Кушанашвили Отар Шалвович

Эпоха и Я. Хроники хулигана

Отар Кушанашвили

Эпоха и Я. Хроники хулигана

© Кушанашвили О. Ш., 2011

© ООО «Издательство Астрель», 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Позвони мне, позвони! Открытое письмо Президенту. Второе

Канделаки поздравили, Кортнева за рокера приняли, фотографировали из отеля вид города, где Вам врали, что им неведомо слово «кризис», толстым, самовлюбленным дядям говорили про гуманность в отношении детей, бесконечно чествовали Михалкова, наградили мою подругу Аллегрову (странно, что с легкой руки Баскова, она не спела прямо на месте классический боевик «Транзитный пассажир»), читали плохую прозу, увольняли карьеристов – милиционеров, туманно, без горячих глаз, отвечали «Ведомостям», привечали сноубордистку Заварзину, просматривали плохо пишущего, но хорошего парня блогера Адагамова; узнали, что в стране есть безработные, с двумя из них ударно поговорили; показывали Королю Испании Эрмитаж, увольняли генералов; горько усмехались (я видел), слушая доклады министров-филистеров; усомнились в честности выборов олимпийского талисмана, выходили в Питере из самолета перед речью о свободе с видом человека, понимающего, что речь о свободе избыточно свободным не понравится; пытались решить вопрос с подпольными казино, каковой вопрос бездонный, как моя первая книга «Я»; соболезновали, как и я, японцам; выясняли, кто запрашивает за контакт с Сурковым 300 000$; бросили в сердцах очень смешную теоретически и практически реплику о том, что деньги разворовывают; рассказали студентам-технарям, как принимали экзамен, будучи аспирантом, у влюбленной в Вас студентки; одернули Друга по поводу событий в Ливии (Друг вернулся на Родину и повторил то же); кланялись наследному Принцу Королевства Бельгии (но меньше, чем он – Вам), объезжали Смоленск – и ужаснулись; вошли в иркутский подъезд с надписью на стене «Отарик – Идол!» – и ужаснулись; встречались с Абдалла (склоняется?) II, похожим на актера эпизодов; с «Камеди клабом», моими учениками; принимали в дар нож разведчика; подпустили к себе Наталью Гиндееву («Дождь»), наверное, прознав, что вы ей симпатичны; подпустив дрожи в голоса, говорили о детях (у меня семеро, напоминаю); с Куценко (!!!) поговорили о пролетариате; рассказали о том, как вам нравилось быть преподавателем; назвали «Феррест Гамп», который даже для «Блестящих» самый простой фильм, фильмом непростым; разговаривали с министром природных ресурсов, и вид у вас был такой, будто его, министра, вид вызывает у вас желание срочно облегчить кишечник; узнав, сколько сп**дил генерал-врач, почернели лицом; показали несколько па под «Комбинацию»; вежливо, но настороженно улыбались лидерам разных стран; не очень вежливо – министру образования; встречались с многодетными и многосемейными, лишенными пафоса нашими людьми; предложили кастрировать педофилов с сопутствующими плевками в рожу; 237 раз говорили о низком деторождении; съездили в Дзержинск и, увидев, что там деется, снова воспламенились; огорчились поражению хоккеистов; съездили в Сколково и поразили воображение мое ответом про Ходорковского; два раза произнесли фамилию Эрнст с непоэтической интонацией; встречались со студентами, безоговорочно отменившими рай земной по Марксу; 1778 раз использовали слово «проблематичный»; 7187 раз – слово «патриотизм»; ежедень плакатно обличали мздоимцев; часто улыбались – и ни разу, ни разу, ни разу, ни разу, ни разу, ни разу, ни разу, ни разу, ни разу, ни разу

НЕ ПОЗВОНИЛИ МНЕ!

...

Ваш О. К.

Пролог

26 ноября, 5.30. Интуиция ласкова сегодня со мной: говорит, что будет – случится, разразится прекрасный день для тех, кто и привык, и не боится грустить (для меня).

Сижу, пишу от руки, смеюсь над собой (ладно, чего там, и горжусь… самую малость): книга «Я» втолкнула меня в пантеон… Не нападайте, так в Эстонии написали.

Я пишу сейчас не ремейк, не ремикс, я завис в межсуточном пространстве, секундами теряя представление о пространстве (будучи ввиду дебюта превознесен до небес), отмахиваясь от обаятельного, как сон с картинками из детства, звания «талантище» и не дотягивая до милой глазам и сердцу читателя шоу-бизнесовой фантасмагории в духе себя же поры «Акул пера».

Эта книга будет менее иронична, ибо ирония исчерпаема. Очевидно же, что я эссеист (с восхищением и укоризной мне это втолковывали после первой книги Александр Куприянов, глава радио «Комсомольная правда», и Игорь Кот, главред «Советского спорта»… с укоризной, имея в виду, что Божией милостью эссеист тратит себя на семечки); очевидно также, что я не умею держать большую форму, зато у меня жадный до нюансиков глаз и редкое чувство слога (когда не ленюсь), культура письма и страсть к душераздирающим финалам.

Настоящую книгу я затеял, потрясенный, без кокетства, реакцией на дебютную. И на сей раз будет необычный жанр, суть которого определить даже для меня проблема, чего уж говорить о читателях Полины Дашковой или о продюсере Евгении Фридлянде.

Я хочу, чтобы… Я хочу, чтоб эта песня, эта песня не кончалась, и, ее услышав, Ты спросила: «Не мое ли имя прозвучало?» Чтобы вы и эту песню Антонова вспомнили. Чтобы вы меня возвели в герои нового бурлеска, который такой бурлеск, когда он может даже с вульгарным шоу-бизнесом сделать то, что Цирк дю Солей делает с обычным цирком, – наполнит его чувствами. Их, чувств, должно быть половодье, чтоб некоторые страницы были прочитаны фелаиниевской неустроенностью, где главное – виньетки, наполняющие воздух одновременно предвкушением и смутным беспокойством.

У меня есть сладкая сердцевина – счастливое детство, я туда время от времени ныряю – из соображений гигиены. Моя сила оттуда, и то, что я, был период, сладострастно разлагался в декадентском угаре, когда разуверился в себе, говорит только о том, что я совершил глупость, вспоминая которую, я обливаюсь потом стыда.

После первой книги меня похвалили за зрение, за спорадический вкус, но ругали за излишнее стремление к вычурности.

Но это не стремление, это – Я!

Я раб этого стиля; только такой стиль поможет мне выстроить события своей жизни, нахально утверждаю, наисодержательной, – а события бывают только наисущественные (посему и жизнь отличает содержательность, – выстроить их по: ЛЮДЯМ, СТИХАМ, КИНО, ПЕСНЯМ. Которые оказали и продолжают оказывать на меня влияние.

Но ЛЮДИ прежде всего.

Не я ли сказал, а вы присвоили, что в мире всегда найдутся люди, которые будут любить вас, и люди, которые захотят сделать вам больно. Часто это одни и те же люди.

Я есть герой масскульта, но для героя много думающий, для масскульта избыточный, умный. Не я ли сказал, а вы присвоили, что масскульт затягивает в свою воронку каждого, будь ты хоть Владислав Сурков или евойный друг, певец инфернальности Вадим Самойлов, одержимый собою Евтушенко или экс-бунтарь Бегбедер.

Эта книга должна, сверх всего, смыть, развеять тоску, быть местами благоглупой, культивировать (а не совеститься) ностальгию, научить все время двигаться, спорадически отвлекаясь на мысли о шагреневой коже души, которая всегда была облучена энергией.

У меня бывает: надо мной будто разверзаются небеса и какой-то луч как вдарит!

Как это описать?

Я не Вознесенский и не Бэлла Ахатовна, светлая гениям память, хотя, как и они, убежден: «Все в жизни лишь средство для ярко-певучих стихов».

Книги пишутся для девиц. Я был зело удивлен, когда меня стали разубеждать, что лишено смысла, бо я записной дамский угодник, по временам перехватывающий через край.

И для МАМЫ и ПАПЫ.

…Ну вот, не пролог, а черт знает что такое.

Айда со мной, маньяки.

Я уж постараюсь, чтоб минуты, когда вы будете читать, проходили на цыпочках, приложив палец к губам.

...

Ваш Гениальный Губошлеп

Довесок к прологу

…Это еще не все.

Я что, напрасно выучил слова «жовиальный» и «витальный»? Не спотыкаюсь об слово «субстрат» в книге о Бродском? Видел въяве Катрин Отаровну Денев? Обрушил на «АСТ, Астрель» мощные конклюдентные действия? Научился составлять конкорданс по книгам Гандлевского?!

Это дополнение к Прологу, вызванное неприятным ощущением, что в экспозиции мало самолюбования.

Меж тем книга «Я» – превосходна! Изменила мою жизнь, а текст этот я писал для главной своей колонки – на КР.RU! – и текст тоже превосходный, после текста такого не приобрести книгу «Я» мог только имбецил.

Но теперь я знаю, что ее раскупили даже… Я хотел сказать, даже мои супостаты.

Ею наслаждались и сотрудники «Европы +», и медийный магнат Сунгоркин («Комсомольская правда»), и люди без малого святые (Эрнст), и люди поврежденного ума (Роман Марченков, он же Калужский).

Да, я знаю, скромность – немалая часть доблести, но не здесь и не сейчас. У меня многолюбивое сердце, но ведь и оно должно чем-то питаться.

Такое количество любви я получил после книги «Я»: как мне ей соответствовать?! Такое количество любви мне, рефлексирующему до трясучки, не показано, бо я начинаю анализировать слова, внешний вид и состояние здоровья, и этот анализ меня расстраивает.

Спасает и дает мне силу только осознание того, что, раскупив мою книгу, вы признали меня главным культуртрегером года, ну, главным от культур-мультур.

Я по-прежнему рассчитываю на вашу сентиментальность. Вы должны оценить преимущественно ясноглазого, редко – мутноглазого поклонника Щадэ по пятничным вечерам, который не дал себя всосать воронке шоу-бизнеса, но по временам ужасно комплексующего. И по сравнению с которым все писаки именно что бумагомараки.

Я искал – и нашел – свой стиль без помощи спутниковой навигации. И не изменяю ему до сих пор. Он, конечно, специальный, но ведь и я пишу для людей особенных, желающих, наслаждаясь слогом, жить в ладах с сердцем.

Иные главы читать – как руку в огонь.

Иные сбивают дыхание.

Иные написаны капризным ребенком.

Но все они – кульминационны.

Я просто пытаюсь найти способ пройти через жизнь, полную грусти.

Сложить из ваших писем паузы, к себе научиться прислушиваться, прозреть и стать Великим, чтоб в мой адрес референции сплошь восторженные звучали.

Глава I, в которой автор рассуждает о себе, своей первой книге, поклонниках и недоброжелателях

Я вспоминаю, когда Насыров выпрыгнул из окна, я ехал в такси из Мытищ, где я был в гостях, там был какой-то идиотский загул безработного кутаиса, я был у якобы друзей, которые меня снабжали якобы медикаментами. Я по радио услышал про какой-то несчастный случай с Муратом Насыровым, но я-то понял, какой это несчастный случай. Я приехал в келью свою, в которой я жил после развода, посмотрел на себя в зеркало и испугался – еще чуть-чуть, и я повторю за ним эту глупость, потому что я был похож не то что на ничтожество, а на человека, который совершенно спятил – сидит без работы, упреки бывшей половины, чувство вины перед ребенком… Люди меня не знают слабым, начинаешь выпендриваться. Этот страх за себя приобретает форму идиотской фронды, хочешь доказать всем, что ты крутой, брутальный парень, и все это уходит в какие-то наркотики. А в той среде, откуда я, наркотики употребляют практически все (и никому не надо верить, что этого не было, пусть не регулярно – это самый легкий, трусливый способ уйти от решения вопросов), и хоть я полагал себя сильным парнем, но вот я сдался. И вот, сидя в машине, я подумал, дерево я посадил, дом я построил (правда, я его отдал, разумеется, я не делил ничего после завершения любви, просто ушел ноябрьской ночью, поехал к Айзеншпису, который меня приютил), сына родил, но книгу не написал еще. Надо написать книгу детям, чтобы они знали, что я не трус какой-нибудь. Я же был кровь с молоком, веселый, румяный, а сейчас руки-плети, никто не зовет, хорошо, что мамы нет, а папа редко приезжает в Москву, они бы меня отхлестали. Книгу я не написал – что дети обо мне узнают? Записи «Акулы пера» посмотрят, где я называл «жопами» артистов – это уже не смешно давно. Если вдруг со мной что-то случится, нет никакого документа, который покажет моим детям, что папа был умный человек. Что я сделал-то? В «МузОбозе» снимался? Это не серьезно. С Лерой Кудрявцевой дружил? Тоже не засчитывается – когда они вырастут, для них она уже не будет авторитетом. Был очевидцем блистательной карьеры Гоши Куценко? Я не думаю, что этим можно гордиться. Что я сделал? И я подумал – напишу книгу. Взял листок и, зная себя хорошо, подумал: если сейчас не начну от руки писать, значит, никогда не напишу ее.

И вот в ночь самоубийства (подчеркиваю, не гибели) Мурата Насырова я взял и стал выбираться из ямы путем написания. И даже не перешел на компьютер, все от руки писал. И написал очень быстро. Видно, что-то происходило внутри, когда накапливался материал, и мне оставалось только его транслировать. Я не верю в эти разговоры про трансляцию мыслей, но что-то, видно, было. Например, когда я брался за детей, про Дашку мою писал – она все время доводит мою нервную систему до срыва, я люблю ее, потому что она чистый бесенок, Отарик в юбке – текст готов, он уже был в голове. А до этого накапливалась культурная база – как не противно это будет читать Ксении Собчак – я читал книги и читаю.

...

Когда меня девушка из Сити-ФМ спросила, а сколько вы книг читаете в неделю? – я говорю: уверяю вас, я читаю больше, чем Лев Данилкин из «Афиши». Просто у него профессия – делиться впечатлениями. Когда я ходил по книжным магазинам, продавщицы смеялись у меня за спиной – ничего себе, пастух книги стал читать.

Я слышал даже однажды в Доме книги на Арбате, как одна продавщица другой, с издевкой в голосе, говорит: «Лен, Лен, смотри, Кушанашвили пришел, книги читает». Я покраснел… И мне очень стыдно, но, зажмурившись, как грузинский весенний котяра от удовольствия, скажу: интересно читать себя. Я читаю все книги подряд, все, что выходит, но скучнее, чем мне было с книгами последние три года, мне не было ни с кем. Единственное исключение из правил – Сергей Соловьев, режиссер, с мемуарами. И то, потому что он не претендует на красивости слога.

Я начал писать свою книгу, и получился довольно вычурный слог, но я грузин, я знаю грузинский язык чуть-чуть, русский чуть-чуть, и в сплаве рождается такой барочный, претенциозный слог. Мне казалось, что люди не читают такой слог. Я дал друзьям почитать, они говорят, нет, ты напрасно самоуничижаешься, это не так плохо, как тебе кажется. Но это недостаточная оценка, чтобы я продолжал писать. Дал девушкам – у барышень обычно более тонкий вкус. А они как-то по-новому стали на меня смотреть: «Ты что, вот так думаешь, как пишешь?» – «Да». – «Продолжай!»

Я не разбирался в издательском бизнесе. Я решил – сейчас подойду к книжной полке, ткну наугад и буду искать в ней телефон издательства. Попалась книга «АСТ». Мне, как человеку, которому многие отказывают в хорошей репутации, важно, какие люди со мной работают, улыбчивые ли. Тем более сразу видно, что я дилетант – мне генеральный директор радио «Комсомольская правда» Пономарев сказал, что только идиот может в первую книгу вместить такое количество спрессованной публицистики, ведь столько лакомых моментов, которые можно развернуть. Но я-то писал раз и навсегда, не первую, а одну. Для меня книжный магазин – это храм. Мама с боем выцыганивала у отца деньги, чтобы повести детей в книжный в Кутаиси, мы туда ходили раз в полгода. Мы были шумные дети, но в книжном привыкли вести себя тихо. И даже теперь, когда у меня репутация беспардонного хама, в книжном магазине все комплексы возвращаются.

Понимаете, как для меня это важно? Мы не так давно снимали в музее Маяковского сюжет, и ко мне подошла смотрительница – говорит, вы разрушили русскую культуру! Я говорю, а я книгу написал. Она: «Вы? Да разве вы способны?» Я сначала начал ерничать – ну я из букваря выучил «Мама мыла раму», а потом дал ей книгу. И пока мы снимали, она ушла ее почитать. Когда я уже уходил, она подошла, говорит: «А вы даете слово, что это вы писали эту книгу? Вы правда такой?» Я говорю, клянусь памятью моей мамы, от руки писал.

...

Отар, Вы – небывалый острослов. За свои слова приходилось отвечать?

Конечно! И много раз! Я участвовал в схватках за то, что произносил вслух. Я не считаю возможным это скрывать! Конечно, в запальчивости сказанные какие-то слова аукались мне разбитым носом, выбитыми зубами, сломанными ребрами… Но вы не видели тех, кто был в схватке со мной! Они уходили вообще инвалидами!

Мне везет на людей, мой друг. У меня была глава про то, как мне незаслуженно везет на людей. Я не знаю почему, я не самый лучший из нашей семьи. На людей с чувством юмора, самоироничных… Мне везет на девушек, на коллег – меня взял Додолев в «Новый взгляд», Юрий Щекочихин покровительствовал мне до гибели своей. Что общего было между мной и Юрием Щекочихиным? Люди просто жалели меня, проявляли ко мне сострадание, брали меня на работу… Месть – я сегодня только понял, почему месть. Я сам себе мстил за время, потраченное до книги. Меня спросили, какого это быть, реализованным только на десять процентов? И тут я не шутил – это чудовищно тяжело! Мне надо кормить детей, и вообще очень тяжело быть невостребованным. Вдруг, 2010 год, февраль – папа умирает, идет снег с дождем в Москве, я возвращаюсь из Кутаиси, и тут на меня 12 шикарных рабочих предложений сваливаются, одно другого лучше. Он не дождался, правда, он не знал про тяжелые времена, я имитировал благополучие. И теперь, когда надо в 7, в 5 вставать, чтобы ехать на прямой эфир, и не скулить, я не жалуюсь, потому что так долго не было этого всего, я устаю, но работаю с жадностью. Я теперь понимаю отчетливо, что я рад любому успеху, раньше я не был таким.

У меня по средам видеоконференции, гонорарные дела, и мне там вдруг девочка 12 лет пишет: «Из всех, кого я знаю, только Вам могу сказать – мама мне вчера купила котенка и теперь сомневается, правильно ли она сделала. Если Вы ей скажете – она перестанет колебаться». Девочка не допускает даже мысли, что я не скажу этих слов, она уверена, что дядя Отар заступится за нее. И я говорю: «Один из самых умных Ваших поступков – покупка котенка дочери». Она мне потом написала, что мама прослезилась. Одно это утром – и день уже по-другому идет. А вечером – дети. У меня очень сентиментальные, тихие вечера, если нет выездов. Раньше недели проходили бурно, и я не думал об этом, а теперь анализирую каждый день, не так, чтобы я рефлексией занимался, конечно, но думаю, например, зачем я ввязался в глупую словесную потасовку – обмен колкостями?! Человек же имеет право считать, что я лишен вкуса, таланта. Мне тоже очень многие не кажутся шедевральными.

У меня есть список книг, которые я хочу купить в ближайшее время. Когда мой приятель посмотрел на этот список, он сказал: «Да ты больной, никто не покупает эти книги».

Я точно перечитаю Трифонова: когда был юбилей и его жена давала интервью, она неожиданно для меня обозвала такое количество людей, например, Александра Терехова с «Каменным мостом»… Я подумал, может, я плохо читал Трифонова.

Точно возьму ненавидимого мною – и это, надеюсь, взаимно – Шендеровича: я врагов изучаю. Он везде называет меня ничтожеством, и он, наверное, прав, с точки зрения его правоты. Я горжусь тем, что я его враг. Он, мой враг, пишет, что во время отпуска из всего Чехова он прочитал «Моя жизнь». Я пометил себе – «прочитать по наущению врага».

Хочу прочитать «Рассказы о Родине» Глуховского, не футуристическую прозу, а вот такие зарисовки: есть подозрение, что он – хороший парень. Пусть меня никто не похвалил за все это время, но я хотя бы о ком-то сейчас хорошо отзовусь.

Еще я хочу пересмотреть любимые фильмы. Рекомендую: на первом месте, вне всякого сомнения, у меня уже много лет – «Язык нежности» (или переводят иногда «Слова нежности»). Я плачу каждый раз. Затем фильм Питера Уира «Общество мертвых поэтов» – я стал меняться после просмотра. И конечно «Неоконченная пьеса для механического пианино»: я никому не дам в обиду отвратительного в последние годы Никиту Михалкова только за этот фильм, я благодарен ему и Калягину. Тоньше, нежнее, пронзительнее фильма про людское одиночество и про несовпадение со временем я не знаю. У меня возникает физическое желание пересмотреть что-то, когда есть выходной.

А когда мне нужно принимать какие-то решения тяжелые, я слушаю Марианну Фэйтфул, есть такая британская, не очень коммерческая певица, мощнейшая. Когда лирическое настроение – Стиви Уандер, – он не заменит в жизни ничто! И никогда не дам в обиду нелепых, смешных, несуразных и любимых «Иванушек International» – там нет никакой музыкальной изысканности, но есть подробные архетипы, и ты ставишь диск и начинаешь улыбаться – они имеют невероятное воздействие на меня. Тот свет, который излучает рыжий «Иванушка» – этот негодяй, мерзейший мой друг, который меня пустил по миру – ты скучаешь по нему через полчаса расставания. «Но неправду он сказал тебе, будто на земле больше нет любви» – прошло 15 лет, они постарели, а поют ее все так же, эту ненавидимую эстетами строчку. Я точно так же очень люблю ранних братьев Меладзе: когда я писал книгу, я их переслушал. Сколько шедевров они нам подарили за короткие два года! Дело не в грузинскости моей, что я должен хвалить своих, тогда я должен был бы и Лепса хвалить. Ни один русский поэт не напишет: «Ты не сбываешься, хоть снишься в ночь на пятницу». Я не понимаю, как Костя Меладзе пишет песни, это для меня загадка и это переполняет меня радостью.

Я хочу прочитать поэта Бахыта Кенжеева – уже канадский его период, я читал немного в литературных тетрадях. Я обязательно возьму избранное Юрия Щекочихина: если кто-нибудь найдет в «Литературной газете» его очерк «Чистосердечное признание» про подростков, убивших старика, то поймет, почему я пошел в журналистику. Я прочитал его в Кутаиси и подумал, как он пишет! Я написал ему письмо – смешное, нелепое – он мне потом показывал его. Когда я впервые пришел к нему, там сидели Юрий Рост и Нинель Логинова, которая писала самым незатейливым слогом душераздирающие очерки, а по коридору ходили люди, и я узнавал знаменитостей – это же мой земляк, Данелия – я не знал, как себя вести, а Щекочихин меня знакомил со всеми…

Кстати, Станислава Рассадина перечитаю. Потому что он написал, что был такой хороший парень Отар – посмотрите, в кого он превратился. Я заплакал, ночь проплакал: откуда вы знаете, на какие мне жертвы пришлось пойти, чтобы я кормил детей? Почему вы думаете, что вы пишете про 91-й год и Белый дом, и вы – хорошие, а я пишу про Жанну Фриске и Иванушек, и я – плохой? Почему вы считаете, что вы – лучше меня? Почему вы считаете, что я, отец семерых детей, на колени не готов встать, чтобы они были сыты? Я хотел написать письмо Муратову в «Новую газету», чтобы он его опубликовал, но подумал, они посмеются на редколлегии и не опубликуют, но письмо хранится у меня, и я его опубликую в Живом Журнале.

...

Я веду ЖЖ, но он утилитарный, у него прикладная цель, я там дразню людей, такой весь самовлюбленный, но мне не интересно там. Я никогда не претендовал на вхождение в какую-нибудь топ-десятку блогеров, мне бы со своей головой разобраться! Опередил ли я Садальского – да я не живу целью опередить Садальского. Он оскорблял меня миллион раз. У него был день рождения, я – единственный из его поклонников (враг, по его мнению) поздравил его. Что бы о нем ни говорили, это большой артист, если бы он не тратил себя на антрепризы, но ему же надо жить как-то. За роль в «О бедном гусаре замолвите слово» я готов терпеть все его оскорбления. И он пишет через ЖЖ: «Никогда не ожидал такого, я его оскорблял, унижал, а он – единственный меня поздравил, этот грузин».

А так, мне не интересно участвовать в обсуждениях про губернатора Белых и его сына, мне интересно пойти с друзьями пиво выпить на матче Спартак – Челси или почитать переписку Чехова с родителями, какой он был студентом, и потом сравнить это с собой.

Я специально вычурно отвечаю в блоге, чтобы человек подумал, что я – душевно нездоров, и многие отсеиваются. Бывают оскорбления, но мне – 99 лет, не так много осталось, чтобы я начал с этим человеком вступать в дискуссию о том, какого цвета у меня кожа. Мне мало времени, я тороплюсь. Но тороплюсь не торопясь. У меня есть подборка фильмов, которые я с удовольствием посмотрю вместо того, чтобы спорить с каким-то парнем, который анонимно дерзок. Зачем оспаривать глупца? Может, я просто ему не нравлюсь внешне, у него есть какие-то свои основания. Если человек напишет мне что-то по поводу моей книги – я не считаю ее идеальной – обоснует мне, выскажет свои замечания, я вступлю в разговор, учту на будущее. Но когда пишут: «Я ненавижу все, что ты делаешь…» Такой уже возраст, еще лет пять назад я, может быть, вступил в перепалку. Когда Киркоров вступил в Твиттере в перепалку с парнем, который этого и добивался, я написал ему – зачем, при всей твоей одиозности, ты же король, тебя любит миллион людей, вдруг парень просто рисовался перед девушкой.

Иван Демидов как-то говорил мне: «Как ты проводишь время в одиночестве?» Но мне не скучно с собой, это не имеет ничего общего с самолюбованием, я найду, чем заняться. Когда я работал на ТВ-6, они даже не имели представления, насколько мне хорошо читать или смотреть кино, а потом идти читать сценарий и играть роль. Я не хочу идти в клуб «Сохо» посреди ночи – это очень высасывает, я потом неделю прихожу в себя – но миллионы людей представляют меня куролесящим круглые сутки. Я работал на этот образ, и ничего страшного, что люди так думают, но эти люди в том числе пусть прочитают книгу – можно же быть разным! Можно поехать в клуб с другом отметить его день рождения, и там пить, и даже блевать можно, это же не запрещено, потом можно смело сказать, что поздний Евтушенко тебе… претит, но его «Белые снеги» ты считаешь шедевром лирики, или удивляться, как успевает столько писать Быков. Или готовиться к обеду со старшей дочерью – ей 15 лет – как мне с ней беседовать? А младшему уже больше полутора лет. Есть очень много вопросов, которыми я постоянно занят.

Веселая книга про несмешное

Товарищи дорогие, вчера говорил со звездой, находящейся на нижней точке актерской формы (строго рассуждая, наши звезды все на этой точке находятся). В хорошие минуты он был парнем, который умел говорить о погоде без мата и читать книжку без картинок. А сейчас выродился в рохлю, скулящую, что депрессия заела.

Вот для таких, как он, я в издательстве «АСТ» выпустил книгу с выразительным местоимением «Я» на обложке. В этой книге мой симметричный ответ депрессивной Вселенной. Или скажем так: я нашел слова, чтоб симметрично ответить Вселенной, обрекающей нас на депрессию, на неадекватность, на форменную кручину, не оставляющую сил на улыбку даже.

В моей стране куда ни ткнись, натолкнешься на продюсера, модель, бас-гитариста, писателя. И точно – на оракула.

Но ведь отлив должен был показать, кто плавал без трусов, и показал. Книжки написали все, а Книгу написал я.

В ней лед и пламень, она о мужестве будни проживать, не хныкая, о моей удивляющей людей привычке винить во всем только себя, о том, как я развалил собственный дом, потому что был глупцом, и как теперь строю его заново, как бессмысленно и опасно вершить дела деспотическим насилием или разъедающей нутро завистью, о моей великой маме, по отношению к нам отвержение; о грузинской субкультуре, сущность которой не в жевании галстуков, но в фильме «Мимино», с его хрустальным мотивом влюбленности в юдоль света.

Предисловие к панегирикам

Люди, говорящие мне комплименты, уверены, что я слышу их часто.

Вовсе нет.

«Косясь на выпивку, частит Пророчица», Отарику слышать хорошее чаще хочется.

Послушайте, это же очевидно, я до конца презираю себя по утрам, в День варенья, 31 декабря; мне не хватало только вашей ругани! Я в битвах за истину, совесть и честь ем себя поедом; хватит меня ругать!

Нет ничего беспощаднее того, что он видит в зеркале: «Босой, с набрякшим пенисом, в ночной рубахе с желтой пуговицей, с ватой в ушах торчащей…» – не слишком ли сурово для одного из лучших парней по обе стороны Цейлона?

Я один, других журналистов тьма; «им нет числа, у них другое небо», у нас работают разные центры мозга; они умничают, а я про сантименты – сентиментально, намеренно патетично.

Самое околокомплиментарное, что можно обо мне сказать, что я парень экспрессивный, часто не ведающий меры, уживающийся с любым временем, собирающий – перечитайте хотя бы мой искрометный дебют «Я» – пазлы из ощущений.

Дополнительная проблема со мной кроется в том, что, кроме меня, в шоу-бизнесе никто не знает значения слова СУБСТРАТ.

Признайтесь себе: невозможно вынести то, что нас не любят, не-воз-можно!!!

Я не отношусь к людям великой святости, боюсь, я не отношусь к людям даже полувеликой полусвятости, но я отношусь к пацанам, стремящимся сделать что-нибудь великое, а это немало.

Я столько раз поджигал людские сердца! Моему тоже хочется, чтоб его «подожгли»! Нелегко ему, моему, многолюбивому, приходится, отдает много – получает мало, но, будучи выпестованным в традициях строгой рабочей этики с пулеметной скоростью раздает вкруговую воздушные поцелуи.

Мне важно знать, что ко мне кто-то хорошо относится. Я хулы – в таком-то возрасте! – уже объелся. Размер моего ЭГО мизерный, но жажда сантиментов всепожирающа!

Вставая в 5.00, вечером я готов только к поощрению. Так же, как я ненавижу варваризмы (драйв – и прочая хуйня), я люблю простые, добрые, источающие тепло, свет слова.

За каким-то бесом я потратил столько лет на свары и склоки, лучше б на комплименты, хотя иногда уклоняться от хамов – выход, надо иногда и сопатки приводить в негодность. (В такие моменты я лихой, как армяне, играющие Ню-метал в «System of Down».)

Для меня журналистика – счастье? Пожалуй, нет. Пожалуй, как когда. Но остановимся на утверждении, что журналистика для меня это все, это разом горизонтальное скольжение и вертикальное бурение, это Валерий Леонтьев с «Дельтапланом» и Рома Билык, беззащитный зверь в кавычках, две тональности: преклонения – восторга и страха, крутящаяся воронка, катарсис и разговор без оконечностей.

Вне всякого, сегодня я – журналист № 1 (слышу, слышу мат, не глухой).

Даже одиноких людей, терзаемых собственным одиночеством, я умею поддержать словом.

Словом, я – Король Слова! (Полушутка.)

...

Панегирик от Dynamo 1923:

Отар Кушанашвили – не просто журналист, ведущий и репортер (как сообщает нам Wikipedia). Это поистине великий человек. Одним он нравится, другие его презирают, третьи восхищаются им, четвертые просто ненавидят. Однако, на мой взгляд, нельзя не согласиться, что Отар Шалвович – отличный человек. Он вызывает уважение во всем: в отношении к нашей Родине, в своих высказываниях, в своем уважении к старшим. Этот товарищ приехал к нам из маленького грузинского городка. Площадь Кутаиси составляет 70 квадратных километров. Это почти в 2 раза меньше моего округа. Но Отар доказал, что талант и упорство всегда приведет к успеху. Нужно верить в себя и никогда не сдаваться.

Твой соратник, надеюсь, будущий журналист

Левин Даниил

Недоброжелатели

Совершенно неважно, как этих людей зовут. Этих людей легион, будто я один из тех, кто «лишь одного я желаю – бражничать блудно да есть».

Их письма особой заботы о гармонии не обнаруживают, ибо какой же… может носить в себе столько злобы и мечтать о гармонии?

Есть еще категория – непонимающие и непринимающие, ну, эти… Зато у них минимум проблем с орфографией.

Они тоже люди увлекающиеся, и, мне кажется, у них избыток свободного времени: так я себе объясняю удивительный факт, что эти люди сами себя назначили экспертами по духовности и интеллекту.

Они думают, что я впал в разложение, я убежден, что они родились «разложенными», и их проблемы кроются в неверном устройстве внешне фурычащих центрах мозгов.

У меня есть подозрение, что этим людям невыносима мысль, что они не селебритиз.

Но я могу ошибаться (хотя вряд ли).

Я закаялся пикироваться с людьми поврежденного рассудка, отделываясь враньем, что мне интересны их оценки.

С этими людьми я с 92-го, когда они стали писать мне в «Московскую правду», а после – на ТВ в Москве, осторожен, вот этот – тот случай, когда сторожкость – ингредиент доблести.

Сердца их не просторны, они живут в обстоятельствах ими же сконструированной этики, с пулеметной скоростью жонглируя словами, призванными изобидеть любого, кто им не люб.

И летят ко мне весточки от бесполых мымр, недовольных жизнью.

Прежде это были декаденты с очевидной склонностью к саморазрушению, теперь не то, теперь это салонные декаденты. Злые салонные декаденты, прилагающие титанические усилия, чтоб излить злобу на всех, на все, на вся.

Получи я Нобелевскую премию, они не признали б меня титаном духа!

...

Ваша экспрессивная манера речи – это часть образа?

Это цинично просчитанная деталь, это шоу-бизнес. Я должен был придумать манеру говорить. На 90 процентов я это все придумал, на 10 процентов это природная энергетика. Я могу разговаривать нормальным языком, каким говорит большинство людей, но это будет нарушением контракта, который я сам с собой подписал.

Но это не драма никакая, это «се ля ви», это люди, а людьми, как сказал любимый Боярский, очарованным быть нельзя.

Добавлю: зачастую – и глупо.

Особенно учитывая, частью какого конфуциански-кафкианского конгломерата я часть. Шоу-бизнесом называется.

Как-то эти люди живут же с нездоровым блеском в очах и по-своему же счастливы как-то!

Они не глупые, они недовольные.

Да и нет, если по гамбургски-кутаисскому счету, являет собой рекордное скаленье дурачья, но ругаться по этому поводу есть недомыслие.

Биржевой курс желчи, с воцарением Интернета, высок как никогда, вот и наяривают смятенные зоилы, не слушающие никого, окромя себя, наделенные извращенным чувством справедливости.

С воцарением означенным означенного Интернета урюки явили себя в полной красе, пойдя с открытым забралом на открытых людей, обижая таких, как Гришковец, и набредать, натыкаясь на мой с летами скукоженный, но яркий член.

Внезапно к этим людям просыпается жалость, но – гасите: жалость они воспринимают как слабину.

Я договорился с собой, что общение с ними построю на одном выражении лица: непередаваемо благодарном.

FUCK THEM!

Глаза мне критика не увлажнит, ревизию ценностей не заставит провести, хуюшки.

Как самцы следуют влечениям своих сластолюбивых отростков, так я следую зову своего, что бы там ни пиз…, небоскребного Дара.

...

НЕ ТРОГАЙ МТ! (Антипанегирик)

Здравствуй, Отарчик!

Ты – лох! Мы-то думали, что ты разбираешься в музыке, оскорбляя всякую бездарность, а ты, оказывается – примат! Твои оды в честь Иванушек недостойны даже Cool Girl, не говоря уж об ОМе! Какое право ты имеешь оскорблять «Мумий Тролля» при твоем-то музыкальном вкусе, чмо?! Хочешь узнать гастрольный график Иванушек? Омск-Омск-Омск. Да! Только в нашем вонючем, зачуханном городе они все еще собирают полные залы, как, впрочем, «Балаган Ltd» и «Руки Вверх!». И что после этого культовая группа?! В Омске, наверное, не больше 3 процентов продвинутой молодежи (включая нас), которая знает, что такое ОМ.

Странно, Отар, что ты не из Омска с твоими-то замашками, включая речевую культуру и музыкальный вкус.

Emma,г. Омск

А вот это письмецо я прокомментирую отдельно, не откажу себе в удовольствии.

И кто теперь смеется?

Кому пребывать надлежит в расстроенных чувствах?

Кто теперь чувствует себя, как корпулентное чмо среди нас с Григорьевым-Аполлоновым, двух поджарых орлов с ай-кью выше эйнштейновского, собирающих полные залы?

Я получал такие отповеди мешками, вот такие эммы жонглировали оскорблениями в мой адрес.

О, каков соблазн крикнуть ей годы спустя: «Эй, бесполая мымра, выкусила?!»

Но что-то меня сдерживает.

Может, это славная девчонка, может, ничего не могла поделать с гормональным драйвом, одолеть каковой многосложно.

Как поет Андрей Державин: «Глупая девчонка, что ж ты не звонишь?», не пишешь мне чудодейственной силы абсурдных писем?

Отходишь небось от моей книги «Я», расширяющей сознание почище специальных веществ.

Бо моя книга, как и журнал ОМ, как и тон статьи в ОМе, суть дорогостоящее интеллектуальное растление, мягко обеспеченное исключительной культурой письма, которое (письмо) сложилось в результате скрещения запойного книгочейства, грузинских рассветов, маминых колыбельных, поэзии Бродского, службы в армии, дружбы с тем же АГА, общения с главредом ОМа Игорем свет Г., смеха моих детей, алиментов, насмешек над Боем Джорджем, радиоэфиров, кокаина и снов о Кутаиси… да чего там! Выкуси, ЕММА!

Глава II, из которой читатель узнает, что закалило автора и почему Отар против, а также немного о магии

Из каждого проекта я пытался – не один, конечно, а с хорошими людьми – вылепить образцовую Большую Вещь, в которой озвучивал и высказывал свое необъятное эго – и более того, у меня всегда получалось.

Наглядная иллюстрация – прошлогодний боевик «Отар против» на МУЗ ТВ.

Если уж эта программа прогремела – а я был не в лучшей форме! – можете себе представить, что было бы…

Мои легендарные имидж-манипуляции всегда завершались возвращением к образу расхристанного парня, которого за «шонопенновость» любят даже в Эстонии.

Невозможная эпоха разразилась: ты слывешь скандалистом, если слово молвишь, что последняя песня «Дискотеки Авария» глупа, как ведущие кабельного ТВ.

Сколько лет прошло, а эти тараканы по-прежнему мнят себя людьми великой святости.

Пока передача выходила, юридический отдел МУЗ ТВ стонал. Программа и закрылась – XXI век! – из-за людишек ущербного ума.

Осторожность, сказано не мной, немалая часть доблести. Но раз сказано не мной, то и не моей.

Экий подвиг – говорить, да ерничая к тому ж, об этих… все, что думаешь, об этих… нелепо «называющихся тяжестью серьезности». Им даже безобидные каламбуры кажутся оскорблением, приближающим их забвение, обрекающим их на небытие.

Корпулентные хавроньи и ледащие хорьки – вот кто они, лишившие вас отменной программы. Бесполые мымры, которых надобно скинуть в бездну.

Но драйв либо есть, либо нет, и я не о гормональном сейчас; я об интеллектуальном.

Мой – не побороть.

Самая рейтинговая программа удалена из эфира. Это чудодейственная сила абсурда!

Но ужас, от подобных вещей драконовских испытываемый, давно не сковывает мои члены.

Закаленный, е**ить. Многажды бесчеловечным образом отодранный, я даже в полуживом состоянии сопротивлялся, все предприятия, в которых участвовал, делая своими самобытными, своеобычными. По части своеобразия я номер один, не так ли?

А дурачья за мою ослепительную карьеру я насмотрелся столько! Оно меня даже тонизирует, мобилизует на работу над «шикарным стилем объемных текстов», смущающих куркулей.

Слепорожденные, бревноподобные, не разумеющие, что я – подарок небес, ниспосланный для помощи пораженным кризисом гуманист, умеющий одни появлением на экране врачевать, как меня врачуют классические стихи Бродского.

Эта программа украшала жизни тех, кто стонет от однообразия на экране. Кто симпатизировал во мне парню, не обладающему – это сейчас модно – спорным мужеством сознательного отчуждения от нормальных людей.

Это самый низкобюджетный шедевр в истории ТВ!

Нигде более вы не увидите такой дерзости мысли, такого норова (которого хватило бы и на табун мустангов), облаченного в сверкающие ризы ослепительного интеллекта.

Аминь!

Отар против

Программа «Отар против» на МУЗ ТВ – это не программное заявление, это не позиция, это не отношение к миру. Это программа, полная иронии, воспринимаемая людьми как злобная и скандальная. В наши времена даже юмор по отношению к последнему альбому певицы Максим, который достоин того, чтобы вообще его не выпускать, считается скандалом. «Отар против» – это юмористическая программа, которая демонстрирует наличие у меня того фермента, которого нет у Максима Галкина.

Против чего я? Я против людей угрюмых. Я не принимаю к рассмотрению заявлений, что жизнь тяжела. А не пойти бы вам на *уй! Жизнь тяжела у меня – у меня семеро детей, и я нахожу в себе силы улыбаться.

Отар против людей мрачных; против людей, считающих день зарплаты главным днем в месяце; против самодовольных депутатских харь; против тех, кто на концертах ставит дискетку с фонограммой и делает вид, что умеет петь, – вот против чего смешной, сиволапый и блистательный парень Отар.

...

Ваша книга «Я» наделала много шума. Звезды, о которых Вы пишете в ней откровенно, с иронией, не обижались?

А они ничего не понимают! Они же дебилы! Во-первых, книга написана уже всеми забытым языком. Она написана блестящим, очень сочным языком. Эстрадные люди, подавляющее большинство, если не иметь в виду людей уровня Кобзона, Лолиты, – люди недалекие! Тупые! Невежественные!

Я за то, чтобы сборная России по футболу начала выигрывать, за то, чтобы Алексей Панин перестал делить ребенка со своей женой Юлией. Я за то, чтобы кое-кто из руководства страны перестал говорить на блатном жаргоне. За то, чтобы Дуня Смирнова перестала делать вид, что она телеведущая и писательница. И за то, чтобы девушки перестали стесняться быть сентиментальными, а парни, которые бьют девушек, чтоб они сдохли.

Я бы никогда не выступил против Паши Воля, Мартиросяна, Урганта и компании, которые богаче меня в 50 раз. Значит, так тому и быть.

Я бы никогда не выступил против парней, одареннее меня, и людей, которые работают круглые сутки, например, Малахова и Нагиева, хотя я ничего не понимаю из того, что они делают.

Как бы я хорошо ни отзывался об артисте, делать этого ни в коем разе нельзя, если речь, конечно, не идет о человеке такого масштаба, как Стиви Уандер или – в наших палестинах – о Валере Меладзе, у которых есть и профессионализм, и самоирония. К остальным нашим артистам относится поговорка, коей меня кормили в армии: «Куда солдата ни целуй, все равно получишь х*й!» Ибо артисты наши: а) неблагодарные существа; б) существа с обледеневшим и отсутствующим напрочь интеллектом.

Я написал книгу, которая пародийно называется «Я», подзаголовок у нее «Отчаянная публицистика». Артисты мало того не поймут, каким слогом она написана (для этого нужно уметь писать хотя бы «маму» и «раму» без ошибок, а они этого не умеют), но самое смешное, что никто даже не поймет, хвалил я их или ругал. А все потому, что 99 человек из 100 в нашем шоу-бизнесе – это инфузории-туфельки. Я пытался подойти к ним с любого боку: пытался с ними дружить, пытался помогать, пытался понять их… Но как можно понять тараканов?

Я думаю, что мама Игорька Сорина, эссе о котором я включил в книгу, всплакнет.

Моя любовь к ее сыну и к ней, мужественно перенесшей трагедию, очень явственна. Я написал текст, из которого видно, как Игорька сейчас не хватает. Я не верю в мистику, в переселение душ, не верю в эту вашу х*йню, когда главные люди страны стоят в храмах со свечкой, но я верю в силу слова. Я верю, что мама прочтет эссе и помолодеет лет на 20.

Из тех артистов, которые до сих пор живы, в книге был очень сложный текст про Аллу. Она его уже прочла и передала мне через Филиппа Киркорова, что этот материал – лучший, который о ней был написан. Хотя текст далеко не благостный и не комплиментарный. В нем писано, что «поздняя Пугачева» – это совершеннейший кошмар, потому что короля, как известно, играет свита… А свита у нее, мягко говоря, ужасная. Знаете, я дружу со старшим братом Максима Галкина – Дмитрием. Он бизнесмен и удивительнейший парень. И я пообещал Диме, что перестану ерничать по поводу его брата, потому что Максим очень болезненно переживает критику. Я дал слово, но в этом тексте я просто не смог сдержаться, потому что невозможно не считать песню «Кафешка» позорящей величайшую артистку страны. Ее последние песни немыслимо низкого качества, за исключением «Приглашение на закат».

Публичные деяния Галкина и Пугачевой в виде ведения концертов – это кошмар. Я ушел из конферанса, понимая, что уступаю молодым: я стал не таким молниеносным, не таким находчивым в общении с залом. Но я оставил жанр в рассвете лет, не ради того, чтобы видеть это надругательство над ним – невыносимо бездарный конферанс Галкина и Пугачевой в Юрмале. Я так вел концерты в первый год своей карьеры.

Сочетание Галкина и телевизионных программ вызывает у меня рвотные судороги. За день он получает больше денег, чем все жители Бишкека вместе взятые, поэтому Максим должен быть сочетанием Ларри Кинга и Эроса Рамазотти. Но то, что я вижу в его исполнении, это больше похоже на выпендривания Отарика в шестом классе средней школы. Мне интересно понять: ему самому нравится то, что он делает? Если да, то нам всем п*здец.

Иногда на страницах «Комсомольской правды» я читаю интервью с некоторыми телеведущими. «Знаменитые» ведущие высказывают куцым языком какие-то мыслишки о жизни, из которых вытекает, что, бл*ть, придумали телевидение. Эти люди… с рожей, не входящей в дверь, и с жопой больше, чем багажник у Хаммера, искренне верят в то, что они обаятельные и привлекательные.

...

В свое время я отказался от ТВ-деятельности, потому что мне казалось, что я неинтересный. Меня поразила в маленькое грузинское сердце какая-то жесточайшая рефлексия. Сейчас на ТВ нет ни одного интересного ведущего, каким, например, был Парфенов. Когда он что-то рассказывал, мне хотелось, чтобы это не прекращалось. Сейчас приказывают любить Познера, но это невозможно. Его интервью с бесконечными «как бы», «как бы», «как бы» – так и хочется ворваться в студию с пистолетом. Но Познера все-таки нельзя ругать, потому что он старейшина, а их надо уважать.

Вы будете очень смеяться, когда прочтете в книге письмо Константину Эрнсту. Я написал ему, что теперь, когда у меня нет никаких иллюзий по поводу того, появлюсь я на Первом канале или нет, со мной произошла какая-то удивительная трансформация.

Годы, когда я готов был лебезить перед вами, чистить ботинки, делать минет, прошли. Теперь если вы меня позовете, то я приду. Если нет, то никакой обиды или злости у меня не будет.

Но как вы сами смотрите на происходящее на Первом? Уважаемый, ну у нас же с вами есть какой-то минимальный вкус! Когда вы нанимаете на работу этих Сябитовых-Хуитовых-Чмыритовых, вы же должны понимать, что это п*здец, что это ваганьковские сторожа на выезде?!

Волею судеб меня записали в скандалисты. Пусть так. Надо же кому-то прийти и сказать: ну какой на *уй Гришковец писатель? Ну не издевайтесь над моим интеллектом! Ну какой из Пелевина хороший писатель? Вы умом повредились, что ли? Единственный живой и сущий писатель – это Сергей Гандлевский, который в России оказался недооцененным. Скажите, что делать с этой страной, в которой остался жив один великий писатель и ему не жмут руку?

Я понимаю, что сейчас востребован такой «мармеладный» типаж ведущих, к коим относится Максим Галкин и Дима Шепелев («Достояние республики»). Я понимаю, что полуванильные парни должны, с одной стороны, передавать привет гомосексуальному населению страны, а с другой стороны, быть в доску «своими» – такими обаятельными, низкорослыми, субтильными, эфемерными парнями из соседнего подъезда. Но тогда я не понимаю, зачем вы стонете, что нет российских Клуни и Питтов? Откуда появится грубый Хавьер Бардем, если за образец выдаются мармеладные юноши?

В программе «Отар против» я научился себя сдерживать. И дело даже не в артистах – пошли бы они на *уй двадцать раз, просто сыграло сочувствие к нервным системам их младших братьев, сестер, мам и пап.

Все, что я вам сейчас наговорил, занимает 195-е место в моей голове. Сейчас я подниму младшее поколение с постели, мы потанцуем под любимых «Иванушек International», потом я съезжу в три места, где буду иметь неприятный разговор, потом запланировано застолье с авторами бардовской песни, потом заберу из редакции книги и диски и буду изучать их полночи. А в шесть утра у меня уже подъем, так что о Тимати я начинаю думать в последнюю очередь и только после команды «Мотор!».

Магия ОМа

Игорю Григорьеву

От моих статей в ОМе люди подвергались абазии приступам, пароксизмам афазии, бо чувствовали люди, что паренек, сочинявший опусы, явно не подвержен ангедонии.

(Сами ищите эти слова в словарях; хватит на меня рассчитывать.)

Плоть не должна торжествовать над разумом, а вам незачем читать других авторов, бо написанное мною – в ОМе, например, – это то, «что вам набормотали Боги».

На фоне этих сияющих статей все остальные кажутся натужливыми экзерсисами, верхом непрофессионализма.

В то время как за другими журналами стоял примитивный жлобский концепт, за ОМом встала магия (НАД ОМом).

Я тоже, я тоже причастен был к этой магии!!!

Глава III Мужской разговор о спорте и не только

«Почему День? Почему Солнца Свет?» – пела и поет Ева Польна.

Почему Спорт? Почему газона зелень? – пою я тоном человека, который пересказывает инструкцию к огнетушителю.

С газеты «Советский спорт» началась моя вторая жизнь. Второе Пришествие. Реабилитация. Реинкарнация.

И я этого не забуду никогда.

Для меня разговоры о спорте, даже в режиме жесткой полемики, – оптимальная среда, потому что я был футболистом, причем на поле я был Гаттузо, злодеем типовой конфигурации.

Следовало бы здесь пространно порассуждать о национальной идее, но давайте хотя бы я не буду пропевать ритуальную здравицу.

Просто все: я обожаю спорт, сам – глядите, в какой форме! Бо человек, занимающийся даже любительским спортом, имеет стержень.

Вы купили книгу именно такого парня.

Аль Пачино и Юрий Палыч

Что общего между голливудской драмой и черкизовской.

Фильм Оливера Стоуна «Каждое воскресенье» описывает жизнь спортсмена, как путь воина. А жизнь тренера – как путь воина, знающего, что великим воином не стать тому, кто ради победы и своих товарищей не готов довести себя до состояния аффекта. Великий воин – это бродячий циркач, гладиатор, колосс, считающий реституцию уделом недостойных, а каждый матч – сшибкой за пределами рациональной мысли, не предполагающей рефлексии.

Рефлексия разразится потом, и будет она беспощадной.

Главного героя, тренера по американскому футболу Тони Д’Амато, не могущего никак избыть ярость и меланхолию, играет Аль Пачино, мировой актер и, видно, нервический человек. Он, малый трудной судьбы, приводит команду к триумфам. Воплощение тех самых кнута и пряника; в команде его боготворят и перед ним трепещут.

Но ведь всегда найдется оппонент.

В фильме это Кристина Паньяччи, уверенная, что люди живут только ради бабла. А которые нет, те обречены.

Она заявится в команду, некоторое время будет ходить на матчи и осматриваться, потом заявит главному тренеру: «Всем предстоит обновить контракты, ты – не исключение».

Тренер багровеет. Он – легенда, патриарх, волчара, он стоит и выслушивает от женщины: «Четыре игры подряд, Тони, четыре игры продуть – это позор! И я не допущу, чтобы команда развалилась! Она тебя не слушает!»

В эпоху классического противостояния «Барсы» и «Реала» трудно кого-то удивить коллизиями, но там ведь мужская драчка.

Она захотела все переиначить в команде и начала с денег, тем самым сделав больно тренеру, в фильме часто повторяющему: «Не лезь туда, в чем ничего не смыслишь». И это не примитивное перетягивание каната, где – делов-то! – одни мускулы, это специальная история, которая подается как история битвы за власть, но это притворство; Стоун снял не производственную, а человеческую драму про Честь и Бесчестие.

А команда в фильме – это команда «Локомотив», Кристина Паньяччи – Ольга Смородская, Тони Д’Амато – Юрий Семин.

Человек может любить вас, другой человек из-за власти растопчет вас. Но часто это один и тот же человек.

Выдающееся кино про то, что каждый одерживает свою победу.

И все проигрывают.

P.S. Фильм завершается так: герои расстаются. Д’Амато уезжает в другой клуб, Паньяччи остается, не зная главного: вслед за Д’Амато уезжают все ключевые игроки.

2011 год. Начало

Я отменил вакации (в переводе для группы «Фабрика», слово «вакации» означает каникулы), работаю над второй книгой, которая вся будет покоиться на публикациях в «Советском спорте» в первую очередь, на kp.ru во вторую очередь и с дополнительными комментариями.

Я не мог себе представить, что люди, много моложе меня, окромя гирлянды, внушающей то, что сюжеты самых сусальных голливудских лент осуществимы и в нашей, зачастую очень нервной, жизни, что люди много моложе меня, кроме этой гирлянды, преподнесут мне подарок под названием «Шикарное начало года». Если уж в новогодние дни к тебе являются умники (а у нас этих умников – легион), именно почему-то в новогодние дни они воплощают термин «обострение» и расскажут, что жить тебе в общем-то незачем, и извещают тебе о близком конце, ничего не остается, кроме как вплотную заняться вопросом о своих жизненных приоритетах. Я им и занимаюсь. И не потому, что работаю над второй книгой, а так я устроен психоэмоционально, что мне каждый раз, каждый день, каждое утро, и сегодня, в предрождественскую ночь, мне нужно найти повод, для чего я живу и для кого.

Я извиняюсь за выспреннее начало. Этой колонкой я начинаю писать летопись 2011 года. И слава Богу, что молодежная сборная по хоккею облегчила мне начало этого марафонского забега. Обо всех приоритетах говорить не буду, не время. Скажу о сути. Суть не в скандалах, я сделал себе на скандалах имя, но суть сейчас не в них. Не в «Сатурне», хотя его очень жаль. Не в уходе Роналдиньо из «Милана», хотя его совсем не жаль. Не в том, что англичане критикуют Аршавина, хотя его очень жаль. Не в дальнейшей судьбе Бекхэма, вот уж кого наша жалость бы рассмешила! Не в черной полосе Ковальчука, за которого я искренне болею на правах товарища. Не в проблемах биатлонистов, которых призовет к порядку, уж поверьте мне, как знающему, Прохоров. Все это крайне интересно. Но 6 января, далеко от сути разговора о приоритетах, центр моей вселенной – люди, в данном случае очень молодые люди, которые дают нам повод радоваться за них и расти самим. Поздно, если не умеете с младых ногтей, научиться относиться ко всему, как и я, с живейшим интересом, но чуть-чуть юмористически, что вообще неотделимо от моей ментальности.

Проиграть первые два матча и дать повод злопыхателям говорить о том, что нет будущего у российского хоккея, потом выйти на третий матч и «на зубах» его вытащить, понимая, что отступать некуда. Проигрывать все последующие, кроме игры с бледными чехами – все это не сообщало мне никакого оптимизма. Я, говоря про наших молодых хоккеистов, конечно держу в голове сами знаете какой город нашей местности. Через три года мы там будем держать ответ перед всей вселенной. Я, говоря про них, совсем молодых людей, с их невеликими пока хоккейными фамилиями, говорю про великие характеры. Я не знаю, спал ли город в ночь, которую я пережил. Я не знаю, если нет – то по этой ли причине он не спал. Но я точно не спал из-за финала на чемпионате в Баффало.

Люди вы осведомленные, все перипетии нового восхождения, сравнимого с революцией 1917 года, знаете и без меня. Знаете, что в прошлом году мы заняли шестое место. Я помню оскорбительные выпады главного тренера в адрес хоккеистов. И оскорбительные выпады детей в адрес главного тренера. Вы знаете про буллиты больше моего. Я только недавно узнал, что буллиты пишутся через два «л». Вы знаете про отсутствие до матча со шведами полноценного отдыха. Знаете, как красиво отжарили, в самом интимном смысле, болтуна какого-то с грузинской фамилией Ватанен.

Я написал главному редактору «Советского спорта» и еще пятидесяти сентиментальным созданиям сегодня с утра: «С шикарным началом года!» И представьте себе, никого не застал врасплох. Оказывается, та часть города, которая не считает патриотизм прибежищем негодяев, а считает его поводом для стабилизации кровяного давления, тоже не спала. Никого не застал врасплох. И мне все стали писать письма в ответ. Я не то чтобы пережил озарение, мне слишком много лет, чтобы я переживал озарение из-за отдельно взятого хоккейного финала. Я не то чтобы пережил катарсис (для группы «Иванушки», катарсис – это очищение), я не то чтобы… Я просто рад. Я просто рад, что моим сыновьям есть на кого равняться. Я просто рад, что во времена, когда справа проблемы, слева проблемы, а многим людям недостает ни света, ни тепла, если они вообще есть, эти свет и тепло, я знаю точно только одно, и говорю вам в начале этого года то, что я знаю: нам есть, на кого равняться. А самым взрослым из нас, разуверившимся, что в жизни есть чудеса, нужно усвоить, что чудес без труда не бывает. И, радуясь этому новому старому открытию, теперь уже по-настоящему надеяться – в Сочи мы будем небезнадежны. С Шикиным в воротах и с несгибаемо волевыми ребятами на площадке.

Вопросы к Праведникам

Как футболист-неудачник, как старый человек, по части темперамента могущий дать фору юношам, как грузин, по духу более русский, чем иные русские, я не могу пройти мимо дискуссии по поводу «наших юных хоккеистов, которые, победив, пили и матерились прилюдно».

Я позволю себе одно полемическое замечание.

Я не знаю, как и по какой причине эта неприятность случилась с этими людьми, а таких людей все больше, но совершенно определенно, что у них душевная дисфункция.

Они же просто не умеют радоваться за других, их злит успех других, а я по опыту знаю, что когда ты имеешь дело с таким человеком, будь готов к тому, что он будет изображать из себя праведника.

Девушка из относительно тиражной газеты написала, что, насмотревшись на то, как хоккеисты отмечали победу, испытывает к ним отвращение, на нашем сайте какой-то праведник провел аналогию с хирургом, который выходит из операционной и никогда не изрыгает мат. Одна спрашивает: «А вы бы хотели лететь через океан с пьяной орущей компанией?» Девушку зовут Лена.

Немедля, не опасаясь проклятия богов, отвечаю девушке Лене: во-первых, с такой компанией за честь почел бы, во-вторых, как выяснилось, никто в пьяном виде не орал, именно в пьяном, потому что быть пьяным – это одно, орать: «Маша, я люблю тебя!» – это другое, а в пьяном виде вопить «Пошли вы…» – это третий акт.

Но мой ответ похож на придирку, а я о другом.

Предостерегая всех этих праведников от зазнайского самоупоения, я хочу их спросить: «А вы никогда не сходили с ума от радости? Не визжали, не скакали, как дети малые, не знали приступов отчаянной радости? Не напивались? Не преступали черту, не убив при этом никого? Не танцевали, как я, под окнами роддома в три пополуночи? не опасались, что сердце после какой-то вашей победы вот-вот вырвется наружу? Вы не хохотали, как я, в сумрачном общественном транспорте над ужимками детей своих или товарищей своих? Не участвовали в милых безумствах во время смешных юбилеев близких людей? Не бегали босиком по лужам?»

Тогда что вы делали, пока я жил?!

Еще раз поздравляю ребят, себя и вас, тех, которые не праведники, – с Победой!!!

P.S. Нет уж, если придираться, то придираться. Не знаю, каких хирургов вы видели, но мои трое одноклассников – эскулапы, и спасли уже легион людей. Стресс такой, что мат их орудие, а на досуге литр чачи – разогрев.

P.P.S. заметка написана после скандала: нашу сборную сняли в Америке с самолета.

Их х*есосы отромстили, а наши х*есосы присоединились к их х*есосам, осуждая ребят за эйфорию.

P.P.P.S. 12 января – в России День работников прокуратуры. Вот им, прокурорам, я и посвящаю эту заметку: их у нас – не счесть.

Спорт

Такое ощущение, что противостояние Аршавина и российской футбольной общественности носит уже характер даже не мировоззренческий, а голый классовый, и я все жду, когда кто-нибудь напишет о том, что А. А. не соотносит себя с социумом, а все это потому, что развращен славой и деньгами.

Эстетически эти нападки еще туда-сюда, особенно если оформлены нежно почитаемым мной Уткиным, но идеологически они не выдерживают проверки анализом.

Вот Темури Кецбая, который сборную Грузии перековал, считает, что в современный футбол только мозгами и играют. Мои грузины бегали быстрее всех, техничные па исполняли, а толку не было. Теперь есть.

Мне все равно, прошло время А. А. или нет, играет он блестяще. С оговоркой: он играет блестяще, когда в хорошем настроении. А в хорошем настроении он тогда, когда его хвалят.

Давайте ваш навоз я разбавлю своим елеем.

Он, конечно, раздобрел, и он зазнайка эпических пропорций – но глаз от него не оторвать, но он за секунду может все решить, одним пасом, одним рывком, пусть даже не таким, как в прежние годы. Футбольные мгновения, секунды.

Он лично мне нужен, потому что я хочу поехать на ЧЕ, а это во многом, что бы там ни говорили, зависит от него.

Значит, я буду петь ему дифирамбы.

В матче с Ирландией он был чертовски хорош. А когда прочтет эту заметку, сразу переживет тот ренессанс, о котором Уткин написал.

Игнашевич

Я не уверен, но чушь, которую произнес на брифинге футболист Сергей Игнашевич, может быть обусловлена биохимическим фактором.

Он обиделся на вопрос, почему у футболистов сборной России не горят глаза, и швырнул в зал реплику: «Вы книжек начитались и фильмов насмотрелись!»

Я прощу эту реплику С. И., если наши парни, включая его, обидчивого, победят. Я объясню эту реплику некоторой устной беспечностью.

Если наши продуют, я назову его хвостатым оппонентом Бога, потому что, если презреть эзопов язык, С. И. нахамил журналисту, задавшему резонный вопрос.

Нахамил всем нам.

Ибо отвечать на вопросы без самодовольства и без клише мезозойской эры – часть его работы, и часть архиважная. Он обязан «владеть собой среди толпы смятенной», даже если неудобные вопросы звучат четыреста раз на дню.

Когда б они умели так играть, как научились срезать журналистов! Я решительно не могу, говоря о взаимоотношениях футболистов и наших находчивых только во время пресс-конференций футболистов, не выйти из обыденного тона. Они обязаны быть с журналистами корректными, а не изображать пастырей! Потому что грубят только идиоты, в сумеречном состоянии пребывающие. Потому что, если человека перед такой игрой глаз не горит и душа на месте, он кто? Он черствый манкурт.

Мне мало дела до того, что С. И. думает об устройстве Вселенной. Но он надевает майку МОЕЙ страны, и он должен носом землю перепахать, а добыть победу.

И пусть не говорят, что это работа.

Это честь. И не нужно здесь никакой доказательной базы, пошли вы!

И глаз у тебя, мил человек, гореть будет, не может не гореть.

Как у нас, болеющих за вас.

P.S. Я думаю, Игнашевич специально пошел на убийство патетики, бо он, это видно, хороший парень (тем паче играет в моем ЦСКА). Я думаю, в тот момент ему чертовски надоели алогично всем недовольные журналюги и пресс, под которым кто хошь завоет.

Я думаю так.

Мне хочется так думать.

Русская Формула сексапильности, или О спорт, ты – секс!

А чего такого, заслышав смех, вопросил я на съемках канала «Россия-2»? Нормальный паренек приходит в мир, который так причудливо раскрашен, чтоб дифирамбы петь красивым дамам нашим! (Это я позволил себе переиначить поэта Ю. Домбровского.)

«Россия-2» вознамерилась с помощью таких бесспорных дамских угодников и спорных ценителей лепости составить рейтинг самых сексуальных спортсменок России.

Я в восторге был от затеи и, как только включилась камера, закричал, что каждый раз, когда я видел Елену Дементьеву на корте и вне корта, я подвергался паническим атакам, как перед выходом на сцену.

И Настя Мыскина в прежние времена, и теперешняя Анна Чакветадзе, и даже боксер Наталья Рогозина являют для меня сладостную схватку с анатомией, и безучастным к их великолепию может быть только полено, а я, глядя на наших женщин, поленом не буду даже в загробной реинкарнации да подвергнутый бальзамированию и заморозке.

...

Вы обычно нападаете или защищаетесь?

Не вижу смысла переходить в атаку первым. Всегда страшно было, но не до такой степени, чтобы я не защищался! Хотя в драку я не лезу! Я обосру и жду!

Схематически составление рейтинга выглядело так: предъявляли портфолио спортсменок, там были бытовой и рабочий ракурсы, и сам по себе компаративный анализ априорно был несправедлив, но что делать. Я, глотая слюну, ел глазами небесных особей и громко это дело комментировал, очень стараясь, чтоб тон был восторженным, иной другой – неуместный.

Первое место я отдал близняшкам Анне и Ольге Дмитриевым. Они каратистки.

Второе место за Марией Верченовой, гольфисткой.

Третье заняла теннисистка Мария Кириленко; четвертое – Люда Прививкова, керлинг; пятое – Ася Давыдова, синхронное плавание.

Я всю жизнь раболепно пасую при не контакте даже, а лицезрении бесспорной, химически чистой красотой наших.

Это вам не сестры Уильямс с дорическими колоннами вместо ног и выражением лиц, как у существ образцового человеконенавистничества.

Когда улыбается Прививкова или стреляют глазками близняшки-каратистки, когда исподлобья смотрит Верянова, а Кириленко грустит, становится понятно, отчего я благодарю небеса за то, что гетеросексуал.

На финальный вопрос ведущего, зачем вообще нужны такие рейтинги, я жизнерадостно выпалил: «Затем, зачем вообще нужна красота: наслаждаться ею! И пытаться ей соответствовать».

P.S. Спорт – это театр, цирк, зоопарк. Мы все спортсмены. Вы плохие, я – отменный. Остальные выводы покоятся на более или менее шатких допущениях.

В газете «Советский спорт» (главред И. А. Коц) я делаю вот что: пока другие делают унылые лица, рассуждая про тактические схемы, я специально играю на понижение, учиняя истерики, будучи парнем в односекундье увлекающимся.

Если составить комкорданс по моим экзерсисам в Совспорте, то получится, что я пишу не о шайбах, гандикапе и установках, но об ощущениях. О том, что невозможно дышать воздухом, в котором не растворена любофф: спортсмены, знаете, тоже человеки.

А если это молодежная сборная по хоккею, которую я утром 6 января волевым решением возвел в ранг святых?! Как, не повредившись в уме, в «Советском спорте» написать о них? Я не умею про голевые передачи, я умею про человеческий дух.

И в обыденной жизни, и в спорте я люблю овечкиных, шевченко, кириленко, чакветадзе, форланов – неосторожных в известном смысле людей. И люблю про них писать. В том окаянном матче с канадцами я описал ненастный взор Овечкина, этот взор был для меня главным.

Мне интересно, что чувствует в этом году хороший парень Илья Ковальчук, переживающий плохие дни? Как ему наедине с внутренними безднами?

Желание писать о спорте именно в таком разрезе – неодолимо, как гормональный драйв в молодости.

С этим желанием я и лечу в эту светящуюся воронку.

Искренность крученого мяча о…

В Игре нет обмана и вины, и она никогда не бывает скучной, что делает ее похожей на антологию Фрэнка Синатры, на рассвет в горах, на первый поход с родителями в цирк, на дачные посиделки с теми, кого любишь, на утренние улыбки моих детей. Игра (если это, конечно, не игра в Мариборе) укажет путь, наставит на него, не пнет лежачего, но вдохновит его великостью цели в конце пути.

…напутствии Манделы

Клинт Иствуд, человек, который так вкусно и стильно состарился, что самому хочется немедля расплеваться с пустоголовой молодостью, снял фильм про Нельсона Манделу и про Игру.

1994 год, ЮАР, Кубок мира. Простой и величавый Мандела, 30 лет оттрубивший в камере-одиночке за то, что хотел, чтобы все люди любили друг друга или по крайности уважали; президент страны, с оханьем, аханьем выбирающейся из запутанных зарослей ненависти к столь любезной Манделе, пронизанной любовью и уважением живой жизни. Черное население ненавидит свою сборную как символ прошлого с апартеидом во главе; ненавидит, как мы ненавидели свою после Словении. Но то была ненависть другого разбора, к безжизненным личинкам, не ведающим стыда. А тут на кону Игра, способная объединить страну, чужака заделать своим, и своим заделаться чужаку.

И Мандела напутствует сборную, как сейчас почти нашего Сибайю, чтоб истово билась та за покореженную свою, но великую родину, которую полили кровью, а надо бы слезами радости. У которой отобрали все, кроме достоинства, а Игра, помимо прочего, учит, что достоинство выше мести. Выше вообще всего, даже страшно вымолвить, российского Кодекса чести, не соблюдаемого никем, кроме, конечно, Дика Адвоката.

…стыде Марибора

Вот про такую невыносимую банальность толковал Мандела капитану сборной, которого сыграл американец Мэтт Дэймон, человек с лицом резко помолодевшего Анюкова, если бы еще Анюков устранил угрюмую обреченность в физиономии. Вот про такую невыносимую банальность снял небанальный шедевр Клинт Иствуд, первее даже меня осознавший, что есть случаи, когда пафоса не может быть слишком много – 30 лет в тюрьме, например, или любая игра на Кубке мира. Не говоря уже про победу.

Не знаю, как сказать об этом, кроме как сказать напрямик без пышных выражений: последние 15 минут фильма, самые напряженные, я просидел с влажными глазами. Там, конечно, как положено в Голливуде, есть несколько минут эзотерической болтовни, но все прочее время отведено Игре: на поле, с судьбой, с самим собой, а эта игра, как известно, часто на выживание. Я смотрел и думал о том, что остаток жизни наши спортсмены проведут, доказывая свое право на питье и курение. Этот остаток они посвятят эзотерической болтовне на тему, как они счастливы, что, даже позорно проиграв, право пить и курить отстояли.

Не всем везет с таким наставником, как Мандела. Но у сборной США есть Обама, который ее напутствовал, ибо тоже понимает важность Игры, а сама сборная влюбила меня в себя еще в 2002-м, привычно позорном для нас году. А наши в Мариборе ходили пешком по полю в присутствии первого лица, прилетевшего потому, что понимал важность Игры.

…и непокоренной игре

Я верю в то, что нужно знать и петь гимн своей страны, как истово верят в это немцы. Я верю в женское восхищение, как в допинг. Я верю в детские слезы. Верю в навешенный крученый мяч. В то, что французам воздается за то, что обидели ирландцев. Верю в хороший бурбон и в то, что Словения не выйдет из группы. В то, что Марадоне преподнесут урок. Что Игра, хамство и белый порошок несовместимы.

Я верю в этюд Уткина об утраченной любви в 2006-м, привычно позорном для нас году, я верю в то, что сербы будут биться, но безуспешно, но мы все равно будем за них болеть. Я верю в мат на трибунах, потому что я его изобрел, но в мат, когда нет детей и дам. Я верю в мягкое порно, в многодетного, чуть менее моего Ковальчука, я верю в раннего Михалкова, я верю в гирлянды на окнах на Новый год, а также верю в то, что невозможное возможно. Пусть даже это спел тот самый друг, который оказался вдруг.

Я верю, что, если ты любишь игру, если аллергически воспринимаешь неуважение к ней, она ответит тебе взаимностью.

После «Непокоренного» (так называется фильм) понимаешь, почему наших нет в ЮАР. Потому что там не может быть, да и не должно быть тех, кто добровольно погружается в ад, ложно оценив обстоятельства и собственное в них место. Кто не любит Игру, тот недостоин ее.

Ах, да! Иствуд снял про Манделу и про регби. Но здесь разницы никакой: футбол, регби. Речь про Игру, в которой вины и обмана нет. И она никогда, никогда, никогда не бывает скучной.

Ковальчук

Теория, что великие достижения больших, и не совсем, как я, больших мужчин, превосходящие жизнь как философскую категорию, должны создаваться большими или не очень, как я, большими мужчинами, но не от мира сего, мне нравится только в первой части. Мы все не от мира сего, если подходить к нам с точки зрения уважения как к личности. Мы все созданы для великих достижений.

Только один из нас, персонаж фильма свежеиспеченного шедевра «Железная схватка» братьев Коэнов, который не останавливается на полпути, во имя большой и не всегда объясняемой попутчиком цели. Некоторые из нас, будучи затеянными природой больших достижений, не умеют претворить в жизнь свои замыслы, потому что слабы.

Когда у Ильи Ковальчука не шли дела в начале сезона, не просто не шли, а он с треском проваливался в каждом матче, давая повод ехидничать по поводу его восьмисотмиллиардно-грузинско-лариевого контракта, у меня самого было подлейшее состояние духа. Что мне Ковальчук? Я знаком с ним, но это даже не товарищеская категория отношений. Что мне русский парень, играющий в НХЛ? Когда я привожу своим сыновьям примеры того, как нельзя сдаваться, я всегда приводил пример Ковальчука. Но у него все шло более-менее гладко в заокеанской карьере. И вот серьезнейшее испытание. Он выходил с траурным выражением его приятной и, не по-хоккейному голливудской, физиономией. Он с трудом выдавливал слова на пресс-конференциях или, как это называется у Павла Лысенкова, в смешанных зонах. Потому что он выходил со смешанными чувствами в эту смешанную зону и не понимал, почему не идет игра.

Я понимаю эти ножницы между гигантской оплатой и тем, что «улюлюкают» или «буукают» в твою сторону, когда называется твоя фамилия трибуны. Трибуны ведь состоят из Отариков, если не в буквальном смысле понимать мою личность, а как человека купившего билет и требующего за эту плату адекватной игры. Когда ты не забываешь, вчерашняя любовь перечеркивается и экстатические монологи уже начинены ненормативной лексикой. Илья Ковальчук, сам по себе персонаж, насколько я понял из нашего знакомства, боготворящий все ценности, такие как семья, дружба. Я не верю, что нет связи между тем, как он играет, верит в себя и преодолевает невзгоды, и тем, что он даже маленький отпуск проводит с семьей, нося на руках жену, детей и свою маму.

Сегодня, когда я прочел материал Павла Лысенкова, то ли я стал сентиментален с годами, как на оскаровской церемонии, получив в конце своего семидесятилетнего пути за роль в фильме «Секс на подоконнике» статуэтку вожделенную, то ли что-то случается с нами со всеми, когда мы видим, как парень, только что стоявший на коленях, встал с этих колен и помогает не просто своей команде «Нью-Джерси» идти к плей-офф, лишая нас возможности увидеть его на чемпионате мира, но дает нам всем пример – не сдавайтесь, потому что мы не двуногие кроты. Эта профессия спортивная, говорю об этом каждый раз высокопарно, за что получаю подзатыльники от наших блестяще образованных обозревателей, эта профессия учит смирению и кротости. В четверг ты был суперзвездой, в пятницу ты никто. И между четвергом и пятницей ты проживаешь бессонную ночь и торопишься пойти на тренировку или к рабочему станку, или писать статью, или торговать билетами в кинотеатр – это все очень условные границы между специальностями. И дело не в подсчете гонораров или зарплаты нижнекамского рабочего и Ильи Ковальчука, дело – в характере. Я очень рад за Илью, я рад, что у нас есть такой парень и у моих детей есть пример для воспитания. И то, как он потом отвечает на вопрос, что случилось, почему его прорвало. «Нет, нет, нет, нет, нет», – говорит Ковальчук, в отличие от футболистов известной команды, он говорит, что это все команда и это все тренер. «Он там на мостике, он улыбается нам и верит в нас, а стало быть, и я поверил в себя.

...

Самое важное, что человек яркого дарования еще и наделен большим сердцем. Он играет для людей, он играет для меня и для моих сыновей. И пусть он не поедет на чемпионат мира, мы это переживем. Пусть он войдет в историю как человек, из болота вытащивший себя за волосы и всю свою команду. Потому что он наш русский, он пример для всех.

Хулиган

Португалия. Чемпионат Европы. Великое ристалище. Убогие греки, и бегают. Бегает святой Фигу, разбегается Роналду. Все бегают.

Кроме наших. Наши умники – Мостовой с Ярцевым – дерутся.

Все это сообщает нашему присутствию, а я ездил от радиостанции Европа+, издевательский смысл.

Мое выбегание на поле с целью всыпать горячих судье, вызвавшее у одних умиление, у других переизбыток негодования, – это не озарение, не ура-патриотизм, это жест отчаяния, акт эскапизма от долбоебов, обрекших нас на срамоту.

Никакой доблести. Выбегая, я думал: не напрасно же мы примчались в вашу буржуазную тьмутаракань? И так-то играть не умеем, а вы нас еще и унижать взялись? Вот вам грузинский детородный, российским духом осененный!

Тогда в Португалии мы получили достаточно пощечин, вечерами под первые дни хихиканья, а последние – испуганные вопли иностранцев, бегом врассыпную предоставлявших нам пробор для алкорефлексии нажираясь и посылая рэсэпшн на три буквы с ее хлипкой службой безопасности.

В тюрьме я воплощал зыбкую грань между гениальностью и одержимостью, включал безумие, сам себя, чтоб застращать бугайчиков (в камере было шесть таких же неудачников), короновал, представляясь грузинским вориком хванчкана.

В застенках хоть внутренне я и трясся, я был не издерганным сомнамбулическим юношей, но титаном, мать его, духа!

Мне впаяли пять лет условно без права посещения Европы и 4000 евро. Я крикнул судье: «До встречи в стране кипящих котлов, чмо!»

Я возвернулся в отель, где меня встретили восторженные друзья и толпа соотечественников, которым я по своему обыкновению стал заливать о своем героизме. Суть неизменна, но к пятому пересказу я сидел уже пять дней и заплатил пять тысяч и натурально вел себя в окружении фраерков в камере, как Марлон Брандо, ужасая манерами и репертуаром «Шансона», кошмаря британцев, алжирца и янки.

Португалия, сколько я разумею, и в 2004-м входила в ЕС, а в камере, 4 × 4, не было воздуха, шесть человек его похерили, была махонькая лампочка и бутерброды раз в сутки.

И охранники, мелкие гниды, хохочущие при виде меня, жалующегося на боли в животе.

Будучи невыездным много лет (до этого я попадал в ситуации в Турции, Египте и Греции), я пережил доподлинный кризис гуманизма в отношении Европы, е…ть ее в ж…

Если за то, что заступаешься за Родину или девушку, тебя объявляют преступником, – что ж, этот белый свет таков, манерных привечает, а чистых помыслами нет!

Когда я устал п**деть и сложил с себя обязанности зека из-за переутомления, начались монологи тех, кто был при этом, подбил меня на это, спасал меня из этого.

Пылким историям не было конца.

По приезде в Москву они множились каждый день.

Я сам уже поверил в то, что я проницательный, умный зек, подмявший под себя португальскую юриспруденцию.

Но что было, то было: даже за час пребывания там ты физически погибаешь, превращаясь в одну из вещей на мусорной свалке.

…Но судья все равно пидор, я вам говорю!

На поле который был, е**ный ишак.

Который опорочил чистые ризы судейского идеала. Которого я успел-таки ознакомить с грузинским джиу-джитсу.

Вам это не понравится, но мысль такая: чтоб в России стать известным, на х… гранит науки, пописайте на Красной площади или ударьте на публике министра финансов Кудрина.

Малафеев

После разбитного Киева я поехал в готический зимнею порой Питер; на улицах темнели и оседали сугробы; сквозь дымку тумана над грязно-серым льдом Невы низкое солнце просвечивало совсем по-мартовски, и, может быть, потому я всю дорогу не мог отвязаться от непривычного ощущения, волновавшего сердце, что с зимой кончено, что в этом городе невозможен разлад человека со своей собственной душой.

Хоронили Марину Малафееву.

Опыт такой жестокости к тебе небес погружает, я это знаю по себе, в тяжелейшую мизантропию.

Голкипер «Зенита» Вячеслав Малафеев сначала пережил смерть мамы, пережить смерть которой, чтобы любящий сын должен прожить еще одну жизнь.

Малафеев долго не играл, но вернулся, простив Вечности, отобравшей маму, демарш.

И вот теперь – смятение, немота, бессильный вопль…

Я был знаком с Мариной. Шапочно, конечно. Я вел какую-то громкую питерскую вечеринку, где народу было – труба нетолченая, и там меня представили. Красивая, умная, несуетливая. Просила посильной помощи в катапультировании ее группы на эстрадные высоты.

Второй встречи не случилось, и группу я не слушал, а теперь и душевных сил недостанет, да простит меня группа.

Никого из нас, включая Марину и Вячеслава, природа не затевает для мелкой суеты; но кто-то живет, а кто-то существует, надеясь на лазерную коррекцию воли к жизни с пожизненной гарантией.

В понедельник победил «Зенит».

Победил Слава Малафеев.

Это маленькая по футбольным меркам победа, которая случилась на обочине больших побед, и, выросшая из большой беды, потом большие победы переживает.

Слава, мне очень жаль.

12-й игрок!

Вначале было слово… или дело…?

Хер кто разберет.

Воспеть мне оду не дано, таланта нету как назло.

А так хотелось, похвалить историю одну,

Произошедшую в 4-м-то году.

Далекая, прекрасная,

Не очень-то футбольная,

Портвейнно-винная страна.

Там был сей матч,

2—0 не в нашу, сука, пользу.

Вот то, что там произошло:

Семи минут и не прошло,

В воротах наших колыхался отправленный туда Манишей мяч.

Да хер бы с ним, все исправимо!

Ах нет! Взгляните Вы на лица наших игроков.

Ребята, стойте, соберитесь! Не регби это, а футбол.

Рисунка нет, игры подавно.

Какой Вам на хер ГандиКап?!

И что вообще все это значит!

Нацеленности на ворота нет и целостности духа тоже.

Унылый вид, отчаяние в глазах.

Зачем ты – Смертин фоловишь Деко?!

Зачем тебе горчичник от судьи?

Ты что, устал? Так отдохни!

И пропусти тот матч, который нам уже и так не светит.

Евсеев как Ч емпион М осковской О бласти стоит пред Терье разинув рот.

Лоськов скосил, Аленичева сбили, Каряка пробил ввысь,

Овчинников один, как рыба бился в сетке…

Не выдержали нервы… сфоловил и удален.

За ним Алдонин…

Хотя не в этом суть друзья,

А суть повестки такова.

Хочу воспеть поступок смельчака,

А не 11-ти оставшихся «ублюдков»!

В борьбу вступил 12-й игрок.

Увидев тот, не справедливый взмах флажка и удаленье,

Прорвав гвардейские блокады,

Решил обидчиков он наказать.

Каков герой! Его приветствовал весь стадион.

Он искрометно кому-то дал пинка под зад,

Кого-то словом он в руины превратил,

И грозным взглядом исподлобья судью испепелил.

Но был повязан и в кутузку увезен.

И даже там, неугомонный наш 12-й игрок всю правду матку всем вещал:

«О, как я мог смотреть на данный беспредел?!» – наш одиозный возмущался.

2—0 таков итог,

11 ушли, поджав хвосты,

И лишь 12-й достоин славы.

Герой он или нет, решит пусть каждый для себя:

Он спас сей скучный матч,

Впечатал имя ярого фаната.

Не побоялся лишних слов,

Он все сказал, а главное,

Он показал, как надо биться за страну!

А не с кислой мордой по полю полазать! Наш доблестный, блистательный 12-й игрок.

Глава IV О шоу-бизнесе как он есть

Новогоднее поздравление

С наступившим всех 2011 годом! Он обещает для меня быть триумфальным.

Есть у датского кино одна особенность: датчанам хорошо удаются шутки относительно шведов. Шведам – относительно финнов. Круг замыкается тем, что финны смеются над датчанами. Мне лучше всего удаются шутки в адрес В.П., надеюсь, все понимают, что я говорю не про Путина – в его адрес ничья шутка не имела бы успеха. Я имею в виду другого В.П. Но я в этом году зарекся произносить эту фамилию, потому что, как я понял, вы настолько невежественны, что не отличаете шутку от сарказма. Человек, который просил меня так часто не произносить его имя, Владимир Полупанов – мой друг. Так что я прислушиваюсь к его просьбе и обещаю в этом году полоскать других.

Пока вас не отымел в подмышки и все остальные отверстия «Самый лучший фильм, часть третья», я приготовлю вас к этой правде: фильм омерзительно хорош. Фильм настолько омерзителен, что он даже хорош. Он отвратительно прелестен. Вот теперь такие рецензии в моем изложении вы будете читать каждый раз. И х** его знает, что я хотел этим сказать.

Я, конечно, имел в виду, что за такую картину моим козлам-коллегам нужно отбить яйца, с одной стороны. С другой стороны, я люблю Гарика Харламова. И как мне сказать, что он г**дон? Так что скажу: фильм отталкивающе прекрасен. Понимайте, как хотите. Но я на этот фильм не пойду, потому что очень трепетно отношусь к своей иммунной системе (тем, кто не знает этого слова, не х*** читать дальше эту колонку).

В преддверии Нового года Зураб Церетели сказал про Марата Гельмана (это такой галерист, у нас же теперь в стране две профессии: продюсер и галерист). Так вот этот галерист наехал на величайшего создателя бессмысленных конструкций огромного размера, моего земляка Церетели. Что в ответ сказал Церетели? Церетели предложил ему познакомиться поближе с собачьим х**м, о чем сообщил в интервью глянцевому журналу.

Словарный запас Церетели настолько подкупающе богат, что теперь я, когда мне передали угрозы от одной футбольной команды, предложил им тоже вступить в контакт с определенной частью собачьего организма.

Надеюсь, что такая необходимость будет вставать передо мной все реже, потому что я устал воевать, но если все же будет необходимость кого-то отшить, отбрехаться, отбояриться, то мой богатый словарный запас будет обогащен еще и перлом моего земляка Церетели.

Умеющих читать между строк должно обеспокоить другое: если страна – нормальная, то в такой Нормальной стране не сносят памятники просто из мести или желания обосрать того, кто этот памятник возвел. Но это разговор не для вас, начитавшихся газеты «МК», а для людей, конгениальных мне.

Сколь бы отвратительным ни казался кому-то Церетели, он так же, как я, встает в три утра и х**рит. А все, кто смеется над его диалектом и прононсом, должны последовать его совету. Я его не защищаю, считаю, что все, что он делает, далеко от меня и не вписывается в мое понимание эстетики, но тем не менее отношение к нему должно включать элемент безусловного уважения. И не потому что он стар, а вы молодые, а потому что не все, что он делает, настолько плохо, насколько вам рассказали.

...

Я не жду в этом году от наших молодых артистов прорыва, потому что я слишком мудр, оставшись один в этой прожженной местности после смерти Айзеншписа, чтобы ждать от кого-то, кроме себя, откровений.

Но мне нравится, что не сдается Митя Фомин. Это артист, который никогда не станет моим любимым, но мне нравится его попытка выплыть, не быть затертым коллегами. Он, конечно, никакой не вокалист. Он лицедей. Но им верно понята наука войны: ты должен биться за место под солнцем. Это касается и Панайотова – о нем я так часто говорил, что вызвал недоумение моего друга Андрея Григорьева-Аполлонова, который спросил меня в прямом эфире радио «КП», с чего я вдруг так часто заговорил об А.П. Я объяснил ему природу частого упоминания Панайотова, на что сквозь треск в мембране А.Г.А. с грустью вздохнул: «А нас, сука, упоминает все реже». Пусть в этой колонке будет хоть какая-то сатисфакция. Я жду от коллег, которых считаю молодыми, уважения к группе «Иванушки».

На днях перебирал письма, присланные мне в журнал «ОМ», для моей второй книги (первая стала бестселлером). Как правило, я получал письма, полные желчи, от людей, у которых все дисфункционально – от способности эрегировать до способности мыслить.

В одном из писем было написано так: «Если ты дурак, читай Отарика. Если ты идиот – слушай “Иванушек”». В конце была фраза: «Кто хочет пойти за неудачниками – вы правильно выбрали ориентир». Взамен предлагалось послушать какую-то группу, которую продюсировал Шульгин. А мы знаем, что все, кого продюсировал Шульгин, уже на погосте.

Это было в 1997 году. Считайте сами, сколько лет прошло. Я не знаю, что случилось с этой е**нутой тварью, бездарностью, которая писала мне письмо. Но я по-прежнему здесь. И должен вам сказать, что похож в профиль на Шона Пенна еще больше, чем десять лет назад. А «Иванушки» отметили 15-летний юбилей, и, сучьи потрохи, не собираются останавливаться. А эта девушка, наверное, неудачно вышла замуж, ее прибил муж или она где-нибудь гниет.

Читая эти письма, я понимаю, что название альбома Take That «Progress» – это еще и напоминание нам, что всем бывает худо, мы падаем, шмякаемся об землю, и есть только одна разница между Отариком и всеми остальными случайными обитателями зоопарка имени Медведева и Путина: Отарик встает, а кто хочет лежать, тот читает другие колонки. Лежа.

АГА и его Аполлоны

Вообще-то, говоря об Андрее Григорьеве-Аполлонове, думая об АГА, я всегда улыбаюсь, чуть-чуть ухмыляюсь, иногда хохочу.

Он тоже меня пока не записывал в люди Великой святости.

Если я чертовски хорошо делаю три вещи: работу, глупости и детей, он хорошо делает работу, феноменальных детей, а глупостей делает меньше.

Он, например, именно что повышает голос на двух своих бойцов, а я, на домашней территории будучи коронованной размазней, когда накопится – ору. В тональности белуги да сплошным матом.

Если мои дети даже в быту излагают мысли выспренне-пафосно, от чего способна осатанеть даже певица Шадэ, бойцы АГА – Ваня и Андрей – снайперски лапидарны и метки.

– Осатанеть? – АГА смеется. – Зато с моими начинаешь размеренно (общение), через пятнадцать минут доводят до истерики, а завершаешь (это, конечно, касается особо чувствительных) слепой паникой.

«Особо чувствительная» особа – это я.

АГА сам удивляется, почему всякий раз, когда старший, Ваня, видит меня, сразу вызывает на бой. Между вызовом и ударом промеж нижних конечностей не проходит секунды. Я всякий раз не готов. Когда я кричу:

– За что такие немилости-с? – боец хохочет, а в последний раз, ему было четыре, на серьезе, без смеха ответил:

– Потому что плут.

Я спрашиваю АГА, кто в семье отвечает за помощь буйным детками в физическом и интеллектуальном смыслах.

По взгляду понимаю, что спросил ерунду, сопоставимую по оскорбительности с вопросом: «Кто в семье главный?»

Но АГА – вдруг:

– Хотя… Маня с ними больше, конечно, возится. Но пример берут с меня. Ты же любишь высокопарности, придумай.

Вот: Маня знает, что впереди деток ждет житейский бурелом, через который – в идеале – пробираться бы без нытья; поэтому она предъявляет папу в качестве образца и устраивает бурелом здесь и сейчас.

Ваня при этом лицом в Маню, а энергией в папу, каковой симбиоз превращает его в терминатора, рядом с которым и динамит сливочное масло, а Малкович никудышный актеришка. То есть он улыбается, протягивает длань, потом со всего маху заряжает в причинное место.

Или только мне так нечеловечески везет?

Ваня отлично владеет логическими уловками. Даже не зная азов формальной логики. И абсолютно владеет собой даже во время приступов завиральности.

– А младшой – он какой?

– Отличный. Отличная скорость. Переросток. Старший стонет.

В этом месте я вскидываю брови.

– Да-да! Он – это Ванька в кубе.

– Как же вы с ними справляться будете, когда их начнет одолевать гормональный драйв?!

АГА хохочет:

– Тогда с ними должны будут справляться другие, и «других» будет много.

(Специально из уважения к Мане я выпускаю абзац, в котором должен был, как честный автор, рассказать, что творил в эпоху расцвета гормонального драйва популярный папа двух бойцов.)

– Ты суровый папа?

– Ну, гастролер суровым папой быть не может, но когда… могу и кулаком по столу.

Вот насчет гастролей, кстати. Я сошел с дистанции, а он по-прежнему бьет копытом при звуках походного горна. И гордится этим, утверждая даже, что, будь такая возможность, никогда бы не стал менять в своей биографии «разъездной» момент.

Он утверждает, что дети еще более коммуникабельны, нежели он. Не беспокоит его это, учитывая, что настали времена, когда каждый от каждого ждет подлянки? Он отвечает, что нет, потому что их так воспитывают, чтобы они могли дать по башке, когда надо, и держать удар могли, а жить в футляре, в обстоятельствах житийной стерильности, – это не про Григорьевых-Аполлоновых.

Мы однажды балясничали с ним на гастролях в Нижнем, у него еще не было мальцов, а я выл, что скучаю по своим (тогда троим… Господи, жизнь назад то было!).

Я помню, как завистливо он облизывался и восхищенно пялился.

– Ты так рассказываешь… надо срочно завести бэбика!

– Тебе-то, бонвиван, на кой?

Точного ответа я не помню, но я же люблю высокопарности, придумал: чтобы, вроде того, избежать адского пламени.

А потом он встретил в Омске Маню.

Дети на Маню похожи один лицом, другой глазами, оба стремлением даже в «напалмовых» условиях гнуть свою линию, до победного своего и обессиленного вражьего конца.

...

Панегирик от Наталии Вале

Шаблонно мыслить не запретишь. Но иногда самый седовласый шаблон идеально описывает самого нешаблонного человека. «Его можно либо любить, либо ненавидеть; третьего не дано». И ведь это действительно так. Безудержность эмоций, по-детски прямая манера «все в лоб», нежелание облачать неприятие в мнимое добродушие – этим Отар влюбляет в себя. Этим же раздражает до нервного тика всех тех, кто сразу не влюбился.

Я спрашиваю АГА, какого будущего он желает своим детям и связана ли эта будущность с нашей страной.

Я знаю, как он закипает, когда начинаются турусы про патриотизм, и знаю, что ему очень нравится Америка, Мане – тем более.

– Уже нельзя так ставить вопрос. Они ВСЕГДА будут русскими, но я сделаю все, чтобы они были гражданами мира. В Нью-Йорке, Донецке, Ташкенте, Тбилиси, Владивостоке, Токио они, будучи русскими, должны быть своими . Тут надо понимать вот что: как бы мне не было хорошо в Майами, МОЙ город – СОЧИ!

Неизбежен разговор о недавнем новоселье.

– Мы так счастливы в новой квартире, что иногда становится страшно. Это рай, чувак. В глазах детей – праздник.

Он шоумен, конечно.

И сыновья его – шоумены.

Папа их научит делать шоу.

Но сначала – быть менами.

Аполлонами.

Моя бабушка, которая не стесняется в выражении нелюбви к современным знаменитостям, сказала, что Отар очень хороший парень. А как можно не поверить бабушке?!

Идя на встречу с публичным человеком, представляешь – каким же он окажется в жизни. Абсолютно бесполезное в данном случае занятие. Он настоящий. И на экране, и в жизни. Это сначала шокирует, а потом еще больше цепляет.

С ним можно не соглашаться, его суждения порой слишком категоричны. Это потому, что Отар не знает, как делать что-то вполсилы, и не прощает это другим.

О его жизни можно снять фильм. Драма, обязательно с хеппи-эндом. А вообще такие фильмы уже были, и жизни такие были, но от этого проживать их не становится легче.

Отара Кушанашвили все равно будут любить, несмотря на потоки желчных оскорблений и обвинений во всех смертных грехах от злобных до крайности закомплексованных и не удовлетворенных жизнью людей. И эти люди будут только подогревать интерес к нашему 99-летнему Отару. И не помешают они ему быть удачливым и счастливым объектом обожания по крайней мере до его легендарного двухсотлетия!

«Иванушки» Хорошие парни Юбилейная записка

Это МОЯ группа, это мои голоса, это я спел: «Но неправду он сказал тебе, будто на Земле больше нет любви», это о моей душе между строк спела моя группа, через поп-песни, прикрываясь знаменитыми улыбками, пытаясь связаться с трудно понимаемыми силами.

Они появились в эпоху вышколенной эстрады, когда давлению подвергался любой, кто полагал, что строй не для него. К ним отнеслись с априорным недоверием, а уж когда звучал мерцающий вокал Сорина, никто не знал, как реагировать: голоса как антенны, упирающейся в облака, ни у кого не было. Голос поражал не только слух, но и мозг, потому что И. С. умел подпускать высокой дрожи в голос. Я до сих пор, а с момента его гибели уж целая эпоха минула, знаю легион людей, которые и тогда хотели, и сейчас не прочь причаститься соринского фирменного аристократизма, который, правда, уживался с пижонством.

Меня часто упрекают в значительной идеализации «Иванушек», а мне крыть нечем, да и не хочется. Парень, поющий девушке «Два бездонных океана глаз», или «Только вот не надо одной поздно возвращаться домой», – как такого парня не поддержать и не поощрить?!

Но 15 лет назад даже самое гибкое воображение не могло представить, что утешать девчонок в скорбях будет та же группа инопланетных романтиков, которая воплотила альянс тех самых трех ингредиентов, без каковых успеха не бывает. Вот эти три ингредиента: моральный, сакральный, сексуальный (не пугайтесь, последний ингредиент не мною лично проверялся, мне подтвердили его наличие дочери и подруги).

Мало того что эти ингредиенты должны быть. Они должны быть в правильной пропорции. Это должна быть пряная, пикантная комбинация.

«Иванушки» начинали как самопровозглашенный авангард альтернативной попсы, с удачными и стилистически точными высказываниями на тему любви, поразительно светлыми песнями о том, что если даже тебя разлюбили, ты все равно счастливый, тебе есть что вспомнить, просто надо быть благодарным.

Надежды маленький оркестрик под управлением И. М.

Теперь, 15 лет спустя, совершенно очевидно, что И. И. Метафизический шик русской поп-музыки. Они стали теми самыми парнями, от лица которых пели большинство песен.

Хорошими, черт побери, парнями, таких труднопонимаемые силы хорошо понимают, поддерживают и поощряют.

Подпись к черно-белому портрету

В Москве отчаянно и исступленно отмечался День Города. Артисты, обожающие народные праздники как халявную возможность получить эфиры на разных каналах, стадами носились с площадки на площадку, старательно попадая в фанеру; влюбленные высыпали на улицы города, чтоб целоваться под солнцем бабьего лета; люди на день – на два забыли про насмехательство кастратов-политиков, разом и чохом всех нас превративших в люмпенов; Олег Газманов в 6 000 000-й раз в бодряческом тандеме с мэром пел про столицу, и по лицу его было видно, что он понимает: не отвертеться. Я лежал, совершенно опустошенный, и даже не зло, бессильно думал: какое, к черту, Бабье лето; я уже знал, что Игорь Сорин, промучившись несколько дней, тихо-тихо, ночью, угас.

Я думал (и, как оказалось, угадал): обязательно найдутся люди, которые, не врубившись ни во что, будут толкать хренотень типа «он обрел бессмертие»… Бессмертие – какая ерунда! У нас не стало человечка, который был ходячей Божьей искоркой, у меня не стало маленького, безбрежно гордого товарища, не умещавшегося в своей оболочке; у нас нет выбора, его некем заменить, у нас нет ответов на эти заставляющие плакать и лишающие сна вопросы; все достояние наше – теперь помнить о нем. Смешном. Трагичном. Несуразном. Красивом. Подтянутом. Расхристанном. Я знал Игоря Сорина.

Если отбросить шелуху из малоговорящих деталей, первое, что я вспоминаю, – это как я с ребятами поехал на их первое легитимное выступление в рамках фестиваля «Славянский базар». В Витебске на их концерт пришло мало народу, никто их толком не знал. (Но те, кто пришел, со второй песни включились в действо.)

Впрочем, я пишу здесь не об успехе-неуспехе, тем более что уже через какой-то месяц «Иванушек» захватить в Москве стало занятием, лишенным смысла: я пишу о том, как легко уже тогда можно было угадать позднего Сорина.

...

У него было свое понимание успеха, и оно, это понимание, ничего общего не имело с наличием в зале восторженных воплей. Он был другой группы крови: эмоциональная синусоида, по которой он жил, была непосильна для нормального человека.

Мне он часто рассказывал, что испытывает мучительное, измочаливающее чувство неопределенной тоски. Я смеялся, кричал ему, смеясь: «Сорин, не гневи Бога, вся страна у твоих ног!» Он смущенно улыбался и продолжал: «Когда эта тоска находит, я не знаю, что делать; я курю или принимаю душ, долго гуляю, пялясь по сторонам, слушаю музыку, – тоска не исчезает. Особенно мучительно, когда она, тоска, настигает ночью: не знаешь тем более, куда себя деть. Просыпаешься – глаза мокрые, встаешь, зажигаешь свет, куришь и сидишь на кровати. Испытываешь какой-то стыд даже. Что? Почему?» Однажды это случилось на гастролях в приморском городе, и Сорин запомнил, что он сделал: он вышел на балкон и долго, до первых петухов, слушал, как шелестят волны и как птицы кричат.

«Ну Сорин, – иронически нарушил молчание я, – ты – чистой воды Лапшин из германовского кино». Он рассмеялся. Теперь я думаю, что все закономерно: с таким образом мыслей было естественным, что Сорину вскорости стало скучно Иванушкой колесить по стране и по три раза на дню петь «Тучи». Андрюха Григорьев-Аполлонов рассказывал мне, что к фурору все трое относились по-разному: он, Рыжий, спокойно и горделиво: они долго шли к успеху; Кирилл – с иронией. А Игоря этот повсеместный визг просто пугал и раздражал: он считал триумф вымороченным, незаслуженным, неадекватным.

Он становился все более замкнутым, на концертах держался особняком, мне рассказывали, что доходило до того, что Сорин, пока двое остальных наяривали на сцене, стоял за кулисами и оттуда подавал голос.

В конце концов это утомило всех. Разрыв был неизбежен.

Прибежищем для Сорина стало общение с единомышленниками во время летучих наездов в Москву: они поддакивали ему, когда он говорил, что ему нужен не огульный успех, а такой, когда пусть несколько человек, но искренне относятся к тому, что он делает.

Его уговаривали не торопиться. Его уговаривали делать свой сольный проект, если уж на то пошло, в рамках продюсерского центра тезки Матвиенко. Ему обещали, что третий альбом будет включать его пьесы.

Сорин был неумолим. У него за окнами был другой пейзаж, понимаете ли. Он писал музыку. Мой приятель, который сопровождал меня во время встречи с Сориным в его мастерской, не зная, как относиться к услышанному, робко сказал, что эта музыка напоминает ему вступление к «Земле Санникова».

Он писал стихи. Они были с мощной долей сантимента. Все, кто их слышал, говорят: очень необычные.

И в музыке, и в стихах Сорин ваял свой собственный мир с несуетным человеком в центре, живущим высоковольтно, с целью допытаться: для чего?

Дяди, к которым он обращался, протягивая в ладонях все наработанное, шарахались от его «ахмадулинских» творений: если это продавать, то как? Нужно «Колечко», а тут какая-то гремучая смесь Бальмонта, Боба Дилана, соула, рэпа, фанка и «Сэвэж Гардена».

Он все более впадал в стресс: та свобода, что ему грезилась, та свобода, что для него была синонимична раю, та свобода, о которой так красочно он балясничал с друзьями, – на поверку оказалась совершенно иной.

В конце концов, нужно было писать альбом. Альбом не писался: один замысел сменялся другим, еще более громоздким и расплывчатым; то хотелось просто писать песню простую про то, как Он и Она… в этом жестоком мире… и все такое… то в голову приходил мюзикл, то альбом чисто инструменталки, то с голым вокалом, без опоры в виде стихов… А время шло. Разговоры о соринской гениальности как максимум и его своеобычности как минимум поутихли.

Маэстро Григорьев, к которому я подошел с идеей журнально восславить строптивца, с энтузиазмом отозвался: я – всегда пожалуйста, пусть сделает что-нибудь и – пожалте на наши страницы! Я вот что думаю, друзья-господа-товарищи: Сорин растерялся, его идеи были больше, чем он, во много раз, они подавили его, лишили возможности дышать, и как их реализовать, он не знал.

Это и убило его. Это, а не наркотики, не какая иная гадость. Осознание того, что претворение в жизнь фантазий всегда натыкается на циклопическое препятствие в виде реальной жизни.

Я спрашивал его, почему он не звонит Матвиенко, почему бы не признать, что дело швах, не попросить помощи, позабыв старые распри? Но Игорь был из таких, о которых говорят: пушкой не прошибешь.

Реальная жизнь убила его. Задавила. Она, реальная жизнь, казалась ему чудовищно неадекватной его представлениям об идеале.

На одном полюсе – единственное прибежище в виде иллюзий, на другом – суета, для участия в которой нужно было слезть с пьедестала.

Рефлексия ужесточалась в геометрической прогрессии. Сорин на полном серьезе стал говорить о «полете к звездам» и последующей реинкарнации – когда он будет уже другим, «чистым и светлым, сильным человеком».

В первый день осени Сорин уступил одному из своих приступов, вероятно, наиболее болезненному, – приступу тоски от ножниц между своим миром и миром данным – и шагнул.

Я не хочу, не могу и не буду осуждать его за этот шаг. Его сделал человек, который хотел чего-то большего, чем просто жизнь.

Р.S. Игорь, позавчера я был на юге, уже осень, но неглубокая, тепло, ночью не спалось, я вышел на балкон и до первых петухов слушал, как шелестят волны, и как птицы, которых не видно, кричат. Я скучаю по тебе. Прощай.

Игорь Особенный

Почему-то невыносимо грустно думать, что я больше нигде, кроме как во сне, не увижу лица Игоря Сорина; и никогда. И дело даже не в том, что он сейчас был бы в самой силе, фонтанировал бы, призывая Музу-Капризулю его обслужить, при этом нисколько не паникуя; ему – харизма такая! – по силам было бы – такое я наблюдал – одним своим присутствием влиять на ситуацию, несмотря на свое очень специфическое отношение к публичности.

В этом парне не было ничего от самодовольного упыря, и остаточный запас его мифа еще достаточно велик.

Он был человеком именно что Искусства, живым, но неспособным к связности, а только к вспышкам; музыка была его кровным делом, и до такой степени, что он напоминал, говоря о Ней, андрогинного, пронзительноглазого человечка, после общения с которым ты обречен был какое-то время пребывать в прострации.

Общение с ним было как игра самозабвенно запрокинувшегося саксофониста, упивающегося чистотой звука.

Мое дело сторона, но мне кажется, недостаточность конгениального общения, как сердечная, подкосила Игорька.

Я предъявляю претензии за то, что Его нет, не Ему, а себе, претендующему на духовное содержание и не смогшему Сорина разобрать, дезертировавшему с территории его сложного мира.

Ему невозможно было вынести то, что его не любят.

Как любому из нас.

Но ему – особенно.

Потому что он и был – Особенным.

Собес

К нашему ТВ (читайте колонки достопочтенного Лысенко) следует относиться чуть-чуть юмористически, чуть-чуть саркастически, чуть-чуть неприязненно. (Что касается меня, такое отношение вообще неотделимо от моей ментальности.)

Наше ТВ показывает таких веселых людей невеликой полусвятости! Наше ТВ обслуживает какую-то свою, не общую, цивилизацию, дышащую неистовой любовью к себе самой.

Я после долгого перерыва (живу теперича на два дома, второй киевский), так получилось, напоролся на музыкалку «Субботний вечер на РТР». Прежде истошно смешную, теперь истошно омерзительную, мнимо звездную, даром что в тот вечер, когда мне не свезло, в программе выступала-таки одна грозная звезда – Иосиф Кобзон.

...

Вы как-то назвали людей, которые связаны с шоу-бизом, «чмошниками». Но сами ведь тоже в этом самом шоу-бизе…

Ну, мой друг, Шон Пенн ведь тоже в Голливуде, но совсем не похож на других. Его же не поставишь в один ряд со всеми остальными голливудскими артистами! Поэтому… Эта профессия приносит мне деньги, а моим детям – буханку хлеба на столе.

Если рассматривать такие программы, как выставку достижений пронародного эстрадного хозяйства, то нет большего воплощения дикости, натужного драйва и безвкусицы, подкрепленной неуместными амбициями слабосильных людей, называющих себя артистами.

Конферанс. Басков – Федорова – «Новые русские бабки». Вполне себе Кутаисский Дом Офицеров. Особенно когда НБ беседует со специально гостями, он как будто нарочно изображает имбецила (в этот раз была Крачковская): «Как живете?», «Планы?», «Осознаете важность присутствия здесь?». То-то осчастливил. И обязательное: «Я встретил вас…» – куда НБ без пения! – и дежурный букет.

«Как хороши, как свежи…» в исполнении ведущих подводки: «на сцене очаровательный(ая), непревзойденный(ая), потрясающий(ая) имярек».

Я в пионерских лагерях был оригинальнее, а было это четыреста лет тому.

Примерно тогда, когда я впервые увидел Валерия Леонтьева, у которого всегда было четыре вагона таланта и ни единой тележки хорошего вкуса и не единого намека на тонкое чувство стиля.

То же можно сказать обо всех участниках передачи. О молодящемся Ренате Ибрагимове, который, женившись на молоденькой, никак не поделит с уязвленной первой благоверной недвижимость и баблос.

Павлиашвили, который начинал дерзко и вдохновенно, а теперь перепел «Любовь, счастливую, как сон» и превратил женский гимн в акт выпрашивания прощения у зазнобы за ночь в сауне со жрицами третьего ряда.

Помятая «Дискотека Авария», при полном визуальном несоответствии взявшаяся вдруг играть в декадентов.

При Киркорове, привычно играющем в сверхчеловека с золотым сердцем.

Тот же «Голубой огонек» из моего детства.

Только голубизны прибавилось, а огонек потух.

Полет Аллегровой

Новая народная Артистка России.

Я всегда почитал Ирину Аллегрову особенной дамой и специальной певицей. Зная при этом, что ее любят и в Челябинске, на окраине, и на Рублевке.

Вы не знаете, а я знаю, товариществую потому что, отчего ее песни, общение с ней (мне повезло больше) оставляет ощущение полноты бытия. Она жизнелюбива и в любви к жизни ничем себя не ограничивает. Иной раз жизнь загоняла ее в тупик, чреватый гнетущей перспективой жизни без цвета и без запаха.

К черту ваши штампы про «живет на сцене, а не играет»! Ее архетип – это алогично живущая, алогично думающая женщина, если под алогичностью разуметь готовность раз за разом, обжегшись даже и в триллионный раз, за секунду становиться полным и добровольным заложником любви, не обнаруживая никакой заботы о душевном равновесии.

И. А. – барышня увлекающаяся, и слишком часто слишком много времени посвящает любви, так сейчас не принято, сейчас принято прагматичные пазлы собирать, якобы способные помочь проблем избежать и впасть в разложение, слишком миндальничая с чувствами.

Такую, как И.А., только чувство и способно вывести из концентрации (читай: равновесия). Но кажется, Она именно этого и хочет. Такая, как И. А., дама, не желает и не способна вынести то, что ее не любят. Потому что только когда жизнь исполнена великого чувства, она полна святого смысла, защищающего ум от эрозии.

Я могу моментально назвать с десяток песен И. А., сообщающих будням негромкую красоту, а только красота и способна подарить озарение.

Наши с ней отношения, кстати, не знают патоки.

Я написал о ней в почивший ныне журнал «Стас», лихая то была цидулка, неосторожная, а поскольку я известен у себя на кухне и в трех ташкентских дворах аки поджигатель людских сердец посредством глагола, то одно употребление слова «вульгарность» обрекло меня на не очень приятственное знакомство.

Объяснились.

У нее большое многолюбивое сердце, чем я так понимаю сострадательно, не сговариваясь, попользовались все ее, – цифру не знаю, она, боюсь, не помнит… шутка! – мужья.

И. А. из тех людей, чьи глаза не блекнут, из тех артистов, кто не имитирует намеренно зыбкую грань между гениальностью и одержимостью, переходящую в безумие.

Потому что, к сведению молоденьких певиц, любовь – это не про издерганное декадентство, любовь – это про совпадение, слияние и титанические усилия, чтобы совпадение отстоять, слияние сохранить.

Драма И. А., если это для нее драма, была в том, что в ней сначала видели сверхженщину, а после продолжительное время отказывались видеть в ней даже просто женщину.

Она, характер такой, про себя недругам назначала свидания в стране кипящих котлов. В ее песнях, в трех-четырех минутах, все изломы ее собственной тяжкой судьбы, иные песни являют собой полноценный триумф боли, но эти песни всегда жизнеутверждающие.

Она влюбляется и любит, и летит без сожаления в крутящуюся воронку, и чем завершится полет, не так уж и важно.

Человек летит.

Поздравляю, подруга Моя Народная!

Моей старинной подруге Ирине Аллегровой много позже разных чмырей соизволили в «самом объективном из объективных» государств вручить звание народной артистки. Я написал по этому поводу блестящий этюд. Ирина Аллегрова – одна из самых достойных леди, которую долго не признавали, а я могу с ходу назвать с десяток причин, по которым она достойна признания. Главная причина: она узнаваема сразу. Можно вменять ей в вину все, что угодно: от того, каким она сделала свой образ, до того, как она одевается на сцене, как она держится на людях, как она пела про младшего лейтенанта и про то, как культяпками раздвинуть тучи. Но то, что она вселяла и вселяет нашим бедным женщинам хоть какую-то надежду на то, что все в жизни образуется, это факт.

...

Молодому поколению, читающему мои колонки, должно быть понятно, что я никогда бы не стал хвалить человека за то, что он меня угостил картошкой фри. Несправедливо то, что она, не умеющая валяться в ногах, но любимая людьми в Челябинске и других городах, не получала этой награды. Теперь получила. Она теперь после Николая Баскова, которому 18 лет, удостоилась чести называться народной артисткой России.

Это мне кажется самым приятным поводом для разговора в начале года. Мне кажется это намеком на воздаяние за то, что наша любовь не всегда увенчана какими-то регалиями.

Я послушал две новые песни Земфиры. Они сногсшибательны. Говорю об этом как человек, наделенный относительным вкусом, а для кого-то являющийся камертоном вкуса (чему свидетельство – триумфальный успех моей первой книги, которая, как мне сообщили, даже в Омске сопровождается надписью «Лидер продаж»). Я смею полагать, что этот год пройдет под именем Земфиры.

И последний момент. Я написал очень смешную статью для одного издания, почему звезды так любят выкладывать фотографии «ню» в Сеть, как это сделала Волочкова.

Это делается для того, чтобы продлить популярность. У тех, у кого она есть, цель – зацепиться за нее. У тех, чья популярность ускользает, как от нас ускользает время, есть страх окончания карьеры, который не только парализует, но еще и мобилизует. Он заставляет бросаться на амбразуру, чтоб удержать успех, разрушающийся, как карточный домик. Он побуждает прилагать неимоверные усилия, чтобы напомнить о себе, доказать, что у тебя есть еще порох в пороховницах. Вот для чего это делается.

Первой это сделала Кудрявцева, второй – Волочкова и третьей – Гордон в отместку двум первым.

Понятно, что это периодически делает и Анфиса Чехова. Но для читателей моей колонки должно быть откровением, что с огромным отрывом в три миллиона просмотров в один день победила моя подруга Лера Кудрявцева. Вот что меня радует – что жизнь щедра к тем, кто назначен триумфатором. Все, кто со мной и кто читает мои колонки, а не беспомощные колонки пытающихся быть похожими на меня, – получат свои регалии вовремя.

Демонстрация плоти

В тех кругах, что каждую зиму десантируются в Куршевеле, признаваться в симпатии к Кате Гордон считается дурным тоном. Ее имя, как и мое, у этих людей провоцирует срочный порыв облегчить кишечник. А мне нравится. Все в ней хорошо, кроме фамилии, на фоне которой даже моя басурманская кажется музыкальной.

И она тоже выложила в сеть свои откровенные фото, вслед за Кудрявцевой, Волочковой и иже с ними, дабы умножить число таких, как я, мужиков более-менее репродуктивного возраста и, вне всякого сомнения, расстроить сестер по цеху, каждая из коих хочет хоть немного побыть Шэрон Стоун.

Писатель Гринберг, знатный пересмешник с грустными глазами, справедливо заметил, что релаксация стоит на трех китах: секс, вино, домино.

В стране, где у самого популярного доктора фамилия Хренов, а самая продаваемая книга – книга англичанки Мэри Роуч о том, есть ли оргазм у свиней, наши девушки, повально обнажающиеся на глазах у всех, смотрятся органично, символизируя прочную связь между готовым рухнуть в любой момент успехом и максимой «ради признания все, что угодно».

Если говорить обо мне, я даже фотографии голой Гордон не готов рассматривать и облизывать до третьих петухов. Обилие в Интернете самой разнообразной звездной плоти влияет на половую самоидентификацию молодежи и на карьеру самих звезд: посмотрите, в мои 75 я ягодка опять; это в том числе парализующий страх увядания.

За всех говорить не могу, но Л. Кудрявцева моя подруженция, и уж она-то точно не притворно естественна и лишена сопутствующей профессии фото в подобие высокой метафизики или зацикленности на себе. Ее фото, взорвавшие мой родной КП.Ру, были явлены миру в шутку более чем из желания кому-то утереть нос.

Сколько я знаю других барышень, от Семенович до Дайнеко, у них иные соображения, принуждающие воспламенять интимное воображение озабоченных грузинских лесорубов.

...

Девчонки из шоу-бизнеса по-своему интерпретировали Маркса и Энгельса: ты должна конвертировать свои прелести, что предполагает беспардонное навязывание этих прелестей, во-первых, безусловным эротоманам как платежеспособной публике, во-вторых, состоятельным эротоманам, с отдельным из которых когда-нибудь повезет.

То, что я видел до сих пор, весьма проблематично, как проводник постулата «Красота спасет мир», но это дело вкуса.

Вот чью-то карьеру спасет или продлит – это точно.

Или погубит, если за дело возьмется Надежда Кадышева.

Тем временем я все жду, кто первым выложит в сеть хронику своего соития. Надеюсь, это будет Гордон, надеюсь, не Александр. Большие надежды тут я возлагаю на Кая Метова и Машу Распутину.

Лазарев

Серега, дорогой!

Остаться сердечным в этом бизнесе – вот что самое трудное.

Мы – ты, я, та же Лера – в заложниках у этой восхитительной, но все-таки людоедской профессии.

Будь всегда Стильным и Дерзким: где наша не пропадала!

Кучи денег я тебе желаю, сладких звуков я тебе желаю, я тебе желаю не тратить время на идиотов.

Я склонен думать, что твое отношение к жизни должно обезопасить тебя от краха!

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!

P.S. Сергею Лазареву 28 лет.

Лазарев рад позору Воробьева, а «Ранетки» – своей славе

На экране разухабистая (ТНТ, сериал «Счастливы вместе»), а в жизни рафинированная, Наталья Бочкарева сетует на судьбу субботним утром: оказалась в одном со мной самолете. Ее опасения можно понять: я такой птице жития-то не дам.

Для начала поглумился над семейной ситуацией. Спросил, правда ли, что Н. развелась в четвертый раз? Н.Б. моментально: «Это устаревшая информация. Не в четвертый, а в шестой. И не забудь приписать, что все это в поисках более толстого бумажника у ухажера – избранника».

Потом я стал донимать ее по поводу образования. Дескать, сериальные актеры малообразованны, образовываться им некогда, штампуют халтурку. Начал вслух сочинять: «Популярная телезвезда Н.Б., кое-как учившаяся ремеслу…», Н.Б. и тут не растерялась: «…вообще нигде не учившаяся – так читателям больше понравится».

Мало ли что читателям понравится. И зрителям. Я снялся в «Прямом эфире» с Михаилом Зеленским. Чудовищная история: в мордовской деревушке намечалась свадьба, накануне молодая барышня, работавшая в магазинчике, застращала жениха, который ей якобы приходился любовничком, что расстроит торжество, а тот, убоявшись огласки, зарубил ее.

В студии появилась мама убитой, потом мама жениха, вся семья жениха, брат убиенной. И покамест я не встал и не выразил соболезнования, никто и не планировал этого сделать. Напротив, обсуждали, шлюхой была убитая или нет.

Я далек от мысли придать сумасшедший размах противостоянию Воробьев – Лазарев, но факт, что Воробьева задела критика Лазарева после его матерных реплик в камеру.

Лазарев резко осудил молодого коллегу, на радостях выпалившего непристойности. После позора в финале А. В. едко заметил, что кого-кого, а Лазарева его поражение наверняка обрадовало.

Увижу – спрошу.

Шоу-бизнес облучает всякого, кто имеет дерзость и глупость с ним связаться. «Ранетки» сидят в студии «Сити ФМ», ведущий у одной из девчонок, ладных и складных, но известных только детям в трех районах Челябинска, спрашивает:

– А брат не ревнует тебя к СЛАВЕ?

– Нет, нисколечки, – ничтоже сумняшеся отвечает девочка, подтверждая наличие славы.
Если у «Ранеток» слава, то что тогда у певицы Шер?

Кафка вечен. Силикон – нет

У меня устойчивое ощущение, что весь прошлый, неудачный для вас и триумфальный для меня, год весь шоу-бизнес играл в Кафку. Не исключаю, даже уверен, что и Кафку я понял по-своему, на стариковский салтык, не как вы, посему объяснюсь пунктирно.

Это когда мороз и солнце, но день – похмелье!

Когда мужчина бьет женщину, а женщина хлеще мужчины. Киркоров соберет в этом году аншлагов больше, чем в предыдущем, а Яблокова обеспечила себе славу до заката. И вообще обеспечила…

Когда А. Агурбаш по-прежнему верит, что она певица, и эта бесконечная приверженность химерам сообщает даже уважение к ней.

Когда Нарцисс в России больше, чем Нарцисс. Басков продолжит стрелять из пушки по воробьям, и никто не удивится, если в близкой будущности он станет (читайте «Собеседник»!) министром культуры. Кафка так Кафка.

...

Почему Билан смог покорить Европу?

Билан был ярчайшим! Как он развивается сейчас – это его проблемы. Но когда-то его тогдашний продюсер Айзеншпис сказал: «Будет из него толк!» Я спросил: «Почему?» Он ответил: «Током бьет!» Он был не красивее других, не глянцевее. Но что-то в нем было! А это «что-то» не имеет сейчас ни один «фабрикант».

Если верить в мою трактовку Кафки, Собчак таки выйдет замуж за олигарха Капкова, возьмет интервью у Медведева и прекратит здороваться со всеми, кроме меня, потому что только я оборонил ее от героя коммунальной страны В. Соловьева.

По свежим разведданным, альбомы напели такие сильные личности, как Лера Кудрявцева и восставший из праха футболист Дмитрий Булыкин. Ничего, перетопчетесь: Куценко же приняли в эстрадной ипостаси. Скажите спасибо, что – по Кафкашвили это было бы идеально – доктор Хренов не выпустил альбом больничного рэпа. Хотя… Может, еще и выпустит.

Гомосексуализация шоу-бизнеса в режиме геометрической прогрессии побуждает таких, как я (а нас в «Останкино» осталось трое), к еще более тщательной организации личного пространства. Чего и вам желаю. Не будьте легковерными – читайте Кафку.

Но и лучики света пробиваются чрез мрак тоннеля. В кафкианском же стиле.

Одним из главных событий года стало – не знаю, какие слова употребить – откачивание силикона Юлией Волковой (напоминаю: «Тату»). Ее возвращение к естеству видится мне символичным.

Жду того же от Маши Распутиной.

С Чапман начинается Родина

Не ищите подтекста: рыжеволосая шпионка, воплощение времени перевертышей, времени трагифарсового с явным перевесом клоунады, совершила поступок до очевидности не безотчетный.

Выставила нас дураками. У нас тоже форма и содержание на ножах. Теперь у нее своя территория, она со своей делает набеги на нашу.

Она учинила фотосессию, подалась в телевизионную епархию, посетила Байконур, вербализировала свою программу перед детьми, красовалась на Неделе моды; и понятно, что та железа, которая отвечает за выработку представлений о том, как себя выгоднее преподнести, у нее работает отменно, а та, которая за выработку самоиронии, – плохо, а у этой железы, которая за самоиронию, нет даже синтетического заменителя.

Говорит она мало, а все, что говорит, звучит безнадежным фейком. Ее бывший муж Апекс, идиот, продающий журналам интимные подробности жизни со шпионкой, места себе не находит из-за того, что проворонил Михаила Любимова в юбке, а ведь какое-то время владел ею!

АЧ – человек. Истовой увлеченностью гонорарами выводящий из себя Катю Гордон, посещающий с преподношениями детский дом, если визит снимается на камеру, само собой.

Чистый помыслами человечек, за столом с кем надо поющий Песнь о Родине. Уже понявший, что красные даты календаря здорово структурируют жизнь: 9 Мая повяжем ленточку – и на Красную, День космонавтики – нагрянем в Звездный городок, День ребенка – к сиротам.

Знает, знает девушка, что такое таранная экспансия и что такое точечные удары!

Есть люди, которых нужно вздувать до размеров, сколько-нибудь годных для разговора об особости.

АЧ из тех, кто активно помогает в этом сама.

Вот уже предложение стать почетным гражданином г. Волгограда подоспело.

Возможности безграничные.

Депутатство (магия статуса дает себя знать).

Но юная леди не знает (ВВП не сказал), что в неофитской радости надо соблюдать пределы.

Грубо выражаясь, сначала надо книжки читать и шишки набить. Чисто физически и чисто ментально пострадать.

Тогда бы сейчас она понимала, что поклонение носит иронический характер, иначе бы в камеру смотрела без веры в собственную добродетель.

Ей больше идет фамилия Кущенко.

Но нет, надо что-нибудь не русское соловьиное, а тамошнее, чтоб время за ч-ч-чмокало, трагическое и комическое.

Время медленного и главного дрейфования в сторону правильного репертуара, где важны два момента: какую песню ты поешь и с кем ты поешь. АЧ знает, какую и с кем.

Р.S. АЧ стала главным редактором чего-то там.

Михаилу Козакову мешали мозги, а у Михалкова – сплошная неловкость

Роман Григорьевич Виктюк не упражняется в остроумии, он остроумный, человек-Игла.

Я спросил его, что он думает по поводу опроса, проведенного политическим журналом на тему «Кто для вас сегодня Герой?» (названы были японцы, Чубайс и Рошаль).

Виктюк: «И что же, эти собаки меня не упомянули ни разу?»

– Ни разу, Маэстро. Даже меня ни разу.

– Суки.

Кстати говоря, сам маэстро не активный игрок в пространстве сетевых откровений, находя его даже для себя, сверхраскрепощенного, избыточно эксгибиционистским, но наблюдатель тире обозреватель он наистрастный.

– Какую чушь пишут про Мишу Козакова!

А правда такова: режиссер он был лучше, чем актер, потому что актеру Козакову мешали мозги, а режиссеру Козакову помогали. Были два момента: он много пил, и когда выпивал, был несносен, выпивка его и сгубила. А не трубка никакая. И – Бродский.

РВ делает паузу.

– Миша вообще не понимал, ЧТО он читает. Я тепло и нежно к нему относился, но с Бродским он пальцем в небо. Он читал его так, будто у него начинались панические атаки.

Я говорю маэстро, что многие решили, что, сняв то самое кино и открыв тот самый видеоблог, Михалков либо исчерпал себя, либо повредился в уме.

При этом я оговорил, что люблю Михалкова.

– Понятно, что он замахивался на Большое, но очевидно и то, что вышла сплошная неловкость.

Михалков напрасно фарширует собой окружающее пространство. Вместо того чтобы «овеществлять лирику».

Для РВ нисколько не ново михалковское себялюбие, но надо и «честь знать». Строго рассуждая, НМ – находка для прессы, и он этим дорожит.

– Иначе на кой ему видеоблог, который превращен в трибуну для взаимных оскорблений – с той стороны межеумков, с этой – Его Сиятельства?

Человек такого калибра должен быть НАД временем, над собой, тем паче над сворой, над сварой.

А Он…

…И – напослед – если фильм такой хороший (а это неправда), зачем его так неистово оборонять?

Р. S. Не подготовленный к великолепию РВ может запросто угодить в сумеречную зону. Надо просто знать, что даже песочит он – с любовью. Из благих н.

Ваенга

«Каждая маленькая девочка мечтает о большой любви», – спела, когда была маленькой, Наташа Королева, которая получила-таки свою большую любовь, а потом с этой любви большие дивиденды. Но еще больше – говорю как ее экс-друг – она хотела быть, мечтала быть Аллой Пугачевой, но вышла сплошная неловкость.

Алла – ну очень большая.

Если кому-то и удастся если не быть ею, но побыть ею, так это Елене Ваенга.

Первая за долгое время певица, которой поверили.

В результате скрещения незатейливой, но красивой мелодики, антигламурной поэтики и того типа женского сознания, которое во все времена считалось нормальным и которое синонимично сумасшедшему желанию любить, и любя больше отдавать, чем получать, – в результате означенного скрещения в нашей жизни появилась Елена Ваенга.

Земфира гениальна, но надменна. Орбакайте мешает генеалогия. Варум воплощение грузинской мечты об идеальной жене. Ротару молодится. Долина обидчива. Любаша подавала надежды, ударение на слове подавала. Распутина карикатурна, ну и так далее.

Ваенга – другое. По крайней мере, пока.

Она вкладывает в четыре минуты все изломы собственной судьбы, не всхлипывает, не визжит, играет, но в меру, никого ничему не учит, дерзкая, но игриво дерзкая, с пока не отрепетированным, не инерционным восторгом от пребывания на сцене, где можно плакать и смеяться не потому, что это амплуа, а потому, что хочется, не заботясь о политике против морщин.

Мощно стартовав, Ваенга должна понимать, что кофеином эту мощь не подпитаешь. Кофеин – это полумера, на признание тебя лучшей певицей надо ответить азартом легкого исполнения нелегких песен о тяжкой общечеловеческой доле. Острота высказывания, а песня есть высказывание, зависит от остроты ума и любви к любящим тебя.

До 2011-го Ваенга была ходячей декорацией полной и не подотчетной никому свободы, хмельным воздухом которой она с очевидным удовольствием наслаждалась.

Теперь, после признания, она в известном смысле предводитель.

Таксист сказал про нее: «И лицо у нее хорошее».

Господи, я закончил два университета, а главных слов не нашел.

И лицо у нее хорошее, вот что самое важное.

Каждый большой мальчик мечтает о девочке с таким хорошим лицом.

Гришковец против Ваенги

Е. Гришковцу не понравилась Е. Ваенга, он сообщил об этом миру в своем блоге в Интернете. Многие после этого сообщили Е. Гришковцу, что им не нравится он. Надо ли говорить, что объявлено сие было в стилистике грузинского базара: оглашенно, наперегонки, взапуски, по-иерихонски.

Люди упивались собой, топча ногами Е.Г.

Потом настал черед Е.Г. упиваться жалостью к себе.

Он накатал длиннющий то ли пост, то ли манифест сознательного нарциссизма, где нудно и долго рассказывал, какой он славный и что, например, он не говорит о других через левое ухо, а прям и упрямо честен; что он «долгой жизнью в искусстве заслужил…»; что он предрасположен к добру, как яблоня к плодоношению; что худое отношение к нему есть знак морально-социальной чуждости… Я утрирую, но не очень. В конце письма не хватало: «Засим прошу любить меня и жаловать». То есть буквально: он перечислил заслуги свои перед мировой культурой и поручил себя, как говорили встарь, не строгости, а любви. И я сердцем понимаю, что Е.Г. наш, кутаисский, но сколько ж ему лет, чтоб писать в ответ на благоглупости такие (непред) намеренно фарсовые ответы? Почему он держится так нелепо перед лицом анонимных левиафанов, почему не держится дальше от расходившихся дураков с моим призывом «ну вас на, то есть в… п-п-реисподнюю»?! Человек, равняющий себя с Ираклием Андрониковым, обидчив, как солистка группы Hi-Fi!..

Человек, который, если прочесть его пьесы, эссе, послушать то, что он называет музыкой, призван помочь мне противостоять медленному интеллектуальному угасанию, не разумеет, что кому-то Ваенга может нравиться, кому-то она помогает сохранить сердечный жар.

Страшно представить, что будет, когда Е.Г. узнает, что некоторым людям нравлюсь даже Я; я тоже эту симпатию жизнью своей, никчемной для Е.Г., оплачиваю.

И непонятно, с чего вдруг поэт взаимопроникновения миров – внешнего и внутреннего – вдруг забыл, что миры эти сложны: вдруг выяснится, что Ваенга – поклонница Гришковца?

…Судя по небоскребному самолюбию последнего, за это он Ваенге все простит, и в сложном мире воцарится гармония.

Новая тройка

Мы люди умеренно простые, ты нам, брат, мозг-то не е-тра-та-та, ты скажи, кто лучше: Лепс, Михайлов или Ваенга?

Вы зря смеетесь, в поездах и в самолетах меня такими вопросами как раз и атакуют.

Я тоже, знаете, непрост. Отвечаю: кого, мол, любите, тот и лучший.

Когда речь об артистах, самое главное, чтоб соединились три ингредиента – моральный, сакральный, сексуальный – и не просто соединились, а в правильной пропорции.

Сейчас разгар времен страшного дефицита – при наружном изобилии – артистов нормальных, хотя бы с одним ингредиентом.

Один из этого трио (догадайтесь, кто) рожден был для того, чтобы стать королем трэш-забегаловок с нулевым сервисом.

Точно подмечено, что все трое культивируют стиль «пост-шансон». Та же, мягко если, недорогая музыка, только сыгранная составом в подразделение и на дорогущих инструментах: «Получите изображение высокой четкости». О вечных как мир человеческих страстях – поэтическими штампами, доведенными до абсурда.

Это городской фольклор, модернизированный, но неизменно служащий объектом показательной порки.

Дом – работа – дом. Женщины в возрасте, живущие по такому маршруту, и малахольные мужики – вот аудитория Лепса – Михайлова – Ваенги, певцов нервического сердцебиения и одиночества посреди вымирающей страны с пугающей пропастью между богатеями и этими самыми дамочками.

Их сталкивают лбами, и, например, Лепса это злит до крайности. Ибо аналогии нелогичны, поскольку даже логика прожитого вопиет, что более разных людей представить невозможно.

Двое мужчин непонятного возраста и барышня, которую отвергают эстеты (мужиков, впрочем, тоже не особо привечают).

Постшансон – это саундтрек для души и душа, госпоп для чинодралов и бандосов; для людей, любящих указательный перст и уверенных, что слово «амплуа» – это прибалтийское имя.

Все они талантливы. По-своему.

ЕВ – «культурная баба»; СМ – «хороший мужик», защитит, если надо; ГП – «фирмач», Джо Кокер наоборот.

Но кто лучше?

Никто.

Ваенга – утром, Михайлов – на свидании с девушкой, любящей волосатую грудь, Лепс – в застолье, когда рюмка водки на столе и – «гори все огнем!».

Любите на здоровье!

Любимец Боженьки и Натали

Я не думаю, что ВАШ Гриша Лепс верит в прапамять, флюиды, метание молний и прочее коллективное бессознательное.

МОЙ – верит. ВАШ – делает вид, что нет.

МОЙ Гриша Лепс насквозь командный игрок, ВАШ из идиомы вышеприведенной вычленил второе слово и воплощает его, чтобы вы не приставали.

Моя знакомая, представляющая себе жизнь, как ткань из причинно-следственных нитей, подозревает, что у Гришиного зрения главная забота – как бы не воткнуться в горизонт. Перевожу.

Он хочет всего и сразу. Он даже на телефонные разговоры не желает тратить время.

Его уже знают в разных точках планеты как незаурядного вокалиста, многозначительно хмыкающего при вопросе «откуда ЭТО в вас?».

Для симметрии он всегда берет паузу, как будто застегивается на все пуговицы, и скорлупу его идеала не пробить, а он, поверьте мне, в скорлупке.

В отдельные моменты, когда я слушал его, добивающегося абсолюта, мне казалось, что вот он – квант божественного света.

В каком-то смысле ГЛ жертва диссонанса душевного – хочется выступать на лужайке перед Белым HOUSE, да в компании Боно, а приходится перед… с их изрядно декольтированными девицами… Ну а как прикажете построить дом? Вокал, панибратство и гаерство. Верность позиции чуть брезгливого аристократизма, аристократизма, вы же понимаете, надуманного, который позволяет смотреть на нас, суетливых и пошлых, рутинно живущих.

Такие песни «должны быть целебны от туберкулеза», но штука в том, что самому ГЛ надо лечиться от «туберкулеза».

ГЛ постигал мораль и грамматику жизни в сочинских подворотнях; там же он получил право носить крест и научился орудовать шпагой, делая особые успехи в изучении психологии. Тогда-то он уяснил, что из всех глаголов совершенного вида главными являются два – «поверить» и полюбить».

Об этом нужно петь, не забывая про четко выверенную дозу небрежности.

При всей своей декларируемой небрежности ГЛ очень заботится о том, чтобы ангелы взяли его в небесный свой приют: он поворачивает к месту, чаще не к месту, разговор на Бога, следует всем ритуалам, не догадываясь, что тут, как у Галича: «Промолчи – попадешь в первачи». Отчего его песни, чем дальше, тем больше утрачивают налет эксклюзивности и стремительно становятся рингтонами времени перевертышей, пропасти, все ширящейся между богатыми и париями, нефти вместо крови по венам. Времени обращения к Богу запанибратски Боженька, а к Высоцкому – Вован. И конечно, непременной рюмки водки на столе, без которой к Натали не подкатить.

Шнуров

Презентация нового альбома Сергея Шнурова – это, безусловно, событие. Каждый его альбом хуже предыдущего, каждый альбом – ступенька вниз. Но!!! Говоря о Шнурове и его новом альбоме, выпущенном под эгидой группы «Ленинград», а не грузинского лари, в простонародье называемого «Рублем», надо иметь в виду следующее: Сергей Шнуров, даром что научился играть на гитаре, подаренной ему мною возле питерской кочегарки, и хотя в игре на этой гитаре он продвинулся на семь миллиметров вперед, не является музыкантом в чистом виде.

Он не студийный, не сессионный музыкант (я особенно люблю слово «сессионный», оно как будто бы образовано от глагола «соси»), он не музыкант, засевший в студии и выпускающий музыку на носителях.

Сергей Шнуров (а после концерта, который я посетил, это стало еще более очевидно) – животное. А животным нельзя сидеть в вольере, читай – в студии. Он, конечно, обязан выпускать носители, публиковать песни и так далее, но понять, почему Шнура так любят разом маргиналы и эстеты, невозможно, не сходив на его концерт.

Те же песни, одна х**вее другой, на носителе звучат как заурядное мычание в душевой кабинке какого-то перепившего накануне парня. Но на концерте есть абсолютная гарантия того, что вы попадете в сумеречную зону, потому что группа «Ленинград» – и есть сумеречная зона.

Это такое искаженное временное пространство, когда ты вдруг понимаешь: парень из той же страны, что и ты, много скудоумнее тебя (я говорю сейчас про себя), но много умнее других (я говорю про вас), он сделан из того же теста: у него наверняка были такие же ссорившиеся родители, и, судя по его альковным приключениям, паренек он неровный даже в лирике.

Наверняка он так же, как Полупанов, чувствует себя гением. Наверняка считает, что он недооценен, хотя в богатстве ему не откажешь. Нам кажется, что он такой же, как мы. Но он не такой же. Он выходит и говорит: я могу в любом виде быть счастливым. И вот этот мощный поток животной энергии доказывает очевидное в отношении группы «Ленинград» и самого Шнура: он необыкновенно харизматичен, хоть и уродлив.

Иногда под харизмой я подразумеваю не Пирса Броснана, не нового любимца Америки Брэдли Купера, не полупидореныша Бибера. Харизматичен тот, кто показывает: а вы научитесь делать праздник, как я! Вот что такое «Ленинград».

Что до Роджера Уотерса с его «Пинк Флойдом», с его стеной, зае**вшей меня с детства, могу сказать, что ему не стоит ездить с гастролями вообще. Не потому, что я люблю Таkе That, а потому, что идея о сносе стены в себе самом прежде, чем ты снесешь Берлинскую, уже не работает.

Времена Эзопа прошли, времена жопы настали. Если ты хочешь что-то сказать – говори, твою мать! Я понимаю, что тебя нужно любить, потому что ты старше Эдиты Пьехи. Но это все уже не работает. Сейчас группа «Звери» играет лучше.

И последнее на сегодня. Я посмотрел «Путь домой», в котором идет речь в том числе о наших соотечественниках, в 40-м году сбежавших из колонии и проделавших путь в несколько тысяч километров. Там снимаются Колин Фаррелл и американский король эпизода Эд Харрис, который играет загадочного молчаливого американца.

«Путь домой» снял Питер Уир, а все знают, что я за Питера Уира башку разломаю тому, кто скажет хоть одно плохое слово про его фильм «Общество мертвых поэтов».

Некогда выдающийся режиссер (я говорю об этом с грустью, потому что даже Дима Билан был некогда выдающимся певцом, что уж говорить про Питера Уира – человека гораздо меньшего таланта) снял фильм, и я ждал от этого фильма эпического размаха и доказательства того, что в жизни не все так безнадежно.

Кино нужно снимать для поцелуев и для понимания, что в жизни все не безнадежно. Вот для чего снимается кино. А вы думали, для чего? Для того, чтобы премьер-министр пожал культяпку? Нет, кино снимается для Отарика.

Я посмотрел фильм. Очень смешно. Дождитесь момента, когда Колин Фаррелл, который играет русского уголовника Вальку, скажет: «пи**ц, иди на х**, пахан». Жаль, что колонка на ТорРор. ru не передаст речевого строя, каковым я надиктовываю эти строчки по телефону.

Когда же он запоет песню «Судьба во всем большую роль играет», я думаю, вы признаете не просто Колина Фаррелла, не просто Питера Уира, но и то, что Comedi Club – действительно смешные ребята.

Фильм должен был повествовать о величии человеческого духа – если уж позволить себе штамп, то только такой. Но он получился слишком газетным и прямолинейным – а это все то, против чего протестует борец за чистоту жанра О. К.

Чертов аналитик Шнур

Выпьем поперед всего за Сергея Шнурова, любимого Челябинском и парнями, у которых яхты и небоскребы. Его представляют человеком, легализовавшим мат, тогда как мат легализовал Я.

Кстати, про «выпьем». СШ не завязал, но пьет много меньше. Не хочет впасть в разложение.

Он прочел мою колонку про «Полные нулевые» и изъявил волю предъявить миру свои на сей счет соображения.

За десятилетку, которую я благодарил, по суждению СШ, ничего не изменилось, ибо подарить ее стало не за что.

Невозможно смолчать, но я в конце отвечу.

В одном мы совпадаем: его, как и меня, настораживают вопли о гражданском обществе, издаваемые людьми, самих себя назначившими людьми небесной праведности. Его, как и меня, раздражает, что теперича каждый – политолог, и у каждого своих пятьсот неосторожных конспирологических версий. Шнур, посыпая речь любимым матом, называет эту пандемию «спиритическим, б…ь, сеансом», виня во всем социальные сети, строго говоря, назначенные, чтоб дурить, «е…ь мозг».

Строго рассуждая, Шнуров должен был перестать волноваться из-за общественного мнения три миллиона долларов назад, а у него уже пять. Чего трепыхаться? Когда б не знать его, можно принять даже и за буржуина, играющего в сермяжность.

Он если не убежден, то и не спорит с тем, что эти десять лет прошли под знаком «Ленинграда».

Я как раз так не считаю. Да, ярко, да, праздник, но какие-то избыточные яркость и праздничность. В кубе. А такая избыточность всегда полагается на чудодейственную силу абсурда.

Его видение «полных нулевых» – ярмарочное, мутноглазое. Поправлюсь: красноглазое.

«Полные нулевые», по нему, символизируют дорогостоящее растение.

Шнур, сам по себе, весь про согласие с человеческой долей. Как и я, он не понимает, почему все ноют: «Когда-то тебе должно быть хорошо? Просто на бытовом уровне».

Игра в трагизм стала трендом, за собой он ослабления сердечного жара не заметил.

Зато заметил, что веселых песен, корреспондирующих с твоим хорошим настроением, все меньше становится, даже попса поет. «Хотя б для блезиру баланс, что ли, блюли».

Повседневность бывает и доброй. К нему – точно… А остальные, что, слепорожденные, из гранита.

То есть кризис Шнура, конечно, долбанул, но жизнелюбия не лишил, и он продолжил, после летучей прострации, врачевать отчаявшихся.

По его суждению, нулевые стали триумфом манерных, чему споспешествовали и все эти фейсбуки, приватизировавшие все живое и не умеющие рождать идеи. Между нами, я тут с ним не очень готов спорить: виртуальность все же часто мусорная свалка исполинских размеров, участников которой делает счастливыми только одна вещь: возможность мешать все с дерьмом.

Некогда порочный, теперь тоже не херувим, но порокам предающийся много реже в нулевых видит еще один изъян: всем начхать на мелодию, все помешаны на стиле: «в ванной промычать нечего». Только братовья Меладзе стоят за Мелодию.

Шнур аллергически воспринимает нулевые, потому что не приемлет состав атмосферы, звук, способ распространения звука в атмосфере, напичканной воркотни!.. Где в музыке одна прямая бочка и «Новая волна» со старперами.

…Если не знать за Шнуром искренности как генерального свойства, он может показаться вам ходячим набором пошлости.

Потому как – КАК можно считать «День опричника» краеугольным событием нулевых?

...

Неправда, что СШ сейчас переживает ренессанс.

Он не пропадал, не уходил; брал тайм-аут, это да, потому что приучен думать.

В другом направлении, нежели я, но и у него, и у меня, в конце концов сбылись мечты.

Просто мечты разные.

Пугачева

В ситуации с судом между мной и Пугачевой очень интересно проявило себя ее окружение!!! Помните период, когда Филипп уволил своего директора Олега Непомнящего? Когда услышал, как по параллельной телефонной линии (как говорят) Непомнящий кому-то сказал: мол, Филипп меня зае… После этого к кому из прессы пришел уволенный? Ко мне. С нижайшей мольбой помочь ему вернуться к Киркорову. Он «вылизал» мне все, на что был способен (я настаиваю на этих формулировках). Я помог ему вернуться, напечатав в журнале «МузОбоз» интервью с ним, где каждая строчка говорила: «Киркоров – единственная звезда в нашей стране, я хочу к нему вернуться». И я был потрясен тем, что в суде он начал с морального утверждения, что вся наша журналистика некомпетентна и непрофессиональна. Хорошо, я был не прав, но я ведь извинился. Хватит меня топтать, профессиональный я или нет, разберутся те, кто газеты читает.

Эта программа была записана летом прошлого года, и по прошествии времени я забыл, какую нес ахинею. Галиматья такой крайней степени сгущенности из моих уст исходит очень редко, обычно исходит галиматья среднего уровня, я люблю выпендриться. Когда ее все-таки дали в эфир и я узнал о реакции Аллы, то сначала подумал: Господи, какая реклама! Это же надо было додуматься, пацана (известного определенной части публики своим языком) так раскручивать живому памятнику!

Люди, которые плохо относятся к Алле, говорили мне тогда: «Лучше бы ты сказал, что ты выстрелил в нее из пистолета и не попал». И они же мне сказали, что она действительно не отклоняет предложения по баллотированию на пост министра культуры. И достаточно убедительно объяснили, что и почему. Ей нужно было начать с яркого показательного процесса: эрозия нравов, спровоцированная модной ньюсмейкерской журналистикой, – это угроза нашим детям!

Во-первых, даже те, кто относился ко мне, как к Мюнхгаузену, если бы я подтвердил эту историю в суде, все равно бы не поверили. Во-вторых, я поехал чуть ли не на следующий день в тур с «Партийной зоной» по нескольким городам. В местной прессе – перепечатки статей об этом процессе. В отелях я – как Гарри Барлоу во время презентации своего сольного альбома. Девчонки дежурят у входа: «Отар, мы с тобой, мы против Аллы». Я не спекулировал на этой ситуации и говорил: «Я был не прав». Кстати, водитель мой мне как-то говорит: «Если бы я наврал, то никогда бы не сознался в этом».

Мы перелетали из Иркутска в Кемерово, чтобы попасть в Новосибирск. И в самолете популярнее меня по частоте матерных упоминаний был только пилот, который неровно вел самолет. У всех были «Аргументы и факты» со статьей об этом суде, и люди подходили ко мне с просьбой расписаться прямо на газете. Вот ответ на вопрос, как стали люди ко мне относиться. Люди, к нашему с тобой сожалению, в большинстве своем хотят смотреть шоу. Все остальное на заднем плане. Если бы даже в статье ты явно написал: «Кушанашвили – пид…с», люди бы все равно подошли ко мне и сказали: «Распишитесь, это про вас. Представляете, про вас написали пид…с, а вы здесь сидите!» У нас не моральный подход к написанному, а фактологический.

Деловые качества Аллы Пугачевой не просто стремятся к нулю, они нулевые, и нет никакой корреляции между статусом идола и умением даже пресловутые чипсы продать.

Не надо обижаться. Я тоже не деловой человек, уж на что персона выдающаяся.

Алла проявляет минимальную компетентность или максимальную некомпетентность в ведении дел.

Вот и радио «Алла» пришел карачун.

Здесь даже доказательной базы не надо никому, кроме самых оголтелых поклонников-адептов-апологетов, предъявлять: настолько некачественным было само радио.

Плохое.

Слабое.

Диссонирующее со статусом идола, предполагающим заоблачное качество.

Скажут, не придирайся, она выполняла там декоративную функцию. Но во-первых, за такие деньги я вам любую функцию исполню, а А. П. обуяна жестокой страстью к баблосу, и я не говорю, что это ненормально, заметьте, я просто знаю, что такая жестокая страсть не помогает явить прилежание на работе. Во-вторых, если и выполняла означенную декоративную функцию, то плохо.

Слабо.

И здесь не в нравственной физиономии дело, а в деловых характеристиках. А. Б. П. – величайшая дама, но никчемный бизнесмен. Практически все, что она спела (правда, лет десять тому), обрело статус мгновенной классики, а все, что она подписывала, обратилось в прах, в мгновенный классический прах.

Ее живописные встречи в студии с живописными подхалимами – это даже не интервью. Ну как А. Б. П. может брать интервью у Тимура Родригеса? Парень очевидно страдал во время беседы, как и Стас Михайлов, бо как и тот, и другой, шифровальщики вакуума милостию Божией, могут давать интервью самой А. Б. П.?!

Ее попытки всякий разговор с артистом Чмошкиным, не умеющим ни разговаривать, ни петь, обратить в экзистенциальный поединок, слушался не слегка, а очень комически.

А передача, где А. Б. П. искала таланты и нашла, например, девицу с рефреном: «Холод, грязь, ветер, кромешный мрак. Вот как-то все вот так!» – это пи… это венец был!

А Боря Моисеев, тонущий в любви к себе и к собственной манере речи, как ди-джей?! Ну как не порадеть родному человечку?!

Я все ждал, когда же гендиректором топорной станции станет Галкин. Не успел.

Жаль.

Пусть плохое радио было. Слабое. Но ничем не хуже других.
Кроме того, на котором работаю я.

Киркоров

Не то чтобы песни Киркорова вторгались в меня, и я сейчас, через пару минут, допишусь до того, что я «по ним выстраивал свою жизнь», что они суть «документ эпохи»… хотя мне и дан высокий дар концептуализировать на пустом месте, но не до такой же степени.

На примере ФК, его трагедии, впервые обозначилась кровоточащая диспозиция Артист – Социум; хватает ли у Большого артиста душевных сил, ума и внутреннего света не увлечься миссионерской приманкой этой профессии, мессианской, если ее неверно понимать.

ФК чуть не прихлопнула та же пригламуренная муть, полпредом, апологетом и рупором которой он был.

Благослови моих друзей, подсказавших мне включить в книгу, претендующую на то, чтобы прикурить у эпохи, мои публицистические блиц-отклики на тему конфликта ФК с Мариной Яблоковой и эссе о нем же, – благослови их Бог за эту чудесную мысль.

Я, в противность многим коллегам ФК, искренне принимал участие в этой буче. Буча нагляднее, чем в тарараме с ростовчанкой Ароян, показала, что коллеги ФК по преимуществу идиоты, а люди о-о-о-о-очень любят быть моралистами.

Наша эстрада – эстрада комнатной температуры, а у ФК в термометре ртуть клокочет от чувствительности, лежащей в основе сжирающего его трудоголизма.

Он огромный, всегда в эпицентре, он сам лишил себя личного пространства, и я не один, кто по временам испытывает к нему раздражение, смешанное с почтением, граничащим с восхищением.

До этой трагедии Миннезингер не давал повода (Ароян – досадный срыв, не более) обсуждать бренность экзистенции, релятивность положения всеобщего любимца.

«Где еще, кроме разве что фотографии, ты пребудешь молода, весела, глумлива?»

Нигде. Только в памяти. ФК только в памяти останется молодым, веселым, глумливым?

И в моем очерке.

Эту заваруху он пронесет до старости, психологически очень важно – и для него, и для меня, и для вас – здесь и сейчас остановиться, оглянуться…

Позвольте обойтись без трюизмов: артист должен чувствовать ответственность и далее по тексту. От ходульностей, от турусов на колесах уже тошнит.

И перед тем как вы прочтете очевидно блестящий цикл о Филиппе Киркорове, помните: он о нем – и о Нас.

Шоу-бизнес суть психическое оружие, стишок «тру-ля-ля», и эти стишок и кино вызывают немедленный или медленный и, есть опасение, только частично обратимый паралич сначала мозга, но это полбеды – паралич души.

В этом, страшном, смысле Яблокова ничем не отличается от Киркорова, а мы все от них двоих.

Еще кое-что.

Пятого ноября 2009 года я дал залп своим вычурным очерком про ФК по СМИ, отчитался перед болельщиками, любящими меня за выспренность слога, обстоятельно, при помощи закадычника Сергея Крупнова (о нем есть в первой книге… правда, сейчас он отдалился), учинившего громкую вечеринку, возвернувушись в журналистику.

Выходит, мне помог Киркоров, который удивительным образом попадал в соответствие с моими мыслями, иногда чувствами, всегда намерениями.

Как ни странно, он поддержал меня во время суда с тогда еще супругой Аллой Пугачевой, предостерег от дурацкого залихватского поведения и поощрил за извинительный тон.

Проблема – и счастье! – ФК в том, что он из тех людей, которым – и целого мира мало».

Зачастую этот труд оказывается сизифовым, но он, по крайней мере, трудится.

…При всем при этом, при каком угодно восторженном многоглаголании, я не забуду, что на просьбу помочь моему умирающему отцу ФК ответил отказом.

…Все движется медленно и плавно… Пусть он, прочитав это, поймет (а он поймет), ЧТО я чувствовал, когда он мне отказал.

Но всегда ли я сам добродетельный?

Не всегда.

Иногда я вот какой: «Только бы льнули девчонки, К черту пославшие стыд. / Только б водились деньжонки / Да не слабел аппетит-ит!»

Но это уже отношения к ФК не имеет.

Человек он специальный, дружит с Богом и чертом, он заложник своей профессии.

У него Большое Сердце.

ФАК!

P.S. Колебался, писать ли. Решил: напишу. Я сам архисложный паренек, и многие чудачества Ф.К. рифмуются с моими, я узнаю в них себя, и это не очень… Я поздравил Его, человека великой полусвятости, с Новым годом. Ответ: Спасибо.

Будто я не нуждаюсь в поздравлении.
ФАК!

Киркоров: когда мужчина не любит женщину

Однажды после эфира на ТВЦ, где я неудачно изображал из себя брутального парня и нахамил окружающим, вроде бы, как мне показалось, непочтительно меня встретивших, ко мне наутро в аэропорту подошел Филипп Киркоров и сказал, что очень-очень-очень разочарован во мне, что я не умею себя вести на людях, что мой гонор не соответствует претензии быть одним из как минимум качественных журналистов, максимум – качественным и душевным.

Не то чтобы он отчитывал меня, он просто давал мне рекомендацию поумерить пыл и понимать при любых обстоятельствах, что кругом люди. То, что случилось недавно при непосредственном участии народного любимца Ф.К., вызывает, конечно, у любого нормального человека желание как минимум, забыв про качества артиста, забыть о его существовании. Но я очень хорошо знаю наших людей, то есть вас. Вы будете требовать крови, а мне неприятна любая история, в которой люди требуют сатисфакции, обязательно с летальным исходом в исходе.

Если верить барышне, подвергнувшейся омерзительному нападению со стороны Ф.К., его нужно убить. Поскольку убийство – непопулярная мера наказания, я могу как его давний товарищ произнести скрепя сердце только одно. Не должно быть никакой разницы между народным артистом, водителем такси, человеком, желающим стать офицером Вооруженных сил, постовым, билетером в кинотеатре, в случае когда насилию подвергается тот, кто априори не может тебе ответить.

Надиктовывая эту заметку, я не испытываю никакой гордости, потому что я люблю Киркорова, по крайней мере, любил до этого происшествия. Если он хотя бы пальцем тронул бы эту девушку, я в ту же секунду перестал бы считать его человеком. А он ее избил.

...

Я живу в государстве, которое претендует на то, чтобы считаться цивилизованным. Переехав в Москву в 1992 году, я бил во все колокола, утверждая, что артисты – существа специфические. Все мои вопли были приписаны желанию прославиться. Ну что же, в этих упреках есть доля правды, но мое желание прославиться не имеет ничего общего с унижением людей и с избиением беззащитных. Я много ерничал, и по этому поводу не испытываю никакой гордости.

Эта избитая девушка, работающая на Первом канале, должна положить начало, при всей моей симпатии к ней, разговору о том, есть ли у нас неприкасаемые. При всем при том должен вам деликатно заметить, я очень хорошо знаком с барышнями, добившимися относительного успеха, если под успехом разуметь работу на главном телеканале страны. Я никогда не стал бы вступаться за них, ибо, подчеркиваю, слишком хорошо их знаю.

Но тут речь не про противостояние народного любимца и режиссера. Здесь про то, как мужчина обходится с женщиной. Нельзя обижать стариков, детей и женщин. Это должно быть на уровне императива, это должно быть впитано с молоком матери. Я не сомневаюсь, что, начиная с этой минуты, я прочту миллион трактатов о том, как артисты зарвались, какие они капризные, что их психические эскапады уже нестерпимы. А история до обидного простая. У парня было плохое настроение, он выместил его на девушке. Только вся беда в том, что парня зовут Филипп Киркоров, а такой же парень в городе Челябинск и в городе Владивосток делает ровно то же самое. И никому нет дела до этого.

Некоторое время назад мой товарищ Киркоров спел песню «Как жаль». Это песня Игоря Николаева, у которого я спросил в самолете, почему он безропотно отдал при разводе все Королевой? Он посмотрел на меня, как на дурака, и ответил: она же женщина. Я не какой-нибудь вам моралист, просто почему-то не хочется жить после этих историй. Потому что, если человек поет «немного жаль твоей любви, немного жаль твоей надежды», хочется верить, что он такой же и в жизни.

Филипп Киркоров. Как дальше жить

Сегодня, приехав на службу на радио «Комсомольская правда», я прочитал заявление Филиппа Киркорова, опубликованное в нашей газете, которая, замечу это принципиально, никогда не отворачивалась от него. В моей «Комсомольской правде» Филипп Киркоров признал факт психического расстройства, признал, что история с режиссером «Первого канала», о чем мы не знали до 8 декабря, все-таки имела место быть, раскаялся и завершил это послание человечеству душераздирающим: «Я не знаю, как мне дальше жить».

Я не знаю, из чего сделаны ваши сердца, но я отказываюсь верить, что эта строчка продиктована смекалистым адвокатом. Я знаю Киркорова с 1992 года, и я отчаянно хочу верить в то, что он страдает. Я думаю, что лучшее, что он может сделать сейчас, – это уйти со сцены. Я сегодня раздал 25 интервью, не имея никакого отношения к его успеху и к его трагедии. Настаиваю на слове «трагедия». Я в этих интервью говорил про то, что я не знаю ни одного человека в шоу-бизнесе, которого бы успех сделал лучше. Я не знаю ни единого человека, которого бы не настигла эрозия после того, как некоторые люди, даже много людей, кричали человеку «браво».

Я не могу бросить того, с кем я дружил, в момент, когда он стал преступником. Он избил женщину, и я никогда его за это не прощу. Но он не знает, как дальше жить, и я не хочу, чтобы одним из вариантов ответа на этот вопрос стал суицид. Сегодняшние его слова в разговоре со мной, никому не нужным, но любящим его Отариком, подтверждают, что он страдает. Если нет – я ничего не понимаю в людях. Он не хочет жить, а я хочу, чтобы избиение женщины разрешилось искуплением в виде его какой угодно деятельности, кроме сценической.

Он может искупить вину, взращивая наших детей. Он слишком много сделал для того, чтобы мы им восхищались, чтобы мы тут в один миг, как я вчера, отправили его на погост. Он должен жизнью искупить свою вину. Мне более всего жалко его папу, великого Бедроса, чей голос по телефону не оставил у меня никаких сомнений, что папе Филиппа не хочется жить. Я умоляю Марину Яблокову, и готов это сделать публично, и на коленях, простить Филиппа Киркорова, потому что если такие люди неискренние в момент, когда делают заявление, подобные сегодняшнему в «КП», – тогда вообще незачем жить и верить во что-то.

P.S. Он склоняется к тому, насколько я понял, чтобы завершить концертную деятельность. Не как в случае с журналисткой из Ростова-на-Дону, когда он колебался, любят его или нет. Я думаю, впервые за всю свою жизнь он задумался, соответствует ли он народной любви. Если он сделает правильный вывод, у всех нас появится надежда, что мы еще будем жить в стране, где слово «звезда» будет смешным, а настоящим словом снова станет «Артист».

Печальная сага о коллегах, которые – калеки

В одном хорошем американском фильме главный герой, которого по сюжету преследуют злоключения, говорит в зале суда подавленным голосом: «Когда видишь рожи своих спасителей, понимаешь, в каком дерьме ты оказался». Тогда-то я посмеялся и переписал этот перл. Теперь, когда история Филиппа Киркорова обратила этот перл в омерзительный факт его и нашей свинцовой реальности, я нахожу этот перл высоким документом низкой эпохи. Вы ловили себя на мысли о том, что поговорка «И на солнце есть пятна» иногда имеет для нас, ждущих, чтобы кому-то стало плохо, терапевтический эффект.

Я участвовал в ток-шоу (по телефону) большого украинского канала «1+1». Дело было утром в 9.00. Имейте в виду, что украинские коллеги транслировали программу в 8.00. Это я к тому, какой резонанс имеет история во всем СНГ.

Я с изумлением услышал, пока девушка-оператор просила подождать, голос кого бы вы думали, Бориса Моисеева. Того самого Бориса Моисеева, который вербализировал представления однополых людей о счастье. Этот самый Борис Моисеев выступил моральным арбитром, что тут же делает меня невероятно злым.

Я пропустил момент, когда в моей стране люди, превратившие профессию артиста в посмешище, дождавшись беды своего коллеги, разговаривают с привлечением слов «служение искусству, творчество, любовь к людям». Я пропустил момент, когда Боря Моисеев стал иконой для всех нас. Простите меня за мою немодность.

Когда мне предоставили слово, я, переиначив ту самую реплику из кино, высказался в том ключе, что когда видишь, кто нападает на Филиппа Киркорова, тут же хочешь стать на его защиту.

А как себя проявили коллеги Киркорова в этой истории, это отдельная история болезни. Я всегда утверждал, а он – Ф.К. – всегда отрицал мою правоту, что артисты в подавляющем большинстве своем бесспорное, химически чистое быдло. Подчеркиваю, в подавляющем большинстве.

Самым печальным образом люди, не умеющие ни петь, ни танцевать, ни даже складно говорить, самоутверждаются в роли экспертов по части морали, когда человеку плохо. Я же знаю, что все они, включая Бориса Моисеева в первых рядах, целовали и облизывали Киркорова. За право поручкаться с ним всегда и всюду шла борьба. Злорадно замечу, что с удовольствием ручкался он только со мной. Знаете почему? Потому что мне от него ничего не было надо и не надо сейчас.

Он признал свою вину, и уже в силу этого обстоятельства, которое вовсе не отменяет эту самую вину, он заслуживает поддержки, а не бессмысленных разговоров о том, какой он плохой на нашем фоне.

Я точно уверен, что из нас тоже никто не подарок. А уж артисты тем более. Сергей Лазарев выступил с заявлением, в котором есть строчка: «Что бы ни сделал Филипп Киркоров, он мой друг. И я всегда буду на его стороне». Вы только вслушайтесь в слова этого спасителя. Теоретически они звучат правильно.

Но а если чуть-чуть подумать, что артистам несвойственно. Если бы Киркоров убил эту несчастную девушку, получается, Серега был бы на его стороне. Очередная порция бреда от людей, усыпанных блестками.

Моисеев сказал в том самом эфире: «Это вы виноваты, вы назвали его королем». Я королем Киркорова не называл. Я называл и называю его своим товарищем. Только оступившимся товарищем.

И кто я такой, чтобы говорить о морали? Я просто хочу, чтобы эта история закончилась бескровно, и чтобы теперь, кода девушка выздоровеет и позволит пожать Киркорову свою ручку, у него будет время всмотреться в рожи тех, кто рядом. Может быть, если он приглядится, среди этих горе-спасителей и идиотских прокуроров он увидит и мое лицо. Я буду стоять вдалеке, и может быть, даже смахну слезинку от того, что все закончилось, все вынесли урок, а после этого я незаметно уйду.

Филипп Киркоров: хроника нашего общего падения

Злой мальчик, смелый по причине анонимности, написал мне, как у них принято, короткое, но матерное письмо: «Отар, чтоб ты сдох. Это ж надо, даже и ты продался…» По дальнейшему тексту, состоявшему из четырех предложений, как у них принято, с сорока восемью ошибками, я понял, что имеется в виду, что я на протяжении нескольких заметок, опубликованных на моем любимом kp.ru, отчаянно искал ответы на вопросы.

Сегодня я публикую предпоследнюю, не в смысле оценки всех нас, считайте, последнюю колонку, посвященную конфликту Киркорова с Яблоковой, каковой конфликт перерос рамки обычного конфликта и предъявил нам зеркало; чтобы ни у кого не возникло теперь поводов упрекнуть меня в витиеватости, буду изъясняться просто.

Артист Киркоров повздорил с девушкой по фамилии Яблокова. Почему я пишу «повздорил»? Потому что из сегодняшнего положения дел следует, что никто Яблокову не бил. Почему с девушкой, я не посягаю на невинность Яблоковой, но вынужден вам задним числом открыть, что она никакой не режиссер Первого канала, а просто наемное лицо для того, чтобы работа с технической точки зрения на съемках проходила без сучка и задоринки. Я с самого начала утверждал, что в этой истории что-то не так. При этом при всем Филипп Киркоров, конечно, не прав. Кем бы она ни была, да хоть кассиршей, да хоть билетчицей, да хоть барышней, которая его, утомленного от всемирной славы, встречала на подступах здания, где снимался «Золотой граммофон». Даже минутная вспышка того, кого люди почитают любимым артистом, не говорит в пользу любимого артиста.

Благороднее всех, я вынужден признать, к ужасу его хулителей, повел себя сам Киркоров. Он признал за собой вину. Но если вы помните, до того, как на него обрушилась вся Вселенная, обозначил это словом «вспышка». Я в блоге написал «приступ». Но как же вы обрадовались, когда он признал за собой вину. И как же я сейчас грущу от того, что Марина Яблокова признала, что избиения как такового не было. Вы небось ждали, что у Филиппа Киркорова отберут звание «народного». А я с ним только что говорил: он по-прежнему грустит. Он считает, что нужно быть более ответственным перед людьми. Но он так же, как и я, не понимает природу вашего улюлюканья. Я подозреваю, что завтра с утра или даже после публикации этой заметки его товарища на КП.РУ люди быстро сообразят и станут в очередь, чтобы выказать ему свой пиетет. Только не забывайте, что эти люди зовутся артистами, которые хотели уже, решив, что Киркорова нет, самоутвердиться за его счет.

...

Омерзительная, омерзительная история. Все с самого начала вранье. Девушка приукрасила, а все остальные ждали, когда его отправят в вечность к праотцам. А я писал заметки, полные сомнений, полные поисков ответа на вопрос, неужели и Киркоров врун? А вы меня за это грозились стереть в порошок. Получается, что это не столкновение большого артиста с хрупкой девушкой. Получается, что мы увидели в этом конфликте, как в зеркале, себя.

Мы хотим, чтобы человеку рядом с нами, тем более известному, было плохо. Мы хотим за его счет компенсировать все омерзительное, что мы делали в жизни. Мы хотим в белых одеждах, проходя мимо, плюнуть в того, кто оступился.

Подавляющее большинство нас – моралисты. Но мы просто люди, и никто никому не прокурор. Филипп Киркоров поехал к Яблоковой и встал на колени. Он ее не избивал, у него был плохой день. Этот день ему будет сниться, а мне интересно, что будет сниться Марине Яблоковой и что будет сниться всем нам, забывшим про мой постулат, выраженный в предложении: «Мы просто люди».

P.S. или не постскриптум

Вот всегда так с ФК! Закончил сюжет, всунул в папку («здравствуй, типография!» – мечтательно вздохнув) – и тут по радио, в помощь всем аутсайдерам, наперекор обывательщине, зазвучал один из самых ярких боевиков последнего времени в его исполнении: «Полетели сквозь окна, занавешенные дождем, / Чтобы ты не промокла, я буду твоим плащом». И – эхом: «Я буду! Бу-ду!!»

Будь.

Твой О. К.

P.P.S. Тебе не нужна моя помощь, чтобы подойти к микрофону.
Тебе нужна моя помощь, чтобы знать, зачем подходить.

Филипп Киркоров отбрасывает слишком большую тень, и все вокруг начинают съеживаться

Вся жизнь Филиппа Киркорова – искрящаяся холодным бенгальским огнем фантасмагория. Кто-то поклоняется ему, кто-то числит в разряде второстепенных мастеров, берущих спецэффектами; первых больше. Этот сияющий параноидальным волшебством текст предназначался для моей новой книги.

Не поймите меня дурно (обыкновенно у нас только так – дурно – и понимают), просто совпадение. Не мог же я этакую фундаментальность накатать за три дня! Вчитайтесь, в тексте нет ни одного трюизма, ни одного ходульного выражения.

Только его сложность, помноженная на мою рефлексию.

Он полон силы и огня, но отвержен вкусом, и ему, очевидно, недостает взаимной любви с гармонией.

Природа, одарившая его семижильностью и чувствительностью, самой раздражительной притом, едва ли не отказала ему в чувстве изящного.

Я не про поэта Евтушенко, я про певца Киркорова, который дал в Сочи сотый (а мог бы и тысячный) концерт, что является рекордной в наших краях статистикой.

И что мы знаем ввиду этой статистики о нашем герое, если судить о предмете шире, нежели в категории «нравится – ненавижу»?

Что он абсолютно лишен чувства меры. Что самопровозгласил себя авангардом качественной эстрады.

Что, когда аттестуешь его королем, видишь перед собой елейного, марципанового человека, но усомнишься в его первенстве и неотразимости – рискуешь узреть перед собой не агнца, но волка (ростовская история с туземкой-журналисткой, недавняя – с разбитой фотокамерой, еще одну расскажу позже).

Он мастер звучной полемики, и вам лучше эту данность не проверять.

Ветеран журналистики, мой старинный приятель Илья Легостаев, утверждает, что идиома «Люди – х… на блюде» если и не сочинена Ф. К., то точно является одной из самых им любимых; во всяком случае, на репетиции, куда просочился Илюха, она звучала чаще, чем он моргал.

Докладываю: за время, минувшее, просвистевшее, пролетевшее с первого концерта, его отпевали (имею в виду медийные кампании) восемь раз, шесть раз грабили, однажды принудили уйти чуть ли не окончательно, Шевчук вызывал его на дуэль, принципиально его ненавидя, но дух Ф. К. таковский, что он не сдается.

На 80 процентов лишенный понимания разницы между тактикой прорыва и стратегией успеха, он притом безупречный шоумен, влюбленный, нет, помешанный на алгебре без гармонии, поженивший цифру и ноту.

Уж на что Виктор Николаевич Батурин – человек насквозь экономический, но и он, друг «золотого тельца», назвал Ф. К. чокнутым прагматиком. (В батуринском кругу это не оскорбление, но комплимент.)

Кстати, в том самом тошнотном противостоянии Батурин – Рудковская многохитрый Киркоров, дружа с Яной, выступал в частном порядке для ее теперь уже экс-благоверного. Наверняка в общении с каждой из сторон употреблял слова «стерва» и «жлоб» – «и вашим и нашим» называется.

А в последней эпопее Байсаров – Дени – Орбакайте от кого вы не слышали ни единого слова – ни доброго, ни худого? Верно. Политик!

Он скажет вам, что он «над схваткой» из соображений гигиены, но я-то знаю, что из карьеристских.

В одном из интервью Ф. К. вздохнул: «До 40 лет мной пользовались все».

Он утрирует, но не это важно.

Теперь он способен продать аравийский песок бедуину.

Он был на грани окончательной потери лица, когда даже из-за похорон матери не отменил гастроли в Израиле.

Из какого гранита высечено ваше сердце, с негодованием вопрошали журналисты, ужели не стыдно вам, не проводившему – в угоду гонорарам – маму в последний путь?!

Крупнейший разговор проходил при мне, и, как надежный источник, воспроизвожу ответ: как раз мама и учила при любых раскладах исполнять сначала свой долг перед людьми.

Каково?

Добиваясь абсолюта, Ф. К. способен на все – даже на женитьбу на Алле Борисовне.

Но сегодня всех беспокоит, ну хорошо, просто интересует, по-настоящему ли у них было, не надуманный ли это был альянс.

Ну, право, вы же знаете…

Но ведь красиво было!

Абсолют красоты.

Его глаза всегда горят священным огнем высшей правоты; разумеется, ему ведома рефлексия, но исключительно на приватном уровне.

Когда случилась буча с журналисткой Ароян, я убежден, он по-человечески чувствовал себя неправым, но не дал бы этого знать никому, кроме, и то подлежит сомнению, ближнего круга.

В совсем недавнем интервью Ф. К. выпалил: «Какой секс?! Прихожу, с ног валюсь от усталости».

Он женат на работе, оба довольны. Не до «темного зова плоти». Я уверен, так будет до конца.

Люди, которые являют Ф. К. свой нрав, подвергаются безжалостной деконструкции: вспомните Анастасию Стоцкую или Дмитрия Колдуна. Человек, соглашающийся работать под покровом Ф. К., должен знать значение слова «раб», продюсерское мировидение Ф. К. другую субординацию не признает.

Но в случае с Ани Лорак этот расклад сработал, и это был первый и единственный продюсерский его успех.

Однажды я ангажировал бывшего однокурсного, веселого индуса на концерт Ф. К., аттестовав его как культового. Все шоу индус сидел разинув рот, а после в ресторане изрек: «Слыша, как он поет, и видя его кордебалет обнаженным, я понимаю, почему изобрели “фанеру”, а Господь Бог создал одежду».

Я сделал вид, что обиделся.

Я, кстати, не разделяю мнения, что Ф. К. худо поет. Я разделяю мнение, что ему нечего петь.

Линия поведения Ф. К. не оставляет сомнений: он хочет быть Богом Солнца, и только его улыбка (когда она искренна) мирит меня с этой претензией.

Раз я спросил его в самолете, богат ли мой любимец Эрос Рамазотти. «Ну, не богаче меня», – был ответ. И искренняя улыбка.

Ну, плохой он или хороший, не пластиковый точно, а это уже много. Развлекает людей за агромадные деньги. Мессианством не грешит, как экс-супруга.

Приходя в соприкосновение с людьми, Ф. К. тут решает, способен ли человек стать участником его крайне нахального, концептуального розыгрыша, в который он обратил свою жизнь (по крайности ханжески не врет, что не любит баблос).

Достаток Ф. К. ставит выше всего на свете, и именно этим – тем, что первым презрительно отрекся от павианьих воплей с частым употреблением слов «искусство» и «духовность», – мне симпатичен.

Он, как никто, умеет облегчить себе жизнь, встроившись в мир глянца. Шагу не ступить, не срежиссировав шаг.

С другой стороны, нет оснований, сам виноват, бесится, отчего это описание твоей жизни напоминает один безумный уикенд. И даже многомесячные титанические труды твои запихнут в одно предложение, исполненное сарказма.

Взять историю с Агурбаш.

Ф. К. вызвался ее продюсировать на время выбивания в финальную часть «Евровидения». Благоверный Анжелики, совершенно беззаветно в нее влюбленный магнат Николай, выделил денег.

В этой истории много смысловых темнот, если коротко: цели продюсер с Агурбашами не добился.

Это дало повод журналюгам в студии Первого канала навалиться на супругов, упрекая их в лоховстве: баблос-то, дескать, не отработал.

Супруги, надо сказать, не шибко обороняли Высокого Брюнета.

А он таких вещей не прощает. Журналистам в таких случаях он сразу рекомендует найти себе применение в контакте с определенной частью собачьего организма, а с артистами и их покровителями – разговор в духе «нечего на зеркало пенять»…

При каждом удобном случае он будет склонять ваше имя, коль скоро вы оказались в черном списке, костеря за непризнательность и прижимистость.

А магия имени такова, что верят больше ему. Хотя бы потому, что, нафаршировав собой информированное пространство, он лишить может оппонентов всех трибун.

Однажды я выступал по ТВЦ, была острая дискуссия – без лексикона Луки Мудищева не обошлось. Утром в аэропорту встретил нашего героя. Он, не глядя на меня, сказал, что видел эфир. «И как?» – спросил я. Далее Довлатов: «Она подняла лицо, и в мире сразу же утвердилось ненастье ее темных глаз».

«Ты – человек высочайшей квалификации. Как ты мог дать втянуть себя в низкопробную дискуссию?»

Вот что примерно сказал он мне.

Я – очи долу, чего еще мне было делать?

А вы небось думали, что самое интересное, что происходит с ним, это мегалия – аномальное продолжение роста? Кстати, утверждают, что это длится посейчас.

Он отбрасывает слишком большую тень, и все вокруг начинают съеживаться.

Но и он готов сделать то же самое, когда речь о большом профите. Когда Игорь Крутой дал, мягко говоря, неласковое интервью относительно Ф. К., где ключевым обвинением прозвучало «у Филиппа душа, как выжженная земля», артист тут же согласился проголосовать за «перезагрузку» души.

Так он дал понять, что чуток к мнению уважаемых.

И снова после летучей размолвки они – лучшие друзья.
И так – во всем: надо – я неумеренный, выгоднее – я кроткий. Но вообще-то я хороший.

...

Ф. К. силен тем, что даже невзгоды может переплавить в поп-продукт, даже комплексы конвертировать в собственные шоу, в которых, разумеется, математики больше, чем, так сказать, художественной стороны, но тут уж каков поп – таков и приход… и наоборот.

Кто-то же ходил на такое количество концертов!

И, смею предположить, будет ходить!

Сколько лет он определяет лицо нашей эстрады? И я о том же: кажется, что он был всегда. А ведь лет ему всего ничего.

Спорить о том, что у него есть конкуренты, – спорить об азбучном: нет. Даже Дима Билан, победив Европу, не победил Ф. К.

А, знаю, хотел бы.

Он держит удар.

Он мстит.

У него недюжинное чувство юмора: чем еще можно объяснить включение в репертуар песни про «Галку»?

Борис Краснов, бывший другом, ставший ворогом, утверждает, что Ф. К. спит по часу в день. Скорее всего не так, но какова мифология!

Он щедр. Я знаю номер того детского дома. К его чести, он об этом не распинается.

Снаружи он вызывающе эклектичен: Cavalli, армейские ботинки, узкие, в блестках брючки, балахон в стиле «и накроет снег белым саваном крыши».

«Я не Рафаэль» – пропел он однажды (в зале сидевший рядом щеголь победительно прошипел: «Это точно»), он – Филипп.

Кто знает Рафаэля? Две музейные сотрудницы и автор песни.

А Филиппа знают все.

Даже музейные сотрудницы.

Моисеев и вера

Я ругал его за то, что, обвиснув дряблыми мышцами, он отчаянно молодится, а когда человек отчаянно молодится, он отчаянно некрасив.

Я ругал его за идиотскую, беспомощную программу на радио «Алла». Когда программа идиотская и беспомощная, она всегда прикрывается претенциозностью, отчего становится еще более идиотской и беспомощной.

Я ругал его за то, что на потеху сомнамбулическим юношам он воплощает собой дикий однополый драйв, отчего сомнамбулические юноши учатся не стесняться своих глупых амбиций.

Я ругал его за то, что он делал вид, будто не понимает, что искусство призвано помогать пробираться через житейский бурелом, а не заманивать на задворки парка мальчика по имени Кирилл с пушком на щеках.

Я ругал его за то, что, располагая вкусом, натренированным на Западе, он по-советски не знает меры, что, проповедуя хороший стиль, он делает это нестильно.

Я ругал его за то, что, будучи издерганным декадентом, он изображает из себя титана духа, тогда как титан духа здесь – Я (правда, изредка декадентствующий и всегда издерганный).

Я ругал его за демонстрацию убежденности, что он способен приносить сердечную, музыкальную, мыслительную радость, какую он может приносить только порожним сердцам, лишенным музыкальности и неспособным мыслить.

Теперь, когда он в реанимации и стоит вопрос, отойдет ли он после инсульта, выкарабкается ли, я слышу и читаю на каждом шагу (несколько раз в эфире моей станции «Комсомольская правда», 97,2 ФМ): «Так ему и надо» – меня оторопь берет.

«Где ваше сострадание?» – спросил я у женщины, в эфире радио КП верещавшей о том, что это Бог наказал БМ за пропаганду содомии, за грязь, которой он вымазан и пачкает других.

«Где ваше сострадание?» – повторил я, и женщина взвилась, ее прервали, но она нашла меня в Сети и накатала полное ненависти письмо, завершавшееся анафемой: «Будьте прокляты и сдохните оба!»

Размножаются инфузории-туфельки, не знающие жалости, сострадания, но при этом выдающие себя за безбрежно и бездонно верующих. Но вера и желание кому-то худа, смерти не сочетаются, это мертворожденный альянс хрусталя и дерьма, и такая сера саморазрушительна.

Меня всегда занимала концепция веры, но я отложу этот разговор. Я хочу, чтобы БМ, которого я не понимаю, не принимаю, не воспринимаю, выздоровел, вернулся и берег себя.

Для себя и для тех, кто его понимает и принимает.

Вот такая у меня концепция веры: люди должны жить долго и счастливо, максимально долго и желательно, чтобы счастливо, и теперь мне наплевать, мужчина Моисеев или что-то другое.

Дураками после драки не машут

Я профукал момент, когда Борис Моисеев и Анастасия Волочкова, самое присутствие которых на белом свете заставляет меня смотреть на жизнь с апокалиптическим возмущением, заделались: один – «моральным авторитетом», вторая– «большой артисткой».

Оба они – фрики. Качественные, но фрики.

Принц и Принцесса трэша – оба известны своим умением долго и бессодержательно говорить на любые темы, концептуализировать на пустом месте.

Киркорову не хватило душевных сил и ума противостоять пригламуренной мутотени, королем которой он сам себя назначил и стал малоприятным ее воплощением.

Но эти-то, эти! Тот хоть светится на сцене, эти – бесцельны и бессмысленны, как вымя на быке.

...

Почему Вы так негативно настроены к «фабрикантам»?

А это вообще отдельная популяция людей! Я им вообще отказываю в доверии. Они люди без потенции, без права претендовать на будущее. Ну разве кто-то из них может претендовать на звание настоящего артиста? Да никто! Все, что нужно было для этого, им дали. Семьсот эфиров. 250 тысяч проплаченных радио– и телевизионных эфиров. Ну не эросы рамазотти они! Нет у них чего-то на букву «х». Харизмы нет!

БМ, благословенный эталон безвкусия, негодовал на ток-шоу, что выходка ФК порождена манией величия, что она разразилась из-за того, что он безответственный. Чья бы корова…

Волочкова вздохнула: «Вы даже не представляете, каково нам, большим артистам, приходится».

С замиранием сердца публика (по тому, как она себя ведет, не могу не изъять из оборота слово «почтенная») следит, что дальше.

А я брезгливо наблюдаю за «арт-братией, нарядившейся в белые тоги. Не артисты, а страх Господень!

Группа «Фабрика» – и та негодует.

Только знакомство с их родителями удерживает меня от замечаний по поводу их морального облика.

Хлебом их не корми, а дай возрадоваться горю соратника или посочувствовать так, что уж лучше б молчали.

Но мы ведь с вами не бренность экзистенции здесь обсуждаем, правда?

ФК обидел женщину.

Прежде, до истории с Ароян, воплощенная галантность нанес удары даме. Дама вдохновенно лжет, мол, избил (что не умаляет вины ФК).

Все остальные, в первую голову коллеги ФК., затеяли крупный разговор, чтобы напомнить о себе.

А люди наши, большинство людей, дико рады, что и до Яблоковой, тут успеть бы поучаствовать в добивании.

Налич ушел в нал

Ваш любимец Петр Налич в новый альбом «Веселые бабури» вставил строчку «Есть правильная музыка, и есть говно». Мне, например, не дано быть таким самокритичным.

После первого альбома его назвали королем веба и колоссом нового русского мейнстрима. Говорят, что колосс, даже при его намеренно постной физиономии, парень исключительно приятный, но истина дороже. Он колосс на глиняных ногах.

Я в этом не разбираюсь, но цыпочки говорят, что даже фото его – это фото парня, физически не способного не вызывать нежности. Ну, я не такая утонченная натура, наверное. Хотя, как сказать… Вот меня, например, новый альбом не разозлил, лишь вызвал сострадание.

Все же та расхристанность, с которой дебютировал ПН, была в известной степени деликатной, поэтому в конечном счете пронзительной. Обаяние всегда пронзительно. Но синдром «второго альбома» никто не отменял. Там очень часто «на выходе» получается пустышка.

Как сказал в свое время господин Набоков: «Никакого Александра Ивановича не было». Померещилось. Был и есть парень, который думает, что мезальянс медведей с цыганами – это музыка. Ни вкуса, ни меры, только огнедышащий гопак.

ПН хочет выглядеть парнем, который не ведает рефлексии, а это неправда. Даже цыпочки могут уличить его в этом по фото. Как вам ни противно будет именно от меня услышать это, а придется: в альбоме, в песнях должна быть хоть какая-то мысль, она назначена наполнить их если не высоким, то хотя бы каким-то смыслом. А вот это вот, как пел Расторгуев, «баня, водка, гармонь и лосось»?.. Да идите в баню с таким набором!

Столько едкостей произнести в адрес шоу-бизнеса, столько раз поглумиться над его межеумочной сущностью, чтобы стать еще одним доказательством, что в мире все по-прежнему: доллары и стыд не пересекаются.

Как быстро артист забывает про свой высокий концепт, когда дело касается денег, легко диагностируется именно на таких, как Налич, который начинал с отрицания Шуфутинского, а теперь работает у Ш. и иже с ним на разогреве. «Правильную музыку» исполняет…

День Учителя

Моего Учителя звали Юрий Шмильевич Айзеншпис, это он научил меня самостоятельности без поддержки, обороне от социальных катаклизмов, будучи зависимым от денег, беречь энергию свободы и верить в поступательный вектор, осаживать меркантильных циников, сжигать мосты и стремиться к безупречности, подавляя в себе бессердечность. Он поощрял мою высокопарность и обожание русской словесности, унимал мою вздорность, готовил меня армейской выучкой к выходу в мир без любви и жалости, где насилие – единственный способ коммуникации.

Ю. Ш. А. был для меня крупнейшим источником познания жизни. Мы обменивались книгами, киношками, я ему дарил Бони Брэкстон, он мне – Рэя Чарльза.

Он своим примером учил меня не поддаваться гнетущему напряжению новых времен с их пороховым грозным привкусом вселенской катастрофы. Я ходил за ним пятнадцать лет и записывал, ну придумал бы любимый мною Гарик Харламов реплику: «Евреям известны две вещи: страдания и отличные китайские рестораны».

До последнего дня мой учитель с легкостью, несообразной летам, доводил все до сверкающего конца, пока мы вокруг него с бесчувственной горячностью транжирили себя.

...

Мне всегда везло на учителей – в школе, в вузе, в армии. В моем пантеоне требовательных преподавателей на первом месте родители мои, на втором собственно педагоги, на третьем – папа Юра, а сейчас на эту роль претендуют сокрушительно быстро взрослеющие дети мои, у которых я учусь противостоянию энергетическим вихрям с помощью работы, терпения, любви.

Алгебра и гармония Ираклия Пирцхалавы

Мое сердце, тормозимое годами перегрузок, отвечает на невзгоды учащенностью реакции, галопом, иногда оно опечалено, но даже когда оно кровоточит от страданий, оно живо, потому что высокочастотное сердце у меня.

Такое же – у певца Ираклия Пирцхалава, он свежеиспеченный папа, и у него день Варенья. Он обаятельный малый, умеющий заворачивать любовные истории в красивые вокальные фантики и очень старающийся делать это честно.

Мне нравится, что в моем соплеменнике минимум цинизма, что он не любит матерные частушки, а любит полифонию и поэзию, пыль, превращающую в блеск (прочитайте или перечитайте Шота Руставели). Мне нравится, что он молниеносно остроумен – и до такой степени, что при нем я чувствую себя человеком дождя с пластичной психикой.

Его семья, его мама, жена и бурно растущий наследник – концентрированное воплощение всего самого лучшего в грузинском этносе.

Жизнелюбие, отсутствие фрустраций, практичность, миролюбие, улыбчивость, как способ коммуникации.

Даже меня, умеренного мракобеса, он убедил своим примером, что футбол раз в неделю оберегает от провалов, с летами не спасаемых развязным смехом, камуфлирующим комплексы.

Он молодой совсем, но переживает, что еще слишком мало знает, его ум интересуется всем – от Нелли Фуртадо до дзюдо.

Я желаю хорошему парню и впредь сомневаться в себе и, помирив алгебру с гармонией, служить все-таки гармонии.

Как ты красива сегодня!

Я ничего не смыслю в когнитивной психологии, не знаю, как по-эстонски «девушки из высшего общества», но точно могу определить влюбленного человека на расстоянии четырех километров. В любой компании с высоким коэффициентом жизнелюбия у такого человека коэффициент много выше (обыкновенно этот человек – я).

Мы с певцом милостью Божией Валерой Меладзе, который спел про это сумасбродное состояние так, как никто другой в нашем колхозе, и столько, сколько Стас Пьеха не ездил на гастроли, сидим в кафе и смеемся над газетной новостью, что в Хорватии открылся Музей Несчастной Любви.

Нет, не точно написал. Сначала смеялись, а после, когда оказалось, что это не розыгрыш и Музей придуман и открыт людьми, которые таким образом дали исход своему горю, своим слезам, загрустили, повздыхали и стали рассуждать.

Валера уверен, что наш мир – воплощение Божественной воли, цинических частушек на этот счет не приемлет, это он оговорил на случай, если мне взбредет в голову ёрничать, ведь я сжег мосты и навсегда ушел от несчастной любви, продолжая нежно и весело пестовать детей.

Один из экспонатов Музея – кофеварка, которую некая барышня при агрессивном расставании в сердцах швырнула в стену. Какой-то бедолага принес тетрадку стихов, озаглавленную «Мифы растерзанного сердца моего». А что сердце творит во время, когда любовь трещит по швам, мы-то знаем. Что творит и что с ним творится!

Евтушенко не хорват и даже не грузин, а написал, и эти стихи можно отнести в Музей тот самый: «Внутри меня осенняя пора…»

Говорят, в Музей Несчастной Любви очередь. Меладзе говорит: «А я б не пошел даже ради любопытства!» Говорит, потому что несчастной любви не бывает. Говорит, слово «несчастная» режет слух.

А я, может, и пошел бы за-ради любопытства, но с любвеобильным братом согласен.

Потому что несчастной любви нет.

Есть просто любовь, и я экс-благоверной в ноги готов пасть за каждую секунду, что провела со мной, за непослушных детей моих, за горение и терпение, и я признателен каждой отвергнувшей меня барышне за температуру переживаний.

И даже нарцисс и иногда большой поэт Е. Е. ту самую строчку закольцевал так «Внутри меня осенняя пора, Но полон я смиренья и добра».

А Меладзе, пока Отарик пьет вискарик, подпевает: «Как ты красива сегодня, нет в моем сердце ни боли, ни зла».

P.S. Я помню, как я не спал ночь после того, как одна из моих дочерей призналась, что впервые осознанно взяла за руку мальчика. Я орал на нее, дурак, а она мне: «Это лучшее, что со мной случалось!» Я обнял ее и замолк, ошеломленный. Девочка моя, лишь бы парень стоил того. Вам же, читатель, скажу: а окажется подонком, я его мигом трансформирую в экспонат Кутаисского Музея Разнесчастной Любви.

12-е. Людмила Гурченко. Аплодисменты, аплодисменты к юбилею

В эпоху говорящих кукол Людмила Марковна Гурченко смотрится как крейсер на фоне лодчонок утлых. У говорящих кукол разговорные устройства, приученные читать с суфлера, и восемь раз в неделю шопинг с последующим пластическим хирургом, а у Гурченко академическая стать и огонь в глазах.

И такие выкрутасы, и такая манера речи, что небеса светлеют, когда начинает казаться, что и небеса черные, и рожден бы для страданий, и в этот знакомый вам и мне момент по телевизору… ну, скажем, фильм «Аплодисменты, аплодисменты…».

Во времена страшного дефицита нормы Л. Г. воплощает норму. Вместе с тем, как это бывает с людьми, не в пример мне, до небес талантливыми, она слишком дружит с полемическим запалом. Счет у нее только гамбургский, она готова мучиться изоляцией ради полной автономии, из соображений гигиены не ходит на ток-шоу, уже девять тысяч раз сказала «нет» ролям куртизанок на пенсии и матушек социопатов.

Я брал у нее интервью дважды: для радио и для ТВ 6. Она говорила с априорным недоверием ко мне, делая вид, что понимает мои многоступенчатые вопросы. В разгар по-своему милой, идиотской передачи «Партийная зона» в час пополуночи Л. М. Г. сказала мне, что все-таки есть корреляция между человеческими характеристиками и талантом, что всякий раз она плачет, вспоминая папу, что лучше Харькова города нет и что она готова перетерпеть насмешки всего мира, но сниматься только там и тогда, где и когда есть качество.

Я природный пересмешник, временами одаренный

Я принял решение (надеюсь, соломоново) повременить с очерками, кажущимися теперь (надеюсь, временно) высокопарным вздором, и переключиться на дневниковые, что ли, записи о шоу-бизнесе вашем любимом, что напоминает захламленный пустырь, а всякий его участник являет собой находку для психоаналитика. Да, я природный пересмешник, временами одаренный, грубый, но умный, раздражительный, но временами тонкий, чувство изящного ведомо мне. Вот вам мои записи.

Игорь Николаев женился на Юлии Проскуряковой, правильно посчитав семью генеральным фактором если не возрождения, то стабильности.

А Лолита никак не решится выйти замуж: «Всякий раз, когда я доверялась, было ощущение, что меня поимели» [1] .

Узнав тщету стремления к счастью на поприще шоу-бизнеса, где счастье превратно, Маша Распутина, с помощью пластопераций ставшая похожей на рыбу морской конек, наконец, как утверждает, обрела счастье личного характера. По личному же опыту знаю: увидеть инфернальную героиню улыбающейся вблизи – сильнейшее культурологическое потрясение.

Считавшийся совершенным мачо – до того момента, покамест не выяснилось, что девчонки его вовсе не занимают, – Паша Артемьев покинул группу «Корни». Продюсер Матвиенко нашел ему замену в лице некоего Димы, о котором я спросил у Григорьева-Аполлонова, баболюб ли он или тоже… АГА ответил: чувак на 50 процентов состоит из вискарика, на 10 процентов – из сигарет, все остальное – тестостерон. Не пропадет, значит. Наш.

Природа наших артистов такова, что вранье есть оптимальная среда для них. Группа «ПМ», немногочисленное собрание одаренных юношей, прежде известных как «Премьер-министр», утверждает, что неведомый публике магнат меценатски подарил им частный самолет. Ну да, скорее уж мне Шон Пенн подарит инкрустированную золотом подводную лодку.

Утонченный певун Ираклий Пирцхалава, божившийся, что в ближайшие сто лет никому его не охмурить, все-таки охмурен. Изменила отношение моего земляка к матримониальности красавица Софья, у них народилось чадо. Учитывая, что ИП, даром что грузин, чертовски умен, вследствие чего выбрал девушку очевидно неглупую, ребенок будет такой, что о нем станут говорить: «Если после общения с ней покажут «Брейн-шоу», мне конец».

Канал «Муз-ТВ», на котором работаю и я, радостно известил мир о том, что певец Митя Фомин и певица Слава поженились. Мир дико рад, но вообще-то штука в том, что Митя уже давно стал погибелью цивилизованного мира, где прежде правили натуралы… То есть хоругвью для тех, кого раньше называли секс-меньшинством. Поэтому его так же занимает Слава, как меня баскетболист Кириленко.

Окуджава – невнятный поэт

Популярная газета спросила Анфису Чехову: «Так все-таки красота женщине помогает или мешает?» Более точной диаграммы душевного состояния наших знаменитостей, оргазмически к себе относящихся, чем та, что явлена в ответе, не бывает. «Мне – помогает», – ответила А. Ч.

Ксюша Собчак в интервью писателю Дмитрию Быкову так и сказала: «Я – девушка меркантильная, и детей мне не надо». Дерзновенных помыслов исполненную жизнь проживает Ксюша.

А Рома Зверь в ответ на вопрос журналиста, в какой степени он воплощает классическую триаду «секс, наркотики, рок-н-ролл», скромно потупился: «Это все я».

Годовщину гибели Виктора Цоя, оставившего нам собратьев с их шаткими карьерами в области политики и спивающихся на глазах, отметили выпуском альбома, где песни славного парня, умевшего просто пропеть про сложное, исполнили его коллеги, давно уже потерявшие форму. Это касается и Кинчева, и молодых – каких-нибудь «Король и Шут».

Писали, будто хоккеист Овечкин едва не женился на пензенской модели Лере. Люди просто, в отличие от меня, Сашу не знают. Он на… это… жрицах не женится.

Вадим Степанцов, отвечая на вопрос о свободе и творцах, сказал, что не видит в песнях Шевчука ни смелости, ни злости, ни свободы. Это еще ничего, досталось даже Окуджаве: «невнятный, поэт слабый».

А, я забыл сказать, кто такой Вадим С. Это поэт, так называемый куртуазный маньерист, лидер группы «Бахыт-Компот», обаятельной, как бейсбольная бита.

Гарик и Кеосаян страдают сердцами

Лолита так и не вышла замуж, аттестовав того, кто претендовал: «тип застенчивого негодяя».

Совсем недавно Анастасия Заворотнюк наслаждалась ролью любимицы, теперь она – я смягчил – бездарь, а для иных – креатура «тех, кто решает». Последние проекты – в подножии рейтингов. Публика обожает такой регресс.

Когда приезжал Seal, человек высокой профессиональной репутации и отвратительной человеческой, он подтвердил и то и другое. Концерт был отменный, а гостиницу он разнес (уборку вломились делать в его присутствии).

У рок-музыканта А. Ф. Скляра спросили (я), что он думает про увлеченность депутата А. Ковалева рок-музыкой. АФС ответил: «Я думаю, что депутат Ковалев для рок-музыки и для всех нас не представляет никакой опасности».

Грузинка классической чеканки Тина Канделаки открыла ресторацию имени себя именно тогда, когда один за другим прогорают аутентичные этнические рестораны.

REN снимал документалку на тему: за каким (вставьте любое слово от «лешего» и «черта» и до…) девчонки ломятся в женские группы?

Риторика! Я не знал, на какую тему съемка; когда спросили, я аж подпрыгнул.

Девчонки любят блеск, обожают бриллианты, обращение на раутах «Леди!», непыльный статус а-ля Карла Бруни, а со сцены дураков как раз хорошо видно. Этим-то дуракам можно вербализировать свои претензии, что «Блестящие» и «ВИА Гра» в полных составах и сделали.

Более, чем известие о том, что женился, наверное, Робби Уильямс (потому что он му… пардон, обнюханный нехороший человек), меня насторожили две тождественные новости: сердечные клапаны начали отказывать Гарику Сукачеву и Тиграну Кеосаяну.

Первому предписано кардинально поменять образ жизни (меньше, намного меньше пить).

Второму – то же (меньше, намного меньше психовать). Тем паче что у ТК народилась вторая дочь в браке с Аленой Хмельницкой.

«Ни с кем не случается ничего, что не дано ему вынести».

Эта мудрость относится и к звездам нашим смешным, и к читателям нашим, которые способны вынести даже материал про звезду.

А иные так вообще любят такие тексты, полные умопомрачительных подробностей про людей, полагающих высшей добродетелью нарциссизм, а высшей ценностью – гонорар.

И да рухнет в огонь вечной кары тот, кто воспринимает всерьез тех, кто давно в этом огне (артистов).

Агутин

Видели бы вы выражение лица Лени Агутина, когда он говорит об Анжелике! Восторженное оно! За столом заходит разговор о том, как неузнаваемо эволюционировала Варум, исполняя новые, «сложные» пьесы ЛА, в связи с чем вопрос был задан, почему так мало песен этих, новых, сложных, и отчего так мало самой АВ? Ответ был такой: «Не принимают ее такой, Леди-Варум не находит понимания, все требуют Варум-девочку, ту самую, хрупкую, с глазищами. – Леня вздыхает и говорит: – Если б моей жене дали петь, как она хочет и умеет, таких, как я, в шею бы погнали».

Догадайтесь, от какого культурного события актриса Марина Зудина в восторге, не в состоянии сформулировать непередаваемые ощущения? Правильно, от того, что случилось в театре под руководством ее мужа Олега Павловича Табакова. Да еще и называется событие «Околоноля». Тут тебе и «филигранная режиссерская работа, и «мирового уровня актерские свершения», а актеру Анатолию Белому «Оскара» надо, а автор труда доказал, что «рамки нормы ему тесны».

На протяжении всей своей карьеры, попользовавшийся репутацией киношного злодея (справедливости ради, следует заметить, что по временам наш герой делал все, чтобы такая слава за ним была закреплена), Александр Серов при знакомстве оказался милейшим человеком, несдержанно сентиментальным. Он один из тех, кто часто навещает Бориса Моисеева, звонит ему, правда, когда ортодоксы ему «предъявили», с каких лещей он дружит с таким-сяким БМ, АС не очень «уклюже» ответил: «И что, что манерный? У многих манерных певцов весьма неплохие голоса».

Кто бы спорил, но голос… у Моисеева… Александр, там не голосом брали.

Каждый раз, когда я читаю в нашей прессе про Линдсей Лохан, меня разбирает смех. Актриса, блин, певица, блин. Она такая же актриса, как Томас Андерс космонавт. Она задружилась с Кирой Пластининой, тоже если помягче, неочевидным художником, и в проплаченных статьях стон стоит. Все должны восхищаться талантами, которых никто не знает!

У Бориса Краснова, художника, не скрывающего любви к звону монет и из-за этой любви занимающегося разом тремя тысячами проектов, накануне юбилея спросили, что им движет, не тщеславие ли? БК даже не знает, что он сморозил в ответ: «Какое тщеславие, бог с вами? Исключительно апломб».

Лера Кудрявцева, будучи моей подругой и практически национальным достоянием, с начала года уже в третий раз попадает в автопереплет, чем пугает меня изрядно.

Оксана Акиньшина развязала для моего коллеги Дмитрия Быкова узелок на память: назвала экс-возлюбленного Сергея Шнурова «трагическим бабником», изводящим себя и всех кругом непонятно зачем и ради чего. Сама она развелась, потому что «ей это же надо».

Теперь я спрашиваю: и кто из них трагичнее?

На «Пусть говорят» Малахов разбирал феномен для многих трагический, «Властилины» – пирамиды ничуть не менее изощренной, нежели МММ. Дамочка держалась нагло: «а чего тогда вы сами деньги мне несли?» Я вышел в самом конце и перевел разговор в другой регистр: жулики есть жулики, пожизненный срок – каждому!

Многолюбивое сердце. Текст про Леню Агутина, посвященный Варум

Само эстрадное искусство уже давно не предъявляет претензий на содержание, дезертируя с этой территории в местность газпромовских посиделок (я их вел когда-то!).

Дополнительная проблема эстрады этой кроется в отсутствии источника радости, самозавода.

Немыслимо дотянуть до утра, если ты не уверен, что ты кому-то нужен; вот о чем все песни Лени Отаровича Агутина. Ему-то бабушка наворожила: у него есть Великая, на полпути к Святости, Маша (Анжелика), из-за которой он потерял голову и уж развеял давным, уже кажется, давно.

АВ – немалая часть ЛГ. Она главная часть Его. Что бы он делал со своей нездешней доблестью без ее доблести?

Спился бы.

Такой ЛА, которого я знаю с 94-го года, – обладатель многолюбивого сердца, достаточно просторного для дураков, – не то чтобы нуждается в поводыре, но поводырь, беззаветно преданный, никогда никому не мешал.

Многолюбивое сердце должно было сосредоточиться на музыке.

Так и случилось.

От многих его песен даже Стиви Уандер завистливо облизывается.

Самым высоким комплиментом ЛА почитает признание наличия у него «хорошего уха».

Когда мы начинали, я гостил у него в квартирке, перенаселенной людьми, а вот что я вам скажу про этот отрезок времени, зная, что Анжелика-Маша это прочтет: в молодости побороть гормональный трубный-набатный ров невозможно, потому что гормональный же драйв сожрет тебя.

Мы были бабниками, и это прекрасно!

Пусть даже нас не поймет Марк Тишман.

В его среде, где у самого завалящего чмыря неизбывная претензия создать что-то больше номинала, у него высочайшая репутация.

Его ясноглазое томление по Абсолюту, его дорогостоящие попытки приблизиться к этому абсолюту, сопровождаемые неизбежным саморазрушением, мягко скрытым в филигранном саунде, сообщают такое же трепетное отношение к жизни, угощающей тебя эфемерными мечтами.

Он отличается от всех наших музыкантов с их неизменной местечковостью, отпечатанной даже на рожах, как Бенисио дель Торо отличается от Андрея Соколова, а я – от Сергея Соседова, как Ургант отличается от Лиона Измайлова.

Его песни, лучшие, – о согласии с человеческой долей. Он будто дышит воздухом, в котором нет места боязни, боязни смерти.

У него редкое чувство комического при этом. При этом у него редкое чувство драматического. Он мне не говорил, но есть ощущение, что он подвержен кризисам, хотя самим своим видом, не говоря про песни, помогает людям (и людишкам вроде меня) справляться с кризисами, гуманист мелодичный, белому свету возвращающий белый цвет.

Его несколько орнаментальную музыку украшают внезапные оазисы уместных сладких проигрышей.

С первого дня по настоящий он никогда не был карьеристом с горящими глазами. Он парень, которому, как и мне, претят рамки. Снаружи благополучный, сытный, внутри самоед, голодный до нового, ломающий патлатую башку, как сохранить при филигранной упаковке песен теплинку с человечинкой…

Там не должно быть указующего перста, только смутная надежда на бессонницу от любви.

У него взаимная любовь с гармонией. По его песням можно вычислить, когда он переживал упадок духа, когда был во власти дерзости, когда отбивался от требующей буйства красок эйфории.

И он никогда не выказывал презрения к Успеху, Успехом он дорожил, окружающим лучше об его Успехе говорить сторожко. Уважение к своему выстраданному Успеху и сделало его одним из иконических трудоголиков русской поп-музыки.

У него обоняние безошибочное, роднящее его с людьми самого высокого музыкального калибра. Халтура враждебна ему на каком-то самом базовом уровне.

Он умный человек, но он и хороший, не «провалившийся в себя», психический ладный, полноту жизни привечающий, далеко смотрящий, случайный успех отвергающий, скандалы не приемлющий.

Никаких имидж-манипуляций; вот сцена, вот гитара; и ничто нас не сможет вывести из концентрации, заставить впасть в разложение.

Анжелика не даст (Маша она же).

Агутин (Из энциклопедии шоу-бизнеса Отара Кушанашвили)

Леня, я знаю тебя сто лет, но ты не поддаешься никакой классификации; как о тебе писать?!

Друг ты мой ненаглядный, мы никогда с тобой не ориентировались на биржевой курс романтики, мы всегда были романтиками (только я всегда – изворотливее); мы никогда не ждали, когда сентиментальность будет переживать ренессанс, мы всегда были непростительно сентиментальны; за что и были биты не раз. Мы никогда не искали в ящиках комода: а куда это засунули наши идеалы? Наши идеалы всегда были при нас; наш главный – чтоб всем было хорошо, чтоб никто из наших не болел и не умирал. И чтоб девушки нас любили. Ну, пускай, не идеальные. Но добрые и красивые.

Ты в эпоху шаромыжников с таким трудом идешь вперед. И с таким достоинством. У тебя ненависть к указательному пальцу. Ты поешь про высокие чувства, желая их самому себе. Мы с тобой трепались про высокие чувства (под коньячок – это принципиальная оговорочка; хотя я, против нынешних времен, не очень закладывал), и я поражался, насколько конгениальными тем разговорам получались у тебя щемящие песни.

Насчет тебя – до сих пор конгломерат мнений, но одно – узловое: ты, конечно, мейнстримовый чувачок, но по-прежнему чуть выше мейнстрима. В этом тебе помогают неземной шарм, профессионализм (ну прости за штамп!) и – Анжелика, которая умеет твои «чирьи прижигать креозотом».

Когда твоя благоверная поет «Все в твоих руках», ты будешь смеяться, я снова начинаю верить в институт брака (а так, обжегшись, я даю драпу всякий раз, когда обыкновенные, с перепихом начальным, отношения начинают перерастать…).

Почему тебя, гада, все девушки, самые разномастные, полагают образцом, а меня – нет? Потому что, как мне сдается, они чувствуют, что ты искренний и надежный (не заставляй меня писать про «неземной шарм»: это уже будет неприлично), чуют, что ты – тончайшей организации паренек.

Как спела наша с тобой непростая знакомая: «Эта грустная сага никогда не закончится», – и дальше, как будто про нас с тобой: «Ты был счастливый и пьяный». Но ты, гад, открыл секрет, как можно быть счастливым без бутылки вискаря, а гад потому, что утаил секрет от меня, эпилептического другана.

Когда меня бьет тоска в самое сердце, когда мне хочется убежать от раскаленной действительности, я слушаю твою грустную сагу – «Последний день в году»: «как можно просто так уйти и не сказать хотя бы двух-трех фраз».

Ты не обвиняешь, ты просто грустишь… Вот бы мне научиться – не обвинять.

Я-то, друг мой разлюбезный, эвфемизмов не ищу, наговорю гадостей, после ночь не сплю. Ставлю твою «На сиреневой луне», а уж если совсем подлейшее состояние духа – «Если ты когда-нибудь меня простишь», учебное пособие для аспидов по перевоспитанию самих себя. Покуда я пачкал свой послужной список сомнительными подвигами, ты умудрился подружиться с величайшим гитаристом в мире – Ал ди Меолои, и этот коллаборационизм разрешился ажурным альбомом, сразу же мною внесенным в заветный список средств по преодолению дисгармонии бытия (а что делать, Господь не осенил меня даром бряцать на лире… так, ёрничаю понемножку).

Приближаюсь к исходу свой эпистолы и, чуя твою улыбку, постараюсь избежать одических нот.

Вот, например, в нежно любимом журнале ОМ работают очень молодые люди (мне, не смейся, одна кисейная барышня так и сказала: я, мол, выросла на ваших передачах), для коих мы уже буридановы ослы. На высоком языке трибуны это называется разностью мировоззрений. Вот ты – мой полпред в общении с этими охальниками: мои цидулки все забудут, а музычка того, кого я сейчас безбожно хвалю, еще возведет радугу над землей для них, отменивших рай земной по Марксу, утвердивших рай земной под аккомпанемент сладких и сладко-грустных звуков.

...

Твой О. К.

Что делает его счастливым?

Как писал по сходному поводу Довлатов: «Кошмар и безысходность – еще не самое плохое. Самое ужасное – хаос».

Константину Эрнсту 50 лет, и он – ретранслятор кошмара, безысходности, хаоса, но он так хитро ретранслирует, что ожидаемого ощущения, будто ты стоишь посреди мусорной свалки исполинских размеров, – этого ощущения нет.

Он должен быть слаб глазами, крепок умом, важным и вместе веселым, он должен понимать любые строки из цветаевской, даже те, которые она сама не очень, и если даже что не так, делать вид, что вещий смысл генеральных материй и категорий им постигнут.

Вы хотите такой участи?

Отойдите от меня.

Что делает Эрнста счастливым? Я не коротко знаком, но я знаком и могу предположить: любовь, рукопожатия сильных мира сего и рейтинги.

И кино. Полюбил он делать кино. Пока другие делают кино про «задержанных в развитии» для «задержанных в развитии», он пытается делать кино про меня – смешного, сложного человека, попадающего в силки неумолимой судьбы и подвергающегося безжалостной деконструкции.

Ему приходится лукавить, ему приходится устанавливать на площадках вульгарно-романтический свет, чтоб взоры гостей сверкали, чтоб с одной стороны популизм, с другой – экзистенциальные неувязки.

Он чувствительный, провалов не терпит, потому их не допускает (и не связывается со мной, видимо, по той же причине), и, пока стряпает программы про свах, потрафляя своему кругозору, целый день посвящает Высоцкому и показывает живописные страдания американских яппи.

50. Впереди долгая жизнь, заполненная до краев. Чем? Его поисками и стахановской истовостью. Нашим любопытством, и в идеале – верностью.

Хроники шоу-бизнеса

До сих пор не утихают споры вокруг речи Парфенова по поводу плачевного положения дел на ТВ. Депутат Андрей Макаров, который одно время, и негаданно успешно, вел на REN ток-шоу «Справедливость», считает, что из Парфенова правдоруб никакой, он неизменный нарцисс, и вообще, прежде чем изображать из себя трепетного правдолюба, надо было хотя бы намекнуть Константину Эрнсту на то, что готовится такой убогий демарш.

Он даже Альбине Назимовой (супруге Влада Листьева, учредившей Приз) не позвонил. Зато позвонил на Первый канал, чтобы узнать, где и когда можно забрать миллион свой. Сам Парфенов не преминул ответить критикам во время беседы с Олегом Кашиным. Но выбрал для отлупа, против всякой логики, Андрея Малахова, тоже позволившего себе ехидцу в адрес правдолюбивого мэтра, – обозвав его «трепетным принцем эфира».

Юлия Высоцкая, супружница Андрея Кончаловского, сыграла, как всегда, в фильме своего благоверного «Щелкунчик». Увы, фильм провалился. И там, в Америке, и здесь, где кинематограф до сих пор в кризисе. В интервью ЮВ решительно отметает ехидную версию негуманных людей о том, что она сыграла в картине по протекции. Ну, конечно, нет, исключительно ввиду таланта.

Олигарх Михаил Прохоров обещал, что, если купленная им американская баскетбольная команда через пять лет не станет чемпионом NBA, он в наказание себе женится. Зная отношение МП к матримониальности, заявляю: он правда придумал самую жестокую кару.

Другой женишок рассмешил весь белый свет. Заявил, что женится. Женишка зовут Шура. Шура женится – это примерно то же, что футболист Криштиану Роналду, баболюб и бонвиван, выходит замуж.

Я не помню, по какому поводу хороший русский писатель Евгений Попов дал обширное интервью, в течение которого он все время говорил: «Большой грех – даже плохо думать о незнакомых людях». В конце беседы он, рассуждая о светской жизни, как гнилой сердцевине пораженного кризисом социализма, сказал, что, когда видит на экране любящуюся на раутах публику, он шипит: «Идите вы в жопу!» – и выключает ящик. Однажды в такой грешный миг, когда ЕП плохо думал о людях, на экране был я. Верующий Вы мой, толерантный Вы мой, мы же не знакомы.

Ольга Бузова, которая прилагает массу усилий, чтобы после «Дома-2» поскорее профессионально самоидентифицироваться, якобы обнародовала своего жениха. Вернее, обнародовала якобы жениха. Его зовут Андрей Сорокин, он, разумеется, бизнесмен. Все бы хорошо, если б Сорокин, и впрямь славный малый, не входил в мой ближний круг и уже раз не был женат, чего ему хватило на всю оставшуюся, и дочь его не была бы ровесницей ОБ, и ненавидел бы он весь, кроме меня и Григорьева-Аполлонова, шоу-бизнес.

Народный артист Александр утверждает, что надо бежать из городов, бо близится Армагеддон, а людей спятивших уже не исцелить. Даже фильмом «Любовь и голуби», который, я проверял, способен врачевать.

Влад Галкин

Он был первым человеком, который не постеснялся признаться мне, что ему никогда не удавалось посмотреть феллиниевские «8 1/2», ни разу не уснув.

Его открытость, его эрудиция делали его удачным собеседником. Но доступность его была кажущейся. Вот, например, если вы при нем употребляли слово «проект», он сейчас же терял к вам интерес.

Я не умею писать про людей: «он был необыкновенно талантлив, буйно, стихийно, трудноудержимо». Я больше по деталям. Я помню, как он уважительно относился к людям – к коллегам, к официантам, к моему водителю. Я помню, с какой интонацией он говорил о маме и об отчиме; когда человек ТАК говорит о своей семье, мне про этого человека все понятно.

И еще мне про человека все понятно по улыбке и по смеху. «Мы – дети скучных лет России», написала поэтесса, но это ее проблема, она моя ровесница, но мне вот скучно не было никогда (я у Влада спрашивал: ему тоже); тут другое. Мы – дети времени, пропитанного нигилизмом и, пардон, пофигизмом, облаченным в элегантные ризы натужного и избыточного, с улюлюканьем, декаданса.

А Влад Галкин даже улыбался по-детски.

…Он приехал ко мне на интервью на «Муз-ТВ в подлейшем состоянии духа: «С Дашкой поссорился». И в самом-самом конце разговора мимо меня, мимо камеры вздохнул: «Что мне теперь делать?»

Вот от чего, а не от коньяка, сгорел Влад.

От неразделенной любви ко всему сущему. От ножниц между иллюзией по поводу «благодарного зрителя» и тем, кем на поверку оказывается «благодарный зритель», когда ты спотыкаешься и обнаруживаешь себя оземь.

Если ты упал, тебя тут же, поверьте падавшему, окружают двуногие кроты, и ну пинать!

Письмо, с которым Влад обратился к общественности после пальбы в баре и над которым я рыдал всю ночь, – это письмо-выразитель потерянности хорошего парня, на глазах у всех утрачивающего волю к жизни, двуногими кротами было воспринято как слабость, как афронт, как пораженчества акт.

Влада, он мне в глаза это сказал, потрясло, что «благодарный зритель» загремел с тех благородных высот, на которые он сам возвел зрителя в своем воображении.

Кого-то эта история остудила бы, научила смирению. Но не большого ребенка Влада. Эта история опустошила его.

Ему бы взять тайм-аут, провести инвентаризацию мыслей, учинить с ревностью ревизию, а не биться в припадках ненависти к себе.

Я сказал Малахову на съемках, говорю вам: он умер не за дверью окаянной квартиры, он умер задолго до, он мертвым входил в эту квартиру.

Закончился «Котовский», он погрузился в печаль цоевского разлива, когда «пачки сигарет» уже недостаточно, надо, чтоб обняли и сказали, что ты хороший, что гордятся тобой.

С поколения MTV какой спрос, но мы-то с вами знаем, и это из века знамо, что люди умирают очень часто из-за недолюбленности.

А бутылки – это так, антураж, идиотское следствие, способ, для Влада в тот момент потребный, достичь ослепительной, почти буддистской пустотности.

Мы-то знаем, что виноватых нет, потому что все виноваты.

...

…Мы сидим между проклятым баром и нехорошей квартирой в кафе на Смоленской площади, он говорит, что устал, я говорю, что надо отдохнуть, он говорит, какое там, именно сейчас надо доказать… Тут звучит в кафе песня «Ты сделана из огня», он улыбается улыбкой Гекльберри Финна и говорит, что любит эту песню.

Он сам был из огня. Мы у этого огня грелись и шли дальше.

В этом огне он и сгорел, не выдержав искушения обыденной жизнью, после команды «Снято!», не став бездушной пластиковой звездой, погрязшей в величии.

Басков

Когда парень говорит про девушку, с которой расстался, что она сняла шикарные апартаменты, а ему остались или достались апартаменты подешевле, победнее, попроще, и при этом заливается и других на то же подбивает, – одно из двух: либо это амплуа, либо специальная политика, призванная явить миру пример мужественного преодоления драмы, каковой скорее всего и не было.

Проблемы не в том, что Басков разошелся с Федоровой, и даже не в том, что он с ней и не сходился, а в том, что, будучи, может быть, даже хорошим парнем, Басков ложно оценивает обстоятельства и свое место в них.

Не верю в ёрничанье и квантовую физику тоже не верю, когда речь заходит о сердечных вопросах; я надеюсь, что НБ тоже в это не верит, но он знает, что ёрничанье вкупе с молвленным проформы дня «без нее себя не мыслю!» заведомо продаваемые материи.

Я верю в Душу, в неистовый и умиротворенный интим без брифингов на эту тему, и я верю в то, что никто не придет назад из тех, с кем мы играли в Чувства, и само Чувство не придет назад.

Я верю в изящество женской спины, пусть даже федоровской, а НБ не верит, или не так: верит, но больше верит и занят изяществом собственной спины.

Ему не до Федоровой, ему не до нас, он получает звание и поет прямо в Кремле при президенте, наверняка любуясь собой со стороны. Он слишком много думает о диете, потому что меня лично он утомил рассказами про похудание. Он из тех, кто, по меткому определению моей великой мамы, никогда не даст отдохнуть своей карьере.

Накануне мой маленький Данька проснулся от страшного сна и безудержно плакал. Я так всю ночь и проходил с ним по квартире, напевая ему грузинскую колыбельную. Знает ли НБ, что можно и по такой причине не спать? Не уверен. Узнает ли? Тем более не уверен.

Он очень хочет быть знаменитым артистом.

Только им.

Больше никем.

Скорее всего у него получится.

Он уже получил Народного; он верит в хороший скетч только на юбилеях важных персон, в бесконечное шутовство, в неправду, что он хороший ведущий; в то, что те, кто не любят его, дерьмовые люди; он сладкий и гадкий самопровозглашенный и самоназначенный «Золотой Голос России», и он больше не споет Федоровой «Я буду руки твои целовать», но споет любому, кто согласится считать его «золотым голосом».

Правда, при этом рук не целуя: навыков нет.

P.S. А ведь мы были на «ты». Только что не приятельствовали. Это было во времена, когда НБ еще не стал практиковать единственный, доступный ему актерский прием: переход из режима «простодушный паренек» в режим «Народный Артист».

На семейном Празднике Кати Лель он подошел ко мне и сказал: «Что вы это обо мне пишете?! А впрочем, мне все равно».

При всей спорности этой запальчивой реплики (таким артистам не все равно), отвечаю: вы не поверите, Николай, но мне тоже.

Басков обидел Киркорова деньгами

Шалый рокер Боно из U2 признался, что до приезда в Москву, каковой (приезд) априорно был возведен в ранг исторического события, он получал тьму угроз в электронном, что ли, виде. Разумеется, обошлось. Я про Боно хочу сказать. Парень он, конечно, сердечный, за мир во всем мире, горой стоит, готов сердцем поступиться, на муки себя обречь, но вот деньгами не поступится никогда. Толкнет речугу про голодающих эфиопских детей, а сам со шлюхами на яхте. Через пять минут после интервью.

На поэтическом вечере в Сен-Тропе, полагающий себя остроумцем, Басков решился на скользкий жанр – уколоть Киркорова. Сказал, что он, НБ, стоит 100 тысяч европейских, тогда как ФК всего-то 30. Присутствующие (а многие небось приглашали Филиппа и знают, что цифра увесистее) обратились в слух.

Жанр этот скользкий потому, что с ФК, как и со мной, лучше не связываться. В ответ Б. услышал, что он «свинья», «дурно воспитан» и не важно, за сколько работает ФК, сам талантище, – НБ не брезгует работать «за просто покушать».

Билан записал дуэт с крепкой певицей Анастейшей. Когда случаются такие коллаборации, участникам вменяется в обязанность славословить друг друга. В нашем случае аллилуйя на два голоса вышла знатная.

Но дифирамбы тоже стоят денег. Приезд дивы, недавно выбравшейся из тисков раковой опухоли, стоил 300 тысяч евро.

Юрий Шевчук, который когда путано, когда четко выказывал неприятие А. Макаревичу и И. Лагутенко (первый «якшается» с властью, второй – «вечно не в форме»), в Казани на рок-фестивале обнимался и с тем, и с другим.

Мятежная натура, актер Алексей Панин, заступившись за режиссера С. Говорухина, поучаствовал в бойне в ресторации в Выборге. Милиция взяла сторону культурной интеллигенции.

Хорошо зная Лешу Панина, особенно в застольном контексте, могу предположить, как они с мэтром культурно отдыхали.

Владимир Полупанов

Володя Полупанов написал предисловие к моей книге «Я», из-за которой многие люди посегодня готовы носить меня на руках, считая ее гениальной (и я полностью с ними согласен).

Книга блестящая, но и предисловие умопомрачительное.

Когда ВП в тонусе, он способен с пулеметной скоростью сыпать афоризмами, остротами, перлами, со снайперской точностью подбирая слова.

Появление этого материала если не спасло меня, то очень помогло – хотя бы появление на людях сделало возможным.

Я тогда еще ничего не знал про взаимную обусловленность и взаимное перетекание добра и зла; я хотел быть дирижером, а меня низвели до фигуранта из хора, холодно потеющего, и я летел в эту крутящуюся воронку, деморализованный и напуганный, – и тут звонит Полупанов, как будто догадавшийся, что у меня ломка почище наркотической, что у меня внутри зыбкий кисель, ненависть к себе и к вам, болото, что самотечение мое – это слезы.

С физической болью я справлялся, перед душевной пасовал, вычитывал у какого-нибудь Маркеса, как его герои противостояли многим летам одиночества, ибо я был уверен, что обречен на то же. Прислушиваясь к себе, ничего не слышал; этот кризис начисто устранил во мне и из меня гуманиста, и не было почти ни души, кто бы взялся меня врачевать, хоть бы теплым словом. Нет же, все с ученым видом знатока смотрели в сторону, когда я проходил, классический, стихийный нарядный герой-аутсайдер.

Удушающее однообразие проблемной жизни, когда проблемы приватизируют тебя, не оставляя ни единого шанса на твои интерпретации.

После этого материала у меня снова появился в осанке гвоздь, во взгляде сталь.

У меня всегда была прямая идиосинкразия к официальной идеологии; я всегда был во власти апологии частной жизни.

Это слышно и очевидно и по этому интервью, иллюстрирующему мое превращение из чудика во всеобщего фаворита.

У меня некороткая память: ВП стал моим личным фаворитом.

Отдельная благодарность – Товарищу – Господину Старкову, основателю АиФ, светлая ему память, медийному Гению, протянувшему мне руку помощи!

Brit Awards

[2]

Я под впечатлением от церемонии Brit Awards. Я не очень люблю наблюдать церемонии, которые ко мне не имеют отношения, но с профессиональной точки зрения мне нравится их смотреть, потому что я набираюсь опыта, продолжаю учиться, хотя мне уже очень много лет – это заметно даже по роликам, выложенным на TopPop.ru.

Мне много лет, и я считаю одним из своих редких достоинств при миллионе изъянов то, что мне не стыдно пожирать глазами все, что я вижу, а потом из всего этого извлекать экстракт под названием «смысл жизни». К смыслу жизни никто из нас не приблизится, но понять что-то можно – если будешь внимателен и строг к себе.

На церемонии Brit Awards наконец-то признали легендой поп-музыки группу Take That. Я смотрел эту церемонию, в первую очередь, из-за них. Вот что значит – годы не саморастраченные. Есть такое жестокое слово – «саморастрата». Вот что такое пятеро бойцов.

Я с куда меньшим пиететом, чем к четверым остальным, отношусь к Робби Уильямсу: все-таки его карьера – это особая статья, о которой нужно разговаривать отдельно. Какой способ проживания (а не прожигания!) жизни выбрали эти бойцы.

Я всплакнул в том моменте, когда они появились на сцене. Разумеется, я отдаю себе отчет в том, что на церемонии уже загодя было известно, что группа Take That победит в главной номинации, что хорошо поработали режиссеры, звуковики – но все это неважно. Важно то, что никаким светом и звуком не закамуфлируешь бедноту того, что ты собой являешь. Тебе не поможет Борис Краснов, тебе не поможет Евгений Фридлянд, если ты пустой.

То, как они живут – это их лица, их манера вести себя на публике, их блестящие песни с альбома «Progress» (правда, исполнили они только одну песню «Kidz», но даже по ней понятно, какой феерический альбом у них получился).

Название «Progress» – это то, чем я каждый день руководствуюсь, когда встаю, обхватываю голову руками и удивляюсь сам себе, тому, что я еще здесь и седлаю рейтинги. Мне кажется, это стремление прогрессировать. Это не саморастрата на посещение вечеринок всяких, якобы умных журналов.

Пока я смотрел церемонию, мне пришла в голову идея, которую я тут же, на TopPop.ru, оглашу. Это идея провести второй конкурс – после того, как к нам приезжала Анечка из Минска с папой и они тронули меня до слез, а человек я, должен вам сказать, крайне слезливый, как продукт болливудского кино, хотя тщательно это скрываю.

После того как феерически закончился наш первый конкурс, несмотря на то что многие из тех, кого я выбрал, не смогли приехать в силу разных обстоятельств, я объявляю второй.

Вчера я сдал в печать книгу «Эпоха и Я» – очередное мое творение, названное столь же скромно, как и первая книга. В этой книге, разумеется, есть раздел о поп-музыке, где я составил свой хит-парад.

...

Панегирик от Katya

Влюблена в Отара Кушанашвили

Текст вкусный, простой и очень задорный. Текст… Это не текст – это песня какая-то. Читать – одно удовольствие. Я хохотала не на каждой странице, а на каждой строчке.

Один человек спросил меня: «Хороший писатель?»

Ну какой же он писатель?? Публицист – может быть, но прежде всего – человек.

Я не знаю, зачем он написал и опубликовал эту книженцию. И если все написанное в ней – ложь, я первая брошу в себя камень.

Как человек тонкой душевной организации я даже плакала на страницах о Кутаиси, с такой любовью описан этот городок. Я ценю превыше всего людей, которые умеют любить. С теплотой читала страницы об отце и матери. И я уважаю людей, которые любят своих детей и не бросают их. Отар достоин любви, превозношения, восхищения, ценности и уважения.

Нет, я не жалею времени и денег, потраченных на эту книженцию, учитывая, что читала я ее прямо в магазине.

Я обещаю вам встречу, неслыханное застолье, рукопожатие и пение вам дифирамбов. Мне нужно, чтобы вы составили для меня свои личные хит-парады. Это должна быть десятка песен: абсолютно не важно, каких они будут жанров, какого года и какого исполнителя – нашего или зарубежного.

Составьте мне десятки самых любимых вами песен, помогавших вам выстраивать свою собственную жизнь. Мне нужны от вас личные хит-парады, которые я потом обдумаю и выберу того, кто не просто обозначит Брайана Ферри, Валерия Меладзе или группу «Ассорти», а вспомнит какую-нибудь жизненную ситуацию, когда эта песня впервые покорила его сердце. Тот, кто более оригинально преподнесет свою десятку, будет удостоен обеда и шикарной съемки для TopPop.ru.

С момента публикации этой колонки прошу вас вспомнить, что вы умные, достойные жители моей большой страны.

Специально в сегодняшней колонке я не говорю ничего про роман Оксаны Акиньшиной с Алексеем Воробьевым, потому что: а) после Take That говорить о них стыдно; б) мне до сих пор никто не объяснил, кто такой Алексей Воробьев.

Вы еще не ох…ли?

Я имею право на злословие. Это право на злословие, которое как отдельный вид искусства, как специальный жанр, дается не всякому, выстрадано мною самим отношением к профессии журналиста. Я слушаю и читаю все, что публикуется, я в курсе всего, что издается.

Может быть, та модель злословия, которую я утверждаю и на TopPop.ru, иногда избыточна, но упрекнуть меня в том, что я злословлю, не зная предмета, о котором злословлю, ни у кого не будет ни единого основания и впредь.

Один из модных (самоназначенных причем) журналистов Александр Горбачев написал в журнале «Афиша» про парня, которому 27 лет, Романа Литвинова. Его сценический псевдоним Mujuice. Поскольку вы люди, гораздо более просвещенные в отношении виртуальной реальности, чем я, вы наверняка слышали о нем.

Я послушал альбом, знание которого, как мне сказали, приравнивает человека к касте образованных людей. Называется альбом «Downshifting».

Сразу после Киева, где привычно выжег напалмом все вокруг сцены в проекте «Майdанс» своими блистательными комментариями, я первым делом поставил диск, чтобы внимательнейшим образом изучить то, про что написано: «Десять бешеных и нежных вещей о любви и боли, юности и смерти, новостройках и электричках, костях и черепах, звере, что рвется под кожей, и мире, что сходит с ума вокруг». Не ох**ли еще? Тогда продолжаю. «Грандиозный рок-альбом, где вместо гитар терменвокс и визгливый синтезатор. Новая электроника, непредвиденно становящаяся средством лечения внутренних растрат». Не ох**ли еще? Продолжаю. «Не треки, но песни, те самые, которые укладывают жизнь в пять стремительных минут. «Морская» XXI века, «Группа крови» (запомните, это всплывет в конце) для поколения нулевых».

Что после такой аннотации можно ждать от альбома? Что я поврежусь в уме, послушав его, пойму, что жизнь прожита бессмысленно, поскольку какой-то парень в 27 лет понял о жизни что-то такое, чего я не понял, даже поняв стихи Бродского – что не удалось больше никому, окромя покойного литературоведа Льва Лосева.

Если уж пишутся такие аннотации к альбому под названием «Downshifting», значит, что-то такое в этом альбоме завораживает людей, как флейта кобру.

Я не знаю, в каких отношениях журналист Горбачев находится с 27-летним Романом Литвиновым. После прочтения аннотации у меня появились самые живописные мысли о характере этой дружбы.

Потом я послушал альбом. Он меня не заворожил, как флейта кобру. Мне иногда, особенно после успешных поездок (а других у меня не бывает), изменяет олимпийская выдержка, когда я слушаю х**ню. Я становлюсь тем самым Стариком, на котором все федеральные каналы сделали бешеные рейтинги.

Мне изменила олимпийская выдержка, и я, пообещав в начале колонки не злословить, тем не менее скажу так. Mujuice, он же Роман Отарович Литвинишвили – не просто плохой, а ОЧЕНЬ плохой артист. По-настоящему плохой артист. И тут я перехожу на комплимент. Быть не понарошку, а по-настоящему плохим артистом – это уже немало.

Напрасно вы вычитываете в моих словах иронию. Это уже немало. Это не просто игра в плохого, а действительно что-то настолько плохое, что этому сложно подобрать дефиницию.

Какие-то специальные сердца, специальные ушные раковины конечно же найдут эту работу добротной, но только не мое сердце и не мои ушные раковины. Все-таки я люблю музыку.

Ни одна из этих песен, якобы «бешеных и нежных», не подбирается близко к «Группе крови», и, чтобы проводить такую аналогию, Горбачев должен был как следует нажраться. Покойный Виктор Цой потому и был гением, что от первой до последней строчки там бьет током такая харизма, и когда он поет строчки, написанные им самим: «Скажи тихонечко: “Я больше не ревную”, – на пальцы помертвелые подув», ты понимаешь, что Россия лишилась еще и огромадного поэта.

Когда этот молодой человек Роман Литвинов вываливается на меня с песней «Милый друг» с рифмами в духе Стаса Михайлова, это не «Группа крови» поколения нулевых, это нулевая группа крови для поколения е**нутых.

А что касается названия этой модной игры «Пригласите меня на фестиваль Гластонбери», это все я проходил в пионерских лагерях, когда ездил туда, на деньги мамы и папы, в шестом классе. Я проходил все это скверное подражание речевым оборотам Зинаиды Гиппиус. Меня этим не проберешь.

И поскольку откреститься от злословия мне не удалось, чтобы сказать хоть что-то хорошее, могу развить свой сомнительный комплимент под конец колонки. Роман Литвинов настолько плох, что может быть уверен хотя бы в одном: он не знает себе в этом равных. Он номер один в списке плохих полуоткрытий настоящего года.

Про Понаровскую – ясновидящую, «обыкновенное кооперативное кино» и Лолиту, которая душевно обнажается пред своим психологом уже десять лет

Ирина Понаровская утверждает, что умеет прозревать мысли. В 26 лет пережив клиническую смерть, она вынесла одиннадцать (11!) операций под общим наркозом. Тогда, парадоксальным образом, в ней поселился дар ясновидения.

Лолита душевно обнажается пред своим психологом уже десять лет. Уверяла меня, что ее личный психолог – и ясновидящая , и подруга в одном лице – помогает ей понять точный смысл происходящего.

Анжелика Агурбаш, рассуждая о недавнем «Евровидении», относительно почетного четвертого места Микки Ньютон (Украина), заметила, что места на конкурсе продаются. То есть их можно купить. Ну так иди и купи!

Не знаю, в курсе ли Игорь Крутой и Игорь Николаев того, что говорит об их совместном творении «Я люблю тебя до слез» перепевший его Сергей Мазаев. Из желания дать волю ностальгии он снялся в «Копейке» покойного Ивана Дыховичного, для которого и перепел лирический хит. Про двух Игорей известно, что при них – для них – полагается шаркать ножкой и общаться с надлежащим пафосом. Но соль в том, что и СМ – тоже та еще штучка, выдающийся интеллектуальный ерник. Оказывается, он перепел песню, потому что она являет собой самую выразительную иллюстрацию абсурдной советской эпохи, культивировавшей трэш (мусор). А титаны небось думали… и даже признали исполнение филигранным. Сверх всего, СМ любит букву «Е», против всяких реформ и произносит название как «Я люблю тебя ДА СЛЕЗ» – в отместку за то, что букву «Е», не уважая, не выделяют. Вот такой Екарный бабай.

Александра Новикова спросил, что он думает о Сергее Безрукове в образе Есенина, вообще о сериале. И – нарвался. «Безруков изобразил не Великого Пиита, а полупи. ра – хохотуна… Сериал отвратный, актер —…» (раскаленное слово. – О. К. ).

Владимир Бортко, которому за одно «Собачье сердце» нужно назначить пожизненную пенсию, даже если оказался бы серийным убийцей, про фильм Юрия Кары «Мастер и Маргарита» сказал: «Обыкновенное кооперативное кино». Показательно, что Б. – интеллигент. Мы-то с вами знаем, что кооперативное кино – это г…но.

Симулянты

Если верить статусам в «Фейсбуке», каждый шибздик участвовал в постановке «Аватара», за неделю облетел весь мир, жал джами далай-ламе и охраннику Ватикана, орал на лондонском концерте Take That; пил с Миком Джаггером. Знают, как противостоять темному времени, назубок – Стига Ларссона, ночами строят кубики на животе и сношаются зараз с семью партнерами, по утрам пьют коньяк XV века. Все время жрут устриц. Они все живут жизнь обаятельных придурков из MTVэшного сериала «Красавцы». Жизнью полной, полной в том числе фарта, бабла и рукопожатий со светилами. Их манерные заявления, их претензии на мою плохо понятую ими прозу оттеняются только редкими мыслями о плохом самочувствии, украшают их одиссеи.

Ненавижу.

Потому что вижу.

Вижу их каждый день – ровно в тот момент, когда они должны быть в Майами, демонстрируя одно из двух (первое – брезгливость) выражений лиц: непередаваемую пресыщенность как гром. При этом они скучны, как наши артисты во время интервью, и иной раз готовы копаться в баках на предмет обнаружения там недоеденного йогурта. Летают они не в Рим или Буэнос-Айрес, а в Геленджик, считая деньги даже на беляши. У них кризис и возраста, и морали, в наставниках у них такие же упыри, в начальниках такие же скучные, даже не летучие, мышки.

В выходные они смотрят «Глухаря», даже не «Безумцев», что по бессмысленности то же самое, что вычитать из нуля.

Пьют антидепрессанты, завязывают с пойлом, сидят на диете и прячутся от кредиторов.

И никогда они не видели пурпурный горизонт и серебряные звезды, про которые пишут в Сетях.

Какой-то дурной художник ввел в привычку любить и ненавидеть не людей, а созданные людьми фантомы, подобострастные к себе самим.

Плохо ли пытаться показаться лучше, чем есть? Наверное, нет. Но эти попытки чреваты тем, что получающиеся мутанты – это не мы.

Потому что Глеб Пьяных не заказывает кофе энтэвэшным голосом. Потому что по-хорошему не надо говорить слова «симулякры» и «начетничество», если не знаешь их значений. Потому что Александр Невский, когда идет по улице, не демонстрирует бицепсы.

Однако ж мало кто понимает, что мы и есть лучше, чем те, которые успешнее, потому что трогательнее.

Потому что, это я лично выяснил, даже Земфира – человек.

Вакарчук

Я сейчас вам продемонстрирую, как рождаются мои знаменитые шутки, которые потом берутся на прокат теми же самыми ребятами с ТНТ, поддаются огранке, обработке их шизофреническими умами и выдаются за свои.

На обложке нового номера журнала Esquire Гвинет Пэлтроу, про которую даже в Гвинее-Бисау знают, что ей хватило глупости уйти от Брэда Питташвили, написала: «Я не уверена, что вообще должна что-то говорить». Моментальная реакция дядюшки ОК: я в этом тоже, Гвинет, не уверен.

Этот редкий пример самокритичного отношения, продемонстрированный Пэлтроу, которая до сих пор считается хорошей актрисой только из уважения к Брюсу Пэлтроу, ее отцу, спродюсировавшему несколько хороших фильмов, про которые никто ничего не знает, должен послужить уроком всем.

Как должно послужить уроком появление Вакарчука, лидера группы «Океан Эльзы», о котором я хотел сегодня сказать отдельное слово.

Когда Вакарчук появляется на русском ТВ, он тут же становится высокомерным, как магараджа, и я до приезда на съемки «Разбора полетов» в Киев полагал его человеком именно таким – высокомерным.

Я однажды брал у него интервью для почившего канала «ТВ-6 Москва». Он именно так себя и вел – как посланец какой-то недосягаемой для русской, украинской публики эстрадной культуры, как человек, который делает большое одолжение.

Прошли годы, за это время он вляпался в говно, был депутатом Верховной рады, а это субстанция еще более жидкая, нежели российская, был советником президента по культуре – того самого, который смертельно обижался на слово «хохол» (смысла этого слова я до сих пор не понимаю, потому что мне в голову не приходило называть хохлами своих украинских товарищей. Хитрожопыми – да, но хохлами никогда).

...

Оказывается, Вакарчук действительно в Украине – человек культовый. Он передает ген поклонения перед украинской мовой и эстрадной культурой в ее рок-транскрипции всем, кто идет вслед за ним.

Что самое удивительное, с годами Вакарчук выглядит моложе. Я всегда смеялся над ним и публично размышлял, как ему удается создавать видимость густой шевелюры, когда у него три волосинки. При ближайшем рассмотрении дела оказались не так плохи. Он патлатый, подтянутый, говорит на нескольких языках – во время съемки, разумеется, на родном языке. И он полон уважения ко всем, с кем имеет дело.

Он пришел разговаривать о положении дел на украинской эстраде, о положении дел в музыке вообще, о U2, о Мике Джаггере, о литературе, которую он поглощает с чуть меньшей интенсивностью, чем я, но поглощает – что для наших рокеров удивительная штука.

Наша съемочная бригада записала беседу с ним, он был одним из гостей, и я даже не знаю, как вам передать, до какой степени я проникся уважением к Вакарчуку. Его последний альбом, который я послушал задним числом, альбом «Океана Эльзы» – конечно шедевр. С той точки зрения, что если музыка наднациональна и сделана очень хорошо, то на каком языке она пропета – это уже дело тридцать пятое. Это музыка европейского уровня, сделанная простыми украинскими парнями и инициированная их фронтменом.

Кстати, за употребление варваризмов мы во время интервью немного друг друга пошпыняли, поскольку ни он, ни я варваризмов не любим. Поэтому вместо «фронтмена» прошу использовать слово «лидер».

Конечно, все идеи, которые генерирует Вакарчук, соединяя эстетику исходной англоязычной рок-культуры с рок-культурой в ее украинском понимании, все, что он делает на этом поприще, вызывает глубочайшее уважение.

Он проехался в прошлом году по всей Украине. Я спросил его, были ли полны залы. Ответом были вскинутые домиком брови. Я так понимаю, что в отличие от туземного положения дел в наших палестинах, Вакарчук там действительно дорос до масштаба личности, объединяющей вокруг себя молодых.

Это было удивительно приятно наблюдать по хронике, которую я посмотрел, и по музыке. Музыка не стыдная. На мой вопрос в конце съемки, что для него главное в жизни, он сказал, снова вскинув брови домиком: «Конечно семья».

Вот в отношении не Гвинет Пэлтроу, а Святослава Вакарчука, я уверен, что он обязан говорить, потому что, в отличие от того, что брякнет Гвинет Пэлтроу, актриса в одном ряду с Дженнифер Энистон и Пенелопой Круз, то, что скажет Вакарчук, – нужно. Пусть и в одной отдельно взятой стране. Стране, которая хочет производить своих героев, а не снимать кальку с западных (вы знаете, про какую страну я говорю сейчас).

Агата Милые декаденты

Памяти Сани Козлова

Я в первой – Блистательной! – книге два слова молвил об «Агате Кристи»; меня извели: «мало!», «Любишь? Докажи!»

Мое сердце достаточно просторное, присаживайтесь, будет вам про АК.

От ОК.

Я узнал-услышал их, когда, еще в Кутаиси, пытался научиться не волноваться из-за х*йни, вроде общественного мнения и погоды, грезил о деньгах, чтоб не стыдно перед родителями, чтоб я оправдал и т. д.

И вдруг – по башке! – салонное декадентство с элементами фронды, в любую секунду чреватую либо тошнотой, либо влюбленностью в это пороховое паясничанье, столь выспренно-пафосное, что я тут же услышал единоверцев, которых, предположил я сразу, за их инаковость, за их вычурность многие хотели бы подвергнуть… назовем это поркой.

Все слышат в песнях АК то, что хотят услышать. Кто-то – про деморализующий страх исхода, я вижу радугу над кладбищем.

Меня, знаете ли, раздражает, когда меня со сцены учат, да еще и топорными дефинициями. Тому, кто вознамерится покорить меня, надобно знать, что у меня тонкий вкус, богатая фантазия и, помимо означенных шикарностей, Ай-Кью высочайший.

Самоловы знают.

Они, как и я, знавали и дно, и вкус катарсиса, и обиду на свою долю и согласие с ней; и готовы были жертвовать чем угодно, лишь бы правду свою отстоять, отказываясь даже от мелких уступок обывательщине.

Музыка нужна даже тогда – а может быть, кому-то она именно тогда и нужна – когда ты ненавидишь весь белый свет. Я знаю тьму песен АК, которые врачуют, но не нежностью, а клином.

Они намеренно выбрали немереную манерную стилистику, где только посвященный может наслаждаться только ему слышимыми чистотой и ясностью.

Всю карьеру, пока Кинчев вращал очами, Самойловы построили на меланхолическом выражении лиц, на которых читались непередаваемые ощущения от контактов с иными мирами.

Пока другие группы (кроме, может быть, «Чайфа») играли самозабвенное барахло, АК не унималась в своей амбициозности: каждый альбом был лучше предыдущего.

С годами не утратив тонкости красок, они (братовья) утратили близость. И разошлись, чтобы стать счастливыми где-то там, в блаженном далеко, и поодиночке.

АК были истребителями скверны; у них были невероятно высокие стандарты относительно поклонников (это очевидно по мне).

Моя репутация пропащего человека тем не менее держится вот на таких проявлениях вкусовщины. Скажу ужасную вещь: «АК» – лучшее, что было в этой стране в области рок-музыки.

Стремление к понятности не мешало им быть вычурными, на глазах превращаясь в постановщиков поэтических клинов ужасов, усугубленных содержательной рифмой.

Все их песни были об этом, о согласии с человеческой долей. При том, что доля эта – ужасна.

Теперь один корчит из себя загробного Будду, а второй тратит себя зазря: воюет с Троицким.

Мой коллектив развалили, суки.

Я подарю тебе канареечный бьюик!

Справка. Во-первых, я обожаю наши поп-песни. Они – таблетка от всех хворостей, возьми хоть мигрень, хоть проблемки с двенадцатиперстной. Они – зеркало: так мы живем, так мы чувствуем, так мы любим. (Извините, пожалуйста, что лишил вас иллюзий: вы-то думали, что живете по-другому, очень высокому, душевному разряду. Ан нет.) Поп-песни встряхивают через смех, через усмешечку, через грустинку; то, что вы прочтете ниже, – это прозаический урожай, снятый на поле нашего поп-музона; я не был уверен, интересно ли будет вам читать, как я домысливал «инфузорийно-туфельковые» песенки, посему обильно инкрустировал сюжет об ахах и охах виньетками, которые выдают во мне прилежного читателя сардонических мастеров.

Я рецензий, в советском смысле слова, слава тебе Господи, не пишу, а посему эти записки лишены «духовности». Так… улыбаюсь, радуюсь жизни.

(А вы говорите: наша массовая культура, по причине той, что она – чистой воды пустельга, не способствует чему-то хорошему, светлому, в моем, пигмейском, случае – еще как способствует!)

...

Записка мадам Н.

Как написал поэт, по небу разбросаны, как вещи холостяка, тучи, и примерно такое же настроение у меня. Мадам, я думал, Вам 20, а Вам – все 29. Должен Вам сказать, что это непростительно много, и я рад, что планы, которые я вынашивал, мечтая о нашем альянсе, снимаются. Вот если бы Вам было 20, можно было бы допустить, что у Вас впереди колоритное будущее. А что у Вас, в Ваши 29, может еще случиться, если жизнь практически прожита?! Другое дело – я. Мне тридцать семь, и для людей я – олицетворение мажора, я крепок, напорист, энергичен и красив, черт меня дери! Впрочем, Вы сами все… Для мужика в тридцать семь жизнь только стартует, огонь в чреслах только начинает гореть, он вот-вот для кого-то станет светом жизни!

Я бодр, как футболист в первом тайме, как Григорьев после информации о проданном тираже, я бодр, боже мой, как Кафельников в лучшие минуты.

А Вы? Простите, но я нахожу Вас подозрительной. Вы думали, что, ловко орудуя на кухне, с посудой расправляясь – раз! раз! – Вы на меня произведете впечатление, которое называется «неизгладимым»? Что вот через каждый час Вы предлагаете мне ватрушки, как-то особенно смотрите в глаза. И я поддамся? Видали мы… Меня этим не возьмешь: тем, что с утра все готово, даже носки аккуратно выглажены, даже про чай второй раз говорить не приходится, даже сигару подносите. Интересно, вот зачем это все? Я и так все вижу. Я, между прочим, еще ого-го! Я и трибуном могу быть. Вы-то, милая, хоть знаете, что такое трибун? Уверен, не знаете, а я не только знаю, но я и есть этот самый трибун, и во мне вообще столько хорошего, я удивляюсь порой сам! Я из того разряда людей, которые сочетают рожу, то есть, простите, лицо, и богатый внутренний мир, и выпад тех, кто рискует со мной спорить, я отражаю изящно, про себя цитируя Лермонтова. (А Вы-то хоть одну строчку из него, душа моя, вспомните? То-то же!)

Кому-то не понравится, что я так рассуждаю, но я знаю себе цену, Вы мне не партия, ну что я могу признать? Я могу признать, что стал благодаря Вам гладким, спасибо, второй подбородок появился, спасибо, временами сам себе кажусь человеком спокойным, что смешно. За это, да, я Вас благодарю.

Но Вам, Мадам, 29! Через несколько, пять-десять, не суть важно, лет у Вас начнутся болячки, и это накалит обстановку, потому что когда Вам станет худо, я не смогу Вам помочь: не умею. И будем маяться – и Вы, и я. Вас это будет унижать, меня это будет угнетать, так, что и думать забудьте про меня.

Ну да, ну да, мне тоже неприятно, но Вам 29, не буду же я… право слово!

А потом заметьте, дорогуша, я даже трюмо не забираю.

Другой бы забрал, а я – нет.

Если вдруг захотите меня где увидеть, осознать, кого Вы потеряли из-за надвигающихся болячек, меня ищите везде: в аэропортах, в кинозалах, где я развиваюсь, реже в библиотеках, где я уже прочел все, на базарной площади, где я кричу продавцу «Урод», в дорогих забегаловках, где я всегда пью пиво, но не много, чтоб форму не попортить.

У меня есть четкие планы, как мне дальше быть. Главное – найти девушку не старше 18-ти, смять ее в комок, опрокинуть все ее планы относительно самостоятельности, научить по-особому смотреть, чтобы в глазах ее ясных светилась гордость от того, что лучший мужик с ней, но и вообще манерам обучить, ну Вы понимаете, о чем я говорю.

И чтоб первые двадцать лет никаких детей! Никаких! Это помешает звезды с неба хватать.

Я плыву на утлой лодочке по этому бешеному океану, отсюда некоторая резковатость тона, мой челн трясет, я думаю о будущем.

Курьер Банка «Огни Большой мечты» Потогонов С.И.

...

Справка. Я не знаю, в какую жанровую номинацию впихнуть эту ахинею. Пардон за нарциссизм, по части которого я уступаю только двум своим любимым людям – Григорьеву и Демидову. Но мне эта ахинея очень нравится.

Она показывает: даже поп-музыка, на которой все нормальные люди нажили неврастению, полна поводов для хоть какого-нибудь умственного процесса.

За походом я не преминул, конечно, спародировать наших боевых и пьющих мужиков, которые всерьез думают, что они «красивы и мужественны».

На все вещи на свете нужно смотреть изящно: не бездумно, но изящно.

Как я, например. Нужно обладать некоторым изяществом, чтобы в песнях, где вся коллизия сводится к тому, что он его накалывает, и она его накалывает, – увидеть возможность высказаться на тему «Не подходи ко мне, я обиделась».

Памяти Майкла Джексона Абсолютное существо

Майкл Джексон – дух бессмертный, МД – время золотое, МД – дух времени, МД – бессмертный дух золотого времени.

На все времена.

Неправда, что он последние годы саботировал карьеру.

Это мы саботировали его.

Как оказалось, он и в момент саботажа творил, и от творений этих, которые я полагаю эталонными, такие же непередаваемые ощущения, как от всего, чему тесно в рамках нормы.

Его глаза, полные грусти.

И наши – горящие каждый раз, когда Миша нам поет.

Он уместен даже сейчас, во времена, когда необыкновенно популярна тема узости анального сфинктера.

От любой его мелодии сердце бьется, а от воспоминания о его внезапной смерти темнеет в глазах.

Он был весь – бунт против квантовой физики, поскольку жил сердцем.

Он пришел в этот мир любить, но, покидая его, не чувствовал себя любимым, хотя сам продолжал любить.

Я в то утро позвонил Павлиашвили, плача, сказал ему, что УБИЛИ великого певца беспримесной любви, которого, ко всему, до убийства сначала откровенно саботировали.

Потом я, плача, стал обзванивать всех и орать: «Поднимайся, заспанная ржа! Мишку убили!»

Как будто взлетел над поверхностью Земли – и шмякнулся оземь.

Его жизнь – фильм без жанра, над жанрами, вне их. Тут тебе и фантастика, и автобиография, и драма, и мело-, и комедь, жестокая местами.

Он был нашим спасением от занудства однообразных дней. Даже признавая, что о МД все после смерти написали лишь в силу стадного инстинкта, потому что последние лет пятнадцать нам дела не было до него, мы должны договориться, что его кончина – дурной сон.

...

Его потустороннее совершенство, легкое напряжение даже в экспозициях, нелегкое напряжение в киношках, которые он попутно снимал, его полуулыбка, – все говорило о том, что он человек очень специального ума. От всего его облика исходило спокойное знание того, что он Особенный.

Но иногда от его облика исходило изнурение. Так бывает с революционерами, так бывает с неуклюжими детьми, за секунду, в зависимости от тона с ними, меняющими собственный тон.

Иногда было очевидно, что он подвергается паническим атакам перед выходом даже не на сцену, – в люди.

Он одновременно казался существом образцовой жизнерадостности и существом образцовой депрессивности; оба эти существа тосковали по Абсолюту.

Они слились в одно, завладели Абсолютом – и отлетело Существо.

Абсолютное Существо.

Рыбак не хочет быть звездой, Бегбедер хочет кокаина, Винокур хочет защитить Дубовицкую

Александру Рыбаку осточертело быть звездой, он хочет выйти из строя, он хочет быть просто музыкантом; его возмущает, что люди, приглашая его, хотят слышать одни и те же пять песен. А он вообще-то классический скрипач, призванный сеять вечное. Он готов к созданию семьи, его избранница норвежская барышня, и у него на счет отношений строгие представления. Он покинул один из украинских проектов, ибо не хотел быть марионеткой (наверное, попросили спеть живьем).

Полуписатель-полупокер Ф. Бегбедер, который умеет хорошо и плохо делать две вещи: соответственно несуразности и писать книжки, в Киеве пытался остроумничать. Я стоял в трех плевках от натурально плевавшегося ФБ и слышал, как на вопрос, какие славянские красивые слова он выучил, ФБ ответил: «отсос». Ну, каждому – по интересам. Еще он жаловался на то, что трезвым ему быть неприятно, а кокаина ему на гастролях недостает («а качество того, что есть, – добавил бы любой наш артист, – хромает»).

Нет, конечно, Регину Дубовицкую («Аншлаг») корреспондент бесполой мымрой не называл. Он, беседуя с Владимиром Винокуром, просто расспрашивал маэстро о Ней, и расспрашивал, что характерно, иронически. ВВ решил за нее заступиться, но сделал это весьма своеобразно: «Да, у нее несценическая внешность, да, она не изучала сценическую речь…» После этих слов никакой комплимент ее профессионализму уже не работает.

Татьяна Егорова, которая всем людям Земли уже четыре миллиона раз сообщила, что была, есть и будет единственной любовью Андрея Миронова, в очередной раз поведала миру, что Ширвиндт и Державин люто завидовали АМ, называясь при этом его друзьями и всегда пользуясь этой дружбой. А после «Бриллиантовой руки» «друганам» жить расхотелось – до того их выводил из себя культ Миронова.

У меня нет моральных прав анализировать эту ситуацию, замечу только, что с Державиным я знаком и точно знаю, хотя знаком не коротко, что зависть – это не про него.

ТЕ утверждает, что, ежели б она лгала, на нее поименованные товарищи подали б в суд. Как-то не приходит ей в голову, что иные люди не подают в суд из разных соображений.

Например, чтоб не мараться.

Агутин и Воробей – мутанты, Пачино и де Ниро – подружки

Вы давно не слышали про Стаса Пьеху, про Тимати, про Агутина, про Татьяну Лазареву, про Елену Воробей, про Кирилла Андреева?

Стас Пьеха настолько хорошо себя чувствует в Киеве, что подыскивает себе квартиру. Он приглашен в качестве продюсера (!) в один из самых значительных ТВ-проектов Украины, являющих собой синтез «Последнего героя» и «Фабрики звезд», где нужно быть актером, певцом и куратором зараз. Сдав обороты здесь, там каждым своим появлением СП (рассказывают знакомые журналисты) способствует помрачению женских умов, над каковыми умами, равно как и мыслями, СП там (рассказала одна хорошенькая официантка) «царит единодержавно».

С Тимати та же история неадекватной оценки его деятельности: если в наших палестинах он милый, но забавник, претендующий на роль 50 cent, то там он 50 cent (известный рэпер, прославившийся мерзкой мордой и лозунгом «Разбогатей или сдохни) и есть. В один из вечеров я включил ТВ и обомлел: Т. сидел в передаче «Глубокое бурение» на Первом Национальном: ну, как если бы Доминик Джокер или певица Нюша сидели бы перед Познером и говорили тому, что, старик, ты неправильно живешь.

Агутин и Лазарева, Воробей и Андреев участвуют в шоу «Две звезды», и в тот вечер, когда я их наблюдал, очень напоминали ботаников, заключенных в тела звезд.

Я не знаю, в чем тут дело. Все они милые люди, но так безбожно выпячиваются и такие фальшивые речи толкают, что чертям тошно.

Звезды дружат со звездами, и даже после ядерного взрыва их мутанты будут держаться вместе (проклиная при этом друг дружку за спиной).

Вот вроде бы, декларируя приязнь, никогда не водили хлеб-соль Аль Пачино и де Ниро, а тут безжалостная американская пресса объявила их не друзьями, а «подружками» по позору, читай: несчастью. И это считается нормальным. Если оконфузился – получи.

Титаны снялись в картине, полной дерьма – «Право на убийство», и, невзирая на…, тут же угодили в список 50 самых худших актеров за всю историю кино.

(Я тут вознамерился перевести вам заметку про этот рейтинг, снабдив его своими комментариями.)

Критерии нормы сдвинулись, это правда, и будьте готовы к тому, что скоро Познер действительно позовет побалясничать на проклятые вопросы Ирину Дубцову.

Самовлюбленная заметка об украинском ТВ

По ток-шоу «Разбор полетов» на киевском канале «Интер», где я умничаю вместе с Юлией Литвиненко (найдите в Сети), легко определить динамику общественных умонастроений Украины. Эту динамику легко описать, взяв за символ правления Ющенко Запад, а за символ правления Януковича – Россию.

Ю. Литвиненко – «a real smart lady»; она подбирает темы, я их помогаю аранжировать и разукрашивать.

Никто не делает там скидок на то, что я часть грузино-русской субкультуры, напротив, я испытал на себе силу национальных стереотипов и уже отказался от услуг переводчика. (Прочтите еще раз: отказался от услуг переводчика, будучи соведущим популярнейшего ток-шоу!)

Любой осел, переходя через ручей, думает, любуясь своим отражением, что у него поступь коня. Вы это знаете по «Пусть говорят».

Ровно такая же история и с «Разбором полетов».

Зато в нем, в «Разборе», невероятно высок коэффициент художественной забористости! Это там я услышал песню мощной группы «Я хочу твово тепла, я хочу твово бабла» – и при этом песня была вовсе не сатирической, а вовсе даже лирической; это там я изрек свою лучшую шутку за последнюю неделю, когда дива-дева, нахамившая мне, услышала в ответ: «Я тоже слышал о вас. Говорят, что вы ищете мужа и очень легки в общении. В обратном порядке».

На съемках я часто играл в ничтожного, слабого, плохого человека, но играл улыбчиво, подстрекая собеседников, а такое самоуничижение, да с веселой рожицей, в России не проходит.

У нашего ТВ вообще «волосы и кожа одного цвета», у украинского состояние характеризуется веселым «кровь с молоком».

У нас тут в Останкино у всех «буржуазный прищур и интуристовская бодрость», а у них на главном канале, на «Интере» (где, разумеется, лицом – я), Владимиру Зеленскому – 35, а он главный на главном, весел и полон затей.

Мы сняли программы: о гламуре, о «Евровидении», о противостоянии блондинок и брюнеток, о рекламе, о звездах Интернета, об искусстве соблазна, о засилье электронщины, об армии, о футболе, о пластической хирургии.

Каждая – жестокая и помпезная, как сталинская индустриализация, с широким использованием звездного человеческого материала, который неподатлив везде – что в Украине, что в России, что в Грузии.

Но на то и разборы, чтобы было лихо.

Зверски захотелось!

Ненавижу, когда перепевки классиков служат неким подобием костылей.

Слава Богу, Роме Зверю, лидеру группы «Звери», в новом альбоме «Музы» удалось этого избежать.

Единственный ресурс, который был и есть у Ромы, стесняющегося своей природной фамилии Билык, – это репутация хорошего парня, временами обнаруживающего грандиозное самомнение (что при ближнем рассмотрении оказывается кривдой).

И то сказать, «Звери» не отличались глубокомыслием, не имитировали его, не играли в него, как Звягинцев в кино.

«На модном слове идеал тихонько Ленский засыпал», а Рома пел про девчонок и парней, которым девчонки позарез нужны, а в иных песнях даже вербализировал, для чего.

Цель искусства (даже такого жалкого, как попс) – идеал, а не нравоучение. Все-таки «огонь моих чресел», а не «тянитесь к Свету!» (это потом).

Все хотят быть «новыми Цоями». Noize МС хотел, хочет электронщик Муджус, юный и смешной, потому что тоже попался на удочку, на вид и «на ухо» элементарной песенной матрицы «Кино».

Но Рома Билык поступил хитрее. Он знал, что имеет дело с «мгновенной классикой», и перепел ее без хитрости, без претензии, без «нового прочтения», но стремительно, с ударом по программной строчке.

Удивил сам альбом «Музы». Экзистенциальный поединок РБ с собственной «коммерциализацией» сопровождается таким животным драйвом, будто группа вот-вот (а не десяток лет тому) народилась. Так у нас не играют уже.

РБ – парень по рок-н-ролльным меркам не героической наружности, но рокер милостью Божией, хотя именно что ножницы между внешностью и тем, что напоминает по ярости раннего Кинчева, не у одного меня вызывают улыбку.

Кстати, про улыбку. У того же Кинчева, кажется, атрофированы мышцы, отвечающие за нее. Это слышно. И видно: КК слишком уж живописно страдает.

Конечно, и РБ перегибает по части манерности. В альбоме есть такие откровенные сигналы школьным дискотекам! Стишки вроде «Хочу тебя, как ты меня». И то сказать, если разложить успех «Зверей» на составляющие, там только что не генеральная – обслуживание подростков, температура авторского взгляда на проблемы коих должна быть «летней», иначе пошлют. Это для взрослых лучшая часть любви – это рассказ о ней, а недорослю важны звуки, запахи, ощупь.

Тут никаких экспромтов, никаких перемен.

Но в принципе, они этих перемен захотят.

Как РБ. Которому их просто зверски захотелось.

Леди Гага – это женский эквивалент Отарика

Я давно хотел назвать какую-нибудь из своих блистательных статей «Чака-чака-бум-бум». Я первый, кто додумался заменить претензии на метафористику вот этим ядреным «Чака-чака-бум-бум».

Какую статью о нашем вьетнамском шоу-бизнесе ни возьми, этот заголовок универсален. Дарю его Володе Полупанову. Если он пишет интервью с кем-либо из участников церемонии вручения цацек МУЗ ТВ, он может смело так назвать эту статью.

Я хотел посвятить колонку совсем другому событию, очень важному для меня с моральной точки зрения – куда важнее, чем приезд никому не нужного уже и в самой Британии Крейга Дэвида.

Но именно Крейг Дэвид, Шэрон Стоун и удивительный человек с лицом грузинского лоха по имени Араш заставили меня резко поменять оптику. И теперь через оптический прибор я рассматриваю все, ради чего вы весь год трясетесь в ожиданий появления своих плохо поющих любимцев.

Но начнем мы с Леди Гага. Или Чака-чака-бум-бум-га-га-га. Леди Гага считает нас всех идиотами. Я должен вам сказать, что Америка представила миру модель экспансии в виде самой уродливой девчонки на сцене, которую я когда-либо наблюдал.

Чака-чака-бум-бум-га-га-га выпустила новый альбом. Я его слушал в выходные дни, пока вы рыгали от суррогатного пива, а я смотрел новое кино, читал книжки и размышлял об устройстве вселенной.

В этой вселенной появилось не лишенное обаяния – не спорю – но совершенно заурядное говнецо Чака-чака-бум-бум-га-га-га и довело до блеска теорию о покорении мира, возведенную в абсолют ее подругой Мадонной, и, понемногу откусив от каждого, кто отметился в мировой популярной культуре, явила миру продукт эклектичный, но по-американски нахрапистый. Это такое экстенсивное музыкальное земледелие.

...

Я послушал эти песни и полагаю, что Леди Гага с ее чака-чака-бум-бум – это женский эквивалент великого Отарика. Там такая нахрапистая уверенность, что эти песни сойдут и для саммитов, и для дискотеки в тульской губернии. И это такая всесокрушающая уверенность, что я думаю: и на саммите, и уж точно на дискотечной площадке будут стоять стоны и визг.

Это действительно никчемный, совершенно дурацкий альбом, где самое главное – это крики «О-о-о!», «Чака-чака-бум-бум!», гомерический хохот, призывы быть послушными Богу и в то же самое время посылать его на х**.

Если ее первый альбом был о том, как тяжело стать знаменитой, то второй альбом, по всем канонам бухарестского рок-н-ролла, посвящен тому, что с этой славой делать.

Как выясняется, ничего не было ни в первом альбоме, ни во втором. Но поскольку все вокруг талдычат, что слушать надо Леди Чака-чака-бум-бум-га-га-га, то вы ее и слушаете. Я оставляю вас наедине с этим говном.

Пошли дальше. МУЗ ТВ. Не с чем сравнивать эту церемонию. Нет в наших палестинах ничего такого, что послужило бы мне поводом для критического анализа. Красивая церемония, спору нет, но состав год от года становится все более диким.

Еще до того, как закончилась церемония, я уже знал, кто победит на следующей, в июне будущего года. Это нетрудно предсказать. Как нетрудно предсказать состав шуток ведущих. Нетрудно догадаться, что будет пикировка Ксении Собчак с кем-нибудь от гомосексуального клана. Но я всякий раз гадаю: кого из давно уже не нужных мировому шоу-бизнесу однодневок или потерявших свою актуальность артистов привезут теперь?

Шэрон Стоун, которая теперь чаще приземляется в «Шереметьево-2», чем даже Тото Кутуньо, эта культовая дама, которой я поклонялся всю свою жизнь, и теперь глазам не верю, когда ее имя присобачено к любому событию, даже к открытию липецкой кожевенной фабрики – она не перестает меня разочаровывать. Видно, она задалась целью стать воплощением чака-чака-бум-бум.

Видно, настолько плохо дела: если кто-нибудь видел ее последнюю роль в фильме «Заговор в Бирме», то поймет, что от актерского таланта там остались рожки да ножки.

Поскольку мы знаем, кто организует церемонию МУЗ ТВ, у меня есть подозрение, что Шэрон Стоун появится на «Новой волне» в Юрмале.

Араш, похожий на сильно пережеванный лаваш, будет на всех русских тусовках, этот омерзительный, мне кажется, пахнущий навозом паренек. Он тоже наверняка будет в Юрмале.

Крейг Дэвид, которому место в клубе уровня «Метелицы», причем в караоке, а не на центральной площадке, был одним из самых многообещающих ритм-н-блюзовых артистов Британии в те годы, когда я учился безошибочно писать фразу «Мама мыла раму».

Теперь он выступает на днях рождения четвертого секретаря председателя правления «Жопа-банка», и это предел его мечтаний.

Они все будут ездить сюда, потому что больше никуда не ездят. Поверьте уж мне, самому осведомленному представителю профессии чака-чака-бум-бум-га-га-га.

Когда вы мне говорите, что Крейг Дэвид – модный артист во всем мире, я вам отвечаю: «га-га-га». И все это происходит на фоне громко звучащей песни без начала и конца со словами «Jesus» и «fuck» певицы, олицетворяющей этот стиль.

Все в мире превратилось в перевертыши. Лишь бы пустить пыль в глаза.

Она пускает в пыль глаза, так же, как и организаторы премии, говоря, что Крейг Дэвид и Араш – всемирно известные артисты.

Так же, как и Шэрон Стоун, которая не появляется на пресс-конференциях, потому что ей там нечего сказать, хоть IQ у нее, как говорят (я уже и в этом сомневаюсь), чуть выше, чем у Полупанова. Она не появится там, потому что все, что ей нужно сказать, ограничивается одной строчкой: «Однажды я снималась в фильме “Основной инстинкт”».

Только б водились деньжонки

Вася Обломов, которого в прежней жизни звали Вася Гончаров, взял себе псевдоним, спел песню «Еду в Магадан», а потом выпустил альбом «Повести и рассказы», и о нем сейчас пишут все модные журналы.

Вася Гончаров был фронтменом – да простит меня Евгений Фридлянд за это слово – группы «Чебоза» из Питера.

Однажды во время съемок на канале ТВЦ я сказал ему, чтобы он прекращал играть со сцены е**щую мои нежные уши, бритпоповскую х**ню.

Более унылую, тоскливую музыку, чем играла группа «Чебоза», могли бы сыграть только братья Галлахеры. Но это был питерский вариант, что усугубляло вину Гончарова перед миром, где парни слушают Эроса Рамазотти и Стиви Вандера.

Он обиделся и нагрубил во время съемок мне, уже пьяненькому, поэтому мне пох** были его обиды.

Я вспомнил об этом, потому что там я ему сделал замечание: чем скорее вы забудете брит-поп, чем больше самоиронии у вас появится, чем быстрее вы вспомните о том, что вы образованный парень, хоть прической и пытаетесь напоминать Деймона Албарна, тем скорее придет к вам успех. Потому что живете вы в Магадане, а не в Лондоне.

Прошло время, и я, злейший враг музыкальных критиков, узнаю, что Обломов – это и есть Гончаров. Прошу TopPop.ru опубликовать объявление о том, что я жду благодарности от Обломова, иначе обломаю ему рога. Потому что он внял моему призыву, перестал вые***ться и поет бездарные, но хотя бы полные самоиронии песни.

Второй момент. Группа «Градусы». Я всегда выдерживаю долгую паузу, когда идет трепотня про какую-то группу, и это принимает характер пандемии. Это время я пропускаю и только потом слушаю. Что касается группы «Градусы», то я должен признать, что чувство юмора и качество в их случае сошлись.

Но, судя по тому, что у них называется лицами, век «Градусов» недолог. Не потому что я по-пошлому обыгрываю сейчас название «Градусы», нет – просто это не Таkе Тhat. Я имею в виду визуально.

Это не Робби Уильямс, если им претит сладкий Марк Оуэн. Они не источают желания улучшить демографию в стране. Для кого-то, конечно, и депутаты Госдумы – сексуальные существа, но я сейчас говорю с позиции человека, который раскрутил Backstreet Boys. Нету харизмы. Но некоторые тексты очень хороши.

К музыкальному обрамлению, чувствую, руку прикладывал какой-то грузин. Чувствую, что там есть что-то грузинское, не потому что услышал какое-то слово в речитативе, а потому что в музыкальном обрамлении есть намек на знание канонов полифонии. Это очень важный момент.

Павел Кашин, про которого мне говорят, что он го**он, и я склонен этому верить, потому что это говорят люди, которые редко бросаются обидными словечками. Но тем не менее он выпустил неплохой альбомчик. Я его слушал с удовольствием.

Кашин – очень странный артист, он никогда не будет популярным. Всегда будут вспоминать ту самую песню про город. Но, то что он одарен – давайте хотя бы ТорРор. это признает, если у парня из-за скверного характера проблемы с социумом.

Если бы у него были проблемы со мной, он бы пожалел о дне своего рождения. Но пока проблем со мной у него не было. Я должен быть объективным: альбом – не позорный, а по нынешним временам это уже очень много.

И в заключение всем тем, кто умничает и вступает в пикировки друг с другом, хочу представить свою версию того, зачем парень приходит в шоу-бизнес. Это стихотворение посвящается Владимиру Полупанову.

Только бы льнули девчонки,

К черту пославшие стыд.

Только б водились деньжонки,

Да не слабел аппетит.

Но при этом интеллектуально-ёрнической. Ёрничают у нас все, включая Соседова. А вот интеллектуально ёрничать никто не умеет, остался я один.

Этот альбом, который называется «Капуста», вычеркнул их из списка интеллектуальных ёрников. Если уж альбом называется «Капуста», то я, в отличие от корреспондента на букву «Г», слово «релевантный» употреблять не буду. Просто изрубить всех участников группы в капусту!

Зашинковать, через мясорубку провести, отрезать уши, руки, ноги и по частям отправить родне.

Вот такие у меня маленькие пацифистские рецензии.

Маленькие пацифистские рецензии Отара Кушанашвили

Корреспондент журнала, чтение которого доставляет мне несказанное удовольствие, ввиду абсолютной абсурдности самого процесса, берет интервью у лидера одной из наиболее невменяемых групп на Земле, по-моему, называющейся Arctic Monkeys.

Эту группу выдают за новое слово в музыке, при этом ее звук похож на то журчание, которое я исторгаю после сна праведного. Мой сливной бачок работает примерно так же, как все их инструменты вместе взятые.

В журнале, название которого начинается на букву «А», работает мой любимый корреспондент с фамилией, начинающейся на характерную букву «Г», о котором я уже писал.

Этот корреспондент звонит лидеру названной группы и спрашивает – цитирую слово в слово: «Между витальными независимыми рекорд-лейблами и полуэктореальными коммерческими лейблами связь и разница релевантны?»

Я понимаю, что человек на букву «Г» очень хотел произвести впечатление на арктическую обезьянку пидорастического свойства. Пеняя себе за недостаточную образованность, я залез в словарь. Ни одно из употребленных слов не применено по назначению.

Я дал себе слово, что в ближайшей поездке, куда я намереваюсь поехать в сообществе с Игорем Николаевым, я воспроизведу этот вопрос в той же редакции, в которой я его только что прочел. Только вместо рекорд-лейблов я вставлю «старый ваш альбом, маэстро» и «новый ваш альбом, маэстро».

На какой секунде Игорь Юрьевич Николаев прервет мой вопрос и пошлет меня на х** – все это я потом вам перескажу.

Все диски, подаренные мне Владимиром Полупановым, я прослушал. В отличие от корреспондента с фамилией на букву «Г» из журнала на букву «А», я выскажусь предельно ясно, чтобы у вас не было ни единого повода упрекнуть меня в размашистом нарциссизме.

«Новые детские песни от Любаши». Ну, что тут скажешь. Любаша – это Любаша.

Энди Белл, «Non-Stop». Энди Белл говна съел. Энди Белла, при его репутации любимца Игоря Шулинского, Игоря Григорьева, всех этих недосягаемых для меня эстетов и журналистов на букву «Г», за этот альбом нужно привязать на Красной площади к чему-нибудь и бросать в него каменья, причем в режиме «нон-стоп».

Fun Lovin Criminals. Я понимаю, что Fun Lovin Criminals на Горбушке за билеты стоимостью четыре рубля соберут всю окрестную пое**ту. Я понимаю, что под воздействием паров «Балтики 7» они могут еще сойти за артистов. Их новый альбом я держу сейчас в руках. Впрочем, я понимаю, что они стабильны в своем сумасшедшем по долбое**зму творчестве, и предыдущий альбом был таким же говном, как этот.

Что касается Fun Lovin Criminals, о которых, наверное, Артемий Троицкий пишет, что они люди с незаурядным умом, люди необыкновенной тонкости и глубины, то я счел бы за честь попасть в криминальную хронику с припиской, что я их расчленил.

Alphaville. Это удивительное говно. Вроде бы группа с огромной историей, с какой-то легендой. Я сегодня позвонил Полупанову с утра и сказал: «В мире остается очень мало музыки, за которую не хотелось бы зае**шить ее создателей».

Я вижу, что у этой группы есть какой-то сайт, где они, наверное, ведут переписку с кем-то считающим их музыку хоть сколько-нибудь не двухкопеечной. Но ведь двухкопеечные, суки! Ведь украли у меня время. Ведь это мурманский Дом офицеров, 1967 год. И кто-то же это слушает.

«Тайм Аут», нашенская группа. Один из них даже ведет утреннее шоу на «Ретро ФМ», хороший парень вроде бы. Все они хорошие парни, способные мыслить. Все знают эту группу, она была ёрнической.

Все превращаются в Мишель Родригез

Что бы там кто ни говорил, в школе я учился хорошо. Я даже помню, что есть такая неприятная дисциплина, как геометрия. Я даже помню, что такое теорема косинусов. Не знаю, как доказывается эта теорема, но запомнил, что она доказывается для трех углов. Любая проблема должна рассматриваться с трех углов – тупого, острого и прямого.

Сегодняшний день я начал, чтобы настроить себя на веселый лад, с просмотра фильма «Инопланетное вторжение: битва за Кутаиси». Это очень веселая, забористая штукенция, одну из ролей в которой сыграла актриса Мишель Родригез. Это та самая актриса, которая в сериале «Остаться в живых», к сожалению, осталась в живых, потом начала сниматься везде в роли бой-бабы.

Если с точки зрения теоремы, предполагающей изучение ситуации с трех углов, посмотреть на нее с тупого угла, то имеешь перед собой пример тупого использования скудного ресурса. Если с острого – ты имеешь перед собой пример тупого использования скудного ресурса. Если с прямого – ты имеешь перед собой пример тупого использования скудного ресурса.

Мишель Родригез, являющая собой отвратительный тип таракана в юбке, эксплуатирует свой образ из фильма в фильм. Вы андерстэнд, к чему я клоню? Перебарщивание с явлением себя любимого народу, неправильное понимание ситуации в ее конъюнктурном раскладе приводит к тому, что все артисты, которых я знаю, все журналисты, одного из которых часто упоминаю, превращаются в Мишель Родригез.

Никто не знает, что такое гомеопатическая доза. Все думают, что «гомеопатическая» – это от слова «гомик». Нет, это от умного использования своего дара, может быть даже и скудного.

Бывают люди, например, такие, как я, которым не дарован гений, но у которых есть точное понимание: вот есть талант писать хорошие статьи и появляться только в тех местах, в которых надлежит. Со временем я это осознал. Я не превратился в Мишель Родригез. В Мишель Родригез превратился Сергей Соседов, который в Киеве пляшет, поет и ведет за еду. В Мишель Родригез чуть не превратился Илья Легостаев, но в его случае все-таки победило природное обаяние.

Что до артистов – все, кого вы знаете, из тех, кого я часто склонял, начиная с Димы Билана – все превращаются в Мишель Родригез. Никто не знает меры ни в чем. «Танцы со звездами», «Ребятам о зверятах», живые иллюстрации к программе «В мире животных», какая-нибудь х**ня под названием «Большие гонки» или «Жестокие игры» – везде одна и та же обойма лиц.

Нет никакого намека на эксклюзивность актера Тима Рота из сериала «Обмани меня», никакого намека на эксклюзивность Отара из сериала «Остаться в живых по-грузински». Есть только одно: пока я жив, зае*у собою все человечество. Вот почему интереса ни к кому нет, почему билеты не раскупаются, а залы не заполняются.

Серебрякову не дают стать Брандо, Патрисия Каас превратилась в «Блестящую»

Во время превосходных сеансов общения с ним я это усвоил, выбрав для общения тон несерьезный, непочтительный.

– Роман Григорьевич, – говорю, – я вот, например, сходил в Театр современной пьесы.

– Ты не просто одержимый, ты… ты… У тебя так много свободного времени?

Вы бы припечатали остроумнее и лаконичнее, будь вы хоть трижды Отариком?

– Как вы относитесь к такому феномену масскульта, как антреприза? Сами грешны?

По поводу «грешны» человечище произнесло общенную речь; я ее воспроизвести не могу, а собственно прибыльный жанр охарактеризовал так:

– Жрать хотят все. Но не такой же ценой!

– Но часто там мелькают именитые рож…., то есть, лица!

– Халтура, дурачок!

– Значит, Альберт Филозов, Сергей Юрский, Ирина Алферова и тэ дэ – халтурщики? Больно громкие имена!

Маэстро снял очки, долго-долго смотрел на меня и, ухмыльнувшись, сказал:

– Я тебе ничего не говорил.

Разговор, как всегда, был хаотичный: Бондарчук, Серебряков, Каас, Кутуньо. Бондарчук одарен, но, кажется, там транквилизаторы? Серебряков лично мне в высшей степени симпатичен, он самый значительный, по-моему, из сущих наш актер, я об этом говорю – Маэстро. И добавляю: по-моему, он относится к профессии так, будто инициацию его совершал Тот Самый Брандо.

Маэстро предпочитает в поиске истины эврастический принцип (основанный на системе наводящих вопросов). Он согласно кивает головой и напоминает, что Леша Серебряков блистал у него в «Федре».

– Хорошо ли играет АС? АС, когда роль глубокая и – внимание! – режиссер толковый, играет гениально. Везет ли АС с ролями глубокими и гениальными режиссерами? Очень редко. Стало быть, насколько реализован АС? На пятьдесят процентов.

Маэстро берет паузу и выдает, повернувшись к переполненному людьми Майдану:

– Или ты в вечности, или ты в газете. Или деньги, или ты Артист.

Значит, Патрисия Каас уже не артистка, зачем-то бурчу я и рассказываю, как был влюблен в ее голубоглазую андрогинность, как боготворил подчеркнуто отстраненного Тото Кутуньо, а теперь они за пять лари выступают через день, растоптав мои представления о себе, как об иконах. РВ аж поперхнулся:

– Я с тобой об искусстве, а ты о «Блестящих»!

Успенская VS Резник: кто кому должен?

Говорить с участником шоу-бизнеса о морали – это все равно что с испанцем толковать на китайском. Самое отвратное в них – в большинстве своем, и в большинстве, будучи воплощением зла, они претендуют еще на какую-то душевность, не зная даже, что это такое.

В турбулентной схватке за Истину сошлись пиит Илья Резник и певунья Люба Успенская. Десятилетия назад Илья Резник принял ключевое участие в том, что Люба Успенская стала миллионером: написал главные хиты.

Век целый она пела и поет эти песни, а делиться с Маэстро не желает.

Пройдет еще десять веков, но платить она не будет. Хотя должна.

Но наши артисты больше заняты наведением марафета, чем исполнением обязательств. При пересчете денег они Кудрины, при словах «имейте совесть» – дети, делающие круглые глаза, не умеющие интегрироваться во взрослую жизнь.

Все мы, конечно, рабы курса Доллара, подданные Его Величества Евро, но эта публика, с которой я контактирую двадцать уж лет, за деньги прибьет ближнего своего.

Резник праведно упрекает ЛУ в жадности, ЛУ не обинуясь говорит грубости, подтверждая мои психологические догадки о природе артистов.

ЛУ все «еще пыхтит на всех трех цилиндрах», у ИР нет даже собственного угла, каковых углов с его помощью понастроила шантрапа неимоверное количество.

Я принял участие в теледебатах на тему этой коллизии (их, я так понимаю, будет полно, этих дебатов) и, рефлекторно громко ругаясь, напирал на то, что у каждого человека должен быть установлен самоограничитель на подлость.

Но это правило на шоу-бизнес не распространяется. Все здесь говорится и делается с некоторой долей кривизны. Здесь нет никаких конвенций, здесь скажут, что ты молодец, но не поворачивайся: нож обеспечен.

Должна ли ЛУ Резнику денег?

Должна.

Never, never, never.. Ха-ха.

Тот ли ИР человек, который может говорить о морали? Для меня – да, но вообще-то – ха-ха.

Роман Виктюк: Юрию Лозе мудрым стать не грозит

В VIР-зале ожидания аэропорта Шереметьево я, как водится, плету нечто несусветное, Роман Григорьевич посмеивается и подбивает на совместное распитие вискарика.

Я ему:

– Еще рано. Десять утра.

Он мне:

– Друже, не будь таким скучным. Не дергайся по пустякам. Возлияние, когда умное, пропуск в рай.

За дни драгоценного общения я выяснил про РВ краеугольное (роднящее нас): он на дух не переносит людей без самоиронии.

Тут на глаза мне попадается заметка о том, что Юрий Лоза пишет очередную книгу. Час утренний, Маэстро только разогревается.

– О чем книга?

– О «смысле жизни» – так написано.

– Какой, однако, везучий человек ЮЛ! Знает про смысл жизни.

– А Вы?

– Я ни х… не знаю про смысл жизни. Впрочем, это хорошо.

Я спрашиваю, почему в молодых артистах напрочь отсутствует благородная дистанция, отделяющая их от Мастеров, и знание своего места?

– Потому что они б…, – невозмутимо отвечает РВ.

РВ убежден в том, что я держу в небрежении свой подлинный дар.

– А какой у меня подлинный дар?

– Ты клоун. В лучшем смысле. А умничаешь.

– Маэстро, нашу эпоху обзывают эпохой морального релятивизма.

– Все эпохи так обзывали, чукча.

– Ну, хорошо, все, и я – чукча. А на кого равняться в такие эпохи?

– На таких, как Игорь Дмитриев, каким, вернее, был. Против любой эпохи у таких людей есть свои резоны – живой ум и благородство. Даже в 87 лет он держал себя в форме, а ты в сорок ноешь.

– Ну а вдруг Юрий Лоза таким станет – благородным, еще более умным (я с ним знаком, он умен), в сто будет держать себя в форме?

Маэстро тотчас ухмыльнулся:

– Шансов не больше, чем у тебя…

Даже у Собчак есть сердце

Это я-то, бонвиван, дамский угодник, мечта Тани Булановой, автор интимно интонированных баллад, кумир – в 99-то лет! – поколения МTV!

Новые знания способны омрачить кого угодно. Если, например, лицезреть меня во время программы «Красавицы и чудовище» (Радио «КП»), можно наблюсти, как тень безграничного – в лучшем случае – удивления – меняет обыкновенно веселое мое лицо. И голос, в такие разы, как когда мы обсуждали вопросы о сексе и почему мужики не торопятся вести зазноб под венец, выдает мое изумление.

В историях про то, почему мужики не торопятся жениться даже после сорока, а женщины из сорока Брэдов Питов предпочитают хомяка, иногда звучит – и такой повод не профукаю! – набатное негодование. В пору молодости, расцвета, гормональной бури еще не знаешь, что из десяти барышень девять хищницы и скандалистки. Но ведь и среди нашего брата через одного – жмот и истерик.

...

Панегирик от Надежды (Минск)

Две ночи с Отаром Кушанашвили

Именно столько я провела, читая Книгу-Месть. Наболело. Видно. От Медведева и до прочих Эрнстов, книга как бы обо всем сразу. Такое ощущение, что ешь в присутствии рассказчика – «кушанашвилуешь» – употребляешь в пищу интеллектуальную и местами духовную снедь, сдобренную не то медом, не то чилийским перцем; не информацию к сведению, но размышлению.

Меню странное. Но притягательно-аппетитное. Уже дело к утру, а блюда все подают и подают – вот хлеб и сало с чесноком – т. е. «о главном» и «по чесТноку», о родных скажет. А еще много-много грибов… Неизвестных. Всего вдоволь! Вот это хозяин образов, повелитель глаголов и наклонений во все стороны! Мастер слова, словом.

Браво! Ни один русский по-русски не скажет так, как этот грузин. Он (русский, который ни один) просто некоторых исконно русских слов никогда не слышал. Русских, а не русско-народных (матерных). За употребление и злоупотребление – браво! Спасибо, что «подкормили» мозг. Подпитали серое вещество.

С первой же встречи с зазнобой у обеих сторон зарождается смутное ощущение, что всё, скоро обратят в жертву. Никакого взаимного восхищения, только настороженность, априорная готовность прошипеть «Цыц!». Мелодрам больше нет, ромкомов тем более, одни триллеры.

Невозможно представить более гротескной иронии, чем эта: парень думает, что девушка – хищница, девушка уверена, что парень – жлобяра, каких свет не видывал. Все забыли, что вход в этот Заповедник с табличкой «Любофф» только для тех, кто разделяет идею, что победителей в любви может быть только двое; коноводов здесь быть не может. Ибо «сердце – счетчик муки», а сердце есть у каждого. Даже у Ксении Собчак.

Любовь бывает седативной, бывает кричащей, бывает непроходимо каверзной, главное – чтоб была!

Новикова дети просят спеть про «суку», а сам он делает замечания Розенбауму

Я знаю.

На концерте в Киеве он поставил на вид даже А. Я. Розенбауму, от которого при звуках критики (это я тоже знаю) разряды исходят.

У АР есть строчка: «Почифирим за чайником» (в песне имеется в виду – «с начальничком») АР делает ударение на предпоследнем слоге, тогда как нужно – на последнем.

Соль в том, что АН претит, когда песни на известную тему пишут те, кто тюремного пороху не нюхал. (При этом АН не преминул выказать пиетет АР… на всякий – означенных разрядов – случай.)

Зал был не сказать чтобы густонаселенный, но был. Один из поклонников все время подавал реплики из зала; в какой-то момент АН не выдержал и обратился к охране: не угомоните вы – угомоню я.

Из смешного. АН рассказал, что однажды на сцену с цветами просочился мальчуган лет шести и попросил спеть песню… «Кого купил ты, сука?» (на поверку песня называется «Роза»).

Немного повоспитывал журналистов и Потап из дуэта «П. и Настя Каменских»: украинский ответ Аль Бано и Ромине Пауэр. Из-за отсутствия заслуженного им пиетета. Ему исполнилось 30, и по этому поводу по общим меркам все же юный маэстро дал интервью.

Из интервью я узнал, что П. любит свободу, деньги (которые эту самую свободу дают) и отметил, что «интерес к его творчеству, к его персоне высочайший».

В интервью 68 раз употреблено местоимение «Я».

Прочитав про себя на kp.ru, Григорий Лепс высказал несколько замечаний. Паренек я, даром что артистов не любящий, но относительно честный: вот они, замечания.

Не он зачинщик разговоров ни о постшансоне, ни о братско-сестринском трио: Ваенга – Михайлов – Лепс.

Постшансон – фикция, а более разных людей, чем помянутые артисты, придумать нельзя. Никаких дуэтов с ними не будет, а если будут, только с Меладзе, еще один, и с Брежневой, если срастется.

А не пить он собирается «после «полтинника», потому что «кому ж охота подыхать»?!

Пелевин

Нет нужды доказывать, что ВП большой писатель. Он – большой писатель.

Не такой Большой, как я, но и не Т. Устинова.

Не надо мне говорить, что он, создавая свои «триумфы боли», вкладывает в эти сочинения все изломы собственной тяжкой судьбы! Истинный масштаб ВП я сомнению если и подвергаю, то только в том понимании масштаб, каковой раздули и насаждают его апологеты, как и их кумир, символизирующие «шифрование пустоты», хотя то, что ВП любят Дмитрий Быков и Владимир Полупанов, и две девушки из Пскова, и бандюган (знаю его) из Вильнюса, для меня – аргумент сто семьдесят девятый; Быков вообще полагает «Обитаемый остров» шедевром. Я тут не о масштабе, мне неведомом ВП, хочу сказать, а о том, как он умудрился вас покорить.

Неясно, какая ситуация с литературными кумирами в России, нормальная или никудышная. Вроде все любят говнецо, с одной стороны, но с другой-то – человек вообще примитивен.

Его апологеты уверяют, что ВП умеет мелкие жестики повседневности сложить в космический пазл. Да, напишите еще: в его «Тхаги» слышно биение сфер.

Его тексты негуманно скучны, на тридцать пятой квазиметрафоре так и вовсе болезнетворные: у меня голова начинает трещать, я нуждаюсь в том, чтобы меня выволокли из этой паутины словесной.

Такое ощущение, что у него не просто фермент, отвечающий за эмоциональное сопереживание, а механизм, и он то включает его, то выключает. И невольно содержит огромный, с население Кутаиси, штат кормящихся на интерпретации его избыточно манерных текстов, несбывшихся, судя по зауми интерпретаций, прозаиков, будто глотающих перед квазиисследованиями прозак».

Хотя что тут интерпретировать? Если Сократ жил страстно и осознанно, как живет непередаваемый живчик Отарик, то ВП построил все на одном выражении лица: бесстрастного Знайки.

ВП намеренно туманен; и если вы дойдете, доползете до страницы этак 40-й любого его творения, вы поймете, что это самый метафорически амбициозный кусок дерьма в истории литературы.

Мне кажется, что, когда ВП пишет, он «весь во власти глубокого упадка духа»; человек просто встает и записывает эти всплески энергетического остроумия (слабоумия).

Он абзаца не упустит, чтоб, будто исследуя драматургическую возможность конкретной хуйни, не нагородить метафизический огород, маскирующий, давно подозреваю, временное помутнение разума или – тогда ой! – имманентное сумеречное состояние.

Капризуля от литературы, мазафака.

Глава V О песнях, обязательных к прослушиванию

Песни Печали и Ликования Посвящение В. Матецкому

Я отчетливо сознаю, что кто-то (этих «кто-то» будет легион) упрекнет меня в любви к бросовой музычке.

Но эта «бросовая музычка» помогала мне не застывать на полпути к Цели (хотя, по строгому счету, я все еще на полпути к Ц.).

Многие из этих песен мне мыслятся духоподъемными, но ведь кому-то и радио ФИМА кажется качественным, а Таганрог центром вселенной, а то, что делает Игорь Крутой, – композициями.

Жить без песен можно (как без алкоголя и сигар), только – зачем? А уж песни (как и алкоголь и сигары) дозвольте мне выбирать самому.

«В музыке только гармония есть»; это самая прекрасная болезнь на земле.

Впрочем, в той же песне поется:

«Слушай музыку – и прощай!»

Андрей Державин «Грустная девчонка», «Забудь обо мне», «Журавли»

Пробегает периодически по лбу какая-то рябь – когда вспоминаешь, кого любил, без кого дышать не мыслил и кого оставил или кто оставил. С этой рябью на лбу.

Это специальная боль. Высокая. Посылающая к черту логику и законы физики. Космическая. Изощренная. Свойственная натурам увлекающимся, у которых нет времени на желчь, на злобу, они все время увлечены, то эйфорией пораженные, то грустью. Я видел их (и себя в зеркале), они светятся; они не желают мириться с тем, что сдержанность часть, и немалая, доблести. Если уж трансвеститы не сдержанны, нам, орлам с поволокой в глазах, сам Он велел.

Прислушавшись к себе, выяснишь, что Она и была Тою Самой.

«ЧайФ» «Не со мной», «Крепость»

Мелкое наблюдение: Шахрина и К я впервые услышал не где-нибудь, а в Кутаиси, засушливым летом древнего года.

«Ты – моя Крепость, я камень в кирпичной стене». Открытка, посланная в Космос.

Они такие: у них даже мелкие нюансики повседневности складываются в Космос. Это получается, когда, прислушавшись к себе, выясняешь, что общение с Космосом возможно без надрыва трагического; тонко и тихо.

Ирина Муравьева «Позвони мне, позвони»

Искрящаяся горячим бенгальским огнем, фантасмагорически мощная песнь, которая взяла и вышла из строя, запахом любви-нелюбви-грусти-тоски взбудоражив кровь. На улице темпераментных людей настал праздник.

Ирина Муравьева самозабвенно, пусть неумело, танцевала под эту песню, и даже если Она – Он не звонит, счастье ведь есть, правда, есть ведь счастье?! Тогда: «Если я в твоей судьбе ничего уже не значу, Я забуду о тебе, Я смогу, Я не заплачу!»

В первой половине жизни я был молод, неизвинительно глуп и преступно жесток, я был вооружен теорией безответственности и практиковал вседозволенность.

Все вернулось.

Это про меня писала Великая Ахмадулина: «Я думала, что ты мой враг, что ты беда моя тяжелая, а вышло так: ты просто враль, и вся игра твоя дешевая».

Когда ты доводишь девушку, женщину до состояния, зафиксированного в песне «Позвони», будь готов к боли, боль разорвет тебя в клочья.

Если при этом у тебя болевой порог, как у Кушанашвили, – здравствуй, бессонница! Здравствуй, чертова комната, полная призраков!

Уже после, много после какая-то Органическая леди уже не просила позвонить, а швыряла императив «Дай мне любовь!»; странным низким голосом внушавшая, что, если не дашь, с тобой обойдутся сурово.

У них трип-хоп, MASSIVE ATTACK – у нас кризис веры в государство и расцвет любви.

Позвони же, сука, и тогда белый свет вновь станет белым.

Ольга Кормухина. Мой первый день (без тебя)

Дополнительная проблема таких, как ОК, кроется в том, что они живут на разрыв аорты. Первоисточник их бед – их понимание праведности, каковое понимание они хотят немедля донести до Отарика включительно.

Изощренные мелодические повороты, на которые была тогда – до момента, когда убоялась впасть в разложение, – ОК чуть не свели меня с ума.

Кормухиной удалось спеть душевно, благоговейно и в то же время яро, исступленно.

Эта песня – самое яркое воплощение темы тоски по небесному чувству на русской территории, где, с учетом специфики, без любви в огне тебе гореть.

Алексей Глызин «Эпизод»

Он пел эту песню для мамы моей! Мама моя бесподобная приезжала в Москву дать мне подзатыльник (множественное число), а я прикрылся Лешей с этой песней, где тоска по счастию: тема магистральная для русской поп-пузыки, но в этом случае исполненная без надрыва.

Такую песню не написать за офисной конторкой.

Николай Носков «Я люблю тебя – это здорово!»

Кошмар и безнадежность – еще не самое плохое. Самое ужасное – хаос.

Это не Заратустра, это Довлатов.

Хаос порождается отсутствием любви.

Гарик-Игорь Сукачев

«Я слышу твой звук, чувствую за-пах!» – так там? У меня тахикардия в этот момент начинается, в момент, когда выдающийся (настаиваю) менестрель Г.С. демонстрирует через высоты вокала высоты жизнелюбия!

В эпоху диджейского засилья самое присутствие Гарика Сукачева положительно удостоверяет, что темперамент настоящих мачо необорим.

Владимир Высоцкий

«Друг не вернулся из боя».

Это не способ побега от реальности – Высоцкий не способ очутиться в другом, более дружелюбном мире.

Леонид Агутин «Если Она не придет»

«Это Жизнь?! Между прочим, и Это! И не самое худшее в ней».

Земфира «Красота»

«Какая красота, Дождь идет, Я одна, На тротуарах пузыри, Я считаю их, Я не знаю вас больше».

Возможно, самое мощное стилистически высказывание в истории российской поп-музыки.

Земфира – дирижер, редчайший, собирает внимание в секунду. Мы, служащие ей хором, вытягиваемся в ту же секунду.

Это стакан, который полон.

Это волна, которая не имеет четких очертаний, щекочет щиколотки и удаляется, оставляя от себя ш-ш-ш-ш-шипящую на песке пену.

Глюкоза «А снег идет»

Я люблю тех, кто страдает, побаиваюсь тех, кто страдает живописно, кто сделал из слез артефакт, из боли – театральщину.

Макс Фадеев, конечно, сложный малый, но уж он-то точно знает, что невозможно вынести, когда нас не любят, даже будучи монголом, даже будучи кандидатом в мастера спорта по за**ыванию мозгов, даже будучи Марией Арбатовой.

В песнях Фадеева нет эквилибристики, на каковую способен только Меладзе, но огонь, бьющийся в тесной печурке, есть.

Эту песню мы признали шедевром вместе с Юрием Айзеншписом, когда за окнами шел снег, и в девять утра очень хотелось жить – ему, уже болеющему, и мне, болеющему из-за того, что болеет он.

«А снег идет», конечно, не метафизика, а причудливым образом триумф детской боли, граничащей с деморализующим страхом никому ненужности.

Если тебя отвергают, ты, отрицая метафизику, решаешься на поход с земли на небо, только не хладнокровный, вампирский, а с надрывом и со слезой, с ревом белуги.

Наташа Королева «Бриллианты Слез», «Конфетти», «Желтый чемоданчик».

Соблюдая из любви к классикам единство места и времени.

Юрий Антонов «Для меня нет тебя прекрасней»

«Но я верю, что день настанет», и ты, Невозможная Дульсинея, мне улыбнешься.

Я твой Бенисио дель Торо, Поразительная моя. Я люблю тебя с той поры, как покинул двор, где лужа во дворе, как площадь двух Америк», где светло даже ночью, где даже расставания, хоть и грусти исполнены, светлые.

Я тогда еще не знал, что стану слезливым публицистом № 1, а ты в меня поверила.

Я тогда думал, что Слава то имя лишь, а ты бескомпромиссно верила в меня, и тогда, и сейчас, не дружащего с материализмом.

Женя Белоусов «Дуняша»

Само присутствие ЖБ в любой компании предполагало хорошее настроение; он был парнем если не великой (а кто из нас – великой?), то улыбчивой святости. Его явление народу в «Акулах пера», настаиваю, – одно из самых ярких моих воспоминаний. Начинавший пустышкой смазливой, он стал-таки большим артистом, похожим на Ричарда Маркса, а по части самоиронии не похожим ни на кого.

Физическая боль никогда не перебьет душевную, даже если, как сказано у Маркеса в «Ста летах грузинского одиночества», сунуть руку в огонь.

Только в такие вечера, когда ты летишь над вешним городом, жизнь наполняется высокими смыслами.

Глава VI Кино и немцы!

Михалков снял памятник своей самовлюбленности

Посвящаю эту колонку Сергею К., которого объявляю победителем конкурса. Надежды на этот конкурс не оправдались по причине слишком огромного себялюбия всех, кто участвует в блогосфере, применительно к ТорРор. ru.

Сергей К. узнает о себе все лицеприятное из моего видеообращения. Все остальные узнают о себе все нелицеприятное из того же видеообращения, которое будет размещено сами знаете где.

В этом видеообращении затронут самый существенный момент наших дней: что главнее – выпендреж или достоинство? По мнению даже тех, в кого я был раньше влюблен, все-таки выпендреж.

Я предостерегаю вас, что, если вы продолжите идти по тому же пути, а не слушаться меня, вы закончите ровно так, как один известный режиссер, о котором пойдет речь в маленькой, но блестящей колонке.

В том, как Никита Михалков на голубом глазу выдает свое ковровое покрытие за тонкую материю, а глупые человеческие коллизии за какие-то экзистенциальные проблемы, есть что-то бесконечно раздражающее.

Я против того, чтобы тщательно не подбирать слов в отношении все-таки большого когда-то мастера (а Никита Михалков был, есть и, надеюсь, будет, когда забудется ужас с продолжениями «Утомленных солнцем», выдающимся мастером), но я понимаю тех людей, которых он бесконечно раздражает.

Я говорю сейчас о картине «Цитадель», которую принудил себя посмотреть.

В конечном итоге «Цитадель» сделана достаточно мастерски. Ее нужно принимать как вещь в себе, по тем канонам, зачастую очень нелепым, по которым это кино ваял Михалков.

...

Если мы примем за правило игры, что это кино и должно быть громоздким, бесчувственным, железобетонным, истеричным, то тогда мы понимаем, что Михалков снимал трогательный памятник своей неизбывной самовлюбленности.

Другая сторона медали: куда делся знаменитый восторг Никиты Михалкова перед жизнью? Куда делось прославление тех деталей, которые были как будто подсмотрены у такого тонкого грузинского писателя, как Чехов?

С одной стороны, он создает громоздкое кино, которое на ухабах позвякивает, как железнодорожный состав, а с другой стороны, он претендует на то, чтобы это кино априорно, еще до выхода, называлось шедевром.

Хотя Михалков и заявляет, что не собирался тягаться со Спилбергом, понятно, что он хотел снять хронику про Вторую мировую войну. Но проигрывает на этом поле с таким же бесстыдством, с каким графоман в литературном институте, зная, что он в подметки не годится Бродскому, называет Бродского говном.

Для Михалкова повседневная реальность – как зеркало. Он смотрится туда, и, судя по всему, картинка ему очень нравится.

С другой стороны, если договориться считать фильм «Цитадель» и предыдущее говно, выпущенное за несколько месяцев до этого, не военной драмой, а просто автобиографической драмой о том, что зануды тоже иногда в двух-трех кадрах бывают гениальными, это вполне себе выдающееся произведение.

Неоконченная пьеса. Послесловие к юбилею скромного лирика

Мой народ поучаствовал в опросе, какой из фильмов Михалкова мой народ любит посильнее прочих, и назвал два самых популистских фильма – «Утомленные солнцем» и «12». Этим выбором мой народ расстроил меня до крайности.

Уроды придумали, а мой народ подхватил, что Никита Михалков мастер громоздких, временами даже секундами исчерпывающих высказываний на газетные темы, что он, как Стоун, над которым я давеча поглумился на нашем сайте, который кровавый бедлам в Сальвадоре в одноименном фильме показал, чтоб всем было ясно, так, что экран был застлан трупами, и чтоб по союзу двух нежных сердцем били не перочинным, а для верности – гаубицей.

Михалков, на мой вкус, который некоторые люди находят безупречным, вообще не про политику. Он мой покой нарушил изысканным и душераздирающим шедевром «Неоконченная пьеса для механического пианино», про покаяние хорошего плохого парня ввиду растраченных в храпе лет, он влюбил в себя ироничным интеллектом, знанием всех тонкостей периода созревания людей, с которых должно спрашивать многое, но не получается, потому что люди как-то незаметно из учеников вырастают в менторов и мутируют в людишек. Они имитируют деятельность, злоупотребляют эллипсисом, забалтывают главное, читают дерьмовые романы, сношаются с нелюбимыми и пропускают главное в жизни.

А после наступает неутешительная ночь с нещадным рассветом, хихикающим над тобой, и тебе с трудом даются слова, ты избегаешь людей и бежишь туда, к обрыву, чтоб прекратить эту пытку.

В фильме это проделывал Великий Калягин, говоря о котором, трудно избежать одических нот, а в жизни чуть не проделал я.

Михалков незаменим там, где речь про человека, у которого сбито дыхание, который ночью священнодействует над дневником, который непокладист и порывист, для которого адреналин в поиске тех самых ответов.

Михалков человек завышенной сентиментальности, это в «Н. П. Д. М. П.» видно в каждом кадре, он снял это кино про эту рифму, сердцем отстукиваемую. Вздыхать и думать про себя: «Когда же черт возьмет тебя!» и верить, что сегодня, с первыми лучами, все образуется, и тебя полюбят, и твоя любовь кому-то окажется позарез нужна.

Что нам снимают?

Я не кинокритик, благодарение небесам, иначе бы написал о каждом втором российском фильме: «Два с половиной часа мы можем смотреть, как режиссер X сумел найти адекватную форму депрессивной Вселенной, в которой мы живем впавшими в разложение заложниками, являясь людишками, забывшими, что были когда-то чувства под названиями любовь, влюбленность и светлая грусть».

Если уж Павел Санаев, человек тонкой душевной организации (сужу по его душераздирающей и душеполезной книжке «Похороните меня за плинтусом», чудовищно экранизированной режиссером Снежкиным), снимает позор под названием «На игле», где коэффициент художественности ниже точки мерзости, где всякая девушка – проститутка, сыновья избавляются от родителей из-за квартир, закадычники стреляются на пикнике, люди – бесполые мымры, дети похожи на крыс, школьные учителя – закомплексованные садисты, милиционеры – педофилы, а люди в рясах помешаны на дензнаках и употребляют героин…

Можно, конечно, конвертировать в кино собственные неврозы и фобии, но можно это делать, как Вуди Аллен, а можно – как Николай Хомерики (читай: Хлебников, Бакурадзе, Гай Германика, кто там еще?).

Минувшим летом я на дне рождения известного продюсера оказался за столом с каким-то режиссером, чья картина про то, в каком дерьме мы живем, а на поверку – живут он и иже с ним, на ура прошла на «Кинотавре». Я тогда спросил режиссера: отчего дебют его столь беспросветный? Гений отделался абстрактным «такова правда жизни», а потом, обидевшись на мое эмоциональное «пошел ты на… с такой правдой!», эмоционально же возопил: «Зато как снято!» Сильная аргументация.

Там в самом начале девушку, бегущую по снежному полю, настигают менты, она оказывается беременной. После того как менты ее отмутузили, девушка рожает прямо во время допроса…

...

Никто у нас не снимает мелодрам. А молодым этого и не надо. Эталоны для них – «Яйца судьбы», Куценко и история про то, как дедушка изнасиловал внучку.

Я выбираю «Список Шиндлера», Шона Пенна и историю о любви. Такой вот я аватар.

Крайности российского кинематографа

Российское кино любит две крайности: оно либо насильно тащит в небеса, либо макает в помойку.

Первое делается неумело, второе – с избыточным удовольствием.

Миндадзе и Иствуд сняли два разных фильма о том, что «ткань существованья прозрачна, как небесный дым»: о том, что есть вершина, а есть преисподняя, причем личная, вдобавок к просто преисподней. Только картина Миндадзе не перехватывает дыхание, а посмотрев негромкий шедевр Иствуда, не могу прийти в себя третью неделю.

«А в садике роса развешивала стразы», но в одну секунду все оборвалось, и детский смех превратился в вопль отчаяния и страха, и стремглав потемнело, и разверзлась зловещая тишина.

Причем в буквальном смысле ничего такого у Иствуда не происходит; но подразумевается.

Неброский, негромкий фильм, а страшный.

И светлый.

После фильма Иствуда разум пусть не кипит, но возмущен, а после фильма Миндадзе – зевнешь и пойдешь дальше.

Герметичность нашего фильма не предполагает неизгладимых впечатлений, и как ты думал до него, что Стронций – это имя римского императора, так и думаешь после.

Слова «Я недоволен фильмом про Чернобыль» будут грандиозным преуменьшением. Миндадзе сказал, что спецэффекты – это пустое, они его не занимают. Конечно, его занимает внутренний мир человека. Но в конечном итоге это обернулось стерильностью и выхолощенностью.

У Иствуда самый главный спецэффект, с него начинается страшный и светлый фильм: волна, сначала идиллическая, без шума, но убедительно накрывает целый курорт, как слизывает.

И чем же этот спецэффект мешает раскрытию внутренних борений главных героев?

У наших режиссеров, вообще у деятелей культуры «отсутствует ген за расщепление мессианства»; рождаются они оракулами, что ли?!

Холодный герой у Миндадзе похож на токсикозного высерка, у Иствуда – на парня, которого разрывает боль (играет Мэтт Деймон) от отчаяния, что он не может помочь всем, а когда помогает, ему еще больнее. Один фильм – про техногенную катастрофу, второй – про природный катаклизм. Только один снят для эстетов, а другой – для того, чтобы действительно что-то важное понять про свой внутренний мир.

Пусть даже на фоне спецэффектов.

Глава VII Битва титанов

У забора трудился живой пионер,

Утоляя вручную любовь к поварихе.

С. Г.

По силе возможности я читаю все, что пишет Быков.

Учусь.

Уж насколько древняя эта наука – излагать мысли на бумаге, а и посегодня не так много мастеров это делать.

Он да я (ну куда я без ячества?!).

Иногда он Вуди Аллен, иногда публицист из тех, кто умеет «очеловечить чувство».

Если учесть все, что умеет в журналистике Дм. Быков, шансы не то чтобы обойти его, но хотя бы на равных с ним беседовать, – невелики.

Помимо всего прочего, я хочу сказать, что Дм. Быков не просто воплощение жовиальности, он вынудил меня залезть в словарь и узнарь-уяснить значение слова «жовиальный».

В свою очередь, коль скоро пошел такой лексический выпендреж (очевидно, обожаемый мной), я тоже по части витальности не Малинин-джуниор.

Я не то чтобы раскусил его, но кажется мне: пока другие делают умные рожи (это не органично, и это всегда видно), он специально играет на понижение, показывая язычок эстетам, беснующимся от его качественного обилия.

Я обожаю дискутирующего ДБ, бо он парень увлекающийся, не умеющий скрывать, на какой он стороне. При этом он всегда на четыре головы выше оппонентов, а эмоции и интеллект всегда складываются в блестящий пазл.

Я не могу быть Быковым, у меня, что ли, пантеистическое восприятие мира, я друг рассветов.

Это он написал, а я у него украл: «Невозможно вынести то, что нас не любят» (по-моему, в эссе про Алексея Дидурова) – и знал бы он, на скольких барышень я производил впечатление, произнося, да с расстановкой, эти слова.

Это он – человек полувеликой полусвятости, я же – человек поврежденного ума, пустельга.

Утром я читаю его интервью с адептом – апологетом нанореволюции Чубайсашвили, днем рецензию на новую муть от Пелевина, смотрю его неосторожную «Картину маслом», немало времени, час, уделяю шедевру о Пастернаке, потом еду на съемки, где цитирую его, оттуда на радио, где гость, спец по части жидомасонских заговоров, с ненавистью кивает на него; вечером отвечаю на письмо краснодарской девушки, полагающей журналистику доблестью, грезящей о ней и пишущей мне: «хочу быть, как Быков».

Я тоже, детка.

У меня гордый профиль и многолюбивое сердце, достаточно просторное, чтобы объять необъятное, что дает надежду, что я тоже научусь писать.

Ну, пусть я не буду считаться существом сверхъестественным, но зато самарские девчонки, луганские барышни, одесские леди будут полагать мое слово неоспоримым, а там, глядишь, до канонического облика в кругу моих детей недалеко.

Я вполне осознаю, как уязвимо в глазах людей с якобы хорошим вкусом столь выспреннее и разом шутовское предисловие.

Что попишешь, если он дирижер, а мы хор. Если он исполняет прозу чудодейственную и включен в Антологию Русской поэзии, а я умею только огневые записки строчить и расклеен по столбам под шапкой «Из разыскивает милиция».

Когда я встречусь с ним в стране кипящих котлов, я скажу (на подхалимаж я мастер): «Братаныч, что, претензии оказались больше номинала?»

Он растлил меня двумя статьями о Бродском: одну он опубликовал под шапкой «Священные коровы», во второй элегично поведал о том, как в Америке разминулся с Чудом.

Он хвалит «Обитаемый остров» и «Щелкунчик», я же считаю обе картины… недостойными одной строки «Там лужа во дворе, как площадь двух Америк».

И Джек Лондон не порождает во мне даже и намека на солидарность, но я из тех, кто наловчился «коснуться до всего слегка, // С ученым видом знатока», а он король эрудиции.

Моя жизнь – я говорю об этом без стыда, но с гордостью – проходит в погоне за ДБ, в заметном служении Журналистике.

Про похмелье и «Тан»

Oтар Kушанашвили: А когда ты бухаешь?

Дмитрий Быков: Бухаю я иногда, если у меня нет эфира, по субботам, а если есть эфир, то после эфира. Тут неподалеку живет Веллер, и он очень для этого дела подходит. Потому что он очень хорошо это умеет делать.

Oтар Kушанашвили: А как ты приходишь в себя с годами наутро?

Дмитрий Быков: А есть такой напиток «Тан», изобретенный на вашей родине, и вот две бутылки «Тана» приводят меня в действие, даже если я не пил накануне.

Oтар Kушанашвили: Рыжий «Иванушка», концовка этого эфира была посвящена тебе!

Дмитрий Быков: А он тоже так живет?

Oтар Kушанашвили: Нет, он не писатель, потому что он тупой, он мой лучший друг, и он как раз интересовался способом выйти из клинча, вот что его занимает.

Дмитрий Быков: Кроме «Тана», ничего. И постепенно с годами надо переходить на абсент, мне кажется. Единственный напиток, от которого хорошо.

Спасибо, дорогие друзья.

«Сити-шоу» Дмитрия Быкова

Дмитрий Быков: У нас в гостях Отар Кушанашвили, не нуждающийся ни в каких дальнейших рекомендациях. Отар, вот ты мне подарил книжку, она называется «Я. Книга-месть». Кому же эта месть, хотелось бы понять?

Отар Kушанашвили: Я мщу самому себе. Отар Шалвович в кои-то веки решил посмотреть на себя не взглядом, полным любви, а посмотрел на себя критически. В этой книге про то, как – другой бы на моем месте сказал, что как он добивался успеха, но я никакого успеха не добился пока – как я относительно чего-то достиг. Вот об этом.

Дмитрий Быков: Слушай, тебе все-таки не кажется, что твоя стратегия в России, да и моя отчасти, и Маяковского, – стратегия все-таки людей более менее ярких и не особенно скрытных, что она в России, по всей видимости, безуспешна?

Oтар Kушанашвили: Я так полагаю, что моя стратегия… Я вчера спорил на эту тему с экс-экс-благоверной, которая знает одно только слово, «алименты», я спорил с ней, а она думала о чем-то своем, а я доказывал ей и самому себе, что наша стратегия и есть триумфальная стратегия.

Дмитрий Быков: Ну, она триумфальная для будущего.

Oтар Kушанашвили: Группа Take That, которую ты наверняка не слушаешь, ты преисполнен ненависти ко всему попсовому, они вернулись на сцену без помощи всякого Робби Уильямса и 10 лет спустя, a Take That для меня – это компас.

Дмитрий Быков: Да, в мире.

Oтар Kушанашвили: Да, если группа Take That собирает Уэмбли, то я соберу свой ночной клуб в Смоленске когда-нибудь.

Дмитрий Быков: Скажи, пожалуйста, как у тебя самоощущение после 40? Ведь тебе в этом году ударило.

Oтар Kушанашвили: Папа ушел в феврале, я крайне сентиментальный персонаж и, когда я заканчивал эту книгу, она первая, и папа умер, он мне все карты спутал. Я начал с папы, потому что его уход и 40 лет странным образом соответствуют многим страницам, которые я там написал, у меня ощущение, что как будто все начинается только, будто теперь и ему буду доказывать, что я самый главный. Хотя он меня уверял, когда болел, что я ему уже все доказал. С точки зрения кошелька доказал, а с точки зрения башковитости, родители считали, что я трачу жизнь зря, пойдя на ТВ я имею в виду. И в 40 лет я чувствую себя как никогда хорошо.

Дмитрий Быков: Я просмотрел кое-что в этой книге и поразился внутренней безбашенности, храбрости твоей. Я понимаю себя так в 90-х вести, ну в начале нулевых, но сейчас, когда все уже засунули язык известно куда, мало того что ты пишешь полуматом, это бог с ним, но ты покушаешься на всех священных коров, а зачем? И кто за тобой стоит?

Oтар Kушанашвили: Во-первых, я написал про Аллу, чтобы понравиться поколению, которое любит Аллу; написал про Гришу Лепса, чтобы понравиться бандитам; писал про Take That, чтобы понравиться девчонкам-выпускницам Екатеринбургской гимназии; я – паренек насквозь айзеншписовского толка. И те моменты, которые обильно оснащены ненормативной лексикой, они очень в малых пропорциях. В книге выпендрежный стиль, в том числе уворованный у вас, Дмитрий Львович.

Дмитрий Быков: Спасибо.

Oтар Kушанашвили: Жалкая претензия «быть, как…». Что до смелости – какая там смелость? После интервью незадолго до кончины с Андреем Вознесенским, когда я для «Собеседника» делал эту беседу, когда человек говорит, будучи прикованным к креслу, говорит такие вещи, как 20-летний парубок, кто такой я, какая смелость? А с фекалиями сравнить наследника семейства Пьехи, сказать, что выпускники «Фабрики» – это экскременты – разве это смелость?

Дмитрий Быков: Это не смелость. А вот про чету Бондарчуков – это смелость. Не потому, что они могущественны, а потому что они ранимы, скажем так.

Oтар Kушанашвили: Вот он дал интервью тебе, я же читаю все…

Дмитрий Быков: Но он не глупый малый, кстати.

Oтар Kушанашвили: Ну вот там заголовок «Меня прет так», и он объяснил причину неудачи на первом этапе «Обитаемого острова», фильма чудовищного…

Дмитрий Быков: А мне очень нравится эта картина.

Oтар Kушанашвили: Я знаю, потому что твоя дружба с Роднянским и породила эту рецензию.

Дмитрий Быков: Да было немного наоборот, моя рецензия породила дружбу. Эта дружба с Натальей Никоновой, которая работала со мной еще в «Пресс-Клубе».

Oтар Kушанашвили: Попутно мы выяснили, сколь богаты твои связи.

Дмитрий Быков: Богаты, потому что без связей на телевиденье попасть нельзя.

Oтар Kушанашвили: Понял тебя. Тогда возвращаюсь к Бондарчукам. Там открытое письмо Светлане Бондарчук.

Дмитрий Быков: По поводу икон.

Oтар Kушанашвили: И я разговаривал с людьми, которых ко мне прислали, как 90-е годы вернулись.

Дмитрий Быков: А к тебе прислали людей после этого?

Oтар Kушанашвили: Прислали людей, которые меня за плечо дергали, похлопали…

Дмитрий Быков: И сказали: будь аккуратен.

Oтар Kушанашвили: Это были из той республики, где любят Путина как мужчину и как мужчина мужчину. Люди, которые кавказцы, как и я, у нас никто не приходит по чужому заданию. Через дорогу от Белого дома, символично что, говорят: «Не надо писать плохо». На меня рукой замахнулись, на меня, клан сопрано из Кутаиси, замахиваться рукой!

Дмитрий Быков: Не верю. Когда я написал «гламур» про «9-ю роту», никто на меня не махал, может, ему это показалось комплементарным, хотя это был разнос.

Oтар Kушанашвили: Ты написал текст, может, полный эвфемизмов, я не читал, но ты написал в своем ключе, а я написал просто: Светлана Бондарчук – такой же главный редактор, как Федор Бондарчук – режиссер. Это же смешно.

Дмитрий Быков: Значит, ее второй журнал будет хорошим.

Oтар Kушанашвили: Но потом я же сказал: вы – яблоко, я – червь.

Дмитрий Быков: А, это смешно. А тебе правда не понравился «Остров»?

Oтар Kушанашвили: He понравился. Я могу сказать, почему, хотя никому нет дела до того, почему Кушанашвили не понравился «Остров». Я же в отличие от Coco Павлиашвили и твоих любимых братьев Меладзе…

Дмитрий Быков: Братьев Меладзе я не видел сроду, но все равно смешно.

Oтар Kушанашвили: Так в Кутаиси я читал Стругацких.

Дмитрий Быков: Я тоже читал Стругацких.

Oтар Kушанашвили: Как это называется, назло всем тем, кого ты одолеваешь своим трудолюбием в редакциях? Я вот слово «конгениально» выучил, и это не соответствует вообще произведению, которое я читал. А это аллюзия, говорят. Он говорит: «там слышали, какая перекличка с нынешним нашим положением вещей в стране?» Какая перекличка?

Дмитрий Быков: Ну, перекличек там очень много с нынешним положением вещей. Одна реплика про родную твою Грузию, которая была нашим другом, а стала злейшим врагом, для тех времен, для 2007 года, она звучала сильно.

Oтар Kушанашвили: Про Грузию там есть в книге. Я выезжал в Краснодар, я приехал туда и в твоей ипостаси выступил в литературной, и мне говорят, почему он такой плохой. Я им ответил, что там все не так, как вам рассказывают. Я написал про Кутаиси в книге, написал про Грузию, про мамины руки, про какие-то детали сентиментальные, которые раньше делали Евтушенко поэтом. Я говорил, что вот какое произведение у Стругацких, совсем не такое кино. А вот какой Кушанашвили живой и эмоциональный, взрывной грузин, неуправляемый, вот такой там. Должно соответствовать все.

Дмитрий Быков: Скажи, я прочел у тебя здесь, что совестливый Саакашвили – такой же оксюморон, как женатый Басков или как Зверев, у которого сын. Это остроумно, но меня поразило другое, почему Саакашвили вызывает у тебя такие чувства? Большое количество грузинской диаспоры в Москве относятся к нему ровно так. Что такое между ним и вами пробежало?

Oтар Kушанашвили: Нарциссизм. Грузинское свойство такое, как ранний Быков бы сказал, имманентное. 39 лет я скрывал, что я умен, можно уже раскрепоститься? Саакашвили – Нарцисс, ему нет дела до Кутаиси, есть только для людей, помешанных на аристократах. Истории, как он из Батуми хочет сделать Лас-Вегас, не есть истории человека, любящего моего папу до смерти. Если бы у моего папы не было меня, он умер бы за чертой нищеты. Ему нет дела до людей, вот это его интервью с Собчак и Соколовой…

Дмитрий Быков: У них все выходят противными, они как-то так стараются. Я люблю Ксению Собчак, и не люблю Ксению Соколову, и, кажется, взаимно, но Собчак умеет расколоть человека, она ставит перед человеком зеркало. Но в Саакашвили есть и храбрость. Когда он прятался от бомбы – это ужасно, но храбрость другого рода.

Oтар Kушанашвили: Он объяснил все, разложил по полочкам. В нем есть приятные черты, например, как он приставал и не затащил в силу героического сопротивления Тину Канделаки, история, происходившая при мне. А ее не было в помине, истории-то, в черном списке не находился никто из нас, которому возбранен доступ в Грузию.

Дмитрий Быков: А теперь возбранен?

Oтар Kушанашвили: Нет, я могу приехать. Вот в чем ему не откажешь, что он любит, вот он звонил тогда первому лицу, а трубку три раза в течение той страшной войны брало другое лицо. Он рассказывает Собчак, что не знает, с кем общаться, хочет принести извинения, помириться, но не знает с кем. У него есть грузинская горячность, но он хочет извиниться.

Дмитрий Быков: В нем нет злобы настоящей, мне кажется, в нем есть и какая-то отходчивость тоже.

Oтар Kушанашвили: Есть.

Дмитрий Быков: Если там действительно все началось с него, а это тоже спорный вопрос про 8 августа, тем не менее, если это началось с него, провоцировали его очень умело. Это была главная глупость в его карьере, мерзость, но провоцировали его старательно. Кстати говоря, есть ли ему смена? Ты все-таки за Грузией следишь пристальней, чем я.

Oтар Kушанашвили: Никакой смены ему нет, мы на эту тему говорили с народным артистом Бишкека Павлиашвили, он ездил туда и говорит, что смотрел последнее выступление оппозиции. Буржанадзе и иже с ней, эти люди, которые скрываются в Москве и якобы у них какие-то уголовные отношения с Грузией – нету никого по масштабу и по харизматичности близко стоящего к нему. Нету никого, кто имел хотя бы представление об экономике. Говорят, что он не смыслит ни в чем. Истории про кокаин, которые с ним постоянно связывают, это абсолютная неправда. Он с молодых ногтей такой, он спал по три-четыре часа, это не от транквилизаторов.

Дмитрий Быков: Да, это энергия такая страшная.

Oтар Kушанашвили: Да, но после того, как такая глыба по параметрам и по поведению была в стране, каким же должен быть человек, который его заместит? Таких людей нет.

Дмитрий Быков: Поскромней, попроще. Ельцина же смог заместить Путин, хотя Ельцин спал по шесть часов или четыре, а Путин, думаю, спит по семь и совершенно иначе выгладит. Там нет маленького скромного человека, который скажет, давайте расплатимся.

Oтар Kушанашвили: На сегодня нет никого. Потом все-таки когда мы говорим о моей второй родине, здесь надо иметь в виду, что в огромной России и обратиться к кому есть. А там всего пять человек на авансцене, из них четверо колченогие, тупые, недалекие – кого? Я бы и рад был кого-то продвигать в эфире, но некого просто.

Дмитрий Быков: Скажи, пожалуйста, ты довольно резко проезжаешься по тандему, что по Путину, что по Медведеву. У тебя тоже есть ощущение, что они не страшные ребята, что, может быть, придут и пострашнее?

Oтар Kушанашвили: Я допускаю, что придут и пострашнее. Но очень не нравится тон.

Дмитрий Быков: Мне тоже не нравится.

Oтар Kушанашвили: Я попытаюсь объяснить на своем дилетантском уровне. Я в Кутаиси, Кутаиси – город воров в законе, по последним событиям понятно, что воры в законе чуть ли не Москву себе подчинили. Я из города, где поножовщина начиналась чуть ли не с колыбели. Вот один из них разговаривает, как блатной в моем районе, который наказывал нас, избивал. Он со всеми разговаривает таким образом, и мне тон этот очень не нравится. Тон априорного превосходства над всеми, который совершенно неуместен. Это один из них, а про второго я могу сказать, что… в книге же открытое письмо Медведеву! Я жду от него дома хорошего, у меня семеро детей за городом, я искренне попросил его дом, меньше попросил обращать внимания на Суркова, у которого совершенно определенный…

Дмитрий Быков: Сурков – это, по-моему, довольно страшное явление.

Oтар Kушанашвили: Ox, страшное! А его кровь, учитывая ее состав, – конечно страшное. Но я попросил Медведева перестать все время пить чай с Сурковым, обратить внимание на меня, на гения.

Дмитрий Быков: Да, ты бы в качестве главного идеолога России был бы наименее вредоносен, ты иногда веришь в то, что говоришь, а это очень важно, он-то не верит ни одному своему слову. Кстати, про неуемного публициста Минкина я очень порадовался, это здорово, хотя я очень люблю Сашу, но меня очень интересует вопрос, что это за развод, который ты так часто упоминаешь?

Oтар Kушанашвили: Развод, приучил себя уже говорить о нем с иронией, но развод был такой кровоточащий, самый грязный, пять лет назад.

Дмитрий Быков: У тебя четверо же детей?

Oтар Kушанашвили: Семеро! У меня четверо пацанов и три ослепительных барышни, старшей из которых 15 лет.

Дмитрий Быков: А младшей?

Oтар Kушанашвили: Полтора года.

Дмитрий Быков: Великолепно, то есть ты в другом браке сейчас?

Oтар Kушинашвили: Нет, я не в браке.

Дмитрий Быков: Ты просто широко осеменяешь собой.

Oтар Kушанашвили: Я бы рад так сказать и обратил на это внимание Дмитрия Анатольевича, и, если он до 2012 года прочтет это письмо, он поймет, что это все говорящееся и никогда не исполняющееся. У меня семеро детей, моя, когда ходила за каким-то вспоможением от государства, всегда была посылаема, хотя она гражданка Российской Федерации, и семеро детей, и развод при таком количестве детей, при шести тогда, дался мне тогда кровавым образом. Это самое болезнетворное ощущение за всю жизнь. Невозможно было помириться с человеком, когда исчезает все и в глазах пустота и переходит в ненависть потом.

Дмитрий Быков: Сколько ты был в этом браке?

Oтар Kушанашвили: Я женился после выпускного вечера в Кутаиси, эта барышня была со мной оттуда, я обещал, что кроме лампочки Ильича мы узнаем много нового о жизни, например, как делаются журналы.

Дмитрий Быков: Скажи, а где ты сейчас числишься? Или ты абсолютный фриланс?

Oтар Kушанашвили: Я числюсь в составе подхалимов при Сунгоркине.

Дмитрий Быков: Сунгоркин главред Комсомолки вообще, замечательный человек.

Oтар Kушанашвили: Да, и я описал для них на kp.ru блестящие заметки на фоне того, что там публикуется, и получил предложение от Александра Ивановича Куприянова. Это работа, я схватился за нее, а они подозревали с дисциплиной, всем казалось, что я не дисциплинированный. Но я пью в выходные с неистовством, но в рабочие дни… А как вот книга Синего Колера, которую ты издал в Питере, там написано, что вот я работаю там много, что это постепенно вытеснило… а у меня нет.

Дмитрий Быков: Скажи, а нет у тебя ощущения, что надо было ехать в Штаты, а не в Москву?

Oтар Kушанашвили: Нет, не было. Я из тех парней, которые знают, что я не могу делать что-то. Когда мои товарищи из «Московской правды» разлетались, был один парень, армянин, он уехал, но великим публицистом не стал, пишет какие-то статьи, но чувствует себя там шикарно. Приезжал туда в ужасе от того, что здесь мрачно, серо, давяще. А для меня – я не рожден для этого.

Дмитрий Быков: А есть ли тебе как музыкальному журналисту, чем сегодня заниматься в России?

Oтар Kушанашвили: Конечно, есть.

Дмитрий Быков: Расскажи чем.

Oтар Kушанашвили: Сергей Шнуров ходил на эфир к Алле Пугачевой, и они разговаривали. Там он говорит: «У меня есть такой товарищ, музыкальный критик, Максим Семеляк, и он ушел из профессии, писать не о ком». Я, например, думаю, что сегодня до сих пор никто не сказал, какой Леня Агутин мирового класса музыкант.

Дмитрий Быков: Ну это Эл Ди Меола сказал уже много раз.

Oтар Kушанашвили: Нет, Ди Меолу никто не знает, знают меня. Ди Меола для профессионалов. Я считаю своим долгом отомстить себе хорошим очерком про Агутина, потому что мне кажется, что такой парень, умеренно себя любящий, умеренно преподносящий… А его последний альбом, о котором никто не знает! Он отвез его в Германию, и она взорвалась. А он даже не может подойти, потому что даже просить не умеет, попросить таких уродов, как я, написать об этом альбоме. Он издал его там, филигранный звук, тактичное отношение к работе, компания, которая верит ему безоговорочно, из западных светил – разве это не повод, почему Лене Агутину западные музыканты мирового уровня безоговорочно говорят «да». Он когда в Юрмале показал часть этого материала…

Дмитрий Быков: Да, говорят, это сенсация была.

Oтар Kушанашвили: Да! Про него, что происходит с Филиппом Бедросовичем, он стал нетерпимым.

Дмитрий Быков: Кстати, что происходит с Филиппом Бедросовичем? Этот скандал с «Золотым граммофоном» – это ужас.

Oтар Kушанашвили: Я вижу в нем какой-то момент, который я не умею описать, как психолог.

Дмитрий Быков: Там болезнь, по-моему, явная.

Oтар Kушанашвили: Он с годами становится психически неуравновешенней. У него есть все. Не могу сказать, что он работает идеально, я с ним три города объехал. Он спит очень мало, работает очень много, это в отличие от какого-нибудь Стиви Уандера непринужденного, и что-то с ним случилось. Получается, он изображал какую-то толерантность, и все, что у него там было, проступает вот здесь. И видно, что он ненавидит людей. Я тоже не питаю иллюзий по поводу того, какие люди херувимские существа. Но он начинает слабых бить, вымещает… он мне не скажет ничего, он видит эту хрупкую субтильную, хотя сучковатую особу, ведь на Первом канале работает, помощница режиссера, понятно, что в любой форме она могла дать ответ…

Дмитрий Быков: Но бить женщину, бить нельзя.

Oтар Kушанашвили: Вот я и хотел сказать, в какой бы форме женщина ни произнесла бы звуки, бьет ее только чмо. Я могу сказать, что, если это интервью дойдет до него, он будет в гневе, но при встрече пожмет мне руку. Вот вся разница.

Дмитрий Быков: Я просто хочу сказать, последствия какие-то проистекут?

Oтар Kушанашвили: Вот сейчас точно. Потому что раньше у него был под рукой телефон Юрия Михайловича, если что-то происходило на территории Москвы.

Дмитрий Быков: А теперь? Телефона Сергея Собянина у него нет.

Oтар Kушанашвили: Возможно, есть, такие люди запасаются телефонами всех новых правителей. Но Собянин как человек, который сформировался в Тюмени и приглашал наверняка в те годы Киркорова на корпоратив, я думаю, по лицу видно, что он будет держать дистанцию.

Дмитрий Быков: Это очень видно. Отар, скажи, пожалуйста, я вот тут давеча ехал в поезде в Питер с одной группой, которая как раз ехала с «Золотого граммофона», не буду называть. Это были какие-то очередные поющие сиськи. И я поразился тому, что они в жизни – нормальные люди, далеко не пластмассовые. Что заставляет российскую попсу старательно работать под идиотов?

Oтар Kушанашвили: Отчетливое понимание людьми, которые их собрали под своим знаменем, что не будь они идиотами, они в Челябинске не соберут и половины зала. Надо быть идиотом, я по себе знаю. Все попытки оснащать свою речь умными словами, но при этом не говорить матом – отсутствие реакции в зале. Надо быть шлюхой, но при этом с золотым сердцем.

Дмитрий Быков: Ааа, вот это. Образ точный.

Oтар Kушанашвили: И Жванецкий, когда Максимову сказал во время телевизионного эфира: «Вы не ругайте того артиста, он в жизни – хороший парень». Почему они все в жизни хорошие парни? Вот почему Леня Агутин дистанцировался от всего этого, он не хочет. Юрий Антонов мне говорит, что не участвует в Песне года. Почему? «Я не хочу с людьми, представляющими инфернальную часть населения страны, иметь что-то общее. Я не хочу быть в соседней комнате с твоими Иванушками». Я говорю: «Иванушки – не самое худое, я их люблю очень». – «Но на сцене-то имбецилы». Другой вопрос – отношение к самому Юрию Михайловичу. Вот история с милиционером, с распусканием рук, очень показательная, но те люди, которых ты встретил в поезде, они на три месяца. Но эти три месяца им говорит продюсер: побудьте дебилами. Парень, Жуков из «Руки вверх», такой же огромный и говорит тоном, как ты, умный парень, но, когда он выходит на сцену, говорит, что надо спеть такие песни подхалимски-мармеладного свойства, чтоб девчонкам нравиться.

Дмитрий Быков: Вот, понимаешь, я сейчас в Челябинске – этот эфир у нас записной, а я сейчас в Челябинске выступаю – так вот должен сказать, что из людей, которых я там знаю, или в Перми, или в Пензе, 90 процентов эту попсу ненавидят. Зачем же они на нее ходят?

Oтар Kушанашвили: Они декларируют или говорят Быкову…

Дмитрий Быков: Они всем это говорят, они так живут, они ходят, чтобы ненавидеть, да?

Oтар Kушанашвили: А вдруг вот ты уезжаешь, а они…

Дмитрий Быков: А, да, «мы Быкова ненавидим, а вот тебя…», да.

Oтар Kушанашвили: Ты приезжаешь из Перми, а они тихонечко идут на концерт.

Дмитрий Быков: Но страна-то умная.

Oтар Kушанашвили: Я знаю. Потому что, когда появился Интернет, среди всего этого какие потрясающие… 15-летний парень приезжал ко мне на съемку – еще пишу для «Советского спорта», там же у Сунгоркина в холдинге – 15-летний парень приезжает и строит предложение, как Быков пишет про Пастернака.

Дмитрий Быков: Там есть замечательные ребята.

Oтар Kушанашвили: 15 лет ему, он учится в обычной школе, таких полно.

Дмитрий Быков: И мои школьники умные очень, и на их цитатах я регулярно зарабатываю. Но скажи, есть ли надежда, что тренд сменится с идиотизма на что-то или мы будем глубже проваливаться?

Oтар Kушанашвили: Нет, глубже не будем. Как это ты когда беседовал с Юргенсом, вот его политика мне нравится, вербальная и поведенческая.

Дмитрий Быков: Да, он внедряет слова.

Oтар Kушанашвили: Как он тебе ответил на: «Про вас написал Пелевин, вы читали?» – «Очень приятно, если это так. Мне ранний он очень нравился, поздний не очень». Спокойно, изысканно.

Дмитрий Быков: Приятный человек.

Oтар Kушанашвили: Я думаю, что я у него вычитал, если я правильно понял его мысль, я не разделяю паникерские мысли, что дальше будет хуже. Я думаю, что все будет нормально, не хорошо совсем уж. Я думаю, что, например, моя 15-летняя дочь лет через 10 будет становиться на ноги уже в совсем другой стране.

Дмитрий Быков: Скажи, по твоим ощущениям, в России будет политический катаклизм или она успеет без политического катаклизма вернуться на более или менее адекватный путь?

Oтар Kушанашвили: Я не верю ни в какие катаклизмы, кроме семейных.

Дмитрий Быков: То есть все произойдет тихо?

Oтар Kушанашвили: Все произойдет тихо. Я не набожный человек, я вот, как Немцов говорит, что 15-го мы проснемся либо в другой стране…

Дмитрий Быков: …либо не проснемся.

Oтар Kушанашвили: Хорошая мысль. Моя мысль, которую я неуклюже – он считает, что раздел будет 15-го. Я думаю, что катаклизм будет в моей семье, если я решусь родить восьмого ребенка. Если бы каждый так полагал, я уважаю Гари Каспарова, полезшего на рожон, я уважаю этих людей, но в России катаклизма не будет, люди не пойдут. Люди живут локальными задачами, они не связывают свое будущее с политикой.

Дмитрий Быков: В этом смысле Грузия гораздо политизированней.

Oтар Kушанашвили: Вот и все, никто не связывает. А я из Киева вернулся вчера, города, придуманного для эпикурейства.

Дмитрий Быков: Они страшно сейчас инициированы этим кодексом налоговым.

Oтар Kушанашвили: Да-да, и мой товарищ говорит: что делать, вовлекли всех в орбиту схваток, драк, ненависти, а как у вас? А я говорю, что не знаю, рожать восьмого или нет, вот с чем я живу.

Дмитрий Быков: Понимаешь, что, когда ты живешь в атмосфере постоянного вранья и воровства, это сказывается и на твоей семье, и на намерении рожать восьмого.

Oтар Kушанашвили: Вот тут я слаб, вот на это я не знаю, чем крыть. Но я говорю про себя, частная жизнь моя. Мне могут предъявить, как я могу быть уверен в будущем моих детей, если…

Дмитрий Быков: Вот да, твоя книга вообще не дышит частной жизнью, она достаточно политизирована, и это внушает определенные надежды. Но ты полагаешь, что твой ребенок молодой будет жить в совсем другой стране?

Oтар Kушанашвили: Да, убежден, по ее поведению. Я отмечал ее день рождения, глядел на нее со стороны и думал, как же у такого урода родилась такая красавица, она ведет себя с людьми по-другому, это совсем другие люди, они не позволят надругаться над собой.

Дмитрий Быков: Про нас тоже так говорили.

Oтар Kушанашвили: Нет, про меня так никогда никто не говорил.

Дмитрий Быков: Скажи, пожалуйста, из молодых «более» менее поющих сегодня людей кто тебе более интересен, на кого смотреть?

Oтар Kушанашвили: Мне очень интересен, в Сити FM на стенде гостей висит фотография его, я выступал за него – Панайотов. Мне очень жаль, что его не поддерживают мощно. Если бы я предъявил кого-то на европейской арене, я бы его повез и тебя бы уговорил сесть в партер, потому что не было бы стыдно за него. Из молодых эстрадных певцов такого вот толка развлекательного. Из барышень, конечно, группа «Ассорти», это пять голосов, которые раскладывают.

Дмитрий Быков: Это немножечко по-другому, конечно.

Oтар Kушанашвили: Их продюсер принуждает репетировать их каждый день. После кончины Айзеншписа из фашистских продюсеров остался только Фридлянд, которому важно, как ремеслом владеют его подопечные. Знание азов уже как минимум выгодно отличает их. И потом спонтанное пение а капелла.

Дмитрий Быков: Я абсолютно разделаю одну из твоих заповедей, здесь написанных: «Я всегда считал песню Митяева “Соседка” шедевром». Это шедевр, говорю тебе честно. У Олега не так много шедевров, но вот то, что «в доме не наточены ножи» – это гениальная песня.

Oтар Kушанашвили: Там есть момент, поет в двух разных вариантах и Митяев, и есть у Шуфутинского, но у Шуфутинского приблатненный, но даже ему трудно скрыть, что в глубине души он не хочет измайловских бандитов обслуживать, он хочет быть признан митяевскими. Ну, остался бы и жил. Вот ты когда говоришь, что за свою жизнь написал несколько удачных стихотворений, и когда писал про Евтушенко, спустил ему, что он включит тебя в антологию, что должен его хвалить. И то, что ты считаешь одним из своих любимых стихотворений…

Дмитрий Быков: «А, собственно, кто ты такая».

Oтар Kушанашвили: Да-да-да, вот там «Остался бы да и жил». И столько драм этих женщин я насмотрелся по России, красивейших, какая Сальма Хаек и Пенелопа Круз! Красивейшая в Самаре девушка, которую обижают парни ни за что ни про что – одной строчкой Митяев все показал про жизнь и про женщину.

Дмитрий Быков: А я, кстати, вообще заметил, что почему-то лучшие женщины здесь остаются в одиночестве, видимо, они не умеют достаточно хорошо изображать идиотизм.

Oтар Kушанашвили: Шлюх с золотым сердцем.

Дмитрий Быков: Да, потому что шлюх с золотым сердцем не бывает, мы это знаем.

Oтар Kушанашвили: Поехал в Ростов-на-Дону, и в гостинице работала барышня, а к ней пришла племянница уже возраста невесты, я наблюдал за ней со стороны. Я никогда на гастролях не злоупотреблял связями, я спрашиваю у этой девушки: «Какое будущее у вашей племянницы?» «Никакого». – «А почему она не хочет уехать, женить на себе Отара?» – «Она не умеет в Интернете знакомиться, посылать “Женитесь на мне”, не умеет знакомиться». Вот такая девушка, красивая, образованная, благоухающая по Блоку «духами и туманами», она обречена на каких-то уродов кругом, и это меня очень печалит, очень.

Дмитрий Быков: Скажи, а по твоим ощущениям, сегодня Дмитрий Медведев, когда говорит про детей или о чем-то еще, он думает реально о будущем своем посте или он не хочет?

Oтар Kушанашвили: Он конечно думает, это видно по тому, как он принимает гостей. Видно, что он очень хочет быть непререкаемым, бесспорным отцом семейства, видно, что его мучает вопрос амбивалентности своей.

Дмитрий Быков: Но шансы есть из этой амбивалентности перейти во что-то другое?

Oтар Kушанашвили: Раньше, год назад, я бы сказал, что нет. А сейчас думаю, что он проигрывает конечно визуально, он, как гимназист, а тот, как вор в законе.

Дмитрий Быков: Дело не в том, что захотят Медведева, а в том, что Путина уже не захотят, у меня есть такое ощущение.

Oтар Kушанашвили: Я думаю, что Владимир Отарович заставит полюбить.

Дмитрий Быков: Думаешь, что он следующий президент?

Oтар Kушанашвили: Я думаю, что одно из двух: либо отчаянная ноздря в ноздрю, либо безоговорочно уже в 2011 году будет понятно, что Путин.

Дмитрий Быков: А прогноза насчет Ходорковского у тебя нет?

Oтар Kушанашвили: У меня есть только надежда, что 15-го его выпустят, начнут зачитывать оправдательный приговор.

Дмитрий Быков: Хотелось бы надеяться.

Oтар Kушанашвили: Я закаялся вообще говорить на эти темы.

Дмитрий Быков: Он свое получил, мне кажется. Добивать нельзя.

Oтар Kушанашвили: Вот зачем ставить на колени человека, которого уже и так наказали! Достойнейшим образом ведет себя, не трусливо, не с высунутым языком, ведет себя там, где я провел какие-то дни, и считают, что там один день – повод для суицида.

Дмитрий Быков: А он восемь лет.

Oтар Kушанашвили: Да, и там к нему питают симпатию и уважение. И перестать унижать его, его маму, детей, никакой он не бандит, да прояви себя как щедрый человек, скажи, что ты хозяин – и вот момент истины. Я ничего не разделяю из того, что говорит Немцов, кроме одного: если его выпустят по-человечески…

Дмитрий Быков: Это очень многое изменит.

Oтар Kушанашвили: И я проголосую за Медведева.

Дмитрий Быков: Может, Медведев как раз этого и не хочет, потому что, понимаешь, я не вижу у него амбиций лидера, хотя, может, это выглядит со стороны иначе.

Как сейчас выглядят твои телепроекты? И есть ли у тебя какие-то?

Oтар Kушанашвили: У меня есть телепроекты, но они на украинской территории. Потому что здесь я гостевой персонаж, надо иметь в виду, что моя эмоциональность, экспансивность используется ровно тогда, когда нужно сказать гадость или в программе «Пусть говорят»…

Дмитрий Быков: Зачем ты туда ходишь?

Oтар Kушанашвили: А чтобы потом банкирские вечера вести, лизать им пятые точки.

Дмитрий Быков: Можно ходить в любую программу, но вот ходить к Малахову не надо, все будут гореть, кто туда ходит. Ну, может для тебя сделают исключение.

Oтар Kушанашвили: Нет-нет, я знаю, что я буду гореть. Поход к Малахову – это только довесок.

Дмитрий Быков: Поход к Малахову – это конец, есть вещи, которые делать нельзя.

Oтар Kушанашвили: А вот друг твой любимый, Константин Ремчуков, считает, он мне говорил: «Вот это человек – Малахов! Вот это человек».

Дмитрий Быков: Он так считает? Ну, он тогда святой, это та степень уважения и доброты к ближнему, которую трудно себе вообразить. Молодец Ремчуков.

Oтар Kушанашвили: И скажи мне, вот Украина предлагает мне вести за конверт, который ты никогда не получишь на Пятом канале.

Дмитрий Быков: А ты ведешь?

Oтар Kушанашвили: Я веду еще как!

Дмитрий Быков: А что ты ведешь?

Oтар Kушанашвили: Программу «Разбор полетов».

Дмитрий Быков: А что это за программа?

Oтар Kушанашвили: Ток-шоу, как у Сорокиной, только на тему «Соседи – уроды», но не скатываясь. Министр внутренних дел, министр образования, как вы можете быть министром образования, если в одном предложении сделали пять ошибок?

Дмитрий Быков: Превосходная идея, именно разбор полетов в широком смысле. Это, кроме тебя, вряд ли бы кто потянул.

Oтар Kушанашвили: И очень хороший конверт.

Дмитрий Быков: Конверт кого волнует…

Oтар Kушанашвили: Кого-кого – мою бывшую волнует!

Дмитрий Быков: Ты говоришь, чтобы возбуждать зависть, а я уверен, что там очень скромная оплата. О чем не могу не спросить. Ты – человек кавказский и очень кавказский, есть надежда, что Кавказ удержится в составе России?

Oтар Kушанашвили: Нет, надежды никакой нет. Можно забыть эту иллюзию. Мы говорим об этом с друзьями каждый день, у нас по выходным застолья, там дагестанцы, чеченцы, все те люди, которые делают вид, что любят меня. Они приходят ко мне в кафе, или я прихожу к ним домой, и мы говорим: нет никакой надежды. И при этом я ездил к Кадырову в гости!

Дмитрий Быков: Ну и как?

Oтар Kушанашвили: Я могу сказать, что есть нечто звенящее в атмосфере, что заставляет тебя быть очень сдержанным.

Дмитрий Быков: Ты был сдержан?

Oтар Kушанашвили: Я был раскрепощен. Самым верхом раскрепощенности был рыжий «Иванушка», которому в самолете говорили, что это страна шариатская, пить нельзя. А он говорит: «Ну если там пить нельзя, мы в воздухе еще». Отвечая прямо на вопрос, в книге я про это не писал, потому что в книге сентиментальные и более мелкотравчатые темы поднимал, но если говорить буквально – не удержится. И любая попытка это сделать обернется еще большей бедой.

Дмитрий Быков: У меня есть такое чувство, что ты к 50 годам, когда заработаешь себе и детям, просто купишь скромный бизнес в Кутаиси и уедешь туда. У тебя есть такое ощущение?

Oтар Kушанашвили: Я каждый день думаю об этом. Думаю, что период, когда я хотел, чтобы девочка из соседнего подъезда меня узнавала, потом был период, когда я очень хотел понравиться людям, которые не подавали мне руки, все время у меня репутация какая-то одиозная. Потом я начал делать назло все и оправдал полностью репутацию, отчаянно работал на этот образ. А теперь я все чаще думаю: построил я дом, родил сыновей таких, что закачаешься, спас демографию на Руси…

Дмитрий Быков: Если б каждый, как ты, то конечно.

Oтар Kушанашвили: Вот, никаких участков и вспоможений я пока не получал. Но вот я думаю, я все время смеялся над зовом предков, а теперь все это оказалось правдой. Я хочу быть поближе к могиле папы и мамы, такие моменты, которые не напишешь в газете. Мама мне говорила, что придумали какую-то ересь, что парни не плачут, а они должны, потому что, если ребенок болеет, а ты не плачешь, ты кто? Ты – Авраам Руссо, а хочется быть Стариком, душевным, сентиментальным.

Дмитрий Быков: Это правильно. Я вот правда не знаю, на какую бы такую роль мне поехать, думаю, это будет Крым. Но когда я скоплю достаточно для крымского домика, ничто меня тут не будет удерживать.

Oтар Kушанашвили: Так у тебя какая квалификация – писатель один из видных.

Дмитрий Быков: Вот я и буду писать там спокойно, сдавая московскую квартиру, и тихонечко на это жить. Потому что у меня возникло ощущение, что пытаться здесь что-то сделать, это только усугублять положение.

Oтар Kушанашвили: Что касается «что-то сделать», я в этом смысле неуемный, но я хочу, когда научусь быть более оснащенным технически, не лезть в бутылку, когда более эффективно у маминого комода. А я хотел бы тебя напоследок спросить.

Дмитрий Быков: Всегда пожалуйста.

Oтар Kушанашвили: А вот в какое время Львович встает к станку?

Дмитрий Быков: Я встаю обычно в восемь, и, если мне не надо в школу, а в школу мне надо по четвергам и пятницам, то я часов до 12 работаю довольно продуктивно, сижу и пишу. Потому я обычно иду на работу, а потом где-то с шести опять работаю продуктивно. Потом выгуливаю собаку и засыпаю. У меня абсолютно ботанская жизнь, я тебе скажу.

...

Панегирик от Анечки (Минск)

Отзыв об этой книге «Я» хотелось начать писать как минимум после прочтения уже 50-й страницы. Эту книгу хотелось прочитать за один вечер. Уединиться и внимать каждому слову. Только за одну фразу: «Мне тут же захотелось выгнуться, презрев все законы гравитации. Я хотел крикнуть в трубку: “Я одинок!”» – я готова была беззаветно полюбить эту книгу. Наверно, это не самое ключевое в книге, и вряд ли издатель «сделал бы ставку» на данный конкретный момент. Но в том и прелесть субъективного восприятия – для меня эти слова «выстрелили» и попали точнее, чем в десятку.

P.S. А еще спасибо Вам за тепло и улыбку на встрече с читателями 10 ноября. Остались самые потрясающие впечатления. Было бы здорово, если бы подобная встреча состоялась бы и в Вашем городе Минске. Вы ведь признались тогда, что Вы мэр этого города. К нам Вашу книгу привозят совсем небольшими партиями, и разметают их в один миг. Более того, после моего рассказа друзьям об этой встрече на прочтение Вашей книги выстроилась целая очередь желающих, заинтересованность растет в геометрической прогрессии, боюсь, свою книгу мне придется на ночь класть под подушку для сохранности.

Глава VIII О парономазии, акулах и кровяном давлении

Работа

Если учесть все качества, что родители заложили в меня, а я отшлифовал, шансы устроиться в той жизни, в какую я без разбега нырнул, были не нулевые, но и не стопроцентные.

Мне сорок первый, я отличаюсь от российских журналистов так же, как Джордж Майкл от Игоря Николаева (но И. Н. я люблю!), еще лет двадцать я не прошиплю: «Жизнь прошла, и я тебя увидел в шелковой косынке у метро. Прежде – ненасытный погубитель. А теперь – уже совсем никто», и я исполнен огня не потому, что пережрал мяса и кваса, а потому, что я сын своих родителей, научивших меня, что большинство людей изображают умников и мне не след уподобляться им, а след играть на понижение патетики.

Я в маму, я по-маминому увлекающийся, и у меня часто бывает слишком много времени по утрам, это важно, я встаю в пять утра, и думаю, думаю, думаю я, будучи, как мама, свободным внутри.

Родители – мой первоисточник, и это для парня, делающего карьеру, дополнительная проблема, кроется там же, в первоисточнике; суть проблемы – я не имею права быть гондоном (хоть гондонистые поступки совершал). При этом мне физически плохо, когда меня не любят, хоть я и научился с этим жить.

Это хорошее интервью, данное хорошему парню Стасу, – о людях и временах великой святости, что бы о них, о временах и людях, ни судачили. Но в моей интерпретации, а моя интерпретация, знаете, не всегда осторожная, немалую часть ея занимает доблестная дерзость, щегольство опять же: на кой ляд ввинчивать слово ПАРОНОМАЗИЯ?!

Чтоб Фриске понравиться, это ж ясно.

Это раньше можно было врать в интервью, чтоб прослыть любвеобильной душкой, сегодня мне слишком много, чтоб вертеть хвостом.

Или достаточно лет, чтоб пыхтеть над имитацией образа работяги с золотым сердцем (хотя так и есть).

С пулеметной скоростью жонглируя словами, я стараюсь, при всей наружной небрежности, быть точным в выборе слов.

Я бываю истошно смешным и мнимо грозным, мнимо смешным и истошно грозным.

И я люблю песню «Story» Риккардо Фольи!

Те, кто начинал со мной, мутировали в тусклых декадентов, отталкивающе молодящихся ЭМО (не случайно рифмуется с ЧМО), а я остался титаном легкого духа, пережив драму попытки отлучения меня от профессии, но она-то как раз никогда не отказывала мне в приязни. В этой профессии я – сверхчеловек. Но и не трепетный принц эфира: трепещу я по другим причинам, в принцы никогда не рвался, из эфира уходил и воротался столько раз, что статистика сама в недоумении. Хоронил себя, хоронили меня, а потом – бац! – видел радугу, и снова, с именем Фриске на устах, летел в крутящуюся воронку.

...

Первым, за эпоху до Шнура, возвел горячую лексику в ранг искусства и добился того, что, когда звезды меня читают, у них зубы стучат.

Сбылась мечта длиною в жизнь: моя точка зрения интересует разных людей, сколько бы их ни было. Люди слушают тебя, потому что ты умеешь слушать и себя, и людей.

Потому что ты знаешь: космос складывается из мелких жестиков рутинных.

Потому что у тебя, Отарик, редчайшее чувство Времени.

Как пацан славу просрал

Сегодня каждый второй, кого ни попроси, способен много и красочно говорить о природе шоу-бизнеса, о принципах, на которых он зиждется, о механизме его и прочей херне. Все быстренько сообразили, что наш шоубиз – это способ выращивать золотые груши на бронзовой вербе, но при этом все быстренько забыли, что шоубиз – это люди, эти, как его, хомо сапиенсы… или про это помнят, но не принято балясничать, потому что в наших краях более или менее глубокий разговор, а значит, разговор, связанный с выражением эмоций, – есть что-то непристойное.

Между тем я из тех старомодных придурков, которые, даже стоя на зыбучем пьедестале, предательски ходящем под ногами, но все же стоя, думают о том, как причудливо устраиваются судьбы в контексте шоубиза, как людей перемалывает эта машина, мнет, жует, изнашивает, опустошает – да любой глагол из разряда триллерски-высоковольтных употребите! И горе тому, кто окажется не готов к схватке. Я знаю человек пять из тех, что не сбылись, но из них только один занимает меня как персона, которая по всем показателям могла стать культовой. Эту персону зовут Илья Легостаев.

Я не знаю другого в нашей индустрии человека, который бы более внешне и внутренне подходил бы на эту священную роль. И не знаю другого, кто бы, обладая такими данными и такими задатками, так же просрал бы свой час.

Когда-нибудь я обязательно напишу, как создавались «Акулы пера», как реализовывался внешне элементарный замысел Демидова – посадить визави героя масскульта и неотесанных журналюг. Опишу сладко-горький мирок интриг, больного апломба, летучих свиданий со славой. Разбросаю по тексту две пригоршни сантиментов и с сарказмом расскажу, как мы мнили себя революционерами. Вряд ли кто-то осмелится утверждать, что программа не перевернула представления многих, очень многих людей и о звездах, и о прессе, и о системе взаимоотношений с неприкасаемыми.

Да, по большей части, и с моей, в том числе подачи, программа была глупа, косноязычна, неровна, избыточно амбициозна, но невероятно обаятельна!

А обаятельной она была в первую голову из-за Ильи. Из-за его свойства источать тепло, странное в контексте того, чем он занимается, ощущение бескорыстия, что ли (у других слишком подозрительно горят глаза, не так, как в классической литературе, но именно подозрительно).

К исходу первого полугодия было совершенно ясно, что передача – № 1, что надо ее как-то развивать по всем канонам успешного шоубиза, что это жила золотая и манкировать ею – преступление. Вы же знаете, какой у нас за окнами пейзаж: на одного творца приходится семьдесят продюсеров, девяносто менеджеров, сто администраторов, и если эта шатия видит, что кто-то имеет успех, то сразу кумекает: надо вложиться – через год построим домище на Багамах. Почувствовав в Легостаеве мощную долю обаяния, эрудиции, такта и интеллигентного сарказма, страна влюбилась в него; а шатия, о которой выше, «влюбилась» в страну за ее выбор.

Пишу об этом не просто так. Не понаслышке знаю, что касательно персоналии Легостаева в недрах 6-го канала, а именно в офисах господ Демидова и Горожанкина готовился некий план « Барбаросса». Из него, согласно плану, должны были вылепить культ.

Да, я все топчусь на месте, про тему не сказал. Дело ведь, догадливый мой читатель, вовсе не в Легостаеве, который один лучше всех кушанашвили, киселевых, сорокиных и пельшей, разом взятых, дело в ином, и это иное выталкивает из пространства тесной, узкой комнаты, то бишь локального разговора, в просторную залу, то бишь выводит разговор на тему болезненную для нашей индустрии развлечений. Поскольку в данном случае я категорически согласен с Демидовым, утверждающим, что каждому поколению нужен свой лидер и свой кумир, поставлю вопрос следующим образом: готов ли наш шоубиз к тому, чтобы «вывести», «вылепить» культовую персону, желательно не лишенную задатков? Чтоб он и лицом, и образом мыслей соответствовал? Чтоб был нашим эквивалентным ответом на Ди Каприо, который уже не актер, а ходячий знак?

Я говорил одному чинодралу: возьмите нас с Легостаевым, вложитесь, спродюсируйте нашу линию развития, развивайте тандем по принципу контраста, и Вы получите двух людей, которые будут больше, чем братья Гэллахеры; слабо? Этот чинодрал сказал мне: что до Ильи, мы уже думали об этом. Что до тебя, мы тоже думали, но ты – безнадежен. Ты – жертва эпохи эпатажа. А Илюшу мы сделаем ДиКаприо. В его стержень мы верим. Мы хотим, чтобы его обложки, его плакаты гуляли по стране… Меня, конечно, трудно заподозрить в альтруизме, но тогда я подумал: во-первых, слава Богу, что хоть кому-то везет, во-вторых, интересно посмотреть, что получится.

А ничего не получилось. План не был претворен в жизнь. Я сижу, ломаю башку – почему? Ответ, который лежит на поверхности, потому что удобен и абсолютно адекватен нашему менталитету, который отродясь не водил хлеб-соль с аналитикой: начальники плохие, жмоты, скупердяи, испугались инвестиций в красивое будущее. Но это полуправда.

Я сейчас сброшу маску лжеприятеля Легостаева и буду ему истым товарищем – таким, который рубит правду-матку. Я считаю, что основная причина того, почему И.Л. не заткнул за пояс всяких уродов, – в нем самом, в его квелости, в рыхлости, в сырости, в интеллигентском раздолбайстве. Начальники, конечно, редкие уроды, но каков сам герой!

Вульф мне как-то сказал: ну чего ты привязался к нему? Он – другой. Из другого теста, другой группы крови. Ты пьешь чай вприглядку, он – вприкуску. Тебе нужна эта суета вокруг тебя, ему – нет.

Опять двадцать пять! Ну иди тогда, как говорит Фоменко, к станку и паши. Ты же приперся в это самое низкопробное из искусств и морщишься от слова «раскрутка»? У кого нет тщеславия, тот сюда не суется. Не верю, что у И.Л. его нет. Нет желания вкалывать! А вот эту херню типа «слава мне не нужна» — оставьте при себе. Но жизнь скрутила Илью. Я вижу: теперь все, о чем я пишу, его занимает. Не поздновато ли? Теперь, чтобы выстрелить, ему нужна мощная, фак. передача. В которой, кроме его голливудской улыбки, было бы видно, что он – первостатейный профи. Ему нужно нажать на все кнопки. И тогда отсосут все.

Клянусь, готов сделать это первым! Я бы взялся его продюсировать – такой культ пропадает! – но кто же будет заниматься мной, горемычным?

В каждом городе, где гастролирую, спрашивают про Пугачеву (дружу ли с ней после эксцесса?) и про Легостаева: «Как он там? И как Вы к нему относитесь? Как? Туда-сюда. Но достоин большего. Отношение? Люблю.

А начальникам, не давшим ему расправить крылышки, я бы все-таки выколол зенки. Какую сказку похерили, ублюдки!

Отар Кушанашвили и Лера благополучно покинули «Партийную зону» и перешли работать в «МузОбоз».

Для кровяного давления ко Дню радио

…Сам-то я люблю, когда радио не визжит. Мое радио «КП», не визжит (если не брать в расчет меня, на визгах построившего карьеру), но разговаривает, и я нахожу большинство разговоров толковыми.

7 мая – День радио, и я обязан открыть, что люблю радийщиков наинтенсивнейшей любовью. И – ненавижу тех, кто полагает людей, работающих на радио, поверхностными любителями синекуры.

Эти люди, которые, как это бывает с людьми в полемическом запале, мягко говоря, упрощают, просто не знают Кирилла Кальяна – живую реликвию отечественного радио, интеллектуала лукавого и балагура, ходячего ужаса для людей с каменными рожами. Он молод, но, сдается, на радио уж целый век.

Антон Челышев при первом знакомстве производит впечатление «упадочного поэта», на поверку – растущий стремительно человек, знающий даже слова «стагнация» и «парадигма».

Антонов и Шевцова каждое утро возвращаются в мир, полный загадок, и самоотверженно с миром фехтуют, не забывая при этом фехтовать друг с другом. Оба при этом мастера фигуристо выражаться, а у Кати Ш. дочь, в которую я влюблен, талантливая обаяшка потому что.

Афонина стремительна и сентиментальна. Как будто каждый эфир приближает ее к катарсису.

Инна Поцелуева, когда в кураже, способна принудить эфир стоять перед ней навытяжку, как я, любя, всегда стоял навытяжку перед Леной Ханга, у которой голос назначен для примирения народов.

Новостийщики триллер аранжируют успокоительными голосами.

Тыркин расскажет про великие фильмы вальяжно, как Елка поет про «Прованс»; Делягин докажет большинству, что жить нет смысла, но надо.

Еще есть звуковики, у которых, боюсь, более всего проблем со мной, я их зову кудесниками звука.

Только необратимо законченные скептики могут отрицать, что мое радио – «КП» – способствует стабилизации кровяного давления. Или – как в моем случае – правильной работе мозга.

С праздником нашенским, Банда!

Р. S. Просьба к руководителю радио «КП» А.А. Дятлову при выписывании премиальных не забыть про этот исполненный подхалимажа текст!

Глава IX Что нам американцы?

Аль Пачино, Роберт де Ниро – худшие актеры, а Шер – кокотка

И таковым отсутствием даже козыряют; отсюда – захватывающие материалы. Когда настанут времена, при которых можно будет публиковать, как у них, «50 худших актеров за всю историю»? Про наших родимых, но обидчивых и – ахтунг! – мстительных звезд?

Худшим назван актер Киану Ривз, после «Скорости» и «Матрицы» непоправимо провальный. В первую десятку вошли Орландо Блум, Хью Грант, Пол Уокер. Причем тон комментариев не иронично-мягкий, но саркастично-убийственный. Я бы даже сказал, таранно-уничтожающий, когда нет способа иного, кроме как вскинуть брови домиком. Я лично рад: свое получили Эштон Кетчер и Вин Дизель, выковыривающие из своих карьер жалкий профит – один долбя в одну точку, другой – женившись на молодящейся старлетке. Оба ездят в Москву и, будучи от природы мошенниками, щедро одаренными антропометрически, легко имитируют здесь востребованность.

Там у них по родной стране и чемпионы идут стороной. В этот же малопочтенный список попали Роберт де Ниро и Аль Пачино – после говенного фильма «Право на убийство». Можно ли трогать священных коров – в Америке это спор об азбучном. Всяк, кто претендует на народную любовь, обречен на пожизненное доение этой любви. У любимцев мужчин нет иммунитета неприкосновенности.

Про Шер (25-е место) написано: «…ходит как тяжелобольная кокотка, с насилу пробивающейся на обездвиженном ботоксом полулице, якобы мудрой улыбкой» (фильм «Бурлеск»). Там нет фразы: «Что ты хочешь этим сказать?» А то и хочу. Что ты – бездарный сапог. «Как ты смеешь?!» «Смею. Играй как след, будет тебе пиетет».

Придурки. Второе Пришествие. Бивис и Батхед вернулись!

Это, если кто не знает, два придурка, два коэновских недоразумения, возведенные в куб, которые добровольно погружаются в хихикающий ад, ложно, по причине дебилизма, оценив обстоятельства и свое в них место.

Возвращаются на «Родину» – на MTV, где вслепую встречаются инфузории и бьются за место под солнцем тараканы.

У них бывают удачные шуточки – реже, чем у Урганта, в миллион раз – но в основном этот тандем (извините за слово) обречен на хохот скотоподобной публики.

БиБ – искусство локального лоховства. Они с 93-го года вызывающе глумятся над теми, кто пялится на них.

Б и Б – укрощение низшего среднего белого класса, насчет которых ошибиться трудно: они неизлечимы.

Масскульт любит обслуживать быдляк, потому что эксплуатация вкусов быдляка обречена на успех. Сява разве другой? Не сетовать на стабильно злой рок, потому что не знаем мы слова «сетовать», а слово «рок» понимаем только как патлы, цепи и кожанку. Ровно тем же объясняется феномен Эминема в Штатах: он был лучшим голосом «белого быдла». Хитрюгой-дебилом. (Или хитрюгой, игравшим в дебила.)

Б и Б тараканы узких кругозоров, широко распахнутых глаз, микробы – чемпионы, самоназначенные короли мусоропроводов и помоек, наворачивающие матерные клише на скабрезные трафареты.

С некоторой несдержанностью я спросил своего среднего Н., как они могут любить глумление над собой.

Ну нравится ему и его комплексующим дружкам дебильный смех дебилов.

При этом, как и их любимцы, мой герой сотоварищи благоволит альтернативному року, качественному хип-хопу, а попса для них – нечто недостойное даже симпатии.

Однажды парни увидели ранний клип группы «Блестящие» и, расчувствовавшись, положили, что кто-то подкинул им ЛСД, из-за чего они начали с волнения, а закончили блевотиной.

Известные своей снайперской реакцией, они немедленно, хоть и однообразно, отзывались на все, что происходило в музыкальных окрестностях.

Они выставляли себя истериками, но не склочными, а нелепыми.

И вот они вернулись?

Вопрос только один: к кому? Для кого? (Варианты вопроса.)

Я-то всегда их считал, говоря их же языком, «фофанами обтруханными», а мои сыновья уже выросли, читают Стивена Фрая и смеются надо мной.

Стремительно деградирующие (как уверяют нас квасные патриоты) американцы поучаствовали в одном смешном опросе. То есть опрос был серьезный, ответы – нелепые, продемонстрировавшие, как низко они пали.

Сорок восемь процентов американцев уверены, что «Моби Дик» написан Стивеном Кингом. Не сомневаюсь, что, по разумению жителя штата Айдахо, старина Кинг и «Войну и мир» соорудил.

Студентка филфака с макияжем а-ля театр Кабуки на этом основании сделала вывод, что янки – идиоты, на каковом основании я сделал вывод, что ей отказано во въезде в Америку (и оказался прав). Зато сама студентка не знает, кто такой Отар Иоселиани и кто такая Елена Исинбаева, зато знает Потапа и Настю Каменских, считает Гошу Куценко выдающимся певцом, что объясняет в том числе перебор с макияжем.

Что нам американцы? Мне – рабочий стимул. Я взял камеру, микрофон и пошел на улицу проводить свой ударный опрос. Спрашивал, знают ли, кто такие Башмет, Гергиев, Темирканов.

В моем опросе участвовали 67 человек, и все из них полагают американцев примитивными существами: спрашивая про наших деятелей культуры, я упоминал и про Стивена Кинга, и про тот опрос.

Сорок (!) человек, когда я называл три священные фамилии, держали пучеглазую паузу и говорили неясными заклинаниями.

Одна барышня убеждена, что Башмет играет за питерский «Зенит».

Строгий паренек, сославшись на то, что некогда, и на смутную память, записал Гергиева в депутаты; улыбчивый гренадер назвал Темирканова писателем.
В ответах звучали слова «профсоюз», «Минобразования», «врач номер один», который спасает сердца верховных жрецов (спутали с Лео Бокерия).

...

Я не злорадствую, я напоминаю просто, что надо чаще в зеркало заглядывать. Проведите сами опросы, тогда мысль, что знания для нас ничто, что, насмехаясь над другими, мы сами вполне себе вахлаки, повергнет вас в уныние.

Но ничего! Я точно знаю, что вы точно знаете, кто такой Стас Михайлов.

А американцы не знают.

IQ

Весь уикенд я безудержно смеялся с перерывами на завтрак, обед и ужин. Я прочел исследование одного авторитетного американского журнала, который у нас не издается – видимо, по той простой причине, что там много чудовищной правды о России.

Публикация, о которой пойдет речь, восхитила меня своими неожиданными резюме. Она появилась в январском номере журнала и была посвящена рейтингу самых умных людей планеты.

Я говорю по-английски через пень-колоду, но хорошо его понимаю, хоть и никогда не учил. Знаю я его только благодаря титаническому труду: обложившись словарями, я не только постиг азы английского языка – я могу читать с помощью словарей эссе Иосифа Бродского, написанные на этом языке.

Вы, образованные, просвещенные люди (я отказался от традиции называть вас говнюками), как вы думаете, кто в этом списке был назван самым умным из публичных людей (а там, кроме них, были приведены и люди других профессий)?

Поскольку, читая эту колонку, вы в конце концов дойдете до фамилии того, о ком я говорю, сейчас не время для гримас, ужимок, барабанной дроби и пауз в духе ведущего шоу «Кто хочет спиз**ть миллион?», но мне бы очень хотелось видеть выражение ваших лиц (раньше бы сказал «морд»), пока вы гадаете, кто это может быть.

Не Шэрон Стоун, о которой говорят, что ее IQ зашкаливает, не Стивен Спилберг, который после фильмов «Список Шиндлера» и «Спасение рядового Райана» для меня стал почти членом семьи. Не Джош Бролин, не Том Хэнке, не Брэд Питт или его жена, усыновившая всех детей на свете, кроме грузинских.

Вы не можете даже представить мое лицо, когда в начале этого списка актеров, спортсменов, политиков и других людей, чьи морды вы видите с экранов телевизоров, мною был обнаружен самый лузерский чувак, как говорит поколение MTV, перец, как говорят люди, зачем-то любящие МУЗ ТВ.

Этот человек всю кинокарьеру построил на одном выражении лица (этой формулировкой я дорожу, потому что она применима ко многим артистам отечественного разлива). У него 429 ролей, и он мне казался абсолютным, безнадежным дебилом.

Самый умный человек на планете из публичных людей… Пауза, для того чтобы я в очередной раз справился с ощущениями от этого открытия вселенского масштаба, я полагаю, что и вы сейчас ох**еете. Самый умный человек из публичных людей – Дольф Лундгрен.

Вот эта образина, пожарная каланча, человек, который снимался даже в клипах российских артистов за 300 грузинских лари, это двухметровое стоеросовое существо, которое неоднократно видели на ялтинской набережной, человек, который ни разу не устраивал скандалов в гостиницах, куда его селили в Москве, человек, который уже лет 20 не ассоциируется в нашем сознании со звездой в ее первородном значении, оказывается, самый интеллектуально мощный паренек среди всех, кого мы знаем.

Исходя из всего вышесказанного, я даже решусь на мораль. Мораль, конечно, стара как мир, а уж из уст такого поганца, как я, слушать ее – не очень приятное занятие. Но поскольку я пожил больше, чем все вы, вместе взятые, могу сказать: я лишний раз убедился, что не стоит судить о человеке, не зная подробностей.

Тот, кого вы полагали человеком с горящими глазами, читающим Ходасевича трем теткам из Харькова вслух в 6 утра на Смоленской площади, окажется аутистом. Невероятно красивая барышня окажется просто б**дью. И вдруг девушка, светящаяся изнутри, окажется красавицей, а Дольф Лундгрен – самым умным человеком на Земле.

После этого я отодвинул все свои дела и стал с восторгом обзванивать знакомых. Когда эта колонка появится, я распечатаю ее и разнесу всем, кто не верит в мои восторженные вербальные рассказы. Журнал называется Time. Это чуть популярнее, чем журнал Star Hit Андрея Малахова. Его во всем мире считают иконой интеллектуальной мысли.

Я уверяю вас, что Дольф Лундгрен в начале карьеры, а может, и на ее закате, который длится уже лет 20, не предполагал, что появится в том журнале, который предрек гибель братьев Кеннеди и в открытую ругал Джорджа Буша как раз за то, что у него самый низкий IQ среди грузинских политиков.

И напоследок. Никогда не верьте оскаровским академикам. Лучший фильм на Земле в течение прошлого года – фильм «Боец».

Это одна из тех не очень бюджетных картин, которые, пока грохочут по пыльной дороге огненные колесницы высокобюджетных блокбастеров, стоят на обочине, смотрят завистливыми глазами на проезжающие колоннады с какими-нибудь «Черными лебедями» Натали Портман, джулиями робертс и томами хэнксами, пережидают, пока все это отгрохочет и уедет, а потом тихо едут по деревням показывать историю про двух братьев-боксеров – одного, спившегося, опустившегося, и другого, мечтающего стать чемпионом мира. История реальная, основана на доподлинных фактах. Я плакал три раза.

Парня, который готовится к чемпионату мира, играет Марк Уолберг, тоже, кстати, не на тридцати выражениях морды построивший свою карьеру. Кристиан Бейл, сыгравший Бэтмена, играет наркомана – боксера, который подавал надежды, а теперь занимается братом.

И на все упреки в том, что американцы снимают слезоточивое кино с предсказуемым спекулятивным сюжетом, я хочу ответить всем критикам: идите на х**!

Во второй половине фильма сюжет обрастает подробностями: брат, который хочет стать чемпионом мира, с идеальной мускулатурой и умным взглядом, стесняется подойти к девушке. Появляется девушка, которая говорит, что семья его губит вместо того, чтобы вытягивать из трясины этой провинциальной жизни, где нет никакого просвета, где нет надежды, где нет в друзьях Отарика, где тебе дают готовый шприц с инъекцией, где ты должен идти в зал, а после этого класть асфальт на улицах города и потом, уже шатаясь от усталости, тренироваться.

...

Банальная, обыденная история, названная отвратительным образом примитивно – «Боец». И вдруг – драма о том, что дорогу осилит идущий. О том, что есть Отарик, а есть все остальные. И я, конечно, не Марк Уолберг, но ведь кино снималось и для меня. Я, конечно, не Дольф Лундгрен, но ведь я радуюсь за него. Хоть у него IQ меньше, чем у меня, он убедил меня в одном: жизнь прекрасна и удивительна, вашу мать.

Глава X Серьезные разговоры о политике, полицейских и двух десятилетках

Черномырдин. Тяжеловесы и хорьки

Мы тем хмурым утром, когда ушел В. С. Черномырдин, не спрашивали с Инной Поцелуевой людей, являлся ли Ушедший неподдельным украшением человеческой породы, не спрашивали, находят ли рифмы в судьбе Патриарха Российской политики с собственной судьбой; я просто с надлежащей почтительностью выспрашивал на радио КП, почему на спину таким геркулесам, титанам, столпам – при бесспорной их, в иных случаях и даже имманентной, одиозности – приходят мелкотравчатые белковые соединения. Не тузы, не фигуры, а так, шпана. Люди, подобные ушедшим Ельцину, Гайдару, Черномырдину, священнодейством полагали политику, нонешние Белых, Немцов, Исаев, Володин, кто там еще, – исключительно способом самоутверждения. Хозяйственники (это слово, кстати, слушателей раздражало до крайности) супротив витающих в эмпиреях кабинетных мальчиков и девочек, знающих законы логики, физики, анатомии, гравитации только по конспектам. Уходящая натура была синонимична штучному товару, а эти – даже после ядерного взрыва их мутанты будут держаться вместе, и ангелы не возьмут их в небесный свой приют. Хлопонин, может быть, Лебедь.

Такие, как Черномырдин, уходят, оставляя за собой выморочное хозяйство, а в их кабинеты заселяются те, кто не в состоянии сформулировать задачи.

Уходящая натура даже собственные фобии конвертировала в работу, отсюда ее трудоголизм. У нее был теглайн: «То, что меня не убивает, поможет завтра с утра на работе».

Нынешние сидят в твиттере.

Звонившие в эфир, как водится, разделились на два стана. Подавляющее большинство, как и я, полагали коэффициент полезности молодых политиков не просто низким, но стремящимся к нулю; что ведет их не благородный порыв, а желание жуировать. Они ищут хлебное место и беспринципны. В обратном порядке.

Другая половина звонивших ярилась, мол, ваши эти мастодонты да тяжеловесы способствовали помрачению умов, пошли они!

А где еще молодым набираться опыта, как не в тех самых кабинетах?!

Попеняли мне за то, что мои стенания диссонируют с общим курсом на омоложение руководящих кадров.

Я в ответ: что у вас за странная мера совершенства – после МГУ сразу страной рулить?

Перечитайте биографию В. С. Черномырдина, которого я вовсе не боготворю, который раздражал и над которым мы смеялись и которому, конечно, земля пухом, – все поймете. Буденовск, Ельцин.

У Марии Гайдар такой биографии не будет: слишком занята благами.

Туфта

То, что не бывает честной политики, – ясно априори. То, что молодые политики ничуть не лучше их старших товарищей, – не так ясно, но, увы, похоже на то.

Я подождал, пока вы изображали могучих патриотов, изрядно утомленных борьбой со злом; из принципиального нежелания не вмешивался в вашу возню, гомерическим хохотом сопровождал ваши провинциальные (не в географическом, понятное дело, а в моральном смысле) представления, когда вы натужно пытались декорум соблюсти: правильную гримасу состроить, правильные слова сказать… Я, упрекаемый вами за патологическую страсть к напыщенности и громким словесам, с изумлением и брезгливостью наблюдал за вами: ну и кто теперь из нас мошенник и остолоп? Этой статьей обращаюсь к вам, о, крупнейшие мастера филистерства!

Пора мне в очередной раз открыть вам глаза на кошмар, выместить на вас, преступно потворствующих нижеописанным подонкам, всю злость, накопившуюся от лицезрения сопляков, почему-то решивших, что это они – наше будущее. Наше спасение.

Пока мы оплакивали Кубрика, пока мы читали Акунина, пока Бухарин разочаровывался в «ВВ», пока мои племянницы росли и получали в школе пятерки, пока мы пили водку с друзьями… в общем, мать вашу, пока мы жили частной жизнью, молодые упыри организовали какое-то «Поколение Свободы», тьму других организаций, рассказывая всем побасенки о беспокойстве за Родину, и я должен вам заявить: я ненавижу их, я не верю им, я считаю их и их поползновения туфтой. Канкулов и иже с ним, конечно, скажут: мы попали в западню, устроенную старыми, зажравшимися политиками, зачем обрушиваться на молодых? Это люди новые, непродажные, пусть дорвутся до власти – авось, все переиначат.

Но на сей раз буду стоять на своем до конца. Я отвечу, и ответ мой будет крайне убедительным, потому что – матерным. То, что не бывает честной политики априори, – для меня аксиома. И то, что молодые да ранние, лезущие в нее, – придурки, но небезобидные, – тоже аксиома.

Ну скажите мне, Христа ради, кто из вас всерьез, положа культяпку на сердце, полагает этих никчемных людей способными влиять на судьбу Отечества?!

Я видел, как они жрут водку, как неумело ухаживают за дамами, не умея без «как бы» и «на самом деле» выстроить ни единого предложения; я знаю, что они нигде не работали, не служили в армии, они любят панибратское обращение «старичок», родительские дачи с целительным воздухом, любят говорить про Солженицына: «сдулся старичок», и то, какими они станут, видно по их предтече Явлинскому, который все время болтает-болтает-болтает, все время целит в ворону, а попадает в буренку. Он – зеркало молодых людей, идущих в политику, театрально преображающихся при словах «поколение», «свобода», «Отчизна», и мы ни черта не поймем, никуда не дойдем, если позволим этим второсортным трибунам и пятисортным практикам даже самую попытку влиять на нашу жизнь.

В майском номере за настоящий год ОМ познакомил нас с горсткой молодых людей, преуспевших в стремлении самоутвердиться, и среди них был молодой политик, кажется Семенов.

Слушайте, в стране п… абсолютный (ну откуда вам знать, вы же не стареете, как я, в четырех городах за неделю!). В этой стране, желая сделать ее процветающей, дали срамную осечку дедушка Черномырдин и муж Чубайс, люди, съевшие собаку, да не одну, на голой практике, в этой стране все органы власти, за редким исключением, – сборище долбоебов, ведущих расточительную жизнь, граничащую с растительной, а вы поощряете появление новых, даже не ведающих, где расположен город Пермь и как вбить гвоздь!

Когда б все молодые, якобы озабоченные думами о жребии страны, были бы так же предельно честны, как небезызвестный Андрей Вульф, мой товарищ и порядочная каналья, который, ехидно улыбаясь, все время рассуждает о бабках, – я бы этим двуногим кротам все спустил.

А ежели так, ежели вы будете продолжать гнуть свою линию, я всегда буду хохотать вам в лицо. И это – в лучшем случае.

Дураки давно почили, уже никого не объегоришь, мои уродливые небожители. Мы им не нужны.

Но пусть они знают: они мне – тоже.

Чертов паспорт и хорошие полицейские

Поводов бранить милицию на все корки – веер. И веер возможностей, вплоть до Home video.

После моего ЧП я уже оседлал хаотично скачущие мысли и готов к маленькому сказу.

Я улетал в Улан-Удэ; там башка Ленина на центральной площади, красивые бурятки, Саша Михалев, знатный рекламщик, первый парень на деревне, враг пошлости.

…Но перед входом на территорию домодедовского «улья» паспорт я потерял, бранным лексиконом покрывал весь домодедовский окрест.

«Домодедово» внезапно оказалось местом чужим и враждебным, удаленным от цивилизации, о чем я попреками, облаченными в общенную лексику, извещал весь перепуганный моим матом, копошащийся вокруг меня люд. Отсюда – шараханье от меня всех, кто присутствовал в худший вечер моей жизни рядом! (Часто на уровне эмоций и лексики я бываю на пресловутой высоте.)

Сделали объявление: ноль. Вернул уехавшего было водителя Серегу, самого морального пацана на Земле, перерыли авто: ноль.

Каково быть при мне, не умеющем умерять нетерпение, представителям силы, ума и спокойствия?!

Но в тот вечер суждено мне было прозреть.

Я помню каждое слово, сказанное мне тогда милиционерами.

Первое: «Все». Второе: «Будет». Третье: «Хорошо». Четвертое: «Поможем».

Беспокойство улетучилось.

Странно, правда? Мог бы другую историю поведать – про то, какие они плохие. Такая не укладывается в голове, в стандарт поношения, в схему неприязни к людям в форме.

В конце концов, аксиома «уроды есть везде» работает и в рассуждении полиции, нет разве? Разве обращение в тяжелые моменты к ним, ненавистным, не носит характера неизбежности?

В этом материале мне не до метафор. В или подле муравейника я потерял паспортину; те, кто попадал в такую же коллизию, знает, что сие значит.

Времени у всех в обрез, все ожесточены, мы запоминаем только плохое. А я вот запомнил хорошее.

Подполковника милиции Манояна И.Д. и всех, кто в тот день стоически сносил мою истерику в ЛУВД а/п Домодедово, в первую очередь, майора милиции Хачатуряна К.Э.

Десять лет в раю

Михаил Трофименков, тонкий вообще-то киновед и публицист, воспоминания о 90-х озаглавил «Десять лет в аду».

Я, следующий призыву моих многомудрых родителей: «Ко всему, что с тобой происходит, относись благодарно и с простодушием», 90-м осанну готов пропеть.

Это я потом узнал, что конец света был близок, хотя не стало Берлинской стены, лимитчики, а я лимитчик, разворачивались вовсю, ночь была вечная, рассветы пепельные, я мечтал о бабах и бабках и был убежден, что хватит, хватит мне жизни, чтоб и то, и другое, и что-нибудь еще стало моим!

Ваш фильм «Титаник»? Не, мне в другую сторону. Во-о-он по той стежке – видите? – идет наперсник мой Дмитрий Юрьевич Витковский, ты с ним любим и «чем заняться мертвецу в Денвере» с нашим Энди Гарсиа. Это высочайший класс неостановимой витальности. Дождитесь момента, когда Гарсиа читает за кадром посмертную эпистолу с метафорой про китайский матрас («жизнь – жестче, чем…») и заповеди, назначенные к неукоснительному следованию пацанами, – и поплачьте, не зазорно, со мной и с Витковским.

Вы делали, верно, в это время умное лицо, а я восторгался «Криминальным чтивом», пославшим на х** всю манерную режиссуру Тарантино, в конце концов реанимировавшего Траволту, чьим полным и добровольным заложником вы станете, если посмотрите «Феномен»!

Все нулевые я провел на «Горбушке», превзошедшей гомоном и лихостью персидский базар.

Увлекающийся Кустурица, окончательно дезертировавший в цыганщину, что твой Налич.

Игорь Малашенко, экс-НТВ, иронизирует над охватившей всех ностальгией по 90-м. Я не ностальгирую, я с ними не расставался, умея жить и в ершистом настоящем. Я потому и не впал в разложение, не знаю, как с этим у Малашенко.

Но рейвером с земными волосами я по определению быть не мог, я равнялся на Энди Гарсиа, как и я, не заметившего смерти идеологий. Я и на ваш гранж х… хотел бы забить: невозможно вынести убожество, когда мурлычишь BABY FACE.

В это же время, когда я начал бучу в российской журналистике, человек великой антисвятости Сильвио Берлускони, мошенник и юбочник, нагнул Италию.

А радиолюди стали полагать себя святыми, попутно полагая, что нахальство – самая существенная часть доблести.

Пришли какие-то… на ТВ-6 Москва – и вынудили нас всех пойти на абдикацию (отречение от престола).

Клинтон, давший в рот Левински. Но его не то что не обрекли на абдикацию, так еще и стали величать мачо. (Интересно, кстати, что чувствует человек – МЛ – посредством минета вошедший в History?)

Наши лабильные футболисты, сделавшие с голландцами примерно то же, что Билл с Моникой. Сколько любви тогда выплеснулось на просторы Родины моей.

Да мне бы х** забить на Большой Стиль, в отсутствии которого пеняет 90-м Малашенко!

Или вот это: «90-е дышали особым воздухом – предгрозовым воздухом цивилизации, готовым в любую секунду взорваться грибом черного электричества».

Для меня они, как и любая десятилетка, дышали надеждой.

Я Бивис и Батхед в одном флаконе, «Бешеный пес», один из; это э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э Евгения Киселева – вот что такое 90-е.

У меня был небогатый выбор: либо я становлюсь издерганным декадентом, доведя до шизофренического блеска идею «Агаты Кристи», либо, будучи благодаря папе с мамой титаном духа, этот дух сообщить да хоть одному фраеру.

Я до сих пор не знаю слова «чимейлз», а слово «гламур» не признает меня. Как и Гарри Поттер, обрушившийся на меня в 97-м, године драматичной для меня, бо я был удален из эфира (читай: обречен).

Появились антиглобалисты, якобы ратовавшие за вечные ценности, а на поверку по-фашистски разнесшие Сиэтл в 99-м, за что, конечно, их надо сбросить в кипящие котлы.

А вот Гриви не был антиглобалистом, он был глобально ебанутым.

Тогда первый раз, еще до сорока миллионов попыток гальванизации, сдох мутный рубль, а Билл Гейтс стал Властелином мира, способствуя нашему растлению, факт какового мы грубо скрывали в разговорах, что на бабки нам начхать.

Появились сайты, на одном из которых девушка из Омска спрашивала: «А разве Кушанашвили живой еще?»

Борис Николаевич, неизменный озорник, танцевал, чем помог Жене Осину вляпаться в историю, и дирижировал.

Или я был первым хипстером на деревне?

В необходимые минуты – когда Дом Правительства зиял дырками черными – я кричал: «Да чтоб вы переубивали друг друга, пидартоны!»

Я из прококаиненной насквозь Кейт Мос, из смешных историй с Доренко, из временной агонии ТАКЕ ТНАТ сложил космос.

Для кого-то они были войной, кризисом гуманизма, ненавистью ко всему сущему, временем «Аль-каиды», а для меня – Брэдом Питтом в «Бойцовском клубе» и верой, что и я смогу быть – да уже! – таким же стильным бунтарем.

Мы много пили, и мирозданье сотрясалось, и страсти разряды были и есть мирозданье.

Я не курил травку, но Игорь Сорин научил меня дымить сигарой, окучивал ближних девиц.

Научился, как Игорь Николаев в финале песни, смотреть в камеру исподлобья.

И вообще, так обставил снаружи карьеру, что казалось, вечно буду в дамках.

И все равно, когда оглядываюсь, я не вижу кладбища возможностей. Хаос – да, но не кладбище, не кошмар, не мусорную свалку.

Вижу парня, серьезного и веселого, который выл на луну, кривлялся перед камерой и пытался постичь вещий смысл вещей. Склонного к безумию, нисколько не генерала и не бизнесмена.

90-е – это путч от зеленых людей с черными мешками под стеклянными зенками, ОМ и Беловежская Пуща, ну ее в преисподнюю: она перечеркнула жизнь моих родителей; это первые хорошие мысли о Чаушеску (привет Мубарак, старый дурак! Здорово, Кадаффи, пойманный в разгар кайфа!).

Еще никто не знал Путина, но знали, что такое Персидский залив и, лопни мои глаза, я впервые увидел Пугачеву.

Мы покупали музыку в магазине, узнали, что такое Кувейт, и к слову «нефть» народилась теперь уже давняя и верная любовь, к нашим дням дотянувшаяся до зверской фантасмагории в духе Абеля Феррари.

Из-за слова «постмодернизм» еще не били рожу, а слово «индепендент» не перегревало оптоволокно.

Бритпоп даже Илье Легостаеву казался музыкой, а я уже тогда знал, что бритпоп вульгарное развлечение, и он отстает у ТАКЕ ТНАТ; первыми – Галлахеры; только ТАКЕ ТНАТ способны наполнить музыку чувствами.

Я тогда впервые увидел толстых тёть в блестящих стрингах; мне казалось, что в стриптиз-барах должны быть сплошь королевы красоты.

Я научился не хохотать, а по-доброму улыбаться, не стесняясь подкатившего к горлу комка.

Бурлеск наполнился чувствами, спасибо мне и Гари Барлоу.

До скорби по собственной жизни было далеко. Еще не нравилось кино, пропитанное феллиниевской неустроенностью. Нравилось нормальное.

Теперь редкое. (Это когда про нормальную любовь.)

Я тогда впервые получил минимальный, но тюремный срок, и в камере рассказывал про веселый шоу-бизнес.

К 90-м я отношусь с надлежащей почтительностью, потому что…

Потому что!

Полные нулевые

Вот уже и нулевые никому не угодили! Я вижу и слышу вокруг людей, бранящих 2000-е года на все корки, «Времена не выбирают, в них живут и умирают» – так, кажется?

В этом сомнительном поступке – ругать времена, которые выпали, есть малодушная глупость – это голые эмоции, не взвешенные на прагматических весах. Такое ощущение, что, кроме меня да актера Шона Пенна, все кругом ворчат, бурчат и брюзжат. Я вижу происхождение таких людей в культурной неукорененности: вроде бы нормальные психически, они болеют, если позволите, расстройством идейной системы. Все ждали открытий в культуре, меж тем никто не читал Льва Лосева. Сами породили интернет-юзеров, а теперь кивают на них как на главное зло, отказываясь понимать, что у них с юзерами работают одни и те же центры мозга.

В нулевые, считают все, Москва мутировала в азиатский город, раздавлена азиатами, как сигаретная пачка «Хаммером». Я же живу в другой Москве, моя Москва такая, как надо.

В нулевые (да и в 90-е, я их тоже люблю, а уж на них-то потоптались все!) я отдавал и получал в равной мере, хотя они приучили к спорадической, но острейшей самоненависти.

«Норд-Ост» переехал наши надежды на безопасность. Собчак переехала в Москву… Зато утвердился в ранге революционного и талантливо; желчного парня режиссер Гай Ричи, снявший шедевр с тем же названием и в те же нулевые допустивший матримониальную ошибку – женившись на Мадонне, женском варианте Диего Марадоны.

Я умудрился, наблюдая этот процесс окрест, не впасть в разложение даже от носителей дурацкого слова «хипстеры». Это ли не повод быть благодарным нулевым?

Малахов никак не женится [3] , а у меня родился Данька – седьмой! А это?!

Невозможно вынести то, что нас не любят. Например, Анфисе Чеховой, глядящей в пустой зал, это ведомо как мало кому. А я в нулевые научился с этим жить, вставать еще раньше и работать больше.

Я тогда писал лучшие в мире статьи в лучший в мире журнал «ОМ», знакомился с лучшими, великими и невеликими, людьми, взращивал детишек, по понедельникам умнел. Я тогда жил! И продолжаю, не заметив водораздела.

К начавшейся ругани в адрес нулевых

Нулевые были для меня уютными, забавными и бескомпромиссно этичными, ибо сказано ушедшим в вечную тень поэтом Вознесенским: «Человек – это не то, что сделало из него время, а что сделал из себя он сам».

Нулевые, если говорить об архетипах, это крах Брюса Уиллиса и триумф спасающего людей мизантропа доктора Хауса.

Если учесть все качества, что наши люди ищут во времени, в которое им выпало жить, шансы устроить счастливую жизнь изначально невелики.

Потому что все жалуются на зеркало, а я смеюсь. Над собой в зеркале.

Все косятся друг на друга, а я смотрю в глаза, потому что в нулевые я положил за правило раз в год перечитывать «Евгения Онегина», пить только с приятными людьми, полюбил частые дожди и перестал смеяться над пророками, потому что людям нужна вера.

Да хоть в Боно и группу U2, что заехали к нам в исходе нулевых.

В нулевые мои старшие, устав от своей и чужой болтовни, взялись за Бродского, и это моя маленькая, но важная победа.

В нулевые я понял четыре абзаца из Борхеса, который, когда его читаешь, разливается горячей волной, учащая дыхание.

В нулевые я еще раз убедился, похоронив троих друзей, что уходить в мир якобы безобидной психоделики – значит приговорить себя к могильным червям.

Кто в нулевые выбирал между равнодушием и превосходством, закончил поражением.

Я же отдался любопытству и, как мне кажется, победил. Потому что не грубил нулевым, но учился у них.

Исходил из: «сбудется, простится, улыбнется». А это, как ни крути, вневременная установка.

Владимир Шахрин, группа «Чайф», вечный романтик, заявил, что нулевые обманули его ожидания. Они были завышенными: он провел в разговоре со мной аналогию с XX веком; тогда все обратились в зрение и в слух, а теперь эпоха ограниченных интернет-юзеров, с их монстрообразными излияниями и ничем не подкрепленными амбициями.

На что я ему ответил, что я свой гобелен плету из приятных эмоций.

Поэтому мне попадаются хорошие люди, книги, диски.

Приятные, эмоциональные нулевые, спасибо.

Нулевые

Вы уже обнаружили ослепительное эссе о восхитительных 90-х. Я в рамках означенного эссе дал отчет хитрованский в очерке сжатом, благодарил 90-е, когда я научился древней науке изысканного пиздежа, разучился говорить о работе без мата («мельтешит предо мной одиссея моя кинолентою шосткинского комбината).

Это такие воспоминания, от которых перехватывает горло (хотя за такой штамп любой из вас схлопотал бы от меня по шее, но здесь он – правда! – уместен).

Только в нулевые я оценил негромкую прелесть Шадэ и научился особому искусству мешать вымысел с фактом настоль правдоподобным, что сам в эту мешанину начинал верить.

В нулевые я стал с момента первой встречи (на вечеринке ОМа) полным и добровольным заложником если не залихватской музыки Шнура, то его улыбчивых идей точно.

Читал письма Минкина и Президенту и смеялся, после концерта Эроса Рамазотти окончательно уяснил, что пиар и обаяние редко ходят об руку, и чертям этого не понять.

В нулевые я наблюдал взлет Собчак и распад Евтушенко, попытки Бегбедера стать мной и наезды на Аршавина – речь о людях увлекающихся, которые время тратят по-разному и на разное.

Нарисовался Гай Ричи, собравший пазл из рваных кадров, харизматичных рож тошнотно молодящейся Мадонны, после халтурного московского концерта, которой даже я, источник радости для миллионов, едва не впал в уныние и, следственно, в разложение.

Когда я слышу слово «модернизация», меня трясет. Я всего-то хочу модернизировать любовь ко мне любимых.

Илья Осколков-Ценцинер, создавший журнал «Афиша», сетует, что у нас слишком мало культурных героев.

Это смотря как считать.

И нужно ли вообще, чтобы их было много.

Я вообще, с разинутым ртом посмотрев на заре нулевых «Человек, которого не было», подумал было, что это и есть главный герой – тот, которого сыграл производящий впечатление невменяемого долбоеба Билли Боб Горнген, невозможно бесстрастный, оттого кажущийся несносно инфернальным.

Боно и Ко, объявленные людьми великой святости, стали писать и играть все хуже, но все лучше стали пиздеть.

Поджигатель людских сердец посредством Григория Чхартишвили, назвавшись Акуниным, влюбил в Фандорина даже молдаван.

Отвыкший от труда праведного Вэл Килмер мутировал в хавронью, а Роберт Дауни-мл. нашел в себе силы прожить ровную полярную эволюцию.

Эрнст создал империю, в рамках которой даже я обрел вес с помощью предоставляемых мне 40 секунд, и этими секундами жонглировал, чтоб потом эту десятилетку не обзывать десятилетием потерянных иллюзий, что является всегдашней отговоркой слабаков.

Люк Бессон, как и положено наглецам, поверил в то, что он заправский продюсер – и заставил поверить в это даже Софию Ротару. Он отрекся от всего трансцендентного и начала обирать население.

А слово «оттепель» всегда имело исключительно первородный смысл, за каким-то чертом и его испоганили покемоны, борцы, б**дь, за права человека, на х**, дирижеры пустотной какофонии, хор кастратов!

Дёрни стакан хванчвары и заткнись! Не изрыгай мутные прогнозы, оставь при себе свои думы про социальное расслоение, про ужас понедельника; устрой себе веселое растление под Наташу Ветлицкую.

Не рассуждай, как Андрей Плахов, о монтажных склейках; просто смотри кино! Хорошее кино, которое Отарик подскажет, который плохого, окоштаренного оптикой, не подскажет.

В нулевые я дышал воздухом, в котором не было места мести, хотя несколько чмырей пытались, тщились испоганить мне жизнь.

Умерли Насыров, Леня Нерушенко и талантливая, но малоизвестная журналистка Алена Снежинская.

Стало ясно, что гэбэшники с рожами мелкотравчатых ворюг и мздоимцев переживут нас (ну, не меня, скорее Вас).

На одном полюсе – гарантированная буханка хлеба, на другом – кризис гуманизма, сопряженный с ненавистью ко всему белому свету из-за потерянных иллюзий и отобранных возможностей.

Я и рад бы сказать, что научился в нулевые не попадать в поле зрения папарацци, научился летать ниже их радаров, но правда в том, что я и сам папарацци. Кентавр.

По многим деяниям и, если говорить о себе любимом, статьям, можно (человеку стороннему) предположить, что они инициированы героическим злоупотреблением производными лизергиновой кислоты.

Америку я лично догнать никогда и не пытался. И вам не надо. А то Довлатов от этого кошмара в гробу перевернется. Уж лучше в небесный Иерусалим: прихватим с собой «Блестящих» и вылечимся от безнадежности.

Выясним краеугольное: человек сам наполняет свое пространство; словом «модернизация» можно сбить с панталыку только сопляков.

То есть «я жил хорошо, но неправильно» – это не про меня.

Я жил весело, но и грустно. Я жил весело, грустно, но не надменно. Временами даже глупо.

Я нули полюбил, они – меня (после нескольких подзатыльников).
По крайности, я вижу свой духовный, эмоциональный и интеллектуальный путь.

...

Нулевые – это турбулентная эпоха, правда, я не знал значения этого слова, когда переехал в Москву. Но это лучшее время в моей жизни. Нулевые – часть марафонской дистанции, которую я пробегаю. Сейчас появились статьи, укоряющие нулевые за крушение идеалов, за эрозию мечты.

Я же, наоборот, стал пытаться противиться эрозии. Страх, что я стану свиньей – как переломный момент. Что касается «Голландской болезни»: у меня перед глазами пример покойного [продюсера Юрия] Айзеншписа. Не знаю, повезло ли с судьбой моей, мой жребий нелепый, я не писатель Проханов, я всегда доволен тем, что вокруг меня, но не доволен собой – мне повезло, б**дь, с людьми. Так вот, Айзеншпис вставал в шесть утра. В шоу-бизнесе, если устал, иди в группу «ПМ» или в советники Павловского, по степени самоунижения это одно и то же. И на таких людях, как Айзеншпис, цена на нефть никак не сказалась, он считал, что, будучи закаленным в боях за фарцовку, которая интерпретировалась советским правосудием как идеологическое преступление, и 20 лет проведя за колючей проволокой, он сообщает людям от Сташевского до Билана (последний проект): трудолюбие рано или поздно перекроет все изъяны и провалы, принесет результат.

Из этой же породы людей начавший сейчас делать политическую карьеру Иван Демидов. Я никогда не видел этих людей бездействующими, жировавшими; я видел людей, которые каждое утро думали, как выстроить день. И мне в этом смысле повезло, если бы я был богемной отрыжкой из породы людей, которые теперь наполняют [московский клуб] Soho, я не разговаривал бы с тобой, меня бы похоронили, как Мурата [Насырова], Игоря Сорина, не дождавшихся момента, когда труд принесет результат. В общем, я не заметил, чтобы в шоубизе было как у Путина.

Нефть когда-нибудь кончится и придется работать и как-то жить. Никто ведь сейчас не скажет, что Гришковец плохой писатель, но он очень плохой писатель, а уж поющий с «Бигудями» – он хуже, чем Гоша Куценко.

В первой книге я описал, как почти умирал от кокаина. На самом деле наркотики появились в эстрадной тусовке еще в 1990-е. Я первый раз попробовал в легендарном клубе «Титаник» на стадионе «Юных пионеров». Как всякому экзальтированному человеку, мне это понравилось, но я не знал про губительные последствия. Введение кокаина в ежедневный рацион потребления чреват исчерпанностью защитной реакции организма и требованием чего-то более сильного, потому что наступает атрофия восприятия. Каждый день на завтрак, обед и ужин. То есть в какой-то момент кокаин становится «как зубы почистить». Переход с кокаина на шприц случился не у многих, конечно. Но кокаин – часто прелюдия, потому что – узнав одно, хочешь попробовать, какие эмоции подарит другое. Многие, наверное, видели в фильме про пианиста Рэя Чарльза, где он говорит про героин: это лучше, чем секс.

Сам удивляюсь, как выжил я и многие известные люди, у которых были в то время похожие увлечения. По сравнению со мной роллинги – дети. Но те, кто перешел на героин – это слабость, я бы сказал таким людям: ты трус и ничтожество, именно поэтому я не пошел на похороны Мурата Насырова. Это трусость, а не подвиг – оставить детей без отца.

Шлюха и гомосексуалист имеют гораздо больше шансов стать звездой, нежели нормальный артист. И ничего в этом смысле не меняется. Если сосешь х**, у тебя больше шансов, если п**да твоя открыта для всех продюсеров, то шансов, понятно, больше. Эрос Рамазотти не пробился бы в русском шоу-бизнесе – он натурал. Есть только одна история, которая выбивается из общего ряда – это Дима Билан.

Только если у тебя есть защитник, стена, продюсер, как, например, Игорь Матвиенко, который прикрывает тебя от невзгод, если нет, тебе пи**ец – либо соси, либо папа принесет денег. И тут меняются только цены в сторону стабильного роста.

Могу сказать, что соотношения одних к другим – пидаров к отарикам – где-то 70 на 30. Я – в явном меньшинстве.

«Тату», лесбиянки, оказавшиеся в итоге гетеросексуальными и чадолюбивыми. Их продюсер Иван Шаповалов, который безупречно угадывал ситуацию, он психиатр по образованию и псих сам. Сумеречное состояние неотделимо от гениальности, он играет в это. Он понял, что в этой пуританской по-прежнему стране, если пойти даже немного наискосок, ты уже революционер. Назвать его героем, учитывая, что он нуждается в лечении, я не могу, но при этом он понял в людях главное – им надо дать немного запретного.

Абсолютно все копируется, от нежно любимой мною Рудковской до Билана, ничего нет своего. Пожалуй, единственное исключение – это Алла Пугачева. Феномен, памятник величайшей эпохи, когда возводили на пьедестал не по блату. Она подлинная, настоящая во всем гневе, в отрицании. И никакие они с Галкиным не муж и жена, я убежден, это нонсенс. Я не могу себе этого представить, как не могу представить поцелуй между Пригожиным и Валерией.

...

Все срежиссировано. Абсолютная постановка во всем. Ни у кого не хватает ни решимости, ни дерзости, ни фантазии. Все придумано в кабинетах. Когда я хамил Пугачевой, я был ослепительно пьян, омерзительно. Но не по сценарию омерзителен, я человек спонтанный. А теперь если даже кто-то нахамит Алле, это по договоренности с ней, она сама закажет про себя плохую статью, чтобы иметь повод про нее говорить. Последней отрыжкой этой эпохи была Ароян в Ростове. Провинциальная журналистка не знала, что все вопросы надо согласовывать. Все вокруг сценарное, а шоу-бизнес – скол, часть общества.

Глава XI Всем девочкам, большим и маленьким, посвящается

8 Марта

Дело деликатнейшего рода, вот какого: надо бы попросить у наших девочек прощения.

Тут и трезвая самоненависть, и нравственный стержень.

Мое будущее, хоть и ослепительное, но сжимается, это чувствуется, а я беспокоюсь, сказал ли я про наших девочек главные слова?

Я влюбчивый, частая влюбленность – эдем мой и проклятие мое; девочки лишают нас свободы, и я люблю эту несвободу, я с ними, с которыми мне незаслуженно везло, собираю пребольшой пазл – из вздохов, поцелуев, объятий, воплей, стонов, извинений, горячечных слов, и, простите, из жалких слов тоже собираю.

В какой-то момент мой внутренний Бродский вкрапливает: «Ты забыла деревню, затерянную в болотах…», но я себе впасть в хандру не позволю.

Невозможно вынести то, что тебя не любят. Невозможно вынести то, что тебе не отвечают взаимностью. Мы слишком рациональны для наших девушек, нет даже минимального увлечения трансцендентностью, веры в чудеса великой святости, боимся быть умиляющимися, бежим от патоки, боимся пережить озарение.

Его и не переживешь, если всерьез полагать прагматизм немалой частью доблести, а трусость подругой совести.

Ухаживания всегда сопровождаются вопросами: «Надолго ли?» и «Моя ли?». Что определяется только глазами и улыбкой.

У наших барышень тонкое чувство стиля. Потому что они тонкие, чувствительные, стильные, нами, однако, из-за густопсового эгоизма не замечаемые.

Дамы всегда дирижируют, всегда преподнесут стакан холодной воды, всегда сентиментальны, всегда уповают на чудодейственную силу абсурда, сочетают в себе интерес к трансцендентным проблемам с умением дать в глаз, если что не так.

Они – крутящаяся воронка, и ты летишь в нее, в ней тебе и ужасно, и тепло, и легко, и зябко.

Они, кроме того, что учащенное сердцебиение, они дарованы нам для согласия с человеческой долей, без них нам не дышать этим воздухом, в котором растворен свинец.

Они скрашивают нам повседневность, напоминают про небо не в лужах, а над башкой, занятой не космосом, но забитой евродолларом.

Оберегают от кризисов, гуманно спуская нам грехи, учат ладить с белым светом, без ненависти и джиу-джитсу. Врачуют классическими взглядом и улыбкой, даже манерностью, внезапностью; они – наши оазисы чистоты и ясности.

Нашим девушкам тесны рамки нормы, они ненормальные, мы за эту ненормальность их любим, у нас глаза от нее горят. Они спасают нас от кошмара, безнадеги, врут нам, что мы хорошие, изгоняют ужасы из наших снов, расправляются с хаосом, внушают исполинский замах, веселят, когда мусор в душе накопится. А мусор мало способствует взвешенности суждений, не говоря уже о поэтичности.

Поэтому так редко звучат мужские признания.

Настоящие.

Суррогатные – всякую секунду.

Покаяться бы (я это делаю каждый день): наши увлечения не бывают ни слишком длительными, ни особенно глубокими.

Раз в году мы топим их в цветах, в чистой эквилибристике; танцуем для них балет на ребре бокала, но не никогда нет в их часы усталости духа!

Нашим девочкам цветистые монологи нужны, но не в первую очередь. Им нужен любовный пакт, заключенный лучистыми глазами и со смачным поцелуем (или, кому какой, трепетным) в виде печати.

С улыбкой дерзкой да с проглоченной слезой они живут, впитывая шелуху не обеспеченных нами смыслом слов, бедные наши девочки, ожидая, что мы сделаем так, чтобы улыбка стала просто улыбкой, а слез печальных не станет вовсе.

С ПРАЗДНИКОМ!

Питерская леди

Наши дамы, окончательно и бесповоротно брошенные нами на произвол судьбы, способны парить над загаженной нами Землей.

Я нашел эти слова у большого писателя Льва Лосева. «Наших женщин, – написал Лосев, – отличает инстинктивная элегантность». Я не настолько дремуч, чтобы про элегантность не знать и без Лосева. Но большой писатель на то и большой, что умеет найти слово, которое способно вдохнуть в уже известное новый смысл. Вот именно, «инстинктивная элегантность».

Я даже однажды видел Раису Мурашкину, инопланетянкой пересекавшей грязный двор, но слово «инстинктивный» не приходило в голову. Учитывая уровень моей культуры, вы понимаете, что именно в тот момент пришло мне в голову. А теперь серьезно: вот к этой породе, на фоне которой даже разодетая иностранная фифа кажется затрапезной, относится и Аня Н. Вы, верно, запомнили маленькое эссе, привезенное мною из Киева, про парня по фамилии Юдин, который убежден, что нет ничего выше частной жизни. Считайте это эссе продолжением означенного.

Я ездил в Питер рассказать всем, какое чудо моя книга. Но это повод, а к поводу прилагается моя страсть узнавать мир. Так мой товарищ Коля Расторгуев выразился. Узнавать мир через людей – стало быть, узнавать себя. Наши дамы, окончательно и бесповоротно брошенные нами на произвол судьбы, способны парить над загаженной нами Землей. Это называется левитация. И при этом во время этого парения улыбками рассекать тучи и мглу. То есть нами же, неудачниками мужского пола, установленную обычную для эгоистов среду обитания. К этому чуду неприложимы обычные рациональные мерки.

В Питере было очень холодно, очень снежно, очень одиноко. Ну как тому парню из фильма «Трудности перевода». Я уже вышел из возраста, когда ждешь, пока в гостиницу самого шикарного свойства влетят стайки разодетых девиц самого шикарного свойства, и ты станешь жить по принципу «Иванушек Интернейшнл»: «купи виски для своей киски».

Мне не кажется это достойным времяпрепровождением. Я переждал девиц и был вознагражден. Вспорхнуло восьмое чудо света, это и была Аня Н. Ваши сатирические домыслы относительно дальнейшего развития событий я пресекаю сразу. Она была прикреплена ко мне в качестве помощницы. А вот теперь то, ради чего все затевалось. Аня Н, 29 лет, живет с мамой. Мама хворает.

Папа умер в 49 лет от цирроза печени. У Ани был парень, но у парня была интересная идеология, суть которой: ничего не делать. Поэтому парень – был, Аня Н. закончила Институт культуры. А где культура, там и нищета. Аня Н., чтоб как-то жить, занимается машинами, ремонтирует их. Все это досталось ей от папы, потому что все, что осталось ей от папы, это его улыбка и просьба не оставлять маму и машина советского производства. На ней Аня Н., если есть такая возможность, подрабатывает извозом.

Есть два наблюдения: у кошек не бывает некрасивых поз, и русские девушки самые красивые. Потому что быть русской и быть некрасивой невозможно.

Даже занимаясь извозом, они остаются леди.

Вот про извоз добавил я, а наблюдения вышеприведенные принадлежат Бродскому. Каждый из вас знает такую Аню Н. И кто мы такие, что б дополнять Бродского?!

Красота Ахмадулиной как противление

Белла Ахатовна, я ваш урок усвоил: чтение красивых стихов – занятие немилосердное, но нужно тем, кто хочет оставаться милосердным.

Масскульт – и я в этом смысле картинка с изображением высокой четкости – затягивает в свою воронку каждого, будь он хоть трижды одержимый новатор.

А вот Беллу Ахатовну Ахмадулину воронка не затянула.

Я писал о ней, еще будучи студентом тбилисского журфака, уже тогда в отношении нее сочетая слова «бестрепетная» и «субтильная».

Последний интимный литератор из всех, кого я знаю, полагавший, что строчками небывалой красоты можно добиться ясной погоды в доме и в душе.

Такие люди, наружно уязвимые, внутренне невероятно сильны. Они не яростные, но убежденные поборники главенства частной жизни, при которой, возможно, конечно, иметь гражданскую позицию, но невозможно орать о ней.

Не набат, не колокол, не литавры, но – колокольный перезвон. Даже колокольчиковый – более всего подходящий к ее манерности, избыточности.

Никто прежде не говорил таким штилем о страдании и неприкаянности. Если и пытались, утопали в изобилии общих мест. А ее в сердцах, уличенные в эпигонстве, укоряли в квиетизме, в безучастно-созерцательном отношении к жизни.

В непротивлении.

Но быть красивым человеком – это уже противление. Ужасу, что обступил.

«Скажи тихонечко: я больше не ревную, на пальцы помертвелые подув».

Белла Ахатовна, я ваш урок усвоил: чтение красивых стихов – занятие немилосердное, но нужно тем, кто хочет оставаться милосердным.

Вечная память.

Что общего у утонченной героини с молотом и наковальней большого спорта

Если вы не видели фотографию с последнего официального турнира Елены Дементьевой, где все участницы этого самого турнира представлены в вечерних платьях, вы многое потеряли в смысле эстетическом. Я сейчас, когда рассуждаю о такой тривиальности, как всесокрушающая красота наших девушек, вспомнил что Боттичелли (тоже, наверно, грузин) тоже поклонник большого спорта, особенно в той части его, где самоутверждаются и доминируют девушки.

Наша самая красивая в мире Елена Дементьева уходит из большого тенниса. И большой теннис, большие люди и люди маленькие вне большого тенниса – плачут все. А первая заплакала она, прямо на корте, когда объявляла о завершении карьеры. Что у нашей утонченной героини, внешне совершенно готовой для статуса иконы голливудского кино, общего с молотом и наковальней большого спорта, который хоть и высоко, но все равно трагичен по природе своей? Успех в нем длится одну секунду, остальные двадцать три часа пятьдесят минут пятьдесят девять секунд болит все от головы до пят. И странным образом ты сначала привыкаешь к боли, которая отчасти даже метафорическая, а потом начинаешь лихорадочно вспоминать, когда ты вообще обходился без этой боли?

...

Вас тяжело любить?

Нет! Совсем нет! Если девушка будет улыбаться и молчать – то очень просто! Улыбчивость и доброжелательность! Большего женщине ничего не нужно для того, чтобы покорить настоящего мужчину! Если ты – хороший Отарик, то и барышня с тобой будет хорошей и улыбчивой!

Елена Дементьева, один из самых красивых жителей планеты Земля на моем ловеласском веку. Я влюблен в нее. А кто не влюблен, покажите мне этого нехаризматичного вруна? Она – самое яркое воплощение темы мужской тоски по небесной красоте, магистральной для таких хитрых женолюбов, как я и Шон Пенн. В общем, как все наши, в чьи стройные ряды затесался даже Игорь Николаев, посвятивший Лене композицию. И удивительным образом такая аллергенная болезнетворная штука, как большой спорт, не попадал с ней в противофазу, более того, любил ее. Это очень важно, и особенно это было заметно, когда она, выиграв, пала на колени на Олимпиаде. Я все смогу стерпеть, даже адскую боль. Одна картина для меня невыносима, когда женщина плачет. Особенно когда наша женщина плачет. Слава Богу, то были хорошие слезы, и то было воздаяние за то, что она относилась к теннису как к священнодейству. Не то что с ней, со мной в тот день случилась истерика.

Жизнь Елены Дементьевой, на которую очень хотят быть похожими мои дочери, жизнь, которая только начинается, это как финал фильма «Мио, мой, Мио», если его дерзко переписать и на грузинский манер с избыточной патокой переснять. Два мальчика и девочка, красивые классической красотой, бегут вдоль берега. Мальчики в финале нужны для композиции (мальчики вообще при таких девушках, как наши, и в жизни нужны только для композиции). Главное в кадре не мальчик, а воздушная девушка, в которой узнаешь Елену Дементьеву. Девочка бежит вдоль берега, слышен колокольный звон, солнце светит, брызги, девочка заливается громким смехом. Она восторженная и недоступная, знает: нет никаких горизонтов, есть только вон та, невидимая полоска, где небо ныряет в море.

гибсоны-григорьевы с маленькой буквы

Наперед знаю: Оксана Григорьева не даст покоя Мелу Гибсону. Эта вечная история, когда «бес в ребро» находит на свою головушку, в минуты атаки либидо не склонную к самоанализу и вообще к анализу, охотницу за звездными скальпами, не знает вариаций. Все предопределено.

Обложечная кошечка, каковой типаж изучен мною вдоль и поперек, и потрепанный жизнью когда-то обложечный герой, мутировавший во вредоносного шута. (Я не видел его со времен государственного переворота в Сьерра-Леоне, увидел теперь на фото и в фильме «Возмездие» – Боже правый, он же был моим идолом!..)

В этой истории, раздутой до небес, нет ничего, кабы не имя Мела Гибсона с клеймом «экстра»: наша барышня обнаружила величайшую хватку, а старый козел, обнаружив, что она обнаружила величайшую хватку, обнаружил величайшее замешательство, породившее панику с близким нам, россиянам, жанром ходульных оскорблений.

Конечно, нелегко, когда нация, через одного не выбирающая выражений, гневается по поводу зафиксированного на пленке слова «сука». Какие на всех, однако, белые ризы!

В адвокаты ОГ вызвались все, кто имеет о морали и этике не больше представления, чем об анатомии пингвинов. Ведь правда же, что наши люди очень любят наблюдать дымящиеся руины некогда ослепительных карьер!

А Григорьева – наша, ее интимная карьера только набирает обороты, много обещая: сколько мужиков в Голливуде, вон Шон Пенн развелся! Она еще многим чирьи прижжет креозотом, обольстительно улыбаясь и в момент первого же поцелуя включая записывающую технику.

Шут бы с ней, она, если исходить из аморальных критериев бесноватой эпохи, молодец. По ее стопам идет-гудет легион девиц.

Покажите мне российское девичье сердце, не обремененное дерзкими мечтами охмурить и раздеть какого-нибудь мела гибсона. Дело тут не в Оксане Григорьевой, а в океанах Григорьевых. И не в Меле Гибсоне, а в мелах гибсонах.

Когда нашим девушкам изменяет олимпийская выдержка и они уступают наиболее распространенной человеческой слабости – любви к баблу-баблосу, они не знают себе равных.

Гибсона больше нет. Сколько я знаю, на очереди – футболист Роналду, который так увлечен оксанами григорьевыми и собой, что не знает, быстроногий дурашка, что один из самых удачных фильмов Гибсона называется «Расплата».

Две твои фотографии

Я стою, издерганный, как декадент, пред тобой, плохой и хороший, но все-таки плохой.

Вечерний променад, как баллада Рода Стюарта, обращает внимание блудного сына на глупые детали. Мягко и грустно.

Закат догорал, ты из желания отмстить дерзила, я из привычки мстить, грубил, оба мы готовы были на все, хмурые и глупые.

Четверть века назад ты любила во мне все: мимику, жесты, привычку слушать радио КП, несдержанно, во всю мощь холерического темперамента, болеть за футбол; несколько раз даже писала мне письма с намеками на марш Мендельсона, из-за этих намеков я и сбежал.

(Я хорошо помню твое выражение лица, когда ты имитировала в гостинице киевской непередаваемые ощущения от… раньше у тебя горели глаза, ты вся горела, а тогда ты была ненормально спокойна, и тогда я… понял.)

Сошлась ты с бизнесменом и стала ожидаемо кошмарно неинтересной, безнадежно блеклой, ужасно плебейской, хаотичной в мыслях и в поступках.

Дурой, в общем, набитой.

Снег на крыши кладет попону; прежде, когда мы глядели на эту картину, глаза твои были влажные, а теперь тебе все равно.

Как «Машине времени» – где и перед кем выступать.

Осталось тебе только доскребать донышко в котле воспоминаний о том, какой ты была.

Или рефлексия – это мое?

А я камуфлирую ее картинным витийствованием, посасывая сигару?

Меж тем между тобой и мной – века, пропасть, поганые ножницы.

Если вдуматься, наша полемика, по сути, имитационна.

Не пойми меня дурно; я ведь ни разу не назвал тебя траченной жизнью, экзальтированной женщиной (хотя мог бы). Твой голос я слышу по вечерам, имя твое кажется мне ничего себе по утрам.

Правда, тело я забыл.

Но не пропал.

У меня есть две твои фотографии и четыре записки, и я курю и думаю, что обстоятельства таковы, что я не забуду тебя никогда.

Искусство быть мужиком

Мне практически каждый день приходится участвовать в дискуссиях, а это такой жанр, в котором даже тот, кто сделан из сахарной ваты, изображает из себя Тарзана. Я неофициальный чемпион страны по дурацким диспутам, мои визги подобны трассирующим пулям.

Неумение извиняться за допущенный перебор, особенно перед женщиной, был, есть и будет главным признаком тяжелой формы моральной шизофрении.

Кроме горстки отчаянных пацанов, у меня растут три дочери, одна краше другой, и есть приятное подозрение, что я подарю миру и четвертую Шарлиз Терон, так что мое жизненное пространство вне дурацких дискуссий устроено так, что я могу быть все время каким угодно дураком, но с детьми остолопом быть не имею права.

Это дочери поставили мне на вид при молчаливом согласии пацанов.

Во время одной из дискуссий на федеральном канале, посвященной будущему нашего славного города, рассуждая о четырех кандидатах на должность, я обо всех сказал в стиле дворовой шкоды, любящей всем показывать средний палец, а поскольку там орали так, что было с минуты пятой не до здравого смысла, я прошелся по визуальному ряду претендентов.

Остроумно, как мне, глупцу, казалось, высказался об их физиономиях. В этом списке, как вы знаете, есть и Людмила Швецова.

Я думаю, что микрофон придумали для того, чтобы Стиви Уандер пел и преображал пространство и чтобы такие идиоты, как я, загаживали пространство звуками.

Сразу после эфира мне позвонила моя Шарлиз Терон и пожурила – не то слово.

Оказывается, у ЛШ благоверный умер молодым, три года назад погиб сын, а в этом ушел единокровный брат.

Был бы жив мой папа, выписал бы мне затрещину, я б не пискнул даже.

Мне, конечно, гореть в аду, но умножать свои грехи я не хочу.

Я приношу извинения Людмиле Ивановне Швецовой. Хочу подчеркнуть: не политику, а женщине.

Глава XII Горячо любимым детям!

Я не пиит, я любящий до обморока папашка

Я – классический тип городского невротика, но благодаря небесам мои дети на меня в этом смысле не похожи.

Особенно А.А. – потому что она категорически против, чтобы о ней писали (но я-то невротик, прощелыга, посему намекаю: имя сие боготворил старик Пушкин). А. ныряет в себя, чтоб ответить на проклятые вопросы.

Ну мы все это делаем, но я это делаю с криком, да причитая. Она – спокойно, ныряя и плавая тихонечко, не за олимпийской медалью, а с олимпийским спокойствием за ответами.

Остальных детей ведет желание самоутвердиться, А. – благородный порыв.

Пройдя земную жизнь до скорбной (мыслей о Вечном становится полно, потому что, ну их в преисподнюю) половины, я вдруг обнаружил, что А. – тишайшая из моих. Будет пытаться достучаться до небес (ласкаю себя надеждой, что много раньше моего) и тогда сначала спросит: «Не соблаговолите ли Вы…?» И так далее.

Я, каюсь, никогда не вел с ней разговоры о том, что время способно, если его не уважать, сломать тебя, как макароны: она измлада занята в 76 секциях, против чего я всегда восстаю всей душой.

Может, я и не прав.

Только времени и было, чтоб прочесть ей: «Открытым сердце береги, об остальном забудь». А с другой стороны, какое, нах, открытое сердце, когда окрест демоны устроили карнавал, и за твою открытость тебя же и прикончат.

Я, знамо дело, для своих пенелоп безоговорочная мужская ролевая модель, и мое отношение к проблемам – это их отношение.

А какое у меня может быть отношение?

Вестимо: «Пошлю все на…»

А. пишет стихи.

Назовите тех, кто это делает, неизменно веруя в то, что стихи способны изменить лицо мира и лица людей.

Мне кажется, я лиц не вижу ваших,

Свеча трепещет музыке под стать,

И музыка над ней крылами машет,

Боясь от угасания отстать.

Человек, пишущий часто, конвертирует собственные неврозы в писанину, в ярость, в молчание.

Жизнь – это не кино, говорю я А., заработаешь либо язву желудка, либо умопомешательство. Потому что этот мир не приспособлен для проживания в нем чувствительных особ.

Она слушает с улыбкой.

Я ей говорю: вот этот город, например, где мы с тобой живем и который мы с тобой любим, он разрешает тебе все, пока ты в состоянии оплатить счета.

Она слушает с улыбкой.

Ее улыбка похожа на… У А. идеальная улыбка. Небесная. А. ухмыляться не умеет вовсе. Пока у нас не много желаний: быть юристом, режиссером, художником, поэтессой, актрисой, дизайнером, и невероятно трогательно, когда заявляется, что всеми сразу.

Ну, если она будет строить кадр так же изящно, как строит день… Ну, если она будет выверять до мельчайших деталей роль, как выверяет тексты… Если свои художества, подпитываемые ироничным интеллектом, обратит в Художество…

Моя девочка, оставь, это важно, время для мечтательного самосозерцания. Такое самосозерцание, окрашенное в радугу, очень важно для периода ученичества, вызревания.

…Когда Это случилось (маленькая победа природы над субтильностью и отцовским разумом), она, разумеется, сообщила об этом маме.

Но я все подслушал.

Как описать смесь ужаса и восторга?!

Я же не пиит, я любящий до обморока папашка.

Я доведу себя до завершенья…

Надежд и нот, надежд и нот.

Мой Ангел, до завершенья еще так далеко, и ты даже успеешь понять, почему я отвергаю минимализм и люблю барокко; не ржавей до сорока.

Мелодраматическая Даша

«Разум не оденешь во фрак, извилины не покроешь попоной от Армани», – коротко глянув на меню в ресторации, говорю я Дашке, и Дашка улыбается, потому что Дашка любит, когда я умничаю (есть подозрение, что Она – единственная, кто любит, когда я умничаю).

Дашка очень быстро проделала путь от апологета тоскливого эмо-гота с повышенным содержанием сахара до изысканной принцессы, нервирующей меня, психованного папашку, своими пятнадцатью летами.

В ее возрасте я себя помню как будто зажатым во вращающиеся двери между дворовым идолом Зуриком, отребьем с золотой фиксой, и старшим братом Ромой, деятельным, но избыточно добрым. Я никуда не продвигался.

(Я этого, конечно, Дашке не говорил.)

Она бывает потерянной, но это редко. Она умеет дружить (хотелось добавить: это у нее от меня, но я, даром что насилу, сдержался). Умеет, если надо, цветисто выражаться, без, если я рядом, сленга. Как у меня, в девяти из десяти случаев у моего чертенка напрочь отсутствует способность к диалогу. Она знает даже слово «аутентичность» (голову готов прозакладывать, футболисты «Динамо» не знают). Вот вроде бы нельзя жить в гармонии с хаосом, умные дураки говорят, а я поверил, и вы поверили, однако ж Дарья Отарьевна и с хаосом за секунду заключит договор, выразительно подмигнув.

И, знамо дело, прыснув.

Я (люблю с детьми временами поумничать) говорю Ей, что люди суть участники террариума, а человеческий террариум страшен.

Она говорит: Я знаю.

Вот откуда? По тушинской школе, по тушинской подростковой школе?

Ее по части резонерства не обыграть, она перерезонерствует даже Диму Быкова, и не говорите мне про хромосомный набор!

Огневая у меня Барышня Дарья. Нажмет на курок раньше профстрелка, но ее трассирующие пули – ядовитые штуки. (Я, например, жертва гиперграфии; загляните в словари.)

...

Как Вам удается зарабатывать столько, чтобы обеспечить семерых детей?

А я сам не знаю! Мне на них всегда хватает.

Конец февраля прячется в снега, как собеседник в собственные мысли; у моей дочери Д. проблема в школе, BIG Проблема, и она – та еще Раневская! – изображает запертую в узнице разъедаемого безумием сознания, подопытную киску: среда заела, школа умерщвляет мысль.

Можно, конечно, обозвать ее сопливой задавакой, но как такое возможно с Принцессой?

Меня трясет при мысли о ее будущности, я немощен становлюсь, продержусь еще лет пятьдесят, не более, где гарантия, что в нужный момент мне не откажет мой темперамент макаки?

Дашка заливается и говорит, что сама меня оборонит от любой гадости.

«Чистейшей прелести чистейший образец».

НИКОГДА НЕ ПРОСИТ У МЕНЯ ДЕНЕГ.

Перечитайте еще раз это предложение.

Я не знаю, как к этому относиться.

Я ведь много раз был таким отцом, что сам жалел, что не сдох ребенком, а мои дети пишут (Дашка каждый день): Люблю!

За такую дочь, как Даша (это касается всех моих детей) многие родители – да все! – продали бы однозначаще! – если не душу, то почку.

Ну не в ладах она с химией, ну и? Она в ладах с другой Химией, которая с большой буквы, которая рождает душевный подъем и устраняет обманчивое представление, что в жизни есть что-то невозможное. Вокруг нее такая «густота бытия» (по Ахматовой), что за нее надо быть готовой заплатить any moment, как ежедень плачу я, о чем ее упреждаю.

…Но ведь 15! Но ведь Д. старшая из семи моих (вот вам квартет кутаисско-расейских спецназовцев, вот вам трое шарлиз теронов), и не беря без малого двухлетнего франта, общаясь со старшими его братьями-сестрами, я ощущаю себя кромешно безнадежным мастодонтом! У них, стервецов, иронию вызывает даже моя неискоренимая любовь к страдательным причастиям: этот писатель мною чтим, мои дети, моя Дашка мною обожаема.

Я им: словарь должен быть выспренний.

Они мне: когда как. Я, ярясь, тут же употребляю другой словарь, только что апеллируя к книжному.

Дашка много думает. Я называю это гимнастикой ума, и я не уверен, что это всегда лучший вид спорта.

Она хочет быть Актрисой, героиней жгучих мелодрам. Мелодрама – это хорошо, Актриса – это плохо, актриса – это губительница карманов и сердец, без сердца и денег. (Если ты не Мерил Стрип.)

Дашка смеется: это, де, эсхатологический взгляд.

Она права.

Я просто ее очень люблю, мелодраматическую Дашку мою.

Атомный песик Даня

Посвящение Оле Фроловой

Данил, Даня, Данька – взрослый: ему два вот-вот, он магистр света, адепт чистого добра, белый маг с просыпающимся в шесть утра, в полдень, в три пополудню и в десять вечера (приведенный фафик условный) инстинктом терминатора; русско-грузинский атомный песик, который мечет молнии, коли не уступишь сосиску.

Такие важные в его извращенно-оголтелом демократическом понимании вещи, как возможность носиться, с улюлюканьем круша все окрест, требуют от меня, первой пучеглазой жертвы торнадо, ангельского смирения. Чтобы вменить ему статейку за бесчинства, у вас должны быть: доказательная база, красные глаза и рык (я пас, не умею). Но когда он стоит перед вами, немысленно красивый, с румяными щеками, толстопопый, в загвазданной майке, волосы дыбом и заливается, – невозможно представить себе, чтобы вы не забыли причинно-следственную связь, обусловившую его вызов на ковер.

А в конце этюда, затеянного как педагогический, он все равно кажет вам язычок, и я не знаю никого, кого бы эта лиходейская демонстрация оставила бы равнодушным. Для двухлетнего левиафана, сына грузинского гастарбайтера, спасшего российскую демократию, Данька удивительно крепок и традиционно тонкочувствителен, генетически горласт, хромосомно подхалимист.

С чувством юмора у него все в порядке. Я смотрю Вуди Аллена и, когда его фильмы доходят до саморекламы про изумительную технику в постели, хохочу; Данька хохочет со мной вместе, но надо мной, парадируя. Его улыбка – как лампочку вкрутили, а про ухмылку, которой он неизбежно научится, он еще ничего не знает. Самая грандиозная его философская проблема – разгадать, почему лиса в лесу не в чести, почему папа улыбается, когда пишет, почему холодильник всегда закрыт – вот на таком уровне озадачивает его мировоззрение.

Мой Данька – чистокровный комик, но если не выспится – беспримесный трагик, требующий немедленной выдачи патента на звание любимчика сразу, в момент вопля. Будучи конструкцией довольно замысловатой, при гостях начинает театр; вежливый, чуть что заливающийся голосом девичьей концентрации мощнейший потребитель всеобщей любви, с ревностью соблюдающий культ внешних приличий.

Сорок тысяч лет развития языка – а он изобрел свой. «ПАТАТА» – это значит, Босс в духе. «АГУЛИ» – подай, смерд, огурец (смердом служу обыкновенно я). «ТОКО» – шоколад, это слово священное. Приходится петь, плясать, салютовать. Он смешно говорит: «ВСЕ» – и разводит руками, и сразу видно, что он, как и я, будет считать метафизику плохой наукой, а хорошей – выцыганивание матблаг (с помощью благого мата). Он исследует мир, мой Данька, и две недели тому в шикарном номере киевского отеля я продрал глаза после бурных съемки – фуршета и под душем от того, что не он меня разбудил, заплакал.

P.S. Третьего дня Его Сиятельство позволили мне отобедать с ним. Он без конца повторял «А-Та-Ту-Та-Ла-Пута!», на последнем слоге срываясь на крик. Потом взял с моей тарелки картофелину, повторил то же, только вопросительно, я ответил: «Как скажете, Мой Господин!» Он довольно улыбнулся и надкусил картофелину.

Моя Эллина

Воспитание барышень требует куда большего величия духа, чем воспитание кутаисских парней. Начисто лишенный задатков педагога, я беру изворотливостью ума, пышной риторикой и беспардонным подхалимажем.

«Ходит маленькая ножка, // Вьется локон золотой». И Она влюблена в собственный голос, моя Эллина. Она может быть очень сухой с вами, потому что очень зависима от того, готовы ли вы априорно Короновать Ее.

Если нет… отойдите. Пожалуйста.

Если исходить из аксиомы, что любовь – это, по сути, эвфемизм вечности, то Эллина – это эвфемизм любви. Синоним любви. Воплощение любви.

Надо спросить у Нее, согласится ли Ее Высочество с таким статусом. Есть подозрение, что согласится.

Она производит сокрушительное впечатление умением производить сокрушительное впечатление. В смысле: у малявки… стоп! У Принцессы есть на сей счет стратегия.

Ейная мама докладывает мне, что моей дочери присуща смесь богатой фантазии («Папа – посол!.. «Надо же было такое сочинить) с недетской уверенностью в собственных силах («Петь смогу! Танцевать – смогу! Училкой – буду! В кино снимусь!»).

Я вообще-то человек эсхатологического сознания, но когда однажды она пришла на свой День рождения в роскошном платьице, отливавшем золотом, я осознал, что жить хочу такою красотой осчастливленный.

Потому что моей Эльке всегда удается сделать временами мрачному папе прививку смешливого настроения – именно в эти времена.

Она красива? Красива. Умная? Еще бы. Что следует из этих посылок? Что ее настоящую просьбу надо сейчас удовлетворить. Вопросы, кстати, с ответами вкупе – все формулирует Она.

Объятия ее сильные, возмущение огневое (самое огневое – когда в кошельке нет денег, значит, не будет шоколадки); в выборе нарядов она выказывает вкус редчайший и похвальную гармонию.

У нее есть удивительное свойство: при любом намеке на звуки Элька поворачивается всем корпусом. Хочет участвовать.

Уютное в ней сожительство грузинского характера, базовый ингредиент какового – более или менее обоснованное фанфаронство, с божественной (на людях!) кроткостью и чертовщинкой в поведении в преддверии новых знакомств делает ее барышней многомерной, вы бы сказали: сложной.

Я много раз пытался внушить ей мысль, что формула успеха проста: намерения ясные, рот закрытый. Она всякий раз смотрит на меня иронически: чья бы корова…Какое, мол, к тебе, ментор чертов, отношение имеет закрытый рот?

Или я не правильно трактую взгляд?

В детском саду она верховода: когда надо, подхалим (к старшим); когда с женишками – заносчива, если битва идет (я разок видел) за игрушку, она ведет себя, как гангстер из кино Гая Ритчи.

Книжки мы любим, но не надо так громко их декламировать. И помедленнее.

Я не уверен, но то, что она производит впечатление счастливейшего из существ (особенно когда ей дают «денюшку»), объясняется биохимическим фактором: хромосомы такие, что внутри ее всегда вешняя пора, внутри ее и грустно, и отрадно.

Я специально считал: в течение обычного дня все-таки больше, на сорок раз – отрадно.

Противоречивый, сложный гул, детишками произведенный

Умел бы, снял бы не пустышку о квасном патриотизме, а трепетный фильм о детях моих, любуясь которыми, понимаешь, зачем вообще нужны дети.

Не сомневайтесь, то был бы слезоточивый фильм, и то были бы слезы радости и умиления.

Я каждый день, с утречка, всякий раз переполошного, вслушиваюсь в противоречивый, сложный гул, детишками произведенный.

Они же блаженные, не знают еще, что косные взрослые сладострастно разлагаются в декадентском угаре; у них угар только в песочнице.

...

Всегда ли Вам хватает времени на детей?

Я вижу их всех чуть ли не каждый день. Все промежутки времени между работой я трачу только на них! Нет никакого смысла просыпаться в гостиницах и вспоминать, как давно ты обнимал своих детей.

Они щедры на похвалы, на ор, на слезы, на вербальные изыски.

Наша проблема (не нахождения, не обретения с детьми общего языка), насколько я могу судить, заключается в том, что мы замшелые, косные, угрюмые упыри.

Я записываю перлы за благословенными созданиями уже лет шестнадцать. И ругаю себя последними словами за то, что профукал – не зафиксировал! – множество перлов.

Дети перемигиваются с озорным ветром, роистым утром, комментируют дождик, выдают метафоры, что твой Пелевин, но без расширяющих сознание веществ; подпевают колыбельной, щупают мир и делают ему оценки.

Тогда они еще не ведали (старшие из моих), что такое самокопание, тогда они делали моментальные фото оглашенного, сумасбродного мира и смешных людишек. Они балансируют на грани между Сашей Черным и Хармсом, знать не зная, кто эти дяди и зачем они анатомируют людские глупости.

Дети – максимально счастливы и легки.

Д. было пять лет, она целый день бегает, говорит два слова «бежут» и «потишее». Оказалось, пересказывает всем, кто попадается, какой-то фильм.

– Они бежут, а Фея им говорит: «Потишее».

– Нет таких слов. Есть – «бегут» и «потише».

Д. обиделась на замечание:
– Если нет, откуда я их знаю?
Г. Всегда приносил с улицы красивые слова.

Однажды притащил – «говно».

– Так некрасиво говорить.
Потом я узнал, что Г. пытал всех окружающих, как красиво называется «говно».
А. громко зовет меня.

– Чего, Ангелочек?
– Чего, чего, посмотри, как я в комнате натанцевала!
Д. подходит к спящей маме и тычет пальчиком в глаз.

– Что ты делаешь?
– Хочу посмотреть, что тебе снится.
Э. спрашивает меня: – Пап, а почему у тебя под мышками растут усы?

Негромко (так казалось) ссорюсь с М. на кухне.

Ф. кричит:
– Папа, хватит уже, займись ребенком.
Дача. Снег Красиво!

Радостный крик Ф:
– Идите, посмотрите, какие слюни снег распустил!
Н. таскает за хвост кота.

– Не мучай котофеича!

Н. невозмутимо:
– Я просто смотрю, а он мучается!

Глава XIII Об особенностях грузинского (и не только) застолья

Как кабак назовешь…

У всех звезд, особенно тех, в ком есть что-то от благородных жуликов-мазуриков, имеются свои кофейни-рестораны-таверны-«тошниловки». И никто не представляет, до какой степени эти заведения похожи на своих полпредов (не путать с «хозяевами»; помните, что артисты используются как приманка – за деньги, конечно, количество которых зависит от калибра артиста).

При этом оставим в стороне жизнеспособность самих заведений: все они сдохнут. Заметка про другое. Про их сходство с конторами, которым они дали свои имена. Надо учесть тут такой деликатный момент, что публика безо всякого пиетета относится к артистам. Ну, или с минимальным почтением, но уж точно с избирательным. То есть к Кобзону (магия имени, инерция, как угодно!) еще туда-сюда, а вот к Лепсу и Михайлову… – пусть не обольщаются.

Вот с Лепса и начнем, с одноименного бара. Любой гость там – страх Господень. Молодые и старые, веселые, глумливые, на вас с дорогой душой чихающие; из характеристики ударение делать след на «глумливых». Не поймите меня дурно: нувориши везде нувориши, к каждому из них подходит диалог из моего любимого сериала «Антураж»:

– Простите, вы его знаете?

– Да, он третий в списке самых мерзких людей на планете.

У Медяника собираются ну… которые «братва». А че? Под шансон перетереть – самое то… В этом месте, вооружившись обращением «старина», вы хотя бы уложитесь в 100 баракообамов. К Лепсу без десяти сотенных можно зайти только «на капучино».

Андрей Григорьев-Аполлонов всегда окружен болтливыми модниками. Темпераментными, нечеловечески оборотистыми мужичками и нечеловечески ловкими девицами, в рассуждении которых и Лепс, и Медяник, и АГА, и даже я давно затвердили шакировский постулат Hips dont lie («Ляжки не врут»). Во всех означенных заведениях ляжки – приманка. У Лепса наипаче прибыльная. Но не в «Тинатин». Там все-таки мужи собираются с дальними разговорами про Вечное.

В какие-то (к Лепсу) заходят люди с сумеречным состоянием, в какие-то (к Рыжему) – имитирующие сумеречное состояние (так гламур велит), в какие-то (к Медянику) – из-за этого состояния валявшиеся на нарах, к Канделаки ходят просто с состоянием люди. И все похожи на тех, на кого ходят.

Харчо

Харчо должно быть обжигающим, как поцелуй зазнобы! Для людей, силою обстоятельств привычных к похмельной трясучке, харчо суть, курс горячей реабилитации, пропуск в рай, погружение в нирвану. Харчо должно быть жирным, куски мяса – огромными и податливыми. Если, не дай бог, в харчо не хватает морской соли или черного перца в количествах, убийственных для хомо сапиенса, – сами жрите такой харчо.

Это суп для гедонистов, эпикурейцев, не стесняющихся мычать от удовольствия.

Сациви

Блюдо для сердец, тормозимых годами перегрузок. Грецкий орех, обращенный в соус, есть средство для профилактики сердечных клапанов. Но знайте: если в основе сациви не жирная индюшка, с любовью откормленная кукурузой, – это суррогат. Сациви – это имеретинский грассирующий ответ салату оливье. Мало кто, включая братьев Меладзе, знает, что сациви самое немилосердное, в смысле проверки на терпение во время изготовки, блюдо.

Хинкали

Зарубите себе: хинкали утренняя еда. Но конечно, никому не возбранишь есть их на ночь под три-четыре рюмки чачи (водки). Сначала из хинкали высасывают сок, потом все остальное. Если вы пренебрегаете соком, вы не просто не гурман, вы преступник, и вы получите по лбу от природного грузина, о служенье хинкали не терпит суеты.

Грузинская кухня потребна как нейтрализатор психического разряда вечно кипящего раздражения, она ублажит и «провалившегося в себя», и того, кто, как я, полагает, что «лучше быть хорошим человеком, чем умным». И людей великих, и поправших святцы, и людей умных, и даже вас, группа «Челси».

А уж мне, известному в узких, многомиллионных кругах, поджигателю людских сердец посредством глагола, сам Бог велел в лобио, хачапури и хаше черпать силы.

Да, знаю, вы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь, но если вы не умеете пить чачу, вы – бесполая мымра, ваше появление у меня на Празднике нежелательно.

Чача, паче чаяния, не примиряет с действительностью, Для снайперов, дневных и ночных, беспощадных к хмурым, отзывчивых любителей оркестра Поля Мориа.

Грузинская кухня… это… это взаимообусловленность и взаимное перетекание отношения к жизни и тебя.

И плохая, и хорошая кухни – все фигня. Но только за грузинской стоит издающая аромат магия, а за другими – примитивный жлобский концепт.

В гробу я видел вашу фьюжн-кухню!

Подавайте жрач наваристый, пикантный, как певица Анэстэйша, растаивающая таких мутноглазых, как я, эротоманов хрипотцой, издаваемой ее – м-м-м-м – ротиком!

Грузинская кухня не допустит, чтоб у вас случилось ослабление сердечного жара, она способствует дыханию сбивчивму, но эйфорическому.

Садись за стол и приготовься к полету в космос, Друг!

Знакомство с хинкали и хванчкарой в пять утра может окончательно спровоцировать половую идентификацию!

Беспримерная вкуснятина для беспримерных жизнелюбов.
И уж тем более для патентованных нытиков.

Глава XIV «Быть или не быть». Разговоры о литературе, рекламе и правилах жизни

Кто-то сказал: если мальчик пережил смерть своей собаки, он готов уже к жизненным испытаниям. Это похоже на правду, только не собаки, а кошки.

Я искренне полагаю Еву Польна одаренным стихотворцем. Кто раз услышал: «Я как Федор Михалыч со своим “Идиотом”» – тот не забудет никогда.

Гамлет, кажется, был мудак.

Спорим, девяносто девять наших сопляков из ста представления не имеют, кто такие «Три сестры», а крик «В Москву! В Москву!» приписывают профурсеткам из Житомира.

Я искренне считаю, что элегии Бродского способны врачевать. Проверьте. «Ты забыла деревню…»

Одно время я пил исключительно водку. Надоумил Д. Ю. Витковский. Когда стали общаться реже, водка мне разонравилась.

К деньгам надо относиться серьезно и вместе весело. Уважительно и вместе весело. За просто веселое отношение они наказывают.

Я знаю.

Футбольные болельщики – это общеизвестно – народ специфический. Почитайте – я там блистаю – Совспорт Ru. Вот где вам обеспечат нагрузку для глазных яблок и ушных перепонок. Эти ребята меня мотивируют, как журналисты Моуринью.

В любой профессии возрастная выбраковка – самая жестокая. Людям на людей насрать.

На пожилых – три раза.

Трагедия или комедия? Трагикомедия.

Я все время чувствую себя не в своей тарелке. Когда я не в своей комнате.

Только Айзеншпис мог схватить за шкирку и слепить из кого угодно икону. Включите ТВ. И посмотрите на меня.

Я обожаю толстых, ленивых и сонных кошек. Я с ума схожу, когда вижу, как кошка наблюдает за людьми.

Я дал очень мало интервью. Другой бы сочинил версию, что дело просто в нежелании, я врать не буду: я дал очень мало интервью, потому что я мало кого интересовал… наверное…

Наши звезды ходят к Малахову и орут, что им претит такая широкая узнаваемость. Что они грезят об анонимности. Но попробуйте не узнать их вы – и они на грани суицида.

Не знаю, как вы, а я всю жизнь дрейфую между чувством тревоги, паническими атаками и большей – меньшей уверенностью в себе. Вот буквально каждый (?) день.

Я совру, если скажу, что ненавижу себя. И я солгу, если не скажу, что временами ненавижу себя.

Я не люблю себя за то, что утратил способность отдыхать по-идиотски. Человек без такой способности (которая не имеет ничего с разрушительностью для окружающих) – ущербный.

Есть люди, у которых случаются провалы в памяти, и они не помнят, что что-то не сбылось. Просто не помнят. Я завидую этим людям.

Сэр(-иха) Элтон Джон на просьбу рассказать о себе вскинулся: «Вы издеваетесь, что ли? Это займет вечность!» У меня, конечно, рассказ о себе займет много меньше. Зато я не пидарас.
Стал ли я разборчив с годами? Ой, стал. Иногда меня эта разборчивость самого утомляет, раздражает и злит.
Реклама: «Это не обувь. Это философия». Нет, обувь – это обувь, философия – это философия. Игорь Матвиенко – продюсер, Отар Кушанашвили – журналист, Гоша Куценко – сами знаете, «философия в обуви».

Думаю, я многим обязан тому, что папа приучил меня к неторопливым и очень долгим пешим прогулкам.

Ненавижу людей, спекулирующих своими корнями, и презираю людей, открещивающихся от своих корней.

Говенный рэпер Канье Уэст сказал журналу «Афиша»: «Живу я неплохо, учитывая, что я гений. Я – Канье Уэсту сказал бы: «А я живу более чем хорошо, учитывая, что живу в мире, где говно по имени Канье Уэст и иже с ним считается гениальным».

Что хотите со мной делайте, но когда кофе – ОНО, языку пиздец.

Я могу, когда захочу, запереться насколько захочу и сколько хочу думать, читать, слушать, смотреть. Достаточно для того, чтобы считать себя счастливым.

Я знаю, многие будут ругаться, но у лжи и вправду есть терапевтический эффект, и он явно недооценен.

Секс был, наркотики были, рок-н-ролла не было. Я DE GEES люблю.

Я видел людей, которым наркотики шли на пользу. Одно «НО»: эти люди быстро и мучительно сдохли.

Самая убийственная рецензия на альбом или на книгу, или на фильм пишется просто: «Совершенно необязательный альбом (книга, фильм) такого-то».

Я – кошка. Ругающие меня – мышки. Кошка и мышки. Ну какое тут может быть взаимопонимание?!

Интересно узнать, как ведет себя Жозе Моуриньо после поражений.

Надо, надо, надо научиться радоваться Победам.

Если б не Брэд Питт, миллион журналистов сдохли бы с голоду. И некоторые наши кинокритики.

Статистика у меня такая: я встречал миллион людей святых и миллион людей с мозгами набекрень. You know what? Это были одни и те же люди.

У меня есть только одна проблема – я слишком умен.

Ты можешь не любить моих друзей, прохладно относиться к моим сродникам, ты можешь смеяться над чем угодно, но если ты посмеешь усомниться в том, что я – гений… иди на х**!

Глупо задавать мне вопросы о журналистике. С другой стороны, кому их еще задашь?

Я помню, как рассмешил Ивана Ивановича Демидова, сказав при нем: «Я хорошо умею делать три вещи: работу, глупости и детей».

Я всегда готов к битве, но битвы за*бали. Дайте мне пентхаус и заприте меня там.

Я никогда не соревновался с женщиной. Я не идиот. Женщины – для другого.

Простите за беспокойство, но у меня нет времени на глупых людей.

Прочитай мою книжку, и никогда никто не назовет тебя недалеким.
Я ушел из корпоративов, когда аудитория не принимала меня говорящим красиво, а настаивала, чтоб даже прощание «До следующих встреч!» я сопровождал словами «Е* вашу мать!»… Но вернулся!!!
Замечали: мое имя очень удобно скандировать: О-ТАР, О-ТАР! А если кто-то где-то сойдет с ума, и на такой манер: О, О-ТАР!

Меня находят весельчаком только люди, которые меня не знают.

У меня невероятно низкие стандарты относительно тех, с кем я общаюсь: все, что угодно, только не равнодушные.

Наши артисты очень хорошие люди, пока ты не начинаешь с ними контактировать.

То, от чего я хочу избавиться, – это безотчетное (?) злобы. Редко, но бывает.

Я всегда готов к Тому самому Звонку.

Меня все труднее удивить.

Миллион долларов – и я никого никогда не потревожу.

Бегите от людей, осеняющих себя крестом по шестьдесят раз на дню.

Даже Пабло Эскобар был для кого-то Святым.

Я люблю фильмы, в которых играют обаятельные дебилы. За это я люблю сериал «Антураж».

Я тот самый смешной парень с планом на жизнь. План простой: добиться, чтобы все отъ*бались.

С человеком точно должно быть что-то не так, если он любит читать Минаева и Бегбедера.

В любую секунду может появиться мудак и все испортить. Но ведь этим мудаком можешь быть и ты.

Я не склонен особо много болтать о том, что я делаю. Я склонен очень много думать о том, что я делаю.
Я люблю, очень люблю красивую одежду, но если ее нет, а не было ее очень долго, я могу обходиться без. Правда, чувствовал я себя без – дерьмово.
Строго говоря, все, что пытаюсь делать я, – это попытка выжить.

Отсутствие денег – еще не самое плохое. Самое ужасное – отсутствие уверенности, что это отсутствие денег временное.

Никогда не употребляйте в присутствии эстрадных квазизвезд слово «метафизический».

Я не нуждаюсь в чьей-то помощи, я кутаисец. Если хотите мне помочь, помогите деньгами.
Не знаю, не знаю, у меня никогда не было проблем с гормональным драйвом.
Что делает меня счастливым? Мир дома, хорошая книжка, неговенное кино и драчливые кошки.

Ах да, и сигара!

Я всегда хотел немного внимания, но я точно никогда не хотел быть поп-звездой.

Если случается хорошая книга (хоть одна строчка!) и хорошее кино (хоть один эпизод!), я перескакиваю через точку своего засыпания и стартует бессонница, к которой у меня нет претензий.

Если случается какая-то проблема, мне надо остаться с ней наедине. Я не из обсуждающих.
Уж не знаю, дар это или нет, но когда мне надо, меня не узнают даже близкие.
Я не то чтобы очень хочу, чтобы дома меня хвалили. Но иногда комплименты (рабочего толка) я слышать хочу. Очень.

Мы все паникуем, и я не меньше, по поводу возраста. Только я не по поводу количества морщин. Ослабеть умом боюсь.

Тбилиси теперь символизирует дорогостоящее растение. Но факт растения искусно гасится и монтажными склейками – застольями.

Стратегия у меня есть. Она очень сложная: вставай утром, в 5, и работай, мать твою.
В идеальном мире, а я по утрам умею строить такой, ты и читатель – это одно целое. Актер Бен Кингсли по этому поводу сказанул: «В идеальном мире на линии горизонта и небо неотделимо от океана». Или это я сказал, а старик спер?

...

Статьи пишутся по-разному. Я их пишу как влюбленный. Я влюблен в слова.

Я могу описать место, и вы не поверите ни за что, что я там не был.

Журналистика – это особенное занятие, подходящее тем, у кого нет ни малейшего представления об азах, но кто умеет находить нужные слова. Мне повезло.

Я уверен, что знакомство со мной у каждого вызывает мозжечковые изменения.

Я так и вижу на своем надгробии: «О.К. – истребитель скверны».

Мне интересен каждый человек, каждая история. Каждый человек обязан считать свою историю особенной. Слышите, каждый ! Слышите, обязан .

Моя ирония – это не просто форма защиты. Я с кем угодно конвенцию заключу. Ирония – это свойство ума. Оглянитесь, идиоты лишены иронии. Да включите телевизор – все поймете.

Мне на полном серьезе в 93-м в Останкино рекомендовали сменить фамилию. «Длинная», «некрасивая», «не запомнят», «не видать успеха». Я даже плакал. Это лучшая фамилия на Земле.

У меня нет такой памяти, как у Леонида Парфенова. Зато у меня есть способность восхищаться Парфеновым и желание равняться на Парфенова.

Я бы никогда не пробежал марафон. Футбол – это да, а марафон – какая-то ненужная схватка с анатомией.

Я не видел ни одного человека, которого бы масскульт не изуродовал. Ну, может, меня в меньшей степени.

Мне чужд квистизм, но и на баррикады я не пойду. Если только не коснется моих родных. Я всегда избегал демагогии в нормальной жизни, я сторонник точечных ударов.

Не просто бегите от того, кто «докучает моралью строгой», а бейте его, в глаз и сразу. Именно эти докучающие – самые аморальные свиньи на Земле.

Я всегда чувствовал себя успешным. Но это как-то сочеталось с повышенной тревожностью. Я успешный парень, боящийся всего на свете. Но все изменилось.

Никто из нас не ходит по воде. Да мне и не нужно. Я дома построил, мой старший сын заступается за девчонок, средний знает «Евгения Онегина» назубок, дочери красивые и хитрые, я живу, и то, как я делаю, не позволит никому из вас, искренне считающих Стаса Михайлова певцом, а Сергея Минаева писателем, поставить крупные суммы денег на прекращение этой тенденции.

Глава XV Монологи о вечном

Ответ моего многолюбивого сердца строгому бессмертию

Я занимался всем: повышал половую грамотность безголовых малолеток, даже учился отличать «барочно-орнаментальную QUEEN от WHAM! а потом, после книги «Я», стал получать письма.

Вот такие (цитата):

...

«Я знаю вас давно. Вы – ЧЕЛОВЕК РЕНЕССАНСА (я-то?! – О.К. ).

Я поздравляю Вас с 40-летием сердечно!

И вот что я хочу спросить Вас у этой демаркационной линии: «Вы думаете о деморализующем страхе смерти, о смысле жизни думаете? Вы же атеист? И как Вам? Как Вы готовитесь к проблемам последнего отрезка жизни? Не ослабевает сердечный жар от мыслей таких? Не изводит депрессия?

Система низменных ценностей сильно поменялась? О чем сожалеете?

И откуда, вот откуда, ты энергию черпаешь?

Открой секрет, не жадничай. Как это у тебя получается и сопрягается с кризисами – кошелька, веры, гуманизма?

Сергей Лукьяненко

Одесса».

Начну с конца. Несколько манерный – да. Неровный прозаик – есть такое. Склонен к эскападам – крыть нечем. Но когда называют сверхэнергетическим, теряюсь. А дошел до «ренессансной личности» – засмеялся. Знал бы раньше, карьеру бы выстроил по-другому, и карьера бы получилась важная.

Получается, просрал я свою ренессансность.

Но я и так успел – будь здоров!

(Хотя всегда был вне «всех лагерей»; это обозначим сразу же.)

Я даже успел написать книгу, про которую говорят: «произведение» (а я краснею).

Вернулся на ТВ, чую, скоро грядет кино, радио КР (97,2 ФМ) включите.

Я все время расширял фронт работ.

Вот чего не постиг – так это – как Гандлевский пишет, а Быков все успевает, а очень хотелось.

Написал однажды: нет бессмертия, ничего ТАМ нет.

И людей изобидел.

Бессмертия нет, но жить надо так, как будто оно есть.

Тогда и силы будут.

Концепция веры

Меня всегда интересовала концепция веры. Я не вижу принципиальной разницы между официальной религией и гадалкой, особенно если первую представляет Иван Охлобыстин, а вторая публикует объявление в газете «Жизнь». Они в одинаковой степени нужны – или не нужны.

Люди, которые говорят, что верят в Бога, смешны: они же Его никогда не видели.

Но люди, которые говорят, что не верят в Бога, тоже смешны: они же Его тоже никогда не видели.

Я знаю одно: людям нужны заблуждения, иначе жить не-воз-мож-но.

Это мрачно звучит, да.

Но я уже давно живу на свете и знаю: люди, которым удается заблуждаться, много, гораздо счастливее людей, которые выбрали реалистичный взгляд на жизнь!

...

Ваше имя стало нарицательным. Некоторые при упоминании фамилии Кушанашвили морщатся. Вас это задевает?

Не буду врать, меня это так обижает! Ведь никто ничего про меня не знает. Я раньше думал, что это показатель моей «мадонности». Вот как Мадонну отвергает вся Америка, но вынуждена мириться с ее популярностью, так и в моем случае. За последние два года я понял: что-то мне не очень хочется быть Мадонной в юбке. Очень сильно печалит, что даже близкие люди плохо знают меня.

Среди моих друзей есть и те, и другие. И те, и другие нуждаются в помощи, ибо семья – ералаш, а знакомые – нытики, сплошной карнавал мелюзги. От службы, от дружбы, от (?) политики безмерно устали мозги» (Саша Черный). Вам это моментальное фото ничего не напоминает? Вам бардак кругом не застит свет? Вы ведь тоже, как я, как мои друзья, хотите стать частью мировой гармонии?

О себе позже, я о моих друзьях и, наверное, о Вас.

Страх, парализующий страх будущего без будущего – вот питательная среда религии и гадания на гуще.

Людей подводят все институты веры. Тогда люди бросаются в крайность.

Но ведь всех – всех! – рано или поздно ждет сильное разочарование.

Я не верю ни в реинкарнацию, ни в загробную жизнь, ни в божественное начало.

Ничего этого нет.

Ничего нет.

А теперь самое главное.

Если это научно доказанный факт – то, что ничего нет, – как жить? Как терпеть повседневность?

Никак. Это невозможно.

Для меня повседневность от космоса неотделима.

Потому что вы не видели Бога, а я видел.

Даже двух.

Их звали и зовут Шалва и Нелли, это мои мама и папа. У них нимбы над головами сияли, я видел!

Мне не надо припадать к мощам иного святого, мне достаточно помнить каждый день, каждый час про моих маму и папу, но ведь я говорю только за себя, за моих Богов, за моих Святых.

Я тоже, как уважаемый Варягов, не понимаю уходов в монастырь. И не принимаю.

Ты, мил человек, участвуй в повседневности, из мелких деталей которой складывается Космос, а улетать в иные миры – это, я тщательно подбираю слова, как минимум малодушно.

Но, повторяю, мне это и в голову не пришло бы и не придет никогда.

Потому, например, что сейчас мне надо ублажить моего самого маленького бога, его Даня зовут, у него тоже нимб над головой, и чтобы ублажить его, мне нужно спеть, станцевать и поцеловать его в монаршую попу.

Как вам моя концепция веры?

Верьте, если верится.

Верьте, пока верится.

Ко всему, что с тобой происходит, относись с простодушием

Моя бабушка была облученная энергией. Над ней не было начальников, она была будто из сказки: низенькая, платочек на голове, негромкий смех (не нервный, как у нонешних молодых бабушек), голубые глаза, афористическая речь.

Моя бабушка по маминой линии носила имя Ламара; с таким достоинством носила и откликалась на него так, будто, когда его произносили, должны были разверзнуться небеса и ударить луч.

Она никогда не повышала на нас голос. Ей, Ламаре, достаточно было приложить палец к губам, и не знаю, как кто, но я испытывал страх, смешанный с неподдельным почтением.

Она была свободной дамой, свободной – и счастливой, а ведь свобода – сказано – это не про счастье, при чем здесь счастье? А вот притом. Целый год она ждала, когда внуки нагрянут, и когда это случалось – светилась. А я, а мне целый год, покуда я тянул лямку в Кутаиси, самая мысль о грядущей вакации в Очамчира (приморский городок около Сухума) будоражила кровь.

Она не знала русского, кроме знаменитого оборота, который мы со смехом воспроизводили и при ней, и вернувшись с каникул: «Пощель щерт!», но по-менгрельски и по-грузински говорила витиевато. Если перевести, она, положительно оценивая что-то, не довольствовалась обычным «хорошо», а говорила – «недурственно». (Теперь я сам так делаю.)

Если ее дочь Нелли, моя мама, при любом удобном, да и не совсем удобном, случае обнаруживала неукротимый темперамент, бабушку Ламару отличал такой же неудержимый, но застегнутый на все пуговицы.

Она не громко, но обстоятельно журила нас, было за что, каждый час, но – что характерно – посмеиваясь (теперь я сам так делаю).

Древняя наука вранья с бабушкой Ламарой не проходила; есть подозрение, все потому, что она сама и заложила основы этой науки; сужу по тому, как она заливисто реагировала, с нотками восхищения даже на то, как мы заливали.

Она рассказывала мне про свою жизнь, и я точно помню, что, когда доходило до подробностей (нищета, женихи, военная беспросветность, Сталин), у меня перехватывало горло – притом, что мелодраматических подробностей и вообще сусальной интонации не было в помине.

Она втолковывала мне: «Ко всему, что с тобой происходит, относись с простодушием».

(Не научился. Но время еще есть.)

Однажды за нами приехали вдвоем, обыкновенно приезжала мама, мои святые мама и папа.

...

Я зашел на кухню: они втроем – мама, папа и святая Бабушка Ламара сидели за столом и смеялись; и я не знаю, как устроена Вселенная, то тогда начал понимать, как она должна быть устроена. Я увидел универсальную модель мироздания: мама, папа, бабушка, по-кукольному выглядывающий из-за стенки сын и внук. Инь и ян, природа и цивилизация, вера и догма.

И бабушка Ламара, надобная в этой композиции для подтверждения аксиомы о неизбывности Веры.

Невозможно жить без любви. С любовью в сердце возможно все

В такие дни, как сегодня, я становлюсь особенно высокопарным, за что мне, якобы сварливо, выговаривают старшие из моих детей, которых, напоминаю, больше чем хороших игроков в российской премьер-лиге. Якобы потому что я точно знаю, что они любят такие дни, как сегодня, когда я становлюсь особенно высокопарным.

После неожиданного для Барака Обамы, певицы Максим и бывшего мэра Москвы успеха моей первой книги я пишу вторую. Ее смысл прост и не очень отличается от смысла первой. «Невозможно вынести то, что нас не любят. Ни капли смысла нет ни в чем, если ты нелюбим». Это касается меня, касается вас. Андрея Григорьева-Апполонова. Вы не поверите, это касается даже Саакашвили, и есть подозрение, что даже сомалийские пираты жаждут любви.

Я случайно набрел на телевизионную картинку, перелистывая каналы, обещавшие тяжкий, но интересный год, как будто у моего народа какой-нибудь из прожитых был легким. Я на этой картинке обнаружил человек двадцать совсем юных в амуниции и с клюшками в руках. Эти двадцать человек хором пели гимн моей страны. Они были исполнены детского энтузиазма, сияли, как сияют мои дети, когда им удается, а удается им всегда, выцыганить у меня более-менее стоящие купюры. По другую сторону площадки кучковались опустошенные, со стеклянными глазами, из которых текли стеклянные слезы, канадцы, считавшиеся фаворитами и рассказывавшие до сегодняшней ночи, что российский молодняк не умеет играть в хоккей, что мы раздавим русских, как танк хрустальный бокал.

Если забыть про мою тягу к спецэффектам, я, в общем, изложил все верно. Но это спортивные нюансы, а их я оставил для «Советского спорта». Вам же напоминаю, что вот так, через любовь вообще, через любовь к тем, кого ты представляешь, куются характеры, отмеченные печатью великой святости.

Вы мое умиление простите, потому что я начитался беглых интервью наших 20-летних пацанов, которые и проиграли первые два матча на чемпионате мира в Баффало. Половина людей стала их корить, половина – выражать соболезнования. Но они как-то очень по-мужски спокойно повторяли: «Мы знаем, что нас любят, верят в нас». А о чем я талдычу? О чем я пишу и вторую книжку? О шайбах, забитых канадцам, расскажут специалисты. Я эту заметку пишу о том, что невозможно жить без любви. С любовью в сердце возможно все.

Со всеми праздниками вас. Я же предупреждал, что в такие особенные дни я становлюсь невозможно высокопарным. И последнее. Мы чемпионы мира.

Выросший в полусумасшедшем, многоголосом кутаисском доме и привыкший не по приказу, а просто потому, что такое у нас было душевное заведение, вставать при женщинах и стариках, я не то чтобы игнорирую сегодняшние День сухопутных войск и Международный день музыки, я обращаю ваше внимание на то, что сегодня – Международный день пожилых людей.

Мы должны прийти к тому, что старость – это не проклятие, не унизительное бремя, но время смаковать каждую секунду, сидя на облаке, на вершине горы, потому что старость и есть вершина, и вы меня не разубедите, потому что так – весело – старели и уходили мои великие старики.

Деспоты, насильники, жулики стареют беспощадно и безобразно. А мои великие старички – как Ричард Гир и Элизабет Тэйлор. Красиво то есть. Потому что папа Шалва и мама Нелли знали главное: пока ты бурчишь и ноешь, будучи недовольным жизнью, она все равно проходит.

Можете не верить, но у моих она прошла в гордости за меня, в зоопарке, который устраивали внуки, в застольях, невыносимо пышных и обезоруживающе душевных.

На последних съемках «Чудовища в Большом Г» я обнял красивого пожилого человека, подарил ему куртку с логотипом «КП»; шел дождь, он отмахивался, я навязал, и когда камера и микрофон выключились, он переспросил: «Это правда мне?»

Неуважительность к таким красивым людям, как вообще злодейство, требует куда большего величия духа, нежели добродетельность. Потому что добродетель естественна, она не сценарна.

...

Совсем скоро, лет через сто, я превращусь в пузатого и смешного лилипута, пропишусь в номинации «Пожилой» и, может, дождусь, что и меня обнимут, и меня задарят, потому что я дарил и обнимал.

Обнимите своих стариков, и это не просьба.

Мамы не умирают

Нигилизм, эскапизм, фронда – мне все это враждебно на каком-то самом базовом уровне.

Меня и спасает в мои четыреста лет доподлинное знание, что главное на свете этом окаянном – сантименты.

Клинт Иствуд, могучий старикан, склонен во всем угадывать знамения, его краеугольная конспирологическая версия – все связано, и мы связаны, и нужно нам солнце на небе, и вера в поступательный вектор нужна.

И если ты смотришь на ночное небо, вышитое звездным бисером, и не затопляет тебя смесь благодарности и смирения, хотя бы на миг, не для тебя это кино.

Оно снято для людей самого подлого возраста – в смысле думающего, а ведь думу думать – это болезненно и болезнетворно; думка печаль множит.

«Потустороннее» – о том, что наши любимые не уходят от нас. Это мы предаем их своим безверием в то, что они не уходят от нас. О диссонансе между эмоцио и рацио.

«Спи спокойно, милое дитя»; скоро мы увидимся, родная.

Показательно, что фильм о другой реальности, о невидимой связи с другой реальностью снял человек непритворно реалистный. Который снял «Флаги наших отцов», где ужас разлит в воздухе, где что бы ты ни делал, все равно смерть выше твоих молений и ожиданий.

К.И. без красочной брехни отстаивает моральные нормы и здравый смысл, а в этом фильме утверждает еще и приоритет Веры.

Кто ты, если не веришь? По Довлатову, «бутылочка из-под микстуры», фотоальбом без фото, фонограммный певун (это мои оскорбления).

Сердце – счетчик муки, вы не знали разве? Даже имитирующие бессердечие знают о том.

Наши близкие, наши любимые, просто люди уходят. Куда? Безвозвратно? Если для вас вопросы эти – пустое, как золотые груши на вербе, нам не по пути.

Вам, верно, нужна ударная доза водки, чтоб забыться, а мне доза, пусть неударная, надежды на то, что Мама и Папа не бросили меня, это было бы бесчеловечно жестоко с их стороны.

Иствуд не впадает в избыточность, он скупо дает понять, что знает, что я осиротел, и когда дело доходит до сцены, где Мэтт Деймон общается с мальчиком, потерявшим брата, я понимаю: старый могучий сукин сын снял кино не про богоявление, а про то, чтобы я, веруя, выиграл не битву, но войну.

Войну с собственным цинизмом, прагматизмом, безверием, ибо потустороннее – это не академический спор, а твоя убежденность, что смерть – это миг, а жизнь – бесконечный горизонт, и твоя мама сейчас смотрит на тебя.

Моя – точно вам говорю – качая головой.

...

Панегирик от Григория Афицкого (Ростов-на-Дону)

Прочитав пару его заметок и прослушав несколько конференций, я поймал себя на том, что постоянно лезу в словарик. Даже Василий Уткин заставил меня обратиться к словарям всего единожды. Я понял, что мне приятно его слушать, ведь что греха таить, спортивная журналистика в целом весьма однообразна, из статьи в статью «мяч летит в ворота по головокружительной траектории, а кипер в кошачьем прыжке его парирует либо немного не достает». В общем, литературное дело Бендера живет и торжествует «злобный, зубовный» и т. д.

Работа Отара разительно отличается. Отличается сочностью, его статьи не читаются – пьются, это уже литература, «очеркизм» (от слова «очерк»).

Любовь Лены Садиковой

Елена Садикова, острый лейкоз, костный мозг, пересадка.

Я не для того вчитывался в Бродского, чтобы научиться писать о неразделенной любви. Вернее, и для этого тоже, потому что неразделенная любовь – это важно, и научиться правильно к ней относиться – тоже важно. И написать: «неразделенная любовь подобна степным цветам, долго хранящим аромат чувства», чтобы, не буду лицемерить, понравиться Жанне Фриске – тоже надо уметь.

Я для того вчитывался в Бродского, чтобы важное понять про себя и про людей, чтобы быть готовым к испытующим взглядам, к пониманию, что суровый счет к себе – это норма, а поиск врагов нелепая попытка научиться вербализировать свои претензии к миру и к себе.

Я – Мафусаил нашей журналистики, мне ли не знать, что мы все обуяны жестокой страстью к деньгам и не способны явить сострадания, необходимого нормальному человеку? Годы летят, гонке нет конца, цель так же далека, как в миг старта, барьеров не убавилось, мы злимся, а чем больше злимся, тем меньше шансов дожить до победных реляций. Никто не способен обозреть свою жизнь со стоических вершин.

Да и к высшим силам есть вопросы. Если высшие силы есть, почему у хрупкой Лены Садиковой острый лейкоз, почему она нуждается в срочной операции по пересадке костного мозга? Она юна, красива, хочет стать журналисткой, и в МГУ эту мечту воплотила.

Я не могу сейчас дать исход всем эмоциям, которые меня обуревают. Я уже сделал это, когда узнал историю Лены Садиковой. А сейчас не могу: она узнает, а по степени моего беспокойства можно определить масштаб беды.

Все упирается сами знаете во что.

Я принял участие в Благотворительном вечере, посвященном Лене. На этом вечере собрали относительные какие-то деньги, победу над болезнью не предрешившие, но приблизившие.

Вечер вел Андрей Малахов, так называемых моралистов возмущавший прежде так называемой гламурностью, а оказавшийся просто хорошим парнем. Отменил все гастроли и дела энергичный герой интеллектуальной публики Меладзе, молодые Чумаков и Панайотов, Катя Фридлянд, с ее неистовой попыткой сделать истэблишменту прививку сострадательного настроя.

Лена Садикова вернется к нам, у меня нет никаких на этот счет сомнений, ибо ей не терпится узнать, что такое любовь, и не по моим рассказам и элегиям Бродского, а самой, и пусть это будет единственная ее боязнь, от которой нет ни шансов, ни, главное, желания излечиться.

Мамины глаза

Ко Дню матери

Моя мама любила: шампанское и мороженое (на первое не было денег, оно случалось, когда деньги случались, а мороженое она отдавала нам); шелест осенних листьев; мудреные слова; баллады; закатный свет; соседей преклонного возраста («мудрые; вам, дуракам, не понять!»); индийские фильмы; бижутерию; созерцание потока машин с пятого этажа; полифонию детских голосов; ритмы итальянской эстрады; слово «авантаж»; длинные письма от руки; умеющих декламировать стихи; человеков пришлых; сложных врунов (меня); игру в ассоциации; разговоры о реинкарнации; идиому «сбудется, простится, улыбнется»; философствование в пять утра; попытки приготовить негрузинские блюда; Беллу Ахмадулину; ухаживать за старыми людьми; взвешиваться (пышечка была) каждое утро; хрустальные бокалы; ночное небо, цыплят и кошек; танцевать; актера Кикабидзе; споры о политике; цифры, если цифры относились к деньгам (которых всегда было в са-а-амый обрез); точные данные о перемещениях соседей; дурацкие бумажки; помаду; способность быстро собираться; разговоры о родне; часы с большими циферблатами; журналиста Познера; невероятные бредни папы после запоев; мечты об экзотических странах; образцовые хинкали, которые готовил папа; писателя Нодара Думбадзе; упражнения для похудения (раз в год); старые церкви; возвышенные романсы Брегвадзе; снежные шапки гор; импозантных врачей; перец лютый; школьные (!) собрания; посиделки во дворе до темна; безлюдный морской берег; людей без апломба и с понятиями; фильм «Отец солдата»; подруг-сплетниц; ремарки, тихим голосом, в сторону, мимо голов; наши идиотские дневники; сюжеты по ТВ про многодетные семьи; дни рождения с претензией на карнавал; нудеж папы; целовать нас в глаза; цепляться к словам; синие вечерочки; детский смех.

…У моей мамы были голубые глаза.

Я их так редко целовал.
Теперь целую каждую ночь, каждое утро, каждый день, каждый вечер.

Киевский мальчишка

Я довел искусство учиться до известной степени совершенства. Эта известная степень предполагает умение не быть ворчуном. Прежде я был бродяга, а теперь я обдуманный бродяга, которому очень, очень, очень интересны люди. Я коллекционирую ощущения, умные мысли, тихие улыбки девушек, замечания великих стариков со светской скорбью в глазах, благоглупости моих детишек, неловкие ситуации, ностальгические светящиеся сны о маме и папе, жесты брутальных парней, душевные стихи про то, как скучаешь по Той, что пойдет за тобой на край света. Вы мне эту красивость, пожалуйста, простите. Вы в конце поймете, отчего я обрушил на вас такую пышную риторику.

Я летел в Киев, город, придуманный для эпикурейства и сладостного мучительного самоанализа. Летел сниматься в шоу Анастасии Заворотнюк, кисейной барышни бесспорного обаяния. Из-за снежного карнавала я просидел в самолете безвыходным образом четыре часа. Но в сочувствии и реабилитации не нуждаюсь, ибо, смотрите начало, я устроен по-другому, я хитрый, даже во время такого казуса я научился моделировать собственную вселенную и украшаю ее только хорошими мыслями.

На этот раз эта конструкция держалась на Леше Юдине, украшении города Киев, с которым я вожу хлеб-соль уже пятьсот лет. Фигуристо выражаясь, он денди с замашками пижона. Леша Юдин любит видную девушку Эллину, и он делает все, чтобы стать важным человеком, потому что Эллина, как всякая наша любовь, высочайшего класса барышня и ей надо соответствовать. Когда в его стране, которую любим неистово и мы, политика превращалась в масскульт, он налаживал отношения собственной головой и с людьми, у которых есть голова (простите, что я нахальным образом себя к таковым причисляю). Он не позволил втянуть себя в стаю, дерущую глотки на площадях, он вставал и шел на работу, знавая, как и я, времена, когда бумажник был тонким, как у статиста. Леша политику считает марким делом, а Леша мараться не хочет. Он хочет детей и высокооплачиваемую работу. Второе есть, за первым не заржавеет.

Тут надо отметить, что Леша никого не осуждает, хотя вечером, когда после, разумеется, блестящих съемок мы пили винцо, сказал мне, что политика – это «мастерство двухкопеечным мыслям придать сумасшедший размах». Нефть, газ, налоги – это очень важно, но нет ничего важнее маминого ворчания, голубоглазой андрогинности Патрисии Каас, рассвета в горах или на море. Мы сошлись с Лешей на том, что не готовы посвящать свою жизнь спорам о налогах. Когда вы будете читать про Украину и смотреть про Украину, дескать, вся она, вплоть до карапузов, помешана на политике, вспомните про аполитичного парня Лешу Юдина, который на митинг не пойдет, он пойдет на работу, чтоб было с чем прийти на свидание к девушке, чтобы девушка гордилась им, та самая девушка, от которой он хочет толстых и румяных детей. Я второй день вспоминаю про это, обнимаю своих толстых и румяных детей и улыбаюсь, ничтожный я, аполитичный человек.

Правила жизни

Певица Эми Уайнхаус – певица крупная, правда, – утверждает, что ей на все насрать.

Которому насрать, бэби, – ТАК не поет. Либо ты дура с золотым голосом.

Я, Мой друг и девушка – я в такой коллизии не участвовал. Но вот что я вам скажу: у меня нет и не было таких друзей и девушек, при которых такая ситуация была возможна.

Все как один твердят, что гомосексуализм – или игра в гомосексуализм – помогают карьере. Но мне так и не удалось это проверить. И надеюсь, не удастся.

Я слыву умным, но до сих пор не понимаю строчки Бродского: «Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос». При этом я знаю, что Б. Моисеев вообще не знает, кто такой Бродский.

Если говорить о типажах… Я убежден, что Сиенна Миллер (актриса такая), неправдоподобно красивая, – мой тип, она б любила меня и ценила. Это вам не Оля Фролова или Ира Тонева, просравшие меня.

Однажды я не приехал на съемки «Модного приговора» на Первом, где снимался Григорьев-Аполлонов. Я уж не помню, что помешало. Не проходит дня, чтоб я об этом не жалел. Х… бы с программой! Подвести товарища – низость.

Айзеншпис мне втолковывал: научись п**деть (имелось в виду: врать). Научишься – больше ничему учиться не придется. Теперь это называется искусством, между прочим. Спросите у Волочковой.

Я вот, например, испытывал настоящее счастье. То есть испытываю. Каждое утро. Каждое раннее утро.

Моя мама всегда смешила людей. Мне было неловко, когда над ней смеялись. Теперь я понимаю, что я был ублюдком. Стыдно до слез.

Транслятор времени

Я рад, что знаком с Сашей Чуевым: другой бы все испортил, он практически мой эквивалент в младости.

Я, будучи песчинкой в мироздании, тем не менее украшение цивилизации. Я, увы, не Валерий Гергиев, не Башмет и даже не Роналдо. Я знаменит водянистым стилем письма, сентиментальными пристрастиями и любовью к ТАКЕ ТНАТ, чьи баллады я и впрямь полагаю чудодейственными.

С 5 до 9 утра я ходячий абсурд, потому что абсолютно счастлив.

В 9 утра я включаю телефон, и какой-нибудь мутный звонок настроение испортит беспременно. Люди неизменны, они неизменно проигрывают битву с повседневностью, если вообще кто-то бьется.

И все бегут к Отарику, сердцеведу № 1, придумавшему (так думают) формулу согласия с человеческой долей.

А по мне возможности быть человеком – это долг, с которым не спорят.

Мне приходится с собой жить, you know, при моем-то чувстве трагического, при моих ежеутренних параксизмах кризисов веры в себя и в людей и при ночной уверенности, что нет счастия на белом свете.

Все трудности – от того, что я искренне полагаю, что «мирозданье – лишь страсти разряды», и со страстью такой живу, чуть не сказал «сею», но испугался пошлости.

Всю карьеру свою я не боюсь морщин, я боюсь, что глаза потухнут, что меня станут устраивать рамки нормы, что я перестану испытывать непередаваемые ощущения даже от смешной «Metallica».

Я стал более-менее чутким транслятором времени и его музыки, понтов, словаря.

Человек – неуязвимое звено эволюционной цепочки, и я – лучшее тому подтверждение.

Take That. Мои бойцы

Главный критерий, он же детский, если по-честному, – «нравится не нравится».

Я ездил с улицы Героев-Панфиловцев (Тушино) на улицу 1905 года, в «Московскую правду»; я был специальным парнем, что все: три года я носил одну и ту же одежонку, казался себе чертовски обаятельным. Патлатый и с плеером, а в плеере – «ТАКЕ ТНАТ».

Мне от полноты чувств-с хотелось им подпевать, но хватало ума просто идиотски улыбаться.

Пацаны всегда заботились обо мне. То Pray, то EVRETHING CHANGES выдадут, обнаруживая страсть к мармеладным мелодиям.

Это не увлечение гомоэротичного характера, это правильное употребление времени и правильный выбор, и когда вы послушаете BACK FOR GOOD – само искусство! – поймете, отчего я всегда верю в Приятное. Оно – Приятное – не дополнительное, оно – Главное в моей исполненной неисмаловских проблем жизни.

Величие TAKE THAT (далее ТТ) кроется в том, что они рассматривают жизнь как источник радости, вот чего не понять критику Б. Барабанову.

Гари Барлоу сочиняет пьесы о том, как нет смысла ни в чем, если тебя не любят. Как любовь делает тебя по-великому великодушным, почти святым, а отсутствие любви – ущербным.

Бестрепетность и трепетность там же, где бестрепетность, – немалая часть доблести ТТ.

Гари Барлоу и К, но ГБ в первую голову умеют делать две вещи: сочинять и сочинениями сообщать отменное настроение, даже когда жизнь трижды в день к тебе жестока.

Предгрозовой воздух ожесточенного расставания – вы им дышали? Гари Барлоу и дышал, и написал об этом, порой выделывая такие вибрато и фиоритуры, влюбляющие в жизнь, что я даже в Цекало влюблялся!

Барлоу совершенно гениально работает с таким вечным качеством публики, как сентиментальность.

Вот у кого, а не у поденщиков шоколадных, след Билану покупать пьесы!

ТТ символизируют бьютифул лайф, где на первом месте душевный peace. Не без страданий. Но страданий высоких, особенно близких девушкам.

ТТ сочиняют и поют для тех, кто противится ослаблению сердечного жара, кто уже не боится Чувства, даже зная, что оно чревато скорбью, океаном скорби, сбывшейся мечтой, которая впоследствии вонзит в тебя тесак.

Их теперешний ренессанс закономерен для тех, кто никогда не сумлевался в высоком биржевом курсе романтики, кто умеет прислушиваться к себе, выяснять, прислушавшись, значимость сна в ночь на пятницу.

Нет нужды, что в России о пацанах знаем только Матецкий да я, зато по ту сторону Цейлона, ценя их за умение врачевать воздушными мелодиями, их почитают как молодых Богов, когда нужно, не чурающихся даже манерности.

Они украсили мою жизнь оазисом красивых мелодий.

Это как набрести на мощные строчки у любимого писателя, диву даваясь, как же это я раньше не замечал их; под воздействием лизергиновой кислоты был, не иначе.

Такие ноты не умрут. Их вещий смысл теперь постиг я.

Они смотрят на жизнь, одним смеясь, другим – печалясь глазом.

Когда они расходились, орда алчных гиен пера шипела мне: «Ну, что?!», теперь я сообщаю миру в гордой противофазе с жалкой ордой алчных гиен пера: ТТ навсегда!

В их песнях хруст утренней газеты, солнечный луч, проникающий в комнату, где была любовь, случилась и разлилась, рукотворное чудо – любовный дворец, битва с тщетой стремленья к счастью – в их песнях есть все.

Если слушать их натощак, комната трогается с места, и вкруговую, и мнимо грозные проблемы расступаются, рассеиваются.

Фокусническое вытаскивание веера смыслов из пустоты – это не про них.

У них один смысл – любить.

Главный смысл.

Заржавевший инструмент под названием «душа»

Сателлитное ТВ кайфует, у него тьма поклонников, Интернет прописался в словаре, в нашей клочковатой жизни, моя племянница грезит о компьютере, тинейджеры перестали писать друг другу любовные записки, у них другое хобби – жрать горстями химикаты, улетая в иллюзорную, но все же беспечальность, чертовы теплые дни никак не настанут, что способствует «депрессизации» (пардон за неуклюжий неологизм), эпоха допингового самочувствия сушит мозг, а я вижу, перебираю желтые листочки с сиреневыми жилками забытых слов «люблю», «скучаю», «давай увидимся» (школьная и отчасти университетская переписка); негуманно холодный вечер стучится в пыльное окно, а мне без конца звонят приятели и друганы, жалуются, как сговорившись, на сердце. Сердце, видишь, болит у каждого, и я знаю: что-то в этом есть общее.

У века – сильно пожилой какой-то образ, не находите? Как ни странно, состарился он прежде времени благодаря, так сказать, стараниям самых сопливых его обитателей. Нашим, о други мои, стараниям. Символ нашего отрочества – кислотность и гондон, и никто теперь не покупается на широкую рекламную кампанию, посвященную выходу в свет тонкой книжки Александра Гениса «Вавилонская башня», где, дежурно выражаясь, через призму достопримечательностей страны под названием «Большое Искусство» показано, чему и кому мы обязаны хотя бы даже и редким душевным равновесием. (Натурально, иллюстраций можно привести миллион, они будут лишь оттенять мою боевую аксиому.)

Мне страшно за свою племянницу. Я никогда не страдал медицинской склонностью к воркотне, но мне, без дураков, страшно, когда махонький хорохорящийся человек учится прелестям минета быстрее, нежели необходимости ставить запятую перед союзом «чтобы». Вся жизнь проходит под знаком Стивена Кинга, будь он неладен, с параллельным салютом Кафке.

Под глазами у моего поколения фиолетовый отек.

Но, конечно, не от штудирования умных книг ночами.

Хочу сказать свое «мерси» Пауку; мои прогрессивные друзья вдосталь нахохотались над информацией, из которой следовало, что Паук призвал симпатизирующих ему людей громить к чертям собачьим компьютеры, всю эту адову технику, потому что она, техника адова, убивает, если уже не убила, душу. Все помешались на ней, а книжек никто не читает. Мне не смешно.

Я против экзальтированных жестов (на которые сам, увы, горазд… увы и к счастью… все-таки), но пафос Паука мне понятен: он против того, чтобы мы все окончательно выродились, обратившись в машинных подмастерьев – лохов, иным словом.

Вместе с «Партийной зоной» (ТВ-6, Москва) я стал интенсивно разъезжать по городам и весям, и в один из вечеров долго рассказывал Григорьеву о том, как проходят поездки.

Да-а, страна – это не МКАД; в стране словарь состоит из десяти, в лучшем случае, слов; на звание самой популярной фразы претендует колоритное е*теть; в стране, за вычетом редким, девушки за счастье считают, если их избранник довольствуется только ежедневными выпивонами, а не насилует деток и не убивает просто так прохожих. Я утрирую, но не очень.

Жест Паука может трактоваться как несуразный жест, как ребячество, но мы-то с вами знаем, что неспроста самый популярный нынче жанр нашего приватного общения – это причитания.

Мне очень нравится песенка «Колечко» «Иванушек», как прежде очень нравилась вещь Лозы «Зима»: в ней есть не украшенная виньетками чистота, как в стихах Левитанского, обращенных лицом к детству.

После 25 000 вечеринок в духе «таблетка плюс музон» хочется такой простоты, как хлеба с солью после ресторана, вы меня понимаете? И, ради бога, только не надо вплетать сюда проблему возраста! Наивысшее духовное достижение нации – обожание родной поп-музыки; все прочие интересы убиты наповал; я тут не говорю о божке по имени Доллар, он – как Ленин в Мавзолее, даже не обсуждается. Я не знаю, что придумать, чтобы убедить кого-нибудь из молодых да ранних прочесть переписку Пастернака… Самое главное, я не могу четко определить: а надо ли вообще кого-то агитировать? ОМ против всех правил неистово пишет, что надо стремиться быть лучше, знать больше, чтоб ходить в нормальных людях, но мал, увы, мал процент тех, кто хочет «ходить в…» – мал в контексте общего.

Эй, о чем тут мы рассуждаем? Из двадцати трех матримониально повязанных пар из моего близкого окружения – знаете, сколько пар еще вместе? Две. И те на грани, вот-вот крахнут.

Неспособность по-настоящему любить – вот это уже диагноз.

Оно, конечно, компьютер интересней. Любовь к нему не требует, так сказать, гомосапиенства.

Ты сядешь за него и покажешься себе невероятно современным человеком.

Прогрессивным.

Да, прогрессивным.

… Я очень хорошо понимаю Паука.

Оно, конечно, компьютер интересней. Любовь к нему не требует, так сказать, гомосапиенства.

Как стать частью мировой гармонии

В индийской философии, которой сейчас все увлекаются, так много всего построено на отрицании, что все и приходят к полной пустоте. Поступки пустые, намерений никаких.

Намерений никаких, потому и поступки пустые.

…Вообще к этой главе следовало бы подобрать непередаваемо многоуровневую цитату.

В возрасте, когда поцелуй под луной есть законченное представление о рае, в это трудно поверить, но когда, как я, живешь 99 лет, хочешь не хочешь, мозг начинает разъедать мерзкая мысль, что – все, что все уже было.

И тогда нужно сменить позицию. Чтоб себя перековать, выбрав другую точку обзора (в моем случае – и обсера). Иначе вы аллергически будете воспринимать и себя, не говоря об окружающей среде.

Есть много способов встряхнуться. Мой называется виски. Называется похмелье. С похмельем – я и в этом не похож на других – приходит кураж.

У меня – нет разрушительного свойства.

Если правильно настроиться, даже похмелье способствует тому, чтобы вы стали частью мировой гармонии.

Хотя бы на время.

Вместо Манифеста. Случай из жизни

Я человек маленький, о будущем человечества думаю только в 5:00, когда наливаю себе первый кофе, все остальное время думаю о будущем моих детей, и свои воззрения на то, что вы зовете Божьим миром, а я ежедневным боксом на-за выживание, мне менять поздно.

Мой человеческий путь (содержание настоящей заметки выспренне и оттого несколько вызывающе, посему я, говоря о программных вещах, позволяю себе быть высокопарным) сопряжен, обставлен, оснащен, обременен, с таким количеством ошибок, что чудо-чудное, что я жив, но я никогда не забывал, кто за моей спиной.

«Тело съедали сласти, а душу страсти» – все это было и есть, но я с этим бьюсь.

Все беды мира, широко говоря, – от незнания математики и отсутствия сентиментальностей.

Не сентиментальная, а может, отчаянно скрывающая свою сентиментальность журналистка, пришла ко мне в Киеве на презентацию книги и попросила об отдельном интервью.

Глаз зафиксировал в барышне нечто странное, но я согласился. «Нечто странное» оказалось предубежденностью, граничащей с недоброжелательностью.

Звуковая гамма окружающего была сильно мешающей размеренной беседе: на берегу Днепра под 50 Cent водружали летнюю террасу.

Но вопрос я расслышал.

– Вера в деньги, ваша на грани истерии любовь к деньгам выше всего? По Вам видно, что Вы ради них на все готовы.

Предыстория, кратко, такова.

На веселые вопросы презентация, как я ни старался, был голод. Это я понял по веселым ответам.

И на вопрос, не хороший ли контракт прельстил меня, переехавшего в Украину (и, куда без похвальбы-то, переехавшего по рейтингам всех!), я во всю мощь своей оркестроподобной носоглотки возопил: «Конечно, контракт! Я баблос боготворю!»

(А вы бы что ответили?)

Я с тоской посмотрел на журналистку и медленно и тихо произнес то, что вы сейчас прочтете: я обошелся без лохматых цитат, без ёрничанья, без шипения, потому что говорил о Самом Важном:

– Вы похвально, но и обескураживающе наблюдательны. Да, только доллары мне и нужны. Я так жаден, что работаю с 5-ти утра до часу ночи, иногда, чтоб отправить детей на море, за втрое меньший гонорар. Я так жаден, что рискую своим будущим, треплю себе нервы, умерщвляю свое здоровье, рискую заслужить ненависть игнорируемых мною съемочных бригад всех на свете каналов, а также собственных кожи и глаз. Бегаю со съемки на съемку, просыпаюсь в самолетах, терплю идиотов, и старикам и старушкам, говорящим мне «Мы выросли на ваших передачах!», говорю «Большое спасибо!». Если понадоблюсь, обращайтесь, найдя меня в рубрике «РВАЧ». Я делаю это ради нескольких помятых баракообамов.

И еще ради того, чтобы уберечь ту самую малость гордости за свою семью, оставшуюся после смертей мамы и папы, чтобы мои дети не считали свою кровь гастарбайтерской, а своего папу, пусть немного сумасбродного, не считали себялюбцем и нытиком. Обыденность, давно породнившаяся с деньгами, гонит в дорогу меня, и глаза мои горят корыстным огнем, так и напишите, взяв во внимание, что во время монолога я странно дергался.

…Я допил стакан и пошел собираться в аэропорт.

Вокзальная элегия

Каждое возвращение на Родину – это такая попытка карнавальной реализации: я дома не такой, я дома лучше, каким бы я хотел быть, да тонка кишка. Потому что ты умеешь делать хорошо только одну вещь: притворяться. Ты глядишь вокруг, все смотрят мимо тебя. Одни недоигрывают, другие проигрывают, третьи играют, ты ничем не лучше, тоже актер не ахти.

У гастролеров своя рефлексия, а я гастролировал одиннадцать лет (и ждет меня адское пламя!).

Стакан холодного вина из запотевшей бутыли! «Смотри в окно и думай понемногу», отчего ужас сковывает твои члены, когда думаешь о том, какие глупые у тебя думки: карьера, успех.

Был ты или не был? Все-таки был?

Теперь ты в дерьме, весь. «И хорошо. Спасибо. Слава Богу».

Понемногу дойдет до тебя, что винить-то некого. Кульминацией будет даже не неминучее «Поделом!», а смиренная, после смятенной, улыбка, вернее, полуулыбка.

Космос – и ты. И ни с кем ни связи, ни дружбы, некому пропеть «разве тебе не жалко этот букет сирени?».

А этот пылающий вокзал, пеленающий окрестности дымным пологом?

И правда, хорошо, что тебя никто на свете не обязан любить, манерного прозаика, любящего укрощать свои страдания гримасами.

И хорошо, когда тебе так непередаваемо плохо, когда мерзкие ощущения, когда тьму кругом ты полагаешь платой, когда рука твоя, протянутая для, виснет в воздухе.

И спорить до хрипоты не фигуральной, а до настоящего кашля, не с кем, сидишь один и смотришь сериал «Антураж».

Пиши себе статью, наивно полагая, что строчишь шедевр, и, пялясь в окно, где фонари и чуть золотят сугробы, утешай себя: «Как хорошо дома!»

Веди себя, как вельможа. Никому, правда, не нужный.

…Пока вдруг не поймешь, как медленно душа – хотим мы того или нет, но это история каждого! – растет, зная, что грядут перемены.

Совершенный поэт. К пушкинскому Дню России

Вы ничего – ну, может, «У Лукоморья…» или про «чудное мгновенье» – не знаете про моего наперсника А. С. Пушкина, раздвинувшего мой эмоциональный диапазон в тысячи раз.

Пушкина на бегу не читают. Пушкина читают в дни, когда ты отдаешься любимой занятости ничем, когда безделье являет собой подробное созерцание всего и вся, что делает безделье самым содержательным занятием на свете.

Пушкин – в такой день откройте на любой странице – это как удар в гонг, это март, весна лучей, прибыль дня, это июль, лето поцелуев, длиннющие вечера на сочинской набережной, это сентябрь, осень мокрых глаз, окурок в помертвелых пальцах; это январь, 25-е, кинотеатр и твое «Останемся друзьями?».

Пушкин – это когда в полном запале без тебя начатый спор с тобой твоя зазноба вдруг прерывается на «Похолодало…». Пушкину, если приучить себя читать его по строфе в день, как делаю я, девальвация не грозит. Потому что он и для Медведева, и для Анфисы Чеховой, и даже для бразильцев, играющих в «Спартаке» и не умеющих наладить даже подобие игры. Он для Живущих, Существующих и Прозябающих (потому что последние – при всей их мышиной натуре – всегда имеют шанс покинуть свою весовую категорию и перейти в почтенную). На счастье, я всегда читал А.С.П. вовремя; я полпред другой языковой стихии и попервоначалу при слове «измлада», например, чувствуя головокружение от красоты, терялся. Пушкин – это фильм про любовь, только во время ключевых сцен не надо хрустеть попкорном, пропустите слово «ланиты».

А. С. Пушкин – вещь в себе и ведь для всех. Он герметичен и безбрежен, он не громоздок и не железобетонен, он полон воздуха. Одно отдельно взятое сознание вмещает в себя летнюю грозу и клекот журавлиных стай, невинный восторг перед неизведанным и уважение к изведанному. «Мир жил; И он его не заслонял», а меня А.С.П. всегда спасал, когда мир брал меня за грудки, настигнутого трагическим оскудением воли к жизни, самым впечатляющим образом сообщая мне настроение победительное самой лихой вязью слов и мыслей.

...

Там, где А. С. П. хулиганит, даже слышно, как он с плотоядным постаныванием впивается в «губы жизни». Эволюция совершенства – вот что такое А. С. П. Когда люди захотят или сделают вам больно, нырните в его стихи и часто-часто дышите; он тот еще доктор, тоскующий по Абсолюту и Абсолюта добивающийся в каждой строфе.

Он Король жизнерадостности, жизнеприятия; образцовой стойкости, беспримерного оптимизма.

Существо его поэзии – сцена, где разыгрываются сценки, которым нет цены.

Довольно добрые люди. Международный день невинных детей

Минуты проходят на цыпочках, приложив палец к губам; я вспоминаю, как после школы, чтобы набрать для вожделенного журфака стаж, я устроился в городскую газету, и первое же письмо, которым мне поручили заниматься, было от мальчика, который написал, что его, сестру, маму бьет папа. Когда пьяный. А пьяный он каждый день.

Послушайте, я был мальчишкой, меня любили дома так, что дышать было невмоготу, я ничего такого о жизни не знал! Моим маме с папой был дан высокий дар любить Живое! В том мире, откуда я родом, из-за обычной затрещины разверзлись бы небеса, а тут… Лицом об стенку, раскаленным утюгом, холодной водой по ночам да из шланга.

Кутаиси, даром что сказочный, невеликий город, чтоб мигом не прознать, правду написал пацан или погрешил. Написал правду. Мой старший брат предложил брутальным образом вывести мразь из строя – избиением до полусмерти.

Не судите меня строго; годы спустя открою: мы так и сделали. Не читая при этом нотаций, что ребенок есть чудо, есть поцелуй Бога… тут миндальничанье ни к чему! Такие нелюди отчетов не дают, а если и готовы дать, кому эти отчеты нужны?!

Розы, слезы, грозы, грезы, розги; мы обрекаем наших детей на незащищенность, наши дети боятся возвращаться домой, глотают слезы, пьют горькую, осознав однажды, что никому не нужны.

У вас случаются приступы межреберной невралгии? У меня всякий раз, когда я слышу, как обижают наших детей. То есть каждый день.

Мы выбираем между равнодушием и идиотским доказательством своего превосходства над ними, и не хватит на нас домов для престарелых; монстрам – монстрово. Я понимаю, что надо об этом говорить, писать, бить в набат. Еще я понимаю значение слова «самосуд»; вечно у меня с социумом разночтения, грубый я для социума; тех, кто унижает детей, бил, бью и бить буду.

Дети приходят в наш испоганенный нами мир с чувством радостного ожидания, умея отличить симфонию от какофонии, умея летать над миром, где солнце и звезды, где ласковый ветер и где все люди добрые, аж светятся.

Болтая о Боге

Человек – чмо, Бог – чуткий транслятор; человек борется со Временем, и в борьбе этой нелеп, Бог же вечен, как музыка Вивальди.

В подворотне светит желтая лампочка, чуть золотя сугробы, и я думаю, что статью «Отарик болтает о Боге» я б с дорогой душой обменял на «Бог болтает об Отарике».

Будучи неизлечимым романтиком, в юности я мечтал во блаженной глупости, чтобы меня возлюбили небеса, не зная тогда, что как раз вменяемых парней небеса гнобят.

Вот таких, да. Как я.

Скрывающих под холерическим темпераментом не шальной огонь и не лед, а золотое сердце.

Мне так мама внушила, не смейте моей маме перечить!

Где я хотел бы подохнуть

В те времена, когда я грезил о… (список длинный), Кутаиси был очень странным (после дневного сна, открывая глаза, ты видишь, как изменился цвет дня), но вкусно пахнущим местом.

Там надо совершать настолько бессмысленный променад – проспект Чавчавадзе, стадион, Застава, проспект Руставели, – чтобы в конце, у здания издательства, прогулка обрела метафизический смысл.

В городке моем имелась круглая площадь (я там мечтал выступить, когда прославлюсь… Ну знаете, вырасту, стану звездой, и Они поймут, суки, кого обижали), в центре которой пересекались две дороги. Одна вела с востока на запад, другая – с севера на юг. А в самом центре я покупал газеты.

В центре тебе быстро давали понять, чтобы ты побыстрее возвращался в свое гетто. Иначе твоя молодость могла и оборваться.

Что удивительно, я ни разу за десять лет учебы в школе в центре не встретил ни единого своего одноклассника. Хотя многие безуспешно пытались бороться с искушением поехать в центр.

В центре уже тогда царило невозможно красивое и немыслимо притягательное слово «коммерция».

Мои ровесники понимали это слово, а я и сейчас – с трудом.

Зато, гуляя по Кутаиси, я начал познавать, что такое «гормональный драйв». И понимать, что бороться с ним о-о-очень сложно.

Особенно в дуалистичном Кутаиси, куражисто-молодом и старчески пуританском одновременно.

…Где я хотел бы умереть, когда Час придет.

Эпилог

Мне голос был, он прошипел: «Живешь?!»

Я голосом своим – в ответ: «А что ты ждешь, беззубая карга?»

Живу, увлекаюсь, часто слушаю глупые песни и любуюсь кошками, читаю странные (умные) книжки, абстракционистов не люблю и пидарасов не люблю; я так давно уже живу, что старше, похоже, только Михаил Муромов.

Я – тот, кто не впал в разложение, уцелел после наноапрейда. Я – грузинский Андрей Державин с грузинским мадригалом «Забудь обо мне». Я невозможный околомузыкальный критик, любящий Кристину Орбакайте. Я человек невеликий и выдающийся в разное время суток, святоша и кретин с разными людьми, Перельман и аутист, вот кто я.

Я взрывник, я взрываю здания «Крайслера» по всему миру, я поджигаю людские сердца посредством трассирующего глагола; я осторожен со шлюхами, немало времени провожу у окна; когда утром я плачу по родителям и по Айзеншпису, я с ужасом понимаю, что это лучшая часть моего дня; я тот, кто знает, что Парфенов великий, но пошлую х**ню изрыгнул о ТВ.

Я известен своей снайперской реакцией, вы только всучите мне микрофон и подайте реплику: я отзовусь немедля!

Я буду стараться каждый день, дабы избежать адского пламени, хотя отчетливо понимаю, что не избегу.

Но пока до страны кипящих котлов далече, покуда я числюсь шоуменом международного класса, я должен успеть кое-что.

Кое-что исполинское.

Довести до больницы врагов, которые, разумеется, хотели того же в рассуждении меня, но я, натурально, опережу их; в моем колчане сотня отравленных стрел.

Пусть эта книжка породит в вас хотя бы временный каприз побыть хорошими людьми, радующимися и дождику, и солнышку, научит ценить даже улыбку киоскерши и репортажи с Байконура, натренирует слух и зрение.

Пусть вас потрясет плотная фактура слова, побуждающая к тщательной организации интеллектуального пространства.

И обрадует отсутствие многозначительной метафизической трепотни хотя бы в книге упрямой до вздорности личности, напирающей на «Я».

Читайте эту местами манерную публицистику с придыханием и ждите украшений в виде внезапных оазисов чистоты и ясности.

Я приватизировал все своими интерпретациями, и эти интерпретации, судя по успеху книги «Я», интересны всем, даже С. Садальскому.

Я никогда не позволяю никому внушать мне мысль, что жизнь – это кладбище возможностей, мусорная свалка, судьба неутолима и тэ дэ. Я всегда протестовал против обреченности.

Я в черные дни плакал, но на колени – никогда! Мне везло с людьми, с красавицами; я был полон дерьма, но избыл пороки. Можно сказать, что я чистый помыслами человек… в шесть утра: пока вы не начнете звонить.

На ризы мужского идеала я не претендую.

М. Я. недолго меня терпела, но я отмщу ей за изгнание байкой Шона Отаровича Пенна: «Я аж восемь дней был женат на Ней, и Первую неделю все было просто отлично».

…И я никогда не пасовал при столкновении с дистиллированным, но от того не менее смердящим быдлом.

В моей лихости, возможно, больше боли, чем под застегнутыми рубахами «правильных людей», зависающих от интеллектуальной беспомощности в межсуточном пространстве.

Безумный умный сын потрясающих родителей, вот WHO I AM.

Благодарности:

ОЛЬГЕ ФРОЛОВОЙ

Петру Вайлю за книгу «Стихи про меня»

Дм. Быкову

Ф. Киркорову

ОМ

Горгадзе

Дмуховскому

«Соль»

Исмаилову

АГА

Александру Ивановичу Куприянову

Сергею В. Анохину

Владимиру Полупанову, Яне Полупановой, Никите Полупанову, Максу (Максимусуну «Гладиатора») Полупанову

Станиславу Шатилову

Группе Take Thate

Владимиру Шерману

Каналу МУЗ ТВ: Андрею Димитрову, Арману Давлетярову

Евгению Евтушенко за главу о Белле Ахмадулиной в романе «Не умирай прежде смерти»

Александре Куцевой, Анне Якуниной

Д. Ю. Витковскому

Шуфутинскому

Игорю Григорьеву

Саше Чуеву, Санкт-Петербург

Анастасии Александровой (NASSTIK)

Владимиру Семенову, он же Семеныч, он же знаковый

Сергею Кулишову

Илье Казакову

Валерию Гринбергу (Зеленогорскому)

Олегу Тинькову

Борису Барабанову

Григору (Интернет)

Олегу Тинько

Виктору Гореликову, Иларие, Мише, клубу «Альма Матер»

Вуди Аллену – за всегдашнюю миску наваристых шуток

Руслану Абашидзе

Примечания

1

Заметка была написана до бракосочетания певицы (прим. ред.) .

2

Заметка была напечатана для сайта toppop.ru

3

Статья была написана до свадьбы А. Малахова (прим. ред.)

Content

Кушанашвили Отар Шалвович Эпоха и Я. Хроники хулигана

Отар Кушанашвили Эпоха и Я. Хроники хулигана

Позвони мне, позвони! Открытое письмо Президенту. Второе

Пролог

Довесок к прологу

Глава I, в которой автор рассуждает о себе, своей первой книге, поклонниках и недоброжелателях

Веселая книга про несмешное

Предисловие к панегирикам

Недоброжелатели

Глава II, из которой читатель узнает, что закалило автора и почему Отар против, а также немного о магии

Отар против

Магия ОМа

Глава III Мужской разговор о спорте и не только

Аль Пачино и Юрий Палыч

2011 год. Начало

Вопросы к Праведникам

Спорт

Игнашевич

Русская Формула сексапильности, или О спорт, ты – секс!

Искренность крученого мяча о…

…напутствии Манделы

…стыде Марибора

…и непокоренной игре

Ковальчук

Хулиган

Малафеев

12-й игрок!

Глава IV О шоу-бизнесе как он есть

Новогоднее поздравление

АГА и его Аполлоны

«Иванушки» Хорошие парни Юбилейная записка

Подпись к черно-белому портрету

Игорь Особенный

Собес

Полет Аллегровой

Демонстрация плоти

Лазарев

Лазарев рад позору Воробьева, а «Ранетки» – своей славе

Кафка вечен. Силикон – нет

С Чапман начинается Родина

Михаилу Козакову мешали мозги, а у Михалкова – сплошная неловкость

Ваенга

Гришковец против Ваенги

Новая тройка

Любимец Боженьки и Натали

Шнуров

Чертов аналитик Шнур

Пугачева

Киркоров

Киркоров: когда мужчина не любит женщину

Филипп Киркоров. Как дальше жить

Печальная сага о коллегах, которые – калеки

Филипп Киркоров: хроника нашего общего падения

Филипп Киркоров отбрасывает слишком большую тень, и все вокруг начинают съеживаться

Моисеев и вера

Дураками после драки не машут

Налич ушел в нал

День Учителя

Алгебра и гармония Ираклия Пирцхалавы

Как ты красива сегодня!

12-е. Людмила Гурченко. Аплодисменты, аплодисменты к юбилею

Я природный пересмешник, временами одаренный

Окуджава – невнятный поэт

Гарик и Кеосаян страдают сердцами

Агутин

Многолюбивое сердце. Текст про Леню Агутина, посвященный Варум

Агутин (Из энциклопедии шоу-бизнеса Отара Кушанашвили)

Что делает его счастливым?

Хроники шоу-бизнеса

Влад Галкин

Басков

Басков обидел Киркорова деньгами

Владимир Полупанов

Brit Awards

Вы еще не ох…ли?

Про Понаровскую – ясновидящую, «обыкновенное кооперативное кино» и Лолиту, которая душевно обнажается пред своим психологом уже десять лет

Симулянты

Вакарчук

Агата Милые декаденты

Я подарю тебе канареечный бьюик!

Памяти Майкла Джексона Абсолютное существо

Рыбак не хочет быть звездой, Бегбедер хочет кокаина, Винокур хочет защитить Дубовицкую

Агутин и Воробей – мутанты, Пачино и де Ниро – подружки

Самовлюбленная заметка об украинском ТВ

Зверски захотелось!

Леди Гага – это женский эквивалент Отарика

Только б водились деньжонки

Маленькие пацифистские рецензии Отара Кушанашвили

Все превращаются в Мишель Родригез

Серебрякову не дают стать Брандо, Патрисия Каас превратилась в «Блестящую»

Успенская VS Резник: кто кому должен?

Роман Виктюк: Юрию Лозе мудрым стать не грозит

Даже у Собчак есть сердце

Новикова дети просят спеть про «суку», а сам он делает замечания Розенбауму

Пелевин

Глава V О песнях, обязательных к прослушиванию

Песни Печали и Ликования Посвящение В. Матецкому

Андрей Державин «Грустная девчонка», «Забудь обо мне», «Журавли»

«ЧайФ» «Не со мной», «Крепость»

Ирина Муравьева «Позвони мне, позвони»

Ольга Кормухина. Мой первый день (без тебя)

Алексей Глызин «Эпизод»

Николай Носков «Я люблю тебя – это здорово!»

Гарик-Игорь Сукачев

Владимир Высоцкий

Леонид Агутин «Если Она не придет»

Земфира «Красота»

Глюкоза «А снег идет»

Наташа Королева «Бриллианты Слез», «Конфетти», «Желтый чемоданчик».

Юрий Антонов «Для меня нет тебя прекрасней»

Женя Белоусов «Дуняша»

Глава VI Кино и немцы!

Михалков снял памятник своей самовлюбленности

Неоконченная пьеса. Послесловие к юбилею скромного лирика

Что нам снимают?

Крайности российского кинематографа

Глава VII Битва титанов

Про похмелье и «Тан»

«Сити-шоу» Дмитрия Быкова

Глава VIII О парономазии, акулах и кровяном давлении

Работа

Как пацан славу просрал

Для кровяного давления ко Дню радио

Глава IX Что нам американцы?

Аль Пачино, Роберт де Ниро – худшие актеры, а Шер – кокотка

Придурки. Второе Пришествие. Бивис и Батхед вернулись!

IQ

Глава X Серьезные разговоры о политике, полицейских и двух десятилетках

Черномырдин. Тяжеловесы и хорьки

Туфта

Чертов паспорт и хорошие полицейские

Десять лет в раю

Полные нулевые

К начавшейся ругани в адрес нулевых

Нулевые

Глава XI Всем девочкам, большим и маленьким, посвящается

8 Марта

Питерская леди

Красота Ахмадулиной как противление

Что общего у утонченной героини с молотом и наковальней большого спорта

гибсоны-григорьевы с маленькой буквы

Две твои фотографии

Искусство быть мужиком

Глава XII Горячо любимым детям!

Я не пиит, я любящий до обморока папашка

Мелодраматическая Даша

Атомный песик Даня

Моя Эллина

Противоречивый, сложный гул, детишками произведенный

Глава XIII Об особенностях грузинского (и не только) застолья

Как кабак назовешь…

Харчо

Сациви

Хинкали

Глава XIV «Быть или не быть». Разговоры о литературе, рекламе и правилах жизни

Глава XV Монологи о вечном

Ответ моего многолюбивого сердца строгому бессмертию

Концепция веры

Ко всему, что с тобой происходит, относись с простодушием

Невозможно жить без любви. С любовью в сердце возможно все

Мамы не умирают

Любовь Лены Садиковой

Мамины глаза

Киевский мальчишка

Правила жизни

Транслятор времени

Take That. Мои бойцы

Заржавевший инструмент под названием «душа»

Как стать частью мировой гармонии

Вместо Манифеста. Случай из жизни

Вокзальная элегия

Совершенный поэт. К пушкинскому Дню России

Довольно добрые люди. Международный день невинных детей

Болтая о Боге

Где я хотел бы подохнуть

Эпилог

Благодарности: