мужчина. Проходя мимо моего окна, он повернул голову, и я рассмотрела черты его лица. Это был комиссар ЦКП Мартти Рютконен.

Утром я убедила себя, что не стоит придавать особое значение ночным прогулкам Рютконена под моим окном. Будто нет других причин, кроме меня, по которым человек пройдет посреди ночи на перекрестке Юрьонкату и Ээрикинкату! Но все же мне никак не удавалось сосредоточиться на работе. По дороге в Вейккола, где я должна была забрать партию экологически чистых корнеплодов, все время думала, знает ли семья Давида о его местонахождении. Давид часто рассказывал мне о родных: об отце, который был наполовину русским, наполовину эстонцем, о матери, которая родилась в Таммисаари и отправилась в Тарту изучать русский. О сестрах на десяток лет младше. Одна из них уже была замужем, другая нет, все члены семьи по-прежнему жили в Тарту. Сообщил ли им Давид, что жив? Может быть, мне стоит связаться с ними и сказать, что я друг Давида и меня беспокоит его исчезновение? Я помнила имена его родителей: Антон и Ева, сестер звали Сири и Йоханна. Сири была замужем, и я не знала, взяла ли она фамилию мужа.

Или лучше обратиться к брату Джанни? Возможно, он что-то знает. Пожалуй, в наше время в монастыре есть и Интернет или, по крайней мере, телефон. Брат Джанни умеет держать рот на замке, но должна же я что-то делать. Внезапно я осознала, что в последнее время сильнее ощущаю незримое присутствие Давида — словно сам он приказывает мне заняться поисками.

Проклятый Сталь! Он просто сделался моей навязчивой идеей! Я настолько погрузилась в свои мысли, что едва не врезалась в «мерседес», которому должна была уступить дорогу, и съехала на обочину. Экстренно затормозив, я остановила машину, пока она не начала распахивать поле, а «мерседес» тем временем был уже далеко. Я же не сразу выбралась на своем фургоне с обочины на дорогу; в этот момент все меня выводило из равновесия.

Вейкко сидел со своим приятелем на заднем дворе ресторана, пил кофе и ел вчерашние карельские пирожки.

— Что у тебя, девушка? — спросили они, когда я выпрыгнула из фургона и принялась разгружать товар.

— Брюква, репа, морковка и свекла.

— Собираетесь делать винегрет? — спросил Вейкко.

— В это время еще не готовят рождественские блюда? — поинтересовался приятель Вейкко. Я кивнула, и он добавил: — Это ты будто бы охранница этого ресторана?

— Ну, вроде того, если «Санс ном» понадобится охранять.

— Похоже, что понадобилось уже. Прошлой ночью здесь что-то вынюхивал странный тип. Я не хотел рассказывать об этом девушке, которая принесла нам утренний кофе, она такая хрупкая, что только бы испугалась. Ты-то вроде другого поля ягода.

— Меня так легко не напугаешь. Что за странный тип?

Прежде чем ответить, приятель Вейкко спокойно доел остаток карельского пирожка; масло капнуло на лацканы клетчатого пиджака, и тот стер его полотняным носовым платком, который оказался удивительно чистым.

— Нужно было ночью встать по…

— Не выражайся при женщинах! — перебил Вейкко и взмахнул своей чашкой, так что кофе плеснуло на асфальт.

— Будь спокоен, Вееке. Надо было справить нужду. Я высунулся из ящика и увидел мужика, он слонялся по двору и фотографировал здание. А сам старался не угодить под камеры наблюдения.

— Как он выглядел?

— Я видел его только сзади. Он был довольно низкий, но очень широкоплечий. Темная куртка, без шляпы. Ботинки явно дорогие.

Знакомый портрет! Именно такой человек разгуливал у меня под окном прошлой ночью. Но для уверенности надо посмотреть записи камер.

— Уж не думал ли он вломиться в ресторан, на это не было похоже?

— Ну, он точно примечал, где камеры.

— Спасибо. — Я отыскала в бумажнике двадцатку и вручила приятелю Вейкко: хватит на выпивку для обоих.

Закончив с овощами, я пошла в офис ресторана, где располагались мониторы камер наблюдения. Сохранив файлы с предыдущей ночи, оставила камеры записывать текущие события и начала искать нужное.

Этот тип умел избегать объективов. Тем не менее увиденное вполне подтвердило, что ночным гостем был Рютконен; во всяком случае, не опровергло это предположение. Но что ему здесь надо? Для чего комиссар Центральной криминальной полиции изучает систему безопасности ресторана в Руохолахти? Вряд ли он намеревался опустошить наш винный склад. Должна быть какая-то другая причина. И мне очень не нравилась мысль о том, что эта причина может зваться Хилья Илвескеро. Уж не выяснил ли Рютконен каким-нибудь образом, что это я звонила ему с номера Сталя?

Из кухни раздался крик Йоуни: у нас была чрезвычайная ситуация. Двое из кухонной обслуги заболели: подхватили грипп, свирепствовавший в столице. Поэтому всю следующую неделю я трудилась на кухне: грипп уложил в постель весь персонал, не исключая Монику и Йоуни, — к счастью, по очереди. Я была единственной, кого миновала эта напасть. Каждое утро я проверяла по камерам наблюдения, не приходил ли снова тот тип, похожий на Рютконена, но его больше не было видно.

Пяйви Ваананен-Хуттунен сдержала свое обещание и позвонила, когда я шла на вечернюю смену. Она казалась взволнованной.

— Я не смогла прочитать все эти дневники, они такие наивные! Какая ерунда занимает старшеклассников! Плохая оценка на экзамене кажется концом света! Но там было кое-что и об Аннели. Она всегда была очень веселой. Я удивлялась ее хорошему расположению духа и немного завидовала. Она была уравновешенной и нравилась парням.

— Она заигрывала с парнями?

— Не больше других. В начале семидесятых годов девушкам полагалось быть застенчивыми и ждать инициативы от парней. Но эти дневники не главное. Я звонила Тиине Турпейнен, теперь ее фамилия Мякеля. Тиина сказала, что в прошлом году к ней приходила полиция насчет убийства твоей матери. Тиина вообще не понимала, почему эта история снова всплыла, ведь дело было ясное и твой отец осужден. И полицейский был какой-то странный, хотя предъявил международное полицейское удостоверение, очень похожее на настоящее.

— Международное полицейское удостоверение? Вы можете дать мне телефон Тиины Мякеля? Где она живет?

Пяйви Ваананен-Хуттунен дала номер мобильного и рассказала, что Тиина Мякеля проживает напротив церкви Сиунтио. Я поспешно поблагодарила ее и с таким нетерпением принялась набирать полученный номер, что дважды нажимала не на те клавиши. Только на третий раз удалось набрать правильно, но на звонок не ответили. Я оставила сообщение на автоответчике, и через пару минут Тиина мне перезвонила.

— Я не отвечаю на звонки с неизвестных номеров, — сказала она первым делом. — Как приятно тебя слышать, Хилья. Я часто о тебе думала, особенно после того, как весной приходил тот полицейский. Как, собственно, у тебя дела?

Я коротко рассказала, что работаю в ресторане и живу в центре Хельсинки. Потом попросила ее рассказать о полицейском, который к ней приходил.

— Он высокий. Говорил по-фински на диалекте.

— Как его звали?

— Возможно, я записала в мой календарь, визитки он не оставил. Подожди минутку… — Телефон со стуком опустили на что-то. — Вот. Не могу разобрать… Фамилия на букву «С», от имени только начальная буква… Вроде бы это «Р».

Я была почти уверена, что это буква «Д». Я спросила, найдется ли у Тиины время встретиться со мной, например, следующим утром, когда я буду свободна.

— С удовольствием повидаюсь с тобой, но утро не подходит, так как я на работе до трех часов. Можешь прийти в школу?

В конце концов мы договорились, что в половине четвертого я зайду к ней домой. Однако, когда я пришла в ресторан и объявила, что послезавтра мне нужно будет после обеда наведаться в Сиунтио, у Моники, обычно уравновешенной женщины, случилась истерика.

— У нас ланч на заказ, который продлится до трех! Без тебя не справиться! Мухамед и Алекс больны, у Хелины так течет из носа, что ее нельзя выпускать к клиентам!

— Надо как-то справиться!

— Моника, не позволяй Хилье всегда так дерзить! — прокричал Йоуни из кухни.

— Заткнись! Я могу съездить за овощами в Вейкколу завтра, а не послезавтра. Их ведь уже все выкопали!

— Мне к пятнице нужны свежие! — проворчал Йоуни, но Моника охотно согласилась на этот компромисс.

Однако на свидание с Тииной мне выделили всего полчаса, потом нужно было быстро ехать обратно.

Вернувшись с работы, я отыскала самую лучшую фотографию Давида, что у меня имелась. Снимок сделали в горах поблизости от Севильи, весной, полтора года назад. У Давида на ней были короткие светлые волосы, и он смотрел прямо в камеру. Глаза улыбались, рот нет. Именно поэтому мне так нравилась эта фотография: глаза Давида словно раскрывали фотографу, то есть мне, его настоящие чувства. Но возможно, эти глаза лишь смеялись надо мной. В Монтемасси Давид много раз говорил, что не осмеливался показаться в Финляндии после того, как уплыл оттуда на яхте «I believe». И было все больше похоже на то, что он меня обманывал.

Я ехала по автомагистрали Турку по направлению к Вейккола, пустой фургон дребезжал на ветру. Для бодрости духа я слушала «Черную хумппу» группы «Пенсионеры». Корнеплоды и овощи я свалила в машину так небрежно, что Йоуни меня выбранил: он всегда был так придирчив по отношению к качеству продуктов, что иногда нервировал Монику, которая не любила что-то выбрасывать. Потом я направилась через Лапинкюля в Сиунтио; разумеется, передо мной оказался трактор, везущий в прицепе дрова, и много километров я не могла его объехать, хотя и мигала фарами. Поэтому во двор нужного дома я прибыла лишь без двадцати четыре. Тиина Мякеля открыла даже прежде, чем я успела позвонить. За спиной хозяйки прыгала жесткошерстная такса, энергично меня облаивая.

— Фортуна хочет на прогулку, но ей придется подождать, пока мы не закончим. Проходи.

Я прошла по петляющему коридору в столовую. Тиину Мякеля я прежде видела только на фотографиях; прическа «Даллас» сменилась на светло-пепельную «польку», квадратные очки в темной оправе придавали лицу умное выражение.

— Ты не особенно похожа на Аннели, — выпалила она, внимательно меня осмотрев. — Больше на отца. — Это прозвучало как приговор. — Хочешь кофе?

— Нет, спасибо. Расскажите лучше сначала об этом полицейском. Зачем он приходил, о чем спрашивал?

— Я сама удивилась. Он несколько раз звонил убедиться, что я та самая женщина, которая когда-то училась с Аннели Карттунен, позднее Суурлуото, сперва в гимназии, потом в педагогическом училище. Я спросила, почему полиция вновь заинтересовалась этим делом тридцать лет спустя, а он сказал, что пишет исследование насчет убийств супруга в Финляндии, Эстонии и Германии. Это, как он сказал, какой-то проект европейской полиции, и случай Аннели они выбрали как наиболее ясный. Сначала я сказала, что не хочу об этом вспоминать, и он обещал перезвонить позже. И получилось так, что я была просто вынуждена вернуться в прошлое: Аннели начала меня преследовать.

— Преследовать? Каким образом?

— Она приходила во сне. Однажды там была и ты — шла по проходу в церкви и плакала. Мне казалось, сама Аннели требовала, чтобы я вспомнила как можно больше и поговорила с этим полицейским. И тогда я пообещала встретиться с ним, как сейчас с тобой.

Полицейский тоже пришел к Тиине Мякеля домой, просил рассказать все, что она помнила об Аннели, и найти старые фотографии. Когда я это услышала, у меня мурашки побежали по спине.

— А у вас есть такая фотография, где мама улыбается, с рубиновым кольцом на правой руке? Та же, которая была выставлена на поминках.

— Есть. Показать? Он просил ее и пару других, чтобы скопировать, и потом вернул.

— Сначала я хочу вам кое-что показать. — Я отыскала в сумке фотографию Давида. — Этот человек к вам приходил? И его звали Давид Сталь?

Когда мы с Давидом виделись в Италии, у него были черные волосы, но я видела его удостоверение личности сотрудника Европола и знала, что на той фотографии у него были светлые волосы ежиком.

— Этот самый. — Тиина Мякеля мельком взглянула на фото. — Его действительно звали Сталь. Правда, на этой фотографии он выглядит приятнее, чем на самом деле. Почему-то при нем я чувствовала себя виноватой в смерти Аннели. Но, честно говоря, мне не нравился Кейо, и поэтому наши отношения стали прохладнее. Из-за него Аннели переехала в Лаппеенранту, а когда ты родилась, она бросила учебу. Собиралась продолжить позже, хотя Кейо не желал, чтобы она училась.

Мне было интересно послушать о маме, но я прервала воспоминания Тиины и спросила, когда именно Давид приходил. Она принесла толстый ежедневник и выяснила, что это было двадцать третьего марта — за пару недель до того, как я приехала в Италию. А мне он твердил, что находился там неотлучно с февраля.

Мое время истекло, пора было возвращаться в «Санс ном». Тиина Мякеля спросила, когда мы могли бы снова встретиться: ей интересно познакомиться с дочкой Аннели поближе. Я не стала ничего обещать. Я была так оскорблена и зла на Давида, что хотела выбросить кольцо с рубинами в море и разорвать все его фотографии.

Свободное время у меня появилось только через полторы недели, в понедельник. Воскресенье мы посвятили уборке и заготовкам на завтра, так как в неполном составе персонал не мог справиться со всем вовремя. Октябрь сменился ноябрем, становилось все более мрачно. Я всегда думала, что Хельсинки — хорошо освещенный город, но сейчас везде замечала мрачные закоулки, и темнота съедала всю мою силу. Ни пробежки, ни шоколад, ни витамины не помогали мне взбодриться. Пару раз в ресторан звонил Транков, желавший продолжать наши художественные занятия, но, к моему удивлению, без возражений принимал ответ, что я слишком занята работой. Во время второго разговора выяснилось, что он вскоре должен уехать с Сюрьяненом в Москву. Обещал позвонить по возвращении, но не знал, когда это будет. Попрощавшись, я ощутила, что избавилась от заботы; похоже, Транкову я уже надоела.

В шесть часов вечера я не выдержала: позвонила в международную телефонную справочную и выяснила номер Антона Сталя в Тарту. Координат других членов семьи найти не удалось. Я также нашла адрес; Давид рассказывал, что его семья живет в центре, поблизости от старого парка у крепостного рва. Я посмотрела в Интернете карту города и убедилась, что эти его сведения вполне согласуются с адресом. Когда мы были в Монтемасси, Давид мечтал, что по возвращении в Эстонию свозит меня познакомиться с его семьей. Я верила, что он правда этого хотел.

Я выглянула из комнаты посмотреть, чем занимается Моника. Свободные вечера она обычно посвящала медитации и в это время ничего не слышала и не видела. Тем не менее я закрыла все двери между нами: не хотела, чтобы даже Моника знала, как горячо я интересуюсь любой информацией о Давиде.

Приготовься услышать, что Давид умер, сказала я себе. Или что он в Тарту со своей женой. Или в тюрьме в Белоруссии. Подготовься к чему угодно, механически повторяла я мысленно, когда набирала длинный номер: выход за границу, потом код Эстонии, потом домашний телефон Сталя. Сведений насчет мобильников этой семьи не нашлось.

— Ева Сталь, — ответил женский голос.

На заднем плане слышался шум телевизора, пылкий мужской голос что-то вещал — должно быть, спортивный комментатор.

— Вы мать Давида Сталя? — спросила я по-шведски, на родном языке Евы.

— Кто это говорит?

Голос женщины сразу сделался подозрительным, она шепнула в сторону что-то по-эстонски. Звук телевизора уменьшился: значит, теперь меня слушал и кто-то другой.

— Я Хилья, подруга Давида.

В последний раз Давид виделся с семьей год назад осенью. Сейчас я узнаю, заходила ли тогда обо мне речь.

— Какая подруга? — Вопросы посыпались на меня градом. — Что происходит? Что вы знаете о Давиде? Где он сейчас? Вы из полиции?

— Когда вы видели своего сына в последний раз? — выпалила я. Возможно, их замешательство сейчас будет лучшим моим союзником.

— Год назад! После шестнадцатого апреля мы не слышали о нем ничего, кроме того, что сказал тот финский полицейский. Вы ведь тоже финка? Вы говорите по-шведски, как финка, и у вас финское имя.

— Да, я финка. Этот полицейский, который звонил вам, мог быть мой коллега Мартти Рютконен. Это так? Он больше не ведет дело Давида.

— Это был Рютконен. Приятный мужчина. Вы сказали, вы друг Давида. Как ваше полное имя?

— Хилья… Карттунен. Я также коллега Давида по Европолу.

Если Рютконен снова свяжется с родителями Давида и услышит о моем звонке, он, конечно, догадается, кто звонил, но сейчас не было времени колебаться.

— У вас есть новости о Давиде? Он наконец в безопасности? Или угодил в тюрьму из-за того итальянского убийства, которого не совершал? — В голосе Евы Сталь тревога смешалась с надеждой.

— Мы не знаем. Мы потеряли его след.

Женщина горестно охнула; я могла бы сделать то же. На мгновение захотелось признаться, что я также безуспешно ищу информацию о ее сыне, и помешала мне только гордость.

— Что он рассказал вам об убийстве Карло Дольфини?

— Только то, что он невиновен. Ведь это правда?

Я не знала, что ответить. Давид лгал мне, так почему он не мог солгать и матери?

— Давид сказал, что был у Яана. Вы знаете его, Яана Ранда? Он сейчас монах в Тоскане, его там зовут братом Джанни. Но и Яан ничего не знает о Давиде.

— Я встречалась с Яаном.

— С Яаном обошлись очень несправедливо, они могут так же поступить и с Давидом! Вы можете чем-то помочь?

Я бы очень хотела знать, что Ева Сталь имела в виду, говоря о Яане Ранде, или брате Джанни, но не стала спрашивать. Лучше самой пообщаться с монахом.

— Послушайте… Если Давид даст о себе знать, сообщите мне. Это может быть важно в целях его безопасности, — попросила я, лихорадочно соображая, можно ли дать матери Давида свой телефон. Потом придумала вариант получше и продиктовала номер Теппо Лайтио, который уже помнила наизусть.

— По нему отвечает мой секретарь, по фамилии Лайтио. Скажите ему, что у вас сообщение для Хильи. Фамилию называть не обязательно.

Ева Сталь повторила номер. Чувствовалось, что мы обе висим на телефоне, как на последней соломинке надежды, хотя ни одна из нас ничем не могла утешить другую.

— Давид и прежде попадал в сложные ситуации. Конечно, он не мог рассказать вам всего, не могу и я. — Мои слова прозвучали бездушно, их бессильное тепло развеялось по пути в Тарту.

Давид не носил с собой фотографии родных, я не знала, как они выглядят. Возможно, они были такими же неосторожными, как половина западного мира, и я могла бы найти их в Интернете или в «Фейсбуке». Именно сейчас, когда голос госпожи Сталь выдавал, что в глазах ее стоят слезы, мне хотелось знать, от нее ли Давид унаследовал свои глаза.

— Я больше не знаю, чему верить. Этот Рютконен сказал, что Давид нарушил и свой трудовой договор, и законы, ему грозит тюрьма. Это тюрьма в Италии?

— Рютконен не мог знать всех фактов. Если что-то услышите, сразу позвоните моему секретарю! До свидания.

Отключившись, я около минуты беззвучно кричала, пока мысли не пришли в какой-то порядок. Был ли Рютконен необычайно высокомерным или чертовски глупым? Неужели не догадался, что рано или поздно я тоже свяжусь с семьей Давида?

Был только один способ выяснить это. Я посетила закрытый сайт ЦКП, потом оделась для выхода на улицу. В сутолоке железнодорожного вокзала вполне безопасно сделать еще один звонок, там можно купить в киоске новую симку с оплатой вперед. Когда я вошла в туннель, ведущий мимо Художественного музея Амоса Андерсона, голос Евы Сталь еще звучал у меня в ушах. Она и ее муж дали сыну имя библейского героя, не видя, что на лбу их отпрыска уже стоит каинова печать. Я вспомнила безнадежный взгляд мраморного Давида и понадеялась, что и мой Давид тоже не сам выбрал свою участь. Верить в иное я не хотела.

В киоске была очередь, но гомон вокруг служил мне надежной защитой. Прошло полминуты, прежде чем Рютконен ответил.

— Привет, Касси, — сипло и невнятно произнесла я. — Думаю, у нас есть повод для встречи.

17

Конечно, я не была настолько глупой, чтобы отправиться на встречу с Рютконеном в собственном облике. Пора было вызвать из недр шкафа дух Рейски Рясянена. Это был рискованный шаг, но приходилось на это решиться. Чтобы иметь возможность подготовиться, свидание я назначила только на вечер следующего воскресенья, на одиннадцать.

Рютконен не был дураком. Разумеется, он хотел знать, откуда я взяла его номер, какое отношение имею к Давиду Сталю и как узнала его оперативную кличку Касси. Я пообещала рассказать при встрече. Подходящее место я выбирала долго: в интересах Рейски там не должно быть слишком светло, и в конце концов предложила остров Оури неподалеку от Хиетаниеми. Вряд ли воскресным вечером в ноябре там очень людно.

Насколько я знала, Рютконен вживую видел меня только раз: пару минут в квартире Лайтио. Но вполне вероятно, что по фотографиям и видеозаписям он изучил мою внешность, манеру двигаться, походку — как поступила бы я сама, если бы мне было важно суметь опознать кого-то.

К подготовке я приступила немедленно: Рейска начал воплощаться и рано утром, и в ночной тьме. Моника никогда не встречала его, и я не хотела объяснять, зачем он сейчас мне понадобился. Возможно, перед встречей с Рютконеном Рейске следовало покурить, но я не осмеливалась делать это в нашей квартире.

Из файлов ЦКП следовало, что Рютконен, Мартти Куллерво, родился в Ийсалми, был юристом. Он сразу опознал бы диалект Рейски, и благодаря этому между ними даже могла возникнуть некая общность. Но все же этого мало, чтобы Рейска смог выжать из Рютконена сведения о Стале.

Правда, еще существовала возможность, что Рютконен пользовался доверием Сталя и знал обо мне все, в том числе и то, что иногда я переодеваюсь в мужчину по имени Рясянен Рейска. Но в этом случае разоблачение ничем мне не грозило.

На домашней странице монастыря Сан-Антимо я нашла контактные данные брата Джанни, иначе Яана Ранда. Посылать электронное письмо я посчитала несколько опасным, но все же решила рискнуть. Да и почему я должна оберегать Давида, если он меня обманывает? Если отправить сообщение на финском, во всем монастыре его не поймет никто, кроме адресата. Сайт выглядел современным, но едва ли у всех монахов в кельях имелись персональные компьютеры.

«Дорогой брат Джанни, или Яан Ранд. Ты скрыл от меня, что Давид побывал в Финляндии за две недели до того, как я приехала в Италию. Давид также держал это в тайне, но я выяснила это собственными силами. Он не так хитер, как думает.

Я говорила с матерью Давида. Очевидно, тому, что ты пошел в монахи, имелась веская причина. Имеет ли она какое-то отношение к Давиду?

Всего доброго. Хилья Илвескеро».

В четверг, когда мы с Моникой в фургоне ехали на работу, дождь лил как из ведра. Наши работники уже выздоровели, жизнь ресторана шла своим чередом. В дороге Моника спросила, довольна ли я своей жизнью. Я не знала, что ответить.

— Почему бы и нет? — спросила я наконец. — А ты как — довольна?

— Не знаю. На ум приходят всяческие дурацкие мысли. Например, как пусто казалось в ресторане, пока Йоуни болел.

— Ты неравнодушна к мужчинам с именами на «J» — сначала Жоау, потом Йоуни. Кто следующий? На всякий случай не бери на работу никого по имени Йорм.

— Успокойся! Конечно, я знаю, что Йоуни живет с подругой, которой не нравятся длинные рабочие дни в ресторанной сфере. Недоступный мужчина кажется привлекательнее. А ты? У тебя не появился кандидат на место Давида?

— Мужчину можно найти в любом баре. Давай будем ходить туда и каждый вечер подбирать по новому экземпляру. Я со своим пойду к нему домой или сниму номер в «Торни», а квартира на Юрьонкату твоя.

Я даже чуть не предложила начать наши развлечения в воскресенье, поскольку в понедельник ресторан не работал, но вовремя вспомнила о свидании с Рютконеном. Но, завернув на задний двор «Санс ном», я забыла обо всем этом. Йоуни и Хелина поддерживали Вейкко, а тот рыдал в голос.

— Что здесь происходит? — Я выпрыгнула из машины, не успев даже заглушить мотор.

— Ну, Рипа… Отбросил концы… Умер на холодине, там, у задней двери. Не получилось даже помереть в тепле газетного ящика. Ой, Рипа, бедняга.

Под навесом перед задней дверью лежало нечто вроде большого свертка, который кто-то накрыл цветастой скатертью. Я подошла и сдернула ткань. Скрюченное тело имело такой вид, будто приятель Вейкко захлебнулся собственной рвотой. Какая ирония судьбы — имя этого субъекта я узнала только после его смерти. Поискала пульс, но не нашла. Странно, что никто из работников верхних этажей не заметил труп, вероятно, из-за навеса, а парковка офисного здания находилась с другой стороны.

— Я даже не услышал, как он ушел из ящика. Видно, худо ему было, и он не хотел блевать в нашу койку… Ну, разбудил бы. У меня тоже сейчас сердце прихватило.

— В полицию звонили?

— Что здесь делать полиции… Выпивка его сгубила, как всех нас она губит. — Побледневший Вейкко держался за грудь. — Может, сейчас и мне конец придет.

Я вызвала полицию и «скорую помощь», а уж полицейские сами закажут для Рипы труповозку. Убрав с дороги фургон, я решила сделать часть работы за полицейских и взглянуть на записи камер наблюдения: не видно ли, в какое время Рипа отдал Богу душу. В три часа ночи камера зафиксировала движение во дворе, но я различила в кадре только ноги Рипы. К двери он не приближался. Я проверила камеры с другой стороны: здесь он тоже был, а на одном кадре, сделанном в три ноль шесть, был виден целиком. На следующем кадре возникли еще чьи-то ботинки: значит, у Рипы была компания. Я не хотела показывать эти записи полиции, не проверив, не похожи ли эти ботинки на те, в которых тут разгуливал Рютконен. Конечно, всякий имеет право ходить по заднему двору ресторана в любое время дня и ночи, это не преступление. А вот напоить бродягу отравленным вином — другое дело.

Когда приехала полицейская машина, мои записи скопировали на флешку. Скрыть информацию от полицейских я не могла, как и удалить ее, это было бы сразу заметно. Оставалось надеяться, что они не заинтересуются записями предыдущих дней. Я, во всяком случае, предлагать их не буду.

Один из патрульных уже приближался к пенсионному возрасту, другой, в свою очередь, был так молод, что выглядел стажером. На бедже у старшего было написано «Миеттинен», у младшего — «Керонен». При виде трупа захлебнувшегося рвотой пьяницы молодой человек попытался скрыть дурноту; его старший коллега такого уже навидался.

— Он болел? — спросил Миеттинен у Вейкко, который все еще держался за грудь. «Скорой помощи» все не было слышно.

— Внутри у него все прогнило, — просипел Вейкко. — Врач сказал, Рипа долго не проживет, если пить не бросит. Вот он и не прожил. Мы вообще-то собирались на Рождество перерыв сделать, но Рипа этого Рождества уж не увидит.

— Как его звали полностью?

— Хаапала, Ристо Антеро.

— Дату рождения знаешь?

— Он родился в Юханнус, значит, в правильный Юханнус. В день Юсси.[27] Год не помню. Ему было где-то за шестьдесят.

— Вы родственники? — еще успел спросить Миеттинен, когда уже слышалась сирена «скорой».

Вид машины заставил Вейкко побледнеть больше прежнего. Пока медики занимались им, Керонен вызвал труповозку. Я надеялась, что полицейские уберутся восвояси без особо тщательного расследования. «Скорая» забрала Вейкко; увижу ли я его еще? И кто будет хоронить Рипу? Может, где-то есть жена, которая давно с ним развелась и начала новую жизнь, а то и дети, которые стыдились своего отца и только обрадуются, услышав, что он поступил на службу в небесное воинство. Скорее всего, я никогда об этом не узнаю.

Я спросила у полицейских фамилию Вейкко, и они дружно выругались: позабыли спросить. В ресторане тоже никто не знал. Правда, полицейские могли выяснить ее в больнице, но вместо этого они переписали данные всего персонала «Санс ном» и долго и нудно расспрашивали о жизни бездомных алкоголиков в газетном ящике на заднем дворе.

Наверняка Рипе сделают вскрытие, но даже если обнаружится, что его отравили при помощи выпивки, едва ли полиция станет искать других подозреваемых, кроме Вейкко. Если окажется, что бутылку своему приятелю купил он, то может угодить в тюрьму.

— Не могли бы вы потом сообщить нам фамилию Вейкко? — спросила Моника, когда полицейские уходили. Йоуни уже к тому времени вернулся к работе на кухне. — Хотелось бы знать, как у него дела.

— Вы его родственница?

— Нет, но можно сказать, что он наш сосед.

— Соседям сведений не даем, — буркнул Миеттинен.

Керонен почесал за ухом и ничего не сказал, только взглянул в блокнот, куда записал телефон Моники. Ближе к обеду Моника сообщила, что фамилия Вейкко — Вуоринен и что он поправляется после инфаркта, но, по сведениям Керонена, нашему «соседу» нужно как можно скорее сделать операцию.

Из-за всего этого мы совсем выбились из графика, и только после обеда у меня нашлось время изучить снимки камер наблюдения. Я сравнила изображения ночного гостя, о котором рассказывал Рипа, и того, кто оказался с ним рядом минувшей ночью. Ботинки были другими. Штанины в обоих случаях выглядели похожими: брюки из темной шерсти, но таких брюк в столичном округе тысячи пар. Однако «шпион» был маленького роста, и во второй серии снимков колени Рипы, тоже не великана, находились выше, чем колени второго мужчины. Походка тоже имела сходство: тот и другой ночной гость двигался враскачку, как люди с накачанными толстыми бедрами, которые при ходьбе прикасаются одно к другому. Многое указывало на Рютконена, что усиливало мое нетерпение перед встречей с ним. А вдруг он уже знает, что это я звонила ему на номер Касси и говорила сиплым голосом? Но зачем тогда ему понадобилось бродить ночами у меня под окном и на заднем дворе ресторана, вместо того чтобы забрать меня в камеру на Йокиниеми и допросить? Знал ли Рютконен, что телефон Давида был в кармане Карло Дольфини? Я старалась не поддаваться панике. Обнаружение трупа Дольфини в болотах Маремма означало, что кто-то не слишком стремился замести следы.

На следующий день Йоуни навестил Вейкко в Ридосярви, лечебнице для алкоголиков.

— Он там немного в панике, он ведь привык к свободе. Хотя говорят, они с Рипой в этой лечебнице каждую зиму проводили и только летом отправлялись выпивать на природе. Может, хоть теперь поймет, что пора завязывать.

Я никогда не считала жизнь бездомных алкоголиков особенно романтичной — работая охранником, насмотрелась унылых фигур, ищущих, где бы перехватить рюмку. Иные мои коллеги вообще не считали пьяниц за людей, не упускали случая оскорбить их или стукнуть. Алкаш в полицию жаловаться не пойдет. За минувшее лето я привыкла видеть пару мужчин на заднем дворе, и теперь мне почти не хватало этих двоих, выглядывающих из газетного ящика и пьющих на берегу. Вряд ли со вскрытием будут спешить, причина смерти Рипы кажется ясной. Возможно, во всем мире результаты процедуры интересуют только двух человек: меня, поскольку я подозреваю преступление, и убийцу, который надеется, что его деяние никогда не будет раскрыто.

И всю эту неделю я готовилась к новому выходу в облике Рейски. На мое счастье, Петер задумал в воскресенье вечером свозить сестру в Хайкко: дескать, Моника слишком много работает и ее нужно развлечь. Благодаря этому в воскресенье вечером я осталась дома одна и могла спокойно заняться перевоплощением. По дороге на Оури успела еще по-быстрому выкурить парочку сигар и пропиталась нужным запахом.

Рейска никогда не стремился привлекать всеобщее внимание, одевался как среднестатистический финн, и единственным, что в нем могло притянуть взгляд, была рубашка с надписью «Спасибо 1939–1945». Но для нынешней погоды она была слишком легкой и потому осталась дома. Под джинсы я надела длинные кальсоны, начинив гульфик поролоновой палочкой от бигуди. Поношенные десантные ботинки мне были велики, но благодаря толстым шерстяным носкам не болтались. Под коричневой кожаной курткой была клетчатая рубашка и купленный в «Призме» шерстяной свитер. Некоторое время поколебавшись, выбирая между кепкой и шапочкой, я остановилась на первой: пусть лучше козырек затеняет глаза.

В отличие от Хильи Илвескеро, Рейска Рясянен не имел права на ношение оружия, поэтому пришлось пистолет оставить дома. Да и вряд ли на этом свидании с полицейским мне придется отстреливаться. В бумажнике у Рейски сейчас было небогато: древняя читательская карточка библиотеки Каави, которую без труда подделал бы даже первоклассник, пара визиток и фотография, которую я случайно нашла на блошином рынке. Она была сделана в начале восьмидесятых и изображала усатого мужчину, держащего на коленях карапуза в пестром комбинезончике: эта пара вполне могла сойти за Рейску в детстве и его отца. В облике Рейски я выглядела на несколько лет моложе и старалась не забывать об этом, если Рейске приходилось беседовать где-нибудь в баре о наших спортивных достижениях, о чемпионате мира по хоккею и победе Мики Хаккинена в «Формуле-1».

Приладить усы мне в этот раз удалось лишь после долгих трудов: давно не практиковалась и утратила сноровку. Изготовил их мне театральный костюмер в Нью-Йорке, спросив предварительно, какого цвета волосы были у моего отца. Я могла ответить только, что светло-русые. Не помню, чтобы видела у него усы или бороду, в памяти не сохранилось, были ли волоски на его голенях и подмышках толстыми и черными или тонкими и просвечивающими, как у дяди Яри. Ну и хорошо: я не хотела таких воспоминаний. Усы Рейски получились немного светлее, чем волосы парика, и кепка подчеркивала прическу иного типа, чем моя собственная.

Как женщина, я была высокого роста, но как мужчина — не более среднего и потому привлекала меньше внимания. Зато как мужчина я держалась более грубо в закусочной или в очереди на такси, однако старалась быть незаметнее и не нарываться на проблемы. Впрочем, свидание с Рютконеном нельзя было отнести к благоразумным поступкам.

Я двинулась в путь после десяти, так как хотела быть на месте вовремя. На ходу затянулась сигарой и постаралась не закашляться, глотнув дыма. «Из-за Давида я рискую заболеть раком легких!» — раздавался возмущенный вопль где-то в глубинах сознания, но Рейска быстро изгнал Хилью.

На улице Хиеталахтикату стояла тишина, кладбище было уже закрыто. Маленькой я верила, что в полнолуние мертвецы встают из могил и заводят хоровод скелетов — во всяком случае, те, которые не отправились, подобно моей маме, в космической капсуле на небо. Но и сейчас я не была вполне уверена, что привидений не существует. Иногда мне являлись образы людей, ушедших в иной мир: мамы, дяди Яри, иногда даже ребенка, который никогда уже не вырастет даже на сантиметр. Порой моя голова становилась каким-то замком с привидениями.

На Рантатие показался бредущий мне навстречу седовласый старик с двумя рослыми коричневыми собаками. Псы оживленно прыгали, наслаждаясь морозным воздухом. Лужи еще не покрылись льдом, на ясном небе проглядывали звезды, обрывки облаков истаивали прямо на глазах. В такой день солнечные очки выглядели бы нелепо, но, устроившись за большой елью ожидать Рютконена, я надела летные очки. Стекла их темнели при обилии света и сейчас оставались довольно прозрачными, но все же хоть немного защищали.

Остров был полон лодок, установленных на катки, я укрылась за ближайшей. В случае чего между лодками удобно будет затеряться. Наверняка лодки не бросили совсем без присмотра, и я поискала глазами камеры наблюдения, но не нашла ни одной.

Рютконен прибыл на несколько минут раньше срока: подъехал на машине к последнему месту на парковке. По телефону я велела ему прийти одному, но не могла быть уверена, что он послушался. Вся Хиетаранта могла быть полна полицейских, а Рютконен мог прихватить магнитофон и видеокамеру. Но, как я однажды призналась Давиду, мне нравилось чувство опасности. По мнению Майка Вирту, это очень плохое качество для телохранителя: если вас возбуждает опасность, вы неправильно выбрали профессию. Я, однако, осмелилась пренебречь авторитетным мнением. Мудрость насчет «тише едешь — дальше будешь» мне сейчас не годилась.

С минуту понаблюдав за Рютконеном, я шагнула из тени на слабый свет. Выглядел он так, будто полностью контролирует ситуацию, я же волновалась все больше. «Ты Рейска, — внушала я себе, — и ты знаешь о Давиде нечто важное. Забудь о Хилье. Все в твоих руках».

— Вечер добрый, — развязно заявил Рейска, шагнув к Рютконену.

Но руки он не протянул, и Рютконен поприветствовал его лишь легким кивком.

— Кто же ты такой? — спросил он, внимательно осмотрев Рейску.

— Не важно. — Рейска пытался говорить на литературном языке, но Саво поневоле давало о себе знать в его речи.

— Как ты знаешь, я полицейский. Могу заставить назвать себя.

— Да, но как раз поэтому твои коллеги не обрадуются, если узнают, что тебя еще зовут Касси или что ты хотя бы сидишь на этом номере.

— Что ты можешь знать о Касси? — Рютконен шагнул в сторону, видимо пытаясь уйти из-под фонаря.

Рейска чувствовал себя словно рысь, что балансирует на обледенелом стволе и подкарауливает оленя. Всего одно неверное движение — и вспугнешь добычу, зато в случае удачи пищи хватит на многие дни.

— Если бывать в нужных местах, и не то можно узнать.

— И ты бываешь? Ты ведь знаешь нашего общего друга Финского Орла. Или как он тебе представился?

Рейска отступил немного назад, хотя кепка вполне затеняла его лицо.

— Финский Орел, Даниэль Ланотте, Бенгт Няккялаярви… и он же Давид Сталь. — Имя Бенгта Няккялаярви Рейска придумал, чтобы сбить Рютконена с толку, но тот никак не отреагировал на еще один псевдоним.

— У него много имен. Главное в этом деле — помнить, кто на чьей стороне. На кого ты работаешь?

— На того, кто лучше платит. Совсем как Сталь.

— Сталь взял тебя в дело?

Упс. Когти рыси скользнули по покатому стволу, а короткий хвост — плохой помощник в поддержании равновесия. Неужели ушки с кисточками шлепнутся в сугроб? Старик, что выгуливал собак, понемногу приближался — неужели это Рютконен запасся подкреплением? Собаки учуяли рысь?

— Я сам себе хозяин.

Собаки принялись обнюхивать штанины Рютконена; на темно-синей ткани остались коричневые волоски. Рейска подумал, что собачья шерсть Рютконену к лицу — он сам та еще собака.

— Сантту! Пумба! Прочь! — скомандовал хозяин.

Пытаясь ухватить псов за ошейник, он протиснулся между Рейской и Рютконеном; Рютконен силился не обращать на собак внимания, в то время как одна с любопытством обнюхивала носок его левого ботинка. Рейска забавлялся: возможно, Рютконен наступил в собачью какашку.

— Они не кусаются, — добавил собачник, но Рютконен будто не слышал.

Когда старик с собаками наконец удалился, Рютконен снова подошел поближе. Очки мешали Рейске как следует рассмотреть лицо собеседника.

— Ты хочешь денег за свою информацию? Бюджет фонда осведомителей в этом году уже исчерпан. В кассе деньги кончились. Да и что ты можешь предложить? Ты знаешь, где Сталь?

По всему было ясно, что Рютконен знает о местонахождении Давида не больше самого Рейски. Вот черт!

— Можешь сказать своим хозяевам, что не они одни хотят найти Сталя, — заявил на прощание Рютконен. — Очевидно, ваши люди стоят за убийством Дольфини, раз у тебя есть мой номер. Наверное, бесит, что Сталь ускользнул от вас. Я не знаю, где именно он находится, но уверен, что в этом месте вы никогда его не найдете. Конечно, вы хотите сами отомстить, но ничего не выйдет. Парни из Белоруссии свое дело знают, и после того, как они возьмутся за Сталя, вам не достанется даже обрезка его ногтя. Финский Орел всегда переоценивал свои возможности. Воображал, что жонглирует четырьмя мячами, хотя мог удержать в воздухе от силы два. Он еще не умер, но я не поручусь, что ему суждена долгая и спокойная жизнь. Он считает себя кошкой, но его девять жизней уже израсходованы. Не тратьте на него время и будьте довольным тем, что кто-то отомстит ему вместо вас.

18

С этими словами Рютконен удалился, оставив ошеломленного Рейску молча смотреть ему вслед. Я тоже почти ничего не поняла из этого монолога. Рейска оценил ситуацию: Рютконен ниже ростом, но состоит почти из одних мускулов, да и не похож на человека, которому пара сломанных ребер развяжет язык. И кроме всего прочего, он полицейский.

Рейска прошел на берег и закурил, надеясь успокоиться. Значит, Давида в Италии не убили, во всяком случае, не убили те же люди, которые погубили Дольфини. Уже кое-что. Рейска пнул ближайшее дерево, хотя оно не сделало ему ничего плохого. Черт! Да и кто поручится, что Рютконен не врет?

Хотя была ночь с воскресенья на понедельник, на мостах в обе стороны Лауттасаари движение было довольно оживленным. «Скорая помощь» с воем сирены мчалась по направлению к Эспоо, ярко освещенные автобусы везли домой отработавших вечернюю смену. Рейска отправился в центр пешком: последний трамвай восьмого маршрута уже ушел. Несколько пивных еще было открыто, а бокал пива пришелся бы кстати. Пожалуй, что и два. Рейска был сердит и взвинчен, а такое настроение обещало приключения.

На половине дороги я обнаружила, что Рейска потерялся: я по-прежнему была в мужской одежде, но думала уже как Хилья. Но ничего хорошего в моих собственных мыслях не было: одно разочарование, унижение и тревога. Рютконен пользовался большим доверием Давида, чем я. Рютконен знал, где Давид, но его новости не радовали.

Вернувшись на Юрьонкату, я приказала Рейске идти спать, и он повиновался: я так долго не вызывала его к жизни, что эта сторона моей личности совсем ослабела и справиться с ним было нетрудно.

Успокоиться самой было посложнее. Тут не справиться без рюмочки текилы, а то и двух. Опрокинув третью, я достала фотографии Давида и кольцо. С тех пор как я нашла это украшение, я не надевала его больше ни разу, но сейчас поместила на безымянный палец левой руки и сделала глоток. А потом ругалась, глядя на фото Давида, пока не взмокла. Потом пошла в ванную, сняла кольцо и подняла его вместе с фотографией над унитазом.

— Чертов Сталь! Сейчас я от тебя избавлюсь! — шипела я, но все же не чувствовала в себе сил спустить все это в канализацию.

В какую же тряпку я превратилась из-за этого человека! Казалось, его глаза победоносно взирают на меня со снимка. Пришлось налить и четвертую рюмку.

Весь понедельник я проспала: не хотелось вылезать из постели, вновь погружаться с головой в разные проблемы. А во вторник «Санс ном» накрыла новая волна гриппа, так что мне пришлось вкалывать от рассвета до заката всю неделю. В пятницу вечером ресторанный зал заполнила компания финских шведок, частично старых знакомых Моники, отмечавших Рождество. Клиентками они оказались придирчивыми и гоняли бедных официанток в хвост и в гриву. Скармливая корнеплоды овощечистке, я только и слушала жалобы. Даже сходила глянуть в камеры наблюдения за залом: действительно ли эти ведьмы так ужасны? Индикатор карты памяти мигал, давая знать, что переполнен, но мое внимание отвлек мужчина, сидевший рядом с дамской компанией. Не кто иной, как мой приятель Мара, то есть Мартти Рютконен.

— Что заказал вон тот качок? — спросила я у Хелины.

— Вон тот одинокий мужчина? Тофу, жаренный на шпажке.

— Я отнесу. А что он пьет?

— Апельсиновый сок с минеральной водой — повторить. Один стакан уже выхлебал, словно умирает от жажды.

Я водрузила заказанные деликатесы на поднос и отнесла по назначению. Рядом шумело дамское общество, но Рютконен будто ничего не замечал и сидел за столиком на двоих с самым царственным видом.

— Добрый вечер, — сказала я, а потом прикинулась удивленной: — Кажется, мы встречались… у старшего констебля Лайтио.

Рютконен, напротив, совсем не удивился, встретив меня в «Санс ном».

— Хилья Илвескеро, конечно, помню. Лайтио и порекомендовал мне это заведение. Ты совсем забросила свою прежнюю профессию?

Рютконен оценивающим взглядом уставился в свою тарелку. Тофу, маринованный в соусе чили с кунжутным маслом, был наколот на шпажку вперемешку с луком-шалотом и кубиками перца; картину дополняли пропаренное пшено и чесночно-кукурузный соус. Кукурузу мы сами собирали в начале осени в Пиккала, и я хорошо помнила, как ее листья резали мои пальцы.

— Мне нравится работать в ресторане. А в сфере частной охраны в последнее время маловато вакансий.

— Не сказать, чтобы ты хорошо себя зарекомендовала в качестве охранника: одного из нанимателей убили, второго похитили.

Смесь апельсинового сока и минеральной воды была у меня под рукой: ничего не стоило как бы случайно опрокинуть ее на мерзавца.

— Как дела у твоего бойфренда? — с широкой улыбкой продолжал он.

— О ком это вы?

— Был же этот полуэстонец, Давид Сталь. Или вы уже расстались?

— Я не обсуждаю свою личную жизнь. Ни нынешнюю, ни прежнюю.

Я повернулась, намереваясь уйти на кухню, но Рютконен внезапно вцепился в мое запястье — так же крепко, как в прихожей Лайтио.

— Ты же знаешь, я могу когда угодно вызвать тебя на Йокиниеми для беседы. Могу даже задержать по подозрению в пособничестве преступнику, объявленному в международный розыск. Если ты знаешь, где Сталь, в твоих интересах рассказать это как можно скорее. Или тебе хочется стать обвиняемой в соучастии в убийстве?

При этом он раскраснелся, от злости в его речи снова стал заметен диалект. Я вонзила ногти свободной руки в его запястье: они у меня не длинные, но Рютконен охнул от боли и выпустил меня. Дамы с соседнего столика уставились на нас с любопытством: они и не предполагали, что здесь будет такая программа развлечений. А я, хоть и играла одну из главных ролей, сама не знала, что это: фарс или трагедия.

— С какой стати ты приплел убийство? Даже не слышала ничего об этом.

— Не ври. Твой любовник объявлен в розыск за убийство некоего Карло Дольфини, труп которого он потом бросил в болото. Ты была в Италии в то же время, когда исчез Дольфини. Его жена, по слухам, уехала в Америку вслед за мужем. Возможно, она просто лежит где-то в другом болоте и ее еще не нашли.

— Зачем Сталю убивать Дольфини?

— Дольфини был человеком Гезолиана и мог бы узнать Сталя. Русская и итальянская мафии связаны сетью агентов. Теппо Лайтио слишком многое тебе доверяет, в том числе и насчет Сталя. Ему пора на пенсию, раз он уже не способен отличить негодяя от честного человека.

Сюжета нашей пьесы я не знала, но свою роль определяла сама, поэтому просто-напросто повернулась и ушла. По пути сказала Хелине, что ей надо самой позаботиться о десерте и счете для четвертого столика: я свое дело уже сделала. Правда, у Рютконена остается возможность вызвать меня на допрос и даже задержать: повод всегда можно придумать. В настоящей кутузке я еще никогда не была, но в Академии частной охраны в Куинсе нас обучали жить в камере. Я «отсидела» всего двое суток, и пусть я даже знала, что это всего лишь тренировка, у меня все равно случился приступ клаустрофобии. Рысь нельзя держать в клетке.

Поскольку на кухне мои услуги пока не требовались, я решила обновить карту памяти. Индикатор мигал красным, будто при смерти. Сделав все нужное, я хотела посмотреть, доволен ли Рютконен нашим угощением. И вздрогнула: он был не один! Напротив него за столиком появился Юрий Транков.

К счастью, Хелина в этот момент зашла на кухню забрать заказанное, я остановила ее:

— Спутник того культуриста с четвертого… Они заказывали столик на двоих?

— Твой поклонник опять пришел. — Хелина широко улыбнулась. — Свободных мест нет, поэтому я спросила, не против ли они сесть вместе. Хочешь пойти обслужить своего друга?

— Нет. Если он спросит меня, проведи его сюда. Или лучше к посту наблюдения.

Вернувшись обратно к камере, я направила объектив непосредственно на эту пару. Если Рютконен не совсем двоечник, он должен знать, кого к нему подсадили за парту.

На Транкове снова был костюм мафиози: черная тройка и темный галстук. Вид он имел бледный и явно не брился несколько дней. Бизнес Сюрьянена в Москве не складывается или у нашего художника творческий кризис? И я ощутила почти разочарование, когда он не поспешил первым делом выяснить, в ресторане ли я. Ведь наша картина еще не дописана!

Рютконен в полном спокойствии заканчивал свой обед. Хелина подошла взять заказ у Транкова и протянула Рютконену счет. Транков принялся флиртовать с девушкой, она не имела ничего против. И почему меня это так раздражало: я же сама велела официантке удержать Юрия? В это время на пост наблюдения явился Йоуни и прорычал, что ему срочно требуются измельченная петрушка и орегано; пришлось пойти на кухню. «Труд освобождает»,[28] или как там это было сказано?

Я трудилась на кухне, как заключенный: загружала посудомоечную машину и драила полы. Разгибаясь с затхлой грязной тряпкой в руках, вдруг почувствовала, как кто-то прикоснулся к моему плечу, а потом чьи-то ладони накрыли мои глаза. Йоуни закричал: посторонним вход в кухню воспрещен! По запаху лосьона и виду шерстяной ткани рукава я опознала, кто нарушил запрет.

— Юрий! — Я повернулась так быстро, что Транков не успел убрать руки с моих плеч, и это было похоже на объятие. — Ты вернулся из Москвы!

— Ты рада? — Транков не улыбался, но смотрел на меня с таким выражением, которое растопило бы более слабое сердце, чем мое.

— Конечно. Когда мы продолжим наш совместный творческий труд?

— Когда тебе удобно? Ты завтра работаешь?

— К сожалению, да, но вечер воскресенья свободен. Тогда подойдет? — Я разыгрывала не меньший энтузиазм.

— В это время Сюрьянен будет дома. Могу вас познакомить. Заехать за тобой?

— Я возьму фургон и сама найду дорогу. В шесть часов устроит?

Транков кивнул и улыбнулся:

— Чтобы закончить картину, потребуется еще немало времени, но в доме есть место, ты сможешь остаться переночевать.

Похоже, художнику Транкову ничуть не мешало то обстоятельство, что в шесть часов ноябрьского вечера в Финляндии темно, хоть выколи глаз. То ли он уже закончил ту часть работы, для которой требовалось правильное освещение, то ли для него это было не важно.

Когда он ушел, Йоуни обругал меня за то, что я устраиваю свою личную жизнь на его кухне, да в придачу так размахиваю грязной тряпкой, что микробы дождем летят во все стороны. Сбежав от него на пост наблюдения, я снова просмотрела в записи совместную трапезу Транкова и Рютконена. Казалось, они едва обменялись парой слов, и больше всего Транков интересовался голубцами в своей тарелке. Улыбнулся он только Хелине, которая принесла его сотрапезнику счет, но на прощание мужчины все же обменялись рукопожатием.

Я снова попыталась обдумать сказанное Рютконеном. Рейске он говорил, что Давид — пленник белорусской мафии, а сам потом пытался узнать местонахождение Давида от меня! Шизофреник проклятый!

Лайтио не рассказал мне, что Давид был объявлен в розыск за убийство Дольфини. А ведь он должен был знать — если Рютконен не выдумал это обвинение. Скорее бы уж закончился рабочий день — мне не терпелось порыться в материалах ЦКП. А Моника все копалась, прикидывая завоз продуктов со склада и подсчитывая сегодняшнюю выручку. Кстати, дамская вечеринка принесла нам три тысячи евро, что вполне оправдало наши хлопоты с капризными клиентками.

На Юрьонкату я приняла душ, потом натянула пижаму, шерстяную рубашку и шерстяные носки, после чего под видом Лайтио зашла в сетевые архивы ЦКП. Нашла сведения о Дольфини, внесенные Рютконеном, и в них обнаружились дополнения.

«Итальянская полиция объявила в розыск Даниэля Ланотте, подозреваемого в убийстве Дольфини. Парни немного запоздали».

Досье Даниэля Ланотте было на английском и составлено кем-то другим, не Рютконеном. На нем стоял гриф особой секретности. Указывалось настоящее имя — Давид Сталь, и еще одно, которым он пользовался: Антон Каллас. Сталь был гражданином Финляндии, Ланотте — Швеции, Каллас — Эстонии.

Согласно данным итальянской полиции, Ланотте являлся двойным агентом, который начал свою игру с изотопом Sr-90, без приказа уничтожил яхту, на которой находился Борис Васильев и трое его людей, после чего передал Европолу лишь часть изотопа, хотя утверждал, что передал все. Европолу было известно точное количество проданного, а также то, что продавший изотоп белорусский бизнесмен Иван Гезолиан отправил своего представителя Карло Дольфини вслед за Сталем. Однако Сталь убил Дольфини и сбежал.

В итальянскую полицию поступило анонимное сообщение о трупе Дольфини в арендованной Ланотте квартире, но нашли его не там, а лишь через полгода, в болотистой местности в нескольких километрах от Монтемасси. Ланотте подозревают также в убийстве жены Дольфини. И он по-прежнему находился в международном розыске. Высказывалось предположение, что Сталь попытается попасть в Финляндию, где у него подруга. Ее участие в событиях в Италии оставалось неясным.

В конце служебной записки имелось добавление: согласно только что полученной наводке, у Сталя есть еще один псевдоним — Бенгт Няккялаярви. А поскольку эта фамилия саамская, то у разыскиваемого может быть еще и норвежский паспорт.[29]

Мне стало смешно: Рейске удалось одурачить Рютконена. Но был ли Рютконен на самом деле таким идиотом, что даже не пытался выяснить, кто такой Рейска? Пожалуй, все-таки нет. И почему меня не допрашивали, если знали, что я находилась в Италии в момент убийства? У кого хватило влияния защитить меня или гарантировать мою невиновность — у Лайтио? Или это бывший премьер-министр постарался?

Я вполне могла поверить, что Давид убил Карло Дольфини: ему и прежде приходилось убивать, а Дольфини был пособником торговца «грязной» бомбой Гезолиана. Ну а Роза Дольфини? Я помнила встревоженный женский голос в телефонной трубке. Возможно, она была полностью посвящена в дела мужа и Давиду пришлось и от нее отделаться. А может быть, он просто хладнокровный убийца, думающий только о себе.

Этого Давида я не хотела больше знать. Возможно, он заслужил страшный конец в когтях белорусских мучителей. Я выключила компьютер, хотя знала, что заснуть в эту ночь мне едва ли удастся. Во всем мире не хватит текилы, чтобы залить боль моей души.

Воскресным утром солнце на мгновение осветило Хельсинки, но скоро облака одержали победу. Когда я ехала к Лэнгвику, ноябрьский сумрак лежал над миром, будто толстое одеяло, заглушая все чувства. Возможно, настала пора моего освобождения. Как долго мысли о Давиде были словно невидимая удавка у меня на шее, но теперь пришло время снять эту петлю. Что, в конце концов, осталось в памяти от наших отношений? Они были полны тайн и подозрений, а основывались на страсти, которая сталкивает двух человек, физически и духовно открытых друг другу, стирая из памяти все прочее. Я поставила диск «Пенсионеров», надеясь, что хумппа в исполнении любимой группы Рейски прогонит мое беспокойство.

С собой я везла принадлежности для ночлега и «глок». Еще я прихватила оружие менее заметное, чем пистолет, но тоже смертоносное: несколько кусочков высушенной бледной поганки. Уже пару лет эти грибы ездили со мной через таможни многих стран, и ни разу никто не заподозрил в них смертельную отраву. Опасными считали строчки и белые мухоморы, но бледную поганку мало кто замечает. Я сама не знала, для кого ее припасла и не была ли она для меня таким же последним средством, как ампула с цианидом для нацистов. Впрочем, самоубийство с помощью бледной поганки — не лучший вариант, потому что умирать придется очень долго.

У ворот позвонила Транкову, чтобы открыл: незачем ему знать, что в прошлый раз я подсмотрела код. Через мгновение створки раздвинулись и снова закрылись сразу же, как только я въехала во двор. Несмотря на то что шла лишь середина ноября, вилла Сюрьянена сияла почти рождественской иллюминацией: светодиодные гирлянды висели на деревьях, обрамляли водостоки и окна. Только здание студии оставалось темным. Я поставила фургон на стоянку, в это же время Транков пришел и открыл студию. Внутри опять повторилась знакомая церемония поцелуев в щеку, что вовсе не вызвало у меня отвращения. В помещении со времени моего прошлого визита появился двуспальный диван-кровать и круглый стол. Чучело рыси, к счастью, исчезло, картины были сложены в стопку у стены, на виду оставалась только та, что на мольберте, неоконченная. Я подошла посмотреть. Транков последовал за мной и встал так близко, что я почувствовала его запах и тепло тела.

Рысь стала выглядеть более живой, чем прежде. На заднем плане над вершинами гор появилось заходящее солнце, которое окрашивало ее шерсть в золотисто-желтый цвет. На переднем плане под изображением женщины и рыси теперь струился водный поток. Не знаю, где Транков взял этот пейзаж, возможно, выдумал.

Фигура женщины, обвитая по бедрам цветочной гирляндой, была еще не окончена. Цвет лепестков перекликался с пятнами на рысьей шкуре, зеленая листва словно трепетала на ветру, сильные босые ноги женщины стояли на мху. Казалось, человек и животное только что бежали вместе и остановились передохнуть; одна рука женщины была вскинута словно в приветствии, вторая лежала на голове зверя. Верхняя часть фигуры и лицо нуждались в доработке.

— Я отказался от мысли нарисовать у лесной принцессы длинные волосы: пусть они будут той же длины, что и шерсть рыси. В общем, как у тебя. Ты можешь опять раздеться? Здесь вроде бы тепло. Мне нужна только верхняя половина тела, но делай, как тебе удобнее.

Голос Транкова звучал без всякой игривости. Я сняла пиджак, шерстяную рубашку и футболку. Когда-то в минуту слабости я купила себе в аэропорту такую же футболку с рысью, какую отвезла Давиду в Испанию; сегодня я надела ее, потому что она больше ничего для меня не значила.

Транков поставил меня в ту же позу, что и в прошлый раз, но уже без погибшей под колесами рыси.

— Где моя партнерша? — спросила я. — Разве она больше не требуется?

— Я думал, она тебе не нравится, раз она мертвая, — с растерянным видом отозвался художник. — И отдал ее в один ресторан.

— Это верно, она мне не нравилась. И рысь на картине уже готова. Но мне нужно опираться на что-то, чтобы поза была естественной.

Транков отыскал табуретку, отрегулировал ее до нужной высоты и подставил под мою руку. От его прикосновения у меня по коже побежали мурашки и отвердели соски. Если Транков это и заметил, то никак не отреагировал. Вместо этого он зажег весь свет в студии, потом начал уменьшать его, регулируя расположение ламп с помощью пульта, пробовал разные варианты. Он выглядел сосредоточенным на работе профессионалом, и я, которая всегда восхищалась знающими свое дело людьми, уже почти забыла, в каких обстоятельствах повстречала этого человека впервые. Пришлось напомнить себе об этом.

— Тебя все устраивает? Не холодно? Или хочется пить? — спросил Транков, наладив освещение.

— Все о’кей.

— Тогда можем начать. Помни: ты настороже. Враги поблизости, вы слышите за спиной лай собак, но не боитесь их. Вы умнее.

Удивительным образом то, как Транков ставил мне творческую задачу, вызвало в памяти поучения Майка Вирту. Я не рискнула представить, что сказал бы Майк, увидев меня в этой ситуации. Вместо этого я подумала о Фриде. Несколько раз мне приходилось видеть, как она ведет себя, чуя поблизости собак: глаза расширяются, шерсть поднимается дыбом, короткий хвост начинает качаться, как у сердитой кошки. Я впустила Фриду в себя, увидела берег полуострова Хевосенперсет и острова напротив, почувствовала запах нагретой скалы и мягкий мох под ногами.

Транков иногда поглядывал на меня, но видел только живописные образы. Смешивая краски, он откидывал несуществующую прядь волос со лба, из-за чего там оставались коричневые пятнышки. Порой он водил кистью медленно и сосредоточенно, потом вдруг начинал быстро наносить один мазок за другим, почти бил кистью по холсту. Краем глаза я приметила какое-то движение на берегу. Ярко освещенная комната со стеклянной стеной была как аквариум, снаружи легко можно было следить за происходящим внутри. Мне не слишком нравилась мысль, что Уско Сюрьянен болтается во дворе, разглядывая мои сиськи, но я была готова заплатить эту цену, чтобы узнать, каким образом его фирма надеется захватить землю, предназначенную под зону отдыха, и какое отношение к этому имеет Давид.

Транков работал без перерыва часа полтора. Когда он закончил, лоб его был мокрым от пота, а глаза блестели, как у Фриды, поймавшей зайца.

— Пора передохнуть. Хочешь чаю или чего-нибудь поесть?

— Можно чаю.

Я натянула футболку с рысью, не позаботившись о лифчике. Сняв туфли, отправилась в туалет и только там сообразила, что не проследила за тем, как Транков заваривает чай. Я внимательно осмотрела свою пустую чашку и успокоилась только тогда, когда Юрий разлил чай одинаковым образом мне и себе. Предоставив ему первым взять меду, я отправилась со своей чашкой на диван. Транков последовал за мной и уселся рядом.

— Как твои дела? — по-приятельски поинтересовался он. — У вас в ресторане ощущалась суета.

— Это нормально, — ответила я, прикидывая, не спросить ли о его сотрапезнике, то есть Рютконене, но в это время он сам задал вопрос, пристально глядя на меня:

— Все еще тоскуешь по Давиду Сталю?

— Почему мы сейчас говорим о Стале? — Я отвела взгляд и уставилась на запястья Транкова, с острыми выступающими костями и пятнами краски.

Мне все же потребовалось приложить усилия, чтобы голос мой звучал вполне безразлично.

— Тебе нужно знать одну вещь. Сталь говорил, что у него есть сын?

Я в изумлении уставилась на Транкова. Давид всегда горевал о том, что у него нет детей. Еще в Монтемасси мы намекали друг другу о возможности завести общего ребенка, и я даже чуть ли не загорелась этой мыслью.

— Значит, не говорил. Правда, он сам долгое время этого не знал.

— А ты, выходит, знаешь? Или ты сам это и придумал?

— Как говорится, знание — сила. Чем больше знаешь, тем больше тебя боятся. В Москве я случайно повстречал одну старую знакомую, литовку по национальности, по имени Гинтаре. Когда-то она была почти так же красива, как ты, но сейчас от ее красоты остались одни воспоминания. Много лет назад она была любовницей Сталя и забеременела от него.

Самому Давиду Гинтаре тогда сказала, что сделала аборт. Давид уверял, что Гинтаре была ему безразлична, но ребенка он хотел бы взять к себе.

— Гинтаре не хотела поддерживать связь со Сталем, она собиралась так или иначе избавиться от его ребенка, но потом передумала. Ребенок родился весной две тысячи второго года, и она отдала его в детский дом. Скорее всего, он родился больным, она ведь была наркоманкой. А тайны наркомана стоят недорого, и она рассказала мне всю эту историю за одну дозу.

Транков придвинулся и обнял меня за плечи.

— Сталь повел себя как дурак. Гинтаре заставили рассказать Сталю, что у него есть ребенок, который прозябает в жалких условиях в литовском приюте. Он попался в ловушку: кинулся спасать ребенка, и его схватили. Теперь ты понимаешь, что это все в далеком прошлом? Но не нужно грустить. Позволь, я помогу тебе забыть все это.

19

Я не стала противиться, когда Транков поцеловал меня, и ответила на поцелуй: мягкий, изучающий, испрашивающий разрешения на большее. Поставив чашку на стол, я обняла Транкова: торс его казался хрупким, позвоночник легко прощупывался, но плечевые мышцы были крепкими. Он легким движением провел рукой по моей щеке и волосам, будто ждал, что я опять отступлю, как в прошлый раз. Я запустила руку под его пиджак, коснулась хлопковой ткани футболки и ремня брюк, просунула пальцы под одежду, притронулась к коже, нащупала позвонки и ямочку на том месте, где у рыси хвост. Транков поцеловал меня в шею, потом начал стягивать с меня рубашку, но внезапно остановился и спросил:

— Ты уверена, что хочешь этого?

— Уверена… Но нужен презерватив.

Я не хотела повторять ошибку, совершенную когда-то в Нью-Йорке, не хотела ребенка, хотя его появление поставило бы меня в равные условия с Давидом. Нет, мне требовалась гарантия, что этого не случится. В боковом кармане моей сумки лежали презервативы, только у них уже мог кончиться срок годности.

Юрий поцеловал меня в губы, потом пультом приглушил свет и нажал кнопку, опустив шторы. Сейчас было еще не поздно дать задний ход, но я не хотела. Я никому ничего не обязана, я сама себе хозяйка и могу принадлежать Юрию, а он — мне.

Он вернулся, мы помогли друг дружке раздеться. Юрий очень отличался от уверенного, дерзкого Давида, он позволил себя вести, остерегался причинить боль, после него у меня не останется следов от укусов. Как же голодна я была, как страстно желала почувствовать прикосновения к моей коже, кого-то внутри меня… Я перекатилась на Юрия и принялась получать удовольствие проверенным путем, я знала, как лучше всего достигнуть высшего наслаждения. Потом, когда он продолжал на мне, я кончила еще раз. Юрий что-то шептал по-русски, я не понимала слов, да и зачем понимать? В моих мыслях не было ни одного слова, которое мне хотелось бы сказать ему, — ни «любимый», ни «милый»: здесь слова не требовались.

Наконец его тело содрогнулось, из губ вырвался стон, он широко открыл большие темно-синие глаза; на длинных ресницах повисли капли пота. Когда он припал ко мне, вздрагивая всем телом, я закрыла глаза. Черт, надеюсь, Транков не из тех мужчин, которые начинают плакать после того, как кончат? Скоро, наверное, я услышу историю о ждущей в Москве жене и двоих детях. Но выслушивать это мне не слишком хотелось.

Стук моего сердца постепенно выравнивался, пульс Транкова по-прежнему зашкаливал. Я чувствовала его губы на моем плече и прикосновение влажных ресниц к шее. К счастью, он больше не дрожал, так что я рискнула открыть глаза. Взгляд Транкова был по-собачьи печальным, и он казался особенно молодым. Не помню, чтобы в материалах ЦКП упоминалась его дата рождения: я бы ее не пропустила, это входит в мои профессиональные умения.

Хотелось пить. Я протянула руку и отхлебнула остывшего чая. Транков уткнулся лицом в мою грудь. В комнате было тепло, но красноватый свет создавал впечатление, будто мы в некоем прохладном аду.

— Все нормально? — пробормотал Транков и крепко обнял меня.

— Да. Только немного потери жидкости, — ответила я легко и скинула его с себя.

Потом встала и с чашкой направилась к раковине выпить воды. Принесла воды Транкову и уселась на диване рядом.

— Хочешь?

Он вцепился в кружку и стал жадно пить. Презерватив почти соскользнул, и это выглядело смешно. Гинтаре, как говорил Давид, нарочно порвала презерватив, и Рик не проверил надежность «резинок» в своем кармане. А они оказались никуда не годны, но я узнала о своей беременности только после того, как месячные не пришли второй раз. Сначала я думала, что перебои с месячными случились из-за больших физических нагрузок в академии, хотя прежде со мной такого не бывало. Но потом моя грудь начала набухать, любимая пицца с салями — вызывать тошноту, и пришлось пойти к врачу. К счастью, я успела вовремя. Когда врач спросил о моих намерениях, я не колебалась ни мгновения. Аборт сделали при первой возможности, и я пропустила всего два учебных дня. Рику я даже не рассказала, что случилось, хотя видела его еще пару раз на вечеринках у Мари: он принадлежал к ее окружению. После аборта мне поставили спираль, но я не полагалась на нее полностью.

Я никогда не думала о том ребенке, не хотела воображать этот комок, который из меня вынули. Это был единственный вариант. Если в американских новостях показывали митинги противников аборта, я старалась не обращать внимания. Эти идиоты вообще не представляют, о чем идет речь.

Только сейчас я как следует рассмотрела тело Транкова, которое раньше только чувствовала рядом с собой. Его можно было назвать худым, но не следовало недооценивать его физические возможности: в плечах и руках ощущалась сила, живот был плоским как доска. Он занимается каким-то видом спорта? Я помнила, как в Бромарве отправила его в нокаут одним ударом, но тогда сработал эффект неожиданности. Еще раз это едва ли получится.

— Ты останешься на ночь? Нужно поработать над картиной, а потом мы могли бы поужинать. Куда-то ехать будет поздновато.

Я ответила согласием и пошла в туалет умываться. Было так тепло, что не хотелось одеваться, к тому же окна были зашторены. Транков, напротив, оделся и смущенно мне улыбнулся, когда я снова приняла позу принцессы рысей. Теперь он работал очень медленно и вдумчиво, иногда останавливался и подолгу смотрел на меня, но взгляд его был взглядом художника, а не любовника.

За ланчем я поела как следует, но после еще одного часа позирования вновь ощутила голод. Многие мужчины удивлялись, как сильно я хочу есть после секса. Это кажется неромантичным, но я всегда отвечаю, что спортсмены ведь едят после тренировок, чтобы восстановить силы. К тому же зрелище того, как я жадно поглощаю бифштекс с кровью, помогало мне избавиться от некоторых типов, с которыми я не хотела больше встречаться. Однако на Транкова это вряд ли подействует, да и прощаться с ним еще рано.

— Юрий, а сколько тебе лет, собственно? — спросила я, когда он в очередной раз надолго задумался.

— Это имеет значение? — Синие глаза подозрительно сверкнули.

— В общем, нет. Но ты довольно много знаешь обо мне, и будет справедливо, если сам расскажешь хотя бы такую малость.

— Мне двадцать шесть. Но я неплохо знаю жизнь, — заявил Транков и казался при этом еще моложе своих лет.

Разница в возрасте между нами оказалась меньше десяти лет, а значит, можно было ею пренебречь.

Наконец он опустил кисть и вытер пот со лба. Я повела плечами: пока мы занимались любовью, в какой-то момент я приняла вес нас обоих на предплечье, так что вскоре мускулы заболят.

— Готово? — Я направилась к своей одежде.

Пока я гораздо больше хотела есть, чем заниматься сексом.

— Твоего участия, пожалуй, больше не требуется, а я потом еще немного отшлифую.

— Можно посмотреть? — спросила я, одевшись.

Транков развел руками, словно говорил: почему нет?

— Но помни две вещи: она еще не вполне готова, и я не стремился нарисовать в точности твой портрет. Скорее я хотел отразить на холсте твою душу, насколько это возможно.

Сама я охотнее позволила бы Транкову рисовать мое лицо, чем душу, да и не верила, что ему удастся ее уловить. По большому счету, я и сама-то себя не знала. Подойдя, я увидела, что Транков нарисовал в волосах женщины пятнышки вроде тех, что на шкуре рыси, а вокруг глаз провел черные и белые линии. Правда, кисточек на ушах не было. В этой картине действительно была я; не знаю, велика ли ее художественная ценность, но меня пробрала дрожь. На холсте отразилась частица моей души, и я не могла ее оттуда забрать.

Транков смотрел на меня, но, к счастью, не спрашивал о моем мнении. Я отодвинулась, чтобы взглянуть под другим углом, рассматривала картину с разных сторон. Взгляд женщины на холсте следовал за мной: наверное, это говорило о каком-то мастерстве. Можно было почти ощутить запах рыси.

Не найдя слов, я поцеловала Юрия в щеку. Он обнял меня, словно с облегчением, потом спросил, хочу ли я есть. По крайней мере, на этот вопрос я могла ему ответить с полной откровенностью.

— В доме Сюрьянен и его теперешняя подруга Юлия, а также Ханна, экономка. Я сказал Сюрьянену, что приведу гостью на ужин.

— Мы будем есть с ними?

— Не знаю. — Транков взглянул на часы. — Почти девять. Вероятно, они уже поели.

Вот черт, я бы охотно завела знакомство с Уско Сюрьяненом за общим обеденным столом: это объединяет людей и внушает доверие друг к другу. Но следовало приспосабливаться к ситуации. К ужину я приоделась: вынула из сумки тонкую цветастую тунику, в вырезе которой виднелось кружево бюстгальтера, и сережки с бирюзой, которые Моника привезла из Африки. Фиолетовые сапоги из тонкой кожи, на высоких каблуках как уличная обувь не годились, но внутри помещения были вполне уместны. Транков сменил белый пиджак на серый вязаный кардиган с застежкой-молнией. На белых джинсах осталась пара пятен краски, но он не обращал на это внимания.

Сумочку я взяла с собой. Из-за «глока» она была такой тяжелой, что Транкову лучше ее не давать. Когда мы вместе шли сквозь ярко освещенный двор, он прикоснулся к моей руке.

В главном доме я раньше видела только прихожую и столовую по соседству с кухней и гостиной. В саму кухню я попала впервые. Там пахло сыром.

— Ханна! — позвал Транков и постучал в дверь в конце кухонного коридора.

Она мгновенно открылась, и наружу выглянула женщина лет сорока, в переднике в красно-белую клетку и с волосами, собранными в пучок. Транков расцеловал ее в обе щеки.

— Нам сегодня еще дадут поесть? — спросил он, как маленький мальчик. — Уско и Юлия ужинали?

— Два часа назад! Сейчас смотрят кино и захотели фондю. Вы ведь это тоже любите? Чтобы расплавить сыр, потребуется некоторое время, но можете сначала взять салат.

Все время этой речи Ханна пристально рассматривала меня и, видимо, отнесла к легким увлечениям Транкова. Но мне это было все равно.

— Это Хилья, моя модель. Когда же ты позволишь мне нарисовать тебя? — Транков непринужденно заигрывал с экономкой, и было видно, что ей это нравится.

— Когда ад замерзнет, — грубовато сказала Ханна.

— Он уже замерз. Ты забываешь, что я родом с Крайнего Севера.

Если бы у Ханны в руках была тряпка или метелка, она, вероятно, шлепнула бы ею Транкова. Но сейчас она просто протиснулась мимо на кухню, бормоча себе под нос что-то на диалекте Тампере.

— Пойдем повидаемся с Уско и Юлией, — предложил Транков.

Честно говоря, я предпочла бы обещанный Ханной салат, но послушно пошла за ним. Взяв за руку, Юрий провел меня через огромную гостиную, освещенную лишь парой неприметных тусклых ламп, так что двор и берег моря за окном были ясно видны.

За дверью на другом конце гостиной послышались выстрелы, потом женский крик. Транков постучал и ввел меня внутрь.

— Мы пришли только поздороваться. — Внезапно он заговорил по-английски с более заметным русским акцентом, чем обычно. — Это Хилья.

Комната представляла собой домашний кинотеатр с таким большим экраном, что было даже не совсем удобно смотреть. Показывали вестерн годов примерно пятидесятых. Сюрьянен сидел в мягком кресле, но вежливо поднялся пожать мне руку. Женщина осталась валяться на диване. Она была такой же высокой, как я, но совершенно иначе сложена: сплошные ноги и бюст. Размер бюста, как и пухлые блестящие губы, явно был результатом пластических операций. Волосы черным потоком заливали спину, а косметики, которую она использовала в один вечер, мне хватило бы на месяц.

— Сюрьянен. Или для друзей Юрия просто Уско. — Сердечность Сюрьянена была так хорошо отработана, что почти сходила за настоящую. — Как продвигается творческий труд?

Вместо ответа Транков покраснел и что-то пробормотал по-русски, обращаясь к Юлии. Она пожала плечами и ответила: «Не хочется», что заставило Транкова покраснеть больше прежнего.

— Хорошо, что Юрий у меня переводчиком, так как я, собственно, не знаток языков. Закончил только среднюю школу, но успеха в жизни можно добиться и без диплома. Ты профессиональная модель?

— Нет, работаю в ресторане.

Вероятно, от своих друзей-министров Уско Сюрьянен знал, почему была взорвана его яхта, но едва ли ему сообщали, что я была любовницей того, кто это сделал. Он видел во мне лишь статистку.

— Хорошо, хорошо. У нас иногда бывают большие приемы, где требуется много обслуживающего персонала. Оставь Ханне свои контакты.

Сюрьянен вел себя как милый дядя, который на самом деле не любит детей, но считает своим долгом сказать пару слов маленькой дочке партнера по бизнесу. Юлия нажала на кнопку паузы, так что барышни в корсетах и ковбои, на лошади спасающиеся от индейцев, застыли на экране.

— Пойдем поедим. — Я обняла Транкова за талию и запечатлела поцелуй на его щеке.

Мне казалось, он хотел от меня именно такого поведения. Сюрьянен пробормотал что-то вроде «еще увидимся», и фильм запустили дальше, пока мы даже не успели выйти.

Ханна поставила на стол салат, хлеб и бокалы. Аромат сыра усилился, к нему примешался запах белого вина. Я едва не захлебнулась слюной, пока Транков, подставив мне стул, открывал бутылку. Хлеб, скорее всего, был выпечен на месте, в салате виднелись авокадо, шампиньоны и жареные орешки кешью. Я решила считать, что в бутылках с маслом и винным уксусом не было отравы, и положила себе порядочную порцию салата. Ханна выглядела точь-в-точь как экономки из старых черно-белых фильмов, которые я иногда смотрела у Хаккарайненов вместе с Майей. Именно таких людей надо опасаться. Мой сокурсник Эдвардо оказался в затруднительном положении, когда его подопечный, нефтяной миллионер из Майями, допустил ошибку и взял в домработницы милую пожилую даму, которую на самом деле подослала его бывшая жена и которая оказалась шантажисткой худшего пошиба. Эдвардо был так потрясен, что поделился с однокурсниками и получил за это выволочку от Майка Вирту: тайны работодателей не расписывают в электронных письмах.

Вино было прохладное и со вкусом смородины, шампиньоны — словно только что собранные, авокадо нужной мягкости. Утолив первый голод, я непринужденно обратилась к Транкову:

— Надеюсь, тебе больше нравится ужинать со мной, чем с тем мужчиной, с которым ты сидел за одним столиком в «Санс ном» в прошлую пятницу. У нас все было переполнено, поэтому Хелине пришлось посадить вас вместе.

— Какой мужчина? — Транков выглядел смущенным. — А, тот! Он мне вовсе не мешал.

— Хелина сказала, что он был невежлив.

— Не знаю. Мы почти не разговаривали.

Через камеру наблюдения я видела, как они обменялись несколькими словами, но не стала напоминать ему об этом. Транков не захотел рассказать мне о том разговоре, и это уже кое-что значило.

— Наверное, хорошо работать на Сюрьянена? Во всяком случае, у тебя потрясающие перспективы, — продолжила я, когда Ханна принесла горшок с фондю и хлеб, нарезанный кубиками.

— Уско действительно ценит меня и верит в мои способности.

— Чем вы сейчас занимаетесь? — спросила я, накалывая кусочек хлеба на вилку и принимаясь вертеть его в горячем пузырящемся сыре. Однажды я попыталась сделать фондю, и у меня все так подгорело, что пришлось выбросить и кастрюлю.

— Сорри, дорогая. Это тайна. Но это большой и оригинальный проект. Идея двадцать второго века! Я могу дать полную волю своему воображению.

— Но скажи хотя бы, будет ли это в Финляндии?

— Да, это здесь. И не слишком далеко от этого места.

Сколько мне еще заигрывать с ним, чтобы он рассказал побольше? Насколько глупой прикинуться и насколько он сможет в это поверить? В баре «Ателье» он гордо говорил о проектировании застройки и о живописных полотнах прямо на стенах дома.

Фондю быстро меня насытило, уже после нескольких кусочков пришлось сбавить темп. Транков осушил первый бокал белого вина и снова налил себе и мне, хотя я отпила лишь пару глотков. Я подняла свой бокал и улыбнулась, надеясь, что улыбка отразится и в глазах. Для кого я играла эту роль — для себя или Транкова? Меня никогда особо не привлекали красавчики вроде него. Давид уж точно к ним не относился, его внешность была скорее грубоватой, тем не менее он был очень сексуален. Я велела себе прекратить сравнивать Юрия с Давидом. С Транковым я чувствовала себя легко, поскольку он был для меня лишь развлечением и источником информации.

— Почему тебе нравятся рыси?

О Фриде я не рассказывала никому, кроме самых близких людей.

— Просто нравятся. Индейцы верят в тотемных животных. Возможно, мое — рысь.

Транков протянул руку и коснулся моей, которая держала бокал.

— Они чудесные животные. Я видел их пару раз в лесу поблизости от Воркуты.

— Правда? Они редко показываются людям.

— У меня привычка гулять зимой по вечерам и смотреть на звезды. Я забирался на лыжах глубоко в лес и сидел тихо так долго, что едва не коченел. Зато так можно увидеть много интересного. Даже ангелов, если очень замерзнешь! И однажды я видел рысь, всю целиком, от ушей до хвоста. Она даже обнюхала меня. А еще одна долго стояла на ближайшей скале, высматривая следы добычи. Ее я нарисовал на картине вместе с тобой.

Я уже почти собралась рассказать ему историю Фриды, но тут пришла Ханна — проверить, не подгорело ли фондю. После этого Транков начал спрашивать, как я выучилась на охранника, и я рассказала об Академии частной охраны в Куинсе, не выдавая, конечно, священных тайн Майка Вирту.

— Я никогда не был в Нью-Йорке. Ты больше не ездишь туда? — спросил Транков.

Однако я не успела ответить: из гостиной послышались шаги, и в столовой объявился Уско Сюрьянен, разминающий плечи.

— А, здесь еще едят. Я могу выпить с вами вина за компанию. Юлия не хочет фондю, бережет фигуру. — Сюрьянен нашел себе бокал и уселся рядом со мной.

Транков покраснел: не знаю, от досады или удовольствия.

Сюрьянен завел разговор о погоде: дескать, выдастся ли зима снова снежная и суровая, или он сможет кататься на яхте круглый год. Мне хотелось спросить о его новой яхте, двойнике «I believe», но я не решилась. В какой-то мере я оказалась во власти Транкова: если бы он рассказал о моей дружбе с тем, кто взорвал яхту, я бы мгновенно вылетела из этого дома. Но Транков, наверное, наслаждался тем, что обладает тайной.

— Ваша яхта по-прежнему на воде? Где она стоит?

— Сейчас в Хельсинки. Приведу ее сюда, когда будет время, или поручу Юрию. А ты любишь парусный спорт?

— Могу грести, если придется. Но больше люблю ходить пешком. — Я глотнула вина и подумала, стоит ли рискнуть. — Здесь рядом с Хельсинки на удивление хорошие места для прогулок, и грибы есть. Возле Нууксио и Порккаланниеми полно народу, зато в Коппарняси еще можно побродить в уединении.

При упоминании Коппарняси Сюрьянен нахмурился, но этого было мало, чтобы делать выводы.

— Я когда-то снимала домик возле Коппарняси и часто ходила в лес. Знаю множество грибных мест, — продолжала я болтать. — Вы видели эти места? Сорок лет назад там собирались построить атомную электростанцию, но рядом с Хельсинки это слишком опасно.

Транков побледнел и выглядел смущенным, зато Сюрьянен дружески улыбался.

— А, Коппарняси… Я бывал там пару раз. Чудесное место. А ты, стало быть, хорошо его знаешь. Юрий, что, если нам взять как-нибудь Хилью с собой, когда поедем смотреть? Нам пригодится проводник, знающий грибные места. Это ведь немалый плюс.

— Плюс к чему? — спросила я невинно. — Вы собираетесь основать турфирму с путешествиями на природу?

— Посмотрим. — Улыбка Сюрьянена стала еще шире. — Катящийся камень мхом не зарастет. Нужны смелые идеи, такие, чтобы всем остальным они казались неосуществимыми, — только так можно что-то изменить в этом мире. С правильным подходом можно добиться чего угодно. Правда, Юрий? Как ты думаешь, эта барышня достаточно знает местность, чтобы быть нам полезной?

Транков смутился еще сильнее и повернул беседу на свою картину, пригласил Сюрьянена в студию на нее посмотреть — видимо, не желая, чтобы мы продолжали разговор о Коппарняси. Мы покончили с едой, и бизнесмен пошел с нами в студию.

— Ты делал наброски, о которых мы говорили? — спросил он Транкова, когда тот открыл дверь.

— Конечно. Посмотрим когда-нибудь в другой раз. Не хочу утомлять Хилью нашими делами, — быстро ответил Транков и включил в комнате полное освещение.

При ярком свете картина утратила свой мистический дух и поблекла, однако Сюрьянен выглядел довольным.

— Все же это блестящая идея — живопись на стенах, сделанная на заказ, по индивидуальному проекту. Можно будет обсуждать это с клиентами уже на стадии строительства. Пожалуй, эта картина сгодится для примера наших предложений?

— В качестве примера чего? — вмешалась я, но Транков перебил:

— Эта картина принадлежит Хилье, я ей уже пообещал. Для тебя я нарисую что-нибудь другое.

Я не видела выражения глаз Сюрьянена. Он с хозяйским видом прошелся по студии, поднимая покрывала и разглядывая тюбики с краской. Транков тоже решил продемонстрировать свои права и приобнял меня сзади. Он казался скованным. Не многовато ли я выпила, смогу ли еще сесть за руль? Мысль провести ночь в студии с Транковым перестала мне нравиться.

— Значит, русские любят живопись вроде этого? — Сюрьянен поднял холст, на котором был изображен мужчина в меховой шапке, едущий на телеге.

— У всех разные вкусы. Но я владею всеми стилевыми направлениями, могу даже икону написать. Ее только нужно будет потом освятить в церкви.

Архитектор и живописец-многостаночник — не так плохо для двадцатишестилетнего парня! Особенно если учесть, что часть жизни Транков потратил на работу у своего отца, Паскевича. Я погладила его руку и захотела, чтобы Сюрьянен исчез. Снаружи дул ветер, окна на крыше бросали вниз отражение танцующих гирлянд.

— Хилья не только прислуга в ресторане и модель, — внезапно сказал Транков. — Она закончила учебное заведение в Нью-Йорке и имеет специальность охранника. Ты же говорил, что не хочешь, чтобы Юлия одна появлялась в общественных местах. В лице Хильи она получила бы хорошую телохранительницу.

Я резко высвободилась из его объятий и даже заехала ему локтем в живот, из-за чего он охнул от боли.

— Это было слишком давно. Сейчас я всего лишь работница ресторана.

— Да, ты не простая женщина. — Сюрьянен явно заинтересовался. — Я и правда думал, что нужно как-то обеспечить безопасность Юлии. У нее остались в Петербурге какие-то проблемы, а оттуда до Финляндии недалеко. Может, стоит поговорить об этом? Ты можешь получить у нас неплохую работу с достойной зарплатой. Не обсудить ли нам трудовой договор?

20

Я не успела ответить, как у Сюрьянена зазвонил мобильник: заиграла композиция «We Are the Champions» группы «Куин».

— Хорошо. Иду, — по-английски произнес Сюрьянен, потом выключил телефон и выругался по-фински. — Юлия чертовски ревнива, но, возможно, вы поладите, когда познакомитесь. Мне нужно идти. Может, еще сходим вместе в поход, где-нибудь возле Коппарняси. Поплывем на новой яхте.

«I believe»-2 была на три фута длиннее, чем та, которую погубил Давид. Как подобное судно причалит в Коппарняси? Наверное, для передвижения по мелководью при ней есть маленькая моторная лодка.

— Я свяжусь с тобой, Хилья, — пообещал Сюрьянен и удалился.

— Какого черта ты пустился болтать о моей прежней профессии? — прошипела я Транкову, едва за хозяином закрылась дверь. — Те времена давно прошли!

— Неужели прошли? Не верю, что тебе нравится быть девочкой на побегушках. Подумай, как приятно нам было бы работать вместе! И не только работать…

Транков попытался снова схватить меня в объятия, но я оттолкнула его и пошла в туалет. Посчитав выпитые бокалы вина, пришла к выводу, что в таком состоянии садиться за руль не стоит: до дна я выпила только в конце ужина, но на протяжении его Транков подливал мне не раз. Значит, придется расхлебывать кашу, которую сама заварила. Посмотрела на свое изображение в зеркале туалета, будто собиралась сама с собой «жарить плотву».[30] Когда мы играли с дядей Яри, он всегда давал мне победить. Из документов о расследовании дядиной смерти в моей памяти задержалась одна деталь: в той сети, в которой нашли его тело, также застряли две мертвые плотвички.

Транков включил музыку. Я не узнала грустного вальса без слов, но звучало очень по-русски. Юрий снова приглушил свет в комнате и сидел на диване, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Я уселась рядом и положила голову ему на плечо. Мы оба молчали; первый вальс сменился другим, потом баян заиграл печальную мелодию, и Транков принялся тихонько напевать мне на ухо.

— Тебе грустно? — спросил он, когда баян уступил место виолончели.

— Почему мне должно быть грустно?

— Из-за Сталя.

— Не говори все время о Стале! Давай уже забудем его! — прикрикнула я и закрыла рот Юрия своим.

На открытии «Санс ном» он источал жажду мести — вероятно, из-за своего провала в Бромарве. Надеялся, что соблазнит меня и будет потом до бесконечности поворачивать нож в ране, оставленной Давидом.

Поцелуй кончился тем, что Юрий вытянулся на диване и положил голову мне на колени. Я ждала его следующего хода, но долгое время ничего не происходило. Тогда я закрыла глаза и изгнала из мыслей все, кроме музыки. Минорные мотивы навевали покой, голова Юрия согревала мне бедра; сидеть с ним вместе в тишине казалось чем-то намного более интимным, чем возня во время занятий любовью.

— Ты когда-нибудь бывала в тюрьме? — совершенно неожиданно спросил он. Потом повернулся на спину и погладил мою щеку.

— Нет. Что мне там делать?

— Говорят, здесь, в Финляндии, тюрьма — сплошной отдых. Телевизоры в камерах и все такое. Я боялся, что меня арестуют из-за похищения, поэтому мы с о… с Паскевичем так быстро уехали. А потом сообразили, что могли бы сами выдвинуть обвинение против тебя.

— И поэтому с вас сняли запрет на въезд? Вы связались с юристами?

— Я не связывался. Валентин только позвонил однажды: из милиции сообщили, что мы снова можем без проблем ездить в Финляндию.

Это правда, что мое вторжение на виллу в Бромарве было незаконным и могло послужить поводом к обвинению, хотя моей целью было только освободить Хелену Лехмусвуо. Однако это все дело прошлое. По данным Лайтио, Паскевич больше в Финляндию не приезжал, а вилла в Бромарве была выставлена на продажу.

— А ты сам попадал в тюрьму?

— Только однажды, по недоразумению. И я извлек урок из своих ошибок. — Лицо Транкова стало замкнутым, хотя он сам завел речь о тюрьме. — Я попал на ту демонстрацию совершенно случайно и был настолько наивен, что даже не понимал, насколько это опасно. Потом отведал дубинки, и нас потащили в наручниках в кутузку. — Его затрясло.

— Против чего вы выступали?

— Против Путина. Это произошло во время его первого президентского срока. Нас продержали больше недели. Я получил разрешение сделать один звонок. Валентин отказался помочь, он восхищается Путиным. По его мнению, я получил по заслугам и должен был платить за свою глупость. На одиннадцатый день я освободился, и мне назначили тысячу рублей штрафа. Я даже не пытался занять эти деньги у Валентина. Я продал телефон и быстро нарисовал пару картин, которые тоже продал у станций метро. Если бы я не смог заплатить штраф, то угодил бы в тюрьму.

Голос его звучал озлобленно. Лайтио говорил, что Транков также был в русской исправительной колонии. Насколько я себе представляла эти заведения, они не лучше тюрьмы. Но я не хотела знать всего о Юрии, мне было важно только то, что он никогда не был полностью честен со мной, и мне следовало быть настороже.

— Я больше не хочу жить в России. В тюрьме избивали так, что сломали мне два ребра. А сказали, что я сам споткнулся и упал во время задержания. Сюрьянен помог мне получить вид на жительство, а когда пройдет нужное время, буду просить о финском гражданстве. Наверное, получу его, если для этого достаточно иметь работу.

— Ты еще поддерживаешь связь со своим отцом?

— С Паскевичем? Нет. Этот негодяй никогда не признавал меня, не дал мне своего имени.

Я засмеялась и пояснила оскорбленному Юрию:

— Надо думать, никто не рассказал тебе, что его фамилия значит по-фински?[31]

Я перевела на английский, объяснила, какие фекальные ассоциации это вызывает у финна, и лицо Юрия осветилось улыбкой. Я не могла не нагнуться и не поцеловать его. Пожалуй, мы можем немного утешить друг друга, и, надо думать, он мне даже немного нравится, так как я начала опять раздевать его, подстрекать к шутливой борьбе, притягивать к моим губам. В конце концов мы упали с дивана на пол, и Юрий опять издал тот странный звук, похожий на всхлипывание.

Когда все кончилось, я расслабилась и, наверное, заснула бы, если бы пол не был таким жестким. Юрий разложил диван, отыскал в ящике под ним одеяла, подушки и простыни. Я прижалась спиной к его груди, он обнял меня, прильнув губами к моему затылку. Никаких снов я в эту ночь не видела.

Когда я утром проснулась, Юрий уже встал — стоял голышом рядом с кроватью, нацелив на меня мое собственное оружие.

— Почему у тебя с собой это? Ты мне не доверяешь? — Теперь он смотрел так же враждебно, как и в день открытия «Санс ном».

Я натянула на себя одеяло, хотя против пули это была бы слабая защита.

— Я никому не доверяю.

— И ложишься в постель с человеком, которому не доверяешь?

— Не читай мне мораль. Разве у тебя самого не припрятана пара стволов на всякий случай, здесь или в главном доме? Бизнес-партнеры Сюрьянена вряд ли безгрешны, с такими людьми нельзя расслабляться. Скажешь, не правда?

— Я архитектор и художник, а не его телохранитель! Я больше не ношу с собой оружия и всякой усыпляющей дряни. Теперь я честный человек и хочу, чтобы со мной тоже поступали честно!

Пистолет он и впрямь держал нетвердо. Я не заряжала «глок», поскольку только дурак будет ходить с заряженным стволом в сумочке, и не знала, зарядил ли его Транков.

— Честные люди не роются в чужих сумочках! Выходит, ты не очень-то заслуживаешь доверия.

— Я не рылся. — Транков покраснел. — Хотел положить туда кое-что… Сюрприз, чтобы ты нашла его потом.

— Отдай-ка пистолет.

Я осторожно поднялась. В борьбе одерживает победу не тот, кто сильнее физически, а более сильный духом, как неоднократно напоминал нам Майк Вирту. Транков неосторожно раскрыл мне уязвимую мягкую кожу живота, и в случае надобности я могла бы вцепиться в него ногтями и зубами.

Он смотрел на меня, качая головой, злость в глазах немного ослабела.

— Я тебе доверял, — сказал он тихо. — Хотя вообще тоже никому не доверяю.

Он протянул мне пистолет: тот был не заряжен. Поскольку у меня не было кармана, я положила оружие на постель. Моя сумочка стояла рядом с дверью в туалет, очевидно, Транков хотел унести ее туда, чтобы свободно покопаться внутри. Меня бесила собственная неосмотрительность: я спала сном младенца, в то время как он рылся в моих вещах!

В комнате пахло кофе, в кухонной нише на маленьком столике рядом с плитой ждала пара бутербродов с сыром, баночки с йогуртом и свежий сок. Транков позаботился о том, чтобы я не осталась голодной. Я начала одеваться. После завтрака уеду.

Транков повернулся ко мне спиной и ушел в гардеробную. Я сполоснула свою вчерашнюю кружку, налила в нее кофе и молоко из найденной в холодильнике неоткрытой банки. Выбрала клубничный йогурт, бутерброд с сыром на ржаном хлебе, отодвинула постельные принадлежности, чтобы поесть за диванным столиком не накрошив. Когда Транков после довольно долгого отсутствия вернулся, на нем был темно-фиолетовый вельветовый костюм и галстук в тон, а также рубашка цвета чайной розы. В этом наряде он был вылитый русский князь, сбежавший из какой-то картины девятнадцатого века, и меня потянуло обнять его. Я едва сумела сдержаться. Незачем ему больше думать обо мне. Если понадобится, красивого парня можно найти в любом баре.

Транков выпил только кофе и все время молчал. На вид снаружи было холодно, хотя изморози или пленки льда на лужах я не заметила. Пожалуй, мой фургон заведется без капризов. Окончив завтрак, я пошла умыться и почистить зубы. Когда я возвратилась, Транков стоял перед картиной.

— Я еще не могу отдать ее, она не готова.

— Спешить и ни к чему. Я живу в полностью обставленной квартире, там нет для нее места.

— Ты по-прежнему не хочешь дать мне номер телефона? — Он не смотрел на меня, устремив хмурый взгляд на картину, и дулся, будто маленький мальчик.

— Нет. Да и зачем он тебе? Найдешь меня в «Санс ном», там тоже есть телефон.

Я стала между Транковым и картиной так, что он был вынужден посторониться.

— Юрий, не будь ребенком! В том, что у меня с собой оружие, нет ничего личного. Я ношу его с собой постоянно.

— Даже когда бываешь со Сталем?

— Я же сказала, давай забудем о Стале! Мне пора идти. Спасибо за все!

Я поцеловала его в обе щеки, быстро погладила по волосам и ушла. Ворота открылись перед моей машиной, словно сами собой. У меня было чувство, будто я наконец вырвалась на свободу.

До самого конца ноября Транков не давал о себе знать. Надежда Сюрьянена на долгую навигацию не осуществилась, все время холодало, и снег покрыл землю уже к середине ноября. Я съездила, сама удивляясь этому, в свободный понедельник в Коппарняси. Местами снега было уже достаточно для катания на лыжах, попадались мне и финские санки. Бредя вдоль берега моря, я рассматривала следы: здесь прошла лиса, там — желтогорлая мышь. Много встречалось оленьих следов, и, пройдя по проложенной животными тропке глубже в лес, я увидела поодаль знакомые отпечатки лап: оленя преследовала рысь. Но пройти дальше и посмотреть, поймала ли рысь добычу, мне не удалось: нужны были лыжи или снегоступы.

Я взяла с собой карту, оставленную мне Давидом, и еще раз попыталась прикинуть объекты на местности. Итак, Сюрьянен хочет заполучить Коппарняси, но почему это интересует Давида? Вероятно, Давид знал Сюрьянена со времен проекта в Хиденниеми. Есть ли здесь какая-то связь с новыми влиятельными партнерами Сюрьянена, на которых намекал Транков? Или с военным складом, который явно неуместен посреди зоны отдыха? За оградой с запрещающими табличками может скрываться что угодно. Если в семидесятые годы здесь планировалось построить ядерную станцию, то были сделаны очень точные карты местности. Наверное, со времен ее аренды Советским Союзом там не сохранилось ничего особо опасного; но, как ни мало я знала о свойствах ядерной энергии, я не доверяла полностью ничему, придуманному человеком. Майк Вирту однажды в беседе за кофе сказал, что ядерная энергия была блестящим изобретением до тех пор, пока техника и уран оставались в правильных руках. Выглядело так, будто Майк знает, чьи руки — правильные. Хотела бы и я это знать.

Я вернулась к оленьей тропе; три оленя метнулись мимо меня, обратившись в бегство. Поскользнулась на скале так, что уже думала, будто сломала лодыжку, и наконец дотащилась до «Кестикиевари», к какао и булочке. Морской орел по-прежнему парил над прилавком, раскинув крылья, по радио звучал голос Яри Силланпяя. Я чувствовала себя алкоголиком, который сидит в любимом своем кабаке, но пьет только сок. Это заведение слишком напоминало мне о Давиде, и именно поэтому я должна была пойти туда, чтобы окончательно выжечь этого человека из памяти. Добиться, чтобы он стал мне безразличен. Хотя за один раз это не удастся.

Включив мотор фургона, я вдруг заметила, что взмокла от пота: по радио звучала та же пьеса Баха, которую играл светловолосый альтист на книжной ярмарке в Турку. Пришлось остановить машину у обочины на перекрестке с Хангонтие: я ничего не видела из-за слез, но музыка вливалась в мою душу как лекарство, и на этот раз слезы были очищающими. Чертов Бах. Слушая его мелодии, я начинала сильно подозревать, что какой-то бог действительно существует.

В «Санс ном» пришли вести, что операция на сердце, сделанная Вейкко, прошла хорошо. Йоуни и Моника ходили его навестить, но я так и не преодолела в себе страха перед больницей, хоть и твердила мысленно, что у представителя моей профессии не должно быть таких мест, куда он не осмеливается зайти. Хотя какой я теперь телохранитель! Я всего лишь посудомойка и оператор овощечистки — на этой должности позволительно иметь слабости.

В начале ноября в ресторан вновь заглянули полицейские, и не из обычного патруля, а из уголовной полиции, расследующей смерть бездомного Ристо Антеро Хаапалы. Явившись в четверг за час до открытия ресторана, они провели беседу со всем персоналом.

— Вас ни в чем не подозревают. Нам только нужно выяснить, каким образом Хаапала получил алкоголь, смешанный с жидкостью для мытья ветровых стекол, которая содержит метанол. Знаете ли вы, где он обычно находил выпивку?

— Откуда нам это знать! Поговорите с его приятелем, Вейкко Вуориненом. Они приобретали выпивку вместе.

— Вуоринен говорит, что ничего об этом не знает. Когда он и Хаапала отправились на свой насест ночевать, у них не было ни капли алкоголя. Шесть бутылок пива, которыми они наслаждались вечером, закончились уже к девяти, — рассказывал старший из полицейских, бородатый мужчина, навидавшийся разных смертей.

Моника принесла книгу с расписанием рабочих смен.

— Итак, бедняга умер в ночь между вторым и третьим ноября. Наша кухня закрылась в половине одиннадцатого, и в час ночи никого здесь уже не было. Помнит ли кто-то что-нибудь необычное про этот вечер?

Конечно, никто ничего такого не помнил. Кроме меня: ведь я видела штанины и ботинки в записи камеры наблюдения. О камерах патрульные полицейские даже не спросили. Уголовная полиция оказалась несколько дотошнее, и старший констебль Сутинен, мужчина чуть помоложе, спросил, как расположены камеры наблюдения «Санс ном». Персонал обратил взгляды на меня, предоставляя мне отвечать.

Я признала, что охрана помещения возложена на меня, и рассказала, где расположены камеры наблюдения. При этом пожаловалась, что уже удалила все записи ранее прошлой недели. Полицейские могут, конечно, пойти проверить это. Флешка, на которой я сохранила изображения с ночи смерти Рипы, лежала в квартире на Юрьонкату, в том же запертом шкафчике, что и мое оружие и «наследство» от Давида.

— Вы не помните, было ли на пленках той ночи что-нибудь особенное? — спросил меня Сутинен.

Йоуни посчитал это за разрешение удалиться и исчез, чертыхаясь и призывая других следовать за собой. В зале ресторана остались я и Моника.

— Если бы на них имелся кто-то, кто дал бы Рипе отравленную выпивку, я бы, конечно, отнесла их в полицию. Но он упал в тень за пределами поля зрения камеры, так что момент его смерти в записях не отражен, — ответила я, изображая ужас, хотя моим единственным настоящим чувством в этот момент была ярость.

Пожалуй, и полиция догадается задаться вопросом: а куда делась бутылка с отравленной выпивкой? Смотрел ли Рютконен в полном спокойствии, как Рипа пьет отраву, чтобы потом унести бутылку и оставить алкаша захлебываться собственной рвотой? Штанины и ботинки — этого мало, чтобы обвинить ценного сотрудника полиции. Да и какие причины могли быть у Рютконена убивать Рипу? Конечно, так бы и подумали коллеги Рютконена, поэтому я держала рот на замке и не предлагала полицейским помощи. Бородатый действительно догадался спросить, не находил ли кто-нибудь из нас бутылку, из которой мог пить Ристо Хаапала. Я ответила «нет», и это была чистая правда.

Визит полицейских дал мне еще один повод поговорить с персоналом о смерти Рипы, но никто больше ничего не знал. Вейкко и Рипа были чем-то вроде хлама на заднем дворе, но их исчезновение всех немного опечалило. Йоуни бился об заклад, что, когда начнет светить летнее солнышко, в газетном ящике заведутся новые жильцы. А я думала: каким бы образом намекнуть Рютконену, что мне известна его роль в гибели Рипы? Но лучше пока не спешить: для этой информации может найтись другой покупатель. Для надежности я сделала еще две копии записей и спрятала флешки в разных местах нашей квартиры. Вскоре кузен Моники должен был вернуться, следовало подыскивать новое гнездышко. Если я куплю машину, то смогу переехать обратно в Торбаку, если только моя избушка окажется свободной. Там я буду достаточно близко к Коппарняси, на который претендует Сюрьянен.

На следующий день по пути на работу мне попался на глаза заголовок вечерней газеты. Уско Сюрьянен и красавица Юлия: состоялась помолвка. Я схватила газету с подставки и развернула. На фотографии Сюрьянен сладко улыбался, Юлия кривила губы. Согласно газетной информации, Юлия Герболт, двадцать восемь лет, ранее была замужем, Сюрьянен оставил ради нее прежнюю жену, хотя официально развод еще не вступил в силу. Жена требует половину его имущества — неудивительно, что он живет на арендованной вилле в Лэнгвике. О занятиях Сюрьянена в статье говорилось только то, что он владелец бурно развивающихся строительных фирм и торговых центров, а также приятель всех важных политиков. Пару лет назад подружился с загадочным русским бизнесменом Борисом Васильевым, погибшим при взрыве яхты Сюрьянена.

О Юлии Герболт сообщалось, что она родом из Москвы, работала в России моделью, состояла в браке с нефтяным королем на тридцать лет старше, который погиб в прошлом году от сердечного приступа. Встретились Юлия и Сюрьянен в Петербурге на празднике у общих знакомых. Похоже, будущая госпожа Сюрьянен из тех, у кого чутье на деньги. Состояние, которое она унаследовала от первого мужа, тоже пованивало. Сумею ли я сказать «нет», если Сюрьянен предложит мне место телохранителя своей будущей жены? Это введет меня в круг посвященных, тот самый, в котором когда-то находился Давид.

В пятницу, перед Днем независимости, я уже готова была направиться на трамвайную остановку, чтобы поехать на работу, когда в почтовый ящик упала целая куча писем. Один из конвертов был адресован мне. Уже приходила пара рождественских открыток от однокурсников из-за «лужи»: я сообщила им мой теперешний адрес по закрытому списку нашего курса электронной почтой. На конверте стоял штемпель пересылки, и внутри его находился второй конверт. Я распечатала его и первым делом заметила почтовую открытку — не из серии рождественских. Изображены на ней были две обвившие друг друга рыси. Такие открытки продавались в Испании в Хуэлве. На внешнем конверте стояло мое имя, а на втором, то есть внутреннем, — фамилия тетушки Воутилайнен. Отправителем значился некий А. Лусис. На открытке ничего не было написано, но в конверте имелось также сложенное в два раза письмо.

«С Рождеством, Хилья, любимая. Я знал, что ты сохранишь содержимое запертых ящиков. Ты уже поняла значение кольца? Я заказал его для тебя и с удовольствием надел бы его сам тебе на палец, но мне пришлось убегать. Я верил в то, что ты сумеешь позаботиться о себе, и оказался прав. Заботься об этом и об остальном, что было в ящике.

Я еще не могу рассказать тебе, где нахожусь, не могу подвергать тебя опасности. Возвращусь, когда смогу и если смогу. Я не делал того, в чем меня обвиняют, и хочу, чтобы ты это знала. Дела пошли не по плану, я не мог поступить иначе. Не рассчитываю, что ты ждешь меня, но надеюсь и молюсь об этом. Не важно, если в это время у тебя был кто-то другой».

В письме не было подписи, но каракули Давида я легко узнала, и имя Лусис указывало, конечно, на него.

Я вскипела. Что Сталь, собственно, воображает о себе? Он думает, что может вламываться в мою жизнь, когда ему угодно, а потом пропадать на неопределенное время? Я никакая не Пенелопа, которая сидит и ждет, стойко одолевая искушения. Даже захотелось позвонить Транкову и предложить встретиться. Но вместо этого я отыскала в адресной книге мобильника номер Теппо Лайтио: мне было необходимо выговориться, скорее даже выкричаться. За окном мела метель — в ноябре пришла зима, старушки на улице неловко скользили.

— Смотри-ка, Илвескеро. Чем я обязан такой чести?

— Ты дома или на Йокиниеми? Рютконена нет поблизости?

— Нет, благодарение небу! Я у себя в кабинете, на Урхейлукату.

— И твой телефон точно не прослушивают? Нам необходимо встретиться. Я получила открытку от Сталя и к тому же подозреваю, что Рютконен убил алкоголика, обитавшего на заднем дворе «Санс ном», предложив ему отравленное вино.

Судя по звуку на том конце линии, у Лайтио сигара выпала изо рта. Нетрудно было вообразить скандал, который разразится, когда он услышит, что я встречалась с Рютконеном в качестве Рейски. Но я больше не могла скрывать от Лайтио положение дел. Возможно, я могла бы стать региональным чемпионом по вранью, но в высшей категории было труднее, и представлять Финляндию на международных соревнованиях мне никогда не доверят. А Лайтио мог претендовать в этом деле как минимум на должность судьи в национальном чемпионате.

— Что ты несешь? Кого убил Рютконен и откуда Сталь прислал тебе открытку?

Я даже не сообразила взглянуть на почтовую марку и штемпель. Марка была литовской, на штемпеле значилось «Каунас», что совпадало с рассказом Транкова о ребенке Гинтаре, который был оставлен в приюте и на поиски которого отправился Давид.

— Из Каунаса, двадцать третье ноября. Оно сначала пришло на адрес госпожи Воутилайнен на Унтамонтие. Давид знал, что через нее открытка меня найдет, даже если я там больше не живу. — Мой голос поневоле дрожал. Сейчас я многое бы отдала за сигару или рюмку текилы.

— Давай вали сюда. У меня тоже есть что рассказать о моем лучшем друге Рютконене. Сейчас я поверю во что угодно, даже в то, что он может убить.

— Сейчас не могу, мне нужно на работу! Но постараюсь сбежать пораньше, до закрытия. Часов в десять вечера — идет?

— У старухи опять вечер бриджа. Конечно, у меня может случиться понос, но она потом будет дуться недели две.

В конце концов мы договорились, что я приду на Урхейлукату завтра утром. Попрошу кого-нибудь на работе подменить меня. До выхода из дома я множество раз перечитала послание Давида. Почему он говорил только про один закрытый ящик? Ведь наверняка знал, что ящиков было два и что я разломала оба? Да и кто проверял, целы ли ящики, если полиция сразу не заметила повреждений?

И почему Давид упоминал только кольцо, умолчав про калейдоскоп и флешку? Боялся, что письмо попадет в чужие руки? Сейчас я раскаивалась, что открыла его так беспечно, не изучив как следует конверт. Кто-то мог ведь распечатать его до меня, подержав над паром.

Я фыркнула: да неужели вражеские агенты завербовали даже почтовых служащих в Литве и Финляндии? Правда, когда речь идет о Давиде, и такое никого не удивит. Прошлой весной он ухитрился незаметно пробраться в Финляндию, будто рысь в укрытие, и то, что осенью его искали в «Санс ном», указывало на подозрения его врагов, что он по-прежнему где-то здесь. А та странная, похожая на тень фигура на берегу моря, которую я видела, в первый раз приехав на виллу Сюрьянена! Это не мог быть Давид! Хотя было бы вполне справедливо, если бы он слонялся под окнами в тот момент, когда я занималась любовью с Юрием Транковым, а потом заснула в его объятиях. Так ему и надо!

Вечером я чуть не сломала овощечистку, нечаянно положив туда ложку, и опрокинула томатный суп на постоянного посетителя. Меня саму бесило, насколько мысли о Давиде выбивают меня из колеи; эти голубые глаза стояли передо мной, как наяву.

— Давид Сталь, иди к черту. Ты меня ни капельки не интересуешь, — прошептала я, войдя на пост наблюдения проверить камеру, которая теперь показывала пустую заснеженную площадку позади здания.

Нет, даже областного чемпиона по вранью из меня не выйдет. Я не в силах обмануть и саму себя.

21

Только в трамвае я задумалась, не слишком ли глупо мое поведение. Сталь был объявлен в розыск за убийство Дольфини, я скрыла сведения от уголовной полиции Хельсинки, а Лайтио в ней служил. Вероятно, он обязан передать по команде, что Давид Сталь, объявленный в розыск, две недели назад находился в Каунасе, иначе сам окажется виновен в служебном проступке. Потом сама себе состроила рожу: с какой стати мне оберегать Давида? Он получит по заслугам, если попадется.

Снегоуборочный трактор на Урхейлукату сгребал легкий сухой снег в кучи, площадка футбольного поля с подогревом выглядела нереально зеленой. Прежде чем нажать кнопку звонка рядом с именем Лайтио, я сделала глубокий вдох. Голос Лайтио пробурчал что-то из динамика; когда я поднялась по лестнице, хозяин ждал на пороге квартиры. Мы не встречались полтора месяца, и я вздрогнула, увидев, какая с ним за это время произошла перемена. Кожа стала серой, волосы на макушке заметно поредели, усы поникли. Под глазами набухли огромные мешки, щеки отвисли, как у бульдога. Подбородков стало три штуки. К тому же Лайтио так похудел, что знакомый горчично-коричневый свитер болтался на нем мешком.

— Привет. Присаживайся. Закуришь? Я сварил кофе.

Я отказалась; сам Лайтио, согласно установившемуся ритуалу, отрезал кончик сигары и выпустил дым, после чего отпил кофе. Очевидно, Лайтио использовал зерна самой сильной обжарки, и количество кофеина в кружке зашкаливало.

— Как дела? — спросила я, осторожно отпивая второй глоток.

— Как сажа бела. Меня хотят уволить. Ранняя пенсия и все такое. Вот гадство! Рютконен привлек на свою сторону бо́льшую часть боссов, только самое высшее руководство еще сомневается. Я был полицейским, когда этот тип еще пачкал подгузники! Если ты нарыла на него какой-то компромат, я буду бесплатно снабжать тебя сигарами до конца дней. Но поговорим сначала о Стале. Эта открытка с тобой?

Я вынула конверт из сумки и протянула Лайтио.

— Значит, ты уверена, что это от Сталя?

— Почерк его, и мы вместе покупали эти открытки в Хуэлве. На него также указывает фамилия Лусис, она означает «рысь».

— Итак, он возил с собой эту открытку по всем странам и континентам только ради того, чтобы суметь при случае подать тебе весточку. Как романтично, — кисло сказал Лайтио, выпуская очередное облако дыма.

Об этой стороне дела я раньше не думала и теперь постаралась пригасить разлившееся в груди тепло. Лайтио включил компьютер.

— Не знаю, кто там, в Италии, добился того, что Сталя заподозрили в убийстве Дольфини. Кто-то, у кого изрядные связи в местной полиции.

— Ты же не веришь в его виновность?

— Нет, и Карузо тоже. Кто-то хочет схватить Сталя, потому что он знает лишнее. И это означает, что в Европоле, во всяком случае, один предатель. И вдобавок ведь белорус, очевидно, напал на след Сталя. Согласно нашей информации, часть денег, которые Васильев передал Гезолиану, была фальшивой.

— Ты имеешь в виду, что Сталь стащил их?

— А как ты думаешь, на какие деньги он живет все это время?

Значит, и я сама ела и развлекалась по всей Андалузии и Тоскане на деньги от «грязной» бомбы. От кофе сразу же началась изжога.

— Хотя, пожалуй, лучше, что деньги у Сталя, а не у Гезолиана. Этот надежно укрылся, его никак не достать. Под особой защитой президента и других негодяев. Но что Сталь делает в Литве?

— Ищет своего ребенка.

Не раскрывая источника информации, я передала Лайтио то, что услышала от Транкова. Он внимательно слушал и спросил, сам ли Сталь рассказал мне все это.

— Нет, не он, — пришлось мне признаться. — Говорят, он и сам узнал о том, что у него все же есть ребенок, только в этом году.

— А от кого же ты услышала об этом?

— От Юрия Транкова.

— От Транкова? — Лайтио пролил кофе себе на грудь. — Этого разбойника и пособника Рютконена! Не верь ни слову из того, что он тебе вкручивал. Во всем Саво не наберется столько коварства, сколько в нем одном.

— Пособник Рютконена? — Я почувствовала, что краснею, но постаралась, чтобы голос меня не выдал. — Что ты имеешь в виду? Я думала, они даже не знакомы.

— Дерьмо к дерьму тянется. Ты думаешь, никто не пытался выяснить степень участия Сюрьянена в делах Васильева? С того времени он находится под наблюдением внешнего отделения ЦКП. Сперва я сам этим занимался, потом Рютконен забрал дело себе. А кто может быть полезнее для расследования, чем доверенный человек самого Сюрьянена? Паскевич после провалившегося похищения Лехмусвуо так подпалил себе крылья — или другую часть тела, — что больше не суется в Финляндию, хотя запрет на въезд отменен. Вот его внебрачный сын — другого поля ягода. Кто, по-твоему, стоит за этой отменой запрета? Конечно, Рютконен.

Не только кофе было повинно в том, что мой пульс забился чаще. Вновь перед моими глазами возникли Рютконен и Транков, сидящие за одним столиком. Это была вовсе не случайность, и хотя их беседу, вероятно, мог бы слышать кто угодно, в нее наверняка были включены зашифрованные сообщения.

— И где ты удосужилась вести светскую беседу с Транковым? Я ведь приказал тебе держаться от него подальше.

— На арендованной Сюрьяненом вилле в Лэнгвике. Я служила Транкову моделью для картины.

Лайтио тяжело вздохнул, тщетно пытаясь стереть сохнущие пятна кофе со своей кофты. В это время его телефон зазвонил.

— Что там? — ответил он, взглянув на экран. — Я занят!

Я не слышала, что сказали на другом конце, но на губах Лайтио показалась едва заметная улыбка.

— Да, хорошо. У меня срочная работа. Завтракайте вдвоем с Ирмели, я что-нибудь себе соображу. И не забудь покормить Кокки. Целую, мой зайчик.

Последние слова он произнес несколько смущенно, но мне было неинтересно, как Лайтио называет свою жену. Однако я хотела вывести его из задумчивости, поэтому нагло улыбнулась и мимикой изобразила поцелуй. Но это мне не помогло: Лайтио непременно хотел выяснить, каким ветром меня занесло в модели Транкова и не полная ли я идиотка. Я созналась, что позировала дважды, пока картина не была закончена, но, разумеется, не стала рассказывать обо всем, что происходило в студии. А потом поспешила перевести разговор на другое.

— Но между Сюрьяненом и Сталем должна быть какая-то связь! Иначе почему флешка с документами по Коппарняси оказалась в ящике Давида в Монтемасси?

— И почему он оставил ее, чтобы ты могла найти? Из записки в калейдоскопе и из этого письма становится ясно: он знал, что ты обыщешь квартиру, прежде чем уехать. И ты оправдала его ожидания. Сталь действительно обвел тебя вокруг пальца, — фыркнул Лайтио, и мне захотелось его ударить. — Если в тех документах содержится нечто секретное, Сталь подставил тебя под удар, когда всучил их тебе. Он думал только о себе!

Я не посмела сказать Лайтио, что эти предположения в какой-то мере мне льстят: Давид верил, что я сумею позаботиться как о себе, так и о важной для него информации. Вместо этого я опять сменила тему.

— Рютконен меня буквально преследует. Приходил недавно в «Санс ном» и угрожал. Сказал, подозревает, что я прячу Сталя в Финляндии, и угрожал забрать меня в кутузку. Следит за рестораном и за нашей квартирой, и днем и ночью. Посмотри! Разве это не Рютконен!

Я достала флешку и вставила в компьютер.

— Посмотри-ка! — Я вывела на экран фотографии с той ночи, в которую Рипа видел предполагаемого взломщика, а потом с той, когда бедняга алкаш нашел свой бесславный конец. — Тебе не кажется, что это один и тот же человек! Я уверена, что это Рютконен.

— Конечно, я-то узнаю эти ботинки и походку. — Лайтио сначала кивнул, потом покачал головой. — Но даже второкурсник-юрист убедит судью, что эта запись не может служить доказательством, а к тому же ты скрыла ее от полиции. И зачем Рютконену убивать вашего бродягу?

Вейкко и Рипа считали газетный ящик на заднем дворе «Санс ном» своим домом, и их удивляло, чего здесь надо Рютконену. А он боялся, что Рипа узнает его и расскажет мне, хотя ничего незаконного Рютконен, собственно, не делал. Он всего лишь искал Давида. И тот взлом перед открытием ресторана! Вейкко сказал, что видел человека, похожего на культуриста, а Рютконен как раз увлекается бодибилдингом. Однако в описании Вейкко взломщик был повыше ростом. Мог ли это быть сообщник Рютконена? Обычно подобного рода преступления бывают серийными и виновных скоро ловят, но это происшествие продолжения не имело.

— Почему Рютконен так прицепился к Давиду? Он ведь был его доверенным человеком и значился в его телефоне под кличкой Касси.

— Об этом я и хотел рассказать тебе. — Лайтио снова вздохнул. — Я выяснил, что Рютконен пришел к нам из Европола, из отдела разведки, где работал и Сталь. Они, стало быть, коллеги.

— И поэтому Рютконен, иначе говоря, Касси, — доверенное лицо Давида?

— Не забегай вперед. Для Рютконена вернуться в Финляндию и в ЦКП было изрядным понижением в должности. Он метил на место Сталя, но Европол отстранил его от операции с Гезолианом, поскольку у него нет официального полицейского образования, и это посчитали помехой. Так что у Рютконена зуб на Сталя. Он, наверное, с удовольствием посмотрел бы, как Давид гниет в тюрьме по обвинению в убийстве. Хотя Сталь не нуждается в помощи Рютконена, чтобы разрушить свою жизнь, — он своими силами справился с этим, когда начал собственную игру.

— И ты думаешь, Рютконен и есть тот предатель?

— На самом деле Касси — это не он. Изначально под этим именем скрывался эстонский полицейский, Яан Ранд.

— Яан Ранд? Но он же брат Джанни, монах в монастыре Сан-Антимо! Я встречала его там. Он сказал, что они с Давидом в Тарту были одноклассниками.

— Это правда, но Ранд также был полицейским и коллегой Сталя по Европолу. Но потом случилась та история; нехорошо вышло, но уходить в монастырь из-за этого все же было не обязательно.

— Что за история?

— У всех есть слабости. — Казалось, Лайтио заволновался. — У Ранда это очень молодые женщины.

— Молодые? Насколько?

— Слишком молодые. Точно не знаю. Наверное, лет двенадцати-тринадцати. — Лайтио зажег сигару. — И правда мерзкая история.

— Я слышала и похуже.

Пару раз выпустив дым, Лайтио все же поведал, что Ранд не только прикрывал эстонско-русскую мафию в сфере детской проституции, но и сам пользовался ее услугами. Когда негодяев накрыли, Ранд помог своим коллегам схватить главарей, и это посчитали смягчающим обстоятельством. Он отделался условным сроком, но, конечно, был вынужден уволиться из полиции.

— Ранд потом полностью раскаялся, принял католичество и стал монахом в Италии. Сталь, однако, хотел поддерживать контакт через друга юности, никому иному он не доверял. По какой-то причине его требование удовлетворили, во всяком случае вначале.

Я вспомнила светлые вьющиеся волосы и аскетично худое тело брата Джанни. На белой рясе ни пятнышка, как на платье невесты. Давид приказал мне разыскать его. Я была взрослой женщиной, так что вряд ли брат Джанни мог испытать ко мне сексуальный интерес. Я представила, как он прячется в тени монастырской церкви и подглядывает за маленькими девочками, преклоняющими колена. Помнится, Ева Сталь сказала мне по телефону: с Яаном Рандом поступили несправедливо. Она верила в его невиновность? Сообщил ли Давид матери нечто такое, чего не знал Лайтио, или, наоборот, постарался скрыть от нее ужасную правду, согласно которой его друг детства был педофилом и пособником сутенеров?

— Рютконен, пожалуй, внушил начальникам, что Ранду нельзя доверять, поскольку на него можно влиять при помощи Лолит. И тогда контактом Сталя стал сам Рютконен.

— Значит, Рютконен думает, что знает о Стале все?

— Наверное.

— Но это не так. Он не знает, например, того, что у Сталя никогда не было документов на имя Бенгта Няккялаярви: он принял эту информацию на веру и даже внес в материалы ЦКП. Извини, Теппо, ты оставил однажды твой логин и пароль на виду, когда пошел домой посмотреть, что натворила Кокки. Я не могла сопротивляться искушению.

Вместо ожидаемой мной моральной порки Лайтио отреагировал громким хохотом. Наконец-то его лицо немного зарумянилось, усы приподнялись.

— Ой, Хилья, дорогая! Да неужели ты меня считаешь таким дураком! Я в тебе и не сомневался: ты бросаешься на добычу сразу, как только ее увидишь.

— Значит, ты нарочно оставил мне логин и пароль?

— Ну ясное дело! — хмыкнул он. — Я знаю тебя не хуже, чем Сталь. Правда, если что, я буду все отрицать.

— Кому я это расскажу? Рютконену? Я не думала добавлять его в мой список для рассылки рождественских открыток.

— Кто скормил Рютконену этого Бенгта Няккялаярви? Ты? Вот ведь нелепое имя.

— Саамское. Я рассчитывала, что полицейским из Европола будет нелегко это выговорить. Вернее, не я так подумала, а Рейска.

И вот тут я получила давно ожидаемую головомойку — когда рассказала Лайтио о встрече Рейски и Рютконена. Наверное, даже за интим с Транковым он не мог бы ругать меня сильнее: по запасу бранных слов Лайтио легко оставил бы за флагом даже знаменитого капитана Хэддока.[32] Я безропотно выслушала его крики: сама знала, что была дурой.

— И как я надеялся, что ты больше не любишь Сталя! Тебе эти отношения не сулят иных перспектив, кроме как писать длинные письма в тюрьму или носить цветы на могилу, если труп Сталя когда-нибудь найдут. Но от какого дьявола Рютконен мог узнать, что люди Гезолиана на хвосте у Сталя?

— А вдруг он сам это и придумал? — с воодушевлением сказала я, но эта ложь не принесла бы мне приза даже в чемпионате по самообману среди учащихся начальной школы.

Мы долго смотрели друг на друга. Лайтио докуривал сигару, а я суммировала в мыслях все то, что мне было известно. Вероломство Транкова больше не возмущало: ведь я же все время знала, что он захочет отомстить. Однако он выбрал способ, какого я не ожидала.

— Да сам Рютконен и сливает информацию белорусам. Очевидно, получил взятки от Гезолиана. Никакого другого ответа я не придумаю, — вздохнул в конце концов Лайтио.

— Но как ты это докажешь?

Я встала, взяла свою кружку с кофе и пошла в туалет. Он был выкрашен в разные оттенки серого и светло-красного, унитаз и раковина были пурпурными, туалетная бумага, усеянная красными бутонами роз, гармонировала со всем прочим. Я вылила кофе в унитаз, выпила воды из-под крана и наполнила кружку. Лайтио начал опять стучать по клавиатуре, вид у него был озадаченный. Нет, гори все в аду, я не дам Рютконену одолеть нас!

— Мне терять больше нечего, — заявил Лайтио. — Чтобы подложить свинью Рютконену, я готов даже заработать обвинение в служебном проступке.

— Что ты имеешь в виду?

— Нужно вынудить его признаться, что он сливает информацию команде Гезолиана. Но один я не справлюсь. Мне нужна ты, или, скорее, этот проклятый Рейска. Никогда не думал, что скажу это: хочу, чтобы ты снова оделась мужчиной и договорилась с Рютконеном о встрече.

Несколько недель мы шлифовали наш план. Я обычным образом ходила на работу, Лайтио дважды заглядывал в наш ресторан — поесть и заодно доработать интригу. Транкова не было видно. Я позвонила ему один раз, чтобы узнать, как дела с картиной. Теперь, когда я все знала насчет Рютконена, очень хотелось высказать Транкову, что я о нем думаю.

Мы с Лайтио пришли к выводу, что во время своего визита в «Санс ном» Рютконен еще не знал о местонахождении Давида и на самом деле верил, что я его укрываю. Конечно, мы не знали, как много Рютконену может порассказать Транков, но решили представить дело так, будто Хилья тут не является важной персоной — другое дело Рейска! Если Рютконен поверил в Бенгта Няккялаярви, можно ему скормить и другие басни. Вероятно, он считал Рейску полноправным представителем итальянской мафии.

Не сразу мы выбрали подходящее место встречи. Оно должно быть достаточно уединенным, но при этом освещенным — передвигаться с карманным фонариком не лучшая идея. В конце концов предпочли танцевальную площадку гостиницы в Коппарняси в понедельник перед Рождеством. Я позвонила хозяйке и спросила, можно ли заказать столик, но ресторан оказался закрыт. Пыталась узнать, много ли в гостиничном домике клиентов, но мне ответили только, что свободные места есть. Приходилось идти на риск, что у нашей встречи будут свидетели.

— Тебе придется пробираться по снегу. Не годится, чтобы к танцплощадке вели две дорожки следов, — сказала я Лайтио.

— Знаешь, я прошел армию и полицейскую школу. Думаешь, меня испугают несколько шагов по снегу?

«Твое сердце может этого не выдержать», — с сомнением думала я. Лицо Лайтио оставалось таким же серым, несмотря на все воодушевление от нашего плана.

За два дня до намеченной встречи я позвонила с общественного телефона главпочтамта на рабочий номер Рютконена.

— Привет, Касси. Интересует информация о местонахождении Давида Сталя? — спросила я голосом Рейски.

— Кто говорит?

— Твой старый друг из Оури.

— С чего это ты решил со мной поделиться?

— Скажем так, я недоволен своим теперешним работодателем. Я готов сотрудничать, если кто-то заплатит больше.

— У меня нет денег!

— Мы можем обсудить этот вопрос. Разве за голову Сталя твои начальники не заплатят золотом, сколько она весит? Или, например, за изотоп стронций-девяносто.

— Откуда мне знать, что ты не обманываешь?

— Ниоткуда. Это, знаешь ли, вопрос доверия. Еще я хочу Сталя унизить. Он когда-то в Таллине увел у меня женщину.

Рютконен думал так напряженно, что, казалось, и по телефону слышен скрип мозгов.

— О’кей, можем встретиться. Но я не буду платить за твои сведения. Где и когда?

— На танцплощадке гостиницы в Коппарняси, в понедельник в десять вечера. Иными словами, в двадцать два ноль-ноль.

— Что это за место?

— Ты полицейский. Выясни. — И Рейска выключил телефон.

Лайтио пришел на место встречи на пару часов раньше условленного. У него было время выбрать позицию и тщательно спрятать машину. Метель помогла, запорошив регистрационный номер. Я позаимствовала машину у Йоуни, поскольку наш фургон слишком бросался в глаза и навел бы на мой след. Можно было просто взять машину напрокат, но я не осмелилась делать это в облике Рейски. В конце концов Йоуни согласился одолжить свою в обмен на обещание, что я буду преданно нести вахту у овощечистки и перестану с ним ругаться.

В субботу вечером Моника была дома, что мешало мне перевоплотиться в Рейску прямо там. Решено было сделать это в рабочем кабинете Лайтио. А жене он скажет, что я программист, который помогает ему с компьютером.

Все шло по плану. Я надела ту же одежду, что и в прошлый раз, только кепку сменила на старую меховую шапку дяди Яри, которую привезла в Хельсинки прошлой морозной зимой. Она была из овчины, с наушниками, которые можно было стянуть под подбородком. Козырек очень кстати затенял лицо. Я решила, что Рейска начнет страдать близорукостью, и добавила самые ужасные очки, которые сумела откопать на барахолке, но с обычными стеклами. Усы я привела в неопрятный вид и довершила образ фальшивой перхотью, из которой никакими силами не извлечь образцов ДНК.

Конечно, по пути в Коппарняси я очень нервничала. У меня был с собой «глок», но из-под толстой фуфайки его так сразу не вытащишь. У Лайтио тоже имелось служебное оружие, но я горячо надеялась, что использовать его нам не придется. Оба мы также снарядились звукозаписывающей аппаратурой, а Лайтио в придачу — видеокамерой.

После перекрестка Сиунтио уличные фонари закончились. Порывистый ветер забрасывал машину снегом, и я даже не знала, пользоваться дальним или ближним светом. К счастью, машина Йоуни была обута в порядочные зимние шины. В зимней темноте местность выглядела иначе, во дворах сияла рождественская иллюминация, снег весело поблескивал. Я себя чувствовала по-дурацки, а Лайтио, наверное, воображал себя злым Гринчем, который похитит у Рютконена Рождество, пока еще тот не успел открыть свои подарки.

Я оставила машину в маленьком «кармане» с северной стороны гостиницы и пешком направилась обратно, старательно запутывая следы. Желтая стена бара в танцевальном зале сияла огнями, но белые гирлянды искусственных роз вызывали в памяти похороны. Мой мобильник был переведен в беззвучный режим, и я отправила Лайтио сообщение, что прибыла на место. Он, насколько я знала, расположился в темноте между оградой танцплощадки и лесом. Но, еще не дождавшись ответа, я услышала шум машины.

Рютконену не нужно было скрывать свой регистрационный знак, поэтому он подъехал прямо к площадке. Темно-синий фермерский «фольксваген» говорил о не слишком больших доходах. Я отступила к желтой стене, так что мое лицо осталось в тени, и нажала на кнопку магнитофона в кармане.

— Здравствуй, Касси. Подготовился к Рождеству? Готов принять маленький подарок?

Рейска был расслаблен и уверен в себе, а вот я вовсе нет. Сердце колотилось так, что я боялась, это будет заметно под всей одеждой, и низкий голос давался мне с таким трудом, что я едва не пустила петуха.

— Не мели вздор. Что, собственно, ты хочешь рассказать?

Рютконен явился без головного убора. Темная шерстяная куртка и шарф того же оттенка хорошо подходили для зимнего вечера, снег скрипел под его ботинками: мороз усиливался.

— Финская подруга Сталя получила от него рождественскую открытку со штемпелем от конца ноября из Литвы, из Каунаса. Очевидно, он там ищет своего ребенка.

— Это я уже знаю. — Рютконен поджал губы. — Для этого ты вытащил меня в такую глушь? Заплатишь за потраченный бензин!

— Не суетись. — Рейска засмеялся. — Сталь пользуется в этой поездке именем Бенгта Няккялаярви, гражданина Швеции. Согласно моим сведениям, он по-прежнему в Литве. Неужели не стоит поискать его там?

— Кто твой источник?

— Настоящий Касси. Брат Джанни, он же Яан Ранд.

— Он предал Сталя?

— Монаху приходится заботиться о себе, особенно если у него слабость к девочкам. Мы же знаем: стоит однажды распробовать несовершеннолетних, от этого потом не излечишься, сколько ни давай обетов воздержания. Ранду нужны защитники, и он не может позволить себе роскошь быть верным даже самым давним друзьям.

Возможно, Рейска немного преувеличивал: у нас не было оснований думать, что брат Джанни все еще предается старым грешкам. Однако мужчина с жизненным опытом Рейски не верил, что извращенные склонности лечатся даже обращением к Богу.

— Выходит, ты знаешь, почему Ранд был вынужден уйти из Европола.

— И многое другое тоже знаю.

Рютконен приблизился на пару шагов. На лбу у него пульсировала жилка, уши покраснели. Под ветром он щурился, и на мгновение показалось даже, будто этот человек умеет шевелить ушами.

— На кого ты, в сущности, работаешь?

— Не важно. На серьезных людей. У нас есть доказательства того, что Сталь убил Дольфини.

— В смысле, сфабрикованные? — резко спросил Рютконен. — Мы ведь понимаем друг друга?

Бинго. Вот мы наконец и вышли туда, куда я пыталась его заманить. Он почти попался. Лайтио, наверное, ухмыляется в усы.

— У нас есть фотографии, на которых он топит тело Дольфини в том болоте. Сделанные так хорошо, что даже лучшие эксперты не смогут уверенно определить подделку. Сколько дашь за них?

— Сначала надо посмотреть.

Я вынула из кармана конверт. Сейчас Лайтио должен выйти и придать нашей драме новый оборот. Рютконен встал передо мной, пристально посмотрел в глаза, словно различил Хилью под маской Рейски. Мы оба пытались не моргать.

— Вот.

Я протянула конверт, Рютконен не шевельнулся. Он должен был сам сделать шаг навстречу своему подарку, но он остался стоять так далеко, что едва мог дотянуться до конверта. Несмотря на холод, его лоб блестел от пота.

Мы с Лайтио долго обдумывали, стоит ли рисковать. Снимки были такого низкого качества, что в суде их забраковали бы через секунду, да и Рютконен все бы понял с первого взгляда. Но это было единственным средством заставить его раскрыть, на чьей он стороне. При изготовлении фотографий мне пришлось прибегнуть к помощи Петера: он знал, как их монтировать и обрабатывать, но при этом проявлял лишнее любопытство. Я внушала ему, что это нужно для мести за смерть Рипы, но едва ли он поверил. Однако я взяла с него клятву не рассказывать Монике.

Вопреки собственному утверждению, что нужно посмотреть фотографии, Рютконен не открыл конверт, а сразу сунул в карман. В голове раздался сигнал тревоги, но было слишком поздно: внезапно я обнаружила, что смотрю в дуло револьвера. Рютконен целился мне прямо в голову.

— Кем бы ты ни был, ты знаешь о моих делах слишком много. От этого могут быть досадные последствия.

Рейску тоже бросило в пот, и меня утешало лишь то, что я здесь не одна и весь наш разговор записывается. Возможно, случай с Рипой внушил Рютконену убеждение, что убивать легко.

— Ты жалкий дилетант, если отдал фотографии просто так. Ничего другого ты не заслужил.

Рютконен поднял ствол к моему виску. От смерти с ее косой меня отделяла пара десятков сантиметров.

— Черт, Рютконен, не стреляй! — заорал Лайтио, выбираясь из леса.

Его брюки были в снегу, ботинки скользили. Оружие Рютконена обратилось на него. В одно мгновение Лайтио оказался между мной и смертью. Он тяжело дышал и не вынул собственного пистолета.

— Какого черта ты здесь? Тебе-то чего надо? — Рютконен побагровел, пистолет дрожал в его руке.

— Признайся, что ты человек Гезолиана и сам убил Ристо Хаапалу, — за нас обоих ответил Лайтио. Уверенность в его голосе казалась напускной.

— Кто такой Ристо Хаапала?

— Бездомный алкоголик, которого ты напоил вином с отравой!

Я больше не могла говорить голосом Рейски, и Рютконен вздрогнул, услышав мой крик. Я опустила лицо, надеясь, что козырек меховой шапки спрячет меня от взгляда Рютконена. Достаточно ли Лайтио его отвлек, чтобы я могла незаметно вытащить оружие? Вот только руки мои, похожие на две хрупкие ледышки, не внушали доверия.

— Вы несете полную чушь. У меня есть дела поважнее, чем гоняться за бездомными алкоголиками.

— Ристо лишь подвернулся тебе под руку, пока ты искал Давида. Сначала ты велел взломщикам обшарить «Санс ном», потом сторожил это место сам.

— А ну руки из кармана! — рявкнул Рютконен, заметив мою попытку вынуть пистолет. — Юрий, сюда! — закричал он в сторону лесу. — И я не так глуп, чтобы прийти сюда в одиночестве, и вы едва ли явились без оружия. Юрий, обыщи их!

Из-за угла гостиницы вышел Юрий Транков. Его губы дрожали, домашняя обувь скользила на снегу.

— Смотри-ка, ублюдок Паскевича! — по-английски закричал Лайтио. — Я был прав, дерьмо тянется к дерьму!

Судя по виду Транкова, он бы охотно врезал Лайтио, но вместо этого последовал приказу босса и грубо обыскал его. Служебное оружие нашлось в кармане куртки, и Транков передал его Рютконену.

Настала моя очередь. Как меня могли когда-то волновать прикосновения этих рук? Транков знал, что иногда я выступаю в облике мужчины по имени Рейска. Догадался ли он, что за усами и очками скрывалась я? И если догадался, имело ли это для него какое-нибудь значение? Вот он отыскал «глок», но даже не взглянул мне в лицо: узнал ли он тот самый пистолет, который держал в руках у себя в студии? Лицо Транкова было застывшим, будто маска, но я не сомневалась: он должен был узнать меня, хотя бы по запаху. С моим пистолетом в руках он сделал пару шагов назад, вынул патроны и положил оружие к себе в нагрудный карман.

— Ты точно знаешь, что больше ничего нет? — на неуверенном английском спросил Рютконен.

Транков кивнул, но вид у него был далеко не самый бодрый.

Рютконен покачал в руках два полицейских служебных револьвера, потом выбрал принадлежавший Лайтио.

— Лучше покончить с этим делом прямо здесь. Чтобы никакой след не привел ко мне.

— Это так необходимо? — всхлипнул Транков.

— Всегда ненавидел этого сукина сына.

Рютконен прицелился в стоящего передо мной Лайтио; тот инстинктивно бросился в сторону. Пуля попала ему в бедро, и он с проклятиями упал на землю, опрокинув меня под себя.

— Напрасные попытки. Игра закончится сейчас.

Рютконен снова поднял оружие и шагнул вплотную к Лайтио, так что мог прижать дуло пистолета к его голове. Я не осмеливалась пошевелиться, а Лайтио прикрыл меня собой, словно надеялся и мертвым защитить от пуль Рютконена.

— Прекрати! — закричал Транков. — Разве ты не понимаешь, кто это?

Рютконен повернулся к нему, но по-прежнему держал Лайтио под прицелом. Я приподнялась, чтобы видеть Транкова. Теперь у него тоже был в руках пистолет, нацеленный на Рютконена.

— Мара, убери оружие! Отпусти их! Это же Хилья!

— Какая Хилья? Эта девка Сталя? Что тебе до нее?

— Отпусти их, или я буду стрелять!

— Идиот! Забыл, на кого ты работаешь! Не на них, а на меня!

— Нет! Я хочу начать новую жизнь, а не убивать людей с тобой за компанию. Убери оружие, или…

На мгновение Транков закрыл глаза, а потом, без кровинки в лице, выстрелил Рютконену прямо в голову. У того не было ни единого шанса; я едва успела отползти и выдернуть Лайтио, чтобы труп не упал прямо на нас. Не знаю, кто кричал громче всех; возможно, я сама.

Транков рухнул на колени в сугроб, уронил оружие и разразился слезами, бормоча что-то по-русски. Волоча за собой Лайтио, я отползла подальше от трупа, чтобы не запачкаться в крови. Констебль был бледен и тяжело дышал. Я сняла с его шеи горчичного цвета шерстяной шарф и попыталась перевязать кровоточащее бедро.

22

К счастью, рана Лайтио оказалась неглубокой, пуля только разорвала кожу. Перевязав рану, я осмелилась пощупать пульс у Рютконена, но через перчатки ничего не почувствовала. Да и количество мозгов, разлетевшихся по снегу, говорило о том, что такая попытка была напрасной. Я заставила себя вытащить из кармана Рютконена конверт с фальшивыми фотографиями и вздрогнула, ощутив тепло, все еще исходящее от трупа. Снег все усиливался, скоро он совсем скроет покойника.

Транков по-прежнему сидел в снегу на коленях и плакал. Я сняла меховую шапку и парик, содрала приклеенные усы, охнув от боли. Потом подошла к Транкову и тронула за плечо.

— Юрий… Не знаю, что сказать.

— Я убил человека. Меня посадят в тюрьму. — Транков уже успокоился настолько, что снова заговорил по-английски. — Но я не мог допустить… Не тебя.

Я задумалась: так кого в конце концов посадят? Транков застрелил Рютконена, но мы с Лайтио тоже были не в лучшем положении. Так что, возможно, моим следующим адресом будет Хямеенлинна.[33] Наверное, Лайтио сообразит, как нам следует поступить, он ведь все-таки полицейский. Конечно, и я знаю закон, но следовать ему именно сейчас казалось непомерно тяжелым делом.

Я вернулась к Лайтио. Он морщился от боли, но выглядел удивительно веселым. Может, это шок?

— Я все же не верил, что Рютконен сможет выстрелить. Он оказался еще большим дерьмом, чем я думал. Ты в порядке, девочка моя?

— Со мной все хорошо. А ты как?

— Немного болит. Но это не смертельно. Его ствол у тебя? Дай-ка его мне.

Я ногой подтолкнула пистолет Юрия к Лайтио, так как не хотела его касаться.

— Где пушка Рютконена?

— Скорее всего, под ним.

— Пусть остается там. Пока все складывается неплохо.

— В каком смысле?

Становилось холодно, и я вновь натянула шапку Рейски.

— Я кое-что задумал. Послушайте-ка, дети мои. Если из-за этого кто-то и угодит в дерьмо, то пусть это буду я. Все в ЦКП знают, как мы не ладили с Рютконеном — до такой степени, что в конце концов дошло до перестрелки. Вы двое здесь никогда не были. Оставьте мне второй пистолет и проваливайте отсюда.

— Чего ты добиваешься? — Я не сразу сообразила, чего он хочет. — Ничего не выйдет. На твоих руках нет пороховой гари, эксперты сразу выведут тебя на чистую воду.

— Я выстрелю еще раз, а потом схвачусь за сердце и изображу приступ на нервной почве. В больнице сперва прикинусь, будто память отшибло, а тем временем сочиню подходящую байку. Ты думаешь, я глуп, будто слепой рысенок? Для руководства ЦКП это дело окажется крепким орешком. Их лучший сотрудник — осведомитель мафии! — Лайтио скривился от боли: давала о себе знать рана на бедре. — Идите отсюда, я сам вызову «скорую» и полицию. А труповозку не буду. Переведи все это Транкову. Возможно, у меня появится основание пересмотреть свое мнение о нем. Где твоя машина? Забери этого парня и прикажи держать рот на замке. У вас будет минут двадцать, чтобы исчезнуть. За это время можно добраться до Киркконумми.

— Ну а следы… и все другое? Это ни в коем случае не пройдет!

— Ты меня недооцениваешь, девочка! Увези мое оружие и свое тоже. Уничтожь это и свою запись как можно быстрее. — Лайтио вручил мне видеокамеру, которую прикрепил под козырек шляпы, как налобный фонарь. — Дай закурить. А дальше я сам справлюсь.

Я отыскала коробку для сигар и спички во внутреннем кармане его пиджака, откусила кончик и раскурила. Потом посмотрела на Транкова и прикоснулась к его руке.

— Юрий, пойдем. Все кончилось.

— Но полиция… — Юноша смотрел на меня с сомнением.

— Лайтио обо всем позаботится. У меня рядом машина. Иди за мной.

Совсем не хотелось оставлять Лайтио в лесу — с кровоточащей раной и в обществе трупа. Что, если власти задержатся, а я не слишком хорошо перевязала рану? Оставалось верить, он знает, что делает. А ведь он пытался закрыть меня от пуль Рютконена своим телом! От этой мысли я чуть не повернула назад.

Вместо этого я дала Транкову найденный в кармане Рейски не первой свежести носовой платок и приказала прекратить рыдания. Мы пробрались по заснеженной тропе к машине, и она, к счастью, завелась без капризов. Я молчала, пока мы не попали на Хангонтие. Транков сидел с закрытыми глазами, откинув голову. Куда мне его отвезти? Если в Лэнгвике кто-то есть, они сразу увидят, как он выбит из колеи, а если я привезу его на Юрьонкату, вопросам Моники не будет конца.

— Юрий, слушай-ка внимательно. Если сделаешь, как я скажу, с тобой ничего не случится. Лайтио возьмет вину на себя. Тебя даже не было в Коппарняси. Рютконена застрелил Лайтио. Нас с тобой там даже близко не было.

Было похоже, что мои слова не достигли его сознания, и я повторила все сначала.

— В Финляндии можно делать так?

— Мы попытаемся.

— Хилья, я не хочу этого! Рютконен заставил меня сотрудничать. Он сказал, что упечет меня в тюрьму за похищение Хелены Лехмусвуо, если я не сделаю, как он прикажет. И я так хотел начать новую честную жизнь!

— Значит, ты старался завязать со мной отношения, чтобы раздобыть для Рютконена сведения о Давиде Стале?

— Я хотел отомстить за нашу неудачу в Бромарве. — Транков опять закрыл глаза и кивнул. — Но жажды мести хватило ненадолго. Я скоро понял, как удачно вышло, что ты увезла Лехмусвуо от Паскевича. Возможно, благодаря тебе я получил шанс на новую жизнь. Я совершенно искренне хотел нарисовать тебя, быть с тобой… Но ты ведь все-таки любишь Сталя.

— Ой, Юрий, я сама не знаю, люблю ли я хоть кого-нибудь. Разве это имеет значение? Ты спас жизнь мне и Лайтио, и за это я буду тебе благодарна до конца моих дней. — Я оторвала руку от руля и взъерошила волосы Юрия, словно он был мой младший брат. — Когда ты понял, что перед тобой не мужчина, а я?

— Ты думаешь, я тебя не узнаю? Я художник и вижу суть под любой маскировкой. И я не мог позволить Рютконену застрелить тебя. Приходилось выбирать, и я теперь убийца.

Трудно было что-то добавить. Получается, и я тоже убийца: ведь я совместно с Лайтио состряпала план, в результате которого погиб человек. Не важно, кто в конце концов стрелял, мы все были виновны. Кровь моего отца текла во мне, и я была ничем не лучше Транкова. В зеркальце заднего обзора я видела те же глаза, что и у Кейо Суурлуото на свадебной фотографии моих родителей. Захотелось кричать. У машины впереди внезапно замигал сигнал поворота налево, я притормозила, автомобиль занесло. Транков бормотал что-то по-русски: молился, что ли?

— Куда тебя отвезти? — спросила я, овладев ситуацией.

— Моя машина на вокзале в Киркконумми. Рютконен забрал меня оттуда.

— Ты можешь сесть за руль?

Транков не ответил, а снова начал плакать. Завывая сиреной, нам навстречу проехала «скорая», через минуту за ней проследовала полицейская машина. Мело так густо, что об оставленных перед танцплощадкой следах можно было не волноваться.

«Ягуар» Транкова стоял на привокзальной парковке, и я велела ему ехать домой. Конечно, был некий способ его утешить, но едва ли он сейчас мог доставить мне хоть какую-то радость в постели, и я даже не знала, хотела ли его еще. Я лишь усадила Юрия за руль и убедилась, что он пристегнулся, потом наклонилась поцеловать и заверила: все образуется, Рютконен больше не станет принуждать его к беззакониям.

Когда Транков наконец выехал с парковки, я была почти без сил: едва смогла открыть дверцу машины, и меня так трясло, что даже включенная на полную мощность печка не помогала. Рютконена мне было ничуть не жаль, но до конца жизни я не забуду, какими идиотами были мы с Лайтио. Рютконен играл на доске размером с целый мир, а мы изменили турнирную таблицу только провинциальной лиги.

Весь вторник я была настороже и десять раз за час проверяла мобильник, но от Лайтио ничего не поступало. Ни в средствах массовой информации, ни в материалах ЦКП не было упоминаний о перестрелке в Коппарняси, унесшей человеческую жизнь. Как будто ничего не случилось! Тем не менее я не могла спать и вздрагивала всякий раз, заслышав звук сирены, так что даже Йоуни это заметил и спросил, не проехала ли я на его машине со злостным превышением скорости прямо перед объективом камеры слежения. Но поскольку я обещала быть с ним вежливой, я не швырнула в него брюквой, которую в это время держала в руках.

Лайтио позвонил только в четверг утром:

— Привет из больницы. К Рождеству обещают отпустить домой.

У меня чуть не вырвалось кое-что лишнее, но я вовремя догадалась изобразить неведение.

— Почему ты в больнице? — спросила я невинным тоном.

— Маленькая огнестрельная рана в бедре, а из-за этого прихватило сердце. Давление такое высокое, что хватило бы на троих таких, как я.

— Огнестрельная рана? Что случилось?

— Рютконен предложил мне дуэль на пистолетах. Неприятная история. Но он ведь даже школу полиции не закончил, и стрелок из него был никакой. А я — другое дело. Наверное, еще придется расхлебывать эту кашу, такое дело не скроешь. Навестишь меня, если угожу в тюрягу?

— Обязательно! — со слезами на глазах заверила я.

— Но сюда в больницу тоже можно прийти. Хочу кое-что тебе рассказать. Из-за всей этой суматохи совсем забыл, но теперь это сойдет за рождественский подарок.

— Можно прийти утром? Йоуни уже машет, чтобы я шла чистить брюкву. Я все еще у него в долгу за то, что одалживала машину.

— Когда придешь, принеси сигар! Жена, черт возьми, сказала, что я должен бросить курить. Да я лучше ее саму брошу!

На следующее утро я зашла в лучший табачный магазин Хельсинки и купила десяток любимых сигар Лайтио. Уж не связан ли его обещанный подарок с Давидом? Я не знала, хотела ли подобного подарка.

Лайтио лежал на больничной койке, одетый в ужасную пижаму, и выглядел очень старым. Усы были подстрижены непривычно коротко. Увидев меня, он все-таки улыбнулся.

— Теппо! Что это за история с перестрелкой? В медиа об этом ничего не было.

— После Рождества, вероятно, что-то появится, но сейчас следует помалкивать. Садись.

Я подтянула стул к кровати. Вокруг Лайтио витал больничный запах, на тыльной стороне ладони виднелся большой синяк от капельницы.

— Рютконен предложил мне встретиться в каком-то странном месте. Сказал, там мы сможем поговорить спокойно и вместе поискать выход из тупика, а к тому же на воздухе я смогу курить. Я согласился, а он вдруг начал размахивать пистолетом. Даже выстрелил мне в ногу, но я усмирил его. К счастью, у меня случайно был с собой пистолет для спортивной стрельбы.

Имелась одна проблема — разрешение на оружие. Если оружие Транкова было незаконным, их нельзя было бы связать, но от владельца законно купленного пистолета требовалось объяснение. Лайтио мог бы убедить коллег, что совсем недавно купил оружие у Транкова и разрешения еще не успели переоформить, но едва ли Юрий сумел бы совладать со своими нервами на допросе. Возможно, самым умным для Транкова было бы на какое-то время покинуть страну. Конечно, он всегда может сказать, что пистолет у него украли еще в России, и тогда Лайтио снова что-нибудь придумает.

— Против тебя выдвинут обвинение?

— Без всякого сомнения. Но в деле будет нелегко разобраться. Пока меня отстранили от должности, однако я все-таки успел связаться с Эйни и заставил ее покопаться в архиве. Эта женщина сделает для меня что угодно. Ты принесла курево?

— Вот. — Я вынула коробку, гильотинку для сигар и зажигалку.

— Пойдем на второй этаж, на балкон. Подашь костыли?

На бедре Лайтио была толстая повязка, но едва ли его держали в больнице только из-за ранения. Медленно, переругиваясь со мной, он добрел до лифта. На балконе второго этажа было запрещено курить, но Лайтио это не смущало.

— Я сейчас официально преступник, и нарушение антитабачного закона — полная ерунда по сравнению со всем прочим. Закуришь?

— Спасибо, в другой раз. Покурим потом, когда зайду к тебе на Урхейлукату.

Лайтио глубоко затянулся. Странно, как он не мерз в тонкой пижамной куртке, которая полоскалась на ветру. Потом он сильно закашлялся, согнулся пополам и сплюнул через перила нехорошего вида слизистый комок, в котором была кровь.

— Не исключено, что мое здоровье не выдержит судебного процесса. Кроме мотора, и легкие не в порядке. Если бы Рютконен меня все же застрелил, результат в целом был бы почти тот же. Но такому дерьму не следует позволять распоряжаться чужой жизнью. Правда, иногда бывает, это право присваивают люди, которые оказываются не такими свиньями, как казались на первый взгляд.

Лайтио выразительно глянул на меня: намекал на Юрия, но это имя не следовало произносить в общественных местах.

— Не всегда ведь знаешь, кто в чьей команде играет. Изредка эти перемещения совершаются против желания игрока, — сказала я тихо.

Я очень хотела быть в одной команде с Давидом, но он не взял бы меня в партнеры даже для танца на льду, не говоря уже о чем-то большем. Отклонившись от верного курса, я сделала пару пируэтов с Транковым, и лед под нами в конце концов треснул.

Лайтио снова сплюнул через перила и прокашлялся. Потом строго и печально глянул мне в глаза.

— Мое дело касается Кейо Суурлуото, в настоящее время Куркимяки.

— Что такое? — У меня закружилась голова, и я уцепилась за перила балкона.

— Он по-прежнему в крепости. И не без причины. Ты слышала о том, что несколько лет назад он убегал из тюрьмы?

— Мне еще осенью сказал об этом Кари Суурлуото, но я не знаю, что мне делать с этими сведениями.

— Я думаю, твой отец отправился искать тебя. Во всяком случае, его поймали в местности, граничащей с Каави и Туусниеми. Во время побега он опять отличился: изнасиловал семнадцатилетнюю девушку из Туусниеми.

— Черт возьми! Он еще большее чудовище, чем я могла вообразить.

— Девушка — младший ребенок лестадианской семьи.[34] Несчастная забеременела, и ей не разрешили сделать аборт.

Меня пробрала дрожь, волосы встали дыбом. Я так стиснула перила, что холодное железо врезалось в кожу.

— Что ты имеешь в виду?

— Что у тебя есть сводная сестра. Ее зовут Ваномо Хуттунен, она родилась в центральной больнице Куопио на следующее лето. Живет, насколько я знаю, в настоящее время с матерью и ее семьей в Туусниеми. Это Эйни по моей просьбе нашла Ваномо и ее мать в реестре населения.

— Значит, у Кейо Суурлуото есть еще один ребенок… Моя сводная сестра! Ты совершенно уверен?

— Ее мать, Саара Хуттунен, до того случая была девственницей. И Суурлуото не отрицал свой поступок, напротив, гордился им. Эта часть судебного процесса была закрыта от средств информации, поскольку жертва была несовершеннолетней и не изменила ни своего имени, ни места жительства.

Голос Лайтио доносился откуда-то издалека, меня почти не держали ноги, и я всем весом навалилась на перила. Весь мой мир необратимо изменился. Уже восемь лет как у меня появилась сводная сестра, а я ничего об этом не знала! А знала ли она о моем существовании? Хотела ли она, да и ее мать тоже, знать обо мне? Не исключено, что Саара вышла замуж, ее дочь росла в семье и даже не ведала, каким образом появилась на свет.

— Наверное, я все-таки покурю, — сказала я, хотя меня и так подташнивало.

— Ими же принято отмечать рождение.[35] — Лайтио обрезал сигару и протянул мне зажигалку. — Ветер изменчив, остерегайся его.

Сигара зажглась только с третьей попытки, но затяжка не помогла мне унять дрожь в руках и слабость в коленях.

— Есть еще кое-что интересное, хоть это и будет трудно доказать. Перемещения Суурлуото во время побега постарались проследить со всей возможной точностью. Он успел пробыть на свободе два дня. Санитар, из-под надзора которого он сбежал, получил тяжелую травму черепа и навсегда утратил способность говорить. От Ниуванниеми до границы с Каави и Оутокумпу не слишком далеко. Суурлуото украл «шкоду», и следы похожей машины видели во дворе домика твоего дяди в Хевосенперсет.

— Дядя Яри утонул… Запутался в сетях… — Я едва могла дышать, но все же пыталась втянуть дым сигары.

— Но нашли его лишь много дней спустя, так что точно определить время смерти не представлялось возможным. А не кажется ли странным совпадение, что он умер в то же самое время, когда Суурлуото был в бегах?

Что тут можно ответить? Перед глазами у меня все расплывалось, я не различала даже дымовых труб ближайших домов. Почти всю свою жизнь я избегала думать об отце, пыталась забыть его. И не понимала, что он продолжал оказывать влияние на мою жизнь. Он лишил меня матери, а возможно, и дяди Яри, но не понес никакого наказания за эту вторую смерть. Я чувствовала такую горячую ненависть к Кейо Куркимяки, что понимала, каким образом человек становится способным на убийство.

— Расследовать такое дело трудно, но возможно. Я могу заняться этим вместе с тобой, если останусь на свободе. Ты ведь хочешь узнать правду? Мы выжмем ее из него хотя бы силой. Наверное, он все-таки может принимать посетителей, хотя приговорен к пожизненному заключению.

— Ты имеешь в виду, что я должна с ним встретиться?

— Когда будешь готова.

Я не знала, настанет ли когда-нибудь такое время. Дрожа от холода, Лайтио затушил сигару, и я предложила вернуться в палату. Как только мы открыли дверь в коридор, какой-то местный сотрудник набросился на нас и начал отчитывать за нарушение антитабачного закона, и мне пришлось упрашивать, чтобы меня не выгоняли из больницы прямо сейчас. Когда мы наконец вернулись в палату Лайтио и спокойно уселись, он вдруг похлопал меня по руке.

— Не беспокойся, Хилья. Как-нибудь все уладится. Пока я ничего не могу сделать для Сталя. Позже подумаем вместе, чем тут можно помочь. Мало ли что мне рассказал перед смертью Рютконен, у нашей беседы ведь свидетелей не было. — Лайтио широко улыбался. — Если что-нибудь услышишь о Стале, сообщи мне. Что, кстати, собираешься делать на Рождество?

— У нас будет ужин в ресторане для родственников Моники и прочих работников. А двадцать пятого я переезжаю в Алппила.

Меня пустили пожить в дом сестры Йоуни, которая на несколько месяцев уехала путешествовать со своим бойфрендом. Моника до Нового года побудет с кузеном, а потом переберется в новую квартиру в Руохолахти — до «Санс ном» оттуда рукой подать. А моя жизнь вдруг так изменилась, что едва ли я останусь в нашем ресторане надолго.

— Ну что ж, с Рождеством, Хилья, больше мне нечего сказать. И постарайся глядеть веселей. Ты мне хоть и не дочь, но не всегда кровь гуще водицы. Я изрядно люблю тебя.

Лайтио снова похлопал меня по руке. Я нагнулась и поцеловала его в обе щеки, не обращая внимания на то, что усы чертовски щекотали.

Из Тееле я отправилась в «Санс ном» пешком. Рождественские огни светились в окнах, люди с огромными сумками выписывали зигзаги среди сугробов. Мир казался чужим и безразличным, я смотрела на него как будто со стороны. Давид, Транков, Яан Ранд, Рютконен носились в моих мыслях, и эта суматоха причиняла боль. Как во всем этом разобраться? Рютконен был стукачом Гезолиана и пытался найти Давида. Пока это ему не удалось, так что Давид, очевидно, оставался в живых. Рютконен также был готов поверить, что некая третья сторона желает погубить Давида, при помощи сфабрикованных доказательств обвинив в смерти Дольфини. Транков утверждал, что Давида видели в Каунасе, но Рютконен думал найти его в Хельсинки, на Юрьонкату и в «Санс ном». А я видела на берегу в Лэнгвике некую фигуру, очень похожую на него, и получила письмо, в котором он прощал мне возможные измены. Ты не видишь рыси, но рысь видит тебя. Для меня искать Давида был бы напрасный труд. И я не солгала Транкову: я действительно не знала, кого любила.

Однако было одно дело, которое мне требовалось сделать как можно быстрее. Вот только где взять для этого сил?

23

В Куопио сумерки наступали уже около трех. Поезд опоздал на добрый час, и вдобавок я пообедала в городе, прежде чем сесть за руль арендованной машины и двинуться на восток. Было за двадцать градусов мороза, весь мир заледенел. Я попросила Хаккарайненов начать топить в домике за пару дней до моего приезда и взяла с собой спальный мешок, предназначенный для экстремальных условий: в таком не замерзнешь даже на ледяной вершине Эвереста. Но от холода, что был внутри меня, не смог бы спасти никакой спальник и никакая печка. Я боялась того, что меня ждало.

По пустой дороге я добралась из Куопио в Туусниеми за неполный час. Даже слишком быстро. Я повернула к деревне, остановилась на заправке и изучила карту. В машине был GPS-навигатор, но я хотела потренировать собственную способность ориентироваться и заучила переулки наизусть: с третьего налево, со второго направо, первый налево. В сумраке было нелегко различить таблички с названиями улиц, но я нашла дорогу без остановок. Последняя улочка была хорошо расчищена от снега, нужный мне дом сиял свежей краской. Во дворе фермы стояли три хозяйственные постройки, я оставила машину за хлевом так, что ее не было видно из главного здания. Еще не пришло время доения, наверное, вся семья в доме. Я не предупредила о своем приезде — что бы я сказала? Во всяком случае, очень хотелось обойтись без шума.

Я вышла из машины, от холода перехватило дыхание. Пахло так же, как в суровые зимы моего детства в Хевосенперсет, снег скрипел под ногами, словно я шла по пенопласту. Я ждала, что собака выскочит из будки, но увидела только веревку: на таком морозе даже сторожевую собаку не оставили на улице.

Потом дверь открылась, наружу показалась маленькая фигурка, закутанная так основательно, что непонятно было, мальчик это или девочка. Ребенок протопал вниз по лестнице к дорожке во двор и был так сосредоточен на своей цели, что не заметил меня. В его руках были свечи в пластиковых стаканчиках и газовая зажигалка. По обе стороны дорожки стояли пять свечей. Когда ребенок приблизился, я рассмотрела, что это девочка: из-под шапки выбегала длинная светлая коса, нос был красный. Девочка лет восьми сноровисто принялась за дело: убрала сгоревшие свечи и собрала в кучу, поставила на их места новые и зажгла. Пламя засияло в сумерках. Управившись, девочка повернулась и посмотрела на меня.

Было чувство, будто передо мной поставили зеркало из детства: я знала эти глаза, этот решительный, немного любознательный изгиб губ, прямой нос; из него скатилась капелька, и девочка вытерла ее варежкой. Без страха посмотрев на меня, она слегка улыбнулась:

— Я сначала думала, что ты Лаура, соседка, но ты не она. А кто ты? Я Ваномо.

Я была не в силах ответить — лишь сделала пару шагов вперед и заключила ребенка в объятия. До этого моей единственной сестрой была рысь. Сейчас я обрела сестру среди людей.

Примечания

1

Имя Даниэль носит супруг кронпринцессы Виктории, Даниэль Вестлинг; свадьба состоялась летом 2010 года. (Прим. ред.)

2

Добрый день, синьора! (ит.) (Прим. перев.)

3

Алло! (ит.) (Прим. перев.)

4

Дорогая (ит.). (Прим. перев.)

5

Вам нужна гостиница! Алессандро, «Локанда нель Кассеро»! (ит.) (Прим. перев.)

6

«Дядя» по-фински — «eno». (Прим. перев.)

7

Я не говорю по-английски (ит.). (Прим. перев.)

8

«Помилуй нас, Господи!» (лат.) (Прим. перев.)

9

Львом правосудия в стихотворении Э. Лейно «Хельсинки в тумане» назван российский император Александр II, памятник которому находится в Хельсинки на Сенатской площади. Вокруг постамента располагаются четыре аллегорические скульптурные группы, изображающие Мир, Труд, Закон и Просвещение. Интересно, что олицетворением Закона являются богиня правосудия, держащая меч и щит, и ее лев. Позднее в этой скульптуре стали видеть Деву Финляндию и «финского льва» (национальные символы Финляндии). (Прим. ред.)

10

Алло! Карло, ты где? С женщиной… (ит.) (Прим. перев.)

11

Usko — вера (фин.). (Прим. перев.)

12

Название отеля «Торни» означает «башня»; «Дева в башне» — опера Сибелиуса. (Прим. перев.)

13

Регион в Намибии. (Прим. перев.)

14

Музей, посвященный периоду аренды Советским Союзом полуострова Порккала в 1944–1956 годах. Название получил по имени одного из русских военнопленных, которых немало было в Финляндии во время Великой Отечественной войны. Часть военнопленных работала на финских фермах. Заключение перемирия в 1944 году означало для них возвращение на Родину. Уезжая, некоторые делали маленькие подарки своим хозяевам. Игорь вырезал деревянную куклу для дочки хозяев фермы. Его имя было дано музею в знак дружбы между финским и русским народами. (Прим. перев.)

15

Флоренс Найтингейл — сестра милосердия и общественный деятель Великобритании XIX века, много сделавшая для улучшения медицинского обслуживания, в том числе во время военных действий, национальная героиня. (Прим. ред.)

16

Вейкко Хурсти (1924–2005) — известный финский благотворитель, по профессии художник. Помогал бездомным, алкоголикам и малоимущим. В настоящее время Благотворительный фонд Вейкко Хурсти под руководством его сына Хейкки дважды в неделю проводит раздачу еды и одежды, а на Рождество устраивает праздники с подарками для бедных. (Прим. перев.)

17

Поселок в Питкярантском районе Карелии. (Прим. перев.)

18

Район города Эспоо. (Прим. перев.)

19

Мауно Хенрик Койвисто — девятый президент Финляндии (1982–1994). (Прим. перев.)

20

Полиции государственной безопасности. (Прим. перев.)

21

«Менеджер архитектурных проектов и художник» (англ.). (Прим. перев.)

22

В Финляндии во время отпуска фермеров о хозяйстве заботится помощник, работу которого оплачивает муниципалитет. (Прим. перев.)

23

«Пенсионеры» — финская группа, исполняющая задорную музыку в стиле хумппа. Хумппа — разновидность быстрого фокстрота, популярного в Финляндии в 30-е годы XX века. Музыканты, возрождая забытый жанр, создали юмористические версии многих известных рок— и поп-композиций, зажигательное исполнение которых принесло им известность не только в Финляндии, но и в Европе. (Прим. перев.)

24

Это устойчивое словосочетание в переводе на русский означает «держи себя в руках». (Прим. перев.)

25

Фамилия образована от финского слова «илвес» — «рысь». (Прим. перев.)

26

В городе Ханко производилось печенье с изображением улыбающегося лица на упаковке и самих изделиях. Отсюда пошло выражение «Улыбаться, как печенье из Ханко». (Прим. перев.)

27

День Юсси — Рождество Иоанна Предтечи, то же что Иванов день, 24 июня. Юханнус (День финского флага) — национальный праздник Финляндии, отмечается в субботу между 20 и 26 июня. «Правильный Юханнус» — собственно 24 июня. (Прим. ред.)

28

«Arbeit macht frei» (нем.) — надпись на воротах немецкого лагерного комплекса «Освенцим» времен Второй мировой войны. (Прим. ред.)

29

Саамы — малочисленный угро-финский народ, бо́льшая часть которого проживает на территории Норвегии, хотя также они есть в Швеции, Финляндии и России. (Прим. ред.)

30

«Жарить плотву» — финское идиоматическое обозначение игры в гляделки. Проигрывает тот, кто первым нарушит молчание. (Прим. перев.)

31

Фамилия Паскевич по звучанию похожа на финское слово «дерьмо». (Прим. перев.)

32

Арчибальд Хэддок — персонаж серии комиксов «Приключения Тинтина» бельгийского художника Эрже, капитан корабля дальнего плавания, лучший друг главного героя Тинтина. Поначалу он показан скорее как отрицательный персонаж, который сыплет замысловатыми ругательствами и не может жить без виски. (Прим. ред.)

33

Хямеенлинна — город и муниципалитет в Финляндии в провинции Канта-Хяме в губернии Южная Финляндия. Город сначала возник как поселение около основанного шведом Биргером Ярлом в 1249 году замка Кроноборг, или Тавастборг. С 1837-го по 1972-й там была тюрьма, в том числе женская. Сейчас это исторический памятник. (Прим. перев.)

34

Лестадианство — консервативное христианское движение, распространенное в том числе в странах Северной Европы. Названо по имени основателя Ларса Леви Лестадиуса (1800–1861). Его адепты стараются придерживаться раннехристианского стиля жизни, в том числе выступают против ограничения рождаемости и имеют многодетные семьи. (Прим. ред.)

35

Сразу после рождения ребенка в Финляндии отец семейства приглашает в гости своих друзей-мужчин, предлагая им угощение и сигары. (Прим. перев.)

Content

Леена Лехтолайнен
Лев правосудия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Примечания