Инна Бачинская

Танец на тлеющих углях

© Бачинская И.Ю., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Хорошо живу, богато,

Все умею, все могу,

Как плясунья по канату,

По судьбе своей бегу,

Между небом и водой,

Между счастьем и бедой…

Получается красиво,

Всем приятна красота…

Миг один, одна неловкость – и на дне…

«Хорошо живу, богато…».

Вероника Тушнова

Действующие лица и события романа вымышлены, сходство их с реальными лицами и событиями случайно и непреднамеренно.

Автор

Пролог

Заливистый щебет фальшивой райской птицы возвестил о приходе гостя. Женщина вздрогнула, взглянула на часы. Рассмеялась торжествующе и пошла в прихожую. Остановилась перед зеркалом, поправила длинные светлые волосы, расстегнула еще одну пуговку на блузке. Улыбнулась томно и загадочно. Снова раздался заливистый щебет. Она не торопилась открывать. Улыбаясь, все смотрела на свое отражение. Наклонила голову к плечу, взглянула лукаво. Провела ладонями по бедрам. Хороша!

Распахнула дверь и едва сдержала возглас досады. Идиотка! Нужно было посмотреть в глазок.

– Ты?

– Привет, – непринужденно произнес посетитель, нисколько не обескураженный холодным приемом. – Извини, я без звонка. Ты одна?

– Я занята, – сказала она, не изъявляя ни малейшего желания посторониться и пропустить незваного гостя. Стояла, раздувая ноздри от негодования – сподобил же черт припереться не вовремя… этого!

– Пролетал мимо, вспомнил кое-что… Думаю, тебе будет интересно.

– До завтра подождать нельзя?

– До завтра… Нельзя до завтра. Есть вещи, которые ждать не могут. И я решил… А ты что, гостей ждешь?

– Говори! – перебила она. – Что там у тебя?

– Прямо здесь? Может, пригласишь в апартаменты? Кстати, ты прекрасно выглядишь!

Женщина дернула плечом, отметая комплимент. Она колебалась, испытующе глядя на него. Наконец процедила недовольно:

– Но имей в виду, только на минуту. Я действительно занята.

– Конечно, конечно, занята, я понимаю, такая шикарная женщина не может быть свободна. – Он издал нервный смешок. – На маленькую минутку. Совсем крошечную! Мне хватит!

Не скрывая раздражения, она молча повернулась к нему спиной, направляясь в комнату, и в ту же минуту он накинул ей на шею шнурок и резко дернул. Она взмахнула руками, закричала придушенно, подалась назад. Он затягивал все туже, до боли в пальцах. Она рвала шнурок с шеи, ломая длинные ногти…

Когда все было кончено и он опустил ее на пол, раздался звонок в дверь. Убийца вздрогнул и замер в неловкой позе, боясь шевельнуться. Стоял, согнувшись, все еще протягивая к ней руки. Звонок заливался пронзительным радостным щебетом, который отдавался в нем, впиваясь колючками в виски, сердце, желудок. Он подумал, что его сейчас стошнит. Он сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Женщина лежала неподвижно, разбросав руки. Ему показалось, что она смотрит на него, и он отвел глаза. Было слышно, как человек за дверью чертыхнулся сквозь зубы. Они были рядом – убийца и тот, кого она ждала, их разделяла только дверь. Гость позвонил еще раз. Потом в досаде ударил в створки кулаком. Убийца чувствовал его растерянность. Дорого бы он отдал, чтобы увидеть его лицо. Он распрямился, собираясь взглянуть в глазок, но не посмел – побоялся выдать себя.

Еще один звонок, недовольное чертыхание и – звук удаляющихся шагов. Гость не стал вызывать лифт…

Глава 1

Что есть истина?

– Авот ответь-ка мне, Ши-Бон[1], как, по-твоему, истинны ли данные утверждения или ложны? – обратился к Александру Шибаеву, частному детективу, его друг, домашний философ и адвокат по бракоразводным делам Алик Дрючин. Он называл его полузабытым школьным прозвищем – Ши-Бон, все еще хранившим привкус далекого детства. Тогда один из них, рослый и крепкий, с утра до вечера гонял в футбол, а другой – тощий заморыш – с тоской за ним наблюдал, заложив пальцем страницу книжки, с которой не расставался. – Слушай! – Он откашлялся, поднес к лицу тонкий журнал с рассыпающимися страницами и с выражением прочитал: – «Яблоки более эффективны для утреннего просыпания, чем кофеин».

– Чего? – не понял Шибаев. – Просыпания?

Он лежал с закрытыми глазами на старом, в рытвинах и ухабах, диване. Что-то твердое упиралось ему в бок, но он терпел, ленясь переменить позу. Глаза его были закрыты не потому, что он хотел спать, а потому что ему до смерти осточертела трещина на нечистом потолке как раз над диваном. Бывшая жена Вера все уши прожужжала про эту трещину и в связи с ней о хозяйственности нового мужа, бизнесмена Славика, надеясь на пробуждение в Шибаеве здоровых соревновательных инстинктов, но напрасно. Не было в нем здоровых соревновательных инстинктов. И хозяйственных не было, и деловых. И деньги он не умел зарабатывать. И вообще… На что ему неоднократно пеняла бывшая жена. Ее вмешательство во внутренние дела Шибаева закончилось тем, что он поменял замок. Алик Дрючин крутился рядом и посильно помогал ему советами, но честно предупреждал, что последуют санкции. И как в воду смотрел. Вера обиделась, плюнула и перестала приходить, чтобы убрать или приготовить котлеты. У нее, правда, теперь не имелось ключа, но она могла бы прийти и в присутствии Шибаева. Ей было приятно думать, что без нее он пропадет. Она даже общим знакомым говорила озабоченно, что у нее душа болит за Шибаева (у нее была манера называть бывшего мужа по фамилии), что он, как малый ребенок, не способен сделать себе яичницу и когда-нибудь помрет с голоду, и давно бы уже помер, если б не она. А теперь даже звонить перестала, видимо, махнула на него рукой.

Адвокат Дрючин, привыкший давать советы за деньги, давал их Шибаеву задаром, по дружбе, хотя тот его советов не спрашивал. Алик советовал помириться с Верой, так как всегда питал к ней слабость, хотя и побаивался слегка. «Уж оч-чень она у тебя правильная, – говорил Алик. – Прет напролом, как… танк, того и гляди отдавит что-нибудь… гусеницей».

Вера, видная и красивая женщина, менее всего напоминала танк. Но у Алика было воображение художника, и, давая человеку характеристику, он имел в виду не столько внешние данные, сколько внутреннее его содержание.

– Какие яблоки? – не понял Шибаев.

– Ну, в том смысле, что утром лучше съесть яблоко, чем выпить кофе, – объяснил Алик.

– Ну и что?

– Тут спрашивается, истинное ли это утверждение или нет.

– Насчет яблок? Или кофе?

– Насчет того и другого. Что, по-твоему, эффективнее?

– Ты согласен на яблоко? Утром? Вместо кофе?

– При чем тут я? Я вообще яблок не ем. Они так хрустят, что меня мороз дерет по коже. Они спрашивают, как, по-твоему, это правда или нет?

– Какая разница, если ты все равно их не ешь!

– Да при чем тут я?! – завопил Алик, потеряв терпение. – В принципе! Речь идет об истине!

– Ах, об истине… Думаю, неправда.

– А почему?

– Я так чувствую. – Шибаев поерзал, стараясь устроиться поудобнее.

– А вот и правда! – торжественно произнес Алик. – Яблоки эффективнее!

– Это субъективное утверждение. Для тебя, может, и эффективнее…

Алик задумался.

– Ладно, – сказал он. – Это спорно. Слушай дальше: «Когда человек чихает, все функции его организма замирают». Правильно?

– Один мой клиент чихнул за рулем… – заметил Шибаев.

– И что?

– Влетел в киоск. Сломал челюсть, пару ребер и левую руку. Это не считая убытка киоску.

– Когда человек чихает, он закрывает глаза. Как и при поцелуе. Страховка хоть была?

– Была. Но там жулики…

– А то. Будем считать, что это утверждение истинно. Согласен? – Не дождавшись ответа, он продолжил: – «Большинство из нас хоть раз в жизни съели во сне паука».

– Чего?

– Паука съели во сне. Большинство из нас.

– Слушай, прекращай ерундой заниматься! – возмутился Шибаев. – Поговори лучше о смысле жизни. У тебя это лучше получается. Что за тупой журнал?

– «Курьер АРЮКСа». Причем на английском. Сразу перевожу. Неужели тебе неинтересно? А вот еще! Слушай! «Известно ли вам, что только два животных видят сзади себя, не поворачивая головы?» – Он сделал паузу, надеясь, что Шибаев хоть как-то выкажет заинтересованность. Не дождался и разочарованно закончил: – Кролики и попугаи.

– Разве попугай животное? – удивился Шибаев. – Что такое «АРЮКСа»?

– Тут нет обложки. Понятия не имею. Внизу страницы название маленькими буквами и без объяснения. А попугай… Ну, наверное, они имеют в виду животных в широком смысле. Все, что живое, – животные. Даже человек. Правда, интересно?

Шибаев не ответил.

– Спишь? – спросил Алик, откладывая листок. – Слушай, ну нельзя же так в самом деле. Жизнь продолжается, сколько можно! Ты посмотри только на себя! Тебе же ничего на хрен не надо!

Шибаев молчал и глаз не открывал, и было непонятно, слышит ли он Алика вообще.

– Позвоню Вере, – пригрозил тот.

– У меня новый клиент, – сказал вдруг Шибаев.

– Правда? – преувеличенно обрадовался адвокат. – Кто?

– Как обычно. Ты же знаешь, кто мои клиенты.

– Рогоносец?

– Да вроде того.

– Знаешь, Сашок, я тут надумал написать роман в духе Рекса Стаута, – вдруг ни с того ни с сего мечтательно сообщил Алик. – Можем скооперироваться, хочешь? Или в духе Гарднера. Там у него тоже один адвокат фигурирует. У тебя накоплен определенный опыт и у меня тоже. И название какое-нибудь эдакое… ностальгическое… ну, вроде «Последняя любовь». Или можно еще «поздняя» или «осенняя».

– А при чем любовь?

– Спрашиваешь! Знаешь, Сашок, как ни крути, любовь всегда вылезет, ибо это есть здоровая основа любого романа, – пустился в путаные объяснения Алик. – Что в жизни, что в романе. Даже политический памфлет – фигня без любовной интриги. Возьми этого гения, Ниро Вульфа, – у его правой руки все время какие-то любовные истории для оживляжа, то есть у его помощника. Оч-чень помогает! И вообще, как известно, все в жизни вертится вокруг секса и власти. И денег. И между прочим, я уже давно над этим думаю – нужен большой талант, даже гениальность, чтобы не сбиться на пошлость в постельных сценах, почему, спрашивается, одна заводит, а от другой ни холодно ни жарко, а иногда даже смешно? Видимо, есть кодовые слова, которые включают вторую сигнальную систему, и хороший автор…

– А детектив при чем? – перебил вроде бы заинтересовавшийся Шибаев. Даже глаза открыл.

– Детектив – основная сюжетная линия. А любовь – по принципу «все мы люди». Ты бы смог?

– Что?

– Написать детектив.

– О чем? О том, как я ищу сбежавших жен и собак? Или прошлогодний снег? О рогоносцах? О том, как я гоняюсь за пошлыми бабами и тем живу? Да меня с души от них воротит!

– Будь проще, Ши-Бон, это же работа, это на кусок хлеба. Мне моя тоже часто поперек горла. Ты даже не представляешь себе, сколько грязи в отношениях людей! А жадности!

– Почему не представляю? Очень даже представляю. Давно бы бросил, да куда идти? В охрану? В телохранители? Дворником? Только не надо насчет хобби, никакой хреновины про марки или бабочек, – сказал Шибаев угрюмо.

– Не буду. А кто твой клиент? – переменил тему Алик.

– Чмырь по имени Григорьев. Нужно походить за женой, говорит, нутром чую, спуталась с кем-то. Он по командировкам, а она не работает, дома сидит. Надо вычислить хахаля и представить доказательства супружеской измены. Хорошо бы захватить их в критический момент…

– Кто такой?

– Банк «Народный кредит», не то владелец, не то совладелец. Мне его биография без разницы. Анкеты для клиентов у меня нет. Пришел, принес ее фотографии. Заплатил. Нутром чувствую, надо было отказаться…

– С чего это вдруг? – удивился Алик.

– Уж очень пакостная вывеска у этого Григорьева. Такие, как он, чуть что, сразу бьют жене морду. Бандюк, но в приличном прикиде и при галстуке. Печатка на пальце. Легализованный, как ты любишь говорить. Уже прибегает к помощи закона, а не просто чистит супруге рожу. И при деньгах. Оставил залог, не торгуясь. Даже не поморщился. Швырнул деньги на стол. Потребовал отчета за каждый день.

– Понятно, – вздохнул Алик и произнес сентенциозно: – Мы с тобой, Ши-Бон, ассенизаторы. Мир несовершенен, и нужно принимать его…

– Я не против быть ассенизатором, – с досадой перебил Шибаев. – Но с души воротит.

– Что еще? – строго спросил Алик. – В чем дело?

– А то, что замочит он ее в состоянии аффекта, а я пойду в свидетели – действительно, мол, был такой, обращался за помощью, очень переживал и желал знать истину. А ты его отмажешь. Или Пашка Рыдаев. Вам, брехунцам, лишь бы бабки.

– Я тебя умоляю! – Адвокат всплеснул руками. – Таких свидетелей у него как собак нерезаных. Любой дружбан почтет за честь. Можешь мне поверить, уж я-то насмотрелся. Не бери в голову. Покажи лучше женщину! Красивая хоть? – Алик пропустил мимо ушей упрек в отмазке преступников.

– Не знаю, не присматривался. Фотографии в портфеле.

Алик покопался в шибаевском портфеле, нашел снимки. Долго рассматривал. Потом сказал:

– Интересная. Нервная, тонко чувствующая личность.

– Тонко чувствующая личность не пошла бы замуж за Григорьева.

– Деньги, Ши-Бон, большое искушение, – Алик печально покачал головой. – Не суди и не судим будешь! Жизнь соткана из компромиссов. Деньги – это комфорт, это, если хочешь, свобода. Не говоря уже о шмотках. Так что, кто без греха, давайте бросьте камнем. А ты, Сашок, понимаешь, прямо как… Марат или Робеспьер, честное слово! Будь проще!

– Да никого я не сужу! – резко сказал вдруг Шибаев, видимо, что-то из словес Алика все-таки до него доходило. – Я просто не хочу этим заниматься, понимаешь? Я виноват, дал слабину, получил по заслугам. Но сколько можно? Всю оставшуюся жизнь?

Понятно, что ж тут непонятного… Алик Дрючин замолчал и стал думать о том, что сейчас Шибаев злится и, наверное, сравнивает себя с Григорьевым, у которого есть работа, деньги и женщина, а у него нет ни первого, ни второго, ни третьего. И классово чуждый ему Григорьев отдает приказы, швыряет, не глядя, эти самые деньги и считает себя выше его во всех отношениях. В жизни много несправедливости, думал философски Алик. Иногда плата за ошибки бывает слишком высокой. Не за все, правда, тут же одернул он себя, а за те, которые не удалось скрыть. И в этом главная несправедливость – расплачиваются не за ошибки вообще, в принципе, а лишь за те, которые вылезли на поверхность по дурости или досадной случайности. Ему было жаль Ши-Бона – но что поделаешь? Из-за нелепого стечения обстоятельств, минуты слабости Ши-Бон взял эти проклятые деньги! А кто из нас не подвержен минутам слабости? И все. Крест на карьере. Спасибо, замяли. Грешат все, но не все попадаются. Шибаеву не повезло. А жаль, потому что он, по мнению Алика, профессионал-сыскарь, и сыск – его призвание. Собакой-ищейкой он был, которую никто и ничто не собьет со взятого следа. Волкодавом. А для работы частного детектива нужна гибкость, которой у Шибаева не наблюдается. Гибкость и четкое понимание своего калибра. Знает Алик парочку частников, вполне довольных жизнью. А у Шибаева калибр другой, и понимание этого заставляет его презирать и работу, и клиентов. Ему бы сейчас красивое убийство, серийного маньяка, хищения в особо крупных размерах – хорошо бы из музея! Щелкнул бы, как орех. Алик вздыхает. Шибаев напоминает ему волка, который хочет мяса, а приходится жрать траву, потому что ничего другого нет. И жена бросила, Вера, которую Алик побаивается, но тем не менее восхищается, хотя сам бы рванул от такой как черт от ладана. Сильная личность, верховный главнокомандующий, генералиссимус. А женщина должна быть слабой и нежной, считает идеалист Алик. А если не слабая и не нежная, то пусть хотя бы притворяется таковой – трудно, что ли? И всем приятно. Вера, удрученная хилыми заработками и ненормированным рабочим днем мужа, пыталась устроить его на доходное место, в охрану, кажется, убеждала, требовала, спорила, а он ни в какую.

И тут еще эта история с подругой детства… Подумаешь, несчастная любовь! А кто сказал, что любовь непременно должна быть счастливой? По теории вероятности пятьдесят на пятьдесят. Пятьдесят счастливых на пятьдесят несчастных. Вот у него, Алика, почти все любови несчастные, ну и что? Вешаться теперь из-за этого? Беда Сашки в сильном характере, думает Алик. Кремень, однолюб, как вобьет себе в голову…

– А Плюто? – осторожно спросил он. Плюто, по прозвищу Гений Дзюдо, был в свое время тренером Шибаева по самбо и в силу обширных знакомств во всех сферах жизни и экономики помогал иногда ему с серьезными клиентами.

– В курсе, – ответил Шибаев. – Пока ничего.

– Если тебе нужны деньги… – ни с того ни с сего ляпнул Алик неожиданно для себя.

– Не нужны. Спасибо. Что там еще пишут?

– Где?

– Ну, в этой твоей, как ее… или его? «АРЮКСе»?

– Тебе действительно интересно?

– Интересно, – вздохнул Шибаев. – Еще как. Читай!

– «Средний возраст домашней мухи примерно один месяц», – прочитал Алик и замолчал. Читать дальше у него не хватило сил. Пишут всякую фигню, бумаги не жалко. Он снова взял в руки фотографии жены банкира Григорьева, у которой, как муж подозревал, имелся роман на стороне. Снимков было четыре – три цветных, каких-то школярских – на даче, в лесу, около газетного киоска. Ни ракурса, ни четкости, снято одноразовой «мыльницей», не иначе. Раньше фотография была искусством, теперь стала доступной попсой. Хотя, тут же подумал Алик, справедливости ради нужно отметить, мастера еще есть. Есть! Немного, не так, как раньше, но имеются. Он сам в свое время, в бытность еще студентом… Алик задумался ностальгически. На антресолях в коробках из-под обуви полно старых фотографий – одна из «бывших» засунула их с глаз долой, ревновала, видите ли. А может, и вовсе выбросила. Надо бы проверить. Говорила, одни голые бабы на фото, разврат, караул! «Голые бабы»! Фи, как грубо! Не голые, а полураздетые. Акт. Господи, и ведь любил же ее! Даже гордился, что она так ревнует, дурак! И не заметил, что петля все туже и туже стягивает горло. Да, с ними глаз нужно держать востро. Не давать власти. Вот Ши-Бон, например, хоть и несчастлив в любви, а власти им не дает и на голову себе сесть не позволяет. Держит дистанцию и до разборок не унижается. Однажды, когда Вера уж очень сильно его достала, молча взял (не схватил, а спокойно взял!) туристический топорик и шарахнул через всю кухню в дверной косяк. Попал! До сих пор метка видна. Вера сказала: «Псих», – но на время отстала. Вот у кого надо поучиться. Алик покосился на друга. Тот по-прежнему лежал с закрытыми глазами. Не то уснул, не то переживает.

Четвертая фотография была черно-белой и самой удачной, с точки зрения Алика. Красивой эту Григорьеву… Кстати, как ее зовут? Он потянул к себе шибаевский портфель. Достал записную книжку, снова покосился на спящего. Тот мирно сопел, даже всхрапнул вдруг. Алик раскрыл книжку на букве «г». Григорьева… Григорьева… Есть! Ирина Сергеевна. Адрес, телефон, номер машины.

Да, красивой эту Ирину Сергеевну, пожалуй, не назовешь, но что-то в ней есть. Темные длинные волосы, выразительные темные глаза. Голова повернута чуть вбок, видно правое ухо и длинная серьга, чуть не до плеча. Выражение лица…

Алик затруднился в выборе слова, что с ним случалось редко, почти никогда. Не печальная, нет… Серьезная? Тоже нет. Задумавшаяся. Ушедшая в себя. Пожалуй. Ни намека на улыбку. Крупный рот сжат. Темное платье, черное, скорее всего. Единственное украшение – длинная, как подвеска, серьга. Не поймешь, золотая или серебряная и что за камешки. Для драгоценных крупноваты, пожалуй. Янтарь?

«Жертва!» – вдруг пришло Алику в голову. Брови вразлет, не выщипанные, а свои, естественные, что довольно странно и говорит о… цельности? Рот без улыбки. Единственная серьга. Именно! Потому что единственная – вдруг осенило его. То есть их, разумеется, две, но видна только одна. А вот если бы были видны обе… Мысль вилась вьюном и не давалась. Как будто чего-то не хватает, вдруг сообразил Алик. Какая-то… незавершенность. Но именно эта незавершенность воспринимается естественнее, чем если бы их было две! Недосказанность. Даже намек… жертвенное ожидание? Жертвенное ожидание развязки! И трагичность в сжатых губах, во взгляде в никуда. Именно!

В Алике Дрючине увядал поэт – идеалист и декадент. Вообще существовало как бы два взаимоисключающих Алика – один трепетный и тонко чувствующий, а другой – адвокат, и эта двойственность его натуры приводила иногда к странным результатам. Например, будучи циником, он вдруг безумно влюблялся, причем в самых заурядных женщин, в которых на короткое время ему удавалось разглядеть королеву. Потом все становилось на свои места, и Алик шумно удивлялся, как он мог снова так промахнуться. И клялся Шибаеву, что в любовных комедиях он свою шутовскую роль отыграл на всю оставшуюся жизнь. А потом все повторялось сначала. Алику было легче, чем Шибаеву, – боль и разочарование он бурно выговаривал до дна, запивал коньяком или водкой, а потом, опустошенный и слегка нетрезвый, шарил взглядом в поисках новых приключений. А Шибаев молчал, стиснув зубы, душу не открывал. Алик, к своему разочарованию, так и не знал толком, что же произошло у него с Ингой в Нью-Йорке, и умирал от любопытства.

Он разлил в стаканы остатки водки, сунул пустую бутылку под стол. Позвал негромко: «Сашок!», но Шибаев не откликнулся. Алик прислонил фотографию женщины с одной серьгой к шибаевскому стакану. Кивнул ей и выпил залпом. Поморщился, крякнул не от неприятного ощущения, а, наоборот, ему стало хорошо! Шибаев, видимо, уснул. Женщина с фото пристально смотрела на Алика, и ему казалось, она просит его о чем-то, намекает, призывает…

Хотя Алик Дрючин и был циником в силу профессии, но где-то глубоко внутри сидела в нем чистая вера в некую конечную справедливость, не правосудия, нет, не людскую, а справедливость судьбы, что ли? Он не верил в Бога, то есть не верил в общепринятом смысле слова, но на самом деле допускал – что-то, возможно, есть… где-то там. Или кто-то, кто должен в конце концов разгрести всю эту грязь.

Каждый придумывает себе Бога в силу своего разумения, жизненного опыта, даже образования. Вера или скорее надежда Алика Дрючина на конечную справедливость и была его неосознанным Богом, хотя с точки зрения этого Бога-справедливости, был он, Дрючин, большим грешником. И теперь, глядя на женщину с одной серьгой, он думал, что… что… Мысль все вилась, струилась, как быстрый ручей, и не давалась.

– Ваше здоровье, Ирина Сергеевна, – пожелал ей смирившийся с невозможностью додумать «струящуюся» мысль Алик. – И удачи вам!

Водка была вся выпита. Шибаев спал. Алик, поколебавшись, взял его полный стакан. Прислонил фото к своему пустому. Выпил. Успел подумать еще, может, позвонить ей, предупредить о замыслах супруга? Но сон, усталость и алкоголь сморили его. Алик уронил голову на руки и тоже уснул…

Большой рыжий котяра возник на пороге комнаты внезапно, как привидение. Неторопливо подошел, бесшумно вспрыгнул на стол. С достоинством доел остатки колбасы на тарелке. Понюхал спящего Алика, фыркнул презрительно. Старательно умылся, сидя на столе. Морда у него была вполне бандитская, правое ухо разорвано, а широкий нос в боевых шрамах. Звали кота Шпана, и был он, как однажды пошутил Дрючин, вроде того кота из сказки, который достался в наследство третьему сыну мельника. Вера, поделив имущество с бывшим мужем, отказалась забрать Шпану. И с тех пор двое сильных мужиков, Шибаев и его кот, мирно сосуществовали на единой территории, не наступая друг другу на горло, не воспитывая, не приставая с дурацкими претензиями. А о бантиках, декоративных ошейниках, звоночках и других идиотских бабских финтифлюшках вообще речи не было. Форточка на кухне открыта в любую погоду, зимой и летом. Шпана, нагулявшись, возвращается домой, ест что подворачивается под лапу, зализывает следы драк и заваливается спать на бугристом старом диване.

Закончив умываться, Шпана прыгнул со стола на диван, прошелся по животу Шибаева, пользуясь тем, что тот спал, притулился сбоку и тоже погрузился в сон…

Даже умиление брало при взгляде на них – хорошая мужская компания, холостяцкая, погуляли и честь знают. Ни скандала тебе, ни мордобоя…

Глава 2

Женщина

Роскошное бабье лето царствовало – яркое, солнечное, с сияющими синими небесами, пронизанное тонкими нитями невесомой паутины. Подарок природы перед долгой холодной зимой. Хотя какие сейчас зимы! Уже и не помнит никто настоящей зимы с морозами, снегами, буранами. Может, потому и народ стал похлипче, избаловался, вечно с насморком, гриппом, простудами.

Александр Шибаев сидел в засаде в сонном маленьком парке напротив дома банкира Григорьева. Ожидал его жену, заподозренную в супружеской измене. Деревья почти облетели, парк был тих и прозрачен. Уже случались утренние заморозки, и в траве сверкали капли растаявшего инея. Воздух был свеж, все в нем виделось резко, без летней знойной дымки. Улицы, дома, даже машины были чисто вымыты затяжными дождями, предшествовавшими бабьему лету.

Вчерашняя засада не увенчалась успехом. Ирина Сергеевна так и не вышла из дома. Шибаев позвонил по номеру домашнего телефона, оставленному Григорьевым, предполагая, что мог просмотреть ее. Она ответила, и он назвал первое попавшееся имя. Ирина сказала, что он ошибся, и положила трубку. В том, что это она, сомнений у Шибаева не возникло – Григорьев сказал, что домработницы не держит. Зачем, если жена не работает? Это показалось странным Шибаеву, знавшему, что бывают домработницы и при неработающих женах, были б деньги, а Григорьев производил впечатление человека с деньгами. Не говорил ли факт отсутствия домработницы о натянутых отношениях в семье? Или о скупости Григорьева? Хотя это с равной долей справедливости могло говорить и о других вещах. Например, о том, что хозяйка любит пылесосить и готовить. Бывает и такое, разве нет? Или вообще ни о чем не говорить.

Он рассеянно скользил взглядом по улице, чувствуя себя не в своей тарелке то ли из-за ночи, проведенной на старом диване, то ли из-за вчерашних излишеств с Аликом – они выпили на двоих литровую бутылку «Абсолюта». А что, собственно, такое, литр водки для двоих крепких мужиков, если подумать? Ничего. Но если три дня подряд, то… чего. И головка бо-бо, как говорит адвокат Дрючин. И в сон клонит, и бок до сих пор чувствует диванную пружину. Давно пора выбросить эту рухлядь, стыдно, если кто зайдет. Может быть, зайдет. Когда-нибудь.

Шибаев едва не пропустил ее. Ирину Сергеевну Григорьеву. Она вышла из подъезда, постояла на тротуаре, словно раздумывая, куда направиться. Взглянула на небо. Фотография ничего не говорила о ее росте. Ирина Сергеевна имела рост высокий, да еще и каблуки добавляли. Белое широкое пальто, стоячий ворот белого свитера, коричневая сумка через плечо. Длинные волосы собраны в пучок и связаны черной бархатной лентой. Она сунула руки в карманы и пошла к центру города гуляющей походкой человека, которому идти, во-первых, не к спеху, а во-вторых, и вовсе некуда. Рассеянной походкой, если походка может быть рассеянной. Надолго застывала у витрин, рассматривая с равным вниманием платья, цветы, белье, коробки с конфетами, кастрюли и пылесосы.

Зашла в кафе «Белая сова». Прошла к свободному столику в глубине, села. Видимо, бывала здесь раньше. «Белая сова» – это ночной клуб, но днем работает как кафе, и кофе здесь очень хорош. Шибаев подумал, что там ее уже поджидает друг. Вот и все, что требовалось доказать. Счетчик включится, и время пойдет. Но он ошибся. Ее там никто не ждал. Она заказала кофе и пирожное. Положила в чашку сахар, попробовала с ложечки, сморщив нос – горячо! Положила еще. Шибаев не понимал женщин, которые не кладут сахар в кофе, и считал, что здесь больше позы, чем заботы о фигуре. Вера, бывшая жена, в один прекрасный момент тоже перестала потреблять сахар, что его почему-то раздражало. Она с удовольствием вскрикивала – ах, нет-нет, мне без сахара, когда они бывали в гостях, чем вызывала дурацкое восхищение и дурацкие вопросы. Он же из-за духа противоречия высыпал себе в чашку полсахарницы, а потом не мог пить получившийся сироп. При всем при том чай он пил все-таки без сахара – прочитал где-то, что сахар убивает его целебные свойства.

Он тоже заказал кофе и бутерброд с копченым мясом. Ирина копалась в сумке, доставая что-то. Сейчас позвонит, догадался Шибаев. Но снова ошибся. Мобильника из сумки не последовало, а последовал блокнот. Она пролистала его, нашла чистую страницу и стала что-то писать. Не забывала при этом отпивать кофе и откусывать от пирожного. Иногда застывала надолго, задумавшись. Похоже, сочиняла стихи. Или составляла список продуктов к обеду.

Они просидели так полтора часа. Шибаев выпил три чашки кофе и съел три бутерброда. Его душа требовала динамики, но динамики не было. А была сплошная стагнация, как говорит Алик Дрючин. Наконец женщина поднялась. Надела пальто, небрежно брошенное на соседний стул, поправила волосы. Шибаев отвел взгляд, когда она проходила мимо. Выждал пару минут и тоже вышел.

Еще около часа они гуляли по улицам. Потом сидели в городском парке. Потом покупали виноград. Снова сидели, на сей раз на набережной, глядя на проплывающие пароходы и катера. Небо отражалось в речной воде, и она стала ярко-синей. Было необычно тепло для конца октября. Пароходики гудели басом, катера поднимали волну. Кричали дети на игровой площадке рядом, мальчишки гоняли на велосипедах и роликах. А она все сидела. Шибаев подумал, что ей не хочется домой. Потом она купила булочку с повидлом у тетки с тележкой. Ела, наклонившись вперед, чтобы не обсыпаться сахарной пудрой. И наконец около пяти вечера, когда стало уже свежеть и загорелось малиной небо на западе, она пошла домой. Причем забыла на скамейке пакет с виноградом. Шибаев чуть было не окликнул ее, но сдержался. И с чувством облегчения проводил до дома. В окнах квартиры горел свет – значит, банкир Григорьев уже дома. Можно считать, что дежурство он, Шибаев, сдал, а тот принял. Рановато что-то банкир сегодня. Соскучился по семейному уюту, не иначе…

* * *

Оперативная часть дня закончилась, и Шибаев отправился в «офис», который делил с адвокатом Дрючиным. Алик был еще там, как всегда элегантный, в дорогом костюме и красивом галстуке, чем выгодно отличался от одетого в старую куртку и джинсы Шибаева. Благоухал туалетной водой. С точки зрения Шибаева, Алик слишком уж увлекался парфюмерией и от него всегда несло, как от дешевой шлюхи. Однажды Александр так ему и сказал, на что Алик хладнокровно заметил, что хороший адвокат и есть дорогая шлюха. Ценится за опыт, доступен, но дорог.

Физиономия у Алика была помятая и серая не то от усталости, не то от вчерашних возлияний. И щетина вечерняя уже пробивалась, усиливая общую серость. При виде Шибаева он обрадовался и спросил:

– Ну, как?

– Никак, – ответил Шибаев, валясь в кожаное кресло, подаренное Алику однажды благодарным клиентом, владельцем мебельной фабрики. В отличие от Дрючина выглядел он прекрасно – посвежел на воздухе и даже слегка подзагорел на нежарком осеннем солнце.

– Что Ирина Сергеевна? – уточнил Алик, сгоравший от любопытства.

– Ничего. Гуляли по городу, сидели в парке, смотрели на реку.

– А… общее впечатление?

– Черт ее знает, – искренне ответил Шибаев. – По лавкам не ходила, знакомых не встречала, бродила без цели. Даже не звонила никому. Можешь представить себе женщину, которая за весь день ни разу не позвонила по мобильнику? Я даже не уверен, что он у нее есть.

– То есть ты хочешь сказать, что наличие любовника предполагает хоть какой-то интерес к жизни, а в ней такого интереса ты не заметил, так?

– Складно излагаешь. Не заметил. Пустота.

– Ты знаешь, Ши-Бон, я сразу понял, что она какая-то нестандартная. И эта одна серьга…

– Почему одна? – удивился Шибаев. – Две. Длинные такие.

– Янтарные?

– Не похоже. Вроде разноцветные стекляшки. Я сделал фотографии.

Следующие полчаса они рассматривали на экране компьютера фотографии женщины. В «Белой сове» за кофе, с блокнотом. «Что, интересно, она пишет?» – бросил Алик в никуда. У витрины магазина. В парке на скамейке. Ирина Сергеевна сидела с закрытыми глазами, запрокинув голову, подставив лицо нежаркому солнцу. Загорала. На этой Алик задержался дольше всех. На следующей фотографии она сидела на скамейке на набережной. Смотрела на реку. Потом ела булочку с повидлом – сахарная пудра на щеке и подбородке.

– Да… – разочарованно протянул Алик, ожидавший интриги. – Какая-то она… Неужели у нее нет подруг? Какая-то неприкаянная. Смотри, ни разу не улыбнулась, лицо спокойное, никаких эмоций… Все по фигу.

– Ага, – согласился Шибаев.

– И серьги действительно похожи на стекляшки. Я думал, янтарь. Причем разноцветные. И не золото…

– Но смотрятся ничего, красиво – заметил Шибаев. – Она высокая…

– А пальто шикарное, и сумка. – Алик был неравнодушен и к красивой одежде. – Волосы шикарные! Крашеная?

– Ты еще спроси насчет парика, – буркнул Шибаев. – Откуда я знаю?

– Художница… – сказал вдруг Алик.

– Кто?

– Твоя Ирина Сергеевна.

– Почему художница? – не понял Шибаев, решивший, что Алик передает общее впечатление от нее, что-то, видимо, рассмотрел такое… художественное. Так иногда говорят – ну, дает, ну, артистка! Ну, художница!

– Она художница, – повторил Алик. – В прошлом, до замужества.

Шибаев воззрился на приятеля. Алик, изогнув бровь, улыбнулся неуверенно. Кашлянул и сказал, не глядя на него:

– Я тут пробил по своим каналам этого Григорьева.

– Ну и?..

– Действительно, есть такой. Банк «Народный кредит». Их там двое, совладельцев, Григорьев и еще один, некий Воробьев. Начинали втроем, но третий погиб три года назад в автокатастрофе – слетел с моста в реку. Экспертиза установила, что он был пьян. Ходили слухи, что это заказуха, но доказать ничего не удалось. Он был в машине один, упившийся в хлам, и никаких тебе выведенных из строя тормозов или взрывчатки. Ехал на дачу. Дорога была скользкая, шел мокрый снег. Пробил ограждение моста и слетел. Был свидетель, который и позвонил в милицию. Партнеры – Григорьев и Воробьев – вскоре выкупили у вдовы его долю и партнерствуют до сих пор.

– С чего вдруг стал выяснять? – спросил Шибаев, ухмыляясь. – Женщина понравилась?

– Ну, как тебе сказать… – промямлил Алик. – Понравилась, наверное. Что-то в ней есть такое… – Он посмотрел на потолок. – …Необычное. – Помолчал немного и сказал: – Они женаты восемь лет. Детей нет. Брак не особенно удачный, но наверняка никто ничего не знает. Григорьев грубый, жесткий, напористый мужик, «прет, как дикий кабан», по выражению моего… источника. Не столько умный, сколько хитрый, силен смекалкой. Источник уверен, что Григорьев приложил руку к автокатастрофе, потому как способен на все. И женщины у него постоянно, причем он даже особенно не прячется. Хозяин жизни. Жена в тени, на людях они вместе почти не бывают…

Некоторое время они сидели молча, глядя друг на друга. Шибаев наконец пожал плечами – видимо, Алик уже видел себя знаменитым адвокатом, героем криминального романа, а клиентку – несчастной жертвой преступного мужа.

– Ты там осторожнее действуй, – попросил Алик. – Будь начеку. Мне кажется, он действительно что-то задумал. Хитрая скотина!

Шибаев снова пожал плечами, но промолчал. В отличие от Алика он не думал, будто хитрая скотина Григорьев что-то задумал. Вчера брякнул так с досады, от жизненного разочарования, уж очень морда несимпатичная у этого Григорьева. Хамская морда, можно сказать. Но таких много, и необязательно все убийцы. Обычное дело. Реальная действительность, и в результате грязный бракоразводный процесс, выкручивание рук, обливание друг друга помоями. Алик хороший мужик и опытный адвокат, но его иногда заносит, особенно в отношениях с женщинами. Какой-то нездоровый идеализм невесть откуда берется.

Шибаев так же молча отобрал пять снимков. Потом отстукал «оперативную сводку». Перечитал, вложил в конверт, надписал.

Из «офиса» они вышли вместе, и всю дорогу Алик болтал о любви, одиночестве, даже стихи читал. Шибаев слушал вполуха, ему хотелось спать – давал себя знать день, проведенный на свежем воздухе.

Дрючин все бубнил про Ирину, и Шибаев подумал, что это неспроста. Год назад у Алика случилась очередная несчастная любовь, он плакался ему в жилетку и кричал, что никогда! ни за что! чтоб ему провалиться на этом самом месте, пусть он будет трижды проклят, если когда-нибудь опять, в обозримом будущем!

Был в той истории и положительный момент – они не поженились официально, а потому обошлось без изнурительного судебного марафона.

И вот, похоже, рецидив. Тоска в глазах, трепливость, стихи о любви, долгое изучение фотографий женщины с одной серьгой. Снова глупая надежда воспаряет, побеждая опыт и здравый смысл.

* * *

…Клиент был придирчив. Клиент был высокомерен, самоуверен, шикарно одет – эдакий хозяин жизни, оседлавший удачу, а кроме того, с маникюром. Знала Рокся эту породу – надувают щеки, все им не то, все им не так. Она с улыбкой выслушивала занудные замечания и пожелания, мягко, без нажима объясняла достоинства квартиры, приглашала полюбоваться видом из окна и время от времени повторяла, что такой товар – только для понимающего и знающего толк человека. Не очень тонкая лесть, но, как правило, действует. Все считают себя понимающими и знающими толк.

Клиент – господин Басов, вернувшийся на родину после долгого отсутствия, как он обронил вскользь, желал что-нибудь эдакое. Он шевелил пальцами в воздухе – солидное, в небольшом доме, упаси боже, не в этих навороченных новостройках, разумеется, в центре, желательно парк поблизости… и вообще!

Он исподтишка разглядывал брокера; она чувствовала его жадные взгляды, внутренне забавляясь. Она привыкла к тому, что представители сильного пола глупеют в ее присутствии.

«Хороша, – думал меж тем господин Басов, вдумчиво хмурясь и делая вид, что внимает ее словам и рассматривает вид из окна. – До чего же хороша, чертовка! Волосы, как вороново крыло, глаза синие, чудо, чудо! А имя! Роксана… Прекрасное имя, под стать ей. Восточный колорит… всякие там серали, гаремы, наложницы… пряные, тонкие, чувственные удовольствия».

– Роксана… где тут у вас подают хороший кофе? – произнес он внезапно слегка осипшим голосом. – Выпьем по чашечке, обсудим наши дела.

«Наши дела» прозвучало интимно и многообещающе.

– Мне еще на работу, – сказала Роксана и улыбнулась уголками губ. Ответ вполне дипломатичный – ни да ни нет.

– Хотите, я позвоню вашему начальнику, что вы задержитесь?

Рокси рассмеялась. Нет!

…Они сидят за столиком почти пустого кафе. Мужчина вполне очарован и «распушил хвост», как называет это состояние Рокся. Рассказывает о своей картинной галерее, о тоске по родине, которая всегда здесь – он прикасается рукой к сердцу. Потом, словно невзначай, кладет ладонь на ее руку. Она нравится ему все больше и больше. Красива, прекрасно одета, безупречные манеры. Простой риелтор, кто бы мог подумать… Он невольно вздыхает, вспомнив о жене. У него скорое воображение, ему мнится уже красивая квартира где-нибудь в центре, шикарно обставленная и задрапированная, куда будет приходить эта девушка… Роксана. Ждать с нетерпением его приездов и являться к нему! Он будет часто звонить ей, из Германии, рассказывать о галерее, о том, что безумно соскучился, безумно хочет видеть ее, готов все бросить к чертовой матери и лететь к ней немедленно. Он удивлен, даже поражен, так как считает себя рассудочным и выдержанным человеком, а тут такой внезапный эмоциональный всплеск! Такая… нерастраченность чувств! Бывшая родина влияет, не иначе.

На лице Рокси скука, замаскированная приветливой улыбкой. Она видит господина Басова насквозь.

Глава 3

Мертвая зыбь

Следующий день оказался похож на предыдущий. Григорьева сидела на набережной, пока не пошел дождь. Тогда она неторопливо побрела домой. Зонта у нее не было. Волосы намокли, обвисли по плечам. Белое пальто потемнело. Она даже не пыталась остановить такси – двигалась как автомат. Шибаев долго стоял под деревом напротив ее дома, смотрел на окна. Благо дождь оказался несильным, так, водяная взвесь в воздухе. Скучно. Тоскливо. И желание – а не послать ли супругов куда подальше и не начать ли жизнь сначала, стучало в сердце Александра как пепел Клааса. Григорьева несколько раз подходила к окну, смотрела на мокрый парк. Неужели чувствует слежку, думал Шибаев, задвигаясь за дерево. Ему казалось, что она не знает, чем себя занять. Бесцельно бродит по квартире, точно так, как бесцельно бродила по парку и набережной. Ждет чего-то? Как сказал Алик – неприкаянная какая-то. И не похоже, что у нее кто-то есть. И уж явно она женщина не для Григорьева. Таким простым парням, как он, нравятся веселые и заводные, а в Ирине веселья мало. Шибаев вдруг подумал об Инге. Ничего общего между двумя этими женщинами нет: Инга – тонкая, светлая, радостная, а Григорьева – наоборот. Но есть, значит, что-то общее, раз он вспомнил. Хотя, разве он не помнит и не думает о ней постоянно? И все еще надеется, дурак. Надеется неизвестно на что. На чудо. На «вдруг» надеется. Поразмыслив немного, Шибаев решил, что это, должно быть, оттого, что обе… растеряны. Инга была растеряна, металась между ним и… тем, и он, Шибаев, ее даже пожалел. И эта… нет, эта не мечется, но тоже растеряна. Инга все не могла принять решения. И эта, похоже, что-то решает. И не знает, как решить. Оттого и бродит – будто неприкаянная.

Шибаев поднял воротник куртки, почувствовав, что продрог. Было все еще довольно тепло, но сырость пронизывала до костей. Он прекрасно понимал, что все его домыслы, скорее всего, не имеют ничего общего с реальностью, но ведь нужно занять себя хоть чем-то, сидя в засаде. Григорьева снова подошла к окну, замерла, сложив руки на груди. Шибаев опять отодвинулся за дерево, хотя понимал, что увидеть его оттуда невозможно. Начинало смеркаться. Размытый мир погружался в туман и постепенно исчезал. Шибаев плюнул и решительно зашагал домой.

Адвокат Дрючин, разумеется, был тут как тут, сгорая от нетерпения. Выслушал скупой отчет Шибаева и, убедившись, что вина подозреваемой все еще не доказана, снова повторил, какая она, эта Григорьева, нестандартная и необыкновенная. Ирина Сергеевна. Шибаев внимал рассеянно, поминутно чихал, из носа текло. Алик отправился на кухню, где принялся шарить в холодильнике в поисках закуски, и продолжал развивать все ту же тему. Шибаев, не дождавшись его, уснул. Алик не умолкал и даже прочитал сонет Шекспира, свой любимый, чего Александр уже не услышал. Утомленный свежим воздухом и простуженный, он крепко спал. Разочарованный Алик потряс его за плечо, потом уселся за стол пить чай. Он принес с собой коньяк, но выпивать без друга не хотелось. Не пилось в одиночку.

Он задумчиво сжимал в руках приятно горячую кружку и снова рассматривал фотографии Григорьевой, воображая себе ее голос, смех, походку. Глуховатый негромкий голос, глуховатый негромкий смех. Художница. Источник не знал, в каком жанре, и Алик придумал, что она пишет пейзажи, немного мрачные, какие-нибудь развалины, заросшие кустами ежевики и шиповника, старые мрачные кладбища, покосившиеся кресты, тонко чувствует и… вообще. Видел он нечто подобное у одного немца… как его… Каспар… Черт, фамилию забыл. Каспар такой-то – он еще подумал, что художник с большим приветом. А сейчас вдруг вспомнил его почему-то – печаль в глазах Ирины Сергеевны навеяла, не иначе. С такой женщиной хорошо бродить в дождь по городу или в лесу. Тут ему пришло в голову, что и в молодости он терпеть не мог бродить под дождем, какие прогулки в дождь? А теперь и подавно. А поэтический штамп остался – прогулки в дождь, запах дождя, шуршание мокрых листьев. Псевдоромантика, особенно в его зрелом возрасте. Другое дело – поужинать в хорошем ресторане, а после ужина, так и быть, минут десять побродить, чтобы растрясти съеденное и выпитое, рассуждая о природе, горных лыжах, утренней пробежке по парку. И – домой!

* * *

На четвертый день слежки на сцене появилось новое действующее лицо. Подруга. Мелкая изящная блондинка. Женщины сидели за столиком на улице – день снова выдался удивительно мягкий, полный бледного предзимнего уже солнца. Пили вино, кофе, ели что-то, вернее, не столько ели, сколько ковырялись вилками в тарелках. Общались. Шибаев с безразличным видом вошел в кафе, уселся в глубине, не выпуская их из виду. Григорьева слушала, подруга говорила, размахивая вилкой, словно дирижировала. Потом вдруг расплакалась, но при этом болтать не перестала. Григорьева взяла ее за свободную руку, молча кивала, сочувствовала. Изредка скупо роняла слова. Казалось, она не столько слушает подругу, сколько прислушивается к голосам внутри себя.

В конце концов блондинка высказала все, что собиралась, перестала плакать и даже улыбнулась. Махнула рукой, словно хотела сказать: да гори оно все синим пламенем! Шибаев был уверен, что знает, о чем они беседуют. О любви, разумеется. О чем еще может говорить женщина, рыдая, размахивая вилкой, не забывая при этом поправлять прическу и провожать взглядом проходящих мужчин? Цена всем этим любовным трагедиям, о которых кричат за бокалом вина, медный грош. Настоящая боль молчит, считал Шибаев. То есть он не выражал этого словами, но чувствовал именно так. Он был не прав, разумеется, так как подходил к женщинам с мужской меркой. Если мужчина не рыдает и не размахивает руками, то это не значит, что его чувство глубже и сильнее. Опять-таки разные мужчины бывают. Шибаев молчит, например, а у Алика Дрючина рот не закрывается. У всякого свой психотип – любимое словечко адвоката.

Женщины допили вино, заказали еще. И кофе. И пирожных. Григорьева – одно, блондинка – три, видимо, спасаясь от стресса. Потом они долго и шумно прощались, с объятиями и поцелуями. Блондинка остановила частника и весело упорхнула, помахав из окна машины рукой. К ней вернулось ее жизнелюбие – знал Шибаев таких: выговорится, выплачется – и снова весела, бежит по жизни вприпрыжку и радуется, ловит день. Григорьева, оставшись одна, посидела еще немного. Потом расплатилась и медленно пошла вдоль улицы, как никогда, выражая спиной, походкой, руками, засунутыми в карманы, что идти ей, собственно, некуда. Шибаев кожей почувствовал, как ей хреново, и, пожалуй, впервые посочувствовал. Ему и раньше приходилось заниматься подобным «сыском», но те персонажи были покрепче и сочувствия, как правило, не вызывали.

Она забрела в кинотеатр повторного фильма, помещавшийся в какой-то нечистой подворотне. Фильм был о любви, о чем же еще? Любовь – любимая (извините за тавтологию, так это, кажется, называется?) сказка человечества, особенно дамской его половины. Или иллюзия. И тут Григорьева наконец дала себе волю. Шибаев сидел наискосок и сзади и видел, как она вытирает носовым платком глаза. История на экране была банальна до оскомины. Девушка, больная лейкемией, и преуспевающий не то спортсмен, не то журналист, окруженный поклонницами. Красивый, уверенный в себе парень, которого угораздило влюбиться в больную. Кино устарело, в нем не было столь ценимой Шибаевым динамики. Сцены затянуты, бьют на жалость, многозначительные паузы раздражают. Камера подолгу фиксировалась на отдельных частях лица – глазах, полных слез, полураскрытых горестно губах. К тому же лента черно-белая, какая-то беспросветная. Шибаев чувствовал досаду. Зал был почти пустой. Он насчитал восемь зрителей всего. Все – женщины. Он оказался единственным мужчиной среди немолодых шмыгающих носами неудачниц, явившихся на встречу со своей юностью. Под занавес его тоже забрало, особенно когда зарыдал главный герой, прощаясь с умирающей любимой. В глазах появилось жжение, и, разумеется, он снова пережил прощание с Ингой.

Григорьева шла домой, выбирая какие-то закоулки и проходные дворы, похоже, стеснялась заплаканного лица. Плечи ее поникли, она несколько раз споткнулась, видимо, продолжала плакать и не смотрела под ноги, даже уронила сумочку. И Шибаев вдруг понял, что сделает это. Мысль, невнятная еще вчера, еще сегодня утром, на глазах приобретала форму. К черту Григорьева! Он отчитается за проделанную работу, вернет ему фотографии и оставшиеся деньги и… пусть катится к такой-то матери. Его тошнило от бессмысленного хождения за женщиной, от дурацкого кино, дурацкой истории больной девушки и крутого журналиста, дурацкой и бессмысленной собственной жизни. Лучше мешки таскать. Надо будет зайти к Плюто и… нажать. Он на все согласен. Даже на такую работу, как в прошлом году в Нью-Йорке, вредную для здоровья. Все лучше, чем…

Он так увлекся планами на будущее, что упустил момент исчезновения Григорьевой. Только что она шла впереди, только что свернула в переулок, цокот каблуков еще стоял в ушах. И вдруг улица пуста и безлюдна. Шибаев остановился, озираясь. И услышал крик из подъезда грязного и мерзкого дома рядом. Подскочил в два прыжка к разболтанной двери, рванул ее на себя и влетел в вонючее парадное. Двое ублюдков рвали белое пальто и сумочку Григорьевой и в то же время тащили ее под лестницу. Один отжимал ногой дверь в подвал и, заводя себя и товарища, матерясь, косноязычно рассказывал, что он собирается с ней сделать и как. Сначала он, потом кореш Колян, который ему дороже родного брата.

Шибаев с удовлетворением осознал, что именно этого ему не хватало для ощущения жизненной динамики. Он бросился в драку, как бросаются к любимой женщине – ослепленный, задыхаясь от возбуждения. Драка была страстной и недолгой. Он получил по физиономии, что привело его в ярость. Он знал, что убьет их. У одного из них оказался нож, которым бандит неосторожно размахивал перед носом Шибаева. Тот молотил их руками и ногами, чувствуя, как горячая кровь течет по лицу – подонок все-таки задел его ножом. Он добивал их на полу ногами и убил бы, но Григорьева, жавшаяся к стене, вдруг закричала:

– Не надо! Не надо!

Ее пронзительный крик заставил Шибаева опомниться. Дружбаны не шевелились. Одежда их была разорвана, лица залиты кровью.

– Пойдемте скорее, – умоляла Ирина Сергеевна. – Пожалуйста! Идемте!

Она схватила его за рукав куртки и потащила из подъезда. Он, не сопротивляясь, дал себя увести. После вспышки наступило отрезвление. Дрожали руки, колотилось сердце. Он уже не понимал, почему так яростно набросился на них. Убил бы, если бы не Григорьева. Мало ли сволочни на свете. Она продолжала торопливо тащить его, поминутно оглядываясь, сворачивала на незнакомые улицы. Потом вдруг остановилась, достала носовой платок и стала вытирать его окровавленное лицо. Платок был мокрый от слез, и Шибаев усмехнулся. Отвел ее руку и сказал: «Не надо».

Она все повторяла: «Пожалуйста, пожалуйста», а потом расплакалась. Трясла головой, всхлипывала, и длинные ее серьги мотались из стороны в сторону. Теперь Шибаев мог рассмотреть их как следует. Три сверкающих камешка – темно-красный, сизый и темно-желтый, крупноватые для драгоценных, – были забраны в оправу тусклого белого металла. Слишком тусклого для серебра. Неужели платина, подумал Шибаев.

– Что это? – спросил он, дотрагиваясь до серьги. Она не поняла, взглянула вопросительно и испуганно. – Серьги, – объяснил он. – Что за камень?

– Сваровски, хрусталь…

– Красивые, – сказал Шибаев неожиданно. – Никогда таких не видел.

Они стояли друг против друга, молча, не зная, что говорить. Потом она показала рукой в глубь улицы:

– Это мой дом.

Шибаев не сообразил, что они находятся рядом с ее домом – подошли с обратной стороны.

– Пойдемте, – предложила она. – Вам нужно умыться.

– Не надо, – повторил он.

– Вы не можете идти в таком виде, у вас лицо в крови. Пожалуйста!

Шибаев не знал, как поступить. Дурацкая ситуация. Идти к ней он не может, но и болтаться по городу в таком виде тоже нельзя. Он скользнул взглядом по улице – у него мелькнула было мысль тормознуть первую попавшуюся машину, но вряд ли кто остановится, наоборот, при виде его сомнительной физиономии поддадут газу.

– Пожалуйста, – повторила она, заглядывая ему в лицо. – Я не могу отпустить вас…

Все еще в раздумьях и сомнениях он позволил себя увести. Она торопилась, почти бежала, схватив его за руку.

– Это здесь, совсем близко, – повторяла она. – Сейчас умоетесь, посмотрим, что с вами… Может, «Скорую»?

– Не надо, – ответил он. – Царапина, ничего серьезного. – Тут он вспомнил, что собирался бросить банкира Григорьева, вернуть деньги и фотографии, и ему тотчас стало немного легче. Он уже был вроде как не при исполнении, а случайное лицо. И ничего не мешает ему умыться, а ей пригласить спасителя домой. Ему пришло в голову, что если бы он не оказался рядом, эти уроды затащили бы ее в подвал, и одному богу известно, что там с ней сделали бы. До сих пор он расценивал драку как свое личное дело, как нечто, случившееся лично с ним, почти забыв об ее участии. Она все заглядывала ему в лицо, и он заметил, что на щеке у нее синяк. И вдруг подумал, что она, наверное, испугалась. Что-то похожее на жалость шевельнулось в нем, и он сказал:

– Пошли.

Глава 4

К вопросу о профессиональной этике

Шибаев рассматривал свою физиономию в зеркале. Ванная комната была воздушна и благоухала так, как его собственная ванная никогда не благоухала и вряд ли будет. Бесчисленное множество флаконов, баночек с кремом, большие и маленькие полотенца, пушистый коврик на полу. Бледно-голубая, раскрашенная под аквариум с желтыми и синими рыбками занавеска для душа. Матовые светильники. Здесь можно отдыхать душой и прятаться от несовершенства мира. «Художница», – вспомнил Шибаев, с любопытством озираясь.

Царапина на лице уже перестала кровоточить, потемнела, и под правым глазом наливался сочный синяк. Он подумал: если бы не Григорьева, он убил бы тех двоих. Мысль была неприятной. То, что произошло в грязном подъезде, говорило о его озверении и состоянии души в целом. Он потерял голову – такое с ним бывало нечасто. Все случаи можно перечесть по пальцам. Последний раз это имело место в Нью-Йорке, когда он добрался до подонка по кличке Серый…

Дверь приоткрылась, и вошла Григорьева. Он вздрогнул и повернулся к ней. Она была в белом свитере и короткой черной юбке. На ногах – красные шелковые домашние туфли, расшитые райскими птицами.

– Дайте посмотрю. – Ирина приподнялась на цыпочки и взяла его лицо в ладони. Шибаев смутился. – Не видно, – сказала она, подталкивая его к краю ванны. – Сядьте!

И он послушно уселся, а она, стоя, стала рассматривать его лицо. Потрогала пальцем рану. Он украдкой взглядывал на нее, всякий раз сразу же отводя взгляд. От нее слабо пахло горьковатыми духами, пахли ее волосы, кожа, руки. Ему вдруг показалось, что рядом Инга. Женщина стояла так близко, что он ощущал ее тепло. Ее колено прикоснулось к его колену, и он дернулся, как от удара током, и отодвинулся. И тут же почувствовал себя глупо – похоже, что он удирает от нее.

– Я обработаю перекисью, – сказала она, не заметив его маневров. Или делая вид, что не заметила. – Будет щипать, чуть-чуть. Не бойтесь!

– Не буду, – пообещал он, но не выдержал, зашипел сквозь стиснутые зубы. Она подула на царапину, дыхание у нее было теплое.

– Как вас зовут? – спросила она вдруг, и Шибаев, не догадавшись соврать, назвался. – А меня Ирина. Спасибо, Саша, если бы не вы…

Он пробормотал что-то нечленораздельное.

– А хотите, можно смазать йодом, – предложила она. – Или зеленкой. – Шибаев хмыкнул, представив себя с раскрашенной физиономией. Действительно, художница. – Я пошутила, – засмеялась она. – Сейчас зеленкой уже никто не мажется. Я даже не знаю, есть ли она в продаже. У меня в аптеке…

Она, повернувшись к нему боком, подняла руки, раскрыла стенной шкафчик. Свитер на ее груди натянулся, локти замелькали у лица Шибаева. Он сглотнул невольно и отвел взгляд. Она достала маленький тюбик, принялась размазывать по его физиономии пахнущую аптекой мазь. Руки у нее были мягкие, и Шибаеву казалось, что она ласкает его. При этом она приговоривала:

– Ну вот… все в порядке… все будет в порядке… и никаких следов… красиво, а если останется… чуть-чуть… тоже красиво… мужественно, как ритуальный шрам. Все!

Она отступила, словно любуясь своей работой, все еще держа его лицо в своих ладонях. Улыбаясь, смотрела ему в глаза. Шибаев побагровел. Фотография не передавала и сотой доли ее… как бы это сказать, затруднился Александр. Алик Дрючин сумел бы изобразить, а он нет. Ауры? Личности? Эманации? Что это такое, кстати? Нужно будет спросить у Алика. Слово почему-то пришло ему в голову. У нее красивые глаза… брови… свои, как отметил Алик. Хорошая улыбка. Темные, чуть с рыжинкой волосы, забранные черной бархатной лентой, как и в первый раз, когда он ее увидел. Некрашеные! Несколько седых ниточек на висках, что даже красиво. Нужно будет рассказать Алику. И длинные сверкающие серьги с тремя кусочками хрусталя… как она назвала его? Сваровски. Где-то он слышал раньше это название… Продолговатые, красиво ограненные кристаллы – красно-дымчатый, сизый и темно-желтый, неяркие, тускловатые, подвижные. Шибаев, никогда не обращавший особого внимания на женские украшения, вдруг подумал, что серьги удивительно подходят ей. Ничего подобного он раньше не видел, так как по художественным салонам не ходил, но сразу понял, что вещь непростая. У его бывшей, Веры, были золотые кольца и кулоны с яркими розовыми и красными камнями, она любила «гарнитуры» – чтобы на пальцах, в ушах и на шее все было одинаково, видимо, подсознательно выражая этим свою страсть к порядку и основательности. У Инги маленькое платиновое колечко с бриллиантом на безымянном пальце. Она оцарапала ему плечо этим бриллиантом, до сих пор остался след, расстроилась, сорвала кольцо и швырнула на пол. Наверное, подарок того, уж очень она расстроилась. А на Григорьевой, кроме серег, никаких украшений. Даже обручального кольца нет.

Он невольно сравнивал Ирину со своими пассиями и ничего не мог с собой поделать, хотя всегда был уверен, что сравнивать женщин гиблое дело. Она все держала его лицо в своих ладонях. Смотрела пристально, серьезно, без улыбки, стояла неподвижно. Только серьги посверкивали, чуть раскачиваясь.

– Спасибо, – сказал он, и она тут же отняла руки. Он поднялся. Покосился на себя в зеркало. Красная полоса на щеке побледнела, синяк, наоборот, проявился и налился свинцом. Тоже блестел, видимо, она не пожалела мази, есть такая, от синяков.

Он сразу двинул в прихожую, ему хотелось убраться отсюда как можно скорее. У него возникло чувство, что он, как неосторожная и глупая мышь, угодил в мышеловку. Для полноты картины не хватало, чтобы заявился Григорьев. С клиентами драться ему еще не приходилось. Хотя, если придется, он с удовольствием… поговорит с ним. Ирина бесшумно пошла следом и неуверенно сказала ему в спину:

– Может… кофе? Или чай?

– Спасибо, я спешу. – Собственный голос ему не понравился, он откашлялся и добавил, чтобы сгладить отказ: – Меня ждут, как-нибудь в другой раз. – Получилось все так же грубо.

Она стояла молча, опираясь о дверной косяк, и лицо у нее стало такое… угасшее. Будто у нее отняли всякую надежду на счастливое будущее. И синяк на щеке… Она дотронулась до него и отдернула руку. Казалось, она только сейчас вспомнила, что с ней призошло.

Шибаев не терпел притворства, чуял его за версту, даже невинное, женское, оно было ему отвратительно и сбивало всякое настроение. Алик Дрючин называл это «большевизмом» и доказывал, что есть правила игры, а именно – в любви все притворяются и распускают хвост, кто больше, кто меньше, всем хочется выглядеть лучше и значительнее. Мужчины врут про драки, деньги, карьеру, даже рыбалку, а женщины изображают влюбленность, восхищение и наивность. Закон природы. Не все, возражал ему Шибаев. Я – нет. Не свисти, отвечал Алик, ты тоже. Возможно, неосознанно. Все до одного!

Вообще надо заметить, в вопросах любви между ними было много разногласий, но результат всегда оказывался одинаковым, что у одного, что у другого.

Григорьева не притворялась. Она как-то сразу угасла, будто ее выключили. Даже лицо потемнело. Стояла, опираясь плечом о дверной косяк, опустив руки. Не изображала обиды, не смотрела взглядом брошенной собаки, вообще не смотрела на Шибаева, но выглядела как человек, чей праздник закончился. Она даже покраснела от его отказа. Есть порода женщин, которые краснеют, если им отказать.

Шибаев, понимая, что делает глупость, озабоченно поднес к глазам руку с часами, чтобы убедиться, что у него, оказывается, есть еще полчаса до важной встречи. Сказал:

– Кофе неплохо бы…

Он был неприятен самому себе, потому что отказ его уже выглядел как притворство, которого он так не терпел в других. Как набивание себе цены. Кроме того, налицо явная бесхребетность.

Она посветлела, рассмеялась и воскликнула:

– Я быстро! Ничего, если мы на кухне? – Взглянула вопросительно, чутко готовая тут же переиграть, пригласить в гостиную, мелькни на его лице хоть тень недовольства.

– Нормально, – отозвался он. – Я люблю на кухне. Только кофе, ничего больше.

– Конечно, – ответила она. – У меня и нет ничего. Мужа нет, я и не готовлю.

Это прозвучало двусмысленно – то ли вообще мужа нет, то ли нет в данный момент. Шибаев не стал уточнять. Притворился, что не услышал. Но облегчение испытал.

Он выпил кофе, отказался от второй чашки. Ирина говорила о том, что стоят последние теплые дни – бабье лето, позднее в этом году. И скоро зима. По тому, как она это произнесла, Шибаев понял, что она ждет перемен, хотя бы в виде снега. И не подозревает о замыслах супруга и о том, что в ближайшем будущем перемен в ее жизни будет дальше некуда. Она говорила про Новый год, и в голосе ее звучала ностальгия по детству, когда все чисто, ясно и красиво. И мандарины под елкой. А Шибаев думал о Григорьеве, жлобе и хаме с несчитаными деньгами. Клиентов не выбирают, равно как некоторые другие вещи в жизни, оправдывался он, но все равно на душе было гадко, особенно в данный момент. Он вспоминал слова Григорьева о жене, воспринимая их сейчас уже по-другому – тогда она была абстракцией, сейчас – живым человеком. В словах банкира, в его тоне не было ревности, обиды, жажды мести, что вроде естественно для обманутого мужа, вдруг открывшего свой позор. Страсти не было. А звучало нечто другое, с определением чего Шибаев затруднился. Нетерпение, пожалуй. Банковская деловитость. Казалось, Григорьеву известен заранее результат шибаевских усилий, он уже приговорил жену и никаких оправдательных приговоров не потерпит. Он знает, что она ему неверна, и жаждет доказательств. Бумаг с печатями. Вещдоков. А Шибаев взялся ему эти вещдоки предоставить. За деньги, потому что работа у него такая.

Он пил кофе, поминутно взглядывал на Ирину Сергеевну и безуспешно пытался поставить ее рядом с Григорьевым. Она улыбалась, всплескивала руками, говорила возбужденно и чуть истерично, пребывая в состоянии эйфории после пережитого шока. Сверкали глаза, сверкали длинные серьги. Классическая постдраматическая реакция. Она нисколько не напоминала Шибаеву сдержанную черно-белую женщину с фотографии.

Он откланялся наконец. Она сказала:

– Спасибо, – и, кажется, собралась заплакать. Тоже классика. Сначала возбуждение, потом слезы. Шибаев видел ее в истерике где-нибудь на тахте или на широкой супружеской постели. Она рыдает, захлебываясь слезами. Рыдает всласть, громко, колотя кулачками в подушку. И никого рядом. Рыдать в одиночку примерно то же самое, что и напиваться в одиночку. Последнее дело, но иногда жизнь и обстоятельства прижмут так, что терпеть выше человеческих сил…

Спускаясь в лифте, Шибаев подумал, что она не любит мужа. Такая женщина не может любить Григорьева. Тут скорее вопрос – любила ли?

Он шагал по улице, вспоминая ее слова, темные с рыжинкой волосы и покачивающиеся длинные серьги, вдруг высверкивающие от ее движений тускло-красным, тускло-сизым и тускло-желтым огнем. И пушок на верхней губе Ирины Сергеевны вспоминал Шибаев. И теплые ее руки. И смех. А также старинный буфет с окошечками и блеклыми картинками с фруктами и овощами на кухне. И громадную керамическую с потеками глазури бурую вазу с красными яблоками – из дизайнерских, не иначе, и запах и вкус кофе.

В общем, Шибаеву стало абсолютно ясно, что совершил он глупость, позволив Григорьевой затащить его к себе. Надо было распрощаться на улице, не знакомиться и не вступать в личные отношения. И кофе не пить, и физиономию не подставлять. Когда он уходил, из двери напротив высунулось сморщенное личико старухи, из тех, что на посту днем и ночью, поздоровалось сладко с Григорьевой и облило его рентгеновским взглядом. Свидетельница.

Что глупость, то глупость, не поспоришь. Но, странное дело, он об этом нисколько не жалел.

Ирина Сергеевна Григорьева, вопреки шибаевским прогнозам, не разразилась бурными рыданиями, не стала бить кулачками в подушку, а, сбросив красные атласные туфли, тихонько улеглась поверх богатого покрывала на широкой супружеской кровати. Закинула руки за голову, уставилась невидящим взглядом в потолок и задумалась безрадостно. И заплакала. И плакала с неподвижным лицом, не всхлипывая, не вытирая слез, давая им сбегать по вискам и пропадать в пышных вьющихся волосах, как раз в том месте, где уже пробились первые седые нитки…

Глава 5

Самокопание, а также острое недовольство жизненными обстоятельствами

– Браки вымирают, как динозавры, – глубокомысленно заметил адвокат Дрючин. Он-то уж знал это наверняка, кормясь бракоразводными делами. Да и собственных браков и разводов, выпавших на его долю, тоже хватало. Правда, перенес он их достаточно легко (в отличие от Шибаева, выстрадавшего и брак, и развод и теперь очень скучавшего по сыну) – только крику было много, детьми не обзавелся, и хоть зарекался на будущее, но по прошествии недолгого времени созревал для новых прекрасных отношений. Был он человек впечатлительный, романтичный и влюбчивый, даром что пьяница. Задеть его воображение было раз плюнуть даже женщине гораздо менее интересной, чем Григорьева с ее одной серьгой. Пытаясь замести следы и непринужденно подтолкнуть Шибаева к разговору о ней, он выдал сентенцию о браках, вымирающих, как динозавры. Шибаев, к его разочарованию, промолчал. Он лежал на своем раздолбанном диване, свет в комнате не горел, и Алик не заметил синяков и царапин на его лице. Был Шибаев смурен и молчалив.

– Ну как? – предпринял Алик еще одну попытку. – Что наша Григорьева?

– Ничего, – буркнул Александр. – Нормально.

– Темно тут у тебя, – заметил Алик и включил свет. Наткнулся взглядом на лицо приятеля и воскликнул: – О господи! Что это с тобой?

Шибаев пожал плечами. Оттого что он проделал это лежа, жест получился очень выразительным.

– Как это? – не понял Алик и выстрелил наугад: – Это… Григорьев? – И было непонятно, почему он вспомнил о банкире, – видимо, подсознательно уже связывал с ним возможные неприятности.

И снова Шибаев пожал плечами.

– Да скажи ты хоть что-нибудь! – заволновался Алик.

– На нее напали, – неохотно молвил Шибаев. – Ну и… вот.

– На Григорьеву? – поразился Алик. – Кто?

– Откуда я знаю, кто. Какие-то алкаши.

– И что?

– Затащили в подъезд, вырвали сумку…

– Ты их?..

– Замочил обоих.

Алик помолчал, переваривая новость. Испытующе смотрел на приятеля. Поверил, кажется, и спросил осторожно:

– Свидетели были?

– Нет вроде. А может, и были. Не видел.

– А Григорьева?

– Жива.

– А… как ты?

– Нормально, – ответил так же лаконично Шибаев. Он видел, что Алик помирает от любопытства, и ощущал странное чувство удовлетворения, испытывая терпение адвоката.

– А Григорьева? – снова спросил Алик. – Она… что?

– Ну, что… благодарила за спасение, рыдала.

– Ты с ней познакомился?

– Пришлось.

– И что было потом?

– Потом… – Шибаев задумался. – Потом мы с ней… как тебе сказать…

– Что?! – выдохнул Алик.

– Она пригласила меня к себе, и мне показалось неудобным отказаться.

– Ты был у нее дома?

– Был.

– И что?

– И ничего. Она замазала мне царапины какой-то дрянью… – Шибаев запнулся, вспомнив теплые ладони на своем лице.

– А потом? – ревниво спросил Алик.

– Потом я ушел.

– И… все? – не поверил адвокат.

– Ну, в общем, все.

– И как она?

– Никак. Женщина как женщина. С двумя серьгами. Кстати, они из хрусталя.

– И что теперь?

– И что теперь? – повторил Шибаев.

– А как же Григорьев?

– Пошлю я твоего Григорьева… подальше.

– Она тебе понравилась? – спросил Алик, прозревая истину.

– Не знаю.

– Ты будешь ей звонить?

– Нет. А ты, если хочешь, позвони. Скажи, что ты мой адвокат. На всякий случай, а то вдруг эти уроды подадут в суд.

– Ты же их замочил!

– Ну, их наследники. Ты ведешь дела о наследстве?

– Тебе все шуточки… – буркнул Алик Дрючин и задумался. Его интересовали подробности драки, квартира Григорьевой, то, как она перенесла нападение, что сказала, какими именно словами выразила свои чувства, что нападавшие успели с ней сделать – ну, травмы там, синяки… Одним словом, любая мелочь. Но он видел, что его друг неизвестно по какой причине не в настроении и делиться деталями не расположен. Хотя почему неизвестно? Известно. Вон физиономия какая… разукрашенная. Алик невольно вспомнил шибаевского кота Шпану, украшенного боевыми шрамами с кончика носа до пяток, если они у него имеются, и подумал, что между этими двумя много общего и самое главное – оба крутые мужики, постоянно ввязывающиеся в коллизии. Правду говорят, что животное перенимает нрав хозяина. Или наоборот.

– Ты решил ему отказать? – спросил он.

– Я уже сказал.

– Слушай, а что, если это он?

– В каком смысле? – не понял Шибаев.

– В смысле, хотел ее устранить!

Шибаев даже отвечать не стал на такой дурацкий вопрос. Банкир Григорьев был неприятным типом, но отнюдь не дураком, и приди ему в голову мысль устранить жену, сообразил бы что-нибудь похитрее. Например, падение с моста.

Алик на время оставил детектива в покое и отправился на кухню готовить ужин. Доставая разнокалиберные тарелки и раскладывая на них принесенные закуски, он пытался представить себе Григорьеву в интерьере собственного дома (интересно, есть ли там ее картины?), испытывая при этом легкие грусть и сожаление, что все это приключилось с Шибаевым, а не с ним. А Ши-Бон явно чего-то недоговаривает. Женщины, как известно, не приглашают к себе домой, чтобы показать вид из окна…

А детектив в это время лежал на диване, переживая приступ острого недовольства собой оттого, что не мог перестать думать о Григорьевой. Как дешевая шлюха, думал он, за ласковый взгляд, улыбку, теплые ладони готов бежать на край света. Он потрогал щеку. Дурак! Не стоило идти к ней, не стоило принимать ее заботу, ничего не нужно было. В то же время он понимал, что по-другому произойти и не могло, случай и обстоятельства сплелись таким образом, что ему пришлось подчиниться. Именно! Подчиниться. Ему показалось, он нащупал наконец причину своего недовольства – его вынудили подчиниться, ему не оставили выбора, он пошел на поводу и… и… вообще. А что, собственно, вообще? О чем сыр-бор? Спас женщину, пил с ней кофе, что не так? Какие претензии? Чутье, редко подводившее Шибаева, ощутимо посылало сигналы тревоги, мигало красной лампочкой, но зацепиться было не за что.

В разгар самокопания появился Алик и позвал его на кухню ужинать. Шибаев, почувствовав здоровый голод, с облегчением покинул осточертевший диван.

Они сидели на спартанской шибаевской кухне, и после третьей рюмки Алик задал свой главный вопрос:

– Как она тебе?

Александр только кивнул с набитым ртом – нормально, мол. Другого ответа у него просто не было. Прожевав, он вдруг спросил:

– Что такое «эманация»?

* * *

…Он летал по квартире, накрывая на стол. Не забывая мельком взглядывать на себя в зеркало, чтобы лишний раз убедиться, что все в порядке. Тонкий, гибкий, похожий на подростка, с сияющими, полными ожидания глазами. Если не присматриваться, не видны сухие лучики, расходящиеся веером от уголков глаз и губ. Ему всегда шел черный цвет. Любимый черный шелковый свитерок, нежная белая кожа в вырезе, серебряный крестик на недлинной цепочке. Светлые тонкие прямые волосы, небрежно брошенные за уши, бледные руки, которые помнят…

От слабости в ногах он опустился на стул, потрогал крестик, которому придавал чуть ли не мистическое значение как символу тайны.

Из распахнутого окна тянет дождем и ранними сумерками. В комнате почти темно. На противоположных концах простого непокрытого скатертью деревенского стола два старинных серебряных подсвечника с длинными желтыми свечами. Сочетание грубых, потемневших от времени досок стола и ювелирной работы подсвечников бьет в глаза чарующим несообразием, в котором чувствуется подлинный артистизм. Сине-белый фарфор тарелок, тяжелый тусклый мельхиор вилок и ножей. Хрустальный караф[2] с красным бордо, их любимым вином. Низкие хрустальные рюмки с монаршей короной. В прозрачной прямоугольной вазе в центре небрежные веточки желтых орхидей. Орхидея – их цветок. Он учился дизайну у друга, взахлеб впитывая его методы, вкусы, пристрастия, внимание к деталям, их сочетаемости и цвету, и сейчас, полный томительного ожидания, вкладывал душу в убранство стола, комнат, спальни. На подушке в спальне лежит желтая орхидея, на богатом атласном желто-золотом покрывале – вишневый шелковый халат, на одноногом столике – шандал с тремя свечами и крохотная круглая шкатулка лиможского фарфора – голубые васильки в золотых ромбах на белом. В шкатулке – легкая белая пудра, пьяное зелье…

Он многому научился у него, назначив себя любимым и преданным учеником. Преданным и любимым… навсегда. Ничего не прошло, ничто не забылось. Внезапно его осеняет, что «преданный» можно читать по-разному. Преданный ученик и… преданный ученик. Он замирает на миг, пораженный открывшимся невольным смыслом. Невольным и несообразным – привычнее нашему уху звучало бы «преданный учитель». Чаще предают те, кто моложе, жаднее к жизни и ее разнообразию, кто привык получать. Те, кого любят. Чаще, но не всегда…

Замирает… и летит дальше. От волнения у него меркнет в глазах, сердце колотится в груди то справа, то слева, то в горле, готовое выпорхнуть на волю. Он летает по комнатам, кружась, полный возбуждения, заранее пьяный, хотя красное, почти черное вино в карафе не тронуто. У него мелькнула мысль налить себе чуть-чуть, чтобы унять волнение, но он отмел ее как предательскую.

Едва слышная музыка, любимая музыка его. Вскрики саксофона, от которых он вздрагивает в нервном ознобе. Бенни Гудмен. Он равнодушен к джазу, но тот его любит. Бенни Гудмен, орхидеи, свечи… диссонанс, больше подошла бы классика, семнадцатый век, плоский, блямкающий, наивный звук клавесина. Но сакс в отличие от классики заводит.

Он раскрывает дверь на балкон. Взметнулись тяжелые драпировки, рванувшийся в комнату запах мокрой травы сразу вытеснил запахи еды.

Взгляд его поминутно возвращается к высоким часам в углу. Часы начинают бить. Десять. Тот всегда был точен. Часы бьют неторопливо, размеренно, звук провожает его в прихожую. Он стоит у двери – замер, прислушиваясь, дыша глубоко, чтобы унять нетерпеливое биение сердца. Сейчас, сию минуту раздастся звонок! Он распахнет дверь, дрожащие пальцы с трудом справятся с замками…

Глава 6

Трясина

Шибаев неторопливо шел на свидание с сыном Павликом, у которого теперь было двое отцов – просто папа и папа Славик, бизнесмен. По уговору с бывшей женой каждое воскресенье Шибаев забирал маленького человечка, и они отправлялись куда глаза глядят. Глаза глядели в разные стороны – то в сторону зоопарка, то парка с автодромом, то кино. А по дороге то и дело попадались будки с мороженым, кока-колой и серебряными шарами на нитке, которые так и рвались улететь. В общем, многое можно успеть, если не торопиться, если тебя не понукают ежесекундно и не дергают за руку с криками: «Быстрее! Опаздываем! Не смотри по сторонам!» А куда смотри? Смотри под ноги. Сказать малышу, не смотри по сторонам, а смотри под ноги – это все равно что попытаться загасить божественный огонь творчества и любопытства к миру и его устройству. Отец и сын никогда никуда не торопились, смотрели по сторонам сколько влезет, стараясь ничего не пропустить. Под ноги не смотрели, а потому спотыкались на ровном месте и иногда падали. Но не ревели, вели себя по-мужски…

Шибаев уже шел по площади, когда услышал хриплое забулдыжное: «Хеллоу, моторола! Хеллоу-у-у, хеллоу-у-у!» Это подал голос его сотовый. Звонила Вера с сообщением, что прогулка отменяется – они всей семьей едут за город в гости к друзьям Славика. «Не могла раньше позвонить», – поинтересовался Шибаев. Вера, как будто только и ждала его замечания, причем довольно мирного, немедленно взорвалась упреками по поводу воскресных отношений отца с сыном, когда так называемый папа всю неделю не вспоминает о ребенке, а в воскресенье начинает качать права… и так далее. Упреки были несправедливы и просто глупы. Вера злилась, к гадалке не ходи, – Шибаев попросту попался ей под горячую руку. У нее всегда по утрам было сложное настроение, а тут еще, видимо, случилось что-то, что подлило масла в огонь. Александр не стал слушать и отключился, прекрасно при этом понимая, что нежелание общаться аукнется ему в будущем. Отключение человека, настроившегося на ссору, просто бесчеловечно. Это все равно как захлопнуть дверь перед его носом. Не обязан, сказал он себе. Не обязан, и точка.

Он бесцельно брел по полупустому городу – народ рванул на дачи, пользуясь прекрасным теплым днем, одним из последних, предзимних, – раздумывая, что делать дальше. Позвонить Алику Дрючину или отправиться прямиком в офис и привести в порядок бумаги. Одиночество превращает выходные дни в пытку, а одиноких людей – в неприкаянные тени. Воскресная депрессия – хворь, опасная тем, что часто продолжается всю последующую неделю.

Шибаев взвешивал «за» и «против», и даже в фигуре и походке его наметилось некое колебание. Он вздрогнул, услышав свое имя. Чья-то рука легла на его рукав, он оглянулся и увидел запыхавшуюся Григорьеву.

– Саша, – сказала она, с трудом переводя дыхание, – я бегу за вами уже пять кварталов, зову, а вы не слышите! Здравствуйте!

Шибаев, к своей досаде, вспыхнул скулами, от души надеясь, что она этого не заметила. Она, улыбаясь, смотрела на него, и в глазах ее светилась радость. Змейками шевелились знакомые разноцветные серьги.

– Я себя страшно ругала, я ведь даже не взяла ваш телефон!

Шибаев откашлялся, не зная, что сказать. Встреча оказалась некстати, он даже чертыхнулся про себя.

– Вы спешите? – спросила Григорьева, заглядывая ему в глаза. Она выглядела по-другому сейчас, моложе, в черных джинсах и зеленой стеганой курточке.

Александр выдавил из себя что-то маловразумительное. Он решительно не понимал, что с ним происходит, и вдруг ни с того ни с сего почувствовал досаду на Алика Дрючина с его бесконечным трепом о Григорьевой и дурацким к ней интересом, из-за которого он, Шибаев, теперь стоял столб столбом, не находя слов. Сложная связь между Аликом и Ириной мешала ему сослаться на спешку и слинять. Он упускал драгоценные мгновения и прекрасно понимал, что уйти уже невозможно. Повторялась история с кофе у нее дома. Он снова попал под пресс неожиданной ситуации, не сумев (или не захотев) вовремя сориентироваться и вывернуться из-под него.

– А я иду за реку, – сообщила Ирина. – Позвонила приятельнице, она не может, едут на дачу листья убирать. А у вас есть дача?

– Есть, – вдруг сказал Шибаев, подумав о «хижине дяди Алика», как Инга называла рыбацкую развалюху на Магистерском озере. Строго говоря, хижина принадлежала Дрючину, но у Александра был «пожизненный» пропуск и разрешение появляться там в любое время дня и ночи.

– А что там растет? – спросила Григорьева.

– Трава, – ответил Шибаев, отмечая иррациональный характер беседы.

– Если вы не спешите… – неуверенно сказала она. – Если вы не спешите, мы могли бы пойти вместе. Последний теплый день, теперь уже до весны. За рекой хорошо, я часто хожу туда летом. Пошли?

И они пошли.

За последние три дня он несколько раз звонил Григорьеву, чтобы договориться о встрече, но тот был недосягаем. Можно было бы написать ему, что он, Шибаев, разрывает договор о сотрудничестве, но такие вещи лучше решать с глазу на глаз. Так что вопрос о его увольнении был решен, или «увязан» – так, кажется, это называется на бюрократическом языке – лишь наполовину. Для окончательного решения требовалось сообщить об этом Григорьеву. Лично.

Они неторопливо брели в сторону реки, и Ирина рассказывала, что сейчас там удивительно – листья с осин почти облетели, стволы белые, а тонкие ветки ивняка красные. И речная вода необыкновенно прозрачная и холодная, и желтый песок. И жухлая трава и листья, и вдруг – зеленые пики аира в ржавых студеных бочажках! И свист ветра в сухих стеблях, и крики птиц, которые не успели улететь…

Она оживилась, раскраснелась, говорила торопливо, словно боясь, что он перебьет. Шибаев шагал молча, сунув руки в карманы куртки, делая вид, что не замечает ее быстрых коротких взглядов сбоку. Он не столько вникал, о чем она говорит, сколько прислушивался к ее голосу, низковатому, негромкому, возбужденному.

За рекой было ветрено, пахло сухими листьями и речной водой. Каждый листок и каждая былинка виделись отчетливо, до самой крошечной детали. Мелкая чистая волна накатывала на песок, иногда плескалась рыба – вспыхивала серебряной искрой. Отсюда был отчетливо виден белый храм Спасителя на противоположном берегу, с золочеными луковицами и крестами.

– Правда чудо? – спрашивала Григорьева.

– Красиво, – отвечал Шибаев.

– Я ведь собиралась стать великой художницей, – сказала она с улыбкой. – Честное слово! Мой руководитель прочил мне большое будущее, и я верила, что впереди у меня слава, признание… Но не получилось. Только один мальчик с нашего курса поступил в столичный вуз, остальные расползлись кто куда. В оформители, дизайнеры, иллюстраторы, даже веб-дизайнеры. Некоторые поменяли профессию, другие… девочки, повыходили замуж, осели дома, родили детей… Никто не состоялся как художник.

– Вы больше не рисуете?

– Иногда… пишу, – ответила она не сразу. – Для себя, ничего уже не ожидая.

– Понятно, – по-дурацки произнес Шибаев, не определившийся с тем, как себя держать. Ему хотелось спросить ее о… ней самой, о муже, об их отношениях. Но она все говорила о природе, неустанно восторгаясь, срывая какие-то уцелевшие цветы, показывала их Шибаеву, ожидая ответных восторгов. Он невольно подумал, что Алик Дрючин сумел бы поддержать разговор о… ни о чем, и они бы нашли общий язык.

Григорьева тем временем сорвала цветок – невзрачную белую кашку, растерла в руках и сунула ему под нос.

– Тысячелистник, как пахнет, а?

Растение надрывно пахло полынью. Ему показалось, что терпкой горечью пахнут ее руки, а вовсе не раздавленный цветок, и от этой мысли стало уже рукой подать до ощущения ее ладоней на своем лице.

– А вон зверобой! – Она указала на полузасохшую кисточку желтых цветов.

Потом оступилась, и он подхватил ее. И выпустил не сразу, а только когда сообразил, что держит ее руку уже целую вечность, что она покраснела, стоит смирно, глаз не поднимает, не дышит, не пытается освободиться.

Возвращались они молча. Григорьева казалась поникшей. Устала. Даже не призывала его полюбоваться висящим в воздухе Спасителем, который теперь развернулся у них перед глазами. Они шли прямо в его бело-золотое сияние. Река была неподвижна, отражала церковь в тихой воде, и сразу не понять, какая из них настоящая.

Печаль ухода была разлита во всем – в холодеющем вечернем воздухе, темнеющем на глазах небе и светлых прощальных сполохах закатного солнца. Тяжеловатая тишина заречного луга сменялась городскими шумами, которые усиливались по мере приближения к мосту. Незаметно ушел день, и что-то ушло вместе с ним, оставив после себя неясное сожаление.

Они, не сговариваясь, шли медленно, словно отодвигая момент перехода из одного мира в другой. И уже на шумной городской улице Григорьева сказала, остановившись и заглянув ему в глаза:

– Хотите посмотреть мои картины?

Как любит повторять циник Алик Дрючин, женщина не приглашает к себе, чтобы показать вид из окна. Понимая несложный механизм и условность данного утверждения, мужчина волен или согласиться взглянуть, даже если он равнодушен к живописи, или рвануть подальше, даже если она его интересует. Живопись, а не женщина, разумеется.

У Григорьевых был дом в Ольшанке, престижном новострое для богатых. Добирались машиной Ирины, белой «Тойотой», оставленной на стоянке у речного порта. Шибаев не любил японские автомобили за нарочитый рационализм, ему нравились большие тяжеловесные машины-танки вроде его собственной «BMW», купленной на «американский» гонорар.

Дом был трехэтажный, с островерхой крышей и окнами разной формы – под крышей круглыми, как иллюминаторы, ниже – квадратными, на первом этаже – прямоугольными, высокими, от пола до потолка. Вокруг – сад и цветник. Розы еще цвели вдоль дорожки к дому – белые, чуть поникшие цветки, черные чеканные листья. Высокая бетонная стена отделяла поместье от улицы. Ворота, повинуясь пульту, медленно разъехались в стороны и пропустили машину.

Дом был громаден. Григорьева зажгла везде свет, устроив иллюминацию. Вспыхнули светильники в обширном холле; затеплилась театральная люстра в центре зала – сложное сооружение на длинных цепях со свечами; приглушенными цветовыми пятнами выступили массивные торшеры, расставленные беспорядочно. Заиграли хрусталь и серебро за стеклянными дверцами горок; определились светлые ковры и разноцветные диваны – белый, громадный, с десятком пестрых подушечек, оранжевый, поменьше, и коричневый, квадратный, похожий на кресло великана.

Белые стены. И разноцветные пятна картин на них.

– Давайте ужинать, – предложила Григорьева. – Я умираю с голоду. Только умоюсь, да? – Она часто заканчивала фразу вопросительным «да», и звучало в этом уютном «да» некое заверение в близости с собеседником, в их сопричастности и союзе.

Ее бледное обычно лицо обветрилось и разрумянилось. И аппетит у нее оказался отменный. Они оба ели с таким наслаждением, что невольно приходила в голову мысль – ради этого стоит поголодать весь день. Она достала из буфета вино – большую, несуразно длинную и кривую бутылку. Шибаев открыл. Она смотрела на бутылку в его руках – ему показалось, она рассматривает их. Вино было красное. Выпив, Ирина еще больше разрумянилась и поминутно смеялась, запрокидывая голову. Ничем более не напоминала безрадостную женщину с фотографий. Серьги метались, посверкивая.

Она все время вставала, шарила в холодильнике, вытаскивала новую банку – то с маринованным чесноком, то с черной икрой, грибами, непонятно с чем, со стуком ставила на стол и хохотала, болтая серьгами. После очередного похода, когда она стояла с добычей в обеих руках, Шибаев встал, взял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал.

Она рванулась ему навстречу, как будто только и ждала этого. От нее пахло тысячелистником. Они целовались жадно и торопливо, обжигаясь, измученные бесконечным днем воздержания. Банки выскользнули из ее рук на пол и разбились, чего оба просто не заметили. «Еще, еще, еще… – бормотала она хрипло в короткие просветы между поцелуями. – Еще, еще, еще…» Ее обветренные губы шевелились, хриплое «еще» ввинчивалась ему в тело и душу, звук его отключал рассудок.

А ведь мудрый Алик Дрючин предупреждал, он призывал – не трахаться на работе! Но покажите нам того умника, кто всегда следует мудрым советам?

– Пошли! – Она потянула Шибаева за руку…

…Он лежал в чужой супружеской постели, забросив руки за голову. На стене напротив висело деревянное распятие – мучительно свесивший голову сын Божий, несуразно и грубо сработанный неумелой рукой сельского мастера где-нибудь в глубинах Европы. Раскрашенный белилами, с чахоточным румянцем на узком худом лице, с громадными босыми ступнями, с торчащими колючками тернового венца в вишневых каплях крови.

– Нравится? – спросила она, проследив его взгляд. – Ему больше трехсот лет. Чудо, правда?

Шибаев подумал, что триста лет для деревянного человека пролетели как одно мгновение. Сгинул неизвестный мастер, сгинули целые поколения в войнах, и разрушился старый мир, а он висел на стене в деревенской церкви или в деревенском доме, и в глазах его стыли вселенская тоска и безнадежность. А теперь висит в грешной спальне. И это еще не последнее его пристанище.

Ирина прикасалась к его лицу – проводила чуткими пальцами по зажившей царапине на щеке, губам, гладила плечи и грудь. Он вздрогнул и рассмеялся, когда она коснулась его живота.

– Я рассматриваю тебя пальцами, – пробормотала она.

– Хочешь нарисовать?

– Хочу запомнить. Тебе бы натурщиком работать, у тебя красивое тело. Хочешь, устрою?

– Только для тебя.

– Я подумаю. Хочешь, как он? – Она кивнула в сторону распятия.

Шибаев рассмеялся и мотнул головой.

– На кресте распинали еще и пленных, и рабов. Изображу тебя белым рабом с севера, варваром-германцем или викингом, с желтыми волосами, заплетенными в косичку с кожаной веревочкой.

– Почему на кресте? Изобрази лучше в драке.

– Нет! На кресте выразительнее. С запрокинутой головой и оскаленным ртом. С мощными плечами, ямой живота и согнутыми коленями…

– Садистка! У тебя все картины такие? С ямой живота…

– Почти. Потом покажу.

– А себя ты рисуешь?

– Конечно! Все время!

– На костре?

– Нет. В воздухе.

– Это как?

– Я – плясунья с гирляндами цветов на шее, с шестом в руках, в пышной короткой юбочке. Можно вместо шеста с красным зонтиком. Бегу по канату, пляшу, помираю со смеху – пусть смотрят зеваки и завидуют!

– Плясунья с зонтиком? Сама придумала?

– Нет. Придумал один человек… когда-то.

– Муж? – запустил пробный камень Шибаев. Момент был как раз подходящий, чтобы вспомнить отсутствующего супруга.

Григорьева рассмеялась:

– Художник придумал. Артист. Муж тоже артист, только в другой сфере. Делает деньги. Ему такое не придумать.

– А ты пляшешь? – Получилось не очень, вроде он осуждал ее, как в известной басне.

Григорьева снова рассмеялась и сказала:

– Плясунья, бегущая по канату, это не профессия, Саша, а характер.

– Не понял, – удивился Шибаев, чувствуя себя тяжеловесом, не поспевая за легкими стремительными мазками ее фраз.

– Что ж тут понимать? Любое человеческое существо может быть канатной плясуньей, это характер, это модус операнди, так сказать…

Она лукаво прищурилась. Шибаев знал, что такое «модус операнди» от Алика, который любил вставить, как он это называл. Вставить из латыни или английского для разнообразия и оживляжа, что производило неизгладимое впечатление на клиентов. Однажды Алик подарил Шибаеву листок с десятком-другим крылатых фраз на латыни вроде: да будет свет, через тернии к звездам, состав преступления, и ты, Брут, образ действия, и так далее. Шибаев налепил листок на стенку в «офисе», запомнил, но не пользовался, считая это выпендрежем. Да и случая не представлялось, если честно.

– И какой же модус операнди у канатной плясуньи?

– Балансирует, рискует, ставит на карту жизнь, идет до конца, потому что не может повернуть назад, улыбается и танцует, чтобы публика думала, будто ей весело. Прячет лицо под маской. – Она ответила, как заученный урок, не запнувшись. – Это скорее ты, чем я.

– Почему? – изумился Шибаев. Какой-то двусмысленный разговор у них получался, намек чудился на что-то.

– Вон шрамы какие, – она провела ладонью по его груди. – Кто это тебя так?

– Упал с каната, – глупо пошутил он.

– Такие, как ты, не падают, – сказала она серьезно. – Такие, как ты, идут до конца. Если бы я тебя не остановила тогда…

– А ты тоже идешь до конца? – перебил он, не желая вспоминать о подвернувшихся под руку злодеях.

– Я вообще никуда не иду. Застряла на полпути. Художник из меня не получился, жена я тоже не очень хорошая, сам видишь…

– Что за человек твой муж?

– Человек как человек. Неплохой, наверное. – Она задумалась. – Он меня спас…

– От чего?

– От меня самой, – серьезно ответила она. – Стал спонсором моей персональной выставки. Мы были едва знакомы, а он вбухал в меня такие деньжищи! Причем никаких условий не ставил, ничего не требовал взамен, руки не тянул. Поступок?

– Поступок. Выставка хоть удачная вышла?

– Катастрофа, а не выставка. Я поняла, что я бездарь и бесталанная дилетантка. Хотела даже покончить с собой. Но он сделал мне предложение и увез в Париж. А там магазины, музеи, рестораны и деньги рекой. Я и отвлеклась. Не всем дано.

– Так у вас все в порядке? – спросил он со странной настойчивостью.

Она пожала плечами:

– Ты имеешь в виду, почему здесь ты? – Она шлепнула его ладонью по животу. Смелости ей было не занимать – обо всем открытым текстом, никаких обиняков. – Я не люблю мужа. И никогда не любила. И мужчины у меня были. Немного и недолго, правда. Против природы не попрешь. Теперь вот ты есть. Пусть это тебя не волнует, он тоже не теряется. Он сейчас в Испании, у нас дом под Барселоной. И я знаю, что он там не один. И еще я знаю, что он никогда меня не бросит. Я – его вложение, инвестмент, как сейчас говорят, и он прекрасно это понимает. Он гордится мной. Он мужик сильный, умный, жесткий, много зарабатывает, легко тратит. Ему, возможно, не хватает тонкости, но он никогда за всю нашу совместную жизнь не позволил себе даже намека на то, что мои картины просто жалкая мазня, за это я ему безмерно благодарна. Хотя не может не понимать, что они – мазня. Даже когда мы ссоримся, он не переступает черту, потому что знает, стоит обозвать меня… ну, допустим, бездарью или мазилой… что-то кончится между нами.

«Что-то кончится между нами…» Похоже, уже кончилось. Шибаев чувствовал себя шпионом, который обманом проник в лагерь противника. И вроде сочувствует противнику, а все равно шпион. Пока шпион, так как не развязался с заказчиком. В маске. С той стороны. И вопросы провокационные задает, используя ситуацию. Правда, не для Григорьева старается, а для себя, для личного уяснения обстоятельств.

Шибаев составил свое мнение о Григорьеве и теперь испытывал щекочущее любопытство, соотнося слова его жены с тем, как видел банкира он сам. А также с тем, что удалось пробить по своим каналам вездесущему адвокату Алику Дрючину. Ирина с легкостью поддавалась на провокации то ли от выпитого вина, то ли просто хотела выговориться.

Жены-изменщицы обычно жалуются на мужей – в этом их оправдание и просьба о снисхождении. Григорьева пыталась быть объективной. Не жаловалась и себя не жалела.

– И я его не брошу, – сказала она твердо. – Ты видел наш дом? Это я! Мой дом – моя картина, мое творчество. Все до последней подушки на диване выбрано мной, даже архитектура моя. Интерьеры, цвет, форма окон, цветники – это я! Я привыкла к деньгам. Особой радости замужество мне не принесло, но зато у меня есть гнездо. Родные стены. Я душу отдам за свой дом! Знаешь, о чем я мечтала в детстве и… потом? Чтобы у меня была своя комната! Свой угол, где мои вещи, мои книги, мои… кисточки и краски и чтобы никто не смел ворваться туда без спроса. Ни одна живая душа, потому что комната человека – его оболочка и его тайна. Его шкура. А у нас была «распашонка» на четверых…

Шибаев не понимал, зачем она говорит все это. Казалось, Ирина говорила не столько ему, сколько, в который уже раз, пыталась убедить в чем-то себя. Или все-таки оправдывалась?

– Я понял, – сказал он мягко. – Ты его не бросишь, ты любишь деньги и свой дом, ты не канатная плясунья…

Он хотел добавить, что не собирается делать ей предложение и ставить перед выбором – он или муж, но не посмел, побоялся обидеть.

– Я не канатная плясунья, – повторила она. – Я трусиха. Я бы и двух шагов не ступила по канату… к сожалению.

– Могу тебя успокоить, я тоже не канатный плясун. Не всем дано, – повторил он ее слова.

– Ошибаешься! – живо сказала она. – Я так и вижу тебя с шестом на канате! Каждый мускул играет!

– Так на кресте или на канате?

Она ахнула и проворно куснула его в плечо. Он запустил пальцы в ее волосы, резко притянул к себе. Серьги качнулись, сверкнув тускло-красной искрой.

…Она была легкой и подвижной, и ее волосы пахли пряно, полынно-горько. «Тысячелистник», – вспомнил он.

– Ты помнишь, как меня зовут? – спросила она вдруг, почти беззвучно, касаясь губами его губ.

– Помню, – ответил он. – Конечно, помню.

– Как?

– Ирина.

– Правильно. Скажи еще раз: «Ирина!»

– Ирина.

– Ира!

– Ира.

– Ирка!

– Ирка.

– Не забудешь?

– Нет.

– То-то…

Глава 7

Modus operand

Поставить их рядом было невозможно. Хамоватый жлоб Григорьев и… она. Ирина Сергеевна. Ирина. Ира. Ирка.

Шибаев взял сотовый телефон, и тот сразу же взорвался хрипло: – «Хел-л-лоу… моторола… хел-л-лоу… моторол-л-л-а-а». Это был, разумеется, изнывавший от неизвестности и беспокойства Алик Дрючин.

– Саша, ты где? – заорал он с облегчением. – Я уже не знал, что и думать! Где ты был?

– Потом расскажу, – ответил Шибаев сдержанно.

– Ты не ночевал дома, – сбавил тон адвокат.

– Так получилось, – сказал Александр.

– Ты был… с ней? – В голосе Алика чувствовалось страстное желание, чтобы его разубедили.

– Потом расскажу, – повторил уклончиво Шибаев, не желая идти на поводу у приятеля.

Он шел домой пешком, отказавшись от транспорта. Ему нужно было подумать. Он не знал, как расценить то, что произошло. Что делать дальше, он тоже не знал. Первым побуждением его было рассказать Григорьевой… Ирине о знакомстве с ее мужем, сломав таким образом ее чувство стабильности и благополучия. Вопрос, поверит ли она ему. В любом случае она бросится к мужу выяснять отношения, некрасивая история вылезет наружу, что отразится на его карьере. Шибаевской, а не мужа. С другой стороны, плевать он хотел на такую карьеру. Но уходить из бизнеса нужно самому, а не вылетать из-за того, что спутался с женой клиента. Это его сторона медали. А ее сторона – это крушение привычного мира и наступление нежеланных перемен. Ее мир уже зашатался, о чем она не подозревает, а ему придется выступить в роли гонца, принесшего весть о проигранном сражении и бегущей армии. Причем сам он выступит в презренной роли перебежчика. И то, что произошло между ними, приобретет сомнительный оттенок свершившейся подлости. Такое не прощают. Он бы не простил. Понял бы, возможно, но не простил. Понять не значит простить, что бы там ни говорили классики. Или, вернее, не забыл бы. Если бы ему только удалось развязаться с Григорьевым! Он снова, в который раз уже, набрал его номер, но тот все еще был отрезан от мира, и Шибаев с досадой подумал, что ему там, на испанской «даче», видимо, совсем неплохо живется, раз он не спешит возвращаться.

Он ощущал губы Ирины на своих губах. Ему казалось, что он весь пропитался ее запахом – полынным и пряным. Он украдкой поднес руку к носу – так и есть! Слабый, едва уловимый запах тысячелистника. Теплая кожа, гибкое тело, ощущение ее пальцев на лице… Волосы, щекочущие его грудь, живот… Он замедлил шаги, испытывая яростное желание вернуться к ней, и – к черту Григорьева! Вернуться, сгрести ее и… больше не выпускать! Рвануть одежду, снова увидеть смуглое тело, родинку на бедре… всю! И сказать… извини, я частный детектив, мелкая шавка, подглядывающая в щели и окна, а вовсе не… плясунья на канате, и меня нанял твой супруг, заплатил, не скупясь, за услуги. Извини, и давай подумаем, что делать дальше. Он представил себе ее глаза и содрогнулся.

Беда заключалась в том, что он слишком трагично воспринимал собственное положение, стеснялся и не желал смиряться с мелким калибром своей теперешней профессии. Его душа ныла по настоящему делу, а приходилось заниматься постыдной мелочовкой.

Если бы он воспринимал действительность философски, как призывал адвокат Алик Дрючин, он бы понял, что ничего страшного не случилось, жизнь выкидывает и не такие коленца, что женщины охотно прощают… частных детективов, окутанных романтической дымкой тайны. А тем более художницы, у которых без меры развито воображение. Но Шибаев не умел принимать действительность философски – для этого он был слишком реалистичен, а потому испытывал сейчас ярость и беспомощность Самсона, расставшегося со своими кудрями.

Он поминутно набирал номер банкира, но тот словно умер.

Он подумал вдруг, что так и не увидел ее картин. Не увидел канатной плясуньи с красным зонтиком. И снова замедлил шаг, с трудом удерживая себя от рывка обратно, к ней, испытывая горькое сожаление, что может вообще никогда их не увидеть. Он не сумел бы выразить словами то, что чувствовал. Ему казалось, что картины – приоткрытая дверь в ее жизнь, она сама, ее суть в чистом виде. В творчестве притворяются реже, чем в жизни, или не притворяются вовсе, и, увидев их, он бы понял про нее что-то новое, что сблизило бы их…

Вот так примерно он чувствовал.

Ему не хотелось встречаться с Аликом. Адвоката, к счастью, на общей территории не оказалось. На экране компьютера белела его записка, и Шибаев, не читая, сорвал ее и сунул в карман. Пальцы нащупали другой листок. Ирина уже в прихожей протянула ему нацарапанные наспех на случайном клочке бумаги номера своих телефонов – мобильного и домашнего. Она не спросила его телефон, словно хотела сказать – твоя свобода при тебе, звать тебя я не буду, захочешь – придешь сам. А я буду ждать. Он смотрел на листок со знакомыми цифрами из ее записной книжки, той, с которой она когда-то сидела в «Белой сове», и тогда между ними все было предельно ясно, вернее, ничего еще не было.

Шибаев поработал с документами, которые давно следовало привести в порядок. Работа нудная, не первостатейной важности, но ему требовалось занять себя хоть чем-то, а еще выразить таким образом недовольство собой и складывающейся ситуацией. Вроде как наложить на себя епитимью.

Он позвонил ей около шести вечера, не выдержал. По мобильному она была недоступна, а домашний молчал. Он, не желая смириться, набирал номер снова и снова и слушал бесконечные длинные сигналы и бесстрастный голос автоответчика…

– И как она? – спросил полный нетерпения Алик Дрючин вечером, когда они сидели на кухне Шибаева. Ужин на сей раз готовил хозяин, его очередь настала. Он приготовил свое коронное блюдо – яичницу с помидорами, которому научился у Веры. Импровизируя, он добавлял туда еще и красный сладкий перец, и ветчину, и даже сыр, если случался под рукой. Получалось каждый раз по-новому и просто «охренительно». Алик называл это блюдо французским рагу из кошки, которое хорошо тем, что в него можно набросать всякие остатки пищи, накопившиеся в холодильнике.

Шибаев поставил горячую сковородку на кафельный квадратик подставки. Уселся на табурет. Алик уже разлил. Они взяли стаканы.

– За любовь! – провозгласил Дрючин. Они выпили. Шибаев разделил яичницу пополам, сбросил в тарелки. Алик смотрел на него взглядом, полным ожидания. Он изнывал от желания услышать подробности. – Ну и… что? – подтолкнул он Сашу. – Как она?

Шибаев молча ел, отвечать не спешил.

– Что случилось? На нее снова напали?

– Нет, – наконец выдавил из себя Шибаев. – Не напали. Мы встретились случайно, она меня узнала…

– Ты же шел к Павлику, – напомнил Алик.

– Павлика мне не дали. Вера позвонила и сказала, что у них другие планы.

– Стервида!

Шибаев пожал плечами: с его точки зрения, обсуждать характер бывшей супруги – пустое занятие.

– И что было потом?

– Мы пошли за реку на озера. Потом…

– Потом?

– Потом к ней домой, она пригласила посмотреть картины…

– Ну и как тебе ее картины?

– Картины? Картины посмотреть не получилось.

Алик хмыкнул. Вопрос «ты ее хоть трахнул?» крутился у него на языке, но странная задумчивость Шибаева мешала его задать. Хотя разве и так не ясно?

– А муж?

– Муж в Испании, там у них дом.

– Ого! И здесь дом, и в Испании!

– Она сказала, что он там не один.

– А с кем?

Шибаев взглянул выразительно.

– Неужели с бабой? – поразился Алик. – И она… Ирина знает?

– Ты же сам говорил, что он не прячется со своими…

– Да, но все-таки… все-таки. Жаловалась?

– Нет, наоборот, говорила, кто без греха, пусть бросит камень.

– Интересно. – Алик задумался. А может, так и надо? Не ревновать до посинения, не скандалить, не выяснять отношения, а жить и не мешать жить… партнеру. В этом есть своя философия, но для ее применения нужен определенный характер. И полное равнодушие к тому же партнеру. – Она что, не любит мужа? – спросил он.

– Говорит, не любит.

– Значит, деньги, – подвел итог Алик. – Презренный металл. – Он был разочарован, он воображал Ирину мученицей, а она оказалась приземленной реалисткой.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Ловить Григорьева. Не могу достать его уже четвертый день.

– Да, ситуевина… – протянул Алик. – Ты уж постарайся выяснить с ним отношения, чем раньше, тем лучше. – Алику не терпелось вернуться к теме, которая безмерно его волновала. – Ну, и… как она?

Шибаев сосредоточенно жевал.

– Слушай, а может, у тебя это серьезно? – вдруг догадался Алик. – У тебя это что… действительно серьезно? Ты что, втрескался в эту Григорьеву? Ну, Ши-Бон! А как же…

– Да что ты, как пацан, – Шибаев с досадой отложил вилку. – При чем тут… втрескался!

– Но, если она была с тобой, значит, у нее никого нет? – вел дальше Алик. – Или… что?

– Не знаю. Не похоже, что есть.

– Ты ей рассказал, что знаешь Григорьева? Что он тебя нанял?

– А ты бы рассказал?

– Лучше бы тебе держаться подальше от них обоих, – заметил после недолгого молчания адвокат. – Если он собирается разводиться… Не надо бы тебе путаться с ней.

– Ты думаешь, я дурак? Не понимаю? – угрюмо спросил Шибаев. – Я все понимаю, не идиот.

– Первое, что надо сделать, развязаться с ним, – рассудительно сказал Алик.

– Я понимаю.

– И постарайся не встречаться с ней больше.

Шибаев промолчал, глядя в тарелку, и Алик понял, что его ценные советы адвоката по бракоразводным делам никому здесь не нужны и напрасно он сотрясает воздух. Ши-Бон упрям как бык, и если его потянуло к этой Ирине, то пиши пропало! Незаурядная женщина, подумал он ностальгически. Недаром Ши-Бон слетел с катушек. Он, Алик, сразу просек, что она личность. С одной серьгой!

Он испытывал чувство, похожее на зависть, хотя понимал, что Шибаеву не позавидуешь. Богатая избалованная женщина, художница, у которой вилла в Испании… Он искоса взглянул на приятеля. Была у него уже такая однажды, морочила голову, металась от него к другому, не могла выбрать между любовью и деньгами. О, женщины! Кто сказал: «Предательство вам имя!» Кажется, Шекспир…

И что интересно, пришло ему в голову, как личность – так непременно предательница и стерва, а как верная и порядочная – так размазня, клуша, ни рыба ни мясо. Вот и летит бедный мотылек вроде Шибаева на яркий огонь и сгорает синим пламенем. Только пепел остается, который потом сдувает ветер.

Так заранее оплакал Алик Дрючин, романтик и философ, а также опытный адвокат по бракоразводным делам, который насмотрелся всякого в своей жизни и практике, очередное серьезное увлечение своего друга Ши-Бона.

Глава 8

Художник на пленэре

Сэм Вайнтрауб расплатился с таксистом, который тут же с облегчением развернулся и умчался, оставив его посреди нечистого и сомнительного места – заросшей бурьяном узкой проселочной дороги, вдоль которой тянулись покосившиеся не столько заборы, сколько их остатки – трухлявые столбы и отдельные доски, за которыми ничего не скрывалось, кроме зарослей реликтовых, судя по величине, лопухов и древних корявых не то яблонь, не то слив. Улица Круглая, дом девятнадцать. «Поблукав» (как говорила его тетя-одесситка) немного, он обнаружил дом номер пятнадцать – похоже, нежилой. Дальше шел пустырь с курганами, поросшими знакомыми лопухами. Тишина стояла вокруг какая-то первозданная, только птицы посвистывали, перепархивая с ветки на ветку, нисколько его не боясь.

Он упорно продвигался вперед, оглядываясь по сторонам и не забывая смотреть под ноги. По обочинам дороги бледно голубел цикорий и покачивала головками скромная белая кашка. Сэм представил себе, как бывает здесь, когда разверзаются хляби небесные и идет дождь. Полная отрезанность от мира, полная безысходность. Он не подозревал, что люди могут жить в подобных гиблых местах.

Дорога внезапно кончилась, словно ее обрезали, упершись в глубокий, как преисподняя, овраг. Склоны его поросли густым, сложно переплетенным кустарником – шиповником и терном, насколько он мог судить по крупным оранжевым и сине-сизым ягодам помельче. Тропинки вниз не было, что неудивительно – кому может прийти в голову блажь спускаться в мрачную и неприветливую глубину?

Сэм постоял на краю бездны, раздумывая. Дома номер девятнадцать не было. Номер пятнадцать стоял на месте – полуразвалившаяся хибара, в которой, похоже, никто не живет, а девятнадцатого нет. Нет также и семнадцатого. И спросить не у кого – полное безлюдье вокруг. И тишина. Со дна оврага ощутимо тянет холодом и сыростью. Неуютное, однако, местечко. Сэму показалось, он различает слабый шум ручья.

И что прикажете делать дальше?

Он вздрогнул, услышав лай собаки где-то рядом. Сначала ему показалось, что лай доносится из оврага, потом он понял, что не из оврага, а откуда-то слева. Он пошел на лай, пригибаясь под ветками изломанных корявых полумертвых деревьев, и вскоре наткнулся на дом, заросший до самой крыши диким виноградом. Лохматый черный пес выскочил ему навстречу, заливаясь громким лаем. Но нападать не спешил и близко не подходил. Сэму показалось, на морде его написано удивление. «Эй, собака! – окликнул его Сэм. – Где хозяин?» Пес перестал лаять, закрутил хвостом и присел. Склонил голову на бок, рассматривая чужого человека веселыми глазами. Он был молод и любопытен.

– Кубик! – позвал мужской голос, и пес, радостно взлаяв, метнулся к дому и тут же снова вернулся. – Кто там, Кубик?

– Извините! – закричал Сэм невидимому мужчине. – Я ищу дом номер девятнадцать!

– Мы девятнадцать. Кто нужен?

Сэм обошел хибару в поисках двери. Хозяин стоял на пороге, настороженно всматриваясь в незваного гостя. Был это крупный мужчина вполне дикарского вида – бородатый, давно не стриженный, в линялой клетчатой рубахе с засученными рукавами и в старых замызганных джинсах.

– Вася? – неуверенно произнес Сэм, всматриваясь в него. – Васька, черт кудлатый! Не узнаешь?

– Семен? Ты? – Мужчина сделал шаг навстречу, растерянный и полный сомнений. – Семка! Откуда?

Они обнялись, хлопая друг друга по плечам, неуклюже топчась на месте. Вася все повторял в изумлении:

– Ну, Семка, ну, учудил, старик! Не ожидал! Честное слово, не ожидал! Откуда ты свалился?

Кубик оглушительно лаял, припав на передние лапы.

– Оттуда! – отвечал Сэм, чувствуя жжение в глазах. – Все оттуда же! А ты забрался черт знает куда, никто ничего не знает, исчез, говорят, может, помер давно! А ты здесь, в этой глухомани! На природу потянуло?

– Пошли в дом, – сказал Вася, отрываясь наконец от гостя. – Сейчас на стол сообразим. У меня гости бывают нечасто… так что извини, старик, если что не так. Я тут малость забурел. Семка! Если бы ты только знал! Я часто вспоминал тебя… ребят… Хорошее было время!

– Всякое время хорошее, – оптимистично отозвался Сэм, следуя за Васей в дом. Они миновали захламленную веранду, темную от зарослей винограда, не то дикого изначально, не то одичавшего. Среди желтых и красных листьев торчали полузасохшие черные кисточки маленьких ягод. Вася открыл дверь, обитую грязным войлоком, и они вошли в большую комнату. Сэм задержал дыхание от шибанувшей в нос вони немытых полов, пыли, нестираных тряпок. Беспорядок здесь царил страшный. Занавесок на окнах не было – их заменяли виноградные плети, полностью закрывавшие доступ свету. Провалившийся диван, гора немытой посуды на столе, батарея бутылок в углу, какие-то ящики, ведра, бочка, полная всякой дряни вроде старых газет, журналов и тряпок, – вот и все, что было в Васином доме.

– Я сейчас, – засуетился тот, сметая со стола нечистые тарелки и стаканы. – Садись, Сема.

Сэм взглянул на сомнительный диван и сказал:

– Василек, оставь. У меня все с собой. Давай лучше на природе. Там я у тебя заметил стол под деревом. Захвати тарелки. – Он едва не сказал: «если есть чистые», но удержался. Вышел из дома, сел на почерневшую скамейку. Задумался.

Вася Монастыревский был единственным художником на их курсе. Не «настоящим» художником, или «истинным», или «подлинным», а просто художником в отличие от остальных – мелочи пузатой, будущих дизайнеров, оформителей, иллюстраторов и специалистов по интерьерам. Ему прочили большое будущее. Но, как известно, везение и счастливый случай играют не последнюю роль в становлении таланта. С этим, видимо, не сложилось у Васьки Монастыревского, добродушного и большого, как сенбернар, парня. Сэм помнит, как он работал, швыряя краски на полотно, художник и скульптор одновременно, создавая необычной силы оптический эффект глубины, объема, выпуклостей, света и тени.

Он увез с собой в Штаты подаренную Васей картину – старая сторожевая башня пятнадцатого века – с дарственной надписью: «Дорогому Семке от мазилы Васьки Монастыря». Кличка у него была такая – Монастырь. Глухие коричнево-серо-зеленые тона, мазки размашистые, небрежные, сильные. У Сэма до сих пор при виде этой башни перехватывает дыхание, а ведь, казалось бы, человек он, видавший виды и художников, не новичок. И чувство ностальгии, которое нет-нет да и накроет с головой в жизненной суете, воплотилось для него в Васькиной картине. Как накатит – сразу башня перед глазами, осень, серое небо, ветки, пригнувшиеся от ветра. Так и слышно, как воет он в грубых каменных изъеденных временем зубцах…

Однокурсники разлетелись кто куда. Он, Сэм Вайнтрауб, подался в Америку. Сначала звонил, писал, потом связи истончились и порвались. Новая жизнь взяла за шиворот, заставила его вертеться. А Вася Монастыревский остался… Сэм посмотрел на дом и спросил себя честно: как может человек жить в этом… этой обстановке? Даже самые нерасторопные ребята сумели найти свое место под солнцем. Как Вася оказался здесь? Что заставило его сбежать сюда? Шофер такси рассказал, что Посадовку в народе «любовно» именуют Паскудовкой. Такой вот фольклор. В самую точку, народ никогда не ошибается. И Вася пьет, судя по бутылкам. Еще раз на тему беззащитности таланта…

Появился Вася, прервав его размышления. Застелил стол газетой, поставил тарелки. Сэм раскрыл портфель, достал свертки с закусками, коробку виски с двумя стаканами – подарочный набор «на двоих».

– Ты к нам надолго? – спросил Вася.

– Не знаю пока, посмотрим. – Сэм разлил виски по стаканам. – За тебя!

– За встречу! – подхватил Вася. – Как тебе там? – спросил он через некоторое время, жуя бутерброд.

– Мне там нормально, – ответил Сэм. – Мне везде нормально. У меня бизнес, художественная галерея. Если ты имеешь в виду творчество, то нет. Времени не хватает. – Он достал из внутреннего кармана куртки портмоне, оттуда – визитную карточку. Протянул Васе. Тот принял, рассмотрел почтительно и внимательно.

– Ого! «Артистический клуб Сэма Вайнтрауба, художественная галерея, дилерство». Ну, ты даешь, Семка! Во куда залетел. Два телефона, факс, электронная почта. Круто. Артистический клуб! Я помню, как ты организовал у нас клуб «Деревенский авангард», тогда все повально ударились в примитивизм, ушли в «почву». Мы называли его «Клубом Семы Вайнтрауба». И выставку ты смог пробить… на новой волне. Хорошие были времена, Сем. Знаешь, я думаю, это лучшие времена в моей жизни. Честное слово! Ничего лучше у меня уже не было. Я не жалуюсь, ты не подумай. Я просто… вспоминаю. Мы ходили как пьяные, помнишь? Казалось, ну теперь все, победа! Свобода, равенство, братство, а также гуманизм. Живи и твори, свободная личность!

– Хорошие времена, – согласился Сэм, разливая виски. – Ты давай закусывай! За что пьем?

– За надежду!

Они выпили. Сэм рассматривал украдкой старого друга, удивляясь всему. Огрубевшим рукам с нечистыми ногтями, старой рубахе с дырами на локтях, старой пожелтевшей газете вместо скатерти, веранде с выбитыми стеклами. Дому. Как может человечек жить в таком дерьме? В таком бедламе? Как можно опуститься до таких низин и такой нищеты? У него мелькнула мысль, что не станет он, пожалуй, говорить с Васей о… деле. Посидит, покалякает за жизнь, допьют они бутылку, и все, гуд бай! Но Сэм привык доводить все до конца. Его личная бизнес-культура заключается в том, как любил он повторять, чтобы доводить все до конца. Или до абсурда, добавляла его бывшая любовница-американка. Сначала дело, а эмоции потом. Пока он не убедится, что вытащил пустой номер, с места не сдвинется. Он испытывал жалость к Васе, которую давил в зародыше, и досаду – как он мог зарыть свой талант в землю? Не убогий, не калека, не урод, с божьей искрой… Не имел права! Чем он зарабатывает себе на жизнь, интересно? И тут же подумал – разве на эту жизнь нужно зарабатывать? Она ничего не стоит, такая жизнь…

– А я вот… – Вася развел руками, – здесь. Тебе, наверное, странно после Америки.

– Как ты сюда попал? – спросил прямо Сэм.

– Долгая история, Сема. Сразу и не расскажешь…

История Васи Монастыревского, зарывшего талант в землю, действительно была долгой. И в то же время короткой – укладывалась в несколько фраз. Вскоре после отъезда Сэма в Америку Вася женился. По великой любви, на воспитательнице детского сада, где расписывал стены. Она по простоте душевной думала, что идет за богатого человека, но оказалось, что художники, молодые в особенности, люди небогатые. И вскоре возник вопрос: зачем терять драгоценное время на всякую ерунду, если можно заработать хорошие бабки? У нее был сильный характер в отличие от мягкотелого Васи, и загремел он в итоге в челночный бизнес, стал мотаться в Польшу с кофеварками, столовыми приборами и водкой. Иногда один, иногда с женой на пару. Деньги появились, даже квартиру купили в центре. Времени на творчество не оставалось совсем, да еще и жена почему-то воспылала лютой неприязнью к его «художествам», как она это называла, словно мстя ему за то, что так промахнулась. Так они и жили.

Вполне вероятно, она бросила бы его в конце концов, выгнала бы из квартиры, если бы не несчастный случай. Ее избили однажды зверски, то ли свои подельщики, то ли чужие, случайные прохожие. Прямо около дома. Соседи нашли ее во дворе, вызвали «Скорую». Он был в поездке. Вернулся – а она едва живая в реанимации, и врачи, соболезнуя, качают головами. Но не допустил господь, выкарабкалась. Хотя уж лучше бы допустил. Неподвижная, парализованная, потерявшая речь. Подвернувшаяся лучшая подруга жены стала уговаривать Васю продать квартиру в центре и купить домик в пригороде, так как Люсе нужен свежий воздух. Развела, как оказалось, и обчистила. И в итоге очутился он с беспомощной инвалидкой в доме, где не было центрального отопления и газа, вода из колодца и удобства за сараем. Он метался как угорелый, учась готовить, стирать, мыть, переворачивать жену, менять постельное белье. Подставлять «утку» и кормить с ложечки. Перебивался случайными заработками. А она, сохранившая разум, следила за ним глазами, полными ненависти.

И продолжалось это целых девять лет. Девять бесконечных, беспросветных, мучительных лет. Тут уж не до творчества.

Ошеломленный Сэм молча внимал рассказу Васи.

– Люся умерла в феврале, – сказал Вася. – Восемь месяцев будет на днях. А я остался. И знаешь, Сема, остался один и вроде растерялся. И пустой совершенно. Весна была хорошая, тут в овраге полно цветочков беленьких по склонам, белым-бело, никого нет, тишина, покой… Так я сяду на край, ноги свешу и смотрю, насмотреться не могу. Сколько раз я представлял себе, как останусь один, достану кисти и… А потом накатило… черт знает что, вроде как никакого смысла ни в чем нет. Пока ухаживал за ней, ни о чем не думал, и смысл был, и ожидание, а теперь разом ничего не стало. И кажется, она все еще лежит там, аж в жар кидает.

– Мне очень жаль… – пробормотал Сэм.

– Мне тоже жаль, – отозвался Вася. – Я так хотел этой свободы, все время думал, что вот она умрет, повторял: умирай, умирай… освободи! Она чувствовала, наверное…

– Еще не вечер, – Сэм не знал, что сказать. Не умел он утешать. – Ты сделал все, что мог, выполнил свой долг. – Получилось как в газетном некрологе. – «Боже упаси от такого долга, – подумал он. – Какой долг? Нелепый случай…» – Он содрогнулся, представив себе жизнь с полутрупом. Девять лет! А Вася еще цветочками любуется… способен любоваться, не полез в петлю. Хотя, может, это единственное, на что он теперь годится, – сидеть, свесив ноги, и смотреть на цветочки. Потому что есть предел человеческим силам и возможностям…

– Ну, давай за упокой! – сказал он бодро, одергивая себя за упадочнические мысли. – Говорят, чокаться нельзя. Чтобы земля ей пухом. Давай, Василек! Еще не вечер! Поверь мне, еще не вечер!

Они пили, закусывали, разговаривали, вспоминая былое, ребят с курса. Кубик совался носом им в руки, напоминая о себе, и то один, то другой совал ему куски, и он глотал их, не разжевывая.

– Такой живоглот, – бормотал пьяненький уже Вася. – Такой разбойник… – Лицо его покраснело, глаза затуманились, он все время улыбался бессмысленной растроганной улыбкой. – А ты не изменился, Сема, – сказал он вдруг. – Нисколько.

Собеседнику полагается ответить: ты тоже, но у Сэма язык не повернулся соврать, хотя подобное вранье – дело житейское и даже необходимое. Не та ситуация, чтобы врать.

– Знаешь, ты всегда мне напоминал… то есть я именно так и представлял себе… – запинаясь, Вася ловил ускользающую мысль, – …пастуха с посохом, в длинной хламиде или овечьей шкуре и грубых сандалиях где-нибудь на горе Синайской, а вокруг овцы… Правда, Сем, даже хотел написать… так и видел… пастух-пророк, лицо вдохновенное, и глаза такие… полные веры и страсти! Рука сжимает посох… А ты взял и уехал… Или на верблюде!

Сэм кивнул – на верблюде, класс! Долговязый и подвижный, он был вечно в полете и движении, искрил идеями. И тогда, в училище, и позже, в Америке. Его сильное лицо всегда выражало напряженную работу мысли, глаза смотрели испытующе, брови хмурились, и трепетали ноздри крупного энергичного носа. Он постоянно прикидывал и взвешивал, во что выльется реализация той или иной идеи – мысленно, а также на первом попавшемся клочке бумаги или на крошечном плоском калькуляторе, с которым не расставался. Бизнесмен в нем победил художника, любил он повторять. Ему интересно делать дело. Нюх у него отменный, есть внутреннее чутье. И сейчас смотрел он на захмелевшего Васю, пытаясь понять, что осталось в нем от того талантливого парня, каким он его помнил. И стоит ли… Стоит ли затевать некий задуманный им проект или не рисковать, сунуть художнику пару сотен долларов и распрощаться. В его выразительных глазах читались вопрос и сомнение. Вася, чуткий, как все артисты, заметил это, хотя и был пьян.

– Я сильно изменился… – произнес он полувопросительно и виновато. – Я знаю. Иногда мне кажется, что я какая-нибудь ящерка с перебитым хребтом ползу неизвестно куда, вместо того, чтобы спокойно издохнуть. Во мне ничего не осталось. Я говорил тебе, Сема, я… я… пустой, я и не человек уже, понимаешь? Даже в Кубике больше толку, чем во мне. – После водки его потянуло на исповедь и самоуничижение.

Сэм вздохнул неприметно. Он действительно не знал, как быть. И речь шла не только о деньгах, которые он мог угробить на недужный проект, а о времени. Время – деньги, эту нехитрую истину Сэм усвоил давно. Что же делать?

– Василек, – начал он осторожно, боясь задеть его, – а ты не хочешь попробовать… вернуться не хочешь? Ты был самый талантливый среди нас, помнишь, ты подарил мне сторожевую башню. Она висит в моей галерее, и чуть ли не каждый день меня просят продать ее! А я отвечаю: не продается, это подарок моего друга, замечательного художника Василия Монастыревского! Помнишь башню? Ты еще подписал – от мазилы Васьки Монастыря! А твои уличные сценки? Уличное кафе под полосатыми зонтиками? А вечерний город в дождь? Где они, кстати, твои картины? А девочка на качелях… как ее? Забыл имя. Она тебе еще нравилась! Училась с нами, помнишь? А прыгающий мальчик? А летучий голландец, я же помню! В твоих полотнах была такая ярость бытия! Жажда жизни, страсть!

Вася кивнул. На лице его появилось растерянное выражение, и Сэм понял, что он сейчас заплачет. И не ошибся. Вася закрыл лицо ладонями и зарыдал. Он некрасиво всхлипывал, утробно икал, хватал воздух, рыча и задыхаясь, тискал щеки грубыми красными руками. Вид плачущего мужчины страшен. Не какого-нибудь хлюпика, у которого глаза постоянно на мокром месте, а здорового и сильного. Сэм молчал, не бросился утешать. Кубик, сочувствуя хозяину, положил передние лапы ему на колени, поднял морду и завыл.

Вася наконец оторвал ладони от лица. Ему было стыдно. Не глядя на Сэма, он потрепал Кубика за уши. Сэм разлил остатки виски, подтолкнул стакан к нему.

– Давай, Василек! Ты пойми одну вещь – да, ты хлебнул, не приведи господь никому… Но! – Он поднял указательный палец. – Ты жив, свободен и впереди еще много всего! За тебя! За возвращение!

Они выпили.

День перевалил за половину, и предвечерняя свежесть уже разливалась в воздухе. Ощутимо потянуло сыростью из оврага. Кубик дремал, свернувшись клубком, чутко реагируя подергиванием лохматых ушей на шорохи в траве.

И Сэм наконец решился:

– Знаешь, Василек, я ведь к тебе по делу…

Глава 9

Погружение

Масяня влетела в театральное кафе, как торпеда, и с порога закричала басом:

– Зинаиду убили!

Кафе было маленькое, служебное, только для своих, и находились там в этот момент человек десять-двенадцать, занятых сегодня в репетиции. Сюда можно прийти со своими бутербродами, и местные остряки называют его кухмистерской. Сейчас все расслаблялись перед вторым раундом репетиций, жевали бутерброды и пили чай или кофе.

– Что ты мелешь? – подала голос Прима. – Что значит – убили?

– Какую Зинаиду?

– Нашу! Ермакову! Убили! Вчера! Тут пришли из полиции, капитан, допрашивать будет, как в той пьесе…

Из-за широкой спины Масяни, театрального enfant terrible[3] – кличка, честно заслуженная за гренадерскую внешность, громогласный голос, а главное, за стремление всюду совать нос, а потом перевирать увиденное и подслушанное, – выступил молодой человек в кожаной куртке и джинсах.

– Капитан Мельник, – представился он. – Роднянский райотдел внутренних дел.

– Что случилось? – пискнула Дымкова, вечная малолетка, навсегда забывшая о возрасте.

– Я же сказала! Зину убили! – рявкнула Масяня. – А у вас есть оружие? Это… табельное?

– Как убили?

Впервые в жизни Прима выглядела растерянной. Ее задушевная приятельница, владелица дома моделей Регина Чумарова, забежавшая на чашку кофе и на последние театральные сплетни, пробормотала:

– Я ж ее знаю, Зину… взяла у меня костюм… – Она хотела прибавить: – И не расплатилась еще, – но вовремя прикусила язык.

Романтический герой – крепко сбитый молодой человек – задумчиво взглянул на Приму и подумал: «Вот если бы тебя!» Им часто приходилось играть влюбленных, и актеру всегда казалось, что он целуется с собственной престарелой тетушкой.

– Какой ужас! – воскликнула трепетная Томилина, прикладывая пальцы к вискам. – За что?

– Как это – за что? – тут же окрысился благородный отец, актер, известный скверным характером, забрасывающий жалобами все инстанции, какие подсказывало ему богатое воображение и жизненный опыт, – от местных и центральных властей до редакций газет и жэков. Жалобы были на всевозможные темы – от сугубо профессиональных до выгула собак в общественных местах и текущих труб в туалете. – А за что, по-вашему, можно убить?

– Я имела в виду… за что это нам! – по-дурацки брякнула Томилина, сама толком не зная, что хотела сказать.

– Кому это – вам? – повысил голос благородный отец. – Что вы хотите этим сказать?

– Господа, господа! – подала голос Прима. – Успокойтесь! Товарищ из органов сейчас все нам расскажет!

– Я больше рассчитываю на вас, – признался капитан Мельник. – Это вы мне должны рассказать…

Он не вмешивался, давал актерам выговориться, очень рассчитывая на их профессиональную непосредственность и болтливость.

– Мы ничего не знаем! – выскочил трус Елтуфьев.

– Чего вы не знаете? – переключился на него благородный отец. – Человека убили, а вы! Вам хоть известно, что такое гражданский долг?

– Это из какой пьесы? – негромко произнес крепко сбитый романтический герой, надеясь, что благородный отец не услышит. Но он ошибся.

– Ваш цинизм поражает, молодой человек! – загремел тот. – Вы тут без году неделя, и никакого уважения…

– Господа, господа!

– Нет, пусть объяснит! Вопиющий цинизм!

– Я вас умоляю… – пробормотал крепыш.

– А кто убил-то?

– Ты что, идиотка? Никто не знает!

– А может, это несчастный случай?

– Господа, у нее кто-то появился! – снова Масяня.

– Что значит – появился? Кто?

– Олечка из парикмахерской сообщила мне по секрету, что появился. Зина сама ей сказала!

– Мужчина?

– Ой, не могу! А кто? Конечно, мужчина!

– Господа, давайте послушаем представителя власти!

Крик продолжался еще некоторое время, пока актеры не сообразили, что их гость, капитан Мельник, странно молчалив, стоит скромно у двери, в разговоры не вмешивается, вопросов не задает и не призывает «кончать базар». Внимательно рассматривает присутствующих. Им стало неловко.

– Мы готовы, – с достоинством произнесла Прима. – Задавайте ваши вопросы!

Они снова говорили много, но ничего такого, что могло бы пролить свет на убийство Зинаиды Ермаковой. Разведена, одинока, жила одна. На вторых ролях, ничего особенного, но девка хорошая, не стерва, как некоторые. Мужчины? Ну, бывали, конечно… Но в последнее время никого. Но раз парикмахерша Олечка сказала, что появился, значит, появился. Олечка у них вроде исповедника. Причем появился совсем недавно, так как никто из коллег еще не в курсе, хотя, с другой стороны, можно было догадаться – Зина взяла дорогущий костюм у Регины, торопилась домой после спектакля и прямо светилась вся, не ходила, а летала, и все это недаром и о чем-то говорит. Недавно, недели две. Или три. Намекала, что, возможно, поедет в Испанию или Италию. А в прошлом году была в Турции.

Сидела на диете, ходила в фитнес-центр, прикупила новую косметику, французскую, яркую, даже слишком. Родителей нет, мама умерла, отца, кажется, вообще не было. Есть тетка где-то в провинции – Зина навещала ее раз или два в году, посылала деньги и лекарства. Тридцать четыре года, но выглядела моложе. Говорила, что ей двадцать семь… Подруги? Конечно, Валя Семейкина, сейчас на больничном. Парикмахерша Олечка… Все они очень ее любили. Бедная Зиночка!

Вот, пожалуй, и все, что удалось узнать в театре капитану Мельнику о личной и творческой жизни актрисы Зинаиды Ермаковой. Он не рассказал им о подробностях убийства, несмотря на настойчивые расспросы, зато выслушал всех очень внимательно. Он был убежден, что убийство совершил человек из их среды, прекрасно знакомый с жертвой. С воображением художника или актера. Возможно, с психическими отклонениями. Он не просто убил Ермакову, он потом еще, не торопясь, поработал над телом, как будто знал, что ему никто не помешает. Капитан Мельник, навидавшийся всякого на своем веку, с содроганием вспоминал картину в гостиной актрисы. Косметика, отметил он. Французская, слишком яркая. Которую убийца зачем-то унес с собой – в квартире ее не нашли.

Капитан Мельник пообещал, что зайдет завтра, ему нужно поговорить с другими коллегами актрисы, а также с обслуживающим персоналом. «Так что еще увидимся», – сказал он на прощание.

Он позвонил Вале Семейкиной и встретился с ней в тот же день. Рыдая, Валя подтвердила, что действительно появился мужчина, Зиночка намекала, но имени не назвала. Была полна надежд, похорошела даже. Купила у нее, Вали, шикарную косметику, а той ее прислала двоюродная сестра, которая замужем за французом. Вале она не подошла по причине яркости…

Парикмахерша Олечка ничего нового рассказать о мужчине Зинаиды Ермаковой не могла. Она плакала и все повторяла:

– Бедная Зиночка, бедная девочка… она была такая счастливая последнее время, что значит судьба, никогда не знаешь, что тебя ждет… Господи! Вот так живешь-живешь, а потом вдруг раз! И нет тебя!

Жертва впустила убийцу сама, дверной замок был не поврежден. Она знала убийцу, она ожидала его – нетронутый стол оказался накрыт на двоих. Он убил ее сразу. Убил и потом проделал с ней… то, что проделал.

Актриса полулежала на диване, подпертая подушками, с торчащими пучками неровно остриженных волос – ножницы, и белые пряди валялись тут же на полу. С грубо размалеванным лицом – нелепый громадный рот пялился в улыбке, скулы рдели ярким румянцем. Убийца загримировал актрису под блудницу, превратив ее тем самым в гротескный символ порока. И остриг ей волосы – наказание, применяемое за блуд в Средневековье.

Что это – месть отвергнутого любовника, раздумывал капитан Мельник. И совсем не убийцу она ожидала, а нового друга? Но тогда почему открыла дверь? Что заставило ее сделать это, если ожидала она совсем другого?

Убийства на почве ревности случаются нередко, но, как правило, преступник потом не раскрашивает жертву. Он бежит, старается спрятаться. Или вызывает полицию. Если пьян, то может упасть на пол и уснуть рядом с жертвой. Может зарыдать, забиться в истерике. Но он не станет раскрашивать ей лицо. Ему это и в голову не придет. Если он не псих.

А тот, кого она ожидала? Кто он? И где сейчас? А может, не было другого и ожидала она именно этого?

Косметику убийца унес с собой. Зачем? На память? Или собирается снова пустить ее в ход? Нет, одернул себя капитан Мельник. Тьфу-тьфу… Он свел счеты с актрисой, отомстил ей за измену. Именно ей. Она не случайно попавшаяся под руку женщина, не та, допустим, за кем он мог наблюдать в бинокль из дома напротив – оттуда ничего не увидишь из-за старых тополей, растущих вдоль улицы. Они были знакомы, и она сама открыла ему дверь. Он пришел, чтобы убить. Вопрос: зачем она открыла ему?..

Вопросов больше, чем ответов. Вернее, ответов почти нет. Одни вопросы.

Обойти соседей. Расспросить старух и подростков с гитарой, торчащих во дворе. Еще раз увидеться с артистами. Мужчины. Друзья. Номера телефонов из записной книжки.

Если задуматься – просто удивительно, как много вокруг нас людей, способных рассказать о нашей жизни, характере, привычках, брошенных любовниках, любимых книгах, особых словечках и парфюме, детских и взрослых болезнях, даже о школьных оценках и проказах. Случайные знакомые, сослуживцы, соседи, люди, которые нас стригли, чинили прохудившийся кран на нашей кухне, бывшие одноклассники, брошенные возлюбленные, учителя и даже воспитательницы детского сада. Каждый может внести свою лепту. И среди них обязательно найдется кто-то один, кто скажет – а я видел! Свидетель.

А кроме того, нельзя отметать версию и о женщине-убийце, хотя все в капитане Мельнике противилось этой версии. Женщина вполне способна ткнуть соперницу ножом или плеснуть ей в лицо кислотой… и потом удрать на грани истерики.

Убийца же актрисы действовал хладнокровно и никуда не спешил. Вряд ли это женщина… Но с другой стороны, явный интерес к косметике, который у мужчин, как правило, отсутствует. Не придет в голову мужчине-убийце раскрашивать жертве лицо, если только он не из актерской среды, визажист какой-нибудь.

Вернее, вопрос может стоять по-другому:

– Какому мужчине придет это в голову?

И вот тут-то уже поле для фантазии простирается до самого горизонта!

* * *

Шибаев позвонил, услышал нетерпеливые шаги внутри дома, и дверь распахнулась. Появилась Ирина в длинном полупрозрачном красно-коричневом платье с оборками, с высоко взбитыми волосами, с блестящими украшениями на шее и руках, чужая и незнакомая. Молча, шальными и пьяными глазами она смотрела на Шибаева, и ему вдруг пришло в голову, что она не одна. Он почувствовал себя глупо.

– Саша! Ты пришел! – выдохнула Ирина, запрокинула голову и расхохоталась. И сразу же заговорила быстро и горячо: – Я так ждала! Я уже не знала, что и думать! Я боялась, что ты никогда не позвонишь! Я, такая дура, опять не взяла твой телефон, я бы сама позвонила, честное слово, я хотела бежать искать тебя, только не знала куда… Боже, какая дура!

Он шагнул к ней, обнял, стиснул до хруста. Нашел губами ее губы. От нее снова пахло тысячелистником – знакомый горький полынный запах, от которого голова у него шла кругом, и вином. Звякнули браслеты, тонкий звук колючкой впился ему в хребет. Дверь за ним захлопнулась, отсекая возможность что-либо изменить.

В зале горел камин. Красноватые языки пламени вились, пожирая поленья и освещая неярко диван и низкий столик с наполовину пустой бутылкой и двумя бокалами. Один – чистый. В углах лежали густые тени. Ирина с размаху упала на диван. Хлопнула ладонью рядом с собой. Он смотрел на нее, не узнавая. Такой он себе ее не представлял – бесшабашной, пьяной, с шальными глазами…

– Я думала, что никогда больше тебя не увижу, – сказала она, и голос ее, низкий, вибрирующий, окатил его жаркой волной. Налила вина в бокал, едва не опрокинув его, протянула Шибаеву. В неверном свете вино казалось черным. Он выпил залпом. Они смотрели друг на друга, колени их соприкасались. Ее настойчивый взгляд исподлобья, полураскрытые губы, колено, упиравшееся в его колено… Она протянула руку, провела ладонью по его лицу и шепнула хрипло:

– Раздень меня…

Он путался непослушными и неловкими пальцами в ее оборках, и ему казалось, что он снимает шуршащие хрупкие оболочки с запретного плода, добираясь до горько-сладкой сердцевины. Дыхание ее пахло вином. Она смеялась между поцелуями, уворачивалась и запрокидывала голову, царапая его под свитером острыми ногтями, а он все барахтался в дурацких ее одежках. «Скорее, скорее… скорее!..» Он различал ее слова губами, целуя ее, продолжая барахтаться беспомощно в застежках платья. Наконец, подыхая от нетерпения, рванул тонкую ткань. Ирина расхохоталась, и ее смех, дразнящий, зовущий, подхлестнул его…

Жар камина обжигал ему бок. Серебряные Иринины браслеты сыпались на пол, заставляя вздрагивать. Дыхание, тяжелое и хриплое, разрывало грудь…

Ирина вдруг закричала, и ее вопль ударил Шибаева. Он впился в ее губы в последних содроганиях, предвкушая и предчувствуя скорый взрыв, ослепительную вспышку огня, бешеное вращение разноцветной карусели…

– Идем в спальню, – пробормотала она. – Здесь тесно. Я хочу тебя видеть…

Знакомый деревянный человек потерянно смотрел со стены. Шибаеву казалось, что он плачет, ему чудилось, что он рассмотрел дорожки от слез на набеленных худых щеках. Впалый живот, громадные ступни, терновый венец и вишневые капли, как живые…

– Мы просим о спасении, – сказала вдруг Ирина, – а он даже своего сына не спас. Почему он не спас его?

– Не знаю, – ответил Шибаев. – Может, не верил до конца, что они это сделают. А потом уже было поздно.

– А потом уже было поздно… – повторила она задумчиво, и его поразил этот новый ее тон – невыразительный и угасший. – Ты философ, Саша. Мне никогда бы не пришло в голову, что он просто опоздал. Это ведь так по-человечески. А может, это испытание, посланное нам. Он хотел узнать, до чего мы можем дойти в подлости и предательстве… Испытание, а не спасение. Он умер вовсе не за наши грехи, мы просто убили его, а потом испугались. И получается, что испытание мы провалили.

– Не знаю, – отозвался Шибаев, недоумевая, не умея говорить на подобные темы. – Никогда об этом не думал. Кто-то провалил, кто-то выдержал. Не знаю, каждый решает сам. Всегда есть выбор… – Он запнулся, ему вдруг показалось, что она говорит о нем, Шибаеве, что знает о нем. Помолчал немного и сказал: – Я должен рассказать тебе кое-что…

– Ищу лик Бога, хочу погладить его щеку… – вдруг произнесла Ирина нараспев. – Осенними аллеями, в пурпур одетыми, прохожу рассеянно в поисках Бога… творю молитву ему… – Она положила теплые пальцы на его губы. – Из праха земного еще не возносилась такая… Мне ничего от тебя не надо, Боже! О да, ты велик, но душа у тебя больная…

– Что это?

– Стихи одной чилийской поэтессы, некрасивой и одинокой[4]. Говорили, что она отравила своего молодого любовника…

– Я должен тебе кое-что рассказать… – повторил он, но Ирина закрыла ему рот ладонью.

– Потом! Потом расскажешь. Иди ко мне…

Глава 10

Деловое предложение

– А дело, Василек, тут такое… – начал Сэм Вайнтрауб, испытующе глядя на художника. – Ты вообще как, готов к труду и обороне или будешь и дальше сидеть свесив ноги в овраг? Возвращаться собираешься?

– Не знаю, – понурился Вася. – Иногда думаю – да я сейчас, да я сию минуту! И перед глазами эти цветочки белые на сочном зеленом лугу, душа рвется, какой-то восторг бешеный накатывает, рука чувствует кисть… Даже дом этот, развалюха, ты только посмотри на него, так и просится на холст! Какие краски! Воздух какой! И эти черные скрюченные деревья… Даже Кубик! Смотри, какая морда! Просто человеческая рожа, только говорить не умеет. А потом порыв проходит, и я, как шкурка от гусеницы… сверху вроде живая, а внутри пусто, высохла давно.

– Это все лирика, – перебил его Сэм. – И много лишних слов. Ящерица, гусеница… с воображением у тебя все в порядке. А я человек дела, Василек. Или ты со мной, или… нет.

– Я всегда с тобой, Сем… Если бы ты только знал, что я почувствовал, когда увидел тебя! Стою, глазам своим не верю. Батюшки-светы, думаю, неужели Сема?

– Ну, если ты со мной, тогда слушай. И внимай. История эта просто фантастическая, о таком и в романе не прочитаешь! А если прочтешь, то не поверишь. И в том, что она произошла именно со мной, а я знаком с тобой, есть направляющая рука провидения. И целила эта рука именно в тебя, Василек. Через меня. Сам знаешь, какие оно иногда выбирает извилистые дорожки, чтобы донести до нас свой суд. Провидение то есть. Нужно только уметь читать знаки.

Говорю это исключительно для тебя, потому что сам в эту галиматью никогда не верил, не верю и считаю, что всяк делает свою судьбу сам. Но это такие, как я, делают сами, а с такими, как ты, она играет – то высунется, то спрячется, то ухмыльнется лукаво. Извини за излишнюю образность – «хотелось болтать», как сказал однажды классик. И всюду провидение расставляет эти самые знаки, как дорожные вехи. Иногда мы читаем правильно, иногда нет и тогда сбиваемся с пути, теряемся в лесу и можем запросто потонуть в трясине. Вот ты женился на своей воспитательнице, а я уверен, были предупреждающие знаки, какие-нибудь красные флажки, сны, взгляды, словечки, случайно оброненные, которым ты не внял. Когда-нибудь сядешь и вспомнишь, если захочешь. Но это так, между прочим, лично я думаю, что это дело прошлое, ни к чему его ворошить…

Психолог Вайнтрауб, покривив душой, выдал этот душещипательный текст специально для Васи, который был внушаем, как многие талантливые люди, и жил образами в большей степени, чем разумом, и сейчас, оказавшись на распутье, вполне мог откликнуться на зов судьбы в лице его, Сэма. Сейчас главное, считал он, заинтересовать Васю, пробудить и столкнуть с насиженного места. Дать пинка и заставить действовать. Ввязаться, а там посмотрим, как карта ляжет.

– Так вот, слушай, Василек, – продолжил он бодро, – и суди сам, что это было. – Как опытный интриган, Сэм сделал длинную паузу. Вася напряженно смотрел на него, ожидая чуда. – Как-то в январе, сразу же после Нового года, позвонил мне незнакомый человек, назвался Гемфри Блейком и сказал, что хочет обсудить со мной некий бизнес. Случайно наткнулся на мой сайт, увидел картины художников из бывшего Союза – была у меня когда-то в незапамятные времена такая выставка – и решил, что я именно тот, кто ему нужен. Попросил приехать к нему на Сити-Айленд, так как уже некоторое время прикован к постели и не поднимается. Сити-Айленд недалеко от Нью-Йорка, миль тридцать или сорок. Чем-то он меня заинтересовал, этот Гемфри Блейк. А кроме того, бизнес есть бизнес. Ну, взял я его координаты, поехал. Приезжаю и вижу – здоровенный домина на самом берегу залива, вода плещется чуть ли не у порога. Пахнет морем. Рядом верфь, торчат мачты парусников, звенят. День солнечный, ветреный. Чувствуешь колорит?

Звоню. Динамик над дверью говорит: «Заходите, пожалуйста. Открыто». Вхожу. «Сюда!» – кричит кто-то из гостиной. Иду на голос. И вижу – громадная комната, телевизор во всю стену, на стеклянном столе плоский компьютерный монитор последней модели, в углу стереосистема и стояки с десятками компактов. Картины на стенах. Камин, не фальшивый, электрический, а настоящий, с копотью и дровами. – Сэм красочно выписывал детали обстановки, создавая словесную картину, и Вася даже рот приоткрыл, боясь пропустить хоть слово, как ребенок, слушающий сказку.

– А в кресле на колесах – старик, укрытый пледами. Рыжий мордатый перс дремлет под боком, здоровенный, как твой Кубик. Окна открыты, по дому гуляют сквозняки, а на улице плюс три. И слышно, как шумит море. Старику лет сто, не меньше. Голова покрыта пухом, лицо в темных пятнах, но глаза живые и смотрит бодро. Говорит: «Вы садитесь. Спасибо, что откликнулись. – И добавляет с сильным акцентом по-русски: – В ногах правды нет, правильно?» «Правильно, – отвечаю. – Я вас внимательно слушаю».

А он говорит: «Да я по-нашему всего две-три фразы помню, забыл уже все. Когда-то меня звали Геннадий Чернов, это здесь я стал Гемфри Блейком. Моя семья переехала сюда из Франции вечность назад, а во Францию – сразу после революции семнадцатого года. Я тогда был совсем маленьким. Отец работал на шахте. Я тоже работал на шахте. Почти тридцать лет вкалывал, с шестнадцати, потом выдвинулся в трейд-юнион. Сейчас на пенсии. Сколько мне, по-вашему?» – прищурился он и смотрит хитро.

Я даже растерялся. Ты меня знаешь, Вася, меня вышибить из седла не так-то просто, а тут сижу пень пнем, не знаю, что сказать. Знаешь, есть такие персонажи, которые сразу берут быка за рога и чувствуют себя хозяевами любой ситуации, а ты вроде как снова маленький мальчик. Семьдесят пять, говорю наобум. А сам думаю, какие семьдесят пять! Что ты городишь-то!

Он рассмеялся радостно: «Сколько? Семьдесят пять? Мне даже не восемьдесят пять, молодой человек! И даже не… Ладно не будем о грустном! У меня вчера был день рождения, веха, так сказать…»

«Поздравляю, – говорю, – с днем рождения, желаю крепкого здоровья и больших творческих успехов». Он кивает, спасибо, мол. «А о чем вы хотели со мной поговорить», – спрашиваю.

Тут такое дело, говорит он, рассматривает меня своими живыми птичьими глазами и вроде прикидывает, потяну я задание или не потяну. Решил, видимо, что потяну. И стал рассказывать. Дело, доложу я тебе, мой друг Василий, необычное и какое-то нереальное вроде телесериала. Если бы прочитал в книжке, ни за что не поверил бы, решил бы, что автор свистит.

Так вот, слушай дальше. У нас до революции, говорит Гемфри, было имение под Белой Церковью – это недалеко от Киева. Брат мамы, мой дядя, весь из себя передовой, крутился в столицах, знался со многими художниками и поэтами. Тогда новые веяния всякие пошли – авангард, футуризм, модернизм, все как с ума посходили, отметая старое, «про-воз-вещая» (это он так сказал!) новое. Я уже сейчас кое-что подчитал об этом времени, говорит. Автор одной книжки пишет, что они предчувствовали революцию, рвали со старым миром, плевали в лицо общественному мнению и все такое. Ну, может, оно и так, говорит Гемфри, может, и плевали, мне судить трудно, я не специалист. Это вам должно быть виднее, у вас арт-гэлэри, вы человек образованный и понимающий, а я бывший шахтер, простой парень. И щурится хитро, напускает на себя. Отличный старикан, и чувствую я, нравится он мне все больше и больше.

Живу один, продолжает вдовец, двадцать лет уже будет. И вдруг увидел недавно в журнале «Поп-арт» материалы о русском авангарде. Прислали мне по почте именно этот номер, причем бесплатно, в качестве рекламы, и попросили подписаться на год. Даже скидку пообещали. Вот и не верь после этого в судьбу. А там результаты аукциона «Кристи» за прошлый год, описание лотов и фотографии картин известного авангардиста Давида Бурлюка. Деревенские пейзажи, улицы, деревья, цветы, все такое розовое и зеленое, и голубое небо, одним словом, жизнь прекрасна. И вот смотрел я на эти картины, молодой человек, и чувствовал, что знаю их! Видел раньше, может, не именно эти, а очень похожие. И статья тут же о русском авангарде и футуризме, и снова картины – художника Аристарха Лентулова и еще одной женщины, Натальи Гончаровой, и Всеволода Максимо́вича, и Олексы Новаковского[5]. И других.

Тут, Василек, необходимо заметить, что автор статьи, американский искусствовед, смешал в кучу русских и украинских авангардистов, для него все они были выходцами из России.

Меня как громом поразило, говорит Гемфри. Помню, были они у нас дома, под Белой Церковью. Чьи это картины, сказать не берусь, скорее всего, дядькины, маминого брата. И его друзей, художников. Помню, как они летом наезжали к нам, как перевертывали вверх дном весь дом, начинались музыка, крики, танцы, посиделки до утра и споры до хрипоты. Мне было тогда лет пять, не больше. И картины свои дарили маме, и одна оказалась точно такая, как эта!

Тут Гемфри разворачивает журнал и показывает мне «Восточный город» Лентулова, представляешь? Такая же, говорит, только поменьше. Эта большая, метр двадцать на метр, а наша, помню, была совсем маленькая, висела в гостиной, очень мне нравилась. И краски такие же убойные – сияющие стены домов, небо синее-синее, а высокие тонкие деревья вроде тополей – ярко-зеленые. А почему я вспомнил – вот из-за этого, смотрите! Видите, говорит, на луковице, на шпиле – полумесяц, который меня, ребенка, страшно поразил. Я даже вспомнил, как рисовал потом дома с такой же крышей-луковицей и полумесяцем на шпиле.

И ведь ничего не помнил из детства, ни лиц, ни картин – все отсекла революция. Ничего! А тут вдруг как обухом по голове – бац и вспомнил! Дядька рисовал, дарил нам свои картины, и друзья его дарили, на стенах их было великое множество, и еще все кладовки забиты. Какие-то деревни, срубы, колодцы, покосившиеся избы, городские улицы, размокшая дорога, снег, церкви, люди…

Знаешь, Василек, не могу передать, как меня зацепило! Потом уже просмотрел наскоро биографию Лентулова и не нашел никаких упоминаний об украинских связях. Что-то напутал Гемфри, видимо. Ну, да ладно, не в том суть. Все равно история эта просто необыкновенная!

Не знаю, что с ним случилось, с маминым братом, продолжает Гемфри, революция разлучила нас, развела в разные стороны. Мы уехали, а он остался, вроде как приветствовал революцию. Помню мамины слова, застряли почему-то в памяти: «Этот дурак говорит, что задыхался, а теперь вот вздохнет полной грудью!» И только сейчас, чуть ли не век спустя, я понял, что она говорила о своем брате. Что стало с ним и с его картинами – понятия не имею. Никогда больше не видел я ни дядьку, ни его работ. Думаю, остались там вместе с ним. Дядьку звали Сева, Всеволод, а фамилия как у мамы – Рудницкий. Порылся я в Интернете, думал его найти. Никаких следов художника с таким именем нет. Исчез, как и не жил. Ему тогда было лет тридцать, так что давным-давно его и в живых-то нет. А вот когда умер, и своей ли смертью… Если бы пережил смутное время, то хоть что-нибудь да осталось бы. Но не похоже, что пережил, нет нигде такого художника!

Смотрю, устал мой старик, откинулся на спинку кресла, даже глаза прикрыл на минутку, на щеках красные пятна. Потом говорит: «Давайте, молодой человек, выпьем за успех. Возьмите вон там виски и стаканы». А вам можно, спрашиваю. А он засмеялся и говорит: «Мне уже все можно! Наливайте!»

И тяпнули мы с ним по стаканчику. Он снова закрыл глаза и вроде как уснул, а у меня внутри все так и похолодело, а вдруг, не дай бог, летальный исход! Но нет, открыл глаза, подмигивает, улыбается во весь рот – расслабься, мол, все о’кей. Жив пока. Не бойся.

«Вот так все и прошло, – говорит. – Так много всего пережито, казалось бы, все уже было, ничего нового не будет, пора собираться в мир иной, а тут вдруг эти художники в журнале, как гром среди ясного неба. Вроде знак. И что бы это значило, а, молодой человек? Какой смысл в подобном выверте судьбы? А ведь что-то это да значит! Неспроста это, я верю в судьбу. Может, это дядька мой просит о помощи, а? Оттуда. Кричит – спаси наследие, дорогой племянничек, никого у меня, кроме тебя, не осталось! Спаси славное имя Всеволода Рудницкого!»

– Я сижу, слушаю, обалдевший, и думаю, а я при чем? Что за наваждение на мою голову? – Сэм замолкает и загадочно смотрит на Васю. Тот молча внимает ему, даже дышать перестал. – Мало ли таких историй почти в каждой семье, я-то каким боком здесь?

– Если бы я мог, рванул бы сам в Киев, в Россию, искать дядю Севу… вернее, его картины, – говорит Гемфри. – Но, увы, я не в состоянии, обидно до поросячьего визга, не поверите! Слишком поздно пришел журнал, это он не хочет допустить, палки в колеса мне вставляет…

– Кто, – спрашиваю, не хочет? – А сам думаю, не надо было пить виски.

– Он, – говорит, – не хочет. Враг человеческий! Неужели непонятно?

– Ну, как вам сказать, – мямлю, – а от меня-то вы чего хотите?

– Я хочу, – говорит, – чтобы вы, молодой человек, поехали туда и нашли дядькины картины. Я тут перекопал архив родителей, то немногое, что осталось, и набросал имена, явки… – то есть он сказал, конечно, «адреса». – В Белой Церкви, Киеве, Москве и Питере. Я человек состоятельный, могу запросто оплатить ваше путешествие и купить картины. Вы профессионал, вас на мякине не проведешь. Вы мне сразу понравились. – И смотрит своими птичьими глазами и в руках, пятнистых и узловатых, держит сложенный лист с нарытой информацией.

– Ты меня знаешь, Вася, я человек дела. Желание клиента – закон. Да и нравится он мне, этот старикан, о чем я уже упоминал. Вместо того чтобы мирно кушать кашу и тихо угасать, затеял такую авантюру. Это же какой характер надо иметь! Закваску какую, породу! – И сколько же, – спрашиваю, – вы можете потратить на это дело?

– Я, конечно, не миллионер, – отвечает, – но кое-что могу отслюнить. Тысяч тридцать, скажем. Тридцать тысяч зеленых. Но можете поторговаться, молодой человек, цена неокончательная. Плюс премиальные. Плюс дорожные и непредвиденные расходы, я же понимаю. Представляете, молодой человек – валяются дядькины картины где-нибудь на чердаке, пропадают в пыли и грязи, и никто даже не подозревает, что это работы замечательного художника-футуриста или даже кубофутуриста!

– Представляешь, Василек? Начитался энциклопедии – так и шпарит! Кубофутуриста! Я и челюсть отвесил. А он спрашивает: «Согласны?» И смотрит на меня, а в глазах… Ты меня знаешь, Вася, я человек жесткий, человек дела, чуждый сантиментам, а тут как будто мягкая лапа взяла меня за сердце и сжала. Гемфри улыбается, а в глазах у него надежда, мольба, страх, что откажу, и листок свой мнет в руках… Думаю, сколько же ему осталось? Он же как приговоренный, и это его последнее желание. Или я не человек?

О`кей, говорю, Гемфри, по рукам! Но имейте в виду, я вам ничего не обещаю! Может, ничего уже и нет.

И вижу, как сразу полегчало ему. «Это я понимаю, – говорит, – на нет и суда нет, вы только попробуйте. Если вы не найдете, то никто уж не найдет. Я в вас верю, молодой человек! Не найдете, значит, нет картин, погибли, шутка ли, революция, войны, чуть ли не сто лет прошло. И я, когда встречу его там – недолго уже осталось, – смогу сказать открыто и с чистой совестью: «Извини, дядя Сева, не получилось. Поверь, я сделал все, что мог, я старался. Извини…»

Сэм помолчал. Потом произнес задумчиво:

– Такие вот дела…

Вася вздохнул прерывисто, приходя в себя после необычной истории, и спросил:

– И что ты теперь собираешься делать? Искать? – На небритой физиономии его читался неподдельный интерес, и Сэм мысленно поздравил себя с успехом.

– Я уже искал, Василек, – ответил он. – И в Киеве искал, и в Москве, и в Питере. Даже в Белой Церкви был. Фамилия «Рудницкий» довольно распространенная, нашел нескольких, да все не те. Нигде никаких следов художника Всеволода Рудницкого. Я и в местном музее был, и старика-краеведа, бывшего учителя истории, разыскал, фаната старой закваски. Рассказал ему о Всеволоде Рудницком, о других, кого упоминал Гемфри. Старик долго жевал губами, как же, говорит, Всеволода Максимо́вича знаю! Интересный, самобытный художник, трагически ушел из жизни двадцати лет. И помещики Черновы были, в их доме после революции школа была, потом райотдел культуры, потом дом сгорел и все бурьяном заросло. А недавно немцы выкупили землю у колхоза, говорят, будут какую-то «пепси-колу» строить. Тогда не удалось, так они сейчас… настырные. Вот и уходит наша слава…

Ничем особенным это семейство не отличалось, хозяйка действительно урожденная Рудницкая, а вот насчет брата Всеволода… не скажу, не знаю. Да и шутка ли, чуть не сто лет прошло… сколько всего случилось. И насчет других художников не знаю, хотя… почему нет? Состоятельные люди в то время были меценатами, приглашали к себе модных писателей и художников даже из Москвы и Петербурга, бывали у них всякие известные люди. Не знаю, говорит, не слышал, но обещаю заняться поисками лично. Переверну архивы, перетрясу документы, оставьте адресок на всякий случай.

Расспрашивал я, Василек, и в Москве, и в Питере… ничего не осталось уже, ни людей тех, ни домов – ничего! Расспрашивал где мог о семьях Рудницких и Черновых, о художнике Всеволоде Рудницком – сплошная черная дыра. Ходил по музеям, встречался с искусствоведами, всякими древними старичками, ходячими энциклопедиями. Не знают, не слышали. Все художники, современники Лентулова, известны наперечет, изучены вдоль и поперек, а Всеволода Рудницкого нет, как корова языком слизала. То ли Гемфри что-то напутал по возрасту и привиделось ему чего не было, то ли… не знаю, что и думать. А только нет его нигде. Нет!

Вася вздохнул. Сэм снова разлил, и они выпили. Помолчали. Сэм потянулся за своим безразмерным портфелем.

– Посмотри, Василек! – Он принялся вытаскивать цветные репродукции в прозрачных пластиковых папках. – Это деревенская серия Давида Бурлюка, выставленная на «Кристи». Смотри, сколько солнца и воздуха, какая голубизна! – Он передал Васе несколько постеров. – Обрати внимание на цены. А вот он же, но совершенно в другом стиле, тут уже чистый футуризм, даже, я бы сказал, кубо-футуризм, и название философское – «Время». Вообще интереснейшая была личность, если помнишь – художник-новатор, первый популяризатор европейского модернизма, мотался по стране, организовывал выставки…

А это Аристарх Лентулов. «Церковь в Алупке». А это его «Восточный город» – возможно, та самая луковица с полумесяцем, которую запомнил или вообразил себе Гемфри. Это опять он. Ты, Василек, смотри, какая цветопередача. Никаких полутонов – четко, ярко, чисто. И сколько света и солнца! Это же… невероятно, сколько света! А эти фантастические цвета: розовый, зеленый, синий, высверки белого, лиловый, желтый – это же радость в чистом виде, восторг! Формы угловатые, сильные. И вдруг смягчены круглым арочным сводом башни и луковиц!

А вот Всеволод Максимо́вич. Смотри, Васенька, «Карнавал»! Субъективный декоративизм и символизм – слова-то какие выразительные, а? А вот еще – «Поцелуй»! Хорошо, правда? Не хуже, чем у Климта[6]. Выразительно, сильно! А ведь ему было всего девятнадцать…

Вася завороженно перебирал репродукции. Глаза у него стали растерянные и голодные.

– А это «Велосипедист» Натальи Гончаровой. Смотри, какой мощный синий! Да он же просто кричит, этот синий, он вопиет, энергия бьет через край! Движение как передано, смотри! Пригнулся к рулю, крутит педали, в кепке, руки вцепились в руль. И кепка – не какая-нибудь там шляпа или панама! Кепка! И отдельные буквы! Я все думаю, Василек, зачем буквы? Тут даже целое слово – «шелк». И шрифт – жесткий газетный «индустриальный» шрифт. Зачем, спрашивается? А ведь что-то есть, ведь добавляет динамики!

И цвет! Всегда считалось, что движение – это красный колер, синий мрачноват, но ты посмотри, какой она нашла синий! Жизнеутверждающий! Как они умели видеть! Какая энергетика! А?

Вася впился взглядом в постеры. Подносил к глазам, отодвигал. Руки его заметно дрожали, губы шевелились. Сэм наконец заткнулся, чувствуя себя актером, «отыгравшим» сложную роль. Долил виски из новой бутылки в свой стакан, опрокинул. Наблюдал за художником и думал, что все это как шоковая терапия – то ли пациент оправится и будет жить, то ли сплетет лапти. Но что-то сдвинется с места. Дай-то бог!

– А ты помнишь, что такое кубофутуризм? – спросил он вдруг.

Вася поднял голову, посмотрел невидяще. Не сразу сообразил, потом пробормотал:

– Что-то припоминаю…

– Они соединили кубизм с футуризмом, форму одного и динамизм другого, они считали, что цветом и линией можно передать динамику, и в итоге смотри, что получилось. Взрыв!

Минут через двадцать Вася отложил постеры, поднял тоскующие глаза на Сэма и спросил:

– И что ты собираешься делать? Будешь и дальше искать Рудницкого?

Сэм ответил не сразу, нагнетал обстановку, загадочно глядя на Васю. Потом сказал негромко:

– Уже нашел.

– Как… нашел? Ты же сказал, что его нигде нет!

– Эх, Василий, простая твоя душа! Как тебе они? Правда забирает?

Вася кивнул.

– А если я скажу, что твои не хуже были? Та же ярость жизни, тот же свет, тот же воздух! Да глядя на твои картины, кричать хотелось от радости! Танцевать хотелось! Где они, кстати? Живы? На чердаке, в пыли и грязи? Ты сможешь, например, изобразить такую же церковь, как у Лентулова? Хотя нет, не надо, как у Лентулова, давай свою!

– Не знаю, Сема. Я уже забыл, как держать кисть, честное слово. Человек исчерпаем, наверное, вот и я… исчерпался.

– Человек неисчерпаем, пока жив. Это такая скотина… такое животное, твой человек, способное на все! Ты согласен? Или тебе надо подумать?

– О чем? – Вася все еще не понимал.

– Рудницкого нет. Да здравствует Рудницкий! Он исчез без следа, бедняга, но мы воскресим его, как Феникса, из пепла времени. Создадим и придумаем! Порадуем старого Гемфри Блейка.

– Но это же подлог!

– Мы не собираемся подделывать картины Всеволода Рудницкого, Василек. Мы собираемся создать их! Мы собираемся родить художника по имени Всеволод Рудницкий в муках… совести. Твоей. Шучу, шучу! Мы же не аферисты какие-нибудь, упаси бог! Никто не знает такого художника, может, его и вовсе не было, может, Гемфри ошибается, приснилось ему… И я обещаю тебе, Василек, твою персональную выставку через годик-другой. Как только мы раскрутимся с Рудницким. Я думаю, двух или трех его картин будет достаточно. А потом слепим тебя.

– Я не знаю, честное слово… – неуверенно бормотал Вася, полный сомнений.

– Мы всегда можем сказать, что картины предположительно кисти Рудницкого, что они современны ему, а Гемфри будет решать сам. Лично я думаю, ему хочется вернуть детство, и картины его дяди – символ этого детства, воспоминание о далеком и счастливом времени. Это для него главное, а не их подлинность, понимаешь? Если он признает их, значит, мы создали художника Всеволода Рудницкого заново, не дали исчезнуть ему бесследно. И будут его картины висеть у потомков Гемфри, а они, эти потомки, будут рассказывать гостям, что это работы их предка, известного художника-футуриста Всеволода Рудницкого, дяди Севы.

Если не признает – извинимся и отправимся восвояси. Только и всего. Ты лишь имей в виду, Василек, подобные истории просто так на дороге не валяются. Такая мощная история! Не иначе как… знак. Знак твоего возрождения, и теперь главное, не упустить фортуну, схватить ее за хвост. – Сэм замолчал. Потом сказал, словно подводя итог: – Последнее слово за тобой. Если ты откажешься, мне придется вернуться в Нью-Йорк, позвонить старому Гемфри Блейку и сказать, сорри, уважаемый, но… нет, к сожалению. Нет нигде Всеволода Рудницкого, дорогого вашего дядюшки. Ты представляешь, что с ним будет? Это убьет его!

– Я согласен! – выдохнул Вася, чуть не плача. – Я постараюсь. Ты мне их оставишь? – Он кивнул на постеры.

– Они твои, – великодушно сказал Сэм. – Ты не пожалеешь об этом, Василек. А теперь давай обсудим технические детали нашего… симулякра[7], – прибавил деловито.

– Чего? – не понял Вася.

– Симулякра!

– Что это?

– Копия, не имеющая оригинала. То, чего на самом деле нет. Вроде нашего Всеволода Рудницкого и его картин!

Глава 11

Взрыв

Банкир Григорьев позвонил около семи вечера, был сух и деловит. Сказал, что не смог связаться с ним раньше, так как был занят. Теперь разгребся и ждет Шибаева для отчета сегодня в девять ноль-ноль, пока у него есть пара свободных минут. Шибаев испытал волчье ощущение дыбом вставшей на загривке шерсти от одного голоса Григорьева, хамского и покровительственного одновременно. Банкиру было наплевать, есть ли время у него, Шибаева. К его неприятию этого человека теперь примешивалась ревность, а также подспудное чувство вины. Хам Григорьев или не хам, а рога ему он наставил, и если дойдет до разборок, а Шибаеву почему-то казалось, что непременно дойдет, то мало ему не покажется. Его наняли доказать виновность неверной жены, и он, Шибаев, сделал все, что мог, чтобы вину ее доказать. Так, верный вассал, приглядывающий за супругой сюзерена в его отсутствие, вместо того чтобы блюсти честь дамы, совращает ее – что-то было похожее в историческом фильме, который он видел когда-то. Он не боялся Григорьева, велика честь, но Ирина оказалась болевой точкой.

Одно хорошо – сегодня он развяжется с Григорьевым. Скажет, что никаких доказательств неверности жены представить не может, все ее передвижения и встречи носили вполне невинный характер, ни один самец не приблизился к ней даже на пушечный выстрел. Продолжать дальнейшую разработку объекта не может, так как вынужден уехать по семейным обстоятельствам. Вот вам фотографии жены, вот рапорты за отчетный период, включая накладные расходы. И до свидания, надеюсь, не скорого.

Нарисовав картину прощания с Григорьевым, Шибаев тем не менее понимал, что могут случиться разные непредвиденные осложнения. Ну, допустим, их видели вместе, его и Ирину, и доложили банкиру, описали его внешность. И тогда… Что тогда, Шибаев представлял себе смутно. Тогда придется действовать по обстоятельствам. Возможно, дойдет до выяснения отношений. Сожаление, что он не рассказал Ирине о… телодвижениях ее супруга, кольнуло Шибаева. Он пытался, но она сказала, молчи, иди сюда! А потом уже стало не до того…

На душе у него было муторно. Он ненавидел притворство, а сейчас обстоятельства складывались так, что придется притворяться. И перед кем! Снова подлые обстоятельства взяли над ним верх, и он барахтается в них, как муха в сиропе. Одно отрадно – прощание с Григорьевым, которого Шибаев не воспринимал ни одним фибром своей души. А потом он позвонит Ирине и… расскажет все! О своей незавидной роли в первую очередь.

Григорьев дал ему свой адрес в Ольшанке и подробно описал, как туда добраться. Шибаев слушал, не перебивая. Трехэтажный дом, сказал самодовольно Григорьев, и Александр стиснул зубы. У Григорьева трехэтажный дом и Ирина, у себя в банке он делает настоящее дело, а он, Шибаев, только и способен на то, чтобы путаться с женами клиентов. Дешевка!

От волнения он промахнулся, свернул не на ту улицу, да и темно было. Обнаружил ошибку, уже заглушив двигатель и выпав из машины. Дом был похож на григорьевский, но это оказался чужой дом. Он постоял, колеблясь. Махнул рукой и пошел пешком.

Калитка была не заперта. Шибаев позвонил в дверь, вспомнив торопливые шаги Ирины, то, как она распахнула дверь и стала на пороге, глядя на него сумасшедшими глазами, пьяная и счастливая. На сей раз никто не спешил открывать ему. Григорьев явно дома – в зале горит свет, а может, и камин топит. Банкир занят, не иначе как проверяет счета. Шибаев, все больше раздражаясь, нажал на кнопку звонка и не убирал палец чуть ли не целую минуту. Ни звука в ответ. Он дернул за ручку, и дверь подалась. Шибаев вошел в знакомый, слабо освещенный холл. Оттуда он решительно направился в зал, движимый лишь одним желанием – развязаться с Григорьевым как можно скорее.

Горел торшер у изголовья белого дивана, освещая центр зала. Углы его тонули в тени. Хозяин лежал на диване, запрокинув голову и разбросав руки, в кругу красного света. Камин не горел – холодный, темнел разинутой пастью. В углу работал громадный телевизор – по экрану бежали подрагивающие черно-белые полосы. Головы навстречу Шибаеву хозяин не повернул и позы не переменил. Запрокинутая голова его так и осталась лежать на мягкой белой коже дивана – Шибаеву был виден торчащий подбородок и кончик носа. Рубашка выдернулась из брюк, обнажив живот, клетчатый черно-бежевый шарф упал на пол. Снятый плащ валялся там же.

По неподвижности, которая отличает мертвого человека от живого, Шибаев понял, что перед ним труп.

Машинально Александр сделал шаг, другой, нагнулся, надеясь, что ошибается. Человека на диване ударили в лицо, проломив правую височную кость. Возможно, имела место драка. Он пытался защищаться – Шибаев рассмотрел на его руках кровоподтеки и царапины. После удара он упал на диван. Ручейки крови, стекая по тщательно побритой шее, пропадали за воротом рубахи. Кровь была и на белом диванном сиденье, и на светло-желтой подушке, упавшей на пол, и на шарфе. И на паркете. В красном неярком свете торшера она казалась черной.

Шибаев резко выпрямился, обвел взглядом комнату, прислушался. Ни звука из тех, что всегда присутствуют фоном – всякие маленькие шумы – скрипы, шорохи, потрескивания дерева и стен. Тишина, стоявшая в доме, казалась мертвой. Дом был погружен в нее, как в тягучий темный сироп, и в единственном пятне света, как на сцене, находился мертвый же человек. Стараясь не испачкаться, Шибаев сунул руку во внутренний карман его пиджака, осторожно извлек пластиковый прямоугольник – пропуск. Григорьев Анатолий Петрович, банк «Народный кредит», еще какие-то буквы и цифры. Шибаев не знал, что банкира звали Анатолием Петровичем, для него он был просто Григорьевым. Ему почему-то показалось странным, что у убитого есть имя, как у всех остальных людей. Он опустил пропуск обратно ему в карман.

Похоже, перед смертью Григорьев смотрел телевизор. Убийца, возможно, тоже был здесь, и покойный его нисколько не опасался. Возможно, Григорьев сначала смотрел передачу сам, а потом пригласил посмотреть убийцу. Возможно, убийца пришел после, и они чего-то не поделили…

Шибаев взял пульт, щелкнул кнопкой. Сначала до его сознания дошел звук – громкое дыхание, стон, и только потом – картинка. Двое на постели, переплетенные руки, переплетенные ноги, разметавшиеся по подушке темные волосы женщины. Набугрившиеся мышцы на спине мужчины, вцепившиеся в его плечи тонкие пальцы женщины, запрокинутое, искаженное ее лицо, закрытые глаза…

Шибаеву показалось, что его ударили под дых, что на него обрушился потолок и его погребло под обломками, и он задыхается там, ослепший, ошеломленный, не понимая, что случилось. Этих двоих он знал. Эти двое были он сам и Ирина. В супружеской спальне, среди смятых простыней и валяющихся на полу подушек…

Тонкие руки отпускают его, бессильно падают на простыни ладонями кверху. Со стены понуро смотрит деревянный человек…

…Они лежат рядом, Ирина прижимается лицом к его груди, руки ее скользят по его животу. Он рывком тянет ее на себя…

…Ирина обнажена, лежит, разбросав руки. Сцена освещена неярким огнем ночника, что делает изображение резким, глубоким и документально достоверным.

Есть сцены, которые не должен видеть никто, ни одна живая душа…

Шибаеву показалось, что он услышал некий звук, движение почудилось где-то за пределами комнаты. Он замер с пультом в руке. Опомнился, щелкнул кнопкой. Изображение исчезло. По экрану побежали черно-белые волнистые полосы. В ушах тонко звенело от напряжения. Он чувствовал, как покрывается испариной спина между лопатками. Ему казалось, что он стоит так бесконечно долго, что он на сцене, как и Григорьев, и они оба сейчас играют в детскую игру «замри».

Показалось! Отомри, Шибаев. Дыши носом. В доме по-прежнему царила глубокая тишина. У него мелькнула мысль, что убийца, возможно, еще здесь, прячется где-нибудь рядом. Не успел он додумать эту мысль, как сноп света, скользнувший по окнам, заставил его вздрогнуть. Шибаев торопливо шагнул к телевизору, схватил и сунул в карман куртки плоскую черную коробочку видеокамеры и рванул прочь из комнаты. Скатился кубарем по крыльцу и бросился за дом. Машина – полицейский джип – остановилась у ворот, захлопали дверцы. Он услышал мужские голоса.

Шибаев летел в дальний конец сада, оступаясь и спотыкаясь о корни и стебли. Перемахнул через высокий забор и оказался на соседней улице. Оглянулся вокруг, пытаясь определить, где находится….

…Он сидел на своем бугристом диване, а перед ним на журнальном столике лежала добыча – записывающее устройство с начинкой. Та самая компра, которой не дождался от него Григорьев. Снятая видеокамерой, поставленной, как капкан, на зверя. Последнее, что видел в жизни банкир, была его жена в постели с любовником!

У Шибаева мелькнула мысль позвонить Ирине, но, поколебавшись, он отмел ее. Интуиция, завопившая на Григорьева, не подвела Шибаева, красные лампочки, мигавшие в подсознании, предупреждали его не зря. И если бы он прислушался вовремя к их сигналам… В этой истории все с самого начала было не так. И напрасно он не послал этого Григорьева подальше, как только увидел. Ведь подсказывали же ему чутье, жизненный опыт, интуиция, шестое чувство, и седьмое, и восьмое, сколько их всех там ни есть, что будут осложнения, а он не внял. Правда, ему и в голову не могло прийти, что будут такие осложнения. И пальчики его там везде, и замешкайся он на минуту – ведь мелькнула же у него мысль подняться по лестнице, проверить второй этаж – повязали бы его над теплым еще трупом, а на экране порнокомпромат. Он представил себе замечания бывших коллег – вот уж потоптались бы по нему!

Звонок в дверь – точка-точка-тире, фирменный сигнал Алика Дрючина, – застал его врасплох. Шибаев вскочил и поспешно схватил коробочку. Оглянулся, куда бы ее сунуть. Рванул дверцу книжного шкафа, пристроил за книгами и пошел открывать.

Адвокат так спешил узнать последние новости, что даже не стал ждать лифта, бежал на четвертый этаж на своих двоих, в результате чего запыхался и вспотел. Упав на жалобно застонавший диван, он вопросительно взглянул на Шибаева. Был он похож на задохшуюся тощую рыбу с жаждущими глазами. Махнул рукой – рассказывай!

– Отдышись, – сказал Шибаев. – Так и ласты склеить недолго.

– Ну что? Как Григорьев? – смог наконец вымолвить адвокат.

– Григорьев? Как тебе сказать…

– Поговорили?

– Поговорить нам не удалось.

– Его не было дома?

– Он был дома.

– А что тогда?

Шибаев пожал плечами и не ответил.

– Сашок, в чем дело? – встревожился адвокат. – Что случилось? Ты его… что?

– Я его ничего. – Шибаев смотрел на Алика, прикидывая, как сказать ему о Григорьеве, и говорить ли вообще. – Я его ничего… – повторил. – Когда я пришел, он был мертв. Его ударили по голове, я думаю, не один раз, и… он помер.

– Как помер? – Алик раскрыл рот в изумлении. – Его… убили?

– Убили.

– Кто?

– Откуда я знаю, кто! Входная дверь была не заперта. Я вошел, увидел его. Думал, он уснул. Окликнул. Подошел ближе и увидел кровь. Света почти не было, горел красный торшер, ничего не видно. Да и не успел я толком ничего рассмотреть.

– Там кто-то был?

– В доме вроде нет. Во всяком случае, я никого не видел и ничего не слышал. Показалось, правда, что на втором этаже… А, ерунда. Убили его, насколько я могу судить, незадолго до моего прихода. И оставили дверь открытой – заходи, не стесняйся.

– Не нужно было заходить… – пробормотал адвокат.

– Не нужно, – согласился с ним Шибаев, покривив душой. Подумал о кассете. Если бы он не зашел, то попала бы эта порнуха в руки оперативников и… – Там было еще кое-что, – решился он.

– Что?

– Фильм. Мы с Ириной. Перед смертью он смотрел запись.

– Подожди, Сашок! Ты хочешь сказать, что там была видеокамера, кто-то вас заснял, а потом отдал запись Григорьеву?

– Необязательно. Камеру мог установить он сам. А когда вернулся из Испании, проверил.

– А что там? В смысле… что на ней?

– То, что надо. То, что Григорьев был рад увидеть в последние минуты своей жизни.

– То есть его убили перед самым твоим приходом, когда он смотрел фильм? А потом ушли, оставив открытой входную дверь? И этот… убийца тоже запись видел?

– Может, и видел. Похоже на мышеловку, правда? Это еще не все. Кто-то вызвал оперативников.

– Хренотень какая-то! – воскликнул Адик. – И как же ты…

– Пока они там ковырялись, рванул через сад, потом через забор. Машина стояла на соседней улице. Повезло, считай.

– Ты уверен, что они не видели номера машины?

– Ни в чем я не уверен.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Где… это? – спросил Алик.

– Кино? У меня.

– Это хорошо.

– Там полно моих отпечатков, и на первом этаже, и на втором. То, что я забрал камеру, ничего не значит. Найти меня проще пареной репы, это вопрос времени, причем короткого.

– Как-то это все… – Алик испытующе смотрел на Шибаева. – Значит, что же получается, он вызвал тебя на девять, приготовился к встрече, смотрел кино, и тут его… – Адвокат взмахнул рукой.

– Именно так и вышло. Он вызвал меня, приготовился к встрече и смотрел запись. Только на самом деле было совсем не так.

– Что было совсем не так?

– Не мог он меня вызвать, Алик.

– Как это не мог? Вызвал же!

– И нанять он меня не мог, и вызвать не мог. Я никогда не видел этого человека. Нанял и вызвал меня в Ольшанку другой – я узнал его по голосу, та шавка, которая назвалась Григорьевым! А настоящий Григорьев ни сном ни духом…

– Подожди, Саша! – взмолился ошеломленный адвокат. – Ничего не понимаю! Кого убили?

– Григорьева убили, настоящего, совладельца и управляющего банком «Народный кредит». Я видел его пропуск, там фотография.

– А тот… другой? – Алик не мог прийти в себя. – На хрен?

– Это вопрос на хрен. Хотя и не очень сложный. На хрен – понятно, а вот кто! В данной ситуации интереснее, кто!

Глава 12

Предчувствие радости

– Это мы уберем! – Сэм Вайнтрауб был деловит и решителен. Знакомил Васю со своим видением перемен для дома и сада. Он тыкал указательным пальцем в заросли дикого винограда и говорил: – Это убрать! Освободить окна. Нам нужен свет. Битые стекла на веранде заменить, крышу к черту убрать – поставим стеклянную, пропускающую свет. Будет летняя студия.

Вася ходил следом, кивая, слушал вполуха, согласный на все. Он был полон неясных видений и замыслов, ощущая себя деревом, в котором по весне забродили соки. Кубик, в свою очередь, ходил за Васей, полный любопытства, и совал нос в каждую дырку. Он с удовольствием принимал перемены в жизни – было весело и кормить его стали лучше.

– Барахло выбросить, – продолжал Сэм. – Мебель тоже. Тряпки, банки, бутылки, бочку – к такой-то матери в костер! Устроим аутодафе. Художнику нужен простор. Эти деревья – срубить на дрова! Дом… – он задумался на миг. Васе показалось, что он сейчас скажет, дом – снести! Но Сэм сказал: – Дом побелить, окна вымыть. Полы тоже. Кухню привести в божеский вид. Прикупим мебель, самое необходимое на первый случай, по минимуму. Можно еще занавески… какие-нибудь. Но это потом. И непременно плафоны для света. Хорошо хоть, электричество у тебя есть! Вода тоже ничего, похожа на минеральную, ее бы еще пустить на кухню. И ванну обязательно! – Он мельком взглянул на заросшего бородой Васю. – Поставим танк… ну, этот… как они называются? В старых домах? Титан! Поставим титан, заодно и дом обогреет.

– Но это же страшно дорого, – бормотал Вася. – Это же чудовищные деньги!

– Постараемся обойтись малой кровью. Завтра я привезу контрактора, пусть оценит, будем считать и торговаться. И клининг-леди, пусть разгребет все внутри, и сразу же начинаем ремонт!

– Кого ты привезешь? – не понял художник.

– Контрактора, который будет делать ремонт.

– А… еще кого? Ты сказал «леди»?

– Клининг-леди! Уборщицу!

– Уборщица называется «клининг-леди»? – удивился Вася.

– Какая разница! – отмахнулся Сэм. – Я ее видел: здоровенная, как битюг, бабища, контрактор порекомендовал.

– А может, мы сами как-нибудь?

– Нам тоже хватит. А с теткой этой потом договоримся, чтобы приходила раз в неделю убирать. И готовить. И сразу же едем в художественный салон, присмотрим материалы. Кисти, краски…

– Сема, я все забываю спросить. Холст ведь нужен старый!

– И что?

– Откуда у нас старый холст?

– Это мои проблемы, Василек. Достанем, очистим. Пусть тебя это не волнует.

– А как ты вывезешь старый холст? Говорят, с этим строго!

– Куплю сертификат. У вас тут все покупается и продается. Это же будет картина Рудницкого, а не какого-нибудь корифея. Картины Всеволода Рудницкого никакой художественной ценности не представляют. Пока. Еще есть вопросы?

– Нет. То есть да. Я подумал… краска ведь будет свежая, а картинам Рудницкого лет восемьдесят должно быть или даже все девяносто.

Вася наконец высказал то, что его мучило. Он всей душой хотел, чтобы волшебник Сема Вайнтрауб разубедил его, сказал, ерунда, Василек, все решаемо, это мои проблемы. Он боялся расстаться с надеждой. Его пальцы уже вздрагивали, предвкушая кисть. Он боялся задать вопрос, на который у Семы не будет ответа. Но и промолчать не мог, мучился…

Сема не обманул его ожиданий.

– Отстал ты, Василек, от передовой техники производства фальсификатов, – сказал он бодро. – И состарить картину можно, и кракелюры нанести, и даже заполнить их грязью, причем современной холсту. И высушить в микроволновке. Наша задача облегчается тем, что подлинного Рудницкого не существует в природе и наш опус не с чем будет сравнивать. Ну, там, длину мазка, технику и подобную фигню. А кроме того, история знает таких мастеров подделки, которые оказались не по зубам даже самым зубастым экспертам. Слышал про Ван Меегерена? Вот кто виртуоз был! Подделал картины Яна Вермеера Делфтского, и, если бы сам не раскололся в минуту слабости, никто бы никогда ни о чем не догадался. Но это уже другая история. Так что расслабься, Василек, ты ничуть не хуже. Все будет о`кей.

Позже, когда они сидели за столом под корявой яблоней, которую решили пока пощадить, и перекусывали, Сэм вдруг сказал:

– Забыл рассказать, я ведь видел ребят! До того, как нашел тебя. Их Борик Басов собрал. А тут я подвернулся, совершенно случайно! Посидели в «Английском клубе», потрепались за жизнь.

– Наших ребят? – встрепенулся Вася. – А кто был? Я никого не видел после диплома…

– Ну, во-первых, Борька Басов. Ты его, конечно, помнишь, у него кликуха была Барс, чем он страшно гордился. Хотя, какой там Барс! Мелочь пузатая, щеки все надувал.

– Где он теперь?

– В Германию залетел. Вышел замуж за немецкую аристократку, чуть ли не графиню или баронессу, о чем не преминул упомянуть, сноб несчастный! Ухватил бога за ноги. Торговый бизнес, говорит, старый, семейный, магазины антиквариата в Риме и Берлине, и у него лично не сегодня завтра открывается художественная галерея. Говорит, давай держаться вместе, старик, мы же коллеги. Вальяжный, высокомерный, на пальцах антикварные перстни из семейной лавки. Говорю, покажи хоть фотографию жены, как, интересно, выглядят немецкие титулованные особы? Где она у тебя: в антикварном медальоне, под сердцем, или в бумажнике, рядом с кредитными карточками? Он откосил, бормотал что-то вроде нет с собой, не взял, оставил у себя в люксе… Представляю себе это страшилище!

– Почему страшилище? – улыбнулся Вася.

– Да если бы не страшилище, он бы всех забодал своей баронессой! Ты что, Борьку не знаешь? Он же вечно свистел про дядю-министра и тетю – оперную певицу. А тут настоящая графиня, шутка ли сказать!

– А кто еще был?

– Братья Данилины, Степа и Петруша. Богомазами заделались, представляешь? Расписывают церкви, идут нарасхват. С бородами вроде твоей, степенные, основательные. Сурьезные.

– Они и в училище такие были. Помнишь, Сема, они и раньше всегда держались вместе, даже на свидания ходили вдвоем. Как близнецы. Но Степа постарше… Или Петя?

Вася растроганно улыбался, слушая о бывших однокашниках. Он забыл, что есть мир, где живут нормальной жизнью его бывшие соученики и знакомые и многие другие, незнакомые ему люди, мир, где смеются, ходят друг к другу в гости, встречаются с женщинами и покупают им цветы. Для него всегда существовали только Люся и этот дом на краю света. Ни одной живой души рядом, только Люся, и некому сказать и рассказать, да и не хотелось, если честно. О чем рассказывать? Жаловаться? Просить помощи? Не умел Вася ни жаловаться, ни просить… У него было чувство, что остался он один как перст на всем белом свете, а тут вдруг Семка свалился как снег на голову!

– Степан старше на два года. И водку не пьют. Женаты, по трое детей у каждого. Я бы не удивился, если бы оказалось, что на сестрах.

– А ты, Сема, женат? Все хотел спросить…

– Был. Развелись. Американка, хороший человек, а жизни не было. Не можем мы ужиться с ними в силу разности потенциалов. Теперь дружим, ее новый муж, лойер, отличный мужик, ведет мои дела.

– И ты один?

– Почему один? Есть герлфренд, снимаем квартиру на Манхэттене. Все как у людей. Мы и тебя обженим, дай срок. Кстати, и девчонки были!

– Кто? – живо заинтересовался Вася.

– Твоя, с качелей, не пришла. Я узнал только одну, раскрашивает детские книжки в каком-то издательстве. Остальные не с нашего курса. Потом еще одна пришла, Изабо, помнишь?

– Изабо! Помню, конечно! Ее настоящее имя… подожди, сейчас!.. – Вася потер рукой лоб. – Нина? Лиза?

– Я думал, она действительно Изабо!

– Нет, у нее курсовая была, портрет какой-то испанской принцессы – в темно-красных тонах, бархат, кружева, жемчуг. Под Веласкеса. Старик был в восторге, он любил ее… Он-то и назвал ее Изабо. Принцесса Изабо. И говорили, у них роман. Неужели не помнишь?

Сэм энергично взмахнул рукой:

– Прекрасно я ее помню! Изабо! Что-то в ней было такое… готическое, еще тогда. Потрясающе интересная женщина, с чертовщинкой и тайной. Сидела молча, ушла раньше всех. Не похоже, что состоялась…

– А кто еще был?

– Шурик Самойленко. Он теперь ведущий дизайнер у главного архитектора города, все хорошо, говорит, семья, дети, работа творческая. Почти творческая, но, как подумаю, говорит, что жизнь запрограммирована, все известно наперед, так прямо… охреневаю! Бестолковости, наверное, не хватает, так и тянет сложить рюкзак и слинять куда-нибудь… в Непал, например, – пожить при монастыре. Какое, к черту, творчество, говорит, когда уже поддал. Творчество не любит сытых – сатур вентер нон стадет либентер[8], помнишь, профессор Комов все повторял? А мы разожрались!

Вася кивал, что помнит.

Был Виталя Щанский, известный авангардист и популярная в городе фигура. Помнишь его вечные альковные истории и скандалы? Такой же ходок, как и раньше, ни одной бабы не пропускает, живет уже с четвертой женой.

Колька Башкирцев пришел. Этот заделался придворным портретистом, малюет, как по секрету открыл мне Виталя, всякие гоголевские хари.

Был еще один, не помню имени, специалист по интерьерам, тощий такой.

Вообще ребята почти не изменились, разве что уверенности прибавилось и юношеский пушок облез, состоялись, но, знаешь, Василек, говорить нам было не о чем. Семья, работа, то-се. Ты же сам вспоминал наш бесконечный «кухонный» треп, какие планы строились, какие крики были, свобода, равенство, братство! Я думал, ну ладно, я уехал, я далеко, но вы-то все здесь! Кроме Борьки Басова, который тоже уехал, но этот кадр никогда погоды не делал. Почему не общаетесь? Куда все делось? Скучно живут, Василек. Деньгу зашибают. Спрашиваю, кто слышал о Васе Монастыревском? Где он? Адрес, говорю, очень нужен. Переглядываются – никто не слышал. Загомонили – Васька Монастырь, божий человек, где, куда пропал, кто-то вроде припомнил, что видел… сто лет назад. Виталя Щанский кричит, позор, в кого мы превратились! Суки позорные! Мать вашу! И рубашку на груди рвет…

– А я бы повидал ребят…

– Повидаешь. Ты меня не слушай, Василек, хорошо было. Все упились в хлам, стали целоваться, девочки визжали. Мы снова почувствовали себя щенками. Потом расстаться никак не могли, визитками менялись, обещали писать и звонить, ходили туда-сюда, провожали друг дружку. Даже песни орали какие-то глупые, студенческие. Ты знаешь… – Сэм запнулся.

– Что?

– Я тут подумал, может, галерею открыть? Проталкивать молодые таланты… Пошарить насчет спонсоров, на такое грех не дать. Мысли всякие, идеи так и скачут, как блохи, честное слово! И такой мне показалась моя жизнь там… как бы тебе сказать, далекой и несущественной, что ли! Невыразительной! – Он помолчал и сказал, махнув рукой: – Ну, да ладно, это я так… это отдельный разговор. Будет видно. Ностальгия, наверное. Или климат здешний действует, или твой овраг расслабляет!

– Конечно, овраг! – Вася рассмеялся. – Это произведение искусства, а не овраг… Мистика, а не овраг!

– Мистико-ностальгический овраг. Ты хоть внизу-то был? На дне?

– Не был. У него нет дна. Он – бездна. В тихий день слышно, как оттуда гуд идет. И берега дрожат.

– Как это нет? У всех оврагов есть дно! Поднимайся, сейчас проверим! – Сэм решительно направился к оврагу.

Вася поднялся, улыбаясь неуверенно. Он вдруг подумал, что ему и в голову не пришло бы лезть вниз, ему интереснее представлять, чем знать, что там, на дне, а Семке надо знать наверняка. Они все-таки разные… Семка и он, ящерица с перебитым хребтом…

– Василий, давай за мной! – кричал Сэм, исчезая внизу. Только голова оставалась в пределах видимости. Но вот и она исчезла.

– Иду! – закричал Вася, бросаясь следом. – Иду! Подожди!

Сэм, ускоряясь, летел вниз по крутому склону, кричал что-то, звал Васю, чертыхался, цепляясь за ветки. Вася кричал в ответ. Им отвечало проснувшееся овражное эхо, крики раздавались со всех сторон. Казалось, в овраге их не двое, а целая вопящая компания.

Вася несся вслед за Сэмом, чувствуя себя захваченным неким физическим полем, стремительно тащившим его вниз. В напрасной надежде хоть чуть-чуть затормозить полет, он, обдирая руки, хватался за кустарник, но овраг держал крепко и тащил, и не вырваться было.

Они рухнули на влажное мягкое дно, ошеломленные стремительным низвержением, потревожив заросли реликтовых папоротников. С дикими глазами, с широко раскрытыми ртами, хватая сырой воздух. Сначала Сэм, потом Вася. Посмотрели друг на друга – грязные, исцарапанные, в паутине, облепленные сухой травой, репейником и мелкими ветками – и как по команде захохотали.

– Ну, овражина, блин! Я чуть с нарезки не слетел! – с трудом выговорил Сэм, и они снова захохотали.

– Слышишь, гудит! – сказал Вася, отсмеявшись и вытирая слезы. – Послушай!

Сэм нахмурился, прислушиваясь. Ему показалось, он и вправду слышил гуд, идущий из-под земли, что почва под ними слегка подрагивает и вибрирует.

– Черт! – воскликнул он, удивленный. – Что это?

Вася пожал плечами:

– Акустика такая, наверное. Или река там глубоко… подземная.

– Вряд ли река. Я думаю, пещеры или пустоты. Весь твой овраг гигантский естественный музыкальный инструмент вроде органа!

– Орган? – удивился Вася.

– Воздух, Василек! В пещеры задувается воздух, возникает сквозняк, вот они и вибрируют, как орган. Такое у меня видение твоего оврага. Ничего, мы с ним еще разберемся.

Вася не ответил, задумался. Они посидели на влажной траве немного, слушая подземный гуд. Сэм вдруг вскочил на ноги. Протянул руку Васе.

– Подъем! Пошли, поищем пещеру!

– Пещеру? Сейчас? Но…

– Идешь?

– Сем, может, не сегодня… – Васе идти не хотелось.

– Мы уже на дне! Сейчас пробежимся в одну сторону, потом в другую! Давай! – Он посмотрел на Васю. Махнул рукой – сиди! И зашагал прямо под папоротники. Через минуту его уже не было видно.

А Вася принялся рассматривать мохнатое растение с крошечными лиловыми колокольчиками. Потрогал его пальцем. Один цветочек отвалился, и Вася положил его себе на ладонь. Природа сотворила цветочек походя, но был он все равно совершенен. Идеальная форма, зубчики по краям, тонкие не то тычинки, не то пестики внутри. И цвет… Лиловый, переходящий в синий и красновато-сизый у стебля. Зачем так сложно, подумал Вася. Зачем так невероятно сложно?

Он не слышал шагов Сэма и вздрогнул, когда тот подошел. Взглянул вопросительно.

– Там дыра! – сообщил Сэм. – Гудит вроде оттуда. Я бы залез, но там темно. Надо было захватить фонари…

Глава 13

Снова капитан Мельник

– Я знал, знал, что все еще будет, я ждал! Ты и не представляешь, как я ждал! Я говорил с тобой, я видел сны про тебя, перебирал наши фотографии!

– Я тоже часто думал о тебе, Малыш! Поверь, мне было несладко. Все так неопределенно и непредсказуемо… Я виноват, прости…

– Ты здесь, и это главное. Мы снова вместе. И теперь навсегда.

– Да…

– Я благодарен судьбе, что мы снова встретились! Ты веришь в судьбу?

– Не знаю, наверное.

Он радовался встрече, но ему казалось, что он играет в плохой пьесе, пошлой и грустной, о встрече старых любовников. Они кружатся на сцене под сентиментальный вальс, в природе не то снег идет, не то облетают лепестки цветущих слив, что-то такое он видел когда-то. Сладость воспоминаний… Ему казалось, он постарел, стал опытным и матерым, а для Малыша время остановилось, и он остался тем же нежным и глупым мальчиком, нисколько не повзрослев, и говорить с ним можно только о прошлом. Их прекрасном прошлом. Лишь нежное личико стало суше, морщинки наметились в уголках рта и глаз, да волосы теперь коротко острижены вместо давнишней косы.

Тонкий стремительный Малыш все еще волновал его, и он часто вспоминал… Часто? Ежели честно, то не очень – впечатлений в его жизни хватало с избытком. Он – строитель, он идет вперед, а Малыш – мечтатель, ему бы все держаться за руки да звезды считать.

Какие были времена! Это сейчас все можно, и клуб геев открыли на Пятницкой – он видел, наткнулся случайно, а тогда! Тайна придавала остроту их отношениям, за это можно было и срок схлопотать, он помнит, как они переглядывались, как их тянуло друг к другу, как они касались друг друга словно случайно рукой или плечом, передавая книгу или конспект, вспыхивая и изнывая от желания, как летели к нему домой, пропуская лекцию по истории искусств, по разным улицам для конспирации, как вваливались в квартиру в полуобморочном состоянии – сначала он, дрожащими руками повернув ключ в замочной скважине, и следом за ним бледный от нетерпения Малыш…

Все проходит, как в той песенке из сказки Андерсена, – все проходит, только свиная кожа остается. Так, кажется. Почему свиная кожа? Ничего не остается, даже свиной кожи, только светлая память. А иногда и память уходит – время берет свое.

Как они любили друг друга! Он растроганно улыбается, проводит пальцами по лицу Малыша. Тот целует его руки.

– Как будто и не было разлуки, – говорит Малыш. – Ты не изменился, ты стал мужественнее. Я люблю тебя! Я схожу с ума от любви!

– Ты тоже не изменился…

* * *

Звонок раздался, когда женщина в длинном розовом халате вышла из ванной. Она подошла к домофону и спросила, кто. Доставка из «Земляничной поляны», ответил искаженный динамиком голос. «Земляничной поляной» назывался самый популярный в городе цветочный магазин. Рассмеявшись, она спросила, кому цветы. Голос назвал ее имя…

…Убийца протащил ее из прихожей в комнату, усадил на диван, подпер подушками. Оберегая себя от неожиданностей, вернулся в прихожую и запер дверь. Потом снял с жертвы халат, поморщившись – он терпеть не мог розовый цвет. Скомкал и засунул под диван, с глаз долой. Уселся в кресло напротив и задумался. Он смотрел на нее, выстраивая в уме картину. Потом принялся за дело. Раскрыл принесенную с собой папку, достал серебристую плоскую коробочку с французской косметикой…

…Капитан Мельник стоял, мертвая женщина полулежала на диване. Смотрела на него тусклым взглядом из-под полуприкрытых тяжелыми синими веками глаз. Заострившиеся черты и серая кожа уже проступили на размалеванном лице под толстым слоем макияжа. Остриженные иссиня-черные волосы торчали нелепо на макушке; засохший букет, переплетенные пальцы рук сложены поверх скукоженных цветов. На шее – красный шарф, тот самый – орудие убийства, скрывающий черную полосу.

В квартире стоял тяжелый удушливый запах. Убийство, по предварительному заключению врача-судмедэксперта, произошло около трех дней назад. В полицию позвонила некая Зоя Кривенко, не сумевшая сначала дозвониться, а потом достучаться до приятельницы. Она плакала и кричала дежурному, что подругу убили. Сейчас она стояла рядом с капитаном Мельником, схватив его за локоть, зажимая рот рукой, с вытаращенными глазами, и он боялся, что она упадет в обморок. Но Зоя Кривенко не упала, а побежала в ванную комнату.

В квартире убитой Роксаны Пуховой кипела работа. Работала бригада криминалистов, переговаривались негромко, щелкали блицы. Озабоченный капитан Мельник беседовал с плачущей Зоей Кривенко. От свидетельницы пахло валерьянкой. Она комкала в руках салфетку и твердила, что Роксана знала, что умрет. Предчувствовала свою смерть. Когда-то один хиромант, сволочь, между прочим – разве можно так пугать людей? – нагадал ей, что она не доживет до тридцати шести, а Роксе послезавтра исполняется тридцать шесть. Исполнялось то есть… исполнилось бы… Зоя зарыдала.

Капитан Мельник был терпелив. Он совал свидетельнице свежие салфетки, принесенные из ванной, и отпаивал ее валерьянкой. Зоя успокаивалась на время, почти связно отвечала на вопросы, даже не столько отвечала, сколько бурно ругала хироманта и рассказывала о том, каким замечательным человеком была Рокся, какой умницей, какой доброй, какой красавицей, и как ей не везло в личной жизни – муж оказался сволочью, тот самый хиромант, на которого она потратила семь лет жизни, капитан полиции, между прочим, переехал на Дальний Восток, торгует красной икрой, детей не было, он не хотел, а посмотреть – обходительный, вежливый, и по руке так гадал, аж мороз по коже.

– Рокся не то чтобы верила в предсказание, не подумайте, она не такая, она в подобную чушь не верила, развелось их сейчас ужас сколько, всяких ясновидящих и жуликов, не верила, но и не забывала, нет-нет, да и вспомнит, а неделю назад я спрашиваю, что тебе подарить на день рождения, а она говорит, а помнишь, Витька – это ее бывший, тот самый хиромант, мент поганый… – Ой, извините! – Зоя запнулась и побагровела. Капитан Мельник сделал вид, что не заметил ее смущения. – Ну, этот, бывший… Помнишь, говорит Рокся, Витька типа нагадал мне, что я не доживу до тридцати шести, что линия жизни у меня короткая? Ну, я и накинулась на нее, дура, говорю, он же брехло, твой Витька, он же все время врал и про оперативную работу, и про спецзадания, и про бандитские пули, бабы просто под ноги ему падали от такого беспримерного мужества. Он же сволочь, забудь! А она говорит, он мне японскую открытку прислал, а на ней черный букет!

– Что значит черный букет?

– Ну, такой… как бы из шелка, орхидеи, серые и черные! Показала, а у меня аж в глазах померкло! Это же каким идиотом надо быть, чтобы такое дарить на день рождения! Такое только на похороны можно вроде погребального венка. Горбатого, говорю, могила исправит. Плюнь! И как напророчил, колдун! Она не хотела ехать с ним, он скандалил, даже ударил ее однажды, и вот! А чего, спрашивается, с ним ехать? С этим бабником! Чего она там не видела? У нее работа хорошая, агент по продаже недвижимости, заработки приличные, знакомства, связи. Мы вместе работаем… работали.

Бедная Рокся! Да никого у нее не было! После развода, правда, один ошивался, алкоголик, а с тех пор никого, я же знаю. Я все про нее знаю. Я тоже одна, есть, правда, человек, неплохой, но ни рыба ни мясо, жена и двое детей, и никогда не разведется, да я и сама не хочу! Вроде как для тела, а для души – шиш с маслом. Разве сейчас мужики? Мы были с ней как сестры. И кто такое мог сотворить? Нелюдь, садист, за что? Рокся добрая была, ее клиенты любили, иногда, знаете, так кишки мотают, прямо бы залепила по лбу, а она ничего, все терпеливо объяснит, с улыбочкой… У кого рука поднялась? И волосы обрезал! У нее были волосы шикарные! Сволочь!

Зоя снова плачет. И капитан Мельник протягивает ей салфетку.

…Французская косметика, та самая, слишком яркая, из квартиры актрисы Зинаиды Ермаковой. Нарочито грубая раскраска на лице, ухмыляющийся красный рот от уха до уха, синие веки, алые пятна румянца на щеках – вавилонская блудница. Под диваном розовый купальный халат, который убийца зачем-то туда сунул. Грубо остриженные волосы.

Снова жертва открыла убийце сама. Видимо, подруга не все знала о личной жизни Роксаны. Был кто-то, кому она открыла дверь. Он задушил ее в прихожей, сразу же, не теряя времени, и затащил в комнату, чтобы проделать с ней то же, что проделал с Зинаидой Ермаковой. Он раздел обеих и раскрасил им лица.

На вопрос о том, знает ли она актрису Зинаиду Ермакову, свидетельница ответила отрицательно. Возможно, это клиентка Рокси. Она также ничего не слышала и об убийстве актрисы. Газет не читает, нет ни времени, ни желания, а по телику – только кино.

Что связывает этих двух женщин? Что связывает их с убийцей? Что послужило мотивом? Где они перешли ему дорогу? Или убийство носило случайный характер? Убийца тыкал наугад в карту города, в телефонный справочник или бесцельно слонялся по улицам, высматривая жертву?

Зинаида Ермакова и Роксана Пухова не похожи. Актриса – блондинка. Агент по недвижимости – брюнетка. Но обе одинокие, примерно одного возраста, красивые…

Что-то подсказывало капитану Мельнику, что продолжение последует. Он был скорее пессимистом, чем оптимистом, и считал, что все вокруг становится только хуже. Насилие на экране, порнография, шальные деньги или их отсутствие, жажда острых ощущений, а что может быть острее, чем убийство?

Возможно, это серия. Но, как правило, серийный маньяк убивает поближе к тому месту, где живет. Он чувствует себя увереннее среди родных стен. Да и исчезнуть легче, когда знаешь местность. Жертвы он выбирает примерно одного типа и возраста, часто схожего рода деятельности. В данном случае не наблюдается ни географической общности – жертвы живут в разных районах, ни общности во внешности или роде занятий – лишь возраст и одиночество. Или свобода. Ему нравятся одинокие или свободные молодые женщины. Ему нравится раскрашивать им лица, обрезать вкривь и вкось волосы, бросая пряди на пол… Грубо, нарочито небрежно, со злобой и остервенением, словно есть у него счет к жертвам.

Возможно, женщина?

Глава 14

Сэм, Вася и другие…

И дело сдвинулось с места. Контрактор Николай Сергеевич, который называл себя архитектором, обсуждал с Сэмом объем работ, и оба завзято торговались о цене. Вася, получив приказ не вмешиваться и сидеть тихо, расположился под корявой яблоней. Клининг-леди, похожая на кустодиевскую купчиху, выгребала из дома барахло и бросала в кучу перед верандой. При этом она громко выражалась насчет срача, который, понимаешь, разводят некоторые раздолбаи. Выражалось без злобы, даже добродушно, в силу широты натуры и неумения держать рот закрытым. Сэм вспомнил, что привез сидишник, и врубил музыку. Над разоренным домом поплыли сладкие аккорды Вивальди, заглушая соло купчихи.

Художник сидел, блаженно улыбаясь. Он испытывал необыкновенный подъем. Ему казалось, он плывет на кораблике под алыми парусами в новую жизнь, а старая жизнь, страшная и нелепая, осталась где-то там, позади, и быстро скрывается из виду. А впереди бескрайний горизонт и восход солнца. Уже виден его раскаленный золотой край. На руле – неунывающий капитан Сема Вайнтрауб в фуражке с крабом, пассажиром – он сам, мазила Васька Монастырь, а на носу как корабельная фигура, приносящая удачу, – Всеволод Рудницкий, молодой человек в белой байроновской рубашке. Ветер треплет его длинные волосы и ворот расстегнутой блузы, красивое лицо вдохновенно. И плывут они, полные надежды, неизвестно куда, доверяясь капитану, прямо на восход солнца, к далеким счастливым берегам.

И так явственно видел Вася кораблик под надувшимся парусом, бегущий по волнам, что руки чесались взяться за кисть и немедленно изобразить и Сему-капитана в фуражке, и Севу Рудницкого, беднягу-художника из Белой Церкви, исчезнувшего в революцию, и самого себя, мазилу Ваську Монастыря! В груди его росло предвкушение радости…

Архитектор Николай Сергеевич и Сэм наконец сошлись в цене и ударили по рукам. Кустодиевская женщина, охая, выволокла из дома бочку. Вася сунулся было помочь, но она оттеснила его корпусом и велела принести топор. Вася, предвидя судьбу бочки, попытался было отстоять ее, но «купчиха» сказала, что бочка дырявая и ненужная по теперешним временам, а дрова пригодятся зимой для камина. Вася возразил, что у него нет камина, но тетка сказала, нет – так будет, Николай Сергеич всем подряд «ложит» камины, потому как мода нынче пошла на них.

Когда жаркое пламя уже пожирало кучу разношерстного барахла, распространяя запах горелых перьев и тряпок и пуская в небо тучи черного дыма, а все четверо сидели под корявой яблоней за колченогим столиком и пили за удачу, на сцене с громкими криками появились припозднившиеся гости. Их оказалось двое, и были они вполне незваны, но тем не менее приняты с радостью: художник Виталя Щанский и интерьер-дизайнер Дима Калягин, однокашники Сэма и Васи.

– Ребята! – кричал Виталя, по-мефистофельски являясь в клубах дыма. – Я уж думал, хрен найдем! Ну, Васька, черт полосатый, каким ветром тебя занесло в этот отстойник? Иди, обнимемся, романтик!

Вася радостно поднялся навстречу гостям:

– Виталя! Димыч! Заходите! А мы тут сидим… Это Николай Сергеевич и Татьяна! И Сема!

– Жена? – спросил Виталя.

– Ага, еще чего! – гуднула Татьяна. – Разбежался! Работаем мы на ремонте.

– А у вас что тут, ремонт?

– Да вроде того, – скромно ответил Сэм. – Строим студию для Васи. Ты посмотри, Виталя, какие пейзажи вокруг! А воздух!

Оценить воздух было трудно по причине черного дыма, валившего из костра, но вновь прибывшие не стали спорить.

– Димыч, молодец, что пришел! – Вася перешел от Витали к интерьер-дизайнеру. – Сто лет вас не видел, ребята!

– Васька Монастырь! Живой! – не мог успокоиться Щанский. – Сэм спрашивал про тебя, и ни одна сука не знала, куда ты девался! Ну, теперь все, теперь я с тебя глаз не спущу! Мы же все против тебя тьфу! Дилетанты! Я же помню твою девочку на качелях! А сторожевая башня! Семка небось давно ее загнал, капиталист гребаный! Я еще и Кольку приведу! Помнишь Кольку Башкирцева, этого подкаблучника и засранца? Пусть посмотрит, что такое настоящий художник!

– Давайте за встречу! – провозгласил Сэм. – Димыч, до дна!

Дима Калягин молча улыбался. Был это небольшой человек с приятным лицом и внимательным взглядом. Кубик, выделив его из всех, стоял рядом и умильно вертел хвостом.

– У нас с собой тоже есть! – объявил Виталя Щанский и полез в объемную сумку.

И пошло-поехало. Тосты следовали один за другим, закуска таяла с молниеносной быстротой, пустые бутылки, звеня, отправлялись под стол. Пили за дружбу, альма-матер, прошлое и будущее, творчество, присутствующих дам – стоя, с оттопыренным локтем, до дна! Татьяна, можешь сидеть! И женщин вообще – тонких, нежных и понимающих, каких нет в природе.

Кустодиевская женщина Татьяна на правах хозяйки не успевала нарезать хлеб и колбасу. Костер уже не дымил, а горел чисто и ярко, уютно потрескивая. Небо из голубого превратилось в белесое, вечерней сыростью потянуло из оврага. И первая звезда зажглась над деревьями. А встреча друзей все продолжалась.

Наконец откланялся Николай Сергеевич, напомнив, что завтра в семь начинаются ремонтные работы. Сэм вызвал ему такси. С архитектором убыла Татьяна, строго наказав залить костер водой, а то «знаю я вас»!

– Ну, бабища! – не удержался Виталя Щанский. – Громобой! – Он изобразил в воздухе волнистую фигуру и дернул чреслами. – Смотри, Васька, такая как приголубит, мало не покажется! Поперек себя шире!

Пьяненький Вася только улыбался. Ему было хорошо.

– Могу помочь с интерьером, – подал голос Дима Калягин. – И двор нужно привести в порядок. Дом твой?

– Мой, – ответил Вася.

– Место хорошее, спокойное, соседей нет!

– Ага, спокойное, – поддержал его Виталя, – хрен найдешь! Мы тебя, знаешь, сколько искали? Продирались через какие-то колючки, кучи дерьма, битый кирпич! Сплошной сюр. Ты бы хоть указатели поставил. «Дом творчества Паскудовка», или там «К Ваське Монастырю», направо, налево, вокруг мусорной кучи и дальше на фиг! Я говорю Димычу, что делать? Не живут здесь! А он идет молча, как терминатор! И вдруг дым! Пожар, говорю, сворачивай, Димыч, а то сгорим к чертовой матери! И тут вдруг изба открылась, и вы под деревом в интерьере! – Он развел руками: – Вуаля! А что, ребятишки, в этом что-то есть, своя сермяга, как говорится. А то город уже во где сидит! – Он резанул себя ребром ладони по горлу. – Буду приезжать сюда на каникулы, хрен найдут! Достали уже! Бабье, недоросли, клиенты. Если Васька не против. И все пучком!

– Не против! – отвечал счастливый Вася. – И Димыч пусть приходит! Места много, всем хватит!

Сэм только вздохнул от такой простоты….

Глава 15

Откровенный разговор

Шибаев не звонил Ирине. Не решил еще, как себя вести и что говорить. Не хотел создавать ей дополнительные проблемы. Ему не пришло в голову, что он может оказаться тем единственным человеком, с кем ей будет легче, чем с другими, в силу того, что они так мало знакомы. Ведь постель, как сказал один остряк, еще не повод для знакомства. Он выжидал. Через два дня она позвонила сама и сказала: «Саша, я хочу тебя видеть…»

Они встретились на той самой улице, где он спасал ее от хулиганов и где началась их история. Ирина пришла раньше и ждала, внимательно рассматривая чахлую клумбу под окнами углового дома. Завидев Шибаева, она кивнула ему и пошла по улице до первого переулка, куда и свернула, – не хотела, чтобы их видели вместе. Он шел за ней, отстав, охватывая взглядом ее фигуру, испытывая странное дежавю – так же он ходил за ней почти неделю до того, как все завертелось в убыстряющемся темпе.

Темнело, заморосил мелкий дождь. Она привела его в старый блочный дом, поднялась по нечистой лестнице на четвертый этаж, открыла дверь и стояла на пороге, дожидаясь. В тусклом свете прихожей Шибаев увидел, как она изменилась. Лицо осунулось и постарело, глаза смотрели затравленно.

– Эта квартира?..

– Это моя квартира, родительская.

– А они…

– Они давно не живут вместе. Мама в Польше, отец в Крыму. А квартира стоит пустая. Проходи.

И снова он пошел за ней, испытывая все ту же странную неловкость. Стандартное жилище не очень богатых людей. Диван, сервант с хрустальными рюмками, тусклый ковер на полу. Здесь действительно не жили: на всем лежала печать запустения, шторы были задернуты раз и навсегда – складки казались вырезанными из камня, мебель покрыта слоем пыли.

Шибаев сел на диван, затрещавший под ним. Ирина не предложила ему раздеться, забыла, видимо, и теперь он сидел, сунув руки в карманы плаща. Молчал, выжидающе глядя на нее, испытывая неопределенность, причину которой затруднился бы объяснить. Он много думал о том, что произошло, и теперь не собирался ничего ей облегчать.

Она села рядом, впервые взглянула ему в глаза и сказала:

– Саша, у меня большое горе, Толю убили…

Шибаев молчал.

Ирина заплакала. Слезы текли по ее лицу, она вытирала их ладонями. Он подавил в себе желание принести ей салфетку.

– Меня подозревают. Они требуют алиби, а я была в городе, одна. Толю убили в доме в Ольшанке, позавчера. Я даже не знала, что он вернулся. Я не была там с тех пор… В последний раз мы там встречались с тобой… Он не сообщил мне, что прилетает. Им это кажется подозрительным, они думают, он хотел застать меня врасплох…

Она смотрела на него с надеждой, ожидая, как милостыни, сочувствия, но он ничего не мог предложить ей и молчал угрюмо.

– Мне даже не с кем поговорить. Они думают, это я… Я тогда тебе сказала, что у нас все в порядке, чтобы ты не думал… будто я чего-то жду от тебя. Это неправда. Мы плохо жили. Он хотел развода, у него была женщина. Он сказал, что она ждет от него ребенка. А у меня не может быть детей. Я не соглашалась на развод, просила, плакала… унижалась. В Испании он был с ней. Все об этом знают, его друзья и на работе, он всюду бывает с ней… Он нанял адвоката Рыдаева, говорят, страшный человек! Моя жизнь рушилась, я была в отчаянии! И они это понимают, они уже допросили его сотрудников, считают, у меня есть мотив…

– Кто ведет дело?

– Со мной говорили двое. Капитан Астахов и полковник Кузнецов. Астахов не скрывает, что считает меня убийцей. Кузнецов – обходительный, вежливый. Как в романе, добрый следователь и злой следователь. У меня нет алиби, Саша. Они расспрашивали об отношениях с мужем, и я чувствовала, что они все обо мне знают. Толя был известный в городе человек. Они спрашивали о моих знакомых мужчинах. Но я не убивала Толю! Господи, абсурд какой-то! Я уже смирилась с тем, что он хочет бросить меня. Я никогда его не любила и замуж шла без любви… Это мне в наказание…

– О чем еще они спрашивали?

– Где я находилась позавчера с семи до девяти вечера. Он прилетел в шесть, не позвонил мне, это можно проверить… видимо, они проверили. Я не знала, что он в городе. По их версии – муж вернулся в неурочное время и застал меня… не одну. Они долбили одно и то же, только другими словами, снова и снова…

– Когда тебе сообщили об убийстве?

– В половине одиннадцатого в тот же вечер. Не только сообщили, но и привезли меня в Ольшанку. И я увидела Толю… на диване. Там были люди, яркий свет, фотографировали, снимали отпечатки пальцев с мебели, заглядывали в каждую щель, перетряхивали бумаги в секретере… Астахов – тот, что помоложе, капитан, так и впился в меня взглядом, а я смотрела на Толю и чувствовала, что сейчас упаду. Его ударили по голове, всюду кровь, на спинке, на подушке, на плаще… Люди вокруг суетятся, а он лежит, спокойный… и ему уже все равно… И я подумала, как все в жизни случайно… как хрупко и ненадежно… Это я должна была умереть, потому что смысла в моей жизни нет, а у Толи все было – работа, женщина, ребенок… Он переступил через меня, как через мелкое препятствие, без сожалений. Он ни о чем никогда не жалел и никогда не оглядывался. Он шел по жизни напролом, он был сильным, у него все получалось. Он протягивал руку и брал! Он и меня так взял, швырнул, не глядя, деньги на выставку, потом увез в Париж…

Она закрыла лицо руками. Плечи ее тряслись. И снова Шибаев не испытал ничего – ни жалости, ни сочувствия. Она говорила о себе и жалела себя и сознательно или бессознательно просила того же у него.

– Он ломал меня, как… траву, как сухую ветку, он оскорблял меня… – В голосе ее звучала страсть, она до сих пор сводила счеты с убитым, она ничего ему не простила. – Я его ненавидела! Но никогда не бросила бы… У меня была своя жизнь, были мои картины, дом, и я думала, что так будет всегда. И его женщина… их было много, но эта, которая ждет ребенка… я чувствовала, это серьезно, он просто забыл обо мне, он отшвырнул меня. Он хотел детей…

Она уже не плакала, а выкрикивала свои боль, обиду, страх. Не глядя на Шибаева, словно завороженная звуками собственного голоса, будто для одной себя. Потом, выдохшись, надолго замолчала, задумалась. Он тоже молчал, не зная, что сказать. И вдруг она произнесла, негромко, с такой страстью, что его мороз продрал по коже:

– Я желала ему смерти! Я мечтала, что разобьется его самолет или машина слетит с моста, и он утонет в реке, как его партнер… Или инфаркт! Я мечтала, что переживу его. – Она рассмеялась. – Я видела себя в черном, с цветами – белыми удушливыми лилиями, у его гроба. На лице вуаль, на шее бриллиантовое колье, мое любимое, голова опущена, чтобы никто не увидел, что я смеюсь… И свобода!

И тут Шибаеву пришло в голову, что, возможно, не все так просто, как ему кажется, что она не сводит счеты с убитым и не пытается вызвать к себе сочувствие, а исповедуется и кается. А он, Шибаев, здесь сейчас в роли исповедника, и она рассказывает ему о своих грехах, ему, единственному, о том, чего никогда и никому больше не расскажет! Она желала мужу смерти, и вот он умер! И теперь ей страшно, ей нужно выплеснуть из себя мутную гремучую смесь из ненависти, вины и страха…

Кто поймет, что творится в душе другого человека, особенно если человек этот женщина, тонкая и нервная, с одной серьгой и вообще художница? С легкой руки романтика-психолога Алика Дрючина запущенное им определение «женщина с одной серьгой» приобрело статус термина и даже диагноза. Шибаев не смог бы объяснить толком, что это значит, он лишь смутно чувствовал…

Он положил руку ей на плечо и встряхнул. Она запнулась и замолчала, словно ее выключили. Смотрела сосредоточенно на свои открытые пустые ладони.

– Что за человек компаньон твоего мужа? – спросил он буднично.

Она не удивилась. Ответила без выражения:

– Петя Воробьев, такая же акула, сильный, жесткий, но дипломат в отличие от Толи. Иезуит. Они все в бизнесе готовы сожрать друг друга. Когда-то мы дружили семьями, последнее время уже нет.

– Что будет с бизнесом?

– Петя уже звонил, выражал соболезнования, говорил, как трудно будет мне вникать. И его половина звонила, сокрушалась, выспрашивала. Три года назад погиб третий совладелец – они начинали втроем, и они выкупили бизнес у вдовы. Сейчас Петя не прочь проделать то же самое… когда пыль уляжется. Или просто взять, если не уляжется. Мне все время звонят знакомые, телефоны разрываются, выражают соболезнования, подыхают от любопытства… даже те, кто давно не звонил, как гиены, почуявшие падаль!

Ты извини, что я тебя позвала, у меня никого нет… ближе, я сейчас как зачумленная.

Она наконец взглянула ему в глаза, неуверенно, несмело. И столько было достоинства в ее взгляде, так она напоминала сейчас женщину с черно-белой фотографии, которой восхищался Алик Дрючин, только серьги не было, что Шибаев, подпадая под ее «эманацию» (он спросил у Алика, что это значит, но тот так и не ответил), привлек ее к себе. Она припала к его груди и снова расплакалась, громко и отчаянно, но уже по-другому, словно почувствовала облегчение, переложив на него часть своей ноши, а он эту ношу принял…

Он гладил ее по спине, по торчащим острым лопаткам, чувствуя, как нарастает в нем желание. Она подняла голову, и он стал целовать ее горячие соленые губы, заплаканное лицо и глаза. Она отвечала, легко постанывая, запустив пальцы ему под рубаху, лаская, царапая, скользя ногтями по коже…

– Я хотел тебе сказать, что знал о твоем муже и о тебе… – произнес Шибаев, когда они лежали на диване после близости, сладкой и бурной.

– Знал? – Она привстала на локте, заглянув ему в лицо. – Ты знал Толю? Откуда?

– Я не знал твоего мужа, я узнал о нем две недели назад. И о тебе. Человек, назвавшийся именем твоего мужа, попросил… одним словом, он сказал, что подозревает тебя в супружеской неверности, и попросил меня представить доказательства…

– Что? – Ирина вскочила, стояла нагая перед Шибаевым. – И ты… Ты! Ты поэтому… со мной?

– Нет. – Шибаеву было паршиво, как никогда раньше. Все нужно делать вовремя, опоздал он со своими признаниями. – Я частный детектив… – Он почувствовал неловкость, как всегда, когда приходилось объяснять, кто он есть. – Это моя работа.

– Выслеживать и шпионить? – В ее голосе звучало презрение.

Шибаева словно плетью стегнули.

– Да! – резко выговорил он, тоже вскакивая с дивана. Теперь они стояли друг против друга. – Выслеживать и шпионить! Лучше, чем ничего. А с тобой получилось… случайно. Я не нанимал тех алкашей, которые тащили тебя в подвал. И к тебе домой не напрашивался, если помнишь. И не я бежал за тобой пять кварталов, как ты выразилась. Я не должен был ехать с тобой в Ольшанку, допускаю, я не должен был спать с тобой, но что случилось, то случилось.

– Спать? Это для тебя только… спать? – Она нагнула голову, словно собиралась его боднуть, раздувая ноздри.

– А для тебя это что, любовь с первого взгляда? Ты сразу дала мне понять, что у тебя есть любящий муж и ты никогда его не бросишь… Что у тебя и раньше бывали любовники. Ты привела в дом незнакомого мужика, которого видела раз в жизни, и…

– Заткнись!

Она влепила ему пощечину. Шибаев изумился. Это была первая пощечина в его жизни, полученная от женщины. До сих пор руку на него пытались поднимать лишь мужчины и, как правило, быстро раскаивались в этом. Перед ним стояла незнакомая Ирина – яростная, ощетинившаяся, и эта Ирина умела за себя постоять. Шибаев, недолго думая, ответил тем же. Она отшатнулась, схватилась за щеку.

– Как ты смеешь? Подонок!

– Извини! – Он уже пожалел о том, что сделал. – Извини. Это для меня не только… спать, можешь мне поверить.

– У тебя есть кто-то? – вдруг спросила она.

Шибаев ответил не сразу, не привык еще к скачкам ее мысли.

– Никого у меня нет, – сказал наконец. – Ты будешь слушать дальше?

Она неохотно кивнула.

– Тогда иди сюда, – он уселся на диван, и она, помедлив, села рядом.

– Когда я познакомился с тобой, то решил отказаться от… работы, звонил Григорьеву, но телефон был отключен. Позавчера он наконец позвонил сам и попросил приехать в Ольшанку в девять вечера. Я приехал… сдать дела.

– Ты был там в девять вечера? – Она недоверчиво смотрела на него.

– Я приехал без десяти девять. Твой муж уже был мертв. И это оказался не тот человек, что приходил ко мне. Твоего мужа я никогда раньше не видел.

– Ничего не понимаю… – пробормотала она.

– Это не все. Перед смертью твой муж смотрел телевизор…

– При чем тут телевизор?

– Он смотрел фильм про нас, там мы с тобой в спальне.

– Неправда!

– Правда. Я унес с собой видеокамеру. Больше я ничего не успел, так как мне пришлось уйти.

– Где… она?

– У меня. Ты знала, что у вас в доме установлена видеокамера?

– Знала, но она не работала! Муж поставил ее когда-то… для прикола, хотел записать нас… – Она запнулась. – Включил раз или два всего.

– Значит, твой муж включил ее снова… Или кто-то другой.

– Я даже не знаю, как к ней подойти! – закричала Ирина, и ему показалось, что она сейчас снова расплачется.

– Значит, муж. Или… кто-то другой, – повторил он.

– Но зачем?..

– Не знаю, хотя нетрудно догадаться.

– Ты имеешь в виду, что я таскаю туда своих любовников и он хотел меня застукать? Да? Ты это имеешь в виду? – Она с шумом втянула в себя воздух. – Ты был первый! Понятно?

Шибаев кивнул, хотя поверил не вполне.

– Подожди, а полиция откуда? – вспомнила она.

– Оттуда же, откуда и приглашение в Ольшанку и включенная камера!

– Ты хочешь сказать, что кто-то вызвал тебя в Ольшанку, подсунул Толе кассету, убил его и позвонил в полицию?

– А перед этим нанял меня походить за неверной супругой.

– И если бы тебя застали там, – подхватила она, – то решили бы, что ты работал на него, спутался с его женой и убил его, когда он… наехал на тебя! И никто бы не поверил, что ты его и в глаза не видел, что был еще один Григорьев… Не верю! Слишком сложно!

– Надеюсь, ты не думаешь, что я убил твоего мужа?

Она пожала плечами и улыбнулась. Улыбка ее Шибаеву не понравилась.

– Не убивал я его, – сказал он, и ему показалось, что он оправдывается.

– А тех алкашей? – напомнила она, продолжая улыбаться. – Да если бы не я…

– Ты мне не веришь?

– Да мне плевать, убил ты его или нет! – вдруг закричала она. – Понимаешь? Мне все равно!

– Мне не все равно! – рявкнул он, отпихивая ее от себя. – Мне! И я докопаюсь до этой… этого лже-Григорьева! Если успею…

– Как он выглядел? – спросила она примирительно, уже не улыбаясь. Положила ладонь ему на грудь, успокаивая.

– Невысокий, накачанный, лет тридцати пяти. Светлые волосы, серые глаза. Перстень с черной печаткой на безымянном пальце правой руки. Разговаривает с тобой как с шестеркой. На банкира не похож, хотя всякие теперь банкиры… Никого не напоминает?

Ирина молча покачала головой. Шибаеву, настороженному, чуткому, недоверчивому, показалось вдруг… что-то мелькнуло в ее взгляде, дрогнули губы… Он смотрел выжидающе.

– Никого, – сказала она наконец.

– Как выглядит компаньон?

– Петя Воробьев? Это не он. Петя длинный и тощий.

– Кто еще работает в банке? Мужчины.

– Кроме Пети, еще четверо. Два охранника, менеджер по вкладам и заместитель. Охранники совсем мальчишки. Менеджер – маленький, чернявый, с язвой желудка. Заместителю под шестьдесят, и… перстня он не носит.

– Шутишь?

– Шучу. Теперь нас двое… подозреваемых.

Она рассмеялась, и снова что-то блеснуло в глазах. Она словно очнулась, и было невозможно поверить, что эта женщина безнадежно рыдала полчаса назад.

Они смотрели друг на друга испытующе, не вполне доверяя, следя за каждым движением, кружа, словно выбирая удобный момент, чтобы напасть, – не совсем противники, но и не друзья…

Ирина вдруг прижалась к Шибаеву, потянулась губами к его губам. Они целовались, намеренно причиняя друг другу боль, поспешно, грубо, словно борясь за первенство и стремясь взять верх. Чувство опасности, недоверие, недоговоренность подстегивали и придавали их близости терпкий горько-сладкий вкус…

Глава 16

Из жизни титулованных особ

Борис Басов не стал бароном, хотя его жена и была баронессой. Ее звали баронесса фон Онезорге, что в переводе значит «беззаботная». Райнхильд фон Онезорге, или Райнхильд Беззаботная. Или Ранька, как называл ее любящий супруг Боря Басов. Была она на шестнадцать лет его старше. Их история – это сказка о Золушке навыворот. Золушкой был Боря, а принцем – немецкая баронесса. Только сказкой в их жизни и не пахло. У Райнхильд был жесткий тевтонский характер, и своей империей, включавшей несколько магазинов антиквариата и ювелирных изделий, в том числе в Берлине и Риме, она правила твердой рукой. В недалеком будущем она собиралась двинуть войска на Париж с целью завоевать его и открыть еще один ювелирный магазин. Русский муж был помесью «love toy»[9] и мальчика на побегушках. По мнению родственников и знакомых, ему недоставало лоска и породы. Он был красив, но беспороден; Райнхильд же была мужеподобна, напоминала лошадь, но в ней чувствовались характер и порода, как и в предках на бесчисленных фамильных портретах на стенах тирольского замка, перемежавшихся ржавыми мечами и арбалетами. Она могла проследить свой род до девятого века. Чуть ли не тысяча лет сплошных баронов, рыцарей, укрепленных замков, осад, рыцарских поединков и войн даром не проходят. Райнхильд являлась воином в полном смысле этого слова. Мужа она снисходительно любила, но раз и навсегда определила ему место принца-консорта.

Они познакомились на выставке молодых художников в Берлине, где выставлялись три его работы. Райнхильд забрела туда случайно и купила картину «Восход солнца». Не потому, что она ей понравилась, а совсем по другой причине, как призналась позже. Внимание ее привлек художник, который потерянно слонялся тут же.

Она была величественна, и от нее за километр «смердело» той жизнью, которую Боря представлял себе исключительно по иллюстрированным журналам, но унюхал ее мгновенно и безошибочно. Она была исполинского роста – на полголовы выше Бори, худа, одета от кутюр, но скромно, платина и сапфиры на ее пальцах и шее тоже не бросались в глаза, все пристойно, тонно и баснословно дорого. Манера держаться выдавала в ней хозяйку жизни.

Можно сказать, что Боря Басов вытащил свой счастливый билет. Его судьба в тот момент ощерилась в широкой улыбке и кивнула – давай, мол, не теряйся, парень!

Райнхильд пригласила художника в свою берлинскую квартиру, которая его ошеломила. Баронессу забавлял наивный восторг юного восточного варвара, как она мысленно окрестила его. Она снисходительно просвещала Борю, показывая картины, коллекции серебра и фарфора, ковров и мебели и называя известные имена художников, скульптуров и золотых дел мастеров. Боря и не представлял себе, что можно так жить! Такого великолепия он не видел даже в иллюстрированных журналах, столь любимых им.

В тот же вечер после скромного ужина на двоих Боря, робея от собственного нахальства, соблазнил баронессу. Прямо в гостиной, на гигантской средневековой тахте, не иначе как из сераля какого-нибудь восточного вельможи.

Спустя две недели они поженились, к изумлению взрослых детей, родни и знакомых. Картина «Восход солнца» была помещена в кабинет супруги, за дверь, где она не очень бросалась в глаза.

Нельзя сказать, что Борина супружеская жизнь оказалась сплошным пряником. Райнхильд не подпускала его к магазинам и на пушечный выстрел, дети его откровенно презирали, знакомые были вежливы, но и только. Он мечтал, что она откроет для него картинную галерею, на что она однажды туманно намекнула в минуту слабости, но ювелирный торговый бизнес был ей ближе. Время от времени она давала ему несложные поручения, как то: принять участие в негромких европейских и американских аукционах, закупить украшения африканских или эскимосских аборигенов, еще что-нибудь, не суть важное, что он выполнял, надувая по своему обыкновению щеки и щеголяя известным именем жены. Он все еще надеялся получить свою галерею и время от времени рассказывал Райнхильд, какое прибыльное дело торговля картинами, как можно дешево купить, раскрутить, ввести в моду и в итоге продать новых художников и сделать себе тем самым имя. Райнхильд слушала снисходительно, как слушают наивный лепет дитяти, но делала вид, что намеков не понимает, и идти навстречу желаниям любимого мужа не спешила.

Полтора года назад врачи определили у нее рак матки. Райнхильд прооперировали, посадили на химию, и теперь она медленно угасала, железной рукой приводя в идеальный порядок свою империю, отдавая последние распоряжения и обсуждая с адвокатами завещание – сухо, деловито, без соплей.

Боря не очень надеялся получить большой кус, понимая, что рылом не вышел. Свои магазины Райнхильд завещала даже не разгильдяям детям, не доверяя им, а некоему фонду, куда входили люди серьезные и надежные – семейные адвокаты, родственники и друзья семьи. Она хотела, чтобы ее детище жило вечно. Он на правах мужа, конечно, получит приличное пожизненное содержание, но не галерею! Сейчас или никогда, решил Боря, а то можно опоздать, и стал подъезжать к жене с открытыми просьбами, намекая, что их расставание будет непосильным бременем для него, что только галерея ее имени поможет ему забыться и хоть немного утешит. Картинная галерея имени Райнхильд фон Онезорге! Галерея «Райнхильд». Звучит как музыка! Имя уже раскручено, известно во всем мире, новый бизнес просто обречен на успех. Ему казалось, жена стала задумываться. Однажды она сообщила ему, что сняла помещение в пригороде, бывшую конюшню некоего разорившегося барона, которую нужно привести в порядок и открыть там галерею, если уж так приспичило. А там посмотрим…

Это было лучше, чем ничего. Это был шанс. И Боря, засучив рукава, бросился приводить конюшню в порядок. Выпустил листовку, обещая грандиозное событие в мире искусств, открыл сайт на Интернете, свел знакомства с журналистами и искусствоведами, стал мотаться по студиям и тусовкам в поисках молодых талантов. Он понимал, что связываться со старыми мастерами и престижными аукционами еще не время, не потянет он старых мастеров, надо сначала раскрутиться, а потом все будет. Он приехал сюда, в родной город, и развил здесь такую же бурную деятельность, встречаясь с художниками, скупая картины, прочесывая антикварные лавки и барахолки, и вдруг наткнулся на Сэма Вайнтрауба, который сидел на бывшей родине уже месяц. Наткнулся и застыл как вкопанный, позеленев от зависти. Семка Вайнтрауб, проныра с носом по ветру, добычливый, нахальный, верткий, уже владелец арт-гэлэри на Манхэттене! Не потерялся, проходимец!

Они обнялись, душевно расцеловались и уселись в первом попавшемся ресторане. Пили водку, зорко поглядывая друг на друга и хлопая по плечу, хвастались, привирали, рассказывая про замучившую обоих ностальгию, по причине которой они здесь и оказались. И ни на грош друг другу не верили. Сэм требовал показать фотографию баронессы, потому как у них в Штатах баронесс нету и никогда не было, у них там демократия. Боря врал, что не захватил фотографию с собой, что жена его красивая женщина, что у них торговый дом, они безумно счастливы, а он крутится как белка в колесе – шутка ли управлять всем этим хозяйством! Подлец и пошляк Семка ухмылялся, притворяясь пьянее, чем был, подзуживал и расспрашивал про секс с титулованой особой, какой у них этикет в постели, на «вы» они во время траха или как. Боря отшучивался, мысленно посылая однокашника куда подальше.

Потом Боря Басов организовал встречу бывших соучеников.

…Он позвонил Изабо сегодня утром, предложил встретиться. Она отвечала вяло и нехотя. Но Боря был настойчив и убедителен, и она сдалась. И сейчас он наводил марафет, рассматривал себя в зеркале, выдергивая случайный волосок из ноздри, полировал ногти, долго выбирал галстук и носки. Когда-то она нравилась ему, он даже попытался однажды подойти поближе, но безответно. Ходили сплетни, что у нее роман с руководителем их курса и тот прочит ей великое будущее. Она была тогда легкая, подвижная, не ходила, а летала, в глазах плескались радость и ожидание. Большие надежды не оправдались. Изабо была на встрече, повзрослевшая, зрелая, молчаливая. Рано ушла. Интересная женщина, с тайной, как определил опытный Боря. Он так и не успел с ней поговорить. А спустя неделю взял ее телефончик у вездесущего Семки Вайнтрауба и позвонил. «А баронесса?» – ухмыльнулся Семка. «Иди к черту!» – ответил Борис искренне.

…Они сидели под пальмой, настоящей, а не пластиковой, в «Прадо», который Боря сразу оценил за респектабельность – в его время таких крутых заведений еще не было. «Прадо» – ресторан для деловых встреч, тут нет ни цыган, ни визжащих певиц, ни упившихся гостей. Пианист во фраке, с длинными седыми кудрями, едва слышно перебирает клавиши рояля. Горят свечи, сверкает хрусталь, снуют бесшумно официанты. Сноб Боря Басов отдыхал здесь душой – сюда можно совершенно свободно привести даже Райнхильд фон Онезорге с ее жесткими требованиями к кухне и обслуживанию.

Изабо сидела печальная и молчаливая. Под темными глазами синева, худые нервные руки на столе сцеплены так, что побелели косточки. И еще что-то было в ней, что Боря чувствовал своей тонкой и трепетной душой художника. Женственность! Именно женственность. Славянские женщины удивительно женственны. Многие ошибочно думают, что это качество присуще всякой женщине. Отнюдь! Одной на тысячу, а то и меньше. Боря затруднился бы определить, что это такое. Это не живость, не кокетство, не красота, не… не… Это женственность! И это есть в Изабо. Имя удивительно подходило ей – благородное, изысканное, аристократичное. Боря любовался ею, глаз не мог отвести, и рот его непроизвольно растягивался в улыбке. Он чувствовал, что улыбается слишком много, а Изабо, наоборот, печальна и задумчива, но ничего не мог с собой поделать. Он оценил ее платье цвета бургундского, простое, изящное, с длинным вырезом, открывающим смуглую прекрасную ложбинку, и единственное украшение, мерцавшее в этой ложбинке, – крупную подвеску с неровно квадратным рубином, обрамленным в платину и алмазы. Вещичка была дорогая, старая, уж он-то знал в этом толк.

– Как ты, Изабо? – спросил он, забирая ее безвольные руки в свои. – Где? С кем?

Она неприметно пожала плечами. Потом сказала:

– Хорошо, наверное. Домашняя хозяйка. Веду дом…

– Я вспоминаю наше студенчество… Прекрасное время, мы были молодыми, каждый считал себя гением!

– Да… – уронила она. – Я тоже считала себя…

– Ты пишешь?

– Почти нет. Так, понемногу, для себя. – Она усмехнулась, не глядя на Борю.

– Но я же помню… – настаивал он.

– Ты сам сказал, Боря, мы все считали себя гениями. Но мы не стали гениями. Ты же видел ребят… Виталик Щанский и Коля Башкирцев скорее ремесленники, высоты не хватает. Хотя у Виталика есть неплохие работы. Ты не заглядывал в Союз художников? Там постоянная выставка молодых, хорошие есть ребята. И знаешь… – Она улыбнулась. – Существует четкая грань между женской и мужской живописью, чего раньше я не замечала. Есть потрясающие художницы, я захожу иногда, покупаю что-нибудь.

– Я бы хотел посмотреть твои картины, Изабо.

Она снова пожала плечами и не ответила.

– Я открываю галерею в Берлине, – не удержался Боря. – Я так ждал этого. Я счастлив, Изабо! Я шел к этому очень долго!

– Сема сказал, твоя жена аристократка.

– Баронесса.

– Настоящая?

– Настоящая. Самая настоящая, родословная с девятого века.

Изабо снова улыбнулась, и Боря слегка покраснел. Неудачное словцо – родословная, как у собаки. Расхвастался, идиот! При чем тут баронесса, Изабо даст фору любой аристократке!

– А кроме галереи… для души?

– Это и есть для души. А все остальное… Нет, забросил. Мне всегда больше нравилась графика, да и то… я и тогда знал, что я не гений. – Не удержался, уколол: – В отличие от вас!

Она засмеялась. От вина лицо ее порозовело и заблестели глаза, и Боря откровенно любовался ею.

– Я все-таки хочу посмотреть твои картины! – настойчиво повторил он.

– Хорошо, как-нибудь… Но смотреть нечего, честное слово.

– Ты замужем? – спросил он вдруг.

Изабо взглянула на него в упор, и Боря понял, что оплошал.

– Что? – Он снова взял ее холодную руку. – Я что-то не так сказал? Извини, моя хорошая!

– Моего мужа убили неделю назад, – произнесла она ровным голосом. – Банкир Григорьев, слышал? Все газеты кричали, и по телевизору в местных новостях…

– Григорьев – твой муж? – поразился Боря. – Я не знал. Извини! Какое горе… – Он поднес ее руку к губам. – Бедная моя…

Они помолчали. Потом Боря спросил осторожно:

– А что полиция?

Изабо пожала плечами.

– Ищут…

Она больше ничего не сказала, но в этом единственном ее слове и жесте было столько горя, безнадежности и усталости, что Боря смутился.

Изабо сидела с опущенной головой. И он вдруг почувствовал страшное желание выговориться, рассказать ей о своей жизни, не о той, выдуманной, а правду! Всю правду и ничего, кроме правды. Роскошь, в которой он себе отказывал всю свою жизнь. Да и потребности не было и, самое главное, человека, которому можно рассказать.

Он говорил Изабо о своей странной жизни, положении не то любовника, не то альфонса при жене-миллионерше, о ее жестком характере и прижимистости, о ее смертельной болезни, о шансе получить наконец вожделенную галерею и в перспективе… независимость! Изабо слушала внимательно, руки не отнимала, и Боря подумал вдруг, что возможно… когда-нибудь… почему бы и нет? Изабо притягивала его, он представил ее в своей галерее, встречающей гостей… На открытии выставки, в длинном вечернем платье, с дизайнерскими украшениями, безумно дорогими, с высокой прической и печальными глазами. Теплая, женственная, красивая. И непременно две-три ее картины, что-нибудь в ее стиле, изысканное… Тут он поймал себя на мысли, что не помнит ни одной из ее картин! Помнит, что она подавала надежды и ее хвалили, но… увы! Ни одного сюжета не возникало перед глазами. Ну, ничего, это поправимо. Он напросится в гости, завтра же!

И мысль о том, что она наследница мужа-банкира, тоже была приятна. Деньги никогда не бывают лишними. Пусть все уляжется.

И еще одна совсем маленькая и тайная мыслишка мелькнула – мужья и жены должны уходить вовремя. Мыслишка была довольно подлая, и Боря одернул себя…

Изабо почти ничего не ела, но от вина не отказывалась. Боря ел за двоих, «Прадо» славился кухней – баранина, тушенная с овощами в красном вине, оказалась не хуже, чем в дорогих европейских ресторанах. Даже лучше! Боря рассказывал о торговом доме жены, столетний юбилей которого широко отметили четыре года назад, об аукционах и поездках в Африку и Азию, вспоминал всякие забавные эпизоды, называя по именам известных ювелиров. Рассказывал слегка небрежно, даже насмешливо, словно давал понять, что это все ерунда, это вынужденно, прелюдия к настоящему делу всей его жизни – художественной галерее. Изабо слушала внимательно, иногда роняла короткие фразы, но больше молчала.

Боря Басов вдруг понял, что к смыслу его жизни добавился еще один пункт, и теперь он страстно хочет не только галерею, но и эту женщину! Ее нужно увезти отсюда. После того что случилось с ее мужем, жизни здесь ей не будет, ее всегда станет сопровождать дурное истеричное любопытство толпы. Интересно, что случилось с банкиром? Ограбление? Или конкуренты? Он читал про беспредел в этой стране и каждый раз думал, что ему все-таки повезло несмотря ни на что…

Глава 17

Возрождение

Вася Монастыревский творил – жадно, страстно, неистово! Изголодавшийся, забыв обо всем на свете, он швырял на холст краски, размазывал пальцами, черенком кисти, мастихином. Сэм, превратившийся в няньку, силой отрывал его от мольберта, усаживал под яблоню, совал в руку ложку.

Ремонт заканчивался. Кустодиевская женщина Татьяна доводила дом «до ума», а заодно готовила нехитрую снедь своим – рабочим-ремонтникам и приблудным – бесхозным художникам, которые повадились шляться чуть не каждый день. Правда, приходили не пустые и относились к ней с уважением, особенно охальник Виталька Щанский, с которым она была уже на «ты».

Гоп-компания появлялась ближе к обеду, благо дни стояли просто чудо какие – прозрачные, теплые, и не скажешь, что начало ноября. Паутина все еще висела в воздухе, хотя деревья уже облетели. Сэм и Вася не стали дожидаться окончания ремонтных работ – студия была устроена на поляне прямо перед домом, для чего пришлось срубить четыре скрюченные полумертвые яблони. И Вася наконец дорвался до холста. И забыл обо всем. Он не слышал, как приходили художники, как орал песни и выражался неприличными словами подпивший Виталя Щанский, как он спорил с Колькой Башкирцевым, которого приволок в Посадовку, как и обещал, и как они едва не подрались. Интерьер-дизайнер Дима Калягин, Димыч, тоже присутствовал, хотя пить отказывался. Словом, клуб имени Семы Вайнтрауба процветал, набирая обороты.

Иногда они все стояли за спиной у Васи, о чем тот не подозревал. Смотрели молча. Потом Виталя тыкал кулаком под ребра Кольку Башкирцева, друга-соперника, и выразительно кивал – вот, мол, творец от Бога, не то что… всякие раздолбаи. Он не мог простить Кольке его «портретной» деятельности, считая это профанацией. Башкирцев, с его точки зрения, был подкаблучником, но для такого штукаря, как Колька, быть подкаблучником в самый раз. Жена его, прекрасная Марина Башкирцева, директор исторического музея, держала мужа в ежовых рукавицах, и Виталя пугал его, что вот возьмет и позвонит Марине и расскажет, где Колька отирается целыми днями вместо того, чтобы творить высокое искусство и зашибать бабки.

Сэм был слегка обеспокоен постоянными налетами гостей, но успокаивал себя тем, что в стадии «прикидки»: пусть, фиг с ними, но вот когда дойдет до дела, придется отваживать – свидетели им ни к чему. «И чего они вяжутся?» – спрашивал он у Васи. «Кто?» – спрашивал в ответ Вася. Сэм только рукой махал.

Ремонт был наконец закончен. Сверкали вымытые стекла веранды, сверкала стеклянная ее крыша. Сэм и Вася перетащили туда мольберты и подрамники. Перегородку в доме сломали, и теперь в нем было не три небольшие комнаты, как раньше, а большая студия и крохотная спальня. Кухню перегородили пополам, провели воду и построили ванную. Окна освободили от одичавшего винограда, и стало вдруг удивительно светло. Барахла не осталось и в помине, дом отсвечивал пустыми белыми стенами и свежими полами. Даже эхо появилось. Студия была гулка, звонка и пуста, если не считать большого дивана в углу, кофейного столика, полок для книг и всякой мелочи. Диван предназначался для загулявших гостей, и на нем могли уместиться за раз человека три. В спаленке стояли кровать и тумбочка, и Сэм тотчас же переселился туда из гостиницы. Пора было приниматься за дело.

В один из погожих дней он не удержался и повел художников на экскурсию в овраг, который страшно ему нравился. Памятуя прежний опыт, он изо всех сил хватался за кусты и сползал осторожно, наблюдал, ухмыляясь, ускоряющихся Виталю и Колю, которые на глазах исчезали в мрачных глубинах. Димыч держался рядом с Сэмом. Виталя вопил и заворачивал такие словеса, что уши вяли. Коля низвергался молча. Оглушительно трещали ветки деревьев и кусты, которые они по пути выдирали с корнем.

Встретились они все на дне, под реликтовыми папоротниками, уже пожелтевшими.

– Ну, вы, ребята, даете! – восхитился лицемерно Сэм. – За вами не угонишься! Как молодые!

Виталя не мог опомниться, хватал широко раскрытым ртом воздух, заикался и размахивал руками, передавая впечатления от пережитого. А Димыч спросил вдруг, а чей это овраг? Что значит чей? На чьей земле, пояснил Димыч. Сверху земля Васькина, а овраг? Тоже Васькин?

Мысль была интересная, но вполне нелепая. Какая разница, чей, если он на хрен никому не нужен, отвечал Виталя. Только такие идиоты, как они, могли купиться… Ну, Семка, погоди! Потом они немного послушали гуд из подземных глубин, но разошлись во мнениях насчет его происхождения. Коля Башкирцев высказал предположение, что где-то рядом проходит железная дорога или окружное шоссе, по которому идут машины-рефрижераторы. Виталя, которому это было по барабану, исключительно из-за духа противоречия настаивал на глубинных тектонически процессах. Сэм рассказал про черную дыру, которую обнаружил в прошлый поход.

– Я думаю, это воздух, – сказал он. – Аэродинамический эффект. Там под землей пустоты!

– Интересно, а краеведы знают? – спросил Коля Башкирцев. – Может, это древние монашеские скиты! Монахи прятались от татаро-монголов.

– Давай спроси у жены, – съехидничал Виталя. – Как она скажет, так и будет.

– У меня есть знакомые спелеологи, – заметил Димыч.

– Не вздумай! – всполошился Сэм. – Никаких спелеологов. И вообще никому ни слова! А то зачнут таскаться все, кому не лень. И вообще это философский овраг, – добавил он после паузы, – извилистый, как судьба, и такой же непредсказуемый. Тут надо тихо сидеть и думать о смысле жизни, а не орать и не шляться без толку, понятно?

* * *

Сэм стоял перед последней картиной Васи. Картина избражала храм. Церковь. Угловато-округлая и выпуклая, как кулич, с мощной центральной луковицей цвета расплавленного золота, глазурно-розовая со стороны закатного солнца и глубоко-лиловая со стороны наплывающих сумерек, в искаженной ломаной перспективе – она была как… Сэм задумался на миг. Как вспышка света! Как чистый и мощный звук фанфар!

– О господи! – выдохнул он и попытался закрыть рот. Но рот снова открылся. Вася, перепачканный красками, топтался рядом. Сэм порывисто обнял его, постучал кулаком по спине. – С возвращением, мазила! С возвращением тебя, Васька Монастырь! – А ты знаешь, Вася, – сказал Сэм после продолжительного молчания, все еще стоя перед розовой церковью, – что есть в природе три цвета, которые отталкивают человека? Цвета трех стадий алхимического процесса, не спрашивай меня, что это такое, понятия не имею. Нигредо, альбедо и рубедо, что значит – черный, белый и красный. Ты когда-нибудь задумывался над тем, что существуют отталкивающие цвета? Нет? Я тоже не задумывался. Но ты в своих картинах, Васенька, пришел подсознательно к тому, что они таки есть. Посмотри на свои картины – ни в одной из них нет в чистом виде ни красного, ни черного, ни белого! Белый считается особенно отталкивающим, как ни странно. Возможно, потому что белый – это пустота, отсутствие жизни. Черный, как я понимаю, – опасность, тайна и смерть, а красный – кровь и адреналин. Но это если задуматься, а ты понял инстинктом, чувством! Ты ведь избегаешь их не намеренно, правда?

Вася кивнул. Он не понял, что хотел сказать Сэм, и теперь задумался, глядя на свои картины, разложенные на полу студии.

– И еще одно… Почему церковь? – продолжал Сэм. – А?

Вася пожал плечами.

– Потому что тайна, Василек! Божественная тайна! И художник как посредник между богом и человеком, понимаешь? Не священнослужитель, которому по должности положено, а художник, который исторгает из себя восторг и вкладывает душу, понимаешь?

Вася неуверенно кивнул. Они снова помолчали.

– А теперь пора за дело, Василек! – бодро провозгласил Сэм. – Прогноз погоды обещает похолодание и затяжные дожди, что нам как нельзя более на руку. – И отвечая на недоуменный взляд Васи, пояснил: – Дороги развезет, даст бог, ни пройти ни проехать. Виталя с компанией притормозит, а то достали уже, живописцы! Так и спиться недолго. И лишние свидетели опять-таки нам тут без надобности…

Глава 18

Ши-Бон и Алик Дрючин

– Что Ирина? – спросил Алик, когда Шибаев вернулся. – Она одна?

Он измаялся, ожидая Александра в его квартире, приготовил ужин и накрыл на стол.

– В каком смысле?

– Ну, подруга или сестра, ей нельзя оставаться одной!

Шибаеву и в голову не пришло, что Ирине кто-то нужен.

– Одна, кажется.

– Кто ведет дело?

– С ней говорили Кузнецов и Астахов.

– Знаю! Кузнецов – нормальный мужик. Колька Астахов пожестче, у него брат в бизнесе, знает он эту кухню. Классовый боец против денежных мешков.

– При чем тут классовый боец? Ирина уверена, что он ее подозревает.

– Он всех подозревает. В убийстве мужа всегда в первую очередь подозревают жену. И наоборот, сам знаешь.

– Знаю.

– Ты рассказал ей?

– Да. Теперь она считает, что Григорьева убил я. Она не верит, что я имел дело с другим человеком.

– Глупости, – сказал неуверенно Алик.

– А ты бы поверил?

– Я бы поверил! – бодро ответил Алик и задумался. – Не знаю… – добавил через минуту.

– То-то. Красивая схема получается. Меня нанимает муж, я знакомлюсь с подозреваемой, соблазняю ее, камера пишет, муж вызывает меня для разборки, и я его… – Шибаев резко взмахнул рукой.

– А мотив? Не вижу мотива!

– Мотив… Ну, испугался или от неожиданности. Он стал меня оскорблять, и я не выдержал… Можно и другой найти, если поискать.

– Григорьев в такой ситуации никогда не стал бы встречаться с тобой один на один. Может, у тебя оружие есть. Он же не дурак.

– Григорьев вообще со мной не встречался!

– Я знаю. Это гипотетически. Они еще не знают о тебе?

– Я бы не сидел здесь с тобой, если бы знали.

– Да… Кузнецов нормальный мужик. Если поговорить с ним?

– Прийти с повинной?

– Ну… почему бы и нет?

– А как, по-твоему, нам с Ириной вместе идти каяться или мне одному подсуетиться? Чтобы меньше дали? И кино прихватить в качестве вещдока!

– Ши-Бон, не сердись. А что ты сам об этом думаешь? Кто…

– Тот, кому выгодно. Жене выгодно, ты сам сказал.

– Ты ей веришь?

– Не знаю. Они плохо жили, его любовница ожидала ребенка и он хотел развода. Все в струю. Хотя сначала она говорила, как все у них замечательно и он ее никогда не бросит. А теперь оказывается, он хотел развода и даже нанял адвоката. Кстати, твоего дружбана, Пашку Рыдаева. Мне она не очень верит. Долго рассказывала, как ей было плохо. Зато сейчас все очень хорошо. А бизнес она, скорее всего, продаст партнеру мужа, который уже бьет копытом. Три года назад погиб третий совладелец банка, помнишь, ты рассказывал, и оставшиеся тут же выкупили бизнес у вдовы. Сейчас история повторяется.

– Она считает, что ты мог убить?

– Считает. Или делает вид, что считает.

– И… что?

– И ничего. Обрадовалась, что нас теперь двое… с мотивом, как ты говоришь. Это облегчает ее участь.

– Но ведь полиция о тебе ничего не знает!

– Пока не знает.

– Думаешь, она тебя…

– Алик, это от нее не зависит. Когда начнут прессовать, вспомнишь и то, чего не было. Я ее шанс, понимаешь? Шанс выскочить из этой истории с минимальным ущербом, разве что репутация пострадает, но это можно перетерпеть, за это срок не дают. Мои пальчики в спальне и гостиной, как только я попаду к ним в руки, все станет ясно. Убийство резонансное, давно у нас в городе не убивали банкиров. Кроме того, если проведут обыск, то найдут наш договор с полной информацией о частном детективе вплоть до расценок. Удивительно, что еще не нашли.

– Откуда там видеокамера?

– Ирина говорит, муж поставил, записывать их любовные игры. Клянется, что ее несколько лет не включали, интерес пропал.

– А кто же ее включил? Мужа не было дома несколько дней…

– Он мог включить перед отъездом. Это такая штука с датчиком движения, рассчитана на двадцать часов работы. Любое движение – и пошла запись. Можно снимать немерено. Понимаешь, если твой Астахов увидит это кино… Я ставлю себя на его место. У него классовое чутье, как ты говоришь, он не ушел к брату в бизнес, он мент, волкодав, а я? Я в его глазах последняя сволочь, из тех, кто позорит контору, занимается дешевым бизнесом и путается с женами клиентов. И которому ничего не стоит замочить этого самого клиента.

– Послушай, а этот… икс, лже-Григорьев, он ведь не случайный человек! Ты спрашивал Ирину?

– Спрашивал. Она говорит, что не знает никого похожего. Но мне показалось… Не знаю! Согласен, Алик, это был не чужой Григорьеву человек.

– Ты знаешь, Ши-Бон, если он пришел к тебе открыто, показал личико, то не похоже, чтобы он задумал что-то. Ведь не в гриме же он явился, без бороды и усов. Прокололся?

– А как еще он мог со мной договориться?

– По телефону.

– Я не беру заказов по телефону.

– Так строго, да? А если бы он позвонил и сказал, что занят, ни минуты свободной нет и вообще уезжает в командировку, вышлет все данные по электронной почте, а деньги на банковский счет, ты что, отказался бы?

– Не отказался.

– То-то. Ты же теперь его всегда сможешь узнать.

– Сначала найти его надо.

– А откуда там взялась полиция?

– Это не вопрос, Алик. Полиция – дело техники. Позвонил, допустим, человек, сообщил, что гулял с собакой, услышал шум в доме соседа и как социально-озабоченный позвонил.

– Ирина не знает?

– Откуда? Ей вообще ничего не говорят. Только спрашивают.

– Как… она?

– Плохо. Плачет, жалуется. Боится Астахова. Говорит, все время звонят знакомые, лезут с соболезнованиями, лопаются от любопытства. Завтра похороны, полгорода привалит, всем интересно.

– Ты пойдешь?

– Нет.

– Послушай, Сашок, а если такой расклад – Григорьев попросил этого… Икса нанять детектива! Понимаешь, сам попросил своего хорошего знакомого, друга, которому можно довериться по причине острой нехватки времени. Тогда понятно, почему Икс засветился – он ничего не замышлял, он просто выполнял просьбу приятеля.

– В таком случае он должен был уже давно прийти и признаться. И не выключать мобильник. За все это время он мне ни разу не ответил. И сейчас та же история, я набирал его номер несколько раз. Он появился и исчез, оборвав концы, а ведь всегда возникают вопросы, которые нужно обсудить с клиентом. Это говорит тебе о чем-то или нет? А вот с мордой – прокол. Не знаю, почему он засветился. Вернее, есть пара мыслишек. А так… задумано вроде ничего, грамотно.

– Ши-Бон, а ты не думал, почему он вышел на тебя? – спросил вдруг Алик. – Случайность?

– Думал. Вряд ли случайность. Им нужен был паленый мент, на которого можно навешать всех собак. Показательный тип, способный на все, который докатился до мокрухи.

– Убийство выгодно жене, – сказал Алик и поднял указательный палец. – В первую очередь. И партнеру. Во-вторую. А тебя… в качестве козла отпущения. Может, есть еще какие-нибудь заинтересованные лица, родственники, наследники. Какой-нибудь мистер Икс. Одним ударом убираются и Григорьев, и Ирина. Когда вылезет, что ты… что вы… одним словом…

– Спутались! – подсказал Шибаев. – Давай не стесняйся.

– Ну да, что вы с ней… это самое, то сразу же возникает мысль, что она могла попросить тебя помочь за деньги или за… любовь, они были на грани развода, вот тебе и мотив. Причем самый заурядный, житейский.

– Я уверен, Астахов занимается родственниками, не дурак. Я бы на его месте поинтересовался. Насчет козла полностью с тобой согласен. Козел и есть.

– Я не имел в виду, что ты… это самое… ну, козел. – Алик слегка смутился. – Ты же сам понимаешь, тот, кто задумал все это, должен был предоставить тебе основательный мотив для убийства. Он что, не сомневался, что вы станете любовниками? Потому что без этого тебе вроде как незачем убивать Григорьева. Тебя можно подсунуть следствию только в паре с компроматом, то есть с фильмом. По их сценарию муж видит кино, вызывает тебя, и ты его убиваешь. Но о том, что вы стали любовниками, мог знать только один-единственный человек! Только от этого человека зависело, кем вы станете!

– Ирина… – угрюмо сказал Шибаев. – Думаешь, я не понимаю?

– Именно! Но есть и другая вероятность. Никто не мог знать, что вы станете… это самое, и не планировал. Даже если бы не было этого фильма, допустим…

– Да что ты как… – с досадой перебил его Шибаев. – Не стали бы трахаться, хочешь сказать!

Мысль, что его развели, как пацана, была невыносима, он представлял себе кого-то, кто играет им и Ириной, как в шахматы, переставляет фигуры, двигает с одной клетки на другую, решает, когда их можно убрать с доски. И еще невыносимее было думать, что Ирина – один из игроков. И тогда на доске осталась всего лишь одна фигура…

– Если бы не было этой записи, – повторил Алик, – вполне хватило бы пары фотографий – вы на улице, за рекой, понимаешь? Достаточно, чтобы связать вас и доказать, что вы знакомы. И существовал сговор. А то, что ваши отношения зашли так далеко, это как… подарок, это сверх программы. Случайность. Я допускаю, что ваша встреча была срежиссирована заранее, и бандюков, которые на нее напали, наняли. И кто бы это ни сделал, он никак не мог знать, что ты и Ирина станете любовниками. Фильм, по большому счету, даже и не нужен, но, разумеется, нельзя отрицать, что он топит вас основательно. Забивает лишний гвоздь…

Алик усилием воли заставил себя заткнуться, вспомнив, что он не на судебном процессе и поток его красноречия никому тут не нужен, а, наоборот, нужно выражать свои мысли коротко и ясно.

Шибаев пожал плечами.

– Или тот, кто это сделал, прекрасно знал о ее нравственных устоях, так сказать, знал, что она не сможет устоять… – добавил адвокат. – Но это уже чисто из области догадок. Гипотетически. Для галочки. Нельзя упускать из виду также и партнера Григорьева, как его? Воробьева. Может, они с Ириной.

– У него трое детей.

– Я вас умоляю! Дети никогда никому не мешали развлекаться на стороне. Ладно, если не любовники, то соучастники. Так даже лучше. Представь себе, что однажды этот Воробьев пришел к Ирине, сказал, что знает о разводе и они могли бы друг другу помочь на взаимовыгодных условиях.

– Ты сам веришь в то, что говоришь? С каких это пор банкиров устраняют по таким извилистым схемам? Сбросить машину с моста, вывести из строя тормозную колодку или подловить его в укромном месте проще и результативнее. Это же тебе не криминальный роман! И потом… трое участников – много. Один лишний, или Воробьев, или Икс. Двое в самый раз. Вот и решай, на кого работает Икс – на партнера или на жену…

– Согласен, лучше двое, чем трое. Но смотри, Ши-Бон, ведь они не достигли того, чего добивались, – с увлечением рассуждал Алик. – Тебя не взяли на месте преступления! Против тебя ничего нет. Да и камеру ты унес!

– Пока нет. Наша с Григорьевым связь где-нибудь вылезет. Найдут договор, а дальше уже легко.

– Но ведь не нашли?

– Не нашли потому, что плохо искали. Найдут. Икс позаботится, чтобы нашли, иначе за что боролись? Правда, там поддельная подпись Григорьева. А может, и вообще нет, я не помню. И я думаю, что они не дураки, подстраховались – возможно, есть копия фильма. Или наши фотографии, которые Икс сделал на улице, как ты говоришь, не подозревая о кинокамере в спальне. Или – или. Допускаю, что видеокамеру мог включить перед отъездом сам Григорьев, имелись, значит, у него на то основания.

– Тогда Ирина ни при чем!

Шибаев пожал плечами и не ответил.

– Икс давно мог отослать фотографии в полицию! Или… копию фильма.

– Ага, и заодно объяснить, откуда они у него. Случайно зашел в дом Григорьева и нашел порнуху. А фотографии случайно сделал на улице. Твой Астахов на такое не поведется, надеюсь. Они придумают другой вариант, поверь мне, более достоверный. Это дело времени. И еще… – Шибаев задумался на миг. – Насчет того, что фильм всплыл случайно… не пляшет! Из-за фотографий Григорьев не стал бы устраивать разборки, подумаешь, ну, сняли нас на улице, это еще не компромат, из-за этого не убивают. Тут как раз упор на то, что муж озверел, увидев порнуху, и набросился на… козла, то есть частного детектива, которого нанял накануне, а козел, в свою очередь, озверел от оскорблений и убил! Тем более личность он сомнительная и на все способен. Тут надо было вызвать сильное чувство, ненависть, ревность, зависть… Мотив, понимаешь? А, кроме того, фотографии предполагают наличие третьей стороны, фотографа, а домашнее кино – нет. А тут лишние люди, как мы с тобой понимаем, не в масть.

Алик вздохнул:

– Согласен. Что ты собираешься делать?

– Искать Икса.

– Где?

– Вокруг Григорьева. Поговорю еще раз с Ириной. А вообще… знаешь, Алик, я уверен, что он сам на меня выйдет.

– С какой радости?

– Я свидетель. Я видел его лицо. Представь себе, что ты мой адвокат. Ты знаешь все детали этого дела. Смог бы ты меня отмазать на основании всего того, что знаешь? Даже не столько доказать, что я не убийца, сколько убедить суд, что Икс тоже мог убить. Его можно найти, он крутился вокруг Григорьева, такое у меня чувство.

– Ну, вообще-то… даже не знаю. Тогда непонятно, зачем он светил своей личностью. Опять возвращаемся туда, откуда начали.

– Не знаю, зачем светил. То есть догадываюсь.

– И зачем?

– Пока не уверен.

– А тогда зачем ему выходить на тебя? Ему проще уехать из города. Он свое дело сделал – свободен!

– Он выйдет на меня, потому что его об этом попросят. Ему и в голову не приходит, что я его убью.

– Ничего не понимаю! – Алик с опаской смотрел на Шибаева.

– Это не главное!

– А что главное?

– Главное – кто заказчик.

– Qui prodest. Кому выгодно.

– Ага, и шерше ля фам туда же. Я вижу пока только двоих. Хотя это не значит, что их действительно двое, вернее, что именно эти двое. Мы многого еще не знаем… Возможно, месть…

– Ирина и второй банкир! Воробьев!

– Да. А лже-Григорьев – шестерка, ему такая комбинация не по мозгам, можешь мне поверить. Или есть еще кто-то третий – мозговой центр, который пока нигде не засветился. Ирина и партнер… скажем так, фавориты, а третий пока в тени. Знаешь, мне тут в одной книжке попалось… что-то вроде инструкции штатовских секретных служб – если существует много версий решения задачи, правильной, как правило, оказывается простейшая…

– Необязательно! – перебил Алик. – Это зависит от логики преступника, сам знаешь, сколько сейчас народу с вывертом.

Шибаеву было что сказать на тему логики преступника, но он только кивнул молча – спорить ему не хотелось.

– Ши-Бон, ты сказал, что убьешь его… что ты имел в виду? – осторожно спросил Алик. – Фигурально?

Шибаев рассмеялся:

– Успокойся, конечно… фигурально. Но сначала поговорю.

– Я все-таки не понимаю… почему он должен на тебя выходить!

– Потому что ему легче выйти на меня, чем мне на него. Он в тени, а я на свету. И, кроме того, его об этом очень попросят. А встретиться нам просто необходимо.

– Загадками говоришь, – обиделся Алик. – Зачем ему с тобой встречаться?

– Расставить точки над «i», как ты любишь повторять. Так что являться с повинной я пока не собираюсь.

– Что ты задумал?

– Как что? Дел непочатый край. Тебе, как порядочному человеку и адвокату, лучше об этом ничего не знать. На всякий случай, чтобы с чистой совестью откреститься в случае чего от… паршивого козла! А кроме того, весь наш треп носит гипотетический, как ты опять-таки любишь повторять, характер, и настоящая схема тут, возможно, и близко не стояла. – Шибаев с силой провел ладонями по лицу. Поднялся с дивана. – Ладно, давай ужинать! Что там у нас сегодня? Хочу мяса! Кстати, ты говорил, что одна твоя близкая знакомая в долгосрочной командировке в Египте, помнишь? Ключ от квартиры у тебя?

Глава 19

Раскрутка

В дверь позвонили. Женщина вздрогнула и проснулась. Посмотрела на будильник на тумбочке около кровати. Одиннадцать утра. О господи, кого это несет с визитами в такую рань? Она засиделась вчера с эскизами для детской книжки о добром драконе, думала поспать подольше, и неожиданный звонок разбудил ее. Она лежала, не двигаясь, надеясь, что незваный гость уйдет, но тот все не уходил и звонил – раз, другой, третий. Она поднялась наконец, натянула на себя халат и побрела в прихожую. Заглянула в глазок. Перед дверью стояла женщина со смутно знакомым лицом. «Кто?» – спросила хозяйка. «Из издательства. Просили передать материалы», – ответила женщина и для вящей убедительности подняла папку с бумагами. «Какие еще, к черту, материалы?» – бурчала хозяйка, открывая дверь.

Женщина вошла, протянула папку. Хозяйка взяла машинально, с недоумением всматриваясь в лицо курьерши.

– Кто вы? – спросила она, отступая назад. – Что вам нужно? Это… ты?

Больше ничего сказать она не успела. Курьерша нанесла ей удар кулаком в лицо, а когда она закрылась руками и вскрикнула, с силой толкнула в глубину прихожей и пнула ногой дверь. Звук захлопнувшейся двери был последним звуком, который услышала в своей жизни упавшая художница…

…Погибшую звали Елена Рубан. Работала она художником-иллюстратором в местном издательстве «Арт нуво». Она сидела на диване и смотрела на капитана Мельника широко раскрытыми глазами. А он, в свою очередь, смотрел на нее. Все было знакомо ему до последней детали. Раскрашенное грубо лицо – все той же помадой, французской, кричаще-красной…. Выстриженные пучками волосы. Витой шнур на шее. Все как и раньше. Те же злоба и ненависть убийцы…

Молодая, одинокая, веселая, хороший товарищ, как сообщили капитану Мельнику сослуживцы. Прекрасный человек, добрая, помогала, когда погиб муж, сообщила сестра Софья. Заплаканная, страшная, она смотрела на капитана Мельника и все время повторяла:

– Господи, за что?

Смерть – дело серьезное. С возрастом человек начинает понимать, что важно не только то, как ты жил, но и то, как умер. В смерти должны быть достоинство и покой. В смерти трех женщин достоинства не было. А было то, о чем стыдно говорить, о чем долго еще будут шушукаться соседи и знакомые. Убийца не только лишил их жизни, он лишил их чести и закричал на весь мир: «Шлюха! Дрянь! Грязная потаскуха!»

Убийца надругался уже над трупами, а это довольно необычно и с этим капитан Мельник в своей практике не сталкивался. Преступник не искал сексуального удовлетворения, убийства эти вовсе не носили сексуального характера. Убийца был нацелен только на уничтожение жертвы. Но он преследовал еще одну цель. Осквернение.

И действовал он по определенной схеме. Жертва сама впускала его в квартиру. Вероятно, они были знакомы. То ли каждый раз он применял некую безотказную уловку. Люди, как правило, доверчивы. Хотя знают, что доверять сейчас никому нельзя. И по телевизору стращают, и листовку даже выпустили городские власти – не открывать дверь никому! Ни сантехнику, ни страховщикам, ни даже полиции. Требовать удостоверение.

Внутреннее чутье подсказывало капитану Мельнику, что убийца немощен и слаб. Он не мог представить себе здоровенного мужика, раскрашивающего лица своих жертв. В этом ритуале заключалось что-то гадкое, мерзкое. И опыта у него тоже не имелось, казалось капитану. Убийство актрисы было его первым преступлением. Он создал стереотип и не собирался отступать от него. Двух женщин он задушил шарфами, которые, скорее всего, принес с собой. Третью – витым шнуром – таким связывают портьеры, тоже прихваченным с собой, – ни к чему в квартире он не подходил. Наверное, у преступника закончились шарфы…

И злоба! Он подыхал от злобы! Капитан Мельник представлял себе, как он с силой тычет губной помадой в лицо жертвы, размазывает ее, оставляя ошметки краски. Захватывает пряди волос и срезает их ножницами, бросает на пол и топчет ногами…

Большинство серийных убийц, как правило, сексуальные маньяки. Здесь же налицо какая-то другая мотивация. Чем-то они ему не угодили, эти женщины. Чем-то они перед ним провинились. Что-то объединяло всех трех в глазах убийцы. И что-то объединяло их с ним. И это «что-то» необходимо найти…

Капитан Мельник знал, как трудно поймать убийцу, не имеющего ничего общего с жертвой, который действует по лишь одной ему понятной логике. Если его и ловят, то чаще всего случайно.

Сестра третьей жертвы, рыдая, рассказала, что Леночка помогала ей, когда погиб ее муж, военный летчик. Два года назад. И теперь снова горе в семье. Она убеждена, что никого у Леночки не было – она бы узнала первой. Не было, не встретился. Сейчас трудно найти хорошего человека. Невозможно…

Знакомые? Есть, конечно. Сослуживцы, бывшие соученики. Вот недавно собирались… Леночка прямо светилась вся, когда рассказывала. Подруги? Не было подруг. Времени не оставалось на дружбу. Она жила работой. Да еще и подрабатывала – то детский праздник оформляла, то школьную наглядную агитацию. Она как-то больше была связана с детьми, хотела своих, даже без мужа. Любила племянников, баловала их подарками.

– Если бы не Леночка, не знаю, как бы мы пережили гибель Володи… – сказала сестра. – Это мой муж, Володя… Господи, какое горе! За что?

Сестра плакала и все повторяла: за что?

Капитан Мельник заинтересовался встречей соучеников. Сестра не знала подробностей. Некоторое время назад Леночка позвонила и сказала, что идет в ресторан, и купила вечернее платье, страшно дорогое. В «Английский клуб». У них там встреча сокурсников. Радовалась, бедная, она же нигде не бывала, люди сейчас живут замкнуто. А потом, знаете, одинокую красивую женщину не зовут в семейные дома…

Леночка окончила Художественную студию – это вроде техникума, объяснила сестра. Три года училась. Тринадцать лет назад. Она еще в школе хорошо рисовала и получала премии на выставках детского рисунка. Один раз даже напечатали в детском журнале. Мама очень гордилась. Отца тогда уже не было. Мама умерла шесть лет назад. Потом Володя погиб. А теперь вот и Леночка…

Об убийствах актрисы и агента по недвижимости Софья не слышала, имен их не знала. «Господи, – сказала она, – какие газеты? Какой телевизор? Детей поднимать надо, у меня их двое, сама на трех работах. Вечером доползаешь до кровати на автопилоте, себя не помнишь, слава богу, хоть дочка старшая за младшеньким присмотрит и уроки проверит. И падаешь…»

Через неделю после убийства актрисы некто по имени Аркадий Костенко оставил дежурному свой телефон, попросил передать капитану Мельнику, чтобы тот позвонил в связи с убийством Зинаиды Ермаковой.

Они встретились. Аркадий, здоровенный краснолицый парень, оказался играющим тренером местной футбольной команды и другом убитой актрисы. Познакомились они случайно, можно сказать, на улице. Месяц назад. Актриса уронила сумочку, он поднял. Потом она призналась, что уронила сумочку нарочно, понравился он ей – настоящий мужчина среди тех хлюпиков, которые ее окружают. Ну и стали встречаться.

Она была красивая, Зинаида. Актриса! Красиво так говорила, рассказывала о театре, даже пригласила его на спектакль, где она играла, но не получилось. Не успел он, убили Зиночку. У них вроде как размолвка случилась накануне, приревновал он Зиночку и как бы обиделся. Ее позвали на встречу одноклассников, она и его с собой тянула, а он уперся – ну, они там типа интеллигенция, а он футболист, знает он, как они смотрят на спортсменов, как спортсмен, так типа сразу дебил, даже в кино как спортсмен, так дурак. Она и пошла одна, а он как дурак нажрался с соседом, нарушил режим. И на звонки не отвечал. Она просила перезвонить, а он слушал автоответчик и думал… Короче, не перезванивал. А потом подумал, да что ж ты делаешь, урод! Такая женщина! Красавица! Актриса! Ну, сходила на встречу своих долбаных интеллигентов, ну и что? Ведь она же с тобой, она тебе звонит, а ты как последняя сявка не отвечаешь, кочевряжишься! Ну, позвонил ей, она обрадовалась. Договорились, что зайду вечером. И пришел, с цветами, в белом костюме – из Польши привез в прошлом году, у нас там клубная встреча была, а она не открыла. Хотел дверь высадить, услышал, в квартире кто-то есть, и свет в прихожей горит, через глазок видно. Думал, что она не открывает вроде как назло, наказывает, что не звонил. Постоял, позвонил еще. А потом плюнул и ушел. Букет выкинул в урну на улице. И снова к соседу, а тот говорит, брось, Аркаша, не стоят они того, и мы с ним снова… это самое. А на другой день уехал в спортивный лагерь, на сборы перед закрытием сезона. А когда приехал, узнал, что Зиночку убили, и вроде как в тот самый вечер…

– Да если б я знал! Я бы дверь высадил, он, сука, может, ее в это самое время убивал! – сокрушался Аркадий. – Если бы только знать!

Художник-иллюстратор издательства «Арт нуво» Елена Рубан была на встрече выпускников Художественной студии. Актриса Зинаида Ермакова была на встрече одноклассников. Капитан Мельник понимал, что это вряд ли простое совпадение – возможно, речь идет об одном и том же мероприятии. И решил начать со встречи художников. Прежняя студия сейчас называется «Художественным училищем имени Врубеля», и готовят там в основном художников-оформителей и дизайнеров. Коридоры увешаны рисунками студентов. У капитана Мельника зарябило в глазах, и он подумал, что давно не был в музее, вернее, ходил еще в детстве, или в театре, не говоря уже о библиотеке. Вернисажи не посещает и вообще отстал от культурной жизни. Да что музей, тут в кино, и то не выберешься – чуть свободная минута, прилипаешь к ящику и до упора смотришь все подряд, хоть и плюешься.

В секретариате ему выдали папки нескольких подходящих по датам выпусков, и он почти сразу обнаружил личное дело студентки Елены Павловны Рубан. Тут же была и ее фотография – детское серьезное лицо, платье с белым воротничком. В одной группе с ней, оказывается, учились Виталий Щанский и Николай Башкирцев, известные в городе художники.

Выписав имена одногруппников Елены, капитан Мельник покинул пределы училища. У него возникло чувство, что лавина сдвинулась с места и пошла, пока медленно, но на глазах набирая скорость. Это чувство усилилось, когда Николай Башкирцев, которого он «выловил» первым, сообщил, что действительно была встреча, получилось просто класс, они сто лет не видели друг друга, ребята страшно выросли – Шурик Самойленко, например, в управлении главного архитектора; братья Данилины, Степан и Петр, церкви расписывают; остальные – кто где, но тоже неплохо устроились. Сема Вайнтрауб – владелец художественной галереи не где-нибудь в занюханной Филадельфии, а на Манхэттене. На встрече была также и известная актриса городского драмтеатра Зинаида Ермакова, которая когда-то две недели встречалась с Виталей Щанским и являлась полноправным членом их тусовки, потому ее и пригласили. Он с ужасом узнал, что через несколько дней ее убили. «Просто уму непостижимо», – сказал художник, прикладывая пальцы к вискам.

Красивая была женщина, эта Зинаида Ермакова, и здорово пела под гитару. Виталий Щанский, можно сказать, влюбился в нее из-за ее голоса, потому что самому медведь на ухо наступил. А она пела как Мирей Матье, хотя лично ему, Башкирцеву, ее голос никогда не нравился, слишком пронзительное, аж в ушах звенит. И встречался Виталя с ней целых две недели, хотя так надолго его обычно не хватало. Просто Казанова какой-то. Или Дон Жуан. У него и тогда возникали вечные скандалы из-за женщин, то он кому-то бил морду, то ему.

Тут Башкирцев спохватился, что хватил лишку со своими воспоминаниями и перед ним находится капитан полиции, а не бывший однокашник, и сидят они в кабинете этого самого капитана, а вовсе не в ресторане. И заткнулся. Но ненадолго. Молчать Коля Башкирцев просто не мог.

Организатором мероприятия был Борик Басов, который гостит в городе по причине ностальгии. Живет он в Германии, женат на немецкой аристократке-миллионерше. И у него тоже своя галерея в Берлине и бабок немерено. А ведь ничего собой не представлял как художник – полнейшее зеро! Но импозантный, и дядька у него в министерстве. А теперь еще и жена аристократка. Как жизнь повернула, а?

Хорошо посидели, выпили, как водится, пели, правда, без гитары. Договорились встречаться и не пропадать из виду. Борик Басов – тот вообще всех пригласил к себе в Германию, в фамильный замок, обещал прислать вызов. Треп, конечно, и художественный свист, но все равно приятно. Девчонки визжали, целовались, хохотали. Потом всей компанией бродили по ночному городу, пугали людей и в итоге нарвались на полицейский патруль. Ну, пришлось сунуть им… Тут Коля опять прикусил язык, вспомнив, что он не на дружеских посиделках, а в полиции.

О таком свидетеле всякий следователь может только мечтать. Художника не пришлось понукать и вытаскивать из него клещами каждое слово. Он рассказывал что знал, не дожидаясь наводящих вопросов.

– А кто еще из женщин был на встрече, кроме Зинаиды Ермаковой? – спросил капитан Мельник, когда поток признаний художника иссяк.

– Леночка Рубан! – выпалил Башкирцев и осекся, с ужасом глядя на капитана Мельника. – Значит, это правда?

– Что именно?

– Что ее тоже… убили? Я как-то сразу не сообразил. Марина… это моя жена, говорила, что вроде несчастный случай, у нее подруга работает в издательстве. Значит, и ее тоже, Леночку?

– А женщина по имени Роксана Пухова вам известна? – Капитан Мельник оставил без внимания вопрос художника.

– Роксана Пухова? Нет. А что, ее, эту Роксану… тоже?

– Вы уверены, что ее не было на встрече? – повторил Мельник.

– Конечно, уверен. Что я, наших девочек не знаю?

Капитан Мельник испытующе смотрел на художника. Тот, в свою очередь, смотрел на него честными глазами человека, которому нечего скрывать.

Футболист Аркадий Костенко ошибся – это оказалась встреча не одноклассников, а соучеников, студентов художественной студии, с одним из которых у Зинаиды Ермаковой когда-то был роман. Знай Аркадий это, он обиделся бы еще больше.

Это была ниточка, и капитан Мельник осторожно потянул за кончик…

Менеджер брокерской фирмы, где работала Роксана Пухова, маленький простуженный человечек в туфлях на высоких каблуках, покопался в сейфе и достал список ее клиентов. Он уже дал показания и не понимал, зачем снова понадобился полиции. Время от времени он громко чихал, каждый раз прикладывая руки к груди и извиняясь.

– Как только начинается осень, сразу же такая ерундистика, извините великодушно, – сказал он грустно. – Роксана Пухова была замечательным работником, в ней было что-то… – Он пощелкал пальцами в воздухе и доверительно нагнулся к капитану Мельнику. – Вы понимаете, о чем я! – Капитан не понял, но на всякий случай кивнул. – Знаете, у нас хорошие сотрудники, но Рокся… ей можно было поручить самого трудного клиента, она держалась как настоящая дама. Именно она работала с господином Басовым по двухкомнатной в центре. Когда я увидел господина Басова, я сразу понял – это клиент Рокси. Знаю я таких – капризные, требовательные, нудные, но Рокся умела находить с ними общий язык. Этот Басов посмотрел одиннадцать квартир и ничего не выбрал – и то не так, и это, только голову морочил. Я сказал Роксе, кончай с ним, пусть катится в чертовой матери, кишкомотатель. А она отвечает: нет уж! Я на него убила столько времени, теперь не выпущу. Купит он квартиру, Вадюша, как миленький. Это я Вадюша… – Он вдруг всхлипнул, широко раскрыл рот, зажмурился и рявкнул: – А-а-п-п-чхи! – Капитан Мельник вздрогнул. – Извините великодушно! – Мужчинка приложил руки к груди. – Проклятая осень!

Мельник молча рассматривал список клиентов.

– Вы что… – спросил вдруг менеджер. – Вы думаете, это он? – Он подождал немного, но капитан молчал, делая пометки в своем блокноте. – Такой запросто может! – покачал головой менеджер. – Бедная Рокся!

Глава 20

Ирина

– Пережить один день! Всего один день! – думала Ирина, разглядывая себя в зеркале, отмечая тени под глазами, новые морщинки и новые седые ниточки в волосах. Войти в клетку с хищниками, выставить себя на обозрение. Выдержать, а где взять силы? Нет сил, на исходе. Скорей бы заканчивалась вся эта история. И в полицию ее таскают, и обыск снова делали, и подписка о невыезде…

Отпевание было назначено на двенадцать в церкви при кладбище. Прощай, Анатолий, прощай навсегда. Потом поминки. Выдержать. С высоко поднятой головой. По недомолвкам подруги Гели, той самой блондинки, которая рыдала в «Белой сове», она представляла себе, что говорят в городе. «Какие люди сволочи! – восклицала Геля, то ли по простодушию, то ли лицемеря. – Чего только не придумают!» Она бы с удовольствием рассказала, что именно они придумали, но Ирина не спрашивала. Нетрудно догадаться. Геля завистлива, а зависть – страшное чувство. И ведь она по-своему любит Ирину, доверяет ей, делится подробностями своих любовных историй, в большинстве неудачных, и спрашивает совета. Что-то есть в ней приторное, настырное. Как случилось, думала Ирина, что Геля оказалась ее единственной подругой? Куда исчезли остальные? Лина Страхова? Лара Бекк? Не ко двору пришлись, когда взлетела она, Ирина, так высоко? Как взлетела, так и слетела…

Так, да не так. Была неудачница, плохая художница, никому не нужная, даже родителям, которые забывали о ней, вечно выясняя между собой отношения. Даже любовнику, ее первому мужчине, которого она боготворила, с самого начала прямым текстом заявившему, что жена его прекрасный человек и ему бы не хотелось… – значительный взгляд и приподнятая бровь – …чтобы до нее дошли слухи об их отношениях. После чего он деловито полез ее, Ирину, раздевать. А она, недолюбленная, не знающая себе цены дурочка, гордилась – такой человек снизошел! Обратил внимание! Старый развратник. По-прежнему преподает, старый уже, совсем седой, ходит с палкой. И, наверное, так же шалит со студентками…

Теперь она уже не та девочка с широко распахнутыми глазами. Теперь она взрослая женщина, в меру циничная, знающая чего хочет и умеющая это взять. Богатая совладелица банка. Хозяйка дома в Ольшанке, трех городских квартир, виллы в Испании. Выше голову, Ирина Сергеевна, тебе ли бояться этих шавок с их дешевым любопытством? Больше достоинства, покажи характер. Если нужно – зубы. Держись! Все когда-нибудь кончается. И когда все завершится, ты ляжешь на горячий песок, закроешь глаза и будешь слушать шум волн…

Шибаев, вопреки решению не ходить на похороны Григорьева, все-таки пошел туда. Ему хотелось увидеть Ирину. Они не виделись с того самого последнего свидания в родительской квартире, когда они ссорились и мирились и… любили друг друга. Тоска по Ирине и желание достигли такого накала, что ему требовалось взглянуть на нее, чтобы убедиться, что она есть, не исчезла и не растворилась в пространстве.

Он с трудом протиснулся в небольшую церковь при кладбище. Прощаться с банкиром явилось полгорода. Полные истеричного любопытства, перешептывающиеся, бесстыдно пялящиеся на вдову, обсуждающие, сколько ей обломилось, эти люди прекрасно знали и про нелады в семье Григорьевых, и про новую семью банкира, и про то, что его женщина ожидает ребенка. И про то, что он советовался с мэтром Пашкой Рыдаевым о разводе. Но не успел. Все знали…

Шибаев смотрел на Ирину в черном платье и черной кружевной шали. Волосы ее были высоко подняты, как тогда, в Ольшанке, когда она открыла ему дверь и расхохоталась радостно, хмельная, и ее губы пахли вином. Только платье сейчас не темно-красное, полупрозрачное, а черное, глухое. Он смотрел на нее – отрешенную, бледную, каменно-неподвижную, уставившуюся в лицо покойника ничего не выражающим взглядом. Он бы дорого дал, чтобы узнать, о чем она сейчас думает.

Он заметил вокруг нее нескольких мужчин, которые словно щитом отсекали ее от толпы: тощий, подвижный, потасканный, с испитой физиономией и длинными волосами, богемного вида – не иначе друг-художник; рядом – крупный с энергичным лицом и внимательными темными глазами, в бабочке, еще один в бабочке, полный солидный красавец, оберегавший Ирину, касавшийся плечом ее плеча, придерживающий за локоток, наклоняющийся к ее уху; трое бородачей – двое толстых, по-купечески важных и благообразных; третий – похожий на отшельника, который жадно рассматривал церковную роспись, священника, людей, и лицо у него было такое… блаженное, что казалось, он вот-вот расплачется.

Что-то подсказало Шибаеву, что полный красавец не чужой Ирине человек, он имеет на нее права или думает, что имеет. Нечто интимное почудилось Шибаеву в том, как он приближал губы к ее щеке, касался рукой плеча. Она же, казалось, вовсе не замечала его подходов и никак на них не реагировала.

Он узнал партнера Григорьева Петра Воробьева, длинного, жилистого, с детской, но лысеющей головкой. Угадывались в нем удивительные гибкость и всеядность. Ирина верно описала его – иезуит, способный на все. Стоявшая рядом с ним толстая женщина – жена, видимо, – сверлила настойчивым взглядом Ирину.

Среди гостей, вероятно, находился и капитан Астахов, скользя неприметно в толпе, меряя подозрительным взглядом вдову и ее окружение, прислушиваясь к комментариям и сплетням. Алик Дрючин сказал, что прозвище у капитана Коля-Буль – не потому что он похож на буля, а потому что есть у него собака этой породы по кличке Клара, старая дева со стервозным характером. Почти все, кто бывал в гостях у капитана Астахова, сказал Алик, испытали на себе ее норов, а то и зубы. Вот и Колька такой же, сказал Алик, как вцепится…

Шибаев протолкался к выходу. С облегчением вышел на воздух и бездумно зашагал по центральной аллее. Влажный асфальт чуть поскрипывал под ногами, низко стелилась желтая уже, пожухлая трава, темнела полоска рощи на горизонте. Указательными столбами высились черные кипарисы. Город мертвых. На могилах суетились люди, деловитые, словно на даче…

Он дошел до рощи, спустился по тропинке в неглубокий овраг и вышел на другой его стороне, откуда было рукой подать до стоянки, где он оставил машину.

Он дозвонился до Ирины только в восемь вечера. Полдня он названивал по мобильному и домашнему, но ему никто не отвечал. И только в восемь она наконец взяла трубку. Ее короткое «да» было безжизненным и холодным.

– Ты одна? – спросил он, и против воли в голосе его проскользнуло что-то неприятное – не то обида, не то намек.

– Сашенька! – вскрикнула она. – Господи, куда же ты делся? Почему не позвонил раньше?

– Я думал, ты занята, – соврал он, чувствуя себя пацаном, подыхающим от первой любви. – Хочешь, приеду?

Ему показалось, она замялась на миг, но тут же сказала:

– Да! Я в городе, там, где ты был тогда… в первый раз. Жду.

Там же, где он был в первый раз. После того как подрался и чуть не убил тех двоих. И она затащила его к себе, накапала перекиси на его царапины и подула, когда он зашипел от боли. А потом держала его лицо в своих ладонях, и от нее пахло горьковатым полынным запахом. «Тысячелистник», – вспомнил он.

По адресу, который ему дал лже-Григорьев…

Он летел через весь город к Ирине, не замечая красного света на перекрестках, полный нетерпения и жажды, с трудом удерживая дрожь.

Она открыла. Он шагнул в прихожую. Они бросились друг к другу, изголодавшиеся, измученные, жаждущие. Ирина застонала, когда он впился губами в ее рот, приподнялась на цыпочки, обняла, с силой притянула к себе…

– Сашенька, Сашенька… – шептала она бессвязно уже в постели, после нетерпеливой и короткой, как вспышка, близости. – Я думала о тебе весь день. Думала, что еще немного, еще чуть-чуть, и мы встретимся. Я стояла в церкви, смотрела на… него и вспоминала тебя, чувствовала твои руки, как ты ласкаешь меня, целуешь… как ты поднимаешься на локтях, чтобы заглянуть мне в лицо… у меня коленки дрожали.

Шибаев пьянел от ее слов, ему казалось, он пьет хмельные слова прямо из ее рта, захлебываясь, жадно, приникая с силой, чтобы ничего не пропустить…

Убийство, утомительная церемония похорон, глухая энергетика толпы, жаждущей зрелищ, невразумительная ситуация, в которой они оба оказались, чувство опасности и неуверенность подстегивали их. Они приникали друг к другу, словно ища спасения, словно спрашивали – кто ты? что задумал? что знаешь? Чувствуя, что связаны неразрывно, до самого конца…

– Кто те люди? – наконец спросил он. – Около тебя.

– Ребята из студии, мы вместе учились. Если бы не они…

– А тот… – Он дал себе слово не спрашивать, но не удержался.

Ирина поняла, улыбнулась:

– Боря Басов. Он женат, Саша. Нормальный мужик, из тех, у кого все схвачено. Он всегда был страшно солидным, не пил, не курил, не дрался, все крутился около преподавателей. Мы всегда подшучивали над ним. Женат, между прочим, на настоящей баронессе, живет в Германии. А тощий, с длинными волосами – Виталя Щанский, тот еще персонаж! Ни одной юбки не пропустит, вечно на крыльях любви, но художник хороший.

Шибаев рассмеялся. Ирина взглянула вопросительно.

– Может, потому и хороший, что не пропустит.

Она тоже рассмеялась.

– Может! А те двое, с бородой – братья Данилины, Степа и Петя, церковные живописцы.

– Там был еще один с бородой.

– Это Вася Монастыревский, подавал надежды когда-то, но, похоже, не состоялся. Ни разу не видела его после выпускного, даже удивилась. Его Сема Вайнтрауб привел, наш студенческий лидер. В Америке живет. И Колька Башкирцев пришел, модный портретист, бизнесмен. И Димочка Калягин был, даже не знаю, где он сейчас. Боря Басов, кажется, говорил, что у него своя фирма, работает по интерьерам. Я им очень благодарна, они от меня весь день не отходили.

Шибаеву послышался упрек в ее словах – они были рядом, а где был ты?

– Я видела тебя! – сказала вдруг Ирина. – Смотрела на тебя и думала, что вечером увижу. Я так соскучилась, Сашенька. Когда весь этот кошмар закончится…

– А капитан Астахов тоже был?

– Не видела. Я его боюсь, Сашенька. Он не верит ни единому моему слову. Он из тех, кто и себе-то не верит. Они снова делали обыск в Ольшанке, унесли какие-то документы. Знаешь, когда это все закончится, давай уедем! В Испанию, в мой дом! – (В прошлый раз она сказала – «наш дом», отметил Шибаев.) – Будешь моим почетным гостем. Этот дом… ты знаешь, это была любовь с первого взгляда, я настояла, чтобы его купить. Там на крыше солярий, веранда на втором этаже, бассейн во дворе. И громадные окна! Ветер с моря надувает занавески, и в комнатах постоянно сквозняк. Тебе понравится, Сашенька. Будем сидеть на веранде, пить холодное белое вино. Господи! – воскликнула она страстно. – Скорей бы! Скорей бы! Как я измучилась! Ты знаешь, мне кажется, все считают, что это я Анатолия… – Привстав, она смотрела на Шибаева громадными тревожными глазами. – В полиции спрашивают о знакомых, о любовниках. Они допрашивали Гелю, это моя подруга. Она дура и завидует мне, не знаю, чего она там им наговорила.

– Она знает обо мне?

– О тебе никто не знает. Ни одна живая душа… – В ее словах был некий подтекст, который неприятно резанул Шибаева.

– Не сегодня завтра узнают, – сказал он. – Докопаются. В доме в Ольшанке полно моих отпечатков, в том числе в спальне…

– Но ты же ни в чем не виноват! – Она смотрела на него напряженным взглядом. – Да, мы любовники, но это ни о чем еще не говорит! Никто не знает, что ты был в доме во время убийства!

– Не виноват, но…

– Саша, я тебя люблю! – перебила она, закрывая ему рот рукой. – Что бы ни произошло, я с тобой! А может, и не… докопаются. Ведь они знают только то, что им говорят.

– Они умеют задавать вопросы, ты сама говоришь, что боишься Астахова. Мне нужно было сразу поговорить с ними, я же свидетель. Правда, тогда пришлось бы объяснить, откуда в спальне мои отпечатки.

– Сашенька, не пугай меня! Я не хочу больше о них слышать. Если они узнают, что у меня был любовник…

– Ира, что за история с третьим партнером?

– Он разбился, упал с моста. Почему ты спрашиваешь?

– Ходили слухи, что твой муж и Воробьев к этому причастны.

Ирина молча смотрела на него. Шибаев видел, что она колеблется.

– Не знаю, – ответила она неохотно. – Как ты понимаешь, мне он ничего не рассказывал. Может, и были. Я бы не удивилась.

– И они поделили его долю, так?

– Так. Выкупили у вдовы. Ты хочешь сказать, что…

– Сейчас, возможно, та же схема. Твой муж умер, и Воробьев выкупит его долю.

– Ты думаешь, это Воробьев?

– Я ищу, Ира. Этот Воробьев неприятная личность. Я наблюдал за ним. Он все время пялился на тебя, а его супруга глаз не сводила с вас обоих.

– Она вообще чудовище. Они друг друга стоят. Знаешь, это он рассказал мне, что у мужа есть женщина, простая баба, чуть ли не официантка, что у них все серьезно и она ждет ребенка.

– Зачем он тебе это рассказал?

– Он всегда повторял, что мы друзья. Он восхищался моими картинами, намекал, что Толя меня не заслуживает, мол, он слишком прост. Говорил, что жалеет меня.

– Вы были любовниками?

– Ты с ума сошел! – Она с силой запустила ногти в его живот, и он невольно рассмеялся.

– Я пошутил! – Он схватил ее за руки, притянул к себе. – Прекрати царапаться, кошка!

– Я тебя ненавижу за твои шуточки! – Она прижалась губами к его рту, лишая возможности ответить…

В три утра раздался телефонный звонок. Шибаев, вырванный из сна, не сразу понял, где находится. Он нащупал кнопку светильника. Ирина тоже проснулась и испуганно смотрела на него. Телефон все звенел.

– Возьми! – Он снял трубку и протянул ей. Она помотала головой. – Возьми! – повторил он.

Она взяла трубку, прижала к уху, спросила неуверенно:

– Кто это? – И вдруг закричала: – Что вам нужно? Кто вы? – В ее голосе звенели страх и близкие слезы. – Перестаньте звонить! Я заявлю в полицию! Сволочь, подонок! Не смей сюда больше звонить!

Шибаев осторожно взял у нее трубку, поднес к уху, но услышал лишь короткие сигналы отбоя. Ирина громко рыдала, зарывшись лицом в подушку…

Глава 21

Автопортрет

Молодой человек, стоявший перед мольбертом, резко повернулся и смотрит на зрителя. В отнесенной назад правой руке – кисть, левая – в кармане лиловых штанов – поза немного надуманная и декоративная. Белая байроновская рубашка с распахнутым воротом в лилово-синих пятнах краски, полуобнаженная грудь. Сильное угловатое лицо – темные, в бликах света, выпуклые глаза, крупный нос, энергичный рот и неожиданно мягкий подбородок с ямочкой. Светло-русые прямые волосы стянуты сзади черной ленточкой. Взгляд напряженный, внимательный, чуть исподлобья – смотрит и слушает. За спиной – цветущее розовое дерево, как пенный водопад, и край ярко-голубого неба. В самом низу – изумрудное пятно газона.

Резкие светотени, искаженная, ломаная перспектива, неоправданно крупные или мелкие разноплановые детали антуража – грубые перила, торчащий угол мольберта, край крыши с деревянными зубцами – создают ощущение силы и бьющей энергии. И неровно свисающий с перил газетный листок с отчетливо прописанным черным газетным шрифтом словом «модернiзмъ» в заголовке…

Сэм всматривался в лицо молодого человека, и чудилось ему что-то знакомое в повороте головы, во взгляде темных глаз, крутом изгибе бровей и губ. Он взглянул на улыбающегося Васю и спросил:

– Кто сей муж?

Вася продолжал смотреть загадочно и молчал.

– Это… кто? – снова спросил Сэм, чувствуя, как забрезжило что-то в сознании, догадка невнятная о том, кто этот художник. – Подожди, я сам! – вскричал он и задумался, буравя взглядом молодого человека в байроновской рубашке. Тот, в свою очередь, так же внимательно смотрел на Сэма. – Это… он?

Вася кивнул.

– Всеволод Рудницкий?

Вася снова кивнул.

– Это же мы! – вдруг закричал Сэм.

Вася засмеялся радостно.

– Ну, Василек! – только и смог произнести Сэм. – Как это ты додумался?

Тот засмеялся. Глаза его сияли.

– Тебе нравится?

– Замечательно! Я просто обалдел! Конечно, мы! Как же это я сразу не врубился! Эту тоже берем. И розовую церковь. Для начала попробуем две. Холст готов, можешь приступать к созданию… оригиналов. – Сэм рассмеялся и потер руки. – С богом, Василек!

– Сегодня придет Дима, – вспомнил Вася.

Сэм чертыхнулся.

– Он мне надоел! Какой-то он неадекватный. Виталя Щанский таскается сюда для компании, а этот даже не пьет. Сидит, молчит, только зенки пялит.

– Он очень одинок, Сема. Он мне не мешает, пусть ходит. Он тут мебель переставлял…

– Вася, никто не должен видеть твои картины, понимаешь? И старые холсты. Это твоя домработница не врубится, а художник сразу заметит, что дело нечисто.

– Он свой человек, – сказал Вася примирительно.

– Они все свои, – проворчал Сэм. – Не отобьешься. Давай сворачивайся! Обед. Татьяна потушила мясо с картошкой.

Позже, когда они уже сидели за столом на кухне, Сэм достал из холодильника бутылку водки, открутил колпачок, разлил по стаканам и торжественнно провозгласил:

– За кубофутуриста Всеволода Рудницкого!

– За Всеволода Рудницкого! – повторил Вася, и они выпили.

– За нас!

– За успех!

– За старину Гемфри Блейка!

* * *

– Когда он начал звонить? – допытывался Шибаев. – Чего он хочет?

Ирина перестала плакать, лежала, свернувшись в клубок, на него не смотрела.

– Почему ты ничего мне не сказала?

– Я не видела тебя три дня, ты же исчез! Он звонит каждую ночь после смерти Толи. Спрашивает, кто убийца и знают ли в полиции, что у меня есть любовник? И смеется, хихикает, булькает… Я бросала трубку, но он звонит снова и снова. Я отключила телефон, он стал звонить на мобильник. И голос… глухой, тягучий. Мне кажется, он меняет голос, такого просто не бывает! И смех! Дикий какой-то… Саша, он все про меня знает! Он спрашивает, люблю ли я порнофильмы…

– Сколько видеокамер было в доме?

– Две. Наверху, в спальне, и в гостиной, над камином. Я и не вспомнила сразу. Но кто мог знать о ней? О них? Они стоят там уже несколько лет. – Она смотрела на него умоляющими глазами. – Сашенька, я боюсь!

– Он говорил о деньгах? Требовал чего-нибудь?

– Нет! Ничего он не требовал… кажется. Я не знаю, Сашенька, от одного его голоса меня бросает в дрожь. Он звонит в три утра, спрашивает, что я делаю, одна ли я в постели… Он ненормальный! Мне кажется, он все время за мной подсматривает…

– Голос тебе незнаком?

– Нет!

– Он его меняет, но интонации, отдельные звуки, слова, хоть что-то… Подумай!

– Не знаю… Нет, кажется. Но если он расскажет про нас…

– Ирина, я не хочу тебя пугать, но эта запись все равно где-нибудь всплывет. Тем более если в доме стояли две камеры. То, что я не попался, просто случайность. Это нарушило их планы, но у них есть вариант «би», можешь не сомневаться.

– У кого? – спросила она испуганно. – Чего они добиваются?

Шибаев пожал плечами.

– Что же нам делать? – Она затравленно смотрела на него.

– Убийство твоего мужа из тех, что называют резонансными – уважаемый человек, владелец банка. Астахов будет землю рыть, чтобы найти убийцу. На них давят со всех сторон. Если меня повяжут, то могут не искать дальше. Отрапортуют, что убийца арестован, передадут дело в суд, а там… сама знаешь. Мне нужно найти этого заказчика. – Он помолчал, глядя на нее. Потом спросил: – У твоего мужа были враги?

– Он был жестокий человек, может, и были. У кого их нет… Но чтобы убить… Не представляю.

– Партнер твоего мужа, этот Петя Воробьев…

– Петька? Он способен на любую подлость, всегда с улыбочкой, как гадюка!

– Гадюка… Что у вас было?

– Ничего!

– Я же вижу! Он был твоим любовником?

– Ты с ума сошел! – Она вдруг ударила его кулаком в грудь. – Как ты смеешь!

– Успокойся! – Он поймал ее руку, занесенную для повторного удара. – Что ж ты сразу в драку как… шпана! Астахова ты тоже бьешь на допросах?

Она невольно рассмеялась.

– Нет! Я его боюсь.

– А меня не боишься?

Она посмотрела на него внимательно. Помотала головой – нет.

– Так что же у вас было?

– Он набивался в друзья, жалел, говорил, какая я тонкая и удивительная. Между прочим, ты мне ни разу не сказал, что я тонкая…

– Ты тонкая? Да ты чуть что, сразу руки распускаешь!

– Только с тобой! Так и тянет приложить от души! – Она обняла Шибаева, прижалась щекой к его груди. – Знаешь, Сашенька, он очень умный, у него мозги как у компьютера…

– Компьютер, по-твоему, умный?

– А разве нет? – удивилась она.

– Умный, умный… Так что?

– Ничего. Однажды стал приставать…

– И что?

– Что! Получил по морде. Я пригрозила, что расскажу мужу. А он рассмеялся и сказал, что они с Толей как родные и тот его простит. Представляешь, какая подлость? Он вроде как дал мне понять, что Толя будет не против, мол, ему по фигу… Мразь! Он ничего никогда не забывает, глаза гадючьи, холодные, смотрит, а у меня – аж мороз по коже… А самое интересное, что его половина – ты видел ее, монстр какой-то! Так вот, она решила, что между нами что-то есть, я просто чувствую, как она меня ненавидит! После той истории наша дружба домами сошла на нет.

– Понятно… – протянул Шибаев. – Он может звонить?

– Может, еще как! Это в его стиле. Но зачем? Напугать? Голос вроде не похож.

– Не знаю… А женщина твоего мужа? Что за человек?

– Я ее никогда не видела. Петя говорил, не то официантка, не то кассирша в баре. Знаю, что муж купил ей квартиру в центре. Он очень хотел ребенка.

– А почему у вас…

– У меня не может быть детей, Саша. Когда мне было девятнадцать, я сделала аборт. У меня не было ни денег, ни блата, и меня не пощадили. Чистил молодой парень, веселый, шутил все. Тренировался на таких, как я. Саша, ты представляешь, как это – знать, что твой любимый… – Голос ее пресекся, и она замолчала. Шибаев молча гладил ее по голове.

– Где твои родные?

– У них свои семьи. Сколько себя помню, они все время скандалили. Мама – врач. Отец – прораб на стройке. Она жила работой, он – сильный, грубый, пил. Иногда я думаю, что меня потянуло к Толе из-за того, что он чем-то напоминал отца, я искала в нем защиту… подсознательно. Была еще бабушка, мамина мама… Я иногда думаю, что бабушка была единственным человеком, который любил меня такой, какая я есть, не требуя ни хороших оценок в школе, ни о чем не прося. Знаешь, я стреляла у нее деньги до стипендии, а когда отдавала, она не брала – плакала, что ей стыдно брать у меня, потому что у меня их нет… А я говорила, бабулечка, это же твои деньги! Не переживай, в конце месяца я снова попрошу!

– А тот, первый?

– Мой преподаватель, любимец студентов и студенток. Я иногда думала, что та выставка, я тебе рассказывала… Хорошо, что она провалилась! Это отсекло меня и от него, и от всяких глупых надежд на карьеру великой художницы.

– У мужа есть родственники?

– Только двоюродная сестра, живет в Чехии. Была на нашей свадьбе, и с тех пор я ее ни разу не видела. Открытки присылает на Новый год… – Она замолчала, задумалась, прижалась теснее. – Сашенька, что же нам делать? А если это убийца звонит? А если он меня шантажирует? Сначала пугает, а потом потребует деньги?

– Похоже на то, хотя…

– Что?

– Убийцы, как правило, не бывают шантажистами.

– Так что, их двое, по-твоему?

– Спи, – сказал Шибаев. – Уже пятый час. Мы все равно ни до чего не додумаемся.

– Ты же детектив, вот и додумайся!

– Додумаюсь, – пообещал Шибаев. – «Если успею…» – подумал про себя.

Она повозилась немного, устраиваясь поудобнее, вздохнула и уснула. А Шибаев лежал без сна, перебирая мысленно все, что знал об убийстве банкира Григорьева, поворачивал и рассматривал ситуацию со всех сторон, призывая на помощь интуицию, взвешивая «за» и «против», намечал планы контрнаступления. Ему попеременно казалось: то он владеет «темой» и предвидит последующий шаг врага, то он пешка в чьих-то руках и от него ровным счетом ничего не зависит.

Непонятны были ночные звонки – зачем? Или их действительно двое, как считает Ирина: один – убийца, другой – шантажист? Знают ли они друг о друге? Или это часть неясного ему плана, придуманного убийцей, и нет никакого шантажиста? Или Петя Воробьев шалит? А если все-таки есть шантажист, то… может ли он быть также и убийцей?

И главное – лже-Григорьев, которого необходимо выкурить из норы. Шибаев допускал, что этот человек мог быть убийцей, а если нет, то мог знать об убийстве. Временами ему приходило в голову, что, возможно, лже-Григорьев – одна линия сюжета, а убийство – другая, и они не связаны между собой, просто каким-то странным и диким образом пересеклись. Хотя, вряд ли… уж очень красивая выписывалась схема! Красивая, простая и ясная: лже-Григорьев, порнуха, убийство, звонок ему, Шибаеву, и вызов полиции. И схвати его менты на месте преступления – рассказывал бы он им свои сказки до скончания века! Кто бы ему поверил, бывшему паленому менту?

И порушилась эта схема лишь потому, что ему удалось сбежать. И тот растерялся. А шантаж при чем?

Многого он не знал и знать не мог – непонятна была ему логика убийцы, который втравил его, Шибаева, в эту грязную историю…

Глава 22

Партнер

У Петра Семеновича Воробьева оказался высокий, почти женский голос. На просьбу о встрече он сказал, что страшно занят, весь банк на нем, ни минуты свободной. Удивился, что секретарша пропустила звонок. Поинтересовался, чем обязан. Шибаев нарочито замялся и сказал, доверительно понизив голос, что ему не хотелось бы объясняться по телефону и он все расскажет при встрече. Дело касается последних событий…

В трубке наступило продолжительное молчание. Потом Воробьев спросил: вы из полиции? Хотя Шибаев в начале разговора представился, правда, расплывчато, сказав коротко – по делу Григорьева. Дурацкий вопрос для такого умного человека, как партнер Григорьева, – ведь ясно же, что не из полиции. Шибаев понял, что Воробьев тянет время, не зная, на что решиться. «Извините, – сказал он, – я спешу. Или мы встречаемся, или…» Он не закончил фразу. Идиотизм – звонить, просить о встрече, а потом заявлять, что спешишь! Ему приходилось идти напролом. В данной ситуации было что-то иррациональное, Шибаев чуял это нутром, но объяснить, в чем дело, не мог. Здесь все было не так… А с другой стороны, он действительно спешил. «Ладно, – решился Воробьев, – через час в баре «Тутси», знаете?»

Через час! Воробьеву, видимо, не терпелось узнать, кому он понадобился и зачем. Это вполне могло оказаться обыкновенным любопытством и желанием держать руку на пульсе событий, равно как и нечистой совестью. Он ничем не рисковал – днем, в людном месте. Возможно, придет не один – на всякий случай захватит свидетеля…

Воробьев пришел пешком и один. Шибаев, сидевший у окна, никого не заметил. Он вошел в бар, остановился у стойки. Обвел внимательным взглядом зал, привыкая к полумраку. Безошибочно определил Шибаева среди нескольких посетителей-мужчин. Александр кивнул, и он направился к его столику, наклоняясь вбок при ходьбе. Шибаев видел его в церкви, это был тот самый человек, которого он узнал по описанию Ирины. Длинный, с дерганой походкой и маленькой детской головкой, покрытой жидким пухом. Он уселся против Шибаева и выжидательно уставился на него круглыми серыми глазами. Затарабанил длинными узловатыми пальцами по столу.

Шибаев молчал. Они, казалось, играли в гляделки, и Воробьев не выдержал первым:

– Вы хотели меня видеть… – произнес он знакомым уже Шибаеву тонким голосом. – Кто вы такой?

– Я представляю некое лицо… – выдал Александр заготовленную заранее фразу.

– Какое лицо? Кто вы?

– Я веду расследование по убийству Григорьева.

– Вы что, из полиции? – перебил он.

– Частным образом.

– Что значит частным образом? Какое лицо? Вы что, частный детектив?

– Я не уполномочен назвать имя этого человека, – сказал Шибаев и чертыхнулся – какой-то граф Монте-Кристо, честное слово!

– Чего вы от меня хотите? – Воробьев, похоже, нервничал – пальцы тарабанили по столу с бешеной скоростью. А может, у него такая неприятная привычка?..

– Я пытаюсь найти убийцу Григорьева и рассчитываю на вашу помощь, господин Воробьев.

– С какой стати? Я ничего не знаю! Я думал… – он осекся.

– Мне известно, что три года назад погиб при невыясненных обстоятельствах ваш партнер…

– Ну и что? – Воробьев вытаращил глаза, похоже, удивился. – Проводилось следствие, там все чисто. Меня вообще тогда в городе не было… – Последнее замечание оказалось лишним и просто глупым – его никто ни в чем не обвинял.

– Мне известно, что вы оба выкупили его долю у вдовы.

– Ну и что? – повторил Воробьев.

– Мне известно, что вы собираетесь выкупить также и долю у вдовы Григорьева…

– Секрет Полишинеля! – хмыкнул Воробьев. – Конечно, собираюсь. Но это не значит, что… Ничего не значит! Это бизнес.

Шибаев загадочно смотрел на него и молчал.

– Это Ира? – спросил вдруг Воробьев, подавшись вперед. – Это она вас натравила? Зачем? Я бы на ее месте вообще сидел тихо! Конечно, Ира!

– Вы были ее любовником?

Воробьев побагровел.

– Вы забываетесь! – прошипел он. – То, что я согласился встретиться с вами, не дает вам права оскорблять меня! – Он стал подниматься из кресла, но как-то неубедительно.

– Сядьте! – резко приказал Шибаев. – Вы были ее любовником, вы помогли ей избавиться от мужа, и теперь каждый получит свое: она – свободу и деньги, вы – банк.

– Вы с ума сошли! – Воробьев снова опустился в кресло. – Что вы несете! Я не был ее любовником! Я семейный человек. К ней шляется полгорода, к этой художнице. Не там ищете! Вы бы лучше к ней присмотрелись. Она не хотела развода!

– У Григорьева была женщина…

– У него было много женщин, они друг друга стоили! Но Толя мужик, ему простительно. Он спал даже с Ириной подругой, Гельвиной, такой же шлюхой! А последняя его пассия ожидает ребенка!

В голосе его звучала неприкрытая злоба. Видимо, с дамами ему не везло. Он был далеко не дурак, но, говоря о женщинах, терял осторожность.

– Вы пытались завязать отношения с женой Григорьева, – долбил в одну точку Шибаев, не представляя отчетливо, куда его несет. – Вы продолжаете звонить ей по ночам!

Логики в том, что он говорил, не было никакой: или Воробьев домогался Ирины – или был ее любовником и сообщником – одно из двух, или – или, но ничего лучшего Шибаев не мог придумать. Воробьев казался ему жуком, в которого он, Шибаев, тыкал палочкой, а жук возмущенно шевелил лапками и усами. Ему хотелось разозлить банкира, и, похоже, он своего добился.

– Ну, пытался… – неожиданно уступил Воробьев. Он словно угас, даже перестал тарабанить пальцами по столу. Взял себя в руки, видимо. – Ну и что?

– Но она не пошла вам навстречу…

– Вы так думаете? – Он хмыкнул иронически. – Да и какое вам дело?

– А в полиции знают, что вы домогались жены вашего партнера? Что вы не давали ей прохода? Только одно это могло послужить мотивом для убийства – обладание любимой женщиной. И банк в придачу!

– При чем здесь полиция?

– Зачем вы звоните ей по ночам?

– Идите к черту! – заорал вдруг Воробьев. – Никому я не звоню! С меня достаточно ваших инсинуаций!

Он вскочил и понесся к выходу. Шибаев задумчиво смотрел ему вслед. Воробьев согласился на встречу с ним не потому, что испугался, испуга в нем Александр не заметил. Злобу – да, но не испуг. И вины не почувствовал – или Воробьев искусно притворялся. Напоминание об Ирине вывело его из себя, а упоминание о возможном мотиве вообще разъярило. Говорит ли это о его вине? Он хитер, гибок, злопамятен. Действительно, иезуит. Но убийца ли?

И о ночных звонках ему, похоже, ничего не известно…

* * *

– Ши-Бон! – закричал в трубу Алик Дрючин. – Тебя искал Коля Астахов. Он был здесь, в офисе. Я сказал, что не знаю, где ты, и спросил, по какому делу.

– И что он ответил?

– Поговорить, сказал, надо. Напускал туману, шарил глазами. Спрашивал, давно ли ты занимаешься частным извозом, что мне известно о твоих клиентах.

– А ты что?

– А я спросил, это что, допрос? Тогда, пожалуйста, вызывайте повесткой, чин-чинарем, с соблюдением формальностей.

– Он не называл имени Григорьева?

– Нет. Ши-Бон, послушай…

– Я все знаю, Алик. Мне нужно еще пару дней. Не звони мне, я сам тебе позвоню. Я пока поживу у твоей подруги.

– Он просил передать, чтобы ты связался с ним, оставил номер. Даже не скрывал, что доволен, ухмылялся. Согласился выпить кофе и рассказывал о своей собаке Кларе, какая она умная и порядочная. Торчал полтора часа. Надеялся, что ты появишься. Ты думаешь, они что-нибудь знают?

– Думаю, знают. Астахов просто так в гости не приходит, сам понимаешь. Хотя вы и дружите.

– Мы не дружим! – вскрикнул адвокат. – Откуда они могут знать?

– Нашли квитанцию, а потом… я отослал ему отчет, помнишь, с фотографиями? Фальшивому Григорьеву…

– А как это к ним попало?

– Алик, не смеши меня. Так же как убийца попал в дом настоящего Григорьева. Ирина говорила, что они изъяли документы мужа, вот в документах, скорее всего, и нашли.

– Ты с ней…

– Да, я видел ее.

– Она знает, где ты сейчас? Про эту квартиру?

– Я сказал.

– А ты не думаешь, что она тебя…

– Заложит? Нет. Я ей нужен на свободе.

– Мне ты тоже нужен на свободе. Что собираешься делать? Смотри, Ши-Бон…

– Не беспокойся, Эл, это укорачивает жизнь, – сказал хрипло Шибаев, подражая детективу из кино. – Я запасусь лишним револьвером, а то и двумя. Все будет о`кей! Пожелай мне удачи, приятель!

– Иди к черту! – вполне искренне пожелал адвокат.

* * *

…Малыш как проклятый звонил целый день, но ему ни разу не ответили. Ему было не по себе. Они не виделись четыре долгих дня. Малышу так много хотелось рассказать… Он набирал знакомый номер снова и снова, нервничая и путая цифры. Злился, мерил комнату шагами, грыз ногти. Один раз, не в силах совладать с растущим бешенством, влепил кулаком в стенку, разбил костяшки пальцев. Вскрикнул и стал зализывать ранки, чувствуя сладкий и соленый вкус собственной крови.

С наступлением сумерек он вдруг почувствовал ужас. Ему казалось, что темное и мохнатое нечто шевелится в углах. Он сидел на диване, подобрав под себя ноги, обхватив себя руками, пытаясь сдержать бившую его дрожь. Ныли разбитые пальцы. Что-то случилось, думал он, томимый дурными предчувствиями. Не иначе. Что-то случилось…

Ему было плохо. Ему казалось, за его спиной что-то происходит, прямо сейчас, в этот самый миг. Он резко поворачивал голову – там было пусто, только мягкая серость сгущалась по углам. Потом вдруг из темноты выплыли головы – одна, другая, третья… Они плясали в пространстве, пялились на него слепыми глазами, улыбались страшными кровавыми ртами, показывали синие распухшие языки. Он чувствовал их дыхание – оно касалось его волос, поднимая их дыбом. Они шевелили губами, пытаясь сказать что-то, но только хрипение вырывалось из сломанных гортаней. Подлые, они и сейчас не хотели оставить его в покое! Они рассматривали его выпученными белыми бельмами и улыбались! Они издевались над ним!

Когда он был уже на грани истерики, там наконец взяли трубку. Он закричал:

– Где ты был? Что случилось? Я чуть с ума не сошел!

Тот ответил устало и равнодушно:

– Извини, Малыш. Ничего не случилось. Я был занят. Что у тебя?

– Я звоню тебе целый день! Я уже не знал, что думать! Мне страшно! Где ты был?

– Я был занят, – повторил тот с нажимом.

– Нам нужно увидеться! Сейчас же, сию минуту! – Он изо всех сил сдерживался, чтобы не разрыдаться.

– Хорошо, хорошо, увидимся. Но не сегодня. Я устал.

– Сегодня! Сейчас! У меня есть… кое-что! Ты же сам просил…

– Ладно, – сдался тот. – Давай через час у тебя.

– Я жду! – закричал Малыш обрадованно. – Жду!

От недавних неуверенности и страха не осталось и следа. Он сейчас придет! Они вместе, Господи, какой же он все-таки дурак, вообразил себе… Ничего не изменилось, они по-прежнему вместе. И его жертвы не напрасны.

Малыш заметался по комнате, доставая из серванта рюмки и тарелки, зажигая свечи в серебряных шандалах, расстилая льняные салфетки. Время от времени он останавливался, прикладывая руку к бурно бьющемуся сердцу, пережидал.

– Ты – смысл всей моей жизни! – говорил он, возбуждаясь и пьянея от своих слов. – Я люблю тебя! Я люблю тебя, люблю тебя, люблю! Мы всегда будем вместе! Вечно! Что бы ни случилось!

Глава 23

Подруга

Гельвина была хороша собой и прекрасно это знала. Она сидела напротив Шибаева, навалившись грудью на стол, отчего раскрылся ворот ее блузки, и он увидел… Под блузкой у нее ничего не было, кроме… тела. Он старался не косить в вырез взглядом. Скоро он понял, что эта женщина знает о частных детективах все! Она представляла их себе, исходя из криминального чтива и кино: мускулистый мэн с пистолетом под мышкой, трахающий все, что имеет неосторожность пошевелиться в его присутствии. Она поминутно облизывала губы розовым кошачьим язычком, поднимала восхищенно тонкие бровки, заглядывала ему в глаза. Она не казалась умной, но Шибаев допускал, что за ее ребячливым поведением таится расчет. А потом… глупость, как любит повторять адвокат Алик Дрючин, это не отсутствие ума, это такой ум.

– Частный сыщик? – обрадовалась она, когда он позвонил ей и предложил встретиться. Он надеялся, что она пригласит его к себе – дома люди держатся раскованнее. Но она предложила «Белую сову».

Они сидели друг против друга. Шибаев смотрел ей в глаза, хотя его, как и всякого нормального самца, так и подмывало опустить взгляд ниже. Она же вибрировала: есть такая порода женщин, которым необходимо нравиться – везде и всем подряд, и раздавать обещания взглядом. Так уж они устроены. Знаток дам Алик Дрючин считал, что это самая что ни на есть холодная и пустая женская порода, вид зажигательный, а как доходит до дела, то полнейший ноль и фригидность. Все по Фрейду, говорил опытный Алик.

Изящная небольшая блондинка с кукольным личиком и синими невинными глазами. Сейчас эти глаза смотрели на Шибаева взглядом маленькой девочки, не хватало только школьной формы с белым воротничком. Вместо форменного платья – распахнутый ворот блузки. Впрочем, это он уже отметил.

– Вы частный детектив? Расследуете убийство Толи Григорьева? Ужас! Я до сих пор не могу опомниться! – щебетала она. – А о чем вы хотели поговорить?

– Вы дружите с Ириной Григорьевой?

– Мы с Ирочкой как родные сестры. Это такой удар! Такой удар! Они были прекрасной парой. А откуда у вас мой номер телефона? От Ирочки?

– Нет, из другого источника, – многозначительно сказал Шибаев.

– А… – протянула она. – А на кого вы работаете? На… Иру?

– Нет. К сожалению, я не могу назвать вам имя. Это конфиденциальная информация.

– Понятно. Это Петя Воробьев?

– Нет. Значит, говорите, они были прекрасной парой?

– А кто тогда? – Она проигнорировала его вопрос. – Толина сестра?

Шибаев погрозил ей пальцем. Она хихикнула.

– Толя был классный мужик. Не жадный! Ирке с ним повезло. – Последнее она сказала с ноткой обиды, как показалось Шибаеву.

– А ему с ней?

– Они жили не хуже других, – произнесла Гельвина осторожно и снова облизнула губы.

– Вам известно, что у него была другая женщина?

– У Толи? Ну, была. – Она помолчала немного, потом выпалила: – Ирка ж холодная, как рыба!

– И что эта женщина ждала ребенка?

– Ира говорила. А зачем это вам?

– Вам известно, что они находились на грани развода?

– Известно. Всему городу известно. А знаете, что говорят? Что Толю убили очень вовремя!

– Вы намекаете на то, что его смерть выгодна Ирине Григорьевой?

– Ни на что я не намекаю, просто говорю, что люди именно так и думают!

– А что вы сами об этом думаете?

– Не знаю, – ответила она, пожимая плечами, но при этом смотрела так, что было понятно: она прекрасно знает.

– Но если не жене, то кому еще?

– Партнеру! Пете Воробьеву. Это страшный человек! К Ирке приставал. А его жена – это вообще ужас! Уродка страшная!

– Он был любовником Ирины?

– Да вы что! У Ирки были и получше… – она осеклась. – То есть я не знаю. Он страшно злился и нарочно ссорил их с Толей. И знакомил его с разными бабами. А сам только и мечтал, как бы прибрать к рукам банк. Вы знаете, с самого начала их было трое владельцев, потом один погиб – машина упала с моста, говорили, заказуха, но полиция так ничего и не доказала. Не захотела… знаете, как это бывает? А теперь вот и Толя… А Петька, как гиена, звонит Ирке, намекает про банк, вроде как жалеет.

– Скажите, Гельвина…

– Геля!

– Геля… Если заказуха, то кто партнера заказал? Григорьев или Воробьев?

– Откуда я знаю, кто! Толя и Петя Воробьев потом выкупили бизнес.

– Что за человек был Григорьев? Вы знали его близко?

– Ну, что за человек… Нормальный. У нас сложились хорошие отношения…

– Вы были любовниками?

– Кто вам сказал? – Наивность в синих глазах сменяется настороженностью.

– Это правда?

Она смотрит нерешительно, колеблется. Потом решается:

– Толя говорил, что хочет уйти ко мне, но надо подождать. Лапшу вешал – развод, мол, влетит ему в копейку, Ирина его обчистит, вот если бы она сама попросила о разводе, если бы у нее был любовник… и все такое. А я, дура, уши развесила, верила.

– И вы рассказали Григорьеву о любовнике жены, – выстрелил Шибаев наугад.

Она вспыхнула, замялась, нерешительно глядя на него. Потом признала неохотно:

– Рассказала. Но вскоре узнала, что у Толи есть эта баба и что она ждет ребенка. Он поступил со мной как подлец!

Казалось, она сейчас расплачется. То, о чем она рассказала, открывало Григорьева с новой стороны – не только сильный мужик, но и стратег. Определил одну любовницу шпионить за женой, а сам в это время ждал ребенка от другой.

– Кто был любовником Ирины?

– Я не знаю! Она жаловалась на Григорьева, намекала, что есть человек, который ее боготворит. Мне кажется, она подозревала о наших отношениях. Это она мне рассказала, что его баба ждет ребенка. Рассказывала и смотрела, улыбаясь. Радовалась! А я чуть на месте не подохла. Сижу, вцепилась в ручки кресла, думаю, только бы не разреветься! Только бы не разреветься! Все врал – и про любовь, и про развод… То есть не врал, он действительно собирался разводиться, но не из-за меня. Видели б вы эту бабу! Я специально пошла посмотреть на нее, дежурила перед домом. Они вышли вместе. Ни рожи ни кожи и с животом! А Ирка… – Геле стыдно за то, что заложила подругу и пыталась увести ее мужа, ей хочется оправдаться перед этим парнем с внимательными глазами, и она говорит обличающе: – Ирка сама виновата! У нее было все! И деньги, и шубы, и брюлики, все! Дом! Толя ей ни в чем не отказывал, а она могла с ним по неделям не разговаривать, она же издевалась над ним – что он грубый, неотесанный и выражается как бандюк. Это же надо придумать такое! Да я бы такому мужу… Ирка злая! Вы ее не знаете, она любит тебя раздавить и смотреть, как ты корчишься. Однажды она так гнала машину – мне назло, что я от страха чуть не описалась! Она же сумасшедшая, с ней никогда не знаешь… То вдруг подарит кольцо или туфли, а то издевается… Толя потому и… и…

Она всхлипывает, вытирает слезы салфеткой. Шибаев наливает ей воды. Она выпивает залпом, гулко глотая.

– Скажите, Геля, у него были враги? – спрашивает он через минуту-другую.

– Враги? – Она недоуменно смотрит на него – видимо, переход слишком стремителен. – Какие враги?

– Которые могли желать ему смерти? Отомстить за что-то…

– Желать смерти? Не знаю… – Она опустила глаза, борясь с собой. Шибаев видел, что ей хочется назвать имя Ирины, но она не посмела. Она была прозрачной, как стекло. Обиженная, завистливая, не очень умная… Вечная девочка!

Любовник Ирины… Был, значит, любовник. Хотя она и не скрывала, что были. И где же он сейчас, этот любовник? И характерец у нее, оказывается, тот еще! Но разве можно верить словам завистницы?

* * *

Кухня Васиного дома превратилась в лабораторию алхимика. Оттуда неслись резкие, шибающие в нос технические запахи и шел дым. Сэм колдовал над Васиными картинами, чертыхаясь, роняя на пол банки с растворами и какие-то металлические предметы. Кустодиевская женщина Татьяна была отправлена в недельный отпуск с сохранением содержания. Вася время от времени подходил к двери и озабоченно наблюдал за потугами напарника.

– Ничего, Василек, – бормотал суетящийся Сэм, – пробьемся!

– А ты, Сема, уверен, что сумеешь? – спрашивал Вася.

– Конечно, уверен! – отвечал тот. – Теоретически! Признаюсь, опыта у меня пока нет, только инструкция от одного умного человека. Но ты же знаешь, я способный. Вот увидишь, Василек, все будет о’кей! Расслабься!

– Ты не сожги смотри…

– Упаси бог! – кричал в ужасе Сэм. – Не говори под руку! Все будет о’кей, пробьемся!

К немалому удивлению Васи, в результате усилий Сэма обе его картины стали выглядеть достоверно старыми. Оригинальный холст был старым изначально – потемневший с изнанки, с обтрепанными краями. Свежие Васины краски потускнели от «времени» и покрылись трещинками, заполненными пылью промчавшихся лет.

– Ну, Сем… – только и выговорил растерянно Вася, разводя руками. – Я, если честно, даже не знаю…

– А ты боялся! – напомнил Сэм, который и сам боялся.

Они стояли перед «Розовой церковью» и «Портретом молодого человека», который, с их легкой бессовестной руки (или рук!), был определен автопортретом Всеволода Рудницкого. Но для остальных – для племянника Гемфри Блейка и впоследствии всего мира – это был портрет неизвестного молодого человека. Вот если бы Гемфри признал этого молодого человека своим дядей… тогда другое дело, но об этом даже мечтать не приходилось! Ни Сэм, ни Вася не имели ни малейшего представления о том, как выглядел настоящий Всеволод Рудницкий. С другой стороны, старый Гемфри и сам мог давно забыть дорогое лицо.

Неважно, дядя или не дядя! А важно то, что два замечательных полотна, предположительно кисти незаслуженно забытого кубофутуриста Всеволода Рудницкого, красовались на подрамниках в студии Васи Монастыревского, вызывая восхищение и восторг Сэма Вайнтрауба. В левом нижнем углу полотен скорее угадывалась, чем была видна, маленькая черная буковка «в» с хвостиком. Не то Всеволод, не то Василий…

На другой день Сэм, свернув картины и аккуратно упаковав их в тубы, отправился добывать сертификаты. Он волновался, но виду не подавал, держался браво. Вася, полный беспокойства, долго стоял и смотрел вслед его машине. Кубик, которому передалось возбуждение друзей, стоял рядом и негромко тявкал.

Вася не находил себе места до самого прихода Сэма. Ему стало казаться, что их затея изначально безнадежна и преступна, что приятеля уже арестовали, а картины конфисковали, и теперь с минуты на минуту приедут за ним, Васькой Монастырем, и, надев наручники, повезут в кутузку.

А Сэма все не было. Неяркое солнце ушло за тучи в два часа дня, и заморосил мелкий осенний дождь, а он все не ехал.

Сэм появился под вечер, радостно-возбужденный и слегка хмельной. Помахал тубой:

– Все о`кей, Василек! Победа!

– Получилось? – выдохнул Вася.

– Ха! Еще как получилось! Знаешь, Василек, почему женщина не может быть настоящим экспертом? А? – Он подождал ответа, но Вася не знал, что сказать. – Ей не хватает способности абст-ра-ги-ро-ваться! Женщина смотрит на картину и думает не о художнике, его эпохе или стиле, а о том, как она выглядит на ее фоне! Она всегда думает только о себе. Марина Башкирцева, жена этого портретиста Кольки, милейшая дама, но, к сожалению… Нет, к счастью для нас, ничегошеньки не понимает в живописи! Знаешь, что она сказала?

– Что?

– Что, с ее точки зрения, полотна эти не представляют ни малейшей художественной ценности, что это довольно жалкие аматорские потуги на псевдофутуризм, а Всеволод Рудницкий не профессиональный художник, а самоучка, безуспешно пытающийся работать в стиле известных мастеров. И излагалась эта чушь со страшно ученым видом. Ей бы только книги писать по псевдоистории искусств, этой директрисе музея!

– А может… – начал Вася упавшим голосом.

– Не смей даже думать! – закричал Сэм. – Это шедевры, Василек, поверь мне, старому опытному дилеру! Она просто дура, эта твоя Марина! Колькина муза… неудивительно, что он ляпает известные портреты! Виталя Щанский все время над ним издевается. Хотя, признаю, хороша! Она спросила, зачем они мне нужны, эти поделки, и откуда я вообще знаю, что это Всеволод Рудницкий, которого нет ни в Интернете, ни в энциклопедиях – она тут же при мне проверила. Я отвечаю: о том, что его звали Всеволодом Рудницким, я знаю от старушки, которая мне их продала. Мол, та сказала, что это картины ее дедушки. Старушку я встретил на базаре, фамилию и адрес не спросил. Точка. А зачем нужны… Понимаете, Марина, говорю, мой приятель, профессор-искусствовед из Нью-Йорка, прекрасный человек, фанат, пишет монографию о стилях в европейской живописи начала прошлого века, вот, хочу сделать ему подарок. Я понимаю, говорю, что это туфта, но все-таки оригинал и, главное, начало прошлого века! – Сэм захохотал восторженно. – Она показала мне музейные экспозиции – я не смог отвертеться. Неплохо, старик, совсем неплохо. Даже старинный китайский фарфор есть. И две картины… я бы и сам от таких не отказался! Американские импрессионисты. Эверетт Шинн – он мне всегда нравился, радостный художник, его «Девушка с розой». Довольно неплохая копия, хотя Марина считает, что это оригинал. Ха! Я, конечно, не стал спорить, не хотел портить ей праздник, хотя уверен, что видел «Девушку» в каталогах «Смитсониан музеум» в Вашингтоне. Но даже копия хороша! А второй – Джон Генри Хилл, этого я увидел впервые. Голубые цветы вроде громадных незабудок. Очень даже… впечатляет. Я все не мог успокоиться… – Сэм хихикнул. – Неужели, говорю, оригиналы? Да быть такого не может! Откуда? Оказывается, подарок почетного гражданина города.

Я пригласил ее пообедать, и мы отлично провели время в «Прадо». Устал как собака! – Он яростно потер лицо ладонями. – Пойду приму душ.

– Тут тебе повестка к следователю, Сема, – сказал Вася, протягивая ему небольшой листок бумаги. – Принесли еще днем.

– К следователю? – изумился Сэм. – К какому еще следователю? Интересно, откуда у него твой адрес?

– Может, это из-за картин? – неуверенно предположил Вася.

– Глупости! О них никто не знает! И потом… если бы из-за картин, вызвали бы обоих.

Глава 24

Снова капитан Мельник

Капитан Мельник продолжать беседовать с художниками, которые были на встрече питомцев Художественной студии. Все они оказались людьми крайне эмоциональными и экспрессивными. После общения с Николаем Башкирцевым он решил было, что этот художник – один из лучших свидетелей, которые попадались ему в жизни. Но другой художник, Виталий Щанский, был ничуть не хуже, а даже лучше. Если Башкирцев был выбит из седла, ничего не понимал и бродил впотьмах насчет того, кто и зачем совершал убийства, то господин Щанский, наоборот, искрился идеями, которыми с готовностью делился с капитаном. «Действует, несомненно, сексуальный маньяк, – уверенно говорил Виталий Щанский, преданно глядя на капитана, – он охотится за молодыми одинокими женщинами, которые, допустим, ходят в рестораны по… – Тут художник ненадолго задумался, припоминая, в какой день недели состоялась историческая встреча. – В четверг! По четвергам, значит. И убивает их. А еще необходимо взять карту города и соединить точки адресов жертв. В итоге может получиться какое-нибудь слово. Вроде «кровь» или «смерть», и тогда нужно всего-навсего вычислить адреса новых потенциальных жертв и устроить там засаду».

Капитан Мельник думал сначала, что его дурачат, но потом понял, что Виталий Щанский не шутит. Просто у него богатая фантазия. Убийство Зинаиды Ермаковой, которую он прекрасно знал – они даже встречались когда-то, роскошная женщина! – замечательной актрисы и певицы, не оставило его равнодушным. Он подробно рассказал, о чем они говорили в ресторане, что пили и сколько и где потом бродили чуть ли не до утра. Пытался припомнить, не таскался ли за ними в ту ночь какой-нибудь подозрительный тип… «В ресторане, – хлопнул себя по лбу художник, – был один очень подозрительный официант, который не сводил с Зиночки взгляда… Если бы я только знал, – повторял сокрушенно господин Щанский. – Если бы я знал!» Ему уже казалось, что актриса была единственной в его жизни женщиной, которую он любил по-настоящему…

– Ребята…

– Ну, что вы, – восклицал художник. – Все свои! Семка Вайнтрауб, Борик Басов, между прочим, женат чуть ли не на герцогине, если не врет, конечно, братишки Данилины, Колька Башкирцев, Димыч! То есть Дима Калягин. Тринадцать лет не виделись! Их Борька Басов собрал, всех нашел, всем позвонил. Молоток! Организатор масс! Этого у него не отнимешь, это в нем всегда было. Это – да, а как художник – он полный нуль! Даже меньше. Отрицательная величина. А потом уже все вместе нашли Ваську Монастыря, который живет за городом около Большого каньона. Это кликуха такая, а на самом деле он Василий Монастыревский. Классный художник, хоть и выпал из обоймы. Нет, на встрече его не было, никто на тот момент не знал, где он обитает. Он вообще здесь ни при чем.

А кроме того, господин Щанский явился на прием к капитану в рваных джинсах и растянутой футболке, что при его далеко не мальчишеской и изрядно потасканной физиономии производило странное впечатление – не то бродяга, не то псих. Он никак не хотел уходить и нес уже нечто вовсе запредельное. А под занавес выдал, что убийца завидовал своим жертвам! На вопрос заинтересовавшегося капитана, что он имеет в виду, художник сказал:

– Он их ненавидел и завидовал им! Понимаете, он пришел, чтобы убить. Точка. Я тоже могу убить, особенно своих супружниц. Иногда с трудом себя сдерживаешь, честное слово! Редкие дурищи и акулы ненасытные. Но спонтанно! Р-р-аз! И готово. А этот… завидовал.

Капитан Мельник только головой покрутил и подумал, что они действительно не от мира сего, эти художники.

Американский гражданин Сэм Вайнтрауб, который вначале держался очень официально, похоже, испытал облегчение, узнав о причине вызова. Капитан Мельник взял это на заметку, хотя допускал, что ему просто показалось. Сэм еще ничего не знал об убийствах – газет не читал, телевизор не смотрел. У Васи Монастыревского, где он в данный момент обитает, ящика нет. А художники последние несколько дней в гости не приходили по причине дождя. Он все повторял – какой ужас, немыслимо! Актрису он, кажется, никогда раньше не видел. Во всяком случае, не припоминает. А Леночка Рубан… Как же, конечно, знает… знал. Славная девочка и рисовала неплохо по детской тематике… Странная, трагическая история, странное трагическое совпадение – две женщины из их компании убиты.

Ничего подозрительного Сэм Вайнтрауб не вспомнил. Они тогда здорово набрались, пели песни на улице, их даже остановил патруль. Из женщин, которые были на встрече, он знал только двоих – Изабо и Леночку Рубан. А остальных – актрису и еще одну – ребята говорили, из мэрии – не помнил. Подумайте, какое странное стечение обстоятельств! Их тринадцатая… тринадцатая, заметьте! годовщина ознаменовалась такой трагедией…

Кстати, откуда у вас мой адрес, спросил Сэм, под конец беседы уже полностью освоившийся. Вернее, адрес Васи Монастыревского? От вашего приятеля Николая Башкирцева, ответил капитан Мельник. Сэм кивнул.

Дмитрий Калягин, небольшой, очень спокойный, даже сонный человек, отвечал обстоятельно, монотонным голосом, без эмоций. Казался высокомерным, смотрел мимо капитана. Присутствовал на встрече однокашников, ни с кем в отдельности отношений до сих пор не поддерживал, после выпуска они все разбрелись кто куда. В будущем – вряд ли, он не переносит спиртного, а ребята пьют как лошади. Особенно Виталя Щанский, единственный подлинный талант, если не считать Василия Монастыревского, которого с ними не было. За Колей Башкирцевым хоть жена присматривает, он ее побаивается, а остальные всегда готовы принять. Кроме братьев Данилиных – те трезвенники в силу убеждений.

Женщины… Да, были и женщины. Актрису он видел впервые в жизни. Визгливый голос, избыток макияжа, вульгарна. Иллюстраторша из «Арт нуво»… так себе, даже художницей назвать нельзя. Лисички, ежики, колобки… Изабо – очень богатая женщина, одна подвеска платиновая с рубином каратов в двадцать – целое состояние. Красива? Пожалуй, на любителя. Во всяком случае, эффектна. Прекрасно одета. Хотя все как-то слишком, напоказ…

Четвертую – мужиковатую Настю Реву – он иногда видит на митингах и городских праздниках, чиновница из администрации, глотка как у паровоза. И глупа, как пробка. Все время лезла с дурацкими тостами.

Подозрительное? Нет, ничего такого не заметил… Да, собственно, он и не присматривался. Калягин пожал плечами и замолчал надолго.

Братья Данилины пришли вдвоем и говорили чуть ли не хором. Вернее, дуэтом. Были в ресторане, но не пили, потому что вообще не пьют, ремесло не позволяет, хотя есть такие, что норовят поставить, даже, что прискорбно, особы, облеченные саном.

Присутствовали женщины. Четверо. Леночка Рубан, художница из издательства, скромная и спокойная, больше молчала и слушала. Потом Ирина… фамилию братья не вспомнили, ушла первой. Невеселая вроде была. И еще две – актриса… В их голосах прозвучало неодобрение. Курила и пила шампанское, как воду! И другая вроде с параллельного курса, по искусствоведению – Настя… Хорошая женщина, самостоятельная, работает в мэрии, правда, похоже, злоупотребляет этим самым… зельем! Один из братьев выразительно щелкнул себя пальцами по горлу.

Хорошо посидели, рады были повидаться. Ушли пораньше, так как на другой день предстояла важная работа.

Гражданин Германии господин Басов Борис Андреевич держался солидно, говорил взвешенно, в то же время выражением лица и мимикой выказывал недоумение и неодобрение – смотрел мимо капитана, выпячивал нижнюю губу, жевал губами и пожимал плечами. Задумывался над ответами, словно старался припомнить, как это было. Долгие паузы между предложениями создавали ощущение повисшего в воздухе упрека. Он единственный знал всех трех убитых женщин. Актриса… да-да, конечно, интересная женщина, но как бы вам это сказать… несколько избыточна. «Надеюсь, вы понимаете, о чем я», – доверительно сказал он, заглянув капитану в глаза. Косметика, манеры, голос, кажется – пила… Но, разумеется, это не повод… Детская художница Леночка Рубан – приятная девочка, все ее любили, и рисунки славные, чистые не по теперешним временам. Дикость какая-то! Бессмысленная нелепая дикость. Роксана Пухова… Тут гражданин Басов слегка запнулся, не то припоминая детали, не то призывая себя к осторожности. Что-то промелькнуло в его глазах. Интересная женщина. В ней чувствовались стиль и порода, хотя и была она всего-навсего брокером. Да, виделись несколько раз, он почти купил квартиру в центре, но… не сложилось. Теперь вряд ли…

Ничего странного ни в ком и ни в чем гражданин Басов не заметил, что объединяет трех женщин – ума не приложит, хотя думает об этом постоянно. Страшная история. Нелепая и загадочная. Приехал домой после долгой разлуки, так радовался встрече со старыми друзьями – и на тебе! Да он же сам эту встречу и организовал! Славно посидели, ребята почти не изменились, казалось, расстались только вчера.

После беседы с Басовым осталось у капитана Мельника тягостное неопределенное чувство… недовольства, что ли, какой-то незавершенности и недосказанности, чего объяснить он себе не мог и потому слушал снова и снова запись их разговора. Гражданин Германии ему не понравился, он был кастово чужд капитану, но это его личное ощущение и на ход следствия никакого влияния оно не имело…

О более или менее точном времени убийства можно сказать лишь в двух случаях – в случае убийства актрисы Зинаиды Ермаковой – исходя из показаний ее друга-футболиста, которому не открыли дверь, да и то если предположить, что в квартире в это время находился убийца. И в случае убийства Елены Рубан. Ее соседка показала, что видела женщину, которая приходила к художнице утром, и слышала, как та якобы сказала, что из издательства, принесла какие-то бумаги. Елена ее впустила. Как и когда женщина выходила от Рубан, соседка не видела. В издательстве «Арт нуво» капитану Мельнику сказали, что никаких курьерш к Елене в тот день не посылали.

Безукоризненное алиби было лишь у братьев Данилиных, которые находились в селе Чемерка, где подрядились расписывать храм Петра и Павла, там же и заночевали, прямо в церкви, чтобы утречком, не теряя времени, приняться за работу. Их там трудилась целая бригада, все на виду. И у Сэма Вайнтрауба, который проживает в доме художника Монастыревского, – во время убийств его видела там Татьяна Величко, домработница.

Остальные – Виталий Щанский, Борис Басов и Николай Башкирцев – так и не смогли точно вспомнить, где были в те дни и что делали. Дмитрий Калягин алиби имел лишь частичное.

Никто, кроме Бориса Басова, и не слышал о третьей убитой женщине – брокере Роксане Пуховой. В фирме, где она работала, капитана Мельника заверили, что никто из его списка, кроме господина Басова, в их фирму не обращался. Простуженный мужчинка на каблуках обрадовался ему как родному. Он решил, что убийца схвачен и капитан пришел рассказать об этом коллективу…

Соседка Елены Рубан дала довольно точное описание женщины, которая приходила в то утро. Крупная, сутулая, в черной юбке и темно-синей куртке. На голове платок. Не старая, но и не молодая. Лица она, к сожалению, не видела. Та все время стояла спиной к свидетельнице. Какая-то… скованная. Что значит «скованная», свидетельница объяснить не сумела. Она путалась в словах, стремясь передать свое ощущение от увиденной женщины, и запутывала капитана Мельника. Ущербная? Возможно, какой-нибудь дефект? Сколиоз? Горб? Нет, отвечала соседка беспомощно. Не дефект… а что-то в ней было такое… какая-то… скованность, настаивала она. После долгих попыток выяснить, что все-таки имеется в виду, соседка сказала:

– Вроде застывшая. Стояла неподвижно, ждала, пока откроют.

Неподвижно? А как еще можно стоять, ожидая, пока тебе откроют? Капитан Мельник чувствовал досаду, однако понимал, что в словах свидетельницы есть некий «мессидж», как научились говорить в последнее время. Что-то заметила она в предполагаемой убийце, что определила как «скованность». Неподвижная, скованная…

Жуткая! Новое слово выскочило внезапно и, возможно, не имело ничего общего с реальностью. Начинало срабатывать чувство заданности – свидетельница уверена, что та женщина убийца, а значит, вполне могла быть жуткой! На свидетеля нельзя давить – он легко подпадает под влияние следователя и его можно убедить, что он видел и слышал то, чего на самом деле не было и в помине.

«А голос, – спрашивал капитан». «Голос… – задумывалась свидетельница. – Обыкновенный. Негромкий, глуховатый, спокойный». «Вы бы смогли узнать этот голос», – спрашивал капитан. Свидетельница мучительно морщилась и пожимала плечами.

Что-то недосказанное витало в воздухе, вилось, скалило зубы, ускользало…

Скованная, жуткая, застывшая…

Никто из опрошенных соседей актрисы и брокера не видел похожей женщины в предполагаемые дни убийств.

Двое из четверых женщин, присутствовавших на встрече однокашников, были убиты. Убита Роксана Пухова, «работавшая по двухкомнатной квартире в центре» с Борисом Басовым, гражданином Германии, который также присутствовал на встрече. Тем самым полным нулем, даже меньше, по определению господина Щанского. Причем не только присутствовавшим, но и организовавшим встречу.

Женщина, которую художники называли Изабо, оказалась на самом деле Ириной Григорьевой, женой недавно убитого банкира Анатолия Григорьева. Узнав об этом, капитан Мельник почувствовал отчаяние. Еще и убийство банкира до кучи! Он позвонил коллеге – капитану Астахову, который тоже, как выяснилось, блуждал впотьмах. Астахов, услышав новость, только застонал в ответ.

Анастасия Рева – четвертая из дам, присутствовавших на встрече, – заведовала отделом пропаганды в мэрии и отвечала за проведение массовых мероприятий и политическую наглядную агитацию. Глотка у нее действительно оказалась луженая. Она не была художницей, а лишь искусствоведом, но по специальности ни дня не работала. Эта женщина, трибун по призванию, состоит в партии мэра и обеспечивала в свое время его выборы. Из таких несгибаемых и пламенных людей, как Анастасия Рева, и получаются террористы, подумал некстати Мельник, разглядывая энергичное лицо агитаторши. Это Рева призывала капитана покончить с разгулом преступности в городе и области, пополнить ряды правоохранителей новыми дипломированными кадрами, а также беспощадно и повсеместно бороться против проявлений коррупции. Она говорила плакатными фразами, энергично взмахивала рукой, и прорваться сквозь бурный поток ее агитсловоблудия было непосильной задачей.

Когда Мельнику удалось все-таки прорваться, госпожа Рева с минуту бессмысленно смотрела на него. И тут же с восторгом переключилась на встречу бывших студентов. Замечательная получилась встреча! Историческая, можно сказать. Ребята поднялись, какие таланты! Виталик Щанский, Коля Башкирцев, невольно чувствуешь гордость… И ребята из-за границы – Семен Вайнтрауб из Америки и Борик Басов из Германии – не потерялись в чуждых условиях, состоялись. И остались где-то в глубине души патриотами, тянет все-таки родная земля. И дым отечества, как говорится, нам сладок и приятен! И девочки молодцы! Леночка Рубан! И Зиночка Ермакова! А какой голос!

Убийство! Ужас! Первоочередная задача правоохранительных органов распутать эти преступления в самые короткие сроки, убийца или убийцы должны понести заслуженное наказание! Убийц – в тюрьму! А также необходимо ловить хулиганов, наркоманов и бомжей, которые воруют по дачам.

С алиби у этой женщины все было в порядке – днем и частично ночью она горела на работе.

У капитана Мельника голова шла кругом от этой пестрой компании. Но зрело ощущение, что он ступает по раскаленным углям, что вот-вот приоткроется завеса и появится картина – тепло, теплее, горячо! Картина, правда, уже вырисовывалась, но пока неясно, скорее на уровне подсознания и общего впечатления, чем на твердой почве фактов.

Он бессмысленно рисовал крестики, нолики, черточки и птички против фамилий участников встречи, пытаясь передать свое иррациональное отношение к каждому из них.

Прослушивал снова записи допросов, вникая не столько в смысл сказанного, сколько в интонацию, паузы, ритм. Что-то из услышанного им намекало на возможную разгадку, что-то из замеченного в них капитаном Мельником зрело, и все это готово было соединиться в гремучую смесь, чтобы взорваться истиной.

Неужели женщина?

Глава 25

Шантаж

Ирина позвонила Шибаеву во второй половине дня, сказала, что нужно встретиться. Спросила:

– Хочешь, приду к тебе? Знаешь, по-моему, за мной следят, – добавила она, впрочем, довольно беззаботно. – Напротив дома в скверике все время сидит какой-то тип!

– Один и тот же? – спросил Шибаев.

– Разные! Но постоянно.

– Приходи, – согласился Шибаев. – Знаешь, как избавиться от хвоста?

– Знаю, – ответила она.

– Как?

– Оставлю свет в квартире и выйду через черный ход.

– Ага, нормально, – отреагировал Шибаев. – Молодец. Можно еще зайти в общественный туалет и переодеться. Хвост будет ждать тебя, а оттуда выйдет, допустим, мужик или…

– Мужик? Из женского туалета? Издеваешься? Иди к черту!

Он почти освоился в чужой квартире. На комоде стояли фотографии хозяйки – приятельницы Алика Дрючина. Красивая женщина в красном купальном костюме и белой бейсбольной шапочке с козырьком. На пляже. Желтый песок и сверкающее море. Египет, видимо. Под новогодней елкой на площади, в норковой шубке. На велосипеде, в спортивном костюме и все той же бейсбольной шапочке. Улыбающаяся, веселая. Шибаев вспомнил фотографии Ирины, которые они с Аликом рассматривали вечность назад, сделанные им самим, вспомнил комментарии Алика. Женщина с одной серьгой…

Ирина пришла через полтора часа, когда он, не находя себе места, метался по квартире египетской женщины, как тигр в клетке, и поминутно подходил к окну. Он заметил ее издали. Она останавливалась у каждого дома, смотрела на их номера и оглядывалась. Проверяла, нет ли хвоста. Он только хмыкнул, почувствовав облегчение. Нетерпение, ожидание, желание охватили его со страшной силой.

Она влетела в дверь, запыхавшаяся – бежала по лестнице – бросилась к нему, прижалась мокрым от дождя лицом. «Ты почему без зонта», – спросил он. Она только рукой махнула – не люблю зонтов, занимают руки! И он вспомнил, как она однажды шла под дождем в своем белом пальто, а он шел за ней…

Волосы ее тоже были мокрыми и завились «мелким бесом».

– Терпеть не могу, когда завиваются! – Она энергично дернула себя за мокрую прядь.

– Ушла от хвоста? – спросил Шибаев.

– Ушла. Его, по-моему, сегодня вообще не было. Наверное, из-за погоды. А чья это квартира? – Она с любопытством озиралась. Подошла к комоду. – Это твоя знакомая? – В голосе ее проскользнули ревнивые нотки. Она щелкнула пальцем по фотографии женщины в купальнике и опрокинула ее.

– Опять распускаешь руки? – строго сказал Шибаев.

– Кто она?

– Знакомая Алика Дрючина, адвоката. Я тебе рассказывал про него.

– Не помню! А ты тут неплохо устроился.

– Дуреха! – Он притянул ее к себе.

– Пусти! А где хозяйка?

– В Египте. В долгосрочной командировке. Я так соскучился…

– Пусти! Это правда?

– Конечно, правда! Неужели ты думаешь, что я позвал бы тебя на квартиру своей знакомой?

Она пожала плечами.

– Я никогда ее не видел. Судя по фотографиям, красивая женщина…

Ирина взмахнула рукой, но он был начеку и руку ее перехватил. Потом, погладил губами щеку и повторил в ухо:

– Я так соскучился!

– Я тоже! – прошептала она в ответ. – Мне кажется, мы вечность не виделись! Меня снова вызывали…

– Капитан Астахов?

– Нет, Мельник.

– Чего он хотел?

– Сашенька, история какая-то дикая. Ты не поверишь! Просто ужас! У нас недавно была встреча выпускников, собралась целая компания, мальчики, Виталя Щанский, Боря Басов из Германии, Сема Вайнтрауб приехал из Америки, Колька Башкирцев, и другие еще, я их всех сто лет не видела. И девочки пришли – Леночка Рубан, художница из «Арт нуво», и актриса Зинаида Ермакова, я ее видела в «Моей прекрасной леди»… И еще одна, из мэрии. Их убили!

– Художница из «Арт нуво» и актриса были с вами на встрече? – удивился Шибаев.

– А ты что, знал, что их убили?

– Об этом весь город гудит. Они из твоей компании?

– Ну да! В новостях передавали, что трагически погибла Зинаида Ермакова. Я еще подумала, может, в автомобильной катастрофе, а ее, оказывается, убили! И Леночку Рубан убили! Двоих из тех, кто был на встрече, представляешь?

– О чем еще он спрашивал?

– Поддерживали ли мы отношения до встречи, что произошло в ресторане, может, ссора или размолвка. Что за люди мои однокашники. Очень извинялся, что беспокоит в такое тяжелое для меня время.

– А сколько вас всего было на встрече?

– Нас всех? Или только женщин?

– Женщин!

– Четверо. Еще была одна… функционерша из мэрии. Кошмарная баба! Лучше бы убили ее! Леночка была такая лапочка, рисовала всяких зверушек для детских книжек. Я до сих пор не могу прийти в себя! Толю убили, теперь этих двоих… А актриса напилась, стала приставать к Витале Щанскому! У них когда-то был роман, я прекрасно помню, он приводил ее к нам в студию. Она еще пела под гитару, все прямо балдели. А голос визгливый… под Мирей Матье.

– О чем он еще спрашивал?

– Он спросил, не знаю ли я женщину… такое имя необычное! Сейчас! Роксана! Ну да, Роксана. Фамилию не помню. Не знаю ли я эту Роксану, она вроде квартирный брокер. Я сказала, что первый раз слышу, – Ирина смотрела на Шибаева полными слез глазами. – Повернись, Сашенька, я до сих пор опомниться не могу! Что же это творится такое? Актриса – ладно, у нее бурная жизнь, у них там в театре все без ножа готовы зарезать друг друга, все на эмоциях, а Леночку кому понадобилось убивать? За что?

– А за что можно убить? – спросил Шибаев.

– Не знаю… – она отвела взгляд. – За многое. – Она взглянула на него в упор: – Если ты обо мне, то я не убивала Толю! Если ты мне не веришь, то… я не понимаю, что я здесь делаю! – Она вдруг отчаянно разрыдалась.

– Извини, Ирочка! Извини, родная! – Шибаев гладил ее по голове. – Я дурак, я вовсе не считаю, что это ты. Перестань, слышишь?

– Господи! – взмолилась она страстно. – Пусть эта нелепая история скорей закончится! Пожалуйста, прошу тебя, господи! Пусть они наконец найдут этого проклятого убийцу!

– Найдут! Успокойся, моя хорошая. Все образуется. Успокойся…

– Как я устала! Если бы ты только знал, как я устала! Петя Воробьев звонит, выспрашивает, что да как… Гиена! Без него тут не обошлось! Это такая сволочь!

– Успокойся, – повторял Шибаев, гладя ее по голове. – Все когда-нибудь кончается.

– И мы сразу уедем, да? – Она смотрела на него заплаканными глазами. – В Испанию… Да?

– Да.

– И я буду рисовать… на берегу моря. А ты будешь лежать на песке и смотреть на меня! Да?

– Да.

– И я напишу твой портрет?

– На кресте?

– Нет! На канате! Я же обещала. С красным зонтиком!

– Обязательно. В красной юбочке.

– Ага! – Она рассмеялась. – И мы повесим эту картину в зале! Да?

– Да.

Ему вдруг пришло в голову, что Григорьев был там со своей женщиной. Совсем недавно. Если бы они развелись, Григорьев и Ирина, испанский дом остался бы, несомненно, за ним…

– Я люблю тебя, Сашенька! – повторяла Ирина. – Я так люблю тебя! Мы никогда не расстанемся.

Потом она вдруг спросила:

– Зачем тебе понадобилась Геля? Что ты хотел у нее узнать?

– Ты знала, что она была любовницей твоего мужа? – спросил он, почти не удивившись. Похоже, начал привыкать к прыжкам ее мысли.

– Конечно, знала.

– Откуда?

– Просмотрела номера в его мобильнике. Да и по ней было видно.

– И как же ты можешь с ней дружить после этого?

– Ей все равно ничего не светило, – беззаботно сказала Ирина. – Геля – дешевка. Мне было просто смешно наблюдать, она так старалась. У Толи было много женщин… Она решила, что он на ней женится! Дуреха. Мы с ней теперь вроде как товарищи по несчастью.

Озадаченный Шибаев подумал, что никогда не понимал женщин. Ни Веру, ни Ингу, ни Ирину. Разве он смог бы дружить с любовником собственной жены? Пить с ним водку, выслушивать анекдоты и треп о бабах и знать при этом, что он спит с его женой? Не смог бы. Они действительно устроены иначе…

В одиннадцать Ирина засобиралась домой – рано утром придет Геля, будет проявлять заботу. Ей, Ирине, стоило больших трудов убедить ее прийти завтра, а не сегодня. Принесет свежий хлеб и кефир. Сварит кофе. Будет смотреть взглядом больной коровы и говорить шепотом. В ее тоне слышалась насмешка, которая покоробила Шибаева. Геля ему, пожалуй, понравилась. Маленькая, не очень умная хищница. Вроде куницы или норки. Очень хорошенькая.

Они шли по ночному городу, держась за руки. Дождь прекратился, заметно похолодало и прояснилось, и высыпали звезды. Далекие, холодные, осенние звезды. Ирина ежилась в своем легком плаще. Оба молчали. Шибаев испытывал странное чувство, держа ее за руку. Он никогда еще не бродил, держась за руки с женщиной по городу, не выпало случая. Разве что, возможно, когда-то в ранней юности. Ее ладонь была маленькая и горячая. Он вдруг поднес ее к губам, поцеловал неожиданно для себя. Ирина ткнулась головой ему в плечо. Он мог идти так бесконечно долго. Навстречу им торопливо бежали запоздалые прохожие, подняв воротники пальто. Они окидывали их беглыми настороженными взглядами. Эхо подхватывало их шаги и уносило куда-то вверх. Гремел по рельсам трамвай, тонко тренькал, люди внутри сидели как на освещенной сцене. Горели неяркие фонари. Шипя, проносились машины, обдавали их прожекторами фар, похожими на жадные и любопытные глаза.

«Город ночью совсем другой», – сказала Ирина. «Хуже или лучше?» – спросил Шибаев. «Чужой и незнакомый, – ответила она. – И опасный – смотри, как они все спешат домой! И появляется в нем тайна… это из-за темноты. Человек не видит, что впереди, или во всех этих щелях дворов, или в парке – там вообще ни один фонарь не горит. Я когда-нибудь напишу город ночью. Такой, чтобы дрожь по телу. Страшный, словно скелет или привидения, как у Эль Греко».

– Скелет? – удивился Шибаев. – Почему скелет?

– Посмотри сам, – ответила она. – Цепочки огней – это остов, каркас, на котором держится тело города. И зло притаилось, ждет…

– Ладно, рисуй, – согласился он. – Но сначала давай что-нибудь повеселей, танцовщицу с красным зонтиком давай!

Он стоял в ее дворе, задрав голову, ждал, пока в окнах вспыхнет свет. Она вышла на балкон – темная фигурка на фоне освещенного окна. Наклонилась, стараясь рассмотреть его внизу. Помахала рукой. Он помахал в ответ. Поднял воротник куртки и зашагал домой.

Он вошел во двор египетской женщины, миновав арку, где на последнем издыхании тлела выморочная лампочка. Было очень тихо и пустынно. Он почуял присутствие человека звериным своим чутьем, и это спасло ему жизнь. Тот метнулся к нему с ножом – лезвие слабо блеснуло. Шибаев резко уклонился в сторону и тут же рванулся вперед, доставая кулаком его лицо. Человек дернулся, избегая удара – реакция у него была не хуже, чем у Шибаева, и нырнул вперед.

Александр почувствовал резкую боль в груди – напавший все-таки достал его ножом и вложил в ответный удар все, на что способен. Боль привела его в бешенство. Он успел ударить еще раз, попав в незащищенный живот противника и сокрушив ему ребра. И тот побежал. Шибаев, прижимая руку к груди, побежал следом. Он видел, как мужик несся по улице, как свернул в переулок. И сразу же раздался звук автомобильного мотора. Шибаев прислонился к стене дома. Поднес руку к глазам. Ладонь была в крови. Он чувствовал, как кровь толчками выливается из него, чувствовал, какая она горячая, как промокает рубашка. Он нащупал в кармане мобильник. Алик, вырванный из сна, испуганно бормотал:

– Что? Ши-Бон, что случилось? Который час?

– Слушай и не перебивай. Привези мне врача, у меня проблема. Желательно хирурга. Сейчас же. Я у твоей знакомой.

– Что случилось? – завопил Алик, приходя в себя. – Саша! Что с тобой?

Но Шибаев уже отключился.

Врач, молодой и какой-то несерьезный: «Славик», – представился он, протянув Шибаеву руку, – в старом свитере и линялых джинсах, рассматривал его рану. Александр лежал на диване, подстелив под себя куртку. Ему удалось стянуть с себя окровавленную рубашку. Доктор напоминал ребенка, получившего долгожданный новогодний подарок, и Шибаев, сцепив от боли зубы, невольно рассмеялся. Славик потыкал в грудь Александра длинным холодным пальцем, и тот зашипел от боли. Алик в полуобморочном состоянии сидел в изголовье дивана и пожирал врача глазами.

– Поверхностное ранение, – сказал доктор, и Шибаеву почудилось в его голосе разочарование. – Надо бы в больницу, но как я понимаю… – Он не закончил фразу и вопросительно посмотрел на Шибаева.

– В больницу! – вскрикнул Алик. – Конечно!

– Нет! Никаких больниц, – твердо заявил воспрянувший духом Шибаев.

– Ши-Бон, это опасно! Ты не можешь оставаться дома! Ты…

– Доктор, – перебил Алика Шибаев, – вы можете что-нибудь сделать?

– А то! – ответил эскулап оптимистично. – Починим по первому классу!

Он деловито смахнул журналы с кофейного столика и принялся доставать пузырьки и пластиковые упаковки из своей спортивной сумки. Он промывал рану, ловко промокая кровь салфетками, которые бросал в богатое, с золотым узором фарфоровое блюдо на полу. Блюдо достал из серванта Алик, не найдя на кухне таз. Заливал ее растворами, ловко выхватывая нужный пузырек из батареи стоявших на столике. В комнате резко запахло больницей. Шибаев морщился от боли, кусал губы и сжимал кулаки.

– Ну-ну, не так уж и больно! – приговаривал жизнерадостно доктор. – Для такого крутого парня! Под местным всегда чувствительно, а мы сейчас чуток добавим!

Когда доктор принялся накладывать швы, Алик, не выдержав, тихо уполз в ванную комнату, где его стошнило.

На десерт Славик сделал Шибаеву два укола, для чего тому пришлось повернуться. Он с трудом сдержал стон.

– Все! – объявил врач. – Финита. Теперь – постельный режим. Могу прислать сестричку.

– Не надо, – сказал Шибаев, с облегчением закрывая глаза.

– Антибиотики каждые четыре часа. Я оставлю. Если откроется кровотечение или поднимется температура, немедленно в стационар. Алик знает мой номер. Но не должно бы. Хотя всякое бывает. Вам крупно повезло, отделались царапиной. Нож – дело опасное, вы уж постарайтесь последить за здоровьем. Это что – случайные хулиганы или издержки профессии? Алик сказал, вы частный детектив.

– Хулиганы, – ответил Шибаев. После уколов ему хотелось спать. Но Алик только сейчас начал приходить в себя.

– Спасибо, доктор! – прочувствованно сказал он. – Я ваш должник. Развод или что… всегда пожалуйста, с дорогой душой! Как родному! А как насчет… этого самого? Перекусить?

– Перекусить за здоровье пациента – святое дело, – не стал чиниться доктор, отставляя спортивную сумку, которую уже держал в руках.

Дальнейшие события ускользнули из сознания Шибаева. Последнее, что он запомнил, – как хватает Алика за руку, заставляет нагнуться и что-то шепчет ему на ухо. Алик кивает.

Через минуту Шибаев крепко спит…

…Из сна его вытолкнул телефонный звонок. Он посмотрел на часы. Половина четвертого. Ни Алика, ни доктора в комнате уже не было. Рядом с диваном, на котором он лежал, горел торшер. На столике – стакан воды, предусмотрительно оставленный Аликом. Телефон продолжал звонить. Шибаев, хватаясь одной рукой за спинку дивана, а другой за грудь, стал подниматься. Он дотянулся до телефона, чутко прислушиваясь к своим ощущениям, приложил трубку к уху.

– Сашенька! – резанул его крик Ирины. – Сашенька, он опять звонил! – Она вдруг захохотала страшно и пронзительно. – Сашенька, он хочет денег! Он сказал, что все знает! Он говорил, что я… потаскуха и дрянь! Что я убийца! Я боюсь его! Сашенька, ты не можешь приехать?

– Ирина, послушай! Ирина! – напрасно кричал он в трубку. Она не слышала его и продолжала рыдать. – Ира! – рявкнул он, и она вдруг замолчала, только всхлипывала негромко. – Ты меня слышишь?

– Слышу…

– Успокойся, родная. Успокойся. Ты же знаешь, что он звонит по ночам, надо было отключиться. Не бойся, он больше не позвонит. А завтра мы что-нибудь придумаем… Ты меня слышишь? – Он говорил и говорил, стараясь успокоить ее интонацией и словами.

– А ты не можешь приехать?

– Ирочка, у меня в семь важная встреча, – соврал он. – Сейчас четыре, уже утро. Включи свет в квартире, во всех комнатах, слышишь?

– А если он придет сюда? Я боюсь!

– Он не придет. Ему нужны деньги, это самое главное. Сколько он хочет?

– Пятьдесят тысяч евро.

– Скромно, я бы сказал. А что у него есть на продажу?

– Он сказал, кассета!

– Мы с ним разберемся, – заявил он озабоченно. Ему показалось, что открылось кровотечение и кровь снова толчками выливается из раны. Он попытался рассмотреть повязку – она была чиста, крови – никакой. У него кружилась голова и дрожали колени. Не то от слабости, не то от лекарств, которых не пожалел Аликов доктор. Он навалился плечом на стену, боясь упасть. Каждое слово давалось ему с трудом. Язык был сух и жесток, как наждачная бумага.

– Саша, что случилось? – спросила она вдруг. – У тебя все в порядке?

– Конечно, в порядке. Что со мной может случиться? Спал, видел сон, а тут вдруг звонок.

– Хороший сон?

– Хороший.

– О чем?

– Не помню, но знаю, что хороший. И ты ложись, ладно? Иди умойся, можешь принять душ и марш в постель. Поняла? Поспи хоть немного. Я приду завтра. А ты выпроводи свою Гелю и приготовь обед. А то я все время хожу голодный.

Он доковылял до дивана, осторожно прилег. Протянул руку за стаканом, отхлебнул и чертыхнулся. Это была не вода, а водка.

Глава 26

Кража

Сэм привез продукты. Выгружал из багажника, таскал в дом.

– Чего стоишь? – сказал он Васе, который застыл на крыльце, наблюдая за разгрузкой. – Помогай!

Вася медленно подошел. Выглядел он странно.

– Что? – спросил Сэм, почуявший неладное. – В чем дело?

– Сема, ты брал картины?

– Какие картины? – не понял тот.

– Рудницкого!

– Что значит брал?

– Их нет!

– Что значит… – начал было Сэм и тут же бросился в дом. Рванул дверцу шкафчика, где лежали тубы. Там было пусто. – Что за черт! – Не веря глазам, он пошарил рукой по верхней полке, потом по нижней. – Куда же они делись? – Он вопросительно смотрел на Васю. – Может, ты убрал?

– Я их не трогал, – ответил Вася.

– А куда же они делись? Я прекрасно помню, что клал их сюда неделю назад. И с тех пор… Подожди! – Он задумался, уставившись невидящим взглядом на Васю. – Может, в спальне?

Он метнулся туда. Вернулся через пару минут, покачал головой. Они смотрели друга на друга. Вася – печально и растерянно. Сэм – соображая, работа мысли читалась на его лице.

– Кто тут был?

– Татьяна убирала вчера. Если ты думаешь…

– Я пытаюсь понять.

– Она все время была на виду. И мальчик…

– Какой мальчик?

– Она приходила с племянником, сыном сестры. Не с кем оставить было.

– Может, он? Большой?

– Лет семи. Нет, он играл во дворе.

– Он мог спрятать их где-нибудь! В сарае!

Сэм побежал в сарай. Вася пошел за ним. Следом, возбужденно лая, запрыгал Кубик.

Вася не понимал, зачем прятать картины в сарае. В отличие от Сэма он сразу принял исчезновение полотен. Ему даже стало казаться, что они и должны были исчезнуть, – в глубине души он испытывал неловкость от всей этой затеи с несуществующим художником. Он испытывал стыд перед Всеволодом Рудницким, хотя и отдавал себе отчет, что чувство это вполне иррациональное.

Сэм бушевал в сарае. Чертыхаясь, разбрасывал поленья, ящики, сломанные стулья и табуретки. Он и сам не очень верил, что картины там, но его деятельная душа требовала действий. Он вышел из сарая весь в пыли и паутине, посмотрел на Васю. Перевел взгляд на дом.

– Чердак!

Это прозвучало как команда. Они полезли на чердак. Неверный огонь свечи вырвал из темноты низкое пространство, ограниченное скатами крыши, и деревянные распорки. На чердаке было пусто, если не считать ящика со старыми журналами. Сэм перевернул ящик. Журналы высыпались, подняв тучу пыли.

Следующим объектом для обыска стала кухня. Сэм методично обшарил все шкафчики, встал на табуретку и заглянул поверх них. Потом обыскал веранду. Через час весь дом был перевернут вверх дном. Картины исчезли.

Они смотрели друг на друга, не решаясь высказать вслух то, что думают.

– Ты уходил из дома?

– Уходил. Ненадолго…

– А дверь? Ты же никогда не запираешь дверь!

– Я был рядом. Кубик бы почуял, если бы чужие…

– Когда они тут были? – спросил Сэм.

– Позавчера. – Вася понял, что он имеет в виду художников. – Но, Сема…

– Да знаю я! – в досаде выкрикнул тот. – Но кто-то же их взял! Они же не могли испариться! Это же мистика какая-то, честное слово. Идиотизм! Мы здорово приняли тогда?

– Здорово. Виталя рвался идти в овраг, ты и Коля его не пускали.

– Я показывал им картины?

– Нет. О них вообще речи не было. Никто их не видел. Я не верю, Сэм.

– Да я и сам не верю! А кто же тогда? И почему именно эти? Тут же и других полно, не хуже! Почему эти? Абсурд!

Вася молчал понуро.

– Так, давай рассуждать логически, – сказал Сэм почти спокойно. – Картины украли. Не дух их украл и не нечистая сила, а человек. Из тех, кто здесь бывал. А бывали здесь многие. Или кто-то случайный. Проходил мимо. Дверь открыта. Я был в городе. Ты гулял вокруг. Кубик с тобой. Кто угодно мог войти. – Сэм помолчал, давая Васе возможность возразить или согласиться. Тот промолчал. – Но чужой не мог знать, где картины! Это знал только тот, кто бывал в доме и видел их. Он и взял. Не спонтанно, а с заранее обдуманным намерением. Кто-то, кто понял!

– Но картин никто из них не видел, – возразил Вася неуверенно.

– Мы их убирали, когда приходили гости, верно, но особенно не прятали. А старые холсты вообще лежали на веранде. Помнишь, я купил на барахолке несколько картин, а потом мы выбрали две, которые сохранились получше. Виталя еще издевался, помнишь? Спрашивал – что это, ностальгия по базарным русалкам или попытка выдать их за местный фольклор и примитивизм и с выгодой толкнуть в Америке?

– Они не могли… Я не верю.

– Это сделал тот, кто понял, Вася! Увидел случайно и понял, что это настоящее! Подсмотрел! Не случайный прохожий, а художник! Тот, кто часто бывал тут. Кого Кубик считал своим. Если бы залез бомж, то украл бы жратву и пойло из кухни, одежду или холсты с веранды, но не стал бы шарить по тумбочкам. Это было сделано целенаправленно. Грабитель не просто украл картины! Он украл человека!

– Какого человека? – испуганно спросил Вася.

– Он украл художника! Нашего Всеволода Рудницкого! Он ограбил не только нас. Он ограбил и старого Гемфри Блейка! Это двойная, тройная подлость! Это… Это убийство!

…Они молча сидели на диване. Смеркалось. В природе заморосил мелкий холодный дождь, капли дробно застучали по оконным стеклам. Кубик спал на полу рядом, иногда шумно вздыхал во сне. Вася, понурившись, думал, что его попытка начать новую жизнь провалилась. Ему пришло в голову, что, возможно, это Всеволод Рудницкий вмешался, возмущенный их преступлением. Ведь они ничего не знают о нем! Вася вспомнил, какое счастье испытывал, когда писал его портрет, объединяя в нем черты Семы и свои собственные.

– Ладно! – вдруг громко произнес Сэм, хлопая себя ладонями по коленям. – Пусть это будем самым большим несчастьем в нашей жизни!

Вася вздрогнул и очнулся.

– Ничего, Василек! Пробьемся! Жаль, конечно… Я влюбился в твою розовую церковь. Но главное осталось с нами.

Вася смотрел растерянно, не понимая.

– Главное – это! – Сэм постучал его пальцем по лбу. – Твой талант, Василек. Твоя фантазия! Это никуда не делось. Талант, как говорится, не пропьешь! Согласен?

Вася кивнул неуверенно. Сэм озабоченно смотрел на друга. Он понимал, что Вася, как все мнительные и изломанные люди, готов видеть в краже чуть ли не происки судьбы. Фатум. И сейчас стремительно возвращается туда, откуда он, Сэм, с таким трудом его вытащил. В состояние безнадежности и апатии.

– А это… Считай это признанием, Василек! – выпалил он вдруг, хлопая друга по плечу. – Если один художник украл картины у другого, это признание, поверь мне. Он восхищается твоей работой, мерзавец! Ты – Васька Монастырь, художник, отмеченный богом, а он – бесплоден, пуст и ничтожен! Как Моцарт и Сальери! Подыхая от зависти, он спер твои картины. Он повесит розовую церковь и портрет молодого человека у себя в спальне и будет тайно любоваться.

Знаешь, Василек, давай подарим ему твои картины! Пусть подавится, скотина. На бедность. Пусть пользуется, не жалко. Мы себе еще изобразим, правда?

Сэм морщился от той чуши, которую нес, но сейчас он больше думал о Васе, чем о грабителе. С грабителем он, даст бог, разберется, с рук это ему, подонку, не сойдет. Сволочь! Урод! Убийца! Но главное не это. Главное – удержать на плаву Васю…

Он пошел на кухню. Достал из холодильника бутылку водки. Разлил по стаканам. Принес, сунул Васе в руку. Задумался на миг – что бы сказать такое, берущее за душу и жизнеутверждающее?..

– Давай, Василек! За нашего Всеволода Рудницкого! За мазилу Севу Рудницкого! Мы обещали ему вечную жизнь, и мы свое обещание сдержим. До дна!

Глава 27

Ultima ratio[10]

Ирина бросилась навстречу, обняла его, заплаканная, она смотрела неуверенно. Ему казалось, что перед ним жалкая тень, неудачная копия той Ирины, которую Алик Дрючин называл женщиной с одной серьгой. Сейчас на ней вообще не было серег и выглядела она усталой и потухшей. Он так пристально смотрел на нее, что она наконец забеспокоилась, проверила пуговички на блузке, пригладила волосы. Что?

Шибаев, подсунув под себя подушки, полулежал на громадной тахте, накрытой тонким шелковым ковром. Ныла рана, и он невольно держался рукой за грудь. Ирина сидела рядом.

– Что с тобой? – спросила она в третий или четвертый раз. – Сашенька, что с тобой? Я же вижу! Ты что-то скрываешь! – Она всматривалась в него беспокойно.

– Не говори ерунды, – отвечал он, думая, что нужно было выпить обезболивающее.

– Ты не хочешь ехать со мной?

– Ира, это глупость, давать ему деньги. Ты понимаешь, что он может оказаться убийцей? Это опасно, да еще и в таком месте.

– Ты сам говорил, что убийцы не бывают шантажистами!

– Как правило. Но бывают исключения.

Она заплакала.

– Если ты не хочешь ехать…

– Я поеду, но думаю, это глупость.

– А что же делать?

– Я бы позвонил Астахову.

– Да он ненавидит меня, твой Астахов! Он считает, что я убийца! Если запись попадет к нему в руки…

– Ну и что? Тебе так важно, что он о тебе подумает?

– Но это же мотив, как ты не понимаешь? Он сразу решит, что Толю убил…

– Я?

– Или мы вместе!

– Ира, все не так просто. Существуют улики, доказательства… Ты ставишь все с ног на голову.

– Алиби! – воскликнула она. – У тебя есть алиби на вечер девятого ноября?

– Нет у меня алиби. Но это не меняет дела. Возможно, он убийца. Убийца и шантажист.

– Может, Толя сам позвал его или они были знакомы…

– Может. Меня позвал, его позвал… Ты понимаешь, что унести видеокамеру он мог только в одном случае – если был там в вечер убийства. До моего прихода твой муж смотрел запись с «верхней» видеокамеры, и я ее забрал. А «нижней» там уже не было. Я не мог проглядеть – там ее действительно не было, иначе при обыске ее нашли бы. Значит, тот, у кого она сейчас, был там в тот вечер, возможно, до убийства. Вот об этом нужно рассказать Астахову. Речь идет о преступлении, тут уже не до репутации.

– Нет! Не только репутация. Это мотив… для нас!

– Мотив за неимением других фактов. А вторая запись – именно такой факт! А, кроме того, ты не допускаешь мысли, что он может попросту обмануть тебя? А если даже и отдаст запись, то где гарантия, что нет копии? Поверь мне, это дурацкая затея. Никому никогда еще не удавалось откупиться от шантажиста. Его можно только убить.

Шибаев пошутил, но шутка прозвучала зловеще. Обстановка была неподходящая для шуток.

Ирина зарыдала.

– Как ты не понимаешь! Если он убийца, он получит деньги и исчезнет! Ему нужны деньги, чтобы уехать! Навсегда!

Шибаев поморщился и вздохнул.

– Ты хоть соображаешь, что говоришь? Ты же умная женщина! Ты собираешься дать ему денег, чтобы он уехал! Ты в своем уме? Это же делает тебя соучастницей!

– У тебя есть пистолет? – спросила вдруг Ирина, и Шибаев понял, что она его не слышит. Помутнение рассудка, не иначе.

– Есть, но…

– Возьмешь его с собой!

– Нет. Ира, послушай… То, что ты затеяла, глупость! И она может плохо кончиться. Подумай хотя бы о деньгах, тебе их не жалко? Эта запись не стоит такой суммы, она вообще ничего не стоит!

– Он сказал, у него не только запись!

– Что еще?

– Он не сообщил.

– Врет он, иначе бы сказал. Позвони Астахову, Алик говорит, он не дурак.

– Нет! – Ирина ткнулась головой ему в грудь, и Шибаев охнул. – Что? – закричала она испуганно. Задрала его свитер и увидела повязку. – Что это? – Она отшатнулась. – Откуда?

– Ничего.

– Сашенька! Что случилсь?

– Подрался. Какие-то…

– С кем?

– Они не представились. Ничего страшного, доктор сказал, несмертельно. До свадьбы заживет…

…Ирина осторожно прилегла рядом с Шибаевым, скрутилась в клубочек. Оба молчали. Лежали, ощущая тепло друг друга.

Что-то недосказанное и тревожное висело в воздухе. Шибаев чувствовал, как она плачет, стараясь не всхлипывать. Испуганная и жалкая.

Стремительно вечерело. Наливались густой синевой окна. Часы в кабинете стали бить, и каждый мерный и сильный удар заставлял их вздрагивать…

В десять она поднялась. Он слышал, как она пошла в ванную комнату, и сразу же оттуда раздался звук льющейся воды. Он вспомнил, как она обрабатывала царапины на его лице перекисью, тысячу лет назад, там же – в своей розово-голубой ванной комнате. Она подтолкнула его, и он уселся на край ванны. А она стояла перед ним и держала в теплых руках его лицо. Стояла в красных атласных туфлях. В черной короткой юбке и белом свитере. Тогда тоже была драка. Тысячу лет назад…

От нее пахло горьковатыми духами и теплом. Тысячелистником. И он увидел белые ниточки на ее висках. И длинные сверкающие серьги, которые раскачивались в такт ее движениям. Дымчато-красный кусочек хрусталя, сизый и тускло-желтый. Они раскачивались и едва слышно позвякивали.

И она предложила ему кофе. А он отказался, шкурой чувствуя, что не нужно оставаться, надо бежать прочь изо всех сил. А потом согласился… неизвестно почему. Он помнит, как она обрадовалась тогда. Как заговорила поспешно о наступающей зиме, Новом годе и елке, как заглядывала ему в глаза, а руки ее так и летали, наливая ему кофе, придвигая сахарницу и протягивая серебрянную ложечку. А он корчился от своей никчемной роли платного соглядатая и жалел ее…

А потом была долгая прогулка за реку, и неяркий осенний день, и синяя холодная река, и сияющий песок пустого пляжа…

И первая их близость, как ожог.

…Они выехали за город на окружное шоссе. Шантажист сказал, что будет ждать в лесополосе у заброшенного моста. Шибаев чувствовал себя скверно. Боль пульсировала и усиливалась от всякой неровности дороги, и он прикусывал губу, чтобы не застонать.

– Вон! – вдруг воскликнула Ирина, указывая рукой на огни фар. Машина стояла в глубине полосы за деревьями.

– Ира! – Шибаев повернулся к ней. – Ты хорошо подумала?

– Пошли! – бросила она резко, и он не узнал ее голоса.

Глава 28

Вопросы без ответов

…Она переступила порог дома, сбросила туфли. Прошлась по холодному каменному полу, застонав от облегчения. И в это время раздался звонок в дверь. И сразу же дверь стала медленно открываться. Она резко повернулась и испуганно застыла – забыла запереть дверь! Человек вошел, неуверенно кивнул.

– Ты? – удивилась она. И обрадовалась. Она сейчас была рада любому гостю – после стольких дней неуверенности и страха ее захлестывало чувство эйфории… – Проходи! Кофе будешь? – Она сделала приглашающий жест рукой и пошла вперед…

* * *

Алик Дрючин каждый день прибегал в больницу, приносил яблоки и шоколад. Скорее для Ирины, чем для Шибаева. Она не отходила от Александра, и он с трудом убеждал ее сбегать домой переодеться и принять душ.

Заглядывал капитан Николай Астахов. Шибаев рассказал ему про лже-Григорьева, про то, что произошло в лесу до того, как его… как он отключился.

Коля спросил про драку – ножевая рана на груди Шибаева, сломанное ребро и синяки у того… Драка? Александр рассказал, что лже-Григорьев напал на него с непонятной целью накануне.

Лже-Григорьева звали Леонидом Степановичем Быковым. Бывший мастер спорта по боксу, выступал в свое время за «Динамо», был дисквалифицирован за систематическое пьянство и драку в ресторане. Работал в банке у Григорьева охранником. Бывал раз или два у него в доме в Ольшанке, привозил документы из банка. Видимо, тогда же раздобыл ключи. Полтора года назад банкир выгнал его за пьянство. Нашлись свидетели, которые слышали, как Быков угрожал Григорьеву.

– Не совсем ясно, зачем он нанял частного детектива, – поделился Астахов с Аликом во время тайного перекура на черной лестнице. – Мы нашли у него копии квитанций детективного агентства и отчет Шибаева с фотографиями Ирины. Он подкинул оригиналы Григорьеву, а себе оставил копии. Зачем? Что за финт?

Астахов простодушно смотрел на Алика Дрючина, дружески «сливая» тому оперативную информацию. Слишком простодушно. Алик, возможно, и повелся бы на Колины подходы и поделился бы с ним своими мыслями, если бы не помнил прекрасно о репутации капитана Астахова и его кличке Коля-Буль. А потому молчал как рыба, мысленно зажав рот рукой.

– Если честно, – доверительно продолжал Астахов, – я думал, что твой Шибаев свистит. Но когда мы нашли у Быкова копии снимков и отчет, то поняли, что он говорит правду. Только непонятно, зачем. Зачем Быкову нужен был частный детектив? Хотел подсобрать компромат на Ирину Григорьеву? О ней всякое говорят, между нами, девочками. И бросить в морду Григорьеву? На, мол, получай, рогоносец! Отомстить. Но что-то здесь… – Коля покрутил головой. – А кроме того, если он задумал убийство, это вроде как перебор. – Он затянулся сигаретой. Алик продолжал молчать, прикусив язык. – Эти квитанции он подкинул с одной целью – связать Григорьева с Шибаевым. А зачем, спрашивается, ему связывать банкира с детективом? – Коля выжидательно посмотрел на Алика и ответил сам: – Только в одном случае! Чтобы свалить на него убийство. Не знаю пока как и мотива стоящего не вижу, если честно. Что-то намудрил тут Быков, а свидетели говорят, он дурковатый был, сила есть – ума не надо.

Да и с убийством Григорьева… – Коля грустно вздохнул. – Не исключаю, что оно произошло случайно. Возможно, Быков не собирался убивать. В тот вечер, девятого ноября, он приехал к банкиру в особняк, в Ольшанку, шарил по дому, неизвестно, что искал. Может, сейф! А Григорьев возьми да неожиданно вернись из Испании! Даже на городскую квартиру не заехал. И застал его в доме. Быков и бросился на него с перепугу. Парень здоровый, кулаки пудовые… Темперамент опять-таки! Его знакомые в один голос говорят, чуть что – он впадал в ярость и начинал крушить все вокруг. Кличка Бык. Бык и есть. У него несколько приводов за драки, и он без работы с тех самых пор, как его вышибли из банка. Неизвестно, на что жил.

И самое интересное, видел же это кто-то! Убийство! В окно. Позвонил дежурному, тот вышел на местный патруль, попросил ребят заехать, проверить. Свидетеля этого мы не нашли, может, сосед гулял с собакой. А когда узнал про убийство, решил не связываться. Машину Быкова засекли гаишники – там, рядом с развилкой на Ольшанку, пост ГАИ. Так что был он там вечером девятого ноября.

Ну, убил, смылся, упал на дно. Пересидел пару недель. Оклемался и решил деньгу срубить. Стал звонить Ирине Сергеевне, вдове, по ночам и пугать, чуть до психушки ее не довел. Она и сейчас, говорит, вздрагивает, когда слышит телефонный звонок. И так запугал ее, бедную, криками, будто это она убийца, что Григорьева решила заплатить ему, лишь бы отцепился. Ей бы к нам прийти, а она решила втихаря действовать. И главное, не могу добиться, чем же он ее шантажировал! Говорит, он намекал на какие-то улики, якобы что-то такое он знает… А к нам прийти, спрашиваю? А она рыдает в ответ: «Вы же меня подозревали! Как я могла прийти к вам?» Логика, конечно, ты меня извини! Ну, что он мог знать? Что были у нее любовники? Может, и про Шибаева узнал, вот она и не хотела светиться… Разве поймешь, что у них на уме!

Коля Астахов щелкнул зажигалкой, прикуривая новую сигарету. У Алика, который курил исключительно за компанию, не получая от этого ни малейшего удовольствия, голова шла кругом – он пьянел от сигареты, как от паршивого плодово-ягодного. Ему тоже было что сказать по поводу женской логики, но неимоверным усилием воли он сдержался. Он смотрел на капитана, приоткрыв рот, демонстрируя простодушие и наивность. Тем не менее подозревая, что тот видит его насквозь.

– Она – ладно, слабая женщина, напуганная убийством мужа, ночными звонками, ее можно понять… – Коля-Буль не собирался сдаваться. – Между прочим, я действительно считал, что она причастна. Как-то, понимаешь, очень удачно для нее все сложилось! Григорьев собирался разводиться, консультировался с Пашкой Рыдаевым, и тут вдруг его убивают. Не успел. Кому выгодно? Вдове!

– Партнеру! – не выдержал Алик.

– Господину Воробьеву? Само собой. Мы его уже и вдоль и поперек шерстили. Между прочим, этот Быков был у нас на заметке, мы прошлись по всем сотрудникам, бывшим в том числе. Еще день-два… Не успели. Такой вот парадокс!

Да, о шантаже. Она – ладно, слабая, нервная женщина. Но твой дружок, этот частный сыскарь, ведь свой же человек, бывший мент, видел я его послужной список! Знал же, что шантажист никогда не отцепится по своей воле. Знал! – Коля осуждающе покачал головой. Алик пригорюнился. – И все-таки поперся в лес на встречу с Быковым. Вот что они с нами делают! – Капитан обличающе махнул рукой. – Ирина говорит, что Шибаев не хотел ехать, но она его уговорила. Плакала, просила. Он и поддался. У них, между прочим, серьезные отношения, любовь, если ты не в курсе… – Он бросил косой взгляд на бедного Алика, и лицо у него стало хищным.

– В сумке у нее нашли двадцать три тысячи евро, больше ей достать не удалось. А Быков запросил пятьдесят. Хотели поторговаться. – Коля Астахов помолчал, словно собираясь с мыслями. – Быков как увидел, что она не одна, сразу без лишних слов стал палить. Тоже нервы не выдержали. Твой детектив схлопотал две пули в грудь и плечо и сразу отключился. Тем более у него с собой и оружия-то не было. Не взял, решил, что так договорятся. А ведь пистолет у него есть и разрешение тоже, я проверял. Недосмотр с его стороны. А она как увидела, что Шибаев упал, достала из сумочки ствол и выпустила в Быкова в упор шесть пуль. С расстояния в пять метров. Причем попали только три. Остальные три ушли в землю. Я вообще удивляюсь, как она смогла выстрелить! Говорит, первый раз в жизни стреляла. Пистолет принадлежал Григорьеву. Разрешения на ношение оружия у нее нет. Говорит, боялась ходить по улицам, все время носила его в сумочке…

А потом позвонила по мобильнику дежурному и попросила найти меня. Сказала, что убиты два человека. Причем ровным голосом, ни слез, ни истерики. Дежурный не поверил сначала, уж очень она была спокойна – мало ли нам приколистов звонит! Но все же решил разыскать меня. Пока искал – мы с женой в гостях были, пока собрали опергруппу, пока выехали, пока нашли их… Она догадалась включить фары, а то бы до утра искали!

…И видим – сидит она на земле, неподвижная – как камень, бледная, вся в крови. Я думал, ранена, но нет, бог миловал. А на коленях у нее голова Шибаева. Быков лежит рядом, глаза открыты, и кровищи вокруг натекло, как на бойне! Не шутка, три пули в живот! Думали, что и Шибаев не жилец, но нет, снова бог миловал. Живой. А на ней ни царапинки. Но совсем плохая, едва оторвали ее от детектива. Просидела так рядом с трупом и раненым два часа, ночью, в лесу, пока мы не подъехали. Держала на коленях его голову и не знала, живой ли…

Алик Дрючин молчал. С его богатым воображением ему было нетрудно представить эту сцену. Досталось бедняге Ши-Бону – и тогда, в подворотне, и в лесу… Есть разновидность мужчин, которые вечно страдают от женщин. Не везет им с бабами! Планида такая. И в Библии полно примеров… Взять Олоферна и Юдифь, или Самсона с Далилой, или Иоанна с Иродиадой… Как будто проклятие какое-то на них! Даже Ромео, и то! Стоит появиться на их жизненном пути женщине – так непременно случается какая-нибудь гадость. Ему, Алику, тоже не везет с ними, но не так сильно, как Ши-Бону.

Он также не знал, что случилось со второй записью, той, которую прихвалил Быков. Ни Ирина, ни Шибаев в разговорах с Колей-Булем о ней и не заикнулись, ежу понятно. Но ведь была же она! Астахов молчит – значит, не нашли.

Алик Дрючин давно уже взял себе за жизненное правило – никогда не выкладывать все, что тебе известно. И с вопросами лезть не надо. Особенно к таким личностям, как Коля-Буль. Перетерпи, пораскинь мозгами, может, сам сообразишь, что к чему. Эти нехитрые истины Алик знал еще с детства. Недаром проведенная веками народная мудрость гласит: «Слово не воробей, язык мой – враг мой, молчание – золото, и так далее в том же духе». Или еще – насчет фонтана, который надо время от времени затыкать.

Коля Астахов вдруг признался, задумчиво сверля Алика взглядом, что ему тоже не все ясно. То есть, по большому счету, все вроде понятно, но есть всякие мелкие детали и нюансы, которые требуют доработки.

– Как я понимаю, Ирина Сергеевна здесь бывает каждый день? – сказал он деловито. – Я подгребу завтра, захвачу ее в неофициальной обстановке, так сказать, и спрошу… Поговорим по душам. Есть у меня к ней пара вопросиков, не дающих душевного покоя!

Но на другой день Ирина в больнице не появилась.

Глава 29

Финал

Малыш прождал до вечера, не находя себе места. Он не пришел. И не позвонил. И тогда Малыш, сгорая от беспокойства, бросился в гостиницу. Там ему сказали, что их гость расплатился еще вчера, а сегодня в шесть утра укатил в аэропорт.

– Этого не может быть! – настаивал Малыш. – Это ошибка! Проверьте еще раз! Он не мог уехать! Пожалуйста! – умолял он, уже понимая, что произошло самое ужасное и непоправимое, чего он не учел, сметая со своего пути все препятствия. – Этого просто не может быть! – Он был как в горячечном бреду. – Пожалуйста! Еще раз! Может, есть записка!

Конечно, есть! Он ухватился за эту мысль как за спасение. Тот не мог уехать, не встретившись, не написав! Не объяснив!

– Должна быть записка! – повторял он, хватая за руки дежурную за стойкой. – Проверьте! Посмотрите еще раз! Пожалуйста! Пожалуйста!

…Малыш не помнил, как добрался домой. Он был оглушен и раздавлен. Он ничего не понимал. Лежал, зарывшись лицом в желтую шелковую подушку, и плакал. Плач его, горестный и тонкий, напоминал скулеж щенка.

Глубокой ночью он очнулся, встал с дивана. Походил бесцельно по комнате, уселся за письменный стол. Достал чистый лист бумаги. Стал медленно писать, рука не повиновалась ему. Он закончил и поставил подпись. Запечатал листок в конверт, надписал адрес. Наклеил марку. Набросил куртку и вышел в ночь…

Вернулся он через полчаса. Прошел, шатаясь, в ванную комнату. Долго разглядывал себя в зеркале, опираясь ладонями на раковину. Умылся ледяной водой. Передернул плечами, когда вода затекла за ворот рубахи. Сбросил одежду. Остался обнаженным. Зеркало отразило тонкое белое юношеское тело, острые ключицы и локти. Темные пятна сосков.

Он достал из шкафчика серебристую коробочку французской косметики, раскрыл и принялся грубо, резко, намеренно причиняя боль, размалевывать себе лицо…

* * *

– О, какие люди! Спасибо, что заглянули, – радушно сказал капитан Мельник Сэму Вайнтраубу и Васе Монастыревскому, появившимся на пороге его кабинета. – Присаживайтесь.

Друзья уселись на твердые канцелярские стулья, выжидающе уставились на хозяина. Вчера Мельник позвонил Сэму и попросил зайти – его и Василия Монастыревского. Не вызвал официально на допрос, как в прошлый раз, а попросил зайти, вдвоем с Васей. А Вася при чем, недоумевал Сэм, уверенный, что речь пойдет об убийствах. Но он ошибся.

– Тут у нас прошла информация, – начал капитан Мельник, глядя на них особым ментовским взглядом. – У вас из дома были украдены картины, так?

Сэм и Вася переглянулись.

– Информация? – повторил Вайнтрауб, растерявшись впервые в жизни. – Украдены… э-э-э… какие картины?

– Не понял, – удивился капитан. – Так украдены или нет?

– Какие картины? – повторил тупо Сэм.

– Художника Всеволода Рудницкого, – объяснил Мельник. Он переводил взгляд с Сэма на Васю.

– Откуда у вас такие сведения? – осторожно спросил Сэм.

– А что, не было кражи?

– Как вам сказать… – замялся Вайнтрауб. – Понимаете, у нас в доме творчества, в Посадовке… Мы Васин дом называем домом творчества, шутим вроде. У него там маленький такой домик около оврага. И у нас бывает много народу, и мы иногда… Одним словом, там проходной двор. Ну, иногда позволяем себе расслабиться. Художники – люди эмоциональные, сами знаете. И картин много, Васины, и этого… Рудницкого и всякие другие. Полно и на веранде – там у нас летняя студия, и в комнате. Если честно… – Сэм приложил руки к груди. – Если честно, я лично не заметил, чтобы что-нибудь пропало. А ты, Вася? – Тот качнул головой. – А что такое?

– Гражданин Калягин Дмитрий Арнольдович вам знаком?

– Калягин? – удивился Сэм. – Димыч? Конечно, знаком. Мы же учились вместе!

– Он бывал у вас в доме?

– Бывал и бывает. А при чем…

– А Басов Борис Андреевич тоже бывал? Гражданин Германии.

– Борьки не было! Борька у нас аристократ, – Сэм ухмыльнулся. – У него жена настоящая баронесса. Мы его и не звали никогда. А при чем тут Басов?

– Калягин утверждает, что передал две картины художника Всеволода Рудницкого начала двадцатого века… тут у меня записаны названия, – капитан Мельник покопался в бумажках, вытащил нужную. – Картины «Автопортрет» и «Розовая церковь» – гражданину Басову по его просьбе.

– Димыч унес наши картины и передал Борьке? – поразился Сэм. – Эта сволочь Басов попросил, и Димыч… украл? Продал? А откуда Борька узнал про картины?

– Нет. – Капитан Мельник вздохнул. – Передал безвозмездно, так сказать. Откуда узнал? Калягин сам ему рассказал, что видел у вас две картины этого забытого художника. А разрешите полюбопытствовать, откуда они у вас?

– Купили на базаре у старушки, – отмахнулся Сэм. – Картины никакой художественной ценности не представляют, так, курьез. Новые стили, направления: модерн, авангард, символизм тогда шли косяком – знаете, война, канун революции, все как с ума посходили, и в литературе, и в живописи. Никто и не слышал никогда про художника Всеволода Рудницкого – скорее всего, это обычный любитель, интересен как иллюстрация к эпохе… – Он с трудом заставил себя замолчать, главное – не суетиться, чтобы не вызвать подозрений. – Но… почему? – воскликнул он после паузы. – Почему Димыч вдруг спер картины? У своих друзей? Он же бывает у нас чуть ли не каждый день, как же он теперь будет в глаза нам смотреть? Мы же его считали другом, правда, Вася? А он… Ворюга! Позор! Да я его сейчас! – Сэм сжал кулаки, готовый вскочить и бежать. – И Борьку! Аристократ вшивый! Мы…

– Так украли картины или нет? – прервал поток его возмущения капитан Мельник.

– Раз он говорит, Димыч, то, наверное, украли, – опомнился Сэм. – Но мы пока ничего не заметили… Я же говорю, картин там много! Не ожидал от Димыча… честное слово! Борька Басов всегда был сволочью, его никто у нас не любил, но Димыч, безобидный Димыч! Да еще и забесплатно! Подарил наши картины этому подонку! Не понимаю. А откуда вы знаете? Он что, сам пришел к вам и признался? Раскаялся?

– Не совсем… пришел. Скорее написал. И признался.

– А почему вам? Мог прийти и признаться нам! Мы бы сразу приняли меры!

– Не мог, значит.

– Почему… – Сэм вдруг осекся. – С ним что-нибудь случилось? С Димычем?

– Случилось. – Капитан Мельник помолчал. – Калягин умер.

– Димыч умер? Как это умер? Я же его видел… когда же это? – Сэм принялся считать по пальцам.

– Он покончил с собой? – вдруг спросил Вася, молчавший до тех пор.

– О чем ты говоришь? – повернулся к нему Сэм. – С чего вдруг…

– Он и Боря Басов еще в студии когда-то… дружили, – сказал Вася. – Димыч был так рад, когда Басов приехал. Он весь светился.

– Ну дружили они… Мы все дружили… и что? – Сэм вытаращил глаза на Васю, пораженный догадкой. – Постой, ты хочешь сказать, что они… Не может быть! Борька ведь женат! А Димыч… Охренеть! Ну, Борька! Ну, скотина!

Вася кивнул.

– Но… почему же он покончил с собой?

– Я думаю, Боря его снова бросил. Димыч был очень одинокий, у него никого не было…

– Из-за этого подонка?!

– Он мог на все пойти ради него, – сказал Вася печально. – Я думаю, этих женщин, что были с вами тогда, на встрече… их убил Димыч из-за Бори. Вообразил себе, наверное… ревновал. И картины тоже… унес.

– Васенька, о чем ты говоришь! Калягин убил их из-за Борьки? Наш Димыч? – Ошеломленный Сэм посмотрел на Мельника. Тот с интересом разглядывал Васю. И молчал. – Это… правда?

Когда они уходили, капитан Мельник спросил:

– Что будем делать с картинами? Можно попытаться их вернуть, пишите заявление.

– А! – Сэм махнул рукой. – Какие картины? Тут такое творится! Пусть подавится, гад! Не последние картины в нашей жизни.

Всю дорогу они молчали. И только на кухне, за бутылкой водки – универсальным лекарством от всех хворей тела и души, Сэм сказал:

– Василек, как ты догадался?

– Как-то так… – Вася пожал плечами. – Если помнишь, Димыч всегда был странный и нелюдимый. И про их отношения я знал давно, еще с училища. Не то что бы знал, а скорее догадывался. Боря таскал за собой Димыча, он был вроде пажа при королевской особе, посылал его то в столовку очередь занять, то купить сигареты. Димыч… Я как-то спросил его про Басова, он вспыхнул, и лицо у него стало такое… – Вася замолчал, глядя в тарелку. – Он однажды стоял, рассматривал «Автопортрет», и я еще испугался, что он понял, что это мы… – Он слабо усмехнулся. – А женщины… Однажды он сказал про Изабо, что она… не помню точные слова… Что она вульгарна, кажется, так и вешается на всех подряд. С такой злобой сказал! Я думаю, он мог видеть их вместе. А артистка – та вообще готова была бежать за первым встречным. Димыч страшно ревновал и мучился, ему казалось, все они без ума от Бори. А когда мы были в полиции, и этот, капитан Мельник, стал расспрашивать про картины и про Димыча, и про Борю Басова, меня вдруг как толкнуло что-то, и все вдруг стало на свои места.

– Ну, Василий, ты прямо… патер Браун! – восхитился Сэм. – У меня, например, ничего на свои места не стало, до сих пор в голове не укладывается, что Димыч… тонкий нежный Димыч! Убийца! А Борька Басов! Ну, гад! Прогорит его гребаная галерея, я не я буду! Ни один приличный дилер ему руки не подаст! Я ему, поганцу, устрою репутацию! Подонок! Сволочь! Грабитель! То-то он свалил так внезапно, а говорил, до Рождества пробудет. И, главное, Василек, свалил с сертификатами, добытыми мною потом и кровью. С нашим Всеволодом Рудницким! После всего, что мы сделали! Наши «Розовая церковь» и «Автопортрет» в гнусных липких ручонках этого проходимца. И слава на весь мир – первооткрыватель забытого художника! Этому придурку невдомек, что Всеволод Рудницкий – это ты, Василек. Клянусь, я этого так не оставлю!

– Брось, – сказал Вася примирительно. – Мы ведь тоже не без греха…

– Это ты брось! – вскричал Сэм возмущенно. – Не без греха. Да наш грех и рядом не стоял с его грехом! Да мы ангелы по сравнению с ним, с этим ворюгой, любителем мальчиков и девочек! Украсть картину у художника – это последнее дело! Это хуже, чем украсть деньги или даже хлеб! Это… это… убийство!

– Ты говорил, это признание.

– Мало ли чего я говорил, – сбавил тон Сэм.

– За Изабо, – сказал Вася. – Бедная Изабо…

Они выпили. Закусили хлебом и мясом. И Сэм вдруг сказал потрясенно:

– А ведь Басов знал! Он знал, что Димыч их убивает! Борька не дурак. Он знал! После допроса он все понял. Догадался! Потому и сбежал втихаря. Не хотел быть замешанным в скандале, барон гребаный. Испугался, что галерея ему не обломится. Ведь он мог спасти Изабо, он же уехал до того, как ее убили! А она ему нравилась, он еще у меня телефон ее просил…

Вася печально смотрел в тарелку и молчал.

– Ну, Борик, погоди! – Сэм яростно потряс кулаком. – Ты еще не знаешь Сэма Вайнтрауба! Но ты узнаешь Вайнтрауба! Это я тебе обещаю! Я тебя… уничтожу!

И под занавес, когда бутылка опустела, Сэм сказал, от души приложив Васю по плечу хмельной дланью:

– Ладно, Василек, и все-таки она вертится! Ты, я смотрю, расслабился, задумываться стал о смысле жизни… О бренности бытия, так сказать. Ты мне это брось! Дел непочатый край! Подберем парочку новых картин Рудницкого – непременно «Утренний город», повторим «Автопортрет», можно с корабликом – и вперед! Жизнь продолжается, Василек, поверь мне, старому стреляному воробью!

Глава 30

Алик Дрючин и Ши-Бон

Алик Дрючин переехал к Шибаеву и теперь цитировал к месту и не к месту из классиков: «Я к вам пришел навеки поселиться». Вился и хлопотал над Шибаевым, стараясь обеспечить ему питание, уход и положительные эмоции. С последним было туго. С питанием тоже не очень. Шибаев, как больное животное, отказывался принимать пищу. Лежал на своем бугристом диване, не чувствуя рытвин, отвернувшись к стене. Если Алик включал телевизор, смотрел бессмысленно-внимательно на мельтешение на экране, не видя, не вникая в сюжет, чем напоминал Алику Шпану, который тоже сидел перед телевизором и пялился. Но Шпана хоть как-то реагировал – шевелил ушами, выпускал когти, иногда клацал зубами, словно пытался поймать надоедливую муху. Алик был уверен, что, умей кот говорить, они услышали бы много интересного – о качестве программ, идиотизме киносюжетов и политической жизни. Например, когда на экране появлялся один известный политический обозреватель, толстый неопрятный человек, Шпана клацал зубами.

Алик отпаивал Шибаева самым действенным с его точки зрения средством – водкой. Шибаев водку принимал, в меньшем, правда, количестве, чем раньше. В качестве анестезии. Его мучали боли, а глотать обезболивающее он отказывался. Он вообще не терпел таблеток.

– Вот-вот выпадет снег, – с фальшивым оптимизмом сообщал Алик. – И уже мороз! Три ниже нуля! Скоро Новый год! На площади лежит елка. Доктор сказал, что тебе можно выходить. Заживает – как на собаке. Как на Шпане.

Шибаев молчал.

– Мороз и солнце! – восклицал Алик. – День чудесный, как сказал классик. Выйди хотя бы на балкон! Дыхни!

Шибаев молчал.

Пришла проведать мальчиков Геля, подружка Ирины. Румяная, веселая, она принесла с собой вкусный морозный дух и апельсины. Принялась хлопотать на кухне. Накрыла на стол. Алик, радостный, полный смутных надежд, смотался за шампанским. Их печальное жилье наполнилось женским смехом и визгом. Геля до слез смеялась над бородатыми Аликовыми анекдотами, кокетничала с ним и с удовольствием пила шампанское. Если бы она нравилась Алику меньше, он сказал бы, пожалуй, что Геля «лакала» шампанское, как воду.

Шибаев оставался безучастным.

Геля и Алик обменивались соболезнующими взглядами. Потом как-то так получилось, что они забыли о нем напрочь. Дрючин пошел рассказывать анекдоты по второму кругу, Геля снова хохотала до слез. Потом он отправился ее провожать и вернулся только под утро.

Шибаев ни о чем не спросил, и Алик, которого распирало желание поделиться, сник.

Однажды заглянул на огонек капитан Коля Астахов. Привел с собой друга, профессора философии – красавчика с седыми висками, в пижонском белом плаще до пят на меховой подкладке – мечте всей Аликовой жизни. Коля принес в подарок бутылку водки, профессор – выпендрежный коньяк «Remy Martin» в черно-красном футляре – кто бы сомневался, подумал Алик завистливо. Звали философа Федор Алексеев.

Шибаев молчал. Коля Астахов был озабочен и хмур. Профессор втихаря сообщил Алику, что у капитана семейные проблемы. Философ оказался своим парнем, был дружелюбен в общении и к тому же холост. Алик, почувствовав в нем родственную душу, распустил перья, отыгрываясь за долгие дни словесного воздержания. Они подробно обсудили международную обстановку и причины этнических конфликтов, поговорили о смысле жизни и неадекватных поступках человека, диктуемых подсознанием. Алик был очарован профессором и пригласил его заходить запросто, без церемоний.

Алексеев несколько раз обращался с чем-то к Шибаеву, но тот отвечал односложно и нехотя. В конце концов Алику стало неловко за него.

Он пошел провожать гостей, а когда вернулся, полный досады, сказал резче, чем собирался:

– Ши-Бон, ну, сколько можно тюльку давить? – выдал и сам удивился – из каких глубин подсознания всплыла сия странная идиома? – Шибаев не пошевелился, и это завело Алика еще больше. – Люди пришли, проявили внимание! – завопил он, бросая пальто на пол. – А ты как… не знаю кто! Как хмырь! – У него чуть не вырвалось «упырь», но в последний момент он сообразил, что «упырь» в данной ситуации вроде не катит. – Ладно я, я при тебе вроде подстилки! Об меня можно ноги вытирать, мне можно ничего не рассказывать! Меня можно не замечать! Я никто! Я бегаю вокруг тебя, забросил клиентуру, с ума схожу, из шкуры вон лезу как… последняя падла! Я готовлю, наконец! А ты… блин, достал уже! – Алик орал, растравляя себя и заводясь все больше и больше. – Твою мать, Ши-Бон, черт бы тебя побрал! Как ты мне осточертел со своей гребаной мировой скорбью! Жизнь продолжается! Выжил – значит, живи дальше! Продолжается, понимаешь, твою мать? Про-дол-жа-ет-ся! Не хочешь жить, пошел вон! Пацан сопливый! Люди на войне теряли близких! Ты что, один такой? Разнюнился, мать твою! – Алик пнул свое пальто, распираемый гневом, и выкрикнул: – Вставай! Сейчас пойдем воздухом дышать! Одевайся!

– Не ори, – отозвался Шибаев, с удивлением глядя на друга и пытаясь сесть. Алик с трудом подавил в себе желание броситься на помощь. – Чего ты хочешь от меня?

Был Шибаев страшен. Худ, бледен. Он сидел на диване, далеко вытянув длинные тощие ноги, и хмуро смотрел на Алика.

– Одевайся! – приказал тот. – Идем гулять! Сию минуту!

– Не сходи с ума! Первый час ночи.

– Одевайся!

…Они вышли в светлую зимнюю ночь. Шибаев стал посреди тротуара, закрыл глаза. Глубоко и осторожно вдыхал. Морозный воздух был сладок и щекотал ноздри. Пахло снегом. Тротуары подмерзли и были звонки. Алику показалось, что он увидел сверкающую снежинку, пролетевшую в свете фонаря. Было тихо и нехолодно. В розоватом небе едва угадывались звезды.

– Пошли елку посмотрим. Может, уже поставили.

Они медленно шли к площади. Не шли, а едва тащились. Алик протрезвел на свежем воздухе и уже сожалел о своем порыве. Чувство вины и жалости поднималось в нем, как тесто в квашне. Он не знал, что сказать, а потому молчал. Шибаев шел, как автомат, – сутулый и длинный, равнодушно и скупо переставлял ноги.

– Я понимаю, – произнес вдруг Александр. – Мне без тебя каюк. Разве я не понимаю? Ты извини…

– Да брось ты! – обрадовался Алик. – О чем речь! Я только хотел… Ну, сколько можно? Нужно жить дальше, Ши-Бон. Ирина… – Он испугался и замолчал. Они ни разу за все это время не обсуждали того, что произошло.

– Плясунья на канате… – вдруг сказал Шибаев.

Алик не понял и переспросил:

– Плясунья?

– Она… Ира хотела нарисовать плясунью с красным зонтиком, бегущую по канату.

– Почему именно плясунью? – обрадовался Алик.

– Она говорила, что это не человек…

– Конечно, не человек, – попытался пошутить Алик. – Женщина!

– Это не человек, – повторил Шибаев. – Это характер.

– Плясунья на канате – характер?

– Да. Кто угодно может стать плясуньей на канате – ты, я… Она! Нужно только идти вперед… до конца.

– Интересная мысль! Вообще, Ши-Бон, я тебе еще тогда говорил, если помнишь… Ирина была необыкновенная!

Шестым чувством Алик понял, что уже можно. Можно говорить о ней. Шибаев теперь как приоткрытая дверь. Как льдина, пустившая соки. Теперь можно!

– Ирина Сергеевна… – протянул он и вздохнул. – Женщина с одной серьгой… Я сразу понял, Ши-Бон! Помнишь, я еще сказал тебе, что она необыкновенная! – повторил он.

– Помню.

Наступила долгая пауза. Потом Алик сказал:

– А этот Быков… Запись ведь так и не нашли! Значит, он врал? Ты говорил, что у него запись со второй видеокамеры… из гостиной, и если он шантажировал…

– Не было шантажиста, Алик.

– Как это не было? – удивился Алик. – А Быков?

– Быков – убийца, а не шантажист.

– Но ведь он шантажировал!

– Нет.

Алик остановился и недоуменно посмотрел на Шибаева.

– Как это нет? А кто звонил Ирине ночью?

– Никто не звонил. Быков позвонил всего один раз по ее же просьбе. В ту ночь, когда я был у нее.

– Но… зачем? – Алик снова остановился, окончательно сбитый с толку. – Зачем?

– Ей нужно было столкнуть нас. Быкова и меня. А запись… Да, была вторая запись. Работали обе видеокамеры – внизу, в гостиной, и наверху, в спальне.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Я забрал ее. Ту, что из гостиной, вторую.

– Ничего не понимаю! Ты забрал запись? Откуда?

– Из квартиры Быкова.

– Ты что, был у него?!

– Был.

– Когда?

– На другой день после драки. Помнишь, я дал тебе номер машины, попросил узнать чья… В ту ночь я проводил Ирину, возвращался к твоей знакомой и в переулке около дома заметил машину, припаркованную под запрещающим знаком. Еще подумал, что, видимо, спешил мужик. Нападавший скрылся в этом переулке, и сразу же заработал двигатель. А там стояла только одна машина.

– Подожди, Ши-Бон! Я узнал, чья машина и адрес, но никогда не думал… Все так завертелось… Когда же ты побывал у него? Ты же лежал!

– Я не лежал. После того как ты утром позвонил, я сразу же пошел к нему. Сидел на скамейке перед домом, ждал. Я хотел увидеть его. В арке оказалось темно, я был не уверен… А утром увидел и узнал. Это он выдавал себя за Григорьева. Он ушел, а я поднялся к нему. Грязная нора, вонь, беспорядок. Пустые бутылки на полу, прямо у дивана. Он пил и смотрел кино. Гонял раз за разом и пил.

– Он смотрел вашу запись?

– Да. И тогда я понял… Знаешь, Алик, я не понимал, зачем он на меня напал. Он ведь пришел меня убить. На мой взгляд, в этом не было никакого смысла. А у него в доме я догадался почему. Он подыхал от ревности!

– Подожди, Ши-Бон! Ты хочешь сказать, что они… Ирина и Быков… что он был ее любовником?

– Да.

Алик задумался, переваривая услышанное. Бросился на защиту Ирины.

– Необязательно любовник! То, что он смотрел запись, ни о чем не говорит, поверь мне, Ши-Бон. Я бы в суде от такого доказательства камня на камне не оставил!

– Там еще была фотография, они вдвоем на пляже. Судя по декорациям, где-то за границей. Возможно, в Испании…

– В Испании! – Алик присвистнул. – Ни фига себе! Они что, наезжали на виллу оторваться по очереди? То Григорьев, то Ирина? С компанией?

– Не знаю.

– Коля Астахов ничего не говорил о фотографии! Ты ее тоже унес? – догадался Алик.

– Да. Она стояла на тумбочке в спальне.

– Ну, Ши-Бон, ты меня просто убил! – Алик расстегнулся, стащил с шеи шарф. Ему стало жарко. – Надо же! – повторял он. – Надо же! Но… подожди, Ши-Бон, тогда что же получается… Это с самого начала было частью их плана, я имею в виду, что вы станете любовниками, чтобы создать тебе мотив для убийства. Он знал, что она будет спать с тобой!

– Одно дело – знать, а другое – увидеть. Ревность, это такая штука, Алик, сам знаешь. А потом, когда он обнаружил, что я забрал запись и фотографию, он вообще озверел. Увидел меня в лесу и сразу же выстрелил.

– Но тогда какого хрена ты поехал с ней? – перебил Алик. – Если ты понял, что они вместе? После того как он чуть не убил тебя в подворотне? Жить надоело?

– Поехал, как видишь… Жить не надоело. Как бы тебе это объяснить… Одним словом, мне было интересно. Как ты говоришь – по-человечески интересно!

– В рулетку решил сыграть?

– Вроде того.

– Глупо! И без оружия! Как можно было так подставиться?

– Я бы все равно не успел выстрелить. Он ведь понял, что я знаю про него.

– Идиотизм какой-то! Ничего не понимаю! Значит, она рыдала, что, не дай бог, запись попадет в руки полиции, это улика, они и так думают, что она замешана в убийстве. А ты знал, что у Быкова записи уже нет, так?

– Так. Запись тут вообще ни при чем. Быков ведь не шантажист.

– Ну да, он убийца. Объясни мне, Ши-Бон, зачем было устраивать это… весь этот балаган? Она привезла тебя к нему, чтобы он тебя убил?

– Можно и так сформулировать. Но… нет. Вряд ли. Не верю.

– А как еще можно сформулировать?

– Я знал, что у нее есть пистолет. Я заглянул к ней в сумочку.

– И что?

– А то. Он ведь ей был не нужен. Подумай сам, зачем ей пистолет?

– Понятия не имею. Я ее вообще не понимаю. Мало ли зачем. На всякий случай.

– Все очень понятно и очень просто. Я сказал ей, что оружия у меня нет. Что шантажисты никогда не убивают. Оно мне просто не нужно. И тогда она взяла пистолет мужа.

– Ну и что? Ну, взяла… Ты хочешь сказать, что она собиралась убить Быкова? Или… что ты имеешь в виду?

– Я предположил, что она хочет убить Быкова. Вообще-то его должен был убить я… Помнишь, ты все спрашивал, зачем он показал личико. Затем и показал, чтобы я его узнал и выстрелил первым!

– Но это же абсурд! Не понимаю! Если они были вместе…

– Вместе. В силу необходимости. От сообщника по убийству чем раньше избавляешься, тем лучше…

– Какие-то джунгли! Дикий Запад! Но она могла и без тебя с ним разобраться! Зачем разыгрывать шантаж, тащить тебя в лес, подставлять под пистолет Быкова? Зачем?

– Не могла она без меня разобраться! Неужели непонятно? – с досадой воскликнул Шибаев и остановился.

– Да почему же не могла? – заорал Алик, тоже останавливаясь.

– Потому что я был нужен ей… ну, скажем, для легенды, как свидетель – мол, мы поехали разбираться с шантажистом, тот выстрелил в меня, а я в него. Или я бы выстрелил первым… Уж она смогла бы это устроить, поверь мне. Понятно? Я ее очень разочаровал, когда сказал, что пистолета у меня нет. И ей пришлось взять свой и самой стрелять в шантажиста. Стрелять, защищаясь, понимаешь? А Быков и есть на самом деле убийца Григорьева. Остаются второстепенные детали, но главный его мотив – месть банкиру, который выбросил его на улицу, и шантаж. Все довольны. Особенно твой капитан Астахов.

– А если бы Быков тебя убил? Он же чуть не убил тебя в подворотне!

Шибаев пожал плечами и промолчал.

– И ты тем не менее как последний дурак поехал туда. А тебе не приходило в голову, что он бы убил тебя и они бы заявили, что убийца и шантажист – это ты? Та первая схема – убить банкира и подставить тебя – не сработала: ты им спутал все карты, когда удрал из Ольшанки. А если бы они убили тебя в лесу, то сработала бы! Ирина бы рыдала, что виновата в смерти мужа, спуталась с негодяем-детективом, который убил его, когда тот обнаружил фильм. А после этого стал шантажировать ее, вдову! А при обыске у тебя нашли бы запись, ту, первую, которую ты унес из Ольшанки. Да и вторую, быковскую, тоже! Что и требовалось доказать! Quod erat demonstrantum! Чего еще ожидать от паленого мента?

– Почему не приходило? Приходило. Но не мог я ее отпустить одну. Не мог. Как ты не понимаешь.

– Да ты… ты законченный псих после этого! Дурак ты, Ши-Бон! А она могла? Задумать такую интригу, повесить на тебя убийство мужа? И те двое, что напали на нее, и внезапно вспыхнувшая любовь… все подстава. А потом подставила тебя под выстрелы этого Быкова! Это случайность, что ты остался жив! А может, это и был ее замысел? Избавиться сразу от обоих? А что? Логика… вполне в ее духе!

Шибаев не ответил.

– Или ты был уверен, что она тебя пощадит? Что она тебя любит? – Алик повернулся к другу, заглянул ему в лицо. – Что?

Александр все молчал, и Алик, выждав немного, стал снова бубнить, что немыслимый идиотизм, он не понимает, как можно быть таким идиотом, жизнь, что ли, надоела, не ожидал, нелепость, глупость, недомыслие… Нет, а она какова! Женщина с одной серьгой! Плясунья! Именно, плясунья! Канатная!

– Понимаешь… – сказал вдруг Шибаев, серьезно глядя адвокату в глаза. – Понимаешь, Алик, я допускал, что существует вероятность – небольшая, совсем маленькая, но тем не менее, что Быков действовал один, а Ирина ни о чем не знала. Вообще ни о чем, понимаешь? Он был ее любовником, она сама говорила, что у нее были любовники, но она ничего не знала! И действительно думала, что ей звонит шантажист. В ее сумочке, кроме пистолета, были еще и деньги. Пистолет она взяла не для убийства, а для защиты. Она не ожидала увидеть Быкова и не ожидала, что он выстрелит. Могло так быть?

– Ты же сам говорил, что Быков – дурак, ему такая схема не по зубам!

– Был еще Петя Воробьев. Ему-то по зубам.

– Ты что, так любил ее? – спросил вдруг Алик. Ему казалось, какая-то истина брезжит… что-то такое, чему и названия нет, что можно только почувствовать, а словами выразить не получается…

Шибаев шагал молча. И Алик вспомнил, как она целовала ему руки, как спала в его палате, сидя на стуле, уткнувшись носом в подушку рядом с его головой, как бежала за доктором, заглядывала ему в глаза – боялась спросить и услышать правду. Как плакала, отвернувшись… Как не доверяла сиделке… Как приводила к нему известного хирурга, как смотрела на Шибаева, спящего… Как рыдала и смеялась, когда он пришел в себя! И упала в обморок от голода.

«Черт его знает! – думал потрясенный Алик. – Ничего не понимаю! Отказываюсь понимать! Хренотень какая-то, честное слово! Страсти, любовь, кровь… подлость, предательство. Упаси нас, господи, от таких страстей! Коррида, а не любовь! Сохрани, боже, от такой любви, ну ее на фиг, эту любовь!»

И спросил себя – а он, Алик Дрючин, смог бы так? Смог бы так любить и верить, безоглядно… плясунье на канате? Зная о ней все? И все-таки надеяться? И ответил себе: нет! Не смог бы. Никто не смог бы, ни один нормальный мужик, находящийся в здравом рассудке и твердой памяти. Это же все равно что войти в клетку с тигром!

А дальше что? Что с ней делать дальше? Зная, что она хладнокровно задумала и осуществила убийство мужа, а потом и своего сообщника? Продолжать ее любить и наслаждаться жизнью? Отпустить ее с миром?

Если, конечно, удастся выйти живым из этой передряги.

Женщина с одной серьгой…

Плясунья на канате…

Плясунья на канате с одной серьгой под красным зонтиком…

Адвокатская часть Аликовой души корчилась от возмущения, а человеческая испытывала что-то вроде сожаления по поводу… Он долго искал подходящее слово, отмечая мимоходом, что поиски эти – потрясающе интересное занятие, потому что человеческий язык, оказывается, может быть точен и совершенен как математическая формула. Нужно только дать себе труд задуматься и поискать хорошенько… своей ущербности! Неспособности ни любить с такой мифологической силой, ни верить!

И он почувствовал что-то вроде досады и тайной зависти – вечно у Ши-Бона истории с ба… то есть с женщинами! Такие истории!

И еще одна мысль царапала душу, вопреки всему, и не давала покоя – а может, все-таки невиновна? Может, чиста как ангел?

Бедная Ирина… Судьба! Судьба рассудила.

Когда они уже подходили к дому, надышавшись, и Шибаев едва держался на ногах от слабости, Алик вдруг вспомнил:

– А ее картины! Что она рисовала? Просто интересно, как ключ к характеру! Тигров, охотящихся на антилоп? Много зубов и крови?

– Не знаю, Алик, – сказал Шибаев. – Не видел я ее картин. Не успел…

Глава 31

Последняя, совсем короткая

…Они сидели на полу веранды, подгоняя снаряжение, и слушали инструктаж. В теплых куртках, дубленках и спортивных костюмах. В сапогах и горнолыжных башмаках. Почти трезвый Виталя Щанский отправлялся в пещеру для прикола и за компанию; сосредоточенный Коля Башкирцев – в поисках открытий и новых ощущений; торжественные и серьезные братья Данилины надеялись обнаружить древние монашеские скиты – а чего, места тут древние, исторические! Архитектор Шурик Самойленко имел профессиональный интерес, а вообще-то попросту удрал из дома. Сэм Вайнтрауб всякое дело привык доводить до логического конца, а также докапываться до истины.

Вася Монастыревский был провожающим. Ему было интереснее воображать истину, чем знать наверняка. Его истиной являлось собственное видение мира, и этот мир обрушивался на изумленного зрителя сильными, фантастически яркими мазками желтого, синего и розового, с убойной перспективой, ломающей всякую идею занудного миропорядка, полный радости и счастья.

Инструктировал исследователей студент истфака местного педагогического университета, член городского археологического клуба и дипломированный спелеолог Ростик Лысенко, очень молодой юноша с пушком на щеках, сын одной из многочисленных знакомых Витали Щанского. Был он насуплен, суров и преисполнен значительности, отчего казался самым взрослым в компании легкомысленных художников. Виталя с подозрением присматривался к нему, прикидывая, сколько ему лет и в каком примерно году он родился. Паренек ему очень нравился. Всякое может быть в жизни, философски размышляял художник. Кто знает, кто знает…

– Из виду друг друга не терять! – чеканил слова Ростик. – Держаться в связке. Не сворачивать. Не отставать. Слушать мою команду. Безоговорочно подчиняться лидеру.

– Это кому? – по-дурацки хихикнул Виталя Щанский. Не удержался.

– Мне! – не принял шутки Ростик. – Пещера, я думаю, многоярусная, должны быть боковые хода́. Могут также быть провалы и оползни. Вот тут у меня карта! – Он принялся раздавать художникам отксерокопированные листы нарисованной от руки карты. – Посмотрите внимательно. Обратите внимание на условные обозначения.

– А откуда карта? – удивился Сэм. – Разве нашу пещеру уже обследовали?

– Это не ваша пещера, – ответил Ростик. – Это другая в юго-западной части города, около теплоцентрали. Я думаю, ваша – однотипная. Тут везде одинаковый рельеф, типичный для нашей местности. Это вам для общего развития, учитесь работать с картой. О вашей пещере никто пока не знает. Я смотрел в архиве, в библиотеке. Нигде о ней никаких упоминаний. Ни-че-го! Пещера неисследованная. А значит – зона повышенной опасности.

Художники стали внимательно изучать карту.

– Может, все-таки пойдешь? – спросил Сэм, протягивая карту Васе. Тот только покачал головой. – Неужели неинтересно?

– Двухдневный запас продуктов, вода! – перечислял Ростик. – Воду все взяли? По литру на каждое физическое лицо?

– А как же! – снова дурашливо вылез Виталя. – По литру на рыло. А у некоторых даже по два литра. У многопьющих! Которых мучает жажда!

– Па-а-а-дъем! – скомандовал зычно Ростик. – За мной!

И первым двинул к оврагу. За ним с радостным лаем побежал Кубик. За Кубиком вразнобой – галдящие художники.

Провожающий Вася Монастыревский стоял на крыльце – большой, патлатый, с бородой, которую не желал сбривать, несмотря на приставания Сэма. В растянутом до колен свитере и старых джинсах, испачканных красками. Улыбаясь рассеянно, смотрел им вслед.

Выглянуло неожиданно маленькое бледное солнце. Разошлись сизые тучи, и в голубую небесную прореху посыпался на землю мелкий и невесомый первый снег.

* * *

– Ты только послушай, Ши-Бон, что они тут пишут! – Алик Дрючин оторвался от журнала, который внимательно читал, лежа на бугристом шибаевском диване. – Вот! «В ходе исследований ученые пришли к выводу, что гениальность – это вирусное заболевание. – Он сделал паузу и поднял указательный палец, хотя видеть этого Шибаев не мог – Алик в комнате был один. – Это такая особая форма инфекционного заболевания, и многим случается переболеть им в юности в легкой форме».

– Каких исследований? – крикнул из кухни Шибаев. Наступила его очередь готовить ужин, и он гремел там кастрюлями. Шпана сидел на полу, внимательно наблюдая за хозяином.

– Тут не написано! – Алик заглянул в конец статьи. – Наверное, медицинских.

– Где ты берешь эту фигню? – Шибаев зашипел от боли, схватившись за горячую ручку сковородки. Он жарил картошку с мясом.

– Какая разница где! Допустим, нашел на улице. Оказывается, все гении – просто больные люди и…

– …чем ты дурнее, – подхватил Шибаев, – тем здоровее!

– Ну, в принципе… получается именно так! – не мог не согласиться Алик. – Хотя смотря с какой стороны подойти.

– Кушать подано! – объявил Шибаев, появляясь в дверях комнаты.

* * *

…Однажды, спустя примерно полгода, уже под конец лета, Алик Дрючин принес Шибаеву подарок. Принес и поставил потихоньку на книжную полку. Это был портрет женщины с одной серьгой. Она смотрела из серебрянной рамочки, и в глазах ее застыли вечность и тайна. Романтик-идеалист Алик наконец нашел слова, которые так долго не давались ему. Вечность и тайна! И эти слова вобрали в себя всякие другие, которые он придумал для нее раньше, – необыкновенная, трагичная, печальная, жертвенная, с одной серьгой…

Алик не знал, как Шибаев воспримет подарок. Он не смог бы объяснить, зачем он это сделал, а потому промолчал. Время – лучший лекарь, повторял Алик про себя расхожую истину. Все проходит, и затягиваются раны, телесные и душевные. Затягиваются раны, смягчается боль, прощаются грехи.

И надо отряхнуть прах с подошв и идти дальше…

* * *

…Борис Басов стоял посреди своей галереи, что стала выстраданным, долгожданным и вожделенным итогом семейной жизни с Ранькой, результатом унижений, постылого секса, неприятия членами ее семьи – проклятыми снобами! Но дело того стоило: теперь он владелец галереи «Райнхильд», господин Борис Басов, известный художник, арт-дилер и арт-эксперт.

Галерея – громадное помещение в двести квадратов, без окон – бывшая конюшня разорившегося барона Оппенхаймера, сверкающая после ремонта девственно белыми стенами и квадратными колоннами. На стенах полотна, к сожалению, не очень известных молодых художников, но ведь это только начало!

Напротив входа в центре пустой стены висят два полотна Всеволода Рудницкого – открытого недавно кубофутуриста, человека безусловно талантливого, трагической судьбы, сгинувшего в буре русской революции семнадцатого года. Это уже известные читателю «Розовая церковь» и «Автопортрет».

Басов пятится к массивной двери, ищет точку, откуда картины «прозвучат». Находит, как ему кажется, и замирает. Отсюда церковь сияет жемчужным светом и расплавленным золотом куполов; молодой человек в байроновской рубахе с распахнутым воротом смотрит ему в глаза. Всеволод Рудницкий… Что-то знакомое чудится Басову в его лице – темные, в бликах света, выпуклые глаза, крупный нос и энергичный рот, и неожиданно мягкий подбородок с ямочкой; длинные светло-русые волосы забраны черной ленточкой; кисть в чутких пальцах. За спиной его – цветущее розовое дерево, как пенный водопад, и край ярко-голубого неба. В самом низу – изумрудное пятно газона…

И взгляд – напряженный, внимательный, чуть исподлобья. Басову кажется, он знает этого человека. Чувство это вполне иррационально, но сквознячок, пробежавший по позвоночнику, вполне убедителен. Говорят же, что картины живут собственной мистической жизнью, и у каждой своя судьба.

Басов вспоминает, как Малыш… Бедный Малыш! Он вздыхает. Малыш рассказал ему, что этот выскочка с Манхэттена, Сэм Вайнтрауб, готовит выставку Васи Монастыревского, а кроме того, эти двое раскопали полотна забытого гениального художника Всеволода Рудницкого. Его «Розовая церковь» прошибает до слез! Поверь, это работа гения, сказал Малыш. И «Автопортрет»…

«Ты думаешь, вещь стоящая», – спросил он небрежно, сдерживая дрожь предчувствия, и Малыш закатил глаза. И тогда он попросил его… То есть нет, не попросил! Просто сказал, что он открывает свою галерею и неплохо бы на открытии выставить что-нибудь этакое! Забытый кубофутурист Всеволод Рудницкий – это размах, это заявка на успех! Вот все, что он позволил себе сказать. Спустя два дня Малыш показал ему картины. Он был потрясен! Он закричал, ты с ума сошел! Смотри, сказал Малыш. Он развернул полотна, разложил на столе, и они оба стояли и смотрели. Басову казалось, он почувствовал странную их магию, это была любовь с первого взгляда. «Это тебе, – сказал Малыш», – заглядывая ему в глаза…

Он остался у него в ту ночь. Как оказалось, это была их последняя ночь…

Басов уже знал, что произошло там после его отъезда, он еще тогда почувствовал, что добром история с Малышом не закончится. Интуиция его не подвела. Малыш – изломанное порочное существо, наркоман, вечный подросток, его конец закономерен… жаль, жаль…

И эти прекрасные женщины. Роксана, Изабо… Бедная Изабо! Он с грустью вспомнил, как они сидели в ресторане, какая она была красивая в своем платье цвета бургундского, с рубиновой подвеской, ее глаза, прекрасные волосы… Он словно увидел ее перед собой и усмехнулся печально, вспомнив, как представлял, что они вместе открывают выставку в его галерее, встречают гостей… потом, когда Раньки уже не будет.

Не судьба. Не везет ему с женщинами. Но ему ангел-хранитель нашептал, не иначе – и его словно осенило, он понял, кто убийца! Мысль показалась ему чудовищной поначалу, но чем больше он думал об этом, тем яснее понимал, что прав. И тогда он испугался! Он помнит, как метался по гостиничному номеру, как хватал телефон и тут же отбрасывал прочь, как позвонил наконец в аэропорт и заказал билет на ближаший рейс, а потом полумертвый сидел в аэропорту, ожидая, что вот-вот к нему подойдет патруль и… И только в самолете он почувствовал, как отпускает его жесткая рука страха. Он напился тогда до безобразия, до полной отключки, чего никогда себе не позволял. Он помнит, как расплакался при мысли о ребятах, о Роксане, Изабо… Он даже не попрощался с ними.

Бедная Изабо…

«Розовая церковь» – как прощение. «Я грешник, – шепчет Борис, – но что я мог? Я слабый человек, слишком много было на кону…»

Он смотрит на «Розовую церковь», она расплывается в горячее пульсирующее пятно.

Послезавтра открытие выставки. Разослано несколько тысяч приглашений; публикации в журналах, на известных дилерских сайтах, сайтах арт-аукционов… Новая страница в жизни!

Басов открывает старинный резной шкафчик, в котором упрятан холодильник, достает бутылку шампанского, своего любимого – «Вдова Клико Розе». За успех! Он поднимает бокал, подносит к автопортрету Всеволода Рудницкого, чокается с воображаемым бокалом в руке художника, ему кажется, он слышит нежный звон хрусталя, и выпивает залпом. Его мучит жажда.

Он приходит в себя от гулкого звука шагов – неотвратимых, как судьба. Эхо мечется в пустом пространстве. Он узнает шаги и с улыбкой спешит навстречу царственной своей супруге Райнхильд фон Онезорге. Она останавливается против него, не отвечая на улыбку, протягивает вскрытый длинный конверт с синими и черными штампами. Лицо ее страшно, и сердце Басова сжимается от дурного предчувствия.

Он берет конверт, достает сложенный вчетверо лист, подносит к глазам. Письмо на английском. Дорогой Сэр, читает он, настоящим письмом мы уведомляем дирекцию художественной галереи «Райнхильд» о возбуждении судебного разбирательства… В глаза ему бросаются крупные буквы грифа: Международный арбитраж по вопросам культурной и интеллектуальной собственности. В тексте он видит имя Всеволода Рудницкого; знакомые названия картин даны в транскрипции и в переводе – «Розовая церковь» и «Автопортрет»…

Райнхильд молчит, и ее молчание страшнее громовых раскатов. Басов чувствует слабость в коленках, он опускает руку с письмом, не глядя на жену, поворачивается и идет к выходу.

Примечания

1

Читайте об этом в романе Инны Бачинской «Магия и….» и «Голос ангельских труб», издательство «Эксмо».

2

Графин (от carafe – франц.).

3

Ужасный ребенок (франц.).

4

Речь идет о чилийской поэтессе Габриэле Мистраль.

5

Русские художники-авангардисты.

6

Густав Климт, австрийский художник, основоположник модернизма в австрийской живописи.

7

От лат. simulo, «делать вид, притворяться» – копия, не имеющая оригинала.

8

Satur venter non stadet libenter (лат.) – Сытое брюхо к ученью глухо.

9

Love toy (англ.) – любовная игрушка.

10

Последний довод (лат.).

Content

Инна Бачинская
Танец на тлеющих углях

Пролог

Глава 1 Что есть истина?

Глава 2 Женщина

Глава 3 Мертвая зыбь

Глава 4 К вопросу о профессиональной этике

Глава 5 Самокопание, а также острое недовольство жизненными обстоятельствами

Глава 6 Трясина

Глава 7 Modus operand

Глава 8 Художник на пленэре

Глава 9 Погружение

Глава 10 Деловое предложение

Глава 11 Взрыв

Глава 12 Предчувствие радости

Глава 13 Снова капитан Мельник

Глава 14 Сэм, Вася и другие…

Глава 15 Откровенный разговор

Глава 16 Из жизни титулованных особ

Глава 17 Возрождение

Глава 18 Ши-Бон и Алик Дрючин

Глава 19 Раскрутка

Глава 20 Ирина

Глава 21 Автопортрет

Глава 22 Партнер

Глава 23 Подруга

Глава 24 Снова капитан Мельник

Глава 25 Шантаж

Глава 26 Кража

Глава 27 Ultima ratio

Глава 28 Вопросы без ответов

Глава 29 Финал

Глава 30 Алик Дрючин и Ши-Бон

Глава 31 Последняя, совсем короткая

Примечания