Монтанари Данила Комастри

Идущие на смерть приветствуют тебя

Одно лишь искусство существует — искусство хорошо жить и хорошо умереть.

Эпикур

Главные действующие лица

Публий Аврелий Стаций, римский сенатор

Кастор и Парис, вольноотпущенники Публия Аврелия

Помпония и Тит Сервилий, друзья Публия Аврелия

Сергий Маврик, адвокат

Сергия, сестра Маврика

Нисса, актриса мимического театра

Фламиния, матрона, скрывающаяся от всех

Ауфидий, ланиста, управляющий гладиаторской школой

Хелидон, лучший гладиатор Ауфидия

Турий, друг Хелидона

Гелиодор, сицилийский гладиатор

Галлик, кельтский гладиатор

Геракл, сарматский гладиатор

Ардуина, женщина-гладиатор из Британии

Квадрат, противник Хелидона

Хрисипп, врач

1.

Рим, 798 год ah Urbe condita[1] (45 год, лето)

Накануне июньских календ[2]

Сенатор Публий Аврелий Стаций сидел, суровый и недовольный, рядом со своим другом патрицием Титом Сервилием на крытой трибуне за императорской ложей.

Амфитеатр Статилия Тавра на Марсовом поле был уже переполнен, но народ все прибывал, толкаясь и протискиваясь по проходам и широким коридорам, отведенным для черни.

Бои в этот день ожидались знаменательные: Клавдий Цезарь,[3] страстный любитель состязаний, не поскупился на расходы, желая подарить римскому народу лучшее сражение гладиаторов, какое только видели до сих пор.

Натянутые над ареной широкие полотнища защищали публику от палящего июньского солнца. В центре возвышался искусственно созданный уголок тропического леса, откуда победителям предстояло выгонять зверей, а вокруг него лежало широкое песчаное кольцо, ожидавшее триумфального шествия победителей и крови побежденных.

Тит Сервилий оживленно указывал своему другу Аврелию на разные сценические хитрости, с нетерпением предвкушая зрелище. Сенатор, напротив, смотрел на арену со смешанным чувством любопытства и отвращения: он не любил побоищ, как бы красиво их ни обставляли, но не мог пренебречь своими общественными обязанностями, которые вынуждали занять место, чаще всего пустующее, предназначенное ему на трибуне за спиной императора.

Аврелий старался не поддаваться мрачной притягательности этих подмостков смерти. Взгляд его, блуждавший по толпе, остановился на императорском подиуме, где Клавдий, уже немолодой, в роскошнейшей алой тоге, заключал с самыми льстивыми из придворных пари на огромные суммы.

Рядом с ним под парчовым балдахином восседала говорливая красавица с царственной осанкой — императрица Валерия Мессалина.[4] Из-за хорошо выбритых затылков придворных Аврелию удалось рассмотреть лишь каскад черных как смоль волос и краешек точеного, словно у восточной куклы, профиля.

— Идут! Идут! — Тит Сервилий неожиданно подтолкнул его, указывая на ограду, из-за которой под крики и овации толпы появились гладиаторы.

Мимо почетной ложи прошествовала первая группа воинов в леопардовых шкурах, за ними проследовали фракийцы с небольшими круглыми щитами, служившими единственной преградой смерти, а затем прошли, ослепляя блеском доспехов и играя мускулами, обильно смазанными маслом, гладиаторы в шлемах, украшенных изображением рыбы.

При виде такого немыслимого множества крепких мужских тел матроны с трудом сдерживали восхищенные возгласы — нежные обещания тому, кто спасется от парок,[5] одержав победу.

— А вот и Хелидон, герой арены! — воскликнул Сервилий. — Вон там, среди ретиариев.[6] Смотри, как он выделяется своим ростом!

Публий Аврелий бросил рассеянный взгляд на гору плоти, возвышавшуюся на арене.

Хелидон означает «ласточка», подумал он. Трудно представить более нелепое название для машины, предназначенной убивать…

Крики толпы отвлекли его внимание. На арену вышли три могучих борца с распущенными по плечам светлыми волосами. Сенатор невольно заинтересовался одной странной деталью и присмотрелся внимательнее.

Атлетические тела, прикрытые короткими туниками, выглядели несколько необычно — мускулатура на груди словно вздулась и походила… на женскую грудь. Нет, нет, он не ошибся… Эти крепкие британские гладиаторы — женщины! Несомненно женщины!

В этот момент самая высокая из атлеток подняла голову, глядя на божественного Цезаря, и во всклокоченной массе светлых волос появилось довольно молодое лицо с круглыми злыми глазками. Поистине краше не бывает! — с иронией подумал Аврелий.

Наконец овации улеглись и толпа притихла. Участники боев выстроились на поле, гладиаторы обратили свое оружие в сторону императорской ложи, и над ареной могучим ураганом пронесся единый возглас, вырвавшийся из их глоток:

— Великий Цезарь! Morituri te salutant![7]

— Посмотри хотя бы, как будет сражаться Хелидон! — умоляюще попросил Сервилий своего старого друга.

— Послушай, Тит, мне скучно, — возразил Аврелий. — Не хочу часами смотреть на одно и то же зрелище: смерть. И потом, от этого запаха крови меня тошнит! — поморщился он, вставая и намереваясь уйти.

Сервилий не знал, что сказать. Запах и в самом деле ощущался даже здесь, на самых высоких ступенях, его не могли заглушить ни рожки с ладаном, ни палочки с амброй, которые матроны подносили к носу.

— Сейчас тут британки, а потом выйдет и победитель, лучший из лучших. Клавдий Цезарь может обидеться, если ты уйдешь именно теперь. Ты же прекрасно знаешь, сколько денег он потратил на организацию этих боев! — пытался убедить друга Тит.

Смирившись, Аврелий неохотно опустился на свое место, решив остаться.

Идущие на смерть приветствуют тебя! Но кто заставляет этих безумцев идти на смерть? Многие, даже не будучи рабами, неоднократно возобновляли договор с цирком, чтобы иметь привилегию ежедневно рисковать жизнью в обмен на мешок денег.

Ремесло, как и многие другие, — это понятно, но сенатор не мог подавить в себе живейшую симпатию к животным… А ведь не прошло еще и половины времени, отведенного для гладиаторских боев, с огорчением подумал он и порадовался короткому перерыву для легкого завтрака.

Пока рабы разносили прохладительные напитки, Аврелий решил порадовать глаз, рассматривая матрон в изысканных, едва прикрывающих наготу одеждах, — зрелище для него определенно более предпочтительное, чем битвы на арене.

— Аврелий, дорогой! — приветствовала его известная куртизанка. — Почему не заглядываешь больше ко мне?

— Загляну, Цинтия, — солгал патриций, полагавший, что услуги гетеры не соответствуют их чрезмерно высокой цене.

— Благородный Стаций, мне говорили, ты не любишь бои гладиаторов, — обратился к нему сенатор, сидевший рядом. — Однако я удивляюсь: возможно ли, чтобы такому человеку, как ты, был совершенно чужд дух соревнования. Большой палец всегда кверху, — продолжал он, с неодобрением покачав головой. — Будь твоя воля, так всех помиловал бы!

— Это уже слишком, — подумал Аврелий. — Мало того что я вынужден тратить свое время, выполняя общественный долг, — сидеть тут и страдать от этого отвратительного запаха крови, — оказывается, я должен еще ликовать и восторгаться!

— Слышишь — звучат горны! — привлек его внимание Сервилий. — Сейчас начнется самое замечательное!

Разговоры умолкли, сменившись приветственными жестами. На какой-то миг среди развевающихся тог Аврелий поймал надменный и загадочный взгляд красавицы Мессалины. Патриций ответил ей поклоном и легкой улыбкой… «Будь спокойна, божественная Августа, я не выдам твоих секретов!» — с сарказмом подумал он.

— Вот как! Теперь одерживаем победы в верхах. Если об этом узнает Помпония… — заметил Тит Сервилий.

Аврелий насторожился. Помпония, жена его славного друга, самая осведомленная сплетница в городе, ни в коем случае не должна знать, будто что-то, пусть даже мимолетное, промелькнуло между ним и лишенной всяческих предрассудков императорской Венерой, главной «героиней» римских сплетниц. Он попытался поэтому побыстрее переключить внимание друга, заговорив о бое.

— Смотри, они поставили британских амазонок против эфиопов! — заметил он, указывая на черные фигуры африканцев, которые ярко контрастировали со светлокожими северянками.

— Да, весьма живописно! — оценил Тит.

Сражение началось. Одна из мужеподобных женщин неожиданно отступила, и рубящий удар саблей рассек ей горло. Вторая тоже вскоре рухнула в пыль, получив удар мечом. Осталась третья и перед нею двое противников, еще стоявшие на ногах, потому что одного африканца она уже сразила своим мечом. Амазонка решительно бросилась на гладиатора послабее и завязала с ним дерзкую схватку, другой поспешил на помощь товарищу.

Все решилось в одно мгновение: вонзив меч в туловище противника, огромная женщина тут же извлекла его и кинулась к оставшемуся в живых эфиопу. Несчастный африканец, увидев, как несется на него эта эриния,[8] недолго думая бросил в пыль свой короткий меч и, преследуемый чудовищной женщиной, со всех ног пустился наутек.

— Ардуина, Ардуина! — Публика взорвалась аплодисментами и, опустив большой палец, потребовала для труса справедливого наказания. — Перережь ему глотку! — вопила толпа. — Перережь ему глотку!

Победительница не заставила себя упрашивать дважды.

Рабы-могильщики в одеждах Харона[9] спешно уносили трупы и разравнивали песок, стирая оставленные павшими следы, когда единый восторженный вопль возвестил появление Хелидона.

Гладиатор, потрясая трезубцем, с победным видом вышел на арену, а несчастный, которому предстояло сразиться с ним, уже ждал его, опустив голову, словно смирившись с неизбежной судьбой: Хелидон слыл непобедимым. Еще никто из его противников не покидал арену живым.

Борьба началась не на равных: что мог противопоставить прославленному победителю неизвестный гладиатор со своим жалким щитом? В один миг бедняга оказался в сети, и грозный Хелидон устремился к нему.

Поверженный в пыль, его противник увидел, как приближаются к нему измазанные в песке и крови сандалии, а грозные острия трезубца заслоняют солнце, которое он уж точно видит в своей несчастной жизни последний раз. Поняв, что это конец, он смирился и закрыл глаза. Оглушительный вопль толпы означал его кончину.

Он подождал несколько мгновений, показавшихся ему бесконечными. Но ничего не случилось… И он невольно признал, что еще жив… Очевидно, все почему-то произошло не так, как он ожидал.

Он приоткрыл глаза и увидел прямо перед собой подошвы сандалий гладиатора. Не веря своим глазам, он приподнял голову… Хелидон лежал на песке с трезубцем в руке. Он был мертв.

2.

Июньские календы

— Какая сцена, Кастор, если бы ты только видел! Конечно, оттуда, с самого верха, ты ничего не рассмотрел…

— Я видел все происходящее вблизи, хозяин, — возразил верный секретарь Публия Аврелия. — Из посольской трибуны очень даже хорошо все видно.

— Из посольской трибуны? — в недоумении переспросил сенатор.

— Именно так, хозяин, — подтвердил александриец. — Уверяю тебя, прекрасно видно.

— Ты хочешь сказать, что сидел там? — продолжал Аврелий, сердясь на себя за то, что не перестает удивляться выходкам своего ловкого слуги.

— Не так уж и далеко от твоего сенаторского стула с высокой спинкой, господин, — кротко уточнил секретарь. — Я видел и куртизанку, которая разговаривала с тобой.

— С каких это пор, Кастор, ты назначен полномочным представителем какого-то восточного правителя? Насколько мне известно, те места предназначены исключительно для высокопоставленных особ!

— Я немножко знаю людей, хозяин…

— И что ты скажешь в таком случае о Хелидоне? — спросил Аврелий, возвращаясь к главному.

— Он слишком много побеждал, — заметил грек, пожав плечами. — Судя по заносчивости, с какой он вышел на арену, думаю, у него просто не выдержало сердце от предвкушения триумфа. Но поговорим лучше о куртизанке Цинтии. Тебе не следовало бы так уж пренебрегать ею. У нее обширные связи, на самом верху. При дворе поговаривают, будто она…

— Что ты знаешь об императорском дворе, Кастор? — резко прервал его Аврелий. — Или министры уже ходят у тебя в приятелях?

— У меня есть друзья в верхах, — спокойно ответил секретарь.

— Понимаю, — произнес сенатор, отказываясь ломать голову над таким ответом.

Способности его александрийского вольноотпущенника были таковы, что Аврелий не удивился бы, если б увидел его однажды возлежащим в паланкине рядом с самим императором.

— Тебе следовало бы получше заботиться о том, как ты выглядишь, хозяин, — упрекнул его Кастор. — Не скрываешь своего отношения к боям гладиаторов, отказываешься от приглашений самых известных куртизанок, тебя видят в обществе всяких сомнительных личностей…

— Вроде одного моего знакомого — левантийского плута, который обманул и надул половину Рима, — пошутил Аврелий.

— Но я серьезно говорю, хозяин. На Палатинском холме…

— Там даже не знают о моем существовании.

— А вот и нет. Знают, — возразил грек. — А не веришь, так я готов сразу же доказать тебе это, — продолжал он, протягивая послание. — Держи, хозяин, это приглашение императора, которое не сулит ничего хорошего.

Аврелий повертел в руках свиток. Печать, несомненно, принадлежала Тиберию Клавдию Друзу Нерону, божественному Цезарю. Он прочитал послание и, закрыв его, отвернул от глаз любопытного секретаря.

— Я приказал служанкам приготовить тебе ванну, так что как раз успеешь, — сообщил слуга.

И действительно, во дворце его ждали в тот же день, в послеобеденное время. Однако печать была не тронута. Так откуда же узнал об этом хитрый слуга?

— Мне нужно только повидать Нарцисса, — солгал Аврелий.

Встреча с могущественным вольноотпущенником Клавдия выглядела вполне правдоподобно. Впрочем, Кастор не имел никакого права знать, что послание прибыло лично от императора.

— Боюсь, что найдешь доброго Клавдия Цезаря постаревшим, — невозмутимо продолжал Кастор, словно и не слышал слов хозяина. — Ему уже почти шестьдесят.

— Кастор, ты читал послание! — возмутился сенатор. — Но как тебе это удалось? Императорская печать не тронута!

— В ранней молодости, что прошла в Александрии, я получил некие полезные знания, — оправдался вольноотпущенник, нисколько не смутившись. — С тех пор, хозяин, я убежден: дабы спокойно смотреть в будущее, совершенно необходимо хорошее начальное образование.

Аврелий предпочел не развивать тему. Он хорошо знал, какого рода навыки приобрел его верный секретарь в годы своего египетского ученичества: умение хитрить, ловчить, мошенничать, плутовать, жульничать и обманывать владельцев, а также легко завладевать всем, что по неосторожности оказывалось поблизости от его носа.

С другой стороны, этот левантиец так часто предоставлял свои способности ему в услужение, что, пожалуй, не стоит особенно сосредоточиваться на его честности…

— Если тебе известно, что именно хочет сказать мне Цезарь, то я могу и не ходить к нему! — рассердился Аврелий.

— Нет, лучше все же пойти, и немедля. Иначе рискуешь обидеть императора, — спокойно посоветовал грек. — Приготовлю тебе парадную тогу, вдруг встретишь Мессалину. Она явно питает к тебе слабость. Я видел, как она смотрела на тебя из своей ложи.

Чувствуя себя как человек, за которым ведется неусыпная слежка, сенатор направился в термы — просторную ванную комнату с бассейном и двумя отделениями — с горячей и холодной водой, какие имелись в каждом римском доме.[10] Этот Кастор, подумал он, становится решительно невыносимым — так и лезет в чужие дела…

Спустя несколько часов, после тщательного досмотра стражей, сенатора провели по длинным коридорам, и теперь он ожидал у двери императорского кабинета.

Узнает ли его Цезарь? Он вспомнил, как много лет назад проводил целые дни в библиотеке Азиния Поллиона. Вспомнил приятные беседы, уроки этрусского языка, ехидные шуточки, которыми они с удовольствием обменивались. Он, Публий Аврелий Стаций, юный аристократ, подающий большие надежды, и Клавдий, человек уже немолодой, к которому тогда все относились с пренебрежением. Заикание и уродливая нога с самого детства превратили его в предмет насмешек всей семьи: остальные Клавдии — красивые, наглые, самоуверенные, — считали его паршивой овцой в роду, ошибкой, гримасой природы.

Клавдий-идиот — так с презрением называли они его, слишком занятые собой, чтобы заметить тонкий ум и жажду знаний, которая помогла ему стать глубоким знатоком лингвистики и истории. Удивительно, но те недостатки, из-за которых в нем не видели опасного конкурента, не однажды спасали ему жизнь.

В то время как его знаменитые родственники неизбежно погибали один за другим от яда или кинжала, несчастный Клавдий — «идиот», — на которого никто не обращал внимания, умудрился выжить, пребывая в тени. И настал день, когда он стал высшим правителем империи, протянувшейся во все концы света.

Нет, решил Аврелий, не стоит обманываться. Человек, встречи с которым он ожидал, — не прежний его товарищ по библиотеке, но божественный император, властитель земель и морей.

Секретарь сделал сенатору знак, и дверь открылась. Склонившись над обширным столом, Клавдий просматривал стопку документов. Да, он действительно постарел, убедился Аврелий, с любовью глядя на него, но тотчас выпрямился, высоко вскинув, как принято, руку в римском приветствии:

— Приветствую тебя, Цезарь!

Император поднял на него глаза. Волосы поседели, мускулистые руки — единственное, что оставалось крепким в его несчастном теле, — покрыты вздувшимися венами. Правитель медленно встал из-за стола.

— Приветствую тебя, сенатор Стаций, — сухо и официально ответил он и направился к нему, слегка прихрамывая.

Аврелий ожидал, не двигаясь, глядя на него строго и сурово, как обязывала обстановка.

— Сенатор Стаций! — резко и твердо заговорил старик. — Возможно, ты забыл за чередой празднеств, любовных приключений и других памятных событий о времени, потраченном в библиотеке Поллиона на философские споры с одним несчастным калекой, который служил предметом всеобщих насмешек. Ты был тогда красивым, молодым и здоровым человеком и, должно быть, уже не помнишь тех далеких дней, когда я пытался обучить тебя этрусскому языку. Мы часами беседовали с тобой, и я все удивлялся — почему ты, такой славный юноша, быстрый и ловкий борец, никогда не избегал встреч с Клавдием-идиотом, с дурачком, на которого все показывали пальцем, с несчастным, который спотыкался о любую подножку и жалко заикался в ответ на насмешки. Ты, наверное, мог забыть все это. Я — нет.

Аврелий с трудом сдержал нахлынувшее волнение.

— Теперь никто не смеется надо мной, — продолжал Клавдий, — и, если я спотыкаюсь, сотни людей готовы поддержать, но ты, именно ты, приветствуешь меня так холодно. И называешь Цезарем!

Рука патриция, застывшая в воздухе, опустилась, он расслабился и шагнул вперед. Старик, хромая, двинулся навстречу и открыл ему свои объятия.

— Аврелий, друг мой! Наконец-то! Я столько раз приглашал тебя, но ты ни разу не пришел…

Сенатор оказался захваченным врасплох, хотя где-то в глубине души и ожидал этого.

— Ты стал Цезарем, — попытался оправдаться он.

— Ах, эта твоя чрезмерная гордость! — прервал его властитель. — Прежде всего, я — твой учитель этрусского языка! — засмеялся он, обнимая его. — Проходи, садись и рассказывай. Знаешь, я ведь следил за тем, как складывается твоя судьба. Женщины, приключения, путешествия, философия… Какая интересная жизнь! Мне же, напротив, досталось трудное занятие, которое не оставляет времени для развлечений.

— Клавдий, ты же бог… — с трепетом и волнением произнес Аврелий.

— Есть бог и бог! Нога, которая короче, все время ужасно болит. Думаешь, будь я и в самом деле богом, не вылечил бы ее? — пошутил старик.

— Выходит, ты всех разогнал и теперь — император! — с удовольствием отметил патриций.

— Нет, — возразил Клавдий, — мне совершенно ничего не пришлось делать. Благодаря богам мои дорогие родственники сами поубивали друг друга. Скажи правду: можно ли хуже управлять империей, чем это делали они? Но думаешь, кто-нибудь благодарит меня? Нет, дворцовые историки только и ждут, когда я умру, чтобы забросать меня грязью, усердствуя перед моим преемником. Да и теперь, еще при жизни, знал бы ты, что мне приходится слышать… Жалуются все, от первого до последнего, словно хор вдов, что притворяются безутешными. Аристократы недовольны, потому что я поубавил у них власти, сенат — потому что мало считаюсь с ним, всадники — потому что заставляю платить налоги, да и чернь тоже — оттого, что разрешил провинциалам получать гражданство, будто Рим — единственный город в стране! О целом мире приходится думать, не только о тех, кто живет здесь. Им ведь нет дела ни до Мавритании, ни до Британии, ни до Иудеи! Они живут еще словно во времена Цинцинната! — жестикулируя, продолжал изливать душу властитель. — Вот увидишь, что скажут обо мне: несчастный дурак, по ошибке оказавшийся на троне, им командовали женщины, он утопал в вине… Разве вспомнят когда-нибудь об орошении земель, осушении болот, водопроводах и гаванях, о законах, которые я издавал?

— История вспомнит, — уверенно ответил Аврелий.

— История! — горько усмехнулся Клавдий. — Ты все такой же мечтатель! Думаешь, через пару тысячелетий студенты будут знать что-нибудь о римском праве и речах Цицерона?

— Не думаю… Но все возможно, — возразил Аврелий.

— Да нет! — воскликнул старый император. — От Рима, его языка и цивилизации даже следа не останется. Ты же видишь, что произошло с этрусками. Теперь уже нас единицы остались — тех, кто знает их язык… И речь идет о нашем времени, теперешнем. А будущее, как говорится, еще на коленях у богов.

Старик налил себе полный кубок вина. Все знали, что император много пил, слишком много.

— Я организовал зрелищные бои, — продолжал Клавдий, — и рассчитывал, что они будут иметь большой успех. Для меня чрезвычайно важно сохранить поддержку черни… А тут этот дурак Хелидон дал угробить себя, и теперь начнется конец света!

— Ну, в конце концов, это всего лишь гладиатор… — попытался смягчить ситуацию Аврелий.

— Всего лишь гладиатор, говоришь? А знаешь ли ты, что сегодня лучшие из лучших гладиаторов стоят больше трибунов и сенаторов? — возразил властитель, выразительно посмотрев на луночки,[11] украшавшие сенаторские сапоги Аврелия, которые, как и латиклавия,[12] обозначали его положение в курии.

— Да, — вздохнул сенатор, — panem et circenses…[13]

— Вот именно! — согласился Клавдий. — И теперь все ждут, что я накажу, как следует, виновного в смерти их кумира. И всем же ясно, что Хелидон убит, а не погиб в сражении, хотя никто не понимает, каким образом его убили! На боях, как ты понимаешь, делается огромное количество ставок…

— Однако ретиарии не так уж высоко ценятся, — заметил Аврелий.

— Но только не Хелидон, — сказал император. — Этот гладиатор давал десять очков вперед каждому. Уверен, Аврелий, от тебя не ускользнули последствия. С его смертью целые состояния перешли в другие руки. Я сам заработал кругленькую сумму!

Игра, вино и женщины — три порока, в которых моралисты упрекали Клавдия Цезаря, забывая о кровожадности его предшественников.

— До чего я дошел, Аврелий! Должен добиваться благосклонности толпы, словно какой-то бесстыжий демагог! Прежде у меня были совсем другие идеалы. Помнишь? Мне хотелось восстановить республику…

— В твоем положении, Цезарь, идеалы становятся роскошью, какую можно позволить себе крайне редко, — возразил патриций.

— Завидую тебе, друг мой: тебе никто не нужен, даже Цезарь. А вот мне, напротив, нужен ты. — Голос Клавдия звучал искренно. — Не стыдно попросить о помощи, даже если ты живой бог. Зевс разве не созывал на помощь других богов, чтобы побороть титанов? — хитро напомнил император. — Так что перейдем к главному. Мне стало известно, что ты блестяще раскрыл несколько загадочных убийств…

— Я думал, это совершенно частные дела, — изумился патриций.

— Друг мой, ты шутишь. В Риме даже у стен есть уши. И потом, император я, в конце концов, или нет? Найдутся и у меня свои шпионы, где надо…

Аврелий с трудом сдержал улыбку. Он не сомневался, что божественному Цезарю известно немало секретов, возможно, даже больше, чем его приятельнице матроне Помпонии, самой осведомленной сплетнице в столице.

— Пришло время оплатить мне те уроки этрусского языка, сенатор Стаций! Найди того, кто убил Хелидона, отдай его на растерзание черни — и тем поможешь мне спасти империю!

— Попробую, Клавдий. При одном условии, однако.

— Что? — добродушно нахмурился старик. — Кто ты такой, чтобы ставить условия Клавдию — богу?

— Сенатор Публий Аврелий Стаций, рожденный свободным, римский гражданин, — с улыбкой ответил друг.

— Так что же это за условие?

— Я буду проводить расследование по-своему, совершенно самостоятельно и с самыми широкими полномочиями. Хочу, чтобы никто — никто! — не вмешивался в мою работу.

— Сенатор Стаций, — заговорил Клавдий, — тебе не кажется это условие несколько обременительным?..

— Позволю себе настаивать, божественный Цезарь, — прервал его Аврелий, пренебрегая этикетом. — Если тебе нужен убийца, позволь мне спокойно вести расследование.

— Ладно, пусть будет так, — сдался Цезарь. — С этого момента ты — мой прокуратор, и твое слово — мое слово. Vale,[14] Аврелий!

— Vale, Цезарь, — ответил сенатор и направился к выходу.

— И повтори этрусские глаголы! — услышал он вдогонку. — У тебя всегда были нелады с грамматикой!

3.

За шесть дней до июньских нон[15]

— Какой ужас, какое жуткое несчастье, какая страшная беда! — без конца твердила Помпония.

— Ну ладно, дорогая моя, ты ведь даже не знала его! — возразил Публий Аврелий, удивившись отчаянию матроны при известии о смерти Хелидона, лучшего римского гладиатора.

— Я присутствовала на всех его боях, на всех! И он… — Голос Помпонии зазвучал громче. — И он погиб именно тогда, когда меня не было! И я узнала об этом от Домитиллы, представь себе!

— Нет, меня не разжалобишь, — не без иронии возразил Аврелий. — Я уверен, о Хелидоне тебе известно куда больше любой Домитиллы, — подзадорил он ее, не сомневаясь, что Помпония готова поделиться с ним любыми сведениями, какими располагает, чтобы загладить свое непростительное отсутствие.

— Как раз в тот день мне понадобилось уехать из Рима! Такая неудача… Ты спрашивал, знаю ли я что-нибудь о Хелидоне? Конечно! Эта несчастная Нисса…

— Нисса? — переспросил сенатор. Он не сомневался, что уже слышал где-то это имя: какая-нибудь гетера, может быть, танцовщица…

Тит Сервилий, до сих пор молчавший, подавленный бесконечной болтовней своей жены Помпонии, вдруг оживился:

— Актриса, лучшая актриса мимического театра! Они с Хелидоном были неравнодушны друг к другу… Весь город знал это. Аврелий, где ты живешь, в каком мире? — удивился он.

Аврелий, не располагавший столь важными сведениями, поспешил выяснить другие подробности.

— Нисса — самая известная актриса мимического театра Помпея. На каждом её спектакле творится что-то невообразимое. Она такая соблазнительная, что… — начал было Сервилий, незаметным жестом давая понять, что хотел бы развить эту тему вдали от нескромных ушей.

— А ты откуда это знаешь? — тоном следователя заговорила супруга, как всегда с подозрением. — Надеюсь, не ходил смотреть на нее без меня!

Сервилий недовольно поморщился и подмигнул Аврелию.

— Да Нисса просто бесстыдна, — тут же пояснила всеведущая матрона. — Она так изображает любовные сцены, что уже ничего не остается для воображения. И ни одну картину не завершает в одежде. Нет, тебе не понравилось бы, — продолжала она, обращаясь к мужу. — Это так вульгарно, что становится просто скучно. Не говоря уже о том, что у нее кривые ноги.

— А вот откуда все это знаешь ты? — поинтересовался Сервилий, слегка задетый.

— Я была на одном представлении вместе с Домитиллой, когда ты ездил по каким-то делам в Пренесту.[16] Поверь мне, ничего особенного в этой вашей Ниссе нет. Конечно, не могу отрицать — она вызывает живейший интерес публики: в зале собралось двадцать тысяч человек. Слышал бы ты, как они свистели!

— Актриса, главная знаменитость непристойного мимического театра, и победитель гладиаторских боев… — задумчиво проговорил Аврелий. — В самом деле, красивая пара.

— Любовь есть любовь, — защитила их Помпония.

— Боги создали их, боги и соединили, — философски заметил Сервилий.

Тут в комнату робко заглянула одна из служанок и сообщила хозяйке, что ее ждет примерка нового наряда. Помпония тотчас исчезла следом за рабыней, и Сервилий облегченно вздохнул.

— Боги небесные, я едва не проговорился! — воскликнул верный супруг, отирая пот со лба. — Видишь ли, в ту ночь я вовсе не ездил ни в какую Пренесту, а только придумал предлог, чтобы не огорчать Помпонию… Короче, — признался он, — среди тех двадцати тысяч зрителей находился и я. Слава богу, что мы не встретились…

Аврелий от души посмеялся над тем, как непросто оказалось другу попасть на запретное представление, в то время как его жена спокойно смотрела спектакль, сидя в первом ряду.

— При чем тут кривые ноги, ты бы только видел, как она грациозна! Я даже хотел попросить тебя… — Сервилий понизил голос и с видом заговорщика продолжал: — Может, мы с тобой на днях… Придумай какое-нибудь судебное дело, над которым нужно как следует поработать… И сходим вместе посмотреть на нее, на эту маленькую актрису мимического театра.

— Можешь рассчитывать на меня, Тит Сервилий, — пообещал сенатор. — Только смотри, чтобы Помпония не узнала, иначе она убьет меня.

— Нисса будет выступать как раз через два дня.

— Прекрасно! — ответил Аврелий. — Теперь главное не забыть, а места у меня есть, — добавил он, доставая бронзовое удостоверение.

— У вас, сенаторов, столько привилегий! — шутливо возмутился Тит.

— Какие там привилегии, — покачал головой Аврелий. — Сегодня приходится благодарить Олимп, если найдется скамья позади императорских вольноотпущенников! — пошутил он, прощаясь.

Когда он шел по вестибюлю, Помпония поманила его из-за шторы.

— Эй, Публий, — тихо позвала она. — Советую сходить и посмотреть на эту актрису, — шепнула она. — Прекрасное зрелище, тебе понравится! Хотела сказать тебе так, чтобы Сервилий не слышал. Знаешь, какой он, боюсь, как бы она не вскружила ему голову, он ведь уже не молод… — Она вздохнула. — Я делаю это для его же блага, понимаешь?

— Помпония, твоя забота о муже достойна самой высокой похвалы, — с улыбкой заверил ее сенатор. — Будь спокойна, я ни слова не скажу ему.

4.

За пять дней до июньских нон

Паланкин сенатора остановился у подножия холма Оппия возле длинной кирпичной стены Лудус Магнус.[17]

Внешне школа гладиаторов не сильно отличалась от военной казармы, если не считать, что дисциплина здесь, за этими стенами, была строже, чем у легионеров на войне. Тот, кто продавал себя арене, подписав самый настоящий юридический договор, с этого момента душой и телом принадлежал ланисте[18] — словно раб хозяину, и соглашался на все — терпеть наказания, пытки, даже погибнуть в бою. И тем не менее многие добровольно подписывали этот документ.

Слуга у входа распахнул дверь, как только дежурный прокричал громовым голосом:

— Откройте благородному Публию Аврелию Стацию, римскому сенатору!

Появление Аврелия выглядело весьма торжественно: за ним проследовали Сервилий и длинная череда слуг. Возле небольшого деревянного амфитеатра, предназначенного для тренировочных боев, выстроились doctores.[19] Ими становились, как правило, атлеты, избежавшие смерти и оставшиеся работать в школе, чтобы готовить новых рекрутов.

В самом деле, выходу будущего победителя на арену предшествовали долгие месяцы, а порой и годы труднейшего обучения под руководством неумолимых тренеров, готовых заставить новичка претерпеть те же мучения, какие они сами сносили когда-то от своих учителей.

Управляющий школой Ауфидий, тучный человек, немолодой, обрюзгший, с жестким взглядом, в котором сквозило наглое самодовольство, встретил Публия Аврелия с притворной вежливостью.

— Благородный Стаций, какое бесконечное счастье видеть тебя среди нас! Приказывай — и тебе повинуются, глубокоуважаемый сенатор. Согласно велению Цезаря мы в полном твоем распоряжении и готовы выполнить любое твое желание. Я приготовил тебе угощение в моих комнатах…

— Спасибо, — коротко ответил Аврелий, намереваясь держать дистанцию. — Но сначала я все же хотел бы осмотреть школу. И прежде всего, что это за здание вон там? — спросил он, указывая на низкое мрачное строение у края арены.

— Кухня, — ответил ланиста. — Там мои ребята едят, все вместе.

— Вечером накануне боя некоторые поклонники приходят сюда попировать с ними, — уточнил Сервилий. — Я сам принимал участие в таком «открытом ужине» атлетов.

Сенатор знал, что гладиаторов, обычно сидевших на строгой диете, накануне боя кормили до отвала: им подавали обильный ужин, который для многих оказывался последним.

— Помню, в тот вечер эфиопы даже не прикоснулись к еде… словно чувствовали, бедняги, что их ожидает! — сочувственно вздохнул Сервилий.

— А, те! — пренебрежительно заметил Ауфидий. — Мне с самого начала было ясно, разумеется, что им ни за что не выжить. Как борцы они вызывали только жалость. С другой стороны, они оказались хороши в схватке с британками. Это было великолепное зрелище, такое редко увидишь. Не знаю, понятно ли я объяснил…

— Превосходно, — оборвал его патриций.

— Очень жаль, что ты не смог присутствовать при этом, — медоточивым тоном проговорил ланиста. — Бой прошел с огромным успехом!

— Жаль, что актеры не могут повторить его, — сухо заметил Аврелий. — Ты говоришь, Хелидон присутствовал на ужине?

— Конечно, и ел с большим аппетитом, чего нельзя сказать о его противнике, Квадрате. Полное ничтожество, которому, конечно, недолго осталось жить. Такое везение дважды не повторяется. Как подумаю, что этот бездарь Квадрат еще жив, а Хелидон, лучший из моих атлетов, лежит в мертвецкой… Найди убийцу, сенатор, и я сам перережу ему глотку, сам, своими руками! — Он театральным жестом поднял ладони к небу. — Знал бы ты, сколько я потерял, поставив на Хелидона!

— Досадно, — холодно прервал его патриций.

Ауфидий, привыкший общаться с сильными мира сего, тотчас прекратил разговор о своих бедах и провел посетителей на песчаный участок, где размещались устройства для тренировок гладиаторов.

— Это шесты, которые помогают развивать реакцию, — объяснил ланиста, — в нижней части, как видишь, на шесте крепятся вращающиеся палки. Борец должен постараться поразить мишень, перепрыгивая через них. Когда обучающийся уже достаточно натренирован, палки заменяются остро отточенными мечами… — Он самодовольно усмехнулся, словно припомнил какую-то детскую игру. — Одно неловкое движение — и человек остается без ноги. Как видишь, люди в моей школе — не просто мясо для бойни, пригодное только для убийства. Я выпускаю на арену хорошо подготовленных атлетов, способных показать яркое представление, в котором жизнь — не говоря уже о тугом кошельке, разумеется, — награда лучшим, а смерть — просчитанный риск… Конечно, — поспешил он уточнить, — я всегда готов к немалым потерям: попадаются разные хвастуны, люди, вообще ни на что не способные, от которых следует избавляться сразу же, тем более что в желающих стать гладиаторами недостатка нет. Помимо крестьян и военнопленных, за воротами моей школы стоит длинная очередь жаждущих попасть сюда. Однако отбор происходит очень жестко, самые слабые не выдерживают даже тренировок — погибают. А вот Хелидон… — мечтательно протянул он. — Вот уж кто действительно был рожден гладиатором! И хоть он не мог поспорить с коротким кинжалом, какой обычно используют фракийцы, сразу было видно — у него характер победителя!

— Да, — произнес Публий Аврелий. — Мы нередко забываем, что эти представления были придуманы для чествования побед Рима над вражескими армиями. Побежденным народам следовало сражаться с помощью традиционного для их родины оружия, используя, например, вогнутый щит самнитов…

— Или боевую колесницу-двуколку, что получила распространение после завоевания Галлии, — вмешался Сервилий.

— Теперь, между прочим, стали интереснее морские сражения. Говорят, будто Клавдий Цезарь хочет устроить гигантскую битву на Фуцинском озере, прежде чем осушить его! И она затмит знаменитое морское сражение Августа… — с гордостью сообщил ланиста.

Аврелий, далекий от того, чтобы разделять его восторги, с недоумением осмотрелся:

— Одно мне непонятно. Почему здесь, где тренируются лучшие в мире борцы, во всяком случае по твоим словам, я нигде не вижу оружия?

Ланиста с удивлением посмотрел на него: неужели сенатор сам не понимает?

— У гладиаторов нет свободного доступа к оружию, благородный Стаций. Они такие буйные и возбужденные, что при малейшей размолвке или ссоре тотчас поубивают друг друга с оружием в руках.

— Вместо того чтобы терпеливо ожидать смерти на глазах публики, — с иронией заметил сенатор.

— Вот именно! — вполне серьезно подтвердил Ауфидий, не замечая сарказма. — Только у меня и у слуги, который точит оружие, есть ключи от армаментария.[20] Но подойди сюда, я покажу тебе санарий,[21] где мы лечим раненых. Тут мы храним «грязь, собранную на арене», то есть песок, которым гладиаторы оттирают пот и масло, — маслом они смазывают тело, чтобы блестело и ускользало из рук противника. «Грязь» эта славится как панацея от всех болезней, и продажа ее приносит нам немалый доход…

Сенатор поморщился, содрогнувшись при одной лишь мысли, что эту отвратительную смесь воска, пота и пыли, собранную на арене, многие считали не только талисманом, приносящим удачу, но и лечебным средством.

— А вот там у нас сполиарий, — продолжал ланиста.

— Иными словами — мертвецкая?

— Именно так, благородный сенатор.

— Тело Хелидона еще там? — поинтересовался Аврелий.

— Да, благородный Стаций, — ответил Ауфидий.

— Очень хорошо, — оживился патриций. — Покажите и позовите сюда врача, который осматривал его.

Тело Хелидона, уже омытое слугами, покоилось на деревянном столе. Вокруг, ожидая бесславного захоронения, грудой лежали десятки трупов, помеченных каленым железом: тела метили, дабы предотвратить возможные побеги — вдруг какой-нибудь подлец задумает сбежать, притворившись покойником. Почувствовав тошноту, Публий Аврелий отвел взгляд.

Легкое покашливание обозначило появление врача Хрисиппа. Тонкие губы под едва обозначенными усиками скривились в самодовольной усмешке, выражавшей превосходство.

— Какова причина смерти? — сразу переходя к главному, спросил сенатор спесивого хирурга, обращаясь к нему тем не менее уважительно.

Но высокомерие врача, который всем своим видом выражал типичное для эллинов чувство превосходства над другими, не облегчало ему задачу.

— Как всем известно, благородный Стаций, в теле человека существуют четыре основные жидкости, которые должны находиться во взаимном равновесии, — с важностью заговорил чванливый медик, — кровь, желчь, лимфа…

— И флегма,[22] — завершил сенатор. — Может быть, тебе показался странным мой вопрос, но я хочу услышать точный ответ, а не лекцию по анатомии.

Хрисиппу не удалось скрыть недовольства. Этот аристократ в тоге с латиклавией, очевидно, воображает, будто разбирается в медицине! Вот бы ответить ему как следует, показать, что он ничего не понимает, но сенатор — поверенный Цезаря, и именно Цезарь оплачивал его, Хрисиппа, счета.

— Я осмотрел труп, — начал Хрисипп, стараясь успокоиться. — Мне не хотелось бы огорчать тебя, но я не нашел ничего особенного, кроме крохотной ранки на шее и ссадин на руках, которые Хелидон мог получить при падении. Может быть, какая-нибудь инородная жидкость проникла в его тело, нарушив равновесие…

— Говори яснее! — с нетерпением потребовал Аврелий. — Намекаешь на яд?

— Это лишь умозаключение… — проговорил врач, словно защищаясь. — За неимением никаких других следов…

— Короче, не знаешь! — вспылил патриций.

— Не знаю, — холодно ответил Хрисипп и замолчал.

Сенатор поразмыслил: императорская школа гладиаторов располагала лучшими врачами, и все же не всегда следует доверять им. Напротив…

— Хрисипп, сколько мне лет, по-твоему? — неожиданно спросил он.

Грек скривил губы, подошел к Аврелию и, оттянув ему веко, осмотрел глаз.

— Неупорядоченный образ жизни, обилие вина, жирная пища, масса женщин, множество дурных привычек, — диагностировал он опытным глазом. — Все, однако, компенсируется железным здоровьем и постоянными физическими упражнениями… Около сорока, сказал бы я, хотя ты и стараешься выглядеть моложе, — заключил он. — Пожалуй, и удалось бы, если бы поосторожнее обращался с печенью.

Патриций что-то пробурчал, явно недовольный тем, что его возраст столь очевиден. Хрисипп знает свое дело, можно не сомневаться. Выходит, если заносчивый грек не лгал, речь шла о яде… И все же Хелидон в начале боя с Квадратом находился в отличной форме. Как же мог яд вызвать такое моментальное действие и в столь нужный момент, причем явно спустя несколько часов после приема?

Все еще обдумывая эту загадку, Публий Аврелий вернулся к своей свите, ожидавшей во дворе.

— Начинаем расследование немедленно, — объявил он. — До обеда еще есть время.

— Ауфидий приготовил для нас какие-то особые кушанья, — сообщил Сервилий, любитель поесть.

— Напрасно. Я хочу разделить обед с гладиаторами, — разочаровал его Аврелий. — Чтобы узнать характер человека, нет ничего лучше, чем посмотреть, как он ест, — уточнил он.

— Боги, накормите меня! — простонал Тит, хватаясь за желудок. — Спасите!

Ни для кого не было секретом, что диета гладиаторов, хоть и питательная, вкус отнюдь не услаждала.

— Ланиста будет огорчен, хозяин, если не окажешь честь его угощению, — вмешался Кастор. — Позволю себе дать совет. Пусть хотя бы Сервилий воспользуется его приглашением, зато тебе в обеденном зале будет спокойнее, сможешь свободно изучать психологию мирмиллонов.[23]

Сервилий взволнованно и благодарно посмотрел на Кастора. Сегодня же вечером александрийца ожидает новая туника, подумал Аврелий, располагаясь в небольшой комнате, которую Ауфидий тотчас предоставил в его распоряжение для разговора с ретиариями.

Из всех атлетов ретиарии, несомненно, лучше всех знали жертву. И можно было даже допустить, что они дружили с Хелидоном, потому что никогда не сражались с ним, а дружба с теми, с кем предстояло биться насмерть, была, разумеется, исключена.

— Пусть войдет первый, — приказал сенатор и увидел в дверях сурового, но осторожного человека, упрямо не поднимавшего глаз. Чтобы он почувствовал себя свободнее, патриций предложил ему кубок вина, которое пил сам.

— Спасибо, нет, — покачал головой гладиатор. — Я пью только поску.[24] Вино туманит мозг и замедляет реакцию.

Аврелий восхитился железной волей гладиатора. Поска, конечно, утоляла жажду, но была совсем невкусной.

— Как зовут тебя, ретиарий?

— Гелиодор, сенатор.

Отвечает однозначно, отметил про себя Аврелий, и не открывается, словно в сражении на арене…

— Согласен, Гелиодор, я конечно же не стану вредить твоей физической форме. А теперь скажи мне, как ты стал гладиатором?

— Я родился в Гербите,[25] на Сицилии, в горах, недалеко от Этны, — заговорил гладиатор, — в очень бедной семье. Еще с детства я хорошо дрался, поэтому и решил рискнуть. Записался в гладиаторы, и сейчас у меня хороший контракт. Останусь жив — вернусь на свой остров сказочно богатым.

— Вижу, ты умеешь говорить ясно и просто, — с удовольствием отметил сенатор. — А много ли таких, как ты, приезжает из провинции в надежде заработать деньги на боях гладиаторов?

— Много, — признался Гелиодор. — Например, со мной сюда приехало шестеро, теперь остался только я. Другие быстро сгорели. В этом ремесле, чтобы не встретиться со смертью, нужно обладать большим хладнокровием.

— Что скажешь о Хелидоне?

— В бою он был неотразим, по сути, непобедим. Никто не умел так владеть сетью и трезубцем. Однако он не смог бы долгие годы оставаться на арене. Одной ловкости здесь недостаточно, я уже говорил. Он был слишком уверен в себе, и рано или поздно его кто-нибудь прикончил бы. Так или иначе, теперь одним конкурентом меньше…

— Ты видел, как он упал на землю?

— Нет. Я только что закончил бой, а всякий раз, когда возвращаюсь с арены, хочется побыть одному, успокоиться. Кроме того, меня не интересуют чужие дела. У меня своя забота — постараться выжить. А это, знаешь ли, нелегко.

— Спасибо за помощь, Гелиодор. Пока что все.

Аврелий вздохнул: если и другие атлеты окажутся столь же разговорчивыми, как этот сицилиец, рассчитывать будет не на что.

— Следующий! — позвал патриций и увидел перед собой невысокого коренастого человека, скорее широкого, чем высокого, с толстыми губами и огромными усами.

— Как зовут?

— Геракл! — прогремело в ответ с сильным варварским акцентом.

— Говоришь по-латыни? — усомнился патриций.

— Мне не нужен латынь: я есть сила, я есть сармат, я есть гладиатор.

— Ты знал Хелидона?

— Хелидон — есть сила, очень большой сила. Теперь Хелидон нет, и я есть самый сильный.

— Где ты находился, когда он упал на землю?

— А? — наморщил лоб Геракл.

— Известно ли тебе, что… — начал было сенатор.

— А? — повторил сармат, явно с трудом понимая римскую латынь.

Публий Аврелий жестом отпустил его. От подобных разговоров определенно мало толку.

Когда Геракл ушел, в дверях появился Кастор, а за ним привлекательный стройный юноша со светлыми локонами, явно привыкшими к рукам хорошего парикмахера.

— Ave,[26] сенатор Стаций! — приветствовал вновь пришедший, красиво выбросив вперед руку. — Меня зовут Галлик, и я к твоим услугам!

— У тебя прекрасная речь! — заметил Аврелий.

— Я из Августодуна.[27] Можешь удивляться, но у нас культурный город, — не без иронии ответил юноша.

— Знаю, — улыбнулся Аврелий, — из ваших деревень я постоянно получаю пиво и желтый жир, который вы делаете из коровьего молока. Здесь, в Риме, о нем и слышать не хотят, но в моем доме он всем очень понравился, когда я велел повару тушить мясо не с оливковым маслом, а с ним!

— Утонченный сенатор Публий Аврелий Стаций пьет пиво и ценит кельтское масло! Кто бы подумал! Теперь тебе остается только надеть наши длинные штаны…

— Ну нет, слишком уж они неудобны! Можно сойти с ума — ноги словно спеленуты, — пошутил Аврелий. — Но я тоже никак не ожидал, что гладиатор из Заальпийской Галлии будет говорить на Цицероновой латыни. Утоли мое любопытство, Галлик: откуда ты знаешь этот язык?

— Выучил в школе. Я был рабом одного очень богатого провинциала, который отдал меня в обучение. В его доме я пользовался многими привилегиями: мне позволялось носить его одежду, обедать с ним за одним столом, даже спать в его постели, — улыбнулся Галлик, подмигнув.

— Понимаю… И почему же теперь любимец богача сражается на арене цирка?

— Дочь хозяина оказалась очень мила, и я случайно перепутал постели — ее и отца. К тому же, зная, что мой щедрый хозяин завещал мне крупную сумму после своей смерти, я несколько ускорил события.

— Ты хочешь сказать, что убил его? — ужаснулся Аврелий.

— Ну, сенатор, не будем преувеличивать. Я всего лишь забрал обещанное, не ожидая, пока он отправится на тот свет. Теперь вот я здесь, чтобы вернуть то, что похитил… Насколько понимаю, любовь хозяина ко мне оказалась куда менее пылкой, чем к сестерциям.

— И все-таки, похоже, ты и здесь не теряешься.

— Я довольно худой в сравнении с этими горами мяса, и, уверяю тебя, ловкость в борьбе важнее силы. Я умею увильнуть, подобно хорьку, от ударов противника, и пока что удача сопутствует мне. Еще два месяца — и я выйду отсюда свободным человеком, без долгов и даже с кое-каким запасом деньжат.

— Теперь я хотел бы поговорить с тобой о Хелидоне, если тебя не затруднит.

— Нисколько.

— Ты знал его?

— Еще как! Мы часто виделись, и не только в казарме. Играли в кости, ходили в публичный дом…

— Вы можете свободно выходить отсюда? — удивился Аврелий.

— Конечно, — подтвердил Галлик. — Победитель должен отпраздновать свою победу! Здесь, когда бывают важные тренировки, собираются лучшие люди, чтобы посмотреть на нас. А слышал бы ты, как восхищаются женщины! Нас приглашают к себе даже аристократические семьи, не говоря уже о том, что отпрыски знатных римлян соревнуются за право участвовать в наших похождениях.

— И куда вы обычно отправляетесь веселиться?

— Когда как. В таверну Ниобеи или еще куда-нибудь. Иногда нас просят выступить с показательными боями на праздничных застольях. Я охотно соглашаюсь, потому что таким образом завожу полезные знакомства, которые когда-нибудь понадобятся. Я же не собираюсь заниматься этой противной работой всю жизнь! Хелидон, разумеется, как самый лучший гладиатор, был нарасхват.

— А теперь, Галлик, подумай хорошенько, прежде чем ответить на мой вопрос. Есть ли кто-нибудь в школе, кто хотел бы его убить?

— Кто-нибудь? Да все! Секуторы,[28] фракийцы, мирмиллоны, самниты… При каждой жеребьевке они рисковали оказаться в паре с ним!

— Но только не вы, ретиарии… — заметил Аврелий.

Типичный бой на арене действительно состоял из встречи ретиария с фракийцем, вооруженным коротким мечом и щитом, или с гладиатором, владевшим каким-либо другим видом оружия, но друг с другом ретиарии, вооруженные сетью и трезубцем, никогда не сражались.

— Сенатор, ты шутишь, — продолжал Галлик. — Конечно, именно поэтому нас, ретиариев, помещают отдельно и мы не встречаемся с другими гладиаторами. И все же не надо думать, будто мы все так уж дружны. Хелидон был лучшим из лучших, и теперь, когда его нет, у каждого есть возможность занять его место!

— Ты тоже к этому стремишься?

— Нет, мне это ни к чему. Я, напротив, стараюсь сохранить хорошее положение и некоторые привилегии. И в этом смысле Хелидон живой был мне полезнее, чем мертвый.

— Ты, я вижу, довольно трезво смотришь на вещи, — заметил Аврелий. — Не думаю, чтобы в школе нашлось много таких, как ты…

— Что и говорить, школа эта — сборище жутких дураков. Толпа здоровенных болванов, способных только рубить мечом, — с презрением ответил Галлик. — Поговори с ними — увидишь! — Сказав так, он удалился, посмотрев на сенатора, как на соучастника, что тому явно не понравилось.

— Неглупый парень, — заметил Кастор. — Думаю, надо поближе с ним познакомиться. Не возражаешь, если я на минутку отлучусь?

Похоже, Кастор нашел друга; рыбак рыбака видит издалека — так и мошенники, подумал Аврелий с некоторым беспокойством. О боги, что сотворят эти двое, если споются!

— Пусть войдет следующий, — приказал он.

… — Итак, Турий, ты считаешь, что был другом Хелидона… Ты первый, кто признает это! — удивился Аврелий.

— Именно так, — подтвердил новый свидетель.

Темноволосый, с бритым лицом, Турий явно чувствовал себя неловко — отвечал не сразу, потирал руки, словно только что обжегся о крапиву, и без конца переминался с ноги на ногу — от подобного танца лопнуло бы терпение и у человека куда более выдержанного, чем Аврелий.

— Другие хотели его смерти, сенатор Аврелий, потому что завидовали, только поэтому. И Галлик, этот кудрявый дамский угодник, который тенью следовал за ним, тоже готов был предать его за гроши… — заявил он, не переставая переминаться.

— Хелидон, однако, помогал ему, — возразил патриций.

— Поначалу нет, — поправил его гладиатор. — Знал бы ты, как часто он насмехался над его крашеными кудрями! Как смеялся, а иногда и высмеивал при всех, спрашивая, почему тот вооружается трезубцем, а не каламистром.[29] Дразнил, подражая его латинскому языку, и однажды в насмешку даже подсунул ему в спальню этот самый каламистр! Но потом, угодничая и льстя, Галлик вошел к нему в доверие. — Турий помолчал, что-то вспоминая. — Я говорил ему: «Хелидон, не гуляй по ночам, отдыхай. Береги форму, а то ведь удар меча — и нет тебя, подумай о своей семье». Но он все равно продолжал шататься по тавернам и лупанариям.[30]

— Ты упомянул о семье? — удивился Аврелий. — Но у Хелидона ведь не было родных. Мне говорили, что в том бою уничтожили всех фракийцев…

— Так утверждал он, — подчеркнул Турий. — Но, когда крепко напивался, становился разговорчивым… И упоминал тогда Форум Галльский, а вовсе не Фракию…

Форум Галльский — в Цизальпинской Галлии, недалеко от Мутины…[31] Что могло связывать фракийского гладиатора с этой римской провинцией?

— Расскажи-ка мне, Турий, все, что знаешь о нем, даже то, что кажется совсем незначительным.

Атлет, казалось, не решался.

— Больше ничего не знаю, сенатор. Кроме того, что люди, якобы дружившие с ним, всегда преследовали свои корыстные цели. Это плохой мир — мир арены. В амфитеатре Статилия Тавра нет места для добрых чувств, — горько вздохнув, заключил он.

— Откровенно говоря, Турий, мне странно видеть среди гладиаторов человека с такой тонкой натурой. Что же вынудило тебя заняться этим ремеслом?

— Меня осудили на смертную казнь, а потом сказали: выбирай — плаха или гладиаторские бои. И вот я тут.

Аврелий кивнул в знак понимания: бедняк, которого бросили в пасть зверям за кражу куска хлеба… Он проникся сочувствием к этому мягкому, вежливому человеку, вынужденному делать свою ужасную работу в угоду римлянам, жаждущим острых ощущений.

— А в чем тебя обвинили? — осторожно поинтересовался Аврелий.

— В отцеубийстве, — спокойно признался ретиарий. — Я убил отца и брата топором, потом разрубил на части и закопал неподалеку от дома, в лесу. Ну а так как торопился, то забыл зарыть голову отца.

— Зачем ты их убил? Что они тебе сделали плохого? — спросил патриций, ужаснувшись.

— Ничего, просто я не мог больше жить вместе с ними, — заявил Турий с улыбкой и направился к двери, оставив потрясенного сенатора в сомнениях: похоже, не дано ему проникнуть в глубины человеческой души.

Вскоре вернулся мрачный Кастор.

— Ну и мошенник этот Галлик! — взъярился он. — Мы сыграли партию в кости и… представляешь, его кости оказались мечеными! Но я сразу это понял, хозяин, и тут же достал другую пару!

— Прискорбный случай, согласен, — с насмешкой заметил сенатор, который уже привык, что у секретаря свое понятие о честности.

Много лет назад в Александрии Аврелий буквально в последний момент спас грека от смертной казни за незаконное присвоение чужого имущества. Тем не менее с тех пор Кастор, похоже, недалеко продвинулся по пути добродетели.

— Ну и что же дальше? Как сыграли?

— Никак! — огрызнулся александриец. — Этот сукин сын заметил, что и мои кости меченые!

В обеденном зале стоял невероятный гвалт.

Рацион на самом деле оказался вполне приемлемым, и Публий Аврелий имел возможность понаблюдать поближе всех этих людей, готовых идти на смерть.

Обитатели школы, видимо, не испытывали ни малейшего смущения от его присутствия. Какой-то гладиатор, сидевший напротив, ел, не поднимая головы над тарелкой, а его сосед, самнит, втыкал нож в куски баранины так, словно вонзал кинжал в живот противника.

Поднявшись, Аврелий прошел в другой конец зала и опустился рядом с человеком, который ел молча, медленно, сосредоточившись, будто читал молитву, и явно получал удовольствие от каждого проглоченного куска, словно от божественной амброзии.

— Вкусно? — поинтересовался сенатор.

— Необыкновенно. Со вчерашнего дня самая отвратительная бурда кажется мне изысканным нектаром.

— Да уж, досталось тебе вчера, верно, Квадрат?

Жест гладиатора не нуждался в пояснении.

— До сих пор не верится. Мне всегда так не везло… Когда же я увидел Хелидона убитым наповал… — Он опустил глаза в тарелку, все еще не веря тому, что произошло, и в то же время не желая показывать, что у него на душе. — Но это ненадолго, — продолжал он тоном человека, которого накануне осудили на смерть. — Меня снова отправят на арену, и в следующий раз даже сам Квирин,[32] если спустится с неба в своей колеснице, не сможет спасти меня. Однако сейчас я жив. И ем.

— Что же, по-твоему, произошло?

— Ну, наверное, парка потеряла ножницы или Зевс пожелал пошутить надо мной.

— Мне кажется, он пошутил — и весьма дурно — скорее над Хелидоном.

— Да, — согласился Квадрат. — Но я еще с вечера чувствовал, что придется драться с ним. Трудное испытание для самых сильных, что уж говорить обо мне!

— А что, ты разве не победитель? — спросил патриций, удивившись такой скромности.

Квадрат невольно усмехнулся:

— Я — победитель? Посмотри на мозоли на моих руках. Похож я на воина? Я рожден, чтобы трудиться на земле, а не на арене гладиаторов. Да только вынесут меня отсюда вперед ногами…

— Но в таком случае объясни мне, пожалуйста, что ты тут делаешь?

— Думаешь, я сам попросился сюда? — с горечью произнес бедняга. — Меня прислали! Все эта шлюха, моя жена, вместе со своим любовником. Он был женат на очень богатой женщине. Они убили ее и постарались, чтобы все улики указывали на меня.

— Но суд, закон…

— Да, суд! — Квадрат горько усмехнулся. — Когда так легко купить свидетелей… Четверо показали, что видели меня с этой несчастной незадолго до ее убийства. И меня тут же заковали в цепи. Спасибо богам, приговорили сражаться с людьми, а не с животными,[33] не то вышвырнули бы на арену вообще без всякой подготовки!

— Печально, — задумчиво произнес сенатор.

— Такова моя злая судьба. С детства батрачил, и всегда приходилось отдуваться за других. И никто не хотел дружить со мной, потому что я всем приносил несчастье. Потом моя жена забеременела, и только позже я понял, что нужен ей лишь для того, чтобы стать отцом незаконнорожденного ребенка. Его настоящий отец и отправил меня сюда… Теперь оба радуются жизни, а я вот собираюсь на тот свет… — Неожиданно, сам того не заметив, он сжал кулаки. — А знаешь, сенатор, что обо мне говорят тут, в казарме? Что я уже мертв, что от меня воняет, как от трупа!

— Конечно, смерть Хелидона, по сути, спасла тебя! — заключил Аврелий. — Кстати, а где ты находился перед началом сражения? Никто тебя не видел…

Гладиатор не ответил.

— Послушай, Квадрат, я не хочу думать ничего дурного, но посуди сам: не лучше ли ответить на мой вопрос. В конце концов, ты больше всех выиграл от этой смерти… — попытался убедить его сенатор.

— В уборной я был! — взорвался Квадрат. — Обделался от страха! Попробуй проверь, если сумеешь! — воскликнул он, поднимаясь из-за стола.

И затем, покачав головой, ссутулившись, побрел в свою комнату.

5.

За четыре дня до июньских нон

Наутро, ближе к полудню, сенатор Публий Аврелий Стаций лежал в гимнастическом зале на массажном столе, отдавшись в опытные руки прекраснейшей Нефер, египетской рабыни, стоившей ему целое состояние.

Он позволил себе хорошо попариться, а потом окунулся в холодный бассейн. И теперь волшебные прикосновения смуглых рук Нефер полностью успокоили его… Мышцы его расслаблялись, зато голова работала прекрасно.

Все началось в казарме, и именно там надо продолжать расследование, особенно среди ретиариев. Но и у противников Хелидона, хоть они и редко виделись с ним, тоже можно узнать кое-что, во всяком случае, у человека, который в силу своей необычности находится в Лудус Магнус на совершенно особом положении…

— Кастор, — обратился он к секретарю, ожидавшему рядом и любовавшемуся прелестями массажистки. — У меня к тебе поручение.

— Я охотно выполнил бы его, хозяин, — ответил вольноотпущенник, потирая лоб, пока Нефер, закончив работу, с поклоном удалялась, — но, к сожалению, у меня сегодня с утра ужасно болит голова…

— Жаль! — ответил Аврелий. — Ну что же, попрошу кого-нибудь другого. Кто из наших слуг самый привлекательный мужчина? Тулл, наверное…

— Тулл? — рассмеялся александриец. — Ты шутишь, что ли? С его-то физиономией вареной рыбы… А что нужно сделать, хозяин? — поинтересовался вольноотпущенник, взяв губку, смоченную ароматическим маслом, которую Нефер оставила на полке. — Питье, которое назначил врач Гиппарх, поистине чудодейственное. Мне уже лучше! Так что ты говорил, хозяин? — продолжал он, энергично растирая спину патриция.

— Мне нужны сведения о людях, с которыми встречался Хелидон, — объяснил Аврелий. — Среди них одна девушка, которая…

— Нисса! — сразу же догадался Кастор.

— Нет, не она, — огорчил его сенатор. — В театр я сам пойду, чтобы познакомиться с ней. Ты же отправишься в казарму.

— Но там нет женщин! — в недоумении воскликнул вольноотпущенник и тут же снова невероятно изумился: — Не хочешь ли ты сказать, что Ардуина, хозяин… Близко не подойду к этому питону и за все золото в мире!

— А за две монеты? — уточнил Аврелий.

— Это что же, рисковать жизнью, идя на встречу с кровожадной амазонкой, за какие-то жалкие сестерции? Недооцениваешь ты меня, хозяин, а ведь у меня тоже есть самолюбие! — возразил Кастор, притворяясь обиженным.

— Твое самолюбие удовлетворилось бы половиной золотого? — повысил ставку Аврелий.

— Договоримся так — один золотой и два конгия[34] фалернского, не считая расходов, — предложил александриец. — Как можно ухаживать за женщиной с пустыми руками? Что скажут люди, если секретарь могущественного Публия Аврелия Стация будет выглядеть как жалкий попрошайка?

— Согласен, — ответил сенатор. — Но помни — Ардуина все-таки гладиатор, а не гетера.

— Вот уж поистине свершится чудо, если вернусь живым! — вздохнул грек, ловко пряча в карман чаевые. — А погибну, так смерть моя будет на твоей совести!

В театре Помпея спектакль имел огромный успех.

По окончании пантомимы публика толпилась у выхода, напевая мотивчики, которые музыканты исполняли на авлах и цитрах. Некоторые задерживались у статуй великих актрис — эти статуи Аттик[35] сам лично выбрал для великого Помпея, когда тот решил подарить римлянам первый постоянный театр, и ныне каждый посетитель театра сравнивал мраморные формы прославленных актрис прошлого с фигуркой очаровательной Ниссы — в пользу актрисы, разумеется.

Далеко ушли те времена, когда появление женщины на сцене вызывало громкий скандал. И хотя ныне актрисы получали огромные деньги, по закону они все еще считались «низкими людьми», как и проститутки. А уж сколько патрициев из старинных родов отдали полученные от предков состояния в ласковые руки актрис мимического театра — не сосчитать!

— Ты уверен, что она согласится принять нас? — волновался Сервилий.

— Конечно, — успокоил его сенатор. — Я отправил ей записку.

— Могу себе представить, сколько таких записок она получает! — вздохнул Сервилий. — В сущности, ей ведь в общем-то ни жарко ни холодно оттого, что ты член курии.

— Не исключено, Тит. Однако мое послание сопровождалось массивным золотым браслетом. Поверь, друг мой, — продолжал Аврелий, — в Риме деньги открывают двери даже во дворец Цезаря. Неужели они не откроют дверь в гримерную какой-то актрисы!

Тит Сервилий в возбуждении следовал за другом, без конца нервно поправляя прядку редких седых волос в тщетной попытке прикрыть начинающуюся лысину.

Тит действительно очень волновался — в этот вечер Нисса поистине превзошла себя. В только что закончившемся спектакле никто не мог с ней сравниться: она воспламеняла публику бесстыдными жестами, чувственными и соблазнительными движениями, доводя ее до крайнего возбуждения.

Несколько раз даже казалось, что распаленные зрители вот-вот устремятся на сцену либо представление остановит какой-нибудь слишком усердный судья-моралист, сочтя его чересчур сладострастным.

— Ах, эта сцена Ареса и Афродиты, только Нисса могла так сыграть! Какое мастерство, какая красота, какой темперамент! Думаешь, если бы я пригласил ее… — рискнул заговорить Сервилий.

— Тебе надо бы посоветоваться с Помпонией, — заметил Аврелий, подчеркнуто изображая равнодушие к вызывающе чувственному искусству актрисы.

Тем временем толпа, собравшаяся возле гримерной, постепенно расходилась. Огорченные, что Нисса не приняла их, самые истовые поклонники неохотно удалялись, не преминув послать воздушный поцелуй в сторону столь безжалостно закрытой двери.

Когда зрители разошлись, раб-привратник со слащаво-угодливым видом заговорщика приблизился к Аврелию и Сервилию:

— Нисса ждет вас. Сюда, благородные господа.

— О, Эрос, Потос и Химерос![36] — воскликнул Сервилий, с трудом сдерживая волнение.

Гримерная оказалась небольшой. Нисса, переодевшись в довольно скромную тунику, сидела у зеркала в окружении служанок, хлопотавших вокруг нее. Прикрыв веки, с томным выражением лица, она ждала, пока закончат массаж, и неторопливо поглаживала мягкий шерстяной комочек, лежавший у нее на коленях.

— Ave, благородный сенатор Стаций! — приветствовала она его легким поклоном головы, чуть приоткрыв живые зеленые глаза.

Тут шкурка, лежавшая у нее на коленях, вдруг ожила, обнаружив любопытную и внимательную мордочку.

— Благодарю тебя за ошейник. Пушку он очень понравился, — небрежно заметила мима, указывая на драгоценность, подаренную Аврелием, которая украшала шею хорька.

Сервилию не терпелось сыграть свою роль, и он энергично подтолкнул друга локтем, чтобы тот представил его.

— Благородный Тит Сервилий, — произнес патриций, но молодая женщина даже не удостоила Тита взглядом.

Имея опыт общения с самыми разными людьми, она сразу же поняла, кто из собеседников главный.

— Не возражаешь, если я продолжу свой туалет? — спросила она Аврелия и, располагаясь поудобнее в кресле, постаралась, чтобы туника как бы случайно обнажила ноги.

— Пожалуйста, пожалуйста, конечно, продолжай, — согласился Сервилий, перехватывая у друга ответ и нервно глотая слюну.

— Хелидон… — заговорил было Аврелий.

— Его смерть оказалась тяжелейшим ударом для меня. Разговор о ней стоит мне танталовых мук! — с театральной экзальтацией воскликнула актриса, поднося руку к виску.

— Во время выступления ты не выглядела такой уж страдалицей, — заметил сенатор, который терпеть не мог притворство комедиантов вне сцены.

— Ошибаешься, благородный Стаций! — недовольным тоном возразила молодая женщина. — Я — актриса, и это моя работа. Она не имеет никакого отношения к моей личной жизни! Представь себе, ведь я должна притворяться перед тысячами зрителей, которые восхищаются мною и пускают слюни от вожделения, — я уж не говорю о том, что происходит с их детородными органами, — а сердце мое при этом обливается кровью из-за потери замечательного друга, незаменимого Хелидона!

— Бедняжка… — сочувственно вздохнул Сервилий, с обожанием глядя на актрису.

Аврелий начал терять терпение. Ясно, что друг не даст ему серьезно поговорить с этой женщиной!

— Тит! — решительно обратился он к нему. — Нисса хочет пить. Сбегай и принеси ей вина.

— Здесь на углу есть таверна, я мигом — туда и обратно!

— Не станешь ведь ты предлагать этой утонченной девушке какое-то дешевое вино? Возьми паланкин и поспеши в термополий[37] на Номентанской дороге.

— Так далеко? На это же уйдет столько времени! — возразил Сервилий, которому очень не хотелось отказываться от участия в беседе.

— Вот именно. Чем раньше отправишься, тем быстрее вернешься, — поставил точку Аврелий. — И вы тоже уйдите отсюда, — приказал он служанкам.

Нисса не стала возражать. Уютно устроившись на подушках, она по-детски приласкала своего зверька и неуверенно посмотрела на патриция.

— Ну вот, когда мы наконец-то остались одни, прекрасная Нисса, можешь больше не изображать из себя женщину с разбитым сердцем, — решительно заговорил Аврелий. — Прежде всего расскажи мне, с кем ты встречалась, кроме ретиария.

— Но я… — начала было актриса.

— Послушай, дорогая, — прервал ее сенатор, потеряв терпение, — я, между прочим, еще и магистрат. А это означает, что в любую минуту имею право запретить твой прелестный спектакль и выпороть тебя на сцене без всякого грима перед твоей любимейшей публикой!

— Ты не посмеешь… — заговорила Нисса уже не так уверенно.

Положение актрисы в Риме было довольно шатким, и женщина хорошо понимала, что Публий Аврелий, угрожая ей, мог легко перейти от слов к делу.

— То есть как это — не посмею? Ты очень убедительна на сцене, когда бичуешь себя кнутом. А он настоящий или ты в самом деле получаешь удовольствие? — наступал патриций, не слишком ласково взяв ее за руку.

— Что тебе нужно? — спросила Нисса, резким движением высвобождая руку.

Тон ее изменился — не осталось ни жеманства, ни притворства. Теперь с Аврелием была деловая женщина, обсуждавшая условия договора.

— Рассказывают о каких-то празднествах, которые ты посещала вместе с Хелидоном. Мне нужны имена гостей, и конечно же не жалких актеришек или шутов…

— Это известные люди, Стаций. Надеюсь, у тебя хватит такта… Я часто бывала на праздниках у Сергия Маврика.

— Адвоката? — уточнил Аврелий, поморщившись, и, когда женщина кивнула, спросил: — Сколько же он платит тебе за выступления перед гостями?

— Сенатор, я не стану мелочиться! — раздраженно ответила Нисса. — Знаешь, сколько я получаю в театре? Двести сестерциев, это больше, чем годовой доход многих людей твоего ранга!

— Почти столько же, сколько Мнестр! — изумившись, присвистнул Аврелий.

Ни для кого не было тайной, что самый знаменитый римский актер претендовал на сказочные гонорары и даже будто бы Мессалина не просто покровительствовала ему… Но кто посмел бы громко говорить о супруге Цезаря?

— Отчего же в таком случае ты соглашалась танцевать в доме Сергия? — продолжал патриций тоном следователя.

— Я давно знаю Маврика, однажды он защищал меня в суде.

Аврелий поразмыслил. Сергий Маврик известен не только как виднейший адвокат. Он явно состоял в сговоре с разными сомнительными богачами, которых ему неизменно удавалось оправдывать в суде.

По закону римские адвокаты не имели права получать деньги от своих подопечных, поскольку согласно обычаю дела друзей и знакомых они должны были вести бесплатно. Но в то же время у подзащитных издавна укоренился обычай вознаграждать спасителя, щедро одаривая его разными подарками.

Похоже, и Сергий не гнушался заслуженной в суде награды. Его подзащитные крайне редко получали наказание, независимо от того, виноваты были на самом деле или нет, а потому знаменитый оратор с полным правом мог рассчитывать на благодарность могущественных и щедрых друзей. Кроме того, различные секреты, которые он узнавал о своих подзащитных, позволяли ему при надобности манипулировать ими.

Очевидно, если у Ниссы имелись в прошлом сомнительные дела, то Сергий, конечно, сохранил кое-какие улики, чтобы иметь над ней некоторую власть. Он мог запросто, например, попросить ее выступить перед своими гостями. В сущности, это самое малое, что она могла сделать для него… Тем более что состоятельный адвокат славился еще и необычайным гостеприимством. Он и его сестра любили проводить время в странных компаниях, приглашая в свой дом танцоров, комедиантов, гладиаторов, фокусников, неудачливых поэтов и других наименее почитаемых в Риме людей.

— Вот и я! — воскликнул запыхавшийся Сервилий, появляясь на пороге с парой глиняных кувшинов в руках. — Я так спешил! Мне удалось найти альбанское, но всего лишь семилетней выдержки!

— Не сравнить, конечно, с тем, что подают на своих застольях Маврик и его сестра. И все же хотя бы на этот раз наша Нисса будет довольна, — заявил патриций, давая понять, что собирается попрощаться.

Но Сервилий медлил, не желая уходить, будто опасаясь упустить самое главное событие в жизни, какое случается только однажды. Нисса заметила это и подошла к нему с томной улыбкой.

— Ах, Тит… — едва слышно прошептала она.

Патриций подставил губы для поцелуя и невольно смежил веки в предвкушении волшебного мгновения. Почувствовав теплое прикосновение шершавого языка и мокрого холодного носа, он открыл глаза и с изумлением уставился в хитрую мордочку хорька, которого Нисса поднесла к его лицу.

Славный Сервилий, вполне довольный и малым, пришел в восторг.

— Ах, какая очаровательная женщина! — повторял он всю дорогу. — Неотразимая, приветливая, обворожительная!

— Проверь на всякий случай, прежде чем вернешься домой, не осталось ли светлых волос на одежде! — посоветовал Аврелий, расставаясь с другом, и тот сразу же принялся снимать с тоги предательскую шерстку хорька.

6.

Накануне июньских нон

— Парис, — обратился Аврелий к своему управляющему несколько дней спустя, — мне надо бы знать, есть ли у нас отделение в Мутине.

— Нет, хозяин, — ответил бравый управляющий, удивившись, что хозяин вдруг заинтересовался делами.

Обычно приходилось бегать за ним часами, нередко днями и неделями, прежде чем он проверит счета.

И в самом деле, хотя патриций добавил к внушительному состоянию, оставленному знатными предками, и собственные деньги — ведь он весьма успешно вел свои дела — считать сестерции было для него, конечно, не самым интересным занятием. Он предпочитал тратить их с аристократической небрежностью направо и налево, что Парис с присущей ему осмотрительностью находил довольно предосудительным.

— У нас есть контора в Бононии.[38] Это ближайший к Мутине город, — заметил он.

— Сколько требуется времени, чтобы отвезти послание туда и обратно? — поинтересовался сенатор.

— Более недели, хозяин, — ответил слуга. — Но если очень торопишься, можно использовать почтовых голубей. Напомню, у нас много голубятен по всему полуострову. Ответ получим через два или три дня.

— Хорошо, Парис, — согласился Аврелий. — Мне нужно выяснить, что за дела были у Хелидона в Мутине и в Форуме Галльском. Служащим в Бононии нетрудно узнать это в соседнем городке. Тому, кто доставит самые интересные сведения, готов предложить переезд в столицу!

— Не выйдет, хозяин, — заметил управляющий, покачав головой.

— Почему? — удивился сенатор. — Ты же знаешь, любой провинциал мечтает перебраться в Рим. И я не понимаю, почему…

— В Бононии это не работает, — прервал Парис. — Местные жители — кельты и этруски — уверены, что живут в лучшем городе на свете. «Бонония — вершина мира!» — уверяют они назло блистательной столице. Ни за что на свете они не захотят переехать в Рим. Если случается по каким-то причинам оказаться в другом месте, они сразу же всеми силами стремятся вернуться домой, в свой любимый город. Поверь мне, лучше уж пообещать денежную награду, — посоветовал осторожный управляющий.

— Хорошо, так и сделаю, — согласился патриций, не высказывая собственных соображений, почему можно предпочесть провинциальный городок столице империи. С другой стороны, жители кельтско-этрусских провинций, как известно, всегда казались римлянам несколько странными, поэтому он не очень удивился. — Написал? Вот и хорошо, отправь немедленно!

Не успела печатка прижать сургуч, как из перистиля[39] донесся безумный вопль.

— Бессмертная Геката, святая Афродита, великая Астарта! — орал Кастор, влетев в дом так, словно его преследовала когорта преторианцев, жаждущих крови.

При виде весьма помятого александрийца Парис поморщился. Он никак не мог понять, почему такой аристократ, как Публий Аврелий Стаций — в высшей степени утонченный, хотя и несколько экстравагантный человек — столь снисходителен к выходкам Кастора, особенно с тех пор, как тот привез из Кампании Ксению, эту чистую, невинную девушку, которую бесстыжий грек постоянно пытается совратить всякими непристойными предложениями…

— Ардуина едва не прикончила меня! Это же зверь, эриния! Хуже Тисифоны, Мегеры и Алекто,[40] вместе взятых! Никогда больше не посылай к ней! У меня, между прочим, есть чувство собственного достоинства!

— В самом деле, Кастор? В таком случае ты ловко его прячешь.

— Так или иначе, но жизнь моя мне очень дорога!

— И что же ты узнал? — прервал его Аврелий, не сомневаясь, что александриец преувеличил трудности, с которыми столкнулся, дабы получить вознаграждение побольше.

— Сначала деньги, хозяин, — и в самом деле потребовал Кастор. — Сорок пять сестерциев.

— Сорок пять сестерциев? — изумился сенатор. — Да ты с ума сошел!

— Хорошо закаленный железный кинжал стоит дорого, но мне показалось, что это самый подходящий подарок для гладиаторши. Итак, Хелидон пользовался успехом у дам высшего света и не только бывал частым гостем у Маврика и его сестры, но, похоже, втайне навещал одну знатную матрону, вернувшуюся недавно с Востока…

Аврелий почувствовал, как заколотилось сердце, но не подал виду.

Расплатившись с Кастором и выпроводив его с заданием выяснить в суде, когда будет слушаться следующее дело с участием адвоката Сергия Маврика, он удалился в библиотеку, задумчиво опустился в кресло за столом, где стоял его кубок с пивом, но не притронулся к нему.

В растерянности он посмотрел на бюст Эпикура, словно ища ответа в его раскрашенных мраморных глазах: знатная дама в Риме под вымышленным именем… Неужели она?

7.

Июньские ноны

Паланкин сенатора остановился возле базилики Юлия на Форуме, и Публий Аврелий сошел с него, а следом за ним и Сервилий. Если Кастор не ошибся, слушание дела должно было начаться совсем скоро.

Патриций не спешил пройти в здание, медленно поднимаясь по ступеням. По этому случаю он надел парадную тогу с латиклавией, без ложной скромности полагая, что умеет носить ее вполне элегантно. Теперь сплошь и рядом можно видеть, как подобные тоги болтаются на плечах сенаторов, словно белье, вывешенное для сушки. Уже мало кто заботится о том, чтобы расправить ткань и красиво уложить складки. В лихорадочном ритме города внимание к подобным деталям неумолимо превращалось в некий пережиток прошлого, о котором заботился разве только какой-нибудь старый аристократ, еще не растерявший последние иллюзии.

Две или три матроны в богатых одеяниях приветствовали Аврелия, одарив выразительными взглядами. Он каждой ответил улыбкой, любезностью или комплиментом.

— Ну что, новоявленный Нарцисс, тебе не кажется, что пора идти? — спросил Сервилий. — Ты пришел сюда, чтобы присутствовать на судебном заседании или ухаживать за дамами?

Зал оказался переполненным — как всегда, когда выступал Сергий Маврик.

Публика толпилась, стараясь увидеть его, словно какую-нибудь театральную знаменитость. И действительно, не так уж велика была разница между выступлением оратора в суде и актера на сцене: возгласы, порывистые жесты, выразительные паузы — ничем нельзя пренебрегать, чтобы взволновать судей.

— …С того дня, как отважный Марий поверг Югурту… — декламировал в этот момент адвокат.

В отличие от многих коллег Сергий никогда не читал свои речи, а произносил их по памяти, словно исполнял роль.

— Катон считает, говоря о Карфагене… Еще коварный Катилина… Как мудро заметил божественный Август… закон Реммия, Публициев закон и Юлиев закон…

— Ну, мне ничего не понять из того, что тут вещает Сергий, однако он, видимо, знает свое дело, — заметил Аврелий. — Наверное, долго учился.

— Ты шутишь! — возразил Сервилий. — Сергий Маврик понятия не имеет о юриспруденции. Он держит у себя на службе целую армию помощников, которые и готовят ему дела, сам же только произносит то, что ему напишут, вот и все. Он мастер производить неожиданное впечатление… Смотри, сейчас исполнит свой любимый номер: сожаление о человеческой несправедливости!

— Богиня Фемида со священного Олимпа… — декламировал многоречивый оратор.

— А в чем, собственно, суть дела? — поинтересовался Аврелий, вконец отчаявшись разобраться в этом бурном нагромождении исторических и мифологических параллелей.

— Супружеская измена, — пожал плечами Тит. — Оскорбленный муж подал в суд на жену, которая изменила ему с его же служащим.

— Выходит, из-за дела о неверной жене он вспоминает Цинцинната, Сципиона, Катилину, Пунические войны, реформы Августа, а также весь наш пантеон и всех богов греческого Олимпа? — изумился сенатор.

— Только так и выигрывают дело в суде, дорогой мой! — усмехнулся Сервилий. — Представь себе, греки пошли еще дальше: они придумывают несуществующие законы и ссылаются на них, рассчитывая на неосведомленность судей… Кажется, Маврик заканчивает, — добавил он, стараясь разглядеть кого-то среди публики.

— Сказано![41] — провозгласил в этот момент член судейской коллегии, обозначив конец выступления адвоката.

Все же, набравшись бесконечного терпения, Аврелий выдержал и следующие процедуры судебного заседания — допрос свидетелей и доказательство.[42]

Наконец под радостные возгласы присутствующих суд вынес решение.

Вскоре после этого истец, почернев от злости, вышел из зала, не промолвив ни слова, а следом за ним и его защитники. Сергий и на этот раз победил.

— Вот он там, среди своих помощников, — указал Сервилий на группу людей в тогах, окруживших адвоката. — А это, должно быть, ответчица…

Женщина смотрела на своего спасителя обожающим взглядом, и было очевидно, что ей не терпится выразить ему горячую благодарность где-нибудь в укромном уголке.

— Старый лис весьма падок на лесть. Идем! — потянул Сервилий друга.

— Ave, Маврик! Это была поистине превосходная речь!

— Сенатор Стаций! — отозвался адвокат. — А, и Тит Сервилий тоже… Вы здесь по какому-то делу?

— Нет, мы хотели только послушать твое выступление… Теперь так мало хороших ораторов… — откровенно польстил ему Аврелий.

— Предупредили бы меня, и я бы устроил вам места получше. Ну, если нет больше дел, тогда… всего доброго! — попрощался выдающийся адвокат, явно желая поскорее вернуться к своей привлекательной подзащитной.

— Вообще-то одно дело у нас тут есть… — подчеркнуто любезно улыбнулся Аврелий. — Убийство Хелидона.

— Это не ко мне, я не защищаю гладиаторов. В любом случае виновный будет растерзан разъяренной толпой раньше, чем дело дойдет до суда.

— Однако ты хорошо знаешь Ниссу, любовницу жертвы…

— А кто ее не знает? Весь Рим мог созерцать ее обнаженной! — засмеялся Маврик.

— Но не у нее дома, — уточнил патриций с наивным простодушием.

Маврик, почувствовав неладное, заволновался и невольно уронил свитки с заметками. Аврелий поспешил поднять их, успев пробежать взглядом.

Что еще нужно этому любителю совать нос в чужие дела? Знаменитый адвокат явно растерялся. Публий Аврелий Стаций — сенатор. Конечно, Маврик хорошо знал его: богатый аристократ с досадной привычкой интересоваться не тем, чем нужно, бездельник, который только и делал всю жизнь, что читал книги, путешествовал ради удовольствия и приударял за женщинами… А теперь вот снова лезет туда, куда совсем и не следовало бы.

— Хотелось бы узнать, почему это вдруг Нисса рассказала тебе о нашей дружбе? Или ты входишь в число ее близких друзей? — сухо спросил он, продолжая размышлять: сенатор Стаций известен как человек, интересующийся только роскошными пиршествами и литературными кружками, но, возможно, наверху его ценят больше, чем это может показаться со стороны…

— Нет, что ты! Я навестил ее официально, в качестве доверенного лица Клавдия. Император поручил мне расследовать смерть Хелидона, — сообщил сенатор с деланым равнодушием.

При имени божественного Клавдия оратор сразу же изменил свое отношение к Аврелию — откровенную враждебность сменило живейшее расположение, но в глубине души Маврик был изумлен: этот ничтожный вертопрах — доверенное лицо Клавдия…

— Надо полагать, хочешь побеседовать со мной? — Теперь он был сама любезность.

— Нет никакой спешки, Сергий. Когда тебе будет удобно… И прошу, давай без формальностей. Зачем сидеть в каком-нибудь холодном таблинуме,[43] когда можно спокойно возлежать на ложе возле накрытого стола с хорошим ужином? Гортензий, мой повар, настоящий волшебник.

— Благодарю тебя, но я предпочел бы, чтобы ты пришел ко мне вместе с Титом Сервилием. Не откажите в удовольствии видеть вас моими гостями!

— Если настаиваешь… — согласился сенатор. — Кстати, было бы неплохо встретить у тебя очаровательную Ниссу.

Сервилий почувствовал, что сердце его сейчас выпрыгнет из груди — он снова увидит ее…

— Вполне возможно. Жду вас накануне ид, — поспешно заключил Маврик и удалился.

— Святая Афродита, мне нужно приготовиться! — заволновался Сервилий. — Как ты считаешь, может, мне попробовать похудеть?

— Нескольких дней голодания, пожалуй, не хватит, — ушел от прямого ответа Аврелий, критически оглядывая тучную фигуру друга.

— А массаж? Десяток сеансов… — раздумывал Тит. — Одолжи твоего Сансона! Мне нужен сильный человек.

— Если ты полагаешь, что ж… — согласился Аврелий.

Сансона, этого могучей комплекции раба с довольно грубыми манерами, он действительно приобрел как массажиста. Но после того, как тот своими зверскими методами загубил себе связки, приходилось использовать его только для простейших поручений, например, в качестве носильщика, когда он не мог нанести себе никакого вреда.

— В таком случае сразу же поспешу к нему, — заключил Сервилий. — И послушай, — добавил он, понизив голос, — хорошо бы, чтоб Помпония ничего не узнала об этом. Она все может истолковать по-своему, ну ты меня понимаешь.

— Даже слишком хорошо, — ответил Аврелий, не ожидавший ничего путного от влюбленности друга в красавицу актрису. — Вот и носильщики с паланкином, давай сядем.

— Нет, отправляйся один, — возразил Сервилий, — я пойду пешком. Надо побольше двигаться — это всегда полезно! — мужественно заявил он.

Нубийцы двинулись вперед легкой рысцой, а тучный Тит следом, изо всех сил стараясь поспеть за паланкином.

— Слышу жуткие крики из гимнастического зала. Там кого-то пытают? — поинтересовался удивленный Кастор, входя в термы.

— Нет, там только Сервилий, — объяснил Аврелий, выныривая, весь в мурашках, из фригидария.[44] — Он убежден, что массаж поможет ему сбросить вес…

— Ну, если хватит упорства, через пару месяцев будут первые результаты, — заметил секретарь, протягивая своему хозяину горячее полотенце.

— Да, но у Тита всего несколько дней! — пояснил патриций и рассказал Кастору о встрече с Сергием Мавриком.

— Ужин с актрисой! — присвистнул александриец. — Великолепно! Представляешь, как прекрасно я буду выглядеть в твоей шитой золотом хламиде? Она хорошо подчеркнет мои эллинские черты…

Аврелий промолчал. Секретарь, не желавший повиноваться, еще будучи рабом, совсем отбился от рук, став вольноотпущенником. А с тех пор, как в обмен за свои драгоценные услуги он получил разрешение привезти в Рим Ксению, эту отъявленную воровку, составлявшую ему отличную пару, оба сообщника хозяйничали в его доме уже без всякого стеснения, словно законные владельцы. Этому непослушному слуге следовало преподать урок! Нет, он, Аврелий, конечно же не возьмет его с собой!

— А почему ты решил, что тебя тоже пригласили? — строго спросил сенатор.

— Безупречный секретарь, да еще и грек — это же украшение для хозяина… — не спеша заговорил вольноотпущенник. — Особенно если он ловкий, стройный, вежливый, обаятельный, образованный, ироничный, непринужденный…

— Покороче, Кастор.

— …человек высоких нравственных принципов, с прекрасной внешностью, интересный собеседник и…

— Ради всех богов, в жизни не слышал столько глупостей!

— …и…

— Что «и»?

— И самое главное, умеет держать ухо востро.

— Но ты ведь растерял все навыки, Кастор, — возразил сенатор, покачав головой. — Сколько уже времени миновало, а ты не принес мне ни одной интересной новости.

— Сведения о сумме, которую Маврик положил себе в карман после смерти Хелидона, могли бы утолить твою… жажду новостей? — с хитрым видом поинтересовался слуга.

Аврелий вскочил: у Кастора определенно всегда наготове стрела в колчане.

— Говори!

— У меня есть друзья среди тех, кто делает ставки на гладиаторов… — признался секретарь, равнодушно рассматривая свои ухоженные ногти. — Наш адвокат поставил тысячу сестерциев на Квадрата, противника Хелидона.

— Тысячу сестерциев на этого несчастного… — задумчиво повторил сенатор. — Тут явно что-то кроется.

— Я легко выясню это завтра вечером, побеседовав со слугами, — пообещал верный вольноотпущенник, обеспечив себе таким образом присутствие на приеме в доме Маврика.

Тут на пороге появилась фигура, закутанная в белую простыню. Бедный Сервилий — лоб покрыт каплями пота, как песчаный берег ракушками, — рухнул на край бассейна, словно мешок с овсом, брошенный на телегу с провизией.

— Уф, — вздохнул он, обмахиваясь. Простыня соскользнула, и обнажилось плечо, все в синяках. — Тяжелая рука у этого Сансона, — пожаловался бедняга.

— Ты вовремя начал готовиться, Сервилий… — заметил Аврелий. — Уже решил, что наденешь?

— Думаю, богатую льняную тунику, ажурную, а сверху какое-нибудь очень яркое вечернее облачение, сплошь покрытое золотой и серебряной вышивкой, — предположил Сервилий.

Кастор слегка покашлял:

— Господин, твой вкус безупречен, но при всем уважении к твоему выбору, естественно… Я посоветовал бы тебе кое-что особенное.

— Да, да, Кастор, конечно, и что же ты посоветуешь? — обрадовался Сервилий.

— Мне кажется, ты лучше выглядел бы в строгой древнеримской тунике пепельного цвета — в ней будешь стройнее, и она скроет синяки…

— Прекрасное решение! — одобрил Тит. — А что скажешь о красном плаще, чтобы немного оживить такой наряд?

— Какой-нибудь легкомысленный лене?[45] Нет, нет, — покачал головой несговорчивый грек, — послушай меня, тут нужен просто темный плащ, очень скромный, или даже лацерна.[46]

— Но… не будет ли это старить меня? — встревожился Сервилий.

— Молодые девушки легко поддаются обаянию зрелого мужчины, — философски заметил Кастор с высоты своего богатого амурного опыта. — А кроме того, непременно сделай новую стрижку. Поверь мне, сейчас она у тебя слишком легкомысленная.

Славный Сервилий тут же поспешил к Азелю, изнеженному парикмахеру Аврелия, то ли сирийцу, то ли финикийцу, и тот потратил полдня на исправление его прически.

— Ставлю пять к одному, что не пройдет и двух недель, как Сервилий завоюет красотку, — сказал Кастор и протянул сенатору руку.

Римляне обожали спорить на деньги. В городе делали ставки на все и всех, от гонок колесниц до любовников императрицы, и даже Аврелий не устоял перед этой старой привычкой.

— Хочешь разориться, Кастор? — удивился патриций, полагая, что, как бы ни старался Тит Сервилий, ему вряд ли удастся пробить брешь в сердце Ниссы…

— Ставлю два серебряных денария,[47] — настаивал александриец.

— Ну, допустим, он победит. А как убедиться, что это так? — возразил сенатор.

— Пусть представит доказательство, — подмигнув, пообещал Кастор. — Что-нибудь очень личное, какую-нибудь деталь ее интимного туалета, не знаю. Ну что-нибудь вроде тех лепестков из ткани, которыми она прикрывает грудь и бедра… Заплатишь только в том случае, если Сервилий принесет тебе это!

Аврелий согласился, но, как всегда, когда имел дело с хитрым вольноотпущенником, стал ломать голову, где же тут кроется обман.

Все-таки он пожал ему руку, согласившись поспорить, и тут же пожалел: все эти деньги Кастор потратит, чтобы помочь Сервилию соблазнить актрису, но если Помпония узнает… Нет, увлечению славного Тита необходимо безжалостно положить конец, причем немедленно!

8.

За шесть дней до июньских ид

— Хозяин, позволишь… — Парис, управляющий домом семейства Аврелиев, с почтительным видом ожидал на пороге. — Прибыли ответы из Бононии, куда их положить?

— На стол в моем кабинете, — ответил сенатор. — Кстати, почему ты не сообщил мне о приходе архитектора, который строит виллу на Питекузе?[48]

Парис покраснел и в полнейшем смущении опустил глаза.

— Наверное, я забыл, хозяин… — растерянно признался он.

Аврелий с удивлением посмотрел на него. Поистине необыкновенная память управляющего вошла в поговорку: за многие годы службы пунктуальный слуга ни разу не забыл ни об одной, даже самой мелкой, детали.

— Скажи-ка, тебе не кажется, что с Парисом что-то происходит? — вскоре после этого разговора спросил Аврелий Кастора. — Какой-то он последнее время странный. Будем надеяться, что не заболел, а иначе что же я без него буду делать!

Грек проглотил, не подав виду, столь лестное суждение об управляющем. Противоположные по характеру и склонностям, Кастор и Парис, хоть и служили у одного хозяина, считались вечными соперниками.

— Помочь тебе разобраться с этими двумя-тремя посланиями? — поинтересовался секретарь, желая показать хозяину, что без него, Кастора, ему тоже не обойтись.

Всегда стоит, считал Кастор, добровольно взяться за какую-нибудь несложную и легкую работу, дабы избежать потом долгой и трудной. Он быстро просмотрит вместе с хозяином пару писем и будет свободен целый день.

— Если пожелаешь… — с благодарностью согласился хозяин.

Кабинет, где Публий Аврелий любил изучать в уединении труды своих любимых философов, выходил в перистиль, самую спокойную часть дома.

— О боги! — воскликнул патриций, открыв дверь.

Кастор в изумлении вытаращил глаза: повсюду лежали сотни и сотни запечатанных свитков. Они заполняли стол, стулья, полки, громоздились вокруг бюста Эпикура, грудой лежали на полу.

— Как хорошо, Кастор, что ты согласился помочь мне… Подумать только, а я хотел дать тебе выходной! — усмехнулся сенатор.

Подавив стенание, секретарь опустился на пол там, где еще оставалось немного свободного места.

— Ну что же, начнем, — сказал хозяин, садясь рядом. — Смотри-ка, смотри… Вот человек, родившийся в Форуме Галльском, пишет, что знал Хелидона в молодости…

— Куртизанка Квинтилла хвастается, что часто бывала у него…

— Прачка из Мутины уверяет, что Хелидон не расплатился с ней за стирку… Это еще что, Кастор, послушай вот это письмо: «Септиций Рустик Публию Аврелию Стацию. Знаменитый сенатор, вы там, в Риме, не такие хитрые и потому всему верите. Хелидона, говорю я вам, на самом деле зовут Плацид, он работал в Мутине у веревочника Спурия и доставил ему много хлопот, даже служанка от него забеременела. Хорошо знаю это, потому что названный Спурий — мой свояк, то бишь женат на моей сестре Деции и теперь живет здесь, в Бононии, и награда ему была бы весьма даже кстати, потому как ему надо кормить четырех детей, а вместе с ним самим и женой всего, значит, шестерых человек, а веревки теперь очень плохо продаются»… Герой военнопленный, единственный, кто уцелел в деревне!.. Неплохую легенду придумал себе Хелидон, — присвистнул Аврелий.

— Вот тоже интересно, хозяин, — сказал Кастор, — письмо некоей Плациды, простой горожанки из Форума Галльского. Она спрашивает, когда Сергий Маврик решится наконец отдать ей собственность ее сводного брата Хелидона, единственной наследницей которого она является.

— Неплохо, неплохо… — согласился патриций, явно довольный.

Спустя два часа, внимательно просмотрев всю почту, Аврелий и Кастор располагали подробнейшей биографией прославленного гладиатора: родился в Форуме Галльском, настоящее имя Плацид, со временем перебрался в Мутину. Свободный человек и гражданин Рима. С самого детства приводил мать в отчаяние. Поработав веревочником, каретником, продавцом овощей и фруктов, носильщиком, Плацид попробовал себя на арене, и это дело пришлось ему по душе. С тех пор в Мутине он больше не появлялся, но заботился, правда, о сестре, испытывавшей финансовые затруднения, ежемесячно отправляя ей некую сумму.

И все это отлично знал Сергий Маврик, поскольку именно он пересылал ей деньги…

— Будет тебе чем позабавиться завтра вечером, — заметил Кастор.

— Да, но сначала… Спорю, еще кто-то в курсе всей этой истории. Помнишь того Турия, в казарме? Думаю, надо бы навестить его.

С почтительным видом в дверях появился Парис.

— Хозяин, к тебе гость, — сообщил он, и на этот раз в его тоне не слышно было обычного порицания по отношению ко всяким странным и мало отвечающим сенаторскому достоинству людям, с которыми Аврелий любил встречаться. — Это уважаемый, очень приличный человек, — продолжал он, не скрывая удивления. — Торговец, наверное, или представитель какого-нибудь торгового общества. Я позволил себе предложить ему подождать в таблинуме.

«Клянусь Гермесом, только делового посетителя мне сейчас не хватало», — подумал Аврелий, не решившись во второй раз за утро упрекнуть своего усердного управляющего.

Однако на этот раз Парис ошибся, оценивая важность гостя. В таблинуме на почетном месте сидел, потягивая из кубка отличное вино, гладиатор Галлик.

— Сенатор, извини за беспокойство. Но произошло несчастье, и я подумал, что надо бы сообщить тебе. А любого другого, кто бы ни пришел из нашей школы, этот твой цербер управляющий вряд ли пустил бы дальше вестибюля…

— Какое несчастье? — прервал его Аврелий, недовольный церемонным тоном кельтского гладиатора.

— Несчастье произошло с одним нашим атлетом.

— Что же тут странного, — пожав плечами, заметил сенатор. — Многие из вас погибают во время тренировок.

— На этот раз все не совсем обычно, — спокойно ответил Галлик. — Мы нашли Турин мертвым в его комнате, которая была заперта изнутри на тяжелую задвижку…

— Турий! — изумился патриций. — О боги Олимпа, этого не должно было случиться. Идем туда сейчас же! — приказал он, сдержав гневный жест.

Через несколько минут носильщики паланкина уже быстро бежали к Лудус Магнус.

— Сенатор, я погиб! — встретил его ланиста Ауфидий в полном отчаянии. — Кто-то напустил порчу на моих лучших атлетов. Смотри, смотри, что я нашел в комнате Турия! — воскликнул он, с ужасом указывая на округлый кусок темного дерева, лежавший на полу.

Аврелий подобрал его и внимательно осмотрел. На дереве был грубо вырезан глаз, в центре которого чернели два зловещих одинаковых круга.

— Видишь, зрачки! — простонал ланиста. — О боги, что это все значит? Дурной глаз, не иначе! Мои гладиаторы умирают без всякой определенной причины, тут явно какое-то колдовство, уверяю тебя! Осторожно, сенатор, брось его! — в ужасе вскричал он, увидев, как Аврелий, веривший в колдовство не больше, чем в богов, совершенно спокойно прячет ужасный предмет в складках своей туники. Они наняли колдуна, чтобы его погубить! Это наверняка задумал какой-нибудь одержимый. Поставил на него, потерял деньги и решил отомстить… Или какой-нибудь жалкий философ, из тех стоиков, что осуждают бои гладиаторов из-за какой-то там глупой человечности. Это же провокаторы, трусы, паникеры, подлецы, нанятые врагами Римской империи… — возмущался Ауфидий.

Патриций, не обращая на него никакого внимания, быстро направился в сполиарий, где врач Хрисипп ожидал его, склонившись над трупом.

— На этот раз тоже никаких ран, кроме вот этой небольшой царапины на шее… — пояснил медик, сразу же переходя к сути.

— Такой же точно, как у Хелидона! — заметил Аврелий. — Тоже мне, дурной глаз! — воскликнул он. — Скорее, Хрисипп, вскрой эту рану — может, удастся понять, как они убиты!

Врач взял тонкий скальпель и принялся за дело. Но тут же остановился.

— Ну как? Что-то нашел? — с надеждой спросил сенатор.

— Нашел, — подтвердил Хрисипп. — Какое-то инородное тело, что-то вроде крохотной щепочки… Глубоко вошла, тут надо действовать осторожно, иначе сломается, — произнес он, профессионально подходя к делу, и взял пинцет. — Вот смотри: кончик острый, как у иголки.

— Отравлен… Давай еще раз осмотрим труп Хелидона, может, найдем такую же, — предложил Аврелий.

— Он сожжен на траурном костре, и пепел развеян, — огорчил его Хрисипп.

— Клянусь бородой Зевса, разве ты не мог осмотреть его тогда внимательнее? — взорвался гневом патриций.

— Ты тоже, если не ошибаюсь, находился здесь, сенатор, но не просил меня об этом, — обиделся врач.

— Покажи иглу. Она слишком короткая, чтобы вылететь из лука. И все же проникла настолько глубоко, что не видна снаружи… Как это могло случиться?

— Не спрашивай меня, благородный Стаций, — ответил врач, разводя руками. — Знатоков оружия у тебя сколько угодно, стоит выйти за дверь. Я врач, а не мясник, — сокрушенно произнес он, старательно отмывая руки уксусом.

И все же, несмотря на совет Хрисиппа, никто в казарме не сумел помочь сенатору.

— Мы используем меч и кинжал, пожалуй, еще копье или трезубец, но не яд! Мои ребята — убийцы настоящие. И убивают безо всяких хитростей, а как порядочные люди, — возмущался Ауфидий. — Никогда, никогда не опустились бы они до такой низости, подобные коварные приемы не для них!

— А ну покажи стрелу! — усмехнулся Геракл, протягивая огромную волосатую ручищу.

— Нет, — отрезал Аврелий.

Своей неуклюжей лапищей сарматский гладиатор не сумел бы удержать стрелу. С этой тоненькой острой иголочкой нужно обращаться осторожно.

— Сенатор, забыл тебе сказать, — растерянно произнес ланиста, — Турий говорил вчера, что ему необходимо повидать тебя.

— О богиня Диана! И ты не предупредил меня? — в отчаянии воскликнул Аврелий.

Ауфидий растерялся.

— Я не хотел беспокоить такого важного человека, как ты, из-за простого ретиария, — сокрушенно признался он. — Я сказал, что он сможет поговорить с тобой, когда ты снова приедешь в казарму продолжать расследование.

— Глупец! — вскипел патриций. — Дождался, пока ему не заткнули рот!

Ланиста сжал кулаки и опустил глаза, сдерживая гнев. Теперь этот спесивый магистрат поговорит с Клавдием Цезарем — и прощай Лудус Магнус…

— Покажи, где нашли труп! — потребовал Аврелий, решительно отодвигая его в сторону.

И уже через минуту он стоял в жалкой комнатке, обставленной в спартанском стиле — там была всего лишь скамья с ящиком для одежды и доспехов. Низкое узенькое окошко на уровне пола, единственное в этой конуре, было затянуто металлической решеткой.

— Он лежал на кровати?

— На полу, ничком, вон там, у окошка, — ответил Ауфидий.

Аврелий прикинул расстояние. Слишком далеко, чтобы дотянуться снаружи до Турия рукой. Подойдя ближе и потрогав решетку, он убедился, что она весьма прочная. К тому же, судя по паутине, к ней, похоже, давно никто не прикасался.

Вдруг за дверью раздался какой-то шум и громкий крик.

— Пустите меня! — требовал высокий, визгливый голос. — Пустите меня, ради всех богов!

Публий Аврелий поспешил открыть дверь. Недоставало только, чтобы эти тупые охранники помешали ему говорить с гладиаторами!

— Наконец-то, сенатор! — обрадовалась Ардуина, как только патриций впустил ее.

— Садись, пожалуйста, — любезно предложил Аврелий, помогая ей освободиться от легкого копья и шлема.

Гладиаторша она или нет, но в любом случае Ардуина — женщина, и поэтому с ней следовало обращаться как с таковой. При всем желании сделать это оказалось не так-то просто, тем более что и сама она со своими грубыми, мужскими ухватками отнюдь не облегчала задачу.

— Слушаю тебя, — вежливо обратился к ней сенатор, ожидая узнать нечто важное.

— Что случилось с твоим слугой? Он явился сюда на днях, принес мне прекрасный подарок. И обещал вернуться, но… — Круглые глазки гладиаторши зажглись похотью.

Боги небесные, два трупа в морге, а эта мужеподобная женщина страдает по Кастору! Аврелий уже хотел было довольно резко ответить ей, однако сдержался: не следовало портить отношения с британкой — он видел в цирке, на что она способна.

Успокоив ее туманными обещаниями, Аврелий направился к жилищу ланисты.

— Ауфидий! — призвал он его. — Отмени все бои и тренировки ретиариев. Не хочу, чтобы из них выпустили кишки, прежде чем закончится расследование. Это относится и к Квадрату!

— То есть как это? — запротестовал ланиста. — Квадрат должен завтра выйти на арену! Я поставил его сражаться с животными, надеясь избавиться наконец от него раз и навсегда — он не оправдывает даже расходов на содержание!

— Полный отдых и для Ардуины, мне нужно, чтобы она была в форме… — добавил Аврелий, имея в виду своего секретаря.

— Да я же так разорюсь, — заныл ланиста.

— По-твоему, пусть лучше Цезарь убедится, что ты не умеешь должным образом беречь его атлетов? Эти люди принадлежат Клавдию, не забывай, и ты отвечаешь за них, — напомнил патриций, выходя на площадку.

Тренировка еще продолжалась. Слуга подошел к бойцам и подал сигнал остановиться.

Облегченно вздохнув, Квадрат в изнеможении опустился на скамью, и блаженная улыбка расплылась на его лице.

— Невероятно! — воскликнул он. — Завтра не будет боев! А мне предстояло сразиться с дикими зверями… Должно быть, на божественном Олимпе кто-то решил помочь мне.

— Или на божественном Олимпе, или здесь, на земле, — засмеялся патриций, похлопав его по широкому, как у крестьянина, плечу.

— Уже второй раз богиня удачи целует меня в лоб. Не хочу обманываться, но иногда я думаю, что мне все же удастся спастись… — тихо проговорил Квадрат, качая головой.

— Все возможно, — приободрил его Аврелий. — Не исключено, что еще и героем станешь, — заверил он, снова похлопав гладиатора по плечу.

— Если так и дальше пойдет, сенатор, если и дальше так… — вздохнул Квадрат, провожая его до паланкина.

Нубийцы, черные как смоль, вскочили, увидев, что патриций направляется к ним.

— Жду твоего красавца секретаря! — напомнила Ардуина, когда Аврелий садился в паланкин. — Передай ему привет!

9.

Накануне июньских ид

Наконец настал вечер, когда должен был состояться знаменитый ужин у Сергия Маврика.

— Дорогу паланкину Публия Аврелия Стация, знатного члена римского сената! — орал во все горло раб, которому надлежало оповещать окружающих, а носильщики бегом неслись по Тусской улице[49] к Речным воротам.[50]

Миновав Бычачий рынок и цирк, небольшой караван, во главе которого бежали несколько рабов с факелами, а замыкала целая толпа слуг, начал медленно подниматься по Авентинскому холму к дому, где жили Сергий Маврик и его сестра Сергия.

— Ты уверен, что я нарядно одет? — забеспокоился Тит Сервилий.

Опасаясь, что его друг и в самом деле произведет на Ниссу впечатление, Аврелий посоветовал ему отказаться от строгой древнеримской туники, как рекомендовал Кастор, и заменить ее довольно броским synthesis,[51] который подчеркивал его тучность. Он делает это ради Помпонии — убеждал себя Аврелий, заставляя таким образом замолчать совесть, — а не для того, конечно же, чтобы выиграть спор у Кастора…

— Ты великолепен, Сервилий. Нисса непременно обратит внимание на украшения, — заметил сенатор, имея в виду драгоценные кольца, которые говорили о богатстве Тита.

Носильщики паланкина тем временем, собрав остаток сил, одолели последний трудный участок пути по Верхней улице и остановились на небольшой площади перед красивым новым зданием.

— Посмотри, как здесь чудесно! — с удовольствием отметил сенатор. — Отсюда виден весь квартал! Вон там Хлебный рынок, там речной порт, а вдали другой берег Тибра… — продолжал он.

Сервилий между тем был слишком возбужден, чтобы обращать внимание на красивую панораму. Пухлой рукой он без конца поправлял свои серые кудри, которые так искусно завил Азель, сирийско-финикийский парикмахер.

Наконец подъезд распахнулся, и слуги-привратники проводили друзей в коридор, а Кастор скрылся на служебной половине дома.

— Добро пожаловать! — встретил их Сергий Маврик, но в холодных глазах его не видно было той теплоты, какую он, как хороший актер, сумел придать своему голосу. — Вы знакомы с Сергией, моей сестрой? — спросил он, представляя женщину с твердым взглядом, в роскошном одеянии.

Да, Аврелий слышал о ней. Она была известна как одна из самых бесстыдных матрон в городе, и ходили слухи, будто развлекалась она не только с рабами и гладиаторами, но занималась любовью даже с братом, к которому переехала после двух разводов.

Уже далеко не юная, она выглядела все же довольно привлекательно: высокая грудь, глаза сверкают, кожа немного натянутая, но необыкновенно гладкая. Аврелий обнаружил, что с любопытством отыскивает следы операции, описанной знаменитым врачом Цельсом, который возвращал женщинам молодость и красоту, снимая с лица верхний слой кожи…

Однако, каковы бы ни были применяемые средства, сестра Маврика пока явно побеждала в борьбе с разрушительным действием времени, и сенатор не мог не заметить ее выразительных накрашенных глаз и очаровательной лукавой улыбки.

— Рада встрече, благородный Стаций! — пропела она, одаряя его пламенным взором. Патриций славился как человек весьма неравнодушный к женской красоте, и, быть может, ей стоило отказаться от крепких и сильных объятий атлетов ради других, более изысканных удовольствий…

— А где Нисса? — слишком поспешно поинтересовался Сервилий.

— Наберись терпения, Тит! — призвал его Маврик. — Наша прекрасная подруга выступит с танцем во время ужина… А потом будет еще один сюрприз. Увидите другую знаменитость!

Радушный хозяин пригласил гостей к большому круглому столу, возле которого стояли широкие триклинии. Сервилий поспешил занять часть левого ложа и сразу же извлек из кармана широкую салфетку.

— Незачем было приносить с собой салфетку, дорогой Тит! — с легкой улыбкой заметил Маврик, делая слугам знак поднести гостю терракотовую вазу для мытья рук, наполненную лепестками розы и ароматными салфетками.

Закуски оказались великолепными. Аврелий не мог не признать этого. Адвокат, бесспорно, жил на широкую ногу, хотя ничем особенным гостей и не удивлял, если учесть к тому же, какие счета выставлял он своим подзащитным.

— Превосходна эта уксусная приправа с ароматическими травами, — похвалил патриций, отдавая должное салату. — Сервилий, а ты почему не попробуешь? — спросил он Тита, удивившись сдержанности этого обжоры. Обычно жадность, какую тот проявлял во время трапезы, даже вызывала неловкость за него.

— Нет, не буду. Понимаешь, я теперь стараюсь есть как можно меньше… — объяснил Сервилий.

А, мы же худеем, вспомнил Аврелий и сразу же принялся искушать его: чем больше славный Тит съест, тем меньше у него будет возможностей добраться до некоторых запретных плодов…

— Голубцы с листьями инжира изумительны! Давай, друг мой, попробуй хотя бы один. Не станешь ведь ты обижать нашего хозяина!

Славный Тит, дабы не обижать хозяина, съел пять штук.

— А теперь немного омлета и несколько оливок для возбуждения аппетита… — невозмутимо продолжал Аврелий. — И, наконец, запей все это хорошим кубком лабикийского!

— Мне, конечно, не следовало бы, — отнекивался Сервилий, торопливо жуя, пока разум не одержал верх над чревоугодием.

— Так мало? — огорчился хозяин дома. — Спорим, наш Тит хочет оставаться трезвым в ожидании Ниссы!

— Ах, не будем даже вспоминать о спорах и ставках, — подхватил мяч Аврелий, притворяясь скучающим. — Я потерял огромную сумму, поставив на Хелидона.

— Ты в хорошей компании, Публий, — утешил его Сервилий. — Половина Рима тогда лишилась целых состояний!

— В таком случае другая половина города обогатилась, — более чем логично возразил патриций. — А ты, Сергий, где оказался — среди везучих или неудачников? — сладким голосом спросил он адвоката.

— Я? — смеясь, перепросил крючкотвор. — На этот раз, сенатор, судьба мне улыбнулась. Как раз в то утро мне приснился вещий сон. Я видел какой-то яркий, светящийся квадрат. А потом, когда узнал, что одного из гладиаторов зовут именно так, я поставил на него крупную сумму и выиграл.

— Действительно, похоже, сон этот тебе навеяли боги! Или же маленький Амур, умеющий посылать тончайшие стрелы из своего миниатюрного лука… — намекнул патриций, имея в виду рану Турия, но Сергий словно и не понял намека.

Тем временем, пока одни рабы убирали со стола ненужную посуду, освобождая место для новых перемен, другие наполняли кубки гостей хорошо выдержанным вином.

Вдруг освещение померкло и среди пылающих факелов появилась Нисса, прикрытая лишь прозрачным пеплосом.

— Теперь, друзья мои, готовьтесь полюбоваться совершенно новым номером. Мы первые его увидим! — с гордостью объявил Маврик. — Итак, изнасилование Кассандры на объятой пламенем стене Трои!

Сервилий поперхнулся вином, и Аврелий воспользовался этим, чтобы снова наполнить его кубок до краев.

И вот на фоне факелов Нисса начала свой чувственный танец, одно за другим роняя покрывала. Вскоре из-за шторы появился могучий ахейский воин и, набросившись на актрису, принялся срывать с нее остатки одежды, которые еще прикрывали бедра.

— Ух, Аврелий, а они это… всерьез! — дрожащим от волнения голосом воскликнул Сервилий.

— Сегодня публика уже не довольствуется притворством, — пояснил Сергий. — Ей требуется сама жизнь.

— Ну, я еще понимаю, когда в театре разыгрывают любовные истории, — сухо заметил патриций. — Но на арене представляют самые жестокие убийства, и мертвые там — настоящие. Это Калигула завел такую моду, заставляя осужденного на смерть исполнять роль распинаемого преступника и казнить его таким образом на сцене!

— Не вижу тут ничего плохого: черни нужны острые впечатления, — уверенно заявил хозяин дома.

Аврелий косо посмотрел на вздувшиеся на шее Сервилия вены. Они набухали с каждой минутой, по мере того как продолжалось представление.

— Глотни немного, станет легче! — шепнул ему Аврелий, и тот одним духом осушил кубок фалернского.

— Вот и Аякс, бросающийся на девственницу, которая искала защиты у алтаря Афины… — с улыбкой пояснил адвокат.

— Боги небесные, да он же по-настоящему насилует ее! — пролепетал несчастный Тит, не переставая поглощать фалернское и лабикийское.

— Нисса известна именно такого рода выступлениями, — невозмутимо пояснил сенатор, ощущая незаметное прикосновение Сергии — матрона упрямо прижималась к нему бедром.

Реальная картина завершилась безумным возгласом сладострастия, и Сервилий, обливаясь потом, откинулся на диван.

— Держись, Сервилий! Выпей еще немного вина, и сразу придешь в себя, — ободрил его Аврелий, надеясь, что чувствительное сердце толстяка выдержит… Помпония права: Тит уже не в том возрасте, когда некоторые вещи…

— Сейчас актеры присоединятся к нам, — объявил Сергий. — Вы узнали Аякса?

— Вряд ли. Я видел его только от талии и ниже, — простодушно признался Сервилий.

— Вот он! — улыбнулась Сергия, не скрывая возбуждения. — Это наш Галлик!

— Ave, Аврелий! — непринужденно приветствовал сенатора кельтский гладиатор, появляясь в этот момент вместе с Ниссой.

— Я вижу, ты решил сменить ремесло, — заметил Аврелий.

— Эта работа выгоднее и намного приятнее, чем в амфитеатре, не говоря уже о том, что менее опасна. Закончив свой срок на арене, я целиком посвящу себя ей.

— Поздравляю! А ты не приветствуешь его, Тит?

Сервилий и в самом деле не слышал Галлика, поглощенный созерцанием Ниссы, которая в этот момент усаживалась рядом с ним на диване. Грудь и узкие бедра ее едва прикрывали тонкие полоски ткани.

Славный Сервилий, осушив еще один кубок, присмирел, боясь обеспокоить знаменитую гостью.

Однако он был такой тучный, что иногда она нечаянно прикасалась к нему. Понадобились еще два кубка фалернского, чтобы привести бедного Сервилия в чувство.

— Наш хозяин рассказал о своей удачной ставке, — вновь заговорил сенатор. — А ты, Галлик, тоже поставил на Квадрата?

Кельт небрежно, словно по давней привычке, улегся на триклинии рядом с Сергией. На лице матроны, напротив, появилось некоторое недовольство, как если бы на этот вечер у нее имелись совсем другие планы. Однако вскоре она все же перестала чересчур сильно прижиматься к бедру Аврелия.

— Я никогда не делаю ставок, сенатор, — покачал головой Галлик. — Самое большее, даю какие-нибудь сведения друзьям.

— И на последних боях тоже давал?

— Да, и потерял нескольких клиентов. Я всем советовал ставить на Хелидона, — произнес гладиатор, накладывая себе хорошую порцию говядины с соусом из сельдерея.

Краем глаза сенатор заметил, как Нисса, кокетливо подмигнув, кормит Сервилия с ложечки. Тот закрыл глаза, не в силах сопротивляться двойному удовольствию — пикантным луковичкам и соблазнительной красавице, — и одно за другим, сияя от счастья, глотал гиацинты, асфодель и лук-шалот.

Настала очередь дичи, потом подали грибы и рыбу.

Аврелий, хотя и пытался всячески навести разговор на нужную тему, так ничего и не добился: многолетний опыт ведения хитрых интриг в суде научил Маврика крайней осторожности.

Зато на Сервилия вино произвело ожидаемый эффект, и он уснул на своем ложе задолго до конца ужина. Когда же патриций сказал, что пора отнести друга домой, на лице Сергии появилось нескрываемое огорчение. Она рассчитывала если не на коллективную оргию, то хотя бы на более интимную беседу… Нет, этот Аврелий определенно не оправдывал свою славу волокиты!

— Да, Сергий, я совсем забыл, — рассеянно проговорил сенатор уже на пороге. — Плацида ожидает от тебя сведений о наследстве брата. Ты не мог бы сообщить ей, что там и как?

Маврик внезапно побледнел.

— Плацида? — переспросил он. — Не понимаю…

— Ну да, сводная сестра Хелидона, из Мутины, — спокойно подтвердил Аврелий. — Я думал, ты ее опекун.

— Ах да, конечно. Передай ей, что скоро дам знать, — пообещал известный адвокат, стараясь держаться как можно спокойнее и удивляясь про себя, откуда этот сенатор, что так любит лезть куда не следует, знает о его личных делах.

От Аврелия не ускользнула легкая дрожь холеной руки, протянутой ему на прощание.

— Держи меня в курсе всего, что может быть полезно для расследования, — спокойно попросил патриций, расставаясь с Сергием.

Паланкин уже спускался с Авентинского холма, когда Сервилий проснулся и тихо прошептал:

— Нисса!

10.

Июньские иды

Аврелий открыл глаза, когда солнце бы уже высоко. Его разбудил осторожный, но настойчивый стук в дверь. На пороге стоял Парис, управляющий. Посторонившись, он пропустил рабов, которые внесли сосуд с ароматной водой и полотенце, чтобы хозяин освежил лицо.

Друзья не раз критиковали Аврелия за эти утренние омовения, полагая их совершенно ненужными в городе, где все, в том числе и рабы, после полудня непременно принимают ванну.

И все же патриций не мог начать день, не умыв, хотя бы слегка, лицо и не почистив зубы порошком из рога.

— Хозяин, пришла Помпония, — доложил Парис, — и, похоже, она очень расстроена! Я предложил ей напиток, но он нисколько не помог. Если можешь, поговори с ней… Она не хочет ждать…

Громкие стенания, доносившиеся из перистиля, и суетливая беготня слуг убедили Аврелия, что матрона, вопреки всем приличиям, действительно не собиралась ждать, пока он побреется, чтобы принять ее.

Патриций растерянно потрогал слегка заросшие щеки и быстро, просто для приличия, накинул короткую тунику на ту легкую, в которой спал. Славная подруга, к тому же в расстроенных чувствах, вряд ли станет обращать внимание на его одежду.

Аврелий вышел в гостиную и увидел, что Помпония рвется из крепких рук привратника Фабелла и двух рабов, которым не удалось бы удержать ее без помощи могучего Сансона.

— Ох, Аврелий! — Пышнотелая матрона в отчаянии упала в просторное кресло, которое подвинули ей слуги. — Мой Тит…

«Боги Олимпа, будем надеяться, что она ничего не узнала про его любовную интрижку», — подумал Аврелий. Глаза у Помпонии что у сокола, и если этот несчастный Сервилий не снял со своей одежды все до единого светлые волоски…

— Уже две недели, как он не замечает меня! — продолжала в отчаянии рыдать женщина. — Представляешь, ложится рядом с отсутствующим видом и тут же начинает храпеть. Я все делала, чтобы пробудить его чувства: соблазнительные одежды, парики, каким позавидует и Мессалина… Все напрасно! Спит как убитый, видя во сне неизвестно что! А вчера вернулся очень поздно… Друг мой, что происходит с моим несчастным супругом? Он никогда не был таким!

Патриций молчал, он тоже занервничал. Итак, увлечение Сервилия явно угрожало семейному счастью.

— Я часами лежу в молоке и меде, чтобы кожа стала молодой и красивой, — взволнованно продолжала матрона, — рабыни уже с ума сходят, ломая голову над моими прическами, а он… — Помпония опять разрыдалась. — Он даже не замечает! Ах, Аврелий, заклинаю тебя: скажи, что мне делать?

Сенатор поразмыслил. Нисса молода и хороша, а Помпония настолько вся раскрашенная и искусственная, что дальше некуда.

— Ничего, — решительно заявил он. — Перестань краситься и сними с себя все эти побрякушки. Пусть Сервилий увидит тебя такой, какая ты есть.

— Но я же буду походить на женщину средних лет! — возразила матрона, которой на самом деле было уже под пятьдесят.

— Ты зрелая и полная очарования женщина. Тит еще любит тебя, я уверен…

«Во всяком случае, надеюсь, что любит», — с грустью подумал он.

— Но вчерашней ночью…

— Постараюсь узнать, где он ее провел. Положись на меня. Если тут что-то серьезное, сразу же тебе скажу, — заверил ее патриций, утешая ласковым жестом. — Но послушай: мне опять нужна твоя помощь.

Матрона смахнула со щеки черные от краски слезы и посмотрела на него, невольно заинтересовавшись. Ей вовсе не хотелось этого показывать, но неудержимое любопытство все-таки заставило слегка забыть о страданиях и отвлечься от надвигающейся супружеской трагедии.

Аврелий помолчал. В других обстоятельствах он не стал бы медлить и направил бы Помпонию по следам актрисы, заставив раскинуть сеть пошире — вдруг да попадется улов из слухов и сплетен. Но сейчас он не решался так поступить: если его любимая подруга в результате проведает об увлечении мужа… С другой стороны, лучше Помпонии самой все узнать, а не испытать унижения, когда печальную новость ей сообщит какая-нибудь коварная приятельница.

Действительно, пусть Помпония займется прошлым Ниссы — может, завладеет каким-нибудь тайным оружием для борьбы с соперницей на случай, если им придется столкнуться в открытую.

— Послушай, Помпония, Нисса не могла появиться из воздуха. Постарайся узнать, откуда она взялась.

— По-твоему, это легко? — возразила матрона тоном учителя, который втолковывает ученику простейшую истину. — Придется познакомиться с ее косметичкой или с какими-нибудь служанками. Театральный мир несколько в стороне от моего круга знакомств.

— Я уверен, ты сумеешь расширить его должным образом, — попрощался Аврелий, снова и снова задаваясь вопросом, правильно ли он поступает.

— Ах, любовь… — мечтательно произнес Парис, когда пышнотелая матрона удалилась.

Сенатор в изумлении поднял бровь. Редкостное благонравие управляющего служило предметом шуток всех домочадцев: еще никто не замечал, чтобы Парис приставал к какой-нибудь служанке, а если он и делал это, то лишь для того, чтобы упрекнуть за плохую работу.

И все же, решил Аврелий, странная забывчивость, рассеянный вид, витание в облаках — все это несколько подозрительно. Неужели Парис влюбился? С трудом верилось в нечто подобное, но кто же в таком случае смог пробить брешь в сердце сурового управляющего?

Тут в комнату без предупреждения вошел Кастор и преспокойно расположился на самом удобном стуле, глядя на высоконравственного вольноотпущенника так, словно тот был прозрачным.

— Привет, хозяин. Вот и я с докладом, поскольку узнал вчера вечером немало интересного. Представляешь, Сергий приказал одному слуге забрать деньги для ставки еще за неделю до встречи… — сообщил александриец, с удовольствием потягивая вино из кувшина хозяина.

— В самом деле, выступление Хелидона похоже на старательно подстроенное поражение, — заметил Аврелий. — И такое происходит ведь не впервые. В цирке, например, очень часто стараются подкупить возниц.

— Можешь не рассказывать это мне, хозяин, я ведь грек, — вздохнул секретарь. — Знаешь, сколько раз олимпийских атлетов обвиняли в том, что они получали пальмовую ветвь победы, подкупив противников, и те позволяли победить себя? — продолжал он. — Вот уже четыре века, как Эвполий…

— Но арена — не Олимп, — возразил сенатор, с ходу отвергая историографические претензии секретаря. — В боевых представлениях римлян потерпеть поражение означает умереть! И ты полагаешь, что Хелидон добровольно согласился на это? Нет, единственное приемлемое объяснение — он ничего не знал… Послушай, выясни-ка вот что. Не виделся ли гладиатор с кем-нибудь в то утро, до начала боев. Я знаю, что по всем правилам перед боем гладиаторам запрещено встречаться с кем бы то ни было, но ведь известно, как соблюдаются эти правила… Узнай также все, что можно, о его последнем ужине. Может статься, Хелидон навещал Ниссу, свою любовницу, в последний раз. И не забудь о бедной Ардуине, она спрашивала о тебе!

— А, гладиаторша… Не поверишь, но она ведь королевских кровей, — ответил грек. — Ее мать родом из древнего племени друидов, дальняя родственница британского вождя Цимбелина. Так что Ардуина в родстве с тем Карактаком, который доставил столько бед Британии. У себя на родине, до того как попасть в плен, она славилась как знаменитая воительница. Поэтому, когда армия Клавдия захватила ее и привезла в Рим, ланисты тотчас превратили ее в приманку на боях гладиаторов.

— Повезло тебе, — усмехнулся Аврелий. — Не каждый день приходится ухаживать за особой царских кровей.

— Царская там кровь или нет, хозяин, но девушка эта малопривлекательна, и, встречаясь с ней, я проигрываю в глазах римлянок. И потому я не собираюсь продолжать это нелепое ухаживание! — решительно заявил Кастор.

— Даже за некоторое вознаграждение? — поинтересовался хозяин.

— Думаешь, меня всегда можно купить, да? — возмутился александриец с обиженным видом. — Я не продаюсь за жалкие деньги!

— Ладно, не сердись, — продолжал Аврелий, нисколько не обеспокоившись поведением Кастора. — Что хочешь взамен?

— Разрешение вести расследование от твоего имени в театре Помпея, — предложил вольноотпущенник, и Аврелий сразу же согласился, удивившись, что отделался так дешево.

Разобравшись с Помпонией и договорившись с Кастором, патриций почувствовал, что ему необходимо побыть одному.

Возможность уединиться была в Риме поистине драгоценным благом, потому что даже огромные богатства не могли обеспечить его. Город, в сущности, представлял собой огромную площадь, где все и всё были на виду — в окружении рабов, клиентов,[52] друзей. И все же бывали минуты, когда так хотелось побыть одному…

— Vale! — решительно произнес он, желая отпустить секретаря.

Кастор и не подумал уходить.

— Хозяин, я видел один очень красивый кинжал. Было бы вполне уместно и вежливо, если бы я отнес его в подарок Ардуине… Ты же согласишься, хозяин, что невозможно являться с пустыми руками к родственнице знаменитого вождя!

— Соглашусь, — уступил Аврелий. — Но только если речь идет о нескольких сестерциях, — на всякий случай уточнил он, полагая, что слуга теперь покинет его, однако тот по-прежнему стоял недвижно, как мраморная статуя.

— Что еще? — вспылил сенатор, теряя терпение.

— Британку поразил мой вид, — признался александриец. — И я понимаю бедняжку, ведь она вынуждена жить среди грубых, некрасивых мужчин. Думаю, она оказала бы мне превосходный прием, если бы я предстал перед ней в красивых одеждах. Что бы ты сказал о твоей тунике из виссона?

— Но я еще ни разу не надевал ее! — возразил Аврелий.

— Вот именно, — ответил Кастор. — А будь она новенькая, с иголочки, ты выглядел бы в ней как несерьезный человек, который гонится за модой. Настоящий аристократ всегда дает кому-нибудь поносить свою одежду пару раз, прежде чем сам наденет ее, тогда она приобретает благородный вид вещи, уже побывавшей в употреблении…

— Хорошо, одалживаю, — закончил разговор сенатор. — А теперь иди!

— А сверху накину твой короткий плащ с капюшоном. Спасибо, хозяин, я буду великолепен.

Аврелий отвернулся, ожидая, когда наконец закроется дверь за наглым секретарем. Но, так и не услышав никакого шума, обернулся и не поверил своим глазам — Кастор стоял на том же месте.

— Хозяин, туника очень красивая, но ее нечем закрепить на плечах. Наверное, неприлично ходить полуобнаженным…

— Возьми две пряжки из моей шкатулки, Кастор, и исчезни! — взорвался Аврелий в полном отчаянии.

Оставшись наконец один, патриций отпил пива и растянулся на ложе, вернувшись мысленно к тому периоду своей жизни, о котором, казалось, уже забыл.

Рыжий жрец, жертвоприношение богам… Рождение сына — маленького Публия… Обиды, обманы, безразличие… Что испытал бы он сейчас, вновь увидев ее?

— Никого не принимает! — грубо ответил привратник.

— Меня примет! — властно возразил сенатор.

Слуга оставил его ожидать, даже не предложив сесть, и удалился с подозрительным видом.

Публий Аврелий окинул взглядом большой темный атрий.

Персонажи несколько поблекших фресок на мифологические сюжеты, казалось, с дружеским участием и некоторой неловкостью подмигивают ему. Вот на изображении Циклопа следы от копоти лампады, которую он, Аврелий, запустил в него однажды в пылу ярости. Их так до сих пор и не удалось очистить до конца…

— Ты здесь, — произнес кто-то за его спиной. И в голосе не слышалось удивления, только констатация факта.

Патриций обернулся. Да, это была она… Но как изменилась!

— Не смотри на меня так, будто я — призрак! — с нескрываемым раздражением произнесла женщина.

— Все тот же милый характер! — отметил Аврелий, следуя за ней в комнату.

Фламиния опустилась на стул с высокой спинкой и налила вина.

— Я изменилась, знаю. Видела, как ты посмотрел на меня. И не думай отрицать. Твое утонченное воспитание всегда раздражало меня. Кстати, я вернулась в Рим тайком, поэтому прошу никому об этом не сообщать. Я не собираюсь, разумеется, бывать на публике, — проговорила женщина, коснувшись своего рябого, в оспинах лица.

— Ты долго болела… — тихо проговорил патриций.

— Мало кто выживает после таких хворей, но у меня дубленая шкура, ты ведь знаешь.

Аврелий вновь посмотрел на это лицо, которое помнил таким прекрасным, в эти ледяные глаза, которые уже тогда начал ненавидеть.

— Скажи, что тебе нужно, и уходи! — воскликнула Фламиния, отпив глоток мульсы.[53] — Не хочу никого принимать. В том числе и некоего сенатора.

— С Хелидоном ты, однако, виделась, — спокойно заметил Аврелий.

— Хочешь знать о нем? — прошипела Фламиния. — Тут все ясно: хоть и некрасивая и изуродованная, я еще достаточно богата, чтобы купить себе, если захочу, самого востребованного в Риме мужчину.

— Он часто бывал здесь? — спросил сенатор.

— Дважды, и нетрудно понять, что приходил только потому, что был вынужден. Он знал, что не может отказать мне, — проговорила женщина, подавляя злость. — Так или иначе, мне сразу надоело. На арене он лучше, чем в постели, а в последний раз вообще дал осечку.

— Как всегда, строга в своих суждениях, — заметил Аврелий. — Скажи мне, ты видела, как он умер?

— Да, я сидела на трибуне весталок. Старшая жрица любезно разрешает занять там место, когда мне хочется присутствовать на боях. Я не заплакала, если тебе интересно, увидев, как он рухнул на землю.

Патриций промолчал.

— Ну вот, ты узнал, что хотел. Теперь уходи. Тебя проводят, — резко проговорила матрона.

— Не нужно, Фламиния, я помню дорогу.

И Аврелий ушел не обернувшись.

11.

За шестнадцать дней до июльских календ

— Хозяин, хозяин, послушай, у меня важные новости для тебя! — вихрем ворвался Кастор.

Публий Аврелий оторвал взгляд от сочинения «О строении Земли» Помпония Мелы, нового тома, который недавно доставили ему Сосии, владельцы самой богатой книжной лавки в городе. Трактат оказался любопытным, и у Аврелия, необычайно интересовавшегося всем, что касалось географии, вырвался жест недовольства.

«Будем надеяться, что новости стоят этого беспокойства», — подумал он, собираясь выслушать секретаря.

— Из школы гладиаторов? — спросил сенатор.

— Из школы и из театра, — уточнил александриец. — После всех этих гладиаторов мне потребовался отдых. Так вот, послушай: Хелидон, когда закончился последний ужин, вышел со своей компанией и Ниссе тоже велел отправиться с ним. Ауфидий, вне себя от злости, старался удержать его. Лучший атлет предавался разгулу как раз накануне сражения! И все же Ауфидию не удалось его остановить: ретиарий считал себя слишком знаменитым, чтобы позволить обращаться с собой, как с любым другим гладиатором.

— Так что ночь Хелидон провел не в казарме…

— Вот именно, хозяин.

— А что произошло потом?

— Хелидон вернулся в казарму часа за два до рассвета. Ланиста пришел в отчаяние, боялся, что тот вообще забудет про арену, — рассказывал секретарь, довольный своим расследованием. — И это еще не все. Я поинтересовался, где в тот день сидели в амфитеатре Маврик с сестрой. Вовсе не на трибуне со всей знатью, а как раз у самого выхода гладиаторов!

— Отлично, Кастор! — порадовался Аврелий. — Это многое объясняет. Один из них вполне мог подойти к Хелидону перед сражением и дать ему что-то, — предположил он.

— Ты весьма прозорлив, хозяин. И все же… — возразил Кастор с деланым сожалением.

— И все же? — повторил сенатор.

— Брат и сестра прибыли со свитой человек в двадцать, и все они готовы поклясться, что ни Маврик, ни Сергия не покидали своих мест все время, пока длились бои.

— Ну, с тех пор как существует этот мир, свидетелей всегда можно купить, — заметил Аврелий, еще питая слабую надежду.

— Рядом находились сотни зрителей, хозяин. Вряд ли возможно не только подкупить их всех, но хотя бы даже попытаться вовлечь в эту историю! — разочаровал Аврелия александриец.

— Ты прав, Кастор, — согласился сенатор. — Это оказалась глупая идея.

— Но я еще не закончил, хозяин. Похоже, видели какую-то женщину в казарме как раз в ту ночь, когда умер Турий. Ее лицо было скрыто покрывалом, и часовые не узнали ее. И, по правде говоря, не очень-то и собирались задержать… в соответствии с негласными правилами… Такое ведь не первый раз случается, когда знатная дама ночью навещает какого-нибудь красавца гладиатора…

Покрывало, наверное, чтобы специально скрыть лицо, которого никто не должен видеть… Разволновавшись, Аврелий даже привстал.

— Возможно, из разговора с Турием загадочная матрона узнала, что ретиарию что-то известно об убийстве Хелидона. Может, этот дурак даже решился шантажировать ее. И наутро вот он — убит в своей комнате! — обрадовался сенатор, что угадал, как все случилось.

— Блестящее умозаключение, хозяин, — заметил секретарь. И, помолчав немного, откашлявшись, продолжал: — Есть только одна небольшая неувязка.

— Что еще? — огорчился хозяин.

— Незнакомка вошла в комнату Гелиодора, сицилийского гладиатора, а не в комнату Турия, — не без коварного удовлетворения сообщил Кастор, окончательно приведя сенатора в смятение.

— Вот как! — только и мог произнести он. — Но выходит, ты ничего и не выяснил.

— Как ничего? — возмутился и обиделся вольноотпущенник. — Я трудился для тебя, как мул, расчищая дорогу для расследования от множества препятствий, напрасных отклонений и ложных путей. Кстати, вот список расходов, — продолжал он уже не так высокомерно и, быстро спрятав в карман вознаграждение, исчез прежде, чем хозяин смог проверить счет.

Аврелий опустился на мраморную скамью в перистиле и взял том Помпония, чтобы сравнить его с «Географией» Страбона. Как же велик мир и как мало еще известно о нем! Неизведанные земли, дикие народы, мифические животные, смертельные зелья, которые варвары скифы получали из яда змеи, а кельты из лесных растений… или ужасный яд кавказских сванов, который, как говорят, убивает, стоит лишь понюхать его!

Задумавшись, сенатор оторвал взгляд от свитка и посмотрел на клумбу, где выращивал различные экзотические растения, привезенные ему из разных концов империи: в мраморной ванне распустился египетский папирус, рядом рос изящный цветок лотоса, приводивший к потере памяти, а небольшая заросль восточного тростника, поднявшегося едва ли не выше колоннады, окружила бронзовые статуи Фортуны и красивого Купидона.

Аврелий поднялся и подошел к тростнику.

Неожиданно возникшее подозрение побудило сенатора сломать стебель. Он долго рассматривал его и обратил внимание на то, что это, по сути, длинная полая трубка.

Он приложил ее к губам и дунул… Да, это вполне возможно, с волнением подумал он и сорвал небольшую круглую ягодку. Вложил ее в стебель и, набрав побольше воздуха, дунул в него.

Ягода пролетела вдоль колоннады и ударилась в дверь кабинета.

— Ай! — воскликнул Сервилий, открыв ее как раз в этот момент и схватившись за висок. — Ради всех богов, Публий! Что это тебе взбрело в голову?

— Прошу прощения, я проводил опыт, — извинился Аврелий, но другу в эту минуту явно было не до формальностей. Даже царапина на щеке не смогла стереть ликования с его лица.

Сенатор опасался худшего.

— Я из театра, — заговорил Тит, переполненный гордостью. — Победа!

Боги Олимпа, это случилось. Бедная Помпония! — искренне огорчился Аврелий.

— Вчера ночью, — продолжал Сервилий. — Я боялся, что Нисса не захочет видеть меня, однако… Не веришь?! Она не только приняла меня, но… — И, до ушей краснея от смущения, он извлек из кармана туники кусочек вышитой льняной ткани. — Узнаешь? — подмигнул он.

Сенатор, ужасно расстроенный, опустился на скамью. Конечно, он узнал его. Когда он видел актрису в последний раз, этот кусочек ткани едва прикрывал ее бедра.

Глаза Сервилия сияли.

— Ах, какая женщина! — мечтательно воскликнул он. — Но что же ты не поздравляешь меня?

— Да, да, конечно, Тит… — проговорил патриций.

— По-твоему, это в порядке вещей — добиться ее благосклонности? — возразил Сервилий, не скрывая недовольства. — Это немалого стоит. Тебе что — ты молод, богат, хорош собой… Я всегда радовался твоим победам, а теперь, когда настала моя очередь, ты как будто завидуешь!

— Нет, нет. Что ты, друг мой! Напротив, я очень рад…

— В самом деле? Не похоже, однако!

— Послушай, Тит, не думай, будто я…

— А вот и да! — резко прервал его Сервилий. — Нисса предпочла меня тебе. И это просто убивает тебя, разве не так?

— Ради всех богов Олимпа, — попытался возразить сенатор. — Но как только тебе могло такое прийти в голову?

Сама мысль о том, что друг мог составить ему конкуренцию в любви, казалась ему совершенно абсурдной. То же самое, что ожидать с минуты на минуту извержения Везувия — вулкана, который лишь иногда слегка ворчит.

— Знаешь, Публий, я думал, ты не такой мелочный!

Аврелий возвел глаза к небу, обращая немую мольбу к бессмертным — в чье существование, однако, не верил, — чтобы они подарили ему терпение.

— Это не так, Тит, — произнес он. — Поверь мне… я только беспокоюсь о Помпонии.

— Ладно, — сухо ответил Сервилий, — в городе больше домов терпимости, нежели храмов, не говоря уже о своднях, и полным-полно доступных женщин: гетеры, куртизанки, содержанки, вольноотпущенницы. Даже матроны вовсю стараются, отбросив стыд и позабыв о супружеской верности. А я за тридцать лет брака не могу позволить себе одну-единственную маленькую шалость?

— Постарайся хотя бы, чтобы жена не узнала! — взмолился Аврелий.

— А как она может узнать? Я не оставляю никаких следов… — весело заверил Тит. Потом вдруг осекся, что-то вспомнив. — О боги! — застонал он. — Косметика Ниссы на тунике! — Произнеся это, Сервилий исчез быстрее молнии, а его друг с осуждением покачал головой.

— Гм… — дал о себе знать Кастор, возникнув за спиной Аврелия, словно из воздуха. — Если я правильно понял радость нашего общего друга, ты должен мне несколько сестерциев, — напомнил он хозяину.

— Клянусь, тут не обошлось без тебя, несчастный грек! — вскричал Аврелий, вручая ему деньги.

Никогда еще он не отдавал проигрыш с таким сожалением.

12.

За пятнадцать дней до июльских календ

На другой день Публий Аврелий без особого энтузиазма продолжил расследование.

Приведя себя в порядок, надев тяжелую тогу с латиклавией — знаком его сенаторского звания, патриций расположился в паланкине рядом с Сервилием и приказал кортежу двинуться в путь.

Пока рабы кричали во все горло, провозглашая его имя и должность, патриций с сомнением задавался вопросом, помогает ли такая торжественность проведению расследования и не лучше ли переодеться в скромную одежду и неузнанным, без всякой помпы, отправиться в таверну напротив школы гладиаторов… Но должность, на которую назначил его Клавдий Цезарь, была официальной, и — увы! — он был обязан соблюдать требования этикета.

Дверь таверны открылась, и Кастор, пешком следовавший за паланкином, тотчас исчез за ней.

Сервилий тоже поспешил выбраться из паланкина — на этот раз без помощи раба, как делал обычно. Он показался Аврелию выше ростом и даже не таким тучным, когда уверенным шагом и с высоко поднятой головой прошествовал вперед. Вот что может сделать с человеком успех у женщин!

Не то чтобы он ревновал Тита, нет, он лишь слегка недоумевал, каким образом этот тихоня так легко сумел пробить брешь в сердце актрисы… если только дело не в том, что его кошелек не уступал по величине его животу.

Видя своего друга торжествующим и довольным, Аврелий даже слегка рассердился и подумал, а не стоит ли охладить интерес актрисы к Титу. Это нетрудно было бы сделать. В сущности, он ведь богаче Сервилия и куда привлекательнее…

Понятно, что он пожертвовал бы собой только с благими намерениями, спасая бедную Помпонию и ее брак, а вовсе не из-за собственного интереса… Он тут же отбросил эту мысль, досадуя, как вообще могла прийти в голову столь примитивная и недостойная идея, явно продиктованная завистью.

— Благородный Стаций! — встретил его Ауфидий с обычным слащавым подобострастием. И все же в его тоне чувствовалось некоторое раздражение: он ведь ничего не может делать, бедный ланиста, пока ходит тут этот человек, всюду сующий свой нос. Да и авторитет его как неоспоримого наставника гладиаторов начал страдать с тех пор, как этот знатный интриган стал расхаживать по школе и отдавать во все стороны распоряжения, пользуясь полномочиями, данными ему Цезарем!

— Хочу поговорить с Гелиодором! — резко приказал Аврелий.

— Как прикажешь, высокочтимый сенатор! — вытянулся перед ним Ауфидий. — Но хочу тебе сообщить, что император назначил новые бои на конец месяца, — сладким голосом добавил он. — И я не могу слишком надолго откладывать тренировки.

— Что же, начинай свою бойню! — разрешил Аврелий, смирившись.

Громкий радостный крик гладиаторов прозвучал ему в ответ. Они обрадовались, что тренировки возобновляются. Неужели эти безмозглые сумасшедшие только и ждали того часа, когда смогут снова убивать друг друга? — удивился сенатор, направляясь к сицилийцу, ожидавшему его в стороне.

Гелиодор равнодушно смерил его взглядом. Как и все гладиаторы, он понимал, что внимание этого патриция в тоге с латиклавией означает только одно — неприятности.

— Мне сказали, что недавно тебя навещала какая-то матрона, — заговорил Аврелий.

— Матрона? — переспросил Гелиодор. — Хоть и богатая, и знатная, Сергия все равно самая настоящая проститутка!

Выходит, речь идет о сестре Маврика…

— И что ей нужно было от тебя в ту ночь, накануне смерти Турия?

— Представляешь, эта бесстыжая хотела, чтобы я выступил у нее дома! — с негодованием проговорил ретиарий. — Я же прямо сказал все, что думаю о ней и ее бесстыдствах: я не Галлик, сказал я. У меня есть невеста на Сицилии, славная девушка, и она ждет моего возвращения. Как только накоплю немного денег, сразу женюсь на ней. Я рискую жизнью, слов нет, но я не собираюсь заниматься всякими гадостями. Это занятие для греков и римлян, у них нет ничего святого… Я родился в горах, и с двенадцати лет меня никто не видел голым, даже мать. И знаешь, что сделала эта блудница? Расхохоталась! — обиженно воскликнул Гелиодор.

Аврелий молча кивнул, воздержавшись от замечаний.

Кто знает, правду ли говорит гладиатор? Подобная стыдливость выглядела несколько странной для человека, профессионально сражавшегося на арене цирка, в то же время известны случаи, когда человек, обладая огромной физической силой, страдает от неизлечимой робости. Может, Сергия использовала Гелиодора только как повод проникнуть в казарму и убрать Турия…

— А наутро я нашел вот это у себя под матрасом! Это, конечно, она оставила, чтобы навести на меня порчу! — обозлился Гелиодор, показывая подвеску в виде глаза с двумя зрачками. — Сергия — колдунья, сенатор, и сразу видно, хочет нас всех заколдовать. Как Турия, убитого в своей комнате, куда никто не мог войти… Такое убийство невозможно совершить обычным путем!

Аврелий взглянул на амулет. Точно такой же, как тот, что найден возле трупа ретиария.

Возможно, кому-то выгодно, чтобы смерть приписали сверхъестественным силам, но совсем не обязательно прибегать к колдовству, чтобы оправдать убийство… Боги и колдуны не имеют ничего общего с этими смертями, решил про себя патриций, собираясь еще раз осмотреть комнату убитого — на этот раз снаружи.

Склонившись над окошком у самого пола, откуда проникал свет в комнату Турия, он снова осмотрел решетку, ища подтверждения своей догадки: да, тростинку легко можно просунуть между ее прутьями…

Собираясь присесть на корточки, он завернул за пояс фалды уже запылившейся тоги, сожалея, что не надел удобную греческую хламиду: кто знает, почему из всех возможных одеяний отцы — основатели Рима выбрали в качестве официальной одежды самую непрактичную.

Наконец, ему удалось присесть на корточки рядом с окошком так, чтобы измерить хотя бы приблизительно угол, под которым отравленная игла могла проникнуть в комнату. Положение тела Турия точно соответствовало этому углу: вот и объяснение загадки запертой изнутри комнаты.

Что же касается смерти Хелидона, то здесь, наоборот, все обстояло иначе. Там убийцу и жертву разделяли половина арены и тысячи зрителей… Необходимо срочно осмотреть место убийства Хелидона, решил сенатор.

— Приветствую тебя, знатный Аврелий! Что ты делаешь на полу, словно наказанный ребенок? — спросил Галлик, неслышно подойдя к нему сзади. — Твой слуга-грек, напротив, ни минуты не сидит без дела. Если так будет продолжаться, Ардуина перестанет сокрушаться о смерти прекрасного Хелидона!

— А что, у них была любовь? — удивился Аврелий.

— Безответная, — уточнил Галлик, усмехнувшись. — Хотя вообще-то она никогда не проявляла своих чувств… Однако некоторые вещи невольно замечаешь, я ведь не в казарме родился, знаешь! И потом, на кой сдалась такому человеку, как Хелидон, эта несчастная дылда? Ардуине оставалось только сокрушенно любоваться им издалека… И я не сомневаюсь, она на куски разорвала бы убийцу Хелидона. По счастью, она слишком глупа, чтобы найти его!

— Я вижу, ты себе на уме! — усмехнулся Аврелий, которому весьма не понравилось высокомерие, с каким кельт говорил о своих коллегах.

Галлик развел руками, выражая смирение, безразличие и отчасти некоторую хитрость.

— Что тебе сказать, благородный Стаций? Так уж устроен мир, и я лишь стараюсь избежать худшего. Осталось четыре недели моего пребывания здесь, и пока ты приостановил бои…

— Сообщаю печальную новость, Галлик, — прервал его Аврелий не без некоторого ехидства. — Бой назначен на конец месяца. Приказ Клавдия Цезаря.

— О Зевс Всемогущий, надо скорее бежать на тренировку! — воскликнул атлет и поспешил было к арсеналу, но Аврелий задержал его:

— Подожди минутку. Ты знал, что Хелидон родился в Мутине и в молодости работал у веревочника? — неожиданно спросил он.

— В Мутине? — удивился Галлик. — Но он же из Фракии… Выходит… Ах, сукин сын, надо же, какую придумал себе историю! Неплохо, однако! Мне тоже следовало догадаться. Знаешь, какое это производит впечатление на публику! — Потом несколько театрально покачал головой, как человек, до глубины души пораженный неожиданным предательством, хотя, казалось бы, уже знаком со всеми подлостями мира, и добавил: — Он никогда ни словом не обмолвился об этом. Подумать только, ведь я слыл его лучшим другом. Какой обманщик!

— Да уж в этом он преуспел. Обманывал всех подряд… — согласился Аврелий. — А кстати, разве не требуют рекомендацию у человека, который хочет стать гладиатором?

— Ну, на это мало обращают внимания. По сути, никому нет дела, откуда ты явился, лишь бы умел держать меч в руках. Хотя некоторые все же приносят рекомендации, потому что не так-то просто попасть в императорскую казарму, — признал Галлик, — ланиста, наверное, знает что-нибудь…

Сенатор сразу же отправился к Ауфидию, но на площадке встретил Геракла, явно настроенного воинственно по отношению к нему.

— Почему ты остановить тренировка? — прогремел здоровенный сармат, намереваясь схватить его за тунику. — Я есть сильный, я сражаться!

— Скоро, скоро будешь сражаться, Геракл, — успокоил его Аврелий, невольно задумываясь, как долго еще проживет этот огромный и тучный ретиарий.

Обрадовавшись, сарматский гигант направился к тренировочным шестам, издав громкий воинственный клич на своем варварском языке.

Ланиста пригласил сенатора в свой кабинет.

— Да, у Хелидона имелось, я думаю, рекомендательное письмо… — согласился он, изображая полнейшую готовность помочь.

— Постарайся разыскать его, — приказал Аврелий. — У тебя есть, надо полагать, какой-то архив.

— Документы, документы… Скоро буду погребен под всеми этими папирусами! — проворчал ланиста. — Когда я взялся тренировать гладиаторов Цезаря, никак не думал, что придется стать чиновником!

— Так где же это письмо?

— Прошло столько лет, благородный сенатор. Нужно перерыть всю эту гору, — пожаловался Ауфидий, указывая на множество ящиков на полках.

— Хочешь, чтобы сам Клавдий пришел помочь тебе? — пригрозил патриций, пользуясь правом, которым наделил его властитель.

— Нет, подожди, кажется, я припоминаю, где это может быть… — решился наконец Ауфидий, несмотря на явное нежелание. — Вот! — И подал сенатору пыльный сверток.

Аврелий впился глазами в документ.

— Он подписан Папием Фазием, командующим восточным легионом… Полководец утверждает, что захватил Хелидона в плен во Фракии, после жестокой схватки, — добавил он с сомнением.

— Так написано, — в свою очередь подтвердил ланиста, желая снять с себя ответственность.

— Скажи, а ты когда-нибудь слышал, чтобы он говорил по-гречески, этот юный житель Фракии? — не без сарказма полюбопытствовал Аврелий.

Если гладиатор оказался родом из Мутины, то есть из Цизальпинской Галлии, кто лучше Ауфидия мог бы заметить это за многие годы совместной работы?

— Мы не занимаемся тут риторикой, сенатор Стаций. Хелидон хорошо сражался, и я никогда не интересовался его родословной! — ответил ланиста.

— Ты знаком с адвокатом Сергием Мавриком? — продолжал допытываться Аврелий.

— Нет, — ответил Ауфидий. — Но знаю, что он истовый любитель гладиаторских боев и иногда приглашал Хелидона к себе… Именно там он и познакомился с той девкой, что погубила его. Чего я только не делал, чтобы удержать его в казарме в тот последний вечер! Но он ни в какую! Готов был мчаться к Ниссе, словно мартовский кот…

— Мне говорили, что и сестра Сергия частенько бывает здесь.

— А, эта! — вздохнул Ауфидий. — Не только она навещает атлетов. Многие скучающие матроны питают слабость к гладиаторам. С другой стороны, будь я построже, их все равно впускали бы сюда, но тайком, и было бы только хуже.

— А так ты получаешь свои проценты с каждого визита, — с насмешкой бросил сенатор.

— Ну, разве что время от времени кто-нибудь из женщин приносит подарок… — пробормотал ланиста.

Аврелий вышел, не удостоив его даже взглядом.

Выходит, это Папий придумал легенду о герое из Фракии, размышлял он. Следовало сразу же отыскать сведения о нем. Почему-то уже давно в Риме ничего не слышно о военачальнике, командовавшем одним из лучших легионов империи!

Тут он заметил, что кто-то потянул его за тогу.

— А, это ты, Квадрат… — произнес патриций, заметив скромного крестьянина, как всегда, одиноко стоявшего у шеста. — Пытаюсь разобраться в твоем деле. Наверное, еще не все потеряно. Если удастся доказать, что тот тип и твоя жена сговорились…

— Ты так внимателен, сенатор, но, знаешь, не стоит этим заниматься. Все равно, еще два-три боя, и меня уже не будет в живых, — поблагодарил Квадрат, преисполненный своего обычного пессимизма.

— Нельзя сразу сдаваться, даже не попробовав что-то предпринять! — сердито заметил патриций. — Дадим бой в суде!

— Это безнадежная затея, сенатор, — печально возразил Квадрат. — Я такой невезучий, что непременно опять столкнусь там с тем мерзавцем, который вел дело моей жены…

Аврелий насторожился. Возможно ли?

— Может, помнишь, как его зовут? — спросил он.

— Конечно помню. Сергий… Его звали Сергий, эту сволочь! Я даже видел его однажды, на тренировке. Он меня, конечно, не узнал, я ведь только один из множества несчастных, кому он сломал жизнь. Но я-то навсегда запомнил его!

Квадрат говорил искренно. Возможно ли, что адвокат только притворился, будто не узнал его? Крестьянин, брошенный на арену из-за несправедливого приговора суда, против сильнейшего победителя… Разве не заманчиво сделать выигрышную ставку? Достаточно только постараться, чтобы ретиарий проиграл. И об этом могла позаботиться Нисса, или же его сестра, или даже та неизвестная матрона, которую Хелидон навещал время от времени.

Мысли Аврелия прервали Ардуина и Кастор, нетвердо державшиеся на ногах. Они громко разговаривали и знаками подзывали его.

— Какой у тебя славный секретарь, благородный сенатор! — проговорила Ардуина, награждая Кастора крепким ударом по плечу. — Видел, какой красивый кинжал он подарил мне? — визгливым голосом добавила она, и ее круглые злые глазки заблестели от радости, а волосы как пакля оказались едва ли не у самого носа сенатора.

Едва не чихнув, Аврелий резко отвернулся, и, отводя прядь волос Ардуины от лица, успел заметить, что какой-то слуга выскользнул из кабинета Ауфидия и поспешил к выходу.

— Пойди-ка следом за этим человеком, Кастор, быстро! — приказал он, и на этот раз грек, явно обрадовавшись, что его освобождают от Ардуины, сразу же бросился выполнять приказ.

Британка проводила его долгим взглядом, опечаленная внезапным расставанием. Сервилий, ожидавший вместе с нубийцами у паланкина, жестами торопил Аврелия. Он не мог дождаться, когда друг закончит наконец все эти скучные дела, — Сервилий спешил к своей красавице Ниссе.

Неопрятная гладиаторша все еще стояла рядом, и тут Аврелию вдруг пришла в голову странная и даже не совсем честная мысль.

— У меня тоже есть подарок для тебя! — проговорил он с деланым весельем. — Сервилий, пожалуйста, возьми в паланкине тот венок, что мы велели сплести утром.

— Но он же приготовлен для Ниссы! — шепотом возмутился Тит. — Что, по-твоему, станет делать эта британская слониха с венком из роз?

— Повинуйся сейчас же и не возражай! — строго приказал патриций.

Все равно она прежде всего женщина, а уж потом гладиаторша, решил он. И нет такой женщины, которую не порадовали бы розы.

— Это мне? — в изумлении воскликнула Ардуина и, не веря глазам, прикоснулась своими мозолистыми руками к лепесткам. Потом жестом, который ей, видимо, казался кокетливым, криво нацепила венок себе на голову, улыбаясь уродливым ртом. — Какой прекрасный подарок, сенатор! — тихо добавила она, и Аврелий заподозрил, что ему почти удалось ее растрогать.

— Цветы, предназначенные для Ниссы, отдать этой чудовищной мужеподобной бабе! Просто не понимаю тебя, Аврелий… — возмущался расстроенный Сервилий, пока они шли к выходу. — Похоже, ты нарочно вставляешь мне палки в колеса!

— Иногда в мужеподобном теле скрывается тонкая девичья душа, — попытался объяснить ему сенатор.

— Девичья! Да она способна переломать тебе кости, всего лишь дружески похлопав по плечу! — вскипел Тит. — Смотри, видишь синяк? Так приласкала меня эта слониха!

— Попроси Помпонию натереть одной из ее мазей, — спокойно ответил Аврелий, который тоже почувствовал, чем оборачиваются эмоции британки.

— Лучше попрошу это сделать Ниссу… У нее такие красивые руки! — произнес Тит, улыбнувшись.

«Святая Артемида! Если дело уже дошло до этого, то у бедной Помпонии не остается больше никакой надежды!» — с огорчением подумал сенатор.

13.

За четырнадцать дней до июльских календ

Как и ожидал Аврелий, супруга Сервилия не заставила себя ждать и вскоре появилась на пороге его дома.

— У него другая женщина, теперь я в этом уверена! — Она просто кипела от возмущения. — У меня есть доказательства. Следы косметики на его тунике! — добавила Помпония, в отчаянии разрыдавшись на плече сенатора.

— Да нет же, дорогая, что ты такое говоришь! Наверное, это копоть от свечи…

— Ты когда-нибудь видел красную копоть? Это губная помада, уверяю тебя, типичная губная помада, сделанная из винного осадка! А вчера он купил розы… но не для меня! — всхлипнула она.

— А, розы! Так это для Ардуины! — заверил ее патриций, рассказав о подарке, который Сервилию неожиданно для себя пришлось преподнести британской гладиаторше.

— Так, может, я ошибаюсь… — утешилась матрона, утирая слезы.

— Конечно, Помпония! А теперь перестань рыдать. Помнишь — я попросил тебя помочь. Только не говори, что тебе не удалось ничего узнать об этой актрисе.

— Да нет, удалось, но очень немного. По правде говоря, я сейчас совсем не в форме, — пожаловалась пышнотелая матрона и отставила травяной настой, приготовленный заботливым Парисом, решив утешиться охлажденным фалернским, которое предложил ей патриций.

— Но все же одну любопытную деталь я узнала, — продолжала она.

— Смелее, подруга моя, — поторопил ее Аврелий. — Не мучай меня.

— Нынешняя вестиария[54] Ниссы недавно заняла место своей тетушки, которая умерла год назад от ужасной простуды, неожиданно перешедшей в воспаление легких. — Помпония не упускала никаких подробностей. — Так вот, рассказывая ей о первых выступлениях актрисы, эта тетушка говорила о каком-то человеке, который нередко являлся в театр и настойчиво требовал, чтобы Нисса приняла его. Однажды она согласилась выслушать его и уединилась с ним в своей уборной. Вскоре оттуда послышались крики, и прибежавшие служанки увидели, как этот урод хлещет ее по щекам. Девушкам понадобилось все их мастерство, а также немало свинцовых белил, чтобы скрыть огромный синяк на ее виске, прежде чем та смогла выйти на сцену. И охраннику тоже пришлось потрудиться, чтобы выставить вон этого незваного гостя, человека очень сильного, кроме того, страшного, потому что он весь был в шрамах…

— Это мог быть Хелидон? — поразмыслил Аврелий. — В таком случае Нисса лгала, утверждая, будто познакомилась с ним только в доме Маврика… Хорошо бы узнать, как она начала свою карьеру, кто привел ее в этот эротический мимический театр? Еще несколько лет назад никто о ней и не слышал, и все же ей удалось проникнуть в этот довольно закрытый мир…

— Единственный, кто мог бы тебе ответить, — пояснила Помпония, — так это распорядитель, принимавший людей на работу, но он попал под телегу еще два года назад… Какие вкусные, однако, эти ореховые пирожные! — добавила она с полным ртом.

Определенно пристрастие совать нос в чужие дела шло Помпонии на пользу даже в самые критические минуты жизни, и Аврелий, чтобы усилить сей терапевтический эффект, поставил перед ней вазу со сладостями, посыпанными перцем, фирменное блюдо его главного повара Гортензия.

— Меня, правда, несколько смутило другое, — продолжала матрона. — По словам служанок, Нисса и Хелидон держались отнюдь не как любовники. Знаешь, некоторые вещи женщины улавливают с ходу: никаких взглядов, улыбок, перемигиваний, никакого кокетства; казалось, они просто деловые партнеры…

— Или давние любовники, уже уставшие друг от друга, — предположил Аврелий. — Молодец, Помпония, ты оказала мне очень большую услугу!

— Лучше поблагодари мою горничную Хрисиду. Это она узнала все от гримерши, притворившись, будто хочет устроиться в театр парикмахершей.

Аврелий тотчас взял на заметку: нужно будет послать девушке какое-нибудь украшение или хороший отрез ткани.

— Что касается Сервилия, то здесь, наоборот…

Сенатор прервал подругу, дабы она опять не перевела разговор на больную тему супружеской неверности.

— Ты уже давно ничего не рассказываешь, что судачат об императрице, — заметил он, притворяясь весьма заинтересованным.

Нет ничего лучше, как переключить внимание пышнотелой матроны с ее собственных семейных неприятностей на подлинные или предполагаемые измены Валерии Мессалины.

Помпония и в самом деле оживилась, ободрилась: пикантная сплетня была для нее лучшим лекарством.

— Мессалина теперь часто встречается не только с актером Мнестром, но и с Силием… Она всюду появляется в его обществе, видели даже, как она целовала его на публике… Возможно ли, чтобы Клавдий Цезарь ничего не замечал? И в самом деле, муж всегда все узнает последним!

Иногда и жена тоже! — в смущении подумал Аврелий, провожая подругу до дверей.

— А, чуть не забыла! — добавила матрона уже на пороге. — Я провела расследование и среди моих портних в надежде, что они знают кого-нибудь из костюмеров театра Помпея… Знаешь, мне хотелось бы заказать несколько туник, причем пооригинальнее, чтобы произвести впечатление на Тита, хотя ты и советовал одеваться поскромнее.

Похоже, эта милая матрона, укутанная в синюю паллу[55] с богатой вышивкой, вовсе не собиралась следовать рекомендациям Аврелия.

— Так что же? — прервал он ее в нетерпении.

Когда Помпония начинала свои нескончаемые разговоры о переменах моды, нужно было останавливать ее тотчас, не медля ни секунды. Славный Сервилий хорошо знал это, однако всегда опаздывал.

— Ничего, к сожалению! — огорчилась Помпония. — Но башмачник, который шьет мне обувь без каблука, ту, что я ношу дома, когда нет гостей… Знаешь, такую удобную, хотя низкий каблук, конечно, мне не очень идет… И нет сомнения, что…

— Что рассказал башмачник? — решительно прервал Помпонию патриций, чтобы она не заблудилась в лабиринте разных сапожек, тапочек, туфелек и сандалий.

— Представь только, какое совпадение! — радостно отозвалась матрона. — Он как раз работал с той труппой, когда Ниссу только-только взяли туда, и ему довелось как-то отнести ей домой пару новых сандалий, очень красивых, как он говорит, целиком из лайки, прошитой золотой нитью, с кожаным ремешком, который, оборачивая пятку…

— Адрес, Помпония! Где жила, он сказал? — постарался вернуть ее в нужное русло сенатор.

— Конечно, — ответила матрона. — В большом доме на Общественном спуске,[56] на последнем этаже. Представляешь, когда этот бедный башмачник поднялся на самый верх, у него слетела туфля, порвался ремешок, и ему пришлось, бедняге…

— Да благословят тебя боги, подруга! — заставил ее умолкнуть Аврелий, посылая воздушный поцелуй, и закрыл за ней дверь, торопясь немедленно использовать полученные сведения.

В атрии он едва не столкнулся с Кастором. От секретаря исходило невероятное зловоние, и он на ходу срывал с себя грязную одежду.

— Он побежал по Общественному спуску, потом свернул на улицу, ведущую к площади Армилюстр… — сообщил александриец, рассказывая о том, как преследовал слугу из казармы.

— А затем? — с волнением спросил Аврелий.

Обе улицы вели на Авентинский холм, к Верхней улице, где находился дом Сергия Маврика. Кроме того, если сведения Помпонии верны, Нисса жила когда-то как раз в тех краях.

— Я потерял его! — развел руками секретарь. — Я бежал за ним как сумасшедший, когда налетел на этих несчастных красильщиков, что несли сырье для тканевых красок. Они вылили на меня целых два ведра!

Аврелий подавил смех, начиная понимать причину жуткого запаха, исходившего от вольноотпущенника. Очень многие красильни использовали для отбеливания шерсти мочу…

На этот раз патриций решил проявить благородство: в сущности, секретарь пострадал при выполнении своих обязанностей…

— Пойди вымойся, Кастор, и не расстраивайся из-за испорченной одежды. Я сам куплю тебе новую, — великодушно пообещал он.

— Спасибо, хозяин, но я нисколько и не расстраиваюсь. Одежда ведь твоя, — заверил его грек, нагишом исчезая в ванной комнате, и Аврелию осталось только со скорбью посмотреть на жалкие остатки новехонькой туники из тончайшей льняной ткани, которую так быстро скинул с себя его верный Кастор.

14.

За тринадцать дней до июльских календ

В строгой одежде, накинув скромный короткий плащ, Публий Аврелий остановился у дверей старого здания и посмотрел на шпалеры, сплошь затянутые вьющимися растениями, и на цветы на балконах, как-то весьма ненадежно лепившихся к деревянным стенам высокого дома.

Он поднялся на крутую каменную ступеньку у открытой входной двери, вошел в темный атрий и зажал нос, спасаясь от невыносимого запаха капусты, царившего там.

И только он хотел подняться по внутренней лестнице, как сверху упал в пролет старый плащ, полный блох, и следом старое, изъеденное молью покрывало. Он увернулся, прижавшись к стене как раз вовремя, а то ему на голову свалились бы еще и кастрюля со сковородкой, тоже брошенные с пятого этажа.

— Вон отсюда! — орал арендодатель пожилой паре и юноше, пока те спешно подбирали свой жалкий скарб. — Я же запретил вам входить сюда и уже вызвал подмогу, чтобы выставить вас отсюда!

Властным жестом хозяин жилья подозвал двух черных рабов, ожидавших на улице.

— Самовольное занятие помещения! — воскликнул он и приказал рабам вывести вон отчаянно сопротивлявшегося юношу.

Аврелий ничему не удивился. Стоило на несколько дней задержать арендную плату, и жильца немедленно выставляли на улицу со всем его имуществом. Тех, кто упрямился, грубо вышвыривали вон специально обученные, крепкого сложения рабы, а мебель несчастных сбрасывали вниз по лестнице или выкидывали из окон на головы ничего не ведавших прохожих.

— Да проклянут тебя боги, Нигро! — обозлился парень, поддерживая своих престарелых, согбенных родителей, в слезах выходивших на улицу.

— А тебе чего надо? — грубо бросил хозяин Аврелию, расплачиваясь с вышибалами. — Нужна комната, так вот — только что освободилась. И поторопись, в Риме нелегко найти крышу над головой!

Аврелий вышел из тени на свет, и арендодатель сразу же понял, что сделка не состоится. Плащ патриция, хоть и скромный, все же не дырявый, да и сандалии его выглядят слишком новыми для человека, который согласился бы жить в конуре под крышей этого дома.

Нигро между тем не так уж огорчился. Найти жильца совсем нетрудно, несмотря на то что за стоимость самой дешевой комнаты в центре Рима легко приобрести вполне приличный и достойный домик в провинции, да еще и с участком земли.

Однако Рим есть Рим — столица огромной империи, где возможно всё и где при небольшом везении осуществлялись даже самые невероятные мечты. Поэтому толпы нищих, обездоленных и авантюристов всех мастей устремлялись к его воротам за миражами легких заработков или престижной карьеры или же с одной только смутной надеждой найти какую-нибудь надежную работу, чтобы прокормить семью.

— Мне нужны сведения о девушке, которая жила здесь несколько лет назад, — сказал Аврелий.

— И ты думаешь, кто-нибудь ее помнит? — бросил Нигро и отвернулся. — Здесь никто надолго не задерживается — люди приходят и уходят.

Да, подумал патриций, оглядывая изъеденные жучком балки, на которых держалось здание, если кому-то из здешних жильцов удавалось хоть немного поправить свои дела, он наверняка спешил убраться отсюда, ведь тут рано или поздно можно погибнуть: хозяин определенно сэкономил на стоимости материалов, дав хорошую взятку тому, кто отвечал за возведение этих стен, дабы он закрыл один, а по возможности и оба глаза на нарушения, допущенные при строительстве.

Аврелий вышел на улицу расстроенный. С другой стороны, он и не ожидал ничего особенного от этого посещения. Из-за подобных конфликтов, принудительных выселений и добровольных переездов народ в подобных доходных домах беспрестанно менялся, и никто в этом сумасшедшем городе даже не имел времени подружиться с соседями.

Юноша и его родители, которых только что выгнали на улицу, еще не ушли. Собрав свои вещи в покрывало и завязав его узлом, они пребывали в растерянности, так и не решаясь отойти от дома, который еще несколько минут назад давал им приют.

— У этого негодяя Нигро нет сердца! — гневно воскликнул юноша. — Я могу переночевать под мостом на Тибре, но мои бедные старики…

— Гавиллу, однако, он не выгнал, — заметила его мать. — И даже Целию…

— Еще бы! — усмехнулся парень. — Они посылают к нему своих молодых дочерей, чтобы отодвинуть срок оплаты!

Аврелий насторожился. Если хозяин так падок на женские прелести, возможно ли, чтобы он не помнил Ниссу?

— Подождите минутку, — обратился он к несчастным, только что лишившимся крова. — Простите, что вмешиваюсь, но у меня есть некоторый опыт в судебных делах, и, может быть, последнее слово еще не сказано.

Вскоре сенатор вернулся в атрий и во главе маленького отряда поднялся к Нигро.

— Опять здесь? — грозно спросил арендодатель. — Неужто хотите, чтобы я вызвал стражу?

— Да, — подтвердил Аврелий, — именно этого мы и хотим, Нигро. Должно быть, уже очень давно никто не проверял состояние этого барака, — продолжал он с олимпийским спокойствием, пнув несколько раз стену, как бы испытывая ее на прочность. — И что же мы видим? Здесь остался один песок, и неизвестно куда делись кирпичи. Дерево тоже рассыпается… Ох, ох! — вздохнул он. — А это что такое? Рядом, вплотную со зданием находится склад. Разве ты не знаешь, что приказ императора запрещает строить здания так близко друг к другу? Да, видимо, придется сообщить надзирателям. Не хотел бы я оказаться на твоем месте, когда хозяин увидит, до какого ужасного состояния ты довел его недвижимость.

Нигро вскочил и злобно уставился на сенатора, глотая слюну.

Аврелий, довольный, осмотрелся, потом выбрал, не торопясь, самый прочный стул — явно принадлежавший Нигро, — и демонстративно уселся, положив ноги на стол.

— Эти славные люди, — заговорил он, — сказали мне, что за их комнату ты уже получаешь арендную плату от некоего Косса, который сейчас находится за городом. Увы, боюсь, тебе не совсем ясны правила субаренды, и я позабочусь, чтобы стражи порядка, когда прибудут, разъяснили их тебе!

— Не надо спешить, господин, ни к чему это. Не лучше ли обсудить все спокойно? — пошел на попятную арендодатель, почувствовав, что пахнет бедой. — Наверное, выселение этой семьи — всего лишь досадная ошибка…

— Да, понимаю, такое со всяким может случиться, — с улыбкой ответил патриций. — К сожалению, из-за грубости твоих помощников эти бедняги понесли ущерб. Самое малое, что ты можешь теперь для них сделать, — это освободить на полгода от оплаты аренды; тогда, может, они и не подадут на тебя в суд. В противном случае я буду рад сам вести дело, или за него возьмется мой друг Сергий Маврик.

Арендодатель не промолвил в ответ ни слова: лучше не упрямиться в данном случае и возместить потери на каком-нибудь другом несчастном, только вот не забыть прежде проверить, а нет ли и у того высоких покровителей. Выслушав Аврелия, он жестом дал понять, что семья может остаться.

— Но почему бы и тебе не присесть? Не стесняйся, мы же теперь друзья! — весело продолжал сенатор, поудобнее усаживаясь на стуле, в то время как Нигро робко пристроился на краешке кривоногой табуретки. — Так что ты мне говорил о девушке с последнего этажа? Уверен, ты, с присущим тебе тонким вкусом, наверняка обратил на нее внимание, — по-приятельски подмигнул он.

— По правде говоря, я… — осторожно заговорил Нигро, но язык его вскоре развязался, потому что Аврелий позаботился так приоткрыть тунику, что стал хорошо виден его тугой кошелек.

Конечно же Нигро помнил эту девушку, и еще как, поскольку нередко отправлялся к ней получать плату за жилье не деньгами, которых у нее не было, а натурой.

И вот, отчасти ради того, чтобы расположить к себе важную персону, отчасти потому, что в жизни каждого человека есть минуты, которые всегда приятно вспомнить, он выложил Аврелию все, что знал.

— Хороша ли собой… Да, пожалуй, недурна, конечно, но ничего особенного, — уточнил он с видом знатока, вроде тех, кто с первого глотка узнает по послевкусию хорошо выдержанное фалернское. — Азинелла,[57] каких в Риме сколько угодно… Я пожалел ее, и тогда…

Патриций улыбнулся про себя: интересно, что стало бы с Нигро, узнай он вдруг в самой высокооплачиваемой актрисе города девчонку, которую когда-то удосужился — пусть даже из чистого сострадания к ее несчастной доле, разумеется, — уложить в свою постель!

— Ее поместил сюда Вибон, кузнец, высокий, огромный такой, весь в шрамах. Он находил ей клиентов, а я смотрел на это сквозь пальцы. Нет, я не брал процентов, имей в виду, я порядочный человек, но и она не возражала, а мне, немолодому, такой случай выпадает не так уж часто. Нет, я в самом деле не знаю, куда она делась и что с нею стало; после того, как ушла отсюда, три года уже будет…

— Ушла со своим сводником? — поинтересовался Аврелий.

— Да нет, — сказал Нигро, — с какой-то женщиной! Кузнец пришел в бешенство, заявил, что отыщет ее рано или поздно. И однажды действительно нашел и жутко избил! Стань на его место: она стоила ему целых десять сестерциев, которые он заплатил наличными этой старой сводне, ее матери, и к тому же еще ему пришлось спать с ней, чтобы обучить ремеслу. Как он мог позволить ей сбежать именно тогда, когда она начала приносить какой-то доход?

— А где этот Вибон теперь?

— На кладбище. Свалился в Тибр в стельку пьяный.

Утонувший кузнец и Нисса, освободившаяся от назойливого покровителя. Кто знает, не Маврик ли помог ему случайно упасть в реку…

Аврелий вздохнул. В глубине души он рассчитывал найти какие-нибудь доказательства более раннего знакомства Ниссы с Хелидоном, но утро, похоже, потрачено совершенно напрасно. Он поднялся, собираясь уходить, но Нигро покашлял, словно ожидая чего-то. В Риме все имело свою цену. Хорошие воспоминания тоже.

Сенатор уже хотел достать пару монет, но потом вдруг ему пришла в голову другая мысль, и он извлек из пояса туники свинцовую карту, служившую бесплатным пропуском в театр Помпея.

— На представление Ниссы, о Зевс всемогущий! — поразился Нигро. — Вот уже несколько месяцев пытаюсь попасть туда, но там такая давка! — добавил он, пока Аврелий изо всех сил старался сдержать смех. — Жду не дождусь, когда попаду, говорят, это фантастическая женщина!

— Место в первом ряду, сможешь хорошо рассмотреть ее и… я уверен, она поразит тебя… — с улыбкой заключил сенатор, вручая ему столь желанный билет.

Выйдя из зловонного мрака старого здания, Публий Аврелий решительно направился по оживленному переулку, но прежде обернулся и дружеским жестом ответил на приветствие тех троих, что махали ему из окна на пятом этаже.

Он потерял уже немало времени и решил позволить себе одно из тех простых удовольствий, о которых богачи, замкнувшиеся в своих роскошных домах, нередко старались позабыть. Мясо, завернутое в ароматную лепешку, стакан какого-нибудь горячего спиртного напитка, ласковый взгляд бесстыжей служанки в таверне…

В Риме остерий, конечно, хватало. На Общественном спуске на каждом шагу встречались таверны, маленькие и побольше. С самого рассвета, а иногда и раньше, жители города, похожего на щупальца, — миллион и даже больше человек, скопившиеся на нескольких квадратных милях земли, сидящие, словно виноградные косточки, в гигантских и опасных многоквартирных доходных домах, — расходились по своим жилищам и неизменно заглядывали в таверну, желая погреться у очага и выпить виноградного сока, подслащенного суслом.

Утонченный сенатор хорошо знал, что сусло и кипяченое вино весьма опасны для здоровья, так же как смола, мел, поташ и другие пищевые добавки, которые использовались для подделки вин, и все же он не смог устоять перед искушением. Аврелий заказал за стойкой чашу этой бурды и ощутил, глубоко вдохнув, острый запах нищеты.

Тут в таверну вбежал какой-то человек средних лет в еврейской одежде, растерянный, с сумкой в руке, явно не местный. Он искал укрытия от толпы уличных мальчишек, которые с криками преследовали его, высмеивая странное одеяние.

— Ты, видимо, только что прибыл в город, — улыбнулся Аврелий и протянул чашу этому человеку, еще не успевшему отдышаться после бега. — Наберись терпения, скоро привыкнешь.

— Ну что ж, не такая уж плохая встреча, — проворчал еврей. — Я ищу дом друга, некоего Аквилы… Где-то в этих краях…

Два посетителя, желая подсказать вновь пришедшему, куда идти, горячо заспорили:

— Это там, справа!

— Нет! Это слева от перекрестка! — перебивали они друг друга, а бедняга растерялся оттого, что вызвал такой переполох.

— Не беспокойтесь. Спасибо за вино, друг, — сказал он, притворяясь, будто утолил жажду. — Отблагодарю тебя, как только найду работу.

— А что ты умеешь делать? — поинтересовался сенатор.

У него имелось так много разных доходных предприятий, что, может, нашлось бы местечко и для этого кроткого человека, нуждавшегося в работе.

— Рыбачу. Пойди вон туда и спроси Симона, — сказал человек и поспешил выйти.

Аврелий покачал головой. Нелегкая же у него жизнь, у этого еврея, если признается, что живет ловлей рыбы в Тибре, подумал он, провожая его взглядом.

А иудею было нелегко — он явно терялся в большом городе с его интенсивным уличным движением. Сделав несколько шагов и тщетно попытавшись увернуться от телеги, груженной овощами, он столкнулся с человеком, бежавшим ему навстречу с другой стороны улицы, и упал прямо в грязь.

И тотчас переулок огласился криками возмущенного зеленщика и воплями ребятишек, которым он направо и налево отвешивал оплеухи, потому что они норовили завладеть его товаром, рассыпавшимся по мостовой.

Посетители таверны поспешили на улицу, тоже желая принять участие в ссоре, а матери ребятишек, которым досталось от зеленщика, тут же явились на подмогу своим беззащитным отпрыскам.

Единственным, кто не участвовал в этой кутерьме, как с удивлением заметил Аврелий, оказался тот самый человек, которого нечаянно толкнул Симон и который должен был бы рассердиться больше всех. Однако он держался в стороне с поднятым капюшоном, стараясь не привлекать к себе внимания, а вскоре направился к перекрестку и быстро исчез.

И все же, когда он сворачивал за угол, капюшон соскользнул на плечи, и Аврелий узнал хорошо знакомое лицо.

Сенатор тут же выбежал из таверны и, перескочив через несчастного рыбака, упавшего в грязь, пустился следом за Ауфидием, ибо это был он.

Час спустя патриций вернулся домой, грязный и вспотевший, но весьма довольный тем, что выследил ланисту. Долго шагая за ним вверх по холму, он все время старался, чтобы тот не заметил его, и то и дело прятался за колоннами, когда Ауфидий оборачивался, проверяя, не идет ли кто сзади.

В какой-то момент Аврелию даже показалось, будто тот заметил его, но потом решил, что в таком случае ланиста ни за что не вошел бы в дом Сергия.

— Проснись! — крикнул Аврелий, входя в атрий.

Привратник Фабелл, как обычно дремавший в своей каморке, вздрогнул и недовольно уставился на хозяина: даже поспать не дают несчастному, непременно нужно разбудить!

«Странно, что Парис не встречает меня!» — подумал сенатор, но, войдя в перистиль, в изумлении остановился.

Из-за тонких мраморных колонн его высоконравственный управляющий с идиотским и в то же время блаженным видом наблюдал за Ксенией, ловкой рабыней, неразлучной с Кастором, словно она была сама Афродита. Захваченный врасплох, вольноотпущенник покраснел, как девица, а патриций воздержался от замечания, прекрасно понимая, что любой намек поверг бы того в полное отчаяние.

— Хозяин… — пролепетал управляющий, невероятно смутившись, — у вас гость.

— Мне некогда, — возразил сенатор. — Нужно быстро вымыться и снова уйти.

— Как угодно. — Парис поклонился. — Тогда скажу Спурию, этому веревочнику из Бононии…

— Из Бононии? — переспросил Аврелий. — Где он? — И направился в кабинет.

— Не там, хозяин. Он в кухне. Я подумал, что, наверное, ему лучше подождать там — со слугами, — уточнил Парис, который в том, что касалось общественных предрассудков, давал сто очков вперед патрициям старого склада.

Сенатор прошел в кухню. Он пожелал в свое время, чтобы она была просторной и очень чистой. Многие владельцы домов, по его мнению, ошибались, когда заботились об обеденном зале, украшая его фресками, отделывая мрамором и слоновой костью, а для очага и хлебопекарной печи оставляли какую-нибудь небольшую клетушку, дымную и грязную. Времена, когда ужин в римском доме готовили в атрии, к счастью, давно миновали, и патриций выделил для приготовления пищи две просторные, светлые и хорошо проветриваемые комнаты с несколькими раковинами, поэтому все тут можно было содержать в исключительной чистоте.

— Мушмулу нужно класть в кипящий щелок с бельем… — услышал Аврелий, войдя в кухню, громогласно вещавший властный голос.

На почетном месте за деревянным столом в окружении поваров, пекарей и кондитеров сидел высокий и тучный человек. Все внимательно его слушали, а кое-кто даже что-то записывал.

— А айву? — поинтересовался в этот момент Гортензий, любимый повар сенатора. — Мазий в своем учебнике «Приготовление пищи»…

— При чем тут учебники! — грубо прервал его провинциал. — Чтобы сварить хорошее варенье, такое, про которое говорят «пальчики оближешь», необходим опыт! Нужно высушить фрукты на соломе или хотя бы на листьях платана, потом подавить их в глиняной миске, обмазанной варом. Мы ведь не можем себе позволить мед при том, сколько он стоит!

— Так ты у нас веревочник или повар, Спурий? — прервал Аврелий этот импровизированный урок кулинарии.

— К твоим услугам, благородный сенатор! — поднялся мужчина, смущенно поднимая руку в римском приветствии. — Прости за беспокойство, но мой свояк Рустик — человек добрый, да только любит больно совать нос в чужие дела — надумал писать тебе письмо о Плациде. И тогда я сказал ему: не следует беспокоить сенатора, толком написать не сумеешь, и он ничего не поймет. А тут как раз один приятель вернулся из Рима, и я подумал: поеду тоже туда и сам все расскажу тебе, может, еще и награду какую получу. Кто знает, когда письмо дойдет, я, пожалуй, быстрее управлюсь. А тебе надобно знать, что у нас с Децией четверо детей, и все мальчишки, а веревки теперь покупают плохо…

— Не беспокойся, Спурий, сообщи все, что знаешь, и получишь награду.

— Легко сказать, прославленный сенатор. Когда я жил в Мутине, лет десять уже как будет, мне понадобился помощник в лавке, и Деция, это которая стала потом моей женой, говорит: почему бы тебе не взять сына Сосимы? Овдовела она, и жить ей не на что, бедной женщине. А я и не хотел вовсе, потому как этот Плацид еще с самого детства такой задира был, без конца драки затевал. Но она, Деция, все настаивала, она всегда умеет заставить меня сделать, что хочет, ну я и взял его. А лучше бы и не брал, потому как столько бед принес он мне, этот бандит. Столько денег я из-за него потерял, так мало того, он еще и служанку мою обрюхатил. Вот я и прогнал его. И тогда он пострашнее дел натворил. Пырнул ножом легионера, а потом и за меч схватился. Короче, легионер скончался, и говорили, наказанием плетьми тут уж никак не обойдется, а скорее всего, отправится Плацид прямиком на плаху. Только приезжает вдруг какой-то важный тип, адвокат какой-то, и освобождает его, не знаю уж как, и увозит с собой в Рим. А потом мы узнаём, что это герой арены и зовут его Хелидон. Ласточка, значит. Разве годится такое имя мужчине, говорю я!

— А беременная служанка? — поинтересовался патриций, уже не сомневаясь, что речь идет не о Ниссе.

— Родители у нее крестьяне, она и вернулась в деревню. Так или иначе, Плацид уехал, а с ним вместе немало и других, не слишком порядочных людей. Этому адвокату, видно, только такой народ и требовался. Он даже Чумазого купил, за гроши, потому как тот никому не нужен, а потом еще Придурка и Косого…

— Молодец, Спурий, очень важные вещи сообщил! Однако не следовало приезжать сюда из Бононии, письма хватило бы.

— Ну что ты! Кругом столько говорят о Риме, вот и мне захотелось повидать его.

Аврелий улыбнулся не без высокомерия: вполне естественно, что провинциалам нужно хоть раз в жизни побывать в столице, посмотреть на это чудо света и навсегда сохранить, вернувшись к себе, в туманную Цизальпинскую Галлию, воспоминания о нем…

— Ну а теперь, повидав город, я доволен, сенатор. Между нами говоря, ничего особенного в этом великом Риме и нет, потому как форум у нас, в Бононии, тоже имеется, а у вас нет даже Главной дороги. Конечно, ваши храмы больше, но видел бы ты жертвенник Исиды, в нашей Бононии, вот ведь красота великая…

— Понимаю, — проглотил обиду Аврелий, но в то же время и позабавился. — Иди получи награду у моего управляющего и вели дать тебе несколько кувшинов меда, раз он у вас такой дорогой. Но не говори слишком плохо о Риме, когда вернешься домой!

— Конечно, хозяин! Думаю, здесь тоже нелегко живется, — снисходительно добавил Спурий и направился к выходу, а за ним поспешил повар Гортензий со своей дощечкой для заметок.

Аврелий несколько растерялся и при всей своей вполне законной римской гордости не мог не подумать: а не следует ли ему наконец поехать и посмотреть эту знаменитую Бононию…

— Придурок, Чумазый и Косой… Нет, никто в доме Маврика не отзывается на эти милые прозвища, — доложил Кастор, вернувшись с задания и наливая себе вина из амфоры Аврелия.

С кубком в руке он уселся на стул из черного дерева, аккуратно расправив складки своей новой туники ярко-зеленого цвета.

— Красивая ткань и совсем не похожа на тонкий лен… — заметил Аврелий, по достоинству оценив ее.

— Так это индийский шелк, — спокойно объяснил александриец. — Только что привезли на судне.

— Но я обещал шелк Цинтии! — возмутился сенатор.

— А разве ты не говорил, что устал от этой куртизанки! — удивился секретарь. — Я решил, что он тебе больше не нужен, и попросил Ксению сшить мне тунику…

— Если думаешь завладеть и моей тогой с латиклавией сенатора, то позаботься сначала о том, чтобы тебя приняли в курию, — сухо проговорил Аврелий.

— Не собираюсь, хозяин, — совершенно серьезно заверил его вольноотпущенник. — Я нахожу, что алый цвет нисколько мне не идет. Он плохо сочетается с моей смуглой кожей.

— А вот это как ты объяснишь? — потребовал ответа патриций, показывая греку страницу, исписанную тонким каллиграфическим почерком. — На складе не хватает шести бурдюков вина! Вдобавок исчезло мое кольцо с лазуритом, то, что со львом на задних лапах. А шкатулка из испанской кожи, в которой я держу личную переписку, перешла в твою спальню и заполнилась довольно непристойными посланиями какой-то служанки из театра!

— Эту небольшую шкатулку я заменил тебе ящиком-скамьей для одежды, предвидя твою обширную переписку с Бононией, — как ни в чем не бывало ответил александриец. — А бурдюков было всего пять, — не преминул уточнить он. — О шестом мне ничего не известно.

— Лопаешь не меньше когорты преторианцев, пьешь как целый легион и при этом не можешь найти мне ни одного косого и ни одного придурка!

Кастор смерил своего господина и хозяина осуждающим взглядом.

— Не надо так говорить, хозяин. Один слепой у нас имеется! — заявил он, торжествующе улыбнувшись.

— Что, что… — насторожился патриций.

— Один из молодчиков, что сопровождали Маврика в амфитеатр, как раз одноглазый. А когда я кружил по казармам рабов, пока ты ужинал с Ниссой, приметил там еще и одного явного недоумка.

— Молодец, Кастор, недостает только Чумазого!

— Тот огромный тип, которого ты заставил меня преследовать, выглядел как раз жутко грязным и говорил с акцентом жителей Цизальпинской Галлии…

— Отлично! Теперь остается только узнать, что за отношения у Ауфидия с Мавриком. Собери сведения о ланисте, потому что если, как я предполагаю, он соучастник этой аферы со ставками, то у него должно быть припрятано немало сестерциев.

— Разве я не заслуживаю небольшой награды? — скромно потупил глаза слуга.

— Для начала оставь себе кольцо с лазуритом, которое украл у меня, — великодушно согласился сенатор. — А когда добудешь сведения об Ауфидии, получишь еще кое-что.

— Но я не брал никакого кольца! Это, наверное, Ксения! Боги небесные, подумать только… — воскликнул грек, заподозрив что-то ужасное. — Да нет, это невозможно! Это же просто смешно! Ну какая женщина станет смотреть на Париса, ЕСЛИ У НЕЕ ЕСТЬ Я?! — с самодовольной усмешкой заключил он.

Аврелий тоже хотел улыбнуться, но вместо улыбки у него получилась жалкая гримаса.

15.

За двенадцать дней до июльских календ

На следующий день Публий Аврелий и неразлучный с ним Кастор снова взялись за дело.

— Одного не возьму в толк — зачем нужно тащиться в амфитеатр! — недоумевал секретарь, с трудом поспевая за паланкином и стараясь не отстать от крепких нубийских носильщиков.

Квартал, где находился амфитеатр Статилия Тавра, был одним из новейших в Риме. Практически все здания тут строились в основном в течение последнего столетия, когда стало очевидно, что необходимо создавать прочные каменные строения вместо старых деревянных. Поэтому еще в республиканское время за счет Помпея были построены театр и портики, а Юлий Цезарь вынашивал проект, так и не осуществленный, — отвести русло Тибра, чтобы объединить Марсово поле и Ватикан в одну большую площадь.

Позднее Август в течение двадцати лет превращал Рим в настоящий «новый город», построив или отреставрировав внушительный комплекс зданий: от портиков Октавии до храма Аполлона, от терм Агриппы до театров Бальба и Марцелла, от Пантеона до огромных солнечных часов, в которых часовой стрелкой служил один из обелисков, привезенных из Египта после победы над Клеопатрой.

Именно за эту неутомимую строительную деятельность об Августе говорили после его смерти, что он был первым императором, который, получив Рим утопавшим в грязи, оставил его одетым в мрамор.

Вместительный амфитеатр, построенный Статилием Тавром, как раз входил в обширный проект градостроительного обновления и был возведен, несмотря на упорное сопротивление консерваторов, опасавшихся падения нравов и предпочитавших, чтобы бои гладиаторов по-прежнему проводились на Форуме, как в древние времена.

Публий Аврелий не разделял опасений ретроградов. Для него, злейшего противника гладиаторских зрелищ, мало что менялось от того, где проходили эти кровавые сражения, столь отвращавшие его, — на улице или на специально отведенном пространстве.

Поэтому и сейчас патриций без особого интереса слушал амбициозные объяснения инженеров амфитеатра Статилия о сложной системе лифтов для животных и других хитростях, придуманных для того, чтобы сделать бои еще более зрелищными. Он резким жестом прервал пространные объяснения техников и, заставив всех умолкнуть, вышел на арену.

— Хозяин, чего торчишь там один посередине? — поинтересовался Кастор.

— Пытаюсь восстановить последние движения Хелидона перед тем, как он рухнул замертво на землю, — объяснил Аврелий, стараясь вспомнить во всех подробностях то, что видел в день боя.

Со своего места на трибуне он мог любоваться затылком красавицы Мессалины в императорской ложе и в то же время наблюдать за победителем. Выходит, сраженный гладиатор находился именно тут, где стоит сейчас он, Аврелий.

— Встань вот сюда, Кастор, и подними руку, будто держишь трезубец! — велел он.

Секретарь повиновался. Подошел к указанному месту и замер, словно статуя, чувствуя, что невероятно смешон.

— Я же не статуя… — проворчал он, но хозяин шикнул на него и принялся ощупывать его шею в том месте, где заметил ранку на трупе Турия.

— Хозяин, что за манеры! — возмутился александриец, немало рассердившись. — Щекотно!

— Стой и не двигайся! — приказал сенатор и принялся измерять расстояние до лож.

Откуда могли выпустить смертельную стрелу? Если с трибун, то она вонзилась бы сверху вниз. Нет, определенно она летела не оттуда: царапина была крохотная, без рваных краев. Он правильно решил — игла с ядом летела почти по горизонтали…

Внимательный взгляд патриция, миновав свободное пространство, остановился у входа в подземелье.

— Хозяин, у меня уже все занемело! — простонал грек, стоя по-прежнему с поднятой рукой.

Но Аврелий уже спешил к краю арены.

— Сюда! Давай быстро, попробуем здесь! — позвал он бедного Кастора, который шел к нему, расслабляя затекшие мышцы и обращая взгляд к небесам.

— Теперь точно так же встань вот тут и не двигайся!

— Опять! — заныл вольноотпущенник, соображая, что бы еще такое попросить у хозяина в качестве компенсации за подобные усилия.

Аврелий достал из кармана пустотелый тростниковый стебель, засунул в него небольшой комочек папируса, потом глубоко вдохнул и дунул в трубочку. Комочек вылетел и, медленно покружив в воздухе, упал довольно далеко от Кастора.

— Долго еще, хозяин? Того и гляди, меня примут за пугало! — завопил Кастор, потеряв терпение.

— Наверное, нужно утяжелить немного… — рассуждал тем временем патриций, не обращая внимания на протесты секретаря.

Расправив папирус, он завернул в него небольшой камушек. На этот раз комочек не кружил, а пролетел почти по прямой траектории и упал к ногам Кастора.

У гладиаторов легкие, конечно, могучие. И с таким оружием, как это, любой из них легко мог отправить стрелу в шею Хелидона, решил Аврелий, вполне удовлетворенный результатами своих изысканий.

— Но с какой стати кто-то стал бы стрелять в Хелидона ядовитой стрелой? — возразил Кастор. — Хозяин, да ты просто зациклился на этой идее! А ведь тебе и так известно уже немало: ты точно знаешь, что наш победитель был под наркотиком и что на боях гладиаторов жульничают со ставками. Вдобавок мы убедились, что Ауфидий замешан в этом деле, во всяком случае, судя по его накоплениям, слишком большим для простого ланисты, хоть он и управляет казармой императорских гладиаторов. Никак не пойму, почему не велишь арестовать его немедленно!

— Доказательств недостаточно, Кастор, пока недостаточно…

— О боги Олимпа! — вскричал грек. — Да ты упрямее мула!

— Возможно, — спокойно согласился сенатор. — Но есть некоторые детали, которые не стыкуются. Ладно, давай еще раз осмотрим подземелье.

— Хозяин, я уже говорил тебе, и не раз, что туда никого не пускают, кроме обслуги. Посещение гладиаторов, выступающих на арене, категорически исключается, и вход туда во время боев запрещен всем.

— Однако я не понимаю одного… — в задумчивости покачал головой патриций.

— Да ведь все ясно как божий день, хозяин. Сергий Маврик создал победителя из никого, сочинив легенду о герое из Фракии. Хелидон и в самом деле оказался хорошим бойцом и быстро завоевал любовь публики. На него делали ставки не только в столице, но и в римских провинциях, с помощью почтовых голубей… И вот, когда лучший из лучших вознесся на вершину славы, наш адвокат поставил весьма внушительную сумму на его противника, на этого несчастного гладиатора, которого давно знал, потому что при помощи подставного свидетеля помог в свое время вынести ему несправедливый приговор. Кроме того, очевидно, что Маврик сговорился с подружкой непобедимого гладиатора и Нисса накануне боя дала Хелидону какое-то зелье, которое могло надолго вывести его из строя…

— Хелидон, однако, вполне уверенно вышел на сцену, словно то зелье не оказало на него никакого действия, и вот это уже не входило в их планы… Чтобы помешать лучшему из лучших победить, кому-то пришлось завершить дело, начатое Ниссой…

— И этот кто-то ошибся в дозировке, — заключил Кастор. — Поэтому ретиарий и погиб.

— И получилось совсем не то, что требовалось, — завершил его мысль сенатор. — Хелидону предстояло превратиться в курицу, которая несла золотые яйца. С заторможенными рефлексами герой арены проиграл бы встречу, но толпа слишком любила гладиатора, чтобы требовать его смерти, направив вниз большой палец…

— Да, — согласился Кастор, — в самом деле, ведь речи не было о бое «до последней капли крови», когда потерпевшему поражение не дают уйти с арены живым. На смерть осуждают главным образом за трусость, а Хелидону храбрости было не занимать. Если бы он проиграл бой, зрители наверняка закричали бы «Гони его!» вместо «Убей его!». И конечно, Клавдий Цезарь при всей своей неприязни к ретиариям помиловал бы его…

— А спустя какое-то время публика, разочарованная в своем кумире, забыла бы его, и тогда Хелидон вновь вернулся бы на арену и позволил бы Сергию, своему покровителю, заработать еще одну кругленькую сумму. Во всяком случае, Маврик и Ауфидий и на этот раз сорвали хороший куш, — заключил сенатор.

— Да они просто озолотились! — воскликнул Кастор. — Обидно, я-то заработал на этом всего лишь горсть монет…

— А разве ты ставил на Квадрата? — удивился сенатор.

— Ну, вообще-то… — признался грек.

— Кто подсказал тебе, Кастор? Кто-то, выходит, знал!

— Ну, не те, кто принимает ставки, как ты, наверное, подумал. В то утро, когда были назначены бои, один бездельник — из тех, что развлекаются вместе с гладиаторами на их пирушках, — сделал несколько соленых замечаний по поводу того, как провел ночь победитель, давая понять, что одной Ниссы Хелидону оказалось недостаточно. Я не слишком поверил в эту болтовню, разумеется, но все же подумал, почему бы и не поставить несколько сестерциев на его противника. Я не сомневался, что бросаю деньги на ветер…

— И тут тебе повезло — гладиатор был убит, а твои деньги спасены!

— Не хотел бы я оказаться на месте этого неосторожного убийцы, допустившего такую грубую ошибку. Сергий Маврик не из тех, кто прощает подобные вещи, и рано или поздно несчастный дорого заплатит за свою глупость.

— Возможно, уже заплатил! — заметил Аврелий. — Это ведь мог быть Турий, уверявший, будто он единственный и самый близкий друг Хелидона. Что, если именно он убил его? Беги в казарму, быстро! Возможно, теперь все и распутаем…

Кастор не проявил особого желания повиноваться.

— Мне необходимы дополнительные ресурсы, чтобы ступить на территорию Лудус Магнус, хозяин. Ардуина, по несчастью, явно питает ко мне слабость. И как мы уже видели в случае с Хелидоном, ее внимание не приносит удачи!

— Кстати, по поводу Ардуины. Ты считаешь, она действительно не имеет никакого отношения к этому делу? Может, следовало бы обратить внимание и на нее — вдруг она соучастница преступления?

— По правде говоря, Ардуина не кажется мне настолько хитрой, чтобы вести двойную игру, хозяин, и подозреваю также, что деньги ее мало интересуют. Ей нужно только одно: схватка, встреча с врагом лицом к лицу, дикое опьянение боем, кровью и самое главное — аплодисменты толпы. Она слишком впечатлительная и буйная, чтобы понимать некоторые тонкости…

— А если это всего лишь притворство? Уже не раз бывало, когда какой-нибудь раб благородного происхождения мстил за свой народ, повергнутый в рабство…

— Зверски убивая гладиаторов-фракийцев? — с иронией спросил грек.

— Ты прав. Это маловероятно, — невольно согласился Аврелий.

Они покинули амфитеатр, и на этот раз секретарь не последовал пешком, а удобно расположился на подушках рядом с хозяином — он так долго стоял неподвижно, что теперь ему определенно требовался отдых.

— Здесь, хозяин, я, пожалуй, сойду, — сказал он вскоре, указывая на рощицу платанов, окруженную портиками Помпея, за которыми высился большой театр пантомимы. — Когда я вел тут расследование, разузнавал все, познакомился с одной милой актрисой, и сведения, какие она доставляет мне, могут стать для нас поистине бесценными, — заверил он, исчезая среди фонтанов в саду.

Аврелий не стал возражать. Отсутствие Кастора иногда оказывалось весьма кстати. Он воспользуется этим, чтобы нанести один визит по очень, очень личному делу.

Было уже темно, когда сенатор прибыл к Пренестинским воротам, оставив позади окраинные огороды.

Резкий запах зверей, предназначенных для арены, томившихся в вивариуме возле амфитеатра, долетал даже сюда, напоминая о лесной чаще. Слышалось здесь и отчаяние: рыки, вой, ржание заполняли ночь, печально напоминая о яркой жизни, кипевшей на трех континентах, а теперь принесенной в жертву этому кровавому божеству, всесильному и безжалостному городу — городу, находившему в мрачном ритуальном убийстве подтверждение своей абсолютной власти над миром.

Несчастные животные, закованные в цепи, зажатые в трюмах кораблей или стиснутые в повозках, медленно двигающихся по равнинам и пустыням… Далеко не все выдерживали такой долгий и трудный путь и если прибывали в Рим живыми, то лишь для того, чтобы сразу же найти здесь свою погибель. И пока в Ниле становилось все меньше бегемотов, в Египте исчезали львы, а в Мавритании уничтожались крупные боевые страусы, римляне, радуясь этой колоссальной резне, гордились тем, что прокладывали дороги, строили акведуки и несли цивилизацию варварам…

Мучительный вой плененных животных потряс Аврелия — он услышал в их голосах то же стремление к свободе, какое жило и в нем самом, ведь он скорее согласился бы умереть, нежели смириться с участью раба. Но животным, предназначенным для арены, выбирать не дано. Сенатор удивился, поймав себя на коварной мысли: однако животные заставят дорого заплатить за свою жизнь, прежде чем погибнут под ударами других животных — тех, что родились людьми, но предпочли об этом забыть.

Расстроенный такими мыслями, он поторопил носильщиков, чтобы они поскорее удалились от этого печального места.

Нубийцы ускорили бег. Наконец сенатор добрался до колумбария Статилия Тавра — здесь покоились останки строителя огромного амфитеатра, на арене которого нашел смерть Хелидон. Сенатор велел остановиться и, дав рабам денег на таверну, отправился вверх по дороге, ведущей по склону Эсквилина.

Прежде чем взяться за било на двери, он посмотрел на отчетливый в свете луны силуэт дома, стараясь подавить острое желание повернуться и убежать. И все же он постучал.

— Это опять ты, Аврелий? Я же сказала, чтобы ты больше не приходил, — произнесла женщина, узнав его в темноте.

— Я только на минутку, Фламиния, — ответил патриций с несвойственным ему смирением.

— Хорошо, входи, — согласилась матрона, впуская его.

Она налила себе вина и слегка приподняла вуаль, скрывавшую ее обезображенное лицо, чтобы сделать глоток.

— Мне необходимо выяснить одну вещь, — сказал Аврелий. — Второй раз, когда Хелидон пришел сюда, — это было накануне сражения, ведь так?

Женщина посмотрела ему прямо в глаза и ответила, нисколько не смущаясь:

— Я думала, это очень возбуждает, когда занимаешься любовью с человеком, который завтра будет рисковать жизнью. Но не получилось, я уже говорила тебе…

— Ты не заметила у него вялости движений или затуманенных глаз?

— Да, именно так и было. Этот негодяй явился сюда прямо из дома той актрисы и засыпал на ходу. Чтобы он держался на ногах, пришлось заставить его дважды принять холодную ванну и напоить чем-нибудь освежающим.

Вот, значит, почему питье Ниссы не привело к желаемому результату, понял патриций.

— Я была уверена, что назавтра он не выкрутится, но потом, когда узнала, что его противник очень слаб, подумала — может, и сумеет, даже в таком состоянии. Он казался опьяненным, как если бы перебрал вина.

— Или глотнул макового настоя. Сейчас в Риме любят его употреблять. При тех ставках, которые делались на Хелидона, кто-то мог задумать крупную игру, предложив ему наркотик, достаточно сильный, чтобы замедлить его реакции на арене, но все же не настолько, чтобы отменить сражение, потому что в таком случае отменятся и ставки…

— Кто же это сделал, если не Нисса? Но ты действительно уверен, что эта глупая девчонка могла придумать подобный план?

— Не она, Фламиния, а ее сообщник — Сергий Маврик. И когда это станет известно, знаменитый адвокат тотчас отвергнет все обвинения, переложив их на актрису…

— Это очевидно, — согласилась Фламиния. — Сергий Маврик всегда выходил сухим из воды именно так — обвиняя во всех своих злодеяниях людей, которыми бессовестно пользовался. Подобраться к нему очень трудно: у него тесные связи с преступниками, дела которых он выигрывает в суде не всегда честным способом. С подобной поддержкой он без труда может избавиться от любого, кто ставит ему палки в колеса. Именно так он начал свою карьеру, защищая этого убийцу Сеяна. Обвинение говорило об убийстве и представило трех свидетелей. Двое из них бесследно исчезли, а третьего просто купили за большие деньги, заставив замолчать. Но вскоре и он погиб в результате какого-то несчастного случая, унеся с собой в могилу всё, что знал… Аврелий, не трогай Маврика — я хорошо его знаю, он очень опасный человек. За внешним обликом вполне добропорядочного гражданина, не вызывающего никаких подозрений, скрывается много тайн.

— Каких? — заинтересовался сенатор. — Если что-то готовится…

— О нет, я ничего не знаю, — ответила женщина. — И даже если б знала, то промолчала бы… Столько лет прошло с тех пор, как я занималась политикой, кому-то помогая делать карьеру, а кому-то ломая ее. Помогла и тебе, согласись. Но сейчас уже не то время, чтобы устраивать заговоры. Теперь я просто одинокая и больная женщина, способная разве что иногда развлечься.

— Может быть, если бы маленький Публий остался жив… — заговорил Аврелий.

— Но он умер, и это все равно ничего не изменило бы. А теперь, Аврелий, уходи и не возвращайся. Я собираюсь уехать из Рима. На сей раз навсегда. Этот город больше не для меня, — прошептала матрона. — Так что — vale.

— Vale, Фламиния, — отозвался патриций, однако уходить не спешил. Женщина сидела недвижно. Аврелий осторожно приподнял темную вуаль и холодной от волнения рукой тронул щеку, испещренную оспинами.

Фламиния резко отстранилась, с недоумением взглянув на него. Аврелий взял ее руку и сжал палец, на который когда-то надел обручальное кольцо. Потом осторожно прикоснулся к животу, носившему его сына.

— Это не то, что с Хелидоном, — прошептал он.

Глаза Фламинии увлажнились.

«Впервые вижу ее слезы», — подумал Аврелий, ласково привлекая женщину к себе.

16.

За одиннадцать дней до июльских календ

Аврелий вернулся домой, когда светало, но в его просторном доме уже бурлила жизнь: множество слуг, рассыпав по мозаичному полу сырые опилки, старались удалить малейшие следы грязи, туда-сюда сновали прачки с корзинами выстиранного белья, и целый легион кухонных мальчишек, вооружившись пальмовыми метелками и шестами с губкой на конце, воевали с пылью, осевшей на розовых колоннах перистиля.

— А вот и хозяин! Я же говорил, что он не ночевал сегодня дома. Он всегда очень рано встает, чтобы заняться своими сложными делами! — воскликнул Парис, в то время как несколько человек устремились к явно не выспавшемуся патрицию.

— Я принесла тебе прошение, передай Клавдию Цезарю, — жалобно попросила тощая старушка, хватая его за одежду.

— Этот бездельник Марсик подал на меня в суд из-за двух коз, которые совсем отощали от никудышного корма! Ты мой патрон, Стаций, и должен защитить меня в суде! — требовал вольноотпущенник.

— Ты узнал, что ответили на мое заявление о пенсии? — спросил невысокий мужчина без ноги, ожидавший императорской помощи с незапамятных времен.

— Боги Олимпа, это же день приветствия![58] — простонал патриций, совершенно забывший о нем. — Друзья, имейте терпение, я позабочусь обо всех! — постарался он уйти от прямого ответа, быстро пробираясь между этими людьми в мятых тогах, которые привратник раздал в вестибюле самым бедным, чтобы они могли достойно предстать перед своим патроном.

— Он хочет заставить меня срубить фиговое дерево в огороде! — возмущался пожилой, совершенно глухой человек. — Говорит, я нарушил границу, но я ему сказал: когда об этом узнает сенатор, он тебе покажет!

— Да-да, правильно сказал, — поспешил заверить Аврелий. — Но сейчас я очень устал. Всю ночь провел у Цезаря, мы обсуждали одно очень важное государственное дело. А теперь пройдите к моему управляющему, и он передаст вам спортулу…[59]

— Подожди, благородный Стаций!

— Выслушай меня, сенатор, это вопрос жизни и смерти!

— Одну только минуту, прошу тебя…

— Умоляю тебя, светлейший! Я здесь задолго до того, как заря своими розовыми лучами…

Клиенты кричали, перебивая друг друга, ни за что не желая отпускать могущественного сенатора, от которого зависела их судьба.

Аврелий все же нашел убежище в комнате секретаря.

— Ради всех богов, Кастор, освободи меня от этой толпы! — взмолился он.

Грек с усмешкой посмотрел на него.

— Был с Цезарем, да? Ну и нахал! — воскликнул он, принюхиваясь. — С каких это пор император пользуется такими тонкими духами?

— Отпусти меня, хоть ненадолго: умираю как хочу спать, а эта банда фанатиков грозит ворваться ко мне в спальню… — сказал патриций, падая на кровать.

— Отправляйся в объятия Морфея, хозяин, и ни о чем не беспокойся. Я сам разберусь с этими надоедами, — заверил его преданный Кастор.

Аврелий растянулся на своем ложе, даже не сняв тунику. В сознании мелькнули образы и мысли, которые хотелось бы забыть, и в этом деле сон стал его лучшим помощником.

Когда он проснулся, солнце стояло уже высоко.

Выйдя в перистиль, чтобы размять ноги, он увидел убитого печалью Париса, сидевшего на мраморной скамье. Из хозяйской ванной комнаты доносились шум и веселые возгласы.

— Послушай, хозяин, он распоряжается здесь так, будто дом этот — его собственность! Удвоил спортулу клиентам, дав каждому по бурдюку вина и кучу обещаний от твоего имени… Но это еще не все! Он не желает посещать общественные бани, как все слуги в этом доме, а пользуется твоей ванной и велит Ксении вытирать его твоими простынями из тончайшего льна… Подозреваю даже, что он вынуждает девушку возлежать с ним!

— Ну, вынуждать, наверное, не то слово… — смягчил ситуацию патриций, вспоминая, с какой легкостью лукавая служанка соблазнила Кастора в Кампании.

Парис замолчал, напрасно надеясь, что хозяин предпримет какие-то меры против своего наглого секретаря, но, когда стало ясно, что Аврелий и не собирается вмешиваться, удалился с обиженным видом.

Сенатор направился в свой кабинет рядом с библиотекой, захватив кубок горячего вина, сел за небольшой стол черного дерева перед бюстом Эпикура и принялся обдумывать обстоятельства убийства Хелидона.

Спустя несколько минут он с горечью признал, что ни на шаг не продвинулся в расследовании с тех пор, как Клавдий Цезарь поручил ему это дело. На карту поставлено не что-нибудь, а отношение к нему могущественного Цезаря, но не это заботило патриция. Гордый аристократ, Аврелий никогда не искал покровительства Клавдия и прекрасно мог бы и дальше обходиться без него.

Не опасался он и того, что император призовет его к ответу, если расследование не увенчается успехом. Нет, дело в другом — он уважал старого одинокого друга, которого народ теперь называл богом, и рисковал утратить самое ценное — его доверие. Ведь старый учитель этрусского языка, ныне правитель Римской империи, смиренно попросил его о помощи, и Аврелию очень не хотелось огорчить его.

«Посмотрим, — рассуждал сенатор, — как же обстоят дела? Пока что у меня двое мертвых ретиариев и лишь некоторые догадки о том, кто мог их убить. Тут я как раз брожу в потемках… Если мои предположения верны, скорее всего, это кто-то из гладиаторов».

Но кто? Как смог убийца совершить свои злодеяния? Ведь, достав столь сильный яд, он сумел еще и скрыть все следы преступления. Подземелья арены тщательно обысканы, как и атлеты…

Что же касается Ниссы, то это, конечно, она дала маковый отвар Хелидону до того, как вмешательство Фламинии вернуло атлета на арену. Маловероятно, однако, что актриса действовала по собственной инициативе.

Конечно же она выполняла приказ Сергия Маврика, которому чрезвычайно обязана — ведь это он избавил ее от кузнеца Вибона. Адвокат крепко держал актрису в своих руках и мог в любую минуту уничтожить — точно так же, как когда-то создал…

Несомненно, за всем этим стояла тень Сергия, управлявшего гигантской аферой со ставкой на Хелидона, и к ней наверняка имели отношение некоторые гладиаторы и сам ланиста. Кто знает, сколько раз Ауфидий и прежде подтасовывал результаты гладиаторских боев, причем без ведома самих сражающихся…

И все же, если бы Хелидон заметил это и отказался выступать, то сначала Ниссе, а потом и Турию приказали бы убить его, а не просто оглушить наркотиком!

Аврелий вскочил, разозлившись на самого себя. Это же смешно, сказал он себе, адвокат такого уровня, как Маврик, гребущий деньги лопатой, не стал бы рисковать смертной казнью из-за каких-то пятидесяти тысяч сестерциев, тем более что он прекрасно знал: жертва — римский гражданин, а не раб, как все полагали.

Эта афера к тому же наверняка не единственный источник дохода хитрого адвоката, содержащего целую армию отличных юристов, которые прекрасно умели вкладывать средства из его наиболее сомнительных источников во вполне законные предприятия.

Сергий владел землями, деньгами и домами по всему Риму. Если он обращал внимание на какое-то здание, владельцу волей-неволей приходилось уступать его, иначе он рисковал, что совершенно случайный пожар уничтожит его владения за несколько часов.

Система известна. Разве не так же веком ранее, во времена триумвирата, Красс собрал огромные богатства, которые передал потом Цезарю, желая помочь ему завоевать Галлию? Никто, ясное дело, не решается подавать в суд на таких известных и влиятельных людей.

В случае с Мавриком все тоже отлично понимали, что перечить ему опасно для жизни. На этот раз, однако, если бы удалось доказать соучастие Сергия в убийстве Хелидона, то, возможно, адвокат ответил бы наконец не только за это убийство, но и за все свои предыдущие преступления.

И все же, кто посмеет восстать против него? Кто попытается хотя бы усомниться в правоте такого могущественного человека? Кто, если не он — Публий Аврелий Стаций, получивший от Клавдия Цезаря право действовать от его имени? Он должен найти способ разрубить эту цепь круговой поруки, иначе Клавдий решит, что зря положился на него, подумал, глубоко опечалившись, патриций.

Начинать следует с самого слабого звена — с Ниссы. Что-то подсказывало ему — несмотря на свое положение известной актрисы, в глубине души она оставалась все той же юной девушкой и не очень изменилась с тех пор, как ее насиловал Вибон. Богатая и знаменитая, она по-прежнему служила инструментом в чьих-то руках.

Нисса относилась к тому типу женщин, которые, не умея жить без чьего-либо покровительства, если и освобождаются от одного патрона, тотчас оказываются в руках другого. Вечный ребенок, живущий в мишуре и блестках, мечтающий об отцовском авторитете, каким бы грубым и жестоким он ни был… Поэтому, если кузнеца сменил адвокат, то почему бы не найти ему другую, более полезную замену?

Аврелий подошел к старинному медному зеркалу, висевшему на стене, и принялся внимательно, не без некоторого самодовольства рассматривать себя. Он член сената, а также прокуратор Цезаря, происходит из знатнейшего рода и хотя ему недавно исполнилось сорок, хорошо сохранился… Его, правда, считают человеком слишком свободных нравов, но это явное преувеличение. Так почему бы и в самом деле ему не стать новым патроном молоденькой актрисы?

Приняв решение, Аврелий быстро вышел в перистиль. Он немедленно отправится к ней и заявит о своих правах. Он готов даже попотеть в своей тяжелой шерстяной тоге с латиклавией, лишь бы выглядеть еще внушительнее. Разумеется, он наденет сапожки, какие носят сенаторы, — с полулунием из слоновой кости — и свои самые дорогие украшения… Но сначала нужно хорошо вымыться.

— Кастор, выходи немедленно, — приказал он, постучав в дверь ванной комнаты, недовольный, что вольноотпущенник все еще там. — Я не послал бы тебя чистить даже авгиевы конюшни…

— Вот и я, хозяин! — Дверь открылась, и грек появился весь розовый и чистый, как бутон, если не считать левого глаза, черного, однако, определенно не от грязи.

Тут дверь снова приоткрылась, и из клубов пара неожиданно возник Парис — лицо его так и светилось от радости. Аврелий с изумлением смотрел на него: благонравный управляющий выглядел точно так же, как Кастор, только черным у него оказался не левый, а правый глаз. А Ксении и след простыл.

Дом актрисы был хорошо защищен. Рабам, оповещавшим о приезде гостя, пришлось немало подождать, прежде чем дверь открыли, хотя, сообщая имя и высокую должность Публия Аврелия Стация, орали они во все горло.

— Сенаторов тут всяких пруд пруди, а Нисса одна! — сердито проворчал привратник.

Хозяйка между тем, едва услышала громкое имя, сразу же согласилась принять Аврелия, и служанки провели его в просторный таблинум, украшенный фресками с цветочным орнаментом.

Патриций в растерянности огляделся: просторную комнату из розового мрамора украшали не античные вазы или драгоценные статуи, как было принято в римских домах, а необыкновенная коллекция различных кукол с движущимися руками и ногами и настоящими волосами, уложенными самым необыкновенным образом.

Куклы были буквально повсюду: на стульях, скамьях, двойных креслах, украшенных перламутром. И посреди них, откинувшись на спинку дивана, сидела живая кукла — Нисса. Одарив сенатора долгим выразительным взглядом, она погладила свои пепельного цвета локоны, распущенные по плечам.

Аврелий улыбнулся красотке и положил на столик, стоявший рядом с ее ложем, малахитовый браслет с золотой филигранью. Нисса, на руке которой уже был дорогой браслет с рубинами, даже взглядом не удостоила подарок сенатора.

— Почему не пришел раньше? — спросила женщина, касаясь его лица тонкими пальчиками.

— Я думал, ты очень занята с моим другом Сервилием, — ответил Аврелий, стараясь не поддаться ее очарованию.

— Что? — удивилась Нисса. — Ах, ты про этого смешного коротышку. Он такой любезный, присылает мне венки из роз. Но больше мы не виделись… Да и как он может интересовать меня, когда я познакомилась с тобой? — выразительно шепнула она.

Сенатора покоробило от такого жеманства, и он с раздражением воскликнул:

— Боги небесные, помогите мне! Это уже слишком! Глупая девчонка, ты что — не можешь обойтись улыбками и молчанием? Даже Приап[60] не стерпел бы твоих замашек.

Нисса недовольно посмотрела на сенатора, не понимая, почему вдруг ее столь надежный метод обольщения на этот раз не сработал, ведь и тело под легкой прозрачной туникой почти обнажено. В растерянности она невольно съежилась и как последнюю защиту прижала к себе украшенного драгоценностями хорька. На лице ее появилась детская капризная гримаса, а соблазнительные губки, заставлявшие поклонников мечтать о плотских радостях, теперь обхватили большой палец, и в жесте этом не было ничего сексуального, а сквозила лишь отчаянная робость так и не повзрослевшего ребенка.

— Неужели я не нравлюсь тебе? — удивилась она. — Все мужчины сходят от меня с ума…

— Послушай, нравишься ты мне или нет, это не имеет значения. Но не рассчитывай, что будешь кружить мне голову, как Титу, — строго уточнил Аврелий. — Я пришел сюда совсем по другим причинам!

— Я думала, что… — произнесла Нисса, слишком растерявшись, чтобы обидеться. — Выходит, я не нужна тебе…

Аврелий посмотрел на нее. Одного, даже очень быстрого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: Нисса ему не нравится — фальшива, искусственна, вульгарна. Но он подумал о своем долге перед Помпонией и Сервилием, которого здоровое разочарование могло бы наверное вернуть в семейное гнездо… Нашел Аврелий немало и других доводов за то, чтобы расположиться на ложе рядом с Ниссой. Но не обнаружил самого главного — желания.

Актриса вблизи выглядела молодо, гораздо моложе, чем казалась на сцене, но ясно, — такой она будет оставаться еще недолго. Возле рта уже обозначилась горькая складка, косметика и свинцовые белила начали портить кожу… Как жила она прежде, как попала в театр? Босоногая девчонка, тщетно мечтавшая о кукле, служанка в обносках, еще подростком изнасилованная безжалостным негодяем. Могла ли она желать мужчину? Глядя на публику, плотоядно пускающую слюни при ее появлении на сцене, она оставалась равнодушной, и в этом была ее защита. А возможно, и месть.

Вероятно, городская свалка мусора, откуда нередко доносился негромкий плач новорожденных, уже не раз принимала порождения ее чрева, а может быть, разные мази и пессарии избавляли ее от неприятной обязанности вынашивать плоды насилия и блуда… И вот теперь ее утешают хорек и куклы всевозможных форм и размеров — игрушки, о которых она так мечтала в детстве и которые появились у нее слишком поздно.

— Помнишь Вибона? — резко обратился Аврелий к женщине, догадываясь, что ничего не добьется, если не скроет свою жалость к ней.

— Он бил меня, — ответила актриса. — Но теперь… — Она подняла голову и с гордостью добавила: — Он мертв!

— А Хелидон и Маврик? — продолжал сенатор.

— Ныне я диктую условия. — Нисса дерзко передернула плечами. — Кто хочет меня, должен платить и ползать у моих ног.

— Глупая! — рассердился Аврелий. — Это Сергий владеет тобой! Он повелевает и делает с тобой все, что хочет!

На какой-то миг в глазах Ниссы мелькнул ужас.

— Он не сделает мне ничего плохого, ему не позволят… — заговорила она.

— Ошибаешься! — возразил сенатор. — Его игра вот-вот раскроется, тогда он постарается вместо себя отправить на плаху тебя — ведь это ты отравила Хелидона. Мы уже знаем, что ты дала ему маковый отвар…

Нисса с изумлением посмотрела на него:

— Я не убивала его.

Аврелий вовсе не собирался проявлять сочувствия.

— Не важно, ты или не ты, главное, что обвинят именно тебя, — заключил он. — Твой дорогой друг Маврик все устроил так, чтобы именно ты расплачивалась за все. Ты — никто, всего лишь дешевая актриса. И даже если публика лежит у твоих ног, то по закону ты всего-навсего «низкая личность». Кому, по-твоему, поверят, когда Сергий заявит, что понятия не имел об этом знаменитом напитке, а ты действовала из ревности, зная, что в тот вечер Хелидон собирался к другой женщине?

Нисса молча грызла ногти.

— Твой соучастник предаст тебя, Нисса, и никакой защиты от него у тебя нет. И вполне возможно, он не ограничится этим, а отправит к тебе Чумазого — заткнуть твой хорошенький ротик раз и навсегда. Ты лучше меня знаешь, что он способен на все.

При этих словах Нисса задрожала.

— Неправда… Сергий никогда не сможет…

— А кто в силах помешать ему? — поинтересовался сенатор.

Нисса умолкла, нервно кусая губы.

— Может, ты все-таки предпочтешь скрыться, пока не поздно? — спокойно предложил Аврелий. — Клавдий Цезарь лично поручил мне это расследование. И те, кто мне помогают, вправе рассчитывать на снисхождение… А теперь я ухожу. Хочешь — идем со мной. У себя дома гарантирую тебе полную защиту. А тут… Тут ты в руках Маврика. Тебе не остается ничего другого, как только выбрать свою судьбу…

Нисса помедлила и воскликнула:

— Не могу!

— Ты сумела вырваться от Вибона. Почему не можешь уйти от Сергия?

В обведенных золотым порошком глазах Аврелий увидел смятение и ужас. На самом деле девушка опасалась довериться незнакомому человеку, боялась покинуть золотую нишу, которую с таким трудом создала себе… Но потом она представила себе Чумазого и решилась: лучше этот странный человек. Хоть он и внушает страх, зато куда привлекательнее омерзительного наемного убийцы с волосатыми руками, которые только и умели, что мучить и душить свои жертвы.

— Хорошо, я пойду с тобой. Только возьму Пушка, я не могу оставить его здесь. Это мой единственный друг, хранитель моих секретов… — произнесла она и, подхватив хорька, поспешила за сенатором.

Вскоре актриса появилась в доме Аврелия. Все домочадцы сенатора были поражены, увидев красавицу Ниссу. Глаза вытаращил даже Фабелл. Кастору, пришедшему в восторг, и Парису, тоже приятно удивленному, было поручено ее охранять. Присутствие актрисы в доме конечно же ненадолго останется секретом, а головорезы Маврика могли проникнуть куда угодно. Поэтому ни одного подозрительного человека нельзя допускать к гостье, во всяком случае, до нового распоряжения. Таков был приказ сенатора.

Ниссу поместили в небольшую комнату, окно в которой было защищено толстыми матовыми стеклами и крепкими ставнями. Аврелий велел наглухо запереть их изнутри и принести светильники.

Кастор, обычно не желавший выполнять подобные обязанности, на этот раз сам приготовил девушке удобную постель с хорошим матрацем из галльской шерсти и даже принес подушку, набитую лебединым пухом, которой тотчас завладел хорек — он уютно улегся на ней и уснул.

Сенатор, убедившись, что все в порядке, собрался было покинуть свою гостью.

— Уже уходишь, благородный Стаций? — жалобно, почти умоляюще спросила Нисса. — Неужели не хочешь побыть со мной?

Она говорила тихо и серьезно, поглаживая шкурку животного, словно зверек мог встать между нею и этим чужим, равнодушным к ее прелестям мужчиной, которым, как она догадывалась, ей никогда не придется повелевать.

Аврелий ощутил на шее прикосновение холодных дрожащих рук и обернулся. Он увидел ее такой, какой она была на самом деле: хрупкая, беззащитная, вовлеченная в жестокую игру молодая женщина… Нисса потянулась к нему, желая обнять.

«Мне следует уйти, — подумал Аврелий. Ее ласки притворны. Она слишком многое скрывает от меня, конечно, она обманщица и, может быть, даже убийца. И сейчас ей нужно только одно — покорить меня, чтобы я защитил ее от всех. Она не хочет меня, но лишь пытается по-своему отплатить мне, как платила когда-то тому гнусному арендодателю…»

Он хотел уйти. Потом взглянул на ее увядающую кожу и привлекательные черты, и неожиданно ему показалось, будто под косметикой он увидел совсем другое лицо — лицо женщины, которую никогда ни один мужчина не посчитает единственной, и почувствовал, что непременно должен стереть это выражение с ее лица раз и навсегда.

И тогда он лег рядом с Ниссой и закрыл глаза, соглашаясь на ее обман.

17.

За десять дней до июльских календ

Аврелий поднялся спустя несколько часов после рассвета, невероятно веселый и расслабившийся, и приветливо встретил Кастора, с усмешкой ожидавшего его у дверей.

— Опять новые духи! — съехидничал александриец. — Ах, наша маленькая гостья… Напрасно Тит Сервилий полагается на тебя!

— Ты что, Кастор, сват мне или блюститель моей нравственности, чтобы беспокоиться о том, как я провожу ночи? — возразил патриций, явно задетый. Еще не хватало, чтобы грек давал ему уроки морали!

Скромное покашливание прервало их разговор.

— Хозяин, Помпония ждет тебя, — сообщил Парис.

Скорбное выражение лица благонравного управляющего не оставляло сомнений относительно того, что думал он о своем хозяине, об этом человеке, который столь легкомысленно относился к своим почетным обязанностям, тратя время не на важные государственные дела, а на какую-то актрису мимического театра.

Как обычно, Аврелий сделал вид, будто ничего не заметил. Знатные господа, разумеется, умели скрывать свою личную жизнь от законных супруг и даже от самого императора, но вот от слуг… Десятки и десятки рабов в каждом римском доме становились свидетелями адюльтера, любовных интриг, кровосмешений, заговоров… Поскольку слуги — что вещи, никто не сомневался: они и не пикнут, равнодушные к тому, что происходит вокруг. И все же эти немые свидетели все видели и в глубине души нередко осуждали хозяев.

— Сейчас приду. Проводи ее в кабинет в западном крыле, — велел сенатор, порадовавшись, что у него достаточно большой дом, чтобы в нем две женщины могли не встретиться.

— Какой ты нарядный, Парис, зеленый идет тебе! — сделала комплимент матрона, похвалив тогу — точно такую же, как у Кастора, которую управляющий поправлял рукой, украшенной кольцом с лазуритом.

Аврелий посмотрел на подругу и едва не раскрыл от удивления рот.

— Помпония, ты великолепна! — искренне восхитился он.

Женщина, которая стояла перед ним, не имела ничего общего с той матроной, которую он хорошо знал. Без своего обычного, монументального парика и высоченных каблуков она оказалась намного ниже ростом. Лицо без косметики — цвета светлой слоновой кости, слегка прочерчено тончайшими морщинками. Даже пышная фигура ее, обычно в ярких, многоцветных одеяниях, выглядела в простой черной тунике стройнее. Единственным украшением строгой Помпонии оказались две длиннющие золотые серьги с жемчугом, спускавшиеся до самых плеч.

Пораженный таким новым, впечатляющим обликом подруги, сенатор не сразу уловил, о чем она говорила.

— …И сразу же после поступления в театр она избавилась от плода, — произнесла в этот момент матрона.

— Кто — Нисса? — очнулся Публий Аврелий. — Наверное, это был ребенок Вибона… — вырвалось у него.

И он тут же понял, какую допустил непростительную ошибку, раскрыв, что знает больше матроны-сплетницы.

— Зачем обращаешься ко мне, если тебе все известно? — рассердилась она.

— Ну что ты, дорогая моя! Твою шпионскую сеть не сравнить даже с осведомителями Валерии Мессалины. Но я подозреваю, что у тебя есть и другие новости…

— Конечно, — радостно откликнулась пышнотелая Помпония.

— Два к одному, что Сервилию очень понравился твой новый стиль! — постарался угадать Аврелий.

— Понравился? Он потрясен, вернее сказать, сражен приступом неутолимой страсти! — сияя, сообщила Помпония.

Патриций улыбнулся, радуясь не только успеху подруги, но и тому, что возвращение Сервилия в лоно семьи освобождало его от угрызений совести из-за того, что он воспользовался расположением Ниссы.

— Ох, Аврелий, просто не знаю, как тебя благодарить! — щебетала знатная дама. — И подумать только, а я ведь сомневалась в нем! Знал бы ты, как я счастлива! О боги, я даже не устояла и рассказала обо всем Парису. Он так умеет сочувствовать! И он тоже доверил мне один маленький секрет… Он обручен!

— Вот как… — произнес патриций не очень уверенно, гадая, кто же мог оказаться избранницей Париса.

— И она отвечает ему взаимностью. Видел, какое красивое кольцо она подарила ему?

Да, сенатор хорошо его рассмотрел: то самое, которого недоставало в его шкатулке с драгоценностями. О боги, Парис и эта воровка Ксения! Аврелий невольно подумал: а как же к этому отнесется Кастор?

Впрочем, у него имелось сейчас много других дел помимо любовных проблем вольноотпущенников. Он пожалел, что пришлось несколько поспешно отпустить подругу, лишив ее удовольствия рассказать во всех подробностях, как ей удалось вернуть Сервилия на супружеское ложе. Но разве он сможет выполнить задание императора, если все время будет заниматься улаживанием семейных отношений своих друзей? Ему необходимо найти способ заставить Маврика выйти из укрытия…

Он не успел даже обдумать это.

— Там тебя ждет Галлик, — с мрачным видом доложил Кастор. — Плохие новости из казармы. Пока ты весело порхаешь из одной постели в другую или пытаешься навести порядок в семьях друзей, ретиарии Цезаря продолжают умирать один за другим, словно мухи. Думаю, вскоре, когда во всем Риме не останется ни одного гладиатора, Цезарь потребует твою голову! — с возмущением воскликнул он. — И давай договоримся: Рим немногое потеряет, если сложит голову знаменитый сенатор Публий Аврелий Стаций, а вот что будет с нами? Нас выбросят на улицу или продадут как рабов, с биркой на шее…

— Кто на этот раз? — вздохнув, спросил патриций.

— Гелиодор, сицилийский гладиатор, умер час назад.

— И спорю, на его шее тоже оказалась царапина, да?

— На шее — верно. Только не просто царапина, — пробурчал секретарь, уходя от ответа.

— Как это понимать? Говори точнее.

Кастор вздохнул.

— Ну… когда Гелиодор упражнялся с шестом, что-то случилось с ним, с этим шестом, и голова гладиатора отлетела на другой конец площадки.

— Боги небесные! — побледнел Аврелий. — Идем туда! — решительно приказал он. — А где, кстати, Галлик?

— На служебной половине. Я попросил его подождать там и просил также — из-за Ниссы — не заходить сюда. И сразу позвал тебя, — ответил Кастор.

Аврелий велел подать одноместный паланкин вместо обычного двухместного, чтобы поскорее добраться туда, где произошло несчастье.

— Кто-то повредил это проклятое устройство! — констатировал Аврелий, стоя у шеста.

Действительно, втулка, на которой крепились мечи, не выдержала, и колесо рухнуло во время движения. Гелиодор как раз подпрыгнул, чтобы не попасть в нижнее колесо, и его голова оказалась под ударом.

— Устройства эти проверяются каждое утро перед тренировкой, — заметил Кастор. — Втулку ослабили, очевидно, за несколько минут до начала занятий, то есть на рассвете, — предположил он.

— Что слышно о Чумазом? — пожелал узнать патриций.

— Исчез! — развел руками грек. — Но не думаю, чтобы далеко ушел. На днях его выловят в Тибре. Если Маврик руководил всем этим делом, то теперь он спит спокойно: все, кто знал что-либо, мертвы или исчезли…

— Но еще может дать показания Нисса, — возразил Аврелий. — И Ауфидий, который тоже связан с этой аферой. Что он делал в тот день там, у дома Сергия? Кроме того, остаются еще Галлик, Квадрат и Ардуина. Не удивлюсь, если кто-то из них куплен Мавриком… — заметил он. — Мы снова допросим всех, но сначала я хочу поговорить с врачом.

В санарии Хрисипп ожидал его и, как всегда, начал действовать на нервы.

— Ты, сенатор, наверное, хочешь, чтобы в поисках иглы я осмотрел шею и Гелиодора? В таком случае подскажи, с какой части шеи начинать — с той, что осталась у тела, или с той, что на откатившейся голове? — с иронией поинтересовался он.

— Оставь свои шутки! — возразил патриций. — Если мое подозрение верно, то скоро у тебя будут большие неприятности.

— Думаешь, это яд, не так ли? Ну конечно! Половина Рима пьет маковый отвар, но, как только находят следы яда, кого винят в первую очередь? Врача! — проворчал Хрисипп.

— Я ни в чем не стану тебя обвинять, если ты согласишься помочь мне, — возмутился Аврелий. — До сих пор ты не очень-то утруждал себя.

— Что угодно прославленному сенатору? — язвительным тоном поинтересовался хирург. — Чем могу быть полезен я, скромный коновал, могущественному сенатору и другу Клавдия Цезаря?

— Я хочу знать, не пропал ли недавно из твоего шкафчика с лекарствами какой-нибудь опасный препарат.

— Ответ только один — ничего не пропадало, благороднейший Аврелий. Можешь, конечно, мне не верить, но я никогда не держу в казарме ничего такого, что действительно может быть опасным. Я врач гладиаторов. Зевс покарал меня однажды, оттого и взялся я за эту работу. Я прекрасно понимаю с какими людьми имею дело. Если бы я принес сюда яд, они разорвали бы меня на части и поубивали бы друг друга.

— Ты мог бы продать его за немалые деньги, — предположил патриций, хорошо знавший жадность врачей.

Хрисипп выпрямился во весь свой внушительный рост. Потом смерил собеседника снисходительным взглядом, словно какое-то особо надоедливое насекомое.

— Чтобы обойти мои земли в Фессалии, нужно несколько дней, а мои стада столь многочисленны, что я уже давно перестал считать их по головам. Спроси о Хрисиппе в Элладе, и узнаешь, что никогда никто из моей семьи не нуждался в деньгах. Мои предки владели половиной Греции, когда твои потели за плугом, обрабатывая свои крохотные поля, — с гордостью заявил он.

— Но если ты такой богатый, что ты здесь делаешь? — поинтересовался Аврелий, не слишком поверив его словам.

— Обычный для римлянина вопрос! — сердито отозвался Хрисипп. — В молодости я сопровождал ваши армии, глупый и наглый римлянин, пачкаясь в грязи и пыли, смешанной с кровью, которую оставляли за собой ваши легионы. Таким образом, я изучил все, что известно сегодня об этом замечательном механизме — человеческом теле — и о его недугах. Теперь я стар и не могу больше следовать за вами в ваших убийственных войнах. К счастью, мне и не нужно далеко ходить, потому что изуродованных тел у меня сколько угодно и здесь, в Риме, на арене… И я могу продолжать свои исследования: даже Александрийский музей не располагает таким количеством трупов для вскрытий!

Сенатор опустил голову, огорчившись, что обидел ученого, посвятившего всю жизнь науке, и изменил тон.

— Ты мудр и опытен, Хрисипп. Уверен, у тебя есть какие-то соображения относительно той отравленной иглы, но ты упрямо молчишь. Почему не хочешь помочь мне? Мне так нужна твоя помощь… — смиренно произнес он.

— Потому что, как наглый римлянин, к тому же привыкший командовать, ты не попросил меня об этом должным образом, — ответил Хрисипп, несколько смягчившись. — Да, у меня имелось предположение на этот счет, и даже несколько. Не так уж много ядов, которые действуют столь стремительно. Тебе известно, конечно, — я заметил и до сих пор с трудом верю в то, что ты не такой невежда, как твои сограждане… Тебе известно, что растений, из которых можно получить сильный яд, немало: аконит, чемерица, ароник, безвременник осенний и еще многие другие, только их труднее отыскать. Так вот, давай подумаем, аконит и чемерица обладают свойством мгновенно парализовывать и останавливать сердце, но это горные растения, их довольно трудно найти в центре Рима. Ароник, напротив, можно сорвать в любой сырой яме даже в городе, однако его плоды собирают осенью. То же самое можно сказать о луковице безвременника осеннего, но вряд ли убийца так долго готовился к убийству. Остается чемерица. Она цветет в конце зимы, в лесу, но в городе есть нетронутые заросли ее, посвященные богам. Конечно, яд из чемерицы не очень опасен, потому что, попав в организм, вызывает сильную рвоту, а значит, и быстро выводится.

— А если он введен прямо в кровь…

— В таком случае будет действовать намного быстрее и сильнее, особенно если смешан с другими сильными ядами, со змеиным, к примеру, или с трупным ядом животных.

Аврелий сглотнул и глубоко вздохнул, чтобы хирургу не показалось, будто у него слабый желудок.

— Чтобы приготовить такую смесь, нужны, наверное, какие-то особые условия, — предположил сенатор.

— Да, но самое главное — хорошее знание ботаники, — уточнил хирург.

— Спасибо, Хрисипп, ты оказал мне большую услугу, — с уважением произнес Аврелий. — И извини меня, если я как-то тебя обидел.

— Кто твой врач? — спросил Хрисипп, словно не слыша сказанного, но все же было видно, что слова сенатора ему приятны.

— Гиппарх из Цезарии.

— Знаю, мой ученик. Посоветую ему полечить тебе печень! — улыбнулся Хрисипп, окончательно подобрев.

Кастор с нетерпением ожидал хозяина у выхода из санария.

— Мы должны двигаться дальше. Что нам известно об этих людях? Что Хрисипп пожелал рассказать тебе? Нужно копать глубже…

— Ты прав, Кастор. Начнем с британки.

Когда они вошли в ее комнатушку, Ардуина снимала поножи. На самом виду с сундука для одежды свисал уже засохший венок из роз, словно труп распятого раба, которому отказано в захоронении.

— Эй, красавец, а что это у тебя с глазом? — весело спросила гладиаторша, обращаясь к секретарю.

— Ничего особенного, — предпочел уйти от ответа александриец. — Просто некоторое расхождение во мнениях…

— Покажи, — попросила британка. — А, ничего страшного, компресс с хорошим куском мяса — и все пройдет.

— Послушай, Ардуина… — прервал Аврелий неожиданную консультацию. — Ты знакома с Чумазым?

— Не думаю… — ответила женщина, помедлив. — Хотя минуту… Может, ты имеешь в виду того толстого, вечно грязного раба, который чистит оружие?

— Попробуй вспомнить, не видела ли ты его в подземелье амфитеатра перед сражением, — спросил патриций.

— Мне кажется, он стоял там в коридоре, — не очень уверенно сказала Ардуина.

Аврелий помолчал. Подземный коридор освещался зарешеченным окном, выходившим прямо на арену.

— Но, по правде говоря, я не совсем уверена, — продолжала британка. — Его прислали сюда примерно тогда же, когда и я появилась здесь, но у меня никогда не было с ним ничего общего.

— Кстати, мне сказали, что тебя взяли в плен во время битвы и что ты родственница вождя восставших британцев…

Грубое, пышущее здоровьем лицо Ардуины, всегда готовой посмеяться, потемнело. Она вскинула голову.

— Ну а если и так? Карактак — достойный человек, и ваш Цезарь так и не сумел победить его!

— Но почему же ты, родственница вождя, унижаешься, развлекая врагов своего народа?

Британка неожиданно расхохоталась:

— Ты в самом деле думаешь, сенатор, будто я скучаю по моему далекому Альбиону и утраченному положению? Деирдре, царевне иценов,[61] пришлось стать гладиаторшей Ардуиной… Так мне же повезло, скажу я тебе! Не думаю, благородный Аврелий, чтобы ты когда-нибудь бывал в моей стране! Поэтому позволь, я тебе кое-что объясню. Королевский дворец Карактака — это лачуга, в сравнении с которой дом даже самого скромного римского управляющего фермой кажется дворцом какого-нибудь богача. Там у нас круглый год стоит плотный туман, восемь месяцев в году мы терпим собачий холод, и у нас нет, сенатор, гипокаустов.[62] У нас даже бань-то самих нет. Ни терм, ни водопровода, ни вилл, ни мощеных улиц, нет даже поселений, которые можно было бы назвать городом. Если человек голоден, он отправляется на охоту и зажаривает добычу на костре. А заболевает — так соберет какой-нибудь травы в лесу и молится в надежде, что все обойдется. А кроме того… Ну ты же понимаешь, что при моей-то распрекрасной внешности на своем острове я не нашла бы мужа даже среди великанов с усами, измазанными в жире. А драться я любила с самого детства, поэтому и решила стать воительницей. У иценов женщины часто становятся воительницами. Жизнью я рисковала и прежде, когда устраивала засады вашим легионерам. Ночью спала на морозе, завернувшись в овечью шкуру, и нередко просто голодала. А теперь еды у меня сколько угодно, сплю в тепле, сражаюсь под аплодисменты публики и хорошо зарабатываю, не говоря уже о том, что через несколько лет обрету свободу… Но я, конечно, не вернусь в Британию, можешь не сомневаться! Хочешь, скажу, чего я больше всего испугалась, когда попала в плен и поняла, что меня не убьют? Я испугалась только одного — что меня оставят на моем острове, с соотечественниками, раскрашенными в синий цвет!

— Но в таком случае Карактак… — в недоумении произнес Аврелий.

— Это славный человек и храбрый воин. В тот день, когда этот ваш хромоногий император наконец одолеет его, мы станем друзьями, вот увидишь! И, пожив несколько месяцев в Риме, Карактак не будет знать, что ему делать со своей британской короной. Впрочем, все никак не пойму, зачем это вы, римляне, так стараетесь завладеть нашими глиняными хижинами?

— И я этого не понимаю, — сказал Аврелий, еще раз благодаря богов, что родился свободным человеком и римлянином.

— Как жаль, хозяин, — огорчился Кастор, когда они вышли. — Я придумал себе такую красивую сказку о знатной девушке, которая стала рабыней и готова на все, лишь бы отвоевать утраченную свободу. А тут… Ну, по крайней мере, можем на этом и закончить.

— Ничего подобного! Вот теперь-то и начнется самое интересное. К Ауфидию! — заявил сенатор и с воинственным видом отправился на поиски ланисты.

Ланиста встретил Аврелия чрезвычайно холодно. Этот патриций, что расхаживает тут и сует всюду свой нос, — вдруг в конце концов до чего-нибудь и докопается; вдобавок он нервировал атлетов. Накануне те едва не устроили в столовой бунт. Никто не желал ничего есть из опасения, что еда отравлена, а ведь до боев оставалось всего несколько дней!

— Я уже говорил вам — оружие здесь хранится под строгим контролем, — сухо заявил ланиста. — Только перед самым боем гладиаторам выдают то, с чем они выйдут на арену. А по окончании все немедленно сдается обратно. Ни у кого нет доступа к мечам. Я отобрал даже кортик и кинжал, которые вы с Кастором подарили Ардуине. А в день смерти Хелидона контроль был особенно строгий. Атлеты пришли в крайнее возбуждение, потому что прошел слух, будто Клавдий Цезарь недоволен их выступлениями и на этот раз никого не собирается миловать…

— Как? Этого ты мне не говорил… — заметил патриций и тотчас принял решение. — Значит, так, Ауфидий, беру тебя под стражу. Совершенно ясно, что ты воспользовался своим положением для мошенничества со ставками.

— Меня… под стражу? — задрожал тренер. — Но это невозможно. У тебя нет никаких оснований!

— Прошло много времени с тех пор, как ты выходил на арену, — с презрением ответил Аврелий. — Уже давно не угрожал тебе меч, и ты отвык от этого. Отправлять других навстречу смерти легче, чем идти самому. Посмотрим, как ты выдержишь пытки…

— Но подожди, все совсем не так, как ты думаешь!

— Ну, если хочешь сообщить мне, что все устроил Маврик, так не трудись, мне прекрасно известно это. К сожалению, вот только улик недостаточно, чтобы подать на него в суд… И придется довольствоваться тобой.

— Сенатор, я все тебе расскажу! — застонал перепуганный Ауфидий. — Это всего лишь второй раз… И Хелидон должен был не умереть, а только проиграть бой, и император конечно же помиловал бы его!

— В самом деле? Кастор!

— Слушаю, хозяин!

— Пусть императорская гвардия уведет его. Ему придется ответить за обман, а возможно, и за убийство.

— Но я никогда не стал бы убивать Хелидона. Это же был мой лучший атлет, источник всех моих доходов… — в отчаянии закричал Ауфидий.

— А Турия кто убил?

— Я даже не был в тот день в казарме! Десятки людей могут подтвердить это!

Но протесты ланисты заглушили возгласы гладиаторов, которые не верили своим глазам: преторианцы уводят их ланисту — того, кто еще несколько минут назад распоряжался их жизнью и смертью! Сенатор смотрел на изумленные лица — на них без труда читалась плохо скрываемая радость.

— Теперь и он отведает хлыста! — злорадно воскликнул один мирмиллон.

— И каленого железа! — с усмешкой добавил другой.

Ауфидия не очень-то любили, решил Аврелий, с победным видом проходя по двору между двумя рядами приветствовавших его гладиаторов.

— Да здравствует сенатор Стаций! Да здравствует Цезарь! Смерть ланисте! — кричали атлеты, восхваляя своего неожиданного мстителя.

— Ничего не попишешь, ты стал героем, — в растерянности заметил Кастор. — Если Ауфидий не выдержит уговоров палача и выдаст Маврика, считай, дело сделано, расследование закончено.

— Какое там закончено! — возразил Аврелий. — Ланиста может обвинить его только в фальсифицировании боев, а Маврик станет все отрицать. Вдобавок, даже если благодаря свидетельству Ниссы станет ясно, что адвокат велел дать Хелидону макового отвара, чем рискует наш Сергий? Нисса заявит, что яда для убийства было недостаточно, и мы знаем, что это действительно так. Убрав Чумазого и свалив на покойного Турия всю вину за смерть атлета, Маврик вполне может выкрутиться, отделавшись только штрафом, хотя и немалым… Он все это прекрасно знает, поэтому его мало беспокоит, призовут его в суд или нет. А кроме того, рассуди сам: если бы он хотел обезопасить себя от обвинений Ауфидия, то велел бы убить его, а не Гелиодора… Разве что…

Секретарь внимательно посмотрел на него.

— Разве что дело со ставками — всего лишь прикрытие! — заключил сенатор.

— Как это понимать? — удивился александриец.

— Вот послушай, Кастор. Если бы ты собирался совершить убийство и хотел бы обезопасить себя от обвинений в нем, разве невероятная хитрость не подсказала бы тебе, что следует спрятать настоящее преступление за другим, куда менее значительным? В случае если твой замысел раскроется, ты всегда мог бы признаться в совершении других, менее тяжких преступлений и помешал бы таким образом раскрыть главное злодеяние, — возбужденно проговорил Аврелий.

— Не понимаю, — покачал головой Кастор. — Что ты имеешь в виду?

— Самое тяжкое из всех преступлений — не против человека, а против самого Рима… Но подожди, может, я просто брежу, представляя такой запутанный план. Посмотрим, что нам скажет Галлик.

— Он только что упражнялся с манекеном. Вот он!

— Привет, сенатор Стаций! — произнес Галлик. — Должен поблагодарить тебя за то, что освободил нас от Ауфидия, но, к сожалению, это мало что изменит в нашей жизни. Вскоре появится другой ланиста, может, даже более жестокий.

— Он, по крайней мере, не отправит вас на верную смерть, лишь бы заработать на ставках, — возразил Аврелий.

— И не говори про это. Мне следовало заподозрить неладное, какая-то странная атмосфера стояла в казарме в тот день, когда не стало Хелидона… — признался кельт. — Ничего определенного, но не проходило ощущение неловкости, какого-то беспокойства. Гладиаторы говорили, будто император недоволен ими и хочет, чтобы мы все погибли. Не знаю, кто пустил этот слух. Мне сказал об этом Гелиодор, утверждая, что уж он-то, конечно, дорого продаст свою жизнь, было бы только оружие.

Аврелий почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он стал спешно расспрашивать других атлетов, и все они более или менее подтвердили слова Галлика: каждый под большим секретом узнал об этом от Гелиодора!

— Думаешь, хозяин, намечался переворот? — спросил Кастор, словно читая его мысли.

— Да, — помрачнел сенатор. — Гелиодор искусно посеял недовольство. И смотри-ка, в тот день ключи от оружейного склада оказались у Чумазого, которому надлежало начистить мечи.

— Ну а дальше, — рассуждал Кастор, — Хелидон проигрывает встречу, и Клавдий Цезарь, который терпеть его не может, опускает большой палец вниз вопреки желанию черни…

— Несколько провокаторов, затесавшихся среди публики, поднимают народ в защиту Хелидона, — продолжал Аврелий. — Паника, суматоха, убитые, раненые, и вот уже озлобленная толпа готова наброситься на Клавдия!

— Но Цезаря защищает преторианская гвардия! — возразил вольноотпущенник.

— Вот именно! Гладиаторы, убежденные, что император желает их смерти, увидев преторианцев, жаждут вступить в схватку.

— И Чумазый — тут как тут — открывает им оружейный склад. Видимо, за всем этим таится что-то весьма серьезное…

— Возможно. Заговорщики против Калигулы тоже воспользовались недовольством публики на стадионе, когда император несправедливо присудил победу своей любимой команде. Тогда поводом для волнений стала ошибка властителя. Из-за разъяренных зрителей Калигуле пришлось уходить через подземелье, там-то его и поджидали заговорщики, — вспомнил сенатор.

— Если я правильно понял, ты считаешь, что на этот раз ловушка сработала бы, если б Цезарь не помиловал Хелидона… — прервал его александриец не очень уверенно. — И все же, хозяин, вряд ли найдется такой дурак, который будет надеяться, что из-за такого может вспыхнуть бунт!

— А бунт никому и не нужен, — возразил Аврелий. — Достаточно, чтобы Клавдий, желая избежать встречи со своими разгневанными подданными, покинул стадион через подземелье.

— А Маврик со своими головорезами сидел как раз там, совсем рядом… Может, ты и прав, хозяин, и афера со ставками подстроена для того, чтобы прикрыть настоящий заговор — покушение на Цезаря!

— Красиво получилось, гладко, как по маслу… — проворчал сенатор.

— Беги скорее к Клавдию, доложи, он выслушает тебя, он же твой друг!

— Да, но у него связаны руки. Наверняка, если Маврик действительно готовил покушение на Клавдия, у адвоката есть сторонники в армии, среди преторианцев и, может быть, даже в самом ближнем окружении императора. Цезарю нужны неопровержимые доказательства, чтобы осудить его!

— Но не может быть, чтобы в Риме никто не знал о происках Сергия. Найдешь свидетелей…

— Уверяю тебя — Маврик позаботился заткнуть им рты, как делал это всегда. Никто не посмеет пойти против него: каждый слишком многое может потерять.

— Так уж и никто? — задумчиво спросил Кастор. — На самом деле кто-то наверное есть… — Он хотел добавить что-то еще, но передумал, так и не закончив фразу.

18.

За восемь дней до июльских календ

Аврелий сидел в полумраке таблинума с кубком вина и ждал. Он был уверен, что ждет не зря.

Рабы и домочадцы получили приказ исчезнуть, оставив своего господина одного в большом зале. Еще не стемнело, когда патриций услышал стук и не спеша прошел в атрий.

— Ave, Сергий.

— Ave, Публий Аврелий.

Их холодные голоса прозвучали столь же спокойно и решительно, как и у гладиаторов, приветствующих друг друга на арене перед смертельной схваткой.

— Один, без сопровождения, — отметил Аврелий, несколько удивившись. Подчеркнув это обстоятельство, он как бы оказал уважение гостю.

— Думаешь, боюсь? — с презрением ответил Сергий.

Нет, Маврик ничего не боялся. Известный в городе человек, обладатель огромного состояния, добившийся успеха, рисковавший всем в этом безумном мошенничестве, он не из тех, кто станет дрожать перед простым сенатором, подумал Аврелий. И, глядя в лицо своему противнику, почувствовал, как вспыхнуло в нем возбуждение, заговорил старый инстинкт воина и охотника, который не сумели подавить никакие книги по философии.

«Я не лучше какого-нибудь ретиария, — подумал он. — И Сергий точно так же, как я, рад устремиться навстречу опасности, броситься со своим мечом на мой трезубец».

На какое-то мгновение ему показалось даже, будто он понял, что влекло гладиаторов на арену, почему среди них столько свободных людей, готовых рисковать жизнью. Чтобы боги могли посочувствовать им… Боги или кто там вместо них.

— Итак, ты сорвал мою сделку со ставками, сенатор Стаций, и вдобавок увел у меня маленькую Ниссу. Немногие отважились бы на такое, но не рассчитывай, что далеко уйдешь. Имя Цезаря, которым ты прикрываешься, как щитом, не делает тебя неуязвимым. И не думай, будто так уж помешал мне. Это твоя забота — доказать, что афера со ставками моих рук дело. Впрочем, даже если вдруг это тебе и удастся, ты же знаешь — я все равно выкручусь.

— Не сомневаюсь, могущественный Маврик, — согласился Аврелий. — Но тогда зачем ты явился ко мне тайком, словно вор, крадущийся за курицей?

Сергий злобно закусил губу.

— И не пробуй тягаться со мной, сенатор. Ты напрасно обидел меня, когда я пришел к тебе как друг. Мы с тобой всегда ходим разными дорогами и встретились случайно. Могли бы по-прежнему не замечать друг друга и жить себе спокойно. Я знаю тебе цену, Публий Аврелий, имей это в виду. Именно поэтому я здесь. Конечно, ты не можешь арестовать меня, но в состоянии доставить мне массу хлопот, если действительно решишься на это. Только зачем? Ты уже арестовал Ауфидия за мошенничество со ставками и знаешь, почему был убит Хелидон. Знаешь также и кто его убил — Турий. Клавдий вполне будет удовлетворен, а объяснить смерть еще двух других гладиаторов будет нетрудно, если я передам тебе одного раба, сбежавшего из казармы…

— Чумазого из Мутины. Труп, естественно. Трудно доверять тебе, Сергий, видя, как ты предпочитаешь расплачиваться со своими наемниками, даря им в награду не золото, а смерть.

— Скоты, убийцы, машины, натасканные убивать, — это всего лишь орудия, их жизнь ничего не стоит. Но ты смотришь на это иначе, сенатор: я знаю, с кем имею дело. Ты упомянул о золоте — можем договориться.

— Мои кладовые переполнены, Сергий, и, чтобы пополнять их, мне нет нужды ни поджигать дома, ни облагать данью бедняков или отправлять людей на верную смерть на арене.

— Знаю. Ты рожден знатным и богатым, ты потомок древнего рода хозяев и воинов! — злобно воскликнул Сергий. — Мне же, напротив, все время приходилось самому изворачиваться, чтобы заполучить то, что у тебя всегда имелось по праву крови. И уверяю тебя, мой знатный патриций, особой разницы между тем, каким способом сколотили свое богатство твои знаменитые предки, и тем, как это делаю я, нет. Так что не думай, будто ты лучше меня! Я, по сути, очень нужный человек. Люди прибегают к моим услугам, чтобы выйти из затруднений, восстановить справедливость, навести порядок там, где закон не может или не хочет этого делать. Иногда я вынужден действовать по своему усмотрению, присваивая себе право принимать решения, не слишком считаясь с законами священной республики, которая давно уже перестала существовать, потому что превратилась в огромное владение одного-единственного человека… И не уверяй меня, будто каждый должен смиренно склонять голову перед законом, — ведь и сам ты не всегда это делаешь.

Аврелий слушал молча, не перебивая. Маврик был вором, притеснителем, убийцей, а чувствовал себя глашатаем справедливости.

— Сенатор, я пришел к тебе поговорить на равных. Мы с тобой оба свободные римские граждане и всего лишь обсуждаем одно дело. Я хочу, чтобы ты перестал преследовать меня, словно собака, учуявшая кабана, и готов на переговоры, только бы ты оставил меня в покое. Назови свою цену, и я заплачу, сестерциями или человеческими жизнями, но не вздумай мешать мне, когда я буду брать то, что мне полагается!

— В том числе и жизнь Клавдия Цезаря? — холодно спросил Аврелий.

На недвижном, словно каменном лице Маврика еле заметно дрогнул только уголок рта.

— Ты хотел убить Клавдия, — решительно заявил патриций.

— Так утверждаешь ты, сенатор Стаций. Однако, на свою беду, ты никогда не сможешь доказать этого. Мне жаль, мне действительно жаль. Знаю, ты рад был бы видеть меня на плахе, однако не получишь этого удовлетворения. Нисса не заговорит, можешь не сомневаться.

— Ты слишком уверен в этом, — возразил Аврелий, зная, что актриса находится в его доме, под охраной.

— А ты слишком полагаешься на свое мужское обаяние, сенатор. Тебе его не занимать, конечно. Во всяком случае, если послушать мою сестру Сергию! — ухмыльнулся адвокат. — Но душа женщины — потемки, и в ней таится такое, что ты и представить себе не можешь… Поверь мне и оставь все это, пойди к Цезарю, расскажи ему про дело со ставками и отдай Ауфидия в руки палача.

— Дело со ставками было лишь прикрытием. Оно служило тебе только для того, чтобы никто не разгадал твоих истинных планов, о которых ланиста и не подозревал, — мрачно возразил патриций. — Гелиодор — вот кто был твоим настоящим соучастником. Это его ты отправил посеять панику среди гладиаторов в тот день и вынудить тем самым Клавдия пройти в подземелье. Это твоя сестра отнесла ему приказ!

— Увы, Гелиодор мертв, — притворно вздохнул адвокат. — И будь я на твоем месте, не стал бы беспокоить Цезаря всеми этими выдумками о заговоре. Он еще подумает, будто у тебя воспаленное воображение… Теперь я ухожу, ну а ты решай: хочешь сразиться — я готов. Я привык побеждать.

Аврелий даже не подумал ответить. Он проигрывал, но упрямо не хотел сдаваться.

Сенатор подождал, пока Сергий скрылся в ночной темноте, и, словно охваченный мрачным предчувствием, поспешил к Ниссе.

В ее комнате стоял тонкий запах духов. На кровати одиноко лежал маленький хорек, казавшийся меховой подушкой, а хозяйки его не было!

Аврелий тут же заметил, что алебастровое окно, выходившее в огород за домом, распахнуто, а снаружи, возле высокой стены, ограждавшей огромный дом от городского шума, жимолость, цеплявшаяся за камни, помята во многих местах, а одна ветка даже сломана и свисала, точно указывая место, где пробежала беглянка.

— Несчастные, вы упустили ее! — вскричал Аврелий.

Парис и Кастор, устыдившись, опустили глаза.

— Хозяин, ты велел нам защищать ее, но не держать как пленницу, — попытался оправдаться секретарь. — Ты и сам ни на минуту не допускал, что она может убежать по своей доброй воле. И все же нет сомнения, что забраться по наружной стене и проникнуть в наш двор почти невозможно. Гораздо легче, напротив, выбраться отсюда, что, несомненно, и сделала Нисса.

— Но, прыгая со стены, она рисковала сломать шею, — возразил сенатор. Доводы грека убеждали, но ему все же не хотелось признавать, что его обвели вокруг пальца таким образом.

— Не иначе как ей кто-то помог…

— О боги! Но почему она убежала, зная, что Маврик ищет ее и хочет убить? И я доверил ее вам! Вас обоих следовало бы выпороть. Ничтожества! — в отчаянии воскликнул Аврелий, прекрасно зная, что слуги ни в чем не виноваты.

— Никто и не заметил ее отсутствия, хозяин, — тихо промолвил Парис. — Она ушла к себе в комнату, сказав, что хочет спать.

— И весь день не выходила оттуда, разве что раза два в уборную, — добавил Кастор.

— Кто-то убедил ее уйти, — решил Аврелий. — Она не из тех, кто сам способен решиться на такое опасное бегство.

— В доме оставались только слуги, хозяин. После полудня никто не приходил к нам, если не считать ткачих, что обновляли занавес, — подтвердил управляющий.

— Пришли сюда служанок! — приказал сенатор, явно что-то заподозрив. — Хочу знать, разговаривала ли Нисса с этими ткачихами!

Да, действительно, она обменялась несколькими словами с одной из ткачих, узнал позднее Аврелий, но только с одной, к тому же ее ни на минуту не упускали из виду. С другой стороны, несчастным рабам велено было защитить девушку в случае, если кто-то надумает силой увести ее. Как же они могли предположить, что она сама пожелает убежать, если даже ему, хозяину, такое не пришло в голову?

Какая-то женщина, выходит, имеет столь сильное влияние на Ниссу, что убедила ее рискнуть и покинуть дом Аврелия… «Душа женщины — потемки, и в ней таится такое, что ты и представить себе не можешь…» — вспомнил сенатор слова Маврика. А Нигро разве не упомянул о какой-то женщине, когда рассказывал, как Нисса сбежала от своего первого сводника?

Сенатор вспомнил об актрисе, о ее неискренних, холодных ласках, которыми она одаривала его, — словно по обязанности, с профессиональным мастерством опытных куртизанок, видевших от мужчин лишь насилие и грубость.

А что, если однажды теплоту, нежность и любовь к ней проявила женщина? Если маленькая проститутка обрела желанные мир и покой в ее крепких и надежных объятиях? Так разве теперь она не доверилась бы слепо этой верной подруге?

Аврелию показалось, будто он видит, как Нисса выходит с ней из своей лачуги, навсегда покидая Вибона. Ради нее девушка не побоялась вызвать гнев сутенера, рисковала — ведь он мог вернуть ее и избить — и в результате получила защиту, славу, богатство и самое главное — любовь, или, по крайней мере, наивной дурочке так казалось до последнего момента.

Патриций представил себе Сергию, сестру Маврика, волевую, уверенную, опытную женщину. Если она, не колеблясь, пошла на кровосмешение, то разве стала бы отказываться от другой женщины — слабой, потерянной, легко отдавшейся ей в руки. Вот, значит, почему Маврик так уверен, что Нисса не предаст его!

Сенатор поделился своими соображениями с Кастором.

— Да, конечно, это она приходила, — встревожился грек.

— Но почему Сергия сумела уговорить Ниссу покинуть мой дом?

— Хозяин, возможно, это глупое предположение, но все же… — рискнул заметить грек.

— Я слушаю! — ответил Аврелий, готовый в этот момент принять любую самую фантастическую гипотезу.

— Что еще могло заставить девушку покинуть надежное убежище за твоими стенами, если не успех — единственное, что на самом деле ей дорого и что позволило вырваться из публичного дома на сцену. Нисса не из тех, о ком говорят «потрясающая, божественная». Возможно, Сергия убедила ее, что она непременно должна выступить сегодня вечером в спектакле, иначе потеряет любовь публики…

— Не знаю, прав ли ты, Кастор, но я хотел бы убедиться в этом. Поспешим в театр! — решительно сказал Аврелий, устремляясь к выходу.

В театре Помпея сенатору пришлось локтями проталкиваться сквозь толпу, уже давно ожидавшую появления Ниссы.

Другие актеры труппы после неудачной попытки успокоить своими номерами разгневанных зрителей попрятались по своим уборным в ожидании, что какое-нибудь невероятное вмешательство ночной стражи освободит их из этого плена.

Вдруг пронесся слух, что спектакль отменяется по причине неких особых обстоятельств. Публика принялась бурно протестовать и ругаться, ведь многие стояли в очереди еще с вечера, надеясь получить место, и, конечно, нелегко расставались с надеждой увидеть любимицу.

Аврелий, несмотря на свое положение сенатора, не сделал никаких попыток успокоить возмущенных театралов, и с трудом, получив несколько тумаков, добрался до выхода, надеясь, что Кастору удалось узнать что-нибудь поинтереснее.

Хорошо, подумал Аврелий, выходя из театра, что он оставил свой небольшой одноместный паланкин возле платановой рощи, довольно далеко от входа.

Он поспешил туда, не обращая внимания на то, что плащ пачкается в траве. Аврелий хотел отыскать в темноте своих нубийцев прежде, чем толпа выйдет на площадь. Всем известно, что во время восстаний роскошные паланкины первыми оказываются мишенью народного гнева. Его же паланкин, похоже, находился в надежном месте — за кустами лавра.

Сенатор поспешно сел в паланкин и откинулся на подушки. Из театра в это время уже выбегали недовольные зрители. Пока Аврелий оставался в укрытии за кустами, группа взволнованных людей устремилась в соседнюю аллею. Он лег в паланкине на мягкие шелковые подушки и прикрылся покрывалом, чтобы фанаты, шумевшие совсем рядом, не заметили его. И вдруг почувствовал, как его нога коснулась чего-то мягкого и холодного, а под рукой неожиданно оказалась чья-то тонкая и недвижная кисть.

У сенатора мороз пробежал по коже, когда, ощупывая эту руку, он коснулся маленькой груди и завитых локонов. Ему конечно же не понадобился фонарь, чтобы узнать это тело, столь знаменитое, вызывавшее такое восхищение…

Он шевельнулся, желая отодвинуться от лежавшего рядом трупа, и на плечо ему, словно моля о запоздалой помощи, упала почти отсеченная от туловища голова Ниссы.

Да, не удалось спасти актрису, с сожалением подумал он, но тотчас взял себя в руки: это не самый подходящий момент для угрызений совести. Сейчас необходимо как можно скорее покинуть паланкин. Если эти одержимые найдут его рядом с трупом своей богини, они разорвут его на части.

Надо постараться как можно незаметнее скрыться… Но слишком поздно, они уже рядом! Он затаил дыхание, спрашивая себя, существует ли на самом деле тот ужасный Тартар, в который он никогда не верил.

— Вон там дальше какой-то паланкин, идем посмотрим! — крикнул в это время кто-то из поклонников актрисы, оказавшийся совсем рядом, возле шелковой занавески паланкина.

Аврелий стиснул кулаки, решив сражаться до последнего.

Тут занавеску сорвали с сухим треском, и патриций уже готов был выбраться наружу.

— Нет, она там, дальше, я вижу ее! — крикнул чей-то голос в темноте. — Они увозят Ниссу! Помогите! Скорее сюда!

Буйный почитатель актрисы, сорвавший занавеску Аврелиевого паланкина, даже не успел заглянуть внутрь, потому что тут же бросился спасать красавицу. За ним помчались его приятели, орущие во всю глотку. Толпа отхлынула от паланкина, словно обезумевшая река, внезапно изменившая течение по властному велению какого-то бога.

— Уносим ноги, живо! — раздался голос Кастора, направившего толпу в другую сторону.

Не раздумывая, Аврелий поспешил за греком к дороге.

Когда они оказались уже недалеко от Форума, быстро, будто на крыльях, проскочив пол-Рима, никто не смог бы узнать благородного Публия Аврелия Стация, прокуратора Цезаря и римского сенатора, в грязном, встрепанном человеке, который вдруг остановился у преградившей дорогу большой толпы, словно устроившей митинг в этот ночной час.

— Что тут происходит? — спросил Аврелий у огромного детины, загородившего собой все.

— Преторианцы! Император посылает их защитить своего наемного убийцу, этого Стация, убившего Ниссу. А мы шли к его дому, чтобы отделать его по первое число! — с гневом объяснил громила.

— Сенатор Стаций, говоришь? — растерянно переспросил Аврелий. — Но это же честнейший человек, вне всякого подозрения…

— Кто, этот вор? — Лицо великана перекосилось от злости. — Ты что, не знаешь разве, почем продается олово, которое везут в Рим его суда? И зерно он везет, чтобы продавать подороже. Ему мало миллионов сестерциев, которые достались в наследство, так он богатеет еще и за счет бедняков… Весь Рим знает, что он извращенец. Идем с нами, сейчас он нам за все заплатит!

Аврелий с присущим ему чувством юмора нашел такое приглашение по меньшей мере смешным и продолжал:

— А ты хорошо его знаешь? Наверное, нелегко будет расправиться с таким преступником…

— По правде говоря, до сегодняшнего вечера я даже имени его не слышал, — признался великан. — Мне рассказали о нем те, что нашли труп Ниссы в его паланкине.

Сергий велел своим людям натравить на него чернь, понял наконец Аврелий. Люди — сенатор знал это, — даже самые честные и осторожные, собравшись вместе, превращаются в стадо баранов — готовы верить любой выдумке, если ее долго повторяют, тем более хором, и принимают за чистую монету любые, даже самые нелепые доводы, лишь бы только не испытывать неловкости от сознания того, что плывут против течения. Так отправляли на войну, на верную смерть, юных воинов, и те чувствовали себя счастливыми, так одерживали победу на выборах…

Кастор между тем тоскливо смотрел на Аврелия, нервно теребя тунику в ожидании, когда же наконец его легкомысленный хозяин, этот совершенно безрассудный человек, поймет, что пора уносить ноги.

Но тут Аврелий взорвался.

— А зачем же искать его дома! — с негодованием воскликнул он. — Разве вы не знаете, что он скрылся у Маврика? Преторианцы конечно же и не подозревают, что он там. Скорее пойдемте к дому Сергия и выкурим оттуда эту свинью! — призвал он, и воинственная толпа, развернувшись, бросилась к Авентинскому холму.

— Да поразят тебя боги, хозяин! Думаешь, мы долго сможем обманывать Рим такими шуточками? Уже дважды сошло, — сказал Кастор, и они свернули в переулок.

— Согласен, хватит. Только мне тоже захотелось поиграть в эту игру, которая так легко удалась тебе возле паланкина, — усмехнулся Аврелий.

— Но теперь тебе опасно возвращаться домой, — заметил секретарь. — Сергий не терял времени; спорю, что по всей дороге отсюда до Патрициевой улицы сидят в засаде наемные убийцы. Если тебя не убьют они, то это определенно сделает какой-нибудь одержимый поклонник несчастной актрисы!

— Ты прав, — согласился Аврелий, — надо переждать ночь. А завтра утром, еще до восхода солнца, приходи с тележкой сена в конец Общественного спуска. Буду ждать тебя там, прикроешь меня соломой и отвезешь домой…

— А где же ты будешь прятаться до утра? Тебя могут узнать! — забеспокоился Кастор.

— Не волнуйся, у меня есть друзья в Риме, — заверил его патриций и направился к старому дому Нигро, не сомневаясь, что найдет гостеприимство в одной хорошей семье, что живет на пятом этаже. Уж там-то искать его никому и в голову не придет.

19.

За семь дней до июльских календ

— Кастор! — позвал Аврелий, наскоро приведя себя в порядок, но секретарь, казалось, растворился.

Привезя хозяина в целости и сохранности домой, при этом вручную толкая тележку, в которой тот прятался, александриец счел, очевидно, что имеет право на целый день отдыха.

Вместо него появился Парис — не лицо, а маска скорби.

— Клавдий Цезарь прислал за тобой, хозяин, — доложил он голосом, который, казалось, исходил из глубин Эреба.[63] — Завтра тебе следует явиться на Палатинский холм. Тебе предъявляют обвинения…

— Маврик? — мрачно спросил сенатор.

— Или кто-то за него, — печально ответил благочестивый управляющий, который очень любил своего господина, хотя и не всегда одобрял его поступки.

Парис уже стоял в дверях, опустив голову, с поникшими, как всегда, плечами, собираясь уйти, но Аврелий его задержал.

— Ты защитил мой дом, мое имущество, семью, моих слуг… Я никогда не забуду этого, Парис.

И в самом деле, когда, укрывшись в телеге с сеном, Аврелий смог наконец вернуться домой, то, к своему изумлению, увидел, что дом не разграблен. Более того, подойдя к задней двери, они с Кастором неожиданно оказались перед целым отрядом вооруженных до зубов слуг, готовых сражаться до последнего, защищая хозяйский дом.

Отважный управляющий — дырявый котелок вместо шлема, меч в правой руке и кривой кинжал в левой — героически возглавлял защиту, и совсем не как томный Парис, но как новый Гектор на стенах Трои.

— Твой дом — это мой дом, хозяин, и твои домочадцы — это и моя семья. Я только выполнил свой долг, — скромно ответил управляющий.

— Хочу поблагодарить тебя, и сейчас же. Вдруг завтра будет поздно. Скажи мне, чего бы хотел.

— Только одного — разрешения жениться на Ксении, — ответил Парис, покраснев.

— А она хочет выйти за тебя замуж? — с сомнением спросил Аврелий.

— Не знаю, вообще-то мне еще нужно набраться храбрости и спросить ее об этом… — признался Парис не без смущения.

— Если Ксения согласна, я дам тебе свое хозяйское благословение, — с неохотой пообещал сенатор, с трудом представляя, как переживет такое событие Кастор.

Он жестом отпустил преданного управляющего, притворившись, будто не заметил слез радости, сверкнувших в его глазах, и заперся в библиотеке.

Аврелий ласково и нежно прикоснулся к палочкам папирусных свитков. Одни палочки были из слоновой кости, другие из черепахового панциря.

Каждый свиток — а некоторые из них редчайшие, бережно хранимые в чехлах из драгоценной ткани, — стоил ему упрямейших поисков, долготерпения и вознаграждал тем же волнующим трепетом, какой он испытывал всякий раз, ожидая благоволения женщины: и чем труднее бывало заполучить книгу или женщину, тем более возбуждающим оказывалось удовольствие от последующего обладания.

Рука задержалась на одном старом свитке. И хотя пятеро рабов-библиотекарей, заботясь о хранилище, поддерживали здесь полнейшую чистоту и порядок, тонкий слой пыли, лежавший на торце свитка, говорил о том, что его давно уже никто не разворачивал.

Этрусская грамматика Клавдия, которую тот написал, еще будучи всего лишь неприметным, презираемым всеми членами большой императорской семьи. Мудреные глаголы, которых почти никто больше не знал, даже романизированные жители той земли, где расцвела одна из древнейших и прославленных цивилизаций Нашего моря…[64] Какое же терпение понадобилось Клавдию, чтобы вложить их в его голову. Увечный, хромой, глупый, став Клавдием-богом, он ныне правил процветающей империей.

И все же всегда находился кто-то, кому хотелось, чтобы правление это длилось не долго. Люди вроде Сергия Маврика, полководца Фазия, предатели, таившиеся в тени, готовые на преступление… А у него, Аврелия, нет в руках никакого оружия, чтобы защитить Клавдия, своего императора и друга!

Да, придется, видимо, отправиться к Цезарю и признать, что не смог раскрыть преступление, что не удалось отыскать даже крохотной улики, свидетельствующей о покушении Маврика на его, императора, жизнь. В ярости Аврелий отшвырнул от себя чашу с горячим целебным вином, которую велел подать себе только что.

Серебряный поднос со звоном покатился по мозаичному полу и остановился, глухо ударившись о ножку высокого стула черного дерева.

Заскулив от страха, какой-то комочек меха, сверкнувший рубинами, метнулся под ноги сенатора и спрятался за его высокими сапогами.

— Пушок, — прошептал Аврелий, взяв его в руки и подумав, что вот этого уже никогда не сможет сделать Нисса. Он почесал хорька за ушками, под ошейником, украшенным драгоценными камнями. Наверное, все же мешает животному это массивное золотое украшение, решил он, ведь оно довольно тяжелое.

«Хранитель моих секретов…» Словно услышав, как произносит эти слова Нисса, он схватился за драгоценный ошейник и попытался снять его с шеи хорька. Ошейник оказался довольно легким. Очевидно, он полый!

Аврелий внимательно осмотрел его. Да, вот на застежке заметна какая-то насечка, как раз под самым крупным рубином, такая крохотная, что почти не видна. Может, драгоценность таит какой-то секрет? Он попробовал слегка нажать тут и там, потряс и покрутил ошейник: никакого результата.

Хорек с любопытством смотрел на него живыми, сверкающими глазками, красными, как и рубины, которые патриций так несправедливо отнял у него, и вдруг начал тереться о белую тунику Аврелия, оставляя на ней поблескивающие волоски. Отряхивая их, Аврелий взял один волосок. Он оказался, хоть и очень тонким, удивительно крепким…

В волнении Аврелий поднялся, сбросив хорька на пол. Взяв браслет, он вставил волосок в еле заметную насечку и слегка повернул. Ювелирное изделие раскрылось, словно разломившись пополам, и обнаружило свой секрет.

Аврелий извлек из ошейника два листка тончайшего папируса, многократно сложенные и втиснутые между золотыми пластинами.

«В седьмом часу, с задней стороны дома», — прочитал он на первом листке. Женская рука. Очевидно, это написала Сергия. Аврелий пришел в ярость, представив, как доверчивая Нисса отправилась на смерть.

А другой листок содержал перечень военачальников, среди которых выделялось имя Папия Фазия, командующего восточным легионом.

20.

За шесть дней до июльских ид

На другой день Публий Аврелий не в самом радостном настроении сидел на деревянной расписной скамье в коридоре дворца на Палатинском холме. В складках тоги он прятал две записки и тростниковый стебель с парой тонких щепочек: не так уж и много, чтобы раскрыть заговор. «А еще говорят, будто у меня удивительный талант сыщика…» — с горькой иронией подумал он.

Преторианец, стоявший навытяжку у двери, хоть и притворялся, будто смотрит прямо перед собой, ни на секунду не упускал Аврелия из виду. Сенатор терпеливо ожидал уже час, нервно теребя время от времени алую латиклавию, и, желая отвлечься, посматривал на безучастно проходивших мимо слуг и стражников. И вот в конце коридора появился Паллант, могущественный секретарь императора, который всего за несколько лет стремительной карьеры превратился из раба в министра финансов.

Вольноотпущенник задержался возле Аврелия, пристально глядя на него в ожидании льстивого приветствия, с которым теперь униженно обращались к нему патриции в надежде обрести его расположение.

Сенатор Стаций взглянул на него, наморщив лоб, словно силясь припомнить, кто же это такой. Паллант сердито поджал губы и удалился, так и не дождавшись проявления должного почтения. Еще одним врагом больше, подумал Аврелий, но тем более важно держаться с достоинством.

Вдруг приглушенный говор, стоявший в коридоре, перекрыло доносившееся откуда-то громкое и фальшивое пение. Двое писарей, остановившихся поблизости, в растерянности огляделись, ища источник неприятного звука.

Певец появился внезапно, легко проскользнув между ними. Это оказался пухленький мальчик с огромной цитрой, из которой, увы, он извлекал лишь ужасную какофонию — жуткие, режущие слух звуки.

Ребенок явно искал публику и, заметив ничем не занятого сенатора, поспешил взять еще одну фальшивую ноту, прежде чем поинтересоваться его просвещенным мнением.

— Что скажешь? — с волнением спросил он, ожидая приговора.

Аврелий прикусил язык. Какой смысл для него, патриция из знатного рода, ожидавшего обвинения перед лицом императора, огорчать бедного малыша, который так гордился своим голосом? Зачем сообщать ему печальнейшую правду?

— Поразительно, достойно Орфея! — солгал он, надеясь, что мальчик не продолжит свое пение.

— Когда вырасту, стану артистом! — обрадовался малыш. — Я поэт, музыкант, а не такой, как все эти чиновники! Представляешь, как скучно быть министром или даже императором! Это все ограниченные, жалкие люди, которые думают только о деньгах и ничего не понимают ни в искусстве, ни в музыке.

— Луций Домиций, иди сейчас же сюда! — позвала его подоспевшая служанка. — Сколько раз говорила тебе — не следует беспокоить дядиных гостей своим ужасным пением!

Аврелий хотел было защитить ребенка, но тут дверь открылась, и раб сделал ему знак, что пришло время предстать перед лицом Клавдия.

Император сидел за столом, заваленным свитками. Стоявшие перед ним брат и сестра — Маврик и Сергия — злобно посмотрели на сенатора.

— Аврелий… — заговорил в смущении Клавдий. — Тут у меня очень тяжелое обвинение в твой адрес. Маврик обвиняет тебя в убийстве Ниссы, совершенном в твоем паланкине. Говорит также, будто ты настроил толпу против него и чернь осадила его дом. Маврик протестует против твоей попытки обвинить его в мошенничестве со ставками, которую организовал ланиста Ауфидий. Ты, несомненно, сможешь доказать безосновательность всех этих утверждений. Что скажешь в свое оправдание? — спросил он усталым голосом, и в словах его как бы звучало другое: «А ведь я столь многого ожидал от тебя…»

Аврелий решил, что будет прям и искренен. Другого выхода нет. Он решительно принялся излагать одну за другой свои гипотезы и немногие бесспорные факты — духовое ружье, которым убили Хелидона, странный напиток, который выпил гладиатор, афера со ставками и постепенно, рассказав о Турии, Гелиодоре и Чумазом, подошел к заговору. Когда же он передал властителю два шершавых листочка папируса, которые принес в качестве единственной улики, ему определенно показалось, будто он слышит, как со звоном вдребезги разбивается его собственная жизнь и одновременно медленно с грохотом рушится империя.

— Как я уже сказал тебе, божественный Цезарь, этот человек — сумасшедший! — прогремел Маврик. — Им движет неоправданная злоба по отношению ко мне, он буквально преследует меня! И я требую, чтобы ты положил этому конец, Цезарь!

— Но этот Чумазый… — попытался было возразить потрясенный Аврелий.

— Это какой-то неизвестный, о котором я понятия не имею… Да и где он, даже если допустить, что он существует? — с насмешкой спросил Маврик.

— В Тибре, — ответил Аврелий. — Как Вибон и все остальные.

— Ты слышишь, божественный? Он украл у меня любовницу, убил ее в своем паланкине и теперь…

— Она была не твоей любовницей, а любовницей твоей сестры, — спокойно возразил сенатор, глядя на Маврика.

Сергия стояла выпрямившись и насмешливо улыбалась. Прекрасно зная, насколько старый Клавдий податлив женскому обаянию, она хорошо подготовилась для важного разговора. Служанки-косметички наложили на ее лицо несколько слоев белил, сделав увядшую от времени и распущенной жизни кожу идеально гладкой, словно у молоденькой девушки.

И все же вино и травы, повышавшие половое влечение, которыми, как говорили, она весьма злоупотребляла, не могли не отразиться на ней — тяжелые веки набухли, под глазами чернели круги. Аврелий с удивлением подумал, что точно так же могла бы выглядеть и Фламиния, если бы ужасная болезнь не обезобразила ее и не заставила скрывать лицо.

— Нисса доверяла тебе и по-своему любила. И ты, Сергия, отдала ее, безоружную, в руки Чумазого! — с ненавистью произнес Аврелий, надеясь в глубине души, что актриса скончалась, не узнав о еще одном, последнем предательстве в ее жизни.

— Неужели ты думаешь, будто этот листок может что-то значить? — орал между тем Сергий, словно все вокруг должны слышать его возмущенное обвинение. — Ты понимаешь, божественный Цезарь, что он подрывает авторитет героического полководца твоей империи только потому, что его имя обнаружилось в ошейнике животного, принадлежавшего какой-то жалкой актрисе? Представь только, если бы кто-то вздумал требовать ареста Юлия Цезаря за готовящееся восстание только потому, что его имя выгравировано на ошейнике сторожевой собаки!

Клавдий не поднимал глаз от листков папируса. Но Аврелий словно видел его опечаленный взгляд и, казалось, слышал, как старый учитель говорит: «В какую же историю ты втянул меня, Аврелий? Этот преступник убил, обманул, подготовил заговор против государства, а я — император, вынужден теперь арестовать тебя. Ты не должен был устраивать мне такое!»

— Прошу отдать под суд сенатора Публия Аврелия Стация за убийство и ложное свидетельство! Ты не можешь отказать мне в этом, божественный Цезарь. Что скажет народ, уже негодующий из-за того, что ты отправил своих преторианцев защищать дом этого сумасшедшего? — вскричал Сергий и положил перед властителем свое обвинительное заявление.

Император несколько мгновений, которые всем показались необыкновенно долгими, молчал, разрываемый на части любовью к своему ученику и безжалостным государственным долгом, который обязывал его удовлетворить просьбу несостоявшегося убийцы.

Клавдий не находил в себе сил принять решение. Ему очень хотелось вызвать преторианцев, отправить Маврика и эту его сестру-блудницу Сергию в тюрьму и снять обвинение с Аврелия. Однако его власть, огромная и в то же время хрупкая, держалась на мнении огромной толпы, собравшейся у подножия Палатинского холма, заполнившей улицы и переулки города, готовой вынести приговор, вершить суд, поднять восстание…

Морщинистая рука со вздувшимися венами незаметно приподнялась, поднеся безымянный палец со сверкающей императорской печаткой к красным чернилам, готовясь закрепить обвинительный документ… Палец завис в воздухе.

«Как же я могу? — задумался Клавдий. — К чему быть богом на земле, если я должен жертвовать старым другом ради того, чтобы удовлетворить врага, плетущего заговор за моей спиной? Поистине всемогущий Цезарь — больше раб, чем самый последний из его писарей!»

Тут, прервав размышления императора, из коридора донесся громкий шум потасовки. Цезарь в изумлении поднял голову: кто посмел затеять драку у его двери?

— Боги Олимпа, как мог проникнуть сюда этот злодей? Арестуйте его, это безусловно наемный убийца, которому заплатили, чтобы он убил священную персону императора! — орал во все горло дежурный преторианец, призывая сослуживцев помочь ему.

— Как бы не так! Видят боги — Плутон, Нептун и все сыновья Реи! Сенатор Публий Аврелий Стаций ожидает пакет, и я должен вручить ему эти документы во что бы то ни стало! Сенатор должен увидеть их: здесь доказательства заговора!

— Уведите прочь этого сумасшедшего, быстро! — приказал старший, и преторианцы схватили несчастного и повели прочь.

Но Аврелий тем временем, нарушив всякий этикет, уже повернулся спиной к властителю мира и бросился в коридор.

— Хозяин, наконец-то ты услышал меня, — вздохнул Кастор, быстро высвобождаясь из рук крепких солдат. — Ну, понятно, Клавдий — он глухой, но ты…

— Что нужно этому человеку? — спросил Цезарь и, хромая, подошел к двери.

— Хочу передать тебе доказательства заговора, подготовленного против тебя Сергием Мавриком и Папием Фазием, как приказано мне моим хозяином Публием Аврелием Стацием! — радостно ответил Кастор, протягивая Клавдию толстый пакет с письмами.

Старик открыл пакет, стоя в дверях, опираясь на косяк больной ногой.

— Смотри-ка, смотри-ка… Договор Маврика и Фазия, пять лет назад. Сергий советует полководцу быть осторожным…

Аврелий, не веря своим ушам, возликовал и радостно рассмеялся. Клавдий между тем продолжал изучать письма:

— Документы о предательстве Фазия: грязное дело с партиями? При участии Сергия! Теперь припоминаю: патруль попал в засаду, и погибли все до единого. И смотри-ка, тут есть даже письмо Сергия к Кассию Херее, которое относится еще ко времени царствования Калигулы. Здесь говорится, что необходимо уничтожить всех членов императорской семьи, в том числе и меня. Этого достаточно, чтобы убедить не только весь Рим, но и всю империю! Мои преданные британцы, арестуйте этого человека! — приказал он, ликуя, и два рыжих великана, неожиданно отбросив свои длинные копья, схватили адвоката.

Аврелий увидел, как одно из копий летит в его сторону, но не успел отклониться; удар, к счастью, оказался несильный, осталась лишь небольшая царапина.

А минуту спустя он кинулся вслед за Сергией, которая, воспользовавшись суматохой, бросилась в коридор и помчалась по анфиладе комнат к главной лестнице, к выходу.

Аврелий увидел ее, когда она была уже вдалеке, и понял, что не догонит. Сергия тоже это поняла и с радостным возгласом устремилась вниз по лестнице.

Но вдруг возглас этот сменился жутким криком. Аврелий подбежал к перилам и увидел, как она, скатившись вниз головой по лестнице, распростерлась внизу с переломанной шеей.

Сенатор посмотрел на безжизненное тело и поблагодарил судьбу, что падение спасло женщину от позора на плахе.

— Всегда приятно помочь знатоку музыки! — приветствовал его Луций Домиций, хвастливо покачивая своей ступней, слишком большой для его возраста. Частенько убегая от кормилиц, он научился необыкновенно ловко ставить подножку.

Подмигнув, мальчик попрощался с патрицием и, припевая, вприпрыжку пустился вниз по лестнице.

— Великолепно, Аврелий, великолепно! — обнял его Клавдий с благодарностью. — Я было подумал: все, ты проиграл, хотя в глубине души подозревал, что не сдашься! — порадовался он. — И удивителен этот твой друг. Не думаю, чтобы мы были знакомы…

— Кастор из Александрии. К твоим услугам, божественный Цезарь! — представился секретарь Аврелия, отвешивая самый низкий и почтительный поклон, на какой только был способен.

— Пойдем выпьем с нами, Кастор, надо отметить это событие. А на следующих боях гладиаторов я хочу видеть тебя рядом с собой в почетной ложе, — сказал император, и Аврелий испугался, подумав о том, что может предложить ветреной Мессалине неосторожный александриец.

Все трое подняли кубки, собираясь произнести тост, и не преминули, как это принято, пролить несколько капель на землю в благодарность милостивым богам.

— Марсу и Венере, покровителям Рима! — произнес Клавдий, слегка покачиваясь и поднимая далеко не первый кубок в этот полный событиями день.

— Гермесу, богу… — Тут Кастор, неожиданно проявив такт, сразу же подправил свой обычный тост: вместо слова «воров» произнес «торговцев», радуясь, что нашел подходящую замену.

— Я пью за Клавдия, нашего императора! — поднял кубок Аврелий.

И как раз в тот момент, когда они снова собрались отпить вина, резкий фальшивый звук нарушил молчание и ранил их уши.

— Бога ради, заставьте замолчать Луция! — сердито приказал император и пояснил: — С тех пор как я позволил моей племяннице Агриппине,[65] которая все еще в изгнании, прислать сюда ее сына, моим ушам покоя нет!

Сенатор знал Агриппину, злейшую соперницу императрицы. Жадная, наглая, жаждущая власти, недостойная дочь великого Германика, она приехала, намереваясь пойти на кровосмешение с братом Калигулой, лишь бы не утратить влияния, какое имела на него, в то время как ее муж Домиций Агенобарб не протестовал, с безразличием наблюдая за их любовной связью, и в свою очередь питал к своей сестре Делиде отнюдь не братские чувства.

Бедный ребенок этот Луций, какой пример подавали ему родители… К счастью, похоже, его увлекало искусство, хотя талантов у мальчика не было и в помине.

— Пусть поет, Клавдий, он того заслуживает, ведь он оказал нам немалую услугу! — засмеялся Аврелий, рассказав о столь своевременной подножке.

— Он сумасброд, как и все Юлии-Клавдии, — благодушно пошутил властитель, уже навеселе. — Представляете, ведь самый нормальный из них — это я!

И, по-братски обнявшись, все трое — вольноотпущенник, патриций и император — осушили свои кубки.

Спустя два часа после застолья и нескольких партий в кости, когда, к великому ужасу Аврелия, Кастор не удержался, чтобы не использовать свои разносторонние таланты в игре с самим императором, грек удалился с драгоценным приглашением на бои гладиаторов, оставив друзей вдвоем.

— Друг мой, что я могу сказать? Я попросил тебя найти убийцу гладиатора, а ты раскрыл целый заговор… Я всегда знал, что ты молодец, но не думал, что до такой степени! — рассмеялся старик.

— Мне повезло, — скромно ответил Аврелий, осушая последний кубок.

— Теперь, когда я вновь нашел тебя, так просто не отпущу. И не думай, что позволю вернуться к твоим книгам, статуям и обворожительным матронам… — И тут Клавдий хитро подмигнул ему. Ни для кого не оставалось секретом, что правитель Рима питал страсть к женскому полу. — Не бросай своего учителя этрусского языка одного….

— Нет, Тиберий Клавдий Цезарь, — возразил сенатор, внезапно сделавшись серьезным. — Таким приказом ты очень огорчил бы меня.

— Рядом со мной так мало людей, на которых можно положиться…

— Твоя жена, твои министры…

— Ах, Нарцисс и Паллант, конечно, очень толковые люди, но думают сначала о своих интересах, а уж потом о моих. А Мессалина молода, слишком молода для меня, — вздохнул он, растягивая слова и осушая трудно сказать, какой по счету кубок. Император выпил слишком много и сильно опьянел. — Ты думаешь, я не знаю, что у нее есть любовники? Нет, я не дурак, пусть когда-то, пока я не надел эту тогу, меня и называли Клавдием-придурком. Но она на сорок лет младше меня, и я вынужден притворяться, будто ничего не вижу. Между тем измена императору — это преступление против государства. И признай я измену, тут же придется осудить Валерию. А я все еще люблю ее, несмотря ни на что. И потом, она же мать моих маленьких детей — Октавии и Британика… Они очаровательны и так похожи на Валерию! Кто бы подумал, что это дети такого урода, как я!

Аврелий молча кивнул. Конечно, Клавдий знал о ветреном поведении Валерии Мессалины… Но долго ли он сможет притворяться, что слеп и глух?

— Так на чем мы остановились?! Ах да, должность при дворе, — настаивал властитель.

— Нет, Клавдий, это мое окончательное слово, — выпрямился сенатор.

— Ладно, будь по-твоему, но хотя бы окажи мне честь, побудь завтра рядом со мной на боях гладиаторов!

— Только без всяких оваций. У меня слабые уши, — попросил сенатор, слушая ложные заверения властителя.

Бурные прославления на арене… Ну, на многих матрон это произвело бы немалое впечатление, утешился он и решил поддержать игру.

21.

За пять дней до июльских ид

На другой день Кастор явился к Аврелию довольный как никогда.

— Как ты это сумел, детище неизвестного бога и козы, как, объясни мне, во имя бессмертного Гермеса! — Патриций поднялся и похлопал его по плечу. — Ты великий человек, друг мой, великий и неповторимый!

— Мне не пришлось ничего делать, хозяин, — с деланой скромностью ответил александриец. — Просто достаточно было попросить о помощи.

— Кого? — удивился Аврелий, ничего не понимая.

— Того, кто знал о заговоре и вдобавок согласился сообщить о нем, кто долго жил на Востоке и был напрямую связан с полководцем Фазием, кто даже лично участвовал в заговоре. Человека могущественного, но которому уже нечего больше терять и который не хотел, чтобы тебя смешали с грязью. Вот держи, это тебе, — добавил грек, передавая ему записку без подписи и печати, содержавшую только одно-единственное слово, написанное красивым женским почерком: «Vale!»

— Фламиния! — изумился Аврелий. — Она… она же терпеть меня не могла! Нам пришлось пожениться из-за деловых интересов, и наша недолгая супружеская жизнь обернулась мучением для нас обоих.

— Наверное, она слишком поздно поняла, что ошиблась, — заметил александриец не без иронии.

— А ты, Кастор, как узнал о Фламинии? — удивился Аврелий. — Когда мы познакомились с тобой в Александрии, я уже давно был в разводе с ней, и она жила в Сирии.

— Осторожный раб должен очень внимательно выбирать себе хозяина. В Александрии, прежде чем я позволил тебе купить меня, я собрал некоторые сведения…

— Но ведь я вытащил тебя полуживым с плахи! — вскипел сенатор, который приобрел Кастора после того, как спас его от гнева служителей бога Амона, решивших казнить грека за то, что он надул их каким-то немыслимым способом.

— Конечно, хозяин. В тот опасный момент я не мог глубоко вникнуть в ситуацию, но потом все спокойно разведал.

— И я, значит, выдержал экзамен, — с иронией констатировал патриций. — А моя жизнь с самого начала никогда не составляла для тебя никакой тайны, — пошутил он.

— Я умею разбираться в людях, хозяин, и сразу понял, с кем имею дело, — с гордостью успокоил его грек.

Неоценимый Кастор, с любовью подумал Аврелий, и сразу же вспомнил Ксению: что же он натворил, пообещав ее в жены Парису и предав, таким образом, своего верного секретаря!

И тут он услышал, как шумно ввалившийся в атрий Сервилий радостно приветствует всех, кто попадается ему на пути. Домашние, рабы, служанки, кухонные мальчишки, вольноотпущенники, даже заспанный привратник Фабелл — все услышали поздравления и горячие благодарности от доброго благородного Тита.

— Молодцы! Молодцы! — продолжал повторять он. — Радуете меня! Весь Рим говорит о вас!

— О благородный… — слегка поклонился Кастор и поспешил ретироваться.

— Моя слава взлетела до небес, Аврелий! Я — друг спасителя империи. Сегодня утром в моем атрии было не протолкнуться от клиентов, а Помпония готовит грандиозный прием в твою честь — вечером, на другой день после боев гладиаторов, — радостно сообщил сияющий Тит, но тут же и помрачнел: — Ниссы не будет, бедняжки… — еле слышно прошептал он.

Аврелий окончательно решил ничего не говорить ему о своих отношениях с актрисой. Какой смысл рассказывать теперь Сервилию, как все обстояло на самом деле? Он не хотел, чтобы друг почувствовал себя уязвленным, узнав, что любовница изменила ему, да еще с ним, с Аврелием, лучшим его другом, а так она навсегда останется в его тайных мечтах…

Но Тит, опустив глаза, явно чувствовал себя неловко и бормотал что-то невнятное.

— Знаешь, Публий, я ужасно люблю Помпонию. В эти последние дни она к тому же стала какая-то необычная, неузнаваемая. Наверное, будешь смеяться надо мной, но знаешь — она до сих пор восхищает меня, после стольких лет брака.

— Нет, что ты! Она удивительная женщина! — обрадовался Аврелий.

О боги, все в порядке: старина Сервилий вновь открыл для себя свою пышнотелую матрону.

— Поздравляю, вы превосходная пара! Не волнуйся, я никогда ничего не скажу твоей жене об этой интрижке с Ниссой.

— Да какая там интрижка… — Тит смутился еще больше. — Знаешь, ведь на самом деле между нами никогда ничего и не было.

— Как? А тот кусочек ткани, которым она прикрывала бедра? Ты же принес мне его, тот самый, я хорошо помню! — удивился патриций.

— Прости меня, Аврелий, я солгал тебе. Ты был так уверен, что мне не завоевать ее… И когда твой секретарь предложил купить у него этот кусочек ткани… Я не удержался от желания обмануть тебя.

— Кастор! Этот проклятый мошенник выудил из меня десять золотых монет! — рассердился Аврелий. Он хотел было послать за Кастором, но передумал. В сущности, десять золотых за то, что тот спас от гибели его самого, не говоря уже о всей Римской империи, не такая уж большая плата.

— И две монеты получил от меня, — признался огорченный Сервилий. — Но не сердись на него, это я вел себя как дурак, бегая за девчонкой, когда у меня под боком такая потрясающая женщина — Помпония! К счастью, она даже не заметила моего увлечения… Теперь с этим покончено, но, знаешь, мне все-таки очень жаль Ниссу, — повторил он, лаская хорька, который, с тех пор как не стало его хозяйки, обрел надежное место на коленях Аврелия.

— Мне тоже… Смерть пришла к ней слишком скоро, — сказал сенатор, печально провожая друга.

Вскоре, желая отдохнуть и направившись в свою спальню, он с удивлением встретил в коридоре гладиатора Галлика. Тот, казалось, совсем утратил присущую ему сдержанную холодность и с жаром набросился на знатного патриция.

— Вечно суешь нос не в свои дела, путаник бестолковый! — гневно закричал ретиарий. — Еще один день — и я бы выкрутился! Ну, спас бы империю днем позже, зато я отправился бы домой живым и невредимым!

— Что делает этот человек в моем доме? — возмутился сенатор. — Мое жилище превратилось в какой-то форум! И без моего ведома здесь собирается теперь весь Рим! Придется заменить Фабелла и купить приличного привратника!

— Ты шутишь, хозяин? — расстроился секретарь. — Кто же купит такого старого и сонливого привратника? Оставь его в покое. Лучше иди отдохни. Теперь ты все уладил и можешь радоваться результатам своих трудов.

— Нет, я не закончил. Мне нужно сделать еще одну важную вещь, — сказал Аврелий.

— Что еще, ради всех богов Олимпа! — застонал Кастор, испугавшись нового поручения.

— Арестовать убийцу Хелидона, — ответил патриций.

Услышав это, секретарь онемел от изумления.

Амфитеатр Статилия Тавра был переполнен. Простояв в очереди всю предыдущую ночь, самые удачливые сумели занять места на деревянных ступенях, а кто не смог, оседлал стены огромной арены, с трудом удерживая равновесие и рискуя каждую минуту упасть. Шесть человек уже свалились со стены и разбились, а огромная толпа все напирала. Даже на сенаторской трибуне мраморные скамьи оказались переполненными, потому что никто не хотел пропустить великое событие.

В подземельях цирка нервничали возбужденные атлеты. Их ожидал первый после смерти Хелидона бой, и каждый гладиатор получал возможность завоевать сердце публики и занять место павшего победителя.

Мирмиллоны крутили мечами и испытывали прочность своих галльских щитов, ударяя ими о каменные стены. Фракийцы поправляли ножные латы и проверяли остроту коротких кривых кинжалов, которыми вспарывали живот противнику. Самниты осматривали шлемы и пальцем ощупывали лезвия длинных кортиков.

В общей массе выделялся сармат Геракл. Уверенный в будущей победе, он грозно бил себя в грудь и испускал жуткие воинственные крики, чтобы подавить дух соперников.

Ардуина смеялась, раздавая увесистые тумаки товарищам, не пропуская и тех, кого вскоре убьет.

Квадрат, съежившись, смирившись со своей судьбой, сидел в углу и слушал рычание зверей.

В стороне от всех Галлик широкими шагами ходил взад-вперед по мощенному плиткой полу. Если бои состоялись бы днем позже — только одним днем позже! — его контракт истек бы! Боги Греции и Рима бросили его на произвол судьбы! Для них, могущественных обитателей Олимпа, он всего лишь жалкий варвар…

Впервые за многие годы Галлик вспомнил о хижине, в которой вырос, об отце с рыжими усами, в длинных штанах, которого всегда стыдился перед людьми и богами за то, что тот отказался стать римлянином.

Роскошные туники вместо простой шерстяной одежды, каменные дома вместо глиняных хижин, коротко постриженные волосы, ежедневные омовения, ласкающая ухо латынь… И в какой-то момент он вдруг понял, что помнит всего лишь несколько слов родного языка…

Да, он сумел это сделать — смог стать римлянином с головы до ног и теперь собирался получить законное вознаграждение: привилегию умереть ради развлечения цивилизованнейших соотечественников… Не хватило одного только дня, всего лишь одного, повторял он про себя и старался припомнить имя бога, которого следовало призвать на помощь, не греческого, не латинского — бога друидов. Но так и не вспомнил.

Тогда он повернул на пальце голубое кольцо, единственный свой талисман, поднял меч и направился на арену — навстречу судьбе, перед которой все, свободные и рабы, кельты и римляне, смиренно склоняют голову.

Над амфитеатром поднялся мощный гул — единый, восторженный крик. На трибуне появился император.

Клавдий приветствовал толпу, восхвалявшую его криками и широкими, ликующими жестами. Слева от него Кастор, необыкновенно нарядный, в новом греческом хитоне, не без удовольствия поглаживал свою холеную бородку, не забывая с восхищением посматривать на красавицу Валерию Мессалину, которая, как известно, при виде интересного мужчины легко забывала социальные различия.

Вдруг грек нахмурился: вот здесь, под балдахином в почетной ложе, справа от императорской супружеской четы, должен сидеть в своем роскошном облачении его господин и хозяин, готовый ответить на приветствие толпы.

Но его место пустовало!

Аврелий без помех прошел в подземный коридор. Стража не посмела преградить дорогу великому человеку, спасителю империи, которого собирался чествовать народ Рима.

— Когда твой черед? — спросил сенатор, опуская руку на плечо Квадрата.

— В конце. Ждут, когда люди насытятся кровью, чтобы выпустить на арену самых слабых. Так что дарят мне еще пару часов жизни, — произнес он со слезами в глазах.

— Ничего, выдержишь, Квадрат! Сражайся и заставь дорого заплатить за свою жизнь — ты не хуже других. Я поставил на тебя пятьсот сестерциев. Ты победишь!

— Видно, тебе некуда деньги девать, благородный Стаций, — развел руками гладиатор.

Аврелий вздохнул и удалился, оставив его в одиночестве.

Большинство гладиаторов находились уже на арене, где предстояло общее сражение — массовое убийство. Победители будут выступать потом, каждый в отдельности, сражаясь друг с другом один на один или с животными.

Ардуина наблюдала за сражением в зарешеченное окно, сжимая длинное копье, с которым ей предстояло сразиться со стаей волков. Под шлемом, в похожих на паклю волосах, виднелась засушенная роза. Ардуина заметила Аврелия, только когда он подошел сзади.

— Ave, сенатор! Ну что, принялся за нас? — засмеялась она.

Патриций взял у нее из рук копье и попробовал на вес.

— Какие легкие эти ваши британские копья. Я впервые заметил это еще тогда, в казарме, а потом во дворце, когда мне в голову попало копье солдата преторианской гвардии. В отличие от трезубцев ретиариев они, наверное, полые.

— Ну и что? — удивилась женщина.

— Полые и достаточно широкие, чтобы внутри поместилась небольшая трубка. А ты у себя на острове всегда жила и воевала в лесах, где в изобилии растет чемерица… Я прочел в новом трактате по географии, что вы, британцы, используете ее для охоты с отравленными стрелами, и тебе, конечно, это известно. Спорю, чтобы усилить действие яда, ты подержала его в ранах мертвых животных. Зачем ты убила Хелидона, Ардуина?

Женщина посмотрела на него круглыми злыми глазками, и Аврелий заметил, как в них сверкнула звериная хитрость.

— Это мое дело, сенатор! — дерзко ответила британка и усмехнулась.

— Знаешь, а я догадываюсь — почему. Ты любила его!

— Легкое увлечение — не больше! Я никогда не признавалась ему.

— Думаю, однако, что Хелидон отлично все понимал и говорил об этом с Турием, — продолжал Аврелий. — Разве не из ревности ты убила его?

Британка переменилась в лице. Гримаса истерики сменилась злобой и страданием.

— Нет, меня нисколько не волновали его приключения. Причина совсем в другом, и я скажу тебе в чем, потому что ты, наверное, единственный, кто в силах меня понять. Из всех мужчин, которых я встречала в жизни, только ты отнесся ко мне как к женщине, а не как к шутке природы. Да, Хелидон заметил, что я неравнодушна к нему, и обнадежил. Я поверила, что мы с ним можем быть вместе… Я пришла в его комнату. Вымылась, причесалась ради него, думала, он будет любить меня…

Ардуина опустила голову, и высохшая роза повисла над плечом. Женщина с отвращением сплюнула на землю.

— Как он смеялся надо мной, эта скотина! Сидел там, сложив руки на животе, и трясся от смеха. И кричал: «Попалась на удочку, дура! Ты так глупа, что даже поверила, будто я лягу с тобой в постель!» И тогда я поняла, что должна убить его.

Аврелий промолчал. Подобный отказ — сильнейшее оскорбление, какое только можно нанести женщине, а Ардуина оставалась женщиной и в этом своем нелепом мужском обличье: несчастная, некрасивая и неприятная, но все равно женщина и, как все женщины, способная любить, страдать от уязвленной гордости… и мстить.

— Ты убила и Турия, знавшего об унижении, какое выпало тебе. Но что означает глаз с двойным зрачком, найденный на его трупе?

— A-а, это! Нет, не я положила его. Я нашла такой же у себя. Этот негодяй Геракл незаметно подкладывал нам такие амулеты, надеясь наслать на нас порчу! Я не держала зла на Турия. В сущности, он был хорошим человеком и единственным, кто знал, что произошло между мной и Хелидоном. Я не могла оставить его в живых. Рано или поздно он понял бы, что это я… Поначалу я надеялась, что из-за шумихи с Хелидоном и Мавриком он и не вспомнит, как все случилось на самом деле. Но должно быть, все-таки вспомнил, как я держала ту маленькую трубку, а потом еще я услышала, что он хочет поговорить с тобой… Поэтому и убрала его. Я не могла допустить, чтобы кто-либо узнал, как Хелидон посмел обращаться со мной — со мной, британской принцессой!

Аврелий опустил голову. Вот так, в силу невероятного стечения обстоятельств, месть оскорбленной женщины спасла жизнь самому Цезарю!

Патриций представил, как Ардуина причесывается, готовясь к любовному свиданию, возможно первому в жизни. Он неожиданно проникся симпатией к этой девушке с грубым мужеподобным телом и невольно шагнул к ней, думая как-то утешить. Но тут ему в грудь, прямо в то место, где находится сердце, уперся острый наконечник копья.

— А теперь я должна убить и тебя, благородный Стаций, и, честно говоря, мне жаль: ты единственный человек в мире, который подарил мне цветы, — закончила Ардуина, слегка надавив на копье. — Однако тебе не следовало искать меня. Ведь заговор Мавриков все поставил на место, переложив вину на Турия…

Аврелий метнулся на землю, и копье пролетело мимо. Ругаясь, Ардуина со всей силы ударила его кулаком в грудь и принялась пинать ногой в металлических латах. Потом она схватила пику, и Аврелий, лежа на спине, увидел, как пика эта неумолимо устремляется к нему. Он всегда так любил женщин, и теперь умрет от женской руки!

Все произошло молниеносно. Острие брошенной с неслыханной силой пики находилось уже в одной пяди от бешено колотившегося сердца Аврелия, как вдруг между ним и грудью сенатора встрял щит. На помощь Аврелию пришел Квадрат!

Раздался страшный лязг. Патриций, превозмогая боль, покатился по полу и схватил за ноги гладиаторшу, которая одним только выпадом обезоружила неумелого противника.

Ардуина упала, и Аврелий набросился на нее, а Квадрат исчез, даже не подхватив свой щит.

Несмотря на немалую силу, сенатору оказалось нелегко справиться с британкой. Они долго боролись, сцепившись, пока Аврелий не прижал ее к полу. Она все еще продолжала извиваться, как фурия, но в конце концов замерла, обессилев.

— Я покушалась на жизнь римского магистрата, и теперь меня приговорят к распятию на кресте, — заскулила Ардуина, словно раненое животное. — А мне так хотелось умереть с оружием в руках, как мои предки…

Патриций постепенно ослабил хватку, убедившись, что ужасной гладиаторше не дотянуться до копья и меча.

— Ардуина, где ты? — раздался в коридоре чей-то голос. — Твой выход, выпускаю волков, их пятеро, и они уже два дня ничего не ели.

Аврелий поднялся, ослабив хватку.

— Царевна Деирдре, хочешь умереть как британка? — резко спросил он. — Тогда иди, тебя зовут!

Женщина поднялась, не веря своим ушам.

— Я пойду, если ты будешь смотреть. Сегодня я стану сражаться только для тебя, сенатор… — ответила она, слегка улыбнувшись. И сразу же, обратившись к служителю, заорала: — Эй, мне нужно десять таких волков! Думаешь, ты имеешь дело со слабаком?

Подхватив копье, она сжала его в руке, сняла шлем и поправила розу в волосах. Потом повернулась к безоружному Аврелию и сделала ложный выпад.

Испугавшись, он отскочил назад, а британка отвела копье и со смехом попрощалась с сенатором:

— Прощай, Аврелий, идущая на смерть приветствует тебя!

И поспешила на арену.

22.

За три дня до июльских ид

— С десятью волками Ардуина, конечно, ни за что бы не справилась! — воскликнул новый ланиста. — И что это ей взбрело в голову!

— Но какое мужество! Уложила больше половины, прежде чем ее разорвали в клочья! — восхитились тренеры.

— Интересно, почему она не захотела драться с пятью волками, как решили поначалу? Хелидон, Турий, Гелиодор, теперь еще Ардуина. Можно закрывать школу, — вздохнул ланиста.

— Остается Геракл, сармат, — робко вступил в разговор раб, который неподалеку начищал мечи.

Ланиста обернулся, желая взглянуть на него. Этот голос, подобострастный и смиренный, почему-то показался ему знакомым… Ланиста вдруг узнал его и вспомнил, как громко и страшно звучал он еще совсем недавно, как дрожали от него, казалось, даже камни.

Раб приподнял голову, и тренеры от изумления пооткрывали рты: да, это был Ауфидий, хоть и каленный щипцами палача, тем не менее живой и невредимый. Он благодарил богов, что отделался всего лишь пожизненным рабством.

— Геракл, этот недоумок, тоже мертв, — ответил ему новый ланиста. — Поверг наземь самнита и не смог удержаться, чтобы не обернуться на приветствие публики. Всего на секунду, но противник в это время приподнялся и вонзил в него кинжал. Теперь у меня остались одни отбросы, ни на что не годные, вроде Квадрата… А, кстати, где он? Этот умеет выйти сухим из воды, даже когда погибают куда более опытные воины.

— Я здесь! — поднялся гладиатор в полном вооружении. — На этот раз не ударю в грязь лицом.

— Да уж позволь, наконец, убить себя раз и навсегда! — вспылил ланиста. — И моли богов о смерти, потому что, останешься жив — будешь иметь дело со мной, гнусный бездельник!

Квадрат опустил голову и хотел отойти.

— Минутку! Этот человек принадлежит мне, — заявил Аврелий, выходя из тени.

— Но Квадрат из императорской казармы… — возразил ланиста.

— Император уступил его мне. В обмен на мои услуги.

— Этого не может быть — он здесь по приговору суда.

— Несколько минут назад Цезарь лично подписал указ о помиловании, — заявил патриций, тряхнув перед носом тренера развернувшимся папирусом.

— Отличная покупка, благородный Стаций, — усмехнулся ланиста, — этот бездарь не доживет и до вечера.

— Не обращай на него внимания, хозяин. Я постараюсь, и ты заработаешь свои пятьсот сестерциев, — пообещал Квадрат, когда они вышли на улицу. — Вот увидишь, я тоже стану победителем.

— Жаль, — сокрушенно вздохнул Аврелий. — Мне как раз нужен хороший управляющий для имения на Альбанских холмах, совсем рядом с Римом. Я думал, что могу рассчитывать на тебя.

— Имение, в деревне? — переспросил Квадрат, не веря своим ушам.

— Ну, честно говоря, это побольше, чем просто имение. Можно назвать и латифундией, но если полагаешь, что не сумеешь… Я-то думал, с твоим опытом земледелия тебе нетрудно будет… Но теперь, когда ты решил стать великим гладиатором…

— Хозяин! — воскликнул Квадрат со слезами на глазах и бросился к ногам патриция, целуя ему руки.

— Встань, Квадрат. Это я, Публий Аврелий Стаций, римский сенатор, должен опуститься на колени перед тем, кто спас мне жизнь. А теперь покончим со всеми этими церемониями. Проводи-ка лучше меня домой. Думаю, пара ребер у меня наверняка сломаны!

— Крепкий, однако, удар у этой женщины! Но я остановил ее! — сказал Квадрат, выпрямляясь и с гордостью посмотрев на своего нового хозяина: если кто-то вздумает напасть на его господина, ему придется иметь дело с ним, верным Квадратом!

Когда заботливо поддерживаемый Квадратом Аврелий вошел наконец в атрий своего большого дома, его ожидали Сервилий и Помпония. Друзья встретили сенатора с восторгом:

— Ох, Аврелий, сколько волнений! Когда толпа стала чествовать спасителя Цезаря, я не могла удержаться от слез. А ты видел, как смотрела на тебя Мессалина? Буквально съедала глазами! — Счастливая матрона обняла его, отчего зашаталась ее высоченная, пылающая рыжим цветом прическа. Когда не стало опасной соперницы, Помпония опять вернулась к своим прежним вызывающим и ярким одеяниям. И поспешила покрасить волосы.

— Клавдий осыплет тебя милостями, — предвкушал Сервилий, равнодушно относившийся к разным формальным почестям и всегда смотревший в корень.

— Я уже попросил вознаграждение, какое хотел, и получил его, — заявил патриций, указывая на бывшего гладиатора Квадрата, который радостно улыбался, делая вид, что не замечает, как разочарован Сервилий. — А теперь позовите лучше врача Гиппарха. У меня неприятность, думаю, сломано несколько ребер, — приказал Аврелий, держась за больную грудь. — А почему же Кастор и Парис не встречают меня?

— Вот и мы, хозяин! — в один голос ответили оба.

Усталые и мрачные, Кастор и Парис появились из глубины прихожей. Оба были в туниках из ярко-зеленого тапробанского шелка,[66] который изначально предназначался куртизанке Цинтии.

— Врач уже здесь, — доложил секретарь.

Молодец Кастор, порадовался Аврелий, всегда заботится о здоровье и благополучии своего хозяина…

— Он сейчас осмотрит тебя, — добавил управляющий.

И Парис молодец — честный и преданный, быстро выполняет любую просьбу хозяина, с удовлетворением подумал патриций.

— Как только закончит осматривать другого пациента, — хором заключили вольноотпущенники.

Тут открылась дверь из соседней комнаты, и появился Гиппарх, а следом за ним Ксения.

— Он выживет, доктор? — с тревогой спросила девушка.

— У него несколько ран, но не настолько тяжелых, чтобы привести к могиле, — успокоил ее врач. — Конечно, ему крепко повезло. Девять ударов мечом, и ни один не повредил жизненно важные органы! С твоей постоянной заботой он скоро сможет встать на ноги. Любовь женщины творит чудеса!

Аврелий с удивлением смотрел, как Ксения крепко поцеловала врача в щеку и, счастливая, поспешила к больному.

— С твоей стороны очень великодушно — принять у себя в доме раненого гладиатора и оплатить визит врача только потому, что это жених твоей рабыни… — сказал Гиппарх, обращаясь к сенатору и ощупывая тем временем его грудную клетку. — Вот увидишь, он возместит тебе расходы. После сражения он получил сказочные деньги. Новый ланиста предложил ему целое состояние, лишь бы он возобновил контракт, но Галлик отказался. Хочет заняться театром вместе со своей девушкой. Продаешь ему Ксению? Он еще не верит, что ему удалось выкарабкаться. Говорит, это благодаря кольцу, которое она подарила ему в знак любви — будто оно спасло его от смерти на арене…

— Спорю, что кольцо это с лазуритом и львом на задних лапах! — простонал Аврелий, начиная кое-что понимать. Так вот почему Галлик разгуливал по его дому!

— Да, очень хорошей работы вещь. И у Ксении неплохой вкус! — согласился врач, собираясь уходить.

— Нам так не кажется! — хором воскликнули Кастор и Парис, сердито глядя на него.

23.

Июльские иды

Большие празднества закончились накануне вечером сказочной трапезой и маскарадом, устроенными Помпонией, которая по этому поводу предстала в одеяниях Исиды, а Сервилий восседал рядом с нею в облачении фараона.

В доме Аврелия все еще переживали уход Ксении. Кастор нервничал и ходил по коридорам мрачный, как корова перед жертвенным алтарем.

— Да ладно же, не может быть, чтобы она была так дорога тебе, — пытался утешить его Аврелий.

— Ах, хозяин, знал бы ты, какие у нее руки — нежные, когда ласкает, и ловкие, когда запускает их в кошелек! Она ведь унесла все мои сбережения — все исчезло вместе с самыми дорогими воспоминаниями и со всеми пряжками, которые я позаимствовал у тебя за годы почетной службы!

— Ничего, возместишь потерянное благодаря подарку, который тебе сделал император, — ободрил его патриций, радовавшийся в глубине души, что воровка выбрала Галлика, а не хитрого секретаря или, что оказалось бы еще хуже, не честного управляющего. — И потом, на днях мы отправимся в Байи,[67] и уж там ты найдешь способ утешиться. В термах всегда много матрон, которые охотно позволяют ухаживать за собой.

— Не в силах ждать, пока приедем в Байи, у меня слишком плохое настроение. Мне необходимо как-то отвлечься, и оказалось бы очень мило с твоей стороны, если б ты придумал мне какое-нибудь развлечение…

— Что скажешь о походе в публичный дом, Кастор? Выберешь какую захочешь девушку.

Грек с возмущением посмотрел на него:

— Ты явно недооцениваешь меня, хозяин, если считаешь, что какая-то простая девка из лупанария может заменить в моем сердце неповторимую Ксению!

— Ну тогда, может, изысканная гетера, например…

Кастор словно вернулся к жизни:

— Я подумал о Цинтии, хозяин, может, вместе отправимся к ней?

— Но это же самая дорогая куртизанка в Риме! Среди ее клиентов только министры и сенаторы… — неуверенно возразил Аврелий, хотя уже понимал, что уступит просьбе секретаря.

— Вот и прекрасно, только пойду переодену тунику, и поедем! — живо отозвался александриец.

«Конечно, ни о каком разбитом сердце и речи нет, как хотел убедить меня этот комедиант», — подумал Аврелий. А для Париса уход Ксении действительно оказался тяжелым ударом, бедняга строил уже такие сладостные планы!

И в самом деле, вот уже три дня управляющий скрывался в своей комнате, словно раненое животное…

И «раненое животное» в этот момент появилось в дверях, одетое в точно такую же зеленую, как у Кастора, тунику — единственное воспоминание о неверной возлюбленной. Небритое, изнуренное лицо носило следы тяжелых переживаний, но в страдающих глазах читалась новая, незнакомая решимость.

— Я слышал, о чем вы говорили и куда собрались. Вернетесь поздно, надо полагать.

— Не беспокойся, Парис, иди ложись спать, не нужно нас ждать, — поспешил заверить его Аврелий, прекрасно зная, что думает благонравный управляющий о куртизанках, и желая избежать бог знает какого по счету выговора.

— Не в этом дело… — заговорил вольноотпущенник.

— Так в чем? Скажи, что тебе дать, — может, травяной настой, чтобы уснуть? — заботливо поинтересовался патриций, не решаясь предложить хороший кубок фалернского, ведь скромный управляющий неизменно воздерживался от вина.

— Вообще-то я подумал… — Парис покраснел как мак, а потом произнес что-то невнятное.

— Что? — переспросил Аврелий, не поняв.

Тогда Парис собрался с духом и еле слышно проговорил:

— Вообще-то я подумал, а что, если и мне пойти с вами… — и в смущении опустил голову.

От изумления Аврелий так и замер, открыв рот.

И тут же раздался глухой удар. Стоявший в дверях Кастор, услышав просьбу Париса, не выдержал потрясения и грохнулся об пол.

Вскоре длинная процессия из рабов, глашатаев и опахальщиков двинулась в путь.

Аврелий сидел в своем новехоньком паланкине между Парисом и Кастором. На обоих были великолепные шелковые зеленые туники.

— Дорогу паланкину сенатора Стация! — кричали глашатаи, размахивая факелами.

Видно, сама судьба пожелала, чтобы эта ткань так или иначе все же оказалась в доме Цинтии! — улыбнулся про себя патриций, когда его кортеж с бегущими впереди факельщиками двигался по шумным и многолюдным улицам Рима, этой великой столицы мира.

Послесловие автора

Задумав серию книг о расследовании преступлений во времена Римской империи, я сразу же решила, что героем ее станет сенатор Публий Аврелий Стаций и первым делом я напишу детективный роман о гладиаторах.

Я обожаю литературные сериалы. Их удобная форма позволяет без особых трудностей браться за новые темы, при этом сюжет любого сериального романа твердо определен благодаря неизменным и радостно предсказуемым персонажам: встретить на страницах уже знакомых героев — все равно что повидать старых друзей и узнать, что нового произошло в их жизни.

Герои сериалов живут в их мало меняющемся мире и если вдруг и забывают какие-то свои привычки и пристрастия, то лишь на радость читателю, который, следя за сокровеннейшими мыслями персонажей, способен предвидеть ход событий.

Может случиться, что мизантроп Ниро Вульф выйдет из своего старого дома, Джеймс Бонд женится, целомудренный вольноотпущенник Парис войдет ночью в комнату служанки, матрона Помпония станет исповедовать культ Исиды, а Публий Аврелий снимет с себя звание сенатора. Однако читатель прекрасно понимает, что подобным непродолжительным изменениям конец будет положен еще до того, как он перевернет последнюю страницу книги.

И тем не менее сериал не статичен. Герои появляются, растут, взрослеют, стареют, уходят на покой, иногда умирают. Так, юный Гарри Поттер начинает заглядываться на девушек, а столь самоуверенный в молодости Эллери Куин превращается в серьезного джентльмена.

Я могла бы еще долго продолжать в таком духе, но остановлюсь, поскольку очевидно, что речь идет еще об одном важном обстоятельстве. И в самом деле, сериал, эта столь любимая, хоть и дурная, привычка многих, совершенно необходим тем, у кого, как у меня, за плечами счастливое шизоидное детство, потраченное на создание собственной вселенной как альтернативы повседневности, на общение с вымышленными персонажами, на постановку на сцене моего личного театра, существовавшего в тайниках души и разума, спектаклей о бесчисленных превратностях авантюристов, очаровательных, но социально неприемлемых, придуманных по образцу любимых героев из книг моего детства. (Не порицайте меня: существуют дети-пиноккио и дети — питеры-пэны. Первые, повзрослев, движут человечество вперед — нередко даже ему во вред. Я же определенно из числа вторых.)

Но какое все это имеет отношение к гладиаторам? Имеет, имеет, сейчас доберусь и до них.

Я родилась под счастливой звездой, и судьба всегда благоволила ко мне. Особенно повезло в том, что никто не руководил и не ограничивал меня при выборе книг. Классика и детективы, эссе и комиксы, философия и научная фантастика, учебники по ботанике и фельетоны, Гюго и Миллер, Катулл и Грейвс, Шекспир, Сартр и Азимов, причем все это без заполнения библиотечных карточек, без ответов на анкеты и сочинений на заданную тему.

В этой счастливой мешанине была неизбежна и встреча со «Спартаком» Говарда Фаста, наивного троцкиста-янки, для которого восставший раб — освободитель, сумевший разрубить цепи рабства.

Меня поразило, как описан герой — глазами продажных римских властителей, решивших уничтожить его не столько из опасения социального бунта, сколько от зависти к его высокой нравственности, к тому ряду старинных добродетелей, которые они, римляне, променяли на роскошь и изнеженность.

Потом я посмотрела фильм Стенли Кубрика, и Кирк Дуглас с мечом показался мне еще более героем, добрым, необыкновенно добрым, почти святым. Признаюсь, что все эти гладиаторы, такие мягкие и деликатные, несколько смутили меня, зато я полюбовалась блистательным Чарльзом Лейтоном в роли Гракха (в американских блокбастерах сенаторы из демократической оппозиции неизменно носят это имя: совсем недавно новый Гракх появился в «Гладиаторе» в превосходном исполнении Дерека Джекоби).

Так что в сериале о Публии Аврелии обойтись без гладиаторов было совершенно невозможно, и я с радостью поместила их туда, тем более что любовь древних к жестоким зрелищам нисколько не удивляла меня, ведь я уже привыкла наблюдать «вживую» на домашнем экране ковровые бомбардировки, кровавые разборки, дорожные катастрофы и даже смертную казнь.

Вот почему мои удалые бойцы — воинственный Хелидон, робкий Гелиодор, преданный Турий, хитрый Галлик, грубый Геракл, огромная Ардуина, перепуганный Квадрат — готовы скандировать перед всем Римом роковую формулу Ave, Caesar, morituri te salutant — «Идущие на смерть приветствуют тебя, Цезарь», которая, насколько нам дано знать, была произнесена только в одном-единственном случае.

Выбраны гладиаторы, и далее все уже было совсем нетрудно. Арена и в самом деле превосходная сцена для убийства, поскольку место это изначально предназначено для ритуального приношения жертвы — некое особое пространство, где убивать дозволено при соблюдении, однако, определенных правил. Правила же эти, несомненно, более строги, чем на войне, где в те времена, впрочем, как и сейчас, обманы, пытки и массовые убийства легко прощались победителю, только вот победить получалось далеко не всегда.

В боях гладиаторов, напротив, мало одолеть противника. Нужно еще сразить его, соблюдая регламент, иначе публика не получит удовольствия. Поэтому, когда лучший из лучших гладиаторов Хелидон падает замертво на песок, притом что противник даже пальцем его не коснулся, такое чревато весьма серьезными неприятностями: умереть во время дуэли для гладиатора вполне нормально, но позволить убить себя каким-то иным способом — это уже скандал. С боями гладиаторов шутить нельзя. Так рождался сюжет этой книги.

Однако тут в связи с аренами, амфитеатрами и колизеями позвольте сделать небольшое отступление. В 1994 году вышло первое издание «Идущие на смерть приветствуют тебя»; книга имела успех, хотя гладиаторы еще не были в моде. Они приобрели популярность позднее, благодаря фильму Ридли Скотта, многогранного режиссера, которому я могу быть только благодарна и за то, что его фильм значительно поднял продажи моего романа, и за то, что вынудил, спустя целых десять лет, посмотреть фильм на большом экране (тогда как обычно просмотр кино для меня — это видеомагнитофон, удобное кресло, стаканчик виски, дымящая сигарета, какой-нибудь салатик, босые ноги на мягкой скамеечке и два теплых кота на коленях).

Не ждите поэтому ученой и разгромной критики: было бы недостойно выдвигать возражения против неверного описания трона, немыслимого арбалета или места в Риме, где скончался герой фильма; все это очевидные поэтические вольности.

Какой бы ляп ни нашелся в «Гладиаторе», ему все равно очень далеко как до невероятной комичности египетской пирамиды, на которой торжествует Клеопатра в одноименном фильме с Элизабет Тейлор, так и до откровенно калифорнийского Бен-Гура — спрашивается, где он забыл свой серф? — не говоря уже об устрицах и улитках, изъятых ханжеской цензурой из полной версии «Спартака».

Так вот, все эти фильмы я с удовольствием смотрела, и не раз. После несравненного «Юлия Цезаря» Манкевича — фильм Ридли Скотта, который повествует о неувядаемой истории изгнанника Одиссея, возвращающегося, чтобы уничтожить претендентов на руку Пенелопы, или, если угодно, графа Монте-Кристо, вернувшегося из замка Иф, чтобы свершить свою месть: беспроигрышный сюжет, работающий на протяжении тысячелетий.

Надо признать, что у фильма Скотта есть и другие достоинства: планы его представляют собой отличную антологию всех блокбастеров, начальная битва — эпическая, от дуэлей дух захватывает, и недостает только обычного финального превращения. Кроме того, в нем есть еще Рассел Кроу. Да, согласна, он полноват, но я знаю многих дам, которые готовы были бы пожертвовать собой ради него, и среди них в первую очередь я, нижеподписавшаяся.

После столь субъективного комментария вернемся все же к детективному сериалу. Что касается меня лично, то волнение, с каким я обнаруживаю новый удачный детективный сериал, сравнимо лишь с радостью, пережитой в детстве, когда я находила на развале, где продавались старые комиксы, два годовых выпуска «Monello» («Проказник») и «Intrepido» («Неустрашимый»).

С романами Ха́кана Нессера у меня произошло нечто подобное: едва дочитав до половины его первую книгу, я бросилась в библиотеку, охваченная неудержимым желанием раздобыть остальные. Я проглотила их менее чем за два дня, вынудив свое семейство питаться в это время тощими бутербродами из супермаркета.

Что же порождает такую зависимость? Понять это можно, если иметь в виду, что в детективном сериале расследование — далеко не главное. Мало кто помнит сюжетные линии Рекса Стаута, но многие могли бы во всех подробностях описать каждую комнату в доме Ниро Вульфа, просторную кухню, кабинет с красным креслом, оранжерею на последнем этаже и лифт, который спускается ровно в четыре часа, чтобы отвезти на работу желающего уклониться от трудов праведных Ниро Вульфа. Я сама безошибочно узнала бы любого агента 87-го отделения, встретив его на улице, а если бы меня пригласили в гостиную инспектора Волландера, героя сериала Хеннинга Манкеля, там, в холодной Скандинавии, то сразу бы поискала глазами закат с глухарем, который без конца рисовал его отец. Я могла бы перечислить один за другим все компоненты успокоительного настоя брата Кэдфаэла, созданного воображением Эллис Петерс, или марки сигарет, которые курил Мартин Бора, придуманный другим писателем — Беном Пастором, на разных фронтах Второй мировой войны, и, наверное, даже могла бы воспроизвести Песнь выздоровления, которой дядя-шаман обучал Джима Чи, индейца навахо и полицейского агента, в книгах Хиллермана.

В самом деле, персонажи сериалов нередко покидают автора и живут совершенно самостоятельно, становясь частью коллективного воображаемого: так, сэр Артур Конан Дойл не смог убить Шерлока Холмса.

Что касается меня, то до сих пор помню, с каким изумлением обнаружила много лет назад ролевую игру в интернете, героя которой, римлянина, звали Публий Аврелий Стаций. И слугу его, вольноотпущенника, звали Кастор. Жил герой на Виминале. Читал Эпикура и пил римское пиво — cervesia. Это оказался он — мой сенатор, однако с ним происходили совершенно неведомые мне события! Так жаль, что пришлось удалить эту игру, но до сих пор вспоминаю, с какой жадностью бросилась я в историю Публия Аврелия, единственную, конец которой мне был неведом.

Ладно, оставим эти разговоры, перейдем к персонажам «Идущие на смерть приветствуют тебя», но не к гладиаторам. Сразу уточняю, что отвергаю всякую ответственность относительно адвоката-мафиозо, в котором злые языки пожелали усмотреть одного известного персонажа итальянских судебных хроник. По счастью, двуличный Сергий Маврик умер двадцать веков тому назад и ныне никак не может вести судебный процесс. Точно так же тем, кто убежден, будто актриса Нисса — копия известной порнозвезды, бывшей депутатом парламента, отвечу, что определенно предпочитаю образ, вышедший из-под моего пера, точнее — из моего компьютера, поскольку давно уже не пишу от руки.

Наконец скажу несколько слов о зверьке Ниссы. В различных эпизодах серии появляются разные животные в подтверждение моей симпатии к тем из них, которые плохо уживаются с нами. В первом издании книги я вложила Ниссе в руки мангуста, полагая, что этот маленький зверек хорошо известен читателям по сказке Киплинга «Рикки-Тикки-Тави». Но мало кому известен хорек, одомашненный еще в Древнем Египте и столь же обычный в римских домах, как кошка, однако ставший редкостью в последние столетия настолько, что его нередко путают с горностаем, изображенным на знаменитой картине «Дама с горностаем», приписываемой Леонардо да Винчи.

Сегодня, когда хорьки властно вернулись на сцену, существуют ассоциации любителей этих зверьков, кружки, клубы, семинары, журналы, особый корм, игрушки, транспорт, конура и даже одежда, галстуки и шляпы, — я могу, наконец, назвать их настоящим именем, тем более что у меня в доме нередко гостит пара хорьков вместе со всем, что их окружает, — неизменными мисками, гамаками, пластиковыми трубочками, мягкими шариками и вонючими котлетами.

Шустрый Кали и толстый Винки, по правде говоря, мало похожи на кроткое животное Ниссы, потому что одержимы только одним — все попробовать, от фикусов до рыбок в аквариуме, от плетеной мебели до магнитных безделушек, от словарей (за исключением латинского, который находится в полном владении попугая) до рук автора этих строк.

После сумасшедшей беготни, неутомимых игр с доведенными до стресса котами — Чечо сдается, а котенок Робеспьер учится защищаться — наступает наконец счастливый момент, когда усталые хорьки засыпают, и тут можно рассмотреть их длинные и мягкие тела во всей прелестной грации и перестать хоть ненадолго задаваться вопросом, зачем наполнять дома кошками и хорьками, если в больших городах уже не осталось мышей, а живут целые армии тараканов, слишком мизерных, чтобы наши зверьки удостоили их вниманием.

Мгновение спустя Винки и Кали, широко зевая, сворачиваются клубочком на диване, потряхивая своими ошейниками, а они — увы! — из простого пластика, без драгоценных камней, хотя их стоимость и вызывает некоторые сомнения в этом. А коты осторожно оккупируют кресла. Все самые удобные места в доме уже заняты, и мне не остается ничего другого, как согласиться на стул у компьютера и, героическим усилием одолев искушение открыть «Caesar III, Age of Empires» («Цезарь III, эпоха империи») или какую-нибудь другую любимую игру, приняться за работу. Еще один труп, еще одна очаровательная матрона, новая интрига, еще одно расследование Публия Аврелия Стация. Серия продолжается, и, между нами говоря, в мире есть профессии и похуже писательской.

Данила Комастри Монтанари

Приложение

В тени империи

Рим во времена Публия Аврелия

Когда мы пытаемся представить себе Рим времен Цезарей, наше воображение (питаемое неоклассическим искусством, скульптурами в музеях и голливудскими блокбастерами) сразу же рисует город, выстроенный из мрамора — всюду белоснежные портики, обелиски…

Мрамор в Риме, конечно, знали, но лишь как один из множества строительных материалов и отнюдь не самый распространенный. На самом же деле античный Рим — это город, построенный из кирпича, чаще всего окрашенного теми яркими красками, какие сегодняшние архитекторы используют весьма скупо. Раскрашивали римляне и почти все статуи, колонны, фризы и двери частных домов, о чем, бесспорно, свидетельствуют остатки красок, найденные на множестве зданий.

Город выглядел ярким, но неупорядоченным, хаотичным, как и многие другие поселения, возведенные слишком быстро и без определенного замысла. Рим очень отличался от других основанных римлянами колоний, которые строились по четкому геометрическому плану, вокруг перпендикулярного пересечения двух основных магистралей — cardo и decumanus.[68]

Рим представлял собой огромный и для того времени самый прогрессивный с точки зрения техники и технологий город — там имелась, например, сточная канализация. Но в то же время он очень походил на сегодняшние столицы развивающихся стран. Во времена расцвета империи в нем проживало полтора миллиона человек, две трети из которых были мужчины, поскольку имелось много рабов, а работорговцы отдавали предпочтение мужчинам.

Полтора миллиона человек ютились в очень высоких и опасных insulae, в этих огромных кондоминиумах в пять, шесть и даже семь этажей, поделенных тонкими деревянными перегородками на крохотные квартирки без очага, вентиляции и санузлов.

Эти едва ли не падающие башни нередко стояли на ненадежном фундаменте, часто владельцы строили их вопреки всем императорским указам выше дозволенной нормы, увеличивая риск обрушения.

Insulae сообщались друг с другом через балконы и нависавшие над прохожими деревянные строительные леса, уставленные корзинами, бельем, вазами с травами-приправами. Таким образом, улочки между домами оказывались очень узкими.

Не приходится удивляться, что Древний Рим становился легкой добычей пожаров. Не случайно первой задачей vigiles nocturni[69] значилось предотвращение пожаров, а борьба с преступностью была по значимости на втором месте.

Вот таким город был в правление Клавдия. Впрочем, после разрушительного пожара во времена Нерона сгоревшие кварталы восстанавливали по более разумному плану, при этом между домами оставляли большое пространство, чтобы могла проехать хотя бы повозка с пожарными.

Римлян, однако, не так уж беспокоила непрочность их жилищ, потому что большую часть дня они проводили на открытом воздухе, на улицах, площадях и в общественных зданиях. Многие не возвращались домой даже поесть, а обедали в thermopolia и в popinae — своего рода фастфудах — или же прямо на улице, где торговцы повсюду предлагали колбаски, пироги с турецким горохом или вареным люпином.

Тем не менее жизнь в больших insulae была чрезвычайно тяжелой, особенно для тех, кто оказывался под самой крышей. Чем больше народу теснилось в доме, тем больше возникало неудобств. На чердаках ютились те, кто не имел никаких средств; почти нищие, они были вынуждены спать под дождем, протекавшим через разбитые черепицы, и носить наверх воду, поднимаясь по наружной лестнице, которая порой представляла собой лишь шаткую деревянную конструкцию.

Привилегированные римляне, проживавшие в больших особняках, domus, строившихся для одной семьи, напротив, пользовались водопроводом, санузлом и даже отоплением, но только на первом этаже и по непомерным ценам.

Таких господских домов, просторных и богатых, в Риме насчитывалось примерно 1700. Не все они были одноэтажными и предназначались только одной семье, над многими надстраивались верхние этажи, а помещения, окна которых выходили на улицу, сдавались в аренду торговцам, открывавшим там лавки, или ремесленникам — под мастерские.

Частных домов все же строилось довольно мало, но в то же время для наиболее бедных слоев населения существовало множество общественных зданий, просторных, удобных и таких прочных, что они выстояли века, даже тысячелетия, а многие из них существуют и поныне, приспособленные для самых разных целей.

Об их строительстве заботились не только государственные органы — налоги в Риме собирались исправно и немалые, — но и щедрые меценаты. Ни один известный политик времен республики, а позднее и никто из Цезарей никогда не упускал возможности связать свое имя с каким-либо полезным сооружением, подарив его народу.

Так возникали огромные базилики, где обсуждались дела и вершилось правосудие, строились театры, вроде театра Помпея на сорок тысяч мест, фундамент которого и сегодня виден под возведенными позднее зданиями, или театр, посвященный Марцеллу, почти полностью сохранившийся до наших дней, арены для боев гладиаторов, портики, ступени и, наконец, огромные рынки, например Мясной рынок (Macellum) Ливии и относящийся к немного более позднему времени блистательный образец торгового центра древности Траянский рынок (Mercati Traianei), сооружение, еще и сегодня способное поспорить с самыми современными зданиями подобного назначения.

Естественно, цивилизация, которая удачно сочетала телесные удовольствия с духовными, не могла обойтись без терм и библиотек.

Среди множества городских купален самые знаменитые — термы Агриппы, которые можно было посещать бесплатно. Следует обратить внимание, что вход в обычную платную купальню стоил на самом деле очень немного — только четверть асса, то есть одну двадцать четвертую часть ежедневных расходов средней семьи, включая рабов.

Один за другим Цезари (Нерон, Домициан, Каракалла и другие) старались превзойти друг друга, возводя огромные термы, колоссальные размеры которых и сегодня вызывают изумление: достаточно сказать, что вся церковь Санта Мария дельи Анджели занимает пространство одного только помещения (тепидария) терм Диоклетиана!

Наконец, и культура была не забыта. В Риме в последние годы империи насчитывалось двадцать восемь публичных библиотек, многие из которых существовали еще с самых ранних лет империи. Первая библиотека была создана в начале нашей эры Азинием Поллионом, разместившим ее между Квириналом и Капитолием, на утесе, который позднее велел снести Траян, чтобы построить знаменитые рынки.

Самая большая библиотека, посвященная Аполлону, — личный подарок римскому народу от императора Августа, чьей щедрости, не имевшей никаких популистских целей, римляне обязаны также портиком Октавии, храмом Марса Мстителя и гигантскими часами на Марсовом поле, стрелкой которых служил сам египетский обелиск.

Одним словом, масса чудес. Но как отыскать их в хаосе огромного города? В Риме не имелось адресов, которые можно было бы записать, — совсем как сегодня в некоторых больших восточных городах.

Главные улицы и некоторые второстепенные, где бывало много народу, естественно, имели названия: Священная дорога, Капитолийский спуск, Тусская улица, Патрициева улица, Аргилет и Широкая дорога, не говоря уже о крупных дорогах (Аппиева, Латинская, Тибурская, Кассиева, Соляная, Аврелиева, Пренестинская), начинавшихся от стен города.

Проблему, однако, составляли переулки и безымянные улочки. Тут приходилось отталкиваться от ближайшего памятника, указывая «третий дом после храма Януса», или «дом на углу слева от Целиевых ворот», или же «лавка позади храма Надежды» и так далее. Было трудно не только найти какое-то определенное место, но и добраться туда.

В огромном городе днем запрещался проезд всех видов гужевого транспорта, кроме повозок храма Весты. Декрет Цезаря, превративший Рим в дневное время в одну большую пешеходную зону, оставался в силе в течение многих веков. Вот почему все перевозки — для полутора миллионов жителей! — осуществлялись по ночам, когда в Риме становилось не только очень темно, но еще и чудовищно шумно.

Цены на недвижимость в городе были необыкновенно высокими: аренда жалкого чердака под крышей стоила столько же, сколько хороший домик в деревне, да еще с участком земли.

Хаотичный, перенаселенный, неудобный, шумный, дорогой — античный Рим трудно назвать местом, где человеку жилось хорошо. И все же люди во всех странах мечтали жить именно там…

Гладиаторы

Бои (игры) гладиаторов, или munera, известные еще этрускам, очень скоро принял и Рим. Сохранились сведения о первом сражении. Оно состоялось в 264 году до н. э. в честь похорон Юния Брута. На этих похоронных боях традиция принесения человеческих жертв для умиротворения духа покойного соединилась с другой, столь же распространенной у народов Средиземноморья традицией — устраивать соревнования в память об усопшем.

В то время, когда завоевательные войны велись почти постоянно, римляне превозносили и храбрость побежденных, и — еще больше — мужество победителей, а потому успех этого вида зрелищ был предопределен, ведь на арене цирка воспроизводились недавние сражения, и эти представления могли увидеть те, кто оставался дома. Политики заметили огромную популярность munera: бесплатные бои на арене очень быстро превратились в отличную площадку для дебюта тех, кто намеревался проделать весь cursus honorum:[70] одновременно с ростом числа поединков и жертв безмерно возрастала и пышность боев.

Уже в I веке до н. э. бои гладиаторов превратились в настоящее массовое зрелище, и именно тогда, во время восстания Спартака, обнаружились таящиеся в них опасности.

Знаменитый повстанец, родом из Фракии, прибыл в Рим из Капуи, где находились лучшие в империи школы гладиаторов.

Спартак и его товарищи, к которым присоединились многочисленные беглые рабы, были великолепно обучены — возможно, даже лучше легионеров. Они легко победили в первых сражениях еще и потому, что римляне, недооценив мастерство этих неожиданных противников, отправили усмирять их всего два легиона.

После неожиданного поражения, которое они потерпели по вине подлых рабов, Рим вынужден был перейти к обороне и развернул против войска гладиатора-фракийца самое большое воинское соединение, какое когда-либо выступало на поле битвы: объединенные легионы Помпея, Красса и Лукулла.

Хотя Спартак находился уже на пути в Галлию, где легко мог бы спастись, он, окрыленный первыми победами, повернул свое войско обратно и двинулся прямо на Рим. Это оказалось роковой ошибкой, повлекшей его гибель и поражение всего восстания. Шесть тысяч повстанцев, оставшихся в живых, распяли, несмотря на их высокую цену — ведь все они были великолепными обученными гладиаторами! — и их трупы долгое время висели на крестах вдоль дороги из Капуи в Рим в вечное назидание всем, кому придет в голову бунтовать против власти Рима.

Потопив в крови восстание Спартака, римляне во избежание других неприятных сюрпризов стали намного осторожнее, например, строго следили, чтобы гладиаторы не имели доступа к оружию — его выдавали только для тренировок и схватки на арене.

С рождением империи бои гладиаторов превратились в государственное дело и, как сказали бы сегодня, в бизнес, приносящий миллионы. Широко мысливший Юлий Цезарь вывел на арену тысячи гладиаторов и зверей, стремясь в своем восхождении к власти завоевать благосклонность черни. Его последователи потом только и делали, что пытались его превзойти числом участников боев и великолепием арены.

Знаменитым стало сражение naumachia — морская баталия, устроенная Августом в пруду, выкопанном за Тибром, и еще более прославилось другое, которое повелел организовать Клавдий в 52 году. Оно происходило на Фуцинском озере, которое император собирался осушить.

Здесь была инсценирована война жителей Родоса и Сицилии. На арене сошлись в схватке девятнадцать тысяч гладиаторов — все преступники, осужденные на смертную казнь.

Это единственный документированный случай, когда прозвучало знаменитейшее приветствие: «Ave imperator, morituri te salutant!»

Отвечая благожелательно: «Aut non!» — «Да не случится!», Клавдий едва не допустил грубейшую ошибку — обреченные подумали, будто он помиловал их, и поначалу отказались сражаться. Когда недоразумение разъяснилось, все гладиаторы проявили исключительное мужество, представив первоклассное зрелище, «не щадя ни самих себя, ни противников», как вспоминает Тацит в своих знаменитых «Анналах».

Естественно, не все гладиаторы погибали на поле сражения, иначе их деятельность не представлялась бы некоторым такой желанной. Многие, если сражались с честью, получали помилование, даже потерпев поражение, как можно заключить из точнейшей статистики побед, поражений и помилований, которую вел один из зрителей в амфитеатре в Помпеях (таблица эта сохранилась до наших дней).

Тот, кто назначал и предлагал публике бои гладиаторов, имел право подарить жизнь побежденному, но при этом всегда следовал совету зрителей, которые могли кричать «Mitte!» — «Отпусти его!» — или требовать «Iugula!» — «Перережь ему горло!»

Тогда организатор боев сообщал о своем решении жестом: показывал раскрытую ладонь с поднятым вверх большим пальцем, оставляя жизнь гладиатору, или демонстрируя кулак с повернутым вниз большим пальцем, приказывая таким образом нанести роковой удар.

Если соперники оказывались равными и по мастерству, и по храбрости и бой заканчивался вничью, то жизнь нередко даровали обоим. И напротив, публика не испытывала никакой жалости к тем, кто проявлял трусость.

Мужеством, а не столько ловкостью хотели восхищаться римляне, поэтому гладиатор должен был показать, что готов умереть без единого стона, по возможности с улыбкой на устах. Кто вздумал бы просить пощады или — еще хуже — бежать с арены, того незамедлительно настигали и убивали.

У гладиаторов были разные специализации, особенной популярностью пользовались ретиарии, которые с помощью сети и трезубца сражались с противниками, располагавшими самым разнообразным оружием.

Самый типичный поединок происходил между ретиарием и фракийцем, вооруженным мечом и защищенным щитом и шлемом.

Очень любила публика и так называемую «охоту» на диких зверей, которая обычно устраивалась в первой половине дня, на специально подготовленной арене, воссоздававшей уголок леса, откуда и выгонялись звери.

Количество и разнообразие убитых в таких боях животных впечатляло. Чтобы выпустить зверей из подземелья, их доставляли в клетках прямо на арену специальными подъемниками. Модель такого античного лифта можно увидеть сегодня в Музее римской цивилизации в Риме.

Что же за люди были гладиаторы и почему они выбирали себе столь опасную профессию?

В сообщество гладиаторов вступали по многим причинам. Самый обычный случай — когда гладиатором становился военнопленный, который получал возможность не сразу сложить голову, а сразиться на публике и, быть может, спасти себе жизнь. То же самое нередко происходило и с осужденными на смерть: выбор между верной виселицей и неопределенным исходом честного боя давал какой-то шанс заслужить помилование, которое получали те, кто с честью держал оружие.

Приговор, осуждавший преступника на смертную казнь, имел три четкие статьи. Две строгие и неукоснительные, предусматривали бои с животными и с противником, вооруженным мечом, ad bestias и ad gladium, когда осужденных бросали на арену без всякой подготовки, превращая, по сути, в мясо для убийства. Третья, более мягкая статья разрешала перед этим период тренировки в Ludus, то есть в школе гладиаторов.

Самый печальный случай — это когда на арене оказывался раб, впавший в немилость у своего хозяина, решившего таким образом наказать его за какую-то тяжелую провинность.

Известен случай, когда молодой фаворит Вителлия, несколько раз уличенный в воровстве и оказавшийся недостаточно ласковым со своим могущественным любовником, был отправлен на арену. Хозяин спас его в последний момент, не сомневаясь, что подобный урок сделает слугу более уступчивым.

Наконец, находились auctocrati, то есть волонтеры, причем немалое число. Профессия гладиатора приносила славу и быстрый заработок — точно так же, как спорт высоких достижений в сегодняшнем мире, — поэтому очень многие молодые люди, подававшие надежды, соревновались за право стать гладиатором.

Известность, слава, аплодисменты восхищенной толпы оказывались для некоторых настолько притягательными, что порой их жаждали даже богатые и могущественные люди, как, например, два сенатора времен Цезаря, которые не устояли перед желанием помериться силой с гладиаторами, или же император Коммод, который нередко шокировал подданных, выходя на арену.

Хватало, однако, и злейших противников этих кровавых мероприятий, в их числе известны многие стоики, и в первую очередь Сенека. В «Нравственных письмах к Луцилию» он писал: «Кто уже убил, должен сражаться с другими, иначе погибнет, а победителя сберегут, чтобы и его потом тоже убили…»

Однако оппозиция стоиков мало что смогла изменить, и бои гладиаторов, как и гонки на колесницах, оставались самыми популярными видами спорта в римском мире. Чтобы проводить их, в очень многих городах империи, больших и малых, строились амфитеатры. Их насчитывалось почти двести — в Европе, в Северной Африке и на Среднем Востоке.

Некоторые из этих крупных сооружений выстояли века, их «реконструировали» для других, менее кровавых зрелищ. В Италии это Колизей, Арена ди Верона, амфитеатры в Поццуоли, Капуе, Помпеях, Ареццо и во многих других городах, амфитеатры в Пуле в Хорватии и Арле во Франции, в Эль-Джеме в Тунисе и Трире в Германии. Даже в Париже, в общественном парке за Ботаническим садом, еще сегодня можно видеть ступени небольшого амфитеатра.

Театр пантомимы

Несмотря на возмущение моралистов, во времена империи пантомима оказалась самой распространенной формой театрального спектакля, превзойдя по популярности классическую комедию образца Плавта и Теренция и даже знаменитые ателланы, фарсы, в которых выводились на сцену определенные персонажи вроде Макка — дурачка, Буккона — пустослова, неизменно получавшего наказание за свое бахвальство, и Паппа — старого похотливого скряги.

В пантомиме сценарий, построенный, как правило, на адюльтере и фривольных пародиях на мифологические сюжеты, был менее важен, чем исполнительское мастерство актера, которому разрешалось импровизировать на сцене в свое удовольствие.

Представление действительно строилось на мимике и жестах, а язык персонажей бывал столь вульгарным и непристойным, что часто вызывал возмущение шокированных цензоров.

Именно яростным противникам подобного зрелища — главным образом христианским писателям — мы обязаны сегодня знанием этого вопроса: чтобы посильнее очернить пантомиму, им приходилось подробно описывать все ее низости и непристойности. Таким образом, благодаря их борьбе за нравственность мы можем сегодня достаточно точно восстановить форму и характер этого развлечения.

Дерзость и разнузданность сцен, непристойность и вульгарность текстов, обычай играть в одеждах, едва прикрывающих наготу, или вообще обнаженными, — некая Арбускула была уволена из театра из-за того, что отказалась играть уж слишком неприличные роли, — приводили в ужас порядочных людей, все время старавшихся бичевать пантомиму, однако на их бурные выступления внимания никто не обращал.

Что касается актрис, первых звезд этого театрального жанра, то та же публика, что аплодировала им, называла их «низкими людьми». Актрисы приравнивались к проституткам несмотря на то, что многие римляне, очарованные их талантом и внешностью, шли на поистине безумные поступки, лишь бы добиться расположения этих прелестниц. Об этом свидетельствует тот факт, что Август вынужден был запретить сенаторам сочетаться браком с актрисами театра пантомимы, что, впрочем, не мешало тем бывать более или менее официально на приемах в домах римских аристократов и принимать дорогие подарки от известных граждан. Так поступали, между прочим, и их коллеги мужчины, которым нередко покровительствовали богатые матроны, искавшие новых впечатлений…

Культ Исиды

Исида и Осирис — древнейшие божества, почитавшиеся в Египте еще за два тысячелетия до основания Рима. Согласно египетскому мифу, вероломный брат Сет убил Осириса и разбросал части его тела по всему свету, а богиня Исида отыскала их, поместила останки в саркофаг, перевезла, долго путешествуя, по морю и, возродив жизненную силу покойного супруга, родила ему сына Гора, который должен был отомстить за смерть отца.

Птолемеи, пришедшие к власти в Египте, придавали культу Исиды и ее мужской ипостаси Сераписа (отождествлявшегося с прежним Осирисом) особое значение, соединив в почитании этих божеств греческие и египетские религиозные ритуалы.

Эти новые верования вскоре вышли за пределы долины Нила и распространились на все Средиземноморье, а впоследствии вместе с римскими завоеваниями дошли и до Северной Европы.

В Италии об Исиде впервые узнали в Путеолах (сегодня Поццуоли) во II веке до н. э. от моряков александрийского флота. Исида сразу же нашла множество почитателей по всей Кампании. Любопытно, что наибольшее сопротивление распространению ее культа шло именно из Рима, где представители правящего класса начали жестокую борьбу, стремясь изгнать Исиду за пределы стен города и из сердец верующих.

Экзотические ритуалы, мощное эмоциональное воздействие, тайна, окружавшая культ Исиды, чрезвычайно тревожили римских консерваторов: они воспринимали богиню как символ Востока, распущенного и погрязшего в коррупции. Пять раз республиканский сенат приказывал разрушать статуи и алтари богини. Это делал и Август, питавший личную неприязнь к Исиде как покровительнице его главных врагов — Антония и Клеопатры, и Тиберий, решительно преследовавший сторонников культа после скандала, в который оказались вовлеченными матроны знатного происхождения.

Несмотря на преследования, число почитателей богини все же росло, и после смерти Тиберия наступил наконец долгожданный день: Калигула, новый император, велел построить в честь Исиды большой храм, а его преемники (Домициан, в частности) так обогатили святилище новым драгоценным египетским убранством, что храм превратился в один из самых впечатляющих памятников Рима.

С тех пор процессии почитателей Исиды можно было часто увидеть на римских улицах: специальные служители несли священные изображения, за ними следовали служительницы, которые одевали статую и расчесывали ее волосы драгоценными расческами из слоновой кости; факелоносцы сопровождали богиню с зажженными факелами… Последние процессии, посвященные Исиде, прошли в Риме в конце IV века.

Исида почиталась как покровительница моряков, и ежегодно в день открытия новых средиземноморских маршрутов в ее честь проводили торжественную церемонию. В ходе этого ритуала вспоминали navigium Isidis — плавание богини по морю с телом ее покойного мужа. Яркое описание этой церемонии можно прочитать у Апулея в «Золотом осле».

Вместе с Астартой, Хатор, Деметрой и Кибелой Исида стала самым почитаемым женским божеством в империи, но ее культ теперь уже имел мало общего с тем, что был в Древнем Египте: поставленная в центр сложной таинственной религии, она считалась дарительницей спасения и возрождения, матерью и сестрой смертных и бессмертных; постепенно Исида обретала черты всех других богинь.

В честь Исиды проводились очень пышные церемонии, однако неофит мог присутствовать при священных ритуалах только после соответствующего обучения, пройдя сложную церемонию инициации, означавшую его духовное возрождение.

В отличие от других языческих богов, которые довольствовались лишь некоторыми жертвоприношениями время от времени, Исида желала ежедневного поклонения и заботы — ее следовало разбудить на рассвете, одеть и надушить. А на закате статую вновь укрывали в храме, и на следующий день ритуал повторялся вновь. Эта богиня доставляла своим почитателям немало хлопот, требовала очень много внимания и даров. Взамен, однако, она открывала перед верующими двери загробного мира.

Осирис-Серапис тоже имел огромное значение. Супруг Исиды, он умер и возродился, — точно так же и верующий в него умрет и возродится к новой жизни. «Сколь верно, что Осирис жив, столь же верно, что и вы будете жить», — записано в одном религиозном египетском тексте.

Исей, храм Исиды, имелся в каждом городе Римской империи. При храме всегда был пургаторий — чистилище, предназначенное для священных омовений, которые как элемент очищения составляли основную особенность культа.

Вино и пиво в Древнем Риме

В Древнем Риме вино и его опьяняющие свойства были хорошо известны. В первые годы республики его запрещали пить детям, рабам и, самое главное, женщинам. Традиция даже установила право главы семьи целовать всех живущих в доме женщин в губы, дабы убедиться, что они не пили вина. Последний приговор, вынесенный матроне-пьянице, относится к 194 году до н. э. Во времена империи вина уже никто не боялся, и его с удовольствием употребляли и мужчины и женщины.

Пили главным образом после ужина в количестве, определенном одним из сотрапезников, который избирался другими в качестве magister bibendi — арбитра возлияния. Во время возлияний часто забавлялись тем, что заставляли гостя выпить столько кубков вина, сколько букв в его имени. По мнению тогдашних врачей, воздержанный человек должен был выпивать только три кубка — один с тостом, провозглашенным за столом, второй за любовь и третий для хорошего сна. Большее потребление вина приводило, как известно, к насилию, драке и общему безумию.

Подобная осмотрительность ныне может только удивлять, поскольку крепость древнего вина, сильно разбавленного, редко превышала пять градусов. В чистом виде пить вино было практически невозможно: то, что римляне называли вином, хоть и состояло из перебродившего виноградного сока, не имело ни запаха, ни вкуса нашего вина — различные способы хранения полностью уничтожали его особенности.

Технология приготовления, в то время еще довольно примитивная, не позволяла спасти вино от закисания даже в бочках, которые для этого обмазывались смолой. Вот почему вино приходилось подслащивать медом.

Candidum и atrum, белое или красное, вино так или иначе считалось «тяжелым» и разбавлялось водой, в отношении по меньшей мере три к двум, если даже не три к одному. Чтобы улучшить вкус, гурманы добавляли в вино морскую воду, как в знаменитом греческом вине с Коса, а также экстракт из роз, фиалок, лаванды или букета ароматических трав.

Зимой вино пили горячим и со специями, как сегодняшнее vin brulé — вроде глинтвейна, а летом его подавали с охлажденной водой и добавляли другие ингредиенты, благодаря которым оно походило на современную испанскую сангрию.

Важна была дата изготовления: лучшие вина, двадцатилетней выдержки, имели на кувшине отметку — год сбора винограда. Вина исключительные по выдержке или качеству отличались специальной этикеткой на горлышке кувшина. Лучшим годом выдержки считался год, когда правил консул Опимий, — тот год действительно оказался совершенно необычным, с тех пор лучшие вина часто назывались опимиями.

Существовали также аперитивы, которые следовало пить небольшими глотками перед ужином или с закуской. Между прочим, римляне изобрели и современный вермут, который получил свое название от немецкого wermut — абсент (по-латыни absinthium).

Альбанское, калийское, сетийское, тибурское, фундийское, трифолийское, лабикийское — это лишь некоторые римские вина, среди которых выделялось знаменитое фалернское, известное благодаря всем классическим авторам.

Наконец, в завершение необходимо назвать марсельское вино — одно из худших, которое считалось даже ядовитым: патриции, страдавшие скупостью, но вынужденные ежедневно угощать своих клиентов, желая сэкономить, подавали именно его.

В любом случае — хорошее или плохое — вино считалось напитком для цивилизованных людей, чего нельзя сказать о пиве — cervesia, которое было широко распространено в Египте, Галлии и в Иберии и которое римляне с презрением называли варварским алкогольным напитком. Изготовляемое из пшеницы и ячменя, но еще без хмеля, это пиво было не таким горьким, как наше сегодняшнее. В Риме его использовали только как укрепляющее средство для больных, и здоровым употреблять этот напиток не рекомендовалось.

Примечания

1

Со дня основания города (лат.). Официальная дата основания Рима — 21 апреля 753 года до н. э. (Прим. пер.)

2

Календы (Kalendae) — первый день месяца в Древнем Риме. (Прим. пер.)

3

Клавдий Цезарь — римский император, внук императрицы Ливии по отцовской линии, был четвертым правителем Рима после Октавиана Августа, Тиберия и Калигулы. Придя к власти в 41 году после Калигулы, Клавдий восстановил (формально) власть сената, предоставил римское гражданство многочисленным колониям, способствовал социально-политическому возвышению сословия всадников, укрепил позиции империи в Мавритании, Иудее и Фракии (на юго-востоке Балканского полуострова). Соединившись с Мессалиной в третьем браке, Клавдий впоследствии женился на внучке Агриппины Младшей, которая заставила его усыновить ее сына от Домиция Агенобарба — будущего Нерона. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. авт.)

4

Валерия Мессалина — горячо любимая жена императора Клавдия и мать его детей Октавии и Британика, которую он казнил во исполнение закона об измене Цезарю и покушении на власть, когда после многочисленных случаев нарушения супружеской верности она возглавила заговор с целью передать трон своему любовнику Силию.

5

Парки — богини судьбы у древних римлян: первая прядет нить человеческой жизни, вторая тянет ее, а третья обрезает. (Прим. пер.)

6

Ретиарии — гладиаторы, вооруженные сетями и трезубцами.

7

Идущие на смерть приветствуют тебя! (лат.)

8

Эринии — в греческой мифологии богини мести. (Прим. пер.)

9

Харон — в античной мифологии проводник душ умерших в царство мертвых. (Прим. пер.)

10

Речь идет о domus — просторном одноэтажном доме для большой семьи, многие образцы таких зданий сохранились в Геркулануме и Помпеях. Во всем Риме их насчитывалось менее двух тысяч, поскольку была очень высока стоимость земли под строительство, но зато в городе имелось множество insulae — так назывались здания, как правило, в несколько этажей, даже в пять или шесть, где семьи проживали в отдельных квартирах. Руины многих таких строений можно и сегодня видеть на раскопках в Остии.

11

Луночки (lunulae, то есть маленькие луны) — украшения из слоновой кости в форме месяца.

12

Латиклавия — широкая алая полоса, украшавшая тогу и тунику сенаторов в Древнем Риме. Всадники тоже носили такую тогу, только алая полоса была уже.

13

Хлеба и зрелищ (лат.).

14

Будь здоров (лат.).

15

Ноны — в древнеримском календаре пятый (в марте, мае, июне и октябре — седьмой) день месяца. (Прим. ред.)

16

Сегодня город Палестрина, расположенный у подножия одноименного горного хребта, недалеко от Рима.

17

Лудус Магнус (Ludus Magnus) — школа и казарма гладиаторов, построенная Клавдием или, более вероятно, Домицианом. Руины ее можно и сегодня увидеть на виа Лабикана.

18

Ланиста — управляющий школой гладиаторов.

19

Здесь: наставники, тренеры (лат.).

20

Армаментарий (armamentarium) — оружейная комната.

21

Санарий (sanarium) — больница в школе гладиаторов.

22

Флегма — понятие, существовавшее в античной медицине. (Прим. пер.)

23

Мирмиллоны (mirmilloni) — гладиаторы в галльском вооружении, с изображением рыбки на шлеме.

24

Поска (posea) — освежающий напиток из подкисленной уксусом воды.

25

Гербита — сегодня Никозия, сицилийский городок (не путать с одноименной столицей Республики Кипр).

26

Будь здоров, здравствуй (лат.).

27

Августодун (Augustodunum) — сегодня город Отен в Бургундии (Франция).

28

Секуторы (secutores) — букв.: преследователи, то есть гладиаторы, сражавшиеся с ретиариями.

29

Каламистр (calamister, calamistrum) — щипцы для завивки волос.

30

Лупанарий — публичный дом.

31

Цизальпинской Галлией называли северную часть Италии, Мутина — нынешняя Модена, а Форум Галльский (Forum Gallorum) — Кастельфранко-Эмилия.

32

Квирин — одно из древнейших римских божеств, позднее часто отождествлявшееся с Марсом. (Прим. пер.)

33

Имеется в виду приговор ad ludum, означавший, что осужденный после специального обучения будет сражаться с гладиаторами. Приговор ad bestias означал, что осужденный должен сражаться на арене с животными.

34

Конгий — в Древнем Риме мера жидкостей, равная 3,275 литра.

35

Тит Помпоний Аттик (110–32 гг. до н. э.) — римский ученый и эрудит, друг Цицерона и автор многочисленных трактатов по истории Рима.

36

Эрос, Потос, Химерос — божества, олицетворяющие плотскую любовь. (Прим. пер.)

37

Термополий (thermopolium) — своего рода столовая самообслуживания, где на прилавки выставляли большие глиняные чаши с горячими супами. Подобных заведений было много как в Риме, так и в других крупных городах. Руины таких столовых можно и сегодня видеть в Помпеях, Геркулануме и Остии.

38

Бонония — нынешняя Болонья.

39

Перистиль — внутренний дворик с портиками и колоннами.

40

Тисифона, Мегера, Алекто — имена эриний, богинь мщения. (Прим. пер.)

41

Сказано — букв.: сказали (dixerung), так судьи отмечали конец выступления защитника.

42

Речь идет о так называемом probatio — изложении доказательств в пользу или против иска.

43

Таблинум (tablinum) — помещение в римском доме, которое могло служить кабинетом.

44

Фригидарий (frigidarium) — холодная ванна в термах.

45

Плащ.

46

Короткий плащ с капюшоном (у древних римлян).

47

Денарий — римская монета, равная по стоимости четырем сестерциям.

48

Питекуза (букв.: остров обезьян, римляне также называли его Аэнария) — остров в Средиземном море, сегодня это остров Искья.

49

Тусская улица (Vicus Tuscus) — улица в Риме, которая начиналась у Римского форума, вела к храму Кастора и Поллукса и заканчивалась у Бычачьего рынка.

50

Речные ворота (Porta Flumentana) — ворота в Сервиевой стене, построенной царем Сервием Туллием, через которые шла дорога от Бычачьего и Овощного рынков к Тибру на уровне Эмилиева моста.

51

Греческое одеяние, в которое облачались для трапезы.

52

Клиенты (clientes; лат.) — люди, которым покровительствовало то или иное высокопоставленное лицо и которые, как было принято, чествовали своего патрона в обмен на sportula — подарки натурой или деньгами, патрон должен был раздавать их в обмен на приветствия.

53

Мульса — вода (или вино), смешанная с медом.

54

Вестиария (vestiaria) — рабыня, занимающаяся гардеробом.

55

Палла (palla) — верхняя женская одежда.

56

Общественный спуск (Clivius Publicus) — улица, ведущая на Авентинский холм, словом Clivius римляне называли улицу, проложенную по холму, так, Clivius Capitolinus вел к Капитолийскому холму.

57

Азинелла (asinella; лат.) — молодая ослица, в переносном смысле — девушка легкого поведения. В Риме ослица считалась самым похотливым животным, свинья же, напротив, имела отличную репутацию.

58

Приветствие — имеется в виду так называемая salutatio, когда клиенты собирались в доме патрона, чтобы получить от него поручения, подарки и обратиться к нему с просьбами.

59

Спортула (sportula) (лат.) — подношение клиентам продуктами или деньгами, которое патрон вручал им в обмен на утреннее приветствие.

60

В античной мифологии фаллическое божество плодородия, сладострастия и чувственных наслаждений. (Прим. пер.)

61

Ицены — кельтский народ древней Британии, населявший одну из юго-восточных областей острова (теперь Норфолк и Саффолк). (Прим. пер.)

62

Гипокаусты — форма центрального отопления, когда горячий воздух из центральной топки пропускался через систему отверстий и труб под полом или внутри стен для обогрева жилых помещений и бань.

63

Эреб — в греческой мифологии олицетворение мрака, сын Хаоса и брат Ночи, родившей от него Гемеру (День) и Эфира. (Прим. пер.)

64

Наше море (Mare Nostrum) — так римляне называли Средиземное море.

65

Агриппина Младшая была дочерью Юлия Цезаря Германика и матерью Луция Домиция, который получил впоследствии имя Нерон.

66

Тапробанский шелк — шелк, привезенный с острова Тапробане, сегодня это остров Шри-Ланка.

67

Городок, который называли «маленьким Римом», большой термальный центр и модный римский курорт. Там находились летние резиденции самых известных личностей Рима, в том числе и императора. С веками медленное и регулярное повышение или понижение почвы обрушило в море большинство римских построек. Тем не менее руины терм и вилл римских аристократов можно видеть и в наше время.

68

Cardo — главная дорога в римском военном лагере, идущая с севера на юг, decumanus — дорога, идущая с запада на восток.

69

Ночная стража (лат.).

70

Путь почестей (лат.), то есть последовательность занятия высших государственных должностей. Так, чтобы стать консулом, требовалось сначала стать эдилом и претором. Во времена империи, однако, из этого правила, которое было учреждено Суллой, чтобы держать под контролем будущих консулов и помешать им слишком быстро делать карьеру, допускались многочисленные исключения.

Content

Монтанари Данила Комастри Идущие на смерть приветствуют тебя

Главные действующие лица

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

Послесловие автора

Приложение В тени империи

Примечания