Градова Ирина

Чужое сердце

Ирина Градова

Чужое сердце

Издательство: Эксмо, 2011 г.

ISBN: 978-5-699-46346-6

Аннотация

В отдел медицинских расследований, где работает врач Агния Смольская, поступила информация о мальчике, найденном в кафе и доставленном в одну из городских больниц. Ребенок слишком мал, чтобы сказать, где находится его дом, и объяснить, что с ним произошло... Его родители заявили: их сына похитили три месяца назад. Внимательно обследовав мальчика и отца с матерью, Агния и ее коллеги сделали шокирующее открытие – он не может быть их сыном. Супруги ни о чем не подозревали: да, они прибегли к процедуре искусственного оплодотворения, но были уверены – они растят родного ребенка! Следы этой запутанной истории привели в клинику «Шаг в будущее». Там успешно помогали людям, которые никак не могли завести ребенка, однако, похоже, этим их деятельность не ограничивалась…

Ирина Градова

Чужое сердце

Пролог

2000 год

Даша посмотрела на мужа – впервые за все время, что они находились в кабинете доктора Селиванова. Петр выглядел удрученным, но она с изумлением заметила, что в его глазах отсутствовало то отчаяние, которое, вероятно, сейчас читалось в ее собственных. Муж то ли не понимал всей серьезности происходящего, то ли считал, что власть и деньги действительно могут ВСЕ! Обычно так оно и было, но... Не сейчас, нет, только не сейчас!

– Пересадка возможна? – спросил Петр, обращаясь к врачу.

Георгий Андреевич Селиванов уже давно стал практически членом семьи, более того, он являлся личным другом Петра, но даже он понимал, что, как бы ни старался, шансы найти подходящего донора очень невелики.

– Понимаешь, – осторожно ответил он, – я этого не исключаю, однако... Вы же не забыли, с каким трудом нам удавалось добыть кровь для переливания? Редкая группа, отрицательный резус. С почкой, боюсь, возникнет та же проблема. Вопервых, как вы сами знаете, существует очередь...

– К черту очередь, Гоша! – взревел Петр, приподнявшись и нависнув над врачом. – Ты мне это говоришь? МНЕ?!

Конечно, он прав, с тоской подумал врач. Будучи одним из основных спонсоров клиники, Петр Авраменко сделал для маленьких пациентов столько, что подсчитать его заслуги не представлялось возможным. С другой стороны, стал бы он этим заниматься, не окажись его собственный ребенок в тяжелом положении? Чтото подсказывало Георгию: нет. Селиванов никогда не заблуждался на этот счет, ведь Петр – бизнесмен, большую часть времени думающий лишь о капиталовложениях и прибылях, и в его натуре склонности к благотворительности ровно столько, сколько необходимо, чтобы обеспечить сыну надлежащий уход и соответствующее отношение медперсонала. Тем не менее каковы бы ни были его мотивы, их нельзя сбрасывать со счетов. И именно Георгию выпало тяжкое бремя донести до приятеля печальную весть о том, что мальчику, скорее всего, он помочь не сможет. Однако прежде чем он собрался с мыслями, Петр сказал:

– Сколько?

Селиванов даже не сразу понял смысл вопроса.

– Что – сколько? – переспросил он.

– Да брось! Сколько нужно, чтобы передвинуть очередь и поставить Витьку в самое ее начало? Ты же знаешь, деньги не имеют для меня значения.

– Прекрати, Петя! – сдвинув брови, потребовал врач. – Если бы дело шло только о деньгах, я так и сказал бы тебе, поверь! Дело, к сожалению, не только в этом. Помоему, ты не понимаешь...

– Не понимаю?! Да, я действительно не понимаю, почему, потратив чертову тучу бабок на твою богадельню, я не могу получить то, что мне требуется!

– Не надо, Петя... – начала Даша, пытаясь положить руку на плечо мужа, но он с неожиданной злобой оттолкнул ее и продолжил:

– Я знаю, как делаются такие дела, можешь мне сказки не рассказывать. Разве такая большая проблема достать почку для пересадки? Ежедневно в стране гибнут тысячи детей, и я ни за что не поверю, что мой собственный ребенок станет одним из них просто изза какойто очереди!

– Ты меня совсем не слушаешь, – вздохнул Селиванов, устало снимая очки и потирая веки. – Дело даже не в этой пресловутой очереди – с ней я еще мог бы чтото сделать. Проблема в том, что достать нужнуюпочку очень трудно. У Вити уже состоялась одна пересадка – и отторжение, и это несмотря на то, что, казалось, все соответствовало необходимым требованиям. Я даже не уверен, что, найди мы снова подходящую почку, мальчик переживет повторную пересадку...

– Это не твоя печаль, Гоша! – прервал друга Петр. – Ты просто найди мне почку. Витька сильный, он очень хочет жить, понимаешь? Он выдержит!

Селиванов с тоской посмотрел на Дашу. Она, похоже, прекрасно понимает, что сделать ничего нельзя. Если бы решал он, то им вообще не следовало жениться – слишком неудачное сочетание генов. Однако какие же пары приходят к врачу перед свадьбой, чтобы выяснить, насколько хорошо они друг другу подходят? Даша еще молодая, она может родить, и не раз, вот только стоит ли это делать? Где гарантия, что со следующим ребенком не произойдет то же, что и с Витей? Георгий всегда с трудом переживал неприятную обязанность сообщать родителям о том, что у их детей практически нет шансов на выздоровление, но в этот раз все подругому: Петр – его друг. Что ж, если он так хочет, возможно, у Георгия и получится предоставить мальчонке второй шанс, но вот гарантировать благоприятный исход он не сможет. Черт, да сам господь бог не смог бы этого сделать в таких обстоятельствах!

* * *

С самого начала идея начать изучение английского показалась мне абсурдной. Когда тебе почти сороковник, разве можно мечтать о том, чтобы понастоящему освоить иностранный язык? В школе я изучала французский, более того, он плохо мне давался, и я никогда не получала по этому предмету больше тройки! Тем не менее у меня и в самом деле появилось больше времени: меньше часов в больнице, никаких заданий от ОМР, и даже замужняя жизнь, ничуть не изменившая мой привычный образ существования, а ведь именно этого я и боялась больше всего.

Честно признаюсь, я никогда не жила так хорошо, как в последние месяцы, и материальный аспект играл в этом немаловажную роль. Олег хорошо зарабатывал, да и деньги от ОМР здорово изменили наше благосостояние в лучшую сторону. Мы могли бы даже поехать отдыхать в какоенибудь экзотическое место, если бы не постоянная занятость Шилова и невозможность оторваться от рабочего места. Раз в неделю я стала посещать салон красоты, записалась в бассейн – в общем, получила возможность расслабляться, чего раньше никак не могла себе позволить. Беготня по частным пациентам, установка капельниц, уколы, бесконечные ночные дежурства в надежде подработать – все это осталось в прошлом. Но человек удивительно быстро привыкает к хорошему, а потому я, признаться, уже начинала скучать. Свободное время оказалось мне не так уж и нужно, ведь Олег занят, Дэн большую часть времени предпочитает проводить с друзьями, а я, получается, должна сама искать, чем бы себя занять? Странно, но раньше я мечтала о том, чтобы работы было поменьше, а теперь маялась от безделья, потому что в больнице проводила не больше трех дней в неделю. Конечно, я могла бы взять больше часов, но тогда моя деятельность в Отделе медицинских расследований оказалась бы под угрозой, ведь для выполнения время от времени поступающих поручений приходилось бы постоянно отпрашиваться у заведующей отделением. Кто станет держать такого врача? С одной стороны, я чувствовала, что отдыхаю и высыпаюсь, с другой – моя деятельная натура требовала дела, работы, напряжения, а все это как раз и отсутствовало!

Именно это обстоятельство подвигло меня на то, чтобы обратиться к бывшей старосте нашей группы, Лене Изюмской. Она давно звала меня на кафедру в мед, а я все кормила ее «завтраками». Преподавание всегда меня привлекало. Мама до выхода на пенсию являлась директором школы, папа преподавал в университете, и я стала первой, нарушившей семейную традицию и посвятившей жизнь медицине. Видимо, гены все же дали о себе знать. Я люблю заниматься со студентами, поэтому практикантов в отделении обычно всегда поручают мне, зная, что я, в отличие от большинства врачей, не посчитаю занятия с ними обузой, а с удовольствием пообщаюсь с молодежью. Присутствие студентов всегда действует на меня положительно, так как среди них я и сама начинаю чувствовать себя гораздо моложе своего возраста, а это, как вы понимаете, положительно влияет на мою нервную систему и самооценку.

Итак, Лена с радостью восприняла мое решение попробовать преподавать на кафедре меда и тут же нашла мне место. Часов, правда, пока было всего шесть, то есть три лекционные пары, но этото как раз пришлось мне на руку: требовалось появляться на рабочем месте всего раз в неделю. Так как я являюсь кандидатом медицинских наук, в ближайшем времени меня могло ожидать место доцента. Кроме того, Лена заметила, что мне следует «развиваться и расти», а потому, возможно, следовало подумать о докторской диссертации. Работая в профильном вузе, написать ее гораздо легче. Эта мысль немного меня повеселила: вот будет номер, если я стану доктором раньше, чем Шилов, ведь он, занятый своей новой должностью заведующего, практически забросил научную работу!

Однако пока мои планы вовсе не простирались так далеко, достаточно и простого преподавания. Оно позволит мне постоянно держать себя в тонусе и потребует чтения профессиональной литературы, чтобы быть в курсе новейших разработок в своей области. Не секрет, что большинство врачей теряют связь с наукой, полностью погружаясь в практику. Прохождение квалификационной комиссии в большинстве случаев является чистой формальностью, хотя и здорово действует на нервы тестируемого, но ничуть не повышает его мотивацию к познанию чегото нового. К сожалению, в наше тяжелое время врачам, как и работникам других специальностей, приходится в первую очередь беспокоиться о хлебе насущном, отсюда и нежелание развиваться в профессии.

Вот тутто у Шилова и родилась мудрая мысль о том, что мне прямотаки необходимо выучить наконец хоть какойто из основных европейских языков. Конечно, можно было продолжить с французским, но неприятные школьные воспоминания навсегда отбили у меня охоту его изучать. Шилов в совершенстве владеет немецким, так как учился и некоторое время даже работал в Германии, но он твердо сказал, что за его изучение мне не стоит даже браться: слишком сложно. И мы остановились на английском – всетаки язык международного общения. Большинство профессиональных материалов издаются именно на нем. Интернет, опять же, весь на английском, что значительно облегчает доступ к необходимой информации. Ну и немаловажную роль сыграло то, что, с точки зрения студента, английский гораздо легче большинства европейских языков!

Вот так и получилось, что я вновь села на студенческую скамью – никак не думала, что когданибудь решусь на подобный эксперимент! Олег сам нашел мне курсы. Преподавание велось по новой методике, не предполагавшей усиленной зубрежки, а практически целиком основанной на живом общении. В группе было семь человек разного возраста – от двадцати пяти до шестидесяти лет, и я втайне порадовалась, что являюсь не самой старшей, так как боялась оказаться среди детей и подростков, которым, в отличие от взрослых, учение обычно дается легко. Как выяснилось буквально на первом занятии, нам очень повезло с преподавателем. Им оказалась симпатичная стройная женщина примерно моего возраста. Звали ее Елена Вадимовна Красина, однако, увидев, что группа состоит из взрослых людей, она тут же предложила отбросить в сторону формальности и называть ее просто Леной. Разумеется, мы с радостью согласились. Лена сумела сделать так, что нам стало интересно на ее занятиях. Мы быстро сдружились, начали встречаться и в неучебное время. Это предложила именно наша преподавательница. Частенько мы приходили к ней домой. Лена жила с престарелой матерью и восьмилетним сынишкой Владиком. Занятия проходили три раза в неделю, а раз в две недели мы обычно шли в кафе или ресторан, где общение протекало, по возможности, на английском языке. Сначала это выглядело довольно примитивно, так как мы знали слишком мало, чтобы поддерживать полноценную беседу, но со временем я поняла, что желание высказаться непременно влечет за собой дополнительную работу, которая не кажется трудной именно потому, что тебе действительно хочетсядонести свою мысль до окружающих. Так как общаться порусски Лена категорически запрещала, нам приходилось както выходить из положения. В результате примерно через четыре месяца я смогла худобедно читать журналы – со словарем, конечно, но это уже казалось мне огромным прогрессом. С разговорной речью дело обстояло куда лучше, и моя самооценка здорово выросла по сравнению с началом курса. Учеба стала для меня не только способом получения знаний, но и своеобразным клубом по интересам. Шилов со смехом замечал, что я променяла один вид деятельности на другой и мы попрежнему видимся мало. Однако, так как в этом есть и его вина, Олег не пытался жаловаться: проводя слишком много времени на работе, он никогда не приходил домой рано, и я почти всегда оказывалась там раньше его, несмотря на занятия, бассейн и прочие дела.

Вот и сегодня, в субботу, Олегу пришлось ехать в больницу, а у меня должны были состояться очередные «посиделки» с группой. Как обычно, я на несколько минут опоздала, и к моему прибытию все уже сидели в кафе «Каприз» неподалеку от набережной Фонтанки. К моему удивлению, Лена еще не появилась: обычно она приходит одной из первых. Тем не менее мы заказали кофе и болтали в ожидании педагога. По прошествии двадцати минут один из моих одногруппников, мужчина чуть за пятьдесят, с беспокойством сказал:

– Надо бы позвонить Елене, а то вдруг что случилось по дороге?

Мы так и сделали. К телефону никто не подошел. Наше хорошее настроение постепенно улетучивалось. Выпив несколько чашек кофе, мы мрачно разошлись по домам. Меня не покидало неприятное ощущение того, что с Леной наверняка чтото случилось, ведь никогда до этого она нас не подводила. Тем не менее произойти могло все, что угодно, и вовсе не обязательно – трагедия. Для себя я решила, что вечерком обязательно позвоню Лене и выясню, почему она не пришла на запланированную встречу.

Дома, как обычно, нашлась масса дел, требующих моего немедленного вмешательства. Теперь я и сама путаюсь, какое именно место называть домом – квартиру Олега или свою собственную. Я характеризую этот факт положительно. Раньше я просто не могла подолгу оставаться у Шилова, меня постоянно тянуло домой, а у него я чувствовала себя не в своей тарелке, как в гостях. Чтобы изменить мое отношение, сразу же после свадьбы Олег предложил мне заняться обустройством нашего «семейного гнездышка». Надо признать, это действительно помогло. Я принялась носиться по магазинам в поисках мебели, так как Олег за все время проживания в этой квартире не озаботился покупкой самого необходимого. Я приобретала все – от кресел до занавесок, от кухонных принадлежностей до скатертей и ковриков в прихожую. В результате моими стараниями жилище преобразилось до неузнаваемости, а я, сознавая свою причастность к этому, начала воспринимать квартиру Олега как свою собственную. По своему старому адресу я теперь бывала только для того, чтобы пообщаться с мамой, сыном и Кусей, моей огромной черной терьершей. Я надеялась перевезти собаку на новое место жительства, и Олег не возражал, так как и сам любит животных. Однако мои родичи встали стеной на защиту своего права на Кусю, и мне пришлось удовольствоваться лишь кратковременными свиданиями с моей «бывшей» собакой. Но я отвоевала себе право время от времени забирать ее к себе!

Когда я практически уже закончила с домашними делами, включавшими уборку и стирку, Шилов позвонил с работы и предложил пообедать в ресторане. После обеда нам пришло в голову сходить в кино – сразу на два сеанса, так что домой добрались лишь к десяти вечера. Я решила, что еще не поздно позвонить Елене, так как в такое время ктото обязательно должен быть дома. Трубку сняла ее мама. На мой вопрос, не случилось ли чего, женщина извинилась и скупо ответила, что сын Лены неожиданно заболел, и она не успела предупредить группу. Я спросила, насколько серьезна ситуация и не нужна ли помощь, но мама Лены заверила меня, что все в порядке, и она сейчас в больнице с ребенком. Ближайшее занятие, в связи со случившимся, отменяется, но Лена обязательно перезвонит и скажет, когда уроки возобновятся.

– Ну что? – поинтересовался Олег, которому я рассказала об отменившейся встрече с преподавателем.

– Да все в порядке вроде бы, – неуверенно ответила я. – Просто у Лены сын заболел.

– А почему тогда такой тон? – удивился он.

– Даже не знаю... Чтото здесь не так.

– Да брось ты, Пинкертон! – рассмеялся Шилов, утягивая меня на недавно купленный диван. – Тебе везде мерещатся преступления – даже в такой банальной вещи, как болезнь ребенка!

Наверное, Олег прав: я действительно стала очень подозрительной в последнее время. Надо с этим чтото делать.

* * *

Осень – грустное время. Еще тепло, но дни неуклонно становятся короче, солнце светит все так же ярко, но уже не дает столько тепла, как весной или летом, а дожди затягиваются на целые часы, а то и дни. Их тяжелые капли сбивают с деревьев желтые листья, которые уже едва держатся на ветках. Они опадают прямо тебе под ноги, словно страницы зачитанной до дыр книги. Так что, несмотря на хорошую погоду, мое настроение в этот день оставляло желать лучшего.

С недавних пор я стала замечать, что отношение ко мне в моей больнице изменилось. Оно не стало лучше или хуже, но раньше я была как все – рабочая лошадка, озабоченная тем, как бы «сшибить» лишнюю копейку, готовая трудиться в выходные и праздники. Дома меня не ждал муж, требующий внимания, ребенок уже вырос, мама, к счастью, не требовала неусыпной заботы, и потому вся моя жизнь сосредоточивалась на рабочем месте – и именно этоделало меня нормальной, похожей на всех остальных. Теперь все изменилось. Мне больше не нужно сильно напрягаться, рвать жилы ради куска хлеба, дома меня ждут и любят, и не ктонибудь, а муж, заведующий отделением травматологии и ортопедии. Я работаю в вузе, проводя в больнице не так уж много времени, и некоторым моим коллегам моя жизнь, видимо, кажется чересчур уж «богемной» для простого российского врача. Это порождает зависть и недоброжелательство – слава богу, никто, кроме моей заведующей Охлопковой, не знает о том, что я являюсь штатной сотрудницей ОМР, иначе, боюсь, меня вообще игнорировали бы, как парию, человека, находящегося, так сказать, вне касты врачей! В общемто, оно и понятно: к Отделу медицинских расследований относились точно так же, как силовые структуры относятся к Службе собственной безопасности: кому понравится, когда кучка посторонних людей копается в твоем грязном белье? Поэтому и я, и Охлопкова считали за лучшее помалкивать о еще одной моей работе.

На самом деле далеко не все коллеги относятся к моему изменившемуся статусу подобным образом – в основном это касается только моего отделения анестезиологии и реанимации, где я, к счастью, появляюсь довольно редко в силу того, что тружусь исключительно в операционной. Тем не менее иногда я все же чувствую обиду, когда ощущаю на себе косые взгляды или ловлю чьюто кривую усмешку, неожиданно обернувшись. Может, пора подумать о смене места работы? А что – хорошие анестезиологи нужны везде, вот, например, в частных клиниках, где работают многие из моих бывших однокашников. Стоит лишь снять трубку, и «тепленькое» местечко у меня в кармане! Но я, к сожалению, из тех людей, которые панически боятся перемен. Именно поэтому я так долго размышляла над тем, стоит ли выходить замуж за Олега и надо ли соглашаться работать в ОМР. Разумеется, я могла уволиться, но за долгие годы так привыкла к тому, что в моейбольнице мне все знакомо, и не только люди, но и предметы, порядки, каждый угол, каждый предмет мебели... Нет, все же еще рано думать об уходе. Может, это осень так на меня действует? В такие минуты я начинаю задумываться о собственном возрасте. Чего я достигла в этой жизни? Вышла в первый раз замуж – неудачно. Родила Дэна – это, пожалуй, большая удача, и я не устаю благодарить бога за то, что у меня такой замечательный сын. Работала много лет в одном и том же коллективе, не хватая звезд с неба, но все же хорошо себя зарекомендовав перед коллегами и начальством. Потом встретила Олега...

Мои размышления прервал телефонный звонок. Он завопил так громко, что я подпрыгнула от неожиданности. Я давно жаловалась сынуле, что не слышу звонка мобильного, когда он у меня в сумке, и Дэн «скачал» мне из Интернета такой звонок, что и мертвого разбудит.

– Лицкявичус, – раздалось в трубке. Глава ОМР всегда представлялся, хотя и знал, что его имя высвечивается на экране. – Вы сейчас где?

– Иду домой, – ответила я. – А что?

– Сможете подъехать к детской больнице № ... через полчаса?

– Да, а что...

– Я вас встречу у главного входа, – сказал Лицкявичус, не позволив мне закончить вопрос, и дал отбой. Что ж, это его обычная манера вести беседу, так стоит ли удивляться? Меня иногда посещает мысль, что у нашего начальника существует некий пунктик, связанный с тем, кто должен начинать и заканчивать разговор. Может, он так спешит сказать последнее слово, потому что боится услышать то, к чему не готов? Или просто опасается быть прерванным на полуслове, потому и торопится прервать собеседника сам? Или... Или, что, наверное, ближе всего к правде, Лицкявичус – просто дурно воспитанный, желчный тип, презирающий женский пол и не терпящий возражений и обсуждений собственных приказов – возможно, сказывается военное прошлое! Почему я до сих пор ему этого не высказала? Не знаю. Наверное, потому что, несмотря на все его недостатки, на этого человека всегда можно положиться в трудную минуту. Он не раз выручал и меня и других моих коллег по ОМР, когда, казалось, все так плохо, что хуже уже и быть не может. И еще: являясь сотрудницей Лицкявичуса, я всегда знала, что он встанет на мою сторону, что бы ни случилось, – перед непосредственным начальством, перед милицией, властными структурами и даже потусторонними силами, если понадобится. Вот поэтому я и терплю его.

До больницы меня довезла маршрутка. Как и обещал, Лицкявичус ждал меня на скамейке напротив главного входа.

– Что за спешка? – спросила я, поздоровавшись. – Новое дело?

– Пока неизвестно, – ответил он, осматривая меня с головы до ног, что показалось мне странным. Мы не виделись с главой ОМР с самой моей свадьбы. Вернее, на свадьбе он отсутствовал, хотя и был приглашен. Насколько я знала, Лицкявичус уезжал в командировку, но никто не знал, куда именно. – Хорошо выглядите – брак явно пошел вам на пользу, Агния.

Он сказал вроде бы комплимент, но таким тусклым голосом, словно гораздо больше обрадовался бы нашей встрече, если б я находилась в коме или, как минимум, с головы до пят в гипсе!

– Поступил сигнал, – сказал Лицкявичус, направляясь к входу и вынуждая меня почти бежать, примериваясь к его широкому шагу. – Мальчик, пять лет, зовут Толик Лавровский – он сам так представился. Сейчас Карпухин пытается разыскать его родителей, но ребенок не знает своего адреса, так что это займет некоторое время.

– И что не так с этим Толиком? – поинтересовалась я. – Почему вам сообщили? Он болен?

– Абсолютно здоров, по крайней мере – был здоров, пока у него не отхватили кусок печени.

– Чтооо?! – взвизгнула я, останавливаясь: если бы я была автомобилем, то забрызгала бы Лицкявичуса грязью, вырвавшейся изпод колес при столь резком торможении.

– Успокойтесь, Агния, – вздохнул Лицкявичус, прекрасно знавший о моем отношении к детям. – С ним все будет в порядке: печень, она ведь, как саламандра, способна к регенерации, так что через пару лет мальчишка и не вспомнит ничего!

– Послушайте, Андрей Эдуардович, я чтото не понимаю – кто «отхватил» у Толика кусок печени, почему и где?

– К сожалению, я не знаю ответа ни на один из ваших вопросов. Возможно, врачи прояснят дело?

Мы не пошли к заведующему отделением реанимации: в приемном отделении сказали, что Лавровского уже перевели в обычную палату в хирургическом отделении. Лицкявичус на пару минут заскочил в кабинет завхирургией, после чего вышел в сопровождении невысокого пожилого мужчины и назвал номер палаты. Было время ужина. По коридорам сновала нянечка с большим алюминиевым столом на колесиках, жутко громыхавшим по каменному полу. Запахи, исходящие от огромных кастрюль, на мой взгляд, могли вызвать аппетит лишь у очень голодных или совсем неприхотливых людей.

Я ожидала увидеть Толика лежащим в койке, но дети, находившиеся в палате, сидели на краешках своих кроватей, болтая ногами, переговариваясь и с интересом глядя в экран маленького чернобелого телевизора (где они только достали такую допотопную модель?). Показывали старый мультфильм – кажется, «Ежик в тумане».

– А вот и наш Толик, – сказал заведующий хирургией, подходя к светловолосому мальчику в застиранной больничной футболке с инвентарным номером на рукаве.

Большие серые глаза с любопытством взглянули на нас.

– А где мама? – спросил мальчик, переводя взгляд с Лицкявичуса на меня.

– Мы ее ищем, милый, – сказала я. – Обязательно найдем – очень скоро!

– Поднимика футболку, приятель, – сказал заведующий. – Пусть тетя с дядей посмотрят на твои «боевые шрамы».

Видимо, Толику приходилось это делать не впервые, потому что он с готовностью задрал одежку, продемонстрировав большой, но аккуратный шов с правой стороны.

– Безупречная работа! – задумчиво прокомментировал Лицкявичус.

Я посмотрела на него расширенными от ужаса глазами: неужели это все, что он может сказать?!

– Это верно, – согласился заведующий. – Работа настоящего мастера. Мальчик чувствовал себя неплохо, когда его привезли, а это значит, что после операционного вмешательства имел место период реабилитации. Судя по всему, ребенку переливали кровь, – он указал на следы от игл или капельниц на локтевых сгибах рук Толика. – Мы поначалу поместили его в реанимацию просто потому, что боялись за последствия, но очень быстро перевели в обычную палату.

Во время разговора я наблюдала за маленьким пациентом. Наша беседа не представляла для него ни малейшего интереса, поэтому он вернулся к просмотру мультика, больше не обращая на нас внимания.

– Думаю, нам лучше вернуться в мой кабинет, – предложил заведующий отделением.

– Где нашли мальчика? – спросил Лицкявичус, как только мы расселись вокруг стола.

– На лавочке у одного из торговых центров, кажется, – неуверенно ответил зав. – Если нужно, я выясню в приемном.

– Да, нужно, – кивнул глава ОМР. – Это может оказаться важным. Еще надо узнать, как случилось, что он вообще попал в такую ситуацию. Хорошо бы поглядеть на его мамашу – возможно, нам следует обратиться в социальную службу?

– Подождите! – возмутилась я. – Зачем сразу такие крайние меры? Мальчик выглядит вполне ухоженным, на его теле нет следов побоев, да и маму он хочет видеть, разве не понятно? Если бы его избивали дома или плохо относились, думаю, Толик не спрашивал бы о матери и не хотел поскорее вернуться домой!

Социальные службы по защите материнства и детства с недавних пор стали настоящим «пугалом» для несчастных родителей. Как показывает практика, всем глубоко наплевать, что происходит с ребенком за стенами квартир – это доказывают многочисленные случаи доведения детей до голодной смерти, бесчеловечные наказания родителями и даже побои, заканчивающиеся смертью. Ни один голос, как правило, не поднимается в защиту несчастных! Тем не менее если соответствующий сигнал все же поступает, дети немедленно отбираются у родителей и водворяются в детский дом. При этом чрезвычайно мало внимания уделяется тому, виноваты ли мать или отец в случившемся, или нет. У меня складывается впечатление, что, как и во многих ситуациях в российской системе права, мы снова имеем дело с перегибами. С одной стороны, дети абсолютно беззащитны перед родительской жестокостью, с другой – совершенно нормальным родителям частенько приходится доказывать свою состоятельность лишь потому, что комуто из представителей социальных служб показалось, что они состоятельными не являются. Видимо, как в старые времена существовала необходимость «давать план», так и сейчас мы имеем дело с чемто похожим, требующим от органов соцзащиты повышенного внимания к делам, которые на самом деле и яйца выеденного не стоят. Я не хочу сказать, что изъятие у ребенка части печени не является преступлением, но не лучше ли сначала разобраться, прежде чем немедленно огульно обвинять мать или отца?

Лицкявичус неодобрительно взглянул в мою сторону, но сказал:

– Разумеется, сначала нужно выяснить все как следует. Что говорит сам мальчик?

– Ну, вы же понимаете – ему всего пять! – развел руками заведующий. – Что он может рассказать? Говорит, что потерял маму, а некая тетя обещала ему ее найти. Это все, что мы смогли из него вытянуть.

Лицкявичус в задумчивости потер длинными пальцами подбородок.

– Ладно, – проговорил он наконец, – полагаю, с этим я смогу справиться: у меня на примете тоже имеется одна тетя, которая поможет разговорить малыша. Пока что позаботьтесь о нем как следует, а мы разберемся с мамашей.

Покинув больницу, мы пошли к припаркованной за воротами больницы машине Лицкявичуса. Он молчал, и я подумала, что глава ОМР разозлился на меня.

– Послушайте, Андрей Эдуардович, насчет соцзащиты, я вовсе не имела в виду...

– Да ладно вам, Агния Кирилловна, – прервал он меня. – Может, я и в самом деле поторопился!

Я не ожидала, что Лицкявичус со мной согласится, а потому просто не нашлась, что на это ответить. Вспомнилось то, что рассказывал Никита о его семье. Все, что было мне известно – что у моего начальника есть дочь, но вот уже много лет ни он, ни его бывшая жена ничего о ней не слышали. Судя по всему, Лицкявичус был не слишкомто опытным папашей. Постоянно находясь в разъездах по горячим точкам, он крайне редко проводил время с семьей, и дочь Лариса выросла практически без его участия. Очевидно, когда он все же решил заняться ее воспитанием, оказалось уже слишком поздно. Что он вообще знал о детях? Иногда мне казалось, что он их побаивается, а то и вообще думает, что они появляются на свет уже с усами или грудью второго размера. Странный он человек, Лицкявичус!

В машине он закурил, а я открыла окно, чтобы дым выветривался. Вообщето я терпеть не могу курения в моем присутствии, но глава ОМР никогда не спрашивает разрешения. Кроме того, он курит очень дорогие сигареты, и их запах раздражает не так сильно, как большинство других.

– Ну, – сказал Лицкявичус, выпустив дым через ноздри несколько раз, – что скажете?

– Ужас! – мгновенно ответила я. – Просто кошмар какойто, вот уж не думала, что когданибудь столкнусь с кражей органов! По телевизору много раз видела передачи, фильмы, опять же – но лично?!

Лицкявичус молча стряхнул пепел за стекло, и я решила спросить:

– А выто сами что думаете?

– Я думаю, что мальчишке здорово повезло, – ответил он, откидываясь на спинку сиденья. – Обычно в таких случаях они не возвращаются.

Сначала я не поняла, что имел в виду глава ОМР, но потом ужаснулась, подумав, что он, скорее всего, прав. Толик остался жив, и это большая удача, ведь у него всего лишь отрезали кусочек плоти. Конечно, «всего лишь» звучит цинично, но Лицкявичус прав, и через несколько лет малыш и не вспомнит о том, что с ним произошло. А вот его родители до конца своих дней станут вспоминать обстоятельства этого дела, как свой самый худший кошмар!

– Еще я думаю, – продолжал между тем Лицкявичус, – что работали профи. Операция проделана чисто – это прекрасно видно и на рентгене, и на УЗИ. Швы аккуратные, и создается впечатление, что те, кто проводил хирургию, не хотели причинить ребенку больший вред, чем необходимо.

Я заметила, что мой начальник старательно избегает называть тех, кто искалечил Толика, врачами, он использует слово «профессионалы», даже слова «люди» Лицкявичус не произносил.

– Что вы хотите сказать? – попыталась уточнить я.

– Только то, что для проведения операции такого уровня необходимы соответствующие условия. В подвале или на чердаке ничего подобного сделать невозможно, значит, у них есть подходящее помещение. Дальше. Мальчику переливали кровь – вы не могли не заметить следы от игл у него на сгибах локтей, да и вообще подобные операции проходят с большой кровопотерей. У него вторая группа А, отрицательный резус. Это значит, что у преступников имелся доступ к крови и плазме.

– Они могли купить ее? – предположила я. – В любой больнице можно это сделать – мы и не с таким сталкивались!

– Вы правы, – кивнул Лицкявичус. – В наше время все продается и покупается – даже дети и органы.

Он произнес это без всякого выражения, и я почувствовала, что за этим стоит нечто большее, нежели простое возмущение ситуацией. К своему стыду, должна признать, что за все время нашего общения глава ОМР так и остался для меня загадкой. Случайно мне удалось узнать, что когдато он здорово пил, но потом, в одночасье, сумел взять себя в руки и избавился от пагубной привычки. Еще мне было известно, что жена Лицкявичуса впоследствии вышла замуж за его бывшего однокашника, у которого имелся сын Никита – тот самый, что сейчас также работает в ОМР, – вот и вся информация, находившаяся в моем распоряжении. И еще меня постоянно поражала способность моего босса подмечать мелкие детали. Я ведь тоже читала отчет лечащего врача Толика, но не запомнила группу крови!

– Вы что, серьезно думаете, что в какойто клинике могут проводиться подобные нелегальные операции? – недоверчиво спросила я.

– Нельзя исключать и такой расклад, – кивнул Лицкявичус, поворачивая ключ в замке зажигания. – Будем выяснять. В любом случае надо, чтобы Никита посмотрел ребенка. Он все же трансплантолог, хоть обычно с детьми дела и не имеет, – возможно, увидит то, чего не можем мы с вами. Однако, – добавил он, – у меня есть ощущение, что наш мальчик – далеко не последний в этой цепочке и, возможно, даже не первый.

* * *

Придя домой, я сразу почувствовала, что Шилов уже там, несмотря на то, что свет везде был выключен, хотя на улице уже стемнело.

– Эй! – позвала я в пустоту, одновременно стаскивая сапоги и влезая в тапочки. – Есть кто живой?

Так как Олег не отзывался, я прошла в гостиную. Не найдя его там, я открыла дверь спальни. Шилов в одежде лежал на кровати, освещенный только огнями улицы, проникавшими сквозь большое окноэркер.

– Ты чего тут? – встревожилась я, приближаясь. – Заболел?

– Умер, – слабо отозвался Олег, убирая руку, которой до того прикрывал глаза.

– Неужели? – усмехнулась я, поняв, что не все так плохо, как казалось вначале, если Олег еще способен шутить. – А диагноз?

– Видимо, шизофрения, – простонал он, – осложненная открытой черепномозговой травмой.

– Ужасно, – промурлыкала я, подползая к Олегу и просовывая руку под его шею, щекоча затылок. – Просто ужасно! Знаешь, у меня есть один очень хороший психиатр...

Олег застонал и перекатился на бок, так что его глаза оказались на одном уровне с моими.

– Есть нечего, – сказал он. – Не мог заставить себя подняться и чтото приготовить.

– Не волнуйся, я сама все сделаю, – потрепала я Олега по щеке.

– Ты просто перпетууммобиле какойто, Агния! – пробормотал Олег. – А я вот ощущаю себя старой развалиной.

– Ну, развалиной – возможно, – безжалостно согласилась я. – Но не такой уж и старой.

– Спасибо на добром слове! – пробурчал Шилов, и я направилась на кухню.

Холодильник оказался плотно забит всякой всячиной – накануне мы с Олегом съездили в «Ашан» и основательно запаслись продуктами. Сварганив на скорую руку омлет с помидорами и шампиньонами, зеленый салат и нарезав красную рыбу собственного посола, я приступила к завариванию зеленого чая для Шилова, когда он и сам вполз на кухню, едва переставляя ноги, и плюхнулся на стул.

– Ну, – сказала я, – что же всетаки произошло?

– Да ничего особенного, в сущности, – вздохнул он, подпирая голову кулаком, словно без поддержки она могла отвалиться и укатиться под стол. – Просто очередной день в психбольнице.

– Давай, рассказывай, – подтолкнула я, наливая ему чай в чашку. – Не томи!

Сделав несколько глотков, Олег блаженно закрыл глаза и несколько секунд помолчал, наслаждаясь вкусом. Чай мы покупали только в специализированном китайском магазинчике, который несколько лет назад «открыл» Шилов, большой любитель этого напитка. Именно он заставил меня переосмыслить отношение к чаю. Раньше я хватала первую же попавшуюся на глаза пачку – обычно это оказывалась одна из марок, широко рекламируемых по телевидению. И, разумеется, только в пакетиках! Олег пришел в ужас, когда впервые взглянул на мои запасы чая. «Ты питаешься бумагой!» – воскликнул он. Олег был убежден в том, что чая «в пакетиках» не существует. Он называл этот продукт исключительно «чайной пылью» и настаивал на том, что напиток нужно только заваривать, причем по определенным правилам. Поначалу я противилась: черт подери, всю свою жизнь я пила именно эту «пыль» и, слава богу, не померла, но постепенно, пробуя чай, собственноручно купленный и заваренный Шиловым, я пришла к выводу, что он абсолютно прав, а я все это время ошибалась. Тем не менее я попрежнему предпочитала черный чай, как Олег ни пытался приучить меня к зеленому. Иногда, правда, я шла ему навстречу, выпивая чашечку, не больше, но он и сам говорил, что больше двухтрех чашек зеленого чая могут повредить здоровью. Многие люди считают, что зеленый чай можно пить ведрами, поэтому полностью отказываются от традиционного черного. Это большая ошибка. Полифенолы, содержащиеся в зеленом чае, дают большую нагрузку на печень. Кроме того, как и кофе, он обладает тонизирующим эффектом, а это может плохо сказаться на тех, кто склонен к гипертонии. Но правда в том, что вкус кофе мне нравится, а вот со вкусом зеленого чая – проблема.

– Сегодня город словно взорвался! – проговорил Олег, вновь открывая глаза. – С утра начали пачками доставлять переломанный народ – как будто из горячей точки, честное слово! В основном, естественно, бабки и дедки, понимаешь, – кто же еще падает и ломает ногируки в начале осени?

Я и без того знала, что в отделении Шилова зимой и ранней весной, как правило, лечится молодежь, а летом и осенью – пожилые люди, которым вовсе не нужен снег и лед, чтобы упасть и чтонибудь сломать. Со стариками обычно хуже всего: случаи у них тяжелые, уход, даже в нашей, очень неплохой, больнице, – весьма условный. Чаще всего в послеоперационной палате самим родственникам пациентов приходится подносить утки, обмывать пациентов, кормить их и так далее, потому что уход не распространяется дальше реанимации. Но и это – настоящая роскошь, насколько мне известно. В большинстве больниц больных вообще не оставляют в реанимации, а везут сразу в палату – туда же, где лежат люди с артрозами, то есть «ходячие», которым и приходится в отсутствие родственников обихаживать обездвиженных товарищей по несчастью. Это форменное безобразие, и Шилов постоянно ругается с Главным, требуя увеличения штата нянечек и медсестер, доказывая, что отделения травматологии и хирургии больше всего нуждаются в дополнительном персонале, ведь именно там лежат люди в самом беспомощном состоянии. Кроме того, Олег считает, что младшему и среднему медперсоналу необходимо увеличить зарплаты, потому что за те деньги, что им платят в больницах, они вообще не считают нужным шевелиться. С другой стороны, как обычно, все зависит от человека: одна нянечка поможет, причем совершенно бесплатно, а другая обольет отборным матом и оставит валяться в собственной моче, сколько бы денег ни получала! До появления Олега в отделении врачи, в большинстве своем, не считали нужным заглядывать в палаты. Обычно они сидели в ординаторской и травили байки с медсестрами, которых тоже у дежурной стойки днем с огнем было не сыскать. Все они справедливо полагали, что в экстренной ситуации их все равно разыщут, а просто так заходить к больным, значит, напрашиваться на ненужные расспросы и жалобы. Шилов поставил всех по стойке «смирно», и ситуация очень быстро изменилась. Те, кто не выдержал нажима, сами сбежали, и Олег тут же нашел на их места новых людей – тех, в которых был уверен. Большинство остались – и не пожалели: никто и никогда не бился за своих сотрудников так, как бился Шилов. Это касалось и проблем с пациентами, и вопросов распределения годовых и квартальных премий, и работы с профкомом. Но я знала, что у Шилова жизнь нелегкая, и порой он приходит домой измотанный и истощенный, как будто побывал в аду. Сегодня, видимо, как раз такой случай.

– В общем, – продолжал Шилов, снова отхлебывая из своей чашки, – палаты за одни сутки оказались забиты до отказа. Ну, а мы что – вкатили новые кровати, потеснили народ. Пациенты, разумеется, возмущаются, но делатьто чего? Такая грызня стояла с утра! Нянечки валят на сестер, сестры – на врачей, больные воют – как страшный сон вспоминаю! Как будто этого мало, два ординатора – Лешка и Илья, ты их знаешь – устроили консилиум у одной послеоперационной старушки. У нее, видите ли, кал черный идет. Мне, разумеется, никто не счел нужным сообщить – своими силами решили действовать. Ну конечно же, у нас молодежь умнее всех, сама знаешь! В общем, мурыжилимурыжили старушку, так ничего и не выяснили, зато шухеру навели на всех остальных: хихикали, шуточкиприбауточки отпускали, громко обсуждали ситуацию. Пациенты, само собой, стали возмущаться – вам тут театр, что ли?! В целом они, конечно, правы, и я парням втык сделал, когда узнал. Дело даже не в том, что они очевидный диагноз поставить не смогли, а в том, что вели себя как форменное быдло.

– А у старушкито что? – поинтересовалась я. – Раз желудочное кровотечение?

– Да язва двенадцатиперстной, что ж еще? – развел руками Шилов. – Ей Паша установил эндопротез, а язва – обычное дело в таких ситуациях. Так вот, в наказание я этих двух «деятелей» до конца суток приписал к палате той старушки, потому что там, как на грех, собрались самые проблемные больные: троим пациенткам от семидесяти одного до девяноста пяти, можешь себе представить?

Честно говоря, представляла я это с трудом и очень сочувствовала молодым ординаторам. Олег порой бывает излишне крут. Не сомневаюсь, он еще и пациентам сказал, чтобы они не стеснялись выражать свое мнение в отношении того, насколько хорошо эти двое справляются со своими обязанностями!

– Ну, Шилов, ты – зверь! – воскликнула я.

– А то! – гордо расправил плечи Олег. – Беда в том, что старушенции все неадекватные, а самый «цимес» начался после обеда, потому что утречком они мирно почивали, с ног до головы обколотые, а потом действие успокоительных прошло. Вот мои парнишки и испытали на себе весь ужас старческого слабоумия. Одна – та, которой девяносто пять, со сломанной ногой в гипсе, – все порывалась вскочить и «открыть» стену, уверенная в том, что это ее тумбочка, в которой лежит внезапно понадобившийся ей кошелек. Дальше – больше. Вторая бабуська проснулась и решила, что ей срочно нужно закапать в глаза, иначе у нее будет катаракта, и она ослепнет – вот прямо там, в палате, на глазах у изумленной публики. Лешка пытается одну бабку от стены оторвать и в койку уложить, Илья другую убеждает, что капать в глаза не надо, потому что ей уже закапали, а она просто запамятовала. И в этот момент внезапно подает голос третья и требует подать ей сюда главврача для того, чтобы она могла выразить ему свое «фи» по поводу больничной еды, которой она, между прочим, даже не пробовала, так как благополучно проспала обед. Парни не знали, куда деваться, к кому кидаться сначала, а к кому потом. И тут девяностопятилетняя старушенция забывает о кошельке, но вспоминает, что у нее, оказывается, болит зуб, и засовывает руки в рот – чуть не по самые локти. Парни пытаются руки вытащить, остальные пациенты голосят, потому что две другие бабки, оставшись без зрителей, начали выползать из своих коек и требовать внимания – в общем, шоу еще то! Когда я зашел в палату на шум, то увидел следующую картину: Илья практически сидит на бабуське и держит ее за руки, чтобы она снова их себе в горло не запустила и, не дай бог, задохнулась, а Лешка посреди палаты танцует лезгинку...

– Что делает? – не поняла я.

– Ну, лезгинка – танец такой, знаешь? Да еще повизгивает: «Асса! Асса!»

Я попыталась представить себе эту ситуацию, и меня невольно разобрал такой истерический хохот, что я не могла успокоиться, наверное, минуты три. Шилов смотрел на меня без улыбки.

– Вово, – кивнул он, когда я наконец вытерла глаза краем кухонного полотенца. – А мне вот не до смеха было – после четырех хирургий! Коекак самую буйную общими усилиями повязали, руки примотали к койке, но она все не унималась, крича: «Гестаповцы проклятые! Фашисты недобитые!» – и так далее. Накололи всех по самое ничего, а ординаторов я у себя в кабинете коньяком отпаивал перед тем, как на ночное дежурство благословить. Они сказали, что никогда ничего подобного не видели и считали, что такие ситуации возникают только в психиатрических больницах. Еще наивно интересовались, не нужно ли старушек перевести на СкворцоваСтепанова.

– Слушай, – подавив очередной приступ смеха, сказала я, – ты не боишься, что послезавтра своих ординаторов не увидишь? Может, они решили, что медицина не для них, а?

– Все возможно, – пожал плечами Шилов. – Если их такая ерунда напугать способна, значит, не их это дело!

– Олег, они же еще молодые – пообтешутся, попривыкнут, и вылепишь из них, что хочешь. С Павломто получилось?

Павел Бойко пользовался моим особым расположением. В бытность свою ординатором он показывал хорошие результаты, и я всегда верила в этого мальчика. Немало способствовал такому отношению и тот факт, что Паша здорово внешне походил на Дэна. Однако у него и в самом деле оказались хорошие руки, и Олег взял над ним шефство. Я нисколько не сомневалась, что со временем Павел умением сможет соперничать даже с Шиловым. Олег вовсе этого не боялся, потому что обладал одним бесспорно ценным качеством: если он видел в человеке талант, то не пытался его подавить из боязни, что затмят его самого, а культивировал, помогая ему раскрыться полностью. Благодаря этому счастливому умению Шилов заслужил уважение коллег, хотя поначалу его, человека пришлого, да еще и ставленника Москвы, приняли в штыки.

– Павел – другое дело, – ответил на мою реплику Олег. – Он – хирург, что называется, от бога, хоть и «зеленый» еще. А эти двое... Хотя, с другой стороны, я могу быть предвзятым.

– Хорошо, что ты это понимаешь, – сказала я и чмокнула его в макушку. – А теперь – кушать!

Видя, как Олег постепенно оживает после тяжелого трудового дня, поглощая пищу, приготовленную моими руками, я рассудила, что не стоит пока что делиться с ним проблемами, связанными с работой в ОМР. Он узнает об этом в свое время, когда я выясню побольше, чем сейчас. Я никогда не скрывала от Шилова, какими делами занимаюсь, и он всегда оказывал мне неоценимую моральную поддержку. Олег не одобрял моего желания стать штатным сотрудником Отдела медицинских расследований, но и не противился ему: я была его женой, а не собственностью. Наши отношения с самого начала строились на том, что мы оба – взрослые, независимые люди, которым хорошо вместе, но которые ни в коем случае не должны стать ярмом на шеях друг у друга, ограничивающим движения и требующим постоянной отчетности. И я благодарна Шилову за то, что он предоставил мне такую свободу. Он не мог привязать меня сильнее!

Но Олег удивил меня тем, что, неожиданно отложив вилку, вдруг произнес странным голосом:

– А знаешь, что во всей этой ситуации самое ужасное?

Я покачала головой, чувствуя, что шутки в данный момент неуместны.

– Все эти старухи когдато были вполне нормальными, гдето работали, пользовались уважением. Одна из них когдато занималась наукой и даже работала неонатологом, можешь себе представить? Доцент, кандидат медицинских наук, а сегодня – кто она такая? Беспомощная, не вполне адекватная старуха, не нужная даже собственным родственникам.

Я подумала, что он, разумеется, прав: такого конца жизни не пожелаешь и злейшему врагу! Нет, уж лучше умереть до того, как господь отнимет у тебя разум. Вот только кто же знает, когда наступит этот момент?

* * *

Раздавшийся ранним утром звонок буквально выбросил меня из постели, потому что я попыталась схватить трубку быстрее, чем трезвон мобильника разбудит Олега. Как выяснилось, звонил Никита.

– Агния, я еду в больницу к мальчику, – сказал он. – Нашлись родители, и Андрей Эдуардович попросил меня с ними побеседовать. Кроме того, мне нужно самому осмотреть ребенка. Мне бы хотелось, чтобы вы присутствовали. Сможете?

Я могла: сегодня у меня была всего одна пара в меде, и начиналась она в половине второго – времени вагон.

– Да, – добавил Никита, услышав мое согласие, – еще Андрей Эдуардович сказал, что с ребенком беседовал детский психолог и, похоже, узнал чтото интересное. Он тоже едет в больницу, и мы сможем поговорить.

Я оделась в рекордно короткий срок, и мне даже удалось не побеспокоить Олега, который, к счастью, так и не проснулся. До больницы не ходит прямой транспорт, хотя она располагается не так далеко от моего дома, и это каждый раз заставляет меня задуматься о том, не стоит ли последовать совету Олега и пойти учиться на курсы вождения. Так удобно – сел в собственный автомобиль и через некоторое время оказался там, где нужно, без необходимости торчать на остановках в ожидании общественного транспорта в плохую погоду или ловить переполненную в часпик маршрутку. Но ведь есть еще пробки, техосмотры, страховки...

Тем не менее до места я добралась меньше чем за сорок минут и тут же позвонила Никите. Он попросил меня подняться в хирургическое отделение. В прошлый раз я не обратила внимания на интерьер детской больницы, но сейчас, когда точно знала, что увижу, я с интересом осматривалась вокруг. В целом больница мало чем отличалась от большинства городских учреждений подобного рода: ужасающая бедность здорово бросалась в глаза. Тут и там – облупившаяся штукатурка, потеки воды на потолке и на стенах, старый, видавший виды линолеум, но по большей части всетаки бетон, по которому гулко отдавались шаги и скрип катящихся носилок или тележек с завтраком, обедом и ужином. И все же здесь чувствовалось желание руководства хоть както «прикрыть позор» при помощи подручных средств, таких как цветы в кадках, картинки, прикрывающие трещины в стенах, потертые коврики на полах, приглушающие громкие звуки, низенькие книжные полки с детскими книжками и раскрасками, выстроившиеся вдоль окон, игрушки на подоконниках. Наверное, сами маленькие пациенты оставляли здесь то, что не собирались забирать из больницы по выздоровлении, но, несомненно, персонал также принимал непосредственное участие в дополнении интерьера. Отделение хирургии, видимо, считалось здесь одним из лучших, так как, прежде чем попасть сюда, мне пришлось пробежаться по офтальмологии – там дело обстояло совершенно иначе. Видно, не зря мне понравился заведующий – сразу ясно, что хороший человек и с детьми обращаться умеет. В очередной раз мне пришлось убедиться в том, что человеческий фактор – самый важный в любом учреждении. Надо бы поинтересоваться, поддерживают ли больницу какиенибудь благотворительные организации. По роду деятельности мне приходилось сталкиваться с людьми, работающими в подобных организациях, и они всегда вызывали у меня смесь из двух четких ощущений – недоумения и безграничного восхищения. Восхищение – оно и понятно, а недоумение – потому, что эти люди, как правило, занятые на основной работе (некоторые даже занимали высокие менеджерские или директорские должности!), находили время и силы на то, чтобы в свободное время не сидеть тупо у телевизора или за компьютером, не таскаться по барам и ресторанам, а приходить туда, где их помощь понастоящему нужна. Если эта больница не работает с такими организациями, стоит дать заведующему отделением пару телефончиков: может, помогут с ремонтом?

Заведующий оказался на обходе, а Никита встретил меня в коридоре. Его сопровождала немолодая женщина весьма интеллигентного вида, в очках. Седовласая, с безупречной прической и маникюром, одетая в строгую белую блузку и черную юбкукарандаш, она выглядела нетипичным представителем своей профессии – детский психолог, Ивонна Леонидовна Корикова, как представил ее Никита. Я почемуто всегда считала, что психологи – люди не вполне адекватные, потому что, по моему мнению, невозможно оставаться в здравом уме, балансируя гдето на грани медицины и социологии. Психологи любят цветистые фразы, красивые, но давно приевшиеся штампы, не дают прямых рекомендаций, а заставляют реципиента услуг делать выводы самостоятельно, хотя именно за эти выводы психологу, между прочим, и платят. Если бы человек мог справиться с проблемой самостоятельно, он непременно обошелся бы без данного специалиста или, в конце концов, сходил бы в церковь, к батюшке! Внешний облик большинства психологов, с которыми мне приходилось сталкиваться или наблюдать на экране телевизора, также не придавал уверенности в их профессионализме. Корикова тем не менее отличалась от создавшегося у меня образа, причем кардинально. Поначалу мне показалось, что столь чопорная внешность могла напугать неподготовленного ребенка, но, стоило Кориковой протянуть мне руку для приветствия и улыбнуться, как я немедленно пала жертвой ее чар.

– Здравствуйте, Агния Кирилловна, – сказала женщина, продолжая слегка улыбаться. – Я много о вас слышала.

– В самом деле? – удивилась я. – Можете звать меня просто Агнией, Ивонна Леонидовна.

– Ну, тогда и вы зовите меня по имени, – согласно кивнула она. – К чему нам церемонии, раз уж мы работаем в одной организации и, возможно, еще не раз увидимся?

Я подозревала, что знакома далеко не со всеми работниками ОМР, но все же почувствовала себя немного глупо: Корикова, оказывается, давно знает о моем существовании, а я вот даже не слышала о ней – черт бы побрал Лицкявичуса с этими его тайнами!

– Вы уже общались с Толиком? – поинтересовалась я, чтобы както прервать воцарившееся неловкое молчание.

Ивонна внимательно посмотрела на меня. Ее глаза за стеклами очков казались невероятно огромными.

– Похоже, вы близко к сердцу принимаете случившееся, – заметила она мягко. Я поняла, что сейчас происходит то, что я так ненавидела: Корикова начинала копаться у меня в мозгах. Когда этим занимался Павел Кобзев, психиатр и личный друг Лицкявичуса, я знала, как это прекратить, а вот как разговаривать на эту тему с Ивонной, я понятия не имела. Однако она сама спохватилась и даже, как мне почудилось, слегка покраснела, отчего ее очень светлая, вся в мелких веснушках, кожа приобрела ровный розовый оттенок.

– Простите, Агния, мне не следовало этого говорить. Понимаете, я просто хочу дать вам дружеский совет: не стоит вкладывать в отношение к нашим «клиентам» чересчур много личного – это может отрицательно сказаться на вашей собственной объективности и стать причиной душевных травм. Наше дело – оставаться беспристрастными и решать задачу, даже если предметом этой задачи являются старики или дети.

Я открыла рот, чтобы возразить, и тут вспомнила, что в нашей беседе Лицкявичус ни разу, за исключением вступительной фразы, не назвал Толика по имени. Он оперировал словами «мальчик», «ребенок», «пациент», и оттого мне казалось, что он относится к происшедшему довольно прохладно, без эмоций. Признаюсь, меня это даже немного злило, а теперь вот Ивонна говорит, что именно такое отношение – единственно правильное. Поэтому я закрыла рот, сдержав слова возмущения, норовившие сорваться с языка. Впоследствии я ни разу об этом не пожалела: Ивонна оказалась профессионалом чрезвычайно высокого класса и, более того, еще и хорошим человеком.

– Отвечаю на ваш вопрос, – продолжала Ивонна, поняв, что я отказалась от мысли вступать с ней в полемику, – да, я говорила с нашим маленьким другом, причем дважды – вчера и сегодня. Очевидных признаков психологической травмы не выявлено, но это может быть связано с возрастом. Его ровесники склонны быстро забывать плохое, когда ситуация меняется в лучшую сторону. Не исключаю, однако, что впоследствии родители ребенка могут столкнуться с проблемами, для решения которых потребуется вмешательство профессионала. Должна сказать, что, если бы мальчик был постарше, эти проблемы встали бы уже сейчас.

– Тол... мальчик рассказал чтото определенное? – спросила я.

Ивонна слегка пожала плечами.

– Смотря что считать «определенным», – ответила она. – Он прекрасно помнит все, что происходило до момента похищения. Вернее, он так и не понял, что это было именно похищение: просто он играл в детской комнате торгового центра, пока мать делала покупки. А потом – сплошные провалы. Вы же понимаете, что, чтобы получить от ребенка такого возраста скольконибудь ценную информацию, необходимо задать целую серию наводящих вопросов? Так вот, он с трудом сумел ответить даже на десять процентов таких вопросов, к какой бы методике я ни прибегала.

– Ивонна считает, – пояснил Никита, – что мальчику давали какойто препарат вроде рогипнола, отсюда и провалы в памяти.

Психолог кивнула.

– Тем не менее он вспомнил комнату, освещенную ярким светом, – сказала она.

– Видимо, операционную, – вставил Никита, и Ивонна снова кивнула.

– Помнит большую игрушку Винни Пуха, которая лежала с ним в кровати. Еще он помнит «добрую тетю», заботившуюся о нем.

– Да уж, добрую! – процедила я сквозь зубы. – Тетю,которая была одной из тех, кто отхватил половину печени ребенка!

– Не забывайте, что мальчик об этом не знает, – вздохнула Ивонна. – В целом он чувствует себя нормально. Несомненно, имел место определенный реабилитационный период. Для реципиента он обычно составляет до трех месяцев, для донора – чуть меньше. Мальчик пропал примерно два месяца назад, и все это время он, судя по всему, находился в клинике... или другом месте, где ему предоставлялись определенные условия для реабилитации. Именно поэтому мы имеем неплохие показатели здоровья, верно, Никита?

– Да, – согласился тот. – Создается впечатление, что люди, занимавшиеся трансплантацией, старались причинить как можно меньший вред.

– Надо же, какие гуманисты! – снова взорвалась я. – Анестезия, реабилитация... рогипнол!

Никита ласково положил мне руку на плечо.

– Все закончилось неплохо, Агния, – сказал он успокаивающим тоном. – Могло быть гораздо хуже!

Это точно, подумала я. Они вполне могли выпотрошить Толика и выбросить пустую оболочку, как мешок изпод... чегонибудь!

– А с родителями вы уже разговаривали? – спросила я, переводя разговор на более безопасную тему.

– Немного, – ответила Ивонна. – Мы можем сделать это все вместе. Не забывайте, я – всего лишь детский психолог, мне гораздо комфортнее общаться с детьми, чем с их родителями.

– Павел уже предупрежден, – сказал Никита. – Он сейчас не в городе, но, как только вернется, немедленно встретится с ними.

– Сейчас необходимо не допустить участия социальной службы, – заметила Ивонна, озабоченно сдвинув брови. – Они уже налетели – как грифы, простите за сравнение, конечно! Мамаша в полной прострации – они постарались. Обвинили ее во всех смертных грехах, вплоть до того, что она сама продала печень сына, представляете? Хорошо, что завотделением встал стеной и заявил, что ребенка сейчас нельзя транспортировать, а то они готовы были его забрать в детприемник прямо из больницы.

Происходило то, чего я боялась, – «защита детства» в действии!

– Ну, пойдем к родителям? – предложил Никита.

Как выяснилось, и отец, и мать находились в палате. Они сразу же произвели на меня приятное впечатление: невозможно поверить, что соцработники этого не заметили! Мама, блондинка лет сорока, но моложавая и стройная, с покрасневшими от слез глазами, хорошо одетая, сидела на краешке койки Толика и читала ему книжку. Остальные дети тоже слушали, расположившись на своих кроватках. Отец, невысокий, полный мужчина чуть за пятьдесят, стоял у окна, теребя в руках бутылку минеральной воды, купленную, видимо, в магазине на первом этаже.

При виде нас женщина испуганно вскинула голову и напряглась.

– Господи, да когда же это закончится?! – воскликнул отец мальчика. – Один за другим, один за другим – у вас, что, алкоголиков не хватает, к нормальным людям цепляться начинаете?!

– Дмитрий Петрович, не надо так горячиться, – мягко произнесла Ивонна. – Эти люди не из социальной службы и не из милиции, они из Отдела медицинских расследований.

– А, один черт! – отмахнулся мужчина, но тон сбавил: – Чего вы хотите?

– Мы хотим вам помочь, – сказала я.

– Много вас таких помощников! – пробормотал отец Толика. – Валидола на всех не хватит...

– Ладно тебе, Митя, – устало вмешалась женщина. – Они не похожи на тех злобных теток из соцзащиты.

– Мы врачи, – быстро заговорила я, чувствуя, что лед постепенно тает и надо ловить момент. – Я – анестезиолог, а это, – я указала на Никиту, – хирургтрансплантолог. Ну а с Ивонной Леонидовной вы и Толик уже знакомы.

– Он ничего не помнит, – сказала мать, и ее большие карие глаза наполнились слезами.

– Может, оно и к лучшему, Танюша, – отозвался отец, приближаясь и становясь рядом с женой, словно в попытке защитить от любого, кто вздумает ее обидеть. Самое смешное, что отец мальчика вовсе не выглядел героем, скорее походил на обыкновенного бухгалтера, но в данный момент вид у него был довольно грозный. – Лучше, если Толик никогда не узнает, что с ним сотворили!

– Давайтека все сначала, – сказала я, беря свободный стул и садясь напротив родителей мальчика. Как раз в это время детям развозили полдник и они, к счастью, оказались заняты поглощением пищи и телевизором. – Когда точно пропал ваш сын?

– Двадцать второго июля, – мгновенно ответила Татьяна. – Около четырех часов дня.

– Где?

– В торговом центре «Мега» на Парнасе. Я оставила его в игровой комнате. Лето было, и там подрабатывали какието студенты, ребятишек развлекали. Я решила, что Толик будет там под присмотром... Господи, какая же я дура! Как я могла оставить своего сына с незнакомыми людьми, которым на него наплевать?! Эта девица в игровой комнате – она даже не вспомнила нашего Толика, представляете? Я описала его в мельчайших деталях, а она только плечами пожимала...

– Сколько времени вы отсутствовали?

– Боже мой, да мы уже тысячу раз отвечали на эти вопросы! – снова возмутился Лавровскийстарший. – И в тот день, и потом несколько раз, и сейчас вот следователь снова о том же самом спрашивал!

Я сообразила, что он говорит о Карпухине, который занимался поисками родителей мальчика.

– Митя! – укоризненно проговорила Татьяна.

– Чем чаще вы говорите об этом, – заметила Ивонна, – тем больше деталей всплывает в вашей памяти.

– Меня не было минут двадцать, – ответила Татьяна на мой вопрос. – Ну, от силы, полчаса!

Мы с Никитой переглянулись: маловато времени для того, чтобы приметить ребенка и придумать, как выманить его из игровой комнаты.

– А девушка, которая играла с детьми, никого подозрительного не заметила? – поинтересовался Никита.

– Вам же жена уже сказала – эта идиотка свои глаза дома забыла! – воскликнул Лавровский. – И как она могла не увидеть, что мальчика забирают из игровой комнаты?

– Ну, это как раз легко объяснить, – вмешалась Ивонна. – Если она так невнимательна, то вполне могла решить, что ребенка просто забирают родители. Это означает, что ваш сын добровольно и сразу последовал за незнакомцем.

– Но я всегда учила его никогда не ходить с теми, кого он не знает!

– Значит, он его знал, – сделала вывод Ивонна, и все мы удивленно посмотрели на психолога.

– Господи, что вы такое несете! – развел руками Лавровский. – Вы хотите сказать, что Толик знал преступника, который его похитил?

– Это возможно, – кивнула Ивонна. – Иначе как объяснить происшедшее? С другой стороны, дети частенько ослушиваются родителей, когда им предлагают чтото интересное или необычное. Может, и с вашим сыном случилось именно это? Похититель мог чемто заинтересовать Толика, и он легко и добровольно последовал за ним. У тех, кто занимается подобными делами, обычно существуют свои приемы, и они хорошо знакомы с психологией. Даже взрослые люди порой поддаются на их уловки, чего уж говорить о детях!

– Давайте вернемся к моменту исчезновения вашего сына, – предложила я. – Вы сразу же обратились в милицию?

– Сначала я подняла на ноги всю охрану комплекса, и мы все вместе искали его, вызывали по громкой связи, а потом они сами посоветовали вызвать милицию, потому что Толика нигде не оказалось.

– Нас каждый день таскали на допросы, – сказал Лавровский с горечью, – а дело так с места и не сдвинулось! Мне кажется, они хотели заставить нас сознаться в том, что мы сами избавились от собственного сына, можете себе представить?! Тогда они могли бы со спокойной совестью закрыть дело.

– Не стоит обижаться, – сказала на это Ивонна. – Это обычная практика – родители становятся первыми подозреваемыми в делах об убийствах и похищениях детей. И, что самое страшное, в семидесяти процентах случаев так оно и есть!

– Мы бы никогда такого не сделали! – воскликнула Татьяна, сцепив руки так, что побелели костяшки пальцев. – Толик... он слишком дорогой ценой нам достался! Да и вообще... Убить собственного ребенка – это же уму не постижимо!

Я понимала эту женщину. Мне тоже сложно представить такое зверство, но за время работы в ОМР я уже достаточно насмотрелась, чтобы почти перестать удивляться. Мы поговорили еще минут двадцать, потом Никита еще раз заверил родителей мальчика, что им не о чем беспокоиться: состояние их сына хорошее, и ему не грозит никаких серьезных последствий.

– Вы их найдете? – спросил Лавровский напоследок, когда мы уже собирались уходить.

– Надеюсь, – сказала я, но голос мой, боюсь, прозвучал не слишком уверенно. – Во всяком случае, сделаем все возможное!

– Скажете, у вас есть дети?

Татьяна посмотрела на меня с надеждой и беспокойством.

– Да, есть, – ответила я. – Сын.

– Тогда вы нас понимаете. Найдите их, потому что до тех пор, пока эти... в общем, пока они гуляют на свободе, ни одна мать, ни один отец не смогут спать спокойно!

* * *

Наши занятия на курсах английского неожиданно возобновились. Елена сама обзвонила всю группу и попросила приходить в обычное время. Честно говоря, я обрадовалась, ведь в последнее время хорошие новости стали редкостью. Однако, придя на урок, я поразилась изменениям во внешности нашей преподавательницы. Всегда подтянутая, легкая, прекрасно одетая и неизменно жизнерадостная, теперь она выглядела так, словно переболела тяжелой болезнью. Круги под глазами, морщины, раньше незаметные, да и костюм выглядел неглаженным – создавалось впечатление, что она нацепила первое, что подвернулось под руку.

– Ваш сын поправился? – вежливо поинтересовался один из моих одногруппников, на что Елена както странно и холодно ответила положительно.

Тем не менее занятие прошло неплохо, можно даже сказать, как обычно, если бы не один неприятный и настораживающий момент. Обычно Елена всегда доброжелательно отвечала на наши вопросы, даже самые идиотские, но сегодня она была явно не настроена их выслушивать. Как я уже упоминала, наша группа разновозрастная, поэтому всегда находятся те, кто откровенно «тормозит», не понимая новую тему, особенно, когда речь идет о грамматике. И вот, когда Вероника, одна из пожилых студенток, в очередной раз спросила, чем же всетаки отличается настоящее перфектное время от простого прошедшего, Елена взорвалась и довольно грубо высказала Веронике, что она о ней думает. Мы остолбенели, а наша преподавательница, внезапно оборвавшись на полуслове, обвела нас ошалелым взглядом, после чего закрыла рот рукой, словно ее вотвот вырвет, и выскочила из комнаты. Вероника часто моргала, пытаясь сдержать слезы: в ее возрасте трудно пережить такое обращение со стороны более молодого человека, к тому же еще и преподавателя.

– Вы не расстраивайтесь, – сказала моя соседка по парте, Алена. – Просто с ней сегодня явно чтото не так!

– Это точно, – пробормотала я и вышла следом за Еленой. Однако, как я ни старалась разыскать ее в здании школы, где располагались наши курсы, у меня ничего не вышло: наша преподавательница бесследно исчезла.

Вечером того же дня я, Никита и Ивонна приехали в офис ОМР, расположенный в бизнесцентре под названием «Волна». Вика и Карпухин находились уже там, но Лицкявичус подъехал только через полчаса. Все это время мы недоумевали в отношении причины его опоздания, ведь обычно такого никогда не случалось, особенно, если встречу назначал он сам. Только майор не казался удивленным, но, как бы там ни было, он не спешил делиться с нами своими мыслями. Наконец дверь распахнулась, и в кабинет влетел Лицквичус.

– Извините, – коротко бросил он, скидывая кожаный плащ, – задержался: пробки, пятница ведь – народ на дачу едет.

– Поговорил? – спросил Карпухин.

– Поговорил.

– Это вы про что? – поинтересовался Никита. – Может, и нам стоит знать?

– Стоит, – согласился Лицкявичус. – Сегодня я съездил в четыре больницы...

– Давай я, лады? – предложил Карпухин. – В общем, дело в следующем. Я нарыл еще с десяток дел, похожих на дело Лавровских. Пришлось попотеть: вы не представляете, сколько детей пропадает ежегодно в одном только Питере и его пригородах! Большинство так никогда и не находят, но этим десяти повезло – они вернулись домой. Были возбуждены дела о похищениях. Всем детям от трех с половиной до десяти лет, и у всех у них удалили те или иные органы, в основном по одной почке, иногда часть печени, связки. У одной девочки удалена роговица глаза.

– Боже мой! – в ужасе воскликнула я и встретила взгляд Ивонны, которая выглядела потрясенной до глубины души.

– Все похищения произошли в разные годы с двухтысячного по нынешнее время, – продолжал между тем Карпухин. – Ни одно из них не раскрыто. Основная версия – отправка органов российских детей за границу, однако никаких доказательств этого я не обнаружил. Дела вели несколько разных следователей, и разговор с ними практически ничего не дал: все нити обрывались в самом начале расследований, так как дети, являвшиеся единственными свидетелями происшедшего, ничего не смогли вспомнить.

– Как Толик! – заметил Никита. – Возможно, им тоже кололи бензодиазепины или чтото еще.

– Например, рогипнол, – кивнула я. – Отлично отшибает память!

– Во всех случаях, – продолжал майор, – первым делом, как водится, под подозрение попадали родители, но эта версия ни к чему не приводила, а больше никаких версий не возникало – кроме «международной», уже мною упомянутой. Так что все дела отложили в долгий ящик.

– Вы сказали, Артем Иванович, что эти десять детей вернулись домой, – осторожно начала я. – Означает ли это, что вы подозреваете, что могут быть и другие, не вернувшиеся?

Майор посмотрел на меня тяжелым взглядом.

– Все может быть, – ответил он. – Боюсь, мы об этом никогда не узнаем. Пока что придется иметь дело с этим «счастливым», если можно так выразиться, десятком. Я займусь детьми и их родителями, а Андрей должен был взять на себя больницы, которые принимали пострадавших после того, как тех вернули, вернее сказать, подбросили в разные места города. Так каков результат? – этот вопрос уже адресовался Лицкявичусу.

– Как мы и ожидали – не слишком обнадеживающий, – ответил тот. – Особенно по прошествии лет. Никаких бумаг о госпитализации не сохранилось, с компьютерными базами данных – тоже облом: я вообще не понимаю, зачем оборудовать больницы компьютерами, если в базе все равно огромные дыры и персоналу недосуг вносить туда сведения о пациентах! Зато удалось побеседовать с парочкой врачей, еще помнящих о тех случаях, – к счастью, у них оказалась хорошая память.

– Да, но ведь и случаи из ряда вон выходящие! – заметил Никита.

– Тем не менее, – вздохнул Лицкявичус, – я бы не сказал, что врачи сильно помогли. Они говорят то же самое, что и заведующий отделением хирургии, где лежит Лавровский. Все операции проведены с ювелирной точностью, дети находились в удовлетворительном состоянии.

– Дас, – пробормотал Карпухин. – Дела обстоят хреново, вот что я скажу. Что до мест похищения или возврата детей, зацепиться тоже не за что, потому что ничего общего между ними нет, так что установить какойто радиус действия, в котором могла бы находиться клиника, невозможно. Надо работать в других направлениях. Скорее всего, дело Толика Лавровского тоже присоединится к висякам, и можно лишь порадоваться, что парнишка выжил!

– И все же это выглядит очень странно, – сказал Кобзев, поняв, что Лицкявичусу и майору больше нечего добавить.

– Ты о чем? – поинтересовался Лицкявичус.

– Ну, сами посудите: детей похищали, но не «потрошили», как можно было бы ожидать, а всего лишь, если, конечно, можно так выразиться, вырезали какойто орган – чаще всего парный или тот, который легко восстанавливается, как печень. Между прочим, оставляя за кадром моральный аспект, у здорового ребенка существует еще полно других органов, которые можно «позаимствовать», да и стоят такие органы немалых денег. И все же те, кто этим занимается, избрали очень странный, «щадящий» способ использования детей. Разве это не очевидно?

– Не забывайте, что это касается лишь тех, кто выжил, – вставила я. – Выживших десять человек, а дел, думаю, гораздо больше!

– Причем в десятки раз! – подтвердил Карпухин. – С другой стороны, никто не говорит, что всепохищения связаны между собой.

– Павел прав, – заговорил Никита. – Кто бы за этим ни стоял, зачем так тратиться, ведь реабилитация стоит дорого, да и само содержание пациентов в необходимых условиях на это время требует затрат. Более того, они рискуют, возвращая детей родителям, ведь ктото мог чтото видеть, а это, в свою очередь, способно вывести на похитителей.

– А вы уже говорили с кемто из родителей? – спросила Ивонна, устремив взгляд на Карпухина. – Думаю, вам могли бы понадобиться наши с господином Кобзевым услуги, ведь не все эти люди будут охотно вспоминать то, что произошло несколько лет назад.

– Я об этом думал, – кивнул майор. – Разумеется, я с удовольствием приму вашу помощь, потому что уже предвижу проблемы, ведь следствие по всем этим делам зашло в тупик и родители не получили никакой, даже моральной, компенсации за то, что случилось с их детьми. Уверен, нам еще придется попотеть, чтобы заставить их говорить!

Все время нашего разговора я напряженно пыталась уловить и оформить мысль, которая постоянно скребла у меня в мозгу с тех пор, как я поговорила с родителями Толика Лавровского. Чтото тогда показалось мне не вполне правильным, но я никак не могла понять, что именно.

– Вы хотите чтото сказать? – поинтересовался Лицкявичус, внимательно глядя на меня.

– Да... то есть нет – пока нет, – ответила я неуверенно. – Мне нужно подумать.

– Что ж, – сказал он, – нам всем нужно подумать, полагаю, потому что пока мы ни на шаг не продвинулись в расследовании. Мне сейчас вообще кажется, что мы взялись не за свое дело, и я дал согласие на участие ОМР только по двум причинам: милиция расписалась в собственном бессилии.

– Вы сказали, что есть две причины, – заметила я.

– Вторая – к нам обратилась Татьяна Лавровская. Она просит, чтобы именно мы попытались выяснить, что именно и почему произошло с ее ребенком. На нее давит милиция и социальные службы, и она боится, что они могут вообще отобрать мальчика и передать в детский дом. Ей сейчас приходится нелегко, и мы, похоже, ее единственная надежда. Нужно доказать, что Лавровские не имели отношения к случившемуся.

– Господи, неужели они и в самом деле думают, что мать и отец могли продать печень собственного сына? – спросила я.

– Агния, вы же уже взрослая женщина и должны знать, что люди делают вещи и похуже! – укоризненно покачал головой Лицкявичус.

– Но ничего хуже этого просто и быть не может! – возразила я. – Родителей и детей связывают узы, которые считаются святыми и нерушимыми... Конечно, я понимаю – бывают случаи, когда мать или отец алкоголики, наркоманы, но Лавровскието нормальные, хорошие люди!

– К сожалению, – сказал Павел, – такие выводы невозможно делать, основываясь лишь на личном впечатлении, иначе все преступники сидели бы в тюрьме, а добропорядочные граждане никогда не оказывались бы на скамье подсудимых!

– Правильно, – кивнул Лицкявичус. – Давайте не будем делать преждевременных выводов. Вместо этого предлагаю, чтобы Ивонна и Павел как следует и со всех сторон «обработали» Лавровских, чтобы на всякий случай исключить их причастность к похищению мальчика. Артем, ты займешься старыми делами: нужно охватить как можно больше людей, чьи дети в конце концов были возвращены. Пока, к сожалению, это все, что мы можем сделать. А я постараюсь как можно дольше не подпускать соцработников к семейству Лавровских.

* * *

В тот день у меня было три операции на ортопедии, и две из них проводил Олег. После второй у нас выдалось минут сорок свободного времени, и мы отправились в больничное кафе. Это заведение общепита является предметом особой гордости главного. Вопервых, здесь варят отменный кофе во второй в больнице суперкофеварке (первая – опять же усилиями главного – стояла в приемном покое). Кроме того, у нас работает отменный поваркондитер, а это значит, что в продаже всегда имеются пирожки, крендельки, пирожные собственного приготовления – честное слово, в нашей больнице стоит полежать хотя бы для того, чтобы отведать разнообразных вкусностей, каких вы не получите ни в каком другом месте! Ну и, наконец, интерьер кафе с его деревянными столиками и скамейками заставляет вас на время трапезы полностью отключиться от мысли, что вы на самом деле находитесь в больнице, а не в уютном месте отдыха.

– Ну, как твои старухи? – поинтересовалась я, как только Олег подошел с подносом, уставленным тарелками. – Не бузят больше?

– Бузят помаленьку, – вздохнул он, присаживаясь и подвигая ко мне беляши и кофе. – Беда в том, что к некоторым из них никто не приходит, понимаешь? То есть ухаживать некому, а это значит, что они могут сутками валяться в собственных испражнениях, и никому до этого нет никакого дела.

Олег прав. Наша больница на хорошем счету в городе, многие прямотаки мечтают сюда попасть – изза хороших врачей в большинстве отделений и новейшей диагностической аппаратуры. Тем не менее вопрос с уходом за лежачими у нас не решен, как и во всех остальных медицинских учреждениях. Сестер и нянечек катастрофически не хватает, так как зарплаты у них смешные, а работа такая, что под силу далеко не каждому мужчине, не говоря уж о хрупких девчонках, только что из медицинских колледжей. Подобно другим больницам, в качестве нянечек у нас в основном работают выходцы из бывших братских республик – Таджикистана, Узбекистана и Казахстана. Я отнюдь не националистка, тем более что мои предки и сами приехали из Грузии, но у большинства этих людей нет даже вида на жительство! Начальство вынуждено нанимать их, закрывая глаза на отсутствие нужных документов, потому что выхода нет: на такую зарплату не польстится человек, имеющий хоть какойто выбор. Но проблема заключается не в бумажках, а в отношении к жизни. Вопервых, человек, которого здесь ничто не держит, в любой момент может сняться с места и перепорхнуть на другое. А это, в свою очередь, означает, что и ответственности он никакой не ощущает. Еще один момент: у наших «восточных» работниц обычно большие семьи, а зарплаты, как уже упоминалось, маленькие. Жить, однако же, нужно всем, а потому пациенты частенько недополучают даже тот скудный больничный рацион, который им положен. Нянечки сумками уносят с работы вареные яйца, масло, молоко, и больным порой не достается даже хлеба, потому что его тоже тащат домой хозяйственные мамаши больших семейств. С другой стороны, дело, конечно же, не в национальности, а в том, что вся система здравоохранения еще с советских времен финансируется по остаточному принципу. В нашей стране уже давно во всем виноват либо лично Чубайс, либо коммунисты, однако советской власти нет уже много лет, Чубайс давно ничего не решает, а в медицине ситуация не только не изменилась к лучшему, но и с каждым днем делается все хуже и хуже. Если бы всем в больнице платили достойную зарплату, не было бы необходимости пополнять свой скудный бюджет за счет пациентов. Опять же тех, кто просто не чист на руку, можно было бы уволить и тут же нанять новый персонал, который не станет злоупотреблять своим положением и отнимать у больных и несчастных людей кусок хлеба или разбавлять молоко для каши водой, чтобы сэкономить для себя парутройку литров. А так заведующим отделениями приходится сквозь пальцы смотреть на «художества» младшего медицинского персонала, так как они знают, что, уволив нянечку, они просто освободят место, которое, скорее всего, так и останется незанятым. Так же дело обстоит и с медсестрами. Чаще всего одна и та же сестричка разрывается между двумя, а то и тремя постами, а это означает, что она не успевает отследить, когда заканчиваются капельницы, и раздать все необходимые лекарства, не говоря уже о том, чтобы лично дать их пациентам, которые не могут подняться, чтобы принять таблетки самостоятельно. Частично ситуацию удается немного исправить при помощи практикантов из медучилищ и вузов, но это, само собой, не является решением проблемы. Вот и выходит как в известном юмористическом монологе: «Ходячие помогают сидячим, сидячие помогают лежачим, а лежачие лежат и не рыпаются!» В общем, уход за больными становится делом «ходячих» пациентов. Это, разумеется, отвратительно и неправильно, но в ближайшее время, судя по всему, ничего не изменится. Таким образом, старики, к которым никто не приходит, оказываются в самом что ни на есть плачевном положении из всех возможных: большего унижения человеческого достоинства трудно себе даже вообразить.

– Ординаторы, слава богу, не сбежали, – продолжал между тем Олег. – Надеюсь, происшедшее научит их в следующий раз вести себя более корректно.

– Да уж, твое «наказание» было чертовски действенным! – усмехнулась я.

В глазах Шилова заплясали веселые искорки. Я обрадовалась этому. В последнее время Олег выглядел измученным, и я даже опасалась, что его физическое здоровье ухудшилось изза тяжелой ситуации в отделении. Его глаза были тем, во что я влюбилась, как говорится, с первого взгляда. Необычного серозеленого цвета с карими крапинками, они отражали каждую перемену в его настроении. В отличие от Лицкявичуса, чей взгляд всегда оставался непроницаемым, несмотря на то, что глаза у него очень светлые и прозрачные. До встречи с главой ОМР я считала, что непроницаемость взгляда – удел людей вроде меня. Мои глаза черны, как южная ночь, и они ни при каких обстоятельствах не меняют своего цвета... Вот я и поймала ту мысль, которая ускользала от меня столь долгое время!

– Шилов, а какие глаза у твоих родителей? – спросила я, и Олег от неожиданности едва не подавился пирожком с рисом.

– Что значит – какие? – откашлявшись, переспросил он.

– Ну, какого цвета?

Он на мгновение задумался.

– У мамы – как у меня, помоему, а у отца... Да, у отца голубые глаза, а что? Странные вопросы ты задаешь, Агния, с тобой не соскучишься!

Мой мозг в бешеном темпе обрабатывал его ответ. Я еще не знала, может ли мое открытие иметь какоето значение, но один факт показался мне немного необычным: оба Лавровских являлись обладателями красивых карих глаз, а вот глаза их сына были светлосерыми.

* * *

На улице шел сильный дождь. Был как раз один из таких дней, которые заставляют меня вспомнить о том, почему я не люблю Питер: встаешь рано утром, вокруг кромешная тьма, а за окном – настоящее светопреставление. Крупные капли тяжело барабанят по карнизам, дует ветер, при котором использование зонта кажется делом совершенно бесполезным, а деревья с неумолимо желтеющими листьями, такими зелеными и сочными еще две недели назад, трещат и гнутся.

С тех пор, как я познакомилась с Лавровскими, прошло около месяца, и все было тихо. И вот вчера вечером позвонила Вика и сказала, что случай с Толиком, возможно, имеет продолжение: в детскую больницу Зеленогорска доставили ребенка с отсутствующей правой почкой. Завтра с утра мне надлежало отправиться туда. Сопровождать меня вызвался Никита, и сейчас я ждала, когда он подъедет, стоя на крыльце своего дома и переминаясь с ноги на ногу от холода – наверное, следовало все же одеться потеплее! Это моя обычная ошибка: в попытке отсрочить неизбежное я нацепила легкий костюм и накинула джинсовую куртку, хотя, судя по градуснику за окном, я явно погорячилась. Оставалось лишь надеяться, что предусмотрительный Никита включил обогреватель в своей комфортабельной «Вольво».

Он подъехал, опоздав всего на пять минут, но мои конечности уже успели задеревенеть. Нырнув на переднее сиденье, я сразу же окунулась в тепло салона и собиралась уже пошутить по поводу погоды, но заметила в зеркале лицо Никиты и проглотила свои слова.

– Чтото случилось? – спросила я встревоженно.

– Это касается мальчика, – ответил он серьезно, без улыбки. – Того, которого доставили в зеленогорскую больницу: он в очень тяжелом состоянии.

Я не ожидала этого услышать. Возможно, до встречи с Толиком Лавровским – да, но, увидев веселого и практически здорового ребенка, почемуто решила, что и второй мальчик должен находиться примерно в том же состоянии.

– Что с ним такое?

– Большая потеря крови. Возможно, даже заражение – еще неизвестно. Его доставили в реанимацию, но условия в Зеленогорске, сама понимаешь, отличаются от городских, поэтому, вполне вероятно, его придется транспортировать сюда.

– Потеря крови? – удивилась я. – Как такое могло случиться? Ведь Толик поступил в удовлетворительном состоянии, ты сам его осматривал...

– Ну, может, в этом случае мальчиком занимались какието другие мясники? – пожал плечами Никита. – Кто вообще сказал, что есть связь? Мы как раз и должны проверить, так ли это.

Детская зеленогорская больница в целом производила приличное впечатление, однако на самом деле симпатичный фасад и домашние занавески на окнах призваны были скрывать недостаток медикаментов и аппаратуры, необходимой для нормального функционирования любого медицинского учреждения.

– Жуткая ситуация! – покачала головой заведующая отделением, невысокая полная женщина лет пятидесяти по имени Ирина Юльевна Рушко. Она выглядела ухоженной и явно озабоченной нашим визитом. – Никогда с подобным не сталкивалась, честное слово!

– Мы осмотрим мальчика позднее, – сказал Никита. – А пока нам хотелось бы узнать о том, как его обнаружили и доставили сюда.

– Ну, насколько я знаю, его нашли на автовокзале.

– Где?! – переспросила я с изумлением.

– Дада, именно так, – вздохнула заведующая. – Наверное, мальчик собирался сесть в автобус, идущий в Петербург, но, вопервых, у него не было ни копейки денег, вовторых, его одежда слишком сильно напоминала больничную, и народ на вокзале обратил на него внимание. И, надо сказать, слава богу: если бы не бдительность этих людей, ребенок мог умереть прямо там. Дело в том, что у него разошлись послеоперационные швы, и началось обильное кровотечение. Кроме того, анализы показали остаточное наличие бензодиазепина.

– Он чтонибудь сказал? – спросил Никита. – О себе или о том, что с ним произошло?

Рушко покачала головой.

– К сожалению, нет. Нам пришлось срочно заштопать его, перелить чуть ли не литр крови и плазмы, но этого, к сожалению, очень мало. Группа у мальчика редкая, поэтому найти родителей – вопрос жизни и смерти при данных обстоятельствах.

– Напишите, что нужно достать, – сказала я заведующей. – Думаю, мы сможем это устроить.

– В самом деле? – обрадовалась Рушко. – Что ж, тогда... И лекарства можно написать?

– Пишите все, что сочтете нужным, – кивнул Никита.

Она быстро принялась писать, и я подумала, что Вике сегодня, видимо, придется как следует поработать. Закончив, Рушко протянула мне листок бумаги с вытравленным изображением кадуцея в углу.

– Просто не верится! У нас тут дела обстоят не самым лучшим образом, – словно извиняясь, сказала она. – Много чего не хватает. Мы много раз просили – и кровь, и медикаменты, и аппаратуру обновлять пора, но нам говорят, что и городские больницы недополучают лекарств, поэтому нам даже надеяться не на что.

Я ее прекрасно понимала и от всей души сочувствовала. То, что происходит с нашим здравоохранением в последние десятьпятнадцать лет, иначе как падением в глубокий колодец не назовешь! В очередной раз порадовалась, что наш Главный, возможно, и не ахти какой душачеловек, но он держит нос по ветру и умеет налаживать связи с «нужными» людьми, чтобы получить то, что ему необходимо.

– А теперь мы хотели бы осмотреть пациента, – сказал Никита, поднимаясь.

– Боюсь, осмотр получится поверхностный: мальчик на обезболивающих и снотворных, и мы собираемся поддерживать его в этом состоянии до тех пор, пока жизненные показатели не стабилизируются.

– Ничего, пусть так, – согласился Никита. – Пошли?

Его последний вопрос был адресован мне.

Отделение реанимации представляло собой небольшое помещение на первом этаже больницы, а в самой палате имелось всего две койки, которых явно было недостаточно для целого городка. Одна из них, правда, оказалась свободна, а на второй лежал наш мальчик. Реанимационная медсестра встала при виде нас в сопровождении завотделением.

– Все в порядке, Лена, – успокаивающе сказала Рушко. – Это наши коллеги, они просто осмотрят мальчика. Как он?

– Не очень, Ирина Юльевна, – удрученно покачала головой немолодая уже женщина. – Но будем надеяться на лучшее.

– Как обычно, – слегка улыбнулась заведующая.

Мы с Никитой склонились над маленьким пациентом, который выглядел странно, увитый проводами. Дыхательный аппарат, стоящий рядом с койкой, был отключен: ребенок дышал самостоятельно, и это вселяло надежду на выздоровление. Вглядываясь в его землистое лицо, я с удивлением обнаружила, что оно почемуто выглядит знакомым. Еще через пару секунд у меня вырвался возглас недоверия и удивления.

– Ты чего? – спросил Никита, нахмурившись.

– Я его знаю! – воскликнула я. – Только... этого просто быть не может!

* * *

– Так, Агния, еще раз: вы точноуверены, что этот мальчик вам знаком?

Я сидела в кабинете у заведующей отделением детской реанимации, а Лицкявичус нависал надо мной, как статуя Командора над Дон Жуаном.

– Разумеется, уверена! – в очередной раз подтвердила я. – Я много раз была у Елены дома и встречалась с ее сыном. Он, конечно, изменился, и я, признаться, не сразу его узнала, но ошибка совершенно исключена: это Владик Красин, сын моей преподавательницы английского!

– Хорошо, допустим, – кивнул Лицкявичус, отодвигаясь, отчего я ощутила серьезное облегчение, так как до этого мне казалось, что глава ОМР буквально перекрывает доступ кислорода в мои легкие. – Связи с Карпухиным нет – он на выезде, но ему сообщат, как только будет такая возможность. Давайте надеяться, что вы действительно не ошиблись, и Елена Красина на самом деле является матерью мальчика. Это тем более важно, что ему может понадобиться кровь, плазма и, возможно, даже спинной мозг его матери или отца. На данный момент нам удалось достать немного крови и плазмы, но это не значит, что мы полностью справились с проблемой.

– Почему он в таком плохом состоянии? – спросила я удрученно. – Толик ведь в порядке!

– Боюсь, сейчас наверняка мы ничего сказать не сможем, – ответил Лицкявичус. – Давайте надеяться, что мальчик сам все расскажет, когда сможет. А пока подождем вестей от Карпухина.

– Может, перевезем его в другую больницу? – предложил Никита. – В ту, где Лавровский лежит, например, – она не самая плохая в городе...

– Нельзя! – отрезал Лицкявичус. – Транспортировка может ему повредить. Прямой угрозы жизни нет, за ним здесь хорошо присматривают, а там видно будет.

– Да вы не переживайте! – вмешалась в разговор заведующая Рушко. – Мы позаботимся о мальчике до тех пор, пока вы не сможете с ним поговорить или не отыщете мать. Теперь, когда вы привезли самое необходимое, с ним все должно быть в порядке.

– Вы уже сообщили в соцслужбу? – поинтересовался Лицкявичус.

– Мне пришлось, – закивала Рушко. – Вы же знаете – у нас указания...

– Знаюзнаю, – прервал он женщину. – Они еще не приходили?

– Нет, но, думаю, появятся в ближайшее время.

– Что ж, – покачал головой Лицкявичус, – остается надеяться, что Карпухин отыщет эту вашу Елену Красину раньше, чем сюда набегут гунны. Ладно, сейчас отбой, а вечером всем быть в «Волне» – скорее всего, к тому времени появятся какието определенные сведения, которые подскажут, что нам делать дальше.

Возвращаться домой не имело смысла, поэтому Никита подвез меня до Первого меда, где я съела в буфете поздний завтрак, после чего отправилась читать первую из двух сегодняшних лекций.

Получив в деканате план лекционных и семинарских занятий, я самым внимательным образом просмотрела его и пришла к выводу, что если теоретические и практические аспекты, непосредственно касающиеся медицины, освещались в нем довольно хорошо и полно, то моральный аспект отсутствовал полностью. Я обратила на это внимание декана лечфака (лечебного факультета), но он только сказал, что в университете есть предмет «медицинская деонтология» (медицинская этика: deon – долг, logos – наука), который полностью включает в себя то, о чем я говорю. Да уж, я знаю о существовании этого предмета, который, между прочим, является факультативным, то есть необязательным. До девяностых годов медицинскую или биомедицинскую деонтологию вообще обходили стороной, видимо, полагая, что врачу вполне достаточно профессиональных знаний. До того как стала работать в ОМР, честно признаюсь, я и сама нечасто задумывалась над этой проблемой. Вернее, я вообще не считала, что такая проблема существует – возможно, этому способствовала специфика моей профессии. Анестезиолог редко сталкивается непосредственно с пациентом. Мы беседуем с ним один раз, перед операцией, для выяснения наличия аллергических реакций и тому подобного, чтобы правильно подобрать наркоз и дозировку. Обычно этим и ограничивается общение анестезиолога с «живым» больным. В дальнейшем мы видим его перед операцией – уже под действием расслабляющих и успокоительных препаратов, а оставляем еще не отошедшим от наркоза. Так что, лишь вплотную столкнувшись с тем, что вопрос медицинской этики, как правило, повсеместно не принимается во внимание, а также убедившись, что это в некоторых случаях влечет за собой тяжкие последствия, я пришла в ужас. Медицинская деонтология широко преподается в гуманитарных вузах на философских факультетах, но там, где она на самом деле больше всего необходима, считается факультативом – нонсенс! В одном из наших расследований мне пришлось столкнуться со студентамимедиками, относящимися к жизни и смерти человека, как к интересному феномену, некой игре, в которой не существует никаких моральных ограничений[1]. Может, эти ребята, которыми так легко манипулировать в силу молодости и неопытности, не пали бы жертвами подонков от медицины, если бы в университете им преподавали медицинскую деонтологию? То, о чем мы не знаем, нас не беспокоит! А как же быть с тем, что неотъемлемым качеством врача и Гиппократ, и Авиценна, и Парацельс называли сострадание? Рассказ Олега о его ординаторах, веселящихся над постелью больной женщины и отпускающих идиотские шуточки – прямое следствие такого бездумного подхода к обучению. Молодым врачам никогда не приходилось задумываться о том, что факт нахождения пациента в полной их власти еще не дает им права манипулировать ситуацией и вести себя, как римским легионерам в захваченной Александрии!

Поэтому, получив ответ декана, я все же решилась на некоторые изменения в программе, включив в нее беседы о медицинской деонтологии. Надо сказать, материалов было не так много, поэтому пришлось поднапрячь Шилова с его немецким, да и самой посидеть со словарем, переводя из американских журналов статьи соответствующего содержания. Я боялась, что, стоит мне заговорить об этом, как мои студенты заскучают и, вероятно, даже начнут засыпать, сочтя мои слова нудной морализаторской болтовней. К счастью, я ошиблась. К моему удивлению, ребята живо откликнулись на эту тему, и я постаралась сделать все для того, чтобы их интерес не угас. Мои занятия с ними вряд ли можно было назвать лекциями, скорее это были беседы, во время которых желающим позволялось высказать свое мнение. И то, что для обоснования этого мнения им приходилось читать специальную литературу, помоему, шло лишь на пользу. Думаю, я нащупала тот стиль, который является наиболее приемлемым в работе с молодежью. Само собой, я давала им программный материал, но время от времени, когда это казалось логичным и приемлемым, мы говорили и об ответственности врача, о том, каким должно быть его отношение к пациенту. Меня радовало то, что порой и сами ребята затрагивали эту тему, что говорило об их неравнодушии к проблеме. Частенько мы обсуждали газетные статьи, связанные с медицинской тематикой, поэтому и сегодня я не удивилась, когда одна из студенток, Дина Рапопорт, предложила обсудить одну из таких статей. Она начала зачитывать ее, и я, к своему ужасу, поняла, что речь идет о деле Толика Лавровского. Да, имена действующих лиц были изменены, но ошибиться не представлялось возможным.

– Когда вышла статья? – не позволив девушке дочитать, спросила я довольно резко.

– Сегодня утром, – ответила та, удивленно подняв на меня глаза за толстыми стеклами очков. – Чтото не так?

Персонал педиатрического института предупреждали о том, чтобы информация о маленьком пациенте держалась в строжайшем секрете, и тем не менее она просочилась наружу быстрее, чем мы могли предположить! От кого она исходила – от врачей, медсестер или, может, социальных работников? Разумеется, жадные до сенсаций журналисты не могли пройти мимо такого лакомого кусочка!

– Нет, ничего, – пробормотала я. – Все в порядке, Дина. Так что именно ты хотела обсудить касательно этой статьи?

После лекции, когда ребята выходили из аудитории, я попросила девушку отдать мне газету. Меня интересовала фамилия корреспондента и адрес редакции – возможно, эта информация может нам пригодиться. Карпухин сомневался, что ему удастся разговорить пострадавших от случаев, схожих с тем, что произошел с Лавровскими. Если же верить словам журналиста Олега Гришаева, он имел беседу с некоторыми из этих людей. Быстро, однако же, работает отечественная пресса!

– Трансплантация органов вошла в повседневную медицинскую практику и достигла успехов, которые казались невероятными еще лет десять назад, – говорил Никита, стоя у электронной доски, тяжело опираясь на трость.

Весь известный мне состав ОМР, включая Ивонну, набился в небольшое помещение офиса Лицкявичуса. Присутствовал даже Леонид Кадреску, хотя, к счастью, услуги патологоанатома нам пока не требовались.

– Первые операции по пересадке почек были выполнены в 1950х, а пересадка сердца впервые была осуществлена в 1967 году, – продолжал Никита. – С тех пор медицина далеко продвинулась в области пересадки тканей, разработаны новые, усовершенствованные методы. Возросла роль трансплантационной хирургии в лечении больных, чьи органы полностью утратили свои функции. Такое состояние называется органной недостаточностью последней стадии. Больной часто оказывается перед выбором между регулярным почечным диализом до конца жизни и пересадкой почки. В случае выхода из строя других органов, функции которых не могут выполнять аппараты, трансплантация является единственным способом сохранения жизни больного. В настоящее время органы пересаживают людям любого возраста.

Одно из основных затруднений – реакция отторжения, которая может разрушить ткань вскоре после ее пересадки. В настоящее время изучение механизма отторжения представляет собой быстро развивающуюся область иммунологии. Существуют различные виды трансплантатов. К примеру, аутотрансплантат – ткань, переносимая из одной части тела в другую, например костная ткань для стабилизации перелома или кожа при лечении тяжелых ожогов. Изотрансплантат – ткань или орган, пересаженный генетически идентичной особи (близнецу). Аллотрансплантат – трансплантат от генетически отличного донора того же вида и, наконец, ксенотрансплантат – от представителя другого вида.

– Ну, как я понимаю, последний вариант мы вообще не рассматриваем? – подал голос Павел, сдвигая очки на нос характерным движением.

– Верно, – кивнул Никита. – Большинство трансплантатов относятся к аллотрансплантатам, то есть передаются от одного человека к другому. Донором может быть живущий родственник или недавно умерший человек. У живых доноров берут только почку и костный мозг. Однако проводятся эксперименты по пересадке небольших участков печени и поджелудочной железы от живых родственников реципиента.

– У Толика отщипнули часть печени, – заметила я. – А у Владика – почку.

Сказав это, я поймала на себе осуждающий взгляд Ивонны. Ну и пусть – к черту эти психологические штучки: я не могу абстрагироваться от личностей этих детей и считать их всего лишь «жертвами» в нашем расследовании! В конце концов, Владика я знаю лично, и это все равно не позволит мне не воспринимать ситуацию как личную!

Никита видел наш с Ивонной обмен взглядами, но не прервался:

– Вся беда в том, что число людей, нуждающихся в пересадке органов, намного превышает количество доступных органов, пригодных для трансплантации как от живых, так и от умерших доноров. Помимо недостатка органов и тканей для пересадки, существует еще большая проблема их отторжения. Отторжение пересаженных органов является результатом нормальной работы иммунной системы, которая предназначена для защиты организма от чужеродного материала. Поэтому неудивительно, что механизмы, вовлеченные в отторжение трансплантата, в основном похожи на те, которые участвуют в борьбе с возбудителями заболеваний. Вот почему так сложно подобрать совместимого донора. Главные антигены гистосовместимости находятся под генетическим контролем одной системы, называемой главным комплексом гистосовместимости (МНС), а минорные антигены гистосовместимости находятся под контролем не менее сорока систем, а возможно, что таких систем – сотни. Полагают, что именно несовместимость МНС донора и реципиента вызывает иммунный ответ против трансплантата, приводящий в конечном итоге к его разрушению. Известны даже случаи отторжения почки и костного мозга при пересадке от одного однояйцевого близнеца другому, МНС которых идентичны! Отторжение с участием антител обычно наблюдается в тех случаях, когда у донора и реципиента несовместимы группы крови. Оно напоминает реакции, протекающие при переливании крови, поскольку антигены клеток крови присутствуют на всех клетках тела. Так, например, если клетки, несущие антигены типа А, пересадить индивидууму с группой крови В или О, то антиА гемагглютинин свяжется с пересаженной тканью и стимулирует ее характерное разрушение. Таким образом, при оценке пригодности трансплантата необходимо следить за тем, чтобы группы крови реципиента и донора были совместимы. Существуют и другие типы отторжения, но я, в силу недостатка времени и боязни утомить вас, не стану вдаваться в такие подробности.

Необходимо добавить, что существуют так называемые «привилегированные» места и «привилегированные» ткани – особые зоны организма, в которых аллотрансплантаты не вызывают иммунного ответа. Таким образом, пересаженная ткань может жить длительное время или даже неограниченно долго. Одно из наиболее известных «привилегированных» мест у человека – роговица. Пересадка роговицы помогает восстанавливать зрение. Успех этого метода лечения привел к тому, что он стал стандартной процедурой. Роговица не содержит кровеносных сосудов и благодаря этому защищена от воздействия лимфатической и иммунной систем. Наряду с «привилегированными» местами существуют также «привилегированные» ткани, которые менее подвержены отторжению. К ним относятся костный хрящ, сердечные клапаны, участки аорты и других главных кровеносных сосудов, а также сухожилия. Кости и хрящ могут храниться неограниченно долго в высушенном или замороженном состоянии; перед использованием их необходимо регидратировать или оттаять, соответственно. Помимо риска отторжения, существует еще и другая опасность – например, возможность переноса болезней при пересадке трансплантатов. Кстати, последняя проблема недавно была в центре внимания прессы в связи с пересадкой роговицы троим пациентам. Как было установлено позже, женщинадонор страдала болезнью Крейтцфельдта – Якоба, и, следовательно, существовала опасность заражения реципиентов этой болезнью через трансплантаты.

Никита закончил свой краткий ликбез и взглянул в сторону Карпухина, поднявшегося и занявшего его место. Теребя в руках изрядно помятый листок бумаги, куда он время от времени поглядывал, майор сказал:

– Это что касается медицины. Отторжение трансплантатов в прошлом было самым большим барьером на пути к успеху трансплантации. Вероятно, со временем на первое место выйдут другие проблемы, мешающие развитию трансплантационной хирургии. Самой большой из них на данный момент является доступность органов для пересадки. С ростом успехов трансплантационной хирургии увеличивается потребность в донорских органах. Кроме костного мозга и почек, которые берут у живых родственников, все остальные органы получают от умерших людей, то есть условием жизни больного становится смерть другого человека. Как ни странно, введение некоторых законов, способствующих нашей с вами безопасности, мешает развитию трансплантологии! Возьмем хотя бы закон об обязательном использовании ремней безопасности. Кроме того, с успехами медицины и хирургии количество донорских органов для пересадки уменьшилось. По некоторым данным, в настоящее время в нашей стране около девяноста тысяч человек ожидают появления органов для пересадки, многие из них могут умереть, не дожив до операции.

Ежегодно в мире выполняется сто тысяч трансплантаций органов и более двухсот тысяч – тканей и клеток человека. Лидером среди государств мира по количеству проводимых трансплантаций являются США. В России ежегодно производится четырепять трансплантаций сердца, до десяти трансплантаций печени и до восьмисот трансплантаций почек. Этот показатель в сотни раз ниже потребности в данных операциях. Этикоправовые вопросы трансплантации касаются оправданности и неоправданности пересадки жизненно важных органов в клинике, а также проблематики взятия органов у живых людей и трупов. Трансплантация органов зачастую связана с большим риском для жизни пациентов, многие из соответствующих операций до сих пор находятся в категории лечебных экспериментов и не вошли в клиническую практику. Взятие органов у живых людей сопряжено с принципами добровольности и безвозмездности донорства, однако в наши дни соблюдение данных норм поставлено под сомнение. На территории нашей страны действует закон «О трансплантации органов и тканей человека», запрещающий любые формы торговли органами, в том числе и предусматривающие скрытую форму оплаты в виде любых компенсаций и вознаграждений. Живым донором может стать только кровный родственник реципиента. Для получения доказательств родства требуется генетическая экспертиза. Медицинские работники не имеют права участвовать в операции по трансплантации, если они подозревают, что органы были предметом торговой сделки. Взятие органов и тканей у трупов также связано с вопросами этического и правового свойства: в США и странах Европы, где также запрещена торговля человеческими органами, действует принцип «испрошенного согласия», означающий, что без юридически оформленного согласия каждого человека на использование его органов и тканей врач не имеет права производить их изъятие. В России же действует презумпция согласияна изъятие органов и тканей, то есть закон допускает взятие тканей и органов у трупа, если умерший человек или его родственники не выразили на это своего несогласия. Итак, трансплантат может быть получен у живых родственных доноров или доноровтрупов. Основными критериями для подбора трансплантата является соответствие групп крови, генов, отвечающих за развитие иммунитета, а также примерное соответствие веса, возраста и пола донора и реципиента.

– В настоящее время, – вставил Никита, – изза дефицита человеческих органов требования к донорам пересматриваются. Скажем, при пересадке почек чаще стали рассматриваться в качестве доноров погибающие пациенты пожилого возраста, страдавшие сахарным диабетом и некоторыми другими видами заболеваний. Таких доноров называют маргинальными или донорами расширенных критериев. Наиболее хорошие результаты достигаются при трансплантации органов от живых доноров, однако большинство пациентов, особенно взрослых, не обладают достаточно молодыми и здоровыми родственниками, способными отдать свой орган без ущерба для здоровья. Так что, к сожалению, посмертное донорство органов – единственная возможность обеспечить трансплантационной помощью основное количество пациентов, нуждающихся в ней.

– И тут мы переходим непосредственно к нашей проблеме, – кивнул Карпухин. – А именно, к нелегальной торговле органами и их «черному рынку». По данным Управления ООН по наркотикам и преступности, ежегодно в мире осуществляются тысячи незаконных операций по пересадке органов. Самый высокий спрос существует на почки и печень. В области пересадки тканей самым большим является число операций по пересадке роговицы. Первое упоминание об импорте человеческих органов в Западную Европу относится к 1987 году. Тогда правоохранительные органы Гватемалы обнаружили тридцать детей, предназначенных для использования в этом бизнесе. В дальнейшем подобные случаи были зарегистрированы в Бразилии, Аргентине, Мексике, Эквадоре, Гондурасе, Парагвае. Первым арестованным за нелегальную торговлю органами стал в 1996 году гражданин Египта, скупавший почки у малообеспеченных сограждан по двенадцать тысяч долларов США за штуку. Торговля органами особенно широко ведется в Индии. В этой стране стоимость почки, приобретенной у живого донора, составляет дветри тысячи долларов США. До принятия закона, запрещающего торговлю органами, в Индию приезжали больные из обеспеченных стран для проведения операций по пересадке органов, продаваемых местными жителями. В КНР, например, в трансплантологии активно используются органы казненных заключенных. В Бразилии операции по пересадке почки проводятся в ста медицинских центрах и существует практика «компенсируемого дарения» органов. По сообщениям сербских СМИ, судебномедицинская комиссия Временной администрации ООН в Косове (UNMIK) выявила факт изъятия органов у пленных сербов албанскими боевиками во время югославских событий 1999 года.

Рассказывая обо всем этом, майор нажимал на кнопки «эппла» Лицкявичуса, стоявшего на столе около электронной доски, и мы могли видеть ужасные фотографии преступлений, творимых в мире ради наживы.

– На территории СНГ, – говорил он, – наиболее остро проблема нелегальной торговли человеческими органами стоит в Молдавии, где была раскрыта целая подпольная индустрия торговли почками. Группировка промышляла набором добровольцев, согласных за три тысячи долларов расстаться с почкой для ее продажи в Турции. Одной из немногих стран мира, где законодательно разрешена торговля почками, является Иран. Стоимость органа здесь колеблется в пределах от пяти до шести тысяч долларов США. В России торговля органами ведется активно, как никогда, и в Питере дела обстоят не лучше, чем в других городах. Сотни дел о пропавших людях, импровизированные кладбища на окраинах, где у покойников удалены все пригодные для трансплантации органы и ткани, похищение детей в родильных и детских домах и отправка их за границу на органы – в общем, полный беспредел! Раскрывать такие преступления трудно, потому что между похищением человека, изъятием органов, пересадкой и непосредственно нахождением трупа (если, конечно, его обнаруживают!) проходит много времени. Кроме того, преступники редко идут на риск и проводят трансплантации на месте похищения – операционная может находиться за тысячи километров от города или деревни, где пропал человек.

– Но ведь случай с Толиком не совсем типичный, верно? – спросила я. – Его вернули! Не совсем домой, но все же оставили почти там же, откуда взяли.

– Верно, – кивнул Карпухин. – Как я уже говорил, таких, вместе с Лавровским и Красиным, одиннадцать человек. Мои ребята попытались связаться с ними – вернее, с их родителями. Только одна мамаша согласилась поговорить, но ничего нового не сказала. Некоторые переехали, а оформление командировок, сами понимаете, проблематично. Остальные отказались даже слышать о том, чтобы снова дать показания, считая, что, раз следователи уже один раз напортачили, и дело лопнуло, как мыльный пузырь, то больше к этому добавить нечего. Но мы продолжаем пытаться...

– Погодите, – прервала я майора, – у меня есть одна идейка.

– Да неужели? – поднял брови Лицкявичус.

В такие минуты я его ненавидела. Иногда глава ОМР вел себя вполне нормально, доверял моим суждениям, даже хвалил, хоть это и случалось очень редко. Но чаще всего он демонстрировал превосходство, причиной которого, судя по всему, являлся мой пол! Однако я заметила, что с Ивонной Лицкявичус общался подчеркнуто вежливо и внимательно выслушивал все, что она имела сказать. Может, дело в возрасте? Или просто в том, что ему не нравлюсь лично я?

– Что за идея? – словно не слыша высказывания Лицкявичуса и ничуть не обидевшись на то, что я его перебила, поинтересовался майор.

– Не знаю, как это вышло, – начала я, – но, несмотря на наши предупреждения и принятые предосторожности, одному журналисту удалось пронюхать о Толике Лавровском.

– Черт! – коротко выругался Лицкявичус.

– Кроме того, этот парень, похоже, провел свое маленькое расследование и выяснил, что наш мальчик – не единственный. Он утверждает, что беседовал с родственниками других пострадавших детей.

– Во дожили! – развел руками Карпухин. – С журналистами не говорят – поют, что твои соловьи, а с органами – молчок! И как, спрашивается, раскрывать дела, если не только свидетели, но и потерпевшие придерживаются кодекса молчания?

– Думаю, – продолжила я, – нам стоит поболтать с этим парнем, Олегом Гришаевым, прежде чем снова пытаться разговорить потерпевших. Если он не врет, то, возможно, у него есть информация, которая могла бы помочь нам выяснить, действительно ли дело Толика и остальные десять както связаны между собой?

– Отличная мысль! – согласился майор. – Может, тогда вы и побеседуете с парнишкой? Думаю, с привлекательной женщиной он будет более откровенен, чем с любым из нас.

На самом деле это было не совсем то, чего бы мне хотелось, – честно говоря, я надеялась, что этим займется сам Карпухин или в крайнем случае Лицкявичус. С другой стороны, никто ведь не тянул меня за язык: идея моя, значит, и воплощать ее мне.

– А вы нашли Елену? – спросила я Карпухина. – Я так и не смогла до нее дозвониться...

– Оказывается, ваша приятельница подала в розыск. Она написала заявление по месту жительства о пропаже ребенка около двух недель назад.

Я вспомнила, что именно к этому времени относится отмена наших с Еленой занятий и ее заявление о том, что Владик болен. Мы и подумать не могли, что мальчика похитили!

– В милиции Красину предупредили, что ребенка могли украсть с целью выкупа, поэтому просили шума не поднимать, а ждать на телефоне, – добавил майор. – Когда звонка не поступило ни на следующий день, ни через неделю, Елене сказали, что, как ни печально, но, согласно статистике, надеяться ей не стоит: сын, скорее всего, уже мертв. Более того, следователи решили, что она сама может иметь отношение к его исчезновению, и начали активно «разрабатывать» версию мамашиубийцы.

– Какая глупость! – воскликнула я. – Лучшей матери, чем Елена, я не встречала, а ведь она одна поднимала Владика, без мужа!

– К счастью, ваша преподавательница – не единственная потерпевшая в таком положении, и мне удалось убедить этих ретивых ребят снять ее с крючка, – пояснил Карпухин. – Их версия и в самом деле выглядит неубедительно, ведь после того, как следователи умыли руки, Красина обратилась на несколько кабельных каналов, и два из них согласились передать обращение матери к похитителям. Так как каналы не центральные, неудивительно, что никто из нас этого обращения не видел. Узнав о его существовании от самой Красиной, я навел справки: все правда, такой сюжет проходил. Разве мамаша, желающая избавиться от сына, пошла бы на телевидение?

– Ох, Артем Иванович, – недоверчиво покачал головой Павел. – И не такое, знаете ли, бывает – уж поверьте моему опыту! Известны случаи, когда родители годами дурили следствие, и никто не мог поверить, что они и в самом деле имеют отношение к преступлению. Правда обычно открывалась по чистой случайности, с появлением ранее не опрошенных свидетелей.

– Послушайте, но как же тогда быть с возвращением Владика?! – сочла я нужным вступиться за Елену. – Если Красина или Лавровские и в самом деле причастны, то почему детито вернулись? По всем законам жанра они должны были бесследно исчезнуть, а родители, поплакав для протокола, вернулись бы к своей нормальной жизни.

– Как бы там ни было, – сказал майор, – сейчас Елена Красина в больнице, дежурит возле сына. Ему может понадобиться пересадка спинного мозга, а не только кровь. Врачи ждут результатов анализов.

Только бог знает, что пережила Елена за все то время, что о Владике не поступало никаких известий! Сначала его украли, потом ее заставили поверить в то, что похитители потребуют выкуп (это у неето, простого учителя, считающего каждую копейку и подрабатывающего везде, где только можно!), а затем вообще обвинили в самом страшном грехе.

Каждый раз, работая с ОМР, я обещала себе, что не стану воспринимать наши расследования как чтото личное, и каждый раз эти обещания не выполнялись. То, что случилось с Толиком и Владиком, не могло обойти меня стороной.

* * *

Я обожаю пятницы. Раньше мне было все равно, ведь выходные случались и среди недели. Но теперь пятница олицетворяла собой не просто день перед уикендом, она стала чемто вроде праздника. У нас с Олегом вошло в привычку после работы отправляться в большой торговый центр, находящийся по дороге домой. Как правило, мы проводили там несколько часов. Одной из многочисленных хороших черт Шилова была терпимость к моим маленьким слабостям. Я – законченный шопоголик, хоть мне и стыдно в этом признаваться. К счастью, у меня мало времени для того, чтобы тратить деньги, иначе они вообще не задерживались бы в моем кошельке. Но по пятницам я позволяю себе «уходить в отрыв», и Олег, надо отдать ему должное, не мешает мне это делать. Конечно, он не ходит со мной по бутикам, не ожидает часами, пока я примеряю шмотки и верчусь перед зеркалом, – нет. Он просто дает мне время насладиться любимым делом, а сам отправляется в продуктовый отдел, где затаривается овощами, фруктами, чаем, кофе и прочей снедью, а потом усаживается в кафе, где ожидает моего возвращения. Я прибегаю всегда с опозданием, нагруженная пакетами с заветными кофточками, шарфиками и обувью, и мы обедаем, разговаривая обо всем, что произошло за неделю, ведь частенько Шилов и я не успеваем поболтать, хоть и живем в одной квартире. Оба устаем и порой просто не хотим вспоминать о работе, особенно когда дела идут не так хорошо, как хотелось бы. Но в пятницу, в ожидании двух свободных дней, мы бываем откровенны друг с другом и не жалеем времени на обсуждение самых разных тем.

Вот и теперь, сидя в маленьком китайском кафе, среди большого количества других людей, я рассказывала Олегу о том, чем сейчас занимаюсь.

– Это отвратительно! – сказал он, когда я дошла до описания состояния Владика. – Агния, тебе не кажется, что вы влезаете в дело, которым должны заниматься другие люди? Ты хоть понимаешь, какие деньги крутятся в этом бизнесе? А это означает, что соваться туда опасно!

– Но у тех, кто должен этим заниматься, как ты говоришь, почемуто руки оказались коротки! Вместо того чтобы прислушаться к голосу разума, милиция начинает разрабатывать самую легкую версию: они едва не привлекли родителей за то, что у тех украли детей! Я даже не думала, что торговля органами ведется в таких масштабах. Нет, я, конечно, слышала, что время от времени такое происходит, но гдето в других местах, в других странах, и я никак не могла представить, что это может коснуться меня так близко. Оказывается, в России существует огромная проблема и целая разветвленная преступная сеть, которая заполняет вакуум отсутствующих органов для пересадки. А свято место, как известно, пусто не бывает!

Шилов задумчиво посмотрел на меня.

– Ты помнишь громкое московское дело Орешкина в две тысяча третьем году? – спросил он неожиданно.

К своему стыду, я вынуждена была ответить отрицательно.

– Напомнишь мне?

– Там все до сих пор не ясно. Состоялось уже три заседания суда, но каждый раз дело возобновлялось. Самое главное, ни один суд так и не сумел окончательно доказать, что пациент Орешкин действительно был мертв к тому моменту, как у него извлекли почки.

Сторона обвинения настаивала, что он был жив, и приводила показания врачей госпиталя МВД, которых прокурорские работники привезли с собой в нашумевший момент «захвата врачей с поличным». В качестве доказательства была приведена электрокардиограмма, на которой якобы были отмечены четырнадцать секунд самостоятельного биения сердца у Орешкина, когда его уже готовили к изъятию почек.

– Но, – сказала я, – ты ведь понимаешь, что только лишь по ЭКГ, тем более с таким коротким интервалом времени, нельзя утверждать, что человек жив? Отдельные сердечные сокращения могли быть только патологической электрической активностью умирающего сердца в отсутствие кровотока.

– Да, – кивнул Шилов. – Врачи госпиталя МВД в течение сорока минут пытались оживить Орешкина, и у них ничего не вышло. Но обвинение основывалось не только на этом. Прокурор поставил вопрос о том, правильным ли и достаточным ли было лечение пациента Орешкина в больнице. Эксперты заключили: лечение было правильным, но недостаточным. А недостаточным потому, что врачиреаниматологи сделали все, что было в их силах, за исключением операции. Фактически Орешкин умер бы уже в приемном отделении, если бы его не реанимировала одна из подсудимых врачей. Но она утверждала, что Орешкин изза низкого артериального давления не перенес бы операции, которая могла ему помочь. Допрашивали кучу народу, и один из свидетелей показал, что один из подсудимых однажды признался ему, что за каждый забор органов получает пятьсот долларов. Еще одна медсестра рассказала, что иногда получала от своего больничного руководства пятьсот рублей премии «в конверте» и думала, что это за участие в операциях по изъятию органов, почему и была уверена, что органы продают. Как раз в то время сменилось руководство Московского центра органного донорства: бывшего директора сняли за систематическое пьянство, поставили женщину, Марину Дронову. Когда начался процесс над «врачамиубийцами», ее называли чуть ли не главным организатором налаженной продажи органов. Тем не менее, ни прокурорская проверка документов центра, ни даже обыск в квартире Дроновой результатов не дали.

– Интересно, – фыркнула я, – а что они надеялись найти в ее доме – почки и печень в холодильнике вперемешку с помидорами и колбасой? А что касается документов, неужели ты действительно веришь, что даже если бы эта Дронова имела отношение к преступлению, то она стала бы вести документацию и хранить ее дома – тем более, зная о начавшемся следствии? К чему ты вообще рассказываешь мне об этом?

– Да к тому, что сейчас в нашей медицине такое творится, что сам черт ногу сломит! Возможно, изза этого Верховный суд и решил устроить «показательный процесс» над «врачамиубийцами»? Просто потому, что ни милиция, ни прокуратура не в состоянии справиться с разгулом преступности в нашей области?

Я склонна была согласиться. Медицина – сфера специфическая, и, чтобы разобраться в том, что действительно происходит, необходимо хоть немного в ней разбираться. Могу представить, как чувствуют себя следователи и судьи, когда допрашиваемые ими врачи начинают сыпать медицинскими терминами! Я сама врач, и мне обидно слышать то, что порой по телевизору кричат о нечистоплотности моих коллег, взяточничестве, некомпетентности и халатности, которая порой приводит к тяжелым последствиям или даже смерти пациентов. Беда в том, что я знаю: часто это чистая правда, и мне стыдно и больно это признавать, однако закрывать глаза было бы политикой страуса, который прячет голову в песок при малейших признаках опасности. Врачей, честно выполняющих свой долг, подавляющее большинство, но это не значит, что все мы должны набрать в рот воды и блюсти своеобразную омерту, сицилийский закон молчания, благодаря которому итальянскому правительству понадобилось так много времени, чтобы победить мафию. Возможно, дело Орешкина и высосано из пальца – надеюсь, Верховный суд наконец разберется, что правда, а что – показуха. Однако оно ясно показывает одно: процент раскрываемости дел, связанных с медициной, настолько низок, что возникает необходимость в «показательных» судах!

– Между прочим, – сказала я, с трудом оторвавшись от размышлений, – большинство «врачебных» дел вообще не доходит до суда и сдувается, как воздушный шарик, еще до того, как прокуратура сможет выдвинуть хоть какоето обвинение! И ты еще сомневаешься, что ОМР не стоит вмешиваться?

– Да не ОМР, – отмахнулся Шилов. – Я о тебе говорю. Ты всетаки женщина, обычный врач, а тут такой бизнес... Лицкявичус ваш прошел все горячие точки, Никита, опять же, тоже не лыком шит...

– А я, значит, лыком?! – возмутилась я, подбоченясь. – Я, между прочим, тоже коечего повидала...

– Вотвот, – закивал Олег, – и я о том же: после каждого твоего «видения» я почемуто находил тебя в больнице, припоминаешь? Ты не можешь требовать, чтобы я спокойно относился к твоим «факультативным» занятиям, – ты, в конце концов, моя жена, а не Джеймс Бонд!

– А что, – хихикнула я при этом сравнении с героем боевиков, – представь: я, вся в коже, с сигарой в зубах, на десятисантиметровых шпильках, по «узи» в каждой руке...

Глаза Шилова опасно блеснули в искусственном свете ламп.

– Ты все купила? – спросил он, облизнув внезапно пересохшие губы.

– Угу, – кивнула я, понимая, к чему все идет.

– Домой! – рявкнул он, и мы, сорвавшись с места, понеслись к выходу.

* * *

– Значит, вы уже сталкивались с подобными случаями? В вашей статье так написано.

Я стояла посреди комнатыстудии, почти идеально круглой формы – подобных я в жизни не видела. Стены выкрашены в такой ослепительнобелый цвет, что необходимость в дополнительном освещении отпала бы полностью, если бы все эти белоснежные стены не были увешаны чернобелыми фотографиями и вырезками из газет и журналов. При беглом взгляде на них казалось, что в них отсутствует система, но при ближайшем рассмотрении становилось понятно, что они отнюдь не беспорядочны. На большинстве снимков присутствовали дети. Заголовки кричали: «Мальчик исчез прямо с детской площадки!», «Почему в России пропадают дети?», «Матьубийца или снова маньяк?» и так далее. В общем, квартира выглядела именно так, как должна, в моем понимании, выглядеть обитель скандального репортера. Сам же Олег Гришаев никак не походил на «акулу пера». Маленького роста, почти на полторы головы ниже меня, щуплого телосложения и с круглыми голубыми глазами, журналист скорее напоминал маленькую обезьянку. Тем не менее, готовясь к нашей встрече, я перелопатила, наверное, пару тонн газет и выяснила, что Гришаев является едва ли не самым кассовым репортером современной питерской журналистики. Он сотрудничает со множеством изданий и даже накропал пару книжонок. Олег специализировался на журналистских расследованиях, столь милых сердцу нынешнего читателя: народ обожает, когда его стращают со страниц газет и экранов телевизоров, – лишь бы весь этот ужас не попер прямо на него в реальной жизни. Я не предполагала, что Гришаев согласится встретиться со мной так легко, но он, стоило мне представиться и произнести несколько слов, сразу сказал: «Приезжайте!»

– Я занимаюсь этим уже больше десяти лет, – ответил он на мой вопрос. – В смысле, пропавшими детьми, и могу утверждать с уверенностью, что никто еще не вникал в проблему глубже, чем это сделал я. Причины разные – от банального побега из дома до преступлений на сексуальной почве.

– А как насчет похищений ради органов? – спросила я, стараясь перевести беседу в нужное мне русло. – Ведь именно этим спровоцирована ваша последняя статья о Толике Лавровском? Как, кстати, вам удалось узнать о мальчике, ведь персоналу больницы строгонастрого запретили посвящать в дело прессу?

– А как вы самито о нем узнали? – хитро прищурившись, усмехнулся Олег. – Если у вас имеются свои информаторы, то почему же вы думаете, что и другие не найдут подход к нужным людям? Я свои источники не выдаю, уж не обессудьте! Что же касается органов – да, я и этим занимался. К сожалению, счастливых исходов мало, вы и сами в курсе: обычно дети, похищенные для этих целей, не возвращаются, их потрошат целиком, а оболочку, как бы цинично это ни звучало, выкидывают на помойку. Они забирают все, что можно пересадить реципиентам, – почки, печень, роговицу глаз, поджелудочную железу, кишки, даже кисти рук! Когда я начинал этим заниматься, то не думал, насколько велика проблема незаконной торговли органами, особенно – детскими.

Я посмотрела в окно, не в силах больше фокусировать взгляд ни на фотографиях, которыми были увешаны стены, ни на журналисте, так обыденно говорившем об ужасных преступлениях против человечества. Там, за стеклом, сгущались сумерки, но было еще достаточно светло, чтобы видеть: стоит прекрасная погода, почти безветрие, люди копошатся внизу, спеша по своим делам, не подозревая о том, что гдето, совсем рядом с ними, происходит нечто, способное ужаснуть даже самого отпетого циника.

– Я поднимал статистику, – продолжал между тем Олег. – Такие преступления редко раскрываются. Тела обнаруживаются зачастую через несколько лет, когда и речи быть не может о том, чтобы отследить каналы транспортировки органов. А сколько тех, кого вообще не находят? Это уже не говоря о том, что остается еще и этический вопрос: насколькожив или мертв был пациент, у которого изъяли органы для трансплантации? Вы же знаете, как редко врачам удается добраться до пригодных к пересадке органов, потому что в России, к сожалению, мы все трясемся над своими покойниками или почтипокойниками.

– Легко вам говорить! – процедила я.

– Ято как раз знаю, о чем говорю, – возразил Гришаев. – Начав заниматься этим расследованием, я, скажем так, переосмыслил свое бытиеи написал завещание, в котором после смерти передаю свое тело медицине. Если не пригодятся органы – что вполне возможно, ведь я курю и выпить не дурак, – тогда пусть оно пойдет на исследования или в анатомичку: студентам, в конце концов, тоже нужно на комто тренировать свои практические навыки.

– Это серьезный поступок, – сказала я с уважением. – Благородный. Однако я могу понять родных пациентов, которых вынуждают принять тяжелое решение. Вы же понимаете, что, как сами выразились, добравшись до тела, врачи потрошат его с ног до головы, так как лист ожидания органов не позволяет миндальничать. Для них тело – только тело, а для родных и друзей – дорогой человек.

– Странные слова – для врача! – хмыкнул Гришаев.

– Ну, я же анестезиолог, а не трансплантолог, – пожала я плечами. – Кроме того, я, каким бы странным вам это ни казалось, тоже человек, и у меня есть чувства. Но это все лирика, а меня интересуют конкретные люди, а именно те дети, которые по непонятным причинам остались не только живы, но и относительно здоровы. Вы расскажете мне о них?

– А почему этим не занимается милиция или прокуратура? – задал встречный вопрос журналист. – Ах, да, они же уже однажды облажались, простите за выражение, да? Теперь на это дело решили бросить вас, этот... ОМР, так вы называетесь?

– К сожалению, наша жизнь состоит из парадоксов, – ответила я. – С журналистами люди обычно говорят охотнее, чем с представителями следственных органов. Так как насчет того, чтобы поделиться информацией?

Олег посмотрел на меня снизу вверх и снова прищурился, словно оценивая свои шансы на чтото, известное лишь ему одному.

– Qui pro quo? – предложил он.

– Но что же мы можем вам предложить? – удивилась я.

– Эксклюзив на Владислава Красина, например?

– Откуда вам известно про Владика?! Нет, и речи быть не может!

– Ну, тогда – пардону просим, – развел руками Гришаев. – На нет и суда нет.

Я судорожно размышляла.

– А что, если так: мы действительно предоставим вам эксклюзив, но не на интервью, а на освещение расследования?

Сказав это, я немедленно пожалела о своих словах, представив себе лица Лицкявичуса и Карпухина, когда они обо всем узнают, но журналист уже зубами и когтями ухватился за такую возможность.

– Правда? Я смогу писать о ходе вашего расследования? Это же... класс!

– Но вам придется придерживать информацию в интересах дела, – быстро добавила я. – Все равно, Олег, именно вы будете единственным журналистом, которому не придется рыть носом землю в поисках необходимых сведений.

Конечно, ему не понравились мои слова о том, чтобы «придерживать информацию», но это все же лучше, чем ничего. Так Гришаев и рассудил, сказав:

– Что именно вы хотите узнать?

* * *

Марина стояла у входа в «Макдоналдс», где проходил день рождения одноклассника Юли. Слава богу, думала она, что теперь закусочные и кафе предлагают программу проведения различных мероприятий, иначе родители, как в старые времена, сбивались бы с ног, пытаясь подготовить праздник для десятка детей. И это не говоря уже о том, что в течение двухтрех часов, как минимум, ребята будут без умолку галдеть, сводя с ума маму и папу. Тарелки и чашки придется постоянно мыть и снова наполнять, попутно следя за тем, чтобы отпрыски чужих семейств не приделали чемунибудь ноги или не испортили технику и одежду.

Теперь эта проблема решена, и Марина уже подумывала о том, чтобы и на день рождения Юленьки снять помещение в какомнибудь приличном месте. Нет, конечно, это будет не «Макдоналдс» – хватит с ее дочери этих гамбургеров, полных холестерина и еще черт знает чего! Она почитает брошюры, проконсультируется с подругами, залезет в Интернет, наконец, и решит, какое место лучше всего подойдет для этой цели. В конце концов, у них с Павликом только одна дочь, и она заслуживает самого лучшего.

Дети постепенно выходили из дверей и бросались к ожидающим родителям, горя от нетерпения рассказать им о том, как здорово провели время на дне рождения. Марина начала раздражаться: ну, конечно, ее дочурка, как обычно, в последних рядах – большей копуши свет не видывал, честное слово! Куда бы они ни ходили – в бассейн, на танцы, на дополнительный французский, – Юля всегда выходит самой последней!

Но вот девушка в униформе стала закрывать, и у Марины чтото екнуло внутри.

– Погодите! – воскликнула она, придерживая дверь рукой. – Моя дочь все еще внутри!

Девушка удивленно посмотрела на молодую женщину и покачала головой.

– Извините: все дети уже вышли.

– Да нет же, постойте, этого просто не может быть: моя дочка, Юля, была на празднике! – сорвалась на крик Марина. – Я оставляла ее в кафе, вместе с другими ребятами, а теперь вырассказываете мне, что ее нет?!

– Мы проверим еще раз! – испуганно сказала девушка в униформе и кинулась внутрь. Одна из женщин, еще не успевшая выйти, подошла к Марине. Это оказалась мать именинника, Таня Чижова.

– Ты не волнуйся, – мягко сказала она, – может, проглядела Юлюто, а? Она наверняка с другими девочками уже на улицу выскочила и тебя не заметила!

Точно зная, что такого просто не могло произойти, Марина послушно последовала за Татьяной к выходу из торгового центра. Может, Юля и в самом деле там? Может, она действительно отвлеклась на несколько секунд и не увидела, как дочка проскочила мимо, занятая болтовней с подругами? Любое предположение было сейчас лучше, чем та мысль, которая крутилась у нее в голове: Юля пропала, пропала среди десятка других детей, пропала, хотя за ней должны были приглядывать устроители праздника!

* * *

Наше очередное собрание в «Волне» отметилось появлением нового участника – журналиста Олега Гришаева. Лицкявичус орал на меня по телефону минут десять, узнав, какую сделку я заключила с репортером. Тем не менее ему пришлось признать, что без Гришаева наше расследование сильно затянется, а то и вообще зайдет в тупик: после беседы с Олегом я выяснила, что из фигурантов дел о пропаже с последующим возвращением детей лишь двое попрежнему проживают в Питере. Остальные отбыли в неизвестном направлении. Разумеется, можно их поискать, и наверняка они найдутся, только вот сколько времени и усилий на все это потребуется? А еще, если учесть нежелание оставшихся пострадавших беседовать с Карпухиным, как представителем следственных органов, наши шансы таяли на глазах. Таким образом, Лицкявичус решил все же выбрать меньшее зло в лице Гришаева и допустить его в «святая святых» – свой офис. Более того, он позволил журналисту выступить с кратким обзором ситуации.

– Итак, – начал тот, демонстрируя первую вырезку из газеты, – по моим сведениям, первым из детей, похищенных, а затем возвращенных, был Никита Ремизов пяти с половиной лет. Произошло это в две тысяча четвертом году. Он пропал в аквапарке, куда пришел с младшей сестрой и матерью. Пока мамаша водила дочку в туалет, мальчик оставался внутри, а по возвращении его не нашли. Возможно, вы даже помните это дело: Антон Ремизов – журналист пятого канала телевидения, и сообщение об этом облетело весь теле– и радиоэфир. Антон – мой друг, и я счел своим долгом провести расследование, потому что милиция, похоже, занималась ерундой: вместо того, чтобы ловить похитителей, они стали наседать на Антона. Он как раз тогда разводился с женой, и суд должен был установить опеку. Так как Людмила, его жена, хотела ограничить Антона в правах, следователи сочли, что он мог предпринять какието шаги к похищению сына. Мурыжили его несколько месяцев, нашли даже какихто старушексвидетелей, которые на самом деле ничего существенного не показали: они действительно видели Антона с сыном, но не в тот день, когда тот пропал, как первоначально утверждали на следствии, а двумя сутками ранее, когда он забирал мальчика по договоренности с женой! Следователи обшарили все места, где Антон мог «спрятать» Никиту, но тщетно: мальчик как в воду канул. Тогда наконец с большим опозданием решили рассмотреть версию о похищении с целью выкупа – глупость, если задуматься, ведь похитители так и не позвонили!

– Это ничего не значит, – возразил Карпухин, который на дух не переносил журналистов, даже если это были корреспондентымеждународники. – Вы подняли такую шумиху, что преступники могли испугаться и отступить от первоначальных намерений. Между прочим, если бы я не знал, что мальчик вернулся, то сказал бы с уверенностью: он мертв, потому что, устроив кипиш, вы, репортеры, лишили его малейшего шанса на спасение в случае похищения с целью выкупа!

– Что ж, может, вы и правы, – легко признал Гришаев. – К счастью, дело было не в этом. Никиту вернули через три с половиной месяца. Его нашли в кафе «KFC». Ктото купил ему комплексный обед и оставил за столиком. Официантка заметила одиноко сидящего мальчика и подошла выяснить, где его родители. При медицинском осмотре выяснилось, что у Никиты хирургическим путем изъяли почку и часть спинного мозга, а в остальном он находился в прекрасной форме. В разговоре со следователями и психологами ребенок смог лишь рассказать, что был «в больнице», его окружали «врачи», а в кафе привезла его «тетя», которую он раньше не видел. Она накормила его завтраком, а потом ушла, сказав, что ему нужно оставаться на месте и ждать маму с папой.

– Толик Лавровский отсутствовал около трех месяцев, – заметила я. – И его тоже привела «тетя»!

– Эти «тети» фигурировали почти во всех показаниях детей, – кивнул журналист. – Однако описания внешности, данные детьми психологам, сильно различаются.

– Это нормально, – сказала Ивонна. – Дети маленькие, их восприятие отличается от нашего: все зависит от правильности наводящих вопросов, которые задает психолог, а нащупать «правильное» направление нелегко, когда разговариваешь с четырех– или пятилетним пациентом!

– Более того, – вмешался Карпухин, – нельзя исключать еще двух факторов. Вопервых, это действительно могли быть разные женщины. Вовторых, одна и та же женщина могла менять внешность при помощи парика и косметики – тут и взрослые в своих показаниях выглядели бы не лучше!

– Готовы слушать дальше? – спросил Гришаев, когда дискуссия сошла на нет. – Так вот, второй стала шестилетняя Оля Крылова, полтора года спустя. Ее похитили в супермаркете, а вернули примерно через два месяца, когда родители уже отчаялись получить дочь назад, а милиция расписалась в собственном бессилии задолго до этого. Надо сказать, что дела Никиты и Оли не связали между собой, ими занимались разные следователи по месту жительства. Опять же следствие с самого начала пошло по тому же ложному пути, что и в случае с Ремизовыми: трясли родителей, а драгоценное время уходило. Связь установили только по возвращении Оли, но ничего путного так и не выяснили. Потом были Рома Решетилов и Дима Севостьянов в две тысяча седьмом, Маша Жукова и Арсен Баланян в две тысячи восьмом, Дмитрий Аксененко, Петр Анохин и Руслана Энтина в две тысячи девятом. Теперь есть еще Лавровский и Красин.

– Итого – двенадцать детей, – подытожил Карпухин. – А мы ни на шаг не продвинулись!

– Вы беседовали со всеми родителями? – поинтересовался Лицкявичус, впервые за все время подав голос.

– Кроме Энтиных, – ответил Олег. – Они уехали еще до того, как я смог чтото предпринять. И Лавровских: они сразу отказались.

– Их можно понять: родителей совсем затравили! – воскликнула Ивонна. – Сейчас речь вообще идет чуть ли не об изъятии мальчика и помещении его под опеку до тех пор, пока дело не расследуют до конца. Похоже, в России началась очередная «охота на ведьм»!

– Давайтека по порядку, – обратился к журналисту майор. – Пробежимся по всем вашим записям интервью с родителями и попытаемся установить чтото общее.

Через три часа работы мы пришли к выводу, что пострадавших не объединяет абсолютно ничего! Детям было от четырех до восьми лет, и Владик оказался самым старшим. Место похищения не повторялось ни разу, обстоятельства отличались кардинально. С точки зрения материального достатка, пожалуй, прослеживалась общая тенденция – все семьи были отнюдь не бедны, и только Елена Красина, простой преподаватель английского языка, выпадала из общего контекста. Однако майор сразу отбросил классификацию по материальному признаку, так как речь шла не о выкупе, а о похищении органов.

За эти три часа два раза звонил Шилов, чтобы узнать, не собираюсь ли я заночевать в «Волне». Ивонне тоже звонил муж, а Карпухину – дочь и жена. Время перевалило за полночь, а мы не сделали никаких полезных выводов, хотя и перелопатили горы информации, по отдельности собранной журналистом и майором. Когда мы уже собрались закругляться, зазвонил телефон Лицкявичуса. Он вышел за дверь, чтобы не мешать нашему обсуждению. Появившись вновь, глава ОМР сказал:

– Это звонила Рушко из Зеленогорска. Пришли результаты анализов Красиной: кровь и спинной мозг потенциально не подходят ее сыну. Теперь нужно искать отца – Красины в разводе. Кровь мы еще найдем, а вот спинной мозг... В общем, нужен папаша, хотя сама Красина упиралась до последнего, не хотела иметь с ним ничего общего. Вам чтонибудь известно об их отношениях, Агния?

Я покачала головой. Несмотря на то, что Елена являлась моим преподавателем, и даже на то, что я посещала ее дом, она никогда не рассказывала о своем бывшем муже. Лишь однажды обмолвилась, что разведена и они не общаются. Это я и сказала Лицкявичусу.

– Что ж, – произнес он, – тогда нам придется снова побеседовать с Еленой Красиной на этот предмет. Завтра вы когда заканчиваете? Нужно поговорить и с мамашей, и с мальчиком: Рушко сказала, что уже можно попытаться.

У меня было три операции на хирургии позвоночника, а потом я собиралась встретиться со своей подругой Лариской: расшаталась пломба, и мы договорились, что она меня примет. Теперь от этой мысли придется отказаться – насколько мне известно, мой начальник не принимает никаких оправданий и отговорок, кроме скоропостижной смерти.

* * *

Мне было очень жаль Елену. Не только потому, что ее сын попал в руки мясников, но и оттого, что с Толиком, похоже, все обошлось, а вот здоровье Владика все еще находилось под большим вопросом. Операцию по изъятию почки провели, судя по всему, успешно, но он потерял слишком много крови, находился в стрессовой ситуации и не прошел положенной реабилитации. Я прекрасно представляла, что может чувствовать мать, у которой отняли ребенка, а потом изувечили, – пережить такой кошмар не пожелаешь и злейшему врагу! А теперь мне предстояло допрашивать несчастную женщину в присутствии Лицкявичуса, который обычно не церемонится, не подбирает нужныхслов, а просто режет правдуматку, мало заботясь о чувствах собеседника.

И на этот раз он не собирался изменять своим привычкам. Елена казалась сильно похудевшей и изможденной. Темное платье, висевшее на ее тонкой фигуре, словно на вешалке, лишь подчеркивало этот факт. Без косметики она выглядела намного старше, чем я привыкла думать, и впервые за время общения с ней я поняла, что моей преподавательнице, должно быть, не меньше пятидесяти. Владика рано утром перевели в обычную палату, и она сидела на краешке его кровати. Заведующая отделением реанимации, стоя в дверях, подала ей знак выйти в коридор.

– Я поговорю с мальчиком, – начал Лицкявичус без обиняков, обращаясь к Елене. Та сделала робкую попытку возразить, но глава ОМР не обратил на это ни малейшего внимания. – А вы, Агния, пока побеседуйте с мамашей. Мы ведь обговорили с вами круг вопросов, которые следует задать? В остальном можете действовать, как сочтете нужным.

Елена с мольбой устремила на меня взгляд, но я отвела глаза: это нужно было сделать, и мешать Лицкявичусу не входило в мои планы. Владик испуганно смотрел на нас со своей койки, но не сказал ни слова, будто понимая, что реальную власть здесь представляет именно мой начальник, и бесполезно обращаться за помощью даже к матери.

– О чем он будет с ним говорить? – спросила Елена нервно, едва мы покинули палату.

– Да не волнуйтесь вы так, – попыталась успокоить я. – Андрей Эдуардович – врач, он не причинит вреда Владику!

– Он еще такой слабенький, – почти всхлипнула Елена. – Неужели нельзя подождать?

– Мне очень жаль, но – нет. На карту поставлена жизнь не только вашего сына, поэтому нужно действовать быстро. Владик – единственный ребенок, которого похитили в достаточно сознательном возрасте, чтобы он смог рассказать, что же произошло с ним на самом деле. Остальные дети еще слишком малы для этого, так что, возможно, ваш сын, Лена, – единственный полноценный свидетель.

– Ну, хорошо, – вздохнула она, садясь на обтрепанный, проваливающийся в середине диван, стоящий в коридоре. – А о чем вы хотели поговорить со мной?

Я ответила не сразу, собираясь с мыслями.

– Я знаю, что вы уже разговаривали с майором Карпухиным, – сказала я наконец. – Он в основном задавал вопросы, касающиеся обстоятельств похищения, я же хотела бы спросить о другом. Скажите, не проходил ли Владик какихнибудь обследований незадолго до того, как пропал?

Елена задумалась всего на мгновение.

– Да, – ответила она, – нам требовалась справка для посещения тренировок в плавательном бассейне, и мы прошли полный медицинский осмотр. Вы же знаете, что Владик занимается водным поло?

Записав адрес поликлиники, где мальчик проходил всех врачей, я задала следующий вопрос:

– Почему вы так не хотели, чтобы отец Владика узнал о проблемах сына? К счастью, ему уже лучше, но ему все же может понадобиться еще одно переливание крови и, возможно, немного спинного мозга, так как у него забрали часть во время операции по изъятию почки...

При этих моих словах Елена снова всхлипнула.

– Господи, как вообще такое могло произойти с моим ребенком?! Я учила его не разговаривать с незнакомыми, учила не доверять людям, но он все же пошел с кемто чужим – почему?

Нас тоже очень интересовал этот вопрос, но пока ответ на него отсутствовал. Я вернулась к проблеме отца Владика.

– Так почему вы противились тому, чтобы известить бывшего мужа?

Елена заметно замялась.

– Понимаете, мы... не слишком хорошо расстались, – сказала она, опуская глаза на свои руки, нервно теребящие край платья.

– То есть?

– У нас были... некоторые разногласия в отношении воспитания Владика. Вернее, большиеразногласия, если уж начистоту!

– Ваш бывший муж бил сына? – прямо спросила я.

Елена кивнула.

– Случалось. Сначала он делал это, когда я не видела, – думала, что синяки Владик получил в детском садике, ведь мальчишки постоянно дерутся. Сам он никогда на папу не жаловался – боялся, наверное. А однажды вечером, когда мы все находились дома, Владик попросился гулять с ребятами, но до этого Сергей, мой муж, приказал ему убраться в детской. Он не закончил, но сказал, что доделает все, когда вернется. Сергей вдруг отчегото разозлился и начал орать на сына. Тот начал отвечать, и муж ударил его так, что мальчик отлетел к противоположной стене. Я повисла у него на руке, пытаясь не позволить бить дальше, но муж так рассвирепел, что почти не соображал, что делает. Мне тоже досталось как следует – Сергей мне два ребра сломал.

– Но это же не впервые случилось, верно? – уточнила я.

Елена избегала смотреть мне в глаза: очевидно, ей было стыдно изза того, что приходится вываливать всю подноготную малознакомому человеку. Тем не менее она честно ответила:

– Нет, не впервые, но раньше Сергей не поднимал руку на сына в моем присутствии. Когда он ударил меня в первый раз, я собрала вещи и хотела уходить. Видели бы вы, Агния, как он умолял меня остаться – даже на коленях стоял, просил подумать о сыне. Вот я и подумала – без отца ведь ребенку плохо! Это, наверное, была моя самая большая ошибка, надо было уйти прямо тогда, но идтито особенно некуда. Я ведь иногородняя, а квартира принадлежала мужу. Я даже маму перевезла, он не возражал, и в случае моего ухода мы втроем практически остались бы на улице! Не скажу, что Сергей часто поднимал на меня руку – так, время от времени. Он занимал довольно высокую должность в международной компании – мы ведь и познакомились на переговорах, где я присутствовала в качестве переводчика. Сергею приходилось нелегко – работа под сильным прессингом, материальная ответственность и все такое. Все свои неприятности и неудачи он срывал на мне, хотя, когда дела шли хорошо, он вел себя безупречно. Представляете, мои друзья всерьез считали, что мне здорово повезло «отхватить» такого мужа, как Сергей! Они не знали, что творится за дверями нашей квартиры, ведь муж делал все, чтобы создать видимость благополучия. Он никогда не бил по лицу, старался не оставлять следов. Но Владик стал последней каплей, и я поняла, что больше не смогу подвергать ребенка такой опасности: если спустить все на тормозах, то впоследствии остановить Сергея вовремя может не получиться! Я пригрозила ему, что напишу заявление в милицию, и на этот раз муж меня правильно понял. Он ушел, оставив нам квартиру. Потом он пытался отсудить ее, но, так как нам с сыном полагалась большая часть, отступился. Тут немалую роль сыграла сама судья, которая пристыдила Сергея за его крохоборство, ведь он – состоятельный человек и владеет не одной квартирой. Позже Сергей угрожал отобрать у меня Владика, но потом, к счастью, отказался от этой мысли. В общем, он оставил нас в покое, и я так радовалась, что мечтала больше никогда не видеть его, вы можете меня понять, Агния?!

Я могла. Господи, да я прекрасно понимала эту женщину. У меня у самой с первым браком все складывалось не очень хорошо, но Славка никогда в жизни не позволял себе поднимать руку на меня или сына. В сущности, мой бывший – неплохой человек, и теперь он наконец нашел свое место в жизни, хоть и не со мной. Зато теперь, пожалуй, мы общаемся лучше, чем во время брака, и Дэн постепенно оттаял, увидев, что небезразличен отцу. Нет, моя собственная ситуация не идет ни в какое сравнение с тем, что пришлось пережить Елене!

– Вы думаете, это необходимо? – прервала она мои невеселые мысли. – Ну, разыскать Сергея?

– Мне бы очень хотелось, чтобы этого делать не пришлось, – ответила я. – И все же, на всякий случай, считаю, что его стоит найти, ведь отец должен знать, что происходит с его ребенком.

– Знаете, с тех пор он ни разу не пытался навестить Владика, – вздохнула Елена. – Правда, раз в год всетаки звонит – на его день рождения.

– Значит, вы сможете его найти?

– Если вы полагаете, что это необходимо, – да. Но мне не хотелось бы общаться с ним!

– Не волнуйтесь, Елена, мы все возьмем на себя. В конце концов, от Сергея всего лишь требуется сдать анализы. Скорее всего, мы перестраховываемся, но лучше, как говорится, перебдеть, чем недобдеть.

У меня еще не закончились вопросы из списка, оговоренного с Лицкявичусом, когда он сам вышел из палаты Владика. Выглядел глава ОМР озадаченным.

– Узнали чтото важное? – спросила я с надеждой.

– Так, – пробормотал он, – коечто.

– Что Владик вам рассказал? – подалась вперед Елена. – Он отказался говорить со мной, так почему же с вами... Что вы выяснили?

Лицкявичус поглядел на женщину, словно раздумывая, какой именно долей информации может с ней поделиться.

– В общем, – произнес он наконец, – по крайней мере, один вопрос снят – насчет того, почему Лавровский был доставлен в больницу в удовлетворительном состоянии, а ваш сын – в тяжелом.

– И почему же? – нетерпеливо спросила я.

– Потому что он сбежал.

– Сбежал?! – почти одновременно воскликнули мы с Еленой. – Откуда сбежал?

– Вот в этомто и вся загвоздка, – покачал головой Лицкявичус. – Он не знает. Говорит, что лежал в больничной палате. Врачи к нему относились хорошо, но их мальчик помнит плохо, потому что почти все время спал. Потом он сообразил, что таблетки, которые приносит медсестра, скорее всего, и являются причиной такого тумана в голове и сонного состояния. Мальчик поначалу ничего не подозревал, так как его убедили в том, что он болен и что ему сделали операцию, но скоро отпустят домой. Тем не менее как он ни просил позвать маму или бабушку, ему неизменно говорили, что это невозможно и что придется подождать. В конце концов парень сообразил, что дело, должно быть, нечисто. Он перестал принимать пилюли, хотя медсестра зорко следила за тем, чтобы он это делал. Но ваш сын, Елена, умен не по годам: он прятал таблетку за щеку, а потом засовывал под матрас. Через несколько дней он улучил момент и выскользнул из палаты.

– Значит, все происходило всетаки в больнице? – спросила я.

– Никаких сомнений, – подтвердил глава ОМР. – Но мальчик не может объяснить, что это за больница и где она находится. Уйти ему удалось без проблем – никто даже не попытался его задержать. Правда, дело происходило под утро, поэтому, возможно, он так легко сбежал. Однако то, что нашли его за пределами города, позволяет предположить, что и больница расположена не в самом Питере. Прежде чем попасть на ту остановку, где его нашли, ваш сын, Елена, успел прокатиться на нескольких маршрутах. У него не было денег, поэтому он садился в первый попавшийся автобус и боялся спросить, куда он идет. Народ у нас «чуткий» до невозможности: никому, включая кондукторов, и в голову не пришло выяснить, что случилось с ребенком, который почемуто путешествует в тапочках, да и вообще выглядит не лучшим образом. Мальчику надо было свалиться посреди толпы, чтобы на него наконец обратили внимание!

– Боже мой, какой ужас! – простонала Елена. – Почему это произошло? Почему именно с Владиком?

Тот же вопрос задавала и мать Толика Лавровского: почему именно с еесыном? Наверное, отцы и матери всех похищенных детей задают этот вопрос и себе, и окружающим, но в большинстве случаев ответ либо так и остается неизвестным, либо никак не способен удовлетворить убитых горем родителей.

– Мы попытаемся это выяснить, – пообещал Лицкявичус.

В машине мы вернулись к нашему с Еленой разговору. Я рассказала ему о том, что узнала, включая информацию о муже и медицинском осмотре Владика накануне похищения.

– Надо тряхануть поликлинику, – задумчиво сказал Лицкявичус. – У меня создается впечатление, что эти дети были похищены не случайно.

– Вы серьезно? – переспросила я. – Потому что мне, честно говоря, тоже так кажется. Вопервых, детей вернули – это удивительно и не укладывается в рамки большинства дел о краже органов. Вовторых, и это самое главное, у них удалили всего один орган или его часть, а не выпотрошили, как, если верить Карпухину, обычно происходит. Это наводит на определенные мысли.

Лицкявичус закивал в подтверждение моих слов.

– Если «наводчик» в поликлинике, то мы непременно это выясним – надо только взять за жабры всех врачей, которых посещал Красин. Но есть неувязочка: Лавровские тоже незадолго до похищения водили сына на ежегодный осмотр, но они и Красин приписаны к разным поликлиникам, так как проживают в противоположных концах города!

– Может, дело не в самих поликлиниках? – предположила я. – Врачи сейчас совмещают работу сразу в нескольких местах...

– Я об этом думал, – согласился Лицкявичус. – Этим займется Карпухин, возможно, подключим Павла. А Никите придется перелопатить информацию по всем клиникам в Питере и за городом на предмет наличия оборудования для трансплантации и вообще возможности проведения таких операций: не может быть, чтобы в больнице проводили трансплантации, и об этом никто не знал. Я боялся, что это могло происходить в какомнибудь доме или другом жилом помещении, переоборудованном под операционную, – в этом случае обнаружить его было бы практически невозможно. Однако мальчик утверждает, что находился именно в больнице, и у меня нет оснований ему не доверять.

– А почему Владик вообще ушел с незнакомым человеком? – спросила я. – Елена сказала, что они много раз беседовали с сыном на эту тему, и он знал, что так поступать ни в коем случае нельзя!

– Это еще один аргумент в пользу того, что похищения не случайны, – ответил Лицкявичус. – Мальчик говорит, что человек, который подошел к нему после тренировки во дворе здания, где расположен бассейн, знал о нем практически все: имя, имена родителей, даже имя его кота! И этот человек сказал, что с ним хочет встретиться папа. Маме об этом лучше не знать, потому что ей будет неприятно. Паренек знал об отношениях отца и матери, но, судя по всему, отчаянно хотел верить в то, что небезразличен родителю, несмотря на его отвратительное поведение. Дети порой ведут себя, как собаки – хозяева нещадно их избивают, но время от времени кормят, поэтому они в любом случае считают их хорошими. Кроме того, мальчик уже вполне мог забыть о побоях, в памяти зачастую остается только лучшее. В общем, он поверил этому человеку, который описал отца и сообщил несколько деталей, о которых посторонний просто не мог знать.

– Думаете, отец Владика причастен к похищению?

– Нельзя этого исключать, хотя, если мы ищем связь между похищениями, то вряд ли. Он имеет отношение к медицине?

– Вроде бы нет...

– Вот видите! – развел руками Лицкявичус. – Разумеется, связи может и не быть, поэтому нужно отработать все возможности. Но даже если случай Красина не имеет отношения к предыдущим, остальныето никто не отменял, а в них явно просматривается один и тот же рисунок. Пока что нам необходимо разыскать этого горепапашу и поболтать с ним.

* * *

Обычно я соблюдаю правила выгула собак, потому что признаю, что размеры и устрашающая внешность Куси способны произвести неизгладимое впечатление на людей со слабой психикой. Конечно, все «собачники» в округе в курсе, что моя черная терьерша – милейшее создание, ни разу в жизни никого не обидевшее, но не все же лично знакомы с Кусей, и, вполне допускаю, есть и такие, которые вообще с удовольствием избежали бы подобного знакомства. Не знаю, что случится, если на нее всерьез нападут – пока бог миловал от этого, – однако я совершенно уверена в том, что Куся никогда не нападет первой даже на пса, который сам ищет неприятностей. Более того, она не реагирует на лай и рык проходящих мимо дурно воспитанных собак.

Тем не менее я не столь терпелива, как моя Куся, и порой раздражаюсь на «любителей животных», которых, к сожалению, становится все больше. Возможно, дело в массовой истерии, методично и последовательно подогреваемой СМИ, ведь газеты то и дело пестрят заголовками типа: «Собака загрызла трехлетнего ребенка!», или: «Болонкалюдоед сожрала семидесятилетнюю хозяйку!!», или «Псыубийцы на тропе войны!!!» и так далее. Поэтому народ в последнее время стал шарахаться от бедной Куси, как черт от ладана, и мне, как ее хозяйке, знающей славный характер собственной псины, это ужасно неприятно. Самое смешное, что хозяева маленьких собак или собак средних размеров, но не отнесенных к «опасным» породам, порой ведут себя не лучше. Вот и сегодня, проходя сквозь арку, ведущую к моему дому, я едва не столкнулась с женщиной средних лет, ведущей на поводке седоухого спаниеля. Пес неожиданно встал на дыбы и захлебнулся таким злобным лаем, что от неожиданности я вздрогнула. Куся же, не одарив брехуна даже взглядом, чинно прошествовала мимо. Чего нельзя сказать о хозяйке спаниеля. Она шарахнулась назад, натянув поводок так сильно, что бедняга повис в ошейнике, как в удавке. Не скрою, на какойто краткий миг мне показалось, что женщина сейчас взберется на рядом стоящее дерево – такое выражение отвращения и ужаса застыло на ее сильно накрашенном лице. После чего прозвучала фраза: «Пошли, Чарли, собака злая, собака кусачая!» Это она, естественно, про Кусю, которая, не понимая, что происходит, спокойно обнюхивала продух, где обычно прячутся кошки. Да, логике хозяйки спаниеля, попрежнему хрипящего, задыхаясь от бессильной злобы, можно было только позавидовать!

Едва сдержавшись, чтобы не оценить поведение «дрессировщицы» словесно, я сжала зубы и прошла мимо вжавшейся в стену тетки. Вот так прямо с утра можно легко испортить человеку настроение на весь день, а ведь у меня сегодня четыре операции, одна из которых тяжелая и продолжительная. Бедная Куся! Там, где я жила раньше, ее знают и любят практически все, а здесь, на новом месте, куда я время от времени забираю собаку, ей заново приходится «работать на репутацию».

Кипя от безмолвного гнева, я подошла к парадной и, ласково потрепав за ушами невинно глядящую на меня Кусю, стала рыться в кармане в поисках ключа. В этот момент от стены отделилась чьято фигура, и ее тень упала на нас с собакой.

– Это вы Агния Смольская, работающая над делом о похищении детей?

Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Я вскинула глаза и увидела высокую, очень полную женщину в джинсовом платье и надетой поверх него яркозеленой куртке на размер меньше необходимого, которая не застегивалась на ее мощном теле. Она выглядела довольно безвкусно в этом наряде. Прибавьте к нему еще и неумело наложенную косметику, и сразу становилось ясно, что передо мной дама не из высшего общества. Однако было в ее глазах нечто, заставившее меня мгновенно забыть и о ее внешности, и о злости на тетку со злобным спаниелем. Это было выражение затравленности, испуга, недоверия, смешанных с надеждой.

– А вы, простите, кто? – осторожно ответила я.

– Меня зовут Тамара, – быстро выпалила она. – Тамара Решетилова. Я вчера вечером приехала.

Интересно, что фамилия показалась мне знакомой, но это нормально, ведь в больнице я сталкиваюсь с большим количеством имен пациентов.

– Приехали? – удивилась я. – Откуда приехали?

– Из Кировска.

– И зачем же вы приехали?

– Чтобы встретиться с вами.

Меня несколько встревожили ее слова: в конце концов, не я руковожу расследованием!

– Знаете, – проговорила я, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть человека, проделавшего долгий путь для встречи со мной, – думаю, вам гораздо полезнее встретиться с моим начальником...

– Эдуардом Лицкявичусом? – перебила незнакомка. – Нет, я хотела поговорить с конкретным человеком – с вами.

– А как вы вообще обо мне узнали?

– Мне рассказал журналист, который написал статью об Анатолии Лавровском, – пояснила женщина.

Здорово – а меня, значит, он не счел нужным поставить в известность о том, что дал комуто мой адрес! Я уже сто раз пожалела о своем скоропалительном решении впустить Олега Гришаева в круг членов ОМР – ему там вовсе не место! Тем не менее разговаривать с Тамарой Решетиловой на улице становилось неудобно, тем более что погода отнюдь не радовала: собирался дождь, усиливался ветер, и даже в теплой куртке было зябко. Поэтому я пригласила незваную гостью в дом. Проводив на кухню, я, как обычно, вымыла Кусе лапы, после чего тоже пошла туда, чтобы приготовить собаке еду. Куся у меня ест исключительно человеческую пищу, потому и выглядит, и чувствует себя очень хорошо: никакие сухие корма не способны заменить животному полноценного питания. Я глубоко убеждена, что все эти «Чаппи» и «Педигри», столь широко рекламируемые по телевидению, придуманы для ленивых хозяев. Конечно, гораздо проще насыпать домашнему любимцу полную миску хрустящего непонятно чего, чем бегать по магазинам в поисках подходящего мясного кусочка, а потом стоять у плиты, варить кашу и, соблюдая необходимые пропорции, смешивать ее с мясом и овощами. Одновременно с этим я приготовила кофе для себя и для гостьи. Тамара с явным удовольствием сделала глоток, предварительно сдобрив напиток четырьмя ложками сахара – не самое хорошее пристрастие, учитывая ее комплекцию.

– Так о чем же вы хотели поговорить? – спросила я, помешивая кашу на огне.

– Я... вернее, мой сын, Рома, являлся героем одного из репортажей Олега Гришаева, – ответила Тамара, и я замерла над собачьей миской, вспомнив, что одного из мальчиков, похищенных, а после возвращенных семье, звали, кажется, Ромой Решетиловым!

– Рома – ваш сын?

Женщина кивнула.

– Его похитили одним из первых. У него вырезали часть печени.

– Мне очень жаль! – искренне сказала я. – Как он себя чувствует сейчас?

– Вот об этом я и хотела с вами поговорить.

Она сделала паузу, которая продлилась довольно долго, затем продолжила:

– Весь этот кошмар случился три с лишним года назад, но я помню его, словно это было вчера! Когда Рома пропал, мне показалось, что мне перекрыли кислород: я не могла есть, не могла спать, похудела на двадцать три килограмма за два месяца... Муж хотел уложить меня в больницу, потому что начал всерьез опасаться за мою жизнь, но я отказывалась, боясь, что как раз в мое отсутствие могут позвонить и потребовать выкуп за сына. Милиция довольно быстро забыла о нас. Да, сначала они, как говорится, «провели весь необходимый комплекс мероприятий», однако, когда стало ясно, что дело, скорее всего, не в выкупе, я поняла, что мы с мужем остаемся один на один со своим горем. Мы каждый день ходили в отделение, чтобы выяснить, как продвигаются дела, потому что понимали, что пускать все на самотек нельзя. Нам неизменно отвечали, что «следствие ведется», а потом мы вдруг узнаем, что дело приостановлено. С тех пор нам ничего не удалось добиться, но через три месяца Рома вернулся! Когда мы примчались в больницу, он находился в неплохом состоянии, но мы пришли в ужас, узнав, что у нашего ребенка отхватили полпечени! Мы снова обратились в милицию, и дело переквалифицировали из просто похищения в похищение и кражу органа. На этом все и закончилось: никаких результатов следствие не дало. Думаю, никто особенно жилы и не рвал, ведь ребенок вернулся живым, а значит, все довольны – так они рассуждали!

Я понимала возмущение этой матери, ведь никто, кроме собственного мужа, не поддержал ее в страшной ситуации, в которой она оказалась. Разве возвращение мальчика – достаточный повод для того, чтобы считать «инцидент» исчерпанным? Разве не имело место самое настоящее преступление, циничное и жестокое?

Появление Куси в дверном проеме напомнило мне, что я испытываю терпение животного: давно пора дать ей поесть, но я, увлеченная рассказом Тамары, совершенно об этом позабыла. Поставив миску собаке, я вернулась к гостье, и она продолжила излагать:

– В общем, мы поняли, что ничего не добьемся. Правда, муж предлагал обратиться на телевидение, но я отказалась. Друзья и соседи и так были в курсе, но мне вовсе не хотелось, чтобы широкий круг людей узнал о том, что случилось с моим ребенком. Люди злы в своем неуемном любопытстве, понимаете, что я имею в виду? И мы решили переехать туда, где никто нас не знает. Никому ничего не сказали, собрали сына и отправились в Кировск, на родину моих родителей. Они до сих пор живут там и с удовольствием помогли решить вопрос с обменом квартиры. Нам казалось, что жизнь наладилась.

– Казалось? – переспросила я, так как Тамара неожиданно замолкла. – Как это понимать?

– А так и понимать – я снова опасаюсь за жизнь и здоровье сына!

Это прозвучало по меньшей мере странно. Все, что могло произойти, уже произошло, а семья вообще теперь живет в другом городе. Кроме того, существует известная истина о том, что снаряд не попадает дважды в одну воронку!

– Почему вы думаете, что Роме чтото угрожает? – осторожно поинтересовалась я.

Возможно, это своего рода паранойя и мать боится каждого шороха и любого незнакомца, проходящего мимо, рассматривает как потенциального похитителя?

– Да потому, – ответила женщина, – что моего сына опять пытались похитить!

У меня просто пропал дар речи, поэтому я ничего не сказала, продолжая смотреть на Тамару широко распахнутыми глазами.

– Вы мне не верите! – с осуждением произнесла она, заметив выражение моего лица.

– Простите, – пробормотала я, – просто это очень... Это кажется практическиневозможным!

– И все же это правда! – упрямо возразила Тамара. – К счастью, мой мальчик стал старше, да и мы с отцом научили его быть осторожным и с опаской относиться к незнакомым людям, желающим к нему приблизиться.

Я подумала о том, что Роме Решетилову пришлось повзрослеть раньше времени. Конечно, нужно обучать детей необходимым предосторожностям, но семья, пережившая кошмар похищения единственного ребенка, наверняка психологически пострадала гораздо сильнее, чем принято думать в России. И хуже всего в такой ситуации именно ребенку. Если в какойнибудь Америке в подобных случаях семьей, попавшей в подобное положение, занимается целая армия психологов, то в России вообще серьезно не рассматривается такой вид помощи – каждому приходится справляться с этим в одиночку.

– Что заставляет вас думать о похищении? – спросила я. – Может, вы преувеличиваете, перестраховываетесь?

– Вот и в милиции так говорят, и вы – тоже! – воскликнула Тамара, краснея на глазах, и я тут же испугалась за давление гостьи: с ее телосложением так недолго и инсульт схлопотать, а я еще кофе ее напоила!

– Я не сказала, что не верю вам, просто хочу знать все обстоятельства.

– А обстоятельства таковы, что четыре дня назад Рома прибежал домой весь взъерошенный и сказал, что темносиний фургон преследовал его от самой школы. Обычно мы не водим его туда, потому что школа находится недалеко от дома, даже дорогу переходить не надо. В общем, Рома ходит в школу сам, и никогда ничего такого не случалось. Я, знаете ли, верю своему ребенку, и мне наплевать, что остальные не верят! Мой Рома никогда не врет, тем более, он знает, как болезненно мы с отцом относимся ко всему, что может нанести ему хоть малейший вред, – он никогда не стал бы шутить такими вещами! Кроме того, это уже не впервые.

– То есть? – насторожилась я.

– Рома не говорил, боялся зря волновать нас с папой, но за несколько дней до того, как он рассказал о фургоне, к нему подходила молодая женщина. Она представилась «тетей Дашей» из Калининграда и сказала, что мама, то есть я, просила ее забрать Рому из школы и отвести в «Макдоналдс».

– Странное заявление! – заметила я.

– Да, – согласилась Тамара, – тем более странное, что у меня и в самом деле есть племянница, которую Ромочка знает как «тетю Дашу»! Она действительно живет в Калининграде, но Рома видел ее всего один раз, когда мы жили еще в Питере. Но тогда ему не исполнилось и четырех лет, поэтому внешность «тети» он, разумеется, не мог запомнить.

– То есть, – уточнила я, – та женщина знала подробности вашей семейной жизни?

– В томто и дело, что да! – воскликнула Тамара. – Не все друзья в курсе того, что эта «тетя Даша» вообще существует!

– И что же дальше? Рома с ней, я так понимаю, идти отказался?

– Слава богу, да! Мой мальчик такая умница – сказал, что сначала пойдет домой, а тетя Даша, если хочет, может идти с ним. Рома знает, что я волнуюсь, когда он задерживается после школы.

– И что же «тетя Даша»?

– Она сказала, что проводит его до дома, но подождет на улице. Как только сын рассказал мне о ней, я выглянула в окно. Естественно, эта баба волшебным образом испарилась. Я кинулась звонить Дашке в Калининград. Она оказалась на работе и очень удивилась, что комуто пришло в голову представляться ее именем. А потом этот фургон – что я должна была думать?

– А вы обратились в милицию?

– В тот же день. Но мне сказали, что ребенок не пропал, женщина исчезла, значит, никакого дела нет. Вот если она снова появится, то мне следует немедленно связаться с ними – и так далее. Представляете, они даже не попросили описать ее! А насчет фургона – вообще сказали, что сыну все со страху померещилось! Я была в отчаянии, ведь теперь мы знали, чего ожидать, точно знали, что ребенку грозит реальная опасность, но никто – НИКТО! – не желал оказать хоть какуюнибудь помощь. Как раз в это время муж показал мне новую статью Олега Гришаева. Мы читали все, что он писал после того, как пропал Рома, но потом долгое время ничего не было слышно. Мы с мужем даже понадеялись, что виновных нашли, дело раскрыли и больше ни одному родителю не придется дрожать за своего ребенка. И вдруг – новая статья! Я позвонила в редакцию и попросила связать меня с Олегом. Он сказал, что сейчас работает вместе с группой врачей, которые как раз занимаются возобновившимися похищениями. Я как следует его допросила и выяснила, что в группе есть женщина, и это – вы. Я уже наговорилась с мужчинами, знаете ли: несмотря на то, что многие из милиционеров являются родителями, они делают вид, будто ничего не происходит! А мне нужна реальная помощь, понимаете? Я боюсь, что Рому снова у нас заберут и мы никогда больше его не увидим! Муж сейчас взял короткий отпуск без содержания, чтобы все время находиться рядом с сыном и ни на минуту не оставлять его одного. В школу Рома тоже пока не ходит – вдруг комуто придет в голову зайти в здание и под какимто благовидным предлогом увести ребенка? Вы можете чтото сделать?

– Ну, сама я вряд ли вам помогу, – ответила я. – Но вот ОМР, надеюсь, вполне на это способен. Кстати, мы искали пострадавших, упомянутых в статьях Гришаева, но смогли обнаружить далеко не всех. Большинство из них отказались разговаривать на эту тему, а некоторые, так же, как и вы, вообще сменили место жительства. Скажите, Тамара, вы обратились бы ко мне, если бы не этот случай с Ромой? Вы обратили бы такое же внимание на статью Олега о Толе Лавровском?

Женщина на мгновение опустила глаза, но потом снова подняла их и взглянула прямо мне в лицо.

– Вы правы – я бы ни за что не пришла. Пережить такое снова, пусть и просто вспоминая и рассказывая комуто, это «удовольствие», которого я и врагу не пожелала бы. Рома уже начал забывать о случившемся, и мы с мужем только радовались. Однако нас заставили вспомнить, и поэтому я обратилась к вам. Думала, что вы меня поймете!

Мне стало стыдно. К счастью, я не пережила ничего подобного. Более того, я даже представить не могла, каково это, а посмела намекнуть несчастной Тамаре на то, что она печется лишь о собственном благе, а на остальных ей наплевать. Не знаю, как я повела бы себя в похожей ситуации – возможно, как и Тамара, попыталась бы забиться подальше и зарыться поглубже!

* * *

Купить мебель для квартиры Шилова оказалось делом нехитрым – почти все я приобрела в одном магазине. Однако этим дело не заканчивалось. У Олега имелся всего один обеденный сервиз, причем такой большой, что использовать его для обеда или ужина на двоих казалось нецелесообразным. Кроме того, если, не дай бог, случайно кокнешь одну тарелочку, то, считай, всему сервизу пропасть, поэтому я крайне неохотно прикасалась к нему. Признаюсь, я питаю слабость к красивым и добротным вещам. В большей степени это относится к посуде и постельному белью. Когда в магазинах впервые появилось турецкое белье, я выбросила все старые простыни, пододеяльники и наволочки и купила шесть комплектов новых – по два для каждого члена семьи. С тех пор и российский производитель научился делать красивый текстиль, и я каждый раз подолгу простаиваю у прилавков, разглядывая новинки. Олег, напротив, совершенно равнодушен к таким вещам: ему все равно, на чем спать, лишь бы было мягко, и наплевать, из чего есть, лишь бы было вкусно. Тем не менее он никогда не возражает, если я трачу деньги на товары для дома, и не спрашивает, сколько я выложила за ту или иную «симпатичную штучку». Дав Тамаре адрес офиса ОМР в «Волне» и предупредив Лицкявичуса о визите женщины, я посчитала свой долг выполненным. Никаких особых дел на вечер не намечалось, Олег задерживался на совещании часов до семи, а я, освободившись в три часа, решила посвятить немного времени покупкам.

Я люблю ходить по магазинам одна. Конечно, в сопровождении подруги процесс становится намного веселее, но, с другой стороны, полноценного выбора сделать не получится. Вопервых, рискуешь положиться на вкус сопровождающей тебя дамы, а дома обнаружить, что приобрела вовсе не то, что на самом деле хотела. Вовторых, мне порой требуется довольно много времени на созерцание, сравнение и, в конце концов, непосредственно выбор, а подруга в этой ситуации постоянно напоминает о времени, даже если и не торопит, и заставляет меня чувствовать себя виноватой. Другое дело – бродить по магазинам в одиночестве. Это можно сравнить с полноценным отдыхом, когда из головы вылетают все проблемы, а ты сосредоточиваешься лишь на определенных вещах, от которых получаешь неподдельное удовольствие.

В ближайшем от работы торговом центре я провела достаточно много времени, но не нашла ничего подходящего. Мне хотелось чегото необычного, и я не собиралась покупать постельное белье, которое могут купить еще тысячи людей, живущих в моем городе. С тех пор, как мое материальное положение изменилось в лучшую сторону, я почувствовала в себе тягу к дорогим вещам. Не то чтобы я реально могла их себе позволить, но согласна экономить на чемто, чтобы получить возможность приобрести понравившуюся вещь. Немного разочарованная, я толклась возле витрин, пытаясь сообразить, куда двигаться дальше, как вдруг за моей спиной раздался радостный возглас:

– Агния?! Это точно ты?

Обернувшись, я увидела женщину с большим животом, прямотаки кричавшим о том, что через парутройку недель ее ожидают роды.

– Ты что, не узнаешь меня? – немного обиженно спросила незнакомка. – Ну да, я, конечно, раздалась – такое пузо таскать восемь с половиной месяцев, знаешь ли, дело непростое!

И тут до меня дошло, кто эта сильно беременная дама.

– Женька?! Женька Лагутина, да? Ну, ты даешь!

– Слава богу, признала! – беззаботно расхохоталась та. – А я уж собиралась пойти и утопиться, раз стала настолько непохожей на то, чем была раньше!

Но Женя и вправду изменилась – и дело тут вовсе не в «королевских» размерах ее живота. Мы дружили в школе и, несмотря на то, что поступили в разные институты, связи не теряли. Лишь последние несколько лет мы не общались: Женя вышла замуж и уехала за границу. Честно говоря, я искренне за нее радовалась. Женька Лагутина никогда не отличалась ни красотой, ни общительностью, которая порой восполняет недостаток первой. Нас было шесть подруг – с четвертого класса. На танцах Женька всегда подпирала стенку и вообще не ходила бы туда, если бы мы буквально не волокли ее за собой. Женя была тихой, домашней девочкой, любящей умные книжки, природу и романтику. Именно поэтому, а не изза отсутствия яркой внешности, она не могла найти подходящего кавалера. Женя искала родства душ уже тогда, когда мы, семнадцатилетние финтифлюшки, даже не знали, что это такое, и думали лишь о физическом влечении. Каждая из нас вышла замуж в течение десяти лет, некоторые успели развестись, причем две – трижды. И только Женька, которая, по моему мнению, больше всех достойна семейного счастья, оставалась одна. У нее имелась старшая сестра, родившая троих детей, и все свободное время Женя посвящала племянникам. Она водила их в кино, музеи, театры, брала на прогулки в парк, устраивала детские праздники – в общем, заботилась о них так, словно ребятишки являлись ее собственными. И вот примерно три года назад я вдруг получила от нее письмо со штампом... Гоа! Удивление мое не знало границ, однако, прочитав его, я обалдела еще больше: Женька вышла замуж за гражданина Индии и уехала к нему на ПМЖ! В письме она рассказала, что познакомилась с приятным мужчиной через брачное агентство, устав маяться одна. Она никак не ожидала, что на нее «клюнет» иностранец, а потому растерялась, получив из агентства анкету индийца. Она знала несколько языков, поэтому проблема общения вообще не стояла, однако Женя боялась рвать связи на родине, ведь здесь оставались все ее родственники. Разумеется, ни о какой любви с первого взгляда речи не шло, но постепенно, месяц за месяцем, Женя приходила к выводу, что индийский жених, которого, кстати, звали Вишалом, хороший и искренний человек, и он на самом делехочет, чтобы она стала его женой. Вишал дважды приезжал в Питер, познакомился с ее родственниками и мгновенно очаровал всех, включая детей. Кончилось тем, что и престарелая мать, и сестра с мужем принялись прямотаки выталкивать Женьку замуж, и она согласилась. Оказавшись на Гоа, среди чуждого окружения, моя подруга поначалу запаниковала. Она много читала о том, что иностранцы, ищущие русских жен, зачастую выдают себя не за тех, кто они есть на самом деле. К счастью, выяснилось, что Вишал не лгал, он оказался еще более состоятельным, чем представился Жене, потому что боялся, как бы русская невеста не купилась на деньги, а хотел искренних чувств. Вишал владел сетью рыбных ресторанов и несколькими отелями на побережье, таким образом, моя подруга мгновенно оказалась в положении богатой матроны. Шикарный дом на берегу моря, несколько машин в гараже, возможность покупать фирменную одежду и драгоценности – от всего этого может снести крышу кому угодно, и, полагаю, Женя не стала исключением. Именно этим я объясняла внезапный разрыв отношений с подругой: она перестала писать и отвечать на мои письма.

И вот мы снова встретились, и теперь передо мной была совершенно другая Женька. Несколько лет иностранного замужества, без сомнения, пошли ей на пользу. Женя стала ухоженной дамой, прекрасно одетой, несмотря на восьмой месяц беременности, когда найти приличную одежду становится невероятно сложно. Вся в золоте и бриллиантах, со стильной стрижкой на безупречно окрашенных в шоколадный цвет волосах, с маникюром на пальцах, забывших о стирке и мытье посуды, она выглядела очень эффектно, сияя голливудской улыбкой, также, видимо, сделанной за границей.

– Шикарно выглядишь! – щебетала Женька. – Неужели попрежнему в своей больнице трудишься? А как твой Славка – нашел работуто приличную? А Дэн? Вырос уже небось...

Подруга забрасывала меня вопросами, и я едва успевала «отстреливаться». Мы пошли в кафе, расположенное на том же этаже, и там, за фруктовым десертом, мне пришлось рассказать Женьке всю свою жизнь с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я умолчала лишь о сотрудничестве с ОМР – зачем ей знать такие подробности?

– Значит, и ты себе классного мужика отхватила! – радостно воскликнула Женя, когда я закончила свой рассказ о Шилове. – Вот это правильно: я всегда считала, что Славка тебя недостоин!

Я во все глаза глядела на бывшую подругу и понимала, что она изменилась не только внешне. В ее поведении также произошли невероятные изменения в лучшую сторону. Женя больше не выглядела серой мышкой, боящейся сказать лишнее слово. Она говорила много, смело, время от времени отпуская шуточки, приходившиеся как раз к месту. Нет, я решительно не узнавала ее!

– Ты приехала с мужем? – поинтересовалась я, когда первые восторги по поводу кардинальных изменений в моей личной жизни улеглись.

– Нет, Вишал не может бросить бизнес так надолго, – покачала головой Женька. – А мне, видишь, тоже приходится тудасюда летать – дело свое открыла пару лет назад, представляешь?

– Здесь, в Питере?

– И в Питере, и в Москве. На Гоа, знаешь ли, только туристический бизнес себя окупает да ювелирка еще, пожалуй. А здесь, при наличии стартового капитала, который обеспечил мой дорогой супружник, я легко раскрутилась, несмотря на конкуренцию. Так что мотаюсь сюда чуть ли не каждые три месяца.

– Каждые три месяца?! – ужаснулась я. – И ни разу даже не позвонила?

Женька покраснела до корней волос и отвела глаза.

– Ну, прости меня! Когда приезжаешь всего на неделю, так затягивают бесконечные дела, что просто невозможно встретиться с друзьями! А теперь, когда у меня – вот это, – она ткнула пальцем в свой круглый и тугой, как барабан, живот, – вообще ни до чего.

– А летатьто не боишься? – спросила я с опаской. – Всетаки большой срок уже...

– Так я ж не просто так летаю: каждый раз к врачу, как штык. Я ведь ЭКО сделала, понимаешь? В Индии с этим не все в порядке, поэтому пришлось в России процедуру проводить. Со второго раза получилось – представляешь? Вишал всегда говорил, что для него не имеет значения, будут у нас дети или нет, но это важно для меня – ты ведь знаешь, как я племяшек своих люблю? Здорово, что мы с тобой вот так случайно встретились, ведь теперь я, скорее всего, раньше чем через полгода не соберусь приехать! Надо дать указания управляющим магазинами, чтобы на все это время хватило – нелегкая, скажу я тебе, работа: народ у нас считает, что если начальство далеко, то можно работать нога за ногу!

Я не верила своим глазам и ушам: Женька Лагутина не только стала хорошенькой и модной, но еще и открыла собственные магазины и управлялась с ними сама, без помощи мужа, занятого своим бизнесом! Да, с отъездом в Индию у нее, судя по всему, началась совершенно другая жизнь.

– А почему ЭКО? – спросила я. – Ты ведь могла бы и сама еще...

– Да пытались мы сами, – махнула рукой Женя, – да только не вышло ничего! Знаешь, мне казалось, вот выйду замуж – сразу залечу, но не тутто было! Летто мне уже тридцать восемь было, когда мы пытаться начали. Но врач сказал, что в моем случае дело не в возрасте, а в неспособности к зачатию – такова особенность организма, какойто врожденный дефект. Но теперь, видишь какое пузо?

Она любовно погладила себя по выпирающему животу.

– Мальчик или девочка? – спросила я.

– И то и другое! – гордо ответила Женя.

Я знала, что при экстракорпоральном оплодотворении вероятность появления близнецов довольно высока, но все же испытала легкий шок и радость за подругу: она очень хотела детей и получит сразу двоих всего через месяц!

– Лучше один раз отстреляться, верно? – рассмеялась она. – А тыто что тут делаешь?

Я объяснила суть проблемы.

– Да ты что! – воскликнула Женька, едва не вскакивая с места. – Я же ведь не сказала тебе, что магазины мои торгуют текстилем – вот балдато! Занавески, скатерти, покрывала, подушки и – потрясающее постельное белье из Индии, Сирии и Пакистана, такого в обычных универмагах не найдешь. Ты много покупать планируешь?

– Ну, комплекта четыре надо бы...

– Отлично, тогда продам по закупочной цене – в память о старой дружбе! Здесь недалеко, всего минут пять ходьбы. Пойдем?

Я с радостью согласилась. Несмотря на беременность, Женя бежала по тротуару на каблуках чуть не вприпрыжку, и я едва поспевала за ней. Магазин и впрямь находился рядом, за углом. Вопреки моим ожиданиям он оказался большим – два огромных светлых зала с мраморными полами и красивой подсветкой. Судя по всему, Вишал не поскупился, помогая жене начать собственное дело: таких днем с огнем не сыскать, особенно среди восточных мужчин, в большинстве своем считающих женщину бесплатным приложением к дому, заменяющим сразу несколько кухонных электроприборов и вдобавок обладающим умением согревать постель по ночам. Здесь Женька чувствовала себя как рыба в воде, радостно перебегая от одного прилавка к другому и демонстрируя мне все прелести бутика.

– Ты глянь, какой колер! – тряся роскошным шелковым покрывалом, восклицала она. – Разве у нас такой найдешь? Да Турция твоя отдыхает – вот качество, вот расцветка, видишь?

Вышколенные девушки в униформе следовали за нами, словно безмолвные тени.

Не могу не признать, что при первом же взгляде на товар у меня разбежались глаза – действительно, таких ярких красок и таких замысловатых рисунков я никогда еще не встречала! Даже фирменные коробки, в которых они находились, выглядели настоящими произведениями искусства.

– Ну, давайка я пойду нам чаю закажу, – прощебетала Женя, – а ты тут походи, погляди, ладненько?

Я обрадовалась, что подруга не будет стоять у меня над душой, пристально следя за тем, куда упадет мой жадный взгляд. Молоденькие продавщицы, понимая, что я хочу обозреть магазин в одиночестве, не мозолили мне глаза, скромно держась поближе к стенке, но готовые прийти на помощь при малейшей необходимости. Ценники немного отпугивали, но я помнила, что Женя обещала продать мне все по закупочной цене, а потому я решила не скупиться и подобрала два потрясающих двуспальных комплекта с узором из тропических цветов в желтокоричневых и фиолетовозеленых тонах и один – нежнорозовый с белыми лилиями и вышитой серебряной каймой по краю. Мне требовалось всего четыре комплекта, но мне понравились еще три, и я в нерешительности стояла, рассматривая их и сравнивая, пытаясь сделать нелегкий выбор.

Как раз в этот момент из подсобки выкатилась Женька с тележкой, на которой стоял чайник с двумя чашками и несколько раскрытых маленьких коробочек с диковинными сладостями.

– Давайка поедим! – сказала она, плюхаясь на богатый кожаный диван в конце зала. – Ты такого не пробовала – это уж точно!

Потом, заметив мою нерешительность в отношении постельного белья, Женя добавила:

– Да бери все, я продам как мелкий опт – такой шанс, подруга, выпадает раз в жизни, зато вы с муженьком будете обеспечены до конца жизни: это белье не рвется и не изнашивается, его лет на сто хватит!

Вздохнув с облегчением, узнав, во что мне обойдется весь этот «праздник», я присела рядом с Женькой, занявшей большую часть дивана. Постепенно разговор перешел от общих друзей на тему, наиболее близкую ей в данный момент.

– В какой клинике ты сделала ЭКО? – поинтересовалась я.

– Ой, ты знаешь, так удачно все сошлось! – воскликнула Женя. – Я долго выбирала – делото нешуточное, сама понимаешь. Весь Интернет облазила, все блоги, все форумы. Сначала думала в Москву съездить – там всетаки возможностей больше, но потом наткнулась на отзывы о центре матери и ребенка «Шаг в будущее».

Я скептически хмыкнула, и Женька неодобрительно сдвинула брови.

– Зря ты так! – покачала она головой. – У нас ведь ситуация непростая была. С одной стороны – мой врожденный дефект, с другой – у Вишала со спермой тоже не все в порядке. До того как обратиться в «Шаг», мы в нескольких подобных учреждениях уже побывали, в том числе и государственных. Сдавали анализы, долго ждали результатов, а потом везде нам говорили, что положительного результата не гарантируют! Мы уже отчаялись, и вот тутто и помог Интернет. Мы поехали, посмотрели, и нам все понравилось. А потом снова сдали анализы, ни на что особенно не надеясь, и чудо свершилось: нам сказали, что шансы примерно семьдесят процентов – такого нигде раньше не предлагали! Первый результат разочаровал, зато второй положительный был. И вот я – мамаша двойни, как видишь!

– Я искренне за тебя рада! – честно сказала я.

– А ты как? – вдруг спросила Женька.

– Ты это о чем? – не поняла я.

– Выто с Олегом не собираетесь маленького завести?

– Вот уж – спасибо, нет! – всплеснула руками я. – Толькотолько Дэна вырастила, могу и для себя пожить наконец! Как вспомню эти бесконечные пеленки, поликлиники, сопли!

Я думала, что подруга рассмеется вместе со мной, но она и не подумала этого делать.

– Ты, конечно, имеешь право сама решать, – тихо сказала Женя, – но дети... Понимаешь, если бы я могла, то полдюжины уж точно завела бы! Это ведь такая радость, Агния! Я понимаю, что у тебя уже есть сын, но, когда он родился, ты была еще совсем девчонкой, пожить толком не успела – конечно, ты просто не могла испытывать те чувства, которые сейчас, в зрелом возрасте, испытываю я. Разве ты никогда не задумывалась над тем, сколько могла бы дать ребенку сейчас, имея опыт и средства, которых была лишена в юности?

В чемто Женька, конечно, была права, но я никогда не задумывалась о втором ребенке. Моя жизнь сейчас казалась полной, как никогда, и эта мысль вообще не приходила мне в голову. Я почувствовала себя неловко, сидя рядом с женщиной, которой беременность далась столь тяжело, и не могла отделаться от ощущения, что она меня осуждает за нежелание рожать повторно!

– А ты не думала, что Олег хотел бы детей? – спросила между тем Женя. – Вы когданибудь говорили на эту тему?

Честно признаюсь, что нет. Мы с Шиловым никогда не обсуждали детей, и мне казалось, что для него этот вопрос закрыт. Да, у Олега была маленькая дочка, утонувшая в аквапарке несколько лет назад. Он очень ее любил, но никогда не заговаривал о ребенке. Теперь, когда я задумалась об этом, то мне в голову пришла странная мысль: может, являясь медиком и принимая во внимание риск, связанный с рождением ребенка в моем возрасте, он намеренно не поднимал этот вопрос? Или это ясразу же поставила наши отношения в определенные рамки, не предполагающие никаких совместных детей? Ведь у меня был Дэн, а у Олега... Нет, ничего хорошего из этих дум не выйдет, и я уже проклинала бывшую подружку за то, что она неожиданно заставила меня размышлять о том, о чем я раньше и не вспоминала!

Очевидно, поняв, что допустила некоторую бестактность, Женя мягко дотронулась до моей руки:

– Ты извини, если я влезла не в свое дело – хотела как лучше! Но ты в любом случае подумай: может, захочешь воспользоватьсяуслугами «Шага»? Хотя, возможно, у тебя и так никаких проблем не будет – получилось однажды, так получится снова... Если захочешь.

* * *

Всю дорогу до дома я думала о нашем с Женей разговоре. Странно, как случается порой в жизни: тебе и в голову не приходит задуматься о проблеме, а потом ктото поднимает вопрос, ранее тебя вовсе не интересовавший, – и ты чувствуешь беспокойство, словно срочно необходимо принять важное решение. Какимто непонятным образом эта тема переплелась у меня в мозгу с расследованием, которым сейчас занимался ОМР. Я начала снова размышлять о похищенных детях. У Татьяны паранойя или ее сына и в самом деле пытаются украсть вторично? Это казалось просто невероятным!

Олег еще не вернулся, и я, отбросив печальные мысли, принялась за работу. Первым делом застелила постель новым бельем, купленным в бутике Женьки под названием «Тысяча и одна ночь». Черный шелк, расшитый золотыми и красными узорами, приятно холодил ладони, когда я в последний раз разгладила материал и отступила в сторону, чтобы полюбоваться на дело своих рук. Шилов, несомненно, оценит приобретение! Интересно, найдется ли в моем гардеробе чтонибудь черное и прозрачное, способное соответствовать такому роскошному белью?

Я уже собиралась пойти на кухню и приготовить ужин, но тут, как обычно – в самый неподходящий момент, – раздался звонок. Я решила, что не стану снимать трубку: этот день, начавшийся так замечательно, не должен заканчиваться плохо, а звонок в семь часов вечера не сулил ничего хорошего, так как все нормальные люди в это время возвращаются с работы и расслабляются! Однако телефон звонил громко и настойчиво, в результате чего Куся начала тихонько подвывать со своего места. Этого «музыкального сопровождения» я уже вынести не смогла, поэтому сняла трубку. Видимо, я не сдержалась и тяжело вздохнула, потому что в трубке послышалось недовольное:

– Ну, извините, что отрываю от важных дел!

Лицкявичус крайне редко звонил мне домой, обычно это делала Вика, выполняющая функции и системного администратора, и его личного секретаря.

– Шилов дома? – поинтересовался мой босс и, услышав отрицательный ответ, тут же сказал: – Вот и отлично – значит, вам ничто не помешает приехать в офис – есть новости.

– Сейчас?! – горестно простонала я.

– Через час ждем, – и, следуя своему обыкновению, бросил трубку.

Я решила, что никуда не поеду. Что это за манера, в конце концов, заставлять меня срываться с места и немедленно мчаться по первому зову главы ОМР? Ну и что, что я теперь официально работаю в этой организации – я человек, у которого могут быть какието дела. И вообще о встречах нужно предупреждать заранее – нет, я никуда не поеду!

Через час и десять минут я вбежала в офис, задыхаясь от бега по лестнице: в огромном бизнесцентре не работали лифты, потому что отключили электричество! За окном темнело, и, так как лампы нигде не горели, я двигалась по узкому коридору на ощупь. Дверь справа от меня оказалась приоткрыта, и в щель просачивался слабый мерцающий свет.

– Сюда! – услышала я звонкий голос Вики, распахивающей дверь навстречу мне. В руке у девушки была толстая свечка.

Когда я вошла в офис, мне показалось, будто я попала в церковь: повсюду горели свечи: толстые и тонкие, большие и маленькие, даже в большом блюде с водой на столе рядом с «умершими» компьютерами Вики тускло сияли плавающие свечки.

– Красиво, правда? – мечтательно произнес Павел, глядя на меня поверх своих толстых бифокальных очков. – Романтика!

– К сожалению, мы тут вовсе не по романтическому поводу собрались! – сказал Лицкявичус, выступив из тени. – Есть важные новости, поэтому я и решил не дожидаться завтрашнего дня.

– И что же такого срочногопроизошло? – поинтересовался Леонид, как обычно, забившийся в самый дальний угол. Пламя свечей таким удивительным образом освещало его бледное лицо, что делало патологоанатома похожим на своих «клиентов». – Мне пришлось бросить одно очень интересное тело.

– Ох, Лень, только не надо о телах! – взмолилась Вика.

– Вотвот, – поддержала девушку Ивонна. – У нас и так проблем хватает!

– Так в чем делото? – не выдержала я.

– А дело, Агния, в том, что Карпухин нашел мужа Елены Красиной.

– Правда? – обрадовалась я. – Значит, у Владика теперь все будет в порядке?

– Что касается мальчика, – ответил Лицкявичус, – то у него теперь точно все хорошо – необходимость в пересадке костного мозга отпала. Он потихоньку поправляется.

– Тогда что не так? – подозрительно спросила я.

– Дело в том, что когда мы брали у Красина пункцию, то еще не знали о том, что его помощь не понадобится. Экспрессанализ провели очень быстро, и результат просто потрясающий: костный мозг отца также не подходит мальчику!

Мы все пооткрывали рты.

– Это невозможно! – мотнул головой Никита. – Ну ладно, у одного родителя, но – у обоих?!

– Более того, – продолжал Лицкявичус, – кровь тоже другой группы. Группа крови Елены Красиной и ее мужа – первая, а у мальчика – третья.

– Нонсенс! – буркнул Леонид. – Если у родителей первая группа, то у детей может быть только первая. Лаборатория допустила ошибку.

– В томто и дело, что нет, – возразил Лицкявичус. – Они перепроверили дважды – с тем же результатом.

– Но это же значит... – пробормотала я и осеклась.

– Это значит, что Владик – не родной сын Елены, – закончила мою мысль Ивонна. Она тоже выглядела взволнованной. – А вы, Андрей Эдуардович, уже сказали ей о результатах анализов?

Глава ОМР покачал головой.

– Это так, с бухтыбарахты, не делается, – сказал он.

– Да чего уж там! – отмахнулся Леонид. – Они же знают, что усыновили ре... Погодитека!

– Вот именно! – воскликнул Никита, подавшись вперед и едва не свалившись при этом со стула. – Если они знают, что Владик – не их биологический сын, то почему стали послушно сдавать анализы? Почему Елена сразу не поставила нас перед фактом, ведь она заведомо должна была понимать, что пробы не подойдут?

– Ну, – ответил Павел задумчиво, – тут может быть несколько объяснений. Вопервых, ты думаешь, Никита, это так легко – признаться почти незнакомым людям, что ребенок, которого ты привык считать родным, таковым на самом деле не является? Вовторых, Елена могла и не знать своей группы крови, а уж тем более – группы крови бывшего мужа. И, наконец, втретьих, при всех прочих возможностях костный мозг одного из приемных родителей вполне может подойти ребенку – чем черт не шутит?

– Это все так, – кивнул Лицкявичус. – И все же меня беспокоит четвертыйвариант: что, если ни Елена, ни ее муж понятия не имеют, что мальчик – не их биологический сын?

– Да, но как такое возможно? – развела руками Ивонна.

– Бросьте, дорогая, о чем вы говорите – в нашето время! – усмехнулся Павел. – Могли в роддоме недоглядеть, ведь такие случаи отнюдь не единичны, или еще чтонибудь. Надо подумать, как бы поаккуратнее эту информацию до Елены донести и посмотреть, явится ли она для нее новостью.

– Это еще не все, – снова заговорил Лицкявичус. – Теперь о Тамаре Решетиловой. Мы с Ивонной и Павлом побеседовали с ней...

– Да что там – побеседовали! – перебил его Кобзев. – Настоящий допрос этой несчастной тетке учинили – даже стыдно, честное слово!

– Вот и напрасно, – серьезно заметил Лицкявичус. – Нам стыдиться нечего, а ее требовалось как следует проверить. В конце концов, после того, что она пережила со своим сыном, немудрено крышей съехать. Женщина она нервная, дерганая, но, судя по всему, вполне адекватная. Все, что она рассказывает о преследовании, звучит вполне правдоподобно. С одной стороны, надо бы подключиться к проблеме Решетиловых, с другой – как это сделать?

– Роме Решетилову нужна защита, – подал голос Павел. – Но они живут, если не ошибаюсь, в Кировске!

– Может, им сюда перебраться – временно? – предложила Ивонна. – Могу принять их сама: у меня есть совершенно свободная однушка в центре.

– Это ничего не изменит, – покачал головой Лицкявичус. – Как вы представляете себе сам процесс – как защиту свидетелей в какойнибудь Америке? У них есть специальная программа, средства, а у нас ничего подобного нет. Так что Карпухин не сможет выделить людей. Никто из нас также не может заниматься охраной мальчика: вопервых, мы не обладаем соответствующими полномочиями, вовторых, каждый из нас, помимо ОМР, имеет еще, по крайней мере, одну работу, которая является основной.

– Но, послушайте, – вмешалась я, – мы говорим о защите, забывая о том, от чегонужно защищатьРому Решетилова!

– Агния права, – поддержал меня Кобзев. – То, что семью преследуют, похоже, сомнений не вызывает. Однако встает вопрос: это те же люди, что были в первый раз, или другие?

– Знаете, Павел, – хмыкнул Никита, – если это другие, то Решетиловы – самое невезучее семейство на свете!

– Согласна, – кивнула Ивонна. – Но тогда это означает, что...

– Трудно поверить, – подхватил Лицкявичус, – но это значит, что, несмотря на смену места жительства, те, кто похитил мальчика в первый раз, хотят сделать это снова. Они что – собираются «доить» его до тех пор, пока не выпотрошат подчистую?!

От этой мысли тошнотворный комок подкатил к моему горлу.

– А другие дети? – спросил Никита. – Значит ли это, что они тоже в опасности?

В комнате повисло тягостное молчание.

– Подождите, – проговорила Ивонна, – вы предполагаете, что похищения именно этихдетей были не случайными?

– Я думал, что мы все это уже и так понимаем, – пожал плечами глава ОМР. – Ведь у нас всего двенадцать подобных случаев, когда детей все же возвратили.

– Это из тех, что известны! – парировал Никита.

– Да, но это само по себе отличает их от всех остальных преступлений, когда дети пропадали, как говорится, «с концами». Решетиловы переехали, и все же это не спасло их от преследования и, возможно, повторной попытки похищения. Это заставляет вернуться к началу и вновь спросить себя, что же общего у всех этих детей?

– Ну, давайте посмотрим? – предложил Павел, тяжело поднимаясь со своего стула и подходя к белой пластиковой доске. Несколькими привычными движениями он маркером нанес на нее имена всех пострадавших, включая Лавровских. Он быстренько пририсовал стрелочки от родителей к детям. Таким образом, на доске появилось два круга – большой, а в нем еще один, поменьше.

– Что вы видите? – спросил Павел, отступая и озадаченно глядя на дело рук своих.

– Помоему, то же, что и раньше! – секунд через десять ответил Никита.

– Давайте от обратного, – предложил Лицкявичус. – В чем разница?

– Ну, некоторые родители до сих пор живут вместе, а другие развелись, – неуверенно пробормотала я.

– Отлично, Паша – отрази! – скомандовал глава ОМР, и Кобзев, заглядывая в свои записи, отметил тех, кто в разводе. Их оказалось три пары. – Что еще?

– Может, номера поликлиник? – предложила Ивонна. – Некоторые из детей проходили плановое обследование.

– Карпухин проверил это, – ответил Лицкявичус. – Только две семьи живут в одном районе и, соответственно, приписаны к одной и той же поликлинике. Тем не менее рисуй, Паша!

– И фамилии врачей! – выкрикнул Никита.

После того, как Кобзев записал их, мы уставились на доску в полном расстройстве: даже у тех двух детей, что ходили в одну и ту же районную поликлинику, терапевты были разные!

– Места жительств разные... – пробормотал Кобзев, внимательно разглядывая написанное. – Поликлиники тоже. Надо бы еще проверить школьные и детсадовские медкабинеты – там, где они есть: у тамошних врачей есть карточки на детей. Хотя, полагаю, это вряд ли приведет к чему бы то ни было!

– А как насчет роддомов? – вдруг спросил Лицкявичус, прищурившись. – Мы знаем, где рожали все женщины?

Павел принялся копаться в записях.

– Ннет, – пробормотал он. – Этот вопрос мы не задавали! Погоди, ты думаешь... Думаешь, что их могли взять «на заметку» с рождения?! Что ктото в родильных домах ведет учет новорожденных с целью впоследствии продать их органы?

– Даже не знаю, – пожал плечами глава ОМР. – Просто предположение. Больше ведь ничего в голову не приходит?

– Слушайтека, – сказала я, пораженная внезапной мыслью, – вы сказали, что Владик не может являться биологическим сыном Красиных, так?

Почти все присутствующие одновременно кивнули.

– У вас есть идеи? – с подозрением спросил Лицкявичус. – Давайте, Агния, говорите – на безрыбье, как говорится, и рак рыба!

Ну, спасибо – сравнил: значит, если бы наличествовали другие идеи, слушать меня вовсе необязательно?

– Не знаю, правда, имеет ли это какоето значение, – продолжала я, проглотив обиду, – но я коечто заметила. Это касается Толика Лавровского и его родителей.

– Ну же, Агния! – начал раздражаться Лицкявичус. – Что дальше?

– Вы заметили, какого цвета глаза у мальчика? – поинтересовалась я, обводя взглядом присутствующих.

– Глаза? – переспросила Вика. – А какое отношение это имеет к нашему делу?

– Да уж, Агния, чтото непонятно! – покачал головой Павел.

– Ну, я, конечно, не генетик, но из институтского курса биологии помню, что при передаче генов от родителей к детям работают определенные механизмы. У обоих Лавровских темнокарие глаза, а вот у их сына – серые, очень светлые!

– Светлые глаза – рецессивный признак, – задумчиво пробормотал Леонид, неожиданно оторвавшись от созерцания своего внутреннего «я». – Девяносто процентов, что у детей кареглазых родителей родятся кареглазые дети. Однако, это не факт: вот если бы у светлоглазых родителей родился темноглазый ребенок, это считалось бы из ряда вон выходящим событием. Возможно, у деда или бабки Лавровского светлые глаза? Это могло бы коечто объяснить.

– И это проверим, – кивнул Лицкявичус. – По крайней мере, хоть какаято зацепка: вдруг окажется, что и Лавровские усыновили ребенка? Это будет связь!

– Только у двоих фигурантов, – покачала головой Ивонна.

– Да, но тогда можно будет «прижать» остальных родителей – глядишь, чтонибудь неожиданное и всплывет! – заметил Никита.

– Это жестоко! – с осуждением произнесла Ивонна. – Как правило, люди не в восторге от того, что комуто становится известно об усыновлении. Часто усыновители даже переезжают в другой город, только бы соседи и знакомые не узнали, как на самом деле у них появился ребенок!

– Ну и ерунда все это! – возразил Леонид. – Что здесь такогото? Наоборот, таких родителей на руках надо носить, ведь они берут детей, которые никому не нужны, и дают им нормальную семью, которую те никогда не получили бы в детском доме!

– Это философский вопрос, – сказал Павел. – Нужно ли скрывать от ребенка факт его усыновления – проблема, которую родители решают самостоятельно.

– В любом случае, – вмешался в дискуссию Лицкявичус, – в нашу задачу не входит разоблачениеродителей. Мы лишь должны выяснить, как обезопасить детей. Если Рома Решетилов действительно находится под угрозой повторного похищения, то где гарантия, что подобное не случится и с остальными? Вопрос с Решетиловыми пока будем считать решенным, раз уж Ивонна любезно согласилась принять у себя мать и сына. Вы, Агния, поговорите с Еленой: она вам доверяет и, возможно, будет чувствовать себя более свободно и не сочтет ваши вопросы неправомерным вмешательством в ее личную жизнь. Павел, ты возьмешь на себя Лавровских. Лучше всего в лоб задать им вопрос об усыновлении и посмотреть на реакцию. Для Леонида задания пока нет.

– И слава богу! – пробормотал патологоанатом. – Может, тогда я пока займусь своей основной работой?

В тоне Кадреску сквозило явное недовольство тем, что его оторвали от любимого занятия – копания в трупах. В самом деле, в его присутствии на сегодняшнем совещании не было никакой реальной необходимости. Однако Лицкявичус не обратил на это недовольство ни малейшего внимания: он поразительным образом терял способность слышать то, чего слышать не хотел.

– Тебя, Никита, – продолжал он, пропустив мимо ушей реплику Кадреску, – я попрошу приглядеть за Решетиловыми. Мамаша поедет в Кировск за сыном, ты проводишь их, а потом встретишь на вокзале. Так как у Карпухина нет возможности обеспечить им охрану, то придется этим заняться нам самим. Будет очень нехорошо, если мальчика уволокут у нас прямо изпод носа уже после того, как Решетилова обратилась к нам за помощью!

* * *

Придя домой в двенадцатом часу (спасибо Вике, она, как обычно, подбросила меня, иначе неизвестно, сколько бы времени я добиралась на общественном транспорте!), я сразу же поняла, что чтото не так. Несмотря на то, что вставать нам с Шиловым обычно приходится рано, мы никогда не ложимся раньше часа ночи. Тем не менее сейчас свет во всей квартире был выключен, и Куся спросонья натолкнулась на меня в темноте. Из большой комнаты доносились тихие звуки музыки – индийские раги, которые так любит Олег. Он говорит, что они помогают ему расслабиться, но на меня, честно говоря, эти монотонные мелодии чаще всего навевают тоску.

Открыв дверь, я увидела темный силуэт мужа на фоне окна, освещенного немногочисленными уличными огнями. Он неподвижно сидел на диване, вытянув ноги и сложив руки на животе.

– Эй, есть кто живой? – преувеличенно жизнерадостно окликнула я Олега.

– Я получил твое сообщение, – сказал он вместо ответа.

Я и в самом деле послала ему СМС, предупреждая о том, что еду к Лицкявичусу и вернусь поздно.

– Ты не в настроении? – уточнила я, садясь в кресло напротив Шилова. – Чтото в больнице случилось?

– Старуха моя умерла, – вздохнул он.

– Которая из них?

– Самая адекватная.

– Операция же нормально прошла вроде бы? – удивилась я. – У нее случались проблемы с головой, а не с ногой?

Олег кивнул.

– Тото и оно! Видимо, сердце все же не выдержало нагрузки.

Выдержав паузу в ожидании того, что он продолжит, я сказала успокаивающим тоном:

– Ну, твоей вины в этом нет, понимаешь?

– Да не в этом дело, – покачал головой Олег. – Она только иногда в прострации находилась! Иногда разговаривала вполне внятно, спрашивала о лечении. Она ведь сама врач, ученый, я тебе говорил?

Я кивнула.

– Да, жалко старушку...

– Даже больше, чем ты думаешь.

– Что это значит?

– Нет у нее никого, вот что – ни детей, ни мужа. Насколько я понял, она вообще замужем не была – так и осталась одна. В общем, всем наплевать – просто померла еще одна старуха. Хотя, думаю, когда речь зайдет о наследстве, сразу же найдутся родственники, так всегда бывает!

– Только тебе не наплевать, – печально улыбнулась я и положила ладонь на его скрещенные руки. – Ты у меня за всех болеешь душой!

– Я ведь начал ей квоту оформлять, – снова вздохнул Шилов. – Операции недостаточно, нужно было сустав заменять. Она чувствовала себя хорошо, никуда не собиралась... на тот свет, в смысле.

– Никто не вечен – печально, но факт!

– Теперь вот не представляю, куда ее вещи девать?

– И много вещей?

– Да нет... Ну, халат, бельишко... Цепочка золотая с крестиком, кошелек с двумя тысячами рублей и дневник.

– Твоя старушка вела дневник? Как интересно! Ты его принес?

– Нет, в кабинете оставил, вместе со всеми остальными шмотками. А тебето зачем? – удивился Шилов.

– А что интересного там найдется? Глядишь, родственник какой дальний образуется, и не придется ее за счет государства хоронить, а проводит бабушку в последний путь какойникакой, а родной человек?

– Слушай, а ведь ты дело говоришь!

Я увидела, что Олег както даже воспрянул духом и немного повеселел.

– Только я смотрел – у нее там такие каракули – сам черт ногу сломит!

– Не переживай, я разберусь, – заверила я Шилова.

– И охота тебе этим заниматься? – с сомнением спросил Олег, сжимая мои руки в своих. – Ты ведь занята не меньше моего?

– Раз тебе это небезразлично, то и мне – тоже. Завтра отдашь мне этот дневник, и я попробую его расшифровать. А пока пошли со мной, покажу чтото!

И, потянув Шилова за руку, я потащила его в сторону спальни, где ждала накрытая роскошным бельем постель.

* * *

– Чтоо?!

Елена вскочила со своего места и посмотрела на меня сверху вниз, словно увидела змею или чтото вроде того.

– Да вы с ума сошли, Агния! Усыновили? С чего вы взяли?!

– Простите, Елена, но вы же понимаете, что анализы...

– Да к черту эти анализы, слышите?! К черту! – закричала женщина, топнув ногой. – Владик – мой сын, моя плоть и кровь!

– Тогда, возможно... Вы уж извините, Елена, но как насчет вашего мужа?

– Теперь вы хотите сказать, что я родила от другого? Ну, знаете, это просто ни в какие ворота не лезет!

– Но это – единственное объяснение тому, что ваши группы крови не совпадают с...

– Послушайте, Агния, – прервала меня Елена, и я видела, что она едва сдерживается, чтобы не вцепиться мне в волосы, – я ничего не смыслю в медицине, но я – настоящаямать Владика, и никто не убедит меня в обратном! И не смейте говорить моему бывшему ни слова, иначе я привлеку вашу организацию к суду. Вы понимаете, что теперь у Сергея есть все основания для того, чтобы отобрать у меня ребенка? Он всегда угрожал мне этим, но это сложно было устроить, пока в моей семье не появились проблемы. Он работает в крупной международной компании, оказывающей юридические услуги, у него огромные связи, а Владик – все, что у меня есть! Его новая жена – или не жена, в общем, девица, с которой он в данный момент проживает, – похоже, не способна иметь детей. Выходит, Владик может оказаться единственным ребенком моего бывшего. Это значит, что он сделает все, чтобы оставить меня без сына, а тут еще вы со своими подозрениями! Может, ошиблись в вашей лаборатории? Или, возможно, дело просто в капризе природы – ведь и такое случается, верно?

Я понимала, что верно в данном случае лишь одно: Елена сама веритв то, что говорит, а значит, ничего не попишешь – придется пока что забыть о версии усыновления. Могла ли она так сильно вжиться в роль биологической матери мальчика, что ее мозг отказывается принимать правду?

– Это вполне возможно, – согласился Павел Кобзев, когда я по телефону рассказала ему о своем коротком и бесплодном разговоре с матерью Владика. – Если женщина очень хотела иметь детей, но не смогла сделать этого естественным путем, то вполне понятно ее нежелание об этом говорить. Более того, психика – штука хрупкая, и мы, психиатры, никогда не знаем, чего от нее можно ожидать. На самом деле с такими женщинами нужно много работать. Большинство из них, конечно, не стали бы врать сами себе о том, что являются биологическими матерями собственных детей, но встречаются и такие, которые свыкаются со своей ролью настолько, что «забывают» о реальных обстоятельствах появления ребенка на свет. Вы же понимаете, Агния, что вашей знакомой многое пришлось пережить в последнее время – вполне вероятно, что включился какойто защитный механизм.

– Это надолго? – поинтересовалась я.

– Что – надолго? – не понял Кобзев.

– Ну, Елена еще может вспомнить правду?

– Трудно сказать, но ведь это необязательно: думаю, стоит поговорить с ее эксмужем. Они разведены, отношений не поддерживают, поэтому врать ему нет никакого смысла.

Я както не подумала о том, что можно побеседовать с бывшим Елены! Честно говоря, мне совершенно не хотелось с ним встречаться, ведь я помнила историю, рассказанную Еленой, когда мы с ней разговаривали во время нахождения Владика в реанимации. Человек, избивающий собственную жену и поднявший руку на ребенка, мгновенно падал в моих глазах ниже уровня плинтуса. Тем не менее нужно же выяснить правду, в конце концов?

– А как насчет Лавровских? – спросила я Павла. – Чтото выяснилось?

– Я старался действовать осторожно, – вздохнул психиатр. – Мы ведь не брали у Лавровских пробы крови, а все наши умозаключения основываются лишь на вашей наблюдательности. В общем, я пришел к выводу, Агния, что вы правы, и мальчик Лавровских также не является их биологическим сыном!

– Вот это да! – воскликнула я, не сдержавшись.

– Я побывал у них дома, – продолжал Павел, не обращая внимания на мой возглас, – и попросил посмотреть альбомы с фотографиями. Видел всех бабушек и дедушек по линии отца и матери, уточнил насчет глаз. Они, естественно, ничего не поняли, но вы не ошиблись: все темноглазые, кроме Толика. Остается еще факт измены, но не думаю, что Лавровская из таких женщин: она обожает мужа и вряд ли пошла бы «налево». Нужно разговорить Елену, – убежденно сказал Кобзев. – Для того чтобы знать наверняка насчет усыновления, необходима хотя бы одна зацепка, тогда можно будет и на Лавровских нажать. А пока что у нас ничего нет.

– Может, попробовать уговорить Елену сдать тест на определение ДНК?

– Полагаете, она согласится? – с сомнением произнес Павел.

– Даже не знаю. Если врет насчет сына, то, конечно, не согласится, но вдруг – нет?

– То есть?

– Если, допустим, ребенка и в самом деле в роддоме подменили – специально или случайно? Разве она не захочет знать правду?

– Что ж, попробуйте ее убедить. Или, возможно, ее мужа? В данном случае они оба имеют право принять решение об анализе. Кто знает, может, это наш единственный выход? Просить об этом Лавровских вообще нет никаких оснований, а вот Елена уже в курсе несовпадения групп крови. Да, попробуйте!

* * *

Лежа на дерматиновом диване в приемном отделении, я читала толстенный дневник Прасковьи Федоровны Арамейченко – вернее, пыталасьего читать. Я никогда не вела дневник... хотя, нет, вру: в детстве както было дело! Тогда специальных тетрадей для этих целей было днем с огнем не найти, поэтому я просто купила тетрадку в клетку потолще, наклеила на обложку какихто переводных картинок и жирно выдавила ручкой надпись: «ДНЕВНИК». Признаться, назвать так это «произведение» можно было лишь с натяжкой. Я не описывала там свои будни, а только иногда заносила в него смешные случаи из школьной жизни, вклеивала фотографии киношных и эстрадных кумиров и записывала анекдоты. Моя подруга Лариска ведет дневник со времен старших классов. Насколько я знаю, у нее накопилась целая куча тетрадей, которые она не выбрасывает, а с любовью хранит в запертом ящике комода, иногда перечитывая и удивляясь, «какой дурочкой была раньше!». Там описано все: от первой двойки по поведению до первой любви, все ее кавалеры, все беременности, все начальники и коллеги. У меня же никогда недоставало терпения заниматься эпистолярным жанром. Наверное, читать чужие дневники интересно, но в случае со «своей» старушкой Шилов оказался совершенно прав: содержание дневника скорее напоминало криптограмму. В дневнике было полно загадочных символов, непонятных изображений, полуфраз, незаконченных предложений. Пока что мне удалось сообразить, что Прасковья Арамейченко очень своеобразно понимала смысл ведения записей: некоторые из них датировались двадцатилетней давностью, а последним, судя по всему, было не больше полугода. Кроме всего прочего, я наткнулась на несколько имен. Паратройка из них встречались довольно часто, но ни одного адреса или телефона я пока что не заметила, – в конце концов, основной моей целью являлось помочь Шилову отыскать родственников старушки. Листая тетрадь, я увидела странную надпись на латыни: «homunculus». Она встречалась несколько раз, но я все равно вряд ли обратила бы на это внимание, если бы каждый раз Арамейченко жирно ее не обводила. Это должно чтото означать, но что? Какойто медицинский термин, имеющий отношение к ее специализации? Надо бы посмотреть в Гугле. С тех пор, как Дэн научил меня полноценно пользоваться Интернетом, я удивлялась, сколько, оказывается, всего интересного можно найти в Сети! Хотя, скорее всего, это слово ничего особенного не означает: в конце концов, это же не записи члена Ордена тамплиеров, а всего лишь тетрадь женщины, находящейся на склоне лет. Просто мой мозг устроен странным образом: как только он сталкивается с чемто неизвестным, то сразу же начинает строить предположения, порой совершенно фантастические, и рисовать картины, не имеющие ничего общего с реальностью. Возможно, именно поэтому мне так нравится работать с ОМР?

Вздохнув, я отложила дневник и вытянула ноги, разминая пальцы. Ночные дежурства никогда не вызывали у меня расстройства – даже теперь, когда я снова замужем, и дома меня ждет Шилов. Всегда есть чтото, о чем хорошо подумать в полном одиночестве, когда тебя никто не отвлекает. Может, воспользоваться компьютером в закутке дежурной сестры? Ах, нет, там же нет Интернета... Главный оборудовал всю больницу компами, но Интернет проводить отказался. Он, разумеется, прав: сестер и так в некоторых отделениях приходится искать с собаками – они то книжки читают в бельевой, то с подругами из других отделений языки чешут вместо того, чтобы сидеть на месте и быть в полном распоряжении пациентов.

В этот момент в коридоре послышался характерный шум: по бетонному полу скрежетали колеса каталки. Тяжело вздохнув, я встала и поправила халат. Кажется, настала пора приступать к работе.

– Женщина, двадцать восемь лет, множественные колоторезаные раны на теле! – объявил врач «Скорой помощи», которому я кинулась навстречу. – Ух, думал, уже не довезем – принимайте!

Давненько я не видела столько крови, сколько вылилось из этой девушки. Пока дежурная медсестра вызванивала хирурга, я договорилась насчет операционной. К счастью, проблем не возникло: ни одна из них не оказалась занята.

– Ну, и что же у нас плохого? – спросил Лазарь Петрович Вайнштейн, врываясь в приемное. – Ой, не рассказывайте – сам догадаюсь! – добавил он, разглядывая пациентку. – Самосвал переехал? Нет, с небоскреба упала? Эххх... кто ж ее так, а?

Хотела бы я ответить на его вопрос – самой интересно!

– Так, что там с кровью? – поинтересовался Вайнштейн, не прерывая осмотра.

– В «Скорой» сделали экспрессанализ: группа А 2, положительная, – отозвалась я, заглядывая в бумаги, оставленные врачом.

– Ну, этой хоть залейся! – обрадовался Лазарь Петрович. – Хорошенькая, правда? – спросил он меня, указывая на девушку. – Жалко. Хотя, может, и вытянет!

Лазарь Петрович Вайнштейн – лучший специалист на хирургии, к нему записываются за месяцы заранее, ну, а тем, кто поступает по срочной, считай, просто везет. Главный всерьез считает, что у Вайнштейна есть какоето заклинание, помогающее вытащить пациента с того света даже в тех случаях, когда это кажется невозможным. У него самый низкий показатель смертности по больнице, несмотря на то, что больные в основном попадаются крайне тяжелые.

Вот и на этот раз мы провозились с поступившей девушкой часа два и в результате остались довольны.

– А она сильная! – пробормотал Лазарь Петрович, «закрывая» последний глубокий порез. – Даже странно – такая худенькая...

Молодая женщина и в самом деле сильной не выглядела. Довольно высокая, очень стройная, даже, пожалуй, чересчур худая, с короткой копной светлых, слегка вьющихся волос, она казалась слабенькой – в чем только душа держалась? При поверхностном осмотре, еще в приемном отделении, я обнаружила, что у нее отсутствует несколько передних зубов, а на руках имеются глубокие порезы. Мы называем их «рубцами самоубийц», так как они располагаются во вполне определенных местах – на запястьях и на локтевых сгибах. Нет, девушка явно не из благополучных – это очевидно. С другой стороны, несмотря на некоторую неухоженность, на бомжиху не тянет. Кто же эта несчастная и что с ней случилось?

Ответ пришел, как говорится, откуда не ждали: не успела я выйти из операционной, как столкнулась с дежурной на хирургии.

– Ой, Агния Кирилловна, вас тут спрашивают! – сказала она, схватив меня за локоть.

– Меня?

– Ну, Лазарь Петрович сказал, что вы разберетесь с милицией.

– С милицией?! – переспросила я удивленно, но ко мне уже приближались двое молодых, крепко сбитых парней. Выглядели они настолько внушительно, что я невольно попятилась. Говорят, что если тебе не в чем себя упрекнуть, то бояться людей в форме не нужно. Однако на деле выходит иначе: едва завидев служителя закона, любой, даже самый законопослушный гражданин, незаметно для себя подбирается и начинает судорожно искать укрытие. Ну, спасибо вам, Лазарь Петрович – удружили: самто убежал к себе в отделение, а я должна тут за всех отдуваться!

– Вы только что оперировали женщину, – бесцеремонно обратился ко мне один из парней. – Она выживет?

– Пока рано об этом говорить, – покачала я головой.

Мне показалось странным, что милиция появилась здесь так быстро. Да, врачи «Скорой» обязаны извещать органы о подобных случаях, но все же реакция милиционеров была настолько молниеносной, что оставалось лишь гадать – за что же, право слово, их поносят во всех СМИ?

– С ней можно побеседовать?

– Вы, наверное, шутите! – воскликнула я. – Она потеряла много крови, и это едва не закончилось для нее фатально.

– А когда будет можно? – заговорил другой парень густым басом, ему бы в опере петь – партии, исполнявшиеся Штоколовым!

– Не раньше чем через сутки, – ответила я. – И то не наверняка!

– Послушайте, – заговорил первый (очевидно, он либо считал себя главным, либо действительно им являлся), – где личные вещи потерпевшей?

– А они у нее были? Разве девушку не из дома доставили?

– Но должны же у нее быть документы или еще чтонибудь?

Мне показалось, что ребята чтото недоговаривают, но спрашивать я не стала – в конце концов, меня это не касается. Свою работу я выполнила, а теперь пусть они делают, что должны.

– Даже не знаю, – покачала я головой. – Если, конечно, она сама вызвала «Скорую»... Вещи могут находиться в приемном.

– Вот мы сейчас туда сходим, и вы их нам отдадите, – спокойно сказал старший. Он не попросил, а практически приказал мне это сделать и, судя по всему, даже мысли не допускал, что я могу отказаться. Я покорно направилась к лифту, сопровождаемая милиционерами. Медсестра в приемном отсутствовала, поэтому я сама зашла в ее закуток, оставив своих провожатых снаружи. В ящике стола лежали документы вновь поступивших – в основном ксерокопии, но среди них я отыскала плоскую прозрачную косметичку. Не знаю, что заставило меня так поступить, но, повинуясь внезапному порыву, я раскрыла молнию, и в ящик высыпалось нехитрое содержимое – губная помада, гигиенические салфетки, медицинский полис, паспорт и тоненькая записная книжка. Раскрыв паспорт на первой странице, я прочитала: «Лицкявичус Лариса Андреевна» – и едва не выронила документ прямо на пол. Лицкявичус?! Конечно, это моглобыть совпадение, но – Лариса Андреевна! Насколько я помнила из рассказов Никиты, его сводную сестрицу звали Лара, а Лицкявичуса зовут Андрей. Я не могла поверить в то, что вижу!

– Эй, вы там скоро? – раздался подозрительный голос за перегородкой. – Может, помочь искать?

– Ннет, спасибо, – ответила я, приходя в себя и засовывая паспорт потерпевшей обратно в косметичку, и судорожно застегнула молнию.

Выйдя к милиционерам, я протянула им свою находку.

– Вы знаете, что с ней произошло? – спросила я. – Почему она в таком состоянии?

Мужчины переглянулись.

– Ну, – сказал тот, кого я посчитала старшим, – ее вроде бы сожитель порезал. Порезал, в общем, а сам деру дал. Будем, значит, искать теперь.

Чтото мне этот ответ не показался убедительным, но я видела, что большего не добьюсь. Пока я разговаривала со старшим, младший ковырялся в косметичке. При виде записной книжки у него на лице расплылась довольная улыбка – очевидно, им нужно именно это. Милиционеры быстро попрощались и ушли, оставив меня стоять посреди совершенно пустого приемного отделения в полной растерянности. Опомнившись, я кинулась к телефону и набрала номер Лицкявичуса.

* * *

Едва увидев Сергея Красина, я поняла, что моя заочная антипатия к нему не была беспочвенной. Бывший муж Елены выглядел моложаво. Я бы даже сказала, что он казался намного моложе ее, если бы не знала от самой Елены, что Сергей на самом деле на четыре года старше. Видимо, он тщательно следил за своим здоровьем и частенько наведывался в салон красоты – об этом красноречиво свидетельствовали безупречно подстриженные волосы и ухоженные ногти. Судя по телосложению, этот человек вполне мог избивать беззащитную женщину, но весь его внешний вид и даже его личный кабинет в одном из старинных особняков не гденибудь, а на Невском проспекте, заставляли в этом сильно сомневаться. Встретил он меня любезно и, хотя мы ни разу до этого не виделись, знал о том, какое участие я принимаю в этом деле.

– Ужасно, ужасно! – сказал он после того, как любезно усадил меня в кресло и приказал пожилой секретарше принести кофе. – Я так и знал, что, если сын останется с Леной, случится чтонибудь вроде этого!

– Неужели? – подняла я брови. – Это почему же – разве такое можно предвидеть?

– Ну, не надо ловить меня на слове, Агния Кирилловна, – широко улыбнулся он. – Мы ведь оба понимаем, что имеется в виду! Лена, в сущности, женщина неплохая, даже, я бы сказал, хорошая – почеловечески. Но, согласитесь, как бы она ни старалась, как бы ни ломалась, со своим английским все равно не заработает столько, сколько могу предложить Владу я, его отец!

– Материальные блага – еще не все! – убежденно заметила я.

Разговор с Сергеем Красиным пробудил во мне забытые ощущения и чувства, касающиеся моего сына и его папаши. Слава богу, Славка никогда не пытался отобрать у меня Дэна, но его дорогие подарки я раньше воспринимала как плевок в лицо, и даже маме не удавалось убедить меня в обратном. Она считала, что Славка всего лишь пытается восполнить годы своего отсутствия и те лишения, которые наш с ним сын претерпел за то время, что мне приходилось самостоятельно тащить на себе все семейство, к тому же выплачивая ежемесячно егоогромный долг [2]. Но я точно знала, что, сделай Славка хотя бы одно телодвижение в попытке лишить меня ребенка, он стал бы для меня врагом номер один. И еще я точно знала – случись такое, я дралась бы за Дэна до последнего, и мне было бы абсолютно наплевать, какие жертвы потом останутся на «поле боя»!

Очевидно, заметив мой настрой, Сергей решил немного изменить тактику. Придвинув ко мне стул на колесиках и тем самым сократив расстояние между нами до практически интимного, он доверительно уставился мне в глаза и глубоким, хорошо поставленным голосом произнес:

– Я совершенно с вами согласен. Деньги не главное в жизни, но они здорово помогают облегчить ее. Владик – отличный парень, и он достоин самого лучшего.

Интересное заявление для человека, который оказался в состоянии ударить собственного сына!

– Я не хочу доводить дело до суда, – продолжал между тем Сергей, – но, боюсь, Лена не оставляет мне выхода: она просто не подпускает меня к мальчику! А я хочу – и могу– дать ему все. У Лены однокомнатная квартира, в которой они проживают втроем, и у парня нет даже собственного места для выполнения домашних заданий – разве это хорошо? Мой сын сидит с полоумной бабкой, которая и позаботитьсято о нем толком не в состоянии, пока Лена целыми днями работает.

Ну, про «полоумную бабку» – это он хватил: мать Елены вовсе таковой не являлась! Она вполне нормальна, хоть и далеко не молода, и, насколько я могла убедиться, у нее отличные отношения с внуком. Сергей явно пытался перетянуть меня на свою сторону, но вот зачем ему это нужно? Неужели он надеется, что в борьбе за Владика я встану на его сторону и, в случае чего, смогу подтвердить, что Елена – плохая мать?! Ищет союзников? Ну уж нет – не дождется!

– У меня собственный дом за городом, – продолжал гнуть свою линию Сергей. – Как вы думаете, где ребенку будет лучше?

– Владику лучше там, где его любят, – ответила я.

– Но я люблю его! – развел руками Красин. – И хочу, чтобы он был счастлив и доволен...

– Послушайте, Сергей, – прервала я, – вы не того человека «обрабатываете». Я не имею никакого отношения к органам опеки, и мое слово не будет иметь веса при определении места жительства ребенка. Я пришла к вам совсем по другому поводу.

Сергей сразу както поскучнел. Откинувшись на спинку стула, он закинул ногу на ногу и лениво поинтересовался:

– Ну, и что же вы хотите узнать?

– Я хотела бы знать, не является ли Владик вашим приемнымсыном?

Глаза Сергея едва не выкатились из орбит. Несколько секунд он молчал, после чего неожиданно расхохотался. Успокоившись, произнес, все еще слегка задыхаясь от внезапного приступа хохота:

– Господи, Агния Кирилловна, неужели вы думаете, я стал бы биться за Влада, если бы он не был моимсыном?

Это определенно имело смысл.

– Понимаете, Сергей, – сказала я, пользуясь его же собственной техникой и слегка подаваясь вперед, – дело выглядит очень странно. Группа крови Владика и ваши с Еленой не совпадают, как и пробы спинного мозга. Такого просто не может быть, и это означает...

– Вы хотите сказать, что Елена... переспала с кемто еще?

Он выглядел озадаченным и рассерженным моим предположением.

– Это неправда! – тряхнул головой Сергей после минутного раздумья. – Вопервых, Елена не такая женщина, чтобы спать с первым встречным, а вовторых... Да нет, здесь какаято ошибка: у нее действительно были проблемы с зачатием, и нам пришлось воспользоваться ЭКО...

– Вы хотите сказать, что Владик был зачат искусственным путем? – снова перебила я, удивленная таким поворотом событий.

– У Елены были большие проблемы со здоровьем, – пожал плечами Сергей. – Куда мы только не обращались – страшно вспомнить, сколько денег потратили и скольких шарлатанов обогатили. Но какое это, собственно, имеет значение? Насколько я понимаю, при ЭКО берут сперму отца и вживляют в яйцеклетку матери, верно? Изза этого ребенок не может получить другую группу крови, так?

– Так, – вынуждена была согласиться я. – Значит, скорее всего, вы правы, и в лаборатории произошла ошибка. Однако для того, чтобы знать наверняка, необходимо провести анализ ДНК. Если все же окажется, что Елена вам изменила и Владик – не ваш сын, то, сами понимаете, на суде это сыграет большую роль. Кроме того, вы и сами сказали, что не стали бы бороться за него, если бы выяснилось...

– Ладноладно, – остановил меня Красин, – можете не продолжать! Только вот не надо делать из меня монстра. Я люблю Влада и хочу сам воспитывать его, но мне и в самом деле небезразлично, является ли он моим... моим...

– Биологическим сыном, – подсказала я.

– Точно! Нужно сделать анализ ДНК? Что для этого необходимо?

* * *

Обожаю возвращаться домой, когда Олег приходит раньше меня – в последнее время это случается все чаще. Обед (или ужин) готов, и он встречает меня, как заправский домохозяин. Стыдно признаться, но я здорово разбаловалась с тех пор, как переехала к Шилову. Да, я занимаюсь обстановкой, частичным ремонтом и покупкой всего необходимого для дома, но готовка и уборка лежат почти целиком на моем муже. Мама только головой качает, ведь она воспитана в старых традициях и, хотя сама работала всю жизнь и занимала довольно высокую должность, тем не менее полагает, что именно женщина должна выполнять всю домашнюю работу. Однако, должна признаться, нынешнее положение вещей меня вполне устраивает, поэтому я не стану, пожалуй, торопиться принимать все на себя – пусть Олег привыкает жить со мной новой– такой, какой я и сама себя еще не до конца изучила. Кстати, он, судя по всему, не против.

– Голодная? – поинтересовался Шилов после кратких обжиманий в коридоре, во время которых Куся тщетно пыталась всунуть свое огромное тело между нами и получить свою долю ласк.

– Как волк... нет, скорее как крокодил или даже акула – у них ведь нет чувства насыщения, насколько я помню?

– Ну, тогда иди в ванную, и будем ужинать.

Едва я успела встать под горячие струи воды из душа с эффектом тропического дождя (еле нашла сантехника, согласного установить такую диковину!), как услышала звук открывшейся и тут же захлопнувшейся двери. Еще через пару секунд шторка отодвинулась, и Олег скользнул под душ.

– Извращенец! – промурлыкала я, слизывая воду с его плеча.

– Ага, – ухмыльнулся он, – это я – извращенец? А ты тогда кто?

Вместо ответа я повторила манипуляцию с другим плечом.

– Давайка я тебя вымою, – сказал Олег, берясь за мочалку.

– Я, потвоему, грязная? – возмутилась я.

– Естественно! Шляешься целый день по городу, не емши не пимши, собираешь пыль и выхлопные газы. Чем ты хочешь пахнуть сегодня? – прервал он сам себя, выбирая гель для душа.

Я сама не своя до запахов. Некоторые предпочитают косметику вообще без запаха, но я таких людей не понимаю. Так приятно втягивать ноздрями незнакомый, но приятный запах – смеси фруктов, травяного настоя, жасмина или розы. При переезде я прихватила с собой пару дюжин шампуней, гелей и масок для волос. На следующий же день я не обнаружила их в ванной. На мой вопрос Олег ответил просто: «Нечего всякой гадостью травиться!» – и дал мне взамен несколько пластиковых бутылочек натуральной косметики индийской фирмы «Альпана». Поначалу мне показалось, что их содержимое пахнет недостаточно сильно, но потом решила, что Шилов прав: от природной косметики и не может нести, как из чана с варящимся фруктовым мылом на основе метилпарабена!

– Ммм, – протянула я, размышляя. – Даже не знаю...

– Как насчет гибискуса? Или лучше лотос?

– Пожалуй, гибискус, – выбрала я и, ловко повернувшись, подставила Олегу спину.

Когда он залез со мной под душ в первый раз, я немного растерялась – и это несмотря на то, что мы уже к тому времени давно спали вместе! Славка никогда не проделывал ничего подобного, не говоря уже о Роберте, поэтому мне стало неловко. Я всегда считала личную гигиену делом сугубо интимным, поэтому мытье в душе не воспринималось мною как нечто коллективное (за исключением разве что общественной бани). Олегу удалось в корне изменить мои представления о том, чем можно заниматься в душе. Его руки мягко скользили по моей коже, и я получала чувственное наслаждение просто от того, как он проводит ладонью с мочалкой по моей спине, ниже спины, по ногам и возвращается выше, к груди... Я охнула, а Олег одной рукой развернул меня к себе, и я уткнулась носом в его грудь – такую гладкую, теплую и вкусно пахнущую гибискусом.

На принятие душа мы потратили гораздо больше времени, чем ожидалось, а потом плавно переместились на новый диван в гостиной – просто потому что до спальни слишком далеко бежать. И только лишь минут через сорок мы попали наконец на кухню. Ужин остыл, но нас это нисколько не волновало: мы поглощали его, не обращая внимание на такие мелочи.

– Слушай, – внезапно сказала я с набитым ртом, поймав мысль, которая мучила меня вчера, – ты случайно не знаешь, что может означать слово «homunculus»?

– Homunculus? – наморщил лоб Олег. – Где ты это взяла?

– Да вот все пытаюсь расшифровать дневник твоей покойной пациентки, – пояснила я. – Это слово встречается там несколько раз. Хотела в Интернете глянуть, да вот не успела.

– Погодика! – Лицо Шилова просветлело. – Кaжется, homunculus – это термин из нейрохирургии. Точнее, он называется «Гомункулус Пенфилда».

Да, ведь отец Олега – известный нейрохирург, который работает в Московской ЦКБ! Он хотел, чтобы и Олег пошел по его стопам, но тот почемуто предпочел ортопедию – пути господни неисповедимы.

– И что это за зверь такой, этот гомункулус? – спросила я. – И кто такой Пенфилд?

– Американский нейрохирург, работал, если мне не изменяет память, с самим Рокфеллером, который спонсировал создание института для изучения хирургического лечения эпилепсии – чем, собственно, Пенфилд и занимался практически всю свою жизнь. Кстати, он оказался неплохим писателем, и его роман «Факел» о жизни Гиппократа издавался в России. А гомункулус... Я, понимаешь ли, не специалист в этой области, и отец, конечно, ответил бы тебе полнее. Насколько я помню, Пенфилд использовал информацию, полученную в ходе операций на мозге, для создания функциональных карт коры мозга. Он применял метод электрической стимуляции отдельных участков мозга и, таким образом, установил точное представительство в коре головного мозга различных мышц и органов тела человека. Схематично его изображают в виде «гомункулуса» – человечка, части тела которого пропорциональны зонам мозга, в которых они представлены. Поэтому пальцы рук, губы и язык с большим числом нервных окончаний изображаются крупнее, чем туловище и ноги. Вот, пожалуй, и все, что я помню.

Я с восхищением посмотрела на Олега. Господи, он еще извиняется за то, что помнит недостаточно!

– Тебе бы в «Что? Где? Когда?» играть! – сказала я, чмокая его в подбородок. – Ты – гений, Шилов, ты знаешь об этом?

– Тебе нужно почаще мне напоминать, – усмехнулся он, возвращая поцелуй. – Мужчины любят похвалу.

– Ага, – согласилась я. – Как маленькие дети.

– Ну, дети мы во всем, кроме...

– Кроме…

– Ты уже доела?

* * *

– Как она? – спросила я у дежурной сестры Инги в реанимации.

– Не очень, – покачала она головой. – Большая кровопотеря – уже переливали вторично. Возможно, понадобится еще раз это сделать.

– А что за парень сидит у входа?

– Это из милиции, – понижая голос, ответила медсестра, хотя он никак не мог нас услышать.

– Да что вообще происходит? – удивилась я. – Кто эта девушка, что ее так охраняют?

– Или сторожат.

– Сторожат?

Об этом я както не подумала. Интересно, почему она так важна?

– Кстати, к ней приходили, – добавила Инга. – Мужчина. Красивый такой, холеный. Седой.

Лицкявичус, поняла я. Значит, пациентка – действительно его дочь? Та самая дочь, которая ушла из дому много лет назад и никак не поддерживала связь с родителями?

– Они разговаривали?

– Неа, ведь она в отключке, – покачала головой Инга. – Он просто посидел с ней – молча. Потом с ментом разговаривал – не с этим, а с тем, что раньше тут сидел.

– А о чем они разговаривали?

– Понятия не имею – тихо очень было. Вы его знаете? Ну, мужчину этого?

– Да, знакомы, – уклончиво ответила я. – Ладно, держи меня в курсе ее состояния!

Что ж, вот и еще одна тайна Лицкявичуса. Я уже свыклась с мыслью, что, скорее всего, никогда не разгадаю этого человека, а значит, пора успокоиться и не пытаться объять необъятное. Тем не менее непонятно почему, но меня интересовало и волновало абсолютно все, что касается главы ОМР.

Этот день был сравнительно легким – всего три операции на хирургии, причем несложные, и я сумела выбрать время для звонка Вике.

– Ну, как там анализы Агеевых? – выпалила я, лишь только девушка сняла трубку.

– Вообще ничегообщего! – торжествующе воскликнула Вика. – Сергей Агеев никак не может быть отцом Владика! Сама собиралась вам позвонить, да вот замоталась.

– Очень интересно, – пробормотала я. – Как бы заставить Елену сделать то же самое? Думаю, нужно сказать ей, что Сергей – не отец.

– Считаете, она не в курсе?

– Уверена, что нет!

– Но почему же тогда она так сопротивлялась анализу ДНК? – удивилась Вика. – Разве это не говорит о том, что она...

– Да ни о чем это не говорит! – прервала ее я. – Елена верит, что Владик – ее сын, и не желает, чтобы ктото заставил ее в этом сомневаться, понимаешь?

– Но, послушайте, Агния, это все совершенно непонятно! Если, как сказал Сергей Агеев, Елене было сделано ЭКО, то почему же ДНК не совпадает? Насколько я понимаю, при рождении ребенок получает половину ДНК от отца, а вторую половину – от матери. Как могло получиться, что даже следы ДНК Сергея Агеева у мальчика полностью отсутствуют?

– Это, Викуля, вопрос не ко мне, – ответила я задумчиво. – Но Елене нужно срочно сказать о результатах ее бывшего мужа. Вопервых, надеюсь, она испытает облегчение: Сергей ясно дал понять, что не станет добиваться определения места жительства ребенка с ним, если выяснится, что Владик не его биологический сын. Вовторых... Боюсь, я окончательно испортила с Еленой отношения изза того, что у Владика взяли пробы ДНК. Карпухин добился этого с большим трудом, но Сергей, к счастью, имел на это такие же права, как и его бывшая жена.

– Но выто тут при чем, Агния? – возразила Вика. – Идет расследование, в конце концов! Слушайте, а что, если свести Елену с Тамарой Решетиловой?

– Зачем это? – удивилась я.

– Ну, припугнуть ее хорошенько – тем, что Владика могут снова похитить.

– Так нельзя, Вика, это жестоко! – возмутилась я.

– А как еще вы предлагаете выяснить всю правду до конца? Или пусть она и дальше прячет голову в песок, а мы будем продолжать нарезать вокруг нее круги, не имея возможности сдвинуться с мертвой точки?

– Я не стану с ней разговаривать на эту тему! – упрямо сказала я сквозь зубы.

– Вот и прекрасно – натравим Андрея Эдуардовича, он прекрасно умеет скручивать людей в бараний рог!

Не уверена, что мне бы этого хотелось: Елена не заслуживала такого жесткого обращения. Тем не менее я решила временно отстраниться и не вмешиваться, ведь Лицкявичус, в конце концов, главный, вот пусть он и принимает основной удар на себя и собственную совесть. Однако, вспомнив о Ларисе, все еще находившейся в реанимации, я сказала:

– Вик, возможно, Андрею Эдуардовичу сейчас не до этого? Может, Павел...

– Почему, не до этого? – не поняла девушка. – Я чегото не знаю?

Я прикусила язык. Вот уж не думала, что такая новость пройдет мимо Вики! Неужели Лицкявичус скрыл этот факт от всех и только я знаю правду? Да и то лишь малую ее часть.

– Ннет, Вика, – промямлила я, – ничего такого... Тогда, значит, ты сама скажешь об этом Андрею Эдуардовичу?

* * *

Я ожидала чего угодно, но только не того, что Елена сама позвонит мне и попросит о встрече. Естественно, я не смогла ей отказать, даже несмотря на договоренность с Олегом поужинать в вегетарианском ресторане, который с недавних пор стал и моим излюбленным местом. Шилов выглядел недовольным, но не стал спорить: может, он понимал, как важна для меня работа в ОМР, или, что ближе к истине, осознавал, насколько это бесполезно!

Мы с Еленой договорились встретиться в большом торговоразвлекательном комплексе «Родеодрайв», так как нам обеим было удобно добираться туда от работы. Когда я влетела в зал на третьем этаже, где располагалось огромное количество кафе и ресторанчиков, Елена уже ждала меня, сидя в уголке за столиком на двоих. В этот вечерний час народу вокруг было немало, и почти все места оказались заняты. Я подумала, что, пожалуй, мы не совсем правильно выбрали место для встречи наедине, потому что как раз приватностито здесь и не хватало.

– Я беседовала с вашим начальником, – сказала Елена сразу же, как я приземлилась на стул напротив нее. – Он наговорил мне столько всего... В общем, я просто не знаю, что и думать!

– Андрей Эдуардович рассказал вам о Тамаре Решетиловой?

– Не только рассказал – мы встречались, – кивнула Елена. – И она, признаюсь, меня здорово напугала! Тем не менее, Агния, я не понимаю, какое отношение все это имеет ко мнеи моемусыну?

– Но, Лена, вам же сказали о результатах анализа ДНК? – уточнила я. – Допустим, в лаборатории могли ошибиться в первый раз, когда проверяли на совместимость ваш спинной мозг и кровь, но вторично?!

– Вы проверяли только Сергея! – упрямо возразила Елена. – Уверена, что моя ДНК совпадет с Владиком!

– Уверены? – переспросила я. – А на чем, собственно, зиждется ваша уверенность? Сергей сказал, что вы долго лечились, у вас были большие проблемы...

– У меня?! – чуть ли не взвизгнула Елена. – Это у менябыли проблемы?

– Ну, так сказал ваш бывший.

– Да уж, он наговорит! На самом деле я, конечно, не скажу, что у меня все шло совершенно гладко, но мои проблемы легко устранялись медикаментозно. Все дело было именно в Сергее – чтото со сперматозоидами: они не доходили до яйцеклетки живыми, и именно это мешало зачатию. Мы обошли множество клиник. Представляете, никто ни разу не сказал, что ничего не получится, везде брались за лечение. На деле это было всего лишь банальным выкачиванием денег: мы оба поглотили огромное количество медикаментов – в основном, конечно, я, так как Сергей упрямо отказывался верить в существование унего какихто физиологических проблем! А уж сколько анализов нам пришлось пройти... Результат все время оказывался нулевым. Мы уже были согласны на ЭКО, и несколько раз процедуру провели, но безуспешно – вы представляете себе, что значит пройти все эти круги ада и оказаться там же, где начинали?!

Я прекрасно представляла себе, как это, должно быть, ужасно, когда женщина безумно хочет стать матерью, но никак не может добиться желаемого результата. Женька впервые всколыхнула во мне мысль об этом, и теперь вот Елена снова возвращала меня к ней. Я родила Дэна, когда мне едва стукнуло девятнадцать. Разумеется, мы со Славкой ничего не планировали – в таком возрасте это кажется смешным. Более того, я училась в Первом меде, хотела сделать карьеру, и ребенок являлся препятствием на пути к этой цели. Однако у меня ни на минуту не возникало мысли об аборте. Ну, возможно, только в первый момент. А потом в игру вступила моя мама, и пути назад уже не было: я решила рожать, несмотря ни на что. Теперь я благословляю это решение, хотя моя жизнь в то время не отличалась благополучием, да и впоследствии не стала легче. Может, Женька права? Что, если Олег тоже хотел бы ребенка – своего ребенка, но просто боится сказать мне об этом? Допустим, я бы согласилась – сумела бы я зачать ребенка сейчас, когда мне почти сорок? А, смоги я, удалось бы его выносить?

– И вот, – продолжала между тем Елена, – один врач нам посоветовал обратиться в клинику «Шаг в будущее». Он сказал, что они творят настоящие чудеса, и, если там не помогут, значит, наше дело вообще гиблое и стоит подумать об усыновлении. Я уже согласилась бы и на такое, но вот Сергей и слышать не хотел о приемном ребенке...

– Погодитека! – перебила я, когда до меня дошло, что она только что сказала. – Как называлась клиника?

– «Шаг в будущее», – повторила Елена. – А что такое?

– Да нет, ничего, – пробормотала я. Разве не эту клинику упоминала Женька, когда рассказывала о благополучном решении своей проблемы? – Продолжайте!

– Ну вот, мы туда пошли. Честно говоря, в положительный результат уже не верилось. Сергей сильно сопротивлялся, говорил, что если уж суждено нам жить без детей, то пусть так и будет, ведь многие пары живут себе и так. Но я знала, что ему нужно подтверждение того, что он настоящий мужчина. Хотя Сергею и удобно все сваливать на «мои» проблемы со здоровьем, в глубине души он знал, в чем дело, и это начинало сказываться на наших отношениях. Думаю, именно тогда я допустила ошибку, позволив мужу во всем обвинять меня. Я чувствовала себя виноватой, и он это видел. Я так боялась оскорбить егочувства, а вот ему, как оказалось, на мои совершенно наплевать! Глупые мы существа, женщины, да? Так вот, как я уже сказала, мне не верилось, что нам помогут, но я, к счастью, ошиблась. Нас приняли превосходно. Клинике тогда исполнился всего год с небольшим, и клиентов у них еще было мало. Сначала мне показалось, что нас снова пытаются надуть, чтобы затащить к себе всеми правдами и неправдами. Я решила, что если меня начнут уверять, что проблем нет, что все будет просто прекрасно, то мы сразу же уходим. Однако я ошиблась. Взяли анализы, и результат оказался неутешительным. Тем не менее наш доктор, Дмитрий Немов, посоветовал надежды не терять. Он сказал, что попытается помочь, что в его клинике разработан совершенно новый метод, при помощи которого, как он выразился, «и камень забеременеет». Я сначала не поверила, но он начал лечение и подготовку к ЭКО. Проблема заключалась в том, что сперма Сергея была нежизнеспособна. Страшно вспомнить, на какие ухищрения мне пришлось идти, чтобы убедить мужа продолжать лечение. Первая процедура ЭКО оказалась безуспешной, и мы совсем упали духом. Тем не менее доктор Немов не отчаивался. Вторую процедуру он сделал совершенно бесплатно, и результат поразил даже его: я зачала ребенка! На самом деле их было трое, но доктор сказал, что необходимо изъять остальных зародышей во избежание проблем. Он опасался, что, вопервых, я не смогу выносить троих, вовторых, они могут оказаться нежизнеспособными, и тогда возникнет угроза потерять всех. Остался только Владик.

Елена замолчала, а я задумалась. И Сергей, и Елена были правы: ЭКО означает лишь то, что зачатие происходит искусственным путем, при этом сперма все равно принадлежит отцу, а яйцеклетка – матери. Тем не менее ДНК Сергея Агеева абсолютно не совпадает с ДНК Владика – как могло так получиться?

– Вы согласитесь сделать анализ? – спросила я, подняв глаза на Елену.

Она тяжело вздохнула и провела рукой по волосам. Я заметила, как она изменилась с тех пор, как произошло несчастье с Владиком. Раньше это была моложавая женщина, ухоженная и любящая наряжаться. Ее ногти всегда находились в полном порядке, а волосы она красила и стригла каждый месяц. Теперь же контраст казался разительным: обкусанные ногти, сильно отросшие корни волос выглядели неопрятно, а оделась женщина, кажется, в то, что первым попалось под руку.

– Хорошо, – со вздохом произнесла она, крепко сжав ладонями предплечья. – Я сдам анализ – хотя бы для того, чтобы пресечь любые попытки Сергея отобрать у меня сына. Хотя, думаю, теперь ему станет на Владика наплевать – и ничего, что сын вырос на его глазах...

– А у вас случайно не осталось результатов анализов Сергея? – задала я внезапно пришедший мне в голову вопрос. – Может, хоть чтото сохранилось?

– Не представляю, зачем это вам, – пожала плечами Елена. – Но, полагаю, да – все медицинские бумаги я сохранила, и они должны быть у меня дома. Если они вам нужны, я принесу. Я все сделаю, что скажете, если вы гарантируете мне, что с Владиком не случится того, что едва не произошло с сыном Тамары.

* * *

– Ну, как там Тамара с Ромой? – спросила я первым делом, как увидела Никиту.

– Обживаются на новом месте, – улыбнулся Никита. – Им, конечно, будет плохо без отца, ведь он не может оставить работу, но будем надеяться на то, что эта ситуация долго не продлится.

Я подумала о том, что ОМР, должно быть, сильно превышает свои полномочия, решив заняться охраной Решетиловых, и, что, скорее всего, милиция ни за что не предприняла бы таких шагов. С другой стороны, ктото же должен помочь семье, если они попали в безвыходную ситуацию, а одними добрыми словами тут не справиться.

– За вами никто не следил? – поинтересовался Лицкявичус.

В его устах этот вопрос прозвучал естественно и буднично, но мне вдруг показалось, что передо мной разворачивается действие какогото шпионского триллера со слежками, погонями и явочными квартирами.

– Я ничего такого не заметил, – покачал головой Никита, отвечая на вопрос Лицкявичуса. – Может, они отвяжутся, поняв, что Решетиловы теперь не одни?

– Хорошо бы, – пробормотал глава ОМР.

Я заметила, что он плохо выглядит: глаза воспаленные и красные, словно он не спал пару ночей, на подбородке щетина, чего он никогда раньше себе не позволял, и на лице появилось несколько морщин, которых раньше я не замечала.

– А теперь давайте поговорим об Агеевых. Агния, вам слово.

Я быстро изложила результаты нашей с Еленой беседы.

– Отлично! – обрадовался Никита. – Этим займется Леонид? Значит, скоро можно будет разобраться и с остальными пострадавшими.

– А я вот, честно говоря, особых причин для радости не наблюдаю, – скептически заметил Павел. – Что, собственно, даст нам этот анализ? Что, если Елена – не биологическая мать? А если все же мать, то почему Сергей – не отец?

– Думаю, – медленно произнес Лицкявичус, – в их случае могла иметь место подмена спермы. Это хорошо, Агния, что вы попросили у Елены справки о проблемах ее бывшего мужа. Диагноз, а он являлся неизменным от андролога к андрологу, независимо от клиники, где Сергей Агеев проходил обследование, малая подвижность его сперматозоидов. Кроме того, существовала еще и другая проблема – иммунологическая несовместимость. Диагноз поставлен всего один раз и, возможно, явился результатом длительного лечения этой пары различными гормональными препаратами. Такой диагноз ставится в очень редких случаях: организм женщины по тем или иным причинам отторгает сперму данного мужчины посредством выработки специфических антител.

– То есть, вы хотите сказать, – проговорил Никита, потирая переносицу, – что Агеевы в любом случае не могли бы получить ребенка – даже посредством ЭКО?

– Трудно сказать, – покачал головой Лицкявичус. – Но очевидно одно: при оплодотворении яйцеклетки Елены Агеевой использовалась сперма другого мужчины, а не ее мужа, и, похоже, сама она этого не знала.

– Ты полагаешь, – сказал Павел, – что врачи этого... «Шага в будущее» хотели любым способом заполучить клиентов, поэтому взялись за заранее провальное дело и, чтобы получить результат, всучили, пардон, Агеевой чужую сперму? Тогда как минимум мы имеет дело с мошенничеством! Нужно прижучить этого доктора, как его там?..

– Немов, – подсказала я. – Доктор Немов.

– Вово, – кивнул Павел. – Надо сказать Карпухину.

– И что? – Лицкявичус приподнял бровь. – Чего мы этим добьемся? Этот Немов сделает большие глаза и скажет, что, мол, ошибся – с кем не бывает? Это невозможно было бы доказать, даже если бы дело происходило прямо сейчас, а уж по прошествии, прости, девяти лет... Нет, пока рано чтолибо предпринимать. Кроме того, наша задача – не с мошенниками разбираться, а выяснить, кто детей похищает. Если мы начнем отклоняться в сторону, то увязнем по самые уши!

– Между прочим, – сказала я, – гдето я уже встречала эту фамилию...

– Немова? – уточнил Никита.

– Да. Вот только никак не могу вспомнить, где?

– Сейчас везде полно рекламы, – пожал плечами Кобзев. – Наверное, в какойнибудь газете?

– Возможно... Да, наверное, так оно и есть!

Однако вполне резонное предположение Павла не принесло мне желаемого облегчения. Господи, ну что у меня за идиотский характер – стоит какойто мысли зацепиться в моем мозгу, как я уже не могу думать ни о чем другом! Поэтому дальнейшая часть встречи практически прошла мимо меня. Когда мы стали расходиться, я увидела, что Лицкявичус остановил Никиту, придержав его за рукав. Он говорил тихо, но у меня прекрасный слух:

– Будь осторожен, ты меня понял? Нам не нужны искалеченные герои, нужны живые сотрудники в рабочем состоянии!

– Да ладно вам, дядя Андрей! – так же тихо ответил Никита и добродушно улыбнулся. – Что может случитьсято?

Действительно, что имел в виду глава ОМР? Или я чегото не знаю? Возможно, все мы чегото не знаем?

* * *

После встречи с группой я поехала в Первый мед. У меня было запланировано две лекции. Естественно, во время занятий мне не приходится думать ни о чем, кроме непосредственно предмета, но, стоило мне закончить и выпроводить всех студентов, которым, как всегда, было много что мне сказать после лекций, я снова вернулась мыслями к нашему делу.

Домой идти не хотелось, и я решила пройтись. Погода радовала: несмотря на то, что осень окончательно наступила, сегодня было неожиданно тепло. Выйдя из дому в плаще, сейчас я сняла его, так как солнце пригревало не на шутку, а желтые листья приятно шуршали под ногами. Я шла по парку. На скамеечках сидели влюбленные парочки: конечно же, как раз в это время заканчиваются университетские занятия, и молодежь, воспользовавшись отличной погодой, выползла на природу. Народ гулял по аллеям с собаками, играл в бадминтон – словом, создавалось впечатление, что лето ненадолго вернулось в город. Происходящее вокруг выглядело таким мирным и жизнерадостным, что я на мгновение забыла о своих проблемах. В самом деле, как в этом солнечном мире могут происходить такие ужасные вещи? Одни люди считают возможным красть органы у детей, другие – заниматься откровенным мошенничеством, за большие деньги обманывая несчастных пациентов, пользуясь тем, что в большинстве случаев любые действия врача остаются для больного загадкой! Наверное, ОМР и в самом деле появился вовремя, вот только мне порой кажется, что лучше бы расследованиями занимался ктонибудь другой – тот, для кого это является призванием, кто точно знает, что делает, кто легко распутал бы любые узлы, оказывающиеся не под силу нам, непрофессионалам.

Хождение на высоких каблуках имеет свои плюсы и минусы. В больнице я обычно ношу туфли на плоской подошве – беготня по лестницам целыми днями не позволяет мне роскоши ношения шпилек. Тем не менее, глядя на молоденьких сестричек, легко порхающих по этажам в такой обуви, меня неизменно душит зависть. Высокий каблук обладает уникальнейшей способностью, секрет которой по сей день остается для меня загадкой: он делает женскую ножку почти бесконечной, придавая ей прямотаки скульптурные формы. Я надеваю такие туфли только на лекции и семинары в меде, когда могу сидеть или стоять, а не носиться, как зебра, по просторам больницы. Кроме того, студентам, как я успела заметить, гораздо приятнее видеть хорошо и модно одетую преподавательницу, нежели синий чулок с кичкой и в прорезиненных ботах.

Так вот, прогулки в солнечный погожий день – это прекрасно, если на тебе удобная обувь, в которой чувствуешь себя, как в домашних тапочках. Каблуки же могут превратить такое дефиле в настоящую пытку, поэтому я довольно скоро принялась искать, где можно было бы присесть, выпить чашечку кофе и дать отдых усталым конечностям. К счастью, владельцы кафе, пользуясь хорошей погодой, снова выставили на улицы убранные было зонтики и столики, поэтому я довольно быстро обнаружила симпатичное местечко в тени. Сделав заказ, я достала блокнот и ручку, намереваясь поразмышлять и записать самые неотложные дела, которые необходимо сделать в связи с заданием ОМР. Кроме того, я хотела попытаться систематизировать все, что мне известно на данный момент, – возможно, я замечу то, чего не видела раньше? Обычно это удается мне плохо – я не мастак по части упорядочения информации, и все, что у меня получается, на самом деле выходит совершенно спонтанно. Тем не менее я расчертила листок и внесла в таблицу всю информацию в отношении Елены и Владика, а также то, что знала о Лавровских и Решетиловых. Прихлебывая довольно недурственный капучино, я тупо разглядывала плоды своих трудов. Ну почему я не могу генерировать идеи, как, например, Кобзев или Лицкявичус? Иногда мне кажется, что я единственный бесполезный член ОМР!

Я осмотрелась вокруг. За соседним столиком сидела семья из пяти человек – азербайджанцы по виду. Мать держала на коленях маленькую девочку и пыталась напоить ее из бутылочки молоком, тогда как двое старших детей, близнецы, устроили шутливое сражение на пластиковых ложках в ожидании заказа. Детишки выглядели ухоженными и симпатичными. Они были так похожи, что различались лишь цветом курточек: на одном мальчике – синяя, а на втором...

И в этот момент меня пронзила неожиданная мысль. Трясущимися руками, боясь поверить самой себе, я вытащила мобильный и набрала номер Кобзева. Он ответил почти сразу, и я выпалила в трубку:

– Павел, у вас под рукой личные дела пострадавших в нашем деле?

Он ответил утвердительно.

– Вы думаете, Агния, мы чтото упустили?

– Пока не уверена, но мне нужно коечто знать. Мы все время говорили только о тех детях, что пострадали в результате похищений, а что нам известно о других детях в этих семьях?

– Вы о чем? – не понял Павел.

– Ну, есть у них другие дети, кроме этих? Братья, сестры?

– Гм... Этот вопрос нас даже не интересовал, Агния, ведь речь идет только о тех, кого похищали. Но, если вам это кажется важным, я могу выяснить. Дайте мне минут сорок, идет?

Повесив трубку, я начала лихорадочно размышлять. Если Павел выяснит, что у остальных пострадавших есть другие дети, значит, я ошиблась. Лицкявичус отмахнулся от результатов ЭКО, считая их неважными в нашем деле, и хотел сосредоточиться именно на похищениях. Тем не менее одна мысль не давала мне покоя. Я убеждена в том, что все в нашей жизни происходит не случайно, все имеет свою причину, но мы не всегда достаточно внимательны, чтобы ее разглядеть за завесой из ничего не значащих событий и фактов.

Я успела выдуть еще две чашки капучино и одну – американо, когда позвонил Павел.

– Значит, так, Агния, смотрите: у Агеевых, Решетиловых и Лавровских нет других детей. Так же обстоит ситуация и с Ремизовыми, Энтиными, Ильясовыми и Жуковыми. У остальных есть другие дети, точнее – еще по одному ребенку.

– А эти дети, – замирая от мысли, что могу оказаться права в своих предположениях, – случайно не родились в те же годы, что и похищенные?

– Близнецы? Сейчас посмотрим... Так, две тысячи второй... Две тысячи пятый... Как странно! Интересно, Агния, откуда вы могли об этом узнать?

– Потом расскажу! – крикнула я в трубку. – Мне нужно срочно поговорить с Лицкявичусом!

– А что...

Но я уже дала отбой. Это, наверное, показалось Павлу не слишком вежливым, и, возможно, я даже торопила события, но мне не терпелось выдать главе ОМР версию, которая вполне могла развернуть все расследование на сто восемьдесят градусов. Набрав его номер, я с раздражением услышала механический голос, предлагающий мне оставить сообщение. Где, черт подери, его носит: рабочий день даже в Центре реконструкционной хирургии уже давно закончился! Обычно я не теряю времени на беседы с машинами, но теперь, не видя другого выхода, наговорила несколько предложений с требованием перезвонить, как только Лицкявичус освободится. Не успела я отключиться, как он позвонил. Голос в трубке звучал непривычно тихо и устало.

– Ну, Агния, что у вас за пожар?

– Надо срочно встретиться: у меня, похоже, есть коекакая информация! Вы еще на работе? Я могу подъехать...

– Не тарахтите так, – попросил Лицкявичус, прервав неудержимый поток моей речи. – Я в больнице. В вашей больнице, Агния.

– У... вашей дочери?

– Можете приехать туда? – вместо ответа спросил он.

Через полчаса я уже влетела в отделение реанимации, едва не столкнувшись с Охлопковой, моей заведующей. Она подивилась тому, что видит меня на работе в свободный день, но я, чтобы не вдаваться в подробности, пояснила, что навещаю знакомую пациентку.

– Какую именно? – подозрительно уточнила Охлопкова. – Надеюсь, не ту, что круглые сутки охраняли ребята в форме?

– Ага, ее, – покраснев, подтвердила я. – А почему в прошедшем времени?

– Ее перевели в хирургию.

– Уже?!

– Да, – кивнула она. – Состояние в норме. Кстати, слава богу, что ее отсюда убрали: невозможная ведь ситуация: каждый божий день натыкаться на милицию! И что это за девица, которая всех так интересует, – преступница? Если так, то ее нужно перевести в тюремную больницу. Не понимаю я, куда они смотрят?

И, покачивая головой, заведующая удалилась в сторону своего кабинета.

Выяснив у сестры в хирургии, в какой палате находится Лариса Лицкявичус, я быстрым шагом направилась в конец коридора. На самом деле я могла бы и не спрашивать: у дверей сорок седьмой палаты, как изваяние, сидел молодой человек в форме и читал роман Бушкова.

– Вы куда? – поинтересовался он, приподнимаясь.

Вот оно – преимущество белого халата: если бы я была на работе и в униформе, парень наверняка пропустил бы меня, а ведь я вполне могла бы оказаться террористкой, прячущей под одеждой бомбу или компактный «узи»!

– Она ко мне пришла, – услышала я голос Лицкявичуса. Он как раз открывал дверь изнутри, словно почувствовал мое присутствие. – Мы поговорим снаружи, если не возражаете, – эти слова уже были обращены ко мне.

– Как она? – спросила я, когда мы оказались в холле и устроились на диване у окна.

– Неплохо – с учетом обстоятельств.

Лицкявичус ответил неохотно, словно предпочел бы, чтобы я вообще не знала о том, что его дочь находится здесь.

– Так что у вас за срочность? – спросил он, как будто боясь, что я захочу продолжить тему Ларисы.

Как только он задал этот вопрос, мне вдруг стало страшно. Что, если все это ничего не значит? Что, если Лицкявичус посчитает, что я сошла с ума и зазря сорвала его с места, заняла время, предназначенное для дочери? Тем не менее я сказала:

– Кажется, я выяснила, что общего есть между всеми семьями, чьи дети стали жертвами похищений!

– Да ну?

Глава ОМР смотрел на меня недоверчиво, но в его прозрачных глазах зажегся огонек интереса, сменив выражение отрешенности и легкого раздражения, вызванного моим присутствием.

– И что же это? – снова спросил он, так как я не торопилась продолжать.

– В общем, так, – набрав в легкие побольше воздуха, снова заговорила я. – Я попросила Павла узнать, есть ли в семьях другие дети, кроме тех, кого украли и потом вернули родителям. Мне пришло в голову, что мы не обращали внимания на этот факт, и, возможно, напрасно. Елена, Лавровские, Решетиловы и еще некоторые имеют только одного ребенка, зато у остальных – близнецы!

– Близнецы? – непонимающе переспросил Лицкявичус.

– Я, конечно, могу ошибаться, и это всего лишь предположение, но разве вы не видите, что я хочу сказать? Какова вероятность рождения близнецов, если только...

– Если только?.. – медленно проговорил глава ОМР, и лицо его, такое суровое всего секунду назад, стало понемногу проясняться.

– Боже мой, Агния, но выто как до этого додумались?

Мне этот вопрос показался до невозможности обидным. Я, конечно, догадывалась, что Лицкявичус считает меня не слишком сообразительной, но мне очень хотелось разрушить его представление обо мне как о недалеком и посредственном человеке. Наверное, это неразрешимая задача, и пора просто смириться с неизбежностью.

– Вы считаете, что всеженщины, чьи дети подверглись изъятию органов, делали ЭКО? – продолжал Лицкявичус. – Насчет Елены – это несомненно, она и сама уже подтвердила, но остальные – почему?

– Видите ли, я встретила подругу... Это трудно объяснить, потому что идея пришла спонтанно, но ей тоже делали экстракорпоральное оплодотворение, так как она не смогла зачать естественным путем – между прочим, в той же клинике, что и Елена, но только совсем недавно. У Жени скоро родятся близнецы.

– При ЭКО это случается практически все время, – кивнул Лицкявичус. – Обычно «лишних» зародышей изымают, чтобы дать возможность правильно развиться более жизнеспособному. Значит, вы полагаете, что все матери, которые попали в поле нашего зрения, прошли через ЭКО? Большинство из них родили только по одному ребенку, но некоторым сохранили двух? А других детей у них просто не могло быть, так, Агния?

Я кивнула в знак подтверждения. Лицкявичус замолчал и не издавал ни звука в течение долгого времени – во всяком случае, так мне показалось. Наконец он сказал:

– Значит, нужно снова расспросить этих людей. Лучше всего поручить это тому журналисту, Олегу Гришаеву, как считаете?

Он спрашивает мое мнение – надо же, какой прогресс!

– Возможно, вы правы, – согласилась я. – Наши пострадавшие уже общались с ним и теперь вряд ли откажутся от очередной беседы.

– И нужно предупредить их всех – так, на всякий случай, о том, что похищение может повториться: хоть мы и не уверены наверняка, но Тамаре Решетиловой нужно им все рассказать. Думаю, пора нам свести всех этих людей вместе! А пока что дождемся результатов анализов Елены. Вы... вас ктото подвозит? – неожиданно спросил Лицкявичус.

Я покачала головой. Олег еще на работе и освободится не раньше восьми вечера, поэтому я собиралась ехать на маршрутке.

– Я вас подвезу, – сказал глава ОМР. – Только заберу куртку из гардероба.

На улице неожиданно похолодало. Вот они капризы питерской погоды – не успеешь расслабиться на солнышке и размечтаться, что снова наступило лето среди осени, как холодный ветер с залива тут же возвращает тебя на землю, напоминая, что гдето совсем близко находится Гренландия. В машине я нерешительно посмотрела на Лицкявичуса. На языке у меня вертелся вопрос, но я все не знала, как бы поаккуратнее его задать.

– Ладно уж, Агния, – вздохнул мой начальник, поймав мой бегающий взгляд. – Что такое?

– Я про Ларису... Что с ней всетаки случилось?

Он неспешно закурил, и, несмотря на открытое окно, дым тут же заполнил салон автомобиля.

– У меня есть две версии, – ответил он наконец, сделав пару глубоких затяжек. – Одна – милицейская, вторая – Ларина. Ни одна из них не кажется мне достаточно правдоподобной – Лариса всегда имела склонность к вранью.

Последние слова Лицкявичус произнес с откровенной горечью.

– Я только знаю, что милиция давно за ней следила, – продолжал он. – Изза ее сожителя.

– А кто ее сожитель?

– Они говорят – какойто известный авторитет, крупный торговец дурью. Лара – мелкий преступник. Кажется, милиция застукала ее на чемто – на чем именно, она говорить отказывается, – и с тех пор она подкидывала им коекакую информацию.

– Лариса стала осведомителем? – удивилась я.

– Не от хорошей жизни, – криво усмехнулся Лицкявичус. – Моя дочь... она – не совсем та, кем кажется, Агния.

Я вспомнила ангельски хорошенькое личико молодой женщины: даже несмотря на ее состояние во время поступления, нельзя было этого не заметить.

– Что вы имеете в виду? – осторожно спросила я.

– Лариса всегда жила так, как хотела. Лет в четырнадцать она поняла, что мужчины могут дать ей то, что ей так не терпелось получить, – деньги и свободу. В смысле, свободу от опеки. Ято, конечно, ее не опекал – чего уж там, приезжал несколько раз в году на пару недель – и все. А вот мать... Алина за нее переживала, пыталась одновременно играть роль и матери, и отца, но у нее плохо получалось.

– Никита рассказывал, что Лариса очень рано ушла из дома, – сказала я. Еще я знала о том, что после развода Алина вышла замуж за приятеля Лицкявичуса, тоже врача, и у них получилась вполне счастливая семья. Во всяком случае, так все выглядело со стороны.

– Да, – кивнул Лицкявичус. – Сначала она возвращалась. У Алины с отцом Никиты все сложилось, дети росли вроде бы в нормальной обстановке. Лариса вовсе не была заброшенным ребенком, ведь Алина прекрасная мать.

– А вы сказали ей о том, что ваша дочь в больнице? – задала я еще один вопрос.

– Нет. Лара просила этого не делать. Они с Алиной не виделись уже лет восемь, даже не созванивались.

Лицкявичус замолчал. Мы сидели в тишине, пока он докуривал свою сигарету. Я думала о том, как тяжело, должно быть, приходится матери Ларисы, ведь она вложила в дочь все, что могла, постаралась создать для нее хорошую семейную обстановку, но Лариса, похоже, этого не оценила.

– А как все же получилось, что Лариса оказалась в такой ситуации – ее ведь едва не убили! – прервала я затянувшееся молчание.

– Этот ее... сожитель порезал Лару. Она говорит, он узнал о том, что она общается с ментами, думал, заложить его хочет. Ей, прямо скажем, повезло, что соседи крики услышали и стали угрожать вызвать милицию – он сдрейфил и подался в бега, не добил Ларису.

– И что вы будете делать?

– А что тут сделаешь?

Лицкявичус щелчком пальцев швырнул сигарету в окно.

– Дело теперь за милицией. Лариса – их единственный свидетель, с ее помощью они надеются найти этого наркодилера. Она уверяет, что не имеет никакого отношения к его прибыльному занятию, но я ей не верю: как я уже говорил, моя дочь не склонна к правдивости. Наверное, Лара попытается выторговать для себя условия повыгоднее, а то ведь и ее могут упечь за компанию с этим парнем!

Видно, Лицкявичус не питал никаких иллюзий в отношении дочери. Тем не менее он оставался ее отцом – иначе его бы здесь не было, у ее постели. Что могло произойти с домашней, милой и послушной девочкой, какой Лариса, несомненно, когдато была? Теперь отыскать ответ на этот вопрос так же сложно, как найти новый морской путь в Индию...

* * *

Как я ни старалась помочь Олегу с дневником умершей старушки, у меня ничего не вышло: я только еще больше запутывалась в ее записях. Лежа на диване с включенным телевизором, я выписывала имена и фамилии из ее тетрадки в блокнот. Не знаю, зачем я этим занималась – все равно там отсутствовали адреса и номера телефонов! Чаще всего встречалось имя некоего Бориса. «Борис сказал, что начал исследования по homunculus». «Сегодня Борис получил лабораторию для своих исследований. Похоже, homunculusстановится более или менее реален?» Что это значит?

На одной странице я наткнулась на странное изображение человечка. У него была большая уродливая голова, похожая на те, что рисуют у воображаемых пришельцев, тоненькие ручки и ножки и сгорбленный позвоночник – эта Арамейченко воистину обладала странноватым чувством юмора, а уж художница из нее была вообще никакая!

– Да брось ты это дело, – посоветовал Шилов, вернувшись с работы. – Не найдем мы родственников – и бог с ними, потом объявятся, как до дележа наследства очередь дойдет!

– Нет, – упрямо ответила я, – мне нужно разобраться. Конечно, получится не так быстро, как я планировала, но чтото в этой тетрадке есть... Чтото таинственное, понимаешь?

– Шерлок Холмс ты мой недоделанный, – тяжело вздохнул Олег, присаживаясь на краешек дивана.

Ничуть не обидевшись на эти слова, я спросила:

– Слушай, а можно узнать, где работала эта Прасковья Федоровна? Ну, до того, как вышла на пенсию?

Шилов пожал плечами:

– Наверное, можно... А зачем тебе?

Я и сама не понимала, почему меня так заинтересовала личность умершей пациентки мужа.

– Может, через Пенсионный фонд? – предположила я, не унимаясь. – Там же должны быть сведения: когда человек оформляет пенсию, он должен предоставить трудовую книжку...

– Слушай, вот уж не думал, когда давал тебе этот чертов дневник, что ты станешь носом землю рыть! – изумленно воскликнул Олег. – Я просто хотел, чтобы бабулю похоронили родственники...

– И она этого заслуживает! – перебила я. – Представляешь, каково это – когда всем на тебя наплевать, когда нет никого, кто пришел бы на твои похороны? Она же не бомж, не опустившийся человек, а врач, который, наверное, сделал людям немало добра – должен же быть ктото, кому не все равно?

Олег покачал головой.

– Ты – ужасное создание, – резюмировал он нашу короткую беседу. – Однако, как ни странно, я люблю тебя именно за это – никогда не знаешь, чего от тебя ожидать!

– Сколько вы еще можете продержать Арамейченко в морге? – пропустив его слова мимо ушей, спросила я.

– Ну, думаю, пару суток она еще потерпит, если это так уж необходимо, а потом все равно придется...

– Я постараюсь управиться побыстрее, – пообещала я.

Утром я позвонила в Пенсионный фонд. Получить необходимую мне информацию оказалось не так уж и просто: чиновники обычно любят, когда приходишь к ним на прием – это придает им сознание собственной значимости, ведь «ходоки» порой проделывают долгий путь, чтобы добраться до их места работы, вынужденно отрываются от собственных занятий и так далее. Тем не менее мне повезло, и через пару бесполезных звонков мне все же удалось наткнуться на неравнодушного человека, готового выслушать меня даже по телефону. Я объяснила, что пытаюсь разыскать бывших коллег недавно умершей женщины, и дама на другом конце трубки пообещала перезвонить, как только найдет интересующие меня сведения. По правде сказать, я не оченьто поверила, что она это сделает, поэтому уже собиралась снова снять трубку, как вдруг действительно раздался звонок и все та же дама сообщила мне, что Прасковья Федоровна Арамейченко работала в Педиатрическом институте на кафедре неонатологии и медицинской генетики, одновременно практикуя в городской детской больнице номер два. Душевно поблагодарив женщину, я повесила трубку и с чистой совестью отправилась на работу. До двух часов было просто не продохнуть, а тут еще и Охлопкова вдруг решила вызвериться и потребовала, чтобы я сдала все отчеты за неделю, поэтому пришлось задержаться, лихорадочно дописывая бумажки.

Наконец, освободившись примерно около четырех, я рванула в Педиатрический. Когдато я хотела поступать туда, но в последний момент почемуто передумала, несмотря на то, что конкурс был меньше, чем в Первый мед. Как выяснилось, в деканате не помнили сотрудницу по фамилии Арамейченко, но это меня не удивило: девочки, работающие там, наверняка еще не родились, когда Прасковья Федоровна вышла на пенсию. Тогда я попросила найти мне самого старого сотрудника кафедры, и меня направили к Ольге Самуиловне Ропшиной. Едва завидев эту женщину – маленькую, сухонькую, с густой копной совершенно седых вьющихся волос, – я сразу поняла, что она именно та, кто мне нужен. Узнав, кем я интересуюсь, Ропшина посмотрела на меня с удивлением.

– Параша? – переспросила она. – Параша Арамейченко, вы сказали?

Так странно было слышать уменьшительное имя Прасковьи Федоровны, ведь так уже давно никого не зовут – только в старых советских фильмах еще можно встретить подобные имена!

Я кивнула.

– А почему вы спрашиваете?

– Видите ли, она умерла.

– Умерла?! Боже мой! Когда?

– Пару дней назад, в больнице.

Ропшина поднесла руку к глазам и сняла очки.

– Она ведь всего на три или четыре года старше меня, – пробормотала женщина. Я ее прекрасно понимала. В определенном возрасте люди становятся очень восприимчивы к уходу из жизни своих сверстников, ведь каждая такая смерть напоминает о том, что и они неуклонно приближаются к последней черте, за которой, возможно, ничего нет.

– Понимаете, я пытаюсь разыскать ее родственников, – объяснила я. – Ну, чтобы похоронить достойно, как полагается. Не знаете случайно, к кому бы мне обратиться?

Ропшина покачала головой.

– У нее никого не было, – сказала она. – Параша была очень одинока с тех пор, как...

– С тех пор как – что? – поторопилась спросить я, так как женщина неожиданно замолкла. Она посмотрела на меня с сомнением, словно раздумывая, стоит ли продолжать.

– Ладно, – вздохнула она наконец. – Все равно это ей уже не повредит, верно? Да и вообще – теперь к таким вещам относятся гораздо более терпимо, чем в наше время. А тогда ведь могли и на партсобрание такой вопрос вынести! Параша много лет была любовницей профессора Немова...

– Как вы сказали, простите? – перебила я, услышав знакомое имя.

– Профессор Немов, – повторила Ропшина, удивленно глядя на меня. – А в чем, собственно, дело?

– Ннет, ничего, – пробормотала я. – Извините. Продолжайте, пожалуйста!

– Так вот, как он умер, она замкнулась в себе, у нее как будто пропала цель в жизни. Параша практически забросила научную деятельность, а ведь раньше являлась одной из ведущих сотрудниц кафедры. Только работа в больнице, казалось, приносила ей хоть какоето удовлетворение.

– Значит, он умер...

Я запомнила фамилию врача, который вел Елену Агееву во время и после ЭКО. Это, очевидно, другой Немов, просто однофамилец.

– А этот профессор Немов – чем он занимался? – поинтересовалась я.

– Генетическими исследованиями. Неблагодарный, скажу вам, труд в те времена – слава богу, хоть кафедру открыли, ведь генетика долгое время считалась лженаукой, а ученые, занимавшиеся ею, – практически еретиками от науки! А у Бориса Геннадьевича, профессора Немова, сформировалась отличная группа, которая занималась, в числе прочего, вопросами клонирования.

– Клонирования? Но ведь это считалось запрещенным?

– Теперь это уже не тайна: они получили государственныйзаказ. Вам, надеюсь, понятно, от кого конкретно он поступил?

– От спецслужб? – уточнила я.

Ропшина наклонила голову в знак подтверждения.

– Из лаборатории Немова вышло немало видных ученыхгенетиков. В России только сейчас эта наука стала понастоящему развиваться, да и то нельзя сказать, что широко. В развитых странах Европы генетика стоит на одной из самых высоких ступеней среди всех научных областей, а у нас... Знаете, ведь Немова считали сумасшедшим? И я, признаюсь, тоже так думала.

– Сумасшедшим? – удивилась я. – Почему это?

– У него были такие идеи... Понимаете, в то время они казались бредовыми, но сейчас, спустя столько лет, когда генетические исследования стали наконец приносить первые плоды, я пересмотрела свое мнение. Немов был гением, которого не поняли и не оценили в его время, и огромные возможности, которые могла бы получить страна уже много лет назад, оказались навсегда упущены!

– Может, вы могли бы порекомендовать, с кем еще мне поговорить насчет Прасковьи Федоровны? – попросила я. – Другие сотрудники...

– Полагаю, можно поговорить с учениками профессора Немова. Они тогда были молодыми, тесно общались с Парашей и Борисом Геннадьевичем. Я напишу вам имена тех, кого помню, если хотите. К сожалению, здесь уже никого не осталось, все расползлись по разным институтам и больницам.

Поблагодарив Ропшину, я уже собралась уходить, но она вдруг остановила меня вопросом:

– А когда похороны Параши?

– Еще неизвестно, – ответила я. – Чем скорее, тем лучше.

Ропшина снова взяла ручку и нацарапала чтото на листке бумаги.

– Вот, – сказала она, протягивая его мне. – Вы позвоните мне, когда будет известна дата, ладно? Я хотела бы прийти на похороны.

* * *

Несмотря на то что результат анализа ДНК казался предсказуемым изза фактов, известных ранее, мы все были немного шокированы тем, что Елена точно так же может не являться биологической матерью Владика, как и ее бывший муж – отцом.

– И что теперь? – вопросил Павел, как обычно в минуты неуверенности протирая свои толстые очки.

– Ошиблись в клинике? – неуверенно произнесла Ивонна. – Перепутали пробирки?

– Халатность? – подал голос Никита. – А нам оно вообщето надо? Мы ведь не проблему зачатия расследуем, а похищение детей ради изъятия органов, помните?

– Поэтому я вас и собрал, – кивнул Лицкявичус. – Олег, рассказывайте!

Гришаев, снова появившийся в офисе ОМР, похоже, не испытывал ни малейшего смущения от того факта, что большинству присутствующих его нахождение здесь кажется, мягко говоря, неуместным.

– Мне удалось пообщаться со всеми потерпевшими, – начал он. – Андрей Эдуардович, – он кивнул в сторону главы ОМР, – просил меня поторопиться. Выяснилось, что все мамаши действительно прошли через ЭКО, и – пристегните ремни – именно в клинике «Шаг в будущее»!

– Да вы что?! – не сдержалась я, внезапно найдя подтверждение своим бредовым теориям.

– Ага, – подтвердил Олег. – Я копнул это заведение и узнал, что оно, оказывается, на данный момент является одним из ведущих в городе, занимающимся проблемами бесплодия. За последние десять лет они здорово встали на ноги, у них появились богатые спонсоры, и «Шаг в будущее» процветает. Расценки у них высокие, но положительный результат, судя по форуму на официальном сайте, гарантирован. Народ преисполнен благодарности к «высоким профессионалам», работающим в «Шаге», хвалебных отзывов пруд пруди и – ни единой жалобы!

– Ну, разумеется, сайтто официальный! – заметил Никита.

– А возглавляет это заведение доктор Немов, – продолжал журналист. – Он – личность довольно известная, автор нескольких статей по проблемам лечения бесплодия и аномалиям развития плода, часто бывает за рубежом.

– Я уже слышала это имя, – подала голос я. – В связи с другим делом, но тот доктор Немов занимался генетикой.

– Это, наверное, вы его отца имеете в виду? – спросил Олег.

– Борис Немов – так звали того профессора.

– Ну, точно: «нашего» Немова зовут Дмитрием Борисовичем! Он не пошел по стопам отца, а предпочел гинекологию и неонатологию, хотя в некоторой степени эти науки можно считать схожими.

В этот момент дверь в офис распахнулась, и на пороге возник Леонид. Как обычно, волосы патологоанатома стояли ровно перпендикулярно голове, словно ни одно дуновение ветра не могло нарушить его идеальной прически, а черные глаза блуждали. В остальном высокий, стройный Кадреску так и просился на обложку гламурного журнала.

– В чем дело, Леня? – спросил Никита. – Убегал от кого?

– Занят был, – буркнул патологоанатом, одним движение плеча сбрасывая плащ на руки Вики. Данный жест показался мне восхитительно барским, но совершенно натуральным, словно Кадреску этого и не осознавал. – Вы же хотите быстрых результатов?

– Удалось у всех пробы взять? – поинтересовался Лицкявичус.

– Да, но быстро только кошки родятся, – ответил патологоанатом. – Нужно время.

– Они насмерть перепуганы, – сказал глава ОМР. – После того как Тамара Решетилова рассказала родителям о своих злоключениях, они не стали задавать никаких вопросов и безропотно согласились на анализ ДНК.

– Так что же мы в результате имеем? – задал вопрос Никита.

– А имеем мы то, – ответил Лицкявичус, – что теперь появилась хоть какаято связь – «Шаг в будущее». Мы пытались определить, кто имел отношение ко всем детям с медицинской точки зрения, и теперь этот вопрос решен.

– Но они всего лишь были зачаты в этой клинике! – возразил Павел. – Наверняка после родов их наблюдали другие врачи, да и времени прошло слишком много – неужели ты, Андрюша, считаешь, что «Шаг» может иметь отношение к похищению детей? Зачем им это нужно?!

– Я предпочитаю не ставить телегу впереди лошади, – сказал Лицкявичус. – Пока мы просто установили связь, а там – увидим. Теперь меня интересует, Агния, в связи с чем вы столкнулись с именем Немоваотца?

Я в нескольких словах обрисовала ситуацию.

– Странно, – пробормотал глава ОМР. – Опять совпадение? Чего только не случается...

– Я собираюсь поговорить с теми, кто близко общался с Арамейченко, – добавила я. – Могу попробовать навести справки и о сыне Немова.

– Хорошая идея, – согласился Лицкявичус. – Раз уж нам все равно придется иметь с ним дело, то хорошо бы узнать как можно больше – и помимо официальной информации. На всякий случай я еще попрошу Карпухина провентилировать личность Немовамладшего на предмет его причастности к чемуто незаконному. Может, его имя всплывало в связи с какимнибудь медицинским скандалом?

– Ну, скандалто я ему обеспечить могу! – ухмыльнулся журналист. – Вы представляете, какой шум поднимется, если заявить о том, что родителям, заплатившим, между прочим, немалые деньги, подсунули неизвестную яйцеклетку, оплодотворенную незнамо чьей спермой?!

– А вот этого я прошу вас не делать, – холодно произнес Лицкявичус. – Во всяком случае – пока. Эта «сенсация» от вас никуда не убежит – все равно, вы единственный журналист, который в курсе событий.

Торжествующая улыбка Гришаева немного увяла, но он, повидимому, не собирался спорить.

– Теперь насчет Решетиловых, – со вздохом произнес Лицкявичус. – Ребята Карпухина согласились в свободное время нам помочь и подежурить у них, обеспечивая безопасность. Так что, Никита, у тебя будет смена, а то ведь основную работу никто не отменял! Однако я боюсь, что скоро охранять придется не только Решетиловых, и этот вопрос ОМР решить не в состоянии.

– Считаете, Рома не единственный, кто подвергается опасности? – спросила я испуганно.

– Все возможно. Давайте надеяться, что я ошибаюсь.

* * *

Вечером я облазила весь Интернет в поисках бывших сотрудников профессора Немова. Ропшина оказалась права: несколько человек, на момент работы с ним являвшиеся аспирантами или молодыми кандидатами наук, теперь стали настоящими научными светилами. Многие уехали за границу, других разбросало по городам и весям нашей страны. Единственным, кто остался в пределах досягаемости, оказался некий Руслан Зиненко. Его перу принадлежало множество статей по истории генетики в России и мире, а также огромное количество работ в области современных генетических исследований, включая наследование психических заболеваний.

На следующий день я освободилась около двух и сразу же поехала в Большой университет, где Руслан Тимофеевич Зиненко занимал должность декана кафедры медицинского факультета. Я надеялась, что начальство не сбегает с рабочего места слишком рано, так как изза пробок добралась до места только в начале четвертого. Медицинский факультет появился в университете совсем недавно. Не скрою, преподаватели давно известных медвузов города упоминают о нем с некоторой долей снисходительности, считая, что медициной можно заниматься только в специализированных учебных заведениях. Лично я не берусь судить об этом, ведь многое зависит от хорошей материальной базы и преподавательского состава. Как с первым, так и со вторым, насколько я знаю, у факультета проблем нет, и, полагаю, во многом это заслуга именно декана Зиненко.

Я приготовилась к долгим поискам ученого, а то и к тому, что его вообще не окажется на месте, но, к моему удивлению, Зиненко находился именно там, где ему и положено, – в деканате, в собственном кабинете. Высокий, очень худой и жилистый мужчина в хорошем костюме, лет под пятьдесят поднялся мне навстречу. Когда я объяснила ему цель своего прихода, он неподдельно огорчился.

– Надо же, Прасковья Федоровна... – покачал он головой. – Кто бы мог подумать! Теперь я буду чувствовать себя виноватым, что не позвонил, не спросил, как дела. А когда похороны?

– Вы хотели бы прийти?

– Разумеется! – воскликнул Зиненко. – Раз уж нам больше не довелось увидеться при ее жизни, то хотя бы попрощаться с ней почеловечески я могу. Кстати, а на какие средства ее хоронят? Насколько я помню, Прасковья Федоровна была одинока?

– Собственно, – ответила я, – отчасти поэтому я и занялась поисками ее бывших коллег. Если не найдется никого, кто согласился бы взять на себя расходы по похоронам...

– Ни слова больше! – взмахнул рукой декан. – Господи, да неужели же я не сделаю для нее такой малости? В каком морге она находится?

Я ответила. Зиненко снял трубку телефона и нажал на кнопку внутренней связи.

– Маша, зайди ко мне минут через двадцать – нужно коечто уладить.

Вот так иногда считаешь людей равнодушными, не желающими принимать на себя ответственность, но оказывается, что у них просто нет информации. Говорят, что настоящий друг не спрашивает, чем тебе помочь, он сам обо всем догадывается, приходит и оказывает посильную помощь. Это – идеал дружбы, и он в наши дни встречается настолько редко, что, пожалуй, обольщаться не стоит. Кроме того, ведь Зиненко вовсе не приходился Арамейченко другом и все же предложил заняться похоронами – это даже больше того, что я могла бы ожидать.

Положив трубку на базу, декан повернулся ко мне.

– Хорошо, что находятся люди вроде вас – неравнодушные к чужому горю, – сказал он. – Вы могли бы и не делать этого, ведь, насколько я понимаю, Прасковья Федоровна даже не являлась вашей пациенткой?

– Строго говоря, она была пациенткой моего мужа, – кивнула я. – Тем не менее я считаю, что нужно помогать тем, кто оказался в безвыходном положении.

– Это очень правильная позиция, – кивнул Зиненко. – В наши дни мало найдется людей, делающих чтото без выгоды для себя.

– На самом деле у меня была своя корысть, – призналась я.

– В самом деле? Какая же?

– Мне нужна информация.

– О Прасковье Федоровне?

– О ней и о Борисе Немове.

– Аа. Ну, тогда, пожалуй, нам потребуется кофе. Или чего покрепче?

– Нет, спасибо, кофе достаточно.

Декан снова позвонил секретарше.

– Что именно вас интересует? – спросил он, откидываясь на спинку стула. – Их роман или их исследования?

– И то и другое, если можно, – попросила я.

– Ну почему же нельзя? – развел руками Зиненко. – Теперь, когда оба действующих лица мертвы... Это, надо сказать, были очень бурные отношения – и очень романтичные в то же время. Они развивались на моих глазах, и, признаюсь, я не встречал людей, так привязанных друг к другу, как Борис Геннадьевич и Прасковья Федоровна. Он, видите ли, был женат, а тогда к таким вещам относились не так, как теперь. И тем не менее на этот роман все смотрели сквозь пальцы. Вопервых, они очень старались соблюдать приличия, а вовторых... Вам известно об участии спецслужб в его исследованиях?

– Да, мне намекнула на это Ольга Самуиловна.

– Ропшина? У нее самой, кстати, тоже имелась склонность к профессору Немову, – усмехнулся декан.

Вошла секретарша, неся на подносе две чашки кофе, сахарницу и сливочник. Пока она расставляла все это на столе, Зиненко продолжал:

– Прасковья Федоровна, скажем так, перебежала ей дорогу. Борис Геннадьевич был мужчиной представительным, даже, пожалуй, красивым. Кроме того, он обладал светлой головой, да и некий ореол таинственности делал его невероятно привлекательным для женщин.

– Ореол таинственности? – переспросила я. – Почему?

– То, чем он занимался, в то время находилось за пределами воображения среднестатистического обывателя.

– И что же это такое?

– Генетика, если помните, долгое время была в нашей стране в загоне. Тем не менее «наверху» тоже сидели люди неглупые, понимающие, что эта область науки, которой за границей уделяется более пристальное внимание, не должна остаться неизученной. Признаюсь, изза обстановки секретности мы сами частенько не знали, что именно делаем: каждый выполнял строго определенную часть задания, но для чего и какой будет результат, когда все сведения сведут воедино, мы порой даже не догадывались. Тогда, в ранней юности, нам казалось достаточным уже то, что мы работаем бок о бок с известным ученым, чье имя имеет большой вес в научном мире. Но именно поэтому его и травили все, кому не лень.

– Неужели? По партийной линии, что ли?

– Ну, облекалось все именно в эту форму, но на самом деле, думаю, делалось из элементарной зависти. Борис Геннадьевич получил собственную лабораторию в сорок лет – мальчиком, в сущности – по научным меркам, финансирование, и ему – о ужас! – разрешали ездить на научные конференции за границу. Правда, рядом всегда находился человек из известной организации, зорко следящий за тем, чтобы профессор не метнулся куда, в сторону капитализма. Однако, я полагаю, у Немова такого поначалу и в мыслях не было. Он относился к той категории ученых мужей, которым очень мало нужно для жизни – лишь бы позволяли спокойно работать. Сейчас таких людей все меньше, а уж среди молодежи они вообще не встречаются! Это уж потом, когда он стал получать заманчивые предложения... Но это вам, наверное, неинтересно.

– И все же, чем конкретно занимался Борис Немов в последнее время?

– Вы имеете в виду перед своей гибелью?

– Гибелью? – изумленно спросила я. – Но Ропшина ни словом не упомянула...

– Естественно, нет! Это темная история, знаете ли.

– Темная? Что вы имеете в виду – что он не погиб в автомобильной аварии и на него не свалился кирпич?

– Он угорел на даче, – ответил Зиненко. – Очень странная ситуация, шитая белыми нитками.

– Почему вы так считаете? Было заведено уголовное дело?

– Сами посудите: Немов среди недели оказался на даче – обычно он ездил туда только по выходным, чтобы поработать в тишине. Кроме того, стояла исключительно жаркая погода. Зачем ему понадобилось топить камин, когда за окном больше тридцати градусов, – загадка! Более того, его нашли не в постели, как можно было бы ожидать, а на ковре в собственном кабинете полностью одетым. Умереть от угара во сне – дело обычное, но чтобы в полном сознании?

– А вскрытие тела проводилось? – поинтересовалась я.

– Насколько мне известно – нет, – покачал головой Зиненко. – Смерть признали несчастным случаем, и дело быстренько замяли. Ходили слухи, что он собирался эмигрировать за границу, но это неточно. Может, поэтому и произошел этот «несчастный случай»? Сами знаете, как в советские времена «любили» выпускать из СССР видных деятелей.

Мы замолчали на некоторое время. Казалось, декан углубился в воспоминания о давно минувших днях, а я обдумывала только что полученную информацию.

– Но вы так и не сказали, почему профессора Немова травили и считали сумасшедшим в научных кругах, – сказала я. – Чем же таким он занимался?

– Понимаете, Агния Кирилловна, профессор Немов, как и многие ученые до него, был одержим созданием гомункула!

Я едва не подпрыгнула, услышав знакомое слово. С тех пор, как я наткнулась на это слово в дневнике Арамейченко и Шилов рассказал мне о «гомункуле Пенфилда», я перестала считать эту запись важной.

– Погодитека, – сказала я, – разве Немов имел отношение к нейрохирургии?

– К нейрохирургии? – переспросил Зиненко. – Почему вы так решили?

– Ну, «гомункул Пенфилда»...

Зиненко наморщил лоб.

– А, ну да, конечно, – произнес он наконец. – Нет, то, чем занимался Немов... Между прочим, «гомункул Пенфилда» потому и назван так. Вы в курсе, что такое гомункул?

Я покачала головой: кроме информации, полученной от Олега, другой у меня не было. Зиненко вздохнул.

– Короче, если в двух словах, то гомункул, или гомункулус, в представлении средневековых алхимиков – существо подобное человеку, которое можно получить искусственным путем. Долгое время создание первого гомункула приписывалось Арнальдусу де Вилланове, жившему в тринадцатом веке, а один из наиболее известных «рецептов» получения гомункула предложен в шестнадцатом веке Парацельсом. Он, понимаете, считал, что заключенная в особом сосуде человеческая сперма при нагревании и некоторых других манипуляциях (закапывании в конский навоз, «магнетизации», суть которой окончательно не ясна) становится гомункулом. «Вскармливался» гомункул путем добавления в колбу небольшого количества человеческой крови. Время вызревания гомункула, по Парацельсу, сорок дней.

– Какая ересь! – с восхищением пробормотала я. – Никогда не слышала большей чуши!

Слегка усмехнувшись, Зиненко тем не менее продолжил:

– Согласно средневековым представлениям, гомункул содержится в сперматозоиде, а при попадании в материнский организм преобразуется в человека. Иногда и сам сперматозоид отождествлялся с гомункулом. Подобные воззрения получили название анималькулизма; одним из приверженцев анималькулизма был, между прочим, Левенгук, создатель микроскопа! Гомункула обычно изображали как маленького человечка, попадающего в материнский организм и значительно увеличивающегося в размерах. Только в восемнадцатом веке теория о гомункуле была подвергнута острой критике, а до этого она считалась непреложной истиной. Кстати, само слово «гомункул» получило широкую известность благодаря Гете. Если помните, он появляется во второй части «Фауста». Считается, что в образе этого существа воплотилась идея бесконечного стремления к жизни и красоте. Гомункула также называет другим словом – голем. А вот верование в то, что в сосуды можно заключать различных духов, не говоря уже о человекоподобных существах, было распространено в Средние века. Например, папа Бенедикт Девятый утверждал, что держит в склянке семь заклятых им духов!

– Но, послушайте, Руслан Тимофеевич, – прервала я декана, – неужели профессор Немов, видный ученый, верил в такую белиберду?

– Да нет, конечно! – воскликнул он. – Гомункул– всего лишь, если можно так выразиться, кодовое слово для ряда исследований, которые он проводил в своей лаборатории под неусыпным контролем спецслужб. На самом деле речь шла о клонировании человека.

Я вздохнула с облегчением: столкнуться со средневековыми представлениями о физиологии в современном научном мире было бы более чем странно. Одно дело романы Александра Беляева, а другое – объективная реальность.

– Я впервые слышу о том, что в России проводились такие исследования, – пробормотала я. – Клонирование, насколько мне известно, берет начало на Западе, именно – в Англии и США?

– Вы правы – и не правы одновременно, – улыбнулся Зиненко. – В России также велись исследования по клонированию, однако в обстановке строгой секретности. Я точно это знаю, так как сам принимал в них участие. Именно благодаря профессору Немову я избрал свой путь в науке и сделал карьеру в этой области.

– Но вы отошли от проблемы клонирования, да? – спросила я. – Я провела небольшое исследование и выяснила, что вы занимаетесь довольно узкой проблемой наследования психических заболеваний.

– Это так, – кивнул декан. – Поймите меня правильно, Агния Кирилловна, вопервых, тут сыграл роль мой интерес к психиатрии, ну, а вовторых, честно признаюсь – я не верю в клонирование как в будущее человечества. Заниматься тем, что не кажется мне важным, я просто не считаю нужным.

– Вы сказали, что Немова травили коллеги – почему? Ведь клонирование – вполне научная реалия?

– Это сейчас мы такие умные, Агния Кирилловна, – ухмыльнулся декан. – А тридцать лет назад то, о чем мечтал Борис Геннадьевич, казалось сказкой. Кроме того, изза атмосферы секретности (мы все подписывали бумаги о неразглашении «государственной тайны») в научное сообщество просачивались лишь слухи. Представляете, что должны были думать маститые ученые, узнав, что в лаборатории Немова ведутся работы по созданию гомункула?

Это и в самом деле звучало не слишком здорово.

– Что ж, спасибо вам, Руслан Тимофеевич, за интересную беседу, – сказала я, поднимаясь.

– Ну что вы – это вам спасибо: если бы не вы, то у меня не появилась бы возможность отдать должное Прасковье Федоровне. Она была прекрасным человеком и могла бы стать замечательным ученым, если бы не посвятила всю себя Борису Геннадьевичу. Она, можно сказать, служила ему, как жрицы древних храмов служили своим богам. Она была скорее его рабыней – вернее, рабыней его гения, нежели самостоятельной величиной в науке. Тем не менее ее человеческие качества заслуживали всяческих похвал – мы все обожали ее. Не волнуйтесь, теперь я лично позабочусь о похоронах и, если хотите, сообщу вам, когда они состоятся.

– Да, я была бы вам признательна... Простите, еще один вопрос, – сказала я, разворачиваясь у двери.

– Пожалуйстапожалуйста!

– Вам чтото известно о сыне профессора Немова?

Декан несколько изменился в лице, и мне показалось, что мой вопрос ему не понравился.

– Видите ли, Агния Кирилловна, – сказал он после короткой паузы, – я лично незнаком с этим человеком. Слышал о том, что в послеперестроечные времена он решила заняться коммерцией, открыл собственную клинику – не представляю, на какие средства! Дела шли плохо. А потом, через несколько лет, я снова услышал о нем. Как оказалось, парень стал процветать, представляете? Кто бы мог подумать!

– Вы не одобряете его деятельность? – уточнила я.

– Дело в том, что коммерциализация в нашем деле, на мой взгляд, невозможна. Если гнаться за длинным рублем, можно забыть, зачем именно стал заниматься своим делом.

– А зачем?

– Чтобы помогать людям, Агния Кирилловна, – совершенно серьезно пояснил декан. – И нам всегда следует об этом помнить.

И по его глазам я видела: этот человек действительно верит в то, что говорит.

* * *

Дома я сразу же полезла в компьютер. Действительно, существовало два понимания термина «гомункул»: один из них относился к нейрохирургии и упоминался вместе с именем Пенфилда, а второй, синонимичный слову «голем», означал именно то, что описал Зиненко. Я быстренько просмотрела «рецепты» выращивания этого мифического существа. Особенно заинтересовали меня два из них, и оба принадлежали перу Парацельса. Первый предлагал положить в реторту мужское семя и держать при температуре сорок градусов сорок дней. Появившуюся человеческую фигурку надлежало питать человечьей кровью сорок недель при температуре лошадиной внутренности, после чего она получает способность узнавать и передавать самые сокровенные вещи. Второй гласил, что из яйца черной курицы необходимо выпустить белок величиною в боб и дополнить мужским семенем, замазать отверстие, приложив «кусочек девственного пергамента», слегка смоченный. Положить яйцо в навоз в первый день мартовского новолуния, и через тридцать дней из него выйдет маленькое чудовище, сходное по виду с человеком. Его надо спрятать в тайное убежище и кормить семенем нарда(lavandula spica) и земляными червями. Пока гомункул жив, неизменное счастье будет сопровождать его владельца – так полагал Парацельс!

Сидя потурецки на ковре с ноутбуком Шилова, я слегка покачивалась, размышляя. Вспомнилась маленькая, немного страшноватая картинка человечка из дневника Арамейченко – видимо, так она пыталась изобразить гомункула. Какимто непостижимым образом покойная Прасковья Федоровна оказалась связана с человеком, в клинике которого делали операцию ЭКО женщинам, проходящим по делу ОМР. Такого я никак не могла ожидать. Однако какое отношение этот гомункулмог иметь к расследованию? Судя по всему, никакого. Единственное, что мне удалось получить наверняка, это характеристику сына Немова – не слишком лицеприятную, надо признать.

В коридоре хлопнула дверь, и я услышала громкое повизгивание Куси. Странное дело: три года моя собака даже не знала Шилова. Мы кормили ее, выгуливали, любили и лелеяли. Но, стоило появиться Олегу, как предательницасобака легко отдала ему свою безоговорочную любовь. Мама смеялась, говоря, что Куся – дама, а значит, главенство мужчины она принимает с большим желанием, нежели наше. Возможно, в чемто мама и права: Куся всегда любила Дэна больше, чем меня или ее! И теперь, приходя в гости к нам с Шиловым, она оказывает явное предпочтение именно ему.

– Эй, есть кто дома?

Шилов заглянул в гостиную.

– Ты чего сидишь тут, как в пещере? – спросил он, включая свет. Я сощурилась, привыкая к его яркости.

– Искала коечто в Интернете, – ответила я. – Прости, еда холодная. Я сейчас!

Пока Олег принимал душ, я быстренько разогрела вчерашний обед. Вернувшись на кухню чистым и переодетым в домашние джинсы и футболку, он уселся за стол и, уставившись на меня, поинтересовался:

– Что не так? Не нравишься ты мне в последнее время.

– Правда? А чего женился тогда? – огрызнулась я.

– Не хочешь рассказать? Может, помогу чем?

Олег помочь не мог, но одно его присутствие и неравнодушие вызвали во мне волну теплого чувства. Я подошла к нему и порывисто обняла.

– Задушишь, женщина! – смеясь, сказал он. – Так что, поговорим?

– Хорошо, – вздохнула я, отпуская его. – Давай поговорим. Кстати, вопрос с твоей Арамейченко решен. Я отыскала ее бывшего коллегу, который теперь занимает высокую должность, и он согласился полностью взять расходы по похоронам на себя.

– Да ну?! – изумился Шилов. – Боже, какое облегчение! Слушай, тебе бы цены не было в какойнибудь благотворительной организации – похоже, люди готовы давать тебе деньги по первой просьбе.

– Что тебе известно о клонировании? – неожиданно для Олега сменила я тему.

– Ну, мать, у тебя семь пятниц на неделе! С чего это вдруг тебя заинтересовал этот вопрос?

– Просто Арамейченко, оказывается, работала в лаборатории некоего профессора, занимавшегося этим вопросом.

– Неужели? Я думал, что в России такие исследования начались всего несколько лет назад.

– Я тоже так думала. Мы очень многого не знаем, Шилов, – настолько многого, что мне становится страшно: вдруг за нашими спинами происходит нечто ужасное, а мы, понимаешь, ни сном ни духом?

– С каких это пор ты стала такой пессимисткой? А, понятно: так действует на тебя работа в ОМР, я прав? Ты изменилась, Агния, и мне эти перемены нравятся далеко не всегда.

– Давайка вернемся к моему вопросу, – предложила я, предпочтя не заметить последних слов Олега.

– Значит, клонирование? Что ж, давай подумаем... Я не специалист в этой области, но знаю, например, что термин «клон» происходит от греческого, означающего «побег». Строго говоря, клонирование – это вегетативное размножение, и в природе оно встречается довольно часто, а вовсе не является изобретением человечества. Но ты это и сама знаешь?

Я кивнула.

– В какойто передаче рассказывали, что клонирование растений черенками, почками или клубнями в сельском хозяйстве известно уже более четырех тысяч лет, только вот раньше оно не называлось этим словом.

– Верно, – согласился Шилов. – Если помнишь из курса биологии, у растений, в отличие от животных, по мере их роста в ходе клеточной дифференцировки, клетки не теряют своей способности реализовывать генетическую информацию, заложенную в ядре. Поэтому практически любая растительная клетка, сохранившая в процессе дифференцировки свое ядро, может дать начало новому организму. При вегетативном размножении и при клонировании гены не распределяются по потомкам, как в случае полового размножения, а сохраняются в полном составе в течение многих поколений. Все организмы, входящие в состав определенного клона, имеют одинаковый набор генов.

– Тебе тоже надо преподавать, Шилов, – сказала я с уважением. – Ты здорово умеешь объяснять – даже то, в чем ты не являешься специалистом!

– Этото как раз объяснять даже легче: прежде чем рассказывать комуто о предмете, в котором не разбираешься, приходится самому переварить информацию, и она, таким образом, становится более понятной другим. Слышала бы ты меня на конференциях по ортопедии – никто не разберется без специализированного словаря!

– А как насчет животных? – спросила я. – Почему метод клонирования применяется к растениям в течение тысячелетий, а овечку Долли вырастили совсем недавно?

– Ну, насколько я в курсе, тут дело в клеточном различии животных и растительных организмов. Клетки животных, дифференцируясь, лишаются способности реализовывать генетическую информацию, и в этом – одно из существенных их отличий от клеток растений. Именно оно является главным препятствием для клонирования позвоночных. Еще я знаю, что первые опыты в этой области проводились на амфибиях гдето в пятидесятых годах прошлого века. А в семидесятых попробовали культивировать in vitro, то бишь вне организма, в питательной среде, клетки почки, легкого и кожи взрослых животных. Между прочим, эксперименты с амфибиями оказались не слишком удачными, и ученым так и не удалось достоверно подтвердить результаты экспериментов.

– А как насчет клонирования человека? – спросила я. – Что тебе известно об этом?

– Главным образом лишь то, что касается морального аспекта. Во всех развитых странах считается, что клонирование человека является неэтичным. Кстати, еще пятьшесть лет назад это вообще считалось невозможным. А этот твой знакомый профессор – он что, реально занимался такими вещами? И это было...

– Больше тридцати лет назад, – кивнула я.

– И были положительные результаты?

Я пожала плечами.

– Если и были, то мне об этом неизвестно. Эксперименты велись в обстановке секретности, и КГБ неусыпно бдел, чтобы сведения, не дай бог, не просочились наружу.

– Если этот вопрос так для тебя важен, – сказал Олег, – то нужно поговорить с действительно знающими людьми, а я, сама понимаешь, дилетант в этой области. А теперь давайка есть, а то у меня живот подвело от голода: зачем тебе злой и худой мужчина в доме?

* * *

Я обрадовалась, когда Лицкявичус предложил вместе поехать в «Шаг в будущее». Когда Вика сообщила мне об этом, я выразила удивление, но девушка, смеясь, заметила:

– Знаете, Агния, мне порой кажется, что Андрей Эдуардович любит брать вас с собой, так сказать, для отвода глаз: «клиент» видит привлекательную даму, не вызывающую ни малейших подозрений, и теряет бдительность. Тогдато Андрей Эдуардович и нападает на него исподтишка!

Не скажу, что слова Вики польстили мне: хотелось думать, что Лицкявичус все же ценит мои качества как специалиста, а не просто пользуется моими внешними данными для пользы дела! Вика рассказала, что Леонид проверил все ДНК родителей и детей, попавших в наше поле зрения, и пришел к ужасающе невероятному выводу: как и в случае Владика, гены остальных девяти детей не имели ничего общего с родительскими! С этими результатами уже можно было идти к Немову. Я не забыла слов, сказанных деканом Зиненко в адрес этого человека. Конечно, можно списать все на элементарную зависть, ведь Немову удалось то, что удается лишь немногим, – поставить врачебную науку на деловую основу и извлекать из нее большую материальную выгоду. Тем не менее чтото мешало мне поверить в то, что Зиненко завидует более молодому коллеге. В его словах звучало скорее презрение, нежели пустое злопыхательство. Кроме того, с точки зрения научного мира имя Зиненко уж всяко значило больше, чем имя, пусть и успешного, но вполне заурядного директора клиники.

– У этого Немова прекрасное прикрытие, – заметил Лицкявичус по дороге в «Шаг». – Спонсоры не только богатые, но и именитые: мне пришлось здорово поднапрячься, чтобы получить их имена, так как они являются закрытой информацией. Но именно поэтому эффекта неожиданности не получится, и теперь Немов в курсе, что мы едем к нему, и знает, по какому поводу.

– Думаете, он подготовился?

– Можно предвидеть.

– Но как это ему удастся? – удивилась я. – У нас десяток случаев подмены генетического материала – простой халатностью такого не объяснишь!

– Посмотрим.

«Шаг в будущее» впечатлял как своими размерами, так и внутренней отделкой. Отдельно стоящий старинный трехэтажный особняк в центре города был заново отреставрирован. Вокруг располагался небольшой парк. Деревья стояли почти голые, но коегде все еще виднелись желтые и красные листья, ожидающие сильного порыва ветра, чтобы облететь на чисто выметенные дорожки. Повсюду красивые чугунные скамейки, а по аллеям прогуливались парочки – в основном женщины с большими животами в сопровождении своих супругов. Все без исключения выглядели счастливыми, и я подумала, что такая картина сама по себе явилась бы прекрасной рекламой для клиники Немова.

Внутри все выглядело очень современно, чего никак нельзя было ожидать, судя по внешнему виду особняка. Везде мраморные полы, мягкая мебель, плазменные панели на ослепительнобелых стенах, красивые светильники и аквариумы с разноцветными рыбками. Когда мы входили в приемную Немова, часы в холле пробили ровно четыре часа, и он сам вышел нам навстречу. Увидев этого человека, я сразу же вспомнила слова Зиненко о старшем Немове. Он упомянул, что профессор был красивым, представительным мужчиной, и совершенно то же самое я могла бы сказать о его сыне – выше среднего роста, худощавый и подтянутый брюнет с живым взглядом темных, блестящих глаз, он встретил нас без улыбки. Я подумала, что это хорошо: лучезарная улыбка выглядела бы натянутой при данных обстоятельствах и заставила бы меня заподозрить Немова в неискренности и желании ввести нас в заблуждение. Оказавшись в кабинете, я заметила огромное количество дипломов и сертификатов, которыми были увешаны все стены. Кроме того, здесь присутствовали фотографии самого Немова и его сотрудников в окружении довольно известных политических и медийных личностей. Все в этом кабинете кричало о благополучии и процветании.

– Не стану скрывать, – начал Немов, предложив нам присесть, – что я в курсе проблемы, изза которой ОМР заинтересовался деятельностью моего скромного учреждения.

Слово «скромное» прозвучало в данной обстановке совершенно неестественно, и я заметила, как скривился Лицкявичус.

– Тогда вы понимаете, что между вами и самым громким скандалом последнего десятилетия стоим только мы, – холодно сказал он в ответ на заявление Немова.

Директор клиники на мгновение изменился в лице, но тут же взял себя в руки и вернул на него выражение сдержанной доброжелательности. Он не произнес ни слова, предоставляя говорить нам, – довольно умно с его стороны.

– Как вы объясните тот факт, что несколько семей получили в вашей клинике неизвестный генетический материал вместо яйцеклетки матери, оплодотворенной спермой отца? – задал первый вопрос Лицкявичус.

Немов слегка пожал плечами.

– Видите ли, – сказал он, – процессом зачатия руководит сам господь бог, а ЭКО занимаются люди. Это, конечно, очень досадное происшествие...

– Десять, – перебил Лицкявичус.

– Что, простите?

– Это не одно происшествие, Дмитрий Борисович, а десять, и вам об этом, как вы сами сказали, хорошо известно. Одно можно было бы счесть случайностью, два – досадным недоразумением, но десять – это уже закономерность. Вы понимаете, какой иск могут вчинить вам пострадавшие, ваши бывшие пациентки?

– Что ж, они имеют на это полное право, – развел руками Немов. – Я даже сам готов предложить этим людям компенсацию.

Мы с Лицкявичусом переглянулись: добровольного признания вины мы не ожидали, совсем наоборот, рассчитывали, что Немов начнет отпираться и сбрасывать с себя всякую ответственность за происшедшее.

– Это не решит проблемы, – упрямо возразил глава ОМР. – К вам продолжают обращаться пациенты, и где, спрашивается, гарантия того, что такого больше не произойдет ни с кем из них?

– Гарантию я как раз вам предоставить могу, – спокойно ответил Немов. Потянувшись к ящику, он извлек оттуда тонкую пластиковую папку и аккуратно подвинул ее по направлению к нашему концу стола.

– Что это? – спросил Лицкявичус.

– То, что может объяснить ошибку. Понимаете, долгие годы в моей клинике работал человек, которому здесь явно было не место. К сожалению, я узнал об этом совсем недавно и уволил эту женщину!

– Когда именно вы ее уволили? – поинтересовался Лицкявичус.

Я прекрасно поняла, почему он задал этот вопрос. Так обычно поступают во всех медицинских учреждениях, когда запахнет скандалом: «виновные» быстренько увольняются, и начальство умывает руки, показывая, что сделано все возможное для предотвращения повторения ситуации в дальнейшем.

– Около года назад, – пояснил Немов. – Здесь все написано, если вы посмотрите.

– Мы можем поговорить с этой женщиной? Кем она работала?

– Старшим лаборантом. Но она в свое время оканчивала медицинский вуз, так что она имела право заниматься ЭКО, – добавил директор клиники, буквально предвосхищая следующий вопрос. – И, конечно же, вы можете с ней поговорить, если найдете: не думаю, что в отделе кадров остались сведения о ней – мы стараемся не хранить лишних бумаг. Эта дама любила выпить, а другие сотрудники ее покрывали, потому и случилось то, что случилось. Как руководитель, я, разумеется, с себя ответственности не снимаю и, как уже сказано, мы готовы выплатить пострадавшим компенсацию. Вы можете связаться с моими юристами, и они уладят дело к всеобщему удовольствию.

– Мне не кажется, что здесь можно говорить об «удовольствии», – вмешалась я в разговор. – В результате халатности вашей служащей – если, конечно, не будет доказано наличие злого умысла в ее действиях, – десять человек получили, грубо говоря, «чужих» детей. С таким же успехом они могли бы их усыновить в детском доме, но они этого не хотели, поэтому и обратились к вам!

Я почувствовала, как Лицкявичус под столом мягко положил свою сухую шершавую ладонь на мою руку.

– Я не могу выразить словами, как мне жаль – поверьте! – с тяжелым вздохом произнес Немов. – Беда в том, что изменить ничего нельзя. Остается надеяться, что эти дети уже стали родными в своих семьях, ведь родители всегда считали их таковыми.

Кипя от возмущения, я поднялась изза стола.

– Мне нужно выйти, – сказала я, едва сдерживаясь, чтобы не высказать Немову все, что я о нем думаю.

– Идите, Агния Кирилловна, – кивнул Лицкявичус. – А у меня еще есть пара вопросов к Дмитрию Борисовичу. Это не займет много времени.

Вылетев из кабинета, я огляделась. По коридорам сновали симпатичные девушки в разноцветных медицинских одеждах и беременные мамаши. Последние выглядели так, словно вытянули счастливый билет. Это можно понять, ведь долгое время они считали, что им не дано испытать счастья материнства. У меня возникло почти непреодолимое желание встать посреди коридора и громко крикнуть: «Люди, вас дурачат за ваши же собственные деньги! Вам могут подсунуть чужого зародыша, а вы будете пребывать в благостном неведении до тех пор, пока с вами или вашим ребенком не случится несчастье, требующее пересадки органа или даже банального переливания крови, вы неожиданно не будете поставлены перед фактом, что генетически не имеете никакого отношения к своим отпрыскам!» Интересно, что случится, если я так и поступлю?

Чтобы успокоиться, я прошлась по длинным коридорам, заглядывая в те двери, которые оказывались открытыми. Нельзя отрицать очевидный факт: «Шаг в будущее» прекрасно оборудован и может предоставить будущим мамашам все, чего бы ни пожелала их душа, вплоть до комнат отдыха, физкультурного зала и бассейна. Подойдя к окну, я уставилась на парк, пытаясь собраться с мыслями. В этот момент ктото робко дотронулся до моего плеча. Обернувшись, я увидела молодую девушку – одну из тех, что в изобилии бороздили здешние коридоры.

– Это вы из ОМР? – тихо спросила она.

– Да, а что...

– Вот, – не дав мне возможности задать вопрос, сказала девушка, засовывая мне в руку бумажку. – Позвоните по этому телефону, если хотите получить правдивую информацию.

И она почти побежала прочь не оглядываясь. Развернув бумажку, я действительно обнаружила написанный на ней мобильный номер. Интересно, что бы это значило? Я решила пока не говорить Лицкявичусу об этом инциденте, ведь вполне могло оказаться, что меня простонапросто разыграли. Или это специально подготовленная самим Немовым провокация, призванная сбить нас с толку? В любом случае рисковать я не хотела и собиралась сначала сама все проверить.

Вернувшись к выходу, я увидела Лицкявичуса, который метался в поисках меня.

– Ну, где вы ходите? – возмущенно спросил он. – Я уже минут пятнадцать здесь тусуюсь!

– Извините, – сказала я. – Просто хотела изучить место, где все это произошло.

– И что, много узнали?

– Достаточно, чтобы понять: мы имеем дело с очень серьезной организацией, которую трудно будет призвать к ответу.

Мгновенно остынув, глава ОМР сказал:

– Вы правы, но мы должны попытаться.

Уже в машине Лицкявичус, по своему обыкновению, опустил окно и закурил.

– Как бы там ни было, – сказал он тихо, – у нас так и нет никакого объяснения тому, каким образом дети, зачатые и рожденные в «Шаге», оказались жертвами похищений с целью изъятия органов.

– Вы продолжаете считать, что здесь имеется связь? – спросила я.

– Подругому и быть не может: разве вы верите в такиесовпадения?

Действительно, все выглядело слишком уж странным.

– Нужно поговорить с этой женщиной, – сказала я. – Той, которую уволили. Кстати, вы даты проверили?

– Проверим. Еще предстоит выяснить, не подделана ли подпись. Немов обещал переслать все интересующие нас документы по факсу. Я оставил ему свою визитку, хоть и сомневаюсь, что он решит нам чтото добровольно рассказать.

– Между прочим, – сказала я, – если уж Немов имел возможность подготовиться, он вполне мог уволить сотрудницу, скажем, сегодня утром, но дать ей хорошие отступные за то, чтобы она поставила прошлогоднее число. Мы сделаем экспертизу?

– Если придется. Но, возможно, этого не понадобится: сначала мы отправим к этой даме наш «детектор лжи».

Я поняла, что он имеет в виду Кобзева, который обладает удивительной способностью располагать к себе людей и вытягивать из них самую сокровенную информацию. Должна сказать, хоть его профессия и предполагает наличие определенных способностей подобного рода, Павел – исключительный специалист даже в кругу себе подобных.

Едва дождавшись, пока доберусь до дома, я позвонила по телефону, переданному мне странной девушкой из «Шага в будущее». Мне почемуто казалось, что никто не ответит, но я ошиблась. Едва я успела произнести несколько слов в объяснение своего звонка, как женщина на другом конце провода прервала меня:

– Дада, я поняла. Я действительно просила Машу передать вам свой телефон. Самой светиться, сами понимаете, мне не резон, а вот ее никто не заподозрит, ведь она работает у нас без году неделя...

– Зачем вам понадобилось это делать? – спросила я. – У вас есть информация для ОМР?

– Думаю, коечто имеется, – ответила женщина.

– Как вас зовут?

Повисло молчание. Мне показалось, что сейчас моя собеседница бросит трубку, однако она этого не сделала.

– Я скажу вам при встрече, – ответила она наконец. – Не знаю, можно ли вам верить. Завтра в пять часов вечера я буду в кафе «Чайная чашка» у станции метро «Площадь Восстания». На мне будет коричневый свитер и джинсы. Теперь опишите себя.

Чувствуя себя Штирлицем в тылу врага, я выполнила ее просьбу.

– До встречи.

Она отключилась, а я задумалась. С одной стороны, я могла понять опасения неизвестной, ведь она работает в клинике Немова, а потому боится за свое место. С другой – зачем ей вообще понадобилось подсылать ко мне подругу с запиской? Не опасно ли вообще идти на эту встречу?

* * *

Едва войдя в отделение, я поняла, что чтото не так: постовая сестра посмотрела на меня странно, но ничего не сказала. Может, я становлюсь чересчур мнительной? Но все оказалось даже хуже, чем я могла предполагать. Только я успела сменить обувь в ординаторской, как ворвалась Охлопкова.

– Агния Кирилловна, срочно зайдите ко мне! – рявкнула она и исчезла.

Я посмотрела на своих коллег – они лишь непонимающе пожали плечами. Теряясь в догадках, я отправилась вслед за заведующей.

– Знаете, Агния, – сказала она, когда я вошла, – с вами все время чтото происходит. Видит бог, я прекрасно к вам отношусь и вы великолепный специалист, поэтому я готова закрывать глаза на некоторые вещи, однако...

– О чем вы, Елена Георгиевна? – удивилась я. – Что опять произошло?

– Вот именно, что произошло, Агния!

Охлопкова обходилась без отчества только в самых крайних случаях, и я поняла, что она и в самом деле взволнована или даже, пожалуй, раздражена.

– Вы помните ту девушку, которую охраняла милиция?

– Конечно, она дочь...

– Вот именно, – кивнула она. – Вот именно – дочь вашего знакомого из ОМР.

– И что тут такого?

– Было бы ничего, если бы сегодня ночью она не скрылась в неизвестном направлении.

– Чтоо? – не поверила я. – Лариса... сбежала?! Но она же еще так слаба!

– Все так думали, – покачала головой Охлопкова. – А девицато оказалась себе на уме, как видите.

– Но ведь у палаты постоянно находился парень в форме! – возразила я. – Как же она умудрилась сбежать?

– Ну, парню тоже нужно время от времени в туалет, например. Хотя лично я думаю, что он просто спал себе спокойненько, ведь пациентам дают на ночь снотворное. Кроме того, эта ваша Лариса казалась такой безобидной и неспособной совершить побег – по крайней мере, в том состоянии, в каком она находилась!

– Хорошо, – вздохнула я, – а ято тут при чем?

– Надеюсь, что ни при чем, – серьезно ответила Охлопкова. – В противном случае, Агния Кирилловна, я просто не знаю, что с вами делать.

– Погодите, Елена Георгиевна, вы действительно полагаете, что я могла...

– Агния, – перебила заведующая, – я говорю вам это только потому, что хочу предупредить.

– Предупредить о чем?

– Будьте готовы к допросу с пристрастием. Тот парень, разумеется, уже поднял в хирургии шум, и отзвуки скандала докатись до нас. Сюда ни свет ни заря прибегал следователь из прокуратуры и требовал вас. Я сказала, что вы придете позднее, и он пообещал, что еще вернется. Похоже, они там всерьез считают, что вы могли иметь отношение к исчезновению этой девицы. Видимо, она и в самом деле чтото натворила, раз ее с собаками разыскивают! А теперь скажите мне, что мне не о чем беспокоиться, Агния.

– Вам совершенноне о чем беспокоиться, Елена Георгиевна, – как можно убедительнее произнесла я. – Я не принимала никакого участия в побеге, более того – даже не предполагала, что нечто подобное может произойти!

– Я вам верю, – испытывая явное облегчение, сказала Охлопкова. – Идите работать. И подготовьтесь как следует к предстоящему разговору со следователем: у вас еще есть немного времени.

Поблагодарив заведующую за заботу, я покинула ее кабинет. Две первые операция я провела на нервах в ожидании встречи со следователем. По правде говоря, бояться мне было нечего, так как я и в самом деле не догадывалась о побеге Ларисы – да чего уж там, мы ведь даже не были знакомы! Ято ее видела, но лишь на операционном столе, а потом в реанимационной палате, она же не имела о моем существовании ни малейшего понятия. Тем не менее, если бы был хотя бы один шанс избежать беседы с представителем органов, я бы непременно им воспользовалась. Каждую свободную минуту я пыталась связаться с Лицкявичусом, но его телефон стоял на автоответчике. В конце концов я оставила ему сообщение, предупредив о случившемся и прося перезвонить, как только он освободится. Сочтя на этом свой долг выполненным, я вернулась к работе.

Следователь не обманул и действительно явился, причем в самый неподходящий момент: только что закончилась третья операция, и я мечтала о том, чтобы немного отдохнуть и перекусить.

– Вы – Агния Смольская? – спросил высокий, полный молодой мужчина в штатском и при галстуке. Галстук абсолютно не подходил к костюму и явно был куплен на распродаже, так как ни один здравомыслящий человек не приобрел бы предмет одежды столь кричащей расцветки. Возможно, покупка сделана женой или подругой парня? Никогда не понимала женщин, любящих, чтобы их партнеры выглядели смешно и глупо: они покупают им трусы с сердечками и галстуки с попугаями, да еще и заставляют все это носить, а когда те отказываются, обижаются!

– Да, – обреченно вздохнула я.

– Меня зовут Алексей Васильевич Ставропольский, я следователь прокуратуры.

– Очень приятно, – вежливо сказала я, хотя вовсе не испытывала подобных чувств. – Чем могу вам помочь?

– Можете, Агния Кирилловна, можете, – усмехнулся мужчина, и мне показалось, что в его голосе прозвучала угроза. – Речь пойдет о вашей пациентке, Ларисе Лицкявичус. Она пропала.

– Вы ошибаетесь, Алексей Васильевич, – покачала я головой. – Лариса Лицкявичус не моя пациентка.

– Но ведь вы принимали участие в ее операции?

– Ну, не я одна.

– Но вы однаработаете вместе с ее отцом, Андреем Лицкявичусом, – не слишком вежливо перебил меня следователь. – Да, не удивляйтесь, я навел справки и знаю, что вы являетесь действующим членом ОМР.

– Что вы хотите сказать?

– Только то, что вы наверняка знаете больше, чем говорите.

– Вы снова ошибаетесь – мне известно не больше вашего. Ночью, когда пропала Лариса, меня даже не было в больнице.

– Я не говорил, что она сбежала именно ночью, – заметил следователь, и в его глазах я заметила хищный блеск, как у охотника, напавшего на след дичи.

– Да об этом вся больница гудит! – тут же нашлась я. – Вы же не в первый раз здесь появляетесь, верно?

Сообразив, что угрозами он ничего не добьется, Ставропольский решил изменить тактику.

– Послушайте, Агния Кирилловна, – мягко и вкрадчиво заговорил он, – вы знаете, почему нам так важно разыскать Ларису?

– Понятия не имею, – солгала я. Пусть лучше он считает, что Лицкявичус мне ничего не рассказывал – в конце концов, он всего лишь мой начальник и не обязан отчитываться перед подчиненными.

– Лариса – очень важный свидетель по делу о наркотрафике, но она легко может лишиться этого статуса, перейдя в категорию разыскиваемых преступников. Если же она добровольно согласится сотрудничать, то мы...

– Послушайте, Алексей Васильевич, – прервала я следователя, – зачем вы мневсе это говорите? Я уже сказала, что незнакома с Ларисой. Я знаю, что она дочь моего босса, но это действительно все! Вам придется искать ее без моего участия, ведь это ваша работа, а не моя. А сейчас извините, но через полчаса у меня операция, и я должна немного отдохнуть.

– Вы предпочли бы разговаривать в моем кабинете? – жестко спросил Ставропольский. Я видела, что он здорово разозлился изза моей несговорчивости.

– А вы предпочли бы говорить с моим адвокатом? – нагло глядя ему в глаза, ответила я вопросом на вопрос.

Я блефовала. У меня никогда не было адвоката, я даже не знала лично ни одного представителя этой профессии, но просто не видела другой возможности отделаться от неприятного парня. Он упустил Ларису и теперь пытается сорвать зло, запугивая меня, – ну уж нет, это у него не получится! В конце концов, у меня есть спасательный круг – Карпухин. Конечно, мне не хочется лишний раз его беспокоить, но если другого выхода нет, то придется это сделать.

– Вы утверждаете, что не имеете отношения к побегу Лицкявичус, – прошипел следователь, – а ведете себя так, будто именно вы его организовали!

– А вот это вам придется доказать, – парировала я. – Прошу прощения – время не ждет.

Пока я на подкашивающихся ногах шла в сторону ординаторской, мне все время казалось, что Ставропольский меня остановит. Что, если он решит меня арестовать? Однажды я уже провела несколько мучительных часов в КПЗ и повторения этого печального опыта вовсе не желала. Однако ничего не произошло, и я, открыв дверь, вошла и привалилась к стене. Коллеги, как назло, находившиеся в ординаторской в полном составе, смотрели на меня с удивлением и беспокойством.

* * *

Я уже одевалась в гардеробе, когда зазвонил мобильник. Я схватилась за него в надежде, что это перезванивает Лицкявичус, но, к моему удивлению, это оказался Павел Кобзев.

– Слушайте, Агния, – сказал он, – никак не могу дозвониться до Андрея – вы случайно не в курсе, что происходит?

– Ннет, – пробормотала я после секундного раздумья. Раз уж даже Павлу Лицкявичус не рассказал о дочери, то и мне не стоит об этом распространяться. – А у вас чтото срочное, Павел?

– Ну, честно говоря, да. Дело в том, что я нашел эту таинственную лаборантку, Татьяну Шанькину, – вернее, нашел место ее проживания.

– Правда? – обрадовалась я. – Вы уже успели с ней поговорить о «Шаге»?

– К сожалению, это невозможно, Агния.

– Невозможно? Почему?

– Ее нет в живых.

– Нет в живых?! – воскликнула я. Видимо, моя реплика прозвучала слишком громко, так как немногочисленные посетители гардероба начали на меня косо поглядывать, и я поспешила направиться к выходу. – Да вы что?! Как это случилось, когда?

– Несколько месяцев назад, – ответил Павел. – Гдето полгода спустя после того, как ее уволили из клиники с формулировкой «за несоответствие занимаемой должности», она попала под машину. «Скорая» успела приехать, но Шанькина умерла на операционном столе.

– А кто вам все это рассказал? – поинтересовалась я.

– Одна соседка Шанькиной оказалась очень разговорчивой. У Татьяны остались престарелая мать и девятилетняя дочка. Квартира в данный момент сдается, а родичи Шанькиной проживают в другом месте.

Я задумалась.

– Может, поговорить с мамашей покойной? – предложил Павел. – Об этом я и хотел поболтать с Андреем: похоже, все ниточки, связывающие нас с «Шагом», одна за другой обрываются.

– Нет, погодите, – сказала я. – У меня тут должна состояться одна интересная встреча. После нее я вам звякну и скажу, каковы ее результаты. Признаться, я очень рассчитываю получить полезную информацию, Павел, и тогда у нас, возможно, появятся правильныевопросы к матери Татьяны. Хотя, конечно, если вы все же сможете дозвониться до Андрея Эдуардовича, ему принимать решения, ведь босс – он.

– Если вы считаете, Агния, что стоит подождать, я так и сделаю, – сказал Павел. – Держите меня в курсе.

Часы показывали двадцать минут шестого, когда я влетела в «Чайную чашку». Я опоздала изза страшных пробок и была уверена, что визави меня не дождалась. Тем не менее я быстро окинула взглядом небольшое помещение, ища девушку, подходящую под описание незнакомки.

– Это вы из ОМР? – раздался женский голос справа. Посмотрев на говорящую, я удивилась.

– Это вы мне звонили по поводу «Шага в будущее»?

– Я.

Незнакомка никак не походила на ту, что она сама же и описала – маленькая брюнетка в лиловом костюме лет тридцати пяти.

– Вы говорили, что будете одеты в коричневый...

– Знаюзнаю, – отмахнулась девушка. – Просто хотела сначала посмотреть, кто придет – мало ли! Присаживайтесь, – пригласила она меня за свой столик. – Здесь очень неплохой капучино.

Перед молодой женщиной стояла чашка с вышеназванным напитком и блюдечко с пирожными. Судя по субтильному телосложению, ей никогда не приходилось заботиться о фигуре, и поэтому она могла себе позволить такую роскошь.

– Меня зовут Агния Смольская, – представилась я. – А вы?..

– Галя, – ответила моя собеседница. – Степанюк. Но я надеюсь, что моя фамилия нигде не будет упомянута – вы можете мне это гарантировать?

Ее глаза с беспокойством шарили по моему лицу в попытке предугадать ответ.

– Гарантировать, к сожалению, не могу, – покачала я головой. – Но могу обещать, что без особой нужды мы этого не сделаем.

– Что ж, – вздохнула Галина, – и на том спасибо.

– Почему вы решили связаться с ОМР? – спросила я. – У вас есть информация о махинациях в «Шаге»?

Женщина отрицательно мотнула головой.

– Не о махинациях, а о Таньке Шанькиной. Мы ведь подругами были, понимаете?

– Понимаю. И что же вам о ней известно?

– Сначала вы!

В двух словах я передала ей все, что мне рассказал Павел Кобзев.

– Это правда, что ее машина сбила, – закивала Галина. – А вот то, что ее «за несоответствие» уволили, – чистой воды вранье!

– Директор клиники заявляет, что Татьяна совершила ряд ошибок, в результате чего несколько пациенток получили чужиеяйцеклетки, оплодотворенные чужойспермой.

– А вы самито верите, что такое могло произойти? – задала вопрос Галина, вперив в меня острый взгляд. – Серьезно?

– Не верю, – честно ответила я. – Можно, конечно, предположить, что человек мог, находясь либо в расстроенных чувствах, либо, как утверждает Немов, в состоянии алкогольного опьянения, перепутать пробирки – один раз. Однако пострадавшие женщины обращались в «Шаг» в разные месяцы и даже годы, а потому трудно себе представить...

– Тото и оно! – перебила меня Галина, стукнув ладонью по столу. – Да не пила Танька никогда, враки все это! Вернее, стала выпивать только после несправедливого увольнения. Она работала, как лошадь, потому что ей надо было кормить и содержать матьстаруху и дочку малолетнюю, так что на питие, сами понимаете, времени не оставалось. Да вы Танькуто видели?

Я отрицательно покачала головой.

– Вот видели бы – сразу бы поняли, что не такая она была! Красивая, как с обложки журнала, хотя ей ведь за сорок уже было – очень за собой следила, очень.

Галина замолчала, ковыряя ложкой в пирожном. Я не стала ее торопить: раз уж она сама меня пригласила, то наверняка не собирается на этом заканчивать беседу. Я не ошиблась.

– Понимаете, – снова заговорила Галина, – «Шаг» – очень хорошее место – с точки зрения заработка, конечно. Где я еще такое найду?

– Тогда почему вы все же решили встретиться со мной? – спросила я.

– Потому что Танька была хорошей девчонкой – вот почему! То, что с ней случилось, – несправедливо, и теперь ее имя станут трепать повсюду, а она ни в чем таком не виновата, ясно?

– Вполне. Так что же вам известно?

– Танька и Дмитрий Немов были любовниками в течение восьми лет – вот что мне доподлинно известно! Как вы думаете – он стал бы связываться с законченной алкоголичкой?

Я вспомнила ухоженного директора клиники, он никак не производил впечатления неразборчивого в связях человека.

– Там вроде бы любовь была, – продолжала Галина. – Танька была правой рукой Немова, хоть и занимала должность всего лишь старшего лаборанта. Тем не менее работа эта очень ответственная, и кому попало ее не поручишь. Татьяна, между прочим, СанГиг закончила!

– А Немов женат? – спросила я, воспользовавшись паузой.

– Был, – кивнула Галина. – Пока они с Танькой любовь крутили, он все обещал развестись со своей благоверной, а она, дура, ушито и развесила!

– И все это продолжалось восемь лет?

– Ага, можете себе представить? Бабы, как говорится, дуры. А потом он с женой всетаки развелся. Она его здорово пограбила во время бракоразводного процесса: пришлось отдать две квартиры и дом в Петергофе. Танька радовалась, надеялась, что вот теперьто уж Немов на ней женится – дудки: он нашел себе молодуху, только со школьной скамьи, и дал Татьяне отставку.

– Наверное, она расстроилась? – предположила я.

– Расстроилась?! Да она пришла в ярость! Устроила Немову форменный скандал, и куча народа была тому свидетелями. Только они ничего вам не скажут, потому что боятся потерять место в клинике.

– А Немов что?

– Он ее вышиб в два счета! Танька собиралась в суд подать, но он пригрозил, что в этом случае взвалит на нее такие обвинения, что они на уголовную статью потянут, а не на трудовое разбирательство, и ей пришлось отступить. Только на самом деле Татьяна сдаваться не хотела. Она говорила мне, что за многие годы работы с Немовым накопила на него достаточно компромата, чтобы не просто лишить его всего, но и засадить за решетку до конца жизни. Я начала за нее бояться. Танька вела себя как одержимая и во что бы то ни стало вознамерилась разорить бывшего любовника, жаждала его крови, мечтала, чтобы он оказался в той же ситуации, в какую поставил ее.

– А вы не знаете, как именно Татьяна собиралась это сделать?

– Я так поняла, что она снимала копии со всех документов, которые попадали ей в руки, – так, на всякий случай. Пользуясь близостью к Немову, она могла это делать, ведь в то время он ничего от нее не скрывал. Танька не рассказывала мне о том, что знала, – возможно, и сама была не чиста, но незадолго до смерти она позвонила мне в отличном расположении духа и сказала, что ее план приведен в действие и что скоро от Немова пух и перья полетят.

– Она хотела пойти в милицию?

– Нет, в газеты. Таким образом она надеялась не только дискредитировать Немова, но и заработать немного денег.

– Конечно же, Татьяна не говорила, где хранит документы?

– Разумеется, нет – она никому не верила. Но, согласитесь, возможностей не так много. Вы сможете чтото сделать?

– Я постараюсь, Галя, – пообещала я. – Сделаю все от меня зависящее, чтобы узнать правду!

Степанюк ушла, а я осталась, чтобы поразмышлять в одиночестве и допить кофе. Покидая «Чашку», я думала о том, что без таких людей, как Галина, любое следствие рано или поздно заходило бы в тупик. Только благодаря тому, что находятся желающие облегчить совесть и поделиться сведениями, некоторые преступления все же оказываются раскрыты.

* * *

Обо всем, что узнала от Галины Степанюк, я тут же сообщила Павлу и Карпухину. От Лицкявичуса попрежнему не поступало никаких известий, и, посовещавшись, мы решили, что я встречусь с матерью погибшей Татьяны Шанькиной, а Карпухин попытается выяснить, не поступало ли какихлибо жалоб на клинику Немова за последние несколько лет. Между тем требовалось побольше разузнать о самом директоре «Шага». Я попрежнему не понимала, что может его связывать с похищением зачатых в его клинике детей, но интуитивно чувствовала, что такой связи просто не может не быть. Во всяком случае, если кто и знал все об этих искусственно рожденных мальчиках и девочках, то только Немов, а значит, именно он являлся важным звеном в цепи, которую нам еще предстояло распутать.

Как получить исчерпывающие сведения о человеке, если хочешь узнать о нем чтото нелицеприятное? Обратись к его бывшей жене! Я так и сделала. Найти Ольгу Немову оказалось легче легкого, и Вика справилась с этим за пятнадцать минут. Другое дело договориться о встрече. Однако стоило мне по телефону упомянуть, что ОМР расследует коекакие махинации, связанные с «Шагом в будущее», как бывшая жена директора клиники любезно пригласила меня на ужин в свой загородный дом в Петергофе (насколько я помнила из рассказа Галины, его она выторговала у мужа, как и парочку элитных квартир в Питере).

Домик оказался ничего себе. Двухэтажный особняк, построенный в стиле начала девятнадцатого века, выкрашенный в нежнозеленый цвет, стоял посреди «небольшого» парка соток в шестьдесят. Даже сейчас, несмотря на осень, он был хорошо ухожен. Охранник без слов пропустил меня внутрь, как только переговорил с хозяйкой о моем приходе.

Ольга Немова встретила меня в широком полукруглом холле, откуда наверх вели сразу две мраморные лестницы. Я ожидала увидеть когото возраста директора клиники, но, к моему удивлению, Ольга оказалась намного старше – наверное, ей было не меньше пятидесяти пяти лет. Тем не менее выглядела она прекрасно: невысокая, стройная женщина с безупречно выкрашенными в пепельный цвет волосами, красивым маникюром и замечательным цветом лица. В остальном же Ольга Немова была довольно заурядной, и я теперь ничуть не удивлялась, что ее муж так любил погулять.

– Как видите, я неплохо «прибарахлилась» после развода, – заметила Ольга после обычных приветствий. – А как же? Женщина не должна упускать ни одной возможности, иначе она останется у разбитого корыта, как бедняжка Татьяна.

– Значит, вы знали о Татьяне Шанькиной? – удивилась я.

– Господи, милая моя! – всплеснула холеными руками женщина. – Как же можно ничего не подозревать, когда твой собственный муж крутит роман с кемто на протяжении долгих лет?

Мы уселись во внутреннем дворике в большие ротанговые кресла, покрытые толстыми матрасами. Погода стояла отменная, пригревало солнце, и беседа в саду казалась наиболее привлекательной. Через минуту появилась горничная – дородная девица в форменном платье. На подносе она несла вазу с фруктами, среди которых я заметила нарезанные кусочками манго, клубнику и виноград, бутылку шампанского и два бокала. Отработанным движением она откупорила бутыль и наполнила их.

– Вы чтото празднуете? – поинтересовалась я.

– А у меня теперь каждый день праздник, – мило улыбнулась Ольга. – Каждый день без Дмитрия похож на выходной.

– Но вы же прожили с ним сколько лет?

– Ой, Агния, даже не спрашивайте – в любом случае, больше, чем нужно!

Бывшая жена Немова както сразу вызвала у меня симпатию – возможно, потому, что сам он был мне крайне неприятен, несмотря на импозантную внешность и вкрадчивую манеру разговора.

– Вы, наверное, заметили, что у нас с Дмитрием приличная разница в возрасте? – спросила между тем Ольга. – Ничегоничего, это же правда. На самом деле я старше его на двенадцать лет и уже дважды успела побывать замужем к тому времени, как мы впервые встретились. Видите ли, в начале девяностых мой отец здорово преуспел в делах. Он был одним из первых, кто осознал перспективы строительного бизнеса и занял нишу, до тех пор благополучно пустовавшую. Я стала, так сказать, богатой невестой. Ни одного из моих предыдущих мужей папочка, к счастью, к делу не допускал, а потому они ушли, как и пришли – ни с чем. Но Дмитрий – другое дело. Молодой, амбициозный и талантливый, к тому же сын знаменитого отца, он быстро нашел путь к сердцу моего драгоценного родителя – гораздо, между прочим, быстрее, чем к моему собственному! Однако Дмитрий умело ухаживал, а я недавно пережила очередной развод и хотела отвлечься. Между нами, я позволила ему захомутать себя достаточно легко.

Сказав это, Ольга залпом опорожнила свой бокал и снова потянулась за бутылкой. Она вовсе не производила впечатления пьющего человека – ни в коем случае. Просто Ольга явно получала удовольствие от хорошей, сытой жизни и от свободы, которой ей, очевидно, не хватало в браке с Немовым.

– Да уж, амбиции... – протянула она, пригубив второй бокал. – Они всегда стояли для Дмитрия на первом месте. Он очень хотел быть не таким, как все, мечтал добиться высокого положения в жизни, но вот терпения у него не хватало. Вы в курсе, что мой бывший стал заниматься проблемой воспроизводства и гинекологией только потому, что его карьера генетика потерпела крах?

Я отрицательно покачала головой.

– Но вы знаете, кем являлся его отец?

– Да, конечно.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнула Ольга. – Дмитрию казалось, что если он станет как бы продолжателем дела своего папеньки, то головокружительная карьера ему обеспечена. Да вот только он не учел одного: за спиной Бориса Немова стоял мощный государственный аппарат, он получал финансовую поддержку, так как советскому правительству требовались результаты для того, чтобы показать всему миру «кузькину мать». А Дмитрий начинал в конце восьмидесятых, когда наука, как и все остальное, впрочем, уже никого не интересовала. Как раз тогда потихоньку открывался «железный занавес», и ученые пачками покидали страну. Дмитрий тоже мог бы уехать, но за бугром, понимаете ли, его никто не ждал, ведь профессор работал в засекреченной лаборатории, и после его смерти все материалы исследований, все документы пропали. Поэтому Дмитрий решил, что попытается работать в России, – и у него ничего не вышло. Он носился с этой дурацкой идеей о клонировании, пытался найти спонсоров – это уже когда мы поженились, в девяностые, но никого не занимал этот его бред. Даже мой папочка отказал ему в финансовой помощи, считая это пустой затеей. Их была целая группа – молодые энтузиасты, мечтающие перевернуть весь мир, сделать великое открытие... Дмитрий не хотел ждать, не желал работать «ради чистой науки». Его приятели соглашались на маленькие зарплаты, плохое питание, жили в коммуналках, но просиживали в лабораториях целыми днями, без выходных и праздников. Мой бывший считал, что они просто ленивы и не хотят ничего добиваться. Отец предложил Дмитрию открыть собственную клинику. В ординатуре он специализировался по гинекологии, вот и решил не менять направления. Честно говоря, и я, и папа считали, что бизнесмен из Дмитрия никакой и что скоро он перебесится. Мне вовсе не требовалось, чтоб он стал олигархом, ведь я имела все, чего могла пожелать, и вполне могла позволить мужу не гнуть спину из последних сил. Однако, как выяснилось, мы оба ошиблись: у Дмитрия все получилось. Самое интересное, он справился практически сам, отец всего лишь ввел его в круг определенных людей, имеющих либо власть, либо деньги – вы ведь помните, наверное, как легко тогда зарабатывались оченьбольшие деньги! Я никак не могла взять в толк, что же он сумел предложить на рынке такого, чего не предлагали другие.

– И так и не догадались?

– Неа, – покачала головой Ольга и, как мне показалось, даже слегка погрустнела.

Мы немного помолчали, и я решила сменить тему:.

– Вы говорили, Ольга, что знали об измене мужа?

– Об изменах, – поправила женщина, улыбнувшись. – Конечно. Я никогда не сомневалась, что, имея дело с таким большим количеством женского персонала и клиентуры, Дмитрий удержится от интрижек. У него работают красивые девочки, да и вкусом он обладает отменным.

Я не могла не заметить, что Ольга говорила об этой тяжелой для любой женщины проблеме добродушно, без тени горечи, о чем не преминула сказать.

– Ну, знаете, Агния, я ведь тоже не образец добродетели! – звонко рассмеялась она. – Наши отношения с бывшим можно назвать свободными: он не лез в мою личную жизнь, а я не трогала его.

– Тогда почему же вы подали на развод? – удивилась я и тут же, спохватившись, добавила: – Простите, это, наверное, не мое дело...

– Да нет, отчего же? – пожала плечами Ольга. – Тут нет никакой тайны. Я решила, что устала от брака. В сущности, зачем мне муж, сами посудите? Я – женщина в расцвете сил, с собственным взглядом на жизнь, вполне самостоятельная, так к чему мне рядом человек, с которым у нас давно нет ничего общего?

В этот момент я услышала чьито шаги и решила, что возвращается горничная. Однако это оказался молодой мужчина лет тридцати, щеголевато одетый, голубоглазый. Он широко улыбался. Я не назвала бы парня красавчиком в прямом смысле слова, но приятным – вполне.

– Ты не познакомишь меня с подругой? – спросил он. Голос звучал немного высоковато, но это не портило общего впечатления.

– А я тебе уже надоела? – с улыбкой протягивая руки к молодому человеку, спросила Ольга.

Они поцеловались как друзья, но, судя по блеску в глазах Ольги, я поняла, что между этими двумя существует нечто большее. Теперь ясно, почему именно она подала на развод – видимо, на горизонте появился новый «будущий муж», и Ольга легко, как бабочка, перепорхнула с одного цветка на другой.

– Иди, Эдик, пообедай, – Ольга мягко шлепнула парня по заду. – Девочкам надо поболтать.

Оглянувшись напоследок, чтобы кинуть на меня прощальный взгляд, Эдик послушно поплелся в дом.

– Как видите, – сказала Ольга, снова обращаясь ко мне, – я не могу быть в обиде на Дмитрия за его маленькие слабости. Конечно, это не означало, что я отпустила бы его со всем заработанным за период совместного проживания: всетаки папа в него вложился, и я имела полное право на часть имущества.

– Мне удалось узнать, что вы отсудили у него несколько квартир и этот дом, – призналась я.

– Я наняла частного детектива. Он собрал сведения, фотографии, а потом я подала в суд. Дмитрий боялся не столько самого процесса, сколько скандала, поэтому не стал спорить и удовлетворил все мои требования. Главным для него было то, что я не претендовала на долю в клинике.

– А почему? – поинтересовалась я. – Ведь вам отдали бы ее без разговоров?

Впервые за время нашей беседы Ольга, похоже, почувствовала себя неуютно. Она отвела глаза, посмотрела на деревья, на небо, и только потом ответила:

– Я... не хотела иметь ничего общего с делами Дмитрия, понимаете? Поначалу меня это не беспокоило, но потом у него появились очень странныезнакомства. Эти люди приходили в дом, и я... перестала чувствовать себя в безопасности.

– Что вы имеете в виду?

– Даже не знаю, как объяснить. Видите ли, это все на уровне интуиции. В общем, я решила, что, если у бывшего возникнут проблемы в связи с его делами, лучше мне держаться от них как можно дальше. Теперь я живу совершенно спокойно!

Ольга замолчала. Поняв, что она закончила, я спросила:

– А как насчет окружения Дмитрия? Вы общались с его бывшими однокурсниками, коллегами?

– Нет, – вздохнула она. – Когда он перестал заниматься наукой и перешел к зарабатыванию денег, все друзья от него отвернулись. Он только смеялся, говорил, что они просто завидуют, как в свое время его отцу.

– А вы считаете подругому?

– Среди друзей Дмитрия было много хороших людей. И у них имелись идеалы – вы понимаете, о чем я? Это всегда привлекало меня в умных мужчинах: они работают ради большой цели, а не для того, чтобы набить карман. Вам, наверное, странно слышать такое от меня, да? Видимо, я идеалистка в глубине души – выходила замуж за перспективного ученого, а жила, как оказалось, с обычным дельцом!

– А вы случайно не подскажете, с кем из его бывших коллег я могла бы поговорить? – попросила я.

– Конечно, только вот, боюсь, у меня остались лишь пара телефонов, да и то – по чистой случайности. Пойдемте в дом, я вам их напишу.

* * *

Мы с Олегом спокойно поужинали в индийском ресторане на Вознесенском. Завтра была пятница, и вставать рано не было никакой необходимости. Мы болтали о всякой всячине, старательно избегая темы ОМР, но это не помогло: звонок от Вики разрушил все планы на вечер. На мгновение мне пришла мысль не снимать трубку – Лицкявичус же это себе позволяет, так почему я всегда должна находиться в состоянии боевой готовности?! Но потом я решила, что Вика не виновата в том, что глава ОМР не считает нужным объяснять свои поступки, поэтому все же ответила. Из трубки голос Вики звучал истерично:

– Агния, нужно срочно ехать к Ивонне домой! Я ни до кого не могу дозвониться, все как сквозь землю...

– Господи, Вика, да что случилосьто? – испугалась я.

– Да не знаю я, что случилось, не знаю! – девушка почти визжала мне в ухо. – Мне позвонил Никита. Он только что сменил какогото мужика, посланного Карпухиным для охраны Решетиловых. Пока мы разговаривали, чтото произошло. Кажется, ктото позвонил в дверь, Никита крикнул Тамаре, чтобы она не открывала, а потом... Потом раздался какойто шум – помоему, кричал Ромка! Агния, я говорю вам, произошло чтото плохое, и нужно срочно – просто оченьсрочно – туда ехать!

– Так, успокойся, пожалуйста, – сказала я, делая над собой неимоверное усилие и стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты Карпухину звонила?

– Да я же говорю – не могу ни до кого дозвониться! Наверное, все отдыхают, не хотят, чтобы их беспокоили!

– Я сейчас приеду. Ты где?

– Уже на полдороге!

– Жди меня около дома и не смей заходить одна, слышишь? Буду через... минут двадцать.

– Что случилось? – встревоженно спросил Олег, когда я отключилась.

– Понятия не имею, но Вика в панике! Надо ехать.

– Никуда ты одна не поедешь – я с тобой! Может, в милицию позвонить?

Я заколебалась. Если на самом деле ничего страшного не случилось, то мне придется выслушать немало гадостей от представителей закона. С другой стороны, если все в порядке, то почему Никита не перезвонил? Нет, Олег прав: надо звонить в милицию!

Я сделала это по дороге. Сами понимаете, что такое вечер пятницы: на дорогах полно машин, и мы добирались до дома Ивонны гораздо дольше, чем я пообещала Вике. Наконец, свернув во двор, в свете фар я заметила ее маленькую красную машинку. Девушка метнулась в нашу сторону.

– Ну, слава богу! – воскликнула она, хватая меня за руку. Ее худенькие цепкие пальчики с обкусанными ногтями были холодными, как ледышки.

– Тихо, тихо! – стала успокаивать я Вику. – Мы здесь, сейчас приедет милиция... Может, не стоит пока туда идти, дождемся их?

– А если комуто нужна помощь? – неожиданно вмешался Олег. – Я пойду, а вы тут...

– Ну уж нет! – сказала я. – Если идти, так вместе. У тебя чтонибудь есть, могущее сойти за оружие?

Я обращалась к Шилову, но именно Вика полезла в свою сумочку и извлекла оттуда газовый баллончик. Однако это оказалось еще не все: следом за ним появился электрошокер.

– Ты никак к войне приготовилась? – спросил Олег изумленно.

Вооруженные, мы двинулись к парадной. Свет в ней не горел, и Олег включил экран мобильника, чтобы мы не навернулись на ступеньках. Под ногами чтото хрустнуло. Подняв голову к потолку, я заметила, что лампочка разбита, а осколки валяются на полу. Это могло значить только одно: ее разбили недавно, и дворник еще не успел сделать уборку. Квартира Ивонны располагалась на втором этаже, и мы не стали ждать лифта.

– На первый взгляд все в порядке, – пробормотал Олег, осматривая дверь.

– Погоди! – предупредила я и позвонила во все двери на лестничной площадке, подумав, что поддержка в лице соседей нам не помешает. За одной из них раздались шаги.

– Здесь открыто! – сказал Олег, толкая дверь.

– Ой, не надо, не ходите туда! – громко прошептала Вика, вжимаясь в стену.

– Эй, вы кто такие? – грубо поинтересовался высунувшийся из соседней квартиры грузный мужчина в женском махровом халате, который решительно отказывался сходиться у него на брюхе. – Милицию вызвать?

– Милиция уже едет! – заявила я. – Вы не могли бы тут постоять, пока мы зайдем в квартиру?

– Кто там, Леш? – изза плеча мужика высунулась взлохмаченная женская голова.

– А че, случилось че? – спросил он, игнорируя вопрос дамы.

– Сейчас будем выяснять, – пробормотала я, а Олег уже вошел, держа в одной руке баллончик Вики, а в другой электрошокер.

– Вы Ивоннины родичи, что ли? – спросил сосед. – А онато сама где?

Я не успела ответить, потому что изнутри донесся крик Олега:

– Агния, быстро сюда!

Я бросилась внутрь, Вика за мной. У двери я едва не упала, наступив на чтото скользкое. То, что я увидела, на мгновение повергло меня в состояние шока. На полу, у самой вешалки, подвернув под себя руку, в неестественной позе лежал Никита. Голова его была разбита, нос и рот измазаны в крови.

– Его ударили по голове, а потом, судя по всему, добивали ногами, – отрывисто сказал Олег. – Срочно нужна «Скорая»!

Вика дрожащими пальцами уже набирала номер на стоящем на комоде телефонном аппарате. Я склонилась над Никитой, пытаясь оценить, насколько тяжелы повреждения, как вдруг гдето впереди раздался громкий шорох и стук, как будто ктото бил неким предметом по деревянной поверхности.

– Они еще здесь! – взвизгнула Вика, едва не выронив трубку.

– Вряд ли, – отозвался Олег, аккуратно поддерживая голову Никиты и переворачивая его на спину. – Я сейчас посмотрю...

– Нет, я сама!

Крадучись, я вошла в комнату и нашарила на стене выключатель. Сначала я ничего не обнаружила, но потом шорох и стук повторились, и я сообразила, что звук доносится из большого встроенного шкафа: ктото изнутри бился в запертую дверь! Повернув ключ и распахнув ее, я увидела Тамару. Она была связана, во рту торчал кляп, на заплаканном лице – размазанная косметика.

– Ромааа!!! – закричала женщина благим матом, едва я вытащила кляп, оказавшийся свернутыми детскими носками. – Где Рома?!!

– Успокойтесь, Тамара...

– К черту ваше «успокойтесь»! – буквально взревела она, пытаясь вскочить на ноги и мешая мне распутывать узлы простыней, которыми ее связали. – Где мой сын?!!

Большая, толстая Тамара сейчас здорово напомнила мне раненую медведицу, бьющуюся в конвульсиях. Вырвавшись от меня, что, признаюсь, не составляло для нее большого труда, Решетилова выскочила в коридор и застыла как вкопанная, уставившись на лежащего Никиту и склонившегося над ним Олега.

– Господи... – прохрипела она, поднеся ладонь ко рту. – Господи, боже мой! Он?..

– Он жив, – жестко сказал Шилов. – Вика дозвонилась до «Скорой» – они едут. Помоему, эти гады ему пальцы сломали.

– Ой, какой ужас! – раздался возглас за нашими спинами. – Леш, ты гляди, что тут делаетсято?!

Жена толстяка в халате, не в силах совладать с любопытством, стояла на пороге квартиры и с ужасом взирала на происходящее.

– Ограбили, да? – спросил мужчина, нависая над ней сзади и стараясь получше разглядеть картину. – Я так и знал! Пускает сюда Ивонна всяких...

«Скорая» и милиция подъехали почти одновременно, и в маленькой квартире вмиг стало не продохнуть изза большого количества народа. Через пятнадцать минут Никиту уже увезли, Вика поехала с ним, а мы с рыдающей Тамарой остались в квартире. Соседи Ивонны, притихнув от сознания серьезности ситуации, сидели на диване в гостиной, а мы с Олегом расположились в креслах. Тамару усадили на стул прямо напротив пожилого сержанта. Второй милиционер, помоложе, остался стоять, потому что больше сидячих мест не оказалось.

– Я думала, это муж приехал! – сквозь слезы говорила Тамара. – Он сообщил, что на выходные... хотел с Ромой повидаться! Рейс задержали, он из аэропорта звонил, но я подумала... подумала... – И она снова разрыдалась.

После тяжелого допроса Решетиловой, в течение которого приходилось несколько раз отпаивать ее валерьянкой, нашедшейся в холодильнике Ивонны, стало известно следующее. Никита заступил на дежурство после того, как парень Карпухина сдал «вахту». Они поужинали, после чего Рома отправился смотреть мультфильмы по видику, а Никита решил позвонить Вике, чтобы сообщить, что он с Решетиловыми и что скоро должен приехать Тамарин муж, решивший на выходных навестить свою семью. Пока Никита разговаривал, в дверь позвонили, и Тамара бросилась открывать, думая, что это наконец пришел муж. Трое мужчин ворвались в квартиру, прежде чем она успела среагировать на предупреждение Никиты. Именно он принял на себя первый удар. Видимо, не ожидая обнаружить в квартире когото еще, кроме женщины с ребенком, нападавшие поначалу растерялись, но их все же было трое, а Никита один.

– Какая же я дура! – выла женщина, продолжая размазывать по круглым щекам остатки туши и теней (видимо, к приезду супруга она подкрасилась и принарядилась). – Дура... Он ведь крикнул, чтобы я не открывала, а я... Что теперь будет? С Никитой, с Ромой... Как же мой сын?! Вы его найдете?

Она смотрела на милиционеров, словно они были богами и могли все на свете. Пожилой вытер испарину со лба и посмотрел на меня.

– А вы как здесь оказались? Вы что, родственники?

– Да, – быстро ответил за меня Олег. – Вернее, друзья семьи.

– Так родственники или друзья? – подозрительно нахмурился служитель порядка.

– Послушайте, какая разница?! – всхлипнула Тамара. – У меня ребенка украли, можете вы это понять?

– Погодите, женщина, не мешайте допросу свидетелей! – рявкнул сержант. – В квартире присутствовало слишком много людей, и нам нужно установить личности каждого.

Мы с Олегом молча протянули свои паспорта. Как я и подозревала, вместо того чтобы заняться поисками мальчика, милиционеры сосредоточились на выяснении ненужных деталей.

– А разве не надо – как это... план «Перехват» объявить, а? – раздраженно спросил Олег.

– Ты глянь, Петро! – хлопнул себя по ляжкам сержант. – «Специалистов» полна, понимаешь, коробочка! Какой такой «Перехват»? Вы знаете, на какой машине они уехали?

– А я... это... – раздался нерешительный голос с дивана, и все головы повернулись в сторону жены толстяка.

– Что – это? – снова нахмурился сержант.

– Ты, Маш, помолчи лучше! – ткнул ее в бок муж. – Не до тебя...

– Я видела, как машина подъехала, – отмахнувшись от мужа и сразу же показав тем самым, кто настоящий хозяин в семье, сказала женщина. – Большой такой фургон, белый... может, серый? В темноте не очень хорошо видать. Пока Леха в душе мылся, я в окно смотрела и видела, как из фургона несколько ребят выскочили.

– Вы лица рассмотрели? – спросил сержант.

– Да говорю же – темно было! – развела руками Мария. – А потом Леша вышел, и я отвлеклась... Может, это и не они были? Хотя – время вроде бы совпадает.

– Что за фургон? Опишите подробно, – подал голос молодой милиционер, и сержант посмотрел на него с изумлением, словно видел впервые в жизни. – Наш или иномарка?

– Хоть ктото с мозгами, – тихо произнес Шилов, и я с опаской взглянула на сержанта, боясь, что он мог услышать эти слова.

Записав путаные показания соседки, молодой милиционер посмотрел на старшего.

– Ну, что делатьто?

– Что делать, что делать... Звони ребятам из ДПС!

* * *

Никиту отвезли в больницу Святого Георгия – не самый лучший вариант, конечно, но именно она дежурила в тот вечер. Я подъехала утром в субботу – Олег подвез и пошел со мной. Как и ожидалось, в реанимации Никита не задержался, несмотря на диагноз: сотрясение мозга средней тяжести, перелом носа, двух пальцев на левой (к счастью!) руке и ключицы, его перевели в общую палату на шесть человек, и Шилов сам произвел осмотр – к большому неудовольствию дежурного врача, который до сих пор не удосужился подойти к пациенту, но при нашем появлении внезапно засуетился.

– Надо его к нам перевезти, – сказал Олег, закончив. – В выходные здесь ему никто не поможет.

– Позвольте, что значит – не поможет?! – возмутился дежурный. – А я на что?

– Ума не приложу! – грубо ответил Олег. Я не привыкла видеть его таким. – В общем, так: я сейчас звоню к нам и вызываю перевозку... А вы бумаги приготовьте, – обратился он к врачу. Не знаю, то ли Олег выглядел очень внушительно, то ли дежурному просто не хотелось ввязываться в скандал в субботу с утра, но он покорно кивнул и отправился прочь. Никита попытался было протестовать, уверяя, что с ним все нормально и он вообще не собирается здесь залеживаться, но Олег отмел все его возражения.

– Ты помолчи лучше, герой! – прикрикнул он на раненого. – А ты, Агния, езжай домой: это надолго.

На самом деле мне не хотелось оставлять Олега одного бороться с местной госпитальной бюрократией, но я уже назначила встречу с Николаем Криволаповым, одним из двух бывших коллег и приятелей Немова, а время неумолимо бежало вперед. Ученый пригласил меня прямо к себе домой. Квартира оказалась маленькой, неуютной и выглядела нежилой. Повсюду стояли, лежали и валялись книги, статьи, распечатанные документы и просто горы бумаг, идентифицировать которые не представлялось возможным.

– Вы уж простите, – извиняясь, улыбнулся Николай, сметая со стула то, что на нем лежало, чтобы я смогла присесть. Это был невысокий, плотный мужчина лет сорока пяти, с неухоженными рыжеватыми волосами, упрямо торчащими на затылке, и трехдневной щетиной, которая уж точно не являлась данью моде, а лишь говорила о том, что ее хозяин не желает или просто не имеет времени побриться. – Один живу, прибраться некогда...

– Ничегоничего, – мило улыбнулась я. – Это ведь я так нагрянула – неожиданно, а вам большое спасибо, что приняли!

В целом Николай Криволапов вполне соответствовал моим представлениям о том, каким должен быть современный ученый муж.

– Так вы собирались поговорить о Митьке Немове, да? – заговорил он, садясь прямо на пол и глядя на меня снизу вверх сквозь стекла ужасно немодных очков. – И что же вы хотите узнать?

– Как можно больше – что он за человек, как получилось, что ваши пути разошлись?

– Что за человек?

Николай задумчиво потер переносицу.

– Да так себе человек – ничего особенно плохого в нем нет. Хотя и хорошего не так уж много, если честно.

– А что так?

– Деляга он, вот что! Деньги для него всегда на первом месте стояли, а с таким настроем в науке делать нечего. Так что он правильно сделал, что ушел.

– Вы попрежнему занимаетесь проблемой клонирования? – поинтересовалась я.

– Да, только не в тех наполеоновских масштабах, в каких мечтал Митяй. Он, как и его покойный папаша, все хотел создать первого полностью искусственно выращенного человека, представляете?

– А что, разве это так уж невозможно?

Николай посмотрел на меня, как добрый отец глядит на нашкодившего ребенка – без гнева, но с разочарованием во взгляде.

– Что вам известно о клонировании, Агния? – спросил он. – Только то, что показывают по ящику, наверное?

Я призналась, что так оно и есть.

– Ну, понятно... Дело в том, что в средствах массовой информации обычно эту самую информацию здорово извращают. Им нужны сенсации, а не правда, поэтому у обывателя создается ложное впечатление, что между современной генетикой и клонированием полноценного человека стоит только моральноэтический аспект.

– А это не так? Я вот знаю про успешные опыты с амфибиями, и овечка Долли...

– Разумеется, нет! – прервал меня Николай, и его тусклые серые глазки заблестели. – Вопервых, если уж вам и в самом деле интересно, млекопитающие нисколько не похожи на амфибий – хотя бы в том, что объем яйцеклетки у млекопитающих примерно в тысячу раз меньше. Правда, эти трудности успешно преодолели еще в конце семидесятых, но зародыши развивались лишь короткое время, а потом замирали – задолго до имплантации в матку. Были проведены опыты, связанные с партеногенезом, и вроде бы на мышах все получилось, но – лишь однажды. Впоследствии выяснилось, что для нормального развития млекопитающих требуются два набора хромосом – отцовский и материнский. Поэтому ни у одного из известных видов млекопитающих не описан партеногенез. В дальнейшем американские исследователи Стик и Робл получили шесть живых кроликов, пересадив ядра восьмиклеточных эмбрионов одной породы в лишенные ядра яйцеклетки кроликов другой породы. Фенотип родившихся полностью соответствовал фенотипу донора. Однако только шесть из почти двухсот реконструированных яйцеклеток развились в нормальных животных. Это, конечно, очень низкий выход, практически не позволяющий рассчитывать на получение таким методом клона генетически идентичных животных. Работа с реконструированными яйцеклетками крупных домашних животных, коров или овец, идет несколько подругому. Их сначала культивируют не in vitro, a in vivo – в перевязанном яйцеводе овцы – промежуточного реципиента. Затем их оттуда вымывают и трансплантируют в матку окончательного реципиента – коровы или овцы соответственно, где их развитие происходит до рождения детеныша. В наше время методические трудности клонирования зародышей крупного рогатого скота практически решены. Но остается основная задача – найти донорские ядра для клонирования взрослыхживотных.

– Почему именно взрослых? – спросила я.

– Да потому, что вся генетика в данный момент озабочена продлением человеческой жизни: считается, что с помощью клонирования можно вырастить почку, печень или сердце и пересадить их человеку, которому это требуется. В этом случае полностью отсутствует риск отторжения, однако необходимо получить именно клон, а не просто некое подобие донора, понимаете?

Я покачала головой: лекция Николая меня порядком запутала. То, что я помнила из курса биологии, было давно и надежно забыто, и теперь я тщетно копалась в собственных мозгах, пытаясь отыскать там хотя бы крупицы полезной информации.

– Но ведь Доллито получилась? – пробормотала я. – Она же являлась клоном донора?

– Да, – подтвердил Николай, – но получение живой особи и ее дальнейшая жизнеспособность – пока еще две разные вещи. В 2002 году у Долли развился артрит, который, как предполагается, мог стать результатом генных мутаций, инициированных процессом клонирования. Помимо артрита, у животного наблюдался целый ряд отклонений от нормального развития. В результате знаменитую овечку пришлось усыпить изза прогрессирующей болезни легких.

– Хорошо, но как же человек? Вы сказали, что на данном этапе это является фантастикой?

– И готов подписаться под каждой буквой! – воскликнул Николай. – Уже давно ученые, писатели и даже политики активно обсуждают возможность клонирования человека, а некоторые исследователи даже приступили к таким экспериментам. Например, Шеттлз сообщал, что пересадил ядро сперматогониальной клетки в лишенную ядра яйцеклетку человека. В результате три реконструированные яйцеклетки начали дробление, и возникли зародышеподобные скопления клеток, которые позднее деградировали. Шеттлз полагал, что если трансплантировать такие группы клеток в матку женщины, то они могли бы нормально развиваться. Однако пока это никак не подтверждено опытным путем.

– Значит, – проговорила я, – дело не только в этике?

– Совершенно верно! – с явным облегчением ответил Николай, и я предположила, что у него, наверное, давненько не было такой тупой «студентки». – Методически или технически клонирование взрослых млекопитающих разработано еще недостаточно, чтобы можно было уже сейчас ставить вопрос о клонировании человека. Для этого необходимо расширить круг исследований, включив в него, кроме овец, представителей и других видов животных. Судя по всему, ими станут коровы и свиньи. Затем необходимо существенно повысить выход жизнеспособных эмбрионов и взрослых клонированных животных, выяснить, не влияют ли методические приемы на продолжительность жизни, функциональные характеристики и плодовитость животных. Для клонирования человека очень важно свести к минимуму риск дефектного развития реконструированной яйцеклетки.

– Но... чисто гипотетически – как вы относитесь к клонированию человека, Николай? – задала я вопрос.

– Я прежде всего ученый, и моральный аспект для меня – совсем не то, что для вас, как для врача. Может, я скажу крамольную вещь, но ради успеха науки практически любой из нас готов пойти на нарушение этики, только чтобы увидеть положительный результат. На мой взгляд, отрицательное отношение к клонированию людей больше является следствием новизны клонирования, чем какихлибо реальных нежелательных последствий. При разумном регулировании преимущества клонирования людей существенно перевесили бы недостатки. Если общественность наложит полный запрет на клонирование человека, это окажется печальным эпизодом в человеческой истории.

На самом деле клон – это просто идентичный близнец другого человека, отсроченный во времени. Клоны человека будут обычными человеческими существами, совершенно как вы или я, вовсе не зомби. Их будут вынашивать обычные женщины в течение девяти месяцев, они родятся и будут воспитываться в семьях, как и любые другие дети. Им потребуется восемнадцать лет, чтобы достичь совершеннолетия. Следовательно, клонблизнец будет на несколько десятилетий младше своего оригинала, поэтому нет опасности, что люди будут путать клонаблизнеца с оригиналом. Так же, как и идентичные близнецы, клон и донор ДНК будут иметь различные отпечатки пальцев.

– Правда? – не поверила я.

– Честное слово! – рассмеялся Николай. – Вопреки распространенному заблуждению, клон, как правило, не является полной копией оригинала, так как при клонировании копируется только генотип, а фенотип, формируемый под воздействием факторов внешней среды, не копируется. Так, например, если взять несколько разных клонов и выращивать в разных условиях, то получится следующая картина. Клон при недостаточном питании вырастет низкорослым и тощим; клон, которого постоянно перекармливали и ограничивали в физических нагрузках, будет страдать ожирением; клон, которого кормили калорийной пищей, бедной витаминами и минералами, необходимыми для роста, вырастет невысоким и упитанным; клон, которому обеспечили нормальное питание и серьезные физические нагрузки, будет высоким и мускулистым и так далее. Более того, даже при развитии в одинаковых условиях клонированные организмы не будут полностью идентичными, так как существуют случайные отклонения в развитии. Это доказывает пример естественных клонов человека – монозиготных близнецов, которые обычно развиваются в весьма сходных условиях. Родители и друзья могут различать их по расположению родинок, небольшим отличиям в чертах лица, голосу и другим признакам. Они не имеют идентичного ветвления кровеносных сосудов, также далеко не полностью идентичны их папиллярные линии, то есть отпечатки пальцев. Кроме того, несмотря на многочисленные фантастические фильмы и книги, клон не унаследует ничего из воспоминаний оригинального индивида. Благодаря всем этим различиям, клон – это не ксерокопия или двойник человека, а просто младший идентичный близнец. Человеческие клоны будут иметь те же самые юридические права и обязанности, как и любой другой человек. Клоны будут человеческими существами в самом полном смысле. Живой человек, которого планируют клонировать, должен будет дать на это свое согласие. Также и женщина, которая будет вынашивать клонаблизнеца и потом растить этого ребенка, должна действовать добровольно. Кстати, поскольку при клонировании требуется вынашивание, нет опасности, что ученыезлодеи будут создавать тысячи клонов в секретных лабораториях.

– Но для чего вообще клонировать человека? – спросила я.

– Ну, я думаю, что существует как минимум две веские причины – чтобы предоставить возможность семьям зачать детейблизнецов выдающихся личностей и чтобы позволить бездетным парам иметь детей. Например, предлагали клонировать Майкла Джордана, звезду баскетбола, – идентичные близнецы имеют семидесятипроцентную корреляцию в интеллекте и пятидесятипроцентную – в чертах характера. Это означает, что если клонировать выдающегося ученого, то его клонблизнец может на самом деле оказаться еще умнее, чем исходный ученый! Однако если запретить клонирование, мы никогда этого не узнаем. Некоторые политики, к примеру, уже сегодня предлагают уберечь человечество от всех несчастий, связанных с клонированием людей, путем полного законодательного запрета. На самом же деле в этом процессе нет ничего страшного, и единственное возражение, которое остается в результате анализа, – технология клонирования пока не совершенна. Но это, на мой взгляд, служит оправданием для дальнейших исследований, а не для запрета! Представьте себе, что клонирование может пойти еще дальше и воссоздать гениальных Эйнштейна, Ньютона, Лавуазье – по кусочку костной ткани или клочку волос, сколько прекрасных открытий могли бы сделать эти гении на пользу человечеству! Поймите, Агния, клонирование человека – это не то же самое, что генная инженерия человека. При клонировании ДНК копируется, в результате чего появляется еще один человек, точный близнец существующего индивида, а не монстр или урод...

– Гомункул! – вырвалось у меня.

Николай замолк и уставился мне прямо в глаза.

– Откуда вы знаете про гомункула? – подозрительно спросил он.

Я объяснила, что беседовала с паройтройкой человек на эту тему.

– Дада, гомункул, – пробормотал Николай, сняв очки и глядя на стену у меня за спиной. – Митька был просто одержим этой идеей! Рассказывал, что его отец вроде бы добился определенных успехов в клонировании – нонсенс, если учесть, что он работал более тридцати лет назад!

– Вы упомянули трансплантацию в связи с клонированием, – заметила я, пытаясь направить беседу в нужное мне русло. – Что вы можете об этом сказать?

– Ну, со стороны кажется, что это прямой путь к копям царя Соломона, то есть легкому обогащению для тех, кто смог бы совместить клонирование и трансплантологию, – усмехнулся Николай, снова водружая на нос очки. – Однако это всего лишь очередной миф, навеянный СМИ. Человеческий клон являлся бы человеческим существом в полном смысле этого слова. В свободном обществе вы не можете заставить другое человеческое существо дать вам один из своих внутренних органов. Также вы ни коим образом не можете убить другого человека, чтобы получить один из его органов. Уже существующие законы препятствуют таким злоупотреблениям. Заметьте также, что, если ваш клонблизнец получил травму при несчастном случае, вас могут попросить отдать одну из ваших почек, чтобы сохранить жизнь клону! Если донор органа еще ребенок, общество может пожелать вмешаться и объявить, что это запрещено. В действительности удаление какоголибо органа ребенка, будь то клон или нет, для трансплантации другому человеку – очень спорная практика, которая вообще должна строго регулироваться.

Я замерла: мы подошли как раз к той теме, которая непосредственно меня интересовала. Однако Николай заговорил о другом:

– Многие будущие приложения технологии клонирования оказываются в сферах трансплантации органов, пересадки кожи, скажем, жертвам пожаров. В этих случаях не требовалось бы клонирование целого человека, а только применение той же технологии переноса ядра клетки для выращивания новых тканей или органов для медицинских целей. Лично меня интересует именно эта проблема – больше, чем какиелибо другие, связанные с клонированием.

– А возможно ли выращивание человека вне матки? – спросила я.

– Теоретически, – кивнул Николай. – Вы опять говорите о гомункуле. Однако тут даже я стал бы возражать: это как раз могло бы привести к злоупотреблениям, контролировать которые, пожалуй, не сможет никто. Мое глубокое убеждение состоит в том, что клоны человека должны вынашиваться и рождаться только взрослой женщиной, действующей по собственной воле. Выращивание человеческого плода вне тела женщины, в лабораторных аппаратах, следовало бы запретить. К счастью, в настоящий момент не существует технологии для искусственного выращивания плода... Хотя я слышал, что японские исследователи над этим сейчас работают.

* * *

А утром в воскресенье позвонил Лицкявичус. Как ни в чем не бывало он пригласил меня отправиться вместе с ним на квартиру матери погибшей Татьяны Шанькиной. Однако я не собиралась молча принимать его манеру игры и тут же вывалила на своего босса все, что о нем думаю.

– Вы хоть в курсе, что Никита в больнице? – спросила я возмущенно. – И что Ромку похитили, и...

– Я знаю, Агния, знаю, – спокойно ответил Лицкявичус. – Мы над этим работаем. Простите, что пришлось временно бросить вас, но у меня были веские причины, честное слово! Теперь мы попытаемся все исправить. Так вы со мной или предпочитаете дуться до пенсии?

Естественно, я поехала с ним, пообещав Олегу, что это не займет больше двух часов: мы собирались к его друзьям на юбилей и еще должны были купить подходящий подарок, так как на неделе не успели этого сделать.

Мать Татьяны жила на Петроградской стороне. Дома дореволюционной постройки сейчас ценятся высоко, и я стала размышлять, сколько еще времени пожилой женщине удастся просуществовать здесь и не нарваться на ушлых ребят, скупающих подобные квартиры, превращая их в элитное жилье и затем сбывая его по головокружительным ценам, взамен предлагая бывшим жильцам клетушки в новостройках.

Наверное, когдато Надежда Шанькина была привлекательной женщиной. Она до сих пор сохранила довольно стройную фигуру и красивые волосы, уже сильно тронутые сединой. Однако, несмотря на не слишком пожилой возраст, женщина сильно постарела и осунулась – скорее всего, так подействовала на нее смерть дочери. Первым, что бросилось мне в глаза в гостиной, оказался большой фотопортрет, и я сразу поняла, что передо мной Татьяна Шанькина. До этого я только слышала о ее красоте от Галины и, признаться, не обратила внимания на эти комментарии, так как подруги, как правило, необъективны. Но теперь я и сама видела, что Галина не преувеличивала. Натуральная блондинка с чистыми серыми глазами приветливо улыбалась с фотографии. Нет, ее внешность нельзя было назвать кукольной – напротив, Татьяна выглядела, как женщина, знающая себе цену и вполне представляющая, какое сильное впечатление ее внешние данные производят на окружающих.

– Да, это она, – кивнула Надежда, заметив, что мы с Лицкявичусом с удовольствием разглядываем портрет.

– Красивая! – честно сказала я.

Лицо матери мгновенно осветилось гордостью за дочь.

– Да, – кивнула она и провела рукой по раме. – Танюша такая...

Она не сказала «была», но это подразумевалось, и я напомнила себе, зачем мы здесь.

– В милиции сказали, что это несчастный случай, – продолжила Надежда, когда мы сели. – Только я в это никогда не верила. Вы снова расследуете гибель Тани, да?

В глазах женщины зажглась надежда, и у меня не поворачивался язык сказать, что на самом деле ее дочь интересует нас лишь в связи с другим делом.

– Насколько мы знаем, – сказал Лицкявичус, – в крови вашей дочери обнаружили высокое содержание алкоголя...

– Она действительно стала немного злоупотреблять спиртным после несправедливого увольнения из своей клиники, – перебила Надежда, не дав ему договорить. – Но Таня никогда не вышла бы на улицу в подпитии – это я вам говорю, потому что точно знаю!

– Вы предполагаете, что ее могли убить? – уточнила я.

– Утверждать не берусь, но в тот день, когда мы ее хоронили, в нашей квартире ктото побывал.

– Почему вы так решили? Был беспорядок?

– Да нет, но вещи лежали не на своих местах. Они чтото искали, это точно!

– А в милицию вы сообщили?

– Конечно, тогда же, – кивнула мать. – Но они сказали, что это мне, дескать, с горя померещилось... А я в своем уме! В квартиру дочки я смогла войти только месяца через два – до этого просто сил не находилось. Так вот, там все вверх дном перевернули!

– А вы хотя бы можете представить, что могли искать? – поинтересовался Лицкявичус.

Женщина покачала головой:

– Таня в последнее время была какойто странной, понимаете? Мы ведь отдельно жили, общались в основном по телефону, так что о ее личной жизни я не так уж много знала. Как ее уволили, Танюшка словно умом тронулась – все твердила о том, что отомстит, что этого так не оставит...

Мы еще некоторое время пообщались, но больше никакой полезной информации получить от матери Татьяны не удалось: она все больше рассказывала, каким хорошим человеком была ее дочь и как трудно ей теперь без нее, ведь осталась еще и маленькая внучка, о которой нужно заботиться. Я могла ее понять. Уже уходя, Лицкявичус заметил висящую на гвоздике связку ключей.

– Зря вы, Надежда Егоровна, вот так ключи оставляете – на виду: ктото может этим легко воспользоваться!

– Да ко мне никто не ходит! – отмахнулась женщина. – Вы – первые за много месяцев. Это Танечкины ключи, все никак не уберу. Мне кажется, что она еще может вернуться... Глупо, да?

Лицкявичус протянул руку, снял связку с крючка и принялся задумчиво рассматривать ключи.

– У вас две двери, – пробормотал он. – Сколько замков?

– Три, – удивленно глядя на него, ответил Надежда. – Один на внешней и два – на внутренней, но я обычно закрываю только...

– А здесь пять ключей, – прервал женщину глава ОМР.

– Да, вот этот – от почтового ящика. А этот... Честно говоря не знаю, от чего этот ключ.

– Можно мы его прихватим? – спросил Лицкявичус.

Надежда с сомнением поглядела на него, не зная, соглашаться на это или нет.

– Вы говорили, что вашу квартиру и жилище дочери обыскивали, – продолжал Лицкявичус. – Если это правда, а я склонен вам верить, это означает, что там чтото хотели найти. Возможно, нашли, но, вполне вероятно, что нет. Этот ключ может помочь чтонибудь выяснить.

– Но как вы узнаете, от чего он? – недоумевала Надежда.

– Предоставьте это нам.

Выйдя из квартиры и уже спускаясь по лестнице, я спросила у Лицкявичуса, как он намеревается узнать, какую дверь открывает этот «лишний» ключ.

– Ну, – пожал он плечами, – Шанькина богачкой не была и вряд ли стала бы хранить компромат на Немова в банке. Скорее всего, они от абонентского ящика на почте по месту жительства.

Это звучало разумно, и я в очередной раз поразилась внимательности Лицкявичуса к деталям: мне бы и в голову не пришло, что ключи, висящие при входе в квартиру, могут иметь отношение к расследованию! Когда я уже усаживалась на переднее сиденье машины, зазвонил телефон Лицкявичуса. По его коротким репликам я только поняла, что звонил Карпухин.

– Нашли фургон, – пояснил глава ОМР, повесив трубку.

– А Рома? – с замиранием сердца спросила я.

Он покачал головой.

– Но машину обнаружили на выезде из города, на автозаправке. Там подонки пересели в другой автомобиль. Дело было поздно вечером, и дежурный запомнил марку.

– Значит, теперь...

– Это дело времени, Агния. Будем надеяться, что мальчик не успеет пострадать.

* * *

Я сидела на диване, закинув ноги на колени к Шилову, и ела огромное нитратное яблоко в ожидании, пока ужин разогреется. Мы недавно вернулись из гостей, но пока ехали, успели проголодаться. Олег пыхтел, стараясь аккуратно покрасить мне ногти.

– Эй, чтото у вас руки дрожат, товарищ хирург! – неодобрительно заметила я, видя, что яркосиреневый лак размазался по мизинцу.

– На вас не угодишь, мадам! – буркнул Олег, тщательно снимая лишний лак при помощи ватной палочки, смоченной в ацетоне. – Делала бы сама тогда...

Но я знала, что он не имеет этого в виду. На самом деле у Олега имелся один фетиш – красивые женские ноги, а конкретно – ступни. Я смеялась, говоря, что профессия ортопеда наложила на Шилова свой отпечаток, но с тех пор, как поняла, что он обожает целовать мои пальцы, стала не просто очень тщательно мыть ступни, но и стараться ухаживать за ними не хуже, чем за руками.

– Как там Никитка? – спросила я, прожевав особенно большой кусок, едва не застрявший у меня в горле.

– Рвется в бой, – ухмыльнулся Шилов. – Едва уговорил его сделать рентген и КТ головы, представляешь? Это дело серьезное, с мозгами ведь не шутят!

– Ну, мозги... кому они, в сущности, нужны? И без них живут. Есть ведь еще сила духа там, сила воли – у Никиты этого добра в избытке!

– Злая ты, Агния Кирилловна, как ехидна, честное слово!

– Нет, я Никитку люблю, ты не подумай – просто обожаю...

– Чегочего?

– Обо...

Отставив в сторону флакончик с лаком, Шилов сдвинул брови на переносице. У него это получилось так забавно, что я не выдержала и прыснула.

– Женщина, ты только что призналась, что любишь какогото чужого мужика?!

– Не губи, хозяин! – пискнула я. – Бес попутал...

Нашу любовную игру прервал звонок в дверь. Идя к двери, я мельком посмотрела на часы: половина двенадцатого. На пороге стояла Вика.

– Вы уж извините, Агния, что я без звонка, – выпалила она прямо с порога, – но меня подрядили курьером поработать: вот, разношу копии документов, обнаруженных в абонентском ящике Татьяны Шанькиной! Вам один экземпляр тоже полагается, – и она протянула мне тонкую папку.

Потянув носом, девушка спросила:

– Чем это так вкусно пахнет, а?

– Ой, Вик, ты, наверное, голодная? – спохватилась я. – Заходи, покушаешь с нами!

Она сконфуженно помялась у двери.

– Это, выходит, я напросилась, да?

– Ерунда какая! – отмахнулась я. – Ты все носишься, как беговая лошадь, вон, худая стала, как щепка. Тебе надо питаться как следует, куда только твои родители смотрят?

– Они, как правило, смотрят в ресторанное меню, – беззаботно ответила Вика, влетая на кухню вслед за мной. – Мы редко едим дома... ой, что это такое?

Склонившись над кастрюльками, стоящими на плите, девушка принялась по очереди приподнимать крышки и разглядывать их содержимое.

– У нас гости к ужину? – поинтересовался Олег, входя. Он улыбался. Это – еще одно качество, которое я в нем очень уважаю: несмотря на то, что Шилов с гораздо большим удовольствием провел бы вечер со мной наедине, тем более что завтра – понедельник, а это означает, что мы опять всю неделю будем редко встречаться в приватной обстановке, он приветливо принял голодную Вику.

– Мы же не можем отказать голодающему человеку? – сказала я, смеясь.

– Разумеется, не можем – это было бы прямым нарушением клятвы Гиппократа! – согласился Шилов. – Иди руки мой, – обратился он к Вике.

Когда она ускакала в ванную, Олег обратил внимание на лежащую на столе папку.

– А это что?

– Это – по работе, – ответила я. – Документы. Вернее, компромат, собранный одной женщиной на Немова, – помнишь, я тебе рассказывала?

– Аа, его любовницей? – кивнул Шилов. – Значит, всетаки заполучили бумаги?

– Она сняла абонентский ящик на почте, и Лицкявичус с Карпухиным собирались его вскрыть.

– Погоди, но ты же говорила, что эта женщина умерла несколько месяцев назад, да? Как же получилось, что работники почты не вскрыли его раньше?

– Вам, Олег Валентинович, надо дознавателем работать! – восхищенно произнесла Вика, незаметно вернувшаяся на кухню. – Шанькина оплатила ящик за три месяца – очевидно, она надеялась, что за это время успеет все провернуть наилучшим образом. По истечении этого времени работница почты попыталась связаться с Татьяной – она ведь не знала, что Шанькиной уже нет в живых! Так как у нее ничего не вышло, то ящик вскрыли. К счастью, увидев, что там документы, выбрасывать не рискнули, а решили подождать, может, кто объявится. И мы объявились!

Уплетая приготовленную Шиловым курицу карри и зеленую чечевицу с овощами, Вика продолжала рассказывать о том, что произошло, пока мы с Олегом хорошо проводили время в гостях.

– Представляете, Карпухин заставил директора почты приехать на рабочее место в воскресенье и выдать им документы Татьяны! Она упиралась, не хотела этого делать, но Андрей Эдуардович позвонил лично губернатору и сказал, что это – вопрос жизни и смерти похищенного ребенка. Так эта тетка с почты прискакала как ошпаренная и как миленькая все оформила в лучшем виде!

– А что там, в этих документах? – поинтересовался Шилов.

– Ой, это вообще отдельный разговор! – всплеснула маленькими ручками Вика. Она уже порядком наелась, и ее заостренное личико приобрело удовлетворенное выражение, какое появляется на кошачьей мордочке после обильной трапезы. – Там, конечно же, ничего толком не понятно – только какието таблицы, а все имена пациентов, похоже, зашифрованы. В общем, предстоит разбираться! Поэтому Андрей Эдуардович и отдал всем по копии в надежде, что несколько голов сработают плодотворнее, чем одна. Что касается Немова, то Карпухин пытался добиться ордера на его задержание и на арест всех его личных банковских счетов и счетов «Шага в будущее».

– И как – успешно? – спросила я.

– Господи, да нет, конечно! «Доказательств вины Немова недостаточно» – вот что они говорят. Кроме того, сегодня же выходной – сами понимаете, как народ «горит желанием» разбираться в сложных проблемах.

– Лицкявичус и Карпухин считают, что Немов способен удрать куданибудь за границу? – спросила я. – Ну, пока дело буксует?

– Карпухин сказал, что за бугор наш доктор точно не свалит – у него свои ребята в международном аэропорту работают, – если решится, они найдут, к чему придраться, чтобы не выпустить.

– Так это в нашем аэропорту, – заметил Олег. – А если он, скажем, решит воспользоваться железной дорогой? Или вообще доедет на авто до финской границы, а там – ищи его, свищи!

– Ребята Карпухина с него глаз не спускают, – улыбнулась Вика. – Он решил, что в лепешку расшибется, но не даст мужику схлынуть: в конце концов, он, возможно, единственный, кто знает, где Рома Решетилов.

– А как же операция? – встревоженно спросила я. – Вдруг они уже успеют ее провести, пока мы тут колупаемся?

Вика покачала головой.

– Андрей Эдуардович говорит, что время еще есть, ведь требуется подготовка к трансплантации. До сих пор они строго соблюдали все правила.

– Но теперь, раз квартиру с Ромой пришлось брать штурмом, они могут испугаться и начать торопиться! – возразила я, внезапно придя в ужас от осознания того, что ожидает бедного ребенка.

– Кстати, – подал голос Олег, – а вы не думали, откуда это ваш Немов взял «штурмовиков»? Он ведь не военный, да и в органах, насколько я понимаю, не служил. С бандитами тоже вроде бы не связан?

Вика кивнула.

– Вроде нет... Вы хотите сказать, что нужно прощупать его окружение?

– По тому, что рассказывает Агния, Немов – человек осторожный. Разве он похож на того, кто, находясь под пристальным вниманием ОМР, станет продолжать свою деятельность? На мой взгляд, он должен бы был затаиться на какоето время, тебе так не кажется?

– Думаете, на него ктото давил? – пробормотала Вика задумчиво. – Ктото, кого он не мог ослушаться?

– А это мысль, Шилов! – воскликнула я. – И бывшая жена Немова говорила о том же. Она имела полное право на половину «Шага», ведь он считался совместно нажитым имуществом, но не стала претендовать.

– Почему?

– Из страха перед «коллегами» Немова. Она сказала, что в их дом приходили странные люди, явно не имеющие никакого отношения ни к науке, ни к медицине. Ольга их боялась и, похоже, боялся и сам Немов!

– Я скажу Андрею Эдуардовичу! – сказала Вика. – И Артему Ивановичу – прямо сейчас!

И, вскочив с места, девушка усвистала в коридор, где в сумочке оставила мобильник. Пока она отсутствовала, я сказала Шилову:

– Слушай, твой мозг работает в правильном направлении – не желаешь работать с ОМР?

– Да не приведи бог! – усмехнулся Олег. – Мне, знаешь ли, и так стрессов хватает – одна жена чего стоит, а есть ведь еще и больница! Нет уж, ты давай какнибудь без меня, лады? А я буду страховать тебя и зализывать твои раны.

При слове «зализывать» я почувствовала, как во мне поднимается волна желания. Олег смотрел прямо на меня и не мог этого не видеть. В доме находилась гостья, и мы, конечно, не могли себе позволить вольностей.

– Спасибо за ужин! – сказала Вика бодро, снова врываясь на кухню. – Мне пора, увидимся!

– Пусть Вика приходит как можно чаще, – сказал Олег, закрывая за девушкой дверь.

– Ты что, Шилов, на нимфеток перекинулся? – с подозрением спросила я.

– Просто я обожаю гостей, точно знающих, в какой момент пора покинуть гостеприимных хозяев и убраться восвояси...

* * *

Через час, когда Шилов уже мирно посапывал на левой стороне кровати, я включила ночник. Сна ни в одном глазу, и это плохо, так как вставать рано, но – ничего не попишешь! Взяв в руки принесенную Викой папку с документами Татьяны Шанькиной, я углубилась в чтение. Бумаг оказалось не слишком много – от нечего делать я пересчитала их: всего восемь листков, напечатанных на компьютере. Как и предупреждала Вика, в основном они представляли собой таблицы, содержащие несколько граф. Первая была озаглавлена «Доноры» и делилась на две части, вторая – «Реципиенты», тоже разделенная надвое. Затем шли еще несколько столбцов, заполненных цифрами, – я решила, что они означают время. Ни имен, ни адресов или номеров телефонов в бумагах я не нашла. «Доноры» и «Реципиенты» обозначались при помощи какихто значков, однако я смогла сделать вывод, что речь шла, скорее всего, не о трансплантации, а о процедуре ЭКО. На самом деле это нисколько не казалось необычным: в таблицу, судя по всему, заносились данные потенциальных родителей будущего ребенка, а также информация о тех, кто являлся донором. Однако настораживал один факт. Насколько мне удалось понять, и в первой, и во второй графе находились данные двух разных людей соответственно. В остальных графах, судя по обозначениям, значились группы крови всех, участвующих в процедурах и еще какието символы, смысл которых я так и не сумела разгадать. Таким образом, получалось, что если принять во внимание уже известную нам информацию и ту, о которой мы только догадывались, в процедуре ЭКО участвовали не яйцеклетка и сперма родителей, а генетический материал мужчин и женщин, не имеющих к ним ни малейшего отношения! Это являлось неоспоримым доказательством, если, конечно, Карпухин и его начальство примут наши объяснения этому факту. В качестве возражения можно, например, сказать, что мы просто пытаемся подвести под непонятные и разрозненные факты удобную базу, а на самом деле у нас ничего нет. Эх, если бы Татьяна Шанькина была жива!

* * *

Дмитрий почувствовал себя в безопасности, только когда захлопнул дверь в собственный кабинет прямо перед носом своей секретарши, собиравшейся войти вслед за ним. Это, конечно, не слишкомто вежливо, но у него просто не было ни сил, ни желания с кемто разговаривать. Эти люди ходят за ним уже второй день – вернее, он заметилих вчера, а уж как давно они следят за Дмитрием – неизвестно! Самое интересное, что они даже не прячутся, ведут себя нагло, словно чувствуют свою безнаказанность и, возможно, даже получают удовольствие, нервируя его. Да кто они такие, черт подери, – снова парни Боба, что ли? Это все потому, что Дмитрий возражал против похищения мальчишки Решетиловых? Но он до сих пор убежден, что все сделал правильно: нельзя, нельзя было поднимать волну, когда этот дурацкий ОМР заинтересовался «Шагом в будущее»! Конечно, у них на него ничего нет, и все же... Все же Дмитрий мандражировал, вспоминая ледяной взгляд директора этой странной организации: он смотрел на него так, словно знал все и просто хотел найти подтверждение своим подозрениям. И какого лешего Тамару Решетилову понесло в Питер? Сидела бы себе в своем Кировске... Может, пора сваливать, а?

Он посмотрел в большое зеркало на противоположной стене и неодобрительно нахмурился: ну вот, побриться забыл – куда это годится? На него смотрело лицо мужчины средних лет с двухдневной щетиной, запавшими глазами, но, самое главное – с выражением неприкрытого ужаса. Никогда в жизни он еще не испытывал такого страха – ну, разве что, однажды, когда отцу по ночам названивали какието люди, после чего он начинал метаться по квартире, словно тигр в клетке... вернее, как заяц, почувствовавший, что попал в капкан, расставленный браконьером. После таких разговоров они с матерью долго о чемто спорили, стараясь не разбудить сына. Потом мать обычно плакала, и на этом все стихало. Теперь ему снова хотелось бы почувствовать себя ребенком, и чтобы ктото другой взял на себя все проблемы и страхи, но это, к сожалению, невозможно. Если бы рядом была Ольга... Как ни странно, из всех своих женщин Дмитрий больше всего ценил именно ее, только понял он это слишком поздно! С ее легким характером, отсутствием материальных проблем и прекрасным чувством юмора Ольга являлась идеальной женой. Она не пыталась контролировать его жизнь, не лезла в рабочие проблемы, всегда находилась в прекрасном настроении. У его нынешней гражданской жены Лены имеется только один плюс: она хороша собой. В его возрасте этого уже недостаточно. А Татьяна... Она казалось идеальной во всех отношениях, пока не появилась Лена. Конечно, он, возможно, совершил ошибку, закрутив романчик с молодой девчонкой и выгнав Татьяну, столько лет остававшуюся ему преданной. И, видит бог, он не желал ей смерти и ни в коей мере не думал, что его поспешное решение приведет к таким ужасным последствиям! Он всегда хотел заниматься только наукой, помогать людям... Вернее, он хотел, чтобы так его оценивали окружающие. На самом деле Дмитрий всегда мечтал о славе – чего уж скрывать правду от самого себя? Его отец чувствовал себя вполне удовлетворенным, хотя ему и приходилось работать чуть ли не «под прикрытием», скрывать, чем на самом деле занимается, и молчаливо сносить насмешки коллег. Профессор Немов зашевелился, только когда понял, что «за бугром» ему могут предложить совсем другую жизнь, полную материальных благ, о которых в Советском Союзе он не мог и помыслить. А ему, Дмитрию, всегда мечталось, что он добьется в жизни гораздо большего, чем отец, что он еще в молодости получит деньги, славу и признание. А что на деле? Деньги у него есть – и это, пожалуй, все. Когда он был молодым и голодным аспирантом, этого казалось достаточно, но теперь Дмитрий жалел об упущенных возможностях. Что, если бы он остался с Криволаповым? Теперь его бывший приятель – настоящее светило в научном мире, он ездит с лекциями по всему земному шару, пишет статьи, получает гранты. А он, Дмитрий, того и гляди попадет за решетку – и все потому, что неправильно выбрал себе друзей!

Телефонный звонок прервал его лихорадочные размышления. Выслушав все, что ему говорили на другом конце провода, он почувствовал, как отвисает небритая челюсть.

– Послушай, Боб, ты хоть понимаешь, о чем меня просишь?! – взвыл он и тут же посмотрел на дверь в страхе, что секретарша может подслушивать.

Ему пришлось замолчать и послушать того, с кем было опасно связываться. Он хочет следующего– каково? И это именно сейчас, когда...

– Боб, – обратился Дмитрий к собеседнику, когда тот закончил наконец свою продолжительную тираду, – успокой меня: скажи, что это твои ребята за мной следят, а?

В трубке повисло удивленное молчание. Ответ заставил пересохшую от возбуждения кожу Дмитрия покрыться холодной испариной, и он почувствовал, как от пота, выступившего на лбу и медленно стекающего по вискам, щиплет глаза. Дрожащей рукой он повесил трубку и откинулся на спинку кресла. Спина была мокрой насквозь.

* * *

Тимоха сидел, не шелохнувшись, в течение всего телефонного разговора. Неподвижным взглядом маленьких рыбьих глаз неопределенного цвета он наблюдал за тем, как толстые пальцы Хозяина сжимают запотевший стакан с виски, в котором было гораздо больше льда, чем напитка; как лоб его, обычно круглый, гладкий и туго обтянутый желтоватой от табака кожей, хмурится, собирая складки; как смешно шевелятся его брови и даже уши... Нет, никто в здравом уме не рискнул бы назвать Хозяина смешным, поэтому Тимоха отогнал от себя эти неподобающе веселые мысли и сосредоточился на столе. Этот стол черного дерева, массивный, с гнутыми ножками в форме львиных голов, являлся предметом особой гордости Хозяина. Тимоха никогда не мог взять в толк, зачем нужны такие дорогие, неудобные и, в сущности, совершенно бесполезные вещи? Кому необходим стол за двадцать тысяч долларов, который и сдвинутьто в одиночку невозможно, если магазины ломятся от всевозможной мебели по вполне божеским ценам? Но Хозяин любит окружать себя такими вещами – сверхдорогими, редкими... и ненужными. А эти картины на стенах? Неужели нельзя купить нормальную картинку с какимнибудь лесом, речкой, морем, на худой конец – вон на Невском любой художник помер бы от счастья, случись Хозяину купить у него парочку «шедевров»! Вот что, например, изображено на огромной картине, висящей прямо над столом – так низко, что того и гляди долбанет Хозяина прямиком по темечку? Не то баба голая, не то мужик, но с большими сиськами и... в кандалах, что ли? Нет, решительно, Хозяин – человек загадочный, решил для себя в очередной раз Тимоха.

Как раз в этот момент Хозяин повесил трубку и сделал внушительный глоток из своего стакана. Тимоха сглотнул слюну: ему не по карману даже четверть той бутылки, из которой тот наливает себе пойло!

– Тимоха, это твои ребята за Доктором следят? – рявкнул Хозяин.

– Да ты что, Боб? – удивился тот. – Приказа ж не было!

– Тото и оно, – пробормотал Хозяин, поднимаясь со своего кресла. Что, надо сказать, далось ему не без труда: даже самое широкое, сделанное на заказ кожаное кресло едва вмещало эту задницу необъятных размеров! Пройдясь вразвалочку по кабинету от письменного стола до бильярдного, расположенного у противоположной стены, Боб остановился у большого арочного окна и уставился на улицу, где в преддверии хорошего дождя постепенно темнело утреннее небо.

– Значит, не твои ребята? – задумчиво проговорил он. – Это плохо, Тимоха... Очень плохо!

– А че такое, босс? – опасливо поинтересовался парень. – Может, надо...

– Надо, Тимоха, надо, – закивал Хозяин. – Только вот я еще не решил, что именно. Если этот сопливый доктор разболтается, то у нас появятся большие, нет – просто огромныепроблемы. А нам это не надо, верно?

– Верно, босс! – подобострастно ответил Тимоха.

– Так вот в чем вопрос: нужен нам это доктор?

Верный боевик Боба, проведший с ним последние после отсидки пять лет, вопросительно посмотрел в глаза Хозяину. Он не привык думать самостоятельно – Боб ценил его вовсе не за широту мыслей, а за то, что по первому требованию Хозяина Тимоха, словно хорошо выдрессированный пес, готов был сорваться с места и отправиться по следу того, на кого укажет толстый палец начальника. Две пары глаз неожиданно встретились – маленьких, порыбьи прозрачных и невыразительных, и темнокарих, пронзительных и жестких. Эти двое понимали друг друга без слов.

* * *

– Благодаря Вике мы проверили список спонсоров «Шага в будущее», – говорил Лицкявичус, когда мы в очередной раз собрались в офисе ОМР. Дело было вечером, и все мы порядком устали, но никто прийти не отказался: все горели от нетерпения, желая получить последнюю информацию, явился даже Леонид. Только Никита не пришел, потому что было решено ему ничего не говорить, иначе он приполз бы прямо с больничной койки, а Олег просто прибил бы меня за такие «художества» своего пациента.

– Это не моя заслуга, – покраснела девушка. – Шилов...

– Да знаем, знаем, – поморщился глава ОМР. – Он молодец, хорошую идею подал. Мы ведь сразу запросили эти списки по официальным каналам и получили их, но тогда не знали, что следует искать.

– И что же вы обнаружили? – нетерпеливо поинтересовался Павел.

– Среди спонсоров уже в течение нескольких лет значится одна дама по имени Инна Леонидовна Сорина. Кстати, должен довести до вашего сведения следующее: год назад «Шаг в будущее» из просто частной клиники превратился в акционерное общество.

– И что это меняет? – спросила Ивонна, по обыкновению элегантная, в темном брючном костюме и белой блузке, свежая, словно и не провела весь день на работе, общаясь с больными детьми.

– А то, что пятьдесят один процент акций этого ЗАО принадлежит все той же Инне Сориной, безработной, двадцати семи лет от роду, – ответил Лицкявичус.

– Безработной? – переспросил Кобзев. – Она сначала являлась спонсором клиники, а потом выкупила контрольный пакет?

– Может, она – вторая Перис Хилтон? – хмыкнула я.

– Нет, – покачал головой Лицкявичус. – Она – не Перис, она – гражданская жена некоего гражданина Григория Ильича Бобричева...

– ...В простонародье известного под кличкой Боб! – весело закончил Карпухин. До этой поры он молчал, лузгая из пакета семечки, принесенные с собой.

– Нам не приходило в голову вплотную перешерстить родичей спонсоров и акционеров, потому что, опять же, мы понятия не имели, что хотим обнаружить. Теперь же, взявшись за дело повторно, но с гораздо большим энтузиазмом, мои ребята получили эту интереснейшую информацию!

– Вы хотите сказать, – пробормотала я, – что этот... Боб является настоящим владельцем «Шага»?

– В сущности, так оно и есть! Чуть больше года назад у Немова возникли неприятности. Одна из клиенток подала на него в суд и затребовала огромную сумму. У нее оказался отличный адвокат и, хотя обычно моральный вред в наших судах если и удовлетворяется, то в очень небольшом объеме, в тот раз она здорово потрепала Немова. Кроме того, дама угрожала придать истории широкий общественный резонанс, а это совсем не входило в планы нашего доктора. Вот в тотто самый момент Боб вышел из тени и уладил дело. Как – известно только ему и господу богу. Теперь он контролирует всю деятельность клиники Немова. Это, сами понимаете, неизвестно широкой публике – Боб не тот человек, который хотел бы лишний раз светить свое имя.

– Похоже, значит, мы нашли того, кто может держать Немова в кулаке? – сказал Павел. – А этот Боб, он что – важная шишка?

– Ты даже не представляешь, насколько! – закивал майор. – Вор в законе, признанный в городе авторитет. Последний раз ходил на зону пятнадцать лет назад, десять лет как откинулся и с тех пор живет как добропорядочный гражданин, даже благотворительностью занимается, больным детям помогает, представляете?

– Ну, деньги не пахнут, – усмехнулся Лицкявичус. – Хочет мужик себе на том свете теплое местечко подготовить, хоть часть грехов замолить!

– Только это он с виду такой респектабельный, – продолжал Карпухин. – А на самом деле бизнес свой грязный не бросил, занимается помаленьку и оружием, и проститутками, да только свои руки он не марает, у него для этого есть другие ребята, «слуги». Парни из УБОПА давно пытаются зацапать Боба хоть на чемнибудь, но он всегда выходит сухим из воды. Если удается поймать когото из его ребятишек, они либо молчат, храня ему собачью верность, либо их обнаруживают мертвыми в КПЗ при отсутствии улик и свидетелей.

– Да, умеет мужик вести дела! – хмыкнул Лицкявичус. – И ты думаешь, что если УБОП не сумел к нему подобраться, то сможем мы?

– У нас, в отличие от УБОПа, есть одно слабое звено.

– Немов! – воскликнула я. – Он же не бандит, в конце концов!

– Правильно, – ответил майор. – Я уже предпринял коекакие шаги, чтобы заставить нашего «доброго доктора» поволноваться. Рано или поздно эта бомба замедленного действия сработает: при невозможности скрыться из города Немов обязательно станет искать нашей защиты!

– Но вы же не можете своими силами перекрыть для него все пути к отступлению! – воскликнула Ивонна.

– А я вообще уже отзываю своих ребят, – беспечно ответил Карпухин. – У них, в конце концов, есть семьи, хочется провести время с женами и детьми, а тут приходится болтаться у какойто клиники, причем совершенно бесплатно!

– Ты отзываешь своих? – встревожился Лицкявичус.

– Теперь о Немове позаботится Боб, – пояснил майор. – Если наш доктор не дурак, а он показал, что это отнюдь не так, то он придет к нам раньше, чем до него дотянется жирная лапа Боба! Мои парни сделали свое дело, и я не могу подвергать их неоправданному риску по защите Немова от Боба.

Мы все с этим согласились.

– Теперь по поводу того, что мы получили благодаря покойной Татьяне Шанькиной, – сказал Лицкявичус, беря в руки папку, идентичную той, что вчера передала мне Вика. – Вы все имели возможность изучить материалы, содержащиеся здесь, и я хотел бы услышать ваши соображения.

– Ну, – подал голос Павел, – похоже, все именно так, как мы и подозревали: женщин оплодотворяли чужеродным генетическим материалом.

– Да, только вот мы, к несчастью, не представляем, кто эти люди, – заметила Ивонна. – Если бы Шанькина не погибла, она могла бы дать пояснения по этому поводу, но так – можно лишь строить предположения!

– А предположения, как нам известно, судом не принимаются, – подвел черту майор.

– А вы что скажете, Леонид? – спросил Лицкявичус у патологоанатома, до сих пор хранившего молчание. Это было в порядке вещей: Кадреску обычно говорил мало и чувствовал себя как рыба в воде лишь в окружении своих неразговорчивых, заформалиненных «клиентов». – Вы делали анализы всем пострадавшим, и у вас больше всего информации в отношении ДНК, групп крови и так далее.

– Да, коечто могу сказать, – словно бы неохотно кивнул Леонид. – Все матери, чьи дети, как выяснилось, биологически не имеют к ним никакого отношения, обладают редкими группами крови. Так как мы столкнулись с проблемой трансплантации, можно сказать, что этот факт существенно повысил бы риск отторжения пересаживаемого органа, если бы им случилось стать реципиентами в силу определенных диагнозов.

– Но они же были не реципиентами, а донорами! – вмешалась я.

– Я еще не закончил, – поморщился Кадреску. – Теперь – в отношении ЭКО и непонятных таблиц, найденных в ящике Шанькиной. Проанализировав группы крови зашифрованных «доноров», я пришел к интересному выводу: по крайней мере, один из них обладает той же группой крови, что и один из десятка пострадавших детей. Я сопоставил все данные по группам крови и готов с определенной долей уверенности предположить, что, если бы у меня имелись на руках ДНК «доноров», а не только бумажные данные, именно они оказались бы биологическими родителями наших мальчиков и девочек. Беда в том, что мы понятия не имеем, кто они, эти «доноры»!

В офисе на несколько минут установилась гробовая тишина. Поэтому, когда резкий звонок телефонного аппарата, стоящего в закутке Вики, нарушил ее, мы все без исключения вздрогнули, как если бы гдето рядом взорвался снаряд времен Великой Отечественной войны. Вика кинулась к себе. Мы услышали ее отрывистые фразы, произнесенные в ответ на реплики звонившего. Через несколько минут она вернулась, красная от возбуждения, с вытаращенными глазами и широченной улыбкой.

– Угадайте, кто звонил? – спросила она и, не дожидаясь ответа, выпалила: – Немов!!!

– Да ну? – хохотнул Карпухин. – Он созрел быстрее, чем я мог предположить: мои ребята не успели далеко отъехать!

– И чего же он хочет? – поинтересовался Лицкявичус. Голос его звучал спокойно, но глаза горели.

– Говорит, что полчаса назад на него было совершено покушение. Немов просит защиты и хочет заключить сделку: сдаст нам Боба со всеми потрохами!

Карпухин едва не пустился в пляс, услышав эту новость. Я подумала, что, если все получится, наш майор легко может стать полковником, ведь поймать Боба являлось голубой мечтой УБОПа на протяжении долгих лет!

– Где этот деятель сейчас? – спросил майор, дрожа от нетерпения.

– Прячется на даче у бывшей жены, – ответила Вика. – Боится ехать к нам.

– И правильно делает, – согласно кивнул Карпухин. – Я сам за ним съезжу!

– Только будь осторожен, Артем Иванович, – предупредил Лицкявичус.

– Обижаешь, я же не один поеду, а возьму с собой ОМОН! Нам никак нельзя потерять Немова, особенно теперь, когда он собирается сдать Боба!

Мне показалось, что майор забыл о том, что ОМР и УБОП имеют разные сферы интересов, но, с другой стороны, кто мог его упрекнуть?

* * *

Олег страшно удивился, узнав, что Карпухин пригласил в ресторан не только меня вместе с группой ОМР, но и его.

– С чего это? – спросил он. – Вы что – все со своими «половинами» придете?

– Нет, ты – единственная приглашенная «половина»! – рассмеялась я. – Ведь именно тебе пришла в голову мысль, до которой никто из нас почемуто не додумался.

– Даже не знаю, как это получилось...

– Ладно, кончай оправдываться, Шилов! Форма одежды парадная и, хотя я сегодня не в больнице, а только в меде и проследить за тобой некому, я надеюсь, что ты еще не растерял навыков холостяцкой жизни и придешь во всеоружии.

– Я должен очаровать Лицкявичуса или когото еще? – вопросительно приподнял брови Олег.

– Может, хоть тебе это удастся! – с надеждой воскликнула я. – Хотя – вряд ли.

Разумеется, это был все тот же «Потапыч», а не какойто шикарный ресторан, ведь майор отнюдь не олигарх. Тем не менее он позаботился о том, чтобы нам никто не мешал. Стол накрыли в отдельном маленьком зальчике, и мы удобно разместились на длинных лавках напротив друг друга. Хорошая русская кухня, отличное домашнее вино и приятная атмосфера понравились и Олегу, хотя до этого он никогда здесь не был и вообще предпочитал более экзотические места.

– Боб теперь сядет надолго, – говорил майор, уплетая бефстроганов с тушенной в сметане картошкой. – Рома Решетилов вернулся домой. Как ты и предполагал, Андрей Эдуардович, они еще ничего не успели с ним сделать. Кстати, мы обнаружили еще одну девочку, Юлю Петрову. К сожалению, ее уже успели оприходовать – изъяли почку, но она, слава богу, находится в хорошем состоянии после операции. Немов сдал всю бригаду трансплантологов. Представляете, что эти гады придумали? Операционную на колесах! Детей держали в больнице по поддельным документам, потихоньку готовя к пересадке, кормили снотворными и барбитуратами, а потом перевозили в специально оборудованный фургон, где и проводили операцию. Потом детей переводили в другую больницу и приводили в порядок, после чего «подбрасывали» в какоенибудь людное место. Сбежать сумел только Владик Красин, потому что у него хватило ума не пить снотворное!

– А почему сновапохитили Рому Решетилова? – спросила Ивонна.

– Да это все Боб, – пожал плечами майор. – Именно он настоял на похищении, а Немов, разумеется, был против. Ребенку, которому уже пересаживали почку от Ромы, понадобился кусочек поджелудочной железы...

– Боже мой, они что – решили, что мальчик «многоразового использования»?! – охнула Ивонна, выкатывая глаза и делаясь похожей на огромную стрекозу.

– Именно так. К счастью, мы успели вовремя.

– А чего это Боб так торопился? – спросил Павел. – Он разве не понимал, на какой риск идет?

– Как говорится, на каждую силу найдется другая сила: Боб – не единственный авторитет в городе, и, похоже, здесь ему тоже пришлось пойти комуто на уступки и рискнуть. В этом мы со временем тоже разберемся. А семьи, пострадавшие по вине «Шага», нашли отличного адвоката и вчинили Немову такой гражданский иск, что его клиника теперь пойдет с молотка.

– Тебя хоть премировали? – спросил Лицкявичус.

– А как же – грамоту дали! – хохотнул Карпухин. – Ну, и деньгами, конечно, немного отвалили – на них и кутим.

– У него наверняка есть отличный адвокат – и, я думаю, даже не один, – пессимистично заметил Леонид, едва притронувшийся к еде. – До суда дело может и не дойти.

– Ну уж нет! – возмущенно взмахнул вилкой майор, и я едва успела уклониться, чтобы не лишиться глаза или еще какогонибудь важного органа. – Немова взяли в оборот, и он сейчас дает показания и по нашему делу, и по другим делам Боба, о которых он знает. Наш доктор пытается выбить для себя льготные условия содержания под стражей и, возможно, получить условный срок.

– А это возможно? – расстроилась Ивонна.

Майор неопределенно пожал плечами:

– Все зависит от того, насколько серьезной окажется информация. Хотя лично мне кажется, что ему лучше посидеть – там, где рука Боба до него не дотянется. В противном случае, при отсутствии в нашей системе полноценной программы по защите свидетелей, недолго Немову небо коптить. Но до суда мы его убережем, в этом можете не сомневаться!

– Может, расскажете наконец, в чем состояла схема Немова, Артем Иванович? – заинтересованно спросил Шилов. – А то я вот, например, никак не могу два и два сложить, все какието разрозненные сведения, предположения...

– Правильно, Олег! – согласился Кобзев, сразу же взяв с Шиловым дружеский тон, что понравилось и ему, и, конечно же, мне, так как психиатр мне очень нравится. – Выкладывай, что там наворотил этот наш хитромудрый коллега!

Карпухин любил говорить и, более того, обладал талантом рассказчика. Он рассказывал с удовольствием, со смаком, как настоящий профессионал. Не удивлюсь, если, выйдя на пенсию, майор примется за написание мемуаров, которые, при правильной раскрутке, непременно будут иметь колоссальный успех.

– В целом, дело обстояло так. По рассказам коллег и жены Немова мы все помним, что он очень долго метался в поисках «собственного пути» в жизни. Ему хотелось и заниматься наукой, создав себе громкое имя, и разбогатеть. Однако совместить эти две амбиции у него никак не получалось. В результате пришлось выбрать то, что наиболее близко его сердцу, а именно – деньги. Воспользовавшись предложением тестя, Немов стал директором собственной клиники. Будучи неплохим гинекологом, он занялся именно этим видом деятельности. ЭКО, как наиболее доходная процедура, стала специализацией «Шага в будущее». Одновременно Немов надеялся, что сможет продолжать исследования в области клонирования, ведь его практическая деятельность была так близка к этому! Немов мечтал воспользоваться результатами научной работы своего покойного родителя, хотя обладал всего лишь разрозненными, отрывочными сведениями и никогда не имел полной картины исследований профессора – об этом позаботились те, кто устроил ему безвременную отправку на тот свет. К сожалению, Немовмладший, как выяснилось, не обладал ни терпением, ни, что самое главное, гениальными мозгами отца. И, что еще важнее, он это вовремя понял. Доходы от клиники, конечно, он получал неплохие, но богачом Дмитрий так и не заделался – так, бизнесмен средней руки. Ему требовалось предложить на рынке медицинских услуг нечто новенькое, эксклюзивное, за что можно драть с клиентов три шкуры и чего не дает ни одна другая клиника. И Немов нашел эту нишу. Беда состояла лишь в одном: то, что он собирался предложить, а) являлось незаконным, и б) представляло собой полную фикцию с точки зрения науки!

– Клонирование! – догадалась я.

– Типа да, – усмехнулся Карпухин, подливая себе вина в бокал.

– Глупости! – фыркнул Леонид. – Клонирование людей?

– Ну, клонирование попугаев никого не интересовало, понимаешь, – конечно, людей!

– То есть Немов, значит, у нас подпольный гений, единственный во всем мире знающий технологию создания человеческого клона и, более того, воплотивший эту технологию в жизнь? – спросила я.

– Не знаю, как там насчет технологий – не специалист я, – но у Немова была отличная легенда, в которую вполне мог поверить человек вроде моей жены, все сведения которого о клонировании почерпнуты из бразильского телесериала «Клон». Идея пришла к нему случайно, еще во время работы гинекологом в обычной больнице. К нему на прием пришла женщина, ожидавшая второго ребенка. Ее первенец страдал тяжелым заболеванием почек, находился на гемодиализе и стоял в очереди на пересадку. К сожалению, мальчик обладал редкой группой крови, и риск отторжения был очень велик: одну пересаженную почку уже пришлось удалить, и повторная трансплантация стояла под большим вопросом. Женщина опасалась патологии у младенца, который только собирался появиться на свет, и не представляла, как она сможет все это пережить. Дама была состоятельная, и тут Немова осенило: а почему бы не сделать на этом деньги?

– Неужели он имел наглость предложить ей клонирование ребенка? – скептически нахмурившись, спросил Кадреску.

– Ага. С целью последующей трансплантации любого органа, включая костный мозг, сосуды и так далее, от клона, если в этом возникнет необходимость!

– Боже мой... – пробормотала Ивонна. – Какой кошмар!

– Нет, какой обман! – возразил Леонид, ничуть не менее возмущенный.

– Вы даже представить себе не можете – какой! – ухмыльнулся Карпухин. – Дама согласилась: она очень обрадовалась, ведь таким образом ее ребенку гарантировалась практически вечная жизнь. Клон будет расти вместе с ее ребенком в ожидании, так сказать, возникновения необходимости. Если бы, предположим, она возникла лет в сорок или пятьдесят, у него, по уверениям Немова, всегда имелось бы «резервное тело»...

– Прямотаки фантастиическая афера! – с восхищением протянул Кобзев. – И вы еще говорите, что Немов – посредственный ученый! Этот парень в полной мере унаследовал гений своего отца, но только работал он в другом направлении.

– Совершенно с тобой согласен, – ответил майор. – Потому что наш доктор на этом не остановился. Он понял, что так называемое «клонирование» – настоящая золотая жила, из которой можно тянуть деньги бесконечно долго, и решил поставить дело на поток. Единственное, что ему требовалось, так это соблюдение полной тайны, и он снова нашел выход из положения: все клиенты подписывали такой договор, что, в случае просачивания сведений наружу, у них не нашлось бы никаких доказательств для суда. Более того, он оформлял клиентов как официальных спонсоров «Шага в будущее», и они, таким образом, еще и становились соучастниками преступления, ведь клонирование человека, хоть его технология и отсутствует, под запретом!

– Между прочим, – вставил Лицкявичус, – единственным международным актом, устанавливающим запрет на клонирование человека, является Дополнительный протокол к Конвенции о защите прав человека и человеческого достоинства в связи с применением биологии и медицины. Он касается запрещения клонирования человеческих существ, который подписали 12 января 1998 года двадцать четыре страны из сорока трех стран – членов Совета Европы. Протокол вступил в силу только первого марта 2001 года. То и дело вспыхивают споры о том, можно ли разрешить репродуктивное или хотя бы терапевтическое клонирование...

– Что значит «терапевтическое»? – пискнула Вика, сидевшая в самом дальнем конце стола.

– Это значит, что рост эмбриона прекращается на четырнадцатом дне развития, и стволовые клетки используются для пересадки, – пояснил Кадреску. Я в очередной раз поразилась тому, как много, оказывается, знает этот странный человек. – Кстати, в Великобритании, насколько мне известно, запрета на терапевтическое клонирование нет. В США его ввели в 2001 году и отменили всего год назад. А вот в России этот вопрос до сих пор окончательно не урегулирован.

– Я почитал законодательные акты, – возразил Лицкявичус. – Мы не участвовали в создании Протокола, но в две тысяча втором тем не менее был введен временный запрет на клонирование человека сроком на пять лет. Он истек в две тысяча седьмом году, и два года вопрос висел в воздухе, однако в две тысяча десятом этот запрет снова продлили. Так что с этим дело обстоит как нельзя лучше: хоть «клонированием» на самом деле тут и не пахло, а клиенты Немова, сознательно или несознательно, заведомо шли на преступление.

– Незнание закона, как известно, не освобождает от ответственности, – изрек Карпухин.

– А как, кстати, Немов искал клиентов? – спросила я.

– Ну, по каналам Бибиcи, разумеется, – Баба бабе сказала. Кроме того, он договаривался с врачами в поликлиниках и частных медицинских учреждениях, и они, не вдаваясь в подробности, которых на самом деле и не знали, отсылали Немову потенциальных клиентов. Вы же в курсе, какая проблема в стране с трансплантацией – особенно детских органов?

– Неужели находилось так много народу, готового платить за устранение, в сущности, потенциальнойопасности? – задал вопрос Кадреску. – Насколько я понимаю, если у пары уже был ребенок, нуждающийся в трансплантации, его спасти не удалось бы даже в том случае, если бы Немов действительно умел клонировать людей – просто не хватило бы времени для того, чтобы вырастить «клона»!

– Много ему и не требовалось, ведь стоили «процедура» и «содержание» экстремально дорого. Кроме того, ты бы удивился, узнав, как много людей, богатыхлюдей, на самом деле готовы платить за чувство безопасности! Разве вы не слышали о тех, кто покупает острова в океане, на которых нет даже растительности, просто для того, чтобы считаться владельцами острова в тропиках, который они никогда в жизни даже не увидят.

– Или кратеры на Луне, чтобы назвать их своими именами, – вставила я.

– Или платят неимоверные суммы за содержание своих родственников или самих себя после смерти в криогенных камерах, – добавил Лицкявичус. – Они ведь даже не уверены, что тело не разрушится в этой камере, не говоря уже о том, что процессом «оживления» этих тел, как и процессом клонирования, человечество еще не овладело!

– Верно, – сказал майор. – Сначала к Немову и в самом деле приходили только те, кто уже пострадал и имел больного ребенка. Потом появились и такие, у кого таких проблем еще не возникало, но они мечтали обеспечить будущее своим, пока еще здоровым, детям.

– Постой! – прервал его Лицкявичус. – А как же моральный аспект – или он вообще не трогал клиентов Немова? Клон в любом случае был бы таким же человеком, ребенком, родителями которого биологически являются пациенты Немова, – неужели они об этом не думали? Как можно потрошить живого человека?!

– Я же говорю, Немов гениально все просчитал! Он заверял родителей будущего «клона», что это не будет в прямом смысле человек. Он якобы станет содержать его в «питательной среде» в состоянии анабиоза – до момента востребования какойто части тела. Также он говорил, что активность мозга «клона» при этом будет полностью отсутствовать. Я не могу вам все хорошо объяснить – извините, ведь я не специалист, повторюсь, – но в целом смысл такой. Хотя могу добавить, что этический аспект интересовал клиентов Немова меньше всего, ведь идея клонирования казалась такой заманчивой! Они с удовольствием платили огромные – ну просто оченьбольшие деньги – за саму «процедуру клонирования», но главное – за «содержание клона в питательной среде», представляете?

– Это же бессрочный источник денег! – сказала я.

– Вот и Немов так рассудил.

– Но как он собирался оправдывать такие траты? Ведь в случае необходимости он обязался предоставлять органы «клонов»!

– Вот здесь вступала в действие схема номер два. Как я уже говорил, до того, как Немову пришла мысль о «клонировании», основной источник дохода клиника получала с ЭКО и последующего ведения беременности до родов. Он выбирал лишь те пары, у кого возможность родить даже при помощи экстракорпорального метода стремилась к нулю. Он, видите ли, до сих пор считает, что не делал ничего предосудительного, а просто, словно господь бог, позволял людям, не имеющим шанса завести собственного ребенка, испытать радость отцовства и материнства! Ему требовалось лишь внедрить в матку ничего не подозревающей женщины генетический материал богатых клиентов, которым он обещал клонировать их ребенка – будущего или уже имеющегося. Деньги он брал и с тех, и с других, а содержание «клона», пардон, не стоило ему ни гроша! Ребенок рос себе спокойненько у людей, считавших его своим биологическим сыном или дочерью, и не подозревающих, что этот несчастный постоянно находится под дамокловым мечом: стоило комуто из клиентов потребовать выполнения обещаний Немова в отношении органов, как он оказывался приговорен. Немов знал об этих детях все, поэтому его люди так легко находили их в случае необходимости и без труда заставляли следовать за собой. Однако Немов посвоему «заботился» о детях, рожденных по программе «Гомункул» (между прочим, он решил воспользоваться исследованиями своего отца, проект которого тоже носил это кодовое название). Он следил за тем, чтобы работающие с ним в связке «черные трансплантологи» готовили их к операции по пересадке, а потом проводили реабилитацию по всем правилам.

– Да уж, – хмыкнул Шилов, все это время потрясенно молчавший. – Обеспечивал «многоразовое использование» доноров!

– Вот подонок, настоящая скотина! – сказала Ивонна, и я посмотрела на нее с удивлением: до этого момента у меня и мысли не возникало, что уста этой интеллигентной женщины способны выговорить такие слова.

– А как Немов вообще вышел на «черных трансплантологов»? – спросила я. – Нельзя же просто ходить по больницам и спрашивать, не хочет ли кто криминального приработка?

– Вот для этого он и связался с Бобом, – объяснил Карпухин. – Дело в том, что у Боба очень широкая сфера деятельности – и в связи с этим обширные знакомства в криминальном мире. Только вот Немов не подумал, что за все придется платить: раз связавшись с криминалом, уйти уже невозможно!

– Да уж, коготок увяз – всей птичке пропасть, – пробормотал Олег.

– Слушайте, Артем Иванович, а почему никому из клиентов Немова не пришло в голову требовать собственного клонирования? – спросила я, пораженная этой, такой простой, мыслью. – Если уж он утверждал, что овладел технологией клонирования, то что, собственно говоря, мешало ему клонировать взрослых людей?

– Да, – кивнул Леонид, – интересное замечание между прочим!

– А у меня есть ответ и на этот вопрос! – хлопнул рукой по столу майор и обвел нас торжествующим взглядом, словно фокусник, у которого в рукаве всегда припасена пара белых кроликов или, на худой конец, клетка с канарейкой. – У Немова и на это имелась «легенда». Он говорил, что для получения «клона», или гомункула, необходимо вынашивание женщиной, суррогатной матерью. А потому «клон» начнет развиваться так же, как и любой обычный ребенок. Именно поэтому для получения взрослого «клона» потребуется столько же времени, сколько и для взросления обычного человека, рожденного естественным путем!

– Неплохо! – воскликнул Леонид. – Причем – чистая правда, тут Немов ничуть не солгал! На самом деле, на данный момент известен лишь один потенциальный способ получения клона – путем переноса ядра и последующего вынашивания суррогатной матерью. Для получения взрослого клона (чисто теоретически, разумеется), пришлось бы, вопервых, отказаться от вынашивания эмбриона и выращивать, так сказать, гомункула. Вовторых, нужно изобрести некий «ускоритель роста», чтоб, как в русских сказках, помните: «...рос он не по дням, а по часам...»?

– В общем, – подытожил Лицкявичус, – Немов обеспечил себе «научное» прикрытие со всех сторон! Воспользовавшись тем, что многим знакомо имя его отца, Бориса Немова, и мистическими слухами, витавшими вокруг этого имени, он мошенничал, уверяя богатых клиентов в том, что владеет технологией клонирования, унаследованной от покойного папашипрофессора. На деле же он производил никаких не клонов, а родных братьев и сестер детей этих клиентов, выращенных вдали от биологических родителей!

– Между прочим, – проговорил задумчиво Шилов, – я слышал, что одна женщина с больной дочерью, которой требовалась пересадка стволовых клеток, родила сына именно с целью проведения этой операции. Конечно же, она не собиралась «потрошить» его или делать инвалидом, но, согласитесь, разве это не аморально – брать чтото у ребенка, который даже не может выразить свое несогласие?

– Девочка выжила? – спросила я.

– Да, и у нее все в порядке. У мальчика – тоже. И тем не менее...

– С другой стороны, – ответил на это Лицкявичус, – давайте рассмотрим альтернативную ситуацию: мальчик вообще не появился бы на свет, если бы не нужда в его стволовых клетках! У него же не отобрали почку или печень, в конце концов?

– То, что вы обсуждаете – отвратительно! – возмутилась Ивонна. – Давайте закончим этот разговор – хорошо уже то, что дело решилось более или менее положительно. Однако не надо забывать: судя по записям Татьяны Шанькиной, «суррогатных» матерей было гораздо больше, чем тех, до кого успел добраться Немов со своей бригадой. К счастью, теперь они в безопасности.

– Должны ли мы найти этих людей и сообщить им о том, что в их семьях растут чужие дети? – спросил Павел.

– Не знаю, – покачал головой Лицкявичус. – Это очень сложный вопрос. Боюсь, что, процесс над Немовым и Бобом будет носить открытый характер, поднимется настоящая паника, и все бывшие пациенты «Шага» кинутся в суды и прокуратуру!

– Вот потомуто я уверен, что процесс будет закрытым, – сказал Карпухин. – И еще потому, что в него окажутся вовлечены богатые и облеченные властью люди, которым огласка не нужна: не забывайте, кем были клиенты Немова! Вряд ли их удастся привлечь к суду в качестве обвиняемых, ведь они легко докажут, что Немов ввел их в заблуждение. Дай бог, они хотя бы согласятся свидетельствовать против него!

– А еще, – добавила я, – давайтека вспомним, что десять детей пострадали от незаконной трансплантации, а их родители теперь знают, что не являются биологическими!

– Они же вырастили этих детей, – возразил Лицкявичус. – Именно они – их родители, а дети – не клоны, не гомункулы, а обычные ребята, пусть и разной с ними крови. В чемто Немов все же прав: они никогда не получили бы ребенка, если бы не «Шаг» и эта схема, а так, по крайней мере, в течение нескольких лет они имели возможность пребывать в счастливом заблуждении. Не думаю, что знание, полученное в результате расследования, изменит их отношение к детям.

– И я предлагаю за это выпить! – провозгласил Карпухин, высоко поднимая свой бокал. – И за статью Олега Гришаева, конечно же, которая буквально взорвет этот город!

...Уже при выходе из ресторана Лицкявичус остановил меня, легонько тронув за локоть.

– Я хотел поблагодарить вас за то, что некоторое время справлялись с этим делом без моего участия, – сказал он. – Я понимаю, что именно на вас, Агния, неожиданно свалилась вся ответственность, и вы, честное слово, проделали очень хорошую работу.

Я отказывалась верить своим ушам: глава ОМР меня хвалил, более того – говорил «спасибо»!

– А Лариса... – начала я.

– Все дело в ней, – кивнул Лицкявичус. – И за это я тоже должен благодарить вас: вам пришлось отвечать перед следователем, столько всего наслушаться... Сейчас моя дочь в безопасности – Карпухин помог. Возможно, она все же получит условный срок, но зато теперь Ларой занимаются люди, которые без надобности не станут ее подставлять. Этот ее сожитель – человек очень серьезный, и она боится за свою жизнь, независимо от того, станет она сотрудничать со следствием или откажется. Она действительно важный свидетель по делу о наркотрафике, и, вполне вероятно, наказания ей вообще удастся избежать.

– Значит, это вы с Карпухиным устроили Ларисе побег из больницы?

Он лишь неопределенно пожал плечами.

– Вы хороший отец, – сказала я.

– Нет, – покачал он головой. – Нет, я так и не стал Ларе хорошим отцом, и, возможно, поэтому она попала в эту ситуацию. Если бы я мог все изменить... Хотя, не знаю – возможно, это просто запоздалое раскаяние, а на самом деле я все равно не стал бы ничего менять в своей жизни, даже если бы смог.

И я почемуто в этом ни капли не сомневалась.

Эпилог

Склонившись над колыбелькой, Руслан крутанул висевший над ней музыкальный мобиль. Розовые и желтые слоники, ослики и лошадки весело поскакали по кругу под песенку «Мой маленький пони». Смех и радостное гуканье стали ответом на эту нехитрую манипуляцию: близнецы отзывались на каждое изменение в окружающем мире. Последнее обследование показало, что оба мальчика, Борис и Глеб, абсолютно здоровы и развиваются совершенно нормально.

Как же прозорлив, оказывается, был профессор, когда както вечером пригласил его к себе на дачу.

...Они сидели у камина, немного выпивали, немного играли в шахматы. А потом Борис Геннадьевич вдруг сказал:

– Они ни за что меня не выпустят, Русик! Если надо, грохнут даже, но за бугор не отпустят.

Руслан знал о том, что Немову предложили прекрасные условия в Штатах, в одном из ведущих научноисследовательских институтов страны, и он уже давно созрел для эмиграции. Но все в его окружении, включая семью и коллег, понимали, что мысль эта скорее всего утопическая. Конечно, время уже было не то, и ученых не гноили сотнями в лагерях, но и свобода воли, провозглашаемая на каждом углу, реально еще не наступила.

– Ты мой самый лучший ученик, – продолжал профессор. – Я думал, что сын продолжит мои исследования, но он еще маленький, да и к тому же не слишкомто умен, помоему. Похоже, права старая русская пословица о том, что на детяхде природа отдыхает. Только тебя я могу просить об этом.

– О чем, Борис Геннадьевич? – с замиранием сердца спросил Руслан: он чувствовал, что профессор собирается доверить ему тайну, о которой будут знать только они двое и больше никто во всем мире!

– До сих пор ты лишь выполнял часть работы, не понимая, к чему она должна в итоге привести. Но ты, мой юный друг, достоин большего – гораздо большего!

Поднявшись с кресла, Немов подошел к стенному сейфу, открыл его и достал пухлую кожаную папку.

– Здесь содержатся все основные материалы по проекту «Гомункул»... Не задавай вопросов, просто послушай! – сказал он, заметив, что Руслан собирается открыть рот. – Я стану готовить тебя к осуществлению этого проекта на практике – надеюсь, у меня хватит на это времени, прежде чем...

Немов не договорил и посмотрел в окно. Был ясный летний день, обещавший стать жарким, и ничто не предвещало беды. Руслан подумал, что профессор нагнетает ситуацию изза своей излишней мнительности, а на самом деле все не так уж плохо.

– И еще я даю тебе это, – добавил Немов, протягивая Руслану коричневый кожаный чемоданчик. Раскрыв его, молодой аспирант увидел несколько делений, занятых чашками Петри с частицами эпителия и клочками волос и ногтей в вакуумных упаковках.

– Что это? – удивился Руслан.

– Это, мой дорогой, я! – ответил Немов, гордо глядя на ученика изза стекол очков.

...Мобиль остановился, и песенка закончилась. Карапузы возмущенно замахали кулачками, требуя продолжения развлечения, и Руслан, усмехнувшись, снова раскрутил игрушку. Конечно, этих пацанов придется многому учить, ведь такой вещи, как перенос памяти из тела в тело, не существует. Они не будут помнить того, что знал Немов, не будут иметь его знаний, накопленных за долгие годы работы. Зато у них есть Руслан, который научит мальчиков всему, что им нужно знать, чтобы продолжить дело профессора. Возможно, они окажутся еще гениальнее, чем их биологический отец?

В дверь позвонили, и Руслан пошел открывать.

– Руслан Тимофеевич, как там наши гомункулы поживают? – спросил Николай, входя. В руках у него был большой ящик с детским питанием и памперсами.

– Отлично, милый мой, отлично! – воскликнул Руслан, пожимая руку молодому ученому. – С каждым днем становятся все больше похожи на Бориса Геннадьевича. Надо найти хорошую женщину, чтобы за ними присматривала – вывозила на прогулку, развлекала и так далее, а то скоро им понадобится гораздо больше, чем просто еда и погремушки.

– Я все устрою, – улыбнулся Николай.

Оба мужчины склонились над колыбелькой, в которой, открыто улыбаясь, весело махали ручками близнецы. Зиненко и Криволапов ласково улыбались им в ответ.

[1] Об этом читайте в романе И. Градовой «Последний секрет Парацельса».

[2] Читайте об этом в романе И. Градовой «Окончательный диагноз».

Content

Градова Ирина Чужое сердце