Ю Несбё

Доктор Проктор и его машина времени

Глава 1. Открытка из Парижа

В спортзале царила тишина. Ни единого звука не издавали двенадцать коричневых секций шведской стенки, старый гимнастический конь, обтянутый потрескавшейся кожей, восемь серых потертых канатов, неподвижно свисающих с потолка, а также шестнадцать мальчиков и девочек — оркестр школы «Укромный уголок», который замер, напряженно глядя на дирижера Мадсена.

— Приготовились!..

Мадсен поднял дирижерскую палочку и оглядел оркестр сквозь темные стекла солнцезащитных летчицких очков. Заранее пугаясь того, что вот-вот произойдет, дирижер поискал глазами Булле — свою последнюю надежду. Мадсен знал, что другие музыканты дразнят рыжего трубача за его маленький рост, ну и пусть. Зато в отличие от них этот низкорослый мальчишка был прирожденным музыкантом и мог выручить весь оркестр. Не найдя Булле, взгляд Мадсена остановился на девочке по имени Лисе. Насколько знал Мадсен, эта юная кларнетистка была единственной, кто дружил с Булле. А еще он знал, что Лисе была единственной, кто репетировал дома. Может быть, все еще обойдется…

— Внимание…

Оркестранты подняли инструменты. Тишину нарушали только звуки погожего октябрьского дня, доносившиеся через окно: пение птиц, стрекот газонокосилки, смех младшеклассников, игравших во дворе. Но в спортзале господствовал мрак. И скоро этот мрак сгустится еще больше…

— Начали! — закричал Мадсен и царственным жестом взмахнул палочкой.

Сначала ничего не изменилось — по-прежнему пели птицы, стрекотала газонокосилка, смеялись малыши. И вдруг тишину разорвал рев трубы, испуганно заверещал кларнет, бухнул, пробуя голос, большой барабан. Потом без предупреждения загрохотал малый барабан, отчего проснулась и истошно заблеяла валторна, а в последнем ряду оркестрантов фыркнул кто-то огромный, — наверное, так фырчит синий кит, всплыв на поверхность после недельного пребывания в глубинах. Но каждый звук был сам по себе, и лицо Мадсена все больше багровело, предвещая неминуемый взрыв.

— Три, четыре! — Мадсен размахивал палочкой, как будто она была хлыстом надсмотрщика, а музыканты — прикованными к римским галерам гребцами. — Смотрите на меня и держите ритм! Это же «Марсельеза», французский гимн! Выше нос, ну!

Но никто и не думал поднимать нос. Одни музыканты играли, уткнувшись в ноты, другие — крепко зажмурившись, будто тужились на горшке.

Мадсен сдался и опустил руки. Музыка смолкла, и лишь туба продолжала в одиночестве рычать.

— Стоп, стоп, стоп! — закричал Мадсен и подождал, пока туба не замолчит. — Слышали бы это французы! Они сначала отрубили бы вам головы на гильотине, а потом сожгли на костре то, что осталось. «Марсельеза» требует уважения!

Пока Мадсен продолжал бушевать, Лисе наклонилась к соседнему стулу и прошептала:

— Я взяла с собой открытку от доктора Проктора. Она очень странная.

Из-за помятой трубы ответил голос:

— Самая обычная открытка, если хочешь знать мое мнение. «Лисе и Булле, привет из Парижа. С приветом, доктор Проктор». Ты ведь говорила, там вроде как-то так написано?

— Да, но…

— Вообще-то, это необыкновенно обыкновенная открытка, Лисе. Единственное необычное в том, что она пришла от такого необычного человека, как доктор Проктор.

Их прервал громкий оклик Мадсена:

— Булле! Оказывается, ты здесь?

— Так точно, сержант! — прозвучал голос из-за помятой трубы.

— Встань, чтобы мы тебя видели, Булле!

— Будет сделано, о главнокомандующий веселой музыки и всех звуков Вселенной!

Маленький рыжий мальчик с большими веснушками и широкой улыбкой взобрался на стул и показался из-за пюпитра. Собственно говоря, он был не просто маленький, а очень маленький. И волосы у него были не просто рыжие, а ослепительно-рыжие. И улыбка не просто широкая, а такая широченная, что делила его маленькое лицо на две половины. И веснушки не просто большие, а… ну ладно, ладно, просто большие.

— Сыграй нам «Марсельезу», Булле! — прорычал Мадсен. — Так, как ее положено играть.

— Слушаю и повинуюсь, о мать всех дирижеров и владыка всех янычар к северу от Сахары и к востоку от…

— Оставь эти глупости, играй!

И Булле заиграл. Мягкий теплый звук взмыл к потолку спортзала, вылетел из окна в погожий осенний день, и птицы тут же замолкли, словно устыдившись своего щебета и прислушавшись к прекрасной мелодии. Во всяком случае, так думала Лисе, слушая, как ее маленький сосед и самый лучший друг играет на старой трубе своего дедушки. Лисе любила кларнет, но труба — это отдельный разговор. К тому же играть на ней оказалось вовсе не трудно. Булле научил ее играть на трубе «Да, мы любим этот край».[1] Конечно, у Лисе пока получалось не так хорошо, как у Булле, но втайне она уже подумывала о том, чтобы когда-нибудь сыграть «Да, мы любим этот край» перед большой аудиторией. Нет, вы только представьте себе!.. Но мысли — это всего лишь мысли, а мечты — всего лишь мечты.

— Прекрасно, Булле! — крикнул Мадсен. — А теперь давайте все подыграем Булле! Раз, два, три, четыре!

И оркестр школы «Укромный уголок» подыграл Булле. Грохоча, гремя, через пень-колоду. Барабаны, саксофоны, валторны, музыкальные треугольники и цимбалы сообща подняли такой трезвон, какой могла бы издать чья-нибудь кухня, если ее встряхнуть так, чтобы содержимое шкафов и ящиков посыпалось на пол. Потом вступили большой барабан и туба. Спортзал задрожал. Шведская стенка стала щелкать зубами, канаты отклонились в сторону, как от сильного ветра, а потрепанный конь сантиметр за сантиметром поскакал к входной двери, словно решил спасаться бегством.

«Марсельеза» отзвучала, и наступила абсолютная тишина. И в спортзале, и снаружи. Птицы не пели, дети не смеялись. Только эхо последних отчаянных ударов двойняшек Трульса и Трюма по коже барабанов и по барабанным перепонкам еще перекатывалось от стены к стене.

— Спасибо, — простонал дирижер Мадсен. — Мне кажется, на сегодня довольно. Увидимся в понедельник.

— И все-таки есть в этой открытке что-то странное! — сказала Лисе, когда они вместе с Булле шли домой на Пушечную улицу.

Вечерами темнело все раньше и раньше, и это им нравилось. Особенно нравилось это Булле, он считал, что светлые летние ночи — весьма посредственное изобретение. Зато темные теплые осенние вечера, когда удобно воровать яблоки, — изобретение гениальное, ну, почти такое же, как изобретения доктора Проктора. А доктора Проктора Булле считал лучшим изобретателем в мире. Правда, все остальные люди в этом самом мире думали, что доктор Проктор не изобрел ничего стоящего, но что они понимают? Кто придумал, например, самый эффективный ветрогонный порошок? Еще важнее, что доктор Проктор готовил лучший в мире пудинг с карамелью, был отличным другом и соседом и научил Булле и Лисе не обращать внимания на то, что некоторым кажется, будто их троица состоит из рыжего вихрастого недомерка, девчонки-тихони с тощими косичками и безнадежно спятившего профессора в закопченных мотоциклетных очках.

«Мы знаем то, чего не знают они, — любил говорить доктор Проктор. — Мы знаем, что если друзья готовы всегда и во всем помогать друг другу, то один плюс один плюс один будет не три, а гораздо больше».

И это была чистая правда. Но дружба дружбой, а писать письма профессор, как оказалось, не любил. Коротенькая открытка — это все, что они получили за три месяца, прошедшие с тех пор, как профессор оседлал свой мотоцикл, натянул кожаный шлем и, простившись с Лисе и Булле, отправился в Париж на поиски своей давней любви — девушки по имени Жюльет Маргарин. Жюльет загадочным образом исчезла много-много лет назад, когда доктор учился во Франции. На стене в лаборатории профессора висела фотография тех времен, когда они встречались. Оба выглядели там такими счастливыми, что Лисе не могла смотреть на снимок без слез. Собственно, Лисе и уговорила доктора Проктора отправиться во Францию и найти Жюльет.

— Очень странное! — повторила Лисе. — Взгляни-ка.

Она протянула открытку Булле.

— Гм-гм, — пробормотал тот.

Остановившись под ближайшим уличным фонарем, Булле стал внимательно изучать открытку, с умным видом продолжая мычать «гм-гм».

— Открытка из Парижа, — сказала Лисе и ткнула пальцем в черно-белую фотографию, снятую, видимо, ранним пасмурным утром.

На картинке была изображена большая площадь, по ней прогуливалось множество народу с зонтиками, в том числе мужчин в черных цилиндрах, и все же площадь почему-то казалась пустоватой. Если бы не слово «ПАРИЖ» внизу, трудно было бы поверить, что дело происходит в славной столице Франции.

— Ты видишь то же, что и я? — задумчиво спросил Булле.

— А что ты видишь?

— Мне кажется, на площади чего-то не хватает. Или на фотографии.

— Может быть, — сказала Лисе.

Она чувствовала, что Булле прав, но не могла определить, чего же не хватает.

— Кроме того, открытка вся покоробилась… — Булле осторожно согнул карточку. — Она промокла, потом ее высушили. Ты что, читала ее в ванной?

— Конечно нет, — сказала Лисе. — Ее такой и принесли.

— Ага! — воскликнул Булле и высоко поднял маленький пальчик с обгрызенным ногтем. — И снова гений всех времен и народов Булле своим великолепным умом находит единственно верную разгадку тайны! На открытку упали капли дождя еще тогда, в Париже!

Лисе заморгала.

— Откуда ты знаешь?

— Элементарно, моя дорогая Лисе. Это ясно из открытки. Читай.

Булле вернул ей открытку.

Лисе не нужно было перечитывать послание, она проделала это уже раз двенадцать и выучила текст наизусть. Но вы вряд ли читали его, поэтому посмотрите сами:

— В Париже был ливень, что тут непонятного? — заявил Булле, очень довольный своей проницательностью, и отдал открытку Лисе, а сам принялся изучать изгрызенные ногти на других пальцах, прикидывая, куда бы еще вонзить зубы.

— Странность не в том, что открытка промокла, — сказала Лисе. — Странность в самом тексте! Например, кто такие Есил и Еллуб?

— Может быть, он забыл, как нас зовут? — сказал Булле.

— Нет, там, где адрес, он правильно написал: Лисе Педерсен, — возразила Лисе.

— Гм, — пробормотал Булле, но уже не с таким умным видом, как раньше.

— Есил — это Лисе, если читать задом наперед, — сказала Лисе.

— Элементарно, — подхватил Булле и прочитал слово задом наперед. Действительно, Есил превратилось в Лисе. — Но что за штука Еллуб? — спросил он.

— Угадай! — простонала Лисе и заморгала своими красивыми глазами.

— Та же самая Лисе, только сверху вниз?

— Нет, это Булле задом наперед!

— Хе-хе, — усмехнулся Булле, показав ряд крохотных зубов. — Я пошутил. Это же элементарно. — Однако уши его немного покраснели. — Но если ты и так все поняла, что тебе не нравится?

— Странно вовсе не это! — рассердившись, закричала Лисе.

— А что?

— Все остальные слова!

Булле развел руками.

— Лисе, доктор Проктор пишет нам о том, что в Париже был ливень. Дожди в октябре вполне нормальное явление. Даже в пустыне Калахари в октябре бывают дожди. Они идут так долго, что вся пустыня оказывается под водой, и пятнисто-дымчатый намибийский носорог — этот упрямец, который отказывается учиться плавать, — стоит на дне, задержав дыхание, до самого ноября. Ничего странного, что в октябре в Париже идет дождь.

— Пятнисто-дымчатый намибийский носорог? — недоверчиво посмотрела на него Лисе.

— Да-с! — ответил Булле. — О нем говорится на странице шестьсот двадцать книги «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было».

Лисе вздохнула. Булле часто ссылался на эту толстую книгу, стоявшую, по-видимому, на дедушкиной книжной полке. Но сама Лисе и никто из ее знакомых никогда в жизни не видели книги «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было».

— Ну а что насчет этого «туп»? — спросила она. — Что бы это значило?

— Все предельно ясно, — ответил Булле. — Туп — это французская единица измерения, приблизительно то же, что миллиметр в Норвегии. К примеру, по радио говорят, что за последние сутки выпало столько-то миллиметров осадков, то есть дождя. В Париже говорят, что выпало столько-то тупов.

Лисе посмотрела на него с сомнением:

— А что означают другие слова? Например, «йом»?

Булле пожал плечами:

— «С приветом к вам доктор Проктор». Вроде бы немного похоже на шведский язык. «Хейя, хейя, йом, йом», как-то так.

— Бред сивой кобылы! — фыркнула Лисе. — Во-первых, доктор Проктор не швед, а во-вторых, он профессор и умеет нормально писать.

— В самом деле? — протянул Булле и почесал подбородок с левой стороны, чтобы скрыть внезапно вспыхнувший румянец.

Лисе снова вздохнула:

— Ну и зачем он сообщает нам об этом ливне?

Булле снисходительно откашлялся.

— Послушай, моя драгоценная бестолочь, тут все ясно как пень. Количество тупов осадков может достичь такого уровня, что весь Париж окажется затоплен. И тогда из Северного моря приплывут гренландские тюлени и станут путаться в ногах у парижан, когда те поплывут к булочнику покупать французский батон. Когда тебя цапают за ногу по дороге в булочную, это неприятно. хотя и не смертельно.

— Хватит, Булле! — предостерегающе сказала Лисе.

Булле взглянул на нее с недоумением, но все же замолк.

— За всем этим что-то кроется, — сказала Лисе.

— А? — спросил Булле. — Что кроется?

— Не знаю, но что-то определенно кроется. Посмотри, к примеру, на марку. Тебе не кажется, что она странная?

— Знаешь, ни одна прямоугольная почтовая марка с зубцами и портретом какого-то серьезного типа не заставит меня подпрыгнуть от неожиданности.

— А ты не прочитал, что там написано?

— Нет, — признался Булле.

Лисе снова дала ему открытку.

— «Феликс Фор», — прочитал Булле. — Должно быть, так зовут этого парня. И еще какие-то цифры: один-восемь-восемь-восемь — это, наверное, год. Фи-и-и!

— Фи? — подняла брови Лисе.

— Да, только представь себе: лизнуть марку, которой больше ста лет…

— Но разве она выглядит как столетняя марка?

Булле внимательно рассмотрел марку. И признал, что Лисе права. Если не считать того, что марка подмокла, она казалась совершенно новой, со свежей краской и гладкими краями.

— Может быть, тут опечатка, — сказал он без прежней уверенности.

— Думаешь? — усомнилась Лисе.

Булле покачал головой.

— За этим что-то кроется, — сказал он.

— Все вверх дном, — сказала Лисе.

— Ты до этого говорила — задом наперед, — напомнил ей Булле.

— Что? — переспросила Лисе.

— Я просто повторил твои слова.

— Какие?

— Что тут все задом наперед, — сказал Булле.

— Точно! — Лисе выхватила у него открытку. — Точно!

Она изучила текст. И вскрикнула.

— Что с тобой? — озабоченно спросил Булле.

— Я д-думаю, что д-доктор Проктор в опасности, — заикаясь, сказала она и побледнела. — Прочитай задом наперед!

Булле так и сделал. Ты тоже можешь попробовать.

…

Готово? Все понятно?

Ну что ж, у Булле тоже не сразу получилось. Но в конце концов он сумел это сделать:

«Читайте там. Хочу домой. Путь не вился. Помогите вернуться, Булле и Лисе».

— Вот что тут написано, — простонала Лисе. — Произошло нечто ужасное!

— Ну да, — сказал Булле. — Доктор Проктор разучился писать. У него буква «Н» похожа на «П».

— Да нет же! — закричала Лисе. — Неужели ты ничего не понял?

— Ага, — признался Булле и почесал подбородок. — Например, я совершенно не понимаю, что значит «читайте там».

Лисе внимательно рассмотрела открытку.

— Смотри, тут стрелка нарисована. И она показывает на марку.

Булле сунул указательный палец правой руки в правое ухо и покрутил, закрыв при этом правый глаз. Это всегда помогало ему лучше соображать. Все равно что повернуть ключ зажигания в автомобиле: раз — и голова начинает работать. Послышалось что-то вроде «чпок», и он вынул палец из уха.

— Знаю, — сказал Булле, с довольным видом изучая палец. — Это зашифрованное послание, которое не должны были прочитать непосвященные. Доктор Проктор знал: лишь такой гений, как я, поймет, что это не простая открытка.

Лисе выразительно закатила глаза, но Булле притворился, будто ничего не заметил.

— «Читайте там» и стрелка в сторону марки, — продолжил он. — Значит, под маркой тоже скрыто какое-то сообщение! Надо ее отклеить.

— Дошло наконец, — сказала Лисе.

Булле протянул Лисе открытку и, лучась гордостью, заявил:

— Как хорошо, что у нас с тобой есть я, чтобы разгадывать всякие секретные коды, ведь правда?

Глава 2. Подвал доктора Проктора

Папа Лисе, комендант крепости, проснулся на диване из-за того, что почувствовал во рту вкус газетной бумаги и типографской краски. Как обычно, он заснул, прикрыв лицо газетой, а поскольку он храпел так, что даже шторы на окне шевелились, нижняя часть газеты — та, где обычно прогноз погоды, — при каждом вдохе заползала коменданту в рот. Он взглянул на часы и удовлетворенно вздохнул. Скоро можно будет идти спать. Но сначала хорошо бы проглотить бутерброд с курятиной, нет, лучше два. Комендант бросил газету на столик, перекатил свой большой живот через край дивана и таким вот образом оказался на ногах.

— Это что еще за дела? — удивился он, войдя на кухню.

Лисе возилась у кухонного стола, а на стуле рядом с ней стоял Булле, крохотный мальчонка из странной семьи, которая весной переехала в дом на Пушечной улице. На столе пыхтел чайник, из носика валил пар.

— А вам не рановато пить кофе, дети? — спросил комендант.

— Ай-ай, команданте, — сказал Булле. — Мы и не думали про кофе.

Только тут комендант увидел, что Булле прижимает пальцем кнопку, чтобы чайник не отключался автоматически и продолжал кипеть. А дочка держит над струей пара что-то напоминающее открытку.

— Что это вы тут делаете?

— Уйди, папа, — сказала Лисе.

— Вообще-то, командую здесь я! — сказал комендант. — И я хочу знать, чем вы тут занимаетесь!

— Мне очень жаль, команданте, — сказал Булле. — Это очень-очень секретно. Если бы мы рассказали вам, вы бы стали тем, кто слишком много знает. А вы ведь знаете, что делают с теми, кто слишком много знает, правда?

— И что же с ними делают? — спросил комендант, подбоченившись.

— Отрезают язык, чтобы не проболтались. И пальцы правой руки, чтобы им нечем было писать.

— А если я левша? — сказал комендант.

— Тогда вам крупно не повезло: придется отрезать вам пальцы и на левой руке.

— А если я умею писать, держа ручку пальцами ног?

— Придется отрезать вам обе ноги, команданте. Ничего личного, но сами понимаете: жизнь шпиона полна превратностей.

— Да, теперь понятно, — вздохнул комендант.

— Однако нет худа без добра, — сказал Булле. — Без ног можно валяться на диване хоть до Пасхи.

А еще не надо смазывать лыжи, стирать носки, завязывать шнурки на ботинках.

— Все это так, — сказал комендант. — Но ведь я могу взять ручку в рот. Или подмигивать азбукой Морзе.

— Мне очень жаль, команданте. Значит, придется отрезать сразу всю черепушку.

Комендант рассмеялся, и весь его большой живот заходил ходуном.

— Перестаньте валять дурака, вы оба, — сказала Лисе. — Папа, уходи! Это приказ!

Когда комендант, качая головой, вышел, Лисе отвела открытку от струи пара. Они присели к кухонному столу, и Лисе чрезвычайно осторожно отделила марку от открытки с помощью пинцета.

— Получилось! — воскликнула Лисе. — Откуда ты знал, что марки нужно отклеивать паром?

— О, это же азы работы детектива, — сказал Булле, но было видно, что он приятно удивлен.

— Там, где была марка, что-то написано, но слишком мелко, не прочитать, — сказала Лисе и поднесла открытку поближе к свету. — Может, у тебя получится, ведь ты… э… не такой большой.

— При чем тут это? — Булле вскинул бровь.

Лисе пожала плечами:

— Невысокие покупают одежду меньше размером, машины поменьше. Может, вам и маленькие буквы подходят.

— Дай посмотрю, — пробурчал Булле, выхватил открытку и стал внимательно ее изучать. — Ничего. — Он, не глядя, протянул руку: — Оптику мне, пожалуйста.

Лисе подскочила к ящику кухонного шкафа, нашла мамино увеличительное стекло и сунула в руку Булле.

— Вот так-так, — сказал Булле, когда смог разглядеть написанное.

А разглядеть он смог вот что:

— Конечно понятно, — пробурчал Булле и передвинул увеличительное стекло вниз.

«В Париже ищите пансион „Пом Фри“.[2] Когда туда придете…

…ривет от доктора Проктора».

— Эй! — воскликнул Булле. — Что такое? Здесь есть пропуск. Многое стерто!

— Смыто водой, — испуганно прошептала Лисе, глядя из-за его плеча. — Есть еще что-нибудь?

Булле передвинул увеличительное стекло ниже.

«P. S. Ключ от лаборатории — в тайнике, а именно под ковриком у входа».

— Так чего же мы ждем? — крикнул Булле.

— Команды на старт! — крикнула Лисе.

— Старт! — крикнули они хором.

И вскочили со стульев. Лисе выхватила из нижнего ящика кухонного шкафа папин карманный фонарик, и они выбежали на Пушечную улицу, в тишину и темноту, затопившую сады и деревянные дома. Луна с любопытством смотрела, как Булле и Лисе преодолевают деревянный забор самого заросшего сада у самого маленького дома на улице. Они промчались мимо грушевого дерева к двери в подвал и подняли коврик у входа.

И в свете луны действительно блеснул ключ.

Булле и Лисе вставили ключ в замочную скважину старой некрашеной двери и повернули. Раздался угрожающий металлический скрежет.

Они застыли, глядя на дверь.

— Ты первый, — прошептала Лисе.

— Да легко, — сказал Булле и нервно сглотнул.

Потом глубоко вздохнул. И со всей силы пнул дверь.

Дверь медленно и скрипуче открылась. На них пахнуло сырым холодным воздухом подвала, над головами пролетела и исчезла в ночи то ли необыкновенно крупная ночная бабочка, то ли среднего размера летучая мышь.

— Жутики, — сказала Лисе.

— И кошмарики, — сказал Булле, зажег карманный фонарик и осторожно вошел.

Лисе оглянулась. Даже старое доброе грушевое дерево показалось ей сейчас ведьмой, протянувшей к луне длинные скрюченные пальцы. Лисе поежилась и поспешила войти в подвал следом за Булле.

Но его уже не было видно, внизу господствовала всепоглощающая темнота.

— Булле, — прошептала Лисе.

Она знала, что, если в темноте заговорить громко, от звука голоса станет только страшнее.

— Я здесь, — прошептал Булле.

Лисе пошла на голос и увидела конус света от фонарика, падающий на что-то на стене.

— Ты нашел мыло времени? — спросила она.

— Нет, — ответил Булле. — Но я нашел самого большого паука северо-восточного полушария. У него семь ног, причем ног давно не бритых. А пасть такая большая, что можно даже губы рассмотреть. Взгляни на зверя!

На стене подвала Лисе разглядела совершенно обыкновенного и даже не особенно крупного паучка.

— Семиногий перувианский паук-упырь, страшно редкий вид! — прошептал Булле в полном восторге. — Он высасывает мозг у насекомых, тем и питается.

— Какой мозг? — сказала Лисе и посмотрела на Булле. — Я думала, что у насекомых нет мозга.

— Вот поэтому-то семиногий перувианский паук-упырь так редко встречается, — прошептал Булле. — Попробуй-ка найди насекомых с мозгом.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила Лисе.

— Это написано…

— Не надо, — перебила она его. — В книге под названием «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было».

— Именно, — сказал Булле. — Если ты поищешь мыло времени и прищепки, я пока попробую поймать этот редкостный экземпляр паука. Договорились?

— Но у нас всего один фонарик.

— Ну так включи верхний свет.

— Верхний свет… — Лисе удивленно заморгала. — Что же мы сразу его не включили?

— Потому что тогда было бы не так страшно, — и Булле посветил фонариком на выключатель у двери.

Лисе повернула его, и в подвале изобретателя доктора Проктора вспыхнул яркий белый свет.

Он озарил котлы, автоклавы, ведра и полки, заставленные банками с самыми разными порошками и химикалиями, железные и стеклянные трубки и пробирки. На стене почему-то висело старое ружье с хоккейной шайбой на прикладе. Рядом с ружьем красовалась фотография, которую Лисе очень любила. Молодой доктор Проктор на своем мотоцикле во Франции. В коляске сидела она — красавица Жюльет Маргарин с длинными рыжеватыми волосами, его тогдашняя возлюбленная и вечная любовь. Они улыбались так счастливо, что у Лисе всегда щемило сердце при виде этого снимка. В первой открытке, которую доктор Проктор прислал им, говорилось, что он напал на ее след. Ту открытку он отправил из Парижа в июне. Интересно, как обстоят дела сейчас?

Взгляд Лисе продолжал блуждать по подвалу и остановился на почти пустой банке с землянично-красным порошком на дне. Но ее внимание привлек не красный цвет порошка, а этикетка.

Этикетка гласила:

Лисе сняла с полки банку и подошла к большому каталожному шкафу, железному и порядком проржавевшему. Открыла ящик с биркой «Незапатентованные изобретения», пробежала глазами все папки, дошла до буквы «Ф» и обнаружила там пожелтевшую папку с надписью «Французские носы-прищепки».

Она открыла папку, встряхнула ее, и оттуда выпали два синих, на первый взгляд совершенно обычных носа-прищепки. Инструкции не было.

Лисе сунула находку в карман куртки и крикнула:

— Нашла. Уходим!

Обернувшись, она увидела, что Булле стоит на скамейке, засунув руку в другую банку.

— Что ты делаешь?

— Хочу прихватить немного порошка ветронавтов, конечно.

— Булле! Это вещество опасно для жизни и к тому же запрещено законом!

— Ну так подай на меня в суд, — посоветовал Булле. — Кроме того, небольшое выделение кишечных газов полезно для здоровья.

— Небольшое? В прошлый раз ты проглотил всего одну столовую ложку этого порошка — и улетел в космос!

— Пожалуйста, оставь преувеличения мне. — Булле зачерпнул пригоршню светло-зеленого порошка ветронавтов, пересыпал ее в маленький пластиковый пакет, закрыл и сунул в карман. — Я взлетел всего на пятьдесят метров, а это совсем немного, если сравнивать с… мм… например, с Эйфелевой башней. Ты девочка и потому предвзято относишься к пуканью. Вам бы только шипеть.

Булле пустил ветры средней громкости.

— Слышала? — сказал он. — Теперь твой черед.

— Фи, — сказала Лисе. — Я так делаю, только если не могу сдержаться.

— Дорогая фрёкен Тихоня, — сказал Булле, пригладил вихор и спрыгнул со скамейки. — Спорю на тонну тянучек, что ты никогда не издашь звука, который способно услышать человеческое ухо. Оставь громкие звуки нам, мальчикам.

— Поживем — увидим, — сказала Лисе.

— Ты хотела сказать, поживем — услышим, — уточнил Булле и приложил ладонь к уху. — Я слышу… тишину!

Они выключили свет, заперли дверь, положили ключ под коврик, пробрались через сад, остановились под грушей и посмотрели на луну.

— Итак, мы летим в Париж, — сказала Лисе. — Одни.

— Одни, но вместе, — поправил ее Булле. — И это совсем недалеко.

— Дальше, чем до Сарпсборга, — сказала Лисе.

— Подумаешь, — хмыкнул Булле.

— Я должна отпроситься у мамы и папы, — сказала Лисе.

— Забудь об этом, — сказал Булле. — Тебя не пустят. Скажут, что надо обратиться в полицию в Париже. А мы-то знаем, что из этого получится.

— Да? — неуверенно произнесла Лисе. — И что же из этого получится?

— Ни-че-го, — ответил Булле. — Ни один взрослый не верит в изобретения доктора Проктора. «Мыло для путешествий во времени? — скажут они. — Что за вздор?» Поэтому профессор и прислал открытку именно нам. Он знал, что никто другой не поверит ему, ведь так?

— Может быть, — осторожно согласилась Лисе. — Но… Но ты уверен, что мы верим ему? Он очень хороший, но в то же время немножко… чокнутый.

— Конечно, я уверен, что мы ему верим, — сказал Булле. — А доктор Проктор совсем не немножко чокнутый. Он чокнутый давно и бесповоротно.

— Вот именно, — сказала Лисе. — Тогда почему же ты ему веришь?

— Элементарно, моя дорогая Лисе. Доктор Проктор — наш друг. А друзья всегда верят друг другу.

Лисе долго смотрела на луну. Потом кивнула.

— Это, — заметила она, — самое верное из того, что ты сказал за очень долгое время. Так что же мы делаем?

— Завтра пятница, да? Ты придешь домой и скажешь, что твоя подруга из Сарпсборга пригласила тебя провести выходные у нее. Тебе нужно после школы сесть на поезд, а там тебя встретят на вокзале.

— Это можно, — сказала Лисе и закусила губу. — А как ты?

— Я скажу маме, что поеду на выходные с оркестром в Арвику.

— С оркестром? Так вдруг?

Булле пожал плечами:

— Мама это проглотит, она всегда не в курсе событий. Она будет лишь рада избавиться от меня на пару дней. Когда пойдешь завтра в школу, положи в рюкзак кое-что сверх обычного, не очень много и только то, что начинается на «П»: паспорт, портмоне, пастилу и тому подобное. Мы оба идем в школу и делаем вид, будто все как всегда, договорились? А после школы едем в центр, в эту часовую лавку…

— Часовую лавку «Лангфракк», — сказала Лисе.

— Именно. Мы продаем там марку, едем на автобусе в аэропорт, покупаем билеты на ближайший самолет до Парижа, регистрируемся на рейс, и — р-раз! — мы уже в Париже.

Лисе пожевала нижнюю губу и обдумала сказанное Булле. Тут «р-раз», там «р-раз», подумала она. Булле имел удивительную способность говорить так, что некоторые очень сложные вещи вдруг становились простыми.

— Итак, — сказал Булле. — Что же у нас получается?

Лисе посмотрела на банку. От лунного света землянично-красный порошок в ней мерцал красиво и загадочно. Потерялся во времени? Мыло времени? Ванна — машина времени? Просто бред какой-то.

— Знаешь, все-таки будет лучше, если мы покажем открытку папе, — медленно сказала она.

— Лучше? — сказал Булле. — Если бы так было лучше, доктор Проктор прямо попросил бы об этом в своей открытке!

— Я знаю, но будь реалистом, Булле. Взгляни на нас. Кто мы такие? Всего лишь дети.

Булле тяжело вздохнул. Он положил руку на плечо Лисе и впился в нее пристальным взглядом, потом сделал глубокий вдох и возвестил благостным голосом:

— Послушай меня, Лисе. Мы с тобой одна команда, нам безразлично, что говорят все прочие. Будто бы мы несчастные игроки из команды в самом низу таблицы, которые вот-вот вылетят в нижний дивизион. Но мы знаем то, чего не знают они. — Булле аж задрожал от вдохновения. — Мы, дорогая Лисе… знаем… ну, знаем… что мы… что там полагается сказать дальше?

— Мы знаем, — продолжила Лисе, — что если друзья помогают друг другу, то один плюс один плюс один будет не три, а гораздо больше.

— Вот-вот! — сказал Булле. — Ну? Так что? Твой ответ «да» или «нет»?

Лисе долго смотрела на Булле. Потом сказала всего одно слово:

— Прикрытие.

— Прикрытие? — ничего не понимая, повторил Булле.

— Я беру с собой прикрытие-зонтик. С собой можно брать только то, что начинается на букву «П», а насколько я знаю, в это время года дождь в Париже идет непрерывно.

Булле два раза моргнул. Потом до него дошло.

— И-и-и! — восторженно закричал он и запрыгал на месте. — Мы едем в Париж! Канкан! Шампанское! Танцовщицы! Елисейские Поля!

Он продолжал кричать обо всех парижских прелестях, пока Лисе не остановила его. Пора было ложиться спать.

Когда Лисе пожелала родителям спокойной ночи и папа закрыл дверь в спальню, девочка, как обычно, осталась сидеть на своей кровати, глядя на желтую занавеску на втором этаже дома напротив. Она знала, что очень скоро на занавеску упадет слабый свет лампы и начнется вечернее представление — театр теней — для единственного зрителя, самой Лисе. Крохотные пальчики Булле будут бросать на занавеску тени, их силуэты будут выглядеть как танцовщицы, выплясывающие канкан. И Лисе, глядя на тени, будет думать об истории, которую им рассказывал доктор Проктор, о таинственном исчезновении Жюльет много лет назад. Дело было примерно так.

Жюльет и доктор Проктор встретились в Париже и полюбили друг друга. В один прекрасный день несколько недель спустя Жюльет постучала в дверь его комнаты в пансионе. Он ужасно обрадовался, когда девушка спросила, не хочет ли он жениться на ней.

И в то же время ужасно удивился, когда она попросила его сейчас же сесть на мотоцикл и отправиться в Италию, в Рим, чтобы заключить там брак, причем как можно скорее. Жюльет ну никак не могла объяснить всю эту спешку, поэтому доктор Проктор аккуратно упаковал свой единственный приличный костюм и отправился в путь, ни о чем не спрашивая. Впрочем, он подозревал, в чем причина. Папа Жюльет был бароном. И хотя семья барона Маргарина перестала быть богатой семьей давным-давно, барон по-прежнему считал, что изобретатель-неудачник, да еще и норвежец по национальности, не слишком подходящая пара для баронской дочери Жюльет. И вот Жюльет и Проктор помчались на мотоцикле ночью через всю Францию, чтобы вступить в брак. Они только что заправились в одной деревне рядом с итальянской границей и подъехали к мосту. Тут-то все и случилось. Что именно случилось, доктор Проктор так и не понял. Перед глазами у него вдруг потемнело, а когда он очнулся, то обнаружил, что лежит на асфальте и горло у него болит. Плачущая Жюльет стоит, склонившись над ним. За ее спиной виден приближающийся черный лимузин. Жюльет говорит, что это лимузин ее отца, барона, и ей надо поговорить с отцом наедине. Пусть Проктор едет дальше в Италию и ждет ее там. Доктор Проктор еще не вполне пришел в себя и вдобавок растерялся, поэтому безропотно подчинился. Но, обернувшись на противоположной стороне моста, он увидел, что Жюльет садится в лимузин, лимузин разворачивается и уезжает. Тогда доктор Проктор видел свою Жюльет в последний раз.

Лисе вздохнула. Вторая часть истории профессора о юношеской любви была такая же грустная, как и первая.

Прождав Жюльет на границе три дня, доктор Проктор позвонил ей домой с телефона-автомата в приграничном кафе. Трубку взял сам барон. Он объяснил, что Жюльет взялась за ум и поняла, что никак не может выйти замуж за Проктора. Она очень сожалеет, но все это для нее очень тяжело, и она не хочет больше говорить с Проктором и видеть его. Так будет лучше.

Потрясенный и измученный доктор Проктор вернулся на мотоцикле в Париж. В пансионе его уже поджидал полицейский, он протянул доктору некий конверт и грубо предложил прочитать письмо. Там говорилось, что студента Проктора исключают из университета и выдворяют из Франции в связи с подозрением о его принадлежности к организации террористов, изготавливающих оружие массового поражения. Основой для подозрения стал случай, когда во время эксперимента в химической лаборатории студент Проктор и еще один студент-норвежец чуть не взорвали весь университет.

Доктор Проктор попытался объяснить полицейскому, что они с коллегой всего лишь допустили ошибку, работая над порошком для машины времени. И вообще, не было никакого «страшного взрыва», взрыв был совсем не страшный, ни капельки. Полицейский велел Проктору отправляться в комнату собирать чемодан. Проктор был готов поклясться, что за высылкой скрывался барон Маргарин. Но сделать ничего было нельзя.

Вот так и вышло, что много лет назад страдающий от несчастной любви молодой человек приехал в Осло и в конце концов осел в покосившемся и всеми забытом доме в самом конце Пушечной улицы. В основном потому, что дом был дешевым, без телефона, и туда вообще никто не приходил. Идеальное жилье для того, кто любит разговаривать только сам с собой и непрерывно что-нибудь изобретает.

Лисе сидела в спальне своего красного дома и смотрела на синий дом профессора. Ей пришла в голову мысль, что это она, Лисе, во всем виновата. Это ведь она настояла, чтобы доктор Проктор отправился в Париж на поиски Жюльет Маргарин, верно? Конечно она. И вот теперь он попал в беду, причем неизвестно, в какую именно.

Балет в театре теней, устроенный пальцами Булле на противоположной стороне улицы, закончился поклоном. Потом пальцы превратились в уши кролика, помахали, что означало «Спокойной ночи!», и свет погас.

Лисе вздохнула.

В эту ночь ей спалось плохо. Она думала о слишком темных подвалах, слишком волосатых перувианских пауках, слишком больших городах и о том, что дальше все пойдет наперекосяк.

А на другой стороне улицы сладко спал Булле и видел во сне, как он летает по воздуху благодаря ветрогонному порошку, расшифровывает тайные послания, спасает гениальных профессоров и все — ну совершенно точно все-все — идет прекрасно. Но главным образом ему снилось, как он танцует канкан на сцене парижского кабаре «Мулен руж»,[3] а восхищенная публика и все танцовщицы хлопают в такт и кричат: «Бул-ле! Бул-ле!»

Глава 3. Часовая лавка «Лангфракк»

Взгляд фру Стробе скользнул поверх ее невероятно длинного носа, прошел сквозь невероятно толстые стекла очков, сидящих на самом кончике носа, упал на детей, сидящих в классе перед ней, и вонзился в самого маленького из них.

— Господин Булле! — Голос ударил подобно хлысту.

— Фру Стробе! — прозвучал ответный удар хлыста от этого самого маленького ученика. — Какое удовольствие прикажете доставить вам в это невероятно прелестное пятничное утро, которое по красоте своей не уступает ничему, кроме вашего прекрасного, громоподобного руководства, о моя наставница и властительница дум?

Как и всегда, услышав ответ Булле, фру Стробе едва не взорвалась. Но не от возмущения — от смеха. А в глубине души ей было даже лестно.

— Во-первых, перестань насвистывать эту дурацкую мелодию… — начала она.

— Не так громко, фру Стробе! — прошептал Булле, вытаращив глаза в притворном испуге. — Это же «Марсельеза». Не дай бог, сотрудники французского посольства услышат, как их гимн называют дурацкой мелодией, — они сразу сообщат своему президенту, и он немедленно объявит войну Норвегии. Французы любят воевать, хотя абсолютно не умеют. Вы когда-нибудь слышали о Столетней войне, которую они вели с англичанами, фру Стробе?

Весь класс засмеялся. Фру Стробе постучала кончиками пальцев по столу и впилась глазами в лицо странного крохотного мальчика, зачисленного к ней в класс прошлой весной.

— Если бы ты не насвистывал эту мелодию, а слушал меня, то обнаружил бы, что я рассказываю как раз о Столетней войне во Франции, господин Булле. Ну и что же я, например, сказала только что о Жанне д’Арк?

— О Жанне д’Арк? — повторил Булле и почесал под левым ухом. — Гм-гм. Какое знакомое имя. Это же дама, правда?

— Точно.

— Знаменитая исполнительница канкана?

— Господин Булле!

— Нет-нет. А дополнительный вопрос можно?

Фру Стробе вздохнула:

— Жанна д’Арк была милой набожной деревенской девочкой. В юности ей было мистическим образом предсказано, что она найдет наследника французского престола, который прячется где-то во Франции, и поможет ему.

— Очень знакомая история, — сказал Булле. — А эта Жанна, случайно, не получала открытку из Парижа с редкой маркой тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года?

— О чем ты болтаешь? Жанна д’Арк узнала свою судьбу от ангелов, их голоса раздавались прямо у нее в голове!

— К сожалению, фру Стробе, в моей очень маленькой, но во всех остальных смыслах совершенной голове произошло небольшое короткое замыкание.

Булле посмотрел на Лисе, которая положила на парту голову и закрыла макушку руками.

— Это больше не повторится, фру Стробе, — сказал Булле. — Так что же случилось с этой дамой?

Фру Стробе оперлась на учительский стол.

— Об этом я и веду речь. Жанна д’Арк нашла дофина — наследника престола, и вместе они сражались с англичанами. Юная дева надела на себя воинские доспехи, научилась орудовать мечом, как настоящий воин, и возглавила французскую армию. Она до сих пор является национальным героем Франции. Запишите это, все!

— Прекрасно! — воскликнул Булле. — Милая девочка стала героиней. Люблю истории со счастливым концом!

Фру Стробе опустила свой очень длинный нос, так что он почти коснулся стола, и взглянула на класс поверх очков.

— Не очень-то он и счастливый. Жанну взяли в плен и продали англичанам, которые приговорили ее к смертной казни за колдовство. Потом созвали население Руана на площадь, где Жанну привязали к столбу, навалили вокруг гору дров и подожгли.

И тут из-за парты донесся тонкий умоляющий голосок:

— Но тут пришел принц и спас ее!

Все повернулись к Лисе, которая поспешно зажала рот ладошкой. Никто — и в первую очередь она сама — не ожидал услышать от нее такое.

— Посмотри на картинку в учебнике, Лисе, — сказала фру Стробе. — Любому видно, как языки пламени лижут белое платье Жанны д’Арк. Неужели похоже, чтобы она спаслась?

— Нет! — хором крикнул весь класс.

— Она не спаслась, — сказала фру Стробе. — Ее сожгли на костре, а обугленное тело бросили в реку. Жанне д’Арк было тогда всего девятнадцать лет.

Лисе посмотрела на картинку в учебнике истории. Лицо девушки напомнило ей другое лицо на другой картинке. Лицо Жюльет Маргарин в коляске мотоцикла доктора Проктора. При мысли о таком ужасе у Лисе навернулись слезы на глаза.

— Конечно, девушка должна была умереть, — сказал Булле.

Фру Стробе сняла очки.

— Почему ты это говоришь, господин Булле?

— Чтобы стать настоящим героем, надо по-настоящему умереть.

Класс засмеялся, но фру Стробе утвердительно кивнула.

— Может быть, так оно и есть, — пробормотала она. — Может быть, и так.

Прозвенел звонок, и не успела фру Стробе сказать: «Всем хороших выходных!», как первый школьник уже выскочил из дверей. Потому что это был последний урок пятницы и звонок означал свободу.

Надевая куртку возле вешалки в коридоре, Лисе услышала, как другие девочки возбужденно говорят о какой-то вечеринке, на которую приглашены все. Все, кроме нее. И кроме Булле, конечно. Она услышала, как они шепчутся, мол, какой он маленький и чудной, ведет себя странно и говорит непонятное.

— Привет!

Булле прыгнул на скамейку рядом с ней и расстегнул куртку.

Девочки тут же принялись шушукаться и хихикать пуще прежнего. Потом самая смелая из них повернулась к Лисе и Булле, а остальные, спрятавшись за ее спиной, захихикали в голос.

— И что же будут делать наши голубки в выходные?

— Во-первых, ты не знаешь, что значит слово «голубки», милочка, — сказал Булле, снова застегивая куртку, что было очень легко, потому что там и было-то всего-навсего две пуговицы. — Но если у тебя в мозгу найдется местечко, то запомни, что «голубки» — это на самом деле уродливые птицы, покрытые панцирем, как у черепахи, которые выклевывают глаза у своих детей и тем питаются. Во-вторых, мы приглашены на одну смертельно скучную вечеринку, на которую мы уж точно не пойдем. Осло вообще город унылый. — И Булле зевнул.

— Сам ты унылый, — огрызнулась девочка, подбоченившись, но, похоже, более достойного ответа не придумала. Поэтому она просто бросила: — Пока!

— Пока-пока! — повторили другие девочки за ее спиной.

Но одна не удержалась и спросила:

— А все-таки что вы будете делать?

— Мы, — сказал Булле, спрыгнул со скамейки и встал рядом с Лисе, — отправимся в Париж, в «Мулен руж», и будем отплясывать канкан. Хороших вам выходных, малышки.

Лисе не обернулась, но она знала, что девочки смотрят им вслед, разинув рот, когда они вместе с Булле вышли на улицу, под яркие лучи осеннего солнца.

Лисе и Булле сели на семнадцатый трамвай, который привез их на Ратушную площадь Осло. Там они вышли и отправились на улицу Росенкранц — неширокую, с интенсивным движением, обилием магазинов и толпами людей. В конце улицы, над красной дверью и маленькой витриной с множеством часов, и в самом деле обнаружилась вывеска «Часовая лавка ЛАНГФРАКК».

Пружины входной двери оказались такими тугими, что пришлось навалиться на дверь изо всех сил.

И все равно дверь лишь приоткрылась. Пружины протестующе завизжали, как будто вообще не хотели впускать Лисе и Булле. Когда дети в конце концов вошли и выпустили ручку, дверь с грохотом захлопнулась. Сразу исчезли все уличные звуки, внутри раздавалось только тиканье часов. Тик-так, тик-так, ну и так далее. Лисе и Булле осмотрелись. Хотя на улице ярко светило солнце, в пустом магазине было странно темно. Им показалось, что они вдруг очутились в другом мире. Здесь были, наверное, сотни часов! Часы были повсюду: на стенах, на полках, на столе…

— Привет! — крикнул Булле.

Никто не ответил.

— Какие-то все часы старые, — прошептала Лисе, — и странные. Посмотри вон на те, с секундной стрелкой. Они же… идут назад.

В этот момент к тиканью присоединился жалобный кричащий скрип, как от несмазанного колеса.

Булле и Лисе повернулись в ту сторону, откуда шел звук, — в дальний конец магазина, где висела оранжевая занавеска с изображением слона.

— Кто… — прошептала Лисе, и в ту же секунду занавеска сдвинулась.

Булле и Лисе так и ахнули. К ним быстро приближалась странная фигура. Это была высокая женщина, самая высокая из всех, кого они когда-либо видели. И все в ней было тонким, длинным и заостренным. Кроме прически, имевшей вид того растения, которое перекатывается по пустыне и пускает корни там, куда его принесет ветер. Это перекати-поле пустило корни над таким высохшим лицом, что определить возраст было совершенно невозможно. К тому же глаза были густо подведены черным, а на тонких губах пламенела ярко-красная помада. На женщине было длинное, до пят, кожаное пальто,[4] не до конца застегнутое, так что сразу стали понятны источник скрипа и скорость ее передвижения. Дело в том, что одна ее нога была деревянной, и обута эта нога была в роликовый конек, а колесики его давно надо было хорошенько смазать. Отталкивалась хозяйка лавки другой ногой.

Резко затормозив, женщина неприветливо посмотрела на посетителей и сказала сиплым шепотом, который пронесся по старому дому, как ветер:

— Вы ошиблись дверью, дети. Уходите.

Лисе испуганно попятилась к двери, ей срочно захотелось уйти — уж очень неприятным был голос, а изо рта этой особы вдобавок шел неприятный запах с примесью вони сырого мяса и грязных носков. Но Булле остался стоять, с любопытством разглядывая женщину в кожаном пальто.

— Почему эти часы идут задом наперед? — спросил он и ткнул пальцем за ее плечо.

Женщина ответила, не оборачиваясь:

— Отсчитывают время, оставшееся до конца света. А ваше время уже истекло. Вон!

— А вот те? — Булле показал на другие часы. — Они стоят. Вы продаете сломанные часы?

— Какой вздор! — фыркнула хозяйка. — Эти часы показывают, что время остановилось. Может быть, они правы.

— Время не может остановиться, — сказала Лисе, успевшая взять себя в руки.

Женщина перевела взгляд на нее.

— Ты явно ничего не понимаешь во времени, глупая девчонка, поэтому закрой свой мерзкий рот. Дело в том, что все в истории происходит одновременно и всегда, снова и снова. Но у большинства людей такой маленький мозг, что они неспособны все схватывать сразу, поэтому думают, будто события происходят одно за другим. Тик-так, тик-так. А теперь все, больше у меня нет времени на болтовню, прочь отсюда, спасибо.

Она повернулась на своем коньке и подняла ногу, чтобы оттолкнуться.

— Это противоречие, — сказал Булле. — Если время остановилось, значит все оно принадлежит вам.

Женщина медленно повернулась к нему:

— Гм. Похоже, у лилипута мозг не лилипутский.

И все же уходите.

— У нас есть марка на продажу, — сказал Булле.

— Марки меня не интересуют. Вон.

— Марка тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, — сказала Лисе. — А выглядит как новая.

— Как новая, говоришь? — Бровь хозяйки, похоже нарисованная черным и очень острым карандашом, иронически приподнялась. — Дай посмотреть.

Лисе протянула ей марку на ладони.

Женщина вынула из кармана лупу и наклонилась.

— Гм, — сказала она. — Феликс Фор. Откуда у вас это?

— Секрет, — сказала Лисе.

Теперь и вторая бровь хозяйки выгнулась дугой.

— Секрет?

— Так точно, — сказал Булле.

— Похоже, марка промокла, — произнесла женщина хриплым шепотом. — Кроме того, с края есть что-то белое… Вы мыли ее с мылом?

— Нет, — сказал Булле, не заметив предостерегающего взгляда Лисе.

Женщина вытянула указательный палец и поскребла марку длинным красным ногтем, потом сунула палец в рот — узкую щель на иссохшем лице. Пожевала. И тут взвились сразу обе ее брови.

— Чтоб вам провалиться, — прошептала она.

— Что-что? — сказал Булле.

— Покупаю. Сколько вы хотите?

— Не много, — сказал Булле. — Чтобы хватило на два билета в… Ой!

Он сердито посмотрел на Лисе, которая пнула его по ноге.

— Четыре тысячи крон, — сказала Лисе.

— Ах ты, кошка-девятихвостка![5] — возмутилась женщина. — Четыре тысячи крон за почтовую марку с изображением никчемного президента-покойника?

— Хорошо, три тысячи… — начал Булле, но вскрикнул, получив новый пинок по ноге.

— Четыре тысячи, или мы уходим, — сказала Лисе.

— Три тысячи плюс каждому часы, — сказала женщина. — Например, вот эти, которые идут медленно, — они для тех, у кого очень много дел. Или вот эти, которые идут быстро, — эти для тех, кому скучно.

— Да! — крикнул Булле.

— Нет! — сказала Лисе. — Четыре тысячи. А если вы не согласитесь в течение пяти секунд, цена поднимется до пяти тысяч.

Хозяйка лавки свирепо посмотрела на Лисе. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала, поймав взгляд Лисе. Вздохнула, закатила глаза и с безнадежным видом воскликнула:

— Ладно, я согласна, девчонка-кровопийца.

Женщина умчалась на коньке за занавеску и вернулась, держа в руках пачку купюр, которую протянула Булле. Он поплевал на большой палец правой руки и стал их пересчитывать.

— Надеюсь, ты умеешь считать, — пробормотала женщина.

— Это элементарная математика, — сказал Булле. — Двадцать бумажек по сто крон плюс две старые бумажки по тысяче крон. Всего четыре тысячи. Спасибо вам, фрёкен?..

— Меня зовут Распа, — сказала женщина и улыбнулась очень осторожно, словно боялась, что лицо разорвется пополам, если она улыбнется шире. — И как же вас зовут, мои дорогие дети?

— Булле и Лисе, — сказал Булле и передал деньги Лисе, а та спрятала их в карман школьного ранца.

— Вот как, Булле и Лисе. А это вам подарок — золотые часы.

И она зазвенела парой блестящих наручных часов.

— Элегантные! — сказал Булле и хотел взять одни, но Распа отдернула их.

— Сначала я установлю на часах время того часового пояса, куда вы едете, — сказала она. — Так куда вы держите путь?

— В Париж! — крикнул Булле. — В столицу Фран… Ой! — И он взвыл от боли.

— Ох, извини, кажется, я наступила тебе на ногу? — сказала Лисе. — Покажи-ка, не испачкала ли я тебе ботинки.

Она наклонилась к Булле и прошептала ему на ухо, чтобы Распа не услышала:

— В открытке было написано не говорить, куда мы едем!

— Подай на меня в суд, — сердито сказал Булле.

— Вот как, в Париж? — засмеялась женщина, показав ряд белых острых зубов. — Я была там когда-то. Приятный город.

— Там нет ничего интересного, — буркнул Булле и потер ногу. — Мы уже передумали, мы туда больше не едем.

— Да ну, и почему же? — хрипло спросила Распа, продолжая смеяться.

— Октябрь. Слишком дождливо. Я слышал, Париж затопило, множество гренландских тюленей на улицах, едят французские батоны, мучают людей.

Распа наклонилась к Булле и дохнула на него запахом сырого мяса и грязных носков:

— Как хорошо, что эти золотые часы водонепроницаемые.

— Вод-донепрон-ницаемые? — промямлил Булле, который до этого никогда в жизни не заикался.

— Да, — прошептала Распа так тихо, что было слышно тиканье всех часов в магазине. — Это значит, что вы можете плавать с ними под водой. И принимать с ними ванну, например. Верно я говорю?

— В-ванну? — сказал Булле и задумался, отчего это он вдруг стал заикаться.

— Вы ведь понимаете, на что я намекаю, правильно? — сказала Распа и хитро подмигнула.

— Н-нет, — ответил Булле.

О господи, неужели он теперь будет заикаться всю жизнь?

Женщина резко поднялась и раздраженно прижала к себе золотые часы.

— Вообще-то, лучше я подарю вам то, что дороже часов. Мудрый совет вам на дорожку. — Хриплый шепот Распы заполнил весь магазин: — Запомните, что смерть — и только смерть — может изменить историю.

— Т-только с-смерть?

— Именно. История высечена в камне, и изменить высеченное в камне можно только ценой собственной жизни. Прощайте, дети.

Распа плавно, словно корабль-призрак, скользнула на своем скрипучем роликовом коньке по магазину и исчезла за оранжевой занавеской.

— Пр-пр… — попытался сказать Булле.

— Прощайте, — сказала Лисе и потянула Булле к выходу.

Глава 4. В Париж

Лисе и Булле дошли от часовой лавки «ЛАНГФРАКК» до Ратушной площади и сели в автобус до аэропорта. Час спустя они вышли из автобуса и ступили в огромный терминал, где сновало видимо-невидимо людей. Встали в очередь у касс компании «Эр Франс». Пока они стояли, Лисе показалось, что среди голосов людей, топота туфель и объявлений по радио она услышала знакомый звук. А именно жалобный скрип несмазанного колеса. Она быстро обернулась, но увидела только незнакомые лица спешащих путешественников. Тогда девочка принюхалась, не чувствуется ли среди множества ароматов запаха сырого мяса и грязных носков. Но нет, ничего такого. «Должно быть, это скрипели колесики чьей-то хозяйственной сумки», — подумала Лисе. И тут же чей-то жесткий палец вонзился ей в спину. Она резко обернулась. Это был Булле.

— Восстань из мертвых, сейчас наш черед, — сказал он.

Они подошли к невероятно красивой даме с невероятно загорелым лицом и невероятно белыми волосами.

— Чем я могу тебе помочь, дружок? — спросила она.

— Два билета в Париж, пожалуйста, — сказала Лисе.

— Тебе и еще кому?

Из-под стойки прозвучал раздраженный ответ:

— Мне, конечно!

Дама поднялась, посмотрела за стойку.

— Вот как. С вас три тысячи пятьсот крон.

Лисе положила на стойку деньги. Дама пересчитала двадцать сотенных купюр, но потом остановилась и подняла бровь, когда увидела две тысячекроновые купюры.

— Это что, шутка? — спросила она.

— Шутка? — не поняла Лисе.

— Ну да. Эти купюры недействительны. Они выпущены в… — Она присмотрелась. — В тысяча девятьсот пятом году. Они давным-давно вышли из обращения. У вас есть купюры нашего времени?

Лисе покачала головой.

— Я очень сожалею, но тут хватает только на один билет до Парижа.

— Но… — в отчаянии начала Лисе. — Но…

— Вот и прекрасно, — раздался голос из-под стойки. — Дайте нам один билет.

Лисе посмотрела вниз, на Булле. Он кивнул.

Когда она опять подняла голову, дама уже протягивала ей готовый билет.

— Счастливого пути в Париж! Я надеюсь, тебя там встретят взрослые.

— Я тоже, — тихо вздохнула Лисе и посмотрела на билет и на старые тысячекроновые бумажки Распы. — Что нам теперь делать? — спросила она в отчаянии, когда они стали приближаться к контролю безопасности.

— Спокойно, — сказал Булле. — У меня есть одна мыслишка.

— Мыслишка? Какая?

— Та, что ты поедешь одна, — сказал Булле.

Лисе в ужасе посмотрела на него.

— Од-дна?

Надо же, она тоже стала заикаться.

Когда Лисе входила в самолет, благоухающая всеми приятными запахами стюардесса с яркой помадой на губах улыбнулась:

— Ой, у тебя целых два ранца?

— Много уроков, — буркнула Лисе.

Вид у девочки был усталый, она явно нуждалась в помощи.

— Давай я тебе помогу.

Стюардесса подхватила ранцы, положила их между двумя сумками на колесиках на полку для багажа и захлопнула крышку.

Лисе нашла свое место, пристегнула ремень безопасности и выглянула в окно. Снаружи не было ни души, только ехали автомобиль-цистерна с горючим и похожий на игрушечный поезд из тележек с чемоданами. На крыльях самолета тоже никого не было. Ни на правом, ни на левом. Вроде бы все нормально. Но до взлета оставалось еще несколько минут.

Лисе изучила брошюру с инструкциями по безопасности: на картинках люди с необыкновенно жизнерадостным видом ползли к выходу из самолета по подсвеченной указателями дорожке. Она зевнула. День был очень тяжелым, ночью она почти не спала. Она закрыла глаза, и тут же в голове зазвучали слова женщины из часовой лавки «ЛАНГФРАКК»: «Только смерть может изменить историю. Изменить высеченное в камне можно только ценой собственной жизни».

С этими словами Лисе заснула и не заметила, как самолет запустил двигатели и взлетел. Земля под ним провалилась вниз, Осло становился все меньше и наконец исчез. Потом исчезла суша, и они полетели над морем. А потом суша опять появилась внизу, но она звалась уже Германия и Нидерланды. Когда они в конце концов стали снижаться над Парижем и Лисе проснулась от голоса капитана, который призывал пристегнуть ремни безопасности, было уже темно и под крылом мерцали тысячи огней. Лисе знала, что там внизу живут миллионы людей. А она была всего лишь маленькой девочкой с Пушечной улицы. Лисе почувствовала себя ужасно одинокой и закусила нижнюю губу, чтобы та не дрожала.

Они приземлились в огромном аэропорту, названном в честь какого-то президента-покойника по имени Шарль.[6] Стюардесса помогла Лисе снять с полки ранцы, утешительно похлопала ее по щеке и прощебетала, что желает приятно провести выходные в Париже. Лисе шла по длинным коридорам, стояла на длинных движущихся лентах эскалаторов, ждала в долгих очередях перед паспортным контролем. Потом поменяла остаток норвежских денег на евро и осталась почти без сил, когда, выйдя из здания терминала, поставила на заднее сиденье такси ранцы и села рядом.

— У аллеву?[7] — спросил шофер.

Лисе не знала по-французски ни слова, но что может спросить таксист первым делом? Куда ехать, что же еще. И тут до нее дошло, что во всей этой суматохе она совершенно забыла название пансиона. Она помнила лишь, что в названии упоминается картошка.

— Пансион «Картофель», — предположила она и крепко прижала к себе ранцы.

— Кеске восаве ди?[8] — произнес шофер вопросительным тоном и посмотрел на нее в зеркало.

— Э-э, — сказала она. — «Картофельные крокеты»?

Шофер повернулся к ней и спросил «У?» уже громче и раздраженным тоном.

Обычно в голове у Лисе все было разложено по полочкам, но сейчас там царил страшный кавардак.

— «Картошка», — сделала она еще одну попытку и почувствовала, как к горлу подкатывают слезы.

Шофер покачал головой.

— Пансион «Картофельное пюре»?

Шофер разразился длинной французской тирадой, которая вряд ли была формулой вежливости. Потом наклонился к задней двери рядом с Лисе, открыл ее, крикнул: «Аут!» — и резким жестом показал на улицу.

— Пансион «Пом фри!»

Шофер так и застыл, глядя на Лисе. А все потому, что голос, произнесший эти слова, не был похож на голос маленькой девочки, сидевшей на заднем сиденье. И, кроме того, исходил он совсем не от нее, а из школьного рюкзака рядом с ней.

— А, — сказал шофер и просветлел. — Пансион «Ле пом фри»?

Лисе закивала изо всех сил.

Шофер, посмеиваясь, закрыл дверь, завел машину и поехал.

Лисе откинулась на заднем сиденье и облегченно вздохнула.

Рядом с ней кто-то прошептал:

— Эй! Может быть, пора выпустить меня на свободу?

Лисе ключиком отперла замок и открыла молнию на передней стороне рюкзака. Оттуда мигом вылез крохотный мальчишка с огромными веснушками и ярко-рыжим чубом, как у Элвиса Пресли.

— Да здравствует прекрасный воздух свободы, к черту пыль темницы жуткой, — провозгласил Булле и сел рядом с Лисе, сцепив руки за головой.

Он выглядел как ни в чем не бывало, разве что волосы были взъерошены больше обычного.

— Итак, мамуля Лисе, во время полета ты, конечно, ужасно волновалась, как я там?

— Вообще-то, не очень, — сказала Лисе. — Я спала. А что делал ты?

— Я читал книгу «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было», пока не разрядилась батарейка карманного фонарика. Кстати, там было написано о конголезском слоне цеце.

— О конголезском слоне цеце? — переспросила Лисе и тут же пожалела об этом.

— Он большой, как дом, и страдает нарколепсией, — пустился в объяснения Булле. — Другими словами, он в любой момент может — брык! — заснуть и упасть. Поэтому лучше держаться от него на безопасном расстоянии, если не хочешь, чтобы тебе на голову свалились восемнадцать тонн конголезского слона. Несколько лет назад один цирк опростоволосился и купил в одном магазинчике живой природы в Лиллесанде огромного слона. Но покупатели не знали, что это был как раз…

— …конголезский слон цеце, — перебила Лисе со вздохом и посмотрела в окно.

— Именно, — сказал Булле. — Во время первого же представления слон заснул, и всем работникам цирка пришлось выкапывать из песка три поколения русских воздушных гимнастов.

— Ой, перестань, нет таких слонов!

— Еще как есть! Мой дедушка видел несколько экземпляров в Токийском зоопарке. Их привезли прямо из джунглей Конго, и из-за разницы во времени слонам казалось, что они все еще летят на самолете. И поэтому они спали…

Подобным образом Булле продолжал развлекать себя и Лисе до тех пор, пока таксист не остановил машину со словами:

— Мадам-е-месье, пансион «Пом фри».

Они стояли перед высоким узким домом с такими кривыми стенами, будто каменщики, которые его строили, злоупотребляли красным вином. Зато у него были очаровательные маленькие балконы и светившаяся в темноте вывеска, где, вообще-то, должно было быть написано: PENSIONAT LES POMMES FRITES.[9] Но часть букв не горела, поэтому получилось: PEN ONAT LES POMM F I S.[10]

Лисе расплатилась за поездку, и они вышли из такси. Издали доносились звуки аккордеона и хлопки пробок от шампанского.

— Ах… — Булле закрыл глаза и потянул носом воздух. — Париж!..

Они вошли в пансион. За стойкой регистрации стояли улыбающаяся краснощекая женщина и приятный толстячок. Лисе они напомнили ее родителей, оставшихся дома на Пушечной улице.

— Бон суар,[11] — произнесла женщина.

Лисе поняла, что ей сказали что-то хорошее, поэтому она ответила: «Добрый вечер!», слегка поклонилась и толкнула Булле, чтобы тот отвесил глубокий поклон. Она знала: поклониться никогда не помешает, глубоко или не очень — неважно. Как оказалось, это работало и в Париже, потому что двое за стойкой заулыбались пуще прежнего.

— Доктор Проктор? — вопросительно сказала Лисе и приготовилась к новому циклу языковых недоразумений.

Но к ее радости, лицо румяной женщины расцвело:

— О, лё профессёр!

— Да, — сказали хором Лисе и Булле и усиленно закивали.

— Восе фамий?[12] — спросила женщина.

На это Лисе и Булле ничего не смогли ответить и только молча уставились на нее.

— Парле ву франсе?[13] — осторожно спросил мужчина.

— Ты чего головой качаешь? — прошептал Булле.

— По-моему, он спросил, говорим ли мы по-французски, — шепотом ответила Лисе.

Двое за стойкой принялись совещаться между собой. Глядя на них, Лисе и Булле решили, что французский язык очень трудный даже для французов. Чтобы собеседник понял тебя, приходится подключать лицо, обе руки, все пальцы — да что там, все тело.

Наконец женщина схватила один из ключей, висевших на доске у нее за спиной, вышла из-за стойки и приглашающе махнула рукой Булле и Лисе. Она отвела их на двадцать шесть ступенек вверх и на полкоридора в сторону, где и отперла одну из дверей. Номер был меблирован очень просто: две кровати, маленький диван, шкаф и письменный стол, заваленный горой исписанной бумаги. Ну и дверь в ванную, где, видимо, как раз шел ремонт, потому что на полочке под зеркалом рядом с двумя стаканами для чистки зубов лежали молоток, отвертка и тюбик клея. У одной стены стояла ванна. Из проржавевшей трубы капала вода. Пока Булле раскладывал туалетные принадлежности на полочке, Лисе положила рюкзак у письменного стола. Тут-то она и заметила посреди стола рисунок. Изображена была ванна, точно такая же, как та, что в ванной комнате за дверью. Под рисунком теснилось множество цифр. Кто-то долго считал, некоторые вычисления были очень сложные. Похоже, здесь надо было считать в уме, умножать и делить.

— Что это? — спросил Булле, выйдя из ванной.

— Не знаю, — сказала Лисе. — Но почерк очень похож на почерк доктора Проктора.

— А вот это похоже на мотоциклетный шлем доктора Проктора, — сказал Булле, открыв дверь шкафа и обнаружив коричневый кожаный шлем. — И на его длинные белые подштанники.

Краснощекая и очень французская женщина защебетала что-то по-французски. Она драматически размахивала руками, без конца повторяла «Эвапоре!»[14] и один раз пальцами изобразила летящую птицу.

— Он исчез, — сказала Лисе.

— Я так и понял, — сказал Булле.

Румяная француженка, растопырив пальцы, вопросительно показала на Булле и Лисе, потом на свой рот.

— Как ты думаешь, что она спрашивает? — спросила Лисе.

— Сколько пальцев можно запихнуть в мой рот? — предположил Булле.

— Чушь. Она спрашивает, хотим ли мы есть.

Лисе низко поклонилась и кивнула, потом подтолкнула Булле, который тоже поклонился и кивнул.

Приветливая француженка отвела их на кухню и пригласила к столу, потом принесла им по куриной ножке, или куриному крылышку, или еще чему-то в этом роде. Главное, это было потрясающе вкусно. Булле так объелся, что даже — о ужас! — рыгнул. Он тут же вскочил и весьма учтиво раскланялся — он считал, что это ему очень здорово удается. Кроме того, он произнес длиннющее извинение в стихах, и женщина с мужчиной громко расхохотались, хотя вряд ли поняли хоть одно слово. Закончив речь, Булле зевнул, да так, что казалось, голова его развалится на две части.

Дама вышла и вернулась с двумя комплектами постельного белья, которые передала им вместе с ключом от номера доктора Проктора.

Пока Лисе и Булле разбирали свои постели, Булле сказал, что куриные ножки были такими маленькими, словно курицы были не курицы, а лягушки. Оба рассмеялись: ну кто же будет есть лягушачьи лапки?

— Гм, — сказал немного погодя Булле. — Почему твоя постель выглядит аккуратней моей?

— Потому что одеяло лучше заправлять в пододеяльник, а не в наволочку, — вздохнула Лисе и подошла к постели Булле, чтобы помочь ему.

Потом они отправились в ванную чистить зубы.

— Как нам найти профессора? — сказала Лисе.

— Я слишком устал, чтобы думать, — зевнул Булле, почти закрыв глаза, и отодвинул отвертку на полке, чтобы взять тюбик пасты. — Разберемся завтра.

— Но как мы сможем его найти, если никто не понимает, что мы говорим?

— А мы завтра выучим французский, — сказал Булле.

— Завтра? Это невозможно.

— Да что в этом сложного? Здесь ведь даже дети говорят по-французски.

Булле выдавил немного пасты из тюбика на зубную щетку и стал старательно чистить зубы.

— На это уйдут недели и месяцы, — сказала Лисе. — А как мне кажется, у нас нет этого времени.

— Мы запросто справимся, — буркнул Булле. — В понедельник у меня репетиция в оркестре.

— Перестань нести вздор, Булле. Я серьезно.

Она повернулась к своему другу. Булле улыбался ей, демонстрируя белые как снег зубы. Невероятно белые, по правде говоря. Лисе в жизни еще не видела у него таких белых зубов. Булле был не из тех, кто чистит зубы с утра до вечера.

— Булле, что случилось с твоими зубами? — спросила она. — Булле! Отвечай!

Но Булле продолжал улыбаться белозубой улыбкой, словно его нижние зубы приклеились к верхним. «Да ведь так оно и есть!» — поняла Лисе, заметив ужас в его глазах и то, как дико Булле размахивал зубной щеткой. Она взглянула на полочку с зеркалом. Тюбик с зубной пастой был по-прежнему закрыт, а колпачок с лежащего рядом тюбика клея снят.

Она схватила тюбик и громко прочитала:

— «Быстродействующий суперклей доктора Проктора». Булле, ты взял не тот тюбик!

Булле виновато пожал плечами, улыбаясь идиотской белозубой улыбкой.

Лисе вздохнула и стала копаться в своей сумочке, пока не нашла пилочку для ногтей.

— Стой смирно! — скомандовала девочка. — Помогай!

Булле обеими руками растянул губы, Лисе просунула пилочку в правый угол его рта и стала пилить. Булле напевал «Марсельезу», а Лисе медленно продвигалась слева направо, отделяя его верхние зубы от нижних.

— Ну и ну! — сказал Булле, когда она закончила и он посмотрел на себя в зеркало. — Ты только взгляни на мои белые зубы! Теперь они наглухо запломбированы, в них никогда не будет ни единой дырки, мамуля Лисе. Мне больше в жизни не придется ходить к зубному. — Он схватил тюбик клея. — Хочешь тоже попробовать?

— Спасибо, не надо. Как ты думаешь, зачем здесь лежит Быстродействующий суперклей доктора Проктора? Вместе с напильником и всем прочим?

— Элементарно, — сказал Булле. — Доктор ремонтировал ванну.

— Может быть, — зевнула Лисе. — На сегодня хватит размышлений.

Но когда они уже легли спать, Лисе долго не могла заснуть, прислушиваясь к тому, как в ванной падают капли. Они напоминали ей печальные вздохи. С улицы доносились далекий гул машин и звуки аккордеона. И еще какой-то скрип — то ли уличного фонаря, раскачивающегося на ветру, то ли роликового конька на деревянной ноге.

Хотя неудивительно, что в голову лезли странные мысли: вокруг сгустилась тьма, а Лисе была одна в большом незнакомом городе. Она посмотрела на Булле. Ну, все равно что одна.

«Завтра, наверное, будет веселее», — подумала Лисе.

И как в воду глядела.

Глава 5. Канкан, улитки и Маргарин

Булле проснулся оттого, что Лисе трясла его за плечи.

Он заморгал от дневного света, лившегося в окно, и увидел, что она уже одета.

— Девять часов, — сказала она. — Я пойду искать библиотеку — хочу взять норвежско-французский разговорник.

— Что-что взять?

— Словарь с французскими и норвежскими словами, чтобы люди хоть немножко понимали, что мы говорим.

Булле сел на кровати.

— А как ты найдешь библиотеку?

— Буду спрашивать на улице. Библиотека и по-французски библиотека.

— Я так и думал, — сказал Булле. — А что у нас на завтрак?

— Ничего, — сказала Лисе. — На завтрак здесь подают только воздух и чуть-чуть кофе с молоком.

Я куплю тебе французский батон на обратном пути.

— Поторопись, — сказал Булле и спустил ноги на пол.

Ноги сами собой запрыгали по линолеуму, как будто проверяли, холодный ли пол.

Когда дверь за Лисе захлопнулась, Булле соскочил на пол — который оказался не холодным, а просто ледяным — и помчался в ванную. Вскарабкавшись на стул перед умывальником, он помахал в знак приветствия. Из зеркала ему улыбнулся и помахал в ответ чрезвычайно энергичный рыжеволосый молодой человек небольшого роста, но необыкновенного ума и привлекательности. Да, Булле остался очень доволен парнем в зеркале и решил подарить ему горячую ванну в это зябкое утро.

Булле открыл краны и посмотрел, как вода заполняет ванну, а потом стал искать мыло или пенку. Не найдя ничего, он вспомнил, что Лисе взяла с собой мыльную стружку. Он нашел ее рюкзак, а в нем рядом с двумя длинными носами-прищепками лежала, как он и думал, банка с этикеткой «МЫЛО ВРЕМЕНИ». Булле взял один нос и банку, подошел к ванне и насыпал в нее немного землянично-красного порошка.

«Времени или не времени — чепуха. Главное, это мыло!» — подумал Булле, глядя, как вода начала пузыриться, пока пена не заполнила всю поверхность. Булле разделся догола, взобрался на край ванны, нацепил на нос прищепку и завопил:

— Бабах!

В прыжке он обхватил колени руками и плюхнулся в пену. Получилось идеально, с максимальным эффектом: мыльная пена и вода брызнули на стены до самого потолка. Млея от удовольствия, Булле погрузился на дно и остался лежать и смотреть вверх. Поверхность воды была покрыта таким толстым слоем пены, что до дна доходил только слабый свет. В этом свете он увидел необыкновенно красивую радугу. Совсем как на афише с разноцветными танцовщицами, высоко взметнувшими ноги в канкане на сцене «Мулен руж» в Париже 1909 года. В том, который существовал тогда.

И в тот же миг ванна плавно закачалась, а поверхность воды стала вздыматься и опускаться, как будто пол крупно задрожал. Вот черт, неужели рушится дом? И откуда вдруг музыка?

Булле сел и поднялся из пены. И так и остался стоять — абсолютно голый, со стекающей с тела пеной. Пол больше не дрожал. Потому что длинная шеренга одетых в красное танцовщиц канкана остановилась. И уставилась на Булле в таком же изумлении, какое было написано на его собственном лице.

— Откуда он взялся? — услышал он шепот одной из танцовщиц.

— И откуда ванна? — прошептала другая.

— А что у него на носу? — вскрикнула третья.

— По-моему, он милашка, — хихикнула четвертая.

Булле заморгал от яркого света. А публика сидела в зале с открытыми ртами и изумленными лицами, словно присутствовала при немного неожиданной высадке человека на Луну. Булле не понял ничего. Кроме того, что он попал на сцену «Мулен руж».

Лисе шла по широкой улице с множеством модных лавок и парфюмерных магазинов, однако ни одной библиотеки ей пока не попалось. Перед выходом она хотела спросить румяную женщину в пансионе, но у стойки регистрации никого не было, если не считать похожего на гиппопотама мужчину в кресле, который недобро покосился на нее из-за газеты. Лисе шла по городу, и решимость ее все больше улетучивалась, потому что все, к кому она обращалась, тут же отворачивались, услышав, что она не говорит по-французски. Она поняла, что не все французы столь отзывчивы к нуждам иностранцев, как давешняя пара в пансионе «Пом фри». Ее взгляд скользил по витринам в поисках книжного магазина. Но почти везде продавали женские платья. Очень красивые, кстати сказать. Лисе остановилась посмотреть на одно совершенно фантастическое платье. И, стоя перед витриной, она вдруг заметила на другой стороне улицы женщину в длинном пальто и темных очках. Она была слишком далеко, чтобы Лисе могла ее рассмотреть, но казалась знакомой. И хотя Лисе еще не была уверена в том, кто эта женщина, она не сомневалась, что та наблюдает за ней.

Лисе пошла дальше, делая вид, что внимательно рассматривает выставленные товары. Точно: женщина на другой стороне двинулась в ту же сторону.

Сердце Лисе ухнуло в пятки, и пятки зачесались, норовя пуститься бегом. Кто эта женщина и что ей нужно? Неужели… Ведь это может быть…

Женщина уже переходила улицу!

Лисе во все лопатки кинулась прочь.

На тротуаре было много людей, и Лисе пыталась лавировать между ними, наклонив голову, чтобы та женщина не заметила ее. И все-таки… обернувшись, она увидела пальто в толпе позади себя. Лисе завернула за угол и побежала. Но через несколько шагов поняла, что угодила в тупик — впереди не было выхода, лишь глухая стена. Лисе спряталась за водосточной трубой и стала ждать, следя за прохожими на улице, по которой она шла прежде. Пальто было тут как тут! Оно… прошло мимо тупика, не глядя по сторонам. Лисе облегченно вздохнула. Надо срочно возвращаться в пансион. Разговорник и французский батон подождут. Но только она собралась пойти в сторону улицы, как пальто показалось снова. Оно все-таки вернулось и сейчас стояло прямо у входа в тупик! Казалось, оно принюхивается. Лисе заметила железную лестницу, спускающуюся к двери подвала, и кинулась по ступенькам вниз. Лестница кончилась у двери. Лисе замерла, затаив дыхание.

Секунды шли.

Потом наверху раздались звуки. Кто-то приближался.

Лисе нажала на ручку двери. К ее облегчению, дверь открылась. Девочка вошла в темноту, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце билось, как у загнанного кролика. В незапертой двери не было ничего странного, потому что, насколько она могла видеть в полутьме, комната была совершенно пуста. Однако в ней присутствовали странные звуки и запахи. Кто-то чмокал, чавкал и сопел, словно сотня невидимых норвежцев ела любимое блюдо — тушеную баранину с капустой. А запах был… ну, как у сырого мяса и грязных носков. И в этот миг Лисе закричала: что-то влажное, скользкое и холодное упало ей на затылок! Она кинулась на середину комнаты и оглянулась.

Когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела — на стенах что-то есть… Оно колыхалось, шевелило длинными толстыми усиками. И не где-то в одном месте. А повсюду на стенах. Это они издавали шум, стены были живые!

Пока она стояла, застыв от ужаса, распахнулась дверь подвала. Обнаружился силуэт той женщины, что стояла на другой стороне улицы.

— Привет, Лисе. — Женщина закрыла за собой дверь и повернула выключатель.

Загорелся свет. Лисе посмотрела по сторонам и чуть не упала в обморок.

— Что это ты так побледнела? — спросила женщина, шагая к Лисе. — Из-за гигантских улиток на стене? Они совсем не страшные, их тут разводят. Когда они подрастают, их подают на обед в ресторане наверху.

В этой стране улитки считаются деликатесом.

— Что, правда? — только и сумела выдавить Лисе.

Женщина подошла так близко, что Лисе смогла рассмотреть ее лицо. И это лицо оказалось вполне знакомым.

— Так-так, Лисе, — сказала женщина. — Ты, наверное, сейчас гадаешь, чем же питаются эти улитки?

— И ч-чем же? — спросила Лисе и почувствовала, как стучат ее зубы.

Женщина тихо рассмеялась:

— Травой. И салатом. И прочим в том же духе. А ты что подумала?

Лисе облегченно вздохнула.

— А я… — начала женщина.

— Я знаю, кто вы, — сказала Лисе.

— Да? — удивленно протянула женщина.

— Конечно. Я видела вас на фотографии. У доктора Проктора. Вы сидели в коляске мотоцикла. Когда-то вы были девушкой профессора. Вас зовут Жюльет Маргарин.

Женщина радостно улыбнулась.

— Впечатляет. И ты меня сразу узнала?

Лисе улыбнулась:

— Нет, не сразу. Сначала я подумала, что вы — Жанна д’Арк.

— Жанна д’Арк? — изумилась женщина. — Героиня?

Лисе засмеялась:

— В нашем учебнике истории есть картинка: Жанна д’Арк на костре, когда ее сжигают как ведьму. Мне кажется, вы очень похожи.

— Спасибо за комплимент, Лисе, — с улыбкой сказала женщина на своем не очень хорошем норвежском языке и подняла локон длинных темно-рыжих волос. — У нас с ней очень похожие волосы, но я, к сожалению, совсем не героиня. Я всего лишь Жюльет Маргарин. Кстати говоря, по-французски это произносится как Маргарэн.

— Маргарэн, — повторила Лисе. — Но откуда вы узнали, что меня зовут Лисе?

— Виктор рассказал мне о тебе и о Булле, — сказала Жюльет.

— Виктор?

— Доктор Проктор.

— Доктор Виктор Проктор? — Лисе никогда не приходило в голову, что у профессора, как у любого человека, есть имя.

Жюльет улыбнулась:

— Кроме того, именно я переслала его открытку вам. Потом я наблюдала за пансионом и ждала вашего прибытия. Ты не представляешь, как я обрадовалась, увидев тебя сегодня утром. «Наконец-то они приехали!» — подумала я.

— Но почему вы не пришли в пансион, почему следили за мной? И где же доктор Проктор? Зачем все эти секреты?

— Клише, — сказала Жюльет.

— Что?

Жюльет вздохнула.

— Ответ на большинство твоих вопросов будет один и тот же: Клише. Клод Клише, к сожалению, очень вредный человек. Но это длинная история, а вид у тебя голодный. Давай найдем кафе и закажем по круассану и чашечке кофе латте.

— Давайте, — сказала Лисе, с содроганием посмотрев по сторонам.

Может, находиться в комнате, на стенах которой копошатся гигантские улитки, и не опасно, но все равно неприятно.

— Однако, — сказала Жюльет, открывая дверь и осторожно выглядывая наружу, — это должно быть место, где нас никто не найдет…

Глава 6. Невероятная история Жюльет Маргарин

Жюльет Маргарин и Лисе нашли уютное уличное кафе на одной из тихих боковых улиц и заказали каждая по круассану. Плюс еще один для Булле. Только Булле придется подождать, потому что Лисе сгорала от желания услышать рассказ Жюльет Маргарин.

— Я не знаю, где сейчас Виктор, — сказала Жюльет. — Но я была там, когда он уезжал, и я знаю, куда он собирался ехать. История очень длинная, поэтому лучше я начну с самого начала.

— Прекрасно, — сказала Лисе и вонзила зубы в круассан.

— Все началось в одно воскресенье много лет назад, когда я прогуливалась здесь, в Париже, по Монмартру. Там всегда много художников, они предлагают туристам за небольшие деньги нарисовать их портрет. Но среди них я вдруг заметила чудаковатого молодого человека, которого уже встречала в университете. Он, как и я, изучал химию. Я знала, что его зовут Виктор Проктор, что он талантливый изобретатель и приехал из Норвегии. Иногда мне казалось, что он хочет заговорить со мной, но не осмеливается. На этот раз на Монмартре он подошел ко мне и показал свое изобретение — машину для рисования портретов. Всего за несколько минут и за полцены от того, что просили художники. Я разрешила ему — или, может быть, его машине — нарисовать меня. Но когда портрет был готов, Виктор посмотрел на него несколько секунд, разорвал и застонал от отчаяния. Я спросила, что не так, и он объяснил, что это одно из его неудачных изобретений. Потому что машина не смогла передать мою красоту. Он вернул мне деньги и хотел уйти, но я спросила, не могу ли я угостить его хотя бы кофе латте в знак благодарности. Мы с ним пришли как раз сюда, где мы теперь сидим, и разговаривали о химии до темноты. Заказали вино и все говорили и говорили о нашей жизни, о том, что каждый из нас любит, чему радуется, о наших мечтах. И когда он в тот вечер провожал меня до метро, я уже была влюблена и знала, что мне нужен именно он. Подумать только, я знала это! — Жюльет засмеялась. — И с того самого дня я думала лишь о молодом мужественном изобретателе из далекой северной страны.

— О мужественном? — засомневалась Лисе. — Это вы про доктора Проктора?

— Ну да, понимаешь, он был великолепен. Я стала искать его в университете, каждый день, всю неделю, но его нигде не было. Когда наступило воскресенье, я опять пришла на Монмартр, и он стоял там, на том же самом месте, но уже без рисовальной машины. Он дрожал от холода, а когда увидел меня, то сразу расцвел, и мы расцеловались в обе щеки, как это принято у нас во Франции. Когда я спросила, что он делал всю неделю, он ответил, что ждал. «Где?» — спросила я. «Здесь», — ответил он. «Чего?» — спросила я. «Тебя», — ответил он. С того дня мы стали встречаться.

— О-о! — воскликнула Лисе. — Как романтично!

— Очень! — кивнула Жюльет, грустно улыбнулась и отпила кофе. — Но к сожалению, кое-кто строил на меня другие планы.

— Твой папа барон, — сказала Лисе. — Он не хотел, чтобы ты вышла замуж за бедного изобретателя. Ведь это правда?

— Это, конечно, правда, но не он строил планы, о которых я говорю. Видишь ли, Маргарэн — старинный знатный род. Папа — барон, мама — баронесса, выходит, я — баронетка или что-то вроде. Когда-то давным-давно у нас было много денег. Но двести лет назад, во времена Великой Французской революции, палач по прозвищу Кровавый Колодец отрубил голову моему прапрапрапрадеду Монте Криспо. К сожалению, все состояние перешло по наследству к его брату, барону Бреле Маргарину. Бреле был сумасшедшим и пьяницей и спустил все состояние игрой в восьмерку.

— Восьмерку?

— Бреле всегда проигрывал, вообще всегда, но однажды в Тулузе, когда он играл в каком-то кабаке, ему выпали все четыре восьмерки, и он решил, что удача наконец-то повернулась к нему лицом. Он поставил на кон все, что имел. К сожалению, у одного из игроков, шулера по имени Эльгамель Клише, тоже были четыре восьмерки…

— Но как же…

— Бреле проиграл, в гневе он обвинил Эльгамеля Клише в жульничестве и вызвал на дуэль. Но на следующее утро, когда они встретились для дуэли, Бреле был так пьян, что едва держался на ногах. Люди говорили, что когда Клише проткнул его шпагой, то полилась не столько кровь, сколько коньяк.

— Ой-ой!

— Можно и так сказать. Денег больше не было.

А нашей семье достался лишь замок Маргаринов, заложенный по самые печные трубы. С тех пор у нас нет ничего, кроме благородного титула и куска земли.

— Но если вы так бедны, почему твой папа был против выхода замуж за бедного же изобретателя?

Жюльет грустно покачала головой:

— Как-то вечером папа пришел ко мне и объявил, что у него есть прекрасная новость. Ко мне посватался жених. И не какой-нибудь, а богатый предприниматель. Я пришла в ужас и сказала, что у меня есть возлюбленный и папе это известно! «Да-да, — сказал папа, — но этот жених обещал выкупить замок Маргаринов и вернуть нашему роду былую славу и богатство. Разве твой Проктор способен на такое?» Жених попросил у папы моей руки, папа согласился. Дело было решено. «А зовут жениха Клод Клише», — сказал папа и испуганно посмотрел на меня, когда я громко вскрикнула. Понимаешь, мой папа был, в сущности, неплохим человеком, только немного наивным. Видимо, он единственный во всем Париже не слышал о Клоде Клише и его банде Гиппопотамов.

— Банде Гиппопотамов?

— Клод Клише — ужасный негодяй, он разбогател, потому что его банда Гиппопотамов угрозами заставляет людей делать то, что ему нужно. Гиппопотамы все родом из деревни под названием Инавель в Провансе, где почти все приходятся родственниками друг другу и все похожи на бегемотов. Голова у этих молодчиков не самое сильное место, зато сами они здоровенные и сильные, ездят на огромных черных лимузинах. Работа их состоит в выдаче «карманных денег».

— Карманных денег?

— Если ты не соглашаешься принять деловое предложение Клода Клише, например продать ему свой ресторан за бесценок, то появляются Гиппопотамы. Они говорят, что пришли расплатиться наличными. Насыпают тебе в карманы столько монет, что хватило бы два месяца подряд играть в казино. Потом связывают тебе руки и ноги, благодарят за сотрудничество, кидают тебя в Сену, и ты идешь на дно, как топор. И там, на дне, тебя два месяца не могут найти, если только кто-то случайно не обнаружит.

— Брр! Но ты же рассказала своему папе, что этот Клише — настоящий бандит?

— О да, но папа засмеялся и сказал, что это всего лишь слухи, что Клод не хуже других деловых людей. Это не могло быть правдой, он ведь видел, как мы танцуем на рождественском балу.

— А было такое?

— Только один танец. И только потому, что за столом мы сидели рядом и я не хотела быть невежливой, когда он меня пригласил. Но я его терпеть не могу. Глаза у него навыкате, как у рыбы, тонкие усы топорщатся, как хвосты, губы толстые и мокрые. И он брызгал слюной, рассказывая, как делал первые шаги в предпринимательстве. А начался его успех с того, что два брата-изобретателя придумали подтяжки с зажимами.

— Подтяжки с зажимами? Я думала, они существовали всегда.

— Нет-нет, раньше подтяжки пристегивались пуговицами. Зажимы стали огромным шагом вперед для всего человечества, так же как, например… мм, эскалатор или электрическая зубная щетка. Но неважно. Гиппопотамы одарили братьев «карманными деньгами», Клод Клише запатентовал изобретение и страшно разбогател. Поэтому он всегда ходит в подтяжках.

— И все-таки это очень странно, — сказала Лисе. — Ты его терпеть не можешь, а он с первой же встречи в тебя влюбился и захотел взять в жены.

— Влюбился! — фыркнула Жюльет. — Клод Клише знать не знает, что такое любовь. Он захотел жениться на мне по одной причине: чтобы стать аристократом. Если он женится на баронетке, то автоматически становится барометром. Я сказала это папе, но он ответил, что если я откажу Клише, то он, папа, обанкротится и его выкинут из замка. И велел мне идти переодеться, потому что Клод тем же вечером собирался приехать, чтобы сделать мне предложение.

— Брр два раза! — сказала Лисе. — И что ты сделала?

— Я заперлась в своей комнате и стала думать.

И придумала, что делать.

— И что же?

— Выйти замуж за Виктора, прежде чем кто-то успеет меня остановить. Дело в том, что только при первом замужестве баронетки ее муж становится барометром. А если безродный осел женится на баронетке, которая уже побывала замужем, он ослом и останется, и о титуле, производном от барона, ему останется лишь мечтать. Если я потороплюсь выйти замуж за Виктора, то Клод Клише ничего не получит и оставит нас в покое. Так я подумала. А еще я подумала, что у Клода Клише всюду есть глаза и уши, поэтому умнее будет уехать за границу и тайно пожениться в Италии. Поэтому я выбралась из окна, поехала в пансион «Пом фри» и сделала Виктору предложение.

Лисе засмеялась.

— Доктор Проктор рассказывал об этом. Но расскажи, как же ты сделала ему предложение?

Жюльет пожала плечами.

— Я постучала в дверь, он открыл и сказал: «Привет!» Я сказала: «Хочешь жениться на мне?» Он сказал: «Да!» Я сказала: «Доставай свой мотоциклетный шлем, мы поедем в Рим и поженимся». Я ничего не объясняла, не хотела говорить, что его будущий тесть не хочет видеть его зятем, что он уже пообещал меня в жены другому.

— И что же ответил доктор?

— Виктор только рассмеялся и послушался. Мы сели на мотоцикл и дали полный газ. Выехали из Парижа и помчались на юг, к горам Прованса и границе с Италией. Ехали всю ночь, было холодно, но шарф Виктора, изготовленный вязальной машинкой его собственного изобретения, был длиной девятнадцать метров, так что его хватило на нас обоих.

— Как… мило.

— Мило, да. Но я знала, что Клод Клише уже бьет тревогу, он выслал своих Гиппопотамов следом за нами. Я ничего не сказала Виктору. Зачем? Настроение у него было прекрасное, мы далеко отъехали от Парижа, очень скоро все будет позади. Когда наступил рассвет, мы проехали мимо знака с названием деревни, Виктор увидел заправку и остановился.

Я крикнула из коляски, что надо ехать дальше, нельзя останавливаться, что мы можем заправиться в Италии, до границы всего несколько километров. Но рев мотора и толстый шарф заглушили мои слова. Виктор остановился перед огромным верзилой в комбинезоне и с сигаретой в зубах, который прислонился к единственной бензоколонке. За ним читал газету, раскачиваясь на стуле, второй такой же громила. Виктор сказал, что ему нужен полный бак, и не заметил, как я выпуталась из шарфа и легла на дно коляски.

— Но зачем?

— Видишь ли, я успела прочитать, что было написано на знаке. И разглядела тех двоих. У них из пастей торчали зубы, похожие на могильные плиты. Эти верзилы смахивали…

— Знаю, — ужаснулась Лисе, — на гиппопотамов! Вы попали в Инавель! Как страшно!

— Парень в комбинезоне, наполняя бак, подозрительно посмотрел на Проктора и крикнул через плечо своему брату-близнецу: «Слышь, я чё-та подзабыл, чё там шеф сказал, как выглядит тот студентишка?» — «Да длинный такой, противный, тощий как жердь, в мотоциклетных очках, — ответил тот, не отрываясь от газеты. — Зовут, кажись, Проктор». Я обмерла: Клод Клише знал не только, что я убежала, но и с кем. А Виктор ничего не понял и просиял: «О боже, вы слышали обо мне? Ну да, я знаю, студенческая газета писала о моей ванне времени и поместила мою фотографию, но чтобы обо мне знали так далеко от Парижа…» Я перебила Виктора, громко шепнув ему: «Уезжай! Скорее уезжай!» — «Но, Жюльет, дорогая, эти отличные ребята хотят всего лишь…» — «Уезжай! Иначе сорвется наш уговор со священником!» — «Надо же заплатить за бенз…» Виктор не заметил, что Гиппопотамы уже подошли к нам почти вплотную, поэтому я приподнялась в коляске и вывернула ручку газа до предела. Мотоцикл дрогнул и рванул вперед. А я сделала сальто назад и вылетела из коляски. Я упала головой на асфальт, а шланг выскочил из бензобака и запрыгал вокруг, поливая бензином Гиппопотамов и меня.

— О нет! О нет! — воскликнула Лисе и резко наклонилась вперед, едва не опрокинув чашку кофе.

— О да! О да! — сказала Жюльет, в последний момент подхватив ее чашку. — Перед глазами у меня вспыхнули звезды, но я вскочила и на подгибающихся ногах побежала следом за мотоциклом. Гиппопотамы кинулись за мной. Отплевываясь от бензина, я звала Виктора, однако он не видел и не слышал меня — он смеялся и что-то говорил, обращаясь к коляске. Он явно думал, что я сижу там. Ему, видимо, показалось очень смешным уехать, не расплатившись за бензин.

— Вы пропали!

— Я тоже так думала. Два Гиппопотама были совсем рядом. Тот, что в комбинезоне и с сигаретой, схватил меня за волосы. И тут я услышала «бабах!», и он испарился.

— Что случилось?

— Сигарета и бензин. Плохая комбинация. Но второй почти догнал меня. Я слышала, как звенят монеты в его кармане. Слышала его тяжелое прерывистое дыхание Гиппопотама. А Виктор и не думал тормозить.

— Вдвойне хуже!

— Я чуть не впала в отчаяние. И тут я заметила шарф Виктора. Он волочился по асфальту за мотоциклом. Пальцы Гиппопотама уже царапали по моей спине. Я отчаянно рванулась вперед, ухватилась за конец шарфа и вцепилась в него изо всех сил.

— Тебя потащило по асфальту?

— Ну да. Асфальтом тут же содрало кожу на моих коленях, боль была ужасная. Тогда я вскочила на ноги и поехала следом за мотоциклом на подошвах туфель, как на водных лыжах.

— Хуже просто некуда!

— Сейчас будет, — сказала Жюльет. — Виктор по-прежнему не понимал, что происходит. Я все еще держалась за шарф, когда мы проехали поворот и направились к мосту. Рядом с мостом была табличка «Мост Гюстава Эйфеля». Я поняла, что это мой последний шанс, и, продолжая скользить, съехала на обочину, чтобы оказаться рядом с табличкой. В следующую секунду мы с шарфом стали наматываться на столб. Это была самая бешеная карусель в моей жизни. Когда я поднялась и увидела, что Виктор лежит на середине моста, а его мотоцикл немного дальше, у меня перед глазами все плыло. Я подбежала к нему. Лицо моего дорогого Виктора посинело, глаза у бедняги вылезли из орбит, он хотел что-то сказать, но не мог выдавить ни слова.

— Он был ранен?

— Ну, не очень, просто шарф его слегка придушил. Когда я ослабила шарф, он набрал в легкие воздуха и заговорил. Голос, правда, был немного странным, примерно таким… — И Жюльет произнесла тоненьким писклявым голоском: — «Что случилось, Жюльет?»

Лисе засмеялась. Жюльет тоже.

— Я сказала, что ничего страшного, что мы поедем в Рим и там поженимся. Я взяла его за руку, и мы побежали к мотоциклу. Виктор стал заводить его, но какой-то клапан был поврежден, и Виктор сказал, что теперь мы можем ехать только медленно и священнику придется подождать. И в ту же секунду я увидела на вершине холма широкий черный лимузин, который направлялся к мосту.

— Черный лимузин, — ахнула Лисе. — Гиппопотамы!

— Лимузин был жутко широким, я даже понадеялась, что он не сможет протиснуться по мосту. Но лимузин как раз вписался в ширину моста и стал приближаться к нам.

— Ну, уж теперь-то ты точно пропала!

— Да, Лисе, на этот раз я пропала. На неисправном мотоцикле нам нечего было и думать уйти от них. Внизу под мостом текла река, глубокая, черная. И я знала, что сделают Гиппопотамы, если поймают нас вместе.

— Да, — сдавленным голосом сказала Лисе. — Наполнят карманы монетами и сбросят в реку.

— Виктора — да, — кивнула Жюльет. — Но не меня. Меня они отвезут в Париж, наденут свадебное платье и повезут в церковь, где Клод Клише будет стоять в смокинге с подтяжками, с торчащими усами и ждать моего «да», чтобы наконец назвать себя барометром!

Жюльет хлопнула рукой по столу, так что кофе с молоком выплеснулся на стол, и сказала сдавленным голосом:

— Но я знала, что, если Гиппопотамы получат меня, они не станут преследовать Виктора, он им совсем не нужен. И тогда я сделала… сделала то, что должна была. — Жюльет достала из сумочки носовой платок, белый и вышитый, как и можно ожидать от носового платка настоящей баронетки. Она вытерла большую блестящую слезу. — Я солгала Виктору. Я сказала ему, что это лимузин моего папы, что он преследует нас, что мне нужно с ним поговорить. А Виктор пусть поскорее переедет через границу с Италией и ждет меня там. Он возражал, но я настояла. Я посадила его на мотоцикл, сказала ему «о ревуар», что значит «до свидания», и он уехал.

Глава 7. Жюльет продолжает рассказ

Жюльет смотрела прямо перед собой. Потом приложила платок к носу и высморкалась — громко, будто протрубив в трубу, совсем не так, как можно ожидать от баронетки.

— Через три дня в соборе Парижской Богоматери нас с Клодом Клише объявили мужем и женой. Вечером гости сели играть в восьмерку, и Клод Клише проиграл сколько-то денег одному из гостей, приглашенных моим папой. Через неделю этого гостя нашли на дне Сены с полными карманами мелочи. Мне кажется, тогда у папы наконец открылись глаза и он понял, что за человек Клод Клише. Папа отвел меня в сторонку, спросил, счастлива ли я, сказал, что он не будет возражать, если я подам на развод, что замок нам не нужен, мы вполне можем жить в маленькой квартирке, а он найдет себе работу. Бедный мой папа! Он не догадывался, что Клод Клише никогда не допустит подобного унижения. Если мы упомянем слово «развод», то оба, и папа и я, окажемся в Сене. Поэтому я сказала, что нет, мы живем прекрасно. Хотя на самом деле не могла вынести больше ни дня под одной крышей с этим монстром.

— Брр три раза!

— Да, это правда. Так шли годы. Папа рано состарился, два года назад он заболел и умер от воспаления легких. Во время прощания на похоронах, когда на гроб бросали землю, Клод шепнул мне, что теперь, когда папы больше нет, я, может быть, думаю, как бы мне сбежать и найти своего любимого профессора. Но если я попытаюсь сделать это, я узнаю, каково стоять на дне Сены с карманами, полными монет, задерживать дыхание и ждать смерти. Потом он похлопал меня по щекам и сказал, что Гиппопотамы будут всегда присматривать за мной.

— Ах он, этот… этот… мужлан, — прошептала Лисе и почувствовала горячие слезы на щеках.

— Я уже совсем отказалась от мысли когда-нибудь обрести свое счастье, — продолжала Жюльет. — Но этим летом все изменилось. В один прекрасный день я получила по почте странную открытку. Ее опустили в почтовый ящик здесь, в Париже, и если не считать моего имени, остальные слова представляли собой полную абракадабру. Но я сразу узнала почерк. Это был почерк моего возлюбленного — Виктора. Подумать только, он не забывал меня все эти годы! Сердце мое чуть не лопнуло от счастья. Я села и стала расшифровывать открытку. И знаешь, что я поняла?

Лисе кивнула.

— Кажется, знаю. Текст был написан задом наперед.

— Да! — воскликнула Жюльет. — Как ты узнала… Ах да, я забыла, что ты тоже получила открытку с таким текстом.

— Но как же вы… — начала Лисе, но Жюльет легонько похлопала ее ладонью по руке.

— Сейчас я к этому подойду, дорогая. Прочитав эту зашифрованную открытку, я поняла: Виктор хочет, чтобы я пришла к нему в пансион «Пом фри» вечером следующего дня. Он жил в той же комнате, которую снимал много лет назад. Он написал, как мадам Тротуар рассказала ему, что, по слухам, меня заставили выйти замуж за самого мерзкого бандита Парижа, Клода Клише. Когда я приехала к нему и остановилась перед дверью, меня била дрожь. Я постучала и, когда он открыл, упала в его объятия. Казалось, что мы никогда не расставались! — Жюльет закрыла глаза и прошептала в восторге: — О-о-о!

— О-о-о! — прошептала Лисе почти в таком же восторге.

— Виктор хотел, чтобы мы стали жить вместе, но я объяснила ему, что Клише стал еще более могущественным, богатым и теперь у него еще больше карманных денег, что он будет преследовать нас даже на краю света и обязательно найдет. И тут Виктор высказал свою самую безумную идею…

— Какую идею?

— Воспользоваться ванной времени доктора Проктора.

— Чем-чем доктора Проктора?

Жюльет хотела ответить, но тут заметила что-то на противоположной стороне улицы.

— Надо уходить отсюда, Лисе.

— Что случилось?

— На горизонте Гиппопотамы. — Жюльет надела темные очки и положила на стол несколько монет. — Уходим. Надо спрятаться.

Лисе посмотрела в ту же сторону, что и Жюльет.

И верно: на другой стороне улицы стояли два человека с несомненными признаками Гиппопотамов.

— Булле! — вскрикнула Лисе и побежала за Жюльет, которая быстро шла по тротуару. — Мы должны найти Булле.

— Иди за мной.

Жюльет дала Лисе маленький кусочек картона, похожий на билет, и свернула на какую-то лестницу, ведущую вниз. Это и правда оказался билет, а лестница вела под землю.

— Это метро, — сказала Жюльет, когда они стояли в подземном зале, вставляя билеты в желтый автомат.

Турникет перед ними открылся. Лисе и Жюльет побежали по прохладным влажным коридорам и лестницам, все ниже и ниже, чуть ли не к центру земли. Они выскочили на перрон в большом полутемном зале как раз в тот момент, когда двери подошедшего поезда скользнули в стороны. Лисе и Жюльет вбежали внутрь. Двери все еще оставались открытыми, когда послышался отдаленный быстрый топот. Жюльет не было нужды объяснять Лисе, что это значит, но она все-таки это сделала:

— Топот Гиппопотамов.

Лисе посмотрела на лестницу. Сначала появились ноги Гиппопотамов, потом тела Гиппопотамов и наконец лица. Бандиты остановились и стали смотреть по сторонам. Один увидел что-то, крикнул и показал пальцем на поезд. На Лисе. Она пригнулась ниже окна и стала смотреть на все еще открытые двери.

— Закрывайтесь, — с мольбой прошептала она.

И тут снова раздался тяжелый топот Гиппопотамов.

Металлический голос сказал что-то по радио, и — наконец-то! — застонали, сдвигаясь, двери. Лисе слышала яростные крики и стук по стене вагона, а затем сильный удар по стеклу прямо напротив себя.

Поезд начал движение. Она подняла голову. На стекле появился белый узор трещин. А с другой стороны окна на нее смотрело свирепое лицо. Но это было не лицо Гиппопотама. У этого человека были глаза навыкате, толстые, влажные, как улитка, губы и торчащие усики. Живот и плечи перетянуты широкими подтяжками. Жюльет не было нужды говорить Лисе, кто это, но она все же сказала. Прошептала дрожащим от ужаса голосом:

— Клод.

Глава 8. Булле встречает Жюльет, а она — его

Жюльет, потеряв дар речи, смотрела на крохотного парнишку, впустившего их с Лисе в номер. Не только потому, что мальчик — а он не мог быть никем иным, кроме как Булле, знакомым ей по рассказам Виктора, — был меньше, чем она могла себе представить. Вдобавок ко всему он был голый, если не считать полотенца вокруг пояса, и мокрый, с синей прищепкой на носу. Но больше всего она поразилась тому, что он сказал: «Бон жур, мадам», — по-французски это означает: «Добрый день, госпожа». Сказал он это очень естественно, с идеальным французским произношением.

— Жё суи Жюльет Маргарэн, — сказала Жюльет. — Э тю э Булле? — что по-французски значит «Я — Жюльет Маргарин. А ты — Булле?»

— Уи, мадам Жюльет, — сказал Булле с хорошим прононсом, отвесил низкий поклон и широко распахнул дверь.

Жюльет и Лисе проскользнули внутрь, Лисе поспешно заперла дверь, а Жюльет заняла позицию у окна и посмотрела вниз на улицу.

— Гиппопотамы Клише гонятся за нами, — сказала Лисе. — Нам удалось опередить их, но они вскоре будут здесь. Парень, читавший газету в холле, подозрительно похож на Гиппопотама.

— Эскюзе муа?[15] — сказал Булле.

— Потом объясню. Быстро одевайся, надо бежать отсюда.

Булле изобразил из себя маленький мокрый вопросительный знак, покрытый остатками мыльной пены.

— Кё ту ди?[16] — сказал он почему-то в нос.

— Говори по-человечески, нет времени на шуточки, — рассерженно сказала Лисе и сняла прищепку с его носа.

— Подавайте на меня в суд, фрёкен Фурия, но я не понял ни слова из того, что вы сказали, — сказал Булле.

— Чего ты там не понял? — спросила Лисе.

— Ой, теперь я тебя понимаю!

— Давно пора, — пробурчала Лисе, спешно засовывая свои вещи в рюкзак. — Жюльет перевезет нас в другой пансион. Клод Клише и его Гиппопотамы гоняются за ней уже несколько недель. А за пансионом «Пом фри» они особенно следят, потому что Жюльет часто приходила сюда.

— Поэтому я не осмеливалась войти в пансион и навестить вас здесь, — сказала Жюльет. — Я знала, что один Гиппопотам сидит в холле в расчете на то, что я сюда зайду. Поэтому я стояла у ворот на другой стороне улицы и ждала, когда вы выйдете, чтобы с вами связаться. Боюсь, я немного напугала Лисе.

— Не очень, — храбро сказала Лисе. — Поторопись, Булле. Гиппопотам в холле видел нас, вскоре они будут здесь.

— Да-да, дайте мне только сосредоточиться, — сказал Булле, рассматривая одежду, лежавшую на кровати. — Так… сначала штаны, потом башмаки. СНАЧАЛА штаны, ПОТОМ башмаки. Да, так будет правильно.

И он надел штаны. Потом башмаки.

— А носки? — спросила Лисе.

— Вот черт, — сказал Булле, сбросил башмаки и надел носки.

— Послушай, чем ты тут занимался? — спросила Лисе.

— Принимал ванну, — сказал Булле. — И танцевал канкан в «Мулен руж». Одна танцовщица сказала, что я милашка.

— Ага, конечно, — сказала Лисе.

— Это правда, — сказал Булле. — Я погрузился с головой в ванну, а когда вынырнул, то очутился в «Мулен руж». И мне показалось, что дело было ужасно давно, потому что все были одеты по-старомодному.

— Слушай, как тебе не надоедает сочинять всякие истории? — спросила Лисе, застегивая рюкзак.

Она приготовилась уходить.

— И вот стою я там, — рассказывал Булле, — в чем мама родила. Впереди толпа зрителей, по бокам — восемь ужасно красивых танцовщиц канкана. Ну как ты думаешь, было мне стыдно?

Жюльет стояла у окна, наблюдая за улицей, но рассказ Булле рассмешил ее почти до слез.

— Вот я и прыгнул обратно в ванну и нырнул на дно. Задержал дыхание и пожелал вернуться сюда, в комнату пансиона в наши дни. И что же произошло? Когда я вынырнул, то очутился здесь, как будто ничего не было!

— А ничего и не было! — сказала Лисе. — Все было только в твоей странной голове. А вот в реальной жизни произошло очень многое, поэтому поторопись.

Прежде чем положить обратно в рюкзак то немногое, что он успел распаковать, Булле вынул небольшую банку с продырявленной крышкой. И осторожно положил ее в боковой карман.

— Что это еще такое? — сердито спросила Лисе.

— Семиногий перувианский паук-упырь.

— Что? Ты взял его с собой?

Булле пожал плечами.

— Ему было очень одиноко в подвале доктора Проктора. Профессора больше нет, а перувианские приятели далеко, так ведь? Я решил назвать его Перри. Можешь подать на меня в суд, но мы ведь договорились, что можем брать с собой вещи, название которых начинается на «П», правда?

— Ладно, ладно, — простонала Лисе. — А теперь поторопись. И больше не сочиняй никаких историй.

— А я и не сочиняю…

— Не сочиняешь? Как же ты понял, что танцовщица назвала тебя милашкой? Ты что, знаешь французский?

Их прервал спокойный голос Жюльет:

— Ребята, у меня есть для вас одна хорошая и одна плохая новость.

Булле и Лисе повернулись к ней.

— Хорошая та, что Булле не надо торопиться.

А плохая та, что Гиппопотамы окружили пансион и мы больше не можем никуда уйти.

— Ой, — тихо сказала Лисе.

— Ой, — тихо сказал Булле.

— И что нам теперь делать? — сказала Лисе. — Гиппопотамы наполнят наши карманы монетами и бросят нас в Сену.

— Что?! — закричал Булле. — Как это — монетами? Жмоты! Мне нужны большие деньги. Хочу купюрами!

— Тсс, дети, — сказала Жюльет. — Выход, возможно, есть. Но это значит, что вы сейчас будете меня очень внимательно слушать. Хорошо?

Вероятно, было хорошо, потому что Булле и Лисе замолчали и уставились на Жюльет, а их уши прямо-таки оттопырились, чтобы не пропустить ни слова. И ничего удивительного, ведь рассказ Жюльет касался странного путешествия Булле в ванне, объяснял, как это он вдруг начал говорить и понимать по-французски, куда исчез доктор Проктор и каким образом Булле и Лисе могли бы — но только могли бы — спастись от Гиппопотамов и падения в Сену. Но обо всем этом рассказывает следующая глава.

Глава 9. Ванна времени доктора Проктора

Жюльет распахнула дверь в ванную и драматическим жестом показала на ванну. Воды было до краев, на поверхности плавали остатки пены, хотя уже и не так много, как когда Булле плюхнулся туда.

— Эта ванна, — сказала Жюльет дрожащим голосом, — машина времени. Она позволяет отправиться в любую точку во времени и в пространстве. Достаточно наполнить ванну водой, вспенить мыло для путешествий во времени и нырнуть на дно. Думай про то место и время — год, дату и час, — куда ты хочешь попасть. Через семь секунд можешь встать и — раз! — ты уже там! Можешь отправиться куда угодно, но вернуться в место и время, где ты уже побывал, не получится. Другими словами, оказаться в прошлом в каком-нибудь конкретном месте можно только один раз.

— Гениально! — закричал Булле. — И когда же доктор Проктор изобрел эту штуковину?

— Когда он жил здесь, в Париже, незадолго до того, как встретил меня. Другими словами, Виктор…

— Виктор?

— Доктор Проктор, — сказала Лисе. — Доктор Виктор Проктор.

— Виктор Проктор? — недоверчиво спросил Булле.

— Должно же у него быть имя, как у всех других людей, — сказала Лисе.

— Ну конечно, — сказал Булле. — Доктор, например. Прекрасное имя.

— Как бы то ни было, — терпеливо сказала Жюльет, — Виктор Проктор изобрел ванну времени, а его ассистент — мыло для путешествий во времени.

— Поразительно, — прошептала Лисе.

— Ха! — сказал Булле и горделиво сложил руки на груди. — Теперь ты мне веришь? Я лежал на дне ванны и думал о «Мулен руж» примерно тысяча девятьсот девятого года. И — р-раз…

— …ты оказался там, — сказала Лисе. — Прекрасно. Извини, что я тебе не поверила, Булле. Ты всегда говоришь только правду.

Булле прищурился и посмотрел на Лисе, сменившую гнев на милость.

— Я незлопамятный человек, моя дорогая Лисе. Можешь всю следующую неделю завязывать мне шнурки, и будем квиты.

Лисе с угрозой посмотрела на него.

— Ну-ну, забирайтесь в ванну, дети, — сказала Жюльет. — Клише сейчас появится.

— Вы уверены, что ванна подействует на двоих? — скептически спросила Лисе и осторожно опустилась в воду вслед за Булле.

— О да, — сказала Жюльет. — Виктор и его ассистент провели многочисленные испытания.

— Все-таки странно, — сказала Лисе. — Если уже много лет существует это фантастическое изобретение, почему мир не узнал о нем?

— Вот именно! — сказал Булле. — Доктор мог бы стать богатым и прославиться на весь мир.

— А потому, что ванна времени бесполезна без специального мыла для путешествий во времени, — сказала Жюльет. — О том, как его делают, знал только его ассистент. Они поссорились, и без мыла Виктор не смог получить патент. Весь запас мыла в маленькой банке он привез из Франции в Норвегию.

— Эта банка стояла в его подвале на Пушечной улице, — сказала Лисе.

Жюльет кивнула и подняла банку с порошком земляничного цвета.

— Он взял с собой немного этого порошка, когда приехал сюда в Париж два месяца назад. И часть использовал три недели назад, стоя на том самом месте, где сейчас стоите вы, попрощался со мной и отправился назад, в третье июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, в Инавель в горах Прованса, чтобы изменить историю.

— Изменить историю? — хором крикнули Булле и Лисе.

— Да, ни больше ни меньше, — сказала Жюльет. — В его планы входило вернуться в Инавель и стоять на заправке, когда мы приедем туда на мотоцикле. Он будет держать в руках плакат, где по-норвежски будет написано, что останавливаться нельзя, поэтому мы поедем прямо в Италию и заправимся там. Несмотря на то, что бензин в Италии дороже на десять эре за литр.

— Все понятно! — сказала Лисе. — И тогда не случится все то, что случилось.

— Именно, — сказала Жюльет. — Нас не обнаружат Гиппопотамы, а Виктор и я поженимся в Риме, Клише не станет барометром, Виктор помирится с ассистентом, они получат общий патент на ванну времени и мыло, прославятся на весь мир и так разбогатеют, что Виктор внесет залог за папин-мамин замок.

— Но ведь если бы все шло так, как он хотел, то он уже вернулся бы, — сказала Лисе. — Что же случилось?

— Элементарно, — сказал Булле. — У доктора Проктора кончился запас мыла времени, он не вернется вообще. Поэтому он послал нам открытку. Только как же он послал ее?

— Послала ее я, — сказала Жюльет и высыпала в ванну немного порошка.

— Вы? — сказал Булле.

— Вернее, я ее переслала. Я тихонько пробиралась в эту комнату каждый день, чтобы узнать, не вернулся ли Проктор, сидела у ванны и ждала, но ничего не происходило. Вплоть до того дня, когда на поверхность вдруг всплыла эта открытка. Адресатом была Лисе, о которой я столько слышала.

— И Булле, — сказал Булле.

— И Булле, — кивнула Жюльет.

— Так вот почему открытка была мокрой, часть текста смыло, а еще остались следы мыла на марке, — проговорила Лисе.

— А спроси меня, — сказал Булле. — И я тебе скажу: да, вот почему открытка была мокрой, часть текста смыло, а еще остались следы мыла на марке.

Жюльет добавила в воду щепотку порошка.

— Помешайте, чтобы было побольше пузырей. Быстрее. Гиппопотамы могут явиться в любой момент.

Руки Булле завертелись в воде, как вентиляторы.

— Почему же Проктор не мог найти своего ассистента и наделать побольше мыла?

Жюльет вздохнула:

— Ассистентом Виктора была очень специфическая особа. После того как Виктор и я стали встречаться, они поссорились. Причины я не знаю. Но когда Виктор исчез, ассистент попытался украсть изобретение ванны времени. К счастью, Виктор не оставил чертежей, у него все было в голове, только он один знал, как настроить ванну, чтобы она функционировала. И…

Жюльет внезапно замолкла, и все услышали в коридоре какой-то шорох.

— Ч-что… Что это? — спросил Булле.

Жюльет протянула руку с двумя синими прищепками.

— Быстро. Надевайте и ныряйте.

— Мне не надо, — сказала Лисе и показала, как она может зажать нос пальцами.

Жюльет раскрыла одну из синих прищепок и, приставив к носу Лисе, отпустила зажим.

— Ой! — вскрикнула Лисе.

Жюльет протянула другую прищепку Булле.

— Не снимайте их, и все поймете.

Раздался громкий стук в дверь.

— Ныряйте же! — прошептала Жюльет, закрыла банку с порошком и передала ее Лисе.

— Но вы должны отправиться с нами, — прошептала Лисе.

— Нет, я останусь здесь.

— Как? — прошептала Лисе. — Клише посадит вас под замок! А мы никогда не найдем доктора Проктора без вашей помощи!

В дверь снова постучали, на этот раз еще громче.

Жюльет наклонилась и поцеловала в лоб сначала Лисе, потом Булле.

— Виктор сказал, вы очень находчивые. И я уже вижу, что он прав. Поторопитесь, найдите его и возвращайтесь.

Тут они услышали громкие крики, быстрые шаги в коридоре, и в следующую секунду дверь прогнулась внутрь. Снова зазвучали шаги, словно кто-то еще раз разбежался…

Лисе и Булле набрали воздуха и задержали дыхание, потом нырнули в воду.

Они были в полутьме, вокруг царила полная тишина.

Булле почувствовал в своей руке руку Лисе. Надо сосредоточиться. Больше всего ему хотелось бы отправиться в «Мулен руж», к той танцовщице, которой он так понравился. Но в то же самое место и в то же самое время дважды попасть нельзя. Ему надо было думать о… о… Как же это называется? Да-да, что-то в горах Прованса. Какого-то числа… третьего июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года! Если точно, то… как же это… Что сказала Жюльет? Вот черт, начинается с «Ин»! Ин… Ин…

Он стал задыхаться.

Ин… Ин…

Воздуха!

Ин… ЧЕРТ!

Булле вскочил на ноги и жадно вдохнул воздух.

Он стоял в ванне среди цветущего разнотравья. Ярко светило солнце, вокруг жужжали шмели, пели птицы. Луг со всех сторон окружали горы. На краю луга он увидел людей, сидевших у дороги на раскладных стульях, они размахивали французскими флагами, поднимали бокалы с вином и криками подбадривали велосипедистов, проносившихся мимо. Прекрасный летний день, сельская местность. Огорчали Булле всего лишь два обстоятельства. Первое, что нигде не видно Лисе. Второе, что прямо на него на страшной скорости мчится бык с рогами никак не меньше бивней конголезского слона цеце.

Глава 10. «Тур де Франс»

Бык был размером с небольшой трактор и куда быстрее. Булле выжал из своих коротеньких ножек максимальную скорость, но понимал, что бык вот-вот догонит его. Земля дрожала, он слышал прерывистое дыхание животного. Шмели и бабочки разлетались во все стороны там, где Булле прокладывал себе дорогу среди цветов, а ведь всего несколько секунд назад цветущий луг казался ему прекрасным и полным покоя.

— Помогите! — закричал Булле, но не очень громко: помочь все равно никто не сможет, а дыхание надо беречь.

Ему надо было добежать до изгороди до того, как гора мускулов и рогов настигнет его. Поэтому он крикнул еще раз: «Помогите!» — но понял, что ни за что не успеет добежать до изгороди раньше быка. Очень скоро он будет болтаться на одном из этих ужасных рогов, словно шашлык на вертеле. И тогда Булле подпрыгнул, в прыжке обхватил колени руками, превратился в шарик и закричал — на этот раз не жалея сил:

— Бабах!

В ту же секунду мальчик исчез. Бык остановился и уставился на высокие заросли тысячелистника, дикой бегонии, ландыша и прочих трав, которые встречаются на французских лугах, а ведь бык этих названий даже не слышал. Он как следует пошарил одним из рогов в листьях салата, чувствуя, как становится все злее и злее. Куда все-таки подевался этот маленький, ужасно противный мальчишка?

Булле долго полз в траве и встал на ноги только тогда, когда был совершенно уверен, что миновал изгородь. Повернувшись к быку, который все еще стоял среди луга и принюхивался, он крикнул:

— Эй, ты там, за забором! Привет, бифштекс среднепрожаренный!

Бык поднял голову и посмотрел на Булле, а тот вставил большие пальцы в уши и помахал пальцами, словно у него были крылья на голове, потом высунул язык и плюнул. Бык ответил тем, что выдохнул пар сквозь раздутые ноздри, уперся ногами в землю и наклонил голову. Какой ужасно невоспитанный, наглый мальчишка! И бык тронулся. Но не в сторону мальчишки с рыжими волосами. Через несколько секунд огромные бычьи рога врезались в какую-то нелепую ванну, откуда-то взявшуюся в самом центре луга. Ванна взлетела, перевернулась и приземлилась вверх дном, отчего вся вода вместе с мылом вылилась на землю.

Булле рассмеялся, но тут же осекся. Лихорадочно порывшись в мокрых карманах, он нашел исключительно вещи на «П»: парковочный билет, персиковую косточку, пластиковый пакет с порошком ветронавтов. Но того, что он искал, в карманах не было. И не могло быть, потому что банка с мылом времени осталась у Лисе! А у Булле осталась только пустая ванна! И как ему теперь вернуться обратно?

Булле сунул в ухо указательный палец, покрутил и вынул. Чпок! Но и это не помогло, голова отказывалась давать ему ответ. Он пропал! Булле не засмеялся, потому что смеяться было не над чем.

Зато кое-кому другому было почему-то смешно.

Булле обернулся на смех. И увидел невысокого, очень тощего парня, который лежал на лугу и жевал травинку. На нем была синяя майка велосипедиста с номером на спине.

— Хорошо бегаешь, — смеялся тот. — Надо тебе попробовать заняться велосипедом, парень.

— Спасибо, — сказал Булле.

И так как он от рождения был оптимистом и к тому же любил компанию и приятную беседу, то сразу приободрился.

— Ты, случайно, не знаешь, почему быки так сердятся? — спросил Булле. — Ну что плохого я сделал этой горе мяса?

— У тебя ярко-рыжие волосы, — сказал парень и показал на голову Булле. — Быки не любят красный цвет.

Булле слегка наклонил свою огненную голову и посмотрел на мужчину:

— А почему ты говоришь по-норвежски?

Мужчина засмеялся.

— Я говорю по-французски, дружок. И ты тоже.

— Я говорю по-французски?

— Ты очень смешной клоун. Как тебя зовут?

— Булле. И я не клоун.

— Разве? — сказал мужчина. — Тогда извини меня, Булле. Я так подумал потому, что у тебя клоунский нос.

Булле дотронулся до носа. Он совсем забыл о прищепке на носу. Тут у него мелькнула догадка. Он снял прищепку и сказал для проверки:

— Как тебя зовут, парень в синей майке?

Мужчина с удивлением посмотрел на него:

— Кес ке тю а ди?[17]

— Ага! — радостно воскликнул Булле.

Это уже была не догадка, все стало ясно как день. Все или почти все. Во всяком случае, ясно, почему он понимал, что говорили танцовщицы канкана. Булле вспомнил слова Жюльет, что они будут все понимать, если сохранят прищепки на носу. Это были особые, «французские» прищепки: если прицепить такую к носу, будешь говорить и понимать по-французски! О-го-го, еще одно гениальное изобретение Проктора!

Булле был в таком восторге, что забыл — как и всегда — обо всех своих проблемах. Он опять надел прищепку на нос и спросил, как зовут парня и почему он лежит на траве, если все другие велосипедисты, по его наблюдениям, изо всех сил стараются перегнать друг друга на шоссе.

— Меня зовут Эдди. Я уже третий раз за день проколол камеру. — Парень махнул в сторону шоссе, где колесами вверх лежал его гоночный велосипед. — Больше не могу. А финиш вон там вверху, на горе.

Эдди показал вверх. Булле пришлось задрать голову, чтобы увидеть покрытую снегом вершину горы.

— А что ты тут делаешь, Булле?

— Я пришел из будущего, — сказал Булле. — Мне кажется, я попал в нужное время, но ошибся местом. Какой сейчас год и как называется это место?

Эдди засмеялся еще громче:

— Спасибо тебе, Булле. Ты меня развеселил.

— Я не шучу.

— Ну хорошо, — сказал Эдди. — Сейчас тысяча девятьсот шестьдесят девятый год, место называется Инчерт. А тебе куда надо было?

— Инчерт? — прошептал Булле и почесал себя по левой щеке. — Мне надо было попасть в место, название которого начинается с «Ин», но конец я забыл.

А вот Лисе, похоже, не промахнулась.

— Лисе?

— Ну да, нам нужно было найти доктора Проктора. Может быть, она уже нашла его и теперь они ждут, когда я появлюсь. Мне жизненно необходимо найти их. Без их помощи я навсегда застряну в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году.

— Не повезло тебе, — сказал Эдди, отпил воды из бутылки и протянул ее Булле. — Потому что тысяча девятьсот шестьдесят девятый — плохой год.

— Что? — сказал Булле.

— В каждой гонке у меня проколы, — сказал Эдди. — Такой же плохой год, как тысяча восемьсот пятнадцатый для Наполеона.

— Тысяча восемьсот пятнадцатый? Для Наполеона?

— Разве ты не помнишь?

Булле задумался.

— Мне кажется, я тогда еще не родился.

— А уроки истории, клоун ты этакий! Восемнадцатое июля тысяча восемьсот пятнадцатого года. Когда армия Наполеона…

— …переходила через Альпы? — предположил Булле.

— Нет, — сказал Эдди и отогнал от себя шмеля. — Когда его армия была разбита под Ватерлоо. Я это очень хорошо знаю, потому что Ватерлоо всего в нескольких минутах езды от велосипедной мастерской, которой владеет мой отец в Бельгии. Знаешь что?

Я все равно уже потерял все шансы, поеду-ка я домой и спрошу, нет ли там для меня работы.

— Прекрасная мысль, — согласился Булле и отпил воды из бутылки. — А в чем прикол ездить по крутым горам вверх-вниз?

— Прикол? — Эдди посмотрел на Булле, словно тот напомнил ему что-то забытое.

— Да, — сказал Булле и выпил еще воды, потому что путешествия во времени вызывают страшную жажду.

— То, что ты видишь, называется «Тур де Франс», — сказал Эдди. — Победитель горного этапа получит деньги, поцелуи в щечку красивых девушек. У него возьмут интервью, которое во Франции увидят все.

Булле немножко подумал и решил, что все-таки это весело. Особенно если тебя целуют красивые девушки. И ничего страшного, что все во Франции увидят…

— Эй! — сказал Булле. — Ты сказал: ВСЕ ВО ФРАНЦИИ?

— Абсолютно все, — сказал Эдди. — Все телевизоры во Франции бывают включены во время «Тур де Франс». Никто не может уйти от этого.

— Даже если у тебя дома нет телевизора?

— Телевизоры выставлены в каждом кафе, ресторане, даже в сельском магазине. Извини, не могу об этом говорить, Булле! Знал бы ты, как мне хочется оседлать велосипед и выиграть этот проклятый этап!

— Как раз это ты сейчас и сделаешь! — Булле подскочил к Эдди и заставил его встать.

— Что? — не понял Эдди.

— Я помогу тебе залатать камеру, мы помчимся к вершине, и у нас будут брать интервью.

— У нас? — сказал Эдди, когда Булле стал подталкивать его к велосипеду.

— Да-с. Потому что это интервью я тоже буду давать. И попрошу Лисе и доктора Проктора забрать меня отсюда, чтобы мы втроем отправились назад в наши дни.

— Ты говоришь много глупостей, — буркнул Эдди, доставая принадлежности для латания камеры. — Но в любом случае ты вернул мне азарт к победе.

Две минуты спустя две овцы, мирно жевавшие траву в загоне, подняли головы, когда по дороге мимо них проехал велосипед.

— Нет, ты видела? — спросила одна медленно жующая овца другую. — Двое на одном велосипеде. Жулики, верно?

Другая сонно заморгала.

— Мм, а п-чему? Им же будет тяжелее на гору ехать. Пусть сами разбираются.

— Я не про то, — сказала первая. — Кто им это разрешил?

Вторая пожевала травку, обдумывая мысль.

— Знать не знаю, — наконец сказала она. — Это не наше овечье дело.

Эдди стоял на педалях и энергично крутил их. Не только потому, что, стоя на педалях, он мог ехать быстрее, но и потому, что сиденье было занято рыжеволосым парнишкой с прищепкой на носу, который кричал ему в ухо:

— Давай, Эдди! Быстрее, Эдди! Ты чемпион, Эдди!

А когда Эдди пытался немного сбавить темп, то крик был:

— Возьми себя в руки, Эдди! Тебя надо подгонять, Эдди? Ты хочешь, чтобы это было твоим Ватерлоо, Эдди? Ты можешь больше! Как приятно выкладываться полностью!

По правде говоря, это им не очень помогло. Они стали обгонять велосипедистов, которые, открыв рот, смотрели на странный парный экипаж с кричащим мальчишкой:

— Давай, Эдди! Остальные устали еще бо-о-ольше! Думай о девушках, которые ждут тебя на вершине, Эдди! Думай об их сладких губах. Очень сладких, Эдди. Быстрее, иначе тебе будет капут! И не какой-нибудь мягкий, а самый жесткий капут!

Эдди, который не знал, что такое капут, но не горел желанием узнать, поднажал. Язык его высунулся, дыхание сопровождалось странным свистом. Но они обгоняли одного велосипедиста за другим и уже поднимались по таким местам горы, где в тени прятались пласты снега. Хотя одежда Булле высохла под солнечными лучами, он начал мерзнуть и щелкать зубами, выкрикивая свою смесь призывов и угроз.

И тут его прервал голос совсем выдохшегося Эдди:

— Я больше не могу…

— Что? — прорычал Булле, все еще стуча зубами. — Хочешь п-получить к-капут, б-бельгийская вафля?

— Финиш слишком близко… — задыхаясь, проговорил Эдди. — Мы не успеем обогнать всех.

— Чушь, — сказал Булле. — Я сказал, что мы взлетим на эту гору. А если Булле сказал, что мы взлетим на эту гору, то ты обязан…

— Тебе надо — ты и взлетай… — простонал Эдди. Он высунул язык от усталости, да так, что тот едва не касался руля. Велосипед начал угрожающе раскачиваться. — Посмотри на подъем!

Булле посмотрел. Подъем был таким крутым, что казался вертикальной стеной. И далеко-далеко впереди и наверху виднелась желтая футболка лидера гонки.

— Прекрасно, — сказал Булле.

— Что прекрасно? — простонал Эдди.

— Взлетать буду я.

Булле сунул руку в карман, вынул пакетик и решительно разорвал его, потом высыпал содержимое в рот.

— Это что еще такое? — спросил Эдди.

— Средство для путешествий на букву «П», — сказал Булле и отрыгнул. — Держись крепко. Шесть, пять, четыре, три, два…

— Как держаться?

Больше Эдди ничего не успел сказать. Раздался взрыв такой силы, что казалось, в уши ему налили воск, а глаза чуть не вылезли из орбит. А потом — рев, как будто заработал ракетный двигатель. О ракетном двигателе Эдди подумал неспроста. Они летели вверх по склону, как — да-да! — ракета.

— Э-ге-гей! — вопил Булле над самым его ухом.

— Э-ге-гей! — вопил Эдди.

Они уже опередили всех велосипедистов, кроме лидера в желтой майке. Но впереди виднелась финишная черта! Лидеру в желтой майке оставалось преодолеть несколько метров.

— Держись, Булле! — крикнул Эдди, старательно руля, чтобы не съехать с дороги. — Гони как можно скорее. А то будет капут!

— Я пытаюсь, — простонал Булле, весь красный от натуги.

— Быстрее, Булле, а то не догоним! Думай про са-а-мые сла-а-дкие губы!

И Булле думал. Он думал, что если они сейчас не опередят лидера, то он никогда больше не увидит Лисе и доктора Проктора. От этой мысли процессы в его животе пошли быстрее и скорость возросла.

Зрители, которые видели это, потом долгие годы будут вспоминать совершенно фантастическую концовку этапа в горах Прованса во время гонки «Тур де Франс» 1969 года, когда легендарный Эдди и его странный рыжеволосый напарник, имя которого никто не смог вспомнить, примчались к финишу, как будто на велосипеде был авиационный двигатель. Кое-кто даже будет утверждать, что велосипед летел по воздуху, а некоторым показалось, что из нижней части спины мальчишки-клоуна исходил странный белый дым.

И хотя это казалось невозможным, на последних метрах эта пара прибавила ходу и на финишной прямой на какие-то невероятные миллиметры опередила желтую майку. Это стало первой победой Эдди, всемирно известного Эдди, который потом побеждал повсюду, а в мемуарах написал, что победа в Провансе вернула ему веру в себя, которую он чуть не потерял.

Но все это еще только произойдет в будущем — или уже произошло, в зависимости от того, откуда смотреть. А сейчас — или тогда — Эдди и Булле ликовали. Их сняли с велосипеда и понесли на руках к месту торжества восторженные зрители, там им вручили медали, плюшевых мишек, и еще были поцелуи в щечку сла-а-дких губ. Потом им подсунули микрофон, и Булле тут же встал впереди Эдди.

— Привет, — сказал он. — Это телевидение?

— Да, — ответила дама с микрофоном. — Расскажите французскому народу, кто вы.

— Сейчас, — сказал Булле. — Где камера?

— Там, — ответила дама и показала на тяжелую камеру на грузовике позади себя.

Булле посмотрел в камеру и выпрямился.

— Привет, французский народ, — сказал он. — Меня зовут Булле. Вам надо запомнить это имя. Особенно тем, кого зовут Лисе или доктор Проктор. Пусть они внимательно посмотрят сюда. Я, то есть Булле, нахожусь сейчас на вершине горы, которая называется…

— Мы знаем, как она называется, — нетерпеливо прервала его дама с микрофоном. — Вы ворвались в велосипедный спорт, подобно комете, мосье Булле. Но предполагаете ли вы остаться?

— Нет, — сказал Булле. — Я хочу убраться отсюда как можно скорее, поэтому если Лисе и доктор Проктор помогут мне отсюда выбраться, то я буду ждать их на вершине… Ну так как же называется эта гора?

— Монблан, — шепнул ему в ухо Эдди.

— Монблан! — крикнул Булле. — А место…

— Гостиница «Монблан» — прошептал Эдди.

— Гостиница «Монблан»! — крикнул Булле.

— Мой партнер и я будем жить в номере люкс в башне, — сказал в камеру Эдди. — Победитель всегда живет в номере люкс в башне. Поторопитесь, Лисе и доктор Проктор!

После интервью пришел черед массажа и прекрасной горячей ванны в номере люкс в башне. В номер пришел портной, снял мерки с Булле, смеясь, покачал головой и исчез. Через несколько часов он вновь появился, на этот раз с костюмом, рубашкой и туфлями, и все это Булле должен был носить во время торжественного обеда.

— Красота! — воскликнул Булле, оглядев себя в зеркало. — А канкан будет?

Эдди засмеялся и покачал головой, совсем как портной до этого.

— Следующий этап начнется завтра рано утром, в восемь часов. Я съем четыре ломтика картошки фри и пойду спать.

— Гулять так гулять! — крикнул Булле и своими новенькими лакированными туфлями стал отбивать чечетку на мраморном полу. — Ух и повеселимся же мы!

Торжественный обед проходил в ресторане гостиницы «Монблан». Там было много красиво одетых гостей, которые хотели пожать руку Булле, но, насколько он мог оценить, никакого канкана не было. Несколько велосипедистов подошли к Булле и шепотом спросили его о порошке — они видели, как Булле высыпал себе в рот. Мол, нельзя ли им купить порошок. Булле качал головой, и велосипедисты обиженно уходили восвояси. А в остальном все было довольно скучно. Уже к началу обеда Булле ссутулился и незаметно сполз вниз. Эдди, увидев спящего на стуле Булле, трижды попытался разбудить его, но не смог. Тогда Эдди перекинул мальчика через плечо и понес по всем лестницам в номер люкс в башне. Там он положил Булле на большую кровать, а сам забрался на ту, что поменьше. Потом два раза зевнул и выключил свет.

Булле проснулся и открыл глаза. Яркие солнечные лучи, просочившись сквозь щель между занавесками, гуляли по веснушкам на его лице. Он потянулся и увидел, что кто-то положил на ночной столик очень маленькую желтую майку. На ней было написано: «Тур де Франс 1969», а рядом листок бумаги:

«Доброе утро, Булле! Спасибо за помощь. Не хотел тебя будить. Когда ты проснешься, мы, скорее всего, уже начнем очередной этап. Надеюсь, Лисе и доктор Проктор скоро приедут. Твой друг навеки Эдди».

Булле потянулся снова и обнаружил, что чувствует себя прекрасно и настроение тоже хоть куда. И что хорошо было бы поспать еще чуть-чуть. Он подумал, зевнул и опять закрыл глаза. Вспомнил про завтрак. И только он подумал о завтраке, как услышал скрип двери и учуял знакомый запах еды. Он улыбнулся и представил себе, какие замечательные блюда могут сейчас привезти ему на тележке. Да, ему не надо было видеть тележку на колесиках, он прекрасно слышал, как скрипят эти колесики.

Скрипят колесики…

Булле широко раскрыл глаза и посмотрел на потолок. Вдохнул запах еды. Это были не ветчина и яйца. Это было… сырое мясо и грязные носки.

Он так и подскочил на кровати. Дверь опять захлопнулась, ключ в двери повернулся. А прямо перед ним возникла высокая фигура в длинном черном пальто, из-под которого виднелась деревянная нога.

Ярко-красные губы незваной гостьи были растянуты в необыкновенно широкой улыбке, обнажившей острые, абсолютно белые зубы. Рука держала пистолет с длинным стволом, словно украденный из какого-нибудь музея. Голос был хриплым и напоминал ветер в пустыне:

— Доброе утро, Булле. Где он? Где доктор Проктор?

— Ррр, — сказал Булле. — Ра-ра-ра…

Ну точно. Он опять начал заикаться.

Глава 11. На мосту в Провансе

Лисе стояла в ванне, вода стекала с ее одежды, а сама она пыталась, моргая, избавиться от мыльной пены на глазах. Она огляделась по сторонам. Первое, что она обнаружила, были высокие мрачные горы, за которыми скрывалось солнце. Второе — что ванна стоит на уступе горы. Третье — что перед ней мост, серый железный мост, почерневший от возраста. Четвертое — что она совсем одна. Другими словами, что Булле нигде не видно.

— Булле! — крикнула Лисе.

— Булле! — ответило эхо, сначала с одной стороны, потом с другой, потом с третьей.

Она выпрыгнула из ванны и подошла к краю уступа. Под мостом уходило вниз глубокое ущелье.

— Булле!

— Булле! Булле! Булле! — ответило эхо и замерло.

— Э-эй!

Крик донесся со стороны моста. Лисе приставила ладонь козырьком ко лбу и посмотрела туда. На дальнем краю моста кто-то махал ей. В сердце Лисе вспыхнула надежда. Неужели это Булле? А может быть, доктор Проктор?

— Эй! — крикнула Лисе, помахала в ответ и пошла по траве, чтобы добраться до дороги.

Пока она шла, раздался приближающийся рев мотора. И тут далекий голос ей ответил. Она остановилась и отчетливо услышала:

— Торопись! Они скоро будут здесь!

Голос был и не Булле, и не доктора, кричала девочка. Лисе слышала, как шум мотора нарастает, и инстинктивно чувствовала, что лучше прислушаться к совету девочки. И она бросилась вперед. Лисе бежала со всех ног, а шум мотора все приближался. Добежав до конца моста, она увидела там девочку немного младше ее, с темными волосами и карими глазами, одетую в красное пончо. Девочка схватила Лисе за руку и стащила ее на обочину, когда на повороте появился мотоцикл.

Этот мотоцикл Лисе сразу узнала.

Мотоцикл был с коляской, за рулем восседал высокий худой парень в мотоциклетных очках, кожаном шлеме и невероятно длинном шарфе, дальний конец которого скрывался где-то за поворотом. Вот наконец появился конец шарфа. За него цеплялась девушка, скользившая по асфальту, словно на водных лыжах; от ее подошв исходил запах жженой резины. Лисе в ужасе открыла рот. Она-то знала, что сейчас произойдет!

Да, все так и произошло. Только гораздо быстрее, чем Лисе могла себе представить, слушая рассказ Жюльет. Девушка свернула к обочине, шарф закрутился вокруг столбика с табличкой перед мостом, а ближе к середине моста мотоциклист упал с мотоцикла, когда шарф затянулся у него на шее. Тем временем девушка продолжала описывать сужающиеся круги. От упавшего мотоцикла посыпались искры, он скользил по мосту все медленнее и наконец остановился. В горах наступила тишина.

— Жюльет! — закричала Лисе девушке, которая выпустила шарф, явно ошарашенная безумной каруселью.

Возлюбленная доктора вышла на мост, совершенно не обратив внимания на крик Лисе.

— Жюльет! — крикнула Лисе.

Она хотела кинуться к девушке, но девочка в пончо удержала ее.

— Он сказал, мы должны оставаться здесь, — сказала она.

— Кто? — крикнула Лисе, пытаясь вырваться.

— Доктор Проктор, — сказала девочка.

Лисе так и застыла.

— Он что, был здесь?

— Да, — сказала девочка. — Он велел не мешать тому, что происходит. Иначе он не сможет осуществить свой план. Пригнись, едут Гиппопотамы!

Не успела она сказать «Гиппопотамы», как Лисе услышала шум мотора и поняла, что сейчас, как и рассказывала Жюльет, они будут здесь. И верно, из-за поворота появился черный лимузин. Он осторожно подрулил к мосту, ширина которого только-только позволила ему проехать.

Лисе сидела на корточках и смотрела на девушку на мосту — та как раз помогала мотоциклисту встать.

— Он сейчас сядет на мотоцикл и уедет в Италию, — прошептала Лисе. — А она сдастся Гиппопотамам, которые отвезут ее к Клоду Клише в Париж.

И он женится на ней.

— Я знаю, — кивнула девочка и добавила, когда Лисе вопросительно посмотрела на нее: — Это сказал профессор. Ты из какого времени пришла сюда?

— Из того же, что и доктор Проктор. А как ты узнала, что я путешествую во времени?

— Я видела ванну. Как тебя зовут?

— Лисе. Лисе Педерсен. Я ищу доктора Проктора. Ты тоже путешествуешь во времени?

Девочка рассмеялась и покачала головой:

— Я живу в этом месте и в этом времени. Меня зовут Анна. Анна Жоли.

— Как интересно, — сказала Лисе. — Мою лучшую подругу тоже зовут Анна. Она живет в Сарпсборге. Мои родители сейчас думают, что я поехала к ней в гости.

При мысли о маме и папе у Лисе на глаза навернулись слезы. Анна улыбнулась и погладила ее по щеке, пытаясь утешить. Хотя выглядела она минимум на год младше Лисе. С другой стороны, если Лисе когда-нибудь вернется в свое время и встретит Анну там, то Анне будет не меньше лет, чем сейчас ее маме.

— Ты одна? — спросила Анна.

— Конечно одна, — сказала Лисе. — Булле, наверное, забыл, куда нам надо было попасть. У него проблемы с концентрацией внимания.

Мотоцикл на мосту зашумел и уехал.

— Эй! — крикнула Лисе и встала. — Доктор Проктор! Не уезжайте!

— Тсс! — зашипела Анна и заставила ее снова пригнуться. — Там ведь молодой доктор Проктор. Он ничего не поймет из того, что ты ему скажешь.

— Как? — сказала Лисе. — А что же тогда случилось со старым доктором Проктором?

Анна вздохнула:

— Он уехал.

— Но он был здесь? Ты его видела?

Анна кивнула.

— Он умчался в Инавель сегодня утром, мокрый, как плавки после купания. Он шел мимо, когда кузены Транны, как обычно, столкнули меня в реку Инавель.

— Кузены Транны?

— Двое противных мальчишек, которые живут в конце моей улицы. Они опрокинули мой велосипед, выбросили все из школьного ранца и насовали гвоздей в мои карманы. Понимаешь, они готовятся стать Гиппопотамами, такими же, как их папаши.

— Понимаю, — вздохнула Лисе.

— Я думаю, их напугало странное выражение лица доктора Проктора. И, кроме того, он накричал на них на непонятном языке и замахал кулаками. Мальчишки Транны убежали, но крикнули мне, что позовут своих папаш. После этого профессор помог мне собрать учебники и письменные принадлежности.

И когда увидел у меня большой фломастер, то спросил, можно ли воспользоваться им — написать сообщение на стене автозаправки.

— Сообщение?

— Да. Он хотел предостеречь самого себя. Хотел написать, что останавливаться нельзя, надо ехать дальше в Италию. И тогда он рассказал мне всю историю.

— И ты ему поверила? — спросила Лисе удивленно.

— Нет-нет, — рассмеялась Анна. — Я подумала, что он милый, но совершенно чокнутый профессор. Хотя он показал мне ванну и сказал, что в ней он путешествует во времени. Ванна стояла среди старых машин на автомобильном кладбище Иппо. Тут я услышала вдали звонок на урок и объяснила доктору, как лучше пройти к автозаправке, чтобы не столкнуться с папашами Траннами. А сама побежала на урок.

— Ну хорошо, — сказала Лисе. — А теперь-то почему ты не в школе?

— Я не дошла до школы. Когда я завернула за угол, там меня поджидали папаши Транны. Они стали меня трясти, требуя сказать, что за психованный иностранец угрожал их милым скромным мальчикам. И я с перепугу выложила им все. Их прямо перекосило, когда я рассказала о молодом профессоре, путешествующем на мотоцикле вместе с какой-то Жюльет Маргарин. Они сказали, что это наверняка тот парень, выследить которого велел им их шеф господин Клише. Они спросили, знаю ли я, где этот иностранец, но я сказала, что не знаю. Они меня отпустили и стали между собой обсуждать, что делать. И решили сказать другим Гиппопотамам в деревне, чтобы приглядывали за всеми подозрительными иностранцами. А начать с автозаправки, потому что именно туда все приезжают в первую очередь. Потом они быстро сели в свой лимузин и уехали.

— И что ты сделала?

— Я вдруг решила, что не все в истории профессора было бредом. Поэтому побежала вслед за ним, я ведь сама сказала ему, какой дорогой идти. О боже, как я бежала! К счастью, я догнала его в переулке напротив заправки. И быстро рассказала обо всем, что произошло. Мы выглянули из переулка и увидели лимузин, а Транны разговаривали с двумя Гиппопотамами с заправки.

— Это объясняет, почему, когда Проктор и Жюльет подъехали заправлять мотоцикл, бандиты уже были начеку, — сказала Лисе.

На глазах у Анны появились слезы.

— Это все моя вина, правда?

— Вовсе нет, — сказала Лисе и в свою очередь погладила Анну по щеке. — Ты ведь не могла знать, что доктор Проктор не совсем чокнутый. Хотя я сама о нем иногда так думаю.

Анна вытерла слезы.

— Профессор сказал, что этот его план сорвался и надо придумать что-то другое.

— И что же? — спросила Лисе.

— Он сказал, надо попытаться изменить одну вещь в истории, поэтому он переберется в другое время и изменит кое-что там.

— Куда? — спросила Лисе. — В какое время?

— Он сказал, что у него родилась гениальная идея.

— Какая? — воскликнула Лисе.

— Пригнись! — велела Анна.

Широченный лимузин промчался со стороны моста и повернул. Лисе осторожно выглянула из канавы и успела заметить за темными тонированными стеклами бледное лицо. Это было лицо Жюльет. Автомобиль прибавил газу и исчез в облаке пыли.

— Какая идея? — повторила, закашлявшись, Лисе.

— Профессор хотел отправиться к инженеру, автору проекта этого самого моста, в то время, когда тот еще не закончил проектирование. Чтобы попросить его изменить чертежи.

— Изменить мост? Почему?

— Потому что любимый лимузин Гиппопотамов такой же ширины, что и американские танки, которые катились по этому мосту и освободили Францию от Гитлера во время Второй мировой войны. Ты сама только что видела, что, будь мост немножко уже, лимузин не смог бы по нему проехать, правда?

— Да, — сказала Лисе.

— Вот! И профессор сказал, что если он попросит инженера в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году спроектировать мост капельку уже, то лимузин не впишется в ширину, и бандиты вынуждены будут отказаться от погони, и доктор Проктор с Жюльет смогут не спеша доехать на своем поврежденном мотоцикле до Рима и там пожениться. И снип-снап-снурре…

— Фантастика! — воскликнула Лисе. — Гениально! Но… Как он узнал, кто инженер и в каком году проектировался мост?

— Очень просто! Это написано на табличке.

Анна показала рукой, девочки вышли из придорожной канавы и остановились у столбика с табличкой, вокруг которого обмотался шарф.

— «Проект создан инженером Гюставом Эйфелем в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году», — прочитала Лисе. — «Строительство завершено в тысяча восемьсот девяносто четвертом году». Постой! Эйфель? А не он ли был автором проекта…

— Да, — сказала Анна. — Это он создал Эйфелеву башню. В том-то все и дело. Профессор решил навестить Гюстава Эйфеля в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Попрощался со мной, нырнул в ванну и — р-раз — исчез! Я сама смотрела в ванну. И тогда я поняла, что он не мог быть сумасшедшим! Поэтому я не поехала на велосипеде домой, а пришла сюда, чтобы посмотреть, случится ли то, что он предсказал. Случилось!

Анна вдруг расстроилась.

— Бедная возлюбленная профессора, подумать только, ей придется выйти замуж за этого злодея Клода Клише! — Она стукнула кулаком по ладони. — И никто из трусливых парижских судий не осмеливается осудить этого бандита! Я просто в ярости, что все пляшут под его дудку!

— С таким типами, как Клише, мы, к сожалению, ничего не можем поделать, — сказала Лисе. — А мне надо найти доктора Проктора. Чтобы отдать ему мыло. — Лисе похлопала себя по карману куртки.

Анна последовала за Лисе, которая заторопилась, перепрыгнула через канаву и побежала по траве назад к той площадке на горе, где стояла ванна времени. Когда они оказались у ванны, Лисе увидела, что пена, к счастью, еще не осела.

— Спасибо за помощь, Анна, — сказала Лисе и прыгнула в ванну. — Вот увидишь, благодаря твоей помощи мы спасем доктора Проктора.

— Надеюсь, — сказала Анна. — А еще я надеюсь, что кое в чем другом ты ошибаешься.

— В чем?

— В том, что с такими людьми, как Клод Клише, ничего нельзя сделать.

— Попытайся, — сказала Лисе. — Удачи тебе, Анна Жоли.

— Тебе тоже удачи, Лисе Педерсен. Передай от меня привет профессору, когда встретишься с ним.

— Обещаю.

Лисе хотела зажать нос пальцами, но обнаружила, что на носу все время была синяя прищепка.

— Профессор, кстати говоря, сказал одну вещь, — добавила Анна. — Чтобы я была осторожна. Тут может объявиться его бывший ассистент. Этот ассистент, видимо, умеет определять по мылу, куда отправился путешественник во времени, и поэтому может последовать за ним.

— Да-да, я уже поняла, что этот ассистент был очень сомнительным парнем, — сказала Лисе. — Пока-пока!

— Но… — начала Анна.

Слишком поздно: Лисе исчезла под мыльной пеной.

— Но ассистент вовсе не был парнем, — пробормотала Анна. — Профессор сказал, что это была дама, причем весьма необычная дама…

А Лисе под водой постаралась сосредоточиться на бюро Гюстава Эйфеля и на какой-нибудь дате 1888 года. Но какой дате? Она решила взять первую попавшуюся. Семнадцатое мая. Эта дата ведь не хуже других, правда?

В номере люкс в башне гостиницы «Монблан» Булле смотрел прямо в дуло старинного пистолета. Он подумал, что куда более охотно уставился бы в тарелку с яйцом и ветчиной. Не то чтобы он ужасно проголодался, но смотреть в дуло пистолета как-то неприятно. Ведь оттуда может вдруг выскочить пуля.

— Ноги на пол, накинуть одежду, общее построение на палубе, — скомандовала женщина с пистолетом.

— По-по-почему? — заикаясь, выговорил Булле и подтянул одеяло к подбородку.

— Потому что ты будешь помогать мне в поисках человека, который изуродовал мою жизнь.

— К-к-кого?

Взгляд Распы источал ненависть, когда она хрипло прошептала:

— Доктора Проктора, конечно.

Глава 12. История Распы

Давайте отмотаем рассказ на пять секунд назад и продолжим с места, где остановились.

— Ты будешь помогать мне в поисках человека, который изуродовал мою жизнь, — прохрипела Распа, направив пистолет на кровать, где наш герой Булле лежал, натянув одеяло до подбородка.

— К-к-кого? — прошептал Булле.

И вид у него был совсем не такой героический, как нам хотелось бы.

Взгляд Распы источал ненависть, когда она хрипло прошептала:

— Доктора Проктора, конечно.

Булле проглотил комок в горле:

— Может быть, я просто передам ему от вас привет, когда увижу?

— ВСТАТЬ! — прорычала Распа, и пистолет в руке задрожал.

— Хорошо, хорошо! — Булле сбросил одеяло и спрыгнул на пол. — Совсем не обязательно так кричать. А что вы, собственно, хотите сделать с этим дряхлым, задрипанным профессором?

— Не очень много, — сказала Распа и опустилась в кресло, продолжая смотреть, как Булле одевается. — Я возьму то, что принадлежит мне.

— И что это?

— Элементарно, мой дорогой салага. Чертежи ванны времени.

— Она ваша? Разве не доктор Проктор изобрел…

— А я изобрела мыло для путешествий во времени! — закричала Распа с пеной у рта. — И этот идиот изменил мне! Все испортил, влюбившись в Жюльет. Теперь, стоит мне произнести его имя, во рту становится кисло. Он испортил все!

— Так это вы были… были…

— Да, это я была его ассистентом. Но я была не менее гениальной, чем он!

— А теперь ты хочешь найти его, чтобы украсть у него часть изобретения?

— Поторопись!

Булле увидел, что уже обулся, но не надел брюки, и пришлось начинать сначала.

— Зачем мне помогать вам искать профессора, если вы хотите его ограбить?

Распа помахала пистолетом.

— Да-да, — пробормотал Булле и натянул брюки. — А что будет с нами после того, как вы найдете чертежи?

— Об этом, — сказала Распа и почесала пистолетом нос, — я на твоем месте постаралась бы не думать. Лучше думай, где его найти.

— Понятия не имею, — сказал Булле. — Можете подать на меня в суд, но я действительно не знаю.

— Кому надо подавать в суд на мертвых карликов, — сказала Распа и помахала пистолетом.

— Кстати говоря, я помню, что название начинается с «Ин», — поторопился сказать Булле, — но таких слов очень много. Индия, например. Или Индонезия. Царство Инков. Индейские поселения…

— Стоп! — прорычала Распа и подняла пистолет. — Никакой помощи от тебя, сопляк. Поэтому прощай…

Булле заметил, как ее длинный скрюченный палец напрягся на спусковом крючке.

— Стой! — закричал он. — Я вспомнил!

Распа подозрительно прищурила один глаз, не опуская пистолета.

— Точно вспомнил?

— Да-да-да! — Булле закивал так энергично, что его ярко-рыжий вихор, порхая, прочертил в воздухе красные полосы.

— Вот как? И где же?

— Туда можно попасть только с помощью ванны времени. — Булле подбежал к двери в ванную и распахнул ее. — Вы можете запустить эту карету?

— Да нет же, идиот. Не могу я без чертежей Проктора. Надо вернуться к той ванне времени, что стоит на чертовом лугу. Я стукнулась головой, когда попала туда…

Распа потерла лоб, и только теперь Булле увидел у нее синяк.

— Вы что, прибыли сюда в одной ванне со мной?

— Конечно, — буркнула Распа.

— Но как?

— Хватит трепаться, за дело.

Распа открыла входную дверь и поманила Булле пистолетом.

Булле чуть не задохнулся:

— ДО завтрака? Вы что, не знаете, что завтрак всегда ВКЛЮЧЕН в стоимость номера, другими словами, завтрак БЕСПЛАТНЫЙ?

— ПОШЕЛ!

Булле пожал плечами.

— Ну ладно, — сказал он с невинным видом.

С таким невинным видом может говорить только человек, в голову которому пришла отнюдь не невинная идея. А Булле как раз пришла в голову идея выйти на улицу, ведь там ему, маленькому, ничего не стоит незаметно раствориться в толпе.

— Пошли, — сказал он и с достоинством двинулся вперед.

Распа пошла следом и, спускаясь по лестнице, спрятала пистолет в карман. Когда они вышли на улицу, Булле изумленно огляделся. Всю ночь по небу ходили тучи, вот-вот начнется дождь. Но не это удивило его.

— Куда все подевались? Вчера здесь была толпа народу!

— Все уехали вслед за велосипедным цирком в следующий город, — сказала Распа и посмотрела на пустынную улицу. — Ну что, сорвались твои планы незаметно раствориться в толпе?

Булле не ответил. Неужели она может читать чужие мысли?

Распа засмеялась:

— Поехали, карлик, прыгай мне на спину.

— Как это — на спину?

— Может быть, ты видишь тут такси?

— Не-ет… — протянул Булле.

Распа наклонилась.

— Прыгай. Лучше смотаться подальше от этих проклятых гор до того, как начнется ливень.

Булле, помедлив, все же послушался. Убедившись, что он хорошо сидит, Распа покатилась, отталкиваясь одной ногой. Под деревянной ногой скрипело, постукивая об асфальт, несмазанное колесико. Плакат с надписью «ФИНИШ» все еще висел на вчерашнем месте. Скорость возрастала.

— Держись крепко, — сказала Распа, повернув голову. — Сейчас мы прибавим газу.

Она наклонилась. Вдали гремел гром, ветер дул им в лицо, когда они помчались вниз по той же крутой горной дороге, по которой Эдди и Булле с большим трудом поднимались накануне, только теперь на ней никого не было. На поворотах Распа наклонялась в сторону, роликовый конек пронзительно верещал.

А Булле — ведь он же был Булле — совершенно забыл, как жутко он влип, и принялся в восторге кричать:

— Давай! Быстрее! Быстрее!

И он получил то, что хотел. В самом конце они летели так быстро, что от сильного ветра щеки заполыхали, глазные яблоки вдавились в глазницы, носы расплющились. Булле перестал вопить лишь тогда, когда почти проглотил язык, и ему пришлось стукнуть себя по горлу, чтобы язык вернулся на положенное место.

Две овцы стояли рядышком и наблюдали за, мягко говоря, странной женщиной с парнишкой на шее, которая с бешеной скоростью катилась мимо них по дороге.

— А не этого ли рыжего парнишку мы с тобой видели недавно? — медленно жуя, сказала одна овца другой.

— Не помню, — так же медленно жуя, ответила вторая. — Знать не знаю. Это не наше овечье дело.

Распа и Булле преодолели последний поворот, наклонившись почти до земли, потом дорога стала ровной и плоской, и Булле увидел цветущий луг. И ножки перевернутой ванны.

Именно в это мгновение хлынул ливень. И какой ливень! Как будто все самые большие капли мира собрались над этим лугом, чтобы выяснить, кто из них быстрее упадет на землю.

— Прекрасно! — Распа перепрыгнула через ограду и побежала по траве к ванне.

— Пре-кра-сно? — сказал Булле, подпрыгивая у нее на спине и чувствуя, как дождь льет ему на затылок и затекает под куртку.

Распа подбежала к ванне, встряхнулась, отчего Булле свалился на траву, и ухватилась за ножку ванны.

— Помоги мне спустить на воду этот корабль.

Булле поднялся на ноги и сделал то, что она велела. Они поставили ванну так, как ей положено стоять, и дождь застучал по эмалированному дну. Распа вынула баночку, открыла ее и стала сыпать в ванну знаменитый порошок земляничного цвета. От дождя он тут же начал пениться.

— Будем ждать, когда она наполнится, — сказала Распа, влезла в ванну и села с одного края.

Булле прыгнул туда же и сел с другого.

— А собственно, как вы нас нашли? — спросил Булле.

— Легко, — сказала Распа. — Когда вы пришли с маркой восемьсот восемьдесят восьмого года, которая выглядела как новая, вдобавок с мыльной пеной по краям, это сразу показалось мне подозрительным. А когда оказалось, что марка пахнет земляникой, стало ясно: Проктор научился управлять ванной времени. А ты, салага, еще не умеешь хранить секреты. Ты сказал, что вы отправляетесь в Париж, и я поняла, что вы приведете меня к Проктору.

— И вы следили за нами.

— Именно так. Я высматривала вас около пансиона «Пом фри». А когда я увидела, как девчонка входит с этой мерзкой бабой…

— Это Жюльет-то Маргарин — мерзкая баба?!

— Не произноси при мне этого имени! — взвизгнула Распа. — Они поднялись в номер, и я решила, что вы там все четверо. Я постучала…

— Мы думали, это Гиппопотамы, — сказал Булле.

Вода постепенно набиралась, но даже самому сильному ливню нужно время, чтобы заполнить целую ванну времени.

— Я попробовала взломать дверь, но ничего не вышло. Тогда я спустилась вниз и обратилась к заморышу за стойкой с вежливой просьбой дать мне ключ от номера.

— И он так просто дал его? — недоверчиво спросил Булле.

— Я попросила очень вежливо, — сказала Распа. — И вдобавок показала ему пистолет.

— Ах вот оно что, — сказал Булле. — Хорошая мысль.

— Но когда я вошла в номер, там уже не было ни Проктора, ни всех остальных, — вздохнула Распа. — Я все перевернула вверх дном. Ни одной живой души. Только безмозглый паук с семью ногами. Семью ногами! Я могла бы подумать, что это семиногий перувианский паук-упырь, если бы не знала, что их вообще не существует.

Булле промолчал.

— Тогда я догадалась, что вы смылись через ванну времени. И стала искать следы по мылу.

— А вы можете определить следы по мылу?

— Ну конечно, — раздраженно сказала Распа. Под дождем ее подводка вокруг глаз потекла по щекам черными ручьями. — Это же я изобрела мыло. И знаю о нем ВСЕ! Проблема в том, что следов было многовато и вели они в разные места. Мне пришлось выбирать. И выбранный след привел меня сюда. Я заглянула в кафе и увидела тебя по телевизору. Как мило было с твоей стороны рассказать, где ты находишься. А теперь будет очень мило с твоей стороны привести меня к Проктору. Отправляйся в путь и даже не думай слинять. Я найду твой след и тут же настигну.

— Но я ведь… — Булле засунул указательный палец в ухо и покрутил.

— В путь! — скомандовала Распа, вскинув пистолет. Из дула текла вода. — Вынь палец из уха!

Еще раз прогремел гром, так сильно, что затряслась земля.

— С-с-слушаюсь! — вздрогнул Булле, и когда палец выскочил из уха, прозвучал звук «чпок!».

Но испугался Булле не из-за пистолета. И не из-за воды. И не из-за безумного плана, который появился в его голове при звуке «чпок». Булле испугался, потому что понял, что гром, от которого дрожит земля, идет не с неба. Источник грохота находился за спиной Распы. К ним приближался огромный черный свирепый бык.

— Ну, я пошел, — сказал Булле и нырнул в ванну.

Он затаил дыхание и сосредоточился. Сосредоточился на том, что недавно рассказывал Эдди. Так было нужно по его новорожденному плану. Булле не был уверен, что план уж очень хорош. Но подумал он об одном месте рядом с велосипедной мастерской в Бельгии. Город назывался Ватерлоо. Дата — 18 июля 1815 года. Место — спальня Наполеона Бонапарта. Вот о чем думал Булле.

Когда он встал в ванне, то решил, что у него ничего не получилось, потому что продолжал греметь гром. Но затем он увидел, что вокруг полутьма, а он находится в шатре. И понял, что грохочет не гроза и не бык, а прерывистый храп среди ночи. Булле оказался в Ватерлоо накануне битвы, самой знаменитой битвы в мировой истории. И скромных знаний по истории ему как раз хватило, чтобы сообразить: он попал на ту воюющую сторону, которая потерпит поражение, будет разбита в пух и прах и обращена в бегство.

Короче говоря, если раньше Булле сомневался, то теперь он был абсолютно уверен, что задуманный им план не очень-то хорош.

Глава 13. Ватерлоо

Булле моргал в темноте. Он был весь мокрый, испуганный и голодный — он ведь так и не позавтракал. Короче говоря, день начинался далеко не лучшим образом. И к тому же этот день станет худшим днем в военной истории французов, когда им зададут трепку чертовы англичане и не менее чертовы немцы.

Когда глаза Булле привыкли к темноте, он понял, что громкий храп исходит от кровати посреди шатра. На стуле рядом с кроватью аккуратно висела военная форма. Булле трясся от холода. Форма наверняка окажется ему великовата, зато она, по крайней мере, сухая. Он вылез из ванны, подошел к стулу, стянул с себя мокрую одежду и надел лосины и мундир. И — подумать только! — они оказались ему впору! Булле посмотрел сверху вниз на человека, который храпел, лежа на спине и широко открыв рот. Неужели это великий полководец и диктатор Наполеон Бонапарт? Спящий был одного роста с Булле! Времени на раздумья не было. Булле поспешно застегнул все сверкающие пуговицы, надел пояс с блестящей саблей (ножны свисали до самой земли), взял странную треугольную шляпу, лежавшую на сиденье стула. Интересно, где у нее перед, а где зад? Думать об этом тоже было некогда, ведь Распа вскоре найдет след по мылу времени и появится здесь. Булле нахлобучил шляпу как попало и вынул из кармана своих мокрых брюк банку с порошком ветронавтов. И тут же заметался, услышав, как кто-то чихнул. Но это была не Распа. Чихали рядом с палаткой.

— Будь здоров! — сказал кто-то снаружи.

Булле вздохнул с облегчением, открыл пакетик, прицелился и высыпал порошок ветронавтов в широко открытый рот храпящего генерала. Но тот издал хриплый звук и выдохнул весь порошок прямо в лицо Булле. У Булле на глазах появились слезы, нос покрылся порошком, и он, не удержавшись, чихнул. Открыв глаза, он увидел, что лицо императора покрыто мокрым порошком ветронавтов. Булле затаил дыхание.

— Ты тоже будь здоров, — услышал он другой голос у палатки.

Потом все звуки перекрыл громкий храп Наполеона. Булле поторопился использовать эту возможность и высыпал порошок ему в открытый рот. Храп тут же прекратился, и сердце Булле тоже остановилось. Несколько долгих секунд тишину нарушал лишь стрекот кузнечика за стеной палатки, потом генерал снова захрапел, а сердце Булле снова забилось. Теперь оставалось только ждать и вести отсчет времени. Булле забрался вглубь шатра, закрыл глаза, заткнул уши и стал про себя считать: «Шесть, пять, четыре, три, два, один…»

БАБАХ!

Снаружи у палатки генератора Наполеона стояли два его личных телохранителя. Оба дремали и почти ничего не слышали — за долгую солдатскую жизнь их уши привыкли к грому канонады. Но от колоссального взрыва оба мигом проснулись.

— Чего это тут было такое-этакое? — спросил один, скинул с плеча ружье и фыркнул в свои торчащие вверх усы.

— А я, понимашь, подумал, это ты чихнул, — сказал другой, скинул ружье с плеча и фыркнул в свои свисающие усы.

— Глянь-ка, — сказал Усы-Вверх и показал на небо.

На фоне большой желтой луны виднелось какое-то удаляющееся облако, которое исчезло в темноте по ту сторону дороги в Брюссель, там, где англичане разбили на ночь свой лагерь.

— Чего там такое-этакое? — удивился Усы-Вверх.

— Если бы я не знал, что такого не бывает, я подумал бы, что это человек в ночной рубашке летит по воздуху, — сказал Усы-Вниз. — Но сейчас, понимашь, только тысяча восемьсот пятнадцатый год, люди еще не того, не научились летать.

— И то верно. Но надо бы глянуть, все ли там хорошо с нашим генератором.

Они откинули дверцу шатра и вошли. Сразу же увидели дыру в верхней части палатки и мелкий пух, летающий по палатке в лунном свете.

— И чего тут, того-этого… — произнес Усы-Вверх. Солдат поднял ружье — длинное и с примкнутым штыком почти такой же длины — и, подбежав к кровати, вскрикнул: — Генератор пропал!

— Перина тоже! — закричал Усы-Вниз, приблизившись к кровати.

— Привет всем, — сказал Булле, выйдя из темноты в луч лунного света.

Оба солдата вытянулись в струнку, поставив ружья к ноге.

— Звиняйте, мы вас не увидали, господин генератор! — закричал Усы-Вверх.

— Ладно-ладно, солдаты, — сказал Булле. — А что, не слышали ли вы взрыва? Не знаете ли, что случилось?

— Даже в голову не приходит, господин генератор! — крикнул Усы-Вниз.

— Так вот, англичане покушались на мою жизнь. Заложили бомбу в кровать. Но к большому счастью для Франции, я — жаворонок…

— Кто-кто?

— Я люблю рано вставать. Я уже встал и почистил зубы.

— Что-что? — сказал Усы-Вниз. — Всем, понимашь, известно: французы нипочем не чистят зубы.

— Попридержи язык, Жак, — сказал Усы-Вверх, напряженно всматриваясь в темноту и держа ружье наперевес. — Куда подевались эти англичане и как они сюда залезли?

— Англичанин был только один, — сказал Булле. — Точнее, одна англичанка. Она прячется в ванне.

Оба повернулись и направили ружья на ванну.

— А я, того-этого, думал, что мы, французы, вообще не моемся, — пробормотал Усы-Вниз.

— Успокойся, Жак, — шепотом ответил Усы-Вверх. — Ты же слышал, она — англичанка.

— Тсс! — сказал Булле. — Приготовьтесь арестовать ее!

Все трое стояли в полной готовности, уставившись на ванну.

— И чего же мы, того-этого, ждем? — спросил наконец Усы-Вверх.

— Ждем, когда она больше не сможет задерживать дыхание и высунется из воды, — сказал Булле.

— А что, если ее выловить? — предложил Усы-Вниз.

— Можно попробовать, — сказал Булле. — Но учтите, это великий английский агент Ноль Целых Ноль-Ноль Сотых Распа Хари, которая проткнула двадцать восемь французских рапиристов в честной дуэли, задушила одного удава и подняла четырех русских одной рукой, причем лежа. Но вы, пожалуйста, приступайте.

— Не-ет, — сказал Усы-Вверх. — Никакой спешки нет, правда, Жак?

— Мы никуда не торопимся, — сказал Усы-Вниз.

И трое продолжали в полной готовности смотреть на ванну.

— Какие, однако, хорошие легкие у этой бабы! — прошептал Усы-Вниз.

— Как мехи в кузнице, — сказал Булле.

Он заметил, что лунный свет побледнел, а темнота стала приобретать сероватый оттенок приближающегося рассвета.

И в ту же секунду над водой появилась она: высокая и худая, в черном пальто, с широко раскрытыми глазами над раззявленным ртом с маленькими неровными зубами хищной рыбы.

— Ой-ой! — испуганно закричал и отскочил от ванны Усы-Вниз.

— Чтоб тебя, морская ведьма! — прорычал Усы-Вверх. — Ей-ей, стрельну, коль сдвинешься хоть на волосок!

Распа открыла рот. Закрыла рот, открыла рот, ну и так далее, как положено. Но при этом не пошевельнулась.

— Надеть на нее наручники! — крикнул Булле.

— Чего-чего? — изумился Усы-Вниз все с тем же испуганным видом.

— Ах, верно-верно, их еще не изобрели, — сказал Булле и почесал голову под странной шляпой. — Веревкой, что ли, свяжите. Связать веревкой агента Ноль Целых Ноль-Ноль Сотых Распу Хари. Начали. Это, как бы сказать, приказ!

Солдаты вытащили кричащую, сопротивляющуюся и протестующую Распу из ванны и стали вязать ее, пока она не превратилась в кукурузный початок.

— Слушай, надо бы, того, заткнуть даме глотку, — сказал Усы-Вверх.

Солдат стянул левый тряпичный сапог, стянул дырявый носок и засунул ей в рот. Сразу наступила тишина.

— Чего теперь, генератор?

— Обыскать ее!

Усы-Вверх так и сделал.

— Банка с порошком, — сказал он. — Гм-гм, пахнет земляникой.

— Кидай сюда, — сказал Булле и поймал банку, пролетевшую по воздуху. — А теперь катите агента в темницу. Темницы мы ведь уже успели изобрести, правда?

— О боже, ну конечно, — сказал Усы-Вниз и покатил Распу на одной ноге, в смысле, на одном роликовом коньке из шатра. — Пошла-пошла, мерзкая красотка-шпионка.

— Лучше бы тебе тоже пойти с ним и посторожить ее, — сказал Булле Усам-Вверх, который все еще стоял.

— Но ведь, генератор, у меня, того-этого, приказ маршала Револя Люпена охранять вас.

— Да? — сказал Булле. — Ну, если так, я отменяю его приказ. Что ни говори, я ведь… как бы генератор, правда?

— Так точно, генератор!

Усы-Вверх встал по стойке «смирно», отдал честь, повернулся на каблуках и вышел из шатра.

Едва только дверца шатра закрылась, как Булле бросился к ванне и насыпал в нее из банки мыло для путешествий во времени. Потом вынул саблю из ножен, опустил в воду и стал размешивать. Вскоре появилась пена. Он взял в руки банку с мылом и сел на край ванны. Булле хотел бежать. Нырнуть на дно и пожелать вернуться в пансион «Пом фри», где, уж конечно, собрались все остальные: Лисе, Проктор и Жюльет Маргарин. Они ждут его. С Клодом Клише покончено, он больше никогда не появится на их пути. Булле напружинил ноги, чтобы прыгнуть.

— Разрешите? — резким голосом сказал кто-то.

Булле поднял голову. В проеме двери стоял человек почти в такой же шикарной форме, что и у него самого. Он был стройным, высоким, со шрамом на щеке в виде буквы V.

— Доброе утро, генератор Наполеон.

— Скорее, добрая ночь, — сказал Булле, поспешно пряча банку с мылом времени за пазухой.

Военный вошел в шатер так по-свойски, что было ясно: ему это не впервой.

— Видно, что сон пошел вам на пользу, генератор. Вы выглядите моложе, чем вчера.

— О, спасибо, это лишнее, — сказал Булле, мечтая как можно скорее сплавить этого гостя. — Все дело в мундире, он ведь новый.

— О, так это новое платье императора? — улыбнулся гость и расположился на стуле.

— Разве я император? — испуганно воскликнул Булле.

Гость засмеялся.

— Вы это сами решаете. Но в вашем последнем приказе говорится, что вас надо называть генератор.

— Понимаю. А вы не знаете почему?

— Разве вы забыли? Генерал и диктатор. Вместе получается генератор, верно? Ну, строго говоря, это была моя идея. Как и почти все остальные идеи. — Он вздохнул и посмотрел на свои белые перчатки. — Приступим к работе?

— К работе? — сказал Булле. — Я, видите ли, еще не закончил приводить себя в порядок после сна.

И даже не завтракал. Если бы вы оставили меня на несколько минут одного, господин… господин?..

У гостя поднялась бровь:

— Это же я, маршал Люпен!

— Да, конечно, — засмеялся Булле нервно и неубедительно. — Револь Люпен, извините, у меня так много маршалов!

— Два, — обиженно сказал Люпен. — Второй вчера умер от удара английского штыка. Я вижу, вам нехорошо, генератор.

— Да-да, — сказал Булле. — Все дело в… ну, в этой прищепке на носу.

Люпен поднялся.

— Если вы закончили мыть вашу саблю, нам необходимо подготовиться к бою, генератор.

— К бою? — растерянно воскликнул Булле. — Какому еще бою? Бою часов? Бою посуды? Барабанному бою?

— Армия англичан ждет на другой стороне дороги, генератор. Вы взволнованы?

— Ой как взволнован, — сказал Булле и проглотил комок в горле.

— Тогда приступим. Мы готовы.

— Если точно, то кто это «мы»? — сказал Булле.

И подумал, не прыгнуть ли ему в ванну прямо сейчас. Этот человек ни за что не уйдет.

— Вы, я, ваш конь и… — Люпен откинул дверцу шатра, — примерно семьдесят тысяч солдат.

Булле изумленно открыл рот. В утреннем полумраке рядом с шатром действительно стоял красивый белый конь, уже оседланный. Но изумился Булле не поэтому. За конем, насколько хватало глаз, стояли приготовившиеся к бою солдаты в синей форме, держа ружья со штыками наперевес.

Маршал Люпен вышел из шатра.

— Приветствуйте вашего императора, солдаты! — крикнул он.

В ответ над равниной разнесся дружный крик семидесяти тысяч человек:

— Вив Наполеон! Вив ля Франс!

Булле посмотрел на мыльную пену рядом с собой. Он все еще мог успеть прыгнуть туда.

— Вы готовы умереть за генератора, солдаты? — крикнул Люпен.

— Да! — крикнули солдаты.

Булле уже поджал ноги, чтобы прыгнуть в ванну, когда в одной половинке его мозга проскользнула мысль. Что тогда сказала Жюльет? «У тебя будет только один шанс изменить историю». — «Ну и что? — сказала другая половинка мозга. — Беги, пока есть шанс». Булле прыгнул. То есть ему показалось, что он прыгнул, но на самом деле он остался стоять. Он не смог. Просто-напросто не смог. Он вздохнул, соскочил с края ванны, засунул саблю в ножны и вышел из шатра.

Солдат, стоявший у белого коня, помог ему сесть в седло. К несчастью, Булле уселся прямо на саблю. Боль была такая сильная, что пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не закричать. Утихомирив боль, он обратил взгляд на семьдесят тысяч солдат, смотревших на него. Сто сорок тысяч глаз. Конечно, за вычетом нескольких утраченных во время битв в России и Пруссии. Но все солдаты с двумя глазами, одним глазом и без глаз стояли, как говорится, во фрунт, втянув живот и расправив плечи.

— Вольно! — крикнул Булле.

И тут же семьдесят тысяч солдат выдохнули, опустили плечи и повисли на своих ружьях.

«Гм, — подумал Булле. — Очаровательно. Попробуем проверить».

— Улыбнуться! — крикнул Булле.

Перед ним появились растерянные улыбки семидесяти тысяч солдат.

— Подпрыгнуть! — крикнул Булле.

Семьдесят тысяч солдат подпрыгнули, и земля задрожала, когда они приземлились.

Булле все еще сидел верхом на коне, держа за пазухой руку, в которой была банка с мылом для путешествий во времени. Ему пришла в голову мысль, что это очень приятное чувство. Да, он вполне мог бы привыкнуть командовать семьюдесятью тысячами солдат таким образом. Особенно после завтрака.

Рядом с ним появился конь, на котором восседал маршал Люпен.

— Ваша шляпа… — прошептал маршал.

— Да? — сказал Булле.

— …сидит неправильно.

— Как это неправильно?

— Острым концом надо вперед, генератор. А так она выглядит довольно… ну, смешно.

— М-да, — сказал Булле. — Если меня называют императором и я могу приказать семидесяти тысячам солдат подпрыгнуть, то я уж точно могу решить, как должна сидеть на моей голове шляпа. Так или не так, Револ?

Лицо маршала Револа Люпена побледнело и несколько вытянулось.

— Так или не так? — громче повторил Булле.

— Так точно, господин генератор, — сказал Люпен и склонился вперед, но Булле заметил, что желваки на лице маршала гневно забегали. — Может быть, сочтете нужным вдохновить солдат перед битвой?

— Да, конечно. — Булле повернулся к солдатам, набрал побольше воздуха, и голос его громом пронесся через тишину утра: — Дорогие мужественные и верные солдаты!

— Да! — с восторгом отозвались солдаты.

— Мы долго сражались! — крикнул Булле.

— Да! — с восторгом отозвались солдаты.

— Слишком долго, скажут некоторые!

— Да! — с восторгом отозвались солдаты, но некоторые вопросительно посмотрели друг на друга.

— Многие из нас даже не позавтракали! — крикнул Булле.

— Да! — раздались возгласы, но на этот раз не очень громкие, и солдаты стали перешептываться.

Краем глаза Булле видел, что конь маршала Люпена приблизился к нему.

— И за что же мы сражались, а вы умирали? — крикнул Булле. — За то, чтобы я — недомерок-генератор — получил как можно больше земель в свое распоряжение!

— Да! — крикнули несколько человек, остальные молча смотрели на Булле.

— Почему должно быть почетным умирать за императора и за родину, если император и родина хотят только, чтобы вы помогали им, и никогда не бывает наоборот?!

Голос Люпена тихо произнес рядом с Булле:

— Что вы делаете, болван? Вы портите все дело!

Но Булле как ни в чем не бывало продолжал:

— Мы сейчас находимся в крохотной стране, которую скоро назовут Бельгией. Она будет принадлежать не французам и не англичанам, а миролюбивым крестьянам, и эти ребята будут сами решать все вопросы, иногда выбирать себе нового премьер-министра, а в остальное время есть картошку фри и участвовать в велогонках. Так кому нужна вся эта чепуха со стрельбой по солдатам, сражающимся за безмозглых королей, которые только и думают, как бы возглавить страну побольше, где никто не радуется и никто не завтракает?

Если не считать голоса Булле и стрекота кузнечика, над полем Ватерлоо царила тишина.

— У меня есть предложение! — крикнул Булле. — Оно простое: давайте все мы пойдем домой и будем завтракать!

— Да! — крикнул один-единственный солдат на всем поле.

— Вы сошли с ума! — прохрипел Люпен и воткнул шпоры в бока коню, так что скакун встал на дыбы. — Я вас увольняю, генератор!

— Я предлагаю, — крикнул Булле растерявшимся солдатам. — Да, я не отдаю приказ, а предлагаю. Положите ружья, идите по домам, обнимите ваших жен и детей и никогда не курите в постели!

— Да! — крикнуло несколько голосов.

— Совершайте прогулки! — прокричал Булле. — Голосуйте на свободных выборах и делайте то, что вам нравится.

— Да! — раздалось еще больше голосов.

— И не бойтесь, что дома вас будут звать трусами, — проревел Булле. — Маршал Револь Люпен пообещал мне. Он пошлет донесение в Париж, что мы бились как сумасшедшие, но потерпели поражение, уступив превосходящим силам противника!

Конь Люпена опять встал на дыбы, маршал съехал с его спины и шмякнулся о землю.

— Что скажете? — прокричал Булле. — Скажите коротко и ясно: ВСЕ ПО ДОМАМ!

На этот раз ответ был такой силы и такой дружный, что небо над Ватерлоо чуть не упало, а англичане на другой стороне дороги подумали, что это был первый залп артиллерии французов. Или, вернее, второй, потому что после первого выстрела среди английских солдат появился странный коротышка в ночной рубашке, сумасшедший настолько, что утверждал, будто он самый настоящий Наполеон!

— ДА! — кричали французские солдаты. — ДА!

— Олрайт! — крикнул Булле. — Но ни одна живая душа не должна говорить ни одной другой живой душе, что же на самом деле случилось здесь, в Ватерлоо. Уговор?

— Уговор! — крикнули в ответ почти семьдесят тысяч солдат.

— Домой шагом марш! — крикнул Булле и, развернув своего коня, услышал за спиной стук брошенных на землю ружей.

А прямо перед собой увидел маршала Револя Люпена.

— Что вы делаете? — прорычал маршал, держась за поясницу. — Отменяете битву под Ватерлоо?

— Да, ну и что? — Булле зевнул. — Подайте на меня в суд.

— В гражданский суд? Я подведу вас под военный трибунал! — От злости у Люпена глаза выкатились из орбит.

— Ладушки! — сказал Булле. — Только сначала я приму свою утреннюю ванну.

Он поспешно вбежал в шатер, но едва занес ногу над ванной, как почувствовал спиной острие. Он повернулся — перед ним стоял Револь Люпен со шпагой в руке. Булле опустил взгляд и увидел, что смертельное острие нацелено в промежуток между его глазами и остановилось в нескольких миллиметрах ото лба.

— Скажите-ка мне вот что, — сказал Люпен. — Вы действительно Наполеон? Снимите эту штуковину с носа, чтобы можно было получше рассмотреть.

— Слушать меня! — скомандовал Булле. — Подпрыгнуть!

Но острый, как шило, приказ не произвел ни малейшего впечатления на маршала.

— Охрана! — крикнул Люпен, не спуская взгляда с Булле. — Охрана, ко мне!

— И кто это тут раскричался? — В палатку вошли солдаты Усы-Вниз и Усы-Вверх и встали за спиной Люпена.

— Арестовать этого жулика! — крикнул маршал. — Связать и поджаривать на медленном огне, пока он не сознается, что он английский шпион. А потом повесить на ближайшем дереве.

— Понятно, — вздохнул Усы-Вверх. — Опять работа, работа, работа…

— А поджаривать-то зачем? — вздохнул Усы-Вниз. — Лучше бы, понимашь, сразу и повесить. Мы еще не успели позавтракать.

— Приступить! — завопил Люпен.

— Ладно-ладно, маршал, — вздохнули оба и пошли к Булле.

— Подождите! — сказал Булле. — Это же не меня, а маршала надо связывать.

— Как интересно, — сказал Усы-Вверх и остановился. — А потом что?

— Пощекотать его пятки птичьим пером, чтобы он пообещал быть немножко добрее. А потом отправить домой, предупредив маму.

— Связать его! — прорычал Люпен. — А не то я повешу вас тоже!

— Неужели? — спросил Усы-Вниз, и его ружье как бы невзначай повернулось в сторону маршала.

Люпен побледнел.

— Послушайте, мои добрые солдаты, — сказал он. — Я дам вам звание лейтенанта, если вы сделаете то, что я скажу. Подумайте только. Звание офицера французской армии. А вешать вас я не буду. Что скажете на это?

Солдаты посмотрели друг на друга. Потом на маршала. Потом на Булле.

— А ты что скажешь, генератор? У тебя есть предложение лучше этого?

— М-да, — сказал Булле и покрутил пальцем в левом ухе. — Завтрак. Свежеиспеченный хлеб с земляничным вареньем.

— Свежеиспеченный хлеб, — произнес Усы-Вверх и посмотрел на Усы-Вниз.

— С земляничным вареньем? — произнес Усы-Вниз и посмотрел на Усы-Вверх.

— Послушайте, друзья мои… — сказал Люпен.

Больше он и слова вымолвить не успел. Потому что в следующую секунду у него во рту оказался дырявый носок с правой ноги, и после короткой схватки он был весь обвязан-перевязан и превратился еще в один кукурузный початок.

— Вытащите его из шатра и щекочите там, — сказал Булле и начал расстегивать мундир. — И еще было бы хорошо повесить на дверях в шатер табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ»: я сейчас буду принимать ванну.

Англичане и герцог Веллингтон в этот день под Ватерлоо не встретили никакого сопротивления, просто вошли маршем в опустевший лагерь французов. Там они нашли множество брошенных ружей и пушек, а еще темницу с сумасшедшей женщиной в черном пальто и на деревянной ноге. Был и шатер с табличкой «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Англичане — как известно, очень вежливые люди — ни за что не проигнорировали бы такую просьбу, но так как по-французски они читать не умели, то и вошли внутрь. Там не было ничего, кроме ванны, в которой исчезали последние мыльные пузыри.

— Какой стыд! — сказал герцог Веллингтон своим офицерам и зло пнул ванну. — Я так предвкушал эту битву, множество убитых с обеих сторон. А что получилось? Мы выиграли сражение без единого выстрела!

Один из офицеров прошептал ему что-то на ухо.

— Ага! — воскликнул Веллингтон. — Мне в голову только что пришла идея! Послушайте меня: по возвращении домой мы будем рассказывать при дворе, что долго бились и победили французов. Мы скажем, что это была самая великая битва всей истории!

А про того странного француза-коротышку в ночной рубашке, который прилетел с небес и рассказывает, будто он Наполеон, мы скажем, что да, конечно, он и есть Наполеон! — Герцог громко расхохотался. — И потом сошлем его на какой-нибудь отдаленный остров, чтобы он не мог никому поведать правду и разоблачать нас, если вдруг разум к нему вернется! — Герцог заговорщицки наклонился к своим офицерам и прошептал: — И ни одна живая душа не должна говорить ни одной другой живой душе, что же на самом деле случилось здесь, под Ватерлоо. Уговор?

Все офицеры хором ответили:

— Уговор!

Булле сидел на краю ванны в пансионе «Пом фри». На нем были слишком большие для него штаны и рубашка, которую ему одолжила администратор мадам Тротуар. Но эта одежда была, во всяком случае, сухой, в отличие от насквозь мокрой синей формы, которая висела на стуле, капая водой на пол. Подперев голову руками, Булле печально смотрел на черную воду. Никого из остальных на месте не было! Только он, один-одинешенек! Если не считать семиногого перувианского паука-упыря по имени Перри — тот сидел в стакане для чистки зубов рядом с тюбиком Быстродействующего суперклея доктора Проктора на полке у зеркала и молча, явно с большим сочувствием слушал Булле.

— Что мне делать? Я больше не могу. Знаешь, что мне хочется сделать? Вернуться назад в то время, когда мы только что переехали на Пушечную улицу, и пожелать, чтобы я никогда не встретился ни с Лисе, ни с доктором Проктором! Я мог бы найти себе друзей, с которыми не было бы столько неприятностей!

Булле задумался.

— Ну ладно, я не смог бы найти других друзей. Но лучше уж оставаться одному, чем быть… в таком одиночестве, как я сейчас. Мне очень жаль, Перри, но ты не лучшая компания.

Булле пнул ванну — она ответила глухим звуком, как будто была под водой.

Он спрыгнул со стула, вышел из ванной комнаты и забрался в постель.

Последнее, что пришло ему в голову, прежде чем он заснул, было то, что уж, во всяком случае, завтра он позавтракает как следует!

Булле как раз снились яичница размером с крышку канализационного люка и кусок ветчины такой свежий, что еще продолжал хрюкать, как вдруг он внезапно проснулся.

Он что-то услышал.

Какой-то звук из ванной.

Пузыри… похоже, кто-то поднимался из глубины… из толщи воды, из отдаленного места и времени… кто-то прибыл сюда в… ванне времени? Булле сел на кровати и с трепещущим сердцем уставился в темноте на дверь ванной, вслушиваясь. Но новых звуков не было.

Он осторожно выкрикнул:

— Лисе?

Его голос в темноте прозвучал сухо и как-то одиноко. В особенности потому, что никто не ответил.

— Доктор Проктор?

По-прежнему нет ответа.

— Жюльет?

Тоже ответа нет.

Булле съежился под одеялом. Выкрикивать четвертое имя никакого желания не было, даже думать о нем. Потому что, даже просто думая о нем, он начинал заикаться:

— Р-р-распа…

Так он пролежал несколько минут. Но ничего не происходило. А для парней вроде Булле лишь одно хуже самых жутких событий — отсутствие всяких событий. Поэтому он выпрыгнул из кровати, босиком добежал до стула, где висел его мундир, вытащил саблю, подбежал к двери ванной и распахнул ее с криком:

— Банзай![18] Энглишер швайнхунд![19]

Булле ввалился в ванную, размахивая саблей и разрубая темноту то ли на три, то ли на четыре, а может быть, даже на пять кусков. И, только уверившись, что темнота и все, что в ней есть, накрошено в капусту, он повернул выключатель. Из стакана для чистки зубов на полочке у зеркала на него испуганно смотрел Перри своими черными глазами, состоящими из множества граней. И больше в ванной ничего не было, во всяком случае ничего нового по сравнению с моментом, когда он ложился спать.

Хотя нет, он ошибся.

В неподвижной воде в ванне плавала пустая винная бутылка, заткнутая пробкой.

Булле посмотрел внимательно и обнаружил еще одну ошибку. Бутылка не была пустой.

Он выловил бутылку, зубами вытащил пробку, отчего раздался хлопок. Он повернул бутылку горлышком вниз, потряс ее, и на пол ванной упал листок бумаги.

Булле развернул листок и стал читать. Глаза его вспыхнули. Лицо расплылось в улыбке.

Записка была от Лисе.

— Вот так, старина Перри, — сказал он, сложил записку и проверил в зеркале, аккуратно ли зачесан вперед его чуб. — Нам предстоит работа. Хотелось бы и дальше составлять тебе компанию, но нет, зовут новые приключения. А скажи-ка мне, что ты знаешь о Французской революции и о гильотине?

Глава 14. Гюстав Эйфель

Мужчина с огромными усами, подкрученными кверху, с еще более огромным животом и изогнутой трубкой в зубах уставился на девочку. Девочка появилась в его кабинете без всякого предупреждения. И ванна тоже. Он крепко прижал к глазу монокль, издал звук «уфф» или что-то в этом роде и пустил облако табачного дыма гулять среди книжных полок.

Лисе осмотрелась. На стенах висели рисунки разных зданий, мостов, замков и других внушительных сооружений, для которых нет места в обычном багаже. На письменном столе у окна лежали еще рисунки, две пустые винные бутылки и табачный кисет. Окно выходило на большую, просторную и довольно пустую площадь. Почему-то очень пустую. Если не считать всех людей, многочисленных прохожих с зонтами и в цилиндрах. «Что-то странно знакомое есть в этой площади», — подумала Лисе.

— Кто ты? — спросил мужчина. — И откуда?

— Меня зовут Лисе, — сказала Лисе и отжала воду из рукава джемпера. — Я с Пушечной улицы в Норвегии. Живу в следующем тысячелетии. А вы — Гюстав Эйфель?

Мужчина кивнул и тут же закашлялся.

— Похоже, я напугала вас, господин Эйфель, — сказала Лисе и вышла из ванны.

Мужчина отрицательно замахал, закашлялся и придушенно проговорил:

— Нисколько.

Лицо его стало ярко-красным, он старался сделать вдох. Когда это ему удалось, в горле у него засвистело, в легких заскрипело. Он сунул в рот трубку, вдохнул дым и сказал с довольной улыбкой:

— Ничего опасного, всего лишь маленькая астма.

Лисе подумала, что господин Эйфель почему-то не так испугался, как можно ожидать от человека, к которому внезапно прибывает ванна с девочкой, утверждающей, будто она явилась из будущего. В следующую секунду она получила ответ.

— Профессор сказал, что вас должно быть двое, — сказал господин Эйфель. — Не хватает, получается, господина Булле.

— Вы говорили с доктором Проктором? — воскликнула Лисе. — Где он?

Господин Эйфель задумчиво просунул палец между двумя пуговицами на жилете и почесал живот.

— К сожалению, этого я не знаю, мон ами.[20] Наша встреча была очень короткой и произошла как раз в этой комнате. И он отправился дальше. Но как и ты, он прибыл в ванне. В ванне — машине времени, как он объяснил.

— И вы ему поверили? — спросила Лисе. — Поверили, что он изобрел способ совершать путешествия во времени?

— Конечно. Мне было бы труднее поверить в обратное: что никто и никогда не сможет изобрести способ совершать путешествия во времени. Я — инженер, и я абсолютно верю в способность человека создавать новое. Все, что требуется для этого, — фантазия и немного логики. — Эйфель печально улыбнулся. — К сожалению, у меня есть только логика и никакой фантазии. Если есть что-то, чего у человека не может быть слишком много, так это фантазия.

— О, я знаю одного мальчика, у которого с фантазией перебор, — сказала Лисе и отжала мокрые волосы над ванной.

— Вот как? Именно такого мне сейчас и не хватает.

— Почему?

Эйфель закашлялся и кивнул в сторону окна.

— В следующем году открывается всемирная выставка, и мэрия Парижа поручила мне создать башню на этой площади. Они выдвинули всего три требования. Башня должна быть красивой, гениальной и такой, чтобы при виде ее у всех захватывало дух. Хорошенькое дело…

Эйфель уронил монокль в ладонь, закрыл глаза и трубкой потер лоб.

— Беда в том, что у меня нет фантазии для придумывания чего-то красивого и гениального. А дух у меня захватывает только от табака, но этот, пожалуй, слишком мягкий. Строительство должно начаться уже через несколько месяцев, и все ждут не дождутся, когда я выдам им проект. Но я ничего не могу сделать. Меня вышибут, и мне придется до конца жизни проектировать стойки для велосипедов.

Он опять закашлялся, и краснота стала подниматься по его лицу, как ртуть в термометре.

— Глупости, — сказала Лисе. — Конечно, вы можете создать что-то красивое и гениальное.

— Мне очень жаль, — задыхаясь, сказал Эйфель. — Я могу проектировать только широкие, надежные и, видимо, очень некрасивые мосты, подобные тому, о котором меня выспрашивал профессор…

— Да?

— Проект моста в Провансе я полностью закончил и должен сдать на следующей неделе. Он просил меня поменять чертежи и сделать мост поуже, что-то там такое с Гиппопотамами и лимузинами…

— Да-да! — сказала Лисе. — Поуже для того, чтобы доктор Проктор и Жюльет смогли удрать от них и пожениться в Риме.

— Да, он так и сказал. Трогательная история, должен признаться, я даже немножко прослезился. И я, в общем, не возражаю, чтобы это жуткое сооружение стало немного поуже. Я сказал «да».

— Ура! — закричала Лисе и запрыгала. — Отлично! Все будет хорошо! Большое спасибо, господин Эйфель! До свидания! — Она прыгнула в ванну.

— Подожди немного… — сказал Эйфель.

— Мне надо поскорее вернуться в наше время, пока мыло пенится. Меня там, конечно, уже ждут друзья.

— Твой профессор не вернулся назад. Он не захотел менять проект моста.

— Что? — Лисе уставилась на него. — Почему?

— Мы сидели и распивали вино, пока он мне рассказывал о событиях в будущем, и тут он вспомнил одну вещь, напрочь вылетевшую у него из головы. Ведь если мост сузить, то американские танки, которые должны освободить Францию от Гитлера во время Второй мировой войны, тоже не смогут там пройти. Эта катастрофа будет намного хуже, чем то, что он и Жюльет не смогут пожениться. Да, этот Гитлер скоро должен родиться, отвратительный тип, насколько я могу судить. Поэтому мы не хотим, чтобы в его руках осталась Франция.

— Ну, это понятно, — сказала Лисе. — Но… тогда все пропало. Это значит, что Клод Клише победит.

— Да-да, то же самое сказал доктор Проктор. — Эйфель покачал головой. — Поэтому мы открыли еще одну бутылку вина, еще выпили и немного поплакали.

— А потом? — спросила Лисе.

— Потом я сделал то единственное, на что я гожусь, — сказал Эйфель. — Я стал рассуждать логически.

— Как это?

— Твой профессор сказал, что когда прапрапрапрадед Жюльет граф Монте Криспо лишился головы во время Французской революции, то обезумевший игрок Бреле Маргарин унаследовал все состояние и тут же спустил его в восьмерку. Но если бы графа не казнили, у него наверняка родились бы дети. И в этом случае состояние унаследовали бы они, а вовсе не пьяница Бреле. И состояние было бы по-прежнему в руках рода Маргаринов. И тогда отцу Жюльет не пришлось бы соглашаться на предложение Клода Клише спасти его от разорения, отдав руку дочери. И тогда я спросил профессора, а почему бы ему просто-напросто не вернуться во времена революции и не спасти графа от гильотины. Довольно логично, правда?

— Довольно, да, — сказала Лисе. — Но что такое гиль… гильотина?

— Ах это? — увлеченно сказал Эйфель. — Очень интересное изобретение, которое революционеры использовали, чтобы отрубать головы графам и баронам. Впрочем, графиням и баронессам тоже, если уж на то пошло. Быстро и эффективно! Шлеп, шлеп!

У меня здесь где-то лежат чертежи… — Эйфель выдвинул ящик письменного стола.

— Что вы, не беспокойтесь, — поспешно остановила его Лисе. — Значит, доктор Проктор отправился прямо туда? Во времена Французской революции?

— Да, но как ему найти этого графа в хаосе, царившем в Париже в тысяча семьсот девяносто третьем году? Поэтому я, как уже говорил, точно не могу сказать, где он теперь. Или когда он там. Уф, так сложно все это, голова кругом идет, правда?

Эйфель снова закашлялся, и глаза у него выкатились, словно хотели выпрыгнуть.

Лисе посмотрела на мыльную пену, постепенно оседающую в ванне. Если она хочет убраться отсюда, надо торопиться.

— Значит, он не оставил никакого сообщения, где его можно найти? — спросила она.

— Нет, — ответил Эйфель и грустно покачал головой. — Впрочем, немного подумав, профессор спросил, нет ли у меня открытки и почтовой марки с портретом Феликса Фора тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года. Они у меня нашлись, ведь сейчас как раз тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год. А Феликс Фор — наш президент, правда? — Эйфель засмеялся. — Профессор сказал, что эта марка в будущем станет редкой и дорогой. Какая глупость, ведь такая марка есть в каждой французской семье! Тем не менее он получил марку и открытку с изображением вот этой самой площади за окном.

— Я сразу почувствовала, что знаю эту площадь! — воскликнула Лисе.

Она вспомнила, что ей с самого начала показалось, что на площади чего-то не хватает. И теперь она поняла, чего именно.

— Он написал на открытке зашифрованное сообщение и сказал, что пошлет ее двум друзьям в Осло, — сказал Эйфель. — Некоему господину Булле и некой фрёкен Лисе. Он попросит их прибыть в то же место, куда направляется сам.

— Другими словами, во времена Французской революции, в тысяча семьсот девяносто третий год?

— Как, разве ты этого не знаешь? Он ведь написал в открытке.

— Видимо, эту часть текста смыло. А там было какое-нибудь уточнение, где именно в эпоху Французской революции его искать?

— М-да… — Эйфель покрутил усы. — Я попробовал бы начать с площади Революции, расположенной перед ужасной тюрьмой Бастилия в Париже. Именно там чаще всего пускали в ход гильотину, и там, вероятней всего, отрубили голову графу Монте Криспо.

— Спасибо, — сказала Лисе. — Я буду думать про тысяча семьсот девяносто третий год, про графа Монте Криспо и про Пастилию в Париже. А кстати, как доктор Проктор сумел отправить свою открытку?

Эйфель заулыбался, вспоминая:

— Он сунул голову под воду в ванне, держа открытку в руке. Он сказал, что будет думать, куда должна отправиться открытка, и — р-раз! — она туда и попала. По-видимому, только то, что полностью погружено в воду, может отправиться в путь. Он сам остался тут.

— Интересно, — сказала Лисе и показала на пустые винные бутылки, стоящие на письменном столе. — А можно мне воспользоваться одной из них, бумагой и карандашом?

— Да пожалуйста, бери, — радушно махнул рукой Гюстав Эйфель.

Лисе подошла к письменному столу, взяла в руку карандаш и стала быстро писать на листке бумаги. Потом свернула листок, сунула в винную бутылку, нашла в мусорной корзине две пробки и заткнула одной горлышко.

— Что это? — спросил Эйфель.

— Сообщение о том, куда я направляюсь, — сказала Лисе. — Если доктор Проктор мог послать письмо через ванну времени, то и я, наверное, тоже могу.

— Это логично. А письмо кому?

— Письмо Булле или Жюльет. Я не знаю, где они, поэтому посылаю сообщение через ванну времени в нашу комнату в пансионе «Пом фри»…

Остального Эйфель не услышал, потому что Лисе уже опустила голову в воду, сунула туда же бутылку, и слова превратились в пузырьки воздуха, поднимающиеся на поверхность.

— Вот так! — сказала она, подняв голову. — Отправила!

Гюстав Эйфель засмеялся и потрясенно покачал головой.

— Мне надо спешить, — сказала Лисе и прыгнула в ванну.

— А мне ведь тоже надо спешить, — озабоченно сказал Эйфель. — Но я рад был с тобой познакомиться, Лисе. Передай профессору привет, если найдешь его. И будьте оба осторожней с историей, пожалуйста.

Лисе помахала ему и скрылась под водой.

Оставшись один, Эйфель склонился над своими набросками и пробормотал:

— Мерде,[21] ну почему меня не попросили спроектировать один из моих обычных уродливых мостов?

Тут его внимание привлекли звуки капель, падающих на деревянный пол, и инженер поднял голову. Рядом с ним стояла Лисе с мыльной пеной на волосах.

— Как, ты еще не уехала, мон ами? — спросил он.

— Я подумала, что в качестве благодарности за помощь могу подать вам идею, — сказала она, схватила карандаш и стала рисовать.

Эйфель смотрел широко раскрытыми глазами, как ее рука летала по бумаге, словно она рисовала то, что очень хорошо знала. Арки, решетки, четыре опоры, расходящиеся в стороны, очень похожие на ножки ванны. Это было красиво, гениально, от этого дух захватывало.

— Вот так, — сказала Лисе. — Нравится?

Эйфель был в восторге.

— Что… что это?

— Башня.

— Я вижу. Но это не просто башня, это фантастическая башня. Она совершенна! Но как ее назвать? Башня Лисе?

Лисе подумала:

— Мне кажется, что Эйфелева башня звучит гораздо лучше.

— Эйфелева башня? — Инженер закашлялся от восторга. — Ты это всерьез? Большое тебе спасибо!

— Спасибо вам, желаю удачи! — Лисе вернулась к ванне, залезла в нее, пробормотала: — Пастилия в Париже! — и скрылась под водой.

Когда она поднялась над водой, ее поразила жуткая вонь. А еще истерический визг и хрюканье. И если бы Лисе была не Лисе, а Булле, то ей пришло бы в голову: «Это завтрак! Свежая ветчина!»

А потом на нее обрушилась доска, прямо по затылку. Другой конец был в руке крестьянина в красной полосатой шапке, который кричал:

— А ну-ка, быстро вон из свинарника! Кышь! Кышь!

Глава 15. Французская революция

Лисе пригнулась, чтобы избежать второго удара доской, уже приближавшейся к ней с опасной быстротой.

Она молниеносно выскочила из воды и села на край ванны.

Вокруг был живой ковер из розовых спин свиней, животные толкали ванну и толкались друг с другом.

— Кыш! Кыш! — кричал рассерженный крестьянин, надвигаясь на Лисе с поднятой доской.

Спрыгнув с ванны, девочка оказалась на спине свиньи, и всеобщее хрюканье заглушил душераздирающий визг. Она машинально вцепилась в уши этой свиньи, которая тут же бросилась бежать, выбралась из стада и рванула к ограде загона для свиней, да так, что во все стороны полетели брызги навозной жижи. Перед самым забором свинья вдруг остановилась, подогнула передние ноги и резко взбрыкнула задом, катапультировав свою пассажирку. Лисе перелетела через забор, через вилы и сбежавшего из загона поросенка и зажмурилась в ожидании жесткого приземления.

Не дождавшись его, Лисе удивленно открыла глаза и обнаружила, что лежит на большом мягком стоге сена. Она встала, отряхнулась и увидела, что к ней бежит все тот же крестьянин.

Лисе чувствовала себя не в своей тарелке. Оттого, что за ней гнались, что приходится бояться, что она мотается туда-сюда во времени и никак не может найти того, кого ищет. Оттого, что она не живет дома с мамой и папой, что с ней нет ее любимого мишки. Ей вообще все это надоело. Поэтому она спрыгнула на землю, дала пинка поросенку, схватила вилы и, направив их на крестьянина, закричала дрожащим от злости голосом:

— Я проткну тебя насквозь и скормлю свиньям, деревенщина несчастная!

Крестьянин резко остановился и опустил доску.

— Чё… чё… чё ты хошь? — спросил он пискляво.

— Я хочу моего мишку! — прокричала Лисе, наступая на крестьянина. — А кроме того, хочу, чтобы ты показал мне дорогу к Пастилии. Говори!

— П… П… Пастилия? — сказал испуганный крестьянин и попятился назад. — Это… Это… здесь!

— Но это же не тюрьма! И где площадь Революции?

— Кажись, ты енто про Бастилию!

Лисе замерла:

— Бастилию?

— Да. Так ыть она где-то там, на площади Революции посреди города.

— А это далеко?

— Туда топать, понимашь, и топать, но тебе оно надо, спешить туда?

— Я хочу прийти туда до того, как отрубят голову графу Монте Криспо!

— Ой! — сказал крестьянин. — Тогда, понимашь, времени мало.

Лисе опустила вилы:

— Почему?

— Потому как твоему Монте Криспо голову отрубят уже сегодня.

Лисе отбросила вилы:

— Быстро! Одолжи мне лошадь!

— Лошадь? — фыркнул крестьянин. — Я развожу свиней, а не лошадей.

Лисе вздохнула. Посмотрела по сторонам. Черный волосатый боров — огромный, как мотоцикл, с торчащими клыками — встал из навозной жижи и угрожающе захрюкал, готовясь к нападению. Лисе вздохнула. Будет не очень красиво, может быть, даже опасно. Сейчас начнутся гонки на свиньях.

Марсель отправился с родителями на площадь Революции, чтобы приобщиться к народной жизни. «Надо посмотреть, хорошо ли у нас работают палачи», — сказал его папаша.

Мать наделала гору бутербродов, и Марсель уже предвкушал французскую булку с сыром бри. Но он, конечно, не называл булку французской булкой, как испанцы не называют свой хлеб испанским, датчане — датским, а американцы не зовут американские горки… Ну, ты понимаешь.

Он называл это просто булкой.

И он будет есть сыр бри.

И может быть, выпьет немножко разбавленного красного вина.

Они уселись на плед, который мать расстелила прямо на мостовой на площади, где было множество людей. Марсель с вожделением смотрел на корзинку с завтраком, а родители и все остальные смотрели на эшафот. Палач, здоровенный мужик, до пояса обнаженный, вспотевший, в черном капюшоне с прорезями для глаз, прочитал приговор к смертной казни громким надсадным голосом. Потом дернул за веревку, острый нож со свистом упал с четырехметровой высоты и с отчетливым «хлюп!» отрубил голову бедняге, чья голова была вставлена в отверстие. Звук «хлюп!» толпа приветствовала криком восторга.

— Вот это я понимаю, — одобрительно кивнул отец. — Чистая работа. Марсель, ты видел?

Но Марсель ничего не видел, ему было скучно. Головы отрубали все лето, отрубали и отрубали, головы падали в корзину, стоявшую перед гильотиной, кровь текла с эшафота на мостовую. А иногда, когда кто-нибудь совершал уж очень гнусное преступление или был чересчур богатым или благородным, то отрубленную голову пришивали к телу и отрубали еще раз. Нет, воскресенья до революции Марсель любил гораздо больше. Тогда они с мамой и папой слушали на площади Революции музыкантов, игравших на эшафоте перед Бастилией. Марсель любил музыку и хотел стать музыкантом. Он всегда носил с собой трубу, доставшуюся ему в наследство от дедушки, была она при нем и сегодня. Поэтому, когда все остальные были заняты тем, что происходило на эшафоте, Марсель поднял трубу к губам, чтобы сыграть песенку, которую как-то придумал, когда был один. Но до песенки дело не дошло, он так и остался сидеть, уставившись на что-то, вдруг выскочившее из боковой улочки. Выглядело это некрасиво и опасно и больше всего было похоже на гонки на свиньях. И кроме всего прочего, верхом на свинье ехала девочка!

Свинья остановилась, девочка спрыгнула и ворвалась в толпу с криком:

— Доктор Проктор! Доктор Проктор! Это я, Лисе! Вы здесь? Доктор Проктор!

Однако голос девочки утонул в звуках падающего ножа и радостных воплях толпы. Девочка остановилась, продолжая кричать, но никто не ответил. Это было естественно, ее тоненький голосок просто никому не был слышен. Она покорилась судьбе и стала беспомощно озираться по сторонам. И тут Марсель увидел, что по ее щекам текут слезы. Марсель был юноша чувствительный, его всегда больше интересовали музыка и благоденствие окружающих, чем отрубание голов, поэтому он, так и не выпустив трубу из рук, подошел к девочке.

— Пливет, — сказал он.

Но девочка была увлечена поисками человека в толпе и не заметила его.

Марсель кашлянул:

— Пливет, Лисе.

Она повернулась и удивленно посмотрела на него.

— Я могу тебе помочь? — спросил Марсель.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — спросила девочка.

— Оттуда, что ты много лаз кличала: «Это я, Лисе!»

— Ах да, — улыбнулась Лисе, но улыбка была какой-то безрадостной, почти плачущей.

— Твой голос почти совелшенно не слышен в этой толпе, — сказал Марсель. — Если хочешь, чтобы тебя услышал этот доктол Плоктол…

— Проктор, — сказала Лисе.

— Ну да, я так и сказал, — сказал Марсель. — Тебе тлебуется что-то гломкое. Наплимел, вот это. — Марсель показал трубу. — А еще надо снять дулацкую плищепку с носа.

Лисе посмотрела на его инструмент:

— Я не могу позвать доктора через эту штуку.

— Нет, — сказал Марсель. — Но я могу сыглать что-то, и он поймет, что ты здесь.

— Например что?

— Не знаю. Есть какая-нибудь песня доктола Плоктола? Или песня Лисе?

Лисе покачала головой.

Марсель склонил голову набок:

— А какая-нибудь песня того места, где ты живешь?

— Песня Пушечной улицы? — сказала Лисе. — Мне кажется, такой нет.

— Ну ладно, — вздохнул Марсель и задумался. — Хочешь булку с сылом бли?

Лисе внимательно посмотрела на трубу в руках Марселя. «Мысли — это всего лишь мысли, — подумала она. — А мечты — всего лишь мечты. Но возможно…»

— Ты не мог бы одолжить мне твою тлубу… то есть трубу, конечно? — спросила она.

Марсель посмотрел на нее, потом на свою трубу. Задумался. Кивнул и протянул трубу ей. Она приставила мундштук к губам. Сосредоточилась, забыла про звуки «ж-жик!», «хлюп!» и «ура!», которые носились вокруг. Да, как раз о таком она и мечтала. Не о месте, где людям отрубают головы, но, по крайней мере, о месте, где так же много народу…

Лисе поставила пальцы на вентили и стала дуть. Первый звук был осторожным, пробным. Второй — фальшивым, некрасивым. Третий — не таким, каким она его задумала. Но четвертый был точно таким, как надо. И пятый тоже. Марсель одобрительно закивал, когда шестой звук полетел отчетливо и мощно в синее вечернее небо над площадью Революции в Париже. Странная мысль, но никто, кроме тебя и меня, не знает, что впервые во Франции, а также и во всем мире сейчас звучала песня, известная каждому норвежцу: «Да, мы любим этот край».

Мелодия заглушила все другие звуки на площади, и толпа замолчала, прислушиваясь. Даже палач на эшафоте, получивший из-за своей эффективности прозвище Кровавый Колодец, остановился, навострил уши под черным капюшоном и почесал живот, напоминавший размерами бочку. «Приятная мелодия, — подумал он. — Не хватает только… добавить бы что-нибудь… аккордеон, что ли?» Но тут Кровавый Колодец забыл о своих странных фантазиях, потому что мужчина, голова которого торчала из отверстия гильотины, этакая длинная жердь в странных очках, как будто приклеенных к его голове, закричал на неизвестном языке:

— Булле! Лисе! Здесь! Я здесь, наверху!

Лисе перестала играть и заозиралась, сердце ее учащенно забилось. Она сразу узнала этот голос. Звук «р» прокатился, словно заработала старая газонокосилка. Это был доктор Проктор! Она стала подпрыгивать, чтобы понять, откуда исходят крики.

Марсель хлопнул ее по плечу. Она обернулась.

— Садись ко мне на плечи и сможешь все увидеть, — сказал он.

— Выдержишь? — сказала Лисе и скептически посмотрела на тщедушного мальчика.

— Выделжу, — сказал Марсель и наклонился.

Лисе уселась ему на плечи, и Марсель, покачиваясь, выпрямился.

— Я здесь! — продолжал кричать доктор Проктор. — Быстрее сюда! Время не ждет!

— О нет!.. — в отчаянии закричала Лисе.

Вверху на эшафоте она увидела худого как щепка мужчину с жидкими всклокоченными волосами над парой закопченных мотоциклетных очков. Он кричал на непонятном языке, предположительно норвежском.

— В чем дело? — простонал Марсель.

— На эшафоте доктор Проктор! Ему же сейчас отрубят голову! Надо его спасти!

Лисе изогнулась, соскользнула со спины Марселя и побежала вперед, расталкивая людей.

— Нельзя! — крикнул Марсель. — Тем, кто пытается помешать отлубать головы, самим отлубают головы.

Но Лисе уже ничего не слушала, она прокладывала себе дорогу в толпе.

С эшафота прогрохотал сиплый вибрирующий голос Кровавого Колодца:

— Народный суд приговорил доктора Виктора Проктора к лишению головы за то, что он препятствовал лишению головы вот этого парня…

Кровавый Колодец сунул руку в корзину, поднял за волосы голову и показал ее почтеннейшей публике.

— …недавно скончавшегося графа Монте Криспо!

Толпа восторженно закричала.

Лисе уже почти добралась до эшафота, когда какая-то высокая фигура загородила ей дорогу.

— Пожалуйста, пропустите меня! — громко крикнула Лисе и дотронулась трубой до плеча.

Фигура медленно повернулась, посмотрела на Лисе сверху вниз и просипела голосом, похожим на ветер в пустыне:

— Эй, на корабле! Вот ты где! Дай-ка я тебя обниму!

Лисе почувствовала, как все внутри заледенело. Кровь остановилась, язык омертвел, даже время, казалось, перестало двигаться, когда пара тонких, но крепких, как стальной трос, рук обвилась вокруг нее. На нее обрушился запах грязных носков.

Кровавый Колодец бросил голову графа Монте Криспо назад в корзину, надел поверх капюшона очки и стал читать:

— Суд должен сказать о приговоренном нижеследующее. Доктор Проктор — достойный человек и умеет хорошо защищаться. Но сегодня он избрал неверную тактику защиты в суде: он упрямо повторяет снова и снова как аргумент, что это он изобрел ванну времени, которая…

Собравшиеся громко засмеялись. Кровавый Колодец, переждав смех, продолжил чтение.

Все это время Лисе пыталась вырваться из железных объятий высокой женщины.

— Отпусти! — крикнула она, но женщина крепко держала ее за руки.

— Спокойно, дитя, — прошептала женщина ей в ухо. — Давай вместе насладимся финалом. После этого изобретение станет полностью моим, неужели ты до сих пор не поняла?

У нее были те же острые зубы и густо подведенные черным глаза, что и раньше, но Лисе напугало безумие в глазах Распы — такой она ей не снилась в самых жутких кошмарах.

— Ну что, Лисе? Пытаешься спасти этого несчастного там, наверху? — Распа кивнула в сторону эшафота и доктора Проктора, который в полном отчаянии смотрел на толпу.

Тем временем Кровавый Колодец все читал и читал приговор, так что публика заскучала и начала свистеть.

— Ой, — простонала Лисе. — Ну, если они отрубят ему голову, я вернусь на машине времени на пару часов назад и спасу его.

Распа засмеялась и покачала головой:

— Не так легко изменить историю, как вы, идиоты, думаете. Неужели до тебя еще не дошло? Даже Виктор не понимает, что изменить происшедшее невозможно, если только ты не пожертвуешь собственной жизнью. Или ты уже забыла, что я сказала вам тогда в магазине? История высечена в камне, и изменить высеченное в камне можно лишь ценой собственной жизни.

Лисе вспомнила. Не поэтому ли им не удается помешать происходящему?

— А почему вы лучше доктора Проктора знаете, как надо менять историю? — спросила она, чтобы выиграть время, и сделала еще одну попытку освободить свою руку, в которой была зажата труба.

— Потому что никто не потратил больше меня времени на то, чтобы изучить время и узнать, что это такое, девочка моя. Это ведь я изобрела мыло времени.

— Мыло времени? — простонала Лисе.

Она вспомнила о множестве часов в магазине «Лангфракк» и поняла, что Распа говорит правду. И тут же подумала о другом.

— Но… но если история высечена в камне, то доктор Проктор не может сейчас умереть! Потому что в этом случае не будет, например, изобретен ветрогонный порошок. История будет изменена, а это, по вашим словам, невозможно!

— Ты не слушаешь, что я говорю, глупая девчонка, — сказала Распа, прикрыв черными веками свои огромные глаза, и понизила голос: — Смерть — вот единственное исключение. Только умерев, ты можешь изменить историю. Потому что тогда ты сама исчезнешь во времени и уже никогда не вернешься. Смотри, сейчас настал этот момент. Когда Виктор умрет и исчезнет навсегда, изменится история. — Глаза ее широко раскрылись, и она сказала с ледяным смешком: — Все будет мое, и только мое!

Лисе, уже наполовину освободившая руку, остановилась:

— Что значит «все будет мое»?

— Если Виктор Проктор умрет в тысяча семьсот девяносто третьем году, то кто, по-твоему, получит патент на ванну времени? Кого будут считать величайшим изобретателем всех времен и народов?

Кровавый Колодец на эшафоте перестал читать, посмотрел на листок в руке и крикнул, заглушая нарастающий свист:

— Ладно, мужики, тут еще много чего понаписано, но это все одно, что про того, что про этого.

Я предлагаю сразу приступить.

Восторженные крики.

Распа откинула голову назад и злорадно рассмеялась.

Лисе воспользовалась этим и сделала последний сильный рывок. Она высвободила одну руку из объятий Распы.

— Ах ты, несчастный сухопутный краб… — начала Распа.

Но этим все и ограничилось. Потому что труба обрушилась ей на голову, и дылда рухнула на землю как подкошенная.

Лисе побежала вперед, проскользнула под руками стражников, стоявших у лестницы, и поднялась по ступенькам. Там она прыгнула на шею Кровавого Колодца, который уже взял в руку веревку, удерживающую нож.

— Стой! — закричала она. — Доктор Проктор невиновен! Это ошибка!

Кровавый Колодец заерзал, как будто хотел сбросить севшую на спину муху.

— Стража! — закричал он.

— Чичас-чичас! — ответил один голос.

— Мы туточки, господин Кровавый Колодец! — ответил другой.

Сильные руки стянули Лисе со спины Кровавого Колодца. И она увидела три лица.

Одно красное, с усами, висящими вниз.

Другое тоже красное, с усами, торчащими вверх.

И еще одно, только не лицо, а черную маску с отверстиями для глаз.

— Ты пытаесся помешать отрубанию голов, — прорычал Кровавый Колодец и потряс указательным пальцем у нее перед лицом. — Я, слышь, обвиняю тебя и приговариваю к отрубанию головы. Обвиняемая хочет чё-нибудь сказать?

Лисе вздрогнула.

— Я… и профессор… мы оба невиновны!

— А члены суда чё-нибудь хотят сказать?

— Я… Я… — сказал Усы-Вверх. — Ну, ведь она же девчонка.

— Девчонка, да, — сказал Усы-Вниз. — И я, понимашь, того-этого…

Кровавый Колодец уставился на них.

— Хочешь помешать отрубать головы? — угрожающе произнес он.

— Виновна! — крикнул Усы-Вверх.

— Виновна! — крикнул Усы-Вниз.

Кровавый Колодец подошел к гильотине и поднял перекладину над головой доктора Проктора.

— Тут есть еще местечко, ложись-ка сюда. Будем рубить две головы сразу.

Стражники надавили на голову Лисе, которая оказалась рядом с головой доктора Проктора. Перекладину опустили, головы оказались зажатыми.

— Привет, профессор, — сказала Лисе. — Рада вас видеть. — Она попробовала повернуть голову, но это было невозможно.

— Привет, Лисе, — сказал доктор Проктор. — Мне очень жаль, что из-за меня ты попала в такую историю. Искренне жаль.

— Да ладно, ерунда, — сказала Лисе и немного приподняла голову, чтобы посмотреть на небо.

Там, примерно в трех с половиной метрах над ними, солнце отразилось на блестящем и очень остром ноже.

— А теперь, мужики, скажем: «Руби!» — крикнул Кровавый Колодец и взялся за веревку. — Ну как?

— Да!!! — с грохотом раскатилось по площади Революции.

— Скажите «Р»! — проревел Кровавый Колодец.

— Рэ-э-э-э! — прокричала толпа.

— А теперь скажите «У»!

— У-у-у-у!

— Я должна передать вам кучу приветов, — сказала Лисе. — От Анны из Инавеля. От Гюстава Эйфеля. И уж конечно, от Жюльет.

— Жюльет, — прошептал, почти плача, Проктор и закрыл глаза. — Я подвел Жюльет…

У Лисе на глазах тоже появились слезы. И вероятно, поэтому она увидела кое-что, когда бросила взгляд на толпу и заметила лицо Распы во втором ряду. Неужели у Распы тоже выступили слезы на глазах?

— Скажите «Б»!

— Бэ-э-э-э!

Лисе вдруг услышала, как Кровавый Колодец у нее за спиной шепотом спрашивает у стражников:

— В слове «руби» одна буква «бэ» или две?

— Я сказал бы, что одна, — прошептал Усы-Вверх.

— Я точно знаю, что две, — сказал Усы-Вниз.

Лисе сморгнула слезу. Вот как, оказывается, закончится ее жизнь. Солнце сияет, жасмин цветет и благоухает, а еще пахнет свежевыпеченным хлебом, слышится пение птиц и хрюканье свиньи вдали. В глазах стало еще больше слез. Неужели же она никогда не увидит маму и папу и Булле? Она поморгала. Далеко вдали над головами толпы что-то замелькало — похоже, бабочка.

— А теперь — «И»! — прорычал Кровавый Колодец.

— И-и-и-и!

— Так что получилось? — прорычал Кровавый Колодец.

— РУБИ!

— Не понял?

— РУБИ!!!

Бабочка увеличивалась в размерах. Стала более отчетливой. Лисе поняла, что бабочка не летит по воздуху, а прыгает с головы на голову. А на бабочке… да что же это такое? Веснушки?

— Что-что мне делать?

— РУБИ!

Это… Не может быть… Но это… ЭТО БУЛЛЕ!

Как хорошо! И как ужасно! Потому что все равно он опоздал. Лисе услышала, как Кровавый Колодец выпустил из рук веревку. Пение птиц и хрюканье свиней прекратилось. Остался только свист падающего ножа.

Глава 16. Сломя голову

В воздухе разнесся звук — свист свежезаточенного ножа, с бешеной скоростью опускающегося на шеи Лисе и доктора Проктора. Сейчас он отделит их головы от тел, и история станет другой. Не будет никакой Лисе в красном доме на Пушечной улице и, уж конечно, никакого доктора Проктора в синем доме. Никто и никогда не изобретет ветрогонный порошок, порошок ветронавтов или французскую прищепку на нос. А ванна времени будет изобретена злой помощницей доктора, Распой. Правда, Булле прямо сейчас приближался к эшафоту, но он опоздал. Кровавый Колодец уже выпустил из рук веревку гильотины.

Словом, прогноз на будущее весьма мрачный.

Лисе закрыла глаза.

Нож добрался до цели, и свист прекратился вместе с громким «дзынь!».

Лисе умерла. Конечно умерла, если у нее отрубили голову, а кроме того, воцарилась тишина. Немного странно, что нож, достигший цели, издал звук «дзынь!», а не «хлюп!», как обычно, ну и что? Подумав так, она удивилась, как это она без головы вообще услыхала какой-то звук. Да еще и раздумывает об этом. Лисе помедлила и открыла глаза. Она ожидала увидеть корзину изнутри или свое собственное обезглавленное тело над собой. Вместо этого ее взору предстало множество людей, которые молча, широко раскрыв рот, смотрели на нее и на профессора и не верили своим глазам.

И тут она услышал хорошо знакомый ей голос:

— Дорогие граждане Парижа! Пришел час свободы! Подобно тому, как моя сабля спасла этих двух невинных детей революции, она освободит вас сегодня, да, именно вас, от тирании, эксплуатации, коррупции и других безобразий!

Лисе повернула голову. Прямо над своей головой и над головой профессора она увидела саблю, воткнутую в гильотину. Очевидно, в последнюю наносекунду сабля помешала ножу упасть и оставить их обоих без голов. Или без тел. Это как посмотреть.

Рядом раздался голос профессора:

— Мы живы?

— Да, — прошептала Лисе.

Она скользнула взглядом вдоль сабли вплоть до руки, которая держала саблю, а затем до парнишки в синем мундире. Он обращался к народу, энергично размахивая свободной рукой:

— Я обещаю вам снизить все налоги и отчисления на табак, бензин, игрушки и турпоездки на юг!

— Булле! — сквозь зубы сказала Лисе. — Что ты несешь?

Булле остановился и прошептал в ответ:

— Тсс! Я знаю, что делаю. Я только что уговорил семьдесят тысяч человек бросить оружие и отправиться домой. Ты слушай…

Булле откашлялся и продолжил громким голосом:

— Я отменю зубную боль, уроки физкультуры и липкий снег на лыжне. Отменю смертную казнь. Особенно для чокнутых профессоров и вздорных девчонок. Если вы со мной согласны, то каждый получит на Рождество в подарок игровую приставку!

Он понизил голос и прошептал:

— Видите? Они кивают. Они со мной согласны.

— Боюсь, не во всем, — сказал доктор Проктор.

И он, пожалуй, был прав, потому что толпа зашумела. Некоторые грозили в сторону эшафота кулаками.

— Мы хотим смотреть, как отрубают головы! — крикнул кто-то из толпы.

— Отрубить голову этому коротышке! — крикнул кто-то другой.

Стоявший сзади на эшафоте Кровавый Колодец уже пришел в себя после того, как слегка опешил, когда какой-то дурачок примчался по головам, сунул саблю в гильотину и остановил нож. И что еще хуже, он затупил лезвие ножа, теперь придется точить его заново! Но недоросток был явно не в себе, поэтому Кровавый Колодец и два стражника приближались к нему очень осторожно.

— Дорогие соотечественники, — добродушно заулыбался Булле. — Вы меня слышите? Я отменю дождливую погоду по воскресеньям!

Кусок хлеба с сыром бри прилетел из толпы и чуть не попал в Булле. Он увернулся и благодаря этому увидел двух стражников, которые держали в руках мечи.

— Повышение зарплаты для всех! — крикнул Булле уже не так уверенно. — И в особенности палачам и усатым стражникам. Что скажете?

Но никто ничего не сказал. Кровавый Колодец и стражники приближались к нему, публика напирала, а разговоры в толпе становились все громче.

— Вот черт, ничего не понимаю, — пробормотал Булле. — Под Ватерлоо у меня этот номер прошел!

— Придумай что-нибудь другое, — сказал доктор Проктор. — И поскорее. Сейчас нас разорвут на куски.

— Но что? — прошептал Булле — Я уже пообещал им все! Что любят эти люди?

— Мне кажется, — сказала Лисе, — они любят… музыку.

— Музыку? — неуверенно спросил Булле.

— Отрубить коротышке голову дважды! — крикнул кто-то, и несколько человек подхватили:

— Да!

Взгляд Булле заметался. Он понял, что скоро его песенка будет спета. Скоро, но не сейчас. Он же находчивый парень и может все. Он может быстро бегать, может летать — он сам проверял, — может играть на трубе, так что даже птицы плачут от счастья…

На трубе!

Его взгляд упал на инструмент, который Лисе все еще держала в руках. Булле бросил саблю, ускользнул от рук стражников и схватил трубу. Поднес ее к губам и заиграл.

Два первых звука взлетели к синему небу, и тут же перестали петь жаворонки и птицы-зарянки, жужжать пчелы и жирные мухи. Когда прозвучал третий и четвертый звук, затихло и человеческое море на площади. Потому что в отличие от песни «Да, мы любим этот край» эту песню знали все.

— Чё такое? — сказала грузная женщина, у которой на каждой руке было по ребенку.

— А вить это… — сказал крестьянин и вилами поправил прическу под теплой шапкой с красными полосами.

Булле больше ничего не успел сыграть, потому что его подхватили под руки два стражника.

— Засуньте его в гильотину! — крикнул Кровавый Колодец. — Он помешал нам обезглавить двоих, и за это его самого надо обезглавить три раза! Согласны, мужики? Скажите мне «Р»!

— Нет! — крикнул кто-то из толпы.

Голос был тонким и слабым, и Кровавый Колодец легко мог бы перекричать его. Но палач так опешил, что не стал кричать. Никогда раньше на площади Революции в его бытность палачом никто не возражал, не протестовал и не поднимал голоса против того, что было решено. Потому что все знали, что это равнозначно просьбе отрубить голову тебе самому.

— Пусть поиглает на тлубе! — крикнул голос. — Мы хотим слушать музыку! Такую, как была ланьше по восклесеньям.

На площади Революции наступила гробовая тишина. Кровавый Колодец уставился на собравшихся, его лицо перекосила гримаса, но никто этого не увидел из-за капюшона.

— Кто это? — прорычал он.

— Это я, — ответил голос. — Малсель.

— Малсель? — повторил Кровавый Колодец. — Малсель, ты у меня сейчас получишь…

— А я согласна с Марселем! — прозвучал другой голос. Он был хриплый и напоминал ветер в пустыне. — Мы хотим услышать песню до конца. Эту «Марсельезу»!

Кровавый Колодец онемел. Он посмотрел на странную черноволосую ведьму в черном пальто.

— Песню хочем послушать! — прозвучал голос вдали, потом раздался визг двух свиней.

— И мы хочем! — крикнул женский голос.

— И мы! Играй «Марсельезу», парень!

Кровавый Колодец повернулся к двум стражникам.

— И-эх! — сказал он.

Потом зло кивнул, и они выпустили Булле. Тот не заставил себя упрашивать, поднял трубу и начал играть. Уже в середине первого куплета люди стали подпевать. Сначала осторожно, потом все громче.

У тебя нет на носу французской прищепки, поэтому я переведу:

На нас поднялась тирания,

Взнесен окровавленный стяг.

Булле запрыгнул на гильотину и оказался над головами доктора Проктора и Лисе, которые тоже громко подпевали:

К оружью, граждане! Вперед, плечо с плечом!

Идем, идем!

Пусть кровь нечистая бежит ручьем!

Слова захватили людей, и, хотя Булле перестал играть, они не умолкали. В мощном пении многих людей Булле отчетливо слышал три голоса. Светлый тоненький, без звука «р». Хриплый, похожий на ветер в пустыне. И хриплый вибрирующий голос Кровавого Колодца за спиной.

— Давайте отпустим всех приговоренных к смертной казни! — крикнул Булле, когда песня смолкла. — Мы не хотим больше смерти. Чего мы хотим?

— Чего мы хотим? — крикнули собравшиеся на площади Революции.

— Скажите «Ж»! — крикнул Булле.

— Жэ-э-э-э!

— Скажите «И»!

— И-и-и-и!

— Скажите «В»!

— Вэ-э-э-э!

— Скажите «И»!

— И-и-и-и!

— Что получилось?

— ЖИВИ! — ответила толпа. — ЖИВИ! ЖИВИ!

Булле был сейчас настолько увлечен, возбужден, экзальтирован и лирически настроен, что испытывал насущную потребность в пении. Поэтому он запел:

Жизни скажем — да, да!

Смерти скажем — нет, нет!

Кровавый Колодец подбежал к гильотине, отпер замок, выпустил Лисе и доктора Проктора, стряхнул с их одежды грязь и заботливо спросил, все ли у них в порядке. Конечно, все было в порядке, потому что они тут же бросились к парню в генеральской форме, схватили его под руки и понесли, а он продолжал петь:

Жизни скажем — да, да!

Перед эшафотом люди пели, танцуя и подпрыгивая. Подобного ликования площадь не видела даже во время самых кровавых и удачных воскресных казней. Кровавый Колодец почувствовал удивительное тепло, почти радость при взгляде на них. Веселье продолжалось, его было не остановить. Было что-то раздражающе захватывающее и пленительное в этом пении. Поэтому, когда радость добралась до его горла, Кровавый Колодец сделал то, чего не делал никогда раньше за все время своей карьеры самого страшного палача Парижа. Он сорвал капюшон и показал собравшимся свое лицо. И как по команде, прервалось пение. Все с ужасом уставились на Кровавого Колодца. Потому что красавцем его никак нельзя было назвать. Но вот он широко улыбнулся и запел раскатисто:

Жизни скажем — да, да!

И праздник покатился дальше. Люди словно обезумели и стали петь любые слова — «банан», «труба», «башня», — лишь бы там была буква «а». Они даже не заметили, как три человека исчезли с эшафота и пошли в сторону всеми проклятой тюрьмы Бастилия. Люди продолжали петь, танцевать и обливать друг друга красным вином. Завтра утром большинство из них ничего не вспомнят, проснувшись с больной головой, болями в горле и в ногах. Но Кровавый Колодец будет помнить. Всю оставшуюся жизнь он будет петь сам и научит песне своих детей и внуков, которые разбредутся по свету, переселятся в Англию, Германию, а кое-кто и на север, в далекое тесное ущелье, продолжая нести людям песню о радости жизни.

— У вас найдется мыло для путешествий во времени? — переведя дух, спросил доктор Проктор.

Он, Булле и Лисе обогнули Бастилию и углубились в лабиринт кривых улочек Парижа. Булле и Лисе не знали, где они находятся, но профессор, по-видимому, легко ориентировался среди по-воскресному тихих улиц и переулков города.

— У меня есть немножко, — сказала Лисе. — Но мне кажется, на троих не хватит. Не забудьте, что мне пришлось кое-куда заехать по дороге.

— И у меня есть немножко, — сказал Булле. — И мне тоже кажется, что на троих не хватит. Не забудьте, что и мне пришлось кое-куда заехать по дороге.

— Будем надеяться, что ваших запасов нам хватит, — сказал доктор Проктор, когда они свернули за угол. — Вы встречались с Жюльет? Она ждет в пансионе?

Они не успели ответить, потому что доктор Проктор остановился так резко, что Булле и Лисе столкнулись с ним.

— О нет! — простонал профессор. — Кто-то утащил мою ванну — машину времени. Смотрите!

Но смотреть было не на что, он показывал на пустынную площадь с несколькими фруктовыми ларьками без продавцов.

— У кого-то появилась новая ванна, — пробормотал Булле. — Что будем делать?

— А где твоя ванна, Булле? — спросила Лисе.

— Она по адресу, который ты написала на письме в бутылке, ты ведь туда отправилась, — сказал Булле. — В Пастилии. Кстати говоря, ты выбрала странное место — скотный двор.

— Я перепутала Пастилию и Бастилию, — ответила Лисе. — Если у нас мало мыла для путешествий во времени, надо добраться до места раньше, чем кончит пениться мыло. Но как? У нас ведь нет свиней.

— Каких свиней? — хором спросили профессор и Булле.

— Забудьте, — вздохнула Лисе, решив, что на объяснения нет времени. — Так что мы делаем?

— Да, что мы делаем? — хором крикнули профессор и Булле.

Трое друзей в растерянности посмотрели друг на друга.

И пока они стояли в растерянности и в солнечных лучах, падающих на мостовую среди высоких парижских домов, они услышали веселое цоканье лошадиных копыт и скрип деревянных колес. Они обернулись. Из-за угла вывернула каурая лошадка с большими черными шорами на глазах, и показался экипаж. Кучер на козлах чуть покачивался и, похоже, дремал. Тканевое пальто, мешки под глазами, на голове изъеденная молью шляпа, черная и длинная, как печная труба.

— Поедем? — зычно спросил он и зевнул.

— Как по заказу! — воскликнул профессор. — Поедем!

Они открыли дверцу, вошли в карету, и экипаж тут же тронулся.

Внутри было два сиденья и четыре места, причем одно было уже занято, так что извозчик и правда прибыл как по заказу. Шляпа незнакомца была надвинута на глаза, и он, казалось, крепко спал, потому что слегка покачивался в такт движению.

— Странно, — сказала Лисе.

— Что странно? — спросил профессор.

— Извозчик не спросил, куда нам ехать.

— Элементарно, — презрительно усмехнулся Булле. — Он должен сначала отвезти первого пассажира.

— Но у нас мало времени! — сказала Лисе. — Давайте разбудим его, спросим, не будет ли он возражать, если мы сначала поедем в Пастилию.

Профессор покачал головой:

— Боюсь, это не поможет, Лисе. Пена к этому времени уже исчезнет.

Они обдумывали это некоторое время, и только лошадиные копыта цокали о мостовую, словно отбивая ритм медленного танца.

— Здесь была Распа, — сказала Лисе. — В толпе. Вы ее видели?

— Нет, — сказал доктор Проктор. — Но это меня не удивляет.

— Как? — сказали Булле и Лисе и удивленно посмотрели на профессора.

— Я предполагал, что она отправится за вами в Париж, — вздохнул он.

— Предполагал? — крикнули Булле и Лисе (да, сразу оба, хором).

— Да. Я послал вас в ее магазин с почтовой маркой нарочно, чтобы она догадалась, что я путешествую во времени, что я сумел реализовать наше общее изобретение. Я знал: как только она поймет это, сразу разыщет меня, чтобы обманом отнять изобретение. Однажды она уже пробовала сделать это, когда была моим ассистентом здесь, в Париже.

— Обманом отнять у вас изобретение? Зачем же тогда вы хотели, чтобы она появилась здесь?

— Затем, что у меня кончилось мыло времени, — сказал профессор. — А запасов в той банке, что хранилась у меня в подвале, хватило бы на то, чтобы вы сю-да попали, но не на возвращение всех троих. Распа — единственный человек в мире, который умеет делать это мыло. Одним словом, она мне была нужна здесь.

— Почему же тогда вы просто не послали Распе открытку с просьбой прибыть сюда? — спросил Булле.

Профессор снова вздохнул.

— Распа по доброй воле ни за что не согласилась бы спасти меня. Она меня ненавидит.

— Почему?

Доктор Проктор почесал лоб:

— Как раз над этим я долго думал, но до сих пор не знаю. Я никогда не посягал на ее право считаться изобретателем мыла.

— Но… — начал Булле, — как вы угадали, что мы проговоримся про поездку в Париж?

Профессор криво усмехнулся:

— Во-первых, я знал, что Распа сама все поймет, когда увидит марку и открытку. Во-вторых, ты, Булле, большой мастер на многое, но не лучший специалист по хранению секретов, правда?

Лисе закашлялась.

— М-да, — сказал Булле и усмехнулся.

— Но что мы будем делать сейчас? — сказала Лисе. — Как нам найти Распу и получить у нее мыло времени?

— Легко, — сказал профессор. — Найти ее вообще не проблема.

— Как?

— Вы ведь не думаете, что извозчик приехал сюда случайно?

Доктор Проктор кивнул в сторону спящего пассажира. Потом показал вниз. Булле и Лисе проследили за его взглядом. И увидели высунувшуюся из-под полы пальто деревянную ногу с роликовым коньком.

Глава 17. Где Жюльет?

Экипаж катился по улицам Парижа. Сидевшие в нем Булле, Лисе и доктор Проктор смотрели в упор на своего странного попутчика.

— Вот оно что… — прозвучал хриплый голос из-под шляпы. — Значит, поэтому ты захотел вернуть меня, Виктор? Для того, чтобы я сделала побольше мыла времени для тебя и этих сопляков?

Шляпа оказалась сдвинута на затылок, и горящие глаза Распы впились в лицо доктора Проктора.

— Да, конечно, — сказал доктор Проктор.

— Да, конечно! — прохрипела Распа и швырнула шляпу на пол. — Потому что я не была для тебя никем другим, Виктор? Только жалким мыловаром?

— Вовсе нет! — Профессор удивленно наморщил лоб. — Ты была прекрасным мыловаром. Самым лучшим мыловаром!

— И все же только мыловаром! И никогда… никогда… — Голос Распы задрожал. — И никогда никем другим!

— Что это значит, Распа?

Она уставилась на доктора Проктора, грудь ее вздымалась и опадала.

— Ничего, — сказала она простуженным голосом. — А теперь, Виктор, ты думаешь, что она ждет тебя в пансионе «Пом фри», эта… эта… Жюльет МаргарЭн! — Последние два слова она прошипела, как змея.

Булле переводил взгляд с Распы на доктора Проктора и обратно. Он не совсем понимал, что происходит, но непохоже, чтобы профессор, вообще-то весьма сообразительный, понимал больше.

Только у Лисе был вид человека, который догадался, о чем речь. Во всяком случае, она наклонилась к Распе и спросила:

— Ну а где же Жюльет?

Распа вытаращила густо подведенные глаза и захрипела, как осипший ворон:

— Почему я должна рассказывать вам об этом?

— Знаешь, Распа… — угрожающе сказал доктор Проктор, но та перебила его:

— Не беспокойся, Виктор. Она получит то, что заслужила. Забудь эту женщину, она никогда ничего не значила для тебя, эта ведьма.

— Ведьма… Ой! — Профессор вскочил и стукнулся головой о потолок. — Никто не имеет права называть женщину, которую я люблю, ведьмой!

— Послушай, Виктор! — засмеялась Распа. — Мужчина в твоем возрасте не должен так распаляться. Подумай о своем сердце.

— У меня оно, во всяком случае, есть, — рассердился доктор Проктор. — А у тебя… у тебя… — На его профессорском лице появились большие слезы. — А у тебя только большой холодный мозг!

— Распа, где Жюльет? — повторила Лисе. — Она отправилась в прошлое, да? Ты увидела ее следы по мылу?

Распа издала глубокий вздох:

— Я не знаю, сколько мыла у вас осталось, но, если осталось сколько-нибудь, советую использовать его, чтобы вернуться в свое время. Во всяком случае, я собираюсь поступить именно так.

Она откинулась на сиденье и положила свою ногу поверх деревянной.

— Распа… — прошептал доктор Проктор, задыхаясь от горя. По щеке его скатилась огромная профессорская слеза. — Пожалуйста, скажи мне, чего ты хочешь за информацию о Жюльет, и ты это получишь.

У Распы поднялась бровь.

— Что угодно?

— Что угодно! Как ты не понимаешь? Если Жюльет не будет моей, мне лучше умереть.

Распа вздрогнула, как будто ей в лицо выстрелили из рогатки.

— Вот как? — сердито сказала она и подняла голову. — Дай мне чертеж ванны времени. Ха!

— Договорились! — расхохотался доктор Проктор. — Это изобретение будет только твоим. И заодно все остальные мои изобретения тоже. Все будет твоим!

Распа открыла рот, но ничего не сказала. Она закрыла его, открыла вновь и попробовала еще раз:

— Ты хочешь отдать мне все ради… этой женщины?

— Разумеется, — твердо произнес доктор Проктор. — Даю тебе слово. Ты можешь думать обо мне что угодно, но ты знаешь, что слово я всегда держу.

Распа с изумлением смотрела на него.

— Итак? — сказал профессор.

— Договорились, — произнесла Распа едва слышно. — Значит, дело обстоит так…

Она сделала глубокий вдох, в наступившей тишине стали слышны цоканье лошадиных копыт и звуки, больше всего напоминающие храп.

— Когда я взломала дверь вашей комнаты в пансионе «Пом фри», девчонка и мальчишка уже куда-то отправились в ванне. Но Жюльет осталась. Пригрозив несколько старомодным, но вполне исправным пистолетом, я приказала ей сесть в ванну, схватила за волосы, погрузила в воду свою голову, сосредоточилась и послала ее туда, где она сейчас находится. Тем же способом, каким ты отправил свою открытку.

— М-да, — протянул профессор. — Но все-таки куда ты послала ее?

— В такое место, откуда она не сможет убежать, где ее никогда не найдут. Она ведь была, что ни говорите… как бы это назвать… моим товаром для обмена.

Доктор Проктор проглотил комок в горле:

— Куда? Говори!

— В темницу. В город Руан, в тысяча четыреста тридцать первый год, дата — тридцатое мая.

Доктор Проктор нахмурился:

— Почему именно туда и именно в тот день?

— Я знаю! — вмешалась Лисе.

— Что? — сказал доктор Проктор и бросил на нее взгляд.

— У нас недавно был урок истории с фру Стробе. В тот день в Руане сожгли на костре Жанну д’Арк.

— Это так? — спросил профессор и посмотрел на Распу.

Распа пожала плечами:

— Это первое, что пришло мне в голову.

— Что-то мне говорит, что нас ждут большие неприятности, — сказал доктор Проктор.

В этот момент карета остановилась, и они услышали голос кучера:

— Пастилия, мадмуазель Распа!

— Значит, ты тоже ехала сюда? — сказал доктор Проктор.

— Конечно, — кивнула Распа. — Тут стоит моя ванна времени. В загоне для свиней, если говорить точно.

— Вы шли по моему следу, — сказала Лисе.

— Да. Я поняла, что вот этот тип никогда не приведет меня к Виктору.

Распа кивнула в сторону Булле, который, как ты, наверное, заметил, чересчур долго никак не проявлял себя. Булле размяк на сиденье, и звук, похожий на храп, был настоящим храпом.

Лисе закатила глаза и стукнула Булле по ноге, отчего он тут же раскрыл глаза. Поморгал, почмокал, улыбнулся и пробормотал в предвкушении сонным голосом:

— Завтрак?

Они быстро вышли из экипажа. На их счастье, обе ванны стояли там, где их оставили. Правда, сначала пришлось выгнать трех свиней, которые расслаблялись в мыльной воде, а в курятнике петух забрался на край ванны и стал отчаянно клевать их, явно думая, что ванна теперь стала его собственностью.

Распа подсыпала мыла в обе ванны и сказала, что отправится вместе с ними в Руан. Как же иначе она сможет увериться в том, что они не убегут и сдержат слово о передаче чертежей ванны времени?

Доктор Проктор ничего не сказал на это, и они договорились, что он и Булле сядут в ванну в курятнике, а Распа и Лисе — в ту, что в загоне для свиней.

Когда Лисе и Распа остались вдвоем в загоне для свиней и стали размешивать мыло, чтобы оно вспенилось, Лисе услышала, как Распа шмыгнула носом. Лисе ничего не сказала, подождала немного. Шмыганье повторилось. Потом еще раз.

— Вы его любили, — сказала наконец Лисе. — Ведь так?

Шмыганье на этот раз было долгим и громким.

— Виктор никогда этого не понимал, — сказала Распа. — Он думал только о своих изобретениях.

Лисе кивнула, а что еще она могла сделать. Она давно поняла, как обстояли дела.

— Для него я была готова на все, — сказала Распа, продолжая шмыгать носом и помешивать воду. — Я с радостью дала бы ему рецепт этого идиотского мыла для путешествий во времени, если бы он попросил.

Я думала, что он туго соображает, что ему нужно время, чтобы полюбить меня. Но когда он радостно вбежал в лабораторию и сказал, что влюбился во француженку, с которой познакомился на улице, я поняла, что дело не в этом. — Шмыганье носом приобрело устрашающий размах. — И еще знаешь что?

— Нет, — сказала Лисе.

— Тогда я была настоящей красавицей, не чета этой… ну… Жюльет МаргарЭн. Это ты должна знать!

— Вот как, — сказала Лисе. — Но влюбился он все-таки в нее. Так бывает в жизни.

Распа замерла и посмотрела на Лисе с презрением:

— Кто это сделал из тебя Елизавету Премудрую, позвольте спросить? Ты же сопливая девчонка, что ты вообще знаешь о подобных делах?

— Не очень много, вероятно, — сказала Лисе. — Но когда-то я потеряла друга. А потом у меня появился новый друг.

Распа вынула носовой платок и высморкалась.

— Вот оно что, — сказала она. — Нашла нового друга, и ты туда же.

— Да, — сказала Лисе. — Никогда не поздно найти нового друга. Это факт, и его полезно помнить.

Распа презрительно хмыкнула.

— Интересно, что думает Елизавета Премудрая о том, какого друга может завести злобная тетка на деревянной ноге, а?

— М-да, — протянула Лисе, глядя на пену в ванне. — Меня, например.

— Какой бред! — выкрикнула Распа.

Лисе не ответила. Они все еще продолжали помешивать, хотя в ванне было достаточно пены для начала путешествия.

— Знаешь, что самое глупое? — сказала наконец Распа.

— Нет, — ответила Лисе.

Распа рассмеялась коротко и зло:

— Не говори Виктору, но я все время знала, как запускать ванну времени.

Лисе замерла:

— Что такое вы говорите?

Распа пожала плечами:

— Мне вообще не нужны его чертежи. Я могу изготовить собственную ванну для путешествий во времени.

— Но… но для чего же вы преследовали меня и Булле до Парижа, если не для того, чтобы заполучить эти чертежи?

— Друг Булле в таких случаях говорит: «Элементарно», да?

Лисе улыбнулась:

— Вы хотели найти доктора Проктора, а не чертежи ванны времени.

Распа тяжело вздохнула:

— Я, дурочка, надеялась, что… может быть, мы еще станем…

— …парой?

Распа горько засмеялась.

— Глупо, правда? Я-то? Старая ведьма с деревяшкой вместо ноги и вонью изо рта?

— Не знаю, — сказала Лисе. — Но кое-чего я все равно не понимаю. Почему вы помогаете доктору Проктору искать Жюльет, если у вас есть эти чертежи?

— Иногда, — сказала Распа и вошла в ванну, — даже ведьмы не понимают сами себя. Вперед, Лисе.

В эпоху темного Средневековья.

Глава 18. Ночь ведьм

Средневековье оказалось по-настоящему темным. Хоть глаз выколи. Ни зги не видно. До ужаса темно. Полная чернота. Как в склепе. Все это повторял про себя, стоя в ванне, Булле. Он крикнул в темноту:

— Есть тут кто-нибудь?

Отозвалось эхо.

— Здесь я, — произнес голос рядом.

— Это я и так знаю, — сказал Булле. — Мы прибыли в одной ванне. Меня интересовало, есть ли тут еще кто-нибудь. Вы кого-нибудь видите?

— Нет, — ответил доктор Проктор. — Жюльет? Жюльет?

Нет ответа.

— Жюльет! — повторил профессор. — Жюль… Ой!

— Что случилось?

— Меня по голове опять что-то стукнуло.

— Что?

— Не знаю, но похоже, ванна.

— Есть тут кто-нибудь? — раздался голос Лисе.

— Здесь я, — произнес хриплый, как ветер в пустыне, голос.

— Это я и так знаю, — прошептала Лисе. — Мы прибыли в одной ванне. Меня интересовало, есть ли тут…

— Мы собрались здесь все, — сказал Булле. — Но где? Ничего не видно.

— Мы там, куда хотели попасть, — сказал доктор Проктор. — В темнице Жанны д’Арк.

Глаза Булле привыкли к темноте, он уже рассмотрел маленькое зарешеченное окно на самом верху стены. И контуры трех белых ванн, стоящих одна на другой.

— Жюльет была здесь, — сказал Булле. — Я вижу ее ванну.

Раздался жалобный скрип.

— Дверь заперта, — произнес голос Распы.

Булле рассмотрел в темноте ее фигуру. Она стояла у пугающе массивной железной двери.

— Итак, мы замурованы, — сказала Лисе, — а Жюльет здесь нет. Что будем делать? Тсс! Вы слышали?

Булле затаил дыхание и прислушался. Он слышал только какое-то потрескивание, как будто где-то далеко пускали фейерверк. Но постойте! Он услышал еще что-то. Слабый стон. Стон исходил… из-под ванны Жюльет.

— Помогите мне перевернуть ванну! — крикнул Булле.

Распа и доктор Проктор тут же откликнулись. Они наклонили ванну, и мыльная вода хлынула на черный, хорошо утрамбованный земляной пол. А под ванной обнаружилась… лежащая ничком девушка! В этот миг луна, видимо, выглянула из облаков, потому что бледный мерцающий свет осветил темницу, рыжие волосы и белое платье девушки.

— Жюльет, вы!.. — радостно закричала Лисе.

Но тут же замолчала, когда лежащая на полу подняла голову и посмотрела на них испуганными, но сияющими голубыми глазами. Она была похожа на Жюльет: тот же цвет платья, такие же волосы, — но она определенно не была Жюльет. Молодая девушка, скорее даже, подросток.

— Кто ты? — спросил доктор Проктор.

— Меня зовут Жанна, — дрожащим голосом сказала девушка.

— Жанна д’Арк? — изумленно вскрикнула Лисе.

У девушки были длинные пышные волосы, как на картинках в учебнике истории, но выглядела она гораздо моложе.

Девушка кивнула.

Булле окаменел, придерживая ванну. Он потерял дар речи. Девушка под ванной была самой красивой из всех, кого он видел. Красивее, чем девицы, целовавшие его в щеки после велогонок, красивее, чем Жюльет на фотографии вместе с доктором Проктором, когда они были молодыми, и даже красивее, чем танцовщицы канкана в кабаре «Мулен руж».

— Где Жюльет? — спросил доктор Проктор.

Девушка непонимающе заморгала.

— Та, что прибыла в самой первой ванне! — сказал профессор.

— Не знаю, — сказала Жанна и съежилась, словно ожидая, что ее будут бить.

Булле отпустил наконец ванну, которая с грохотом упала, и присел на корточки рядом с девушкой.

— Мы знаем, что тебе пришлось пройти через тяжкие страдания, Жанна, — сказал он торжественным, немного неестественным низким голосом и положил руку на ее плечо. — Но ты не должна нас бояться. Мы прибыли только для того, чтобы спасти Жюльет. Возлюбленную вот этого профессора. Понимаешь?

Девушка кивнула Булле, и он ответил ей широкой улыбкой:

— Кстати говоря, у меня нет возлюбленной. А у те-бя кто-нибудь есть?

Лисе кашлянула и отодвинула Булле в сторону:

— Ты можешь рассказать, что с тобой произошло, Жанна?

Девушка перевела взгляд с Лисе на Булле.

— Я спала, они должны были забрать меня отсюда, — сказала она. — Понимаете, меня должны сегодня сжечь на костре как ведьму.

— Я знаю, — тут же сказал Булле. — Это потому, что ты помогла разбить войско англичан под Орлеаном.

— Да, — сказала Жанна. — И еще потому, что я слышала глас с небес. И еще потому, что не согласилась стричься под горшок.

— Стричься под горшок?

— Ну да, все люди должны стричься под горшок в знак покорности воле Божьей, ведь так? Вы вот не подстриглись под горшок, поэтому вас тоже посадили сюда.

— Нет, — сказала Лисе. — Булле говорит правду, мы прибыли из будущего в ванне, чтобы спасти Жюльет.

Жанна долго смотрела них:

— Бедные вы бедные. Они сожгут меня просто за то, что я сказала, будто слышала глас с небес. Попробуйте угадать, что они сделают с вами, когда вы будете нести весь этот вздор.

— Не думай об этом, Жанна, — сказал доктор Проктор. — Рассказывай о том, что было.

— Я проснулась оттого, что распахнулась железная дверь. И тут же на меня плюхнулась ванна.

В следующее мгновение я услышала, что кто-то встал в ванне. Стражники закричали и вытащили из ванны мокрую женщину, а потом увели ее с собой. Дверь опять захлопнулась, и я осталась одна. Мне… мне… — Она переводила взгляд с Булле и Лисе на профессора. — Мне кажется, в темноте они могли подумать, будто увели меня.

— О нет! — сказала Лисе. — Ты хочешь сказать, что…

— …мою любимую Жюльет увели… — продолжил в ужасе доктор Проктор.

— …чтобы поджарить на костре, как поросенка? — воскликнул Булле.

Девушка кивнула:

— На площади прямо у тюрьмы. Мне очень жаль…

И тут их всех озарила одна и та же мысль: что мерцающий свет за окном вовсе не свет луны, а потрескивание идет не от фейерверка. Это был горящий костер.

— Нет! — закричал доктор Проктор и упал на колени. — Нет!

Длинные ногти впились в плечи Булле, его подняли вверх. Он почувствовал убийственно вонючее дыхание Распы на своем лице.

— Живо на мачту, впередсмотрящий Наполеон!

В следующую секунду он оказался на плечах Распы, прямо перед решетчатым окном.

— Ой! — сказал Булле. — Ой-ой!

— Что ты видишь? — нетерпеливо крикнула Лисе. — Веди репортаж!

— Хорошо! — сказал Булле. — Мы ведем прямой репортаж с торговой площади в Руане. Публика собралась, и обе команды уже вышли на поле. У всех на головах действительно сильно приглаженные волосы — прическа под горшок. Хозяева площадки одеты в костюмы священников, держат кресты и распятия и выкрикивают слова из толстой книги, возможно Библии. Команда гостей состоит только из одного игрока: Жюльет Маргарин. Она крепко привязана к столбу, обложенному связками хвороста, и хворост уже поджигают. Вокруг горит множество факелов. Похоже, что команда хозяев площадки — явный фаворит. Времени осталось в обрез…

— Нет! — закричала Жанна. — Это же меня должны сжигать, это же я — ведьма, а не та бедняжка!

Булле спрыгнул с плеч Распы, одернул мундир, положил руку на эфес сабли и пронзительно возвестил:

— Здесь никого не сожгут, моя дорогая Жанна!

Я, сержант Булле, освобожу всех и спасу Жюльет. Сначала проверим камни стен…

— Зачем? — спросили все остальные хором.

— Элементарно, — ответил Булле, ощупывая стену. — Всегда есть неплотно вставленный камень, под которым прячется ключ или отмычка. Вы что, не смотрели фильмов про тюремную жизнь? Главное — найти такой камень.

— Фи, — сказала Лисе, не отрывая взгляда от руки Булле, ощупывающей стену в поисках неплотно вставленного камня.

— Есть! — закричал Булле. — На строительном растворе что-то нацарапано. Наверняка это здесь.

Остальные подошли ближе. И в слабом свете, шедшем из окна наверху, увидели, что да, действительно, на камне написана дата:

— Должно быть, это написал узник, — сказал Булле и потрогал камни вокруг надписи, но все они сидели очень прочно.

— Вряд ли, — сказал доктор Проктор. — Посмотрите, что получится, если царапать сейчас что-то на поверхности. — Он вынул нож и нацарапал человечка с двумя глазами, ртом и висящими усами. — Видите, получаются заостренные края и рваные линии.

А на этой надписи буквы округленные. Равная глубина букв в растворе. Это написано, когда раствор был еще мягким, значит писал кто-то, кто был здесь, когда тюрьму строили в тысяча сто одиннадцатом году.

— Странно, — сказала Лисе.

Остальные обернулись и посмотрели на нее.

— Есть только один человек, который всегда подрисовывает буквам глаза и нос, и это Булле.

Остальные обернулись и посмотрели на него.

— Ну и что? — сказал Булле. — Я ни разу не был в тысяча сто одиннадцатом году.

— Эврика! — воскликнул доктор Проктор.

Остальные обернулись и посмотрели на него.

— Это ты написал сообщение, — сказал доктор Проктор. — Ты был в тысяча сто одиннадцатом году! Только ты туда еще не отправился!

Удивительно, как две, три, а иногда даже четыре головы могут вдруг сообразить одно и то же.

— Эврика! — закричали они.

Потому что «эврика» означает, что им все стало понятно.

Распа насыпала мыльного порошка в ванну и размешала. Булле взобрался на край и приготовился. Он крутил головой, пока доктор Проктор массировал ему плечи, а Лисе наклонилась к уху и убаюкивающим голосом стала говорить:

— Ты должен думать о торговой площади в Руане тринадцатого января тысяча сто одиннадцатого года. Тогда строили эту тюрьму. Когда прибудешь туда, раздобудь ключ от железной двери, сделай копию у кузнеца, сходи к каменщикам, которые строят тюрьму, и попроси их спрятать ключ за камнем. Потом напиши дату на растворе до того, как он застынет. Все понял?

— Понял, понял! — сказал Булле.

— Торопись, — прошептала Жанна.

Она все время смотрела на окошко: мерцающий свет становился все ярче, а потрескивание — громче.

— Мыло готово, — сказал доктор Проктор. — Счастливого пути! И не забудь вернуться сюда… — Он посмотрел на часы. — Через десять секунд после этого момента. В одиннадцать часов пять минут вечера. В путь!

— Подожди, — сказала Распа, подошла к Булле и дала ему маленький черный кожаный кошелек. — Это облегчит твою задачу уговорить кузнеца и каменщиков помочь тебе.

— Спасибо, — сказал Булле, сунул кошелек в карман генеральской формы и закричал: — Бабах!.. — И прыгнул в воду «бомбочкой».

Брызги долетели до окна с решеткой.

— А что было в том кошельке, Распа? — тихо спросил доктор Проктор, внимательно наблюдая за секундной стрелкой своих часов.

— Рецепт, который я составила на досуге, — сказала Распа. — Как сделать аурум из двуокиси серы, кремния и гоголя-моголя.

— Аурум? — спросила Лисе.

— Золото по-латыни, — сказал доктор Проктор. — Четыре… три… два… и… НОЛЬ!

Все смотрели на мыльную пену в ванне. Никто ничего не говорил. Ничего не происходило. Восторг зрителей на площади за окном нарастал.

— Что-то в тысяча сто одиннадцатом году пошло наперекосяк, — сказала Распа.

Доктор Проктор прошептал едва слышно:

— Слишком поздно отправляться туда, чтобы спасать его.

— Не надо тревожиться! — сказала Лисе. — Он скоро вернется.

Распа хмыкнула:

— Почему ты так думаешь?

— Потому что он мой друг и я его знаю, — сказала Лисе. — Он бывает забывчивым и всегда опаздывает. Но он вернется. Просто он вот такой.

— О нет! — простонала Жанна.

Они обернулись, проследили за ее взглядом и тоже увидели, что в окне поднялось высокое яркое пламя на фоне ночного неба.

В ту же секунду они услышали всплеск воды и голос, возвестивший:

— Никогда не отправляйтесь в тысяча сто одиннадцатый год!

— Булле! — крикнула Лисе.

— Еда отвратительная, постели из соломы, в них полно блох, у всех гнилые зубы, и нигде не найти телевизора!

Рыжеволосый мальчишка стоял на краю ванны и торжествующе смотрел на них.

— Поторопись! — сказал доктор Проктор. — Почему так долго?

— Я очень сожалею, — сказал Булле и спрыгнул на пол. — Но все кузнецы в городе умерли от чумы, мне пришлось ехать в соседнюю деревню. Лошадь сдохла от чумы на обратном пути, и мне пришлось остаток пути идти пешком. А когда я дошел, то все каменщики тоже умерли, и мне пришлось работать самому. Это точно… — он вынул саблю из ножен и воткнул ее в зазор между камнями, — вот здесь!

Булле покрутил саблей, так что выпали маленькие сухие кусочки застывшего раствора. Он сунул пальцы под камень, вынул его и достал из отверстия ключ. Подбежал к железной двери, вставил в замок и повернул. То есть попытался повернуть, но ключ не поворачивался.

— Какого черта! — воскликнул Булле.

Сзади переминался с ноги на ногу профессор:

— Что-то не так?

— Гм, — сказала Распа, склонившись над замком. — Похоже, после тысяча сто одиннадцатого года замок сменили. Столько хлопот, и никакого проку.

— О нет, — простонала Жанна.

«Уже в третий или четвертый раз», — раздраженно подумала Лисе.

— Все кончено, — сказал профессор и опустился на колени. — Увы и ах!

— Да-да, увы и ах! — сказал Булле.

Пока другие ахали, Лисе подумала о чем-то. Подошла к двери, взялась за ручку и толкнула дверь.

Аханье прекратилось, когда раздался скрип несмазанных петель и дверь распахнулась.

— Но как?.. — начал доктор Проктор.

— Элементарно, — сказала Лисе. — Если они думают, что увели отсюда единственного узника, то зачем запирать дверь? Идем!

— Подождите! — крикнула Жанна.

Они обернулись и увидели, к своему удивлению, что она вынула гребешок и начала с бешеной скоростью причесываться. И остановилась, только заметив их удивленные взгляды.

— Но там ведь много людей, правда? — сказала девушка обиженно и спрятала гребешок под одежду.

Они выскочили в дверь, побежали по темным коридорам, вверх по лестницам, извивавшимся, словно змеи, внутри башен, и оказались перед дверью, которая привела к воротам, а затем на площадь.

Там они остановились. Отблески пламени заплясали на их лицах.

— О нет! — сказала Жанна и прикрыла глаза руками.

— Мы опоздали! — простонал доктор Проктор.

Глава 19. Назад в наше время

Лисе окаменела. Она видела это раньше. На цветной иллюстрации в книге. В учебнике истории.

Языки пламени лизали столб с фигурой в белом платье, привязанной к столбу.

Перед костром стоял человек в одеяниях священника и держал перед ней крест. Люди на площади молчали, слышен был только треск костра и голос другого священника, который выкрикивал латинские слова, улетавшие в ночное небо. И внезапно Лисе все поняла: вот почему ей казалось, что Жанна д’Арк на картинке в учебнике истории похожа на Жюльет Маргарин. Девочка пришла в ужас. Это могло означать лишь то, что происходящее сейчас действительно произошло, что сегодня, 30 мая 1431 года, на костре по ошибке сожгли Жюльет, а совсем не Жанну д’Арк. Теперь что ни делай, ничего не поможет, Лисе видела эту картинку в учебнике истории. Что высечено в камне, того не изменить.

— Слишком поздно… — прошептала Лисе. — С самого начала было слишком поздно.

Она прошептала это так тихо, что ни профессор, ни Булле, ни Жанна не услышали ее. Но похоже, что ее услышала Распа, потому что она наклонилась к Лисе и ее голос, похожий на ветер в пустыне, прошептал в ухо:

— Может быть, Лисе. Может быть. Но кое-что может спасти ее.

— Смерть, — прошептала Лисе. — Ты сказала, что если кто-то захочет умереть, то он сможет изменить историю.

— Правильно.

— Доктор Проктор, — медленно проговорила Лисе. — Он сказал, что умрет, если потеряет ее.

— Он так сказал, — ответила Распа. — Но ведь смерть должна наступить до того, как умрет Жюльет.

Лисе закусила губу. Пламя подобралось к платью Жюльет. Доктор Проктор с рыданиями упал на колени.

— Элементарно, — сказала Лисе. — Булле! У тебя еще остался порошок ветронавтов?

Но Булле не отвечал, он в полной растерянности смотрел на костер. И тогда Лисе сунула руки в оба кармана его генеральского мундира и вынула пластиковый пакетик.

— Это мыло для путешествий во времени? — спросила Распа.

— Нет, — сказала Лисе. — Это еще более великое изобретение. Его сделал доктор Проктор.

Она откинула голову назад и высыпала в рот порцию голубого порошка ветронавтов.

— Что ты делаешь? — спросила Распа.

— Изменяю историю, — сказала Лисе. — Восемь! Скажи доктору Проктору, чтобы он приготовился занять место Жюльет. Семь!

— Что?

— Шесть! Пять!

Булле, Жанна и профессор повернулись к Лисе и Распе.

— Булле и Жанна! — крикнула Лисе и, встав спиной к костру, наклонилась. — Крепко держите меня! Четыре! Три!

Булле тут же понял, что задумала его лучшая подруга. Пока Распа что-то шептала на ухо доктору Проктору, Булле шагнул вперед, схватил Лисе за одну руку и помахал Жанне, чтобы она ухватилась за другую.

— Два! Один! Ноль!

Грохот был такой силы, что уши Булле съежились от ужасной боли, доктору Проктору показалось, что его голова лопнула, а у Распы отклеились накладные ресницы. Флагштоки на площади покосились и изогнулись, зрители попадали на землю, а священники сделали сальто, причем, когда они перевернулись вверх тормашками, их одеяния и цепи с крестами задрались на головы. Когда присутствующие пришли в себя, как следует откашлялись и поморгали воспаленными, полными слез глазами, то ничего не увидели. Потому что костер и все факелы разметало ветром, а площадь заволокло густым дымом.

— Булле! — крикнула в темноту Лисе и закашлялась.

— Жанна! — крикнул в темноту Булле и закашлялся.

— Доктор Проктор! — крикнула в темноту Жанна и закашлялась.

Доктор Проктор не отозвался. Вместо этого они услышали голоса на площади:

— Разожгите костер!

Рука Булле наткнулась на другую руку.

— Это ты, Лисе? — крикнул он. — Скажи что-нибудь, Лисе.

И тихий голос прошептал ему в самое ухо:

— А ты еще говорил, что у девочек такая стрельба не получается. Ты должен мне тонну карамели.

— Лисе!

— Давай найдем Жанну.

Они пошли на ощупь среди темноты и дыма. Руки Булле наткнулись на чью-то голову, которая тут же отдернулась.

— Ты испортишь мне прическу! — прохныкал кто-то.

— Жанна! — сказала Лисе. — Давайте возьмемся за руки, чтобы не потерять друг друга.

Но необходимость в этом отпала, потому что дым начал рассеиваться, а на площади снова зажглись факелы. И тут же раздались крики.

— Вон там какие-то странные люди стреляли из пушки, я видел!

— Это ведьмы и колдуны! Хватайте их!

— На костер их вместе с ведьмой!

— Пора убираться отсюда, — сказал Булле.

— А как же… Жюльет? — спросила Жанна.

— И Распа, — сказала Лисе. — Распа! — позвала она.

— Смотрите! — сказал Булле и показал вперед. — Кто-то идет сюда.

И верно, две фигуры вынырнули из дыма и стали быстро приближаться к ним. Одна фигура поддерживала другую, и они не были похожи на священников, епископов или тюремных стражников.

— Бегите, дети, бегите! — Это был голос Жюльет. — За нами гонятся. Назад в темницу!

Они побежали. И на бегу услышали за спиной ужасный и легко узнаваемый звук — треск разгорающегося хвороста. Шум пламени, которое поглощало воздух, устремлявшийся к костру.

— Не поворачивайтесь и не смотрите, дети! — крикнула Жюльет.

Они послушно бежали не оборачиваясь. Бежали и старались не думать о том, что происходило в эту минуту на костре с доктором Проктором. Влетели в открытую дверь, закрыли ее за собой и заперли, побежали по винтовой лестнице вниз, потом по коридору, по которому шли раньше, и наконец оказались в темнице. Лисе держала дверь открытой, пока последние из них не вошли, и закрыла ее.

Из окна на самом верху падал свет от костра.

— Ужасно… — прошептала Жанна.

— Я должен посмотреть! — сказал Булле и ухватился за покрытую сажей тощую высокую фигуру, вошедшую вместе с Жюльет.

Фигура встала у стены, Булле взобрался на плечи. Видно было хорошо, он мог рассмотреть жертву. Языки пламени осветили ее лицо… Подождите! Ее лицо? Это был… Это была…

Булле в растерянности посмотрел на женщину на костре, потом на человека, на плечах которого он стоял.

— Доктор Проктор? — воскликнул Булле.

— Пожалуй что я, — вздохнул профессор.

— Но… Но…

— Распа помогла мне освободить Жюльет во всем этом дыму и смятении, — сказал профессор. — Я должен был связать себя, и тут все вокруг потемнело.

Я не очень понимаю, что же на самом деле случилось потом.

— А я понимаю, — сказала Жюльет. — Распа ударила Виктора деревянной ногой, бог знает почему.

Я наклонилась над Виктором, чтобы вернуть его к жизни, а когда подняла голову, то Распы уже не было видно из-за дыма. Виктор встал на ноги, и я решила дотащить его до темницы, где стояла моя ванна времени, чтобы мы могли ускользнуть. И тут я заметила вас, дорогие дети… Вы даже представить себе не можете, как я обрадовалась!

— И мы тоже, — сказала Лисе. — Что ты видишь, Булле?

Булле смотрел сквозь решетку. Пламя добралось до длинного пальто и деревянной ноги, по лицу Распы метались красные и желтые отсветы. Булле был не совсем уверен, но ему почудилось, что Распа смеется, показывая острые зубы. И что-то кричит. Трудно было разобрать из-за шума костра, но, кажется, она кричала:

— Скажите «Ж»!

Булле крикнул как можно громче:

— Жэ-э-э-э!

Как эхо, издалека донеслось:

— Скажите «И»…

— И-и-и-и!

Но гул огня заглушил все, и Распа полностью скрылась за языками пламени, которое вздымалось вверх и бросало искры в абсолютно черное и необыкновенно красивое ночное небо.

Булле подождал немного. Потом соскользнул с плеч профессора.

— Мы не будем ждать Распу, — проговорил он тихо, совершенно не так, как говорил всегда.

— Что? — спросили Жанна и Жюльет.

Но доктор Проктор и Лисе ничего не сказали. Профессор долго смотрел на Булле. Потом медленно кивнул и вошел в ванну — машину времени.

— Отправляемся, господа, надо спешить, пока мыло еще пенится.

— Смотрите, — сказала Лисе и показала на пол.

Там стояла банка Распы с мылом для путешествий во времени.

— Гм, — сказал доктор Проктор и поднял банку. — Это значит, что у нас достаточно порошка для того, чтобы отправиться на короткий отдых. Нам это просто необходимо. Что скажете о нескольких днях на одном из солнечных Карибских островов задолго до того, как туда хлынет поток туристов?

Два стражника распахнули дверь в темницу и не увидели ничего, кроме трех ванн.

— И чё это значит? — сказал высокий.

Под шапкой у него были волосы, подстриженные под горшок, а под носом — усы, закрученные вверх.

— Да-да, чё это могло бы означать? — сказал второй.

Под шапкой у него волосы тоже были подстрижены под горшок, но под носом не было ничего, ни единого волоска.

— Гм, — сказал Усы-Вверх. — Понимашь, когда мы приходили забирать эту самую Жанну д’Арк, ванна-то была одна, а не три.

— А ведь и правда, — хмыкнул Безусый.

— Да-да, — сказал Усы-Вверх. — И тех, которые стреляли из пушки, не нашли, похоже на то. Пошли.

— Гм, — сказал Безусый, рассматривая что-то на стене.

— И чё? — спросил Усы-Вверх и подошел поближе.

— Рисунок, — сказал Безусый. — Странные усы. Я ни у кого раньше не видел таких, как бы висячих.

Я тоже хочу такие…

— Пошли, — сказал Усы-Вверх, и оба вышли.

Глава 20. Индия

Лазурные волны плескались о белый песок пляжа, где Лисе лежала с закрытыми глазами. Лишь иногда она открывала их и тогда видела пальму на фоне безоблачного неба. Пальма росла косо, тянулась к морю, как будто хотела искупаться вместе с Жюльет, доктором Проктором и Жанной, которые плавали среди волн и весело смеялись как ни в чем не бывало. Лисе тоже хотела поплавать, но, вспоминая Распу, не решалась.

Что-то заслонило ей солнце, и она открыла глаза. Над ней склонилось озабоченное лицо с большими веснушками.

— Ты чем-то озабочен, — заметила Лисе.

— Тем, что ты такая задумчивая, — сказал Булле. — Это ведь отдых. А не время мучительных размышлений.

Он прошел, балансируя, по стволу косой пальмы и лег на живот напротив Лисе.

— Ты знаешь, почему Распа привязала себя к столбу? — спросила девочка.

— Потому что только смерть может изменить историю, — сказал Булле и зажмурил один глаз, безуспешно пытаясь дотянуться и почесать между лопатками.

— Да, но знаешь ли ты, почему она не позволила доктору Проктору пожертвовать жизнью ради Жюльет, а заняла его место?

— Элементарно, — сказал Булле и сделал попытку добиться того же другой рукой, которая у него немного длиннее. — Она любила его.

— Ты знал? — поразилась Лисе.

— Конечно, ведь любовь видно издалека. — Булле отломил веточку. — Распа в конце концов поняла, что доктор Проктор до смерти влюблен в Жюльет. И, увидев Жюльет на костре, Распа решила, что есть только один способ осчастливить любимого — подарить ему его любимую. И сделала так, что они теперь будут вместе. Можно сказать, она пожертвовала собой ради любви. Ради чужой любви.

Лисе растрогалась.

— Булле! А я-то думала, что вы, мальчишки, ничего не понимаете в таких делах.

— Еще как понимаем, — сказал Булле и попробовал почесать спину веткой. — Ну ладно. Я ведь тоже думал, что девочки не умеют пускать ветры.

— О, Булле… — прошептала Лисе. В уголке одного глаза у нее набухла слезинка. — Разве это не прекрасно?

— Может быть, — сказал Булле, и у него на лице появилась блаженная улыбка, когда при помощи ветки он все-таки почесал, где чесалось. — Еще бы завтрак с доставкой прямо сюда. Немного яиц и ветчины было бы весьма кстати.

— Булле! — строго сказала Лисе. — Я говорю о том, что сделала Распа! У нее не было друзей… Как мне… мне… — Слезы появились в обоих ее глазах. — Как мне ее жалко!

— Согласен, — сказал Булле, почесывая веткой в ухе (раз уж начал, почему бы заодно и там не почесать). — Ну а ты согласна, что хорошо бы съесть что-то еще, кроме бананов и кокосовых орехов, которые надо самому срывать?

Лисе не ответила, повернулась на живот и стала смотреть на море. Они были здесь три дня, и все шло хорошо, но Булле тоже прав. Далеко вдали на горизонте появилась черная туча. Доктор Проктор, все такой же тощий и по-прежнему незагорелый, вышел из воды на берег и вылил из своих мотоциклетных очков воду.

Потом улегся на песок рядом с Булле и Лисе и улыбнулся.

— Ну, мои лучшие друзья, — сказал он, — все хорошо?

Они молча кивнули.

— И все-таки вам немножко хочется домой?

Они молча кивнули.

— Мне тоже, — сказал доктор Проктор. — Ты нашел хоть один ресторан, Булле?

— Нет, — ответил Булле. — Я обошел весь остров, но нашел только двух человек, которые подплыли к берегу на лодке с гребцами и спросили, куда это они попали.

— Вот как? И кто же это был?

— Не знаю. Они говорили по-английски еще хуже меня, мне показалось, что одного зовут Христофор Ко… Ко… Как звали детектива из телесериала?

— Коломбо? — предположила Лисе.

— Вот-вот! — сказал Булле. — Вроде того. Я решил подшутить над ними и сказал, что это Индия. Кажется, он поверил. Во всяком случае, они сели в свою лодку и поплыли к паруснику, стоявшему на якоре в море.

— Гм. — Доктор Проктор приподнялся и посмотрел на три ванны времени, которые стояли вдали, под пальмами, наполовину зарытые в песок. — Я думаю, пришла пора отправить вас домой на Пушечную улицу, прежде чем тут появятся толпы людей.

— «Вас»? Разве вы не с нами?

— Мы с Жюльет отправимся в Париж разбираться с Клодом Клише.

— Без нас? — хором вскричали Лисе и Булле.

— Да, — твердо сказал доктор Проктор. — Я уже достаточно долго подвергаю вашу жизнь опасности.

Я ведь совершенно безответственный взрослый, неужели вы не заметили?

— Конечно заметили, — сказала Лисе. — Но вы забыли одну вещь.

— Именно, — сказал Булле.

— Мы — одна команда, — сказала Лисе.

— В том-то все и дело, — сказал Булле. — Мы — одна команда. И нам совсем неважно, что все другие люди думают, будто мы команда в самом низу таблицы. Потому что мы знаем то, чего они не знают. Мы знаем… Мы знаем… Мы…

— Мы знаем, — продолжила за него Лисе, — что если друзья всегда готовы помогать друг другу, то один плюс один плюс один будет гораздо больше трех.

Проктор долго смотрел на них.

— Сказано очень хорошо, почти так, как если бы это сказал я сам. Но…

— Никаких «но», — перебил его Булле. — Именно вы это и сказали. И вы знаете, что мы знаем, что вы знаете, что вы никак не сможете помешать нам помогать вам в деле с Клодом Клише.

Профессору пришлось несколько раз повторить про себя все эти «что», чтобы разобраться в смысле сказанного. Разобравшись, он в отчаянии посмотрел на Булле и Лисе. И наконец безнадежно вздохнул:

— Вы — закоренелые упрямцы.

— Так чего же мы ждем? Я собрал свои вещички и готов! Лисе?

Лисе кивнула.

— Профессор?

Доктор Проктор кивнул.

Булле поднялся на косой ствол пальмы, покачался там, ударил себя в грудь и крикнул в лазурное море:

— Клод Клише, к тебе идет Крем Буллé!

Глава 21. Крем Буллé

Булле осторожно привстал в ванне и осмотрелся. Какого черта! Нет никаких сомнений, что они прибыли в ванную комнату пансиона «Пом фри». Вот ванна, вот полочка под зеркалом, вот стакан для чистки зубов, в котором сидит Перри, семиногий перувианский паук-кровосос. Но этот ужасный звук…

— Какого черта? — прошептала Лисе.

Она только что поднялась в другой ванне.

— Как будто работают двадцать бурильных установок, — сказал мокрый до нитки доктор Проктор.

— Звук идет оттуда, — сказала Жанна.

Она подошла к двери и уже хотела нажать на ручку, когда Жюльет прошептала:

— Стой! Я знаю, что это.

Все остальные посмотрели на нее.

— Это храп Гиппопотамов.

— Гиппопотамов?

— Да, — сказала Жюльет. — И это хуже, чем вы думаете. Одного храпящего я слишком хорошо знаю.

— О нет! — прошептал доктор Проктор.

— Клод, — еще тише прошептала Лисе.

— Клише, — прошептал Булле так тихо, что никто из остальных не услышал его из-за громкого храпа.

Он подскочил к двери, встал на цыпочки и заглянул в замочную скважину.

— Что ты видишь? — спросил доктор Проктор.

— Одного… двух… трех человек, — сказал Булле. — Каждый спит в своем кресле. У сидящего рядом с батареей отопления тонкие усы, широкие подтяжки с большими зажимами, и он весь расплылся, словно бочка маринованных угрей.

— Это Клод Клише, — прошептал доктор Проктор. — А двое других?

— Они похожи по виду… и по звукам… сейчас я скажу, но возьмите себя в руки… — Булле обернулся. — На ГИППОПОТАМОВ!

Как ни странно, это сообщение нисколько не удивило присутствующих. Разочаровавшись в реакции публики, Булле вернулся к замочной скважине.

— Один сидит у окна, второй прислонился к двери, выходящей в коридор. Значит, нет никакой возможности проскользнуть в коридор незаметно. И — раз уж мы говорим о плохом — у каждого из двух Гиппопотамов на коленях лежит ружье.

Жюльет застонала:

— Они ждут, когда мы вернемся. И тогда… тогда…

— Хватит! — сказал доктор Проктор. Он больше не шептал, голос его дрожал от гнева. — Подвинься, Булле. Пора разобраться с этим человеком…

— Нет, Виктор! — Жюльет загородила ему дорогу. — Он не только схватит тебя. Подумай о детях и Жанне. Они наполнят ваши карманы монетами и бросят вас в Сену.

Доктор Проктор остановился. Потом сел на край ванны, схватился за голову и в отчаянии застонал.

— Ты права. Что будем делать?

— Гм, — сказала Жюльет.

— Гм, — сказала Лисе.

— Гм, — сказала Жанна.

Раздался звук «чпок» и голос Булле:

— Спокойно, друзья, у меня есть план.

Все посмотрели на Булле. Он внимательно изучил свой указательный палец и вытер его о штанину.

— План одновременно простой и гениальный. — Булле расстегнул генеральский мундир и сунул руку за пазуху. Достал оттуда трубу Марселя, отложил ее и снова сунул руку за пазуху. — Приближается рассвет. Пора разбудить этих соней таким образом, чтобы они не скоро забыли свое пробуждение. План проверен на некоем господине Наполеоне и предусматривает применение некоего порошка, который будет высыпан в открытые рты…

Выражение лица Булле резко переменилось, пока рука лихорадочно шарила за пазухой.

— Что случилось? — спросил Проктор. — Ты что-то потерял?

— Небольшое изменение в плане, друзья, — сказал Булле и неловко улыбнулся, показывая все свои зубы. — Похоже, пакет с порошком ветронавтов остался на площади в Руане в тысяча сто одиннадцатом году. Но спокойно, у Булле все всегда под контролем, мы тихо и мирно переходим к плану Б.

— Который состоит в том… — скептически начала Лисе.

— …что вы мне доверяете.

Троица посмотрела на Булле, но он ничего не сказал, крутанулся на каблуках и улыбнулся странной застывшей улыбкой.

— И это весь план? — спросила наконец Лисе.

— Да, — сказал Булле и схватил на полке с зеркалом тюбик Быстродействующего суперклея доктора Проктора. — Плюс к этому я думаю сыграть им утреннюю побудку. А потом буду импрофризировать.

Лисе медленно покачала головой.

— Что значит «импрофризировать», Булле? — спросила Жанна.

Булле ответил самой широкой из своих улыбок.

— Это означает, дорогая Жанна, что я, сержант Булле, буду искать новые решения, если что-то ранее запланированное сорвется.

— Мы называем это методом Булле, — пробормотала Лисе.

А Булле тем временем наслаждался впечатлением, произведенным на Жанну.

— Выбегайте, когда услышите сигнал трубы, — сказал он, взял трубу и нажал на дверную ручку.

— Подожди… — начал было Проктор.

Но Булле уже исчез.

— Что он делает? — простонал профессор, обращаясь к Лисе, которая смотрела в комнату сквозь щелочку приоткрытой двери.

— Он стоит перед одним из Гиппопотамов. Выдавливает из тюбика клей… на ружье и на колени.

А теперь делает то же самое со вторым Гиппопотамом.

— Ай да Булле! — прошептала Жанна.

— Встает за спиной Клода Клише, — продолжила Лисе. — Отцепляет подтяжки сзади брюк… и… Клод перестает храпеть…

— О нет!

— О да. Клод ворочается… и…

— Что?

— Снова начинает храпеть.

В ванной комнате прозвучал дружный вздох облегчения.

— Булле привязывает задние лямки его подтяжек к радиатору, — прошептала Лисе. — Так. А теперь забирается на подоконник… Делает глубокий вдох… и…

Сигнал утренней побудки, как нож, разрезал громовой храп. Булле опустил трубу и увидел три пары широко раскрытых глаз, уставившихся на него.

— Подъем! — крикнул Булле. — Смирррна! Гляди веселей!

И как по команде — а это и была команда, — все встали.

— Взять его! — завопил человек в подтяжках и с тонкими усами.

— Господин Клише! — крикнул один Гиппопотам, пытаясь оторвать ружье от коленей. — Никак не могу… Оно приклеилось!

— Ну так хватайте его! Этого недоростка!

В тот момент, когда Гиппопотамы бросились к Булле, он увидел, что дверь ванной распахнулась и четверка друзей выскользнула оттуда.

— Назад, о вы, гиганты из реки на Черном континенте! — пропел Булле и, в последний миг ускользнув от Гиппопотамов, прыгнул с подоконника на стул у письменного стола.

Один Гиппопотам протянул руки к стулу, но Булле успел вскочить на стол.

Пытаясь поймать рыжеволосого недомерка-наглеца, Гиппопотамы неуклюже забегали по комнате, опрокидывая мебель и разбивая лампы. Как только Булле убедился, что его друзья уже в полной безопасности в коридоре, Гиппопотамы с громким топотом устремились к нему, так что пол затрясся, а лампа на потолке стала раскачиваться. Он разбежался, прыгнул и вытянул руки вперед, чтобы ухватиться за эту лампу. Если бы это ему удалось, он мог бы послать свое тело дальше, в сторону открытой двери, и — рраз! — был бы спасен! Он летел по воздуху и уже смеялся про себя. Это было совсем нетрудно, он сотни раз видел по телевидению и в кино, как герой летает по воздуху, словно воздушный акробат. Проблема была лишь в том, что руки у Булле были… ну, в общем, короче, чем у большинства героев. Да и лампа под потолком висела немного выше, чем те тяжелые люстры, которые обычно висят в кинофильмах.

Булле размахивал руками, но они ловили только воздух. Все, что взлетает, к сожалению, должно приземлиться. И навстречу ему с огромной скоростью летел пол.

— Бабах! — успел выдохнуть Булле, прежде чем его курносый нос встретился с паркетом и произвел хрустящий звук.

— Теперь он наш, — услышал он голос Клода Клише со стула у батареи отопления.

Булле перевернулся на спину. Над ним возвышались два Гиппопотама.

Зазвенели монеты.

— Набейте ему карманы мелочью, — прошелестел голос Клише, — и выбросьте его из окна.

Гиппопотамы протянули к Булле свои лапищи. Он закрыл глаза и почувствовал, как одна рука шарит по нему. Потом услышал толчок, когда эта рука нашла его саблю и выхватила ее из ножен.

— Руки прочь от Булле, вы, жвачные животные!

Булле открыл глаза. Над ним стояла изготовившаяся к бою Жанна с саблей в руке и смотрела на Гиппопотамов.

— Ты вернулась, — обрадовался Булле.

— Я не могла оставить тебя в беде, Булле, — спокойно сказала она. — Я ведь как-никак Жанна д’Арк, величайшая женщина-воин в истории.

— Жанна д’Арк, как бы не так! — раздался громкий визгливый смех Клода Клише с кресла позади Гиппопотамов. — Любому идиоту известно, что ее сожгли на костре в тысяча четыреста тридцать первом году. Да ты даже не похожа на нее! У Жанны д’Арк была на губах помада, на голове перманентная завивка, а еще у нее была деревянная нога.

— Перманентная завивка? — гневно закричала Жанна.

— Да ты посмотри на старинные картины тех лет, когда ее сожгли, — сказал Клод Клише. — Взять эту обманщицу, парни!

Гиппопотамы двинулись к ней.

Больше всего Булле хотелось снова закрыть глаза, но он не закрыл. И нисколько об этом не пожалел. Потому что иначе бы он пропустил самое увлекательное зрелище в своей жизни. Сабля в руках Жанны двигалась так быстро и ловко, что он вообще не видел сабли, а только мерцающий контур стали, плетущий в воздухе кружева. С негромким свистом лезвие рассекало ремни и рукава, отрезало пуговицы и пряди волос. Усы, бороды, прически Гиппопотамов исчезли, как будто их и не было.

Когда Жанна завершила свою работу, два Гиппопотама застыли перед ней, как парализованные, в брюках, сползших на лодыжки, с голыми руками, торчащими из обрубленных рукавов, с самыми кошмарными прическами, каких Булле не видел со времен Средневековья.

— Вот вам ваш перманент! — крикнула Жанна д’Арк. — Идем, Булле!

Она поставила Булле на ноги и вывела его в коридор.

Когда они бежали по лестнице, до них донесся крик Клода Клише из комнаты.

— Дайте мне ружья!.. Ну так снимите штаны и дайте сюда оба!

Жанна и Булле пробежали через все этажи, мимо портретов предков Тротуаров, мимо кресел в фойе, мимо стойки, из-за которой мсье Тротуар едва успел спросить: «Вы съезжаете?», и выскочили через вращающуюся дверь на площадь.

— Сюда!

Доктор Проктор, Лисе и Жюльет ждали их на другой стороне площади, около фруктовых ларьков без продавцов.

— Осторожно! — крикнула Лисе.

И в тот же миг они услышали за спиной задыхающийся голос:

— Стоять, иначе я разнесу вас на мелкие кусочки!

Жанна и Булле остановились. И обернулись.

В нескольких метрах от них стоял Клод Клише и целился в них, прижимая приклад к щеке. Со ствола ружья свисали штаны одного из Гиппопотамов.

Клод Клише стоял, наклонившись вперед, как будто в лицо ему дул сильный ветер. И было понятно почему. Подтяжки, которые тянулись от живота вверх к плечам и дальше за вращающиеся двери пансиона «Пом фри», были натянуты, как струны гитары. Недаром Клод Клише заработал состояние на крепчайших зажимах для подтяжек!

— А ну-ка, подойди ко мне поближе, чтобы я вернее попал в тебя, маленький гном! — крикнул Клод Клише, глядя на Булле и держа палец на спусковом крючке.

— О, я охотно помог бы вам, господин Клише, — откликнулся Булле. — Но поскольку стрелять вам, а умирать мне, на мой взгляд, более справедливым было бы, если бы вы сделали пару шагов ко мне!

— Ах ты, невоспитанный бездельник! — прорычал Клише и сделал еще шаг вперед, отчего подтяжки задрожали и зазвенели, но он был так разъярен, что совершенно не обращал внимания на их сопротивление.

— Я и вправду очень маленькая цель, поэтому вам лучше сделать еще один шаг вперед, господин барометр, — любезно улыбнулся Булле.

— Приготовься к последнему залпу! — сказал Клише и поднял ногу, чтобы шагнуть.

Вот тут-то все и произошло. На лице господина Клише появилось изумление, он почувствовал, что теряет равновесие, что его тело куда-то тянут, причем с огромной силой и нарастающей скоростью. Клод Клише помчался назад, ворвался во вращающуюся дверь так быстро, что его подбросило вверх. Пронесся мимо стойки, из-за которой господин Тротуар успел спросить: «Вы заезжаете?» — но Клише уже летел мимо кресел, вверх по лестницам, мимо портретов рода Тротуаров, через открытую дверь в комнату, где его голова ударилась о радиатор так, что звук столкновения напомнил удар самого большого колокола собора Парижской Богоматери.

И пока отзвуки этого удара еще гуляли над городом, наши друзья успели увидеть, как двое до смерти перепуганных, похожих на Гиппопотамов верзил в разорванных рубашках и подштанниках выбежали из пансиона «Пом фри» и исчезли за ближайшим углом.

— Что вы с ними сделали? — спросила Лисе. — В жизни не видела настолько уродливой стрижки под горшок.

— Не мы. — Булле показал на Жанну. — Она.

— Я немножко поимпрофризировала, — объяснила та.

— А теперь… — сказал доктор Проктор и поднял с земли ружье, оброненное Клодом Клише, — пора нанести визит к больному — барометру Клише.

Клод Клише сидел, прислонившись к радиатору отопления, и, казалось, спал. Но он не храпел, только тяжело дышал, а его веки иногда вздрагивали.

— Он уже приходит в сознание, — сказал доктор Проктор. — Теперь мы знаем, что изменить историю почти невозможно. Клод Клише был и остается мужем Жюльет, он никогда добровольно не откажется от нее. Какие будут предложения?

— Сбежать, — сказала Лисе. — Вы можете жить на Пушечной улице.

Проктор покачал головой:

— Клише и его Гиппопотамы найдут нас где угодно.

Жюльет спрятала лицо в руки.

— О, как бы я хотела, чтобы он все забыл, когда проснется! Забыл, что он барометр, забыл меня, забыл, что мы женаты…

— Гм, — сказал Булле, встал и пошел в ванную.

— Он, конечно, ударился головой, — заметил доктор Проктор, — но, пожалуй, на полную потерю памяти надеяться не приходится.

— Предоставьте это мне, — заявил Булле, появляясь из ванной со стаканом для чистки зубов. — Мне и Перри.

— Перри? — Жанна непонимающе посмотрела на паучка внутри стакана.

— Это семиногий перувианский паук-упырь.

Булле подошел к бесчувственному Клоду Клише и приложил стакан к его уху. Рраз — и паучок исчез.

— Что ты делаешь? — в ужасе спросила Жюльет.

— Правильный вопрос звучит так: что делает он? Поскольку это паук-упырь, он сейчас проникнет в голову этого человека и высосет из него память. Человек проснется хорошо отдохнувшим и в прекрасном настроении. Единственное, что он будет твердо помнить, — это то, что он ничего не помнит. Ни-че-го. Вот так.

Булле увидел на лицах недоверие.

— Это правда! — возмущенно сказал он. — Все это детально описано в «Жэкаэнтэвээлбээнбэ».

— «Жэкаэнтэвээлбээнбэ»? — переспросила Жюльет.

— Это краткое название книги «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было».

— Булле! — простонала Лисе. — Животные из этой книги существуют только в твоей голове!

— А вот и нет! — Булле сложил руки на груди и изобразил оскорбленное достоинство. — Но если хотите, вы можете использовать метод Клише. Наполните ему карманы монетами и бросьте в реку!

Доктор Проктор покачал головой.

— Как раз это отличает нас от типов вроде него, Булле. Мы таких вещей не делаем.

— Ну ладно, — мрачно сказал Булле. — Давайте обойдемся без монет и просто бросим его в реку. Это будет более приемлемо.

— Булле!

Булле свирепо затопал ногами:

— Но вы же знаете, что его нельзя посадить в тюрьму: ни один судья Парижа не осмелится приговорить его! А вот уж когда он проснется, то…

— Эврика! — закричала Лисе.

Все спорившие мгновенно замолкли и повернулись к ней. Они знали, что Лисе не из тех, кто кричит «эврика!» с утра до вечера.

— Тюрьма! — сказала Лисе.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил доктор Проктор.

— Мы сделаем с ним то, что Распа сделала с Жюльет! Мы пошлем его в ванне времени в тюрьму в какие-нибудь отдаленные времена.

— Красота! — сказал Булле. — А когда он проснется, то не вспомнит, как он там оказался, и не сумеет объяснить, что он невиновен!

Доктор Проктор не вполне разделял их энтузиазм:

— Мне кажется, не очень правильно вершить закон самим. Мы ведь не судьи.

— У вас есть идея получше? — спросил Булле.

— Нет, — признался доктор.

— Мы можем послать его куда-нибудь, где он будет находиться до тех пор, пока мы не придумаем, что с ним делать, — сказала Лисе. — И тогда заберем его.

Мысль показалась всем хорошей, и они тут же стали осуществлять ее: освободили Клише от подтяжек, перетащили общими усилиями в ванную комнату и посадили в ванну.

В это время в дверь номера постучали, и Жюльет пошла открывать.

— Так куда бы нам его послать? — спросила Лисе.

— Предоставьте это мне, — сказал Булле и схватил банку с мылом времени. — Я знаю одно прелестное местечко…

Жюльет заглянула к ним в ванную:

— К тебе пришли, Виктор. И к тебе, Лисе.

— Гм, — произнес Проктор. — Кто бы это мог быть?

— Французская дама, которую вы оба знаете, — сказала Жюльет. — Говорит, что она — помощник городского судьи.

— Я не знаю никакой французской дамы, — сказала Лисе. — Никакого судьи или помощника судьи.

— Не будь так уверена в этом, — подмигнула ей Жюльет.

Лисе и Проктор вошли в комнату, и там действительно стояла элегантная дама. В деловом костюме, который делает твою фигуру более изящной, чем она есть на самом деле, и в очках, которые скорее говорят о том, что очки тебе вообще не нужны. В этой даме было что-то знакомое.

За спиной дамы стояли два полицейских. Оба с усами. Думаю, не надо объяснять, какого рода у них были усы.

— Бон жур, Лисе, — улыбнулась дама, протянула руку и что-то добавила по-французски.

— Э-э… — сказала Лисе и вздрогнула, потому что Жюльет молниеносно надела ей на нос французскую прищепку.

— Ты меня, вероятно, не узнаешь, — сказала дама. — Когда я без пончо.

— Э-э… Нет, — призналась Лисе.

— А если я сниму вот это? — сказала дама и сняла очки.

И Лисе тут же все поняла.

Теперь это была взрослая дама, но раньше… она была девочкой, которая встретилась Лисе на мосту около Инавеля!

— Анна? — воскликнула Лисе.

— Конечно, — засмеялась дама. — Мне надо бы удивиться при встрече с тобой, но я всю свою жизнь чувствовала, что мы опять встретимся. Особенно после того, как в день нашей первой встречи я приняла решение.

— Да?

— Ты помнишь, о чем мы говорили тогда?

— Гм. Да-а! Как ужасно, что нет мужественных людей, способных остановить типов, подобных Клоду Клише.

— Именно. Но ты предложила мне попытаться. Вот это я и решила. Я старательно училась в школе, потом пошла на юридический в Париже, затем усердно трудилась и наконец стала судьей. Весь последний год я потратила на изучение дела Клода Клише. Мы вели наблюдение за ним днем и ночью, чтобы добыть доказательства, что он — мерзавец. Несколько дней назад мы поняли, что у нас накопилось достаточно материала для ареста, и решили арестовать его сегодня, когда он приехал сюда.

— Прекрасно! — сказала Лисе и стиснула ладони. — Вы слышите, доктор Проктор? Выходит, нам не надо никуда отправлять Клише. — Лисе обернулась к Анне: — Вы ведь обещаете надолго посадить его в тюрьму, правда?

— О да, это мы обещаем, — засмеялась Анна Жо-ли. — Он проведет за решеткой много лет, особенно теперь, когда мы собственными глазами видели, как он пытался застрелить вашего невероятно милого парнишку около пансиона. Но этот парнишка довольно шустрый, должна сказать.

— Он чрезвычайно шустрый, — хмыкнул профессор.

— Мы свободны! — в восторге закричала Жюльет и поцеловала Проктора в губы, отчего он зарумянился.

— Ура! — закричала Жанна.

Лисе тоже хотелось закричать от радости, но какое-то слово Проктора заставило ее забеспокоиться.

Один из полицейских откашлялся:

— Ну, того-этого, надо бы приказ, чтоб мы арестовали этого пакостника.

— Да-да, понимашь, уже хватает доказательств, — сказал другой, подошел к двери ванной и открыл ее.

— Чё такое делает малец? — спросил первый полицейский. — Моет голову?

— И куды пропал Клод Клише?

И тут Лисе поняла, что за слово ее обеспокоило. «Шустрый». Булле был шустрым. Э-эх!

Полицейские отодвинулись на шаг назад, когда мальчишка вынул голову из мыльной воды, смахнул мыло из-под носа, отдышался и закричал:

— Дело сделано!

Улыбка на его лице была от уха до уха, с ярко-рыжего чуба текла вода.

— Ты его… Ты его… — начала Жюльет.

— Позвольте передать от него привет и сказать, — засмеялся Булле, — что мы не скоро увидим этого типа, это уж точно.

— Нам нужно отправиться за ним и привезти обратно, — сказал Проктор. — Дело в том, что его должны арестовать именно здесь и именно сейчас.

— Что? — сказал Булле. — Прекрасно. Но я должен вам сказать, что дело весьма спешное, потому что я забыл, что его надо вернуть, и потратил все оставшееся мыло времени.

— Ой! — сказал Проктор. — Ладно-ладно, придется немедленно отправиться за ним, пока есть пена в ванне. Я сам туда поеду и…

Но Лисе успела увидеть это — знаменитую кривую улыбку Булле, которая предвещала, что еще один план скоро вылетит в трубу. Точнее, сольется в трубу.

И Лисе нисколько не удивилась, когда увидела в открытой ладони Булле пробку от ванны и услышала бульканье последней порции мыльной воды, исчезающей в сливном отверстии.

— Я, похоже, был чересчур… шустрым, — сказал Булле.

В четвертом номере пансиона «Пом фри» повисла тишина. Все смотрели только на Булле. Тишина длилась долго. Очень долго.

— Ну ладно, — сказал наконец Булле и потер ру-ки. — Что сделано, то сделано. Кроме меня, кто-нибудь еще хочет позавтракать?

Глава 22. Токио

Клод Клише проснулся оттого, что ему захотелось вздохнуть под водой. И так как дышать под водой довольно неудобно для всех, кроме рыб и прочей водной живности, то он чуть не захлебнулся и стал машинально размахивать руками и ногами. Рраз — и он задышал, потому что поднял голову над водой. Оказалось, что он сидит в ванне. Вокруг росли деревья. Высокие стволы деревьев, обвитые лианами. Стволы исчезали где-то высоко в очень зеленой и пышной листве. Он был в джунглях. Вот уж в этом сомнений не было.

Но как он оказался здесь, да еще в ВАННЕ? Клод Клише наморщил лоб и попытался вспомнить. Вспомнить, кто он, откуда, что с ним случилось до того, как он проснулся в ванне с больной головой.

Как ты думаешь, он вспомнил что-нибудь? Человек, в чью голову — в ухо, а возможно, и еще дальше — забрался паук, а точнее, семиногий перувианский паук-упырь?

И вот тебе мой ответ: он вспомнил все. Абсолютно все.

Он вспомнил, например, что его зовут Клод Клише, что он барометр, что он очень богат. У него куча денег, ему принадлежит изобретение зажимов для подтяжек, родная деревня Гиппопотамов, замок под названием Маргарин и баронетка по имени Жюльет. Он вспомнил, что сидел в пансионе «Пом фри» в комнате чокнутого изобретателя, в которого Жюльет была влюблена — вернее, думала, что влюблена. И он очень отчетливо вспомнил маленького рыжего дурачка в наряде Наполеона и девчонку, которая утверждала, будто она Жанна д’Арк. Да, они надули его! И за это им полагается награда из кучи монет и путешествие на дно Сены.

Клод Клише встал и вышел из ванны. Он нисколько не боялся. Вовсе нет! Разве он не король Парижа? Как бы глубоко в джунгли его ни занесло, рано или поздно он вернется домой. И вот тогда он начнет охоту!

Он пошел к поляне среди джунглей.

Приблизившись, он услышал звуки, какое-то жужжание и щелчки.

Тикающие тигры, гикающие гиены или злые змеи?

Щелкающие зубы крокодилов?

Ха-ха! Это его не пугало. Клод Клише пошел прямо вперед и раздвинул ветки.

И тогда его взгляду предстали существа, издававшие все это жужжание и все эти щелчки.

З-з-з-щелк! З-з-з-щелк!

Клод Клише громко рассмеялся.

Стадо людей с раскосыми глазами стояло по другую сторону решетки, которая не могла быть ничем иным, кроме как клеткой. Эти люди фотографировали маленькими аппаратиками. З-з-з-щелк! Как смешно! Увидев Клода Клише, они перепугались и быстро заговорили друг с другом на странном квакающем языке.

— У-у, мартышки! — крикнул Клод Клише, потому что любил, когда люди его боятся.

У него сильно поднялось настроение. Потому что позади людей над деревьями он увидел небоскребы. А там, где есть небоскребы, всегда поблизости есть и аэропорт.

— Игра еще не окончена, доктор Проктор… — пробормотал Клише и потер руки.

Но в этот миг он, к своему удивлению, обнаружил, что решетка продолжается от него и влево, и вправо. Это означало, что именно он, а не фотографы с раскосыми глазами находится внутри клетки. Гм. Ну да ладно! Проблема лишь том, чтобы найти ближайший выход из этой проклятой клетки.

— Эй, где тут у вас дверь? — крикнул Клод Клише.

Но люди с внешней стороны только смотрели на него. То есть нет, не на него. Они смотрели как бы выше его головы, так ему показалось. И перестали щелкать своими аппаратами, звуки «з-з-з-щелк» прекратились. В наступившей тишине Клод Клише услышал другой звук, очень даже знакомый. Храп. Но не храп Гиппопотамов. Звук был гораздо громче. И в тот же миг над ним появилась какая-то туча.

Клод Клише успел посмотреть вверх, успел подумать, чем закончится история Клода Клише. И в точности так эта история и закончилась.

Земля задрожала и поднялась пыль, когда огромное храпящее животное — а вместе с ним и Клод Клише — рухнуло на землю. Клетка задрожала, и железная табличка с внешней стороны отскочила. Запрыгала по асфальтированной дорожке Токийского зоопарка.

Потом опять наступила тишина. Остался лишь звон таблички, который постепенно становился тише, пока она не упала у ног проходившей мимо маленькой девочки, державшейся за руку своего папы. И так как табличка упала текстом вверх, а маленькая девочка только что научилась читать, она медленно и громко прочитала папе:

— Конг…

— Да, — сказал папа.

— Конголез…

— Хорошо, — сказал папа.

— Конголезский…

— Давай-давай! — подбодрил ее папа.

— Конголезский слон цеце!

— Вы это слышали? — крикнул папа все еще напуганным зрителям. — Моей дочери только четыре года, а она уже умеет читать! Я — папа гения!

— О боже! — сказал один из туристов.

Кто-то поднял фотоаппарат.

З-з-з-щелк.

Глава 23. Снова дома

— Бон суар!

В воскресенье ближе к вечеру родители Лисе оторвались от своих книжек и с улыбкой посмотрели на дочь, которая внезапно появилась в дверях комнаты и по-французски пожелала им доброго вечера.

— Тебе тоже бон суар, — отозвался папа-комендант. — В Сарпсборге было все хорошо?

— Как я рада опять видеть вас! — сказала Лисе, подошла сначала к папе, потом к маме и обняла их, как это было принято у них в семье.

— Как крепко, — засмеялась мама. — Тебя привез папа Анны? Я вроде бы слышала шум мотора.

— Это мотоцикл доктора Проктора, — сказала Лисе. — Я встретила его по дороге и немножко проехалась. Доктор пригласил нас с Булле к себе на ужин в саду. Можно мне пойти?

— Да-да, — сказала мама. — Но не задерживайся, тебе завтра в школу. А ты выучила партию кларнета? Завтра ведь репетиция вашего оркестра.

— Ой. Я сейчас позанимаюсь.

Лисе опустила рюкзак на пол и побежала в свою комнату, откуда вскоре зазвучали немного хриплые звуки кларнета, который исполнял… да-да, «Марсельезу», неужели непонятно?

— Знаешь, чем мне нравится жизнь на Пушечной улице? — спросил комендант, подпевая мелодии. — Потому что здесь все неизменно и скучно и не надо думать, а вдруг что-то случится.

Среди высокой травы под грушей в саду доктора Проктора стоял стол, за столом сидели Жюльет, Лисе и Булле в полной боевой готовности. Восторженными криками встретили они доктора Проктора, появившегося из дома с противнем, на котором лежал карамельный пудинг длиной метра в полтора.

— Прошу, — сказал доктор и опустил противень на стол.

Девять минут спустя все четверо сидели, откинувшись назад, сытые, с довольными улыбками.

— Я только что говорила с Жанной по телефону, — сказала Жюльет. — К сожалению, в парикмахерскую на Монмартре ее не взяли. Владельцу салона ее метод работы показался слишком драматическим. Да и стрижка под горшок пока еще не вернулась в моду.

— Это лишь вопрос времени, — сказал Булле.

Трое других ему не ответили, только посмотрели со скептическим видом на подстриженного Жанной под горшок ярко-рыжего мальчика, с которым она простилась, оставив поцелуй на веснушчатом носу.

— В чем дело? — сказал Булле. — Создатели новой моды должны идти впереди своего времени, ведь так?

— Ну, неважно, — хихикнул доктор Проктор. — Она получила другую работу. Правда, Жюльет?

— Да, — сказала Жюльет. — Ее взяли гидом в исторический музей Версальского дворца. Рассказывать о Средневековье. А особенно о знаменитой Жанне д’Арк, которая возглавила сопротивление французов англичанам и была сожжена на костре. Руководство музея пришло в восторг от ее знакомства с деталями.

Профессор откашлялся:

— Кстати, о друзьях, которых с нами нет. До вашего прихода я заглянул на улицу Росенкранц в поисках часовой лавки «Лангфракк».

Остальные посмотрели на него.

— Часовой лавки там нет, — сказал Проктор. — Там находится очень старый магазин ювелирных изделий.

— Старый? — воскликнул Булле. — Невероятно! Часовая лавка «Лангфракк» была там еще в прошлую пятницу!

Профессор кивнул.

— Я знаю. Но по словам старого таксиста, сидевшего в своей машине рядом, магазин ювелирных изделий был там со времен его детства. И он никогда не слышал о часовой лавке «Лангфракк».

Они посидели молча, погрузившись каждый в свои мысли. Когда Лисе захотела съесть еще кусочек пудинга с карамелью, то она, к своему удивлению, обнаружила, что ее тарелка пуста.

— Булле! — сказала она. — Ты доел мою порцию!

Тот ответил невнятно, что и неудивительно, с полным-то ртом.

— Что-что? — сказала Лисе.

Булле откинулся назад и повторил:

— Можешь подать на меня в шуд.

Профессор, Жюльет и Лисе не смогли удержаться и рассмеялись.

И они стали вспоминать обо всех невероятных событиях, которые им пришлось пережить за последние два дня. Или же за последние девятьсот лет. Это как посмотреть. Как Булле принял участие в «Тур де Франс» и отменил битву под Ватерлоо. Как Лисе сделала проект Эйфелевой башни и потушила костер с ведьмой. Как доктор Проктор чуть не лишился головы на гильотине, но был спасен соло на трубе. Как Жюльет получила свободу и больше ничего не слышала о Клоде Клише.

— Так выпьем же! — торжественно сказал доктор Проктор, и все подняли стаканы с грушевым соком. — Не за то, чтобы мы могли менять историю. А за то, чтобы мы могли менять будущее!

И они выпили за это. У пудинга и этого воскресенья уже не было будущего. Противень был пуст, луна взошла, птицы, рассевшиеся на грушевом дереве послушать все эти фантастические истории, начали зевать.

Поэтому все пожелали друг другу спокойной ночи. Проктор и Жюльет вошли в синий дом, Лисе в красный, а Булле в желтый.

У себя в комнате Лисе задумалась о часовой лавке, которая исчезла, а может быть, никогда и не существовала. Отыскав среди своих книг учебник истории, девочка полистала его, нашла раздел о Жанне д’Арк и посмотрела на знаменитую картину со сценой сожжения. И от испуга перестала дышать, хотя отчасти ожидала этого.

Картина стала немного другой.

У женщины на костре волосы были не рыжими, как раньше, а иссиня-черными. У нее были ярко-красные губы, длинные наманикюренные ногти, а из-под пальто выглядывало что-то… Роликовый конек?

Лисе проглотила комок в горле и подумала о Распе, о том, как она пожертвовала собой ради любви.

И еще, может быть, чтобы искупить то зло, что хотела принести. Лисе вспомнила слова, которые сказал Булле фру Стробе в начале этой истории: «Чтобы стать настоящим героем, надо по-настоящему умереть».

Лисе решила завтра сделать увеличенную копию этой картинки с Распой и повесить ее над кроватью. Не только потому, что картинка была замечательная и все знали, что женщина на костре — героиня, но и потому, что она будет напоминать Лисе о чем-то важном. Даже если человек сделал что-то неправильно, никогда-никогда не поздно исправить это. Именно таким образом все могут немножко изменить историю.

Лисе закрыла учебник и посмотрела на окно комнаты Булле.

Театр теней начался. Он показывал маленького мальчика и взрослую женщину, они танцевали канкан и иногда немножко целовались. Лисе хихикнула — можно было подумать, что Булле влюбился.

А потом он встал на кровати и принялся подпрыгивать. Тень, вдвое больше его самого, сделала сальто, и Лисе смеялась до икоты. Смеялась до слез. Смеялась так, что ее голова упала на подушку. Лисе закрыла глаза. И заснула.

Примечания

1

Гимн Норвегии. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Картофель фри (фр.).

3

«Красная мельница» (фр.), знаменитое кабаре в центре Парижа.

4

«Лангфракк» в переводе с норвежского означает «длинное пальто».

5

Плеть из девяти ремней.

6

Парижский аэропорт носит имя Шарля де Голля.

7

Куда ехать? (фр.)

8

Что вы говорите? (фр.)

9

Пансион «Картофель фри» (искаж. фр.).

10

Fis по-норвежски — пукать.

11

Добрый вечер (фр.).

12

Ваш родственник? (фр.)

13

Говорите по-французски? (фр.)

14

Испарился (фр.).

15

Извините? (фр.)

16

Что ты говоришь? (фр.)

17

Что ты сказал? (фр.)

18

Боевой клич японских самураев.

19

Английская свинья-собака (нем.).

20

Мой друг (фр.).

21

Черт! (фр.)

Content

Ю Несбё
Доктор Проктор и его машина времени

Глава 1. Открытка из Парижа

Глава 2. Подвал доктора Проктора

Глава 3. Часовая лавка «Лангфракк»

Глава 4. В Париж

Глава 5. Канкан, улитки и Маргарин

Глава 6. Невероятная история Жюльет Маргарин

Глава 7. Жюльет продолжает рассказ

Глава 8. Булле встречает Жюльет, а она — его

Глава 9. Ванна времени доктора Проктора

Глава 10. «Тур де Франс»

Глава 11. На мосту в Провансе

Глава 12. История Распы

Глава 13. Ватерлоо

Глава 14. Гюстав Эйфель

Глава 15. Французская революция

Глава 16. Сломя голову

Глава 17. Где Жюльет?

Глава 18. Ночь ведьм

Глава 19. Назад в наше время

Глава 20. Индия

Глава 21. Крем Буллé

Глава 22. Токио

Глава 23. Снова дома

Примечания