Петр Киле

ТАИНСТВА ЛЮБВИ

Новеллы и беседы о любви.

ПОСВЯЩЕНИЕ

*  *  *

Есть девушка – роза.

Она столь пригожа!

И девушка – лилия есть,

Любви беспокойная весть.

Есть девушка – словно фиалка,

Скромна, как сестра и весталка!

Калужница – пышной краса,

Невинные в блуде глаза.

Есть девушка, точно ромашка,

Из детства цветущая ласка!

И лета чудесные сны

В саду расцветает жасмин.

Не счесть всех сестер твоих, Флора,

Краса всепобедного взора!

Таинства любви отнюдь не сводятся к сексу, - это таинства жизни, таинства природы, таинства женственности, таинства вдохновения, что предстает поэзией и красотой бытия.

ЧАСТЬ I

ОГНИ МОСКВЫ

1

Живя на берегах Невы, я любил приезжать в Москву, она обладала современной новизной, и даже ее холмистость мне нравилась. Видеть город на разных уровнях и в перспективе всегда интересно, словно совершаешь восхождение в горах.

Ныне же Москва – всего лишь один из мировых мегаполисов, да на стадии ломки и нового строительства в то время, как другие уже вполне оформились, как Нью-Йорк или Токио.

На Тверской у книжного супермаркета промелькнула девушка, в судьбе которой нам суждено принять участие.

*  *  *

Ты свежа, молода и проста,

Высока и стройна, как мечта,

Что ликует порою весенней

Под небесного купола сенью,

Где взлетает жаворонок ввысь,

И трепещет в музыке мысль,

А сравнить ее можно лишь с песней:

Нет тебя и родней, и чудесней.

Ты мила и прелестно проста,

И умна, как сама красота.

Совершенство? Ах, нет здесь секрета:

На нежнейших устах сигарета,

Одиночества горького знак,

Иль греха расцветающий мак?

Девушку звали Роксана, а попросту Сана, как окликали ее подружки. Она приехала учиться в столицу, как некогда Василина, ее мать.

Из затемнения появляется девчушка в гетрах, что-то такое она выделывает, а ее снимает на видео дружок.

*  *  *

Тонка и угловата, лет пятнадцать,

Играет, как сама с собой в пятнашки,

Иль замирает как бы в трансе,

Кружась в свободном танце,

С улыбкой детской торжества,

Как на березах ранняя листва.

Сняв платье, в трусиках предстала,

А груди проступают мало,

И в гетрах щеголяла, что ей шло,

Неглупая: что на нее нашло?

Дружок твой снял игру в стриптиз невинный

И продал юность и весну, а с ними

Любовь и будущность твои, злодей,

С беспечной грацией твоей!

Вполне возможно, что это Сана школьницей, или одна из подобных ей, которых привлекают, как бабочек, огни Москвы. И вот она в столице, мы замечаем ее перед зданием Академии шоу-бизнеса, как она идет по дорожке, делает шаг в сторону, заговаривая по телефону…

*  *  *

Шаг в сторону по зову телефона,

Остановилась на краю газона,

Разговорилась, поднимая взор

До неба, где такой простор,

Быть может, для защиты,

Слегка отставив ножку… Афродиты,

Изящную столь в брюках и в туфлях,

Когда в них таинство и нега вся!

- Послушай, Сана, - говорит миловидная женщина с виноватой улыбкой нежного внимания, - я сама тебя склонила пойти в гости к Весниным, теперь же вынуждена пойти на одну встречу по делу…

- Понимаю, мама, - рассмеялась Сана, рассматривая белые облака в небе, - деловая встреча!

- Ведь нас там ждут. Тебе придется одной заехать к ним и провести вечер…

- Обратить внимание на Диму, который едва разговаривает со мной по телефону, не вступает в контакт со мной от себя, передает трубку матери или отцу?

- Он так себя вел? – рассмеялась Василина. – Сколько же ему лет? Я помню его милым подростком…

- Ну да, разговаривает по телефону, как подросток, который занят своими делами… А ведь взрослый мужчина и даже интересный!

- Ага! – рассмеялась Василина

Сана тоже рассмеялась.

2

Как-то весной Дмитрий Веснин забрел в места детства и первой юности, в ту часть сада неподалеку от школы – среди вековых деревьев с покатой поляной, казалось, глухой и отдаленной, что даже пугало, хотя тут же шли аллеи, а за железной оградой проносились машины… В эту глушь в детстве он заглядывал словно в лес за деревней, а вокруг Москва, что и было интересно. И тут произошло нечто удивительное, на грани сна и воспоминаний…

Случилось быть ему в саду весеннем.

Под пологом ветвей, что сени

Пещеры нимф за грудой скал,

Где в детстве что-то он искал,

И вдруг вбежала девушка - откуда?

Тонка и грациозна, вся - как чудо!

Не может быть, она? Она!

Она по-прежнему юна?

Еще юней, чем знал он в детстве,

Не деревце, скорее ветви,

Как поросль свежая  чиста,

Нескладной кажется, а красота!

И ей он узнаваем до улыбки,

Пусть свет очей и тени в роще зыбки.

- Не сон ли это? Вас я узнаю, - как будто про себя промолвил Веснин, - и  юность вашу, как свою...

- А я вас узнаю по фото, - просияла девушка с усмешкой, - из маминых...

- Ах, вот что! Но схожесть поразительная... Нет! Глаз чистых задушевный свет любви и восхищенья, - усомнился он, - где сыщешь повторенья?!

- Она была в вас влюблена, и я взглянула, как она.

- Не может быть! Любовь неповторима...

- Я не сказала, что люблю, любима.

- Но взгляд? Но голос? Все любовь... Ужели это лишь струится кровь у юности, ликующей беспечно? Иль все-таки любовь предвечна? Увы! Вы спрятали сиянье глаз... И нежный свет души ее погас. Свет жизни, словно Эвридика вернулась вспять стопою тихой, померк, и воцарилась ночи мгла.

Девушка ответила серьезно:

- Я вашей Эвридикой не была, а мама и не знала ваших песен... Напев неровный их чудесен...

- Я что Орфей, а Эвридика - ты, и это отнюдь не мечты, а жизнь, взошедшая из тьмы столетий, пусть на мгновение, как все на свете.

Девушка справилась:

- Вы были на ее могиле?

- Нет. Я не решился разузнать, так свет померк в моих глазах с известьем о смерти той, с которой вместе я здесь бродил, влюблен и юн, и был пронзен тоскою вещих струн, что всколыхнули царство теней... Она являлась здесь из песнопений, как вы внезапно из весны, ее весны, усопшей милой сны.

- Благодарю за память и сонеты! Ох, эти мне поэты! Жизнь упуская, чем живете вы?

- Поэзией.

- Увы! Увы!

- Дитя! Поэзия одна нетленна. А жизнь, как и весна твоя, мгновенна.

- Поэтому я и спешу и жить, и хоть кого-нибудь любить. – И вдруг придумала. - Хотите, мы уедем с вами, для рифмы, ну, в Майами?

Он рассмеялся:

- Добро! Уедем мы в Нью-Йорк на чтенье лекций, кстати...

- Ой! Мне в школе маяться еще три года.

- Есть школы и в Нью-Йорке, а природа там мягче, чем в Москве, твердят.

- Понятно, все смеется, очень рад.

- Ничуть. Как мы надумаем, так будет, что б ни сказали  люди...

И вдруг интимно зазвучавшим голосом:

- Но ты ж меня не знаешь совершенно!

- Прекрасное на свете неизменно!

- Не Эвридика я, ты не Орфей.

- Хотим, мы первообразы людей, вступая в жизнь из детства, когда взыскуем совершенства...

Фантазия поэта увлекла,

Как жизнь чудесно расцвела

Из новых юных поколений,

Сходящих ныне в царство теней...

О, чья насмешка - жизни срок,

Летящий черной птицей рок?

А красота лишь песней отзовется

И по Вселенной вознесется.

3

Интерьер московской квартиры с мебелью, ныне драгоценной, как антиквариат. В окнах виды Москвы сверху. Дом стоит, очевидно, на холме, сам по себе невысок, верхушки вековых деревьев достигают плоской с оградой крыши, ухоженной, как японский садик. Небо затянуто облаками, и, кажется, наступил вечер, но просвет в вышине изливает свет весеннего дня, с явлением Хора девушек, похожих на изображения на экране за ветками деревьев и вполне реальных.

ХОР ДЕВУШЕК, выступающих в различных обличьях: актрис, светских дам, студенток и ведьм (от трех до семи - ВИКА, ЮНОНА, КАССАНДРА, АСЯ, КСЕНИЯ).

ХОР  ДЕВУШЕК

(переговариваясь, пляшут)

- Где мы?  - Кто мы?  - Я помню лишь откуда.

- Мы нимфы из Эллады? -  Голливуда!

- Ах, значит, ведьмы мы? - Нет, из актрис,

Из самых сексуальных! Вот смотри.

- И я могу. - Но нынче ведьмы в моде.

- Сдается мне, мы ныне Оры вроде.

Сплетаем нити судеб мы

Из света вешних звезд и тьмы.

- Что ныне на примете?

- Все то же самое на свете,

Что было и вчера

От ночи до утра.

- Все то же? Да! Уже нет мочи.

- Едва дождались ночи.

(Словно уносятся в темнеющие дали с полосками зари).

Татьяна Дмитриевна и Елена  в гостиной накрывают раздвинутый стол скатертью и пленкой.

Татьяна Дмитриевна осведомляется:

- Елена, как дела?

- Ничего.

- Значит, ничего хорошего?

- Нет, ничего нового. Мы виделись с тобой буквально вчера.

Татьяна Дмитриевна со вздохом:

- Стас все обижается, что мы не предоставили нашу крышу ему под мастерскую?

- С крышей это он сотворил чудо. Это был его проект.

- Еще бы! Художник.

Входит в квартиру Семен Иванович.

Семен Иванович, заглядывая в гостиную:

- Привет! Какой нынче праздник?

Татьяна Дмитриевна с укором:

- Забыл? Разве не ты пригласил Мурановых?

- Ах, да! Василина, приехав в Москву, позвонила, уверенная, что ее дочь бывает у нас. Ан нет. Удивилась. Вероятно, решила снова свести ее с нами. Она была чем-то обеспокоена, ну, я и пригласил их к нам. А где Дима?

Елена, поведя плечом:

- Обещал подъехать.

- Получает гроши, а все засиживается на работе.

Татьяна Дмитриевна:

- Тсс. Не болтай лишнего, хорошо?

Елена, рассмеявшись:

- Особенно о том, что наш Дима  - кандидат в старые холостяки. И тут же сватать первую попавшуюся девушку за сына...

- А хороший парень. Без пяти минут доктор наук.

- Оставь. Кому это интересно сегодня.

В квартиру входят высокого роста с юным лицом девушка и молодой человек интеллигентного вида. Это Роксана Муранова, попросту Сана, и Дмитрий Веснин. К ним выходит Татьяна Дмитриевна.

Сана радостно:

- Добрый вечер, Татьяна Дмитриевна! (Со смехом.) Я заблудилась, и адрес забыла... Думала, узнаю дом, квартиру, а вышла  в какой-то переулок, где увидела Дмитрия, на мое счастье. Я так обрадовалась, что прямо бросилась ему на шею. Дико? И вам рада! (Целует.) Радость мне кружит голову, и я сама не своя. Веду себя, как дикарка.

Семен Иванович с одобрением:

- Это мама твоя любит выдавать себя за дикарку, а обворожительней женщины я не знаю... Кроме моей благоверной...

Татьяна Дмитриевна:

- А где мама?

Сана быстро:

- У нее деловая встреча. (Невольно проговаривает мысли вслух.) Так что придется мне одной отдуваться за ее затею.

Веснины уводят гостью в гостиную, Дмитрий Веснин проходит в свою комнату, смотрится в зеркало.

- Хороша дикарка. Шарм, как у фотомодели.  А вчера приехала из провинции.

Голос Елены:

- Дима! Дима! Где ты?  Покажи гостье квартиру.

- Что тут показывать? Все на виду.

- А книги? Сана любит читать, стипендию оставляет всю в книжном супермаркете...

- Сколько же книг можно купить на стипендию?

Сана, угадывая иронию и рассмеявшись:

- Целый рюкзак!

Веснин добродушно:

- Верно, изящный рюкзачок с тетрадками для лекций, куда можно положить, кроме косметики, лишь книжки в мягкой обложке.

Сана смеется:

- Откуда вы знаете?!

- Видел девушку под стать вам, кажется, у книжного магазина.

- Антикварная квартира! Ну, прямо квартира-музей... Только кого?

- Как кого? Весниных.

Девушка с лукавым видом:

- А чем Веснины знамениты?

Семен Иванович, проходя мимо:

- Как же! Как же! У нас в роду были и священники, и купцы, и дворяне, коих ныне весьма почитают, и крепостные, и революционеры, хотя о последних ныне меньше вспоминают. А еще архитекторы и…

Татьяна Дмитриевна машет Семену Ивановичу, мол, не мешай.

Сана с восторгом:

- И вид чудесный из окна. Вот Москва, которую я вижу не во всякий день.

Веснин несколько взволнован:

- А где вы живете?

- Что? Откуда я приехала?

- Из Норильска, я помню. А где ваша Академия шоу-бизнеса и общежитие?

- Общежитие? К моему приезду мои родители купили квартиру в Москве.

- Хорошо иметь состоятельных родителей.

- Да. Никаких забот, одни хлопоты, но самые приятные...

- Жить красиво.

- Да. Иначе не стоит и жить. Разве нет?

- Красиво жить не запретишь.

- Жить красиво - это и есть счастье.

- Глядя на вас, с этим трудно не согласиться. Вы прямо излучаете красоту и счастье.

Сана, вспыхивая вся обаянием красоты и счастья:

- Правда?! Но, знаете...

Веснин, любуясь гостьей исподлобья:

-  Кем же вы собираетесь стать?

- Я учусь на экономическом факультете. Но, знаете, меня обокрали...

- Как?

- Просто. Залезли в квартиру и все мои драгоценности и технику унесли. Без всякого взлома. И сигнализация не сработала. Чистая работа.

- Кажется, я слышал об этом.

- Да, сообщали в новостях  и  писали. Даже интервью у меня взяли. Словом, прославилась.

- Но там драгоценностей унесли на баснословно крупную сумму!

- Все это, конечно, всего лишь красивые безделушки. Но досадно, почему я? Ах, не стоит об этом болтать. (Взглядывает в сторону Весниных-старших.)

Семен Иванович в своем шутливом тоне:

- Ах, ах! Какая пара! Можно подумать, они успели подружиться?

Татьяна Дмитриевна серьезно:

- Это так себя ведет девушка.

Елена с легким удивлением:

- Ну,  она уж слишком круто за него взялась.

- Нет, мне кажется, она его разыгрывает. Пусть.

Стас на крыше устанавливает свое новое произведение для демонстрации, разговаривая сам с собой или подпевая, у него наушник в ухе. Это полнеющий мужчина, он держится так, будто под кайфом. Веснин выводит Сану на крышу, и та в восторге пляшет, с явлением Хора девушек, будто одна из них.

Веснин ведет Сану по лестнице за руку, открывает дверь на крышу:

- Еще две ступеньки. Можете открыть глаза.

- Мы вышли на улицу? Боже! Здесь так высоко, словно уносишься в полет. (Легко вышагивая, как в танце.) Я не одна?

ХОР ДЕВУШЕК

- Роксана! Ты одна из нас, студенток.

- Из самых умных и примерных деток.

- Какое там! Она из стриптизерш!

- А ты, моя завистница, все врешь!

Я из актрис, из самых сексуальных,

Что ныне модно без судов моральных.

- А, ну, покажем чудеса!

- Как негой дышат телеса!

- И обнажим на миг промежность.

- Мой бог! Ликующая нежность!

- Нет, всенародно это стыдно. Срам.

- Всего лишь смех. Веселая игра!

- В том суть достоинства гламура.

- И торжество Амура!

Стас словно очнувшись:

- Черт возьми! Что здесь происходит?

Веснин с недоумением:

- В самом деле! Или это мне снится? Или это изображение на экране за деревьями?

- Реклама? Нет, эти существа реальны. Я различаю образ из любого материала и тело живое, с рефлексами, как у лягушки.

КСЕНИЯ. Нас принимают за лягушек!

ЮНОНА. А мы сойдем за лягушек, превратившихся в царевен.

АСЯ. В принцесс!

ВИКА. А художник под кайфом.

Веснин с тихим восхищением:

- Эти девушки телесны и сексуальны до жути и тут же грация и пластика! Нет, это не сон. Это чудесней сна, как приходит весна.

СТАС. Химеры!

КАССАНДРА. Ты сам конструктор нелепых химер.

СТАС. Я художник актуального искусства. Нелепо до жути и смеха. Какой кайф!

КАССАНДРА. Но у всякого кайфа, мы знаем, какой конец.

СТАС. Как у жизни.

САНА. Конечно, жизнь и есть сплошной кайф. А нет его - это хуже смерти. Лучше смерть.

СТАС. Смерть тоже кайф.

САНА (словно в забытьи). Крыша поехала. Нирвана.

Елена снизу:

- Эй! К столу! Стас, не забудь руки помыть от золотой пыли твоих фантазий. Эй! Дима! Сана!

Проступают вечерние огни Москвы.

4

Интерьер современной квартиры. Просторные апартаменты. Входят миловидная, на первый взгляд, еще совсем молодая женщина и мужчина средних лет, крепкотелый, солидный, - ясно, после ужина в ресторане. Это Василина и Олег Славин, партнер по бизнесу.

- Олег, не хочешь выпить? Вина? Кофе?

- Нет, Василина. Этого добра я принял достаточно. Мы здесь одни?

- Да. Дочь моя в гостях в одной милой московской семье, где и мне надо было быть...

- А вот чего хочу... (Объятия и поцелуи.)

Василина смеется:

- Это ужасно - и я!  И откуда это берется? Дома тихо-мирно живу, а как в Москву...

- И бизнес, и секс на высшем уровне! Как же, столица!

- Идем, идем. У нас мало времени. Засиделись в ресторане.

- Там было здорово. Я прямо влюбился в тебя.

- Я знаю, ты всегда заглядывался на меня...

- Еще бы! А ты все смеялась надо мной.

- Над собой тоже. Мне было смешно, поскольку, думаю, я не вертихвостка, и самая мысль глядеть на сторону меня смешила.

- Ты бывала великолепна. Глядела так, как будто и сама влюблена...

- Лучше не бывает и точка. Это время было такое. Интимные переживания стеснялись выставлять и культивировать, как нынче напоказ.

- Как дикари...

- Как сказать... Разные бывают дикари. Я всегда считала себя дикаркой... Меня находили общительной, веселой и, как нынче выражаются, сексуальной, и это вызывало недоверие и меня смущало до слез... Весела, как день, а в душе мрачна, как ночь...

С объятиями и поцелуями уходят в спальню. Слышны возгласы.

Щелкают замки в дверях, входят в квартиру Сана и Веснин.

Сана интимным шепотом:

- Входи, входи. Смелее.

- Уже поздно.

- Поздно? Для чего поздно? Мама дома. (Прислушивается.) Она, видимо, легла спать. Хочешь выпить?

- Среди ночи? Я пойду.

Сана в сторону:

- Как! Я не справилась с ним? Нет, это дело надо завершить. В другой раз я не стану с ним связываться. (Берет за руку Дмитрия.) Идем, идем. Быстрее! Пока мама не проснулась и не выглянула.

- Мне и надо уйти, пожелав вам спокойной ночи. И прошу прощенья за скуку семейных ужинов и нелепую затею с ...

- С чем? Со сватовством, что ли? По-твоему, это нелепая затея? А я-то старалась.

- И преуспели больше, чем вы думаете.

- Как! Откуда вы знаете, что я думаю?

- У вас очень выразительные жесты, повадки, взгляд, не говоря о речи... Вы говорите без обиняков... Впрочем, это тоже, может быть, всего лишь игра.

- Я играю?! Но так ведут себя все девушки. Искусство обольщенья у нас в крови. У кого-то лучше получается, у кого-то хуже... Многое зависит от обстановки и партнера... С вами трудно, вы все время сопротивляетесь, когда надо бы радоваться, или просто воспользоваться случаем. Другого раза может и не быть.

Уводит его в свою комнату, просторную, разделенную стеллажами, заставленными книгами, картинками, цветами и т.п.,  там и спальня, и кабинет, и туалетная с гардеробом.

Веснин, оглядываясь рассеянно:

- Когда меня обхаживают девушки, я сторонюсь их, если даже они милы и привлекательны... (Про себя.) Кошмар! Ведь на шлюх у меня нет денег. (Вслух.) Но ваша игра не вызвала у меня неких опасений...

- Игра? (Про себя.) Он меня раскусил. Тем лучше!

- Разве вы не обольщали меня нарочно, возможно, лишь посмеяться над затеей старших и надо мной, если я заодно с ними?

Сана начинает раздеваться:

- Хорошо, хорошо. Вы меня раскусили, тем лучше. Просто заняться сексом-то мы можем.

Веснин, останавливая девушку за руку:

- Просто - нет. Роксана, я влюбился в вас по уши. Даже больше. (Взрывается.) Я  люблю вас!

Сана, вздрагивая и вырывая руку:

- Господи! Какой вы странный... Я запуталась. (Носится по комнате, полуодетая, наводя порядок.)

- Когда первый раз я вас увидел, вы уже тогда запали в мою душу... Изредка вы звонили, слышать ваш голос и смех мне было отрадно.

Сана, одеваясь в легкие домашние вещи поспешно:

- А вы: «Мамы нет дома». Как ребенок. Собралась приехать в гости, а меня и знать не хотят.

- Влюбиться в вас просто, но полюбить - не всякий решится. И это случилось. Я люблю вас, Роксана.

- Боже! Я точно обожглась.

Слышно, как щелкнули замки, открылась дверь, и ее закрыли.

Голос Василины:

- Сана! Ты дома?

- Да, мама! Я сплю.

- Я проверила замки. Спокойной ночи, милочка.

- Спокойной ночи, мама!

Веснин, направляясь к двери:

- Мне пора.

Сана заботливо:

- Дима, придется вам остаться у нас на ночь. Поздно. А по Москве разъезжать одному небезопасно. Есть комната для гостей. Но, если вы не против, ложитесь здесь на диване. Я вас не съем. Позвоните домой по мобильнику.

- У меня его нет.

- Вот мой.

- Я не буду спать. А вы ложитесь. Я понимаю, мы люди разных поколений.

- Разве? Вы немного старше меня. Это плюс.

- Эта ночь будет священна и светла, как моя любовь.

Сана вполне серьезно:

- Как романтично! Однако меня тянет показаться вам и все это закончить просто сексом.

- Хорошо, будь по-вашему. Я-то буду вас любить. Я знаю, понимаю, пусть будет лишь одна ночь.

Сана, вздрагивая и пугаясь:

- Вы снова как ударили током.

- Секс вам мил, а любви боитесь?

- Мне рано думать о замужестве. А любовь лишь приносит несчастье.

- Хорошо. Поговорим просто. Можно посмотреть какой-нибудь фильм.

- Но мне надо выспаться. Завтра у меня длинный-длинный день, далеко заполночь... (Опускается на постель в сладком изнеможении.)

Веснин, усаживаясь в кресле:

- Далеко заполночь? У студентов вечеринка?

- Можно так сказать. В ночном клубе. (Раздевается, закрывая глаза, как в полусне.)

- Веселая у вас жизнь.

Сана, залезая под одеяло:

- А как же. Ну, будете тянуть, сейчас засну. Засну сладко, словно в ваших объятиях...

- Спокойной ночи, Роксана.

Сана, засыпая:

- Меня все зовут Сана.

Веснин про себя:

- Для меня же Рок-Сана.

Сана засыпает, Веснин выходит на кухню, находит пиво, и тут показывается Василина с волосами, обернутыми полотенцем на голове. Дмитрий поведет себя с нею иначе, чем с Саной, то есть с нею он ей под стать, а с Василиной - под стать ей, даже взрослей и основательней, чем она.

Василина:

- Дима? (Смеется.)  Вот неожиданность! Повзрослел, раздался в плечах... Стал выше ростом. (С восхищением.) Значит, преуспел?

Веснин качает головой:

- Поэту преуспеть в наше непоэтическое время?

- Впрочем, у москвичей всегда был этот лоск...

- Удивительно! Я помню вас в возрасте вашей дочери. Но тогда вы выглядели старше, чем сейчас.

Василина, прихорашиваясь, но грустно:

- Просто ты был еще слишком юн... (Рассмеявшись.) Как зеленый виноград. А ведь каждая студентка из провинции мечтала найти в Москве своего принца...

- Из Саудовской Аравии?

- Нет, я-то искала доморощенного.

- Похоже, нашли?

- Грех жаловаться мне на свою судьбу. Приехав с юга, попала по распределению на Север, где встретила своего принца. Но все же для дочери я мечтаю о лучшей доле. Принцы хороши лишь в сказках.

Веснин, рассмеявшись не без усмешки:

- Для Саны, кажется, нет проблем.

Василина, насторожившись:

- А что?

- Провинциалки приезжают покорять Москву, как из Парижа...

Василина не без важности:

- Сана дважды провела школьные каникулы в Париже. Хорошо знает французский и английский.

- Ясно. Мне пора.

Василина, переходя на шепот:

- Сана спит?

- Заснула прежде, чем упала на постель. Обольстить меня не успела.

- Это хорошо. Девушки непостоянны с теми, кого достаточно поманить пальцем.

- Спокойной ночи, Василина... А как по отчеству?

- Для вас я была и останусь Василиной. (Открывает двери, Веснин уходит.) Зеленый виноград созрел для моей дочери?

5

Вечерняя Москва, ярко освещенная фонарями, рекламой и всевозможной подсветкой, возникает на миг и исчезает.

Интерьер ночного клуба. У  бара и у сцены молодежь тусуется; за отдельными столиками публика не многочисленная, солидная, разодетая и в драгоценностях. Все тонет в полутьме, что волной просекает свет, выхватывая отдельные эпизоды. За столиком Афонин, крупноголовый толстяк, с ним его охранники Белый и Серый.

Хор девушек выступает на сцене с пением и пляской, что иногда кажется всего лишь кадрами на экране из выступлений известных ансамблей, а на виду две стриптизерши.

Афонин:

- Которая?

Белый:

- Девушка Германа? Нет, не из этих. Она сейчас выйдет.

На другом углу зала.

Никитин, усаживаясь за столик:

- Да здесь просто стриптиз-клуб. Куда ты меня затащил?

Павел (водитель-охранник):

- А что я говорил? Там, где тусуется элита, скука, ярмарка тщеславия. Здесь веселее.

- Но мне надо показываться именно там, где элита, хотя я не охотник до всяких тусовок. (Надевает очки и оглядывается.)  Здесь одна молодежь. Бездельники.

- Игорь Сергеевич, смотрите на сцену.

На сцене двух стриптизерш с округлыми телесами, скорее чувственных, чем сексуальных, профессионалок невысокого пошиба, сменяет девушка, которая кажется очень крупной, высокой снизу из зала; движения ее размашисты и вызывают даже оторопь, поскольку видно, что она неумела и смела и ей по-настоящему весело шокировать не столько публику, сколько самое себя. Это Сана.

Никитин с одобрением:

- Хороша. Настоящая красавица. Зачем ей здесь выступать?

Павел смеется:

- Они здесь все красавицы. Макияж, освещение и все такое, что они выделывают. Здорово!

- Сдается мне, я эту девушку где-то видел. Ее лицо мне знакомо.

- А ведь можно ее пригласить посидеть с нами. Эти девушки не чуждаются знакомств с состоятельными людьми. А вдруг встретишь своего принца, как красотка Джулии Робертс.

- О, нет!

На переднем плане Макс  и Эдуард, который ревниво следит глазами за Саной на подиуме.

Эдуард Максу:

- Я твой должник. Эта девушка наивна и сексуальна, как сорок тысяч монашек. Ничего подобного не встречал в жизни. Сама увлекается сексом так весело и легко, будто летает вокруг тебя и увлекает в полет. Наутро я послал ей кольцо и джип в подарок. Кольцо взяла, а джип вернула. Каково?

- Выходит, она в самом деле из состоятельной семьи.

- То, что она учится в Академии шоу-бизнеса, это точно. Мой посланец там ее и нашел. Кольцо взяла, а его усадила в джип и отправила обратно. Говорит, смеялась и не таилась от подруг, что все это значит. «У меня был секс!»

- Вы сделали ей предложение?

- Ах, черт! Я не подумал об этом. Но на таких не женятся. Это же Кармен! Манон Леско!

- Хотите пригласить на ужин?

- Но она уверяла, даже взяла слово, что у нас будет всего одна ночь.

- Я думаю, она права.

- Я не могу ее забыть. Все девушки рядом с нею, как коровы. Даже не знаю, в чем тут дело.

- Кармен. Кстати, ею заинтересовался Афонин..

- Грифон?!

- Тсс! Он живет под грифом «совершенно секретно».

- Ну, бог с ним. У нее природная грация. Незачем ей раздеваться. Ей бы выступать в ансамбле.

- Я скажу ей о вас. Пусть сама решает.

- Хорошо!

Макс проходит за кулисы, где Хор девушек окружает Сану, восхищаясь ею.

Макс:

- Послушай, Сана, там тебя спрашивает Эдуард.

- Хочет забрать кольцо? Я принесу.

- Понятно. Сана, тобой заинтересовался Григорий Афонин.

- Что-то знакомое. Макс, если тебе нравится роль сутенера, твое дело, но я не шлюха.

- Все вы шлюхи.

Сана бьет Макса по лицу:

- Не суди о всех по себе!

- Полегче. Кто я, ты знаешь. Меня все знают.

- Топ-менеджер.

- Точно. Благодари судьбу, что я тебя заметил.

- Это я себя повела так, чтобы меня заметили. Это всецело мой успех!

- Однако ты совершила недопустимую ошибку с этим грузином.

Сана с удивлением:

- Как! Это компьютер совершает недопустимую ошибку, я никогда.

- Он принял тебя за шлюху, самую восхитительную из всех, каких он знал.

- Замечательно! Представь мне Афонина. Я вспомнила, кто он. Мои родители будут рады свести с ним знакомство.

Макс:

- Ход конем! (Заволновавшись.) Однако оплеуху возьми назад.

- Что, больно?

- Уж больно хочется тебя трахнуть. Но согласен покамест на поцелуй.

- За матом дело не станет.

- Что-о?

- Как выражаются американцы, поцелуй меня в задницу!

- Давай!

Рассмеявшись, расстаются миролюбиво; в зале под грохот оркестра в темноте с прорезающими ее лучами всеобщая танец-пляска.

Никитин поспешно уходит в сопровождении водителя-охранника; с Афониным, который смеется над бегством Никитина, они обмениваются приветствиями.

6

Интерьер и экстерьер загородного дома,  со стенами  из стекла и зеркал, в которых проступают бар, бассейн, уголки сада, подиум - более высокая дорожка среди других.

Вечеринка у Афонина в разгаре. Хор девушек на подиуме разыгрывает светских дам в легких платьях, напоминающих ночные сорочки былых времен, в сияющих драгоценностях.

Сами хозяева и гости весьма дородны и уродливы. Они важны и серьезны. Преподносят друг другу подарки и целуются.

ХОР ДЕВУШЕК

(прохаживаясь туда и сюда)

Бассейн сияет изумрудом,

Но жизнь не кажется здесь чудом.

Кирпич и пластик - новодел,

Времянка здесь и там, везде,

Затеи скорые без стиля,

Как секс, бесплодные усилья,

Пускай оплачены с лихвой,

Постыло до тоски, хоть вой!

- А все гордишься, словно чудом:

Бассейн сияет изумрудом...

- Откуда это все?  - Как знать.

Мы ныне буржуа и знать.

- Какое счастье - жизнь в богатстве!

- Ну, да! Мещане во дворянстве.

Голоса гостей:

- Ферерро Руссо! Иностранец?  Нет, это нечто невообразимо вкусное. Как секс с поцелуями взасос. Ферерро Россо! Вы нас покорили! Это же реклама. Здесь рекламные продукты и подают.

Афонин подзывает Сану пальцем:

- Ну-ка, покажись, покажись, красавица!

Сана удивленно:

- Что?

- Не понимаешь? Покажись для моих гостей в чем мать родила.

- Я на вечеринках не выступаю. Да и в ночном клубе это игра, не ради денег это делаю, а для собственного веселья.

- Ну, поиграй и здесь, если тебе такая радость выпендрываться на виду у всех.

- Боже мой!

Афонин, оглядываясь:

- Что, я не то сказал?

Голоса:

- Все правильно. То же самое сказали бы и папа римский и патриарх всея Руси. Распоясались совершенно. Б-б-б!

Сана беспомощно оглядывается, никто из солидных господ и дам не заступается за нее, кроме Хора девушек, которые отвлекают хозяина и гостей от девушки. Сана уходит в сторону, где оставила свои вещи, и натыкается на Германа, с которым ведут разговор Серый и Белый.

Сана смущенно:

- Герман! Я не знала, что ты здесь.

- Я сейчас приехал.

- Ради Бога, увези меня отсюда!

Белый рассудительно:

- Милашка, он увезет твой труп в ушибах и синяках, если ты не поумнеешь. (Герману.) Объясни ей, в какое дерьмо вы оба вляпались.

- Блин! Это самое мягкое! Блин!

Сана с тревогой:

- Что происходит?

- Тебя обокрали...

- Знаю. Я склонна думать, что это сделал ты.

- Если бы я, анекдот и только. Но анекдоты не оцениваются в миллион. Они говорят: «Если не ты, значит она!» А я говорю: «Она не такая!» Не верят. Вот и тебя нашли.

- Ты хочешь сказать, ты делал мне подарки на чужие деньги?

- Были мои, стали чужие.

- Ты разорился?

- Можно так сказать.

- Ясно.

- Сана, нас обобрали. Если я не смогу определиться, кто это сделал, то я пропал. Может, ты подскажешь? (Переходя на шепот.) Или сделай вид, только вывези меня отсюда. Ты сообразительная. Всех можешь обвести вокруг пальца.

- Боже! В какую историю ты меня впутал?!

Афонин подает знак вернуть Сану на подиум.

Белый поспешно:

- Сперва стриптиз, девушка. А затем мы подадим тебе отбивную. С кровью.

- Придурки!

Белый бьет Сану по лицу:

- Шлюха!

Герман вмешивается:

- Оставь ее!

Белый набрасывается на Германа:

- Пижон! Она обвела тебя вокруг пальца.

Герман отбивается от Белого, Серый достает пистолет и протягивает руку вперед на девушку; Герман подскакивает к Серому, тот хладнокровно в него выстреливает.

Белый выражает возмущение:

- Что ты наделал?!

Серый уверенно:

- Я ранил его.

- Убил! Приказа не было.

- Надо скорее убрать труп. Нет трупа - нет убийства, нет вопроса.

- На нет и суда нет. А девчонка?

- Никуда не денется.

- Не начинай только охоту здесь. А то придется всех гостей перестрелять. А ты этого не стоишь, скажет босс. И тебе крышка.

Сана выбегает, Хор приходит ей на помощь; по знаку Афонина начинается фейерверк, что воспринимается, как пальба при перестрелке, все разбегаются.

7

Интерьер квартиры Мурановых. Василина заглядывает к дочери; Сана спит в беспокойной позе.

- Сана?

- А? Я спала. Я проснулась. Это был сон?!

- Что тебе приснилось?

- Как на моих глазах убили Германа. Боже!

- Послушай, Сана. Сейчас к нам заедет по дороге на работу Никитин...

Сана, приподнимаясь в постели:

- Зачем?

- Твой отец...

Сана, вскакивая с постели:

- Он все-таки решил нас оставить?

- Да.

Сана, поспешно одеваясь:

- А ты, мама?!

- Я сказала: «Как хочешь. Хочешь уходить - уходи!»

- Но ты же могла его удержать. Ну, кто она такая, твоя соперница? Кукла!

- У нас нет времени. Сейчас явится Никитин. Нам надо подумать, как быть с семейным пакетом акций, в коих его корпорация заинтересована. Твой отец, что говорить, это все его приобретения, решил забрать семейный пакет акций. Уверяет, что мы с тобой в накладе не останемся, поскольку он найдет им лучшее применение. Никитин думает иначе.

- Что мы можем сделать?

- Я ничего. Ты можешь предъявить свои права... Но сначала выслушаем Никитина.

- Он соблюдает свои интересы.

- Он соблюдает интересы корпорации, а твой отец - свои... Он надеется ухватить куш, а Никитин говорит, ничего не получится, и я ему верю. Я возвращаюсь в Норильск, чтобы твой отец не наделал глупостей. Он может оставить меня, но чтобы он разорился - это уж слишком.

Разносится зумер домофона; Василина выходит к двери и впускает Никитина в то время, как Сана подносит к уху мобильник. Василина и Никитин в гостиной.

- Алло?

В круге света возникает фигура менеджера ночного клуба.

- Сана?

- Макс? У меня нет времени. Отстань, хорошо?

- А я к тебе и не пристал. Слушай, мой звонок дорогого стоит.

- Отыскал для меня олигарха? Или настоящего принца?

- Нет. Дело касается твоей задницы.

- Говори по-русски.

- Тебя спрашивали. И, знаешь, кто? Как бы это сказать? Мусорщик.

- То есть убийца? Боже! Ты сказал, где я живу?

- А я знаю? Но он знает, где тебя искать. Во что ты умудрилась влипнуть? Мой совет, как бы это поделикатней выразиться? Спасай свою задницу!

- Идиот! Еще издевается.

- Это всего лишь современный сленг. Мне искренне жаль тебя, красотка.

Сана, впадая в отчаяние, словно падает и кружится:

- Это был не сон! (Вдруг ее осеняет.) Никитин! Мне кажется, я его видела в ночном клубе, он, уходя, еще приветствовал Афонина. Они знакомы! (Переодевается в простенькое платьице.) Вряд ли он узнал меня на сцене. Я была нескладной школьницей, когда он бывал у нас в Норильске. А если узнал и заинтересовался мной?!

Сана входит в гостиную, где Никитин и Василина сидят за столом за чашкой кофе; у нее смущенный, даже напуганный вид, что удивляет ее мать. Никитин поднимается, но Сана издали и лишь кивком головы отвечает на его приветствие.

- Здравствуйте, Сана! Я помню вас школьницей...

Василина, рассмеявшись:

- Что это с тобой?

Никитин, приглядываясь невольно к девушке, которую простенькое платьице делает не Золушкой, наоборот, вызывающе привлекательной:

- Я помню вас школьницей. Теперь вы студентка. Как время летит быстро.

- Игорь Сергеевич, вы знаете, кто такой Григорий Афонин?

Никитин, усаживаясь:

- Как вам сказать...

Василина без обиняков:

- Вор в законе.

Сана наивно:

- Игорь Сергеевич, вы тоже?

Василина, покачав решительно головой:

- Сана, что случилось? Ты чем-то напугана.

- Еще бы, мама! Если папа оставит нас, запутавшись с этой женщиной, мы наверняка разоримся.

Никитин одобрительно:

- Хороша и умна. Молодец!

Сана решительно:

- Мама, тебе надо вернуться в Норильск срочно, чтобы папа не наделал глупостей. Если уходит, пусть уходит, но без семейного пакета акций. Или ему требуется приданое, чтобы жениться на своей любовнице? Или ей, чтобы папа женился на ней? Нет, мама, не играй в благородство обиженной женщины. Не те времена.

Никитин поднимается, собираясь уходить:

- Ваша дочь рассудила разумнее нас. (Сане.) Почему вы спрашивали об Афонине?

- На вечеринке в его загородном доме на моих глазах застрелили... одного моего знакомого.

Василина, всплескивая руками недоверчиво:

- Думаю, это ей приснилось.

Никитин выпрямляется:

- Надеюсь, вам ничто не угрожает. Но лучше от таких людей, как Афонин, держаться подальше. (Идет к выходу.) Мне пора. Держите меня в курсе ваших дел.

Василина провожает Никитина  до двери, где они прощаются. Василина, потянувшись, неожиданно для Никитина целует его.

Василина смеется:

- Благодарю вас!

Сана в раздумье:

- Мама возвращается в Норильск. Мне надо исчезнуть на какое-то время. Хороша и умна! В самом деле. Несдобровать милой головушке.

Мелодия мобильника разносится по квартире, веселая и пугающая для девушки.

8

Покатая лужайка с деревьями, за которыми современное здание с надписью на уровне четвертого этажа «Академия шоу-бизнеса». Лужайку прорезают две улицы под острым углом, где с шумом проносятся машины. На лужайке - на скамейках и на траве фигурки студентов.

Хор девушек как студенток Академии, среди них Сана, - пробы телодвижений и голоса...

АСЯ. Как хорошо! Я люблю, когда все хорошо.

КСЕНИЯ. Все хорошо не бывает.

ВИКА. Чего тебе не хватает?

КСЕНИЯ. Я думаю, секса... Хотя не знаю, от секса одна досада остается.

ВИКА. Нет оргазма?

ЮНОНА. Я знаю, любви хочется, нежности, уважения, неги любви... А так наскоро - одна досада!

ВИКА. А я-то люблю по-быстрому. Иначе охота пропадает, и смешны всякие старанья партнера.

ЮНОНА. Юность, избранность, красота - что лучше этого может быть?

САНА. Мир и безопасность!

ЮНОНА. Разве мы этого лишены здесь?

САНА. Вы нет, а я где-то переступила черту, за которой улицы превращаются в джунгли, и стала свидетелем преступления... Меня ищут; будут спрашивать, вы не знаете меня, - мне надо спрятаться.

Подъезжает на машине Веснин, Сана подбегает к ней и усаживается в машину.

- Здравствуйте, Роксана.

Сана, потянувшись, целует его:

- Поцелуйте меня. (Смеется). Это для моих подружек. Они всегда рады, когда я чем-нибудь в этом роде занимаюсь. Им даже веселей, чем мне. Особенно сегодня.

- Что случилось?

- Много чего. Меня ищут.

- Поклонники досаждают?

Сана, словно решив отделаться шуткой:

- Как вы догадались? Если это один из поклонников, который прислал мне кольцо и джип, ничего бы страшного...

- Прислал кольцо и джип. Вы выходите замуж?

- О, нет! Не удивляйтесь. (Про себя.) В кое в чем придется признаться. (Вслух.) Видите ли, я человек открытый, общительный и в этом отношении даже дикий.

- Почему дикий? Это я дикий скорее всего. Вы одеты всегда с иголочки и превосходно...

- Это же всего лишь деньги и готовые модели.

- Ни тени смущения и застенчивости. Словом, гламур.

- Вот, вот. Я, как ребенок или дикарь, не знаю стыда. Да не только я. Все мое поколение. Все запреты куда-то исчезли - при первых вскриках, как от оргазма: «Это сладкое слово - свобода!»

- Боже. О чем речь?

- Человек сколько-нибудь воспитанный, ну, как вы, опасается неожиданных выходок, своих и чужих, не правда ли? А я - нет. Это же кайф! Чистейший адреналин.

- Да, это ваша свобода и раскованность.

Сана, просматривая вокруг:

- Помните, был такой старый фильм «Человек ниоткуда», фантастический сон о племени, не тронутой цивилизацией, якобы найденной где-то в горах. Что далеко ходить, таковы сегодня мы все.

- Да, там герой, дикарь на улицах Москвы, проявляет чудеса физической ловкости, но не имеет понятия об элементарных вещах.

- Да, да, я ощущаю себя такой на улицах Москвы. Я настоящая дикарка.

- И это вас радует?

- Конечно! Это же сила, свобода, наконец, моя юность!

- «Бери от жизни все!»

- Что?

- Реклама на телеэкране в различных вариациях.

- Эти знают, кому обращаются. Я такая же, как все. Я дикарка!

- В сияющих светом джунглях столицы? Вы правы, ныне все мы таковы. Как-то внезапно одичали и возмечтали о цивилизации, о вере в сверхъестественное и тому подобное.

Сана смеется:

- И вот, представьте, однажды в ресторане, где я была с папой, - приезжая в Москву, он любил гульнуть, и ему было приятно, если я составляла ему компанию, и совесть его чиста перед мамой, - я приглянулась одному мужчине, и я не скрыла своего интереса к нему,  смеясь, конечно, он пригласил меня на танец, так мы познакомились... Это был, что называется Казанова по натуре, одаривал меня драгоценностями, заметив, что от радости я излучаю флюиды любви, возбуждающие его до страсти, увы, уже угасающей в нем... Я думала, он богат, как Крез...

По другой улице подъезжает машина; из нее выходит Серый, явно выискивая кого-то, Хор девушек подает знаки, - Сана узнает его.

Сана, заторопившись:

- Короче, я влипла... Впуталась в криминальную историю... Хорошо, мама уехала. Мне нельзя возвращаться домой.

- Ну, что ж, поехали к нам.

- Нет. Боюсь, и ваших впутать в криминальную историю... За мной наверняка следят... Я слышала, у вас дом в деревне...

- Да, там вы спокойно можете отсидеться какое-то время.

- Едем!

- Прямо сейчас?

- Да. Отъезжаем спокойно... Боюсь, за нами будет погоня.

- Уйдем.

Сана, вспыхивая вся от радости:

- Правда?!

- Чему вы рады?

- Как же! Все, что мы видим в жизни, в новостях и фильмах, весь этот беспредел, происходит и со мной, знаете, захватывает, как игра, правила которой я откуда-то знаю.

Отъезжают, мелькают виды Москвы, все быстрее, как открываются дали лесов и полей.

9

Сельская местность под вечер. За озером вдали на высоком берегу деревня со старинной усадьбой из каменного строения и церковью. Там словно все сияет день, а на переднем плане, на берегу с кустами, где показываются Сана и Веснин, уже почти ночь. Проносятся за лесом то и дело электрички и товарняки, сотрясая далеко землю и заглушая птичьи голоса.

Веснин слегка обескураженно:

- Боюсь, мы опоздали на паром.

Сана смеется:

- Здесь ходит паром?

- Мост развалился. Пешком там еще можно пройти, а на машине не проедешь. Утром и вечером ходит паром.

- Куда мы попали?

- В прошлый век. Видите?

- Деревня. Какая красота! Идем.

- Оставить машину? На обратном пути мы ее не найдем.

- Здесь же лес. Нельзя спрятать?

- Подождем еще. Может быть, кто-то из местных подъедет. Они умеют подавать сигналы паромщику.

Слышен шум подъезжающей машины. Откуда не возьмись, Хор девушек является в сумерках леса; они в причудливых лохмотьях и в гриме под ведьм, но в телодвижениях грация, нарочито вызывающая.

ХОР ДЕВУШЕК

Над озером старинная усадьба

И церковь... День сияет, словно свадьба

Воды и неба в хлопьях белых туч,

И ввысь и вглубь несется солнца луч.

Лишь люди сеют зло в подлунном мире

И любят торжества в кровавом пире.

Здесь ведьмы мы -

Создания из тьмы,

Мы чувственны сверх всякой меры,

Глаза горят зловоньем серы...

Из машины в стороне выходит Серый, демонстративно неся ружье на руках.

СЕРЫЙ. Это что еще такое? Дамы сопровождения? На дело я выхожу один. Сгинь, нечисть, сгинь!

ЮНОНА. Еще перекрестись, антихрист.

СЕРЫЙ. Я православный.

КСЕНИЯ. Надо же. У нас объявились и православные киллеры, как писатели и режиссеры.

СЕРЫЙ. Это работа такая же, как всякая другая.

ВИКА. Дурная.

СЕРЫЙ. Праведных нет. Мы все грешны. Значит, это работа очистительная.

ЮНОНА. Мусорщик! То-то же беспорядка все больше и беспредела на Руси.

Все это похоже на видения в сумерках в лесу.

Сана заинтересованно:

- Здесь что-то происходит.

Веснин с недоумением:

- Туристы разыгрывают шабаш ведьм?

- Он здесь!

- Кто?

- Серый.

- Сатана?

ХОР ДЕВУШЕК

Меж алых губ сочится кровь...

Убийственна любовь.

Но в этом наше вдохновенье

И Сатане служенье.

Серый пугается видений и озирается.

Сана достает пистолет:

- Вы знаете, я запаслась оружием. Стрелять умеете?

Веснин с опаской:

- Нет. А вы?

- Умею. Стреляла в тире и неплохо. Но в живую мишень никогда.

- Это не живая мишень. Это киллер. Сколько человек он убил!

- Откуда вы знаете?

- Ведьмы его привечали. Он явился убить вас.

- Ведьмы? А я-то думала, это мои подруги потешаются надо мной  от зависти и страха.

- Стреляйте!

Сана нажимает на курок:

- Как! Я выстрелила?

- И наповал!

- Ай! Ай!

Сана, проявив хладнокровие, с развязкой впадает как бы в безумие; убить человека оказывается для нее нелегко, она не в себе.

Серый, очнувшись от раны, поднимает пальбу, Веснин уводит Сану из-под пуль и, выхватив ее пистолет, выстреливает сам.

- Черт! Попал? Мимо!

Машина вспыхивает пламенем и взрывается; Серый, размахивая руками, словно уносится в небеса.

Сана с торжеством:

- Сгинул Сатана!

Веснин обрадованно:

- Паром! Паром!

- Паром? Нет, лодка Харона, перевозчика душ. Мы умерли, милый?

- Нет! Мы воскресли для новой жизни.

- Но вокруг ночь.

- Святая ночь любви под покровом вечности.

Луг с деревней по высокому берегу озера в ночи, в сиянии луны и звезд, с пением и пляской Хора девушек, с картиной безумной ночи, что лишь угадывается в стрекоте насекомых и птиц, в голосах и обрывках мелодий.

Хор девушек кружит вокруг пары влюбленных.

ХОР ДЕВУШЕК

Из света солнца серп луны,

Осколок счастья и весны

Ушедших в ночь тысячелетий...

Как одиноки мы на свете!

Несемся наперегонки,

Ликующие светляки.

Святая ночь греха и бездны.

Ко мне, ко мне, мой рыцарь бедный!

Благое счастие любви...

Ах, пламя нежное в крови!

На гребне страсти - только мука,

И счастьем кажется разлука.

Лети, беспечный мотылек,

На свет в ночи; то счастья Рок.

Сана заснула, когда уже взошло солнце, Дмитрий, оставив машину, набросав несколько слов, что вернется под вечер, поспешил на электричку. Но, позвонив со станции домой и на работу, он вернулся на дачу, закупив продукты, и не увидел ни своей машины, ни девушки. Как выяснилось, на пароме не переезжала, значит, унеслась по проселочной дороге куда глаза глядят.

Дмитрий отправился вслед за нею на велосипеде, уверенный, что где-нибудь наткнется на свою машину, застрявшую на бездорожье. Но Сана умудрилась проехать бродом через речку и выехать на шоссе, и кружным путем добралась до Москвы, что проделал и Дмитрий. Хорошо, если  она сама, ведь за нею могли придти?

Во всяком случае, машина его стояла во дворе, с запиской от Саны с извинениями за хлопоты, с просьбой не беспокоиться за нее… Это всё?! Будто не было ужасного события! Будто не было чудесной ночи любви!

А может, ничего и не было? Недаром все события, связанные с Саной, он воспринимает в каком-то музыкальном ключе…

10

Дмитрий Веснин сознавал и чувствовал, что он напрямую причастен к убийству, пусть и в форме самозащиты. Если правосудие и не привлечет его к ответственности, то вряд ли бандиты спустят тем, кто их достает. Пребывая между двух огней, как Дима, так и Сана, видимо, остерегались встреч, да и ночь любви не была ли всего лишь сексуальной разрядкой, что для девушки обычное дело?

Между тем он продолжал носиться с темой Эвридики…

*  *  *

Пою я женщин и любовь,

Влекуще возникающих все вновь

Во времени, бегущем в трансе

В сверхпеременчивом пространстве.

Эллада проступает на просторе,

С лазурным небом в море,

Там туника, а здесь хитон -

Веселых вскриков нежный стон.

Два светлых облика из сферы

Таинственной, как ночь, пещеры,

С источником священным, нимф

Блистают красотой, как солнца нимб.

Порою утренней или вечерней

Орфей и Эвридика с новой встречей.

*  *  *

Поэт влюблен издревле в красоту

Цветка и моря, как в мечту

О неге и любви вселенской,

Но изначально все же женской,

Столь притягательной мечте,

С рожденьем новым в красоте,

Для взора нежного поэта,

Когда вся мысль его про это:

Природа - женщина, ее душа,

Владычица ее, как солнца шар,

Ее краса, как ей мы снимся,

Из рощи к морю выбегает нимфа,

Как Эвридика, если тут Орфей

С его напевом по Вселенной всей.

В его помыслах о Сане проступала Василина в ее юности, для Димы взрослая девушка…

*  *  *

Еще подростком, кто о том прознает,

Он был влюблен то в Василину втайне,

То в девушку, влюбленную в него, -

До времени не веря  в торжество,

Он упустил ее, да помнил мало,

Как вдруг известие: ее не стало -

Мелодией печали и тоски

Отозвалось, чтоб вылиться в стихи,

В признания глухие незабвенной,

С мечтою дерзновенной

Любовь и юность воскресить

И смерти бросить вечный щит!

В смятенье в бой идет пугливо,

Мечты поэта - что за диво?

*  *  *

О, Василина! В юности и ныне -

Поэт ведь проживает жизни

Чужие, как свои, из всех времен,

А из знакомых, как влюблен.

Взрослее в юности, и вся попроще,

Из диких яблонь в дальней роще,

Как с возрастом ты мило расцвела,

Нежней и мягче, как росла

В младенческие годы,

Под стать ли дочке - дар природы

Учиться женственности впрок,

Любви и грации урок.

Созвучье счастья, что несется

И женской красотой зовется.

*  *  *

О, Сана! Юность с красотой сверхмеры...

Но не скажу, как у Венеры,

Одежда, все движенья на показ,

Изысканные до рисунков глаз.

Какое утонченное искусство!

Лишь исчезают искренность и чувство,

Как у певичек и гетер,

Или моделей - лакомый пример.

Ведь макияж - не ласка,

Себя ль любить, а маска -

Для сцены, для игры куда ни шло, -

Творить любовь и зло,

Когда вся наша жизнь - боренье,

К желанному неистово стремленье.

*  *  *

Прекрасна Сана, только Василина,

Как Левитана мирная долина,

Доверия достойна и любви,

А там одно кипение крови

И жажда все познать по моде

И даже вопреки природе...

Ах, впрочем, здесь «Огни Москвы»

Разыграны из синевы

Лесов, с явлением певичек,

Танцующих пернатых птичек,

С разборками крутых парней,

А девушка - меж двух огней...

И ночь любви безумной

На свадьбе или тризне шумной.

11

Интерьер квартиры Весниных, с крышей, ухоженной, как японский садик; меж  верхушек деревьев  виды то Парижа, то Москвы, а в небе то день, то ночь со звездами, с явлением Хора девушек,  внизу у Весниных накрывают стол Татьяна Дмитриевна и Семен Иванович.

В квартиру входит Дмитрий Веснин, отпустивший бородку.

- Как! Снова гости?

Татьяна Дмитриевна со вздохом:

- Часто ли ныне у нас бывают гости?

Семен Иванович улыбается:

- Василина наконец дала о себе знать.

- Василина?

- Оказывается, муж у ней умер, и она переехала с внуком жить в Москву.

- С внуком? А где Роксана?

Татьяна Дмитриевна с удивлением:

- Она в Париже и, слышно, преуспевает.

- Ну, конечно. Она модель и все такое.

- Ты знал?

Веснин с иронией:

- Откуда? Но русские девушки ныне всюду подвизаются... А Роксана - хоть куда.

Семен Иванович доверчиво:

- А я верю. Василина не стала бы выдумывать. Сама смеется.

На крыше Стас в пустой раме  на подставе из арматуры и лоскутков тканей вдохновенно создает нечто; входит Елена.

- Что это?

- Не видишь? Шарманщик.

- А где его шарманка?

- Будет и шарманка. (Касается проволоки, издающей звон.)

- Чучело гороховое.

- На чучело гороховое птица не садится. А у шарманщика на плече певчая птица. (Проносится пенье птицы.)

Хор девушек проступает на фоне Парижа, среди них Сана как одна из моделей.

ХОР ДЕВУШЕК

Как на заре сияет месяц,

Таинственен, беспечен, строг

Наряд и поступь манекенщиц.

Ура! Париж у наших ног.

У ног красавиц из России,

Как некогда, как из богинь,

Носились ножки золотые

Первейших в мире балерин.

В игре страстей одних и тех же,

С изысками мечты в одеже,

Мы обновляем высший свет,

Стареющий уж сколько лет

С игрою предрассудков, мнений

И сменой скорой поколений.

Внизу, в квартире Татьяна Дмитриевна и Семен Иванович привечают Василину с ее внуком Вовой; Веснин сторонится мальчика, хотя ясно, то, что это сын Саны, его трогает, что замечает Василина не без удивления.

Семен Иванович приветливо:

- Прошу, прошу. Милости просим.

Василина смеется:

- Здравствуйте, здравствуйте! Семен Иванович! Татьяна Дмитриевна! Дима! А этот молодой человек - мой внук Вова.

Татьяна Дмитриевна, приглядываясь:

- Вова, проходи сюда. Будь, как дома.

- Как я рада видеть вас всех в добром здравии! А у меня, видите, седая прядь появилась.

Семен Иванович с одобрением:

- Она вам идет, поскольку вы по-прежнему молоды.

- Поэтому я не стану ее подкрашивать. А Дима отпустил бородку. Ему идет. Ну, прямо красавец-мужчина! Неужели до сих пор не женился?

Веснин, приглядываясь к мальчику издали, не находит себе места:

- Странное у меня чувство: он явился на свет из той сокровенной щели, куда я входил всем своим существом, исчезая в ночи, как в пещере нимф, она ж вилась вакханкой, прекрасная и нежная в изгибах гибких тела, вся нега и любовь. Он мог бы быть моим сыном! О мальчик! Знаешь ли ты, я владел девушкой со всем сладострастием и бесстыдством желаний и любви, в утробе которой ты сформировался, как в океане наш первопредок. О, таинство природы! Мы смертны, но таинства жизни бессмертны. Это и есть Эрос.

Василина Вове:

- Идем.

- Куда?

- Я покажу тебе Москву сверху.

Василина поднимается с внуком на крышу.

Елена Стасу:

- У нас гости! Здравствуйте, Василина!

- Елена! (Целуется.) Стас! (Вове, который держится за бабушку.) Поди посмотри, что делает дядя Стас.

- Какой серьезный и милый мальчик! Сдается мне, я уже его видела. Но когда-то давно.

- Дети вообще похожи между собою и больше, чем взрослые.

- А кто его отец?

- Тсс! Сана запретила мне спрашивать, кто его отец. А я думаю, это один известный продюсер из шоу-бизнеса, который подарил ей кольцо и джип, - джип она вернула, а кольцо взяла; это был вещий знак.

- Не знаю, не знаю...

- Ах, что такое?

- Сдается мне, он похож, как две капли воды, на Диму в детстве!

- Боже! Я помню Диму юношей с пухлыми щеками. Но мне не приходило в голову... Теперь и мне кажется, что они похожи. (Про себя.) Но если это Дмитрий, зачем Сане скрывать?  По крайней мере, от меня. Не знает сама?

- Где Дима? (Уходит вниз.)

В гостиную Веснин приносит старую фотографию.

Татьяна Дмитриевна:

- Откуда у тебя эта фотография? У нас такой нет.

- Тетя незадолго до смерти отдала мне, чтобы не затерялась.

Семен Иванович:

- Ба! Совсем, как Вова! Что же, выходит, у вас был роман?

Татьяна Дмитриевна:

- Какой роман! Иначе бы Роксана подкинула нам сына, а не матери...

- И это было бы правильно.

Елена, входя в гостиную и подхватывая фотографию:

- Ну, да! Я помню, каким был в детстве Дима. Как две капли воды с мальчиком...

Василина входит с Вовой в гостиную, словно собравшись уходить. Елена показывает ей старую фотографию; мальчик тоже взглядывает на нее.

- А когда это я снялся?

Все смеются не без смущения и умиления.

Василина осторожно:

- Это же фото Вовы. И он узнает себя.

Веснин, отходя в сторону и уединяясь с гостьей:

- Нет, это я.

Василина, уединяясь с ним:

- А когда это у вас был роман, о котором я почему-то не слыхала от Саны ничего?

- Не было романа.

- Ничего не было?

- Новелла, если вам угодно. В ночь убийства... Эта история вам известна?

- Да.

- Значит, вы все знаете.

- Далеко не все. Но сроки совпадают... И я знаю Сану, она могла поступить так...

- Как в американских фильмах.

- А чем вы недовольны? Простите. Не мне вас расспрашивать...

- Нет, нет, Василина, я рад, что вы принимаете самое непосредственное участие в моей жизни, даже неведомо для меня.

- Как?

- Моего сына растите, а я и не знал.

- И я не знала. Но теперь вдвойне рада за Вову.

- И Сана не знала? Или не хочет меня знать?

- Вероятно, она не хотела накликать на вас беду. Теперь, с ее слов, ничто ей не угрожает, и мне с Вовой позволила поселиться в Москве. И сама думает о возвращении.

- Прекрасно.

Василина, обращаясь к Весниным-старшим:

- Как бы то ни было, мы с вами уже породнились.

Веснин в раздумье:

- Я провожу вас. У меня такое чувство, будто я снова родился и вместе с Вовой вступаю в жизнь.

Василина с восхищением:

- Вы поэт. Как хорошо, что Сана во всех своих благоглупостях в главном не ошиблась!

- В чем?

- От кого родить сына!

12

Офис фирмы - стеклянные стены с видами Москвы. Хор девушек в роли сотрудниц; они ревниво встречают Сану, одетую просто и вместе с тем в высшей степени изысканно, как она сама держится. Через плечо ремешок маленькой сумочки. Не здороваясь ни с кем, обводит всех дружелюбным взглядом, словно все ее знают и рады ей.

Кабинеты Мурановой и Никитина.

КСЕНИЯ. Кто это?

ЮНОНА. Боже! Запахло настоящими парижскими духами.

КАССАНДРА. Это  дочь Василины Роксана.

ВИКА. Модель?

АСЯ. Актриса?

КСЕНИЯ. Ну, прямо опускаются руки. Как она держится!

АСЯ. Как принцесса...

ЮНОНА. Как продавщица в элитном магазине.

КСЕНИЯ. Дорогая, должно быть, штучка.

Василина встает навстречу Сане и ведет ее к Никитину.

КАССАНДРА. Они отправились к боссу.

Василина деловито:

- Игорь Сергеевич, к вам можно?

Никитин встает из-за стола:

- Василина! Вы сами приучили меня звать по имени, а вы все Игорь Сергеевич.

- Я не одна. Да вы мой босс. Позвольте представить вам мою дочь Роксану.

- Нет, это меня надо представить такой красавице, парижской модели и актрисе. А помню я вас школьницей. И студенткой.

Сана серьезно:

- Игорь Сергеевич, мы знакомы. По правде, я никакая парижская модель и тем более не актриса. Я подвизалась на подиуме и даже снялась в фильме, но не сделалась профессионалкой в этой сфере.

- Все впереди.

- Я бы предпочла бизнес напрямую, тем более наше положение пошатнулось со смертью моего отца.

- Отлично. Василина?

- Что я?

- Какая должность вам желанна...

- Нет, нет, нам надо еще к ней присмотреться.

- Хорошо. Возьмите в помощницы и введите в курс дела. А вы займете место моего зама...

- Не так быстро, Игорь Сергеевич! Не так быстро... Роксане еще следует оглядеться в Москве. Может быть, ее снова потянет в Париж.

- Я люблю быстрые решения, вы знаете. Обсудим за ужином?

- Хорошо, приезжайте к нам на вечеринку в субботу.

- Это же корпоративная вечеринка.

- Вот и хорошо.

Никитин возвращается к столу к телефону, прощаясь знаками; Василина уводит дочь к себе.

Сана с улыбкой:

- Он Дон-Жуан?

Василина качает головой:

- Абсолютно нет. Он таков только со мной, а так весь в работе, двадцать четыре часа в сутки.

- Он влюблен в тебя, а все не досуг? Замечательно!

- Нет, это ты произвела на него сильнейшее впечатление. Он заволновался, как мальчишка. Никогда таким его не видела.

- Меня потянуло к серьезным людям, но, боюсь, я из серьезных людей делаю мальчишек. С тобой держится интимно-корректно, а со мной его понесет...

- Что за беда? Ах, впрочем, не станем забегать вперед. У нас проблема, которая требует очень продуманного решения. (Достает из сумочки фотографию.)

- Это Вова?

- Старая фотография, не видишь?

- Что это значит?

- Это один наш общий знакомый в детстве.

- Как! Не может быть!

- Ты уверена?

- У меня не было с ним секса.

- Секса не было, а была любовь.

Сана в порывистых движениях, словно силясь вспомнить:

- Я не помню.

- Беспорочное зачатие. Говорят, это бывает. Ты знаешь, в нем есть что-то такое.

- В ком это, мама? И что?

- Сила и вместе с тем отрешенность от ее применения, что мне вообще нравится в мужчинах. Это свойство настоящих мужчин.

Сана смеется:

- Это Веснин Дима?

- Значит, не успела в нем разобраться.

- Не первый раз замечаю, как ты по всякому поводу начинаешь возносить его.

- Он замечательный человек, что говорить, и я рада этому. Но как вам быть? Вова уже догадывается, в чем дело. Как увидел эту фотографию, спрашивает: «А когда это я снялся?» Как можно было так всех запутать? И самых тебе близких.

Сана, глядя на мать:

- Я вижу, что и тебя запутала.

- Что ты хочешь сказать?

-- Ты неравнодушна к нему.

- Буду я равнодушна к отцу моего внука.

- Ты неравнодушна к нему, теперь я думаю, давно. В Москве у нас есть и другие родственники, а ты снова и снова сводила меня с Весниными.

- И правильно делала, видит Бог. В Москве много огней, а ныне сплошная иллюминация... Это радует лишь в праздники, а в будни все кажется, что ты на чужом празднике жизни, тебе темно и одиноко посреди этого великолепия. И вдруг откуда-то искорки света! Это от Весниных поверх огней мегаполиса.

Сана радостно:

- Влюблена!

- Стоп. Это просто в моем характере. И в тебе это есть. Вот и заносит тебя, поскольку у тебя нет тормазов.

- Знаю, знаю. Мне надо с ним встретиться и переговорить, чтобы не было недоразумений. Вова - мой сын. А чей сперматозоид я подхватила случайно, как вирус гриппа, это не имеет значения.

- Остановись. Я сейчас закончу, и мы уйдем.

- Занимая такую должность, почему не купишь машину?

- В моем распоряжении есть служебная машина. Но по Москве мне проще в метро проехать. Идем.

13

Интерьер квартиры Весниных, с крышей, ухоженной, как японский садик, в верхушках деревьев, меж которых и поверх виды то Москвы, то сельской местности с деревней за озером при свете звезд или солнца, с явлением Хора девушек.

Татьяна Дмитриевна, Семен Иванович, смущенно наблюдающий за Вовой, который все время чем-то занят сам по себе.

Татьяна Дмитриевна:

- Мне надо сбегать за кое-какими припасами.

Семен Иванович:

- И мы, Вова, выйдем на прогулку?

- А мама?

- С мамой ты с утра гуляешь и еще погуляешь. Идем.

На крыше Сана и Веснин на какой-то стадии объяснений.

Веснин, отпустивший бородку и в смущении занятый ею:

- Это удивительно, как мало вы изменились. Даже моложе стали. А ведь дались вам эти четыре года нелегко.

Сана серьезно:

- Увы и ах! Коли попала в такой переплет, ну, прямо современный роман со всеми засранностями, простите, сорвалось, так оплошать, сглупить, как последняя дура, я сочла за честь выбраться самой из этой бездны... Я не унизилась ни до аборта, ни до подкидыша, ни на секунду таких мыслей  не возникало в моей милой головке... Я была даже рада, что нашла достойное себе занятие, как вынашивание дитя, вместо игры в прятки с криминальными авторитетами.

- Все это прекрасно...

- Нет, унизительно. Это как с кражей моих драгоценностей... И с той самой историей, из которой мне бы не выбраться без вашей помощи...

- Прекрасно то, как вы сумели выбраться из бездны. Я видел фильм с вашим участием. Можно подумать, какие-то моменты вы подсказали сценаристу или режиссеру. Освоиться не просто на съемочной площадке, а в чужой стране так, как вы, - это надо иметь талант.

- Правда?!

- Там есть прерванный эпизод свидания, после которого девушка словно бы и не помнит, что было ночью...

- Она была пьяна и вообще под кайфом.

- Это по роли. А вы?

- Это вопрос о нашем свидании? Мы не пили?

- Нет. Но мы были словно пьяны от радости. Была чудная летняя ночь...

Сана блуждает, как впотьмах:

- Я не помню...

- Как?!

- Я была не в себе, возможно, еще с вечеринки в загородном доме Афонина. Я не помню, как оттуда выбралась...

- А что там  произошло, кроме убийства?

- Смутно...

- И так же смутно о ночи...

- Я была не в себе... Я знаю, ты не мог надо мной надругаться...

Веснин с возмущением, почти в гневе:

- Да уж! Я? Над тобой?! Кошмар!

- Что?

- А вы, Сана, вполне могли надругаться над собой, как выскочили на подиум однажды...

- А вы воспользовались всласть...

- О боги!

- Я не виню вас.

Веснин вне себя:

- С ума сойти! Самое прекрасное, что было в нашей жизни, она не помнит... Самое прекрасное, что бывает в жизни и незабываемо, она не помнит, да еще подозревает в насилии... меня!

Сана вспыхивает вся:

- Хорошо, хорошо...

- Ты еще читала стихи Фета и Рильке... Я удивлялся, откуда ты знаешь, а ты смеялась и еще и еще и все кстати. Или это мне приснилось?

- Что стихи? Я многое знаю, хотя люблю разыгрывать из себя дикарку.

- До потери сил...

- Я запуталась. Простите! Мне лучше уйти.

Сана сбегает вниз, а в квартире никого. Веснин спускается за нею.

Сана в отчаянье:

- Нет, нет, так нельзя!

- Что?

- Они вообразили, что Вова - их внучек, а мы с вами должны пожениться, чтобы покрыть грех и все стало на место. Ничего из этого не выйдет!

- Теперь вы станете говорить, что я хочу насильно на вас жениться. Уверяю вас, не имею охоты ни насильно, ни по любви.

Сана оскорбленно:

- Я вам поверю? Не имеете охоты?

- Что говорить, желания любви хоть отбавляй. А брак? Если нас не связала любовь, разве брак свяжет? Но нам, я думаю, следует хотя бы расписаться, чтобы Вова имел отца и мать на законном основании.

Сана с интересом:

- И свадьбу сыграть?

- Необязательно.

- Смеетесь?

- А вы не смеетесь?

- Какой вы однако... Я бы охотно сыграла с вами свадьбу и совершила свадебное путешествие в Венецию.

- Я нет. Брак вскоре расторгнем, а Вову я возьму к себе, с вашим замужеством. Это будет справедливо прежде всего по отношению к нему.

Сана, задумываясь:

- Я знала, знала, что с вами связываться нельзя.

Веснин с усмешкой:

- Лучше с Эдуардом, как его бишь? Кстати, он весьма преуспевает - и продюсер, и композитор.

- Вы все время пытаетесь унизить меня.

- С чего это вы взяли? Я отношусь к вам так, как никто на свете не относится к вам.

- Как это?

- Как к Вове. Это любовь к родству и красоте.

Сана с мольбой:

- Вы меня любите?

- Да, с Вовой. Вы пока взаимосвязаны, хотя он рос больше у Василины Михайловны.

Сана, прикасаясь к нему:

- Я не помню, как вы меня взяли. Мне кажется, ничего не было. Вы боялись дотронуться до меня.

- Это было во сне. Восхитительный сон. Тысяча и одна ночь.

- Это я помню. Что-то чудесное из сна и неги. Было ли это на самом деле, я не знаю.

- Было.

- Надо бы проверить.

- Сейчас?

- Когда же еще? Счастье бывает только сейчас! Потом ничего, пустота.

- А воспоминания? В них-то все счастье и вечность.

- Значит, вы все выдумали...

- Я выдумал и Вову?

- Нет, я вынашивала его и родила.

- И совсем не думали обо мне?

- Я с досадой думала о другом. Я ошиблась. И рада. (Бросается ему на шею.)

- Но нам нужна целая ночь!

- И небо в алмазах.

Веснин, увлекаясь:

- Когда?

- Нет, это безумие. Ведь секс ничего не доказывает.

- Да, смешно любовь проверять сексом, который ничего не доказывает.

Сана словно не в себе:

- А знаешь, там во сне было что-то ужасное. Нас чуть не убили. А как мы выкрутились?

- И этого не помнишь?

- Как во сне. Я, как ведьмы, жаждала крови и упивалась ею. Я знаю, когда убиваешь, словно отдаешься дьяволу.

- По мне убить - убить дьявола.

- Какой кайф! Ведь между нами ничего такого уже никогда не будет, если мы не пойдем по той лунной дорожке...

- В самом деле, ведьма. Привлекательная до озноба.

- Бросает в холод? Так-то ты любишь меня.

- Я люблю твою красоту, но души твоей не знаю.

- Я сама не знаю. И мне легко.

Показывается Вова, и Сана приходит в себя.

Вова:

- Мама, сейчас будем обедать. Но это будет ужин. (Уходит.)

Сана серьезно:

- Кажется, я наговорила много лишнего. Проблема не в нас с вами, милый, чудесный Дима. Я много думала... Я даже думала просто выдать Вову за вашего сына, даже если это не так, и если бы вы нас приняли с радостью, принять правила вашей игры, превратиться из дикарки в интеллигентную особу, как моя мама. Думаю, я бы сумела.

- Вы и сейчас весьма интеллигентная особа.

- Это я с вами.

- У вас есть шарм.

- Хотите сказать, гламурная дикарка? Но как нам жить вместе со скелетом в шкафу? С кем угодно могла бы, только не с вами, Дима.

- Почему?

- Всякий раз, как я что-нибудь выкину, - я ведь еще далеко не перебесилась, - скелет будет выпадать из шкафа... Только и собирай его кости.

- Но скелет-то в шкафу мой.

- Как!

- Не помнишь?

- Была пальба. Я стреляла, это я помню.

- Тогда и началась пальба. Я остановил ее. Скелет мой.

- Боже! Это я вам обязана всем - и жизнью, и сыном?!

Вова заглядывает:

- Мама и папа, к столу!

Веснин:

- Ты хочешь сказать, к барьеру?

Сана в отчаянье:

- Мама и папа... Всем все ясно.

14

Интерьер квартиры Мурановых; в гостиной накрыт праздничный стол, но места хватает и для уединения, и для танцев у рояля. Корпоративная вечеринка; Хор девушек играет роль сотрудниц и светских дам.

КАССАНДРА. Говорят, Олег Славин был любовником Василины при ее муже, который оставил ее и разорился.

АСЯ. Ищите женщину.

ЮНОНА. Теперь он бы рад на ней жениться, да у Василины свой интерес.

АСЯ. Никитин?

КСЕНИЯ. Недаром у нас явилась Сана.

КАССАНДРА. Теперь никому из нас ничего не светит.

Зумер домофона. Василина впускает в картиру Веснина.

Василина приветливо:

- Как хорошо, Дима, что вы пришли!

Веснин прямо:

- Нет, Василина Михайловна, я не пришел... Я зашел за Вовой. Вы позволите нам отправиться на прогулку? Ни ему, ни мне на вашей корпоративной вечеринке делать нечего, согласитесь?

- Я-то согласна и рада, но с Саной вам тоже следует найти общий язык, как со мной, а вы чем-то ее весьма задели.

- Конечно. Она пришла к выводу, что всем мне обязана: и жизнью, и сыном, - и этого ей трудно вынести.

- Но чувство благодарности - это любовь. Она любит сына, а тут еще вас надо любить, боится двойного плена, когда свобода - ее закон.

- Как у Кармен.

Василина, уводя Веснина в сторону:

- Дима, ты не теряешь время с Саной?

- Мне кажется, я не переменился к ней.

- Что это значит?

- Признаться, я вновь влюблен, но, знаете, как? Так влюблен я и в вас. В вас что-то есть. Теперь всех нас сближает и Вова.

- А вы готовы жениться?

- Если она захочет.

- А сами? Или вы готовы жениться ради сына, а не из-за нее самой?  Кажется, я начинаю понимать... Для Саны это означает, что вы не любите ее, не уважаете...  Вот чем она задета.

- Нет, у меня нет сомнений, она достойна всяческого уважения, восхищения и любви. Но и мое восхищение ею задевает ее.

- Бог мой! Это и есть основа любви. В ней всегда присутствует страх и ревность. Это секса ныне не боятся, а любовь - как с нею сладить? Страшно.

Вова приводит мать чуть ли не за руку.

Сана серьезно:

- Какая прогулка на ночь глядя!

Веснин:

- Мы можем сходить в кино?

- Посмотрите фильм в его комнате, коли не хотите знать наших гостей.

Василина, всплескивая руками:

- Это еще хуже.

- Вот как будет лучше: я увезу Вову домой с ночевкой.

Зумер домофона обрывает переговоры; Веснин с Вовой в сопровождении Василины идут весело к двери; Сана бросается за ними поцеловать сына, заодно целует и его отца. Василина вся вспыхивает от умиления. В свою очередь целует внука и его отца.

Сана волнуясь:

- Сходите в кино и возвращайтесь. Я буду ждать. Вечеринка потеряла для меня смысл. А это означает, что я могу выкинуть что угодно.

С уходом Веснина и Вовы хозяйки встречают Никитина, Олега Славина и нескольких молодых людей, среди которых и Павел. Хор девушек зачинает вечеринку. Музыка. У стола закусывают, пьют, беседуют, танцуют - непрерывная пантомима, с диалогами в отдельных мизансценах.

Олег весело:

- Сана, мы с вами знакомы. Я один из компаньонов Никитина.

Сана серьезно:

- Я помню вас, Олег Владимирович. Мой отец ревновал маму из-за вашего навязчивого внимания к ней. Я упоминаю о том, чтобы вы и в мыслях не держали ухаживать за мной.

- Я и не думал. Я просто восхищен...

- О том я вам говорю. Повторять не буду.

- В чем дело? Нельзя со мной так разговаривать. Я...

Сана с усмешкой:

- Хотите выругаться?

- Боже, упаси! Я любил и люблю вашу мать.

Сана смеется с торжеством:

- Ага! (Уходит в сторону.) Теперь возьмемся за нашего босса.

Василина и Никитин, переговариваясь между собою, невольно наблюдали за Олегом Славиным и Саной.

Никитин:

- У Саны такой шарм, что не дается даром.

Василина:

- Вы хотите сказать, что это обходится недешево. Да. Но молодость - великое достоинство, что ни на какие деньги не купишь. Просто надо уметь обладать этим достоинством, как иные миллионами.

- Вы держитесь проще и лучше.

- Не надо сравнивать мать и дочь. У нас разные достоинства и недостатки по возрасту и времени, в какое жили и живем.

- Я ловлю себя на мысли, как бы совместить вас...

- Подождите. С годами Сана будет лучше меня, сохраняя при этом молодость, благодаря современной эстетике, мне чуждой. Природа у нас одна.

- Нет, в вас есть неповторимая особенность. Работать с вами - одно удовольствие.

Василина с невольной лаской:

- Работа, работа, а счастье?

Никитин, следя глазами за Саной:

- Вы обещаете мне счастье?

- Игорь Сергеевич! Вы сами хорошо знаете, чего вам не хватает, или хотите.

- Это не одно и то же. Но я вас понял.

- Не уверена. Вы не пьете. И к еде не притронулись.

- Я сыт уже от одного вида прекрасно сервированного стола.

- И также от одного вида прекрасных наших сотрудниц?

- Я не ангел, Василина.

- Надеюсь. (Дает знак девушкам.)

Хор девушек вовлекает Никитина и Василину в некую игру с пением и плясками.

Сана с мобильником уединяется у окна:

- Вова? Вы где? У дедушки с бабушкой? Остаешься ночевать? Позови Диму. Папа передает привет? Пока.

Василина подходит к дочери:

- Что случилось?

- Ничего. Вова остался на ночь у отца. (В сердцах.) Пусть забирает. А ты выходи замуж за Никитина. А я вернусь на сцену.

- На какую сцену?

- Мама, я не говорила тебе... Едва я успела приехать в Москву, появились статьи обо мне в газетах. Кто-то раскручивает мое имя. Я догадалась кто.

- Кто?

- Один продюсер из шоу-бизнеса. Эдуард... Мы, естественно, созвонились. Это он возглавляет известный ансамбль «Альгамбра». Он приглашает меня в труппу, обещает мне головокружительный успех. Это не стриптиз, мама, но около того.

- Не торопись. Надо с умом воспользоваться ситуацией, возникшей в связи с твоим возвращением из Парижа.

- Спасибо, мама!

- Ты уходишь?

- Хочу посмотреть на выступление «Альгамбры» в одном из ночных клубов. А не поехать ли нам всем туда?

- Тсс! Я сама хочу посмотреть на этот ансамбль. Но это в другой раз.

- Спасибо, мама!  Так, теперь я готова и спеть, и сплясать для твоих гостей.

15

Интерьер офиса компании -  в стеклянных стенах виды Москвы в гирляндах огней. Кабинет Никитина, он стоит у окна; входит Павел, ставит диск, на экране выступление Саны в роли стриптизерши.

Никитин обескураженно:

- И это крутится в интернете?

Павел деловито:

- Да. Мне сказали, появилось недавно, и выдают это за выступления Роксаны Мурановой в Париже. Но это похоже на то, что мы с вами видели однажды в ночном клубе.

- Узнаю. Это она. Кровь с молоком. Она и теперь молода, но лучше.

- И фильм с ее участием есть в продаже.

- Просмотрел?

- Да. Обычный французский фильм с какими-то мелкими перебранками... Там одна Роксана живая, играет дикарку из предместья, ну, вроде красотки Джулии Робертс. Но конец печальный.

- Не рассказывай. Посмотрю дома. И этот диск забери.

- Хорошо.

- Мне надо подумать. Вот послушай. Несомненно из-за Василины я смотрю на Сану как на дочь, на которой я могу жениться. Забавная ситуация.

- В самом деле.

- Нет здесь никакого извращенья, но любовь ли это? Или один соблазн? И та, и другая соблазнительны на свой лад - до греха и счастья.

- Но вы же не соблазнились.

- И слава Богу!

- Женитесь.

- На ком?

- Разумней на старшей.

- А Олег?

- Он давно получил отставку.

- Жениться, конечно, разумней на старшей. А влюбиться... Но, не смешно ли, технарь, ударившийся в бизнес, вдруг загорается возможностью счастья, как в юности?

- По крайней мере, это не блуд, не разврат, что доставляют себе за деньги нувориши, почитая себя господами.

- Вот я боюсь пуститься тоже во все тяжкие. Или уже не осталось сферы для подлинных чувств? Нет и понятия греха? Полный беспредел в чувствах, как и в поступках.

Телефон на столе. Никитин поднимает трубку.

Никитин:

- Сейчас мы поедем.

- Да, уже поздно. (Уходит.)

16

Интерьер ночного клуба; бар, столики, сцена, на которой выступает  Хор девушек как ансамбль «Альгамбра». Это идет дневная репетиция.

Эдуард и Сана у самой сцены; в стороне за столиками Василина, Никитин, Павел, Веснин, Елена, Стас.

Эдуард Сане:

- Своих родных и знакомых тебе следовало пригласить на концерт, а не на репетицию...

- Нет, нет, именно на репетиции, как при интервью, им понятнее все будет. Если ансамбль им не понравится, боюсь, мне придется сделать непростой выбор.

- Тебе самой надо выйти на сцену, и они растают.

- Нет, это не публика ночных клубов...

- Здесь площадка для старта!

- Это я понимаю.

- И роли в хороших фильмах обещаю. Что?

- Быть благодарной я не умею.

- Ты красива и талантлива. Это выгодные для меня вложения.

Сана, взглядывая на Никитина:

- За вложениями дело не станет.

Никитин и Василина.

- Чем я занят средь бела дня?

- Вам следует объясниться, пока не поздно. Сана на распутье... Ей нужна перспектива...

- Я предлагаю ей руку, разве этого мало?

- Спрашивайте у нее.

- Разве она не в курсе моих намерений?

- Игорь Сергеевич.

- Разве вы действовали не сообща?

- Нет. Если на то пошло, мы скорее соперницы.

- В самом деле! Не было ни гроша, вдруг алтын.

- Вся ваша жизнь, как сказка!

- Успех меня радовал и укреплял дух, но впервые ощущаю нечто вроде головокружения...

- Это хорошо. И опасно.

- Мне надо сейчас же объясниться с Саной. Она пригласила нас сюда, я думаю, недаром.

- Хорошо. Мне необходимо переговорить с ее продюсером.

Василина подает знак дочери, и они меняются местами. На сцене происходит повтор эпизода.

Никитин, словно робея:

- Сана! Вы не могли не заметить, какое впечатление произвели на меня ваша молодость и красота.

Сана скромно:

- Это я замечаю постоянно. И, знаете, не всегда бывает приятно. Что касается вас, Игорь Сергеевич, я думала, это ваше доброе отношение к моей матери.

- С одобрения вашей матери я предлагаю вам руку и сердце.

- Не удалось вас мне сбить и заговорить.

- Сана, не надо со мной играть. Я жду решения моей участи.

- Это неправильно.

- Что?

- Предлагать мне не играть. Без игры я не вступаю в отношения, какие могут привести к чему-то. А просто прохожу мимо. Вы этого хотите? (Встает и делает вид, что уходит.)

- Ради Бога! Не проходите мимо.

- Так-то лучше.

- Предлагаю сыграть свадьбу, как в старину, то есть после венчания в церкви сразу на поезд до Владивостока, а там в Японию. (Достает коробочку с перстнем.)

- Какая прелесть! То есть медовый месяц провести в деловой поездке?

- Одно другому не помеха. Уже по возвращении вы примете решение, какой род занятий выбрать, я приму любой ваш выбор.

- Но на сцену-то я должна выйти сегодня.

- После свадебного путешествия, что вполне естественно.

- А когда свадьба?

- В течение этой недели какой день вас устроит?

- Что говорить, сногсшибательное предложение, что однако смахивает на произвол. А на это я отвечаю однозначно: нет.

Никитин смотрит на Василину с укором, словно это она его подвела; Василина и Сана меняются местами, а затем Сана уходит за кулисы.

Елена, Стас, Веснин догадываются, что произошло.

Стас:

- Он сделал ей предложение?

Елена тихо:

- Я навострила уши и все слышала. Речь шла о венчании в церкви и свадебном путешествии в Японию. Сана не взяла его подарка и ушла за кулисы.

Веснин с удовлетворением:

- Она выбрала сцену, вместо замужества. В принцине это правильно.

Никитин встает, Василина удерживает его чуть ли не за руку.

- Игорь Сергеевич! Сейчас выступит Сана.

- Я видел ее на сцене. Вы знали, что она выступает в ночных клубах стриптизершей?

- Это были выступления студенческого ансамбля, из которого и выросла «Альгамбра». Это уже настоящая профессиональная труппа, у которой есть будущее.

- Если сфера шоу-бизнеса вам так близка...

- Вы предлагаете мне уйти?

- Ну, вот, хорошего же мнения вы обо мне! Просто дайте мне время вернуться в свою колею. Продолжительная деловая поездка мне несомненно пойдет на пользу. Прощайте!

- Всего вам хорошего.

ХОР ДЕВУШЕК

В сиянии огней Москвы-реки

Из тьмы летим, как мотыльки.

Огни Москвы - чудесная подсветка

Страстей ликующих отметка

Десятка мировых столиц

Свободы, счастья без границ.

И ночь восходит бесподобным светом,

Ликующим средь звезд приветом.

Играем сексуальность на показ,

То пляска страстная для глаз,

Вся нега пластики, без порно, -

Игра веселая бесспорно!

И сладость лучезарных битв,

И песнопений, и молитв.

Девушки едва одеты, но в их движениях грация и красота, что производит ошеломляющее действие на Веснина, Стаса и Елену, а на Василину - до слез.

17

Интерьер квартиры Весниных, с крышей, покрытой снегом. В гостиной накрытый стол. Веснин и Стас на ходу закусывают и прохаживаются.

Стас:

- Как там у Шекспира: «Быть или не быть?» А дальше?

Веснин:

- Как! На гребне успеха ты задумался об уходе из жизни?

- Ты смеешься... Какой это успех!

- Участие на престижной международной выставке актуального искусства - разве это не успех для художника?

- Весь мой успех - это как на глазах у публики рассыпался мой «Шарманщик», превратившись в кучу проволоки и тряпья, а шарманка все издавала звуки песенки...

- Что говорить, ты не просчитался.

- Еще как просчитался. Не стану я больше этим заниматься.

- Возьмешься снова за кисть?

- Зачем? Шарманщик - это был я...

- Ну, да, самовыражение художника.

Стас, размахивая руками:

- Он развалился недаром. Я давно ощущаю в своих телодвижениях разлад... Иду по улице, вижу в сторонке: кто-то хоронится или хорохорится, чем-то неуловимо похожий на меня... А это бомж! Мой собрат! Я такой же нищий, как он, хотя ни в чем не нуждаюсь, относительно благополучен, но это видимость. Я бомж, который роется на свалке человеческой цивилизации и культуры.

- Это я давно тебе говорил.

- А я тебя не слушал, принимая тебя за совка. Кстати, как и твоя сестра.

- Сами вы совки. Все понятия извращены до полной противоположности. Олигархи выдают себя за демократов и так далее. Надоело!

- Вот видишь, ты тоже бомж.

Веснин в сердцах:

- Да, если иметь в виду Советский Союз. Но Россия-то никуда не делась. Здесь моя Родина, здесь мой дом. Да, здесь ныне беспорядок, и мне неуютно. Но, знаешь, поэты во все века и во всех странах никогда не благоденствовали. Хуже, в России установилось самое непоэтическое время в ее истории, - величайшая разруха  в сознании людей и беспредел во всех сферах жизни и власти. Вот это терпеть - у меня нет уже сил, не хватает дыхания.

- Думаешь уйти?

- Когда надумаю, тебе не скажу. Еще последуешь за мной сдуру.

- А я скажу тебе. Надо же исповедаться перед кем-то, прежде чем как уйти из жизни.

- Ничего не говори мне. Ведь я  скажу сестре, и не удастся тебе разыграть из себя шарманщика.

- Не скажешь, как не скажешь о своем решении. Я чувствую, мы оба на пределе, а у тебя есть весьма веские причины. Ни поэзии, ни любви - как поэту жить?

- Черт! Ты словно подталкиваешь меня к роковому шагу, который я уже давно держу про запас.

Елена, заглядывая в гостиную:

- Что с вами? Что случилось?

Стас в том же тоне:

- Да, быть или не быть, - вот в чем вопрос!

- Дима, и ты? У него это игра. Сейчас Сана по пути на концерт завезет к нам мать и сына, которых я пригласила от твоего и своего имени.

Стас злорадно:

- В честь шарманщика с его лебединой песней и крахом.

- Прекрати! Шарманщик - вечная фигура.

- Как флюгер. О боги! (Носится с новой идеей, внезапно осенившей его.) Флюгер такой и такой, всех времен и народов. Целая галерея картин.

Веснин:

- Всемирная слава!

Звонок. Елена открывает дверь, входит Василина.

Василина, смеясь:

- Я одна. Сана взяла с собой Вову. Почти у всех девушек маленькие дети. За кулисами там целый детский сад.

Елена:

- Хорошо. Это даже кстати. Папа и мама  отправились в театр на Чехова.

Василина раздевается, снимает сапожки:

- Вот молодцы!

- Да. У нас все хуже.

- Что случилось?

- Ничего нового. У Димы перепады настроения и раньше бывали. А теперь все острее переживает, и мысль о самоубийстве все чаще мелькает. Благо, есть с кем поговорить на эту тему.

- И Стас? Его показывали по телевидению. Там что-то произошло с его картиной.

- Кто-то задел раму, может быть, не нарочно, без умысла, а она висела на плечах шарманщика, и он развалился. Все делали серьезные мины и втихомолку смеялись. Это было ужасно. Но теперь фото с картины «Шарманщик» мелькает в интернете, как бренд.

- Можно поздравить его с успехом?

- Нет, впал в отчаяние, вот они с Димой с утра пьют и упиваются мыслью о самоубийстве.

- Хорошо.

- Хорошо?

- Хорошо. Пусть принимают и меня в клуб самоубийц.

Елена смеется:

- Сначала мы хорошо поужинаем.

Василина проходит в гостиную, куда Елена приносит горячее блюдо. Веснин и Стас встают, видно, навеселе, и  принимаются угощать женщин, что их не устраивает, и они меняются местами.

Веснин, улыбаясь:

- Василина! А где Вова?

- Увезли в театр.

Стас жене:

- Садись поешь. Налить вина?

Веснин Василине:

- Вам водки?

- С чего вам вздумалось унывать? Эх, мне бы на ваше место! Ах, зачем я не родилась мужчиной!

- Нет, нет, одна привлекательная женщина стоит всех мужчин на свете!

- Да, да... Я могла бы нажить себе состояние, а почти всего лишилась из-за мужа, которого обобрали до нитки;  я бы могла возглавить одну из компаний, но из-за дочери лишилась хорошей должности и превратилась в бабушку, которой не позволяют заниматься воспитанием внука. Какая у меня жизнь? Прошу принять меня в клуб самоубийц.

- Нет такого клуба. Это Елена выдумала.

- Ну, тогда в клуб влюбленных самоубийц.

Елена:

- Хотела бы я знать, в кого влюблен Стас?

Веснин:

- В самом деле, мысль о самоубийстве возникает у влюбленных в жизнь. Не парадокс ли это?

Стас поднимает палец:

- Парадокс! Мейнстрим. Проще сказать, гламур.

- В самом деле, Василина, вы всегда производили впечатление влюбленной женщины... Было завидно, в кого вы влюблены, кто этот счастливчик.

Елена предлагает Стасу помочь ей унести пустую посуду; они уходят; затем Стас выходит на крышу.

- Правда?! Только я сама не всегда знала, в кого. Образы мужчин и женщин множились и сливались, как вдруг обретали осязаемые черты и телесность. Сегодня это Вова и, что греха таить, вы.

- Я?!

- Будто не знали.

- Но я думал, это просто ваша непосредственность, ваша манера обращения, ласковая и доверительная до нежности.

- Не со всеми я такая была и есть. Я всегда знаю, кто может в меня влюбиться или в кого я. Уже это меня радует, но разумнее не увлекаться. Это как цветет папоротник втайне. Но однажды все-таки распускается цветок.

Прямой любящий взгляд, который ничего не просит и не обещает, как свет звезды в душевной глубине женщины.

Веснин шепотом:

- Вы прекрасны!

- Вы все думаете о смерти?

- Я не думаю о смерти. Гадкого и отвратительного на свете и так сверх всякой меры. Мысль о смерти - это как стрела пронзает мозг, но я еще жив, испытание продолжается.

Стас на крыше, покрытой снегом. Пройдя к краю, стоит, как у пропасти.

Стас:

- Зарыться в снег и заснуть. И не проснуться. Бомж в сугробе. Какая идея! Нет. Идеология - это примитивно. Но без идеологии выходит еще примитивнее. Как у дикарей. Где же выход? Выхода нет. Если у Димы не хватает дыхания, то я давно не дышу, нельзя дышать смрадом свалки. Лучше броситься в снег, пока он пушист и чист. (Бросается вниз головой.)

Елена на крыше: Стаса нет. Она возвращается вниз.

Елена, пожимая плечами:

- Где он? Он был на крыше. Но там его нет.

Веснин выбегает на улицу; Василина с Еленой обходят квартиру. Входят Татьяна Дмитриевна и Семен Иванович, празднично настроенные. Елена и Василина выбегают к ним навстречу.

Елена:

- А Диму вы не видели?

Татьяна Дмитриевна:

- Нет. А где мы должны были его видеть? В театре?

Семен Иванович радостно:

- Василина! Приветствую! Очень рад. А что, Дима с Вовой вышли на прогулку?

Татьяна Дмитриевна с тревогой:

- Да, что произошло?

Василина:

- Сейчас... Как вам понравилась постановка? Ведь нынче классику ставят так, что Чехова не узнаешь.

Семен Иванович смеется:

- А мы знали, куда идем. Так хорошо, словно на несколько часов вернулись в старое доброе время.

Веснин приводит Стаса, который счастлив до слез.

Веснин:

- Стас угодил в сугроб.

Стас с воодушевлением:

- Здорово! Какой кайф - умереть и воскреснуть!

18

Интерьер квартиры Весниных, с крышей, ухоженной, как японский садик, с цветущей вишней. Меж верхушек деревьев виды Москвы по ходу действия сменяются то сельской местностью, с деревней за озером, то моря и гор Кавказа, то полетом самолета над бескрайними лесами и полями.

На крыше Стас что-то мастерит; Веснин словно уносится в дали, где время от времени проступает Хор девушек, среди которых Сана. Это ансамбль «Альгамбра» на гастролях.

Стас:

- Разве ты не видишь, писатель...

Веснин:

- Я не писатель; писатели вымерли, как и живописцы.

- А кто же ты?

- Поэт.

- А поэты не вымерли?

- Не дождетесь.

- Поэт! Разве ты не видишь, Василина чего-то ожидает от тебя, ведет себя как влюбленная девушка?

- Это поэзия, поэтому я еще жив.

- Это любовь, писатель!

- Любовь и есть поэзия, песнь бытия.

- А Сана?

- В дикарке еще была поэзия. Теперь она модель и актриса. Это игра по определенным правилам, каковые относительно легко освоить, имея на то данные. Настоящая актриса и в жизни, и на сцене - поэзия.

В квартиру входят Василина и Елена с покупками. Мелодия мобильника, это у Василины.

- Да, Игорь Сергеевич, я почти не бываю дома. Сана на гастролях, внук у дедушки с бабушкой в деревне, куда мы уезжаем в ночь. Хорошо, приезжайте. Мы как раз садимся ужинать.

Елена:

- Игорь Сергеевич? Тот?

- Он самый. Сдается мне, он преодолел искушение жениться на молодой и хочет помириться со мной.

- Только помириться?

- Для меня и этого не мало. У меня снова будет работа. Но у него еще что-то на уме.

- Что?! Ты догадываешься?

- Не станем торопить события, когда, поднявшись на гору, скатиться так легко.

- Боже!

Веснин, выглядывая из своей комнаты:

- Что такое?

Елена:

- Сейчас придет Никитин с миллионом роз!

Василина, рассмеявшись, смотрит на Веснина вопросительно; Елена уходит в сторону, уводя выглянувшего из гостиной Стаса.

Стас:

- С миллионом роз?

Елена:

- Не понимаешь?

- Еще как понимаю. Но как поместить на картине миллион роз - найти решение, значит, составить состояние.

- Ты все о том же.

- Что касается Василины, она влюблена в Диму; Дима в ней находит поэзию, что и есть миллион роз.

Василина и Веснин разыгрывают пантомиму, что похоже на объяснение в любви и ссору.

Василина:

- Ни в кого вы не влюблены. Старая история. Русский человек на рандеву. Онегин, Печорин, Рудин... Случилось нам встретить Веснина... Красив, умен, знаток искусства и поэт... В конце концов, просто порядочный мужчина, но ни Богу свечка, ни черту кочерга...

Веснин:

- Тут вы несправедливы. По крайней мере, черта я достал кочергой.

- Вот я говорю: всем хорош и пропадает, а русские девушки ищут счастья по миру, подвизаясь кто где.

-  И тут моя вина? А скорее таких, как Никитин.

- Никитин не такой. Он трудоголик.

- Ну, и выходите за него замуж.

- Это я и хотела от вас услышать. А вы останетесь ни с чем и один. Вот это грустно. Мне все хотелось вам помочь. Правду сказать, не совсем бескорыстно, чтобы самой найти в вас опору, как нашла моя дочь в опасный час.

Зумер домофона; Елена открывает дверь, входит Никитин с букетом белых роз. Василина встречает его так, что он обнимает ее, укрывая их лица цветами.

Никитин шепотом:

- Мир?

- Мир.

- Выйдешь за меня?

- Выйду, если ты поручишь мне достойное дело.

- Значит, это сделка?

- Как водится, у деловых людей.

- Я-то люблю тебя.

- И я. Увези меня отсюда. Я только попрощаюсь с родными и друзьями.

- Можно их взять с нами в ресторан, в церковь...

- Разгулялся купец... Нет, эти не из тех, кто может составить для нас свиту...

Никитин здоровывается за руку со всеми, явно сознавая, что поставил себя в не очень выгодное положение, но в радости, что принял правильное решение и достиг цели.

Никитин всем:

- Здравствуйте, здравствуйте! А это вы?

Стас:

- Я?

- Шарманщик.

- Верно! (Указывая на Елену.) А эта - жена шарманщика.

- Хорошая шутка. Елена! (Целует ей руку.)

Василина, собирая свои вещи, обходит квартиру в сопровождении Веснина.

- Как странно, у меня такое чувство, как будто я провела здесь лучшие годы моей жизни. Ничего-то не было, а хочется воскликнуть: «Лучше не бывает!»

- Это поэзия жизни, ее лучший цвет.

- Вы правы.

Мелодия мобильника Василины.

- Алло?

ГОЛОС САНЫ. Мама! Ты где?

ВАСИЛИНА. У Весниных. С Вовой все хорошо. Он в деревне с дедушкой и бабушкой.

ГОЛОС САНЫ (страстный шепот). Мама, что ты делаешь?!

ВАСИЛИНА. Я выхожу замуж за Никитина. И он здесь.

ГОЛОС САНЫ (ликующе-страстный). Правда?!

ВАСИЛИНА. Я не подвела тебя?

ГОЛОС САНЫ. Как ты можешь меня подвести? Ты лучшая в мире мама!

ВАСИЛИНА. Сана! Ты влюбилась?

ГОЛОС САНЫ. Нет, мама, я люблю! Это так просто.

На крыше проступает Хор девушек, среди них Сана. Музыка и пляска.

Веснин:

- Сана влюбилась?

Василина:

- Больше, чем влюбилась. Она любит. (Уходит.)

Веснин стоит, как молнией ослепленный.

Стас:

- Здесь миллион роз?

Елена:

- Почему белых?

Василина:

- Это цвет подвенечного платья невесты. Рядиться в подвенечное платье я не стану, хотя могла бы сойти за молоденькую девушку, достаточно букета белых роз.

Василина, уходя с Никитиным, прощается со всеми.

Василина Елене:

- Какое утешение! У меня остается надежда, что, может быть, Сана будет счастливее с ним, несмотря на все ее ошибки и характер.

Елена:

- Да и Вова будет их сводить.

- Все будет лучше. Будет еще лучше. Будет лучше для всех!

ХОР ДЕВУШЕК

(поет, пляшет, проговаривая отдельные фразы)

Любовь вернется, как весна!

Прекрасная страна

Взойдет в красе весенней,

Прольется лучезарной песней.

Веснин выходит на крышу, прислушиваясь с волнением к словам песни.

И Правда на Земле,

Изнемогающей во зле,

Восторжествует снова, -

Закон всего живого!

И это не мечта,

Спасет наш мир лишь красота,

Что вносит меру в страсти,

И счастье в нашей власти.

Прекрасная страна!

Любовь вернется, как весна.

Веснин:

- Это сон! Я словно уношусь над Москвой в море огней и среди звезд. Бездна жизни и мироздания. Что это?

Сана, подбегая к нему:

- Моя песня на твои стихи, Дима!

- А где ты их взяла?

- Разве не ты мне напел во сне? Или я сочинила?

- Стихи вроде мои, но в песне мне вынести их трудно.

- Еще бы. Первая песня - как первая любовь! А вот новая песня.

ХОР ДЕВУШЕК

В сиянии огней Москвы-реки

Из тьмы летим, как мотыльки.

Огни Москвы - чудесная подсветка... и т.д.

Веснин, протягивая руки:

- Роксана, ты здесь со мной или там?

Сана, бросаясь ему на шею:

- Я здесь и там, в твоей я песне!

Вспыхивают вечерние огни Москвы и светлые дали сельской местности, как при полете самолета.

ЧАСТЬ II

БЕСЕДЫ О ЛЮБВИ

На склоне возвышенности со старинными деревянными домами высится уединенно коттедж, новодел с признаками модерна, можно сказать, в стиле неомодерна, внизу заливные луга с водой в виде заводи или пруда, далее песок, заросший кустами, и дюны у берега Финского залива. К коттеджу подъезжают со стороны города и железнодорожной станции две машины и въезжают в открытые ворота, которые затем закрываются.

В загородном доме съезжались гости. Это были однокурсники  Вадима Оленина и одноклассницы его жены Марины, не все, разумеется, а избранные, ибо идея сбора была достаточно необычна. Вадим писал сценарии для сериалов, хотя и в соавторстве с другими и режиссерами, весьма успешно и фантастику. Однажды, после встречи с однокурсниками, на которой всплыли всякого рода любовные истории, у него родилась идея выслушать своих товарищей и порасспросить их, с пользой для дела, а изюминка заключалась в том, что они вдруг обнаружили то, что со смехом отрицалось, мол, у нас и секса не было, как свободы и колбасы, - выяснилось из воспоминаний, что уж чего-чего, а секса было столько, хоть отбавляй, да не вообще, а в жизни одного курса, даже одной группы, из которой собирались одни  мужчины.

Марина, чтобы не оказаться одной в мужской компании, предложила Вадиму пригласить своих одноклассниц, у которых пресловутых историй тоже предостаточно, чему он лишь обрадовался, тем более что они и вовсе еще молоды - под 30, когда мужчинам - под 40.

Стол с холодной закуской и напитками для желающих подкрепиться до ужина в ночь был накрыт в застекленной веранде на втором этаже с видом на море. Но тихий ясный вечер был так хорош, что все бродили - кто в саду, а кто внизу у самой воды озерца или пруда, так что поначалу даже было неясно, сколько собралось мужчин и женщин, - интерес у однокурсников был, конечно, к последним, да с невольным соперничеством на роль кавалера не без помыслов на приключения - в русле темы встречи.

В веранде за сервировкой стола Марина и три ее одноклассницы, не самые приметные, с которыми однокурсники не поспешили заговорить, Наталья, еще недавно тонкая, как соломинка, ныне быстро полнеющая, еще не обретшая уверенности матроны, Вера  в платье и Катя не просто в брюках, а явно под мальчика, с короткой стрижкой, обнажившей большие для девушки уши, что ее, очевидно, не смущало.

- Жаль, Марина, что ты не позвала наших мальчиков, - проговорила Наталья, что-то жуя.

- Я позвала вас, чтобы вы составили мне компанию. Наши мальчики привыкли с нами дурачиться, а дело серьезное, - отвечала хозяйка, деловито окидывая взором стол.

- Рассказывать истории о любви? - Катя с серьезным видом переглянулась с Верой, а та рассмеялась.

- То-то и оно: хи-хи, ха-ха!

- Нет, нет, за кого ты нас принимаешь, - возразила Вера. - Девочки мы уже взрослые. Разговорами про это нас не проймешь.

- Мы любим погорячей! - Катя словно напускала на себя серьезность, или в самом деле была чем-то озабочена, но не избегала шуток. У нее и глаза, и лицо были правильны и могли бы сиять красотой, если бы именно эта серьезность выражения.

На лужайке остановились Лариса Минина и Олег Соловьев, по всему, они хорошо и давно знакомы.

- Раздались в плечах, живот нарастили, - Лариса разглядывала Олега Соловьева с телодвижениями и жестами, точно сама хотела предстать перед ним в лучшем виде, - как и Вадим... Но если у него округлилось лицо, ваше по-прежнему тонко и... интеллигентно. Что говорить, мужчина в самом соку, и успех у женщин, да?

- Успех у женщин? - с изумлением воскликнул Олег, в самом деле стройный, почти красивый, чему он словно не придавал значения, не очень высокий, но рост свой чувствовал и словно культивировал в движении и в повадках. - Я за вами ухаживаю уже... десять лет - и не продвинулся ни на шаг.

- Сами виноваты. Ухаживали за одной, дифирамбы пели о любви, а женились на другой!

- А вы знаете, актриса, мужчины женятся иногда с горя. Кто уехал в Париж с каким-то писателем?

- С каким писателем? Вы все мне рассказываете о Лике Мизиновой и о каком-то Потапенко... Я бы уехала с Чеховым, но, увы и ах, нами пренебрегли. Пришлось связаться с уголовником, который обнаружил в себе, выйдя из тюрьмы, талант продюсера.

- И не прогадали. Кстати, для меня было потрясением, когда первый раз я увидел вас на телеэкране! И в какой передаче!

- А в какой передаче?

- Не помню. Но вы вели с сногсшибательными телодвижениями речь про это.

- А, это недавно.

- Еще одно потрясение было, это, кроме нашей первой встречи, когда вы предстали при всех прелестях красотки на природе.

- На Гавайях?

- Нет, в наших дебрях.

- Ясно А как жена смотрит на ваше увлечение порно в интернете?

- Я не увлекаюсь порно, но красивая эротика мне нравится, как снимки красоток.

- А что вы видели?

- Я счастлив, что вижу вас живьем. Вы слегка осунулись... Небось, голодаете?

- Нет, просто жизнь моя вертится колесом...

- А вы в ней, как белка в колесе? А крутятся в нем не простые, а золотые орешки...

- Вы все такой же насмешник. А в вашем смехе я слышу что-то неладное... Серьезно, у вас все хорошо?

- Славная актриса, чуткая душа! Все хорошо. Но было и ужасное. Как гром среди ясного неба, чуть не отдал концы. Меня резали и вернули к жизни. Вот это - мое соприкосновение со смертью - ты угадала.

- Но теперь ты здоров, я вижу.

- Мы перешли на «ты», - обрадовался он.

- Это ты перешел наконец, а то десять лет - на «вы».

- Значит, мы можем обняться и поцеловаться?

- Все насмешки! - покачала головой Лариса Минина. - Мне достаточно поманить пальцем любого из мужчин, один ты держишь на расстоянии, как Чехов бедную Лику Мизинову, наблюдая издали, как она множит ошибку за ошибкой... Зачем он это делал?

- Чтобы прославить как Чайку... Он же был поэт, не то, что Потапенко.

- Мы с вами еще поговорим, - промолвила Лариса, направляясь к дому.

- Мы снова на «вы»? Ну да, вы знаменитость, а я всего лишь один из фанатов, которого даже не поманят пальцем.

- Все смеетесь. А ведь это правда.

- Правда, правда.

Внизу у озерца Алексей Князев подходит к Полине Ефимовой, припоминая, что когда-то видел ее.

- Здравствуйте, здравствуйте! - он узнал девушку, но забыл, как ее звали.

- Полина, - Полина Ефимова, невысокого роста, с несколько неправильными чертами лица, мало изменилась, лишь явно похорошела, как ныне молодые женщины при соответствующих условиях и обстоятельствах обретают шарм. Она протянула маленькую руку, пальцы у нее были красивы и нежны.

- Мы с вами виделись... когда-то давно, когда вы были еще совсем юны.

- На свадьбе Вадима и Марины! - улыбнулась Полина.

- Да! Припоминаю, я танцевал с вами, хотя обычно не танцую.

- Вы танцевали и курили, хотя совсем не курите.

- Вероятно, был изрядно пьян. Простите, - пытался припомнить он подробности, не допустил ли какой-нибудь нелепости.

- Вадим был пьян и свою свадьбу проспал. А вы ничего. Вы все танцевали со мной, и жена ваша увела вас, да и поздно было.

- Боже! Я все вспомнил... Я же влюбился было в вас! И как же мне не хотелось уходить. И оставаться нельзя было.

- Ушли и забыли. Даже имя мое, - рассмеялась девушка, выказывая ровный ряд перламутровых зубок.

На балконе над верандой Вадим Оленин, плотный и подвижный, с полным лицом, крупноголовый, с космами длинных черных волос, по моде своей юности, и Олег Соловьев.

- Олег, - Вадим сразу приступил к делу, - ты вспоминал о Лизе Тепловой... Ты говорил, что недавно встретил ее и едва узнал, а она тебя не признала или не захотела... А как она изменилась? И почему...

- Не знаю, - затруднился сказать Олег. - Ты помнишь ее?

- Еще бы!

- А ты имел с нею дело? - снижая голос, спросил Олег.

- Нет! - рассмеялся Вадим. - А ты? Можешь не отвечать. Но ее историю мне бы хотелось знать полнее, как и Славы Немирова...

- Ее истории? - уточнил Олег. - Хорошо. Здесь само собой выходит новелла, которой можно дать название «Жемчужная раковина».

- Отлично! С нее и начнем! - Вадим Оленин зазвонил в колокольчик, которым было решено созывать всех  - сейчас для первого заседания в гостиной на первом этаже, погруженную в предвечерний полумрак.

А в гостиной в интерьере башенки за круглым столиком устраивалась Анастасия Филонова, прослывшая, к удивлению одноклассниц, за последнее время нежданно-негаданно экстрасенсом, это еще куда ни шло, а еще и магом, между тем прическа у нее самая легкомысленная, на первый взгляд, локоны отдельными прядями вьются и спадают в разные стороны как бы в беспорядке, лицо с совершенно правильными чертами серьезно, в глазах углубленное выражение...

Жемчужная раковина

Когда все собрались, мужчин оказалось пять, женщин семь, - все успели познакомиться между собою в отдельности и те, что проявили интерес взаимный, держались вместе. Роль ведущего первым взял на себя Вадим Оленин, который выступил с небольшой вводной речью.

- Дамы и господа! - сказал он, сидя за овальным столом, вокруг которого кресла и у стены диван, на которых расположились гости, а Марина то уходила, то приходила, вся в заботах хозяйки. - Друзья-товарищи!

- Подруги! - Марина добавила от самой себя.

- С какой целью мы собрались, вы знаете. Невольно приходит на ум «Декамерон» Джованни Боккаччо, это образец, который мы можем иметь в виду, но подражать не станем, а все разыграем, как у нас получится.

Однажды мы собрались, одна мужская компания, и тут заговорили о девушке из нашей студенческой поры, которую видел недавно один из наших товарищей и едва узнал, - это Олег Соловьев, - а она не сочла нужным его признать. Она изменилась, но Олег затруднился сказать, в каком плане. Я помнил эту девушку, в отличие от других из нашего курса, вполне обычных и благополучных в то время, поскольку в ней была особинка, памятная мне с детства: девичий, женский тип с хорошеньким, округлым лицом, черноглазая, привлекательная, живая и открытая, но уже поэтому вызывающая какое-то недоверие у парней. Они осуждали в ней то, что привлекало их, она казалась им доступной, но, разумеется, не для них. И в самом деле чуть ли не с ранних лет она лишилась невинности и не чуждалась внимания лучших парней, которые пользовались ее репутацией и не думали о женитьбе. Возможно, о любовных историях девушки из моего детства я еще расскажу. А сейчас новелла «Жемчужная раковина».

Действительно, Лиза Теплова оказалась мать-одиночка, что я сразу почувствовал в ней, еще до того, как я прослышал о том, что у нее есть ребенок. В ней ощущалась ущербность, какая-то слабость, хотя внешне она выглядела вполне полнокровно. Она со всеми нами, мальчиками на курсе, держалась запанибрата, что, впрочем, было свойственно девушкам для того времени. Бывало, входят в кинозал две девушки, одна из них восклицает миролюбивым и нежным голосом: «Мальчики, вы на своем месте сидите?» И всем весело. И разве это не проявления сексуальных склонностей девушек, еще совсем невинных?

Но в первое время, еще в колхозе, где мы впервые собрались, весь курс, на виду оказалась не Лиза, может быть, ее не было, а две девушки, обе хорошенькие и весьма серьезные, одна полнеющая, другая тонкая, - у них сразу объявились поклонники, тоже из серьезных парней, и мы наблюдали воочию, по нашему обыкновению, не без шуток и смеха, как зарождались два романа, завершившиеся через какое-то время браком. Возможно, и Лиза подумывала выправить свою жизнь благополучным замужеством, но нрав и репутация вскоре взяли вверх, как поведает о том Олег Соловьев.

- Ну да! - рассмеялся Олег Соловьев. – Она обратила на меня внимание. Но у нас, прослышав, что у Лизы ребенок, смеялись, что если нам пришлось отслужить в армии, то она служила весталкой в храме Киприды. Словом, было ясно, если приударить за девушкой из курса, лучше это делать с серьезными намерениями, как наши молодожены. Но с Лизой – случай другой, и вопрос заключался лишь в том, кто первый возьмется за нее.

Она потянулась за мной, я был не против, тем более что опыта настоящего, как дело иметь с женщиной, у меня не было. Пусть-ка она научит, как я ей помогаю по высшей математике, а? Но она так заторопилась поймать меня в силки, да с намеками о женитьбе, что я струсил и невольно отошел в сторону. Впрочем, она не обиделась: когда мы ненароком встречались в общежитии, на факультете, на улице, в ее глазах мелькал откровенный смех, мол, какой чудак, трахнул бы меня и все дела.

Вероятно, о замужестве всерьез еще не думала, даже с новым романом не спешила, когда первый закончился рождением дочки. Словом, мы остались приятелями, а ребята вокруг все поняли это однозначно и стали к ней подкатываться при благоприятных обстоятельствах, разумеется, в праздники, особенно под Новый год, или на каникулах, когда комнаты пустеют, и один бог знает, что творится в студенческих общежитиях в это время.

В гостиной все заулыбались и зашевелились.

- Между тем Лиза поймала Анатолия, и они появлялись на факультете как влюбленная парочка, чуть не держась за руки, что продолжалось какое-то время; вполне вероятно, Лиза не чуждалась и других и не только из нашего курса; затем она даже поселилась на какое-то время у Бориса, благо, у него была своя комната отдельно от матери, правда, жили они в коммунальной квартире.

- Это я помню, - сказал Алексей Князев, рассмешив своих товарищей. - Я помню, как на последнем курсе на собрании даже был поднят вопрос об аморальном поведении Лизы Тепловой, и выступили именно благополучные пары, которым посчастливилось совместить учебу, любовь и секс на законном основании.

- Это уж, Алеша, как ты! - подал голос Виталий Ивик.

- Но большинство из нас лишь посмеялись, а декан не стал выносить сор из избы.

- А сыр-бор разыгрался, - продолжал рассказ Олег Соловьев, - из-за истории, приключившейся довольно неожиданно в один из прощальных вечеров. Собрались в одной из комнат ребята, из девушек оказалась одна Лиза, и тут за тостами и воспоминаниями о быстро промелькнувших годах выяснилось, что она, столь доступная, никому из них не дала уроков любви, или секса, словечко это не было еще в большом ходу, вот и вообразили, что секса в СССР не было, только о любви думали, говорили и распевали песни. Что же лучше?

Вздумалось Шуре спросить у Лизы:

- Почему ты не вышла замуж за Анатолия или Бориса? Кажется, были влюблены не на шутку.

- Не на шутку? – рассмеялась Лиза. – Нет, что ни говори, у нас был очень веселый курс. Все у нас делалось в шутку – и учились, и влюблялись. Я думаю, и замуж выходили… Все у нас вызывало смех. Даже на лекциях и семинарах у нас то и дело раздавались замечания, пусть самого серьезного свойства, о бытии и т.д., что вызывало лишь всеобщий хохот. Преподаватели не всегда понимали, в чем дело, и делали вид, что оценили шутку.

- Да, это так, но я спрашиваю, ты могла бы выйти замуж за Анатолия?

- В принципе, да. Поначалу у меня была такая идея, ею я и загорелась. Но он оказался новичком… Пока я давала ему уроки любви, мне было еще интересно с ним… Затем пропала охота с ним возиться. Также было и с Борисом.

- И ему ты давала уроки любви?

- Нет, он успел понабраться до меня. Мы заметили побуждения к сексу друг у друга и занялись им.

- А как это вы заметили?

- Это видно, или просто чувствуется, - она взглянула на Шуру. – Разве ты меня не хочешь сейчас?

- Сейчас? – смутился Шура.

- Он испугался. Шура еще не имел дела с женщиной, - рассмеялся Миша.

- А ты имел? – усмехнулась Лиза. – Может быть, покажешь.

- Что?

- Тоже испугался, - Лиза обвела глазами ребят, а их было четыре или пять, правда, за вечер одни уходили, другие приходили. – Да, я вижу, вы все здесь невинные младенцы. Прохлопали лучшие годы. Досадно за вас. Что же мне с вами делать?

- Мы бросим жребий, а?

- Чтобы я просветила в делах Эрота хоть одного из вас напоследок?

- Жребий! Да! Здорово!

- Хорошо. Ладно.

Ребята переглянулись и посерьезнели, ощущая, как волнение захватывает их. В это время в дверях появился и вошел в комнату довольно крупный парень с особинкой: это был глухонемой Володя. Все еще больше смутились: выпроводить его просто – нельзя, он один из компании, затеявшей вечеринку… Включить его в список, чтобы бросить жребий?

- Как! И его? А ему-то и повезет!

Лиза лишь рассмеялась над их смущением и испугом, словно глухонемой увалень не такой же мужчина, как и они. Он-то как раз был из тех, кто домогался ее, и она даже угадывала, уж что-что, а мужское достоинство у него хоть куда. Но связываться с ним не стала, чтобы не подняли ее на смех заодно с несчастным. А теперь, что если, жребий падет на него? Да, ее ославят напоследок.

Между тем всех охватывало волнение и нетерпение. Кроме желаний любви и секса, что постоянно волнует кровь смолоду, запахло стыдом и грехом.

Володя показал знаками: «Что это с вами?»

Ребята, живя с ним бок о бок, научились с ним разговаривать на его языке, а он угадывал речь по губам. Но вслух сказать о том, что происходит, ни у кого не хватило смелости, словно и на них напала немота. Было и смешно, и стыдно. Еще немного, все бы разбежались. Лизе, видимо, сделалось досадно.

- Ладно, - сказала она. – Слово не воробей… Что жребий? Один будет со мной, а вы все будете томиться и смеяться? Только над кем? Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Будет, как говорится, мастер-класс по делам Эрота и Афродиты.

- Как! Что?!

- Только без смешков. Это же таинство. Ты первый, - сказала Лиза в сторону Шуры, выходя из комнаты. Шура поспешил выйти за нею вон. Лиза за поворотом коридора открыла ключом дверь в комнату, где осталась одна в эти дни, и за руку ввела юношу.

- Не бойся.

- Я ничего.

- Ты весь дрожишь. Но это приятно, и я сама как в первый раз, - она, закрыв дверь на ключ, прильнула к нему, он обнял ее, и они поцеловались.

Она слегка оттолкнула его, уходя вглубь комнаты к окну, куда заглядывала белая ночь и откуда открывался вид на невский плес, на Стрелку Васильевского острова. Слева наискось и как бы внизу Петропавловская крепость, в вышине золотой шпиль с ангелом.

- Какой прекрасный вид! – загляделся Шура.

- Тсс! Не отвлекайся! У нас мало времени, - Лиза начала раздеваться. – Хочешь поглядеть? Еще стриптиз тебе показать? Ты и так возбужден донельзя. Толку от этого мало. Да раздевайся ты скорее.

При свете белой ночи Шура ясно видел и так близко, и наедине девушку, быстро сбрасывающую с себя платье, рубашку, чулки – и тут же бюстгальтер… Он заторопился скинуть ботинки, рубашку, спустить брюки, наблюдая, как Лиза, отбросив одеяло в сторону, легла на кровать и принялась снимать трусики, - зрелище, захватившее его до дрожи в коленках.

- Снимай… Что у тебя там? Молодец! – она встала и, повисая обеими руками на его шее, что обдало его доверительной лаской, раздвигая ноги и приподнимаясь, пустила его в себя, что изумило его тем, что он весь куда-то ушел.

- Опускай меня. Не уходи, - она опустилась на кровать, с поднятыми в стороны ногами, он на нее, зависая над ее лицом, на котором то нега, то мука постоянно перемежались от его движений, чем она словно управляла, касаясь руками его сзади. Лиза в постели, предаваясь любви, была красивей, чем в жизни.

- Так ли?

- Не бойся. Можешь сильнее и чаще. Вот так хорошо. Здорово. Молодец! – И вдруг она его скинула. – Хватит! Мне твоя сперма не нужна, - она платком схватила его член и сильно сжала, верно, вовремя: он изошел и принялся целовать ее груди, чем весьма растрогал девушку.

- Всё, хватит. Хорошенького помаленьку. Иди – и не поминай лихом.

- Спасибо, спасибо, - бормотал Шура, смущенный тем, что с ним обошлись, как с мальчишкой.

- А ты не рад? – спросила Лиза, лежа на кровати, не прикрывшись. – Не сомневайся, я сделала тебя мужчиной. Не робей, ты хорош всем, что нужно женщине. А если полюбишь по-настоящему, будешь еще и счастлив. Говорю тебе это не как шлюха, а как психолог. Есть разница.

Как других она принимала, легко представить; что касается глухонемого, известно, что он после свидания с Лизой Тепловой буквально рыдал от счастья.

В гостиной, погруженной в сумрак белой ночи, раздались смех и аплодисменты.

- На следующий же день, - поспешил закончить Олег Соловьев, - эта история каким-то образом разгласилась, на собрании даже ставился вопрос об исключении Лизы Тепловой за аморальное поведение, но все кончилось для нее благополучно. Одно время она даже работала секретарем деканата философского факультета, что не обошлось без ее чар и деловитости, качества, ныне востребованные, как никогда.

А ведь это история одной студентки. Так что утверждение, что секса в СССР не было, - это ложь и такая же ложь, как не было у нас свободы. Какие-то ограничения в каких-то сферах были и будут всегда и всюду. Свобода, как и всё на свете, явление относительное. Высшая ценность – внутренняя свобода личности, независимо от обстоятельств и законов бытия.

- Философ, - произнесла Лариса.

Анастасия Филонова из башенки, где у нее на столике горели свечи, спросила с серьезным выражением, с тайной красивого лица:

- А почему новелла называется «Жемчужная раковина»?

Да, в самом деле, все заинтересовались и уселись. Олег переглянулся с Вадимом и признался со смешком:

- Да, я забыл обыграть... Лиза приехала откуда-то с юга, своих возлюбленных, разумеется, лучших, она одаривала жемчужной раковиной.

Послышались голоса:

- Странная фантазия.

- Очень милая.

- Нескромная!

- Очевидно, она имела в виду «Жемчужину» Врубеля.

- Вадим! Вот откуда у тебя чудесная перламутровая раковина! Я и не знала, - воскликнула Марина превесело, без малейшей тени ревности или досады.

Все рассмеялись.

- Наговаривай, наговаривай, - отмахнулся Вадим. - А что если я скажу, что это твой подарок.

- Но я не училась в одно время с вами и не жила в общежитии на Мытнинской набережной.

- Такие подробности можно варьировать как угодно.

- Хочешь доказать всему свету, что твоя жена из шлюх? И как тебе с нею живется?

- Прекрасно живется! Потому что она не из шлюх. И Лиза Теплова, я думаю, не из шлюх.

- Ну, спасибо!

- А у меня вопрос, - подала голос Лариса Минина, оставаясь сидеть в кресле, но с телодвижениями, словно она, как русалка, расположилась на перламутровой раковине. - У кого из вас, однокурсников, жемчужная раковина?

Сергей Дроздов и Виталий Ивик, переглянувшись между собою, с комическим недоумением промолчали.

- Вадим? - вопросительно произнесла Анастасия.

- Сдается мне, - искренне расстроился Вадим, - мне кто-то подарил ее, только не Лиза. Не ты ли, Олег?

- К чему этот вопрос? - Марина направилась к выходу. - Прошу всех к столу. Небось, проголодались.

- Алексей? - Полина рассмеялась.

- Нет, Лиза Теплова, то есть такие, как она, ведь они встречаются в каждом классе и курсе, не в моем вкусе.

- Да Алеша вскоре женился, да на красавице, - сказал Олег. - Нечего ему было заглядываться на Лизу.

- Хотим знать историю Алеши! - вскричали Катя и Вера.

- Вадим? - снова подала голос Анастасия.

- История Алеши непременно прозвучит! - обещал Вадим, уходя в сторону веранды, то есть по лесенке на второй этаж. - Прошу к столу!

Стали подниматься по лесенке, то и дело останавливаясь.

- Лариса! Что ты так выставляешься? - вполголоса проговорила Наталья Васильева.

- А что такое! - с веселыми телодвижениями поднимаясь, изумилась Лариса Минина.

- Можно подумать, речь о тебе, и ты несказанно рада.

- Как же! Как же! Когда говорят о любви и о женщинах, меня всегда это волнует и трогает, словно речь обо мне.

- Да, правда, как мы себя должны вести? - оглянулась Полина.

- Что за вопрос? - сказала Вера.

- Как дамы и молодые люди в «Декамероне»? Они рассказывают всякие истории, нередко непристойные, а сами благочинны и рассудительны.

- Как сказать... Просто ни они о себе, ни автор о них ничего такого не рассказывают, мы ничего о них не знаем. Но что-то между ними наверняка было, - рассудила Катя

- Несомненно. Уж если монахини распоясывались, такое время было, что говорить о дамах, свободных и праздных... Они только любовью и жили. А нам приходится еще на работу ходить, - Наталья даже вздохнула.

И тут все заговорили разом, поднимаясь выше по лесенке на веранду:

- Но мы-то кое-что знаем о себе.

- Значит, будем рассказывать и о себе, пусть и в третьем лице, правда?

- Нет, нет, у меня вопрос не о том. Как нам вести себя вне бесед и рассказов, когда уже здесь невольный флирт и кокетство, смех и веселые взгляды - сплошной соблазн... А дальше?

- Что дальше?

- А дальше, если случится с кем уединиться, можно ли, ну, вы понимаете?

- От слов перейти к делу? Неплохо бы... Но на что это будет похоже?

- Я вам скажу... На «Декамерон»...

- А ну вас! Какие-то правила нам следует соблюдать.

- Когда тема секс, какие правила? Думаю, нам надо отпуститься.

- До эротики - да! Но никакого порно. Это для козлов.

- А мы не козочки.

- Для успеха дела свобода рассказа и свобода поведения необходимы.

Никто не спешит к столу, женщины собрались у окон, говорят все разом, вероятно, чтобы унять волнение, все же обстановка нова и слишком интимна... Разносятся голоса, мелькают взоры, лица крупным планом:

- Неплохо, неплохо.

- Неплохо? По мне очень волнительно.

- Сегодня, когда в жизни секса хоть отбавляй, нам хочется нежности, внимания, любви.

- И большой настоящей любви, как в песне.

- А где ее взять, если мы сами излучаем лишь сексуальность через все изыски моды, а не нежность, внимание, любовь?

- Не знаю, не знаю... Может быть, я не очень различаю секс от любви, - от одних взглядов и разговоров, таких, как здесь, меня бросает в дрожь, и я готова влюбиться в первого встречного.

- Даже из однокурсников Вадима?

- Да, конечно.

Входят мужчины, и все усаживаются за стол - это под занавес...

«Я вас любил...»

После ужина  все вышли на вечернюю прогулку, кроме Марины и Полины, которой хотелось переговорить с нею, и она вызвалась помочь с посудой. И тут появился Вадим. Марина заметила, как он поглядывает на Полину, обретшую шарм, словно из Золушки превратилась в принцессу. Вадим, против обыкновения, вызвался ей помочь, не потому ли, что Полина не ушла со всеми?

- Полина похорошела? - спросила Марина у Вадима, когда они задержались на кухне.

- Не то слово. Кем она работает?

- Надо же. Ты никогда не обращал на нее внимания.

- Ничего особенного в ней не было. Да, некрасивая была... А теперь - не узнать.

- Хочешь приударить?

- Неплохо бы, черт возьми!

Слово за слово разыгрывается сценка ревности, с уходом в спальню, куда никого не допускают, и они, рассмеявшись, по-быстрому предаются любви, посколько оба раззадорены атмосферой...

- Владея компьютером, уже потеряв работу, когда все теряли работу, Полина нежданно-негаданно стала секретарем-референтом в крупной компании.

- Нет, в ней что-то особенное появилось.

- То особенное, что заметил в ней Князев еще на нашей свадьбе и все танцевал с нею, пока жена не увела его.

Вадим выше среднего роста, все тянется вверх, полнеющий, плотный детина, с движениями рук и ног, исполненными подчеркнутости до артистизма... Марина - худенькая, с тонким лицом, с характером молодая женщина, уже впадающая в беспокойство, что у нее нет детей.

Поэтому при всяком удобном случае, лишь бы Вадим проявил готовность, она отдавалась ему, да с безоглядной полнотой, поскольку первые годы замужества ни за что не хотела раньше времени забеременеть, лелея честолюбивые устремления преуспеть, если не в карьере, то утвердиться как личность.

А сейчас, имея такой коттедж, кроме хорошей городской квартиры, остается лишь народить детишек, всласть наслаждаясь любовью. Марина чувствовала, что становится ненасытной, а Вадим уставал и вообще давно поглядывал по сторонам в поисках разнообразия и свежих впечатлений, что мужу как писателю Марина прощала, лишь бы он с повинной возвращался к ней, и привкус греха, не говоря о его влюбленности, приносил им новое волнение.

Алексей Князев, не видя нигде Полины, вернулся на веранду, где принялся ей помогать убирать посуду и уносить на кухню. У нее был смущенный вид, ей, верно, не хотелось продолжения разговора о давней его минутной влюбленности, решил он. Но Полина хотела переговорить с Мариной, не успела толком все рассказать, как Вадим появился и вызвался галантно помочь не жене, а ей, и вскоре осталась одна.

Появлению Князева Полина обрадовалась, с предчувствием приключения. Посуду мыть Полина не стала, пусть другие девушки помогут Марине, и ушла с Князевым в гостиную, где теперь горели свечи и где стали собираться еще до звона колокольчика в окно.

Вадим подсел к Князеву, который устроился позади Полины.

- Теперь, Алеша, ты?

- Нет, - Алексей поднялся и отошел в сторону, - Вадим, лучше ты... Я все тебе поведал в разное время, так что сам все выстраивай, как хочешь, не указывая на меня пальцем, под условным именем, только не очень выдумывай от себя.

- Хорошо. Ведь твои истории я уже набрал. Но для интриги все же скажу, что я слышал их от одного из моих однокурсников.

Алексей Князев кивнул, обрадованный тем, что Вадим все взял на себя, рассказывать о себе перед ребятами, еще куда ни шло, но перед молодыми женщинами - сложно, ибо болтать с ними запросто никогда не умел, слишком близко принимая к сердцу самый мимолетный взгляд, а интерес и ласку выдерживая с трудом, с годами все больше.

Когда все вновь собрались, после ужина некоторые навеселе, Вадим опустился в кресло рассказчика и обвел всех веселым взглядом.

- Эта история, точнее три истории, рассказана мне одним из моих товарищей, который решил сохранить инкогнито, и мне доверил вам поведать, - при этом он взглянул на Алексея Князева, и все невольно сделали то же. - Нет, нет, эти истории могли произойти с каждым из нас. Назовем нашего героя любым именем...

- Алеша, - подсказала Марина, догадываясь, что речь именно о нем.

Все рассмеялись.

- Можно и Алеша. Ты не возражаешь? - Вадим обратился к Князеву.

- Нет, конечно. Алеш на свете хоть пруд пруди.

- Пруд любви, да? Словом, мы все Алеши.

- А в пруд с кувшинками бросаются Алёны, - подала голос с соответствующими телодвижениями прельщения Лариса. - В пруд любви и секса.

- О том у нас речь, - продолжал Вадим, подняв палец, мол, разминка закончена, приступаем к истории под названием «Я вас любил...»

- Это что, будет сочинение для восьмиклассников? - решил обнаружить свое присутствие Сергей Дроздов. Вадим не отреагировал и продолжал:

- Наш Алеша родился в небольшой деревушке в Псковской губернии, неподалеку Михайловское, пушкинские места, но в такой глуши, что в школу ходить далеко, и среднюю школу он кончал в небольшом старинном городке, жил в интернате за символическую плату, на всем готовом, как в детских домах, но со свободой, какой не обладали дети в семьях. Может быть, поэтому нравы в интернате были самые романтические.

Один мальчик-переросток там верховодил, самая надежная опора воспитательницы из учительниц школы. Он вскружил голову девушке из восьмого класса, писаной красавице, за которой на танцах в Доме культуры приударяли городские парни. И что вы думаете? Ночью она приходила в комнату, где спали мальчики, при этом один из них прибегал к ней звать на свидание, и влюбленные вскоре перешли всякие границы, и девушка к новому учебному году не вернулась, поскольку забеременела и родила сына, а ее возлюбленный уехал куда-то.

Теперь в интернате верховодил наш Алеша, и надо сказать, если тот властвовал силой, то он скорее как личность, чье достоинство и превосходство очевидны равно как для детей, так и учителей. Но и он, подкошенный стрелой Эрота, повел себя не лучше, чем тот: влюбленный в одну девушку из городка, да они учились в одном классе, собирались вместе на берега Невы, Алеша привлек внимание дочки англичанки из Москвы... Это случилось весной, когда он сдавал выпускные экзамены, а Мэри, как он ее звал, училась в восьмом классе. Чуть раньше, в мае, выпускники ездили в Михайловское на экскурсию, где они по памятным датам постоянно бывали, - на прощание с Пушкиным.

Англичанка взяла с собой дочь, и тут-то Мэри заговорила с Алешей, одетая так и по повадкам москвичка, как ее мать, да так - всюду с ним, чем вызвала ревность у Маши, и она словно исчезла из его жизни, провалилась на экзамене, а Мэри - всегда на виду: у школы, у интерната, на берегу реки с бескрайними далями...

Англичанка отпускала дочь с Алешей в кино, очевидно, вполне доверяя ему, и это уединение в полутемном зале, когда она невольно хваталась за его руку, пугаясь чего-то или, наоборот, в восторге от событий на экране, их так сблизило, что, возвращаясь пустынными закоулками ночью, они держались за руки, при этом пальцы ее, тонкие, сухие, нежные, явно ласкались, так что он однажды спросил:

- Что ты?

- Это? - она, отнимая и вновь возвращая руку, кончиками пальцев приглаживала его ладони.

- Что ты делаешь?

- Как! Ты еще спрашиваешь? Ведь я люблю тебя! - и она остановилась, близко-близко в тьме звездной ночи взглядывая в его глаза, и ее глаза светились, как звезды, живые человеческие, нет, именно девичьи.

- Ты любишь меня? А не рано?

- Если я полюбила, значит, самое время.

- Идем. Уже поздно.

- То рано, то поздно... А я только что сделала признание, поразительное и для меня самой! Под этим небом, перед всеми звездами Вселенной...

- Как Татьяна Онегину.

- Не принимаешь всерьез. Хорошо.

- Хорошо?

- Так лучше. Если бы ты меня обнял, хотя бы всего лишь обрадовавшись случаю, я бы пропала.

- Почему бы пропала?

- Влюбилась бы до смерти. А так, может быть, все пройдет, как проходит детство и юность.

- Так все серьезно?

- Самое серьезное, что было в моей жизни.

Вадим замолчал. Все ждали продолжения. Вадим поправлял свечу, а затем и другой занялся. Раздались голоса:

- Это все?

- А лучше вряд ли что еще будет

Вадим снова посмотрел на Алексея Князева и как-то отстраненно продолжал:

- Уже расставшись, он напишет ей письмо, влюбившись в нее по-настоящему, а его письма она будет показывать матери, не все, прося его меньше писать о любви, похоже, она переросла свое подростковое чувство... Однажды он приедет в Москву, куда они вернулись, и в прогулках по городу она снова загорается чувством, а он томится жаждой обладания до мук и однажды добивается своего, правда, так и не разобравшись, что произошло, лишь ее лицо при свете утра, взволнованное, смущенное, светло-розовое, исполненное нежности...

Это она идет навстречу - на прощанье...

- Алеша, ты моя первая любовь.

- Ты прощаешься со мной? Мы расстаемся навсегда?

- Не знаю. Но с нашей юностью в пушкинских местах мы уже расстались. И эта встреча в Москве и наши прогулки... Лучше не бывает. Я знаю, как ты меня хочешь, для тебя это венец... А для меня конец моей юности и первой любви. Возьми меня. Я хочу, если уж на то пошло, чтобы ты остался в моей жизни и первым моим мужчиной.

В разлуке он уже не мог жить, просил выйти за него замуж, но она уже не радовалась его письмам, такого тона и смысла, что даже маме не покажешь... И перестала отвечать на его письма...

- «Я вас любил...» - с чувством воскликнула Лариса, а продолжение стихотворения словно пронеслось под ночными небесами далеким эхом.

- В это-то время Алеша встретил девушку, - чуть иным тоном продолжал рассказ Вадим, - на которой он вскоре женился, поскольку роман был скоропалительный, как нынче сходятся, едва познакомившись, но жениться не спешат, выжидая чего-то, но Алеша приглянулся девушке, а она ему тем более, красивая, застенчиво-скромная, ну, прямо Натали Пушкина... Да и звали ее Елена? - Вадим посмотрел на Князева, тот кивнул машинально, что заставило женщин переглянуться: значит, все-таки речь о нем. - У Елены была матушка в годах, вылитая Коробочка у Гоголя в «Мертвых душах», у нее была дача в садоводстве, а жили они в коммунальной квартире, занимая комнату при входе, и можно было подумать, что у них отдельная квартира, соседей не видно и не слышно, только на ночь дверь изнутри закрывалась на крюк.

Елена работала, а мать на даче; встречаясь с Алешей, она сразу стала приглашать его к себе, чтобы вместе поужинать, и он оказался впервые в городе в домашней обстановке. На выходные они уезжали на дачу, где его оставляли на ночь. Мать и родные Елены - все вокруг смотрели на него как на жениха. Елена смеялась и также выслушивала его объяснения в любви, позволяя целовать ее при случае.

Однажды, побродив по ночному городу, Елена оказалась перед закрытой изнутри на крюк дверью. Со смущением позвонила, по эту пору лета из соседей в квартире оставалась одна старушка. Она решила, видимо, не открывать, мало ли кто там бродит. Елена спустилась на площадку лестницы и в окно увидела во дворе Алешу: он не ушел, ожидал, верно, когда засветится ее окно. Он побежал наверх, и девушка так обрадовалась ему, что кинулась ему на шею и шепотом сказала, что любит его, в чем не была до сих пор уверена.

Они выбрались во двор, и тут Алеша посмотрел наверх: окно в коридоре было распахнуто, лето, жарко и ночью, а рядом водосточная труба. Он без особого труда поднялся до третьего этажа по трубе и с опасностью для жизни сумел добраться до окна. Откинув крюк, он впустил Елену, а сам уже вышел на лестницу, но она схватилась за его руку и потянула вовнутрь. Соседка, если и не спала, не решилась выглянуть.

Дальнейшее - ясно.

- Нет, нет, мы собрались здесь для бесед о любви и о сексе без купюр, без цензуры и ханжества, - возразила Лариса Минина. - Все согласны? Голосуем.

Все рассмеялись, голосовать не стали. Вадим снова перешел к отстраненному по тону рассказу, предварив его замечанием:

- Здесь кстати совершенно реально в целой серии любовных эпизодов в несколько лет можно показать всё, что демонстрируют в фильмах, с обсуждениями, они же, с подачи молодой женщины, которую просвещают подруги, перепробуют всё, с проступающей тревогой у жены, мол, она не получает того удовлетворения, о чем говорят как о оргазме...

Раздались протесты.

- Он заскочил вперед.

- Как прошла та ночь?

- Это же самое интересное!

Вадим снова переглянулся с Алексеем Князевым и продолжал так:

- В окно светила белая ночь. После объятий и поцелуев, как бы пробных, осторожных, Елена сказала:

- Оставайся. Мосты через Неву разведены уже или будут разведены.

Ночь принадлежала им. Он какими-то словами пожелал увидеть ее всю. Они ведь уже вместе купались на Неве у Петропавловской крепости и в лесном пруду на даче. Она замечала, как на Алешу обращают внимание девушки, он был, хотя и невысокого роста, строен, широкоплеч, а себя считала не очень приметной, больше из застенчивости и врожденной скромности. У себя дома Елена смело скинула платье.

- Всё? - спросила она скорее в шутку.

Он кивнул. Чтобы поразить Алешу своей смелостью, она сняла лифчик, и он впервые увидел девичьи груди, маленькие издали, и хотел подойти к ней, но она подняла руку, останавливая его, и в этот же момент спустила трусы и сделала шаг вперед, освобождаясь от них, и предстала перед ним обнаженной Венерой, милая, смущенно-радостная, со стройным бюстом, с тонкой талией и слегка тяжелым туловищем.

Лариса Минина словно вся закружилась в кресле и посмотрела на Олега Соловьева с торжеством.

Вадим продолжал:

- Алеша все любовался ею, Елена прошлась по комнате у двери, не позволяя ему приближаться к ней и прикасаться. Затем накинула на себя халатик и принялась стелить постель на разложенном диване. Он разделся и лег в постель в трусах и в майке, она же сбросила халатик и дала себя заключить в объятия. И вдруг отпрянула, испугавшись присутствия кого-то третьего. Но отступать, в принципе, было поздно. И хотя он постоянно твердил о любви и уже недвусмысленно жаждал, кроме поцелуев и объятий, большего в укромных местах леса или парка, то она уже не смела отказывать ему, ибо сочувствовала его мукам. Надо было лишь закрепить договор.

- Ты меня любишь?

- Очень.

- А ты на мне женишься?

- Да, конечно. Это само собой.

- Обещаешь?

- Во мне ли дело, Елена, это ты выйдешь за меня замуж?

- Да. Я твоя.

В сиянии белой ночи они не укрывались, чтобы видеть друг друга, и если ее тело, ее груди, живот, бедра - всякое соприкосновение, помимо акта, доставляло ему радость, она впоследствии призналась ему, что он показался ей, с пылом набрасываясь на нее, разводя ей ноги и проваливаясь меж них, смешным, как лягушка.

В гостиной пронесся смех.

- Конечно, мужчина, хотя и считает себя властелином, смешон в половом акте, как кузнечик, - объявила со знанием дела Лариса.

- Все-таки странно, как в первую ночь замечать такие подробности.

- Всегда надо укрываться сверху простыней.

- А то выходит порнография, что смешно и нелепо.

Вадим продолжал:

- Вскоре они поженились и принялись во все ночи испытывать и переиспытывать любовь, и, хотя, казалось, все было хорошо, веселое дыхание, вскрики, Алеша мог поминутно возбуждаться и вновь приступать к вожделенной охоте питомцев Эрота, не он, а жена стала уставать, может быть, от работы, да она еще училась в вечернем отделении вуза, и нередко он не мог заснуть, ведь обидно, что ему отказывали в любви.

Между тем Елена от разговоров с подругами и на работе с товарками постоянно узнавала новые подробности о любовных отношениях мужчины и женщины, и даже женщины и женщины, обо всем, что ныне выставляют нахально, переходя все границы, в фильмах и в интернете. Просвещалась Елена и у однокурсницы, которая еще замужем не была, но обо всем знала.

Елена признавалась подруге:

- Я испытываю потрясение, когда дело идет к концу у Алеши, он так нежно и страстно то припадает ко мне, заключая в объятия, то целует меня всю, а я тороплю его, чтобы он продолжал и еще, и еще, и он сам как помчится вскачь, но я уже боюсь, - пользоваться презервативами мы не любим, соприкосновение должно быть непосредственным, как при поцелуях, - как бы он не извергся там, побыстрее салфетку, и он со стоном исходит, и я довольна, но потом все думаю: а оргазм у меня был или нет?

А подруга как более опытная говорит:

- А какой у него, ну, ты понимаешь, - показывает двумя пальцами расстояние, - такой?

- Обычно у него, мне кажется, совсем маленький. Смешно сказать, как у ребенка. Но едва коснешься пальцем, он оживает...

- Из сосиски превращается в сардельку? Чего еще хочешь?

- А длина? Мне все кажется, у него не очень длинный, скорее короткий.

- Не выдумывай. Алексей, правда, среднего роста, но строен, хорошего сложения, сексуален, как выражаются американцы.

- Да, я знаю, он мужчина настоящий, никаких комплексов в отношении и роста, и всего остального... Когда я не без досады восклицаю: «Какой маленький!», он воспринимает это за шутку, принимается ласкать и целовать меня всю...

- И даже здесь?!

- Нет, нет, здесь для его глаз запретная зона, лишь издали ему нравится видеть меня обнаженной, в ванной, мы нередко вместе принимаем ванну, продолжая и здесь запускать его куда следует...  Один раз, еще раз, а затем его не удержишь.

Разносятся вздохи и голоса:

- Все так, все так.

- Счастливые часов не наблюдают.

- Я и веду речь о всех треволнениях влюбленных и мужа и жены со времен Адама и Евы, - заметил Вадим. - Поначалу Елена, хотя смело показалась ему обнаженной в первое же свидание и уступила скорее из любопытства, чем из желания, уступила его пылу влюбленности и страсти, была стыдлива и скромна. Даже презерватив натягивать на его член стеснялась. Но жажда любви с полной отдачей у нее была не меньшей, чем у него, и они, приезжая на дачу, уходили в лес за грибами, а там с волнением выискивали не грибы, а укромные места, чтобы поспешно снять трусики и спустить штаны и предаться сексу, будто они не муж и жена, или любовные бдения супругов уже не имели прелесть новизны дома...

Зимой, приезжая на дачу покататься на лыжах, венцом лыжной прогулки для Елены было то, что все чаще она отказывала мужу в теплой постели дома, ссылаясь на усталость и что рано вставать, - в едва протопленной даче, раскрыв холодную постель, с ярким румянцем от морозца и бега на лыжах, она уступала с волнением, словно в столь необычной обстановке ей в самый раз любить всласть.

И вот пришло время, как она, осмелев, стала маленького не пальцами ласкать, а языком, - при этом с уверенностью можно сказать, они имели об оральном сексе лишь самое смутное представление, или даже никакого, - целовать Алешу в губы, в глаза, в плечо, в живот, как он ее с первых свиданий, она давно привыкла, а тут ниже приникла губами и счастливо рассмеялась: от поцелуев маленький рос, с головкой, которая как бы сама просилась в рот... Ах, ах!

Она чувствовала, как Алеша весь вздрагивал от сладостной истомы, пронизывающей все его тело - от живота до сердца, и сама испытывала сладостный соблазн на грани греха, словно это измена мужу с неким таинственным существом, столь похожим на змея, обольстителя Евы...

От ласки поцелуями головки затем незаметно проявились глотательные рефлексы, а маленький все рос, больше, чем обычно, и уже не вмешался во рту, и его поспешно запускали туда, куда он весь устремлен, такой большой и плотный, что торжество было почти полное.

А затем - и пальцы были задействованы... Все виды и формы любви и секса сами словно бы открыли...

Но поиск продолжался... Если Алеша, даже влюбляясь или испытывая влечение в какие-то моменты к той же подруге Елены, не думал реально действовать, зная, что в конечном счете он своего добьется, а дальше что? И что это будет? Прелюбодеяние - ради чего? Ради такой малости, что он мог устроить себе, принимая ванну?

В гостиной все невольно переглянулись, смутив Алексея Князева, который, впрочем, уже знал, что ничего особо зазорного он не совершал, хотя смолоду весьма стыдился избытка своей сексуальности. С детства он ходил в баню, а ребенком даже с матерью в женский банный день, и в городе в баню, что было привычно, но, женившись, он впервые стал принимать ванну, и это уединение в воде с самим собой нагишом поначалу тотчас вызывало эрекцию, словно формы и строение его тела вызывали у него самого сексуальное искушение, и оно требовало разрядки.

Вадим, махнув рукой, мол, что мы в ванной вытворяем, известно, продолжал с легким удивлением:

- Елена по эту пору и вовсе расцвела, и в нее влюблялись, а на работе из начальства вполне серьезные люди, женатые, семейные, и вот один добился ее согласия на встречу в городе, что могло повлечь, ей было ясно, к чему. Явно влюбленный, весьма солидный мужчина говорил о своей жене и детях в хорошем тоне, из чего выходило, что он не думает оставить семью ради новой любви, а хочет лишь полакомиться... А Елене сыграть роль лакомства, чтобы уяснить хотя бы насчет оргазма, хотелось, и она все больше склонялась к новому опыту. Между тем она сама сказала Алеше об увлечении ею начальника отдела и даже о своих промахах, что весьма возмущало его.

У нее было какое-то дело в городе, чем решил воспользоваться женолюб и сказал, что и ему надо быть в тех местах, он подъедет на машине. В принципе, что тут особенного? Но Елена заволновалась, заехала домой, Алеша был дома и вызвался с нею выехать в город, заодно в кино сходить. Елена не стала отговариваться и что-то придумывать, явилась на свидание с мужем. Начальнику пришлось отговариваться и поскорее сесть в машину и уехать.

Елена не утаила от Алеши, как это все получилось.

- Ты молодец, Алеша! Он сразу отступил и улизнул. Ты меня спас от падения. О, милый, я еще больше люблю тебя!

Алеше обнимать и любить спасенную Елену, конечно, куда было сладостнее, чем если бы повинившуюся в падении из-за любопытства.

Елена сочла за благо перейти на другую работу, да ближе к дому. При приеме на работу, стало сразу ясно, новый начальник глаз на нее положил. И было в этом роде несколько историй, как Елена переступила черту и, казалось, нашла более подходящего партнера, чем Алеша, и ушла из дома...

Все притихли, словно ожидая продолжения, и заговорили:

- И где это было?

- И когда?

- Ну, мы же все здесь родом из СССР. Сами знаете, с чем вступали в жизнь.

- Но это же не секс. Это все-таки любовь.

- Какая разница! Лишь бы это нам доставляло самые приятные и волнительные ощущения.

- На сегодня довольно, - распорядилась Марина как хозяйка. - Я всем устроила постели. Приятных сновидений!

- Жаль, но вздремнуть до утра тоже надо, чтобы со свежими силами продолжать беседы о любви завтра, - усмехнулся Олег Соловьев.

Лариса, последовав вперед за Мариной, заговаривает с нею:

- Ну, что значит размер? Большой или маленький, точнее, длинный или короткий, толстый или как штык. Я никогда не придавала этому значения. Все дело - в моей сексуальности и охоте моей разыграть страсть.

- А Князев возбуждает тебя? - спросила Марина.

- Нет, вот я и хочу проверить. Устроишь?

Марина, вспомнив о Полине, решительно сказала:

- Нет. Он просто не обращает на тебя внимания, вот и не возбуждает.

- Да, старается меня не видеть, это странно.

- Я думаю, это от того, что ты слишком выставляешься, разыгрывая из себя секс-бомбу. Олег, по-моему, по-прежнему к тебе неравнодушен.

- По-прежнему неравнодушен? Обрадовала. По правде сказать, это я была к нему неравнодушна, как Лика к Чехову, но тот проглядел ее, чтобы ухватиться за Книппер, уже больной. Что говорить, русский человек на рандеву - жалкое зрелище.

- Я устроила тебя здесь. Спокойной ночи.

- Спасибо, Марина! - женщины расцеловались.

Марине легко было догадаться, с кем свести Князева ради проверки и отвода ее от Вадима. Полина еще не улеглась.

- Послушай, Полина, как тебе Алеша Князев?

- Это о нем рассказывал Вадим?

- Вадим рассказывал историю со слов Алеши, возможно, им выдуманную, но что-то сходится с его жизнью.

- У него в самом деле пенис настолько маленький, что из-за него жена оставила его?

- Не знаю. У однокашников все на языке, но я никогда не слышала, что бы кто-то упоминал о нем в этом смысле... Елену я видела... В самом деле была весьма похожа на Натали Пушкина, очень порядочная, пробовала курить, а потом бросила, поскольку смешно же, жена курит, а муж нет...

- Детей не было у них?

- Нет. Он заинтересовал тебя?

- Ну как? Но, знаешь, на твоей свадьбе, о, когда это было, он все танцевал со мной и влюбился...

- Первый раз слышу, - Марина не поверила.

- И я ничего не знала. Сегодня признался, хотя даже моего имени не помнил. Его взгляд я чувствую и оглядываюсь.

- Я тоже его взгляд чувствую, думаю, и другие женщины... Я заметила, на него девушки обращают взор еще издали. С виду неприметный, невысокий, но он видит нас, и мы отзываемся инстинктивно. Но при ближайшем соприкосновении с ним не так легко сладить - даже его товарищам, а женщин он не выносит, за редким исключением.

- Тебя выносит?

- Да. Мы с ним друзья и даже больше, чем он с Вадимом.

- Друзья?

- Я в дружбе со всеми приятелями Вадима.

- Вадим хорош всем - и деловит, и талантлив. Но рядом с ним мне больше нравится Князев, если даже это у него маленькое.

- Хочешь проверить?

- Как?!

- Лариса уже подкатывалась ко мне. Узнав, в чем его горе, она решила не то, чтобы его утешить, а проверить... для собственной коллекции мужчин. Устроишь, говорит? Я сказала: нет.

- А мне ты готова помочь сойтись с ним?

- Да.

- Это потом?

- Почему не сейчас? Обстановка самая подходящая. Сойдет всего лишь за шутку.

- Розыгрыш? А он не обидится?

- Я сведу вас, и он поймет, в чем дело.

- А в чем дело?

- У тебя склонность к нему. Да это он давно заметил.

- Похоже, мне уже нельзя отступать, как я привыкла, обрекая себя на одиночество.

- Идем. Прими это приключение за сон в летнюю ночь.

Проходя по комнатам, погруженным в тьму ночи, с белеющими постелями на диванах, кушетках и креслах, Марина привела Полину в свой кабинет, который уступила на ночь Князеву. На узкой старинной кушетке сверкала белизной постель; Алексей сидел за письменным столом при свете настольной лампы и просматривал несколько заветных книг, обнаруженных им в большой библиотеке Вадима.

Марина с легким стуком открыла дверь и сказала:

- Алеша, ты не спишь. К тебе гостья, - подтолкнув Полину вперед, она закрыла дверь и ушла.

Оставаясь у двери в полутьме, девушка, стройная, небольшого роста, казалось, еще совсем молоденькая, как подросток, с лицом, весьма своеобразным: явно неправильные в разных местах  черты делали ее обычно некрасивой, но тут же она могла показаться не то, что хорошенькой, а настоящей красавицей, что зависело, верно, от ее внутреннего состояния. Она всплеснула руками, словно выражая недоумение, зачем она здесь.

Алексей поднялся к ней навстречу без тени улыбки:

- Не туда попали?

- Нет, Марина вообразила зачем-то нас свести.

- Разве она не сказала вам зачем? Наверное, было какое-то обсуждение, чтобы вы решились.

- Да. Мне хотелось спросить вас, насколько правдива история, рассказанная с ваших слов Вадимом. Это ваша история?

- В общих чертах и в каких-то подробностях, да. Но, думаю, у многих та же история - в общих чертах и в каких-то подробностях.

- И у Вадима с Мариной? - рассмеялась Полина.

- Наверное, - рассмеялся и Алексей - совсем по-юношески. Он вообще казался моложе своих лет.

- Коли все так, нет вопроса. Я пойду.

- А какой был все-таки вопрос, если дамы выбрали вас все выяснить?

Девушка смутилась, и ее лицо исказилось гримаской муки от стыда.

Он взял ее за руку:

- Не смущайтесь так. Я понял, о чем была речь у вас. Правила наших открытых бесед о любви и сексе позволяют любые вопросы и даже испытания. Мы даже можем с вами поцеловаться и обсудить, что означает вообще такое соприкосновение в любви, как поцелуй.

- Сейчас?

- Вы не против?

- Нет. Это же как игра.

Алексей осторожно обнял девушку, она, взглядывая на него снизу, подставила губы в розовой помаде. Ей это понравилось.

- Неплохо! - воскликнул Алексей Князев.

- Неплохо? - возразила Полина. - По мне очень хорошо. По-моему, это впервые мне поцелуи, да с едва знакомым мужчиной, нравятся.

- А я впервые - это возраст - так осознанно обнимаюсь с девушкой, ощущая всю негу и прелесть женского тела, а губы твои - это сладость неземная.

- Понимаю, игра.

- Нет, правда, не помню таких упоительных поцелуев в своей жизни.

Совершив несколько кругов по комнате, как в танце, они упали на постель, при этом поскольку кушетка узкая, девушка оказалась на ней, а он коленками на полу.

- А я едва умею целоваться. Это ты упоительно ласков и нежен.

- Готова остаться?

- Хочешь увидеть меня голой?

- Неплохо бы.

- Мне не удастся тебя расшевелить?

- Проще простого.

- Выключим свет.

- Хорошо, - он поднялся, выключил настольную лампу. Между тем девушка скинула весьма нарядное платье-сорочку и залезла под простыню с легким покрывалом. Он тоже разделся. Она отодвинулась к стене, предоставив ему основное поле, и с боку прилегла к нему. Поцеловав его нежно, она рассмеялась:

- Сейчас проверим, - и тут же отдернула руку. - Что там?

- Хочешь разглядеть?

- Это же игра. Сон в летнюю ночь. Я сплю и обнимаю...

- Осла.

- Какая нежная кожа у осла.

- Ночь нежна.

- Я знаю, есть такой роман «Ночь нежна». Не читала.

- Я тоже.

- Не отвлекай меня метафорами. Здесь вещи поважнее.

- Сама жизнь и ее таинства.

- Хорошо, говори, а я, - девушка обнажила его мужское достоинство, - опыт у нее был, но всегда какой-то неудачный, по разным причинам, по ее воспоминаниям, - не скажешь, маленькое, но довольно мягкое, хотя явно в возбужденном состоянии, - она поцеловала его, на что никогда не решалась, несмотря на просьбы и требования, отговариваясь, мол, я не шлюха.

Алексей вздрогнул, и токи истомы пронизали и ее тело; она продолжала его целовать, казалось, с еще большим сладострастием, чем в губы. И вдруг он поднялся стоймя, и она испуганно приподнялась, скорее сбрасывая лифчик и трусики...

Алексей подхватил обнаженную девушку, миниатюрную на удивленье, и, опустив ее на себя, начал вожделенную охоту, при этом он с неменьшим упоением в глазах любовался ее удивительно похорошевшим лицом, стройным бюстом, касаясь пальцами рук ее грудей. А она то выпрямлялась, то ниспадала к нему, как в скачке на коне.

- Боже! Как хорошо! Но что мы делаем? Мы не приняли мер предосторожности.

- Не бойся, - отвечал он, - ты скорее изойдешь, чем я.

- Но я не хочу скорее. Опусти меня под себя, - когда же они переменили положение, еще более сладостное, она попросила его. - Замри.

- Остановись, мгновенье! Ты прекрасно? - он продолжал обнимать ее нежное, словно ускользающее, тело, плоть сладострастия и любви.

- Еще все впереди! И счастье, и любовь...

- А здесь, - он снова приступил, подмяв ее под себя, и тут она с вскриками изошла, - а здесь лишь муки Эроса.

- Уходишь?

- Так хорошо, что это я должна пережить одна.

Накинув на себя платье, у двери она обернулась:

- Мы встретимся еще?

- Если хочешь.

- Признаться, у меня опыта мало, не то, что у Ларисы, которая глаз на тебя положила, а Марина решила, что я больше тебе  подхожу. Отступать мне было некуда, и я вошла к тебе.

- Молодец!

- Я буду рада с тобой встретиться, даже если ничего лучше, как сейчас, не получится.

- Чудесно. Откровенно говоря, я не надеялся на такое приключение, принимая предложение Вадима. Ты хороша, гораздо лучше, чем Лариса.

- Она же красавица.

- Это ты красавица.

- Как?! Иногда я так выгляжу, что мне страшно на себя посмотреть.

- Эта мука и рождает твою красоту и грацию.

- Грацию?! Я такая неловкая.

- Эта твоя женственность, в которой ты не отдаешь отчета. А Лариса играет ею намеренно, с расчетом.

- Похоже, ты знаешь ее хорошо.

- Да, у нее был роман с Олегом Соловьевым...

- Роман?!

- На словах, как у Чехова с Ликой Мизиновой.

Полина снова подошла к нему и присела:

- Расскажи.

- Рассказывать тут нечего. Они редко и случайно виделись, бывало, созванивались, а в это время разыгрывались ее романы с ее карьерой в сфере шоу-бизнеса.

- Обо всем этом понаслышке я знаю. Марина думает, что Олег Соловьев был влюблен в нее, но она так и не ответила на его чувство.

- Эта версия явно Ларисы, а я знаю точно, что это Олег не отозвался на ее влюбленность и нешуточное увлечение, хотя бы потому, что примерно в это время он женился по любви. Конечно, Лариса в то время была очень хороша собой, юна и чиста, но Олег догадывался, какой она станет, и поостерегся променять шило на мыло. И оказался прав. Кроме всего прочего, его жена, скромная служащая банка, с началом перемен сделалась вдруг весьма состоятельной женщиной. Но историю Олега мы еще услышим, наверное.

- Наверное, - рассмеялась Полина. - Меня клонит в сон. Как не хочется от тебя уходить. Но и оставаться - это нахальство, не правда ли? Да уже утро. А мне надо вернуться в город, - она поцеловала его, отошла и обернулась у двери. - Пора пробудиться от сна в летнюю ночь. - Полина ушла.

Алексей Князев улегся, весьма довольный нежданным приключением, и тут зазвонил его мобильник.

- Алеша, это я. Тебя нет дома. Где ты? - звонила Елена.

Это было похоже на сон, как нередко бывало с ним, он продолжал с нею общение, кроме речей и снов, и сексуальное. Он жил в комнате, в которой она выросла, и остались ее вещи и книги. Ее мать давно умерла. Елена словно продолжала здесь жить, а только в отъезде. Ее образ постоянно проступал, как в воспоминаниях, что естественно, и словно наяву. Принимая ванну, он призывал ее, и она была здесь, где-то поблизости, со всеми ее жестами рук, движений пальцев, показательными по отношению к ее словам, то есть чувствам и мыслям, что она выражала как-то особенно, и теперь он понимал, что это грация, присущая ей, ее телу, всем изгибам, всем ее движениям - и ног, и особенно рук.

Дело доходило до галлюцинаций: он слышал, как открывали дверь в квартиру, узнавая, что это Елена, как открывали дверь в комнату, - и тишина, оглянется, никого. При всем при том он то и дело влюблялся, но на работе не шел дальше взглядов, и девушки, заинтригованные, вспыхивали, а он опускал глаза и уходил в сторону, и те думали, что ошиблись, нередко вопросительно поглядывая на него.

Словом, серьезных романов он избегал, случайных связей тем более, и тут, словно почувствовав его одиночество, с тем он явно помолодел, стали на него заглядываться девушки, вчерашние подростки с дома, на которых он не обращал внимания, но они, входя в возраст, стали возникать, то одна, то другая, чуть ли не требуя к себе внимания, здороваясь и заглядывая в глаза. Среди них вскоре он обратил внимание на одну...

Она росла в квартире на первом этаже с окнами во двор, она его знала, как знала Елену, он, конечно, встречал ее, и вот однажды, когда он спускался по лестнице, дверь внизу открылась, и на площадке показалась тонкая девушка с хорошеньким личиком, одетая со всеми изысками моды и удивительно изящно, - она, делая шаги к выходу, оглянулась наверх, глаза ее просияли нежным вниманием и смехом. Он словно впервые увидел ее, да и она, верно, понимала, что это час торжества ее юности и расцветшей красоты.

Девушка не вышла, а остановилась, словно уступая дорогу, но и он остановился, уступая ей дорогу. Он молча посмотрел на нее, отмечая ее новый облик, никак не выказывая своего тайного внимания и восторга. Но девушка, очевидно, почувствовала его тайное волнение и с просиявшей улыбкой поздоровалась. И они пошли со двора вместе. Оказалось, она переехала и забегала к матери.

- Вышли замуж?!- невольно воскликнул он.

- А что? - рассмеялась она, высокая ростом, чуть ли на голову его выше, склоняя голову к нему. - Я ведь уже не школьница, а студентка. Правда, мое замужество - это так. Еще неизвестно, получится ли у нас семья. Ведь он тоже студент. Легкомысленный мы народ.

- Хотел бы я быть на месте вашего студента, - пробормотал Алексей Князев. Девушка восхитительно улыбнулась, точно готовая приласкать его. Он откуда-то знал ее имя: Варя, - во дворе одно время оно часто звучало, подружки звали.

У метро они расстались. Варя посматривала на него вопросительно, возможно, хотела спросить о Елене, но так и не спросила. Возможно, этот вопрос ее занимал, и он не очень удивился, когда однажды к нему позвонили, и на площадке он увидел Варю.

- Простите, Алеша, - рассмеялась Варя. - У нас никого, а я ключи не взяла.

- Обождите у меня, - он привел гостью в комнату, которую она внимательно осмотрела.

- Не хотите чаю?

- Нет. Немножко вина я бы выпила. Ничего, если я закурю?

- Не следует. Не следует вам курить. Вы и так исключительно хороши собой и сексуальны.

- И вина не следует, Алеша? - не без усмешки произнесла Варя.

- Вино есть, - и открыл бар.

Взяв бокал, Варя улыбнулась по- детски:

- Не удивляйтесь, что вас я зову Алеша. Я так привыкла говорить о вас с подружками. Вы пользовались у нас, девчонок, успехом. Мы следили за вашим романом с Еленой. Вы развелись?

- Мы как-то об разводе не подумали.

- Но Елена ушла к другому мужчине?

- Да. Вы все знаете.

Они пили вино. Варя слегка опьянела и сделалась восхитительно прелестна. Он не удержался от соблазна обнять ее и целовать, и целовать, потому что она все увертывалась, виясь в его объятьях с пленительным сладострастием. Она осталась у него до утра, в восторге от мысли, что никому в голову не придет, где она.

- А муж?

- Какой он муж? Небось, рад, что меня нет и что-нибудь выкинул в том же роде, что и я.

Воспользовавшись случаем, он со знанием дела ласкал и любил юную, нетерпеливо страстную женщину, усмиряя и погружая в сладостную истому любви.

- Как это ты делаешь? - спрашивала Варя с нежной ласковостью в голосе..

Он делал то же, что ее студент, который скорее забывал о ней, весь захваченный нетерпением юности, а он именно ею и наслаждался, ее юностью, вместе с тем возникал образ Елены, воплощение женственности и красоты во всей ее интимной индивидуальности. Казалось, она следит за ним, и если ее присутствие он воспринимал, как благо, то теперь - за укор, как у Пушкина в незаконченном отрывке:

Зачем, Елена, так пугливо,

С такой ревнивой быстротой,

Так всюду следуешь за мной

И надзираешь торопливо

Мой каждый шаг?... я твой.

- Вы все еще любите Елену? - спросила Варя.

- Почему ты так решила?

- Вы же не скажете, что влюблены в меня. А ласкали и любили - мне на зависть.

- Как ты сказала?

- Что для меня всего лишь секс, для вас - любовь...

- Полюбишь и ты.

Девушка с чуткостью юности угадала его состояние и вообще его положение.

Елена довольно скоро не поладила с ее новым мужем и теперь всецело была занята работой, да больше в Москве. У нее там была квартира от компании. Время от времени Елена звонила, обыкновенно ночью, и они часами разговаривали - за счет компании, смеялась она. Однажды Елена сказала:

- Будешь в Москве, найди меня!

Прошел год, прежде чем представился для него резонный случай приехать в Москву. Они встретились - и все у них пошло по новому кругу спирали, со свиданиями в Москве и в Питере, где она выкупила две комнаты у соседей, и теперь прежняя коммуналка принадлежала им, где он занимался ремонтом спустя рукава.

Но звонок от Елены был. Или сон продолжается?

- А ты где?

- Я звоню из Москвы. Я возвращаюсь в Питер насовсем. Ты примешь меня... насовсем? - это был для них риторический вопрос. - Буду ровно через неделю. Ты так мне не сказал: ты где?

- Расскажу, когда приедешь. Это будет нечто вроде бесед о любви, какие мы ведем с тобой с нашей первой встречи. Даже в разлуке. Я был невеждой, а теперь, ты знаешь, я знаток любви, как Сократ.

- Ну так и я теперь знаток любви. Мы выработали наше счастье. Ты знаешь, это слова Анны Керн. И мои.

Студенческий монастырь на Васильевском острове

Под утро пошел дождь, и, воспользовавшись этим, в доме все спали, кроме тех, кому надо было вернуться в город. Уехал и Вадим по делам, увезя кстати Полину. Марина, провожая их, пригрозила им пальцем, впрочем, скорее для мужа, а у Полины спросила: «Как Алеша?», но та лишь молча взглянула на подругу и чуть покачала головой, мол, не нужно об этом говорить, при этом в ее глазах блеснули огоньки.

Около десяти к чаю в веранде вышли, кроме хозяйки, Анастасия и Виталий Ивик, который все норовил заговорить с нею о ясновидении, позже Сергей Дроздов, Алексей Князев... Затем появились Наталья и Вера с Катей, все наводили марафет, а последние прямо льнули друг к другу, не скрывая своих особых отношений. Наталья и Марина переглянулись, для них было новостью вдруг обнаружить лесбиянок среди одноклассниц.

Стало проясниваться, и вскоре выглянуло солнце, и всех потянуло на прогулку, а беседы начинать без Вадима - никто не брал инициативу на себя.

Марина приставила к уху мобильник.

- Владимир Иванович!

Звонил дядя Володя, который жил в университетском городке и где-то здесь неподалеку имел огород. Он возвращался из леса и решил заглянуть к ним. Марина, конечно, пригласила его, как всегда, радостно, хотя и смутилась слегка про себя. Как вести беседы о любви при дяде?

В это время она среди подруг находилась на лужайке неподалеку от ворот. Там показался черноволосый с сильной проседью и с такой же черной бородкой - не скажешь - старик, а высокий мужчина, стройный, с легким шагом, широкоплечий, как атлет.

- Это наш сосед. Я знаю его с детства и зову дядя. Хороший приятель моего отца. Это он нашел это место с полузаброшенным домом. Папа купил его, построили здесь дачу, а дом, настоящий дом, по тем временам нельзя было строить.

- С приходом новых времен вы возвели коттедж!

Владимир Иванович, помахав издали Марине, прошел к калитке в сторону лугов и моря. Очевидно, он не хотел вступать в контакт с ее гостями.

- Старик, а походка - какая легкость и сила, будто в бег сейчас пустится, - проговорила Наталья, вообще жадная до мужчин, но больше платонически

- Он был атлет еще со школы, и бегун, и пловец, и тяжелоатлет, а школу кончил с золотой медалью. Он приехал с Украины, учился на химическом факультета Университета, сразу аспирантура, ушел весь в науку, ну и преподаванием занимался, профессор, и вдруг, когда начался развал, остался ни с чем. То есть еще читает лекции. Его жена все болела, относительно недавно умерла. Дети выросли. Остался один бобылем, говорит, не теряя шутливой веселости хохла. Его фамилия Сергеенко. Надо накормить его чем-нибудь повкуснее, - и Марина, а взялись ей помочь подруги, ушла с ними в дом.

Показался Алексей.

- Я пойду на берег, - сказал он.

Марина с благодарностью кивнула ему, кстати, займет дядю.

Когда Алексей спустился вниз по довольно крутому склону к лугу, где погулять всегда приятно, словно это уголок детства, мужчина с явными приметами некогда прекрасного атлетического сложения выходил из пруда со свежей дождевой водой. Заметив удивление молодого человека, он весело рассмеялся. Мельком они и раньше виделись.

Алексей попробовал воду рукой: холодна, как в колодце. Владимир Иванович сделал пробежку туда и сюда и оделся.

- Владимир Иванович, я думаю, мы с вами знакомы, - сказал Алексей.

- Да, в гостях у Олениных я вас встречал. Не купались? Чем вы тут занимаетесь? И в лес не ходите, и огорода нет.

- Разговорами, - рассмеялся Алексей. - И не совсем пустыми, на этот раз.

- Надо же. Впрочем, серьезных разговоров я с некоторых пор не люблю. Бесполезно. Заговорили, задурили страну до распада! Как девку, которую затем бросили на панель. Или выпустили на подиум? - в сердцах бросив, вдруг рассмеялся Сергеенко.

- Да, - согласился Алексей. - Это как чума. И вот мы собрались за городом, как дамы и молодые люди у Боккаччо в «Декамероне» и ведем беседы о любви.

Владимир Иванович не рассмеялся, по своему обыкновению, а заинтересованно взглянул на молодого человека, вспыхивая жемчужной голубизной глаз.

- А Вадим, небось, все записывает, - снова рассмеялся он. - Что это он замыслил?

- Тема наших бесед та же, какая обычно всплывает на встречах одноклассников и однокурсников, потаенные любовные истории, словом, секс в СССР.

Владимир Иванович превесело и лукаво рассмеялся.

- Секс, которого не было, или который все-таки был?!

- Еще какой! Мука и радость нашей жизни.

- Отлично, молодой человек.

- Алексей Князев, - представился он.

- Имя-отечество мои как старика вы знаете. Сергеенко, - протягивая руку, он рассмеялся.

- В таком случае, вы, может быть, присоединитесь к нам? Нас было пять однокурсников и семь одноклассниц Марины. Почти все уехали, нас мало осталось.

- А Вадим?

- Он собирался к вечеру вернуться.

- Хорошо. Он будет грызть себе ногти, если пропустит мои истории.

- Чудесно!

После ужина, к которому приехал Вадим, а затем еще кто-то, Владимир Иванович, который чрезвычайно понравился молодым женщинам, они не хотели верить, что ему за шестьдесят, в гостиной повел речь на тему, по нынешним временам весьма банальную, что творится в студенческих общежитиях, особенно в праздники. А во времена его юности?

Владимир Иванович сходил домой и, переодевшись, оказался в вещах, в каких и молодежь не прочь щеголять, простых и вместе с тем исполненных благородства по расцветке и фасону. Он заговорил с привычкой лектора вести беседу:

- А во времена моей юности студенческое общежитие по своим порядкам напоминало уж точно монастырь, правда, предназначенный для совместного проживания монахов и монахинь, еще молодых и юных. Как так получилось, я не знаю. Возможно, сработали идеи равенства полов, свободы, да и проживание было практически бесплатно, как в Эдеме. Достаточно было завести охранителей в виде сонма ангелов, то бишь коменданта, вахтеров, хозяек белья и уборщиц исключительно из воинственных бабок и молодых женщин, включая коменданта, а в помощь им как идейных блюстителей порядка и нравственности Студенческий Совет общежития под эгидой Комитета Комсомола факультета. Посторонних в общежитие не пускали, в любой момент мог замаячить фигура милиционера; гостей пускали по удостоверениям личности лишь до определенного часа. После одиннадцати все запиралось, никакой музыки, никакого хождения. Лишь некий едва различимый шум присутствия множества молодых и юных сердец, что нарастает в праздники до взрыва и вспышек, как фейерверк.

А если тебя пронизывают тоска и томление и не заснуть, то кажется, что все общежитие этаж за этажом гудит, как лес весной, и слышно, как разносится трель и щелканье курских соловьев.

Я все вижу, как сейчас, в одной из комнат с двумя окнами, с пятью кроватями, а стол посередине, ближе к двери, и тут же два шкафа, они выдвинуты от стены, и там как бы утаенная кровать, которую занимает, разумеется, та из девушек, что там верховодит, но и она же больше всех томится, постоянно пребывая в поисках какого-нибудь исхода.

В то время пронеслись слухи, как одну девушку из нашего курса - она и выделялась по виду и нраву, как Манон, - уличили в грехопадении; по наблюдениям соглядатаев или доносу, выяснилось, что она запиралась в комнате, добро бы, с одним студентом, нет, то с одним, то с другим, а это уже даже не любовь, а похуже... Было учинено расследование, а вели его комендант и члены Студсовета отдельно, и обнародованы были, разумеется, через сарафанье радио, две версии прямо противоположного содержания...

Манон не выселили, это же ЧП и пятно на общежитие, в конечном счете, прозвучали слова «взять на поруки» и т.п., а на самом деле воспользовались ее опытом, но все же позже, поскольку она запустила занятия, ее исключили из Университета, изгнали из Эдема...

Но именно эта история нашей Манон и ее поклонников, с расследованием, возбудила у юношей и девушек и смех, и гнев, и беспокойство, и мечты, и вожделения - всю гамму чувств и треволнений, когда мы близко соприкасаемся с тайнами, столь сокровенными, как любовь и секс. Девушки из комнаты 423 и призадумались: как же быть? Самые заветные помыслы и желания надо оставить и вести себя, как монахини?

- Ну, что значит запирались? Может, всего лишь целовались?

- То с одним, то с другим?

- Целоваться можно то с одним, то с другим, если тебя окружают поклонники, а затем уж сделать выбор, кто из них больше люб.

- Если так рассуждать, должно пойти дальше, чтобы окончательно убедиться, кто больше люб.

Но позже все уже знали, что было, и передавали из уст в уста.

- Один влюбился в нее, а поскольку она с ним охотно танцевала по субботам на лестничной площадке и позволяла себя тискать и целовать в уединенных углах, то он пожелал большего, а ей самой этого хотелось не меньше, вот они стали запираться днем, пропуская лекции, - это сразу уборщицы заметили, но не стали бы доносить, любовь, понятно и простительно, но она стала запираться и с его другом, это уже не любовь, а нечто похуже...

- А они, знаете, какое давали объяснение? Она влюбилась в Валентина и сама обольстила его, а в нее был влюблен его друг Саша, как выяснилось, и очень страдал, намеревался даже броситься с Тучкова моста, и она, чтобы утешить, приняла и его...

- Боже! Ну, о чем мы говорим?

- Мы говорим о сексе, если воспользоваться для простоты, модным словечком.

- Секс? Что это такое?

- От слова сексуальность.

- Сексопильность.

- Сексуальное, сексопильное... Это свойство, присущее прежде всего нам, женщинам. Этим мы и нравимся мужчинам.

- А в мужчинах что нам нравится?

- Это же самое.

- Мы говорим о сексе. О любви я не стану ни с кем говорить, кроме любимого.

- Найди его.

- Я не очень на этот счет беспокоюсь: найдется сам.

- Хорошо, ты веришь. Я - нет. На меня никто не обращает внимания как на женщину.

- А ты женщина? Нет, не скромничай. Я заметила, с тобой мальчики охотно заговаривают.

- Ну, это же чисто по-товарищески.

- Сначала товарищ, - мы же все товарищи, ведь так, затем друг, затем, ой, и возлюбленная!

- Не лучше ли невеста и жена?

- С этим успеется. Я бы, пока свободна, ну, так, для пробы, чтобы затем, выйдя замуж, не глядеть по сторонам и все чего-то ждать, как сейчас.

- Всему свое время. Это правильно.

- Однако время наше уходит. Мы уже не первокурсники, когда только оглядывались вокруг, всего боясь, даже собственных желаний до стыда.

- Но это и хорошо. Я думаю, тут наша женская прелесть проступает как бы втайне и манит взоры.

- Женская прелесть - в жажде любви?

- Женская прелесть - сама любовь, ее проявление в нас.

- Но у кого она есть, у кого нет.

- У всех у нас она есть. Природа наша такая. Мы рождены...

- Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

- Мы явились на свет для любви.

- Если говорить о природе, мы рождены для продолжения рода человеческого.

- Это потом. Прежде всего надо повеселиться всласть с кем следует. Соблазн, наслаждение - разве не в этом наша женская суть? А потом как вознаграждение...

- Муки деторождения.

- Дети.

- Ну, пока мы сами ведем себя, как дети.

Как только начинаются такие разговоры, как ночь, вновь и вновь они возникают.

- У нас здесь строго. Порядки, как в монастыре.

- Откуда ты знаешь о порядках в монастыре? Небось, из «Декамерона» Джованни Боккаччо?

- Слыхала я о «Декамероне». Но разве там о монастырях?

- Нет, о монахинях, которые развлекаются с садовником.

- С садовником?

- Глухонемым садовником. Другого мужчину в женский монастырь не пустили бы.

- Нет, он только прикинулся глухонемым, чтобы ублажать монахинь без слов.

- Без слов?

- Есть дела, когда и слова не нужны.

- Дела? Это вы о любви? Как без слов о любви?

- Мы говорим о кознях дьявола.

- Нет, о кознях Эрота, который у христиан выдает себя за ангела-малолетку.

- Какие вы тут все продвинутые. А ведь вчерашние школьницы...

- Хорошо учились, из самых примерных...

- Примерные пионерки и комсомолки, хочешь сказать?

- Но нас же учили всему, и анатомии, и физиологии, и биологии, не говоря о поэзии, всей человеческой премудрости. Кто как, я училась любви еще с детского сада. А песни? Мы только и пели о любви, как соловьи.

- В самом деле! Я согласна. Но это же платоническая любовь?

- Всему свое время.

- А в нашем возрасте мы можем покуситься на нечто большее?

- В чем дело? Влюбляйся и люби.

Все эти разговоры ведутся - и за книгами, и за вечерним чаепитием, с уходом кого-то, может быть, на свидание, с возвращением кого-то откуда-то - с кино, с гостей, из театра, с сопутствующими рассказами, - и когда девушки, готовясь ко сну, заняты собой у зеркала, едва одетые и даже голые на миг, чтобы сменить белье или надеть ночную сорочку, - диалоги идут в разбивку - со сменой занятий и времени, в разных углах, или крупным планом две девушки, будто они переговариваются одни, потом вдруг вся комната и другие парочки...Но я для краткости веду рассказ в общем плане, даже не называя имен девушек и не описывая их внешности, да ведь, - улыбнулся Владимир Иванович, - у них же ваши имена и ваши внешности, пусть они одевались проще, в вековечные платья, юбки и кофточки, не знаю, как они этого достигали, всегда, как новенькие, всегда празднично нарядные.

- Легко сказать. «Никаких свиданий! Здесь вам не бордель!»

- Но и не монастырь!

- Мы сами, примерные девочки, наше общежитие превращаем в монастырь.

- А наших мальчиков в монахов, ущемляющих плоть бдениями над книгами, жизнью впроголодь, спортом, разгрузкой вагонов по ночам, - и это в лучшие годы!

- А Мария Лескова гуляет в свое полное удовольствие. Даже нависшая угроза выселения ей нипочем.

- Это она так держится - с парнями запанибрата.

- Мы все так держимся. Ведь мы еще и однокурсники.

- Все свои? Вот этим она пользуется, а мы нет.

- Ну, что ты хочешь сказать?

- Найти глухонемого и устроиться с ним в шалаше?

- Такую возможность упустили в осенних работах в колхозе! Только собирали картошку за трактором, а в ночь спали вповалку в заброшенном сельском клубе целомудренно, как дети.

- Говорили о чем угодно, только не о любви.

- С мальчиками мы просты и невинны, как и они сами. Так привыкли в школе.

- То-то и оно. А на Западе, говорят, сексуальная революция разразилась.

- Эх! Так и студенческие годы пройдут, не успеем оглянуться. А уедем по направлению куда-нибудь на край света - пиши, и молодость пропала зря.

- А что если нам переговорить с Лесковой?

- О чем?

- Как это она умудрилась сегодня с одинм, завтра с другим, и всем веселая забава?

Разговоры приобретают постепенно остроту.

- Это не нормально!

- Что?

- Живут бок о бок юноши и девушки, и никто не помышляет о любви. Все учатся.

- Почему не помышляют? Я так только об этом и думаю, да и мальчики тоже. Я по их взглядам это вижу и чувствую всем своим существом.

- И я - всеми фибрами души. Волнительно до жути.

- Боже! Мы же не в монастыре. Почему на ночь нам не приглашать кого-нибудь, кто нам по сердцу?

- Одного - на всех?

- Лучше одного, иначе что это будет?

- Лучше одного, конечно, так легче сохранить тайну.

- А он справится сразу с пятью?

- Мы по очереди.

- Правильно! А то напугаем до смерти.

- По очереди - и все втайне.

- Надо, чтоб для него все было втайне.

- Мы с ним инкогнито?! Здорово! Еще лучше.

- Ну, у кого есть на примете подходящая кандидатура?

- Хочешь сказать, фигура?

- Конечно, нам выбирать. Я думаю, лучше всего малоприметный юноша, но ладный по стати.

- Есть такой!

И дело затевается. Юношу то одна на факультете обхаживает, то другая вместе возвращается в общежитие, то третья зовет его помочь утюг починить, усаживают пить чай, все примечают, и как одна из них явно приглянулась, она-то и затевает роман, не забывая о подругах, и тот, догадавшись о явном сговоре, не в обиде, он вскоре подключает к девичьему сговору мальчишеский, - постепенно и у девушек, и у юношей обнаруживаются предпочтения, поспевает Новый год, и на праздниках все они - пять пар - веселятся до упаду и укладываются спать.

В гостиной все смеются, впрочем, не совсем уверенные, это быль или сказка. Раздаются голоса:

- А это было на самом деле?

- А что значит: «веселятся до упаду и укладываются спать»?

- А как встречают Новый год? А тут пять пар сговорились поначалу переспать инкогнито, а пока шли совещания и переговоры обнаружились предпочтения, а на балу - объяснения в любви, вот и вышла свадебная ночь! Что с того, что пять пар в одной комнате? Это были влюбленные пары, занятые всецело друг с другом в бездне звезд! Они летели на крыльях любви во Вселенной!

- Это какие годы?

- Конец 50-х - начало 60-х XX века.

- Романтика.

- В ту новогоднюю ночь и история нашей Манон имела довольно неожиданную развязку, - заметил Владимир Иванович, возбудив вновь интерес у слушателей. - Валентин, который первый взялся за Марию Лескову и уступивший ее приятелю, в нее влюбленного, чтобы отверзвить его, мол, это Манон, то есть предавший ее, когда уже эта история разгласилась, чтобы скандал и расследование замять, поглядывает (это же ловелас) на коменданта таким манером и заговаривает с нею с таким пиететом, что она, молодая мать, красивая, считающая себя весьма опытной в любви, как становится ясно из ее же выражений и мыслей, прошедшая, так сказать, сквозь огонь, воду и медные трубы, но, выйдя замуж, остепенилась, она попадает под обаяние Валентина, а в это время он влюбляется в одну девушку из старших курсов, настоящую красавицу, и за ними все наблюдают ревниво, поскольку он такой-сякой главный предмет мечтаний и грез девушек... Лескову он бросил уже - по благовидной причине, от нее отстал и влюбленный в нее юноша...

Но тут выясняется, что ловелас-то взялся соблазнить красавицу, к которой даже влюбленные в нее не осмеливались подойти, слыла она неприступной, - на пари, - и в это-то время идет подготовка к балу и будет бал в клубе завода поблизости... И действие выносится даже на улицу, под открытое небо с настоящим снегопадом...

Между тем Валентин и красавица по всему объяснились, то есть она влюбилась в него, и он выиграл пари, вплоть до того, что будет свидание, на которое приглашены круг участников заговора или розыгрыша, как на свадьбу, - и вот явится девушка в короне королевы красоты, на нее накидывают фату, и ловелас как честный малый отступает, но девушка, прознавшая обо всем раньше, предупрежденная Лесковой и комендантом, настаивает на своей любви и готовности провести с ним одну ночь, в чем, конечно, Валентин не может отказать, и они уединяются в глубине бельевой, а на площадке коридора накрыт стол...

Здесь веселье через край, музыка и танцы, с объяснениями и с новыми влюбленностями, здесь появляется красавица во всем сиянии ее жгучей красоты брюнетки...

А где ловелас? Он воюет с комендантом... В разгар любовных схваток свет, и Валентин посрамлен, в его объятиях оказалась, как ожидали, после появления красавицы, не комендант, а Манон, которая подменила ту, по сговору, когда та получила сполна, подменив красавицу...

У красавицы объявляется жених, они после разлада из-за настойчивых ухаживаний ловеласа, сейчас и объяснились, и она уводит его в бельевую, объявив всем, или это комендант объявит, что это свадебная ночь, за что и выпивают все... Он аспирант, тут и живет, а теперь им выделят комнату для семейной жизни...

В гостиной оживление, а в глазах Натальи прямо восхищение, что не остается незамеченным, и Владимир Иванович взглядывает на нее так, что девушка вся вспыхивает, еще недавно стройная и тонкая, как тростник, вышедшая замуж за краснодеревщика, поступившая наконец в Университет, на философский факультет, правда, на вечернее отделение, она развелась с мужем, а теперь жила одна у матери и стала полнеть, сделалась весьма представительной и цветущей на вид, но со всякими проблемами со здоровьем как в физическом, так и психологическом смысле... Всегда привлекавшая внимание мужчин, она была весьма привередлива, а тут нате - влюбилась, как девочка, да в кого - в старика?!

Поначалу это была игра для нее, в полном соответствии с атмосферой, установившейся в загородном доме Олениных, игра, в которой вездесущая Марина подыгрывала и ей, и дяде, а он, когда дело доходит до объяснений и ожидания ласки, со смущением признается, что он не может...

- Почему?

- Вероятно, я любил и свое отлюбил. Ни о чем не жалею.

- А мне жалко - и моей и вашей уходящей жизни. Я влюбилась в вас, видите?

- Вижу, и очень благодарен тебе.

- Значит, приласкать-то меня можете? Ведь есть тысячу способов выражать любовь и ласку, даже и секс.

- Правда. Но потом, когда вы, разгоревшись от ласки и желания, увидите мое бессилие перед завершающим, вполне животным актом, вы молоды, вам это необходимо, вы испытаете одну досаду и с презрением отвернетесь от меня.

- Нет, не отвернусь. Это же как если бы вы были больны.

- Да, видимо, я болен, я у предела жизни, хотя практически здоров, и, верно, еще немало проживу.

- Вот видите! Нет у вас никаких причин отказывать мне если не в любви, то в ласке и нежности.

- Вы правы, но, боюсь, вы меня всего лишь разыгрываете. Да вместе со всей вашей молодой компанией. А это уже для меня не смешно.

- Мы все здесь уже далеко не молоды. Практически и мы уже у пределов жизни и счастья. Моя нежданная влюбленность в вас - это уже громадное для меня счастье, какого я не знала, играя в каком-то трансе в любовь и замужество, как однажды очнулась, какая это малость и скука.

- Так, вы меня не разыгрываете? Честно? Честное пионерское? - он глянул на нее своими голубыми глазами, проникающими в самое сердце.

Она кивнула, еще раз кивнула и, протягивая к нему обе руки, заплакала от волнения. Он поцеловал ей руки и ушел, поскольку послышались голоса. Наталья смахнула слезы, приосанилась, лицо ее, необыкновенно похорошевшее, зарумянилось, глаза сияли.

Марина сразу заметила перемену в Наталье. Под вечер, собираясь уйти домой, Владимир Иванович улучил момент и распрощался с Натальей как-то странно:

- Ну вот, объяснились. Теперь мне пора вернуться восвояси. Или броситься в море. Да ведь найдут тело... А это безобразие.

- Надеюсь, вы шутите, - на ее глазах снова показались слезы.

И тогда он принял решение.

- Вы не собираетесь домой? Я провожу вас до электрички.

Она поняла его.

- Да, мне пора. Мне надо сегодня вернуться, - и, прощаясь с теми, кто попадался им на пути в доме и во дворе, они ушли.

В коттедже зашел разговор о профессоре.

- Так, это он рассказывал о себе?

- Не думаю. Со слов отца я знаю, - сказала Марина, - веселый балагур-хохол учился с увлечением, не то, что его товарищи, включая и моего отца, к экзаменам старательно готовил шпаргалки, хотя ими обычно не пользовался, а отдавал товарищам, получив запросто и неизменно «отлично». И самое удивительное, в отличие от товарищей, все химики, постоянно читал и даже перечитывал классику, которую еще недавно изучал в школе.

И вдруг однажды, встретившись на площадке лестницы с одной девушкой, ничем особо непримечательной, он перебросился с нею какими-то словами, да они были едва знакомы, она была из младших курсов, а он уже аспирант, - как глянули друг на друга, у него точно закружилась голова, и у нее тоже, как призналась чуть позже, - это и называется, наверное, любовь с первого взгляда.

Они вскоре поженились, им выделили комнату, и еще долго они жили в студенческом монастыре на Васильевском острове, пока не получили квартиру, не знаю, сразу ли в университетском городке здесь в Петергофе, куда перевели и химический факультет. И жили счастливо - до смерти его жены, лет десять тому назад.

Успешные женщины

Вадим, на глазах у которого Олег и Лариса разыгрывали шутливый роман много лет, наконец, решил разобраться, что же это было между ними. На эту тему он заговорил с Мариной, когда они уединились в спальне; она лежала на постели поперек, совершенно готовая принять его, колени согнуты и разведены, а он, целуя ее в груди, в живот и все ниже, опустился на четверенки...

- Ничего не было, - утверждала Марина. - А то бы я знала... У Ларисы все ее страсти на устах...

- Как в ее телодвижениях, позах и жестах? Она как танцовщица в жизни. Айседора Дункан босиком...

- А Лариса - нагишом. Скорей же, не медли. Все же любимся средь бела дня, и в доме гости.

Но он все еще был не совсем готов и тогда он помог себе рукой, и все пошло, как надо, и они задвигались по полю постели, рискуя выпасть наземь. В эти дни они  так часто трахались, возбуждаясь от бесед о любви, что сессии теперь становились все продолжительнее, что больше нравилось Марине, тем более что она пришла к выводу, что принадлежит к тем женщинам, у которых оргазм происходит не один раз, в итоге, а чаще, но понемножку, и для нее была важна продолжительность акта - для полноты оргазма.

В первые годы они мало что знали о сексе, увлекаясь нетерпением любви и страсти, что тоже было упоительно хорошо, тем более что Вадим, еще полный свежих сил от юности, норовил тут же все начать сначала, однажды дело дошло до шести заходов, но это был рекорд, к которому они как-то больше не стремились, все-таки не любовники, что всегда ненадолго, а муж и жена, которым лучше соблюдать меру, хотя бы чтобы не надоесть, когда впереди вся жизнь.

Потом Марина стала замечать, что в любовной схватке Вадим спешит и получает больше, чем она, и одно время даже думала, что у нее дело не доходит до оргазма, поскольку он торопится закончить, в этом для него венец счастья. Чем скорее, тем больше. А для нее - чем длительнее, тем полнее. Но к полноценным опытам в этом смысле они приступили сознательно лишь тогда, когда с решением родить отпали всякие предосторожности и сомнения, особенно резина с неуместным по-русски названием презерватив, нечто вроде презренной резервации для носителей жизни сперматозоидов, и они словно впервые вступили в живое соприкосновение между собою в таинствах любви, превратившись из любовников в мужа и жену.

Лариса с первого знакомства заинтересовалась Олегом Соловьевым, который и аспирантом жил в общежитии, не был женат, они нет-нет встречались у Олениных, и, казалось, он влюблен, и она, загоревшись, буквально бросилась ему на шею, но без всяких серьезных мыслей, что ей философ, а мужчина хоть куда, но именно эта ситуация ему, естественно, не понравилась, и он спустил ее на землю. Ведь он догадывался, что девушка вся в поисках успеха затевает романы направо и налево ради карьеры, а он что может ей предложить? Любовь?

- Любовь? Это я вам предлагаю мою любовь.

- Это слишком дорогое удовольствие для полунищего аспиранта.

- Это что же? Вы меня принимаете за шлюху?

- Да, безобразие: как неловко я выразился! Ради всех богов, простите!

- Вы просто смеетесь надо мной.

- Смеяться над вами, когда вы сама красота и прелесть?

Так, на любовь свою Лариса встречала у Олега лишь насмешки, что окончательно выяснится только сейчас, когда она вроде бы всего достигла, а он, женившись, вдруг сделался богат через жену, преуспевшей как банковский служащий...

Он не ответил на ее чувство, бросив ее тем самым на произвол судьбы, а теперь - вроде бы все хорошо, но что-то безвозвратно утрачено, - чеховский мотив!

- А какова его история любви с женой? - спросила Марина...

- Он не рассказывает, а лишь отшучивается...

- Что, у него и с женой был шутливый роман?

- Но какие-то существенные в моих глазах факты он проговаривал, полушутя-полусерьезно, я бывал у них с тех пор, как они поженились, как они поселились в новой квартире, купленной родителями его жены, как они купили машину и стали строить дом за городом, словом,  жизнь Олега и Анны - для меня открытая книга, и он дал согласие, что я прочту из нее несколько глав.

В гостиной собрались под вечер...

Вадим деловито приступил к рассказу - с ноутбуком на столе:

- Вы знаете, как у нас здесь повелось. Мы ничего не выдумываем, такова идея наших бесед о любви и сексе в СССР, действительные истории однокурсников и одноклассниц, хотя последние еще не решаются здесь выступать. Но и действительные истории невозможны без элементов вымысла и обобщений, я хочу сказать, метафор и символов, поэтому истории каждого из нас, как было с Алешей Князевым, это вместе с тем и наши истории, всего нашего поколения. Также будет подана и история Олега Соловьева, несмотря на весьма скудные с его стороны свидетельства, правдиво в основных жизненных фактах и коллизиях, за которыми рассказчик, по статусу вездесущий, угадывает многое, даже слышит речи и вздохи любви. Уж таков жанр.

- Все-таки не очень выдумывай, ради Бога, - усмехнулся Олег Соловьев.

- Стану я выдумывать, когда в вдохновении вижу картинки, как Анастасия, - Вадим проговорил вполне серьезно, хотя все невольно рассмеялись. - Нашего героя звали...

- Олег, - произнесла Анастасия без улыбки, занимая свое место в  башенке.

- Ты не возражаешь, Олег? - справился Вадим.

- Нет, конечно. Олегами, как и Алешами, хоть пруд пруди.

- Да, пруд любви и секса, по нашему предмету, - и Вадим поведал историю Олега Соловьева, как сказано, не буквально, а в поэтическом смысле. - Олег родился на берегах Невы, ребенком его водили гулять в Летний сад, как Евгения Онегина, а потом где только он не жил - по месту службы его отца, военного летчика, как приехал в Ленинград и поступил в наш Университет, поселился в общежитии на Мытнинской набережной. Ведь лучшего места не найти для студенческих лет, не правда ли? Поэтому Олег, видимо, не спешил оттуда съехать, а ведь мог давно найти невесту с квартирой, учился хорошо и был оставлен в аспирантуре...

В это-то время Олег познакомился с Ларисой у нас с Мариной, и они, казалось, как нельзя друг к другу подходят; во всяком случае, в ночь они уходили вместе, свободные, красивые, словно только-только вступают в жизнь, а мы муж и жена, в белые ночи уже не гуляем, а томимся, не уснуть, все кажется, юность далеко, молодость на исходе, а ничего не сделано, не достигнуто в жизни, - тут страна разваливается, и с ощущением катастрофического бега времени страшно бездны Космоса... Это соприкосновение с тайной бытия пугает, как ощущение смерти, и даже ласки любви кажутся всего лишь жалкими уловками не то, что преодолечь смерть, а спрятаться от нее, сунув голову, как страус в песок. Бывают такие ночи, когда предаться любви, кажется, не имеет смысла.

Анна училась на экономическом факультете, то есть там же, где философский, по одному коридору, как было в те времена, и Олег, уже аспирант, изредка видел девушку, стройную, довольно высокую, с тонкими чертами правильного лица, каштановые волосы которой отливали золотом, хороша собой, но не назовешь красавицей, серьезна или чуть грустна. Встречал он ее и на лестнице и невольно наблюдал, как она поднимается или спускается, движения ее были грациозны, ножки в изящных сапожках или туфлях. Во всей ее стройно-женской стати, в шаге, в ее вещах, в правильном профиле ощутимо проступало свойство, что мы привыкли обозначать как привлекательность или даже пленительность, а американцы трезвонят поминутно и навязчиво по отношению к звездам кино - как сексуальность. Она очень сексуальна! Он один из самых сексуальных мужчин!

Внимание аспиранта было замечено. Однажды в столовой девушка, вероятно, раньше увидев его, убрала со своего стола посуду, просто переложила на соседний, явно освобождая для него место.

- Свободно?

- Да, - кивнула девушка без улыбки.

- Вы никого не ждете?

- Нет.

- Спасибо! - поблагодарил Олег Васильевич, усаживаясь за стол со своим подносом.

- Не за что! - вдруг девушка улыбнулась, догадавшись, что он видел, как она очищала стол для него. - Я сделала это инстинктивно. Я с экономического. Приболев, я перешла на вечернее отделение и устроилась на работу в банк. Ныне заканчиваю курс. Я знаю, как вас зовут. А меня - Анна.

Она поднялась, он встал и последовал за нею.

- Анна, коли мы познакомились, позвольте спросить: вы на занятия или домой?

- Домой.

- Можно вас проводить?

- Коли познакомились, это не возбраняется, не правда ли?

- Конечно.

- Только поесть-то вам надо, - и девушка, привлекая внимание всех вокруг, вернулась с ним к столу и уселась.

Затем они отправились пешком прогулки ради в сторону ее дома через Дворцовый мост и по Невскому до Литейного и Жуковского, где она жила с родителями и с братцем. Поскольку по дороге, болтая без умолку, многое узнали друг о друге и даже подружились, Анна пригласила его к себе, уверяя, скорее никого не будет, родители и брат на даче.

Это предопределило, видимо, быстрый ход романа, удивительный для Олега, который не сумел толком воспользоваться даже вниманием нашей Лизы Тепловой, не говоря о Ларисе. Но тут, похоже, очень естественно для себя проявила инициативу молодая девушка из нашего поколения, милые одноклассницы. Анна еще сдавала государственные экзамены и вскоре познакомила с матерью, которая пригласила Олега приехать к ним на дачу при случае.

Олег слегка насмешничал, но Анна не вступала с ним в словопрения, как Лариса, а почти сразу заговорила о замужестве.

- Если мы поженимся, мои родители устроят нам квартиру.

- Постой. Во-первых, у меня нет лишних денег; во-вторых, прежде чем жениться, надо нам хотя бы влюбиться.

- Квартира - это будет мое приданое; а в том, чтобы влюбиться, дело разве встанет? - Анна заглядывала ему в глаза, Олег целовал ее, и в объятиях и ласках они шли навстречу друг к другу, оба желая все большего. - Постой. Еще скажешь, прежде чем отдаться, надо влюбиться.

- Боже! Я влюблен в тебя!

Теперь девушка сопротивлялась и говорила честно:

- Я еще нет.

- Нет?

- Да я люблю тебя! Ты очень мне нравишься. А влюбленность? Я думаю, ты меня расхолаживаешь своим насмешливым тоном.

- Ты любишь меня?

- Это посерьезнее, чем влюбленности.

- Когда же ты успела?

- Не веришь? А говоришь, влюблен! Я ведь давно тебя знаю. Тебя выделяли наши девушки.

- Ну, хорошо! - Олег поднял руки. - Сдаюсь. Выходи за меня замуж.

Анна долго смотрела на него, словно в раздумьи, это победа? Нужна ли ей такая победа? Нет, она не просчитывала, а ожидала сдвига в ее мыслях и чувствах где-то в глубине ее души, или инстинкта.

- Ты что-то сказал?

- Выходи за меня замуж.

- Хоть сейчас.

- Серьезно?

На следующий день они подали заявление в обычный ЗАГС, а не во Дворец бракосочетания, и практически тайно повенчались.

- Я не хочу, чтобы папа закатил банкет на сто персон. Эти деньги нам нужны на квартиру. Кстати, они в отъезде. Я им напишу. К их возвращению мы будем мужем и женой. Сейчас я в отпуске, а выйду из отпуска уже замужней женщиной.

- Это так важно для тебя?

- А как же! Помимо всего, это определенный статус и престиж. Не то, что у прочих девушек, на которых мужчины смотрят так, как будто они ходят на работу развлекаться. Конечно, иные так себя ведут. Но я хочу сделать карьеру, и для этого у меня есть перспективы.

Подав заявление, они купили цветы и шампанское, отметили это событие и улеглись в постель. В любви Анна не новичок, он это сразу отметил, и она не скрывала, не пускаясь в какие-либо объяснения, и это было правильно.

Анна, раздеваясь, - а он лежал уже в постели, - даже изобразила нечто вроде обольщения, как в американских фильмах. Он усмехнулся, она застыдилась и укрылась с головой под покрывало, куда проник и он. Еще какое-то время она вздрагивала от его прикосновений и поцелуев, лежа на спине, - а он с боку в светлом сумраке видел ее обнаженное тело, бело-розовое, как древнегреческие скульпторы окрашивали белоснежный мрамор статуй, только перед ним лежала уже ожившая Галатея Пигмалиона.

И вдруг на ее ладонь упал его пенис, Анна не отдернула руку, а крепко сжала его, он чуть не вскрикнул, она же, словно достигла нужного результата, развела ноги, и он ринулся в бой.

- Это была разведка. Постой! - и она принялась ощупью натягивать на его пенис презерватив. - Прости, милый, необходимая предосторожность. А теперь вперед!

Поднимая ей ноги, он и ринулся в бой.

- Не спеши!

Но он уже кончил и остановился было.

- Продолжай, милый! - Анна принялась его целовать и всячески ласкать.

Разумеется, он мог продолжать, эрекция восстановилась, и тут Анна вскрикнула, с восторгом целуя его. Он мог бы продолжать, но остановился, чтобы затем все возобновить с новой силой, что удалось ему еще и еще, к изумлению и к радости Анны. Впоследствии она говорила, что именно он сделал ее женщиной, она счастлива, что не ошиблась с ним, столь решительно ухватившись за него, инстинкт сработал, инстинкт и вкус.

А опыт, оказывается, она приобрела от шефа, который держал втайне свое увлечение девушкой, которую сам взял к себе в отдел, по просьбе ее отца. Могла ли она ему отказать? Могла, достаточно было сказать отцу. Но он, уже в годах, был женат на молодой женщине, недавно родившей ему сына, и казался более притягательным, чем молодые люди ее возраста, и она подчинилась обстоятельствам и не прогадала: с переманами в банковской сфере ее шеф сделался ее боссом на более высокой должности; свидания были редки, а теперь, когда она заняла весьма важную должность, конечно, благодаря ему, и сделалась у всех на виду, и вовсе прекратились, еще и потому что она вышла замуж, и мог вмешаться муж. Теперь все зависело от нее самой.

Что говорить, вскоре у них была своя квартира в новом доме, машина, и затеяли строить дачу, точнее загородный дом, и все эти приобретения носили ярко выраженную сексуальную ауру, как по поговорке: на новом месте приснись жених невесте, и они открывали новый тур любви и секса, и инициативу проявляла Анна... Одевалась она теперь, как модель, но строже и лучше, блистая красотой и свежестью молодости. Каким-то чудом она сделалась весьма состоятельной женщиной. И хотя Олег успешно подвизался в своей сфере, даже сделался профессором, из водителей и охранников его жены никто не принимал его за нечто, кроме как мужа Анны, по сути, ее любовника.

- И что вам не нравится? - запротестовала Лариса.

- Любовь превратилась  в роскошный показательный секс.

- Теперь у меня не жена, а Анна на шее, - рассмеялся Олег Соловьев.

- От судьбы не уйдешь, - заявила с торжеством Лариса.

- А где Князев? Опять не приехал?

- Как, вы не знаете? Елена вернулась к нему.

- Троя разрушена?

- Да не сейчас. Оказывается, она вернулась вскоре, как оставила его, в ужасе, какую глупость сделала, только работала в Москве.

Квартира Князевых в доме у Обводного канала. Алексей и Елена приходят домой вместе и, раздеваясь, не переодеваются, поскольку тут же он ловит момент, и они бросаются под одеяло, или она убегает в ванную, чтобы наскоро принять душ, и прибежать к нему, и они предаются ласкам и любви, продолжая уже начатые беседы о любви вообще, с рассказами ее об одноклассницах и однокурсниках, и о своих взаимоотношениях тоже, нередко пускаясь в философские рассуждения, причем именно она, и он называет Елену Диотимой.

- Теперь мне ясно: секс со всякими ухищрениями доставляет истинное удовольствие, если любишь по-настоящему, иначе это игра, которая быстро надоедает, - Алексей целует ее груди, по-девичьи стройные, а Елена продолжает. - Если он и был влюблен и полюбил меня, видя мою опытность, что я приобрела в любви с тобой, вскоре захотел, чтобы я еще больше изощрялась, делая мне дорогие подарки...

Алексею не очень приятно слушать признания Елены, и он запускает руку по ее животу все ниже, до волосков, и ниже...

- Дай мне закончить... Я не оправдываюсь перед тобой в измене, мы это пережили, ты с тоской, я со стыдом и раскаяньем... Это беседы о любви, во что ты меня вовлек, и здесь наши собственные истории представляют для меня наибольший интерес.

- Хорошо, я слушаю тебя, - Алексей отступил, продолжая водить рукой по ее телу.

- Я не могла не задуматься, куда ведет эта красная дорожка. Если бы я была актрисой или певицей, куда ни шло, в сфере шоу-бизнеса свои законы, правда, в сфере бизнеса тоже, но в семье своей сделаться шлюхой под видом светской дамы? Куда это меня повлечет? Как только встал в моей голове такой вопрос, у меня пропал интерес ко всякого рода манипуляциям, а у него в них весь смысл любви и брака, то есть сугубо сексуальный, и тут-то прояснилось, что нас ничто не связывает, кроме секса, нет любви и не было. Я совершила непростительную ошибку, не говоря о тебе, по отношению к самой себе. Какая дура!

- Будет, будет.

- Когда увлекаешься любовью и сексом до пунктиков, - палец приставляет к виску, - легко впадаешь в дурость, как от наркоты, даже в смысле сигарет, и восходишь на подиум или катишься на панель, и теперь это у нас повсеместно и особенно показательно в СМИ, что из средства пропаганды и воспитания превратили в шоу-бизнес. Бедная молодежь! Какое нынче она получает воспитание... В нас все-таки что-то осталось от советской эпохи.

- Что же это? Наша несвобода?

- Наоборот, милый, наша свобода от всего дурного, что нет-нет проступает в людях.

- Ты говоришь о внутренней свободе личности, и в этом ты права. Ты не Елена, а Диотима.

- А ты мой Сократ, еще молодой, который любил беседовать с гетерами о любви.

- Да, о любви как о стремлении к красоте.

- Это была первая ступень, на которой мы нашли друг друга.

- На второй ступени мы едва не потеряли друг друга.

- Теперь мы на третьей, когда можно познать прекрасное само по себе, высшую красоту? И это всё в любви? Люби меня. Я твоя.

- Только укроемся. А то скажешь, что я запрыгал меж твоих ног, как лягушка.

- А когда это я сказала? - расхохоталась Елена.

ЧАСТЬ III

ЖЕНЩИНЫ В ЕГО ЖИЗНИ

Съехались еще раз перед летными отпусками. Наталья появилась у Олениных с Владимиром Ивановичем Сергеенко, тотчас возбудив любопытство у подруг, но тут выяснилось, что он припомнил еще какие-то истории и готов поведать, чему все обрадовались.

- С общежитием на 5-ой Линии Васильевского острова связана у меня еще одна история, только житейски более конкретная, с приметами времени, - заговорил профессор с живостью. - Здесь даже две истории... Героя моего зовут тоже Владимир, Владимир Мостепанов, который учился на химическом факультете Университета в те же годы, что и я, но сблизились мы уже в ту пору, когда он вышел в писатели... Так что я буду вести рассказ с его слов.

В старые годы

Однажды, случайно встретившись, - тому уже много лет, - мы долго прогуливались в Летнем саду, уносясь мыслями в старые годы. В Летнем саду - снег ли идет, распускается ли первая зелень, или пышно царствует золотая осень - время не уходит безвозвратно.

Владимир Мостепанов, каким я его помню, - худощавый, стройный, еще довольно молодой мужчина по чистоте облика и несомненной интеллигентности. Он посматривал на меня искоса и рассказывал о себе с поразительной искренностью, вообще ему свойственной.

Мимо нас прошли три девушки, каждая по-своему была привлекательна. Лишь мельком взглянув на них, он с серьезным видом бросил:

- Да, и мы были молоды!

Девушки не могли слышать его слов, но прошли, поглядывая на него так, словно хорошо его знали. В самом деле у него были какие-то совершенно особые отношения с девушками, с молодыми женщинами; те даже при самых случайных встречах ожидали от него понимания, сочувствия, признания, и они все это получали, одаривая и его тем же.

- Если бы задали мне вопрос, - заговорил Владимир вновь, - кто оказал самое решительное влияние на мое развитие, на воспитание чувств, я бы назвал в первую очередь девушек, молодых женщин... Многих из них я видел лишь мельком, как прошли вот эти, где-то в деревне, на пароходе, в поезде или из окна поезда... С кем-то из них я учился в школе, в Университете, жил в одном общежитии...

Но все это были случайные, мимолетные встречи, которые продолжаются и поныне, стоит выйти на улицу, отправиться на работу, забежать в Эрмитаж. А ведь были те, кто одарил его вниманием, лаской, памятью на всю жизнь.

- Разумеется! - воскликнул Владимир.

Трудно сказать, как бы сложилась его жизнь, если бы с ним не приключилась история, переменившая его характер и решительно повлиявшая на его будущность. По улице Рубинштейна, в двух шагах от Невского, стоит дом, мимо которого и поныне Владимир Мостепанов не может пройти без душевного трепета.

В один из зимних вечеров он поднялся по узкой крутой лестнице и оказался перед дверью, которой, судя по всему, не пользовались. В выемке в стене торчала ручка звонка, он дернул за нее на всякий случай... И вдруг зазвенел колокольчик, точно примчалась откуда-то тройка. Казалось, лошади встряхивали гривами, колокольчик позванивал, торопя кого-то в путь-дорогу. А затем установилась тишина, вообще сказочная, далекая, как в лесу. Владимир снова дернул за кольцо - на этот раз никакого отзвука. Что за чертовщина? Он постучал кулаком в дверь.

- Кто там? - спросил женский голос, похоже, старушки.

- Мне в тридцать седьмую квартиру, - сказал Владимир. - Но вход, вероятно, с парадной лестницы? Простите, я сейчас...

Голос его внушал доверие, и старушка, не переспрашивая ни о чем, проговорила с живостью:

- Постойте! Я вам здесь открою. Минутку.

Дверь была, видно, заставлена, и старушка принялась что-то убирать. «Кто там?» - спросила у нее молодая женщина или девушка.

- Я думаю, тот, кого ты ждешь, - был ответ.

- Как же он звонил? Разве веревку от звонка не оборвали мальчишки?

- Давно, - подтвердила старушка.

Наконец откинули крюк, и дверь на черную лестницу открылась.

- Извините, пожалуйста, - проговорила светлая, милая старушенция, кутаясь в белую шаль. А на лестницу выскочила высокая, стройная девушка в длинном нарядном платье старинного покроя, с косой, с тонким лицом и, схватившись за колечко звонка, потянула его на себя.

- Звонок давно не действует, - сказала девушка. - Но я слышала, колокольчик звенел. А здесь никого не было?

Владимир вошел в квартиру, тускло освещенную светом из кухни. В темном углу, поблескивая в сумраке медью, висел на крюке колокольчик. Язычок его с обрывком веревки свободно болтался. Мостепанов подергал слегка за веревку, колокольчик зазвенел с веселым перезвоном.

- Ольга сейчас приходила и ушла, - сказала старушка. - Больше никого.

- Что это с нею? - удивилась девушка и деловито осведомилась у Мостепанова. - Значит, вы?

- Да, студент, даю уроки.

- Хорошо. Это я буду заниматься с вами. Идемте.

Ее лицо сделалось серьезным, почти строгим. Можно было подумать, что уроки эти назначены ей против ее воли.

- Может быть, сначала вам чаю подать? - справилась старушка, уходя на кухню.

Девушка приостановилась и через плечо спросила, впрочем, довольно сухо:

- Хотите чаю?

- Нет, спасибо! - решительно отказался Владимир.

Он знал, что в старину репетитору могли предложить не только чай, обед, но даже и комнату для проживания, но нынче и чай - неожиданность, которая скорее сбивает, чем радует.

Старушка выглянула в коридор со словами: «А вы не сказали, как вас зовут».

Нынче и это не обязательно, но старушка живет, разумеется, по понятиям старого времени. Он назвал себя.

- Очень приятно. Моего отца тоже звали Владимир. Лидия Владимировна Чернышева.

- Вероника, - сказала девушка и последовала дальше по длинному коридору. Она привела его в небольшую гостиную с камином, старинными диваном и бюро, то есть с мебелью, как на подбор, антикварной, как сказали бы мы сегодня.

Владимир уже навидался всевозможных ленинградских квартир и почти не удивился. Обстановка сохранилась каким-то чудом, это понятно, только почему девушка в платье старинного покроя, в каких нынче даже в театр не ходят? Впрочем, и это он принял как нечто должное, тем более что она была совершенно естественна в своем длинном нарядном платье и держалась серьезно и строго, уже поэтому он не стал ни оглядываться, ни присматриваться к девушке, а сразу перешел к делу.

Вероника решила ряд задач запросто и даже не улыбнулась. Со столь подготовленной ученицей ему еще заниматься не приходилось. Между тем она стала задавать вопросы, точно экзаменуя его. Все, что ему представлялось предельно простым, она находила неудовлетворительным объяснением чего-то сложного, не до конца понятного ей или ему.

«Скажи ей: дважды два - четыре, она не поверит, а спросит: почему?» - подумал Владимир, чувствуя, что девушка усомнилась в его знаниях, в том, что он может быть ей полезен. Это было чувствительно для его самолюбия, ведь Вероника была необыкновенна, начиная с платья, с обстановки, в которой она жила, по молодости, по красоте, по серьезности и страсти нечто непременно понять глубже, лучше, до самого конца...

Прошло два часа; его вывели на парадную лестницу, и он побежал по ступеням вниз в большом недовольстве собой, бесконечно обескураженный чем-то, задетый... В чем дело?

Он вышел на Невский, сел в троллейбус... У него было такое чувство, будто он долго читал, как совсем недавно Флобера «Воспитание чувств», или перечитывал «Войну и мир», удивляя своих товарищей; жизнь, далекая и интимно близкая, едва он приблизился к ней, вновь отошла, и вот он едет в троллейбусе, бедный и нищий духом. Так иной раз он возвращался из театра, вздрагивая от холода и темени.

Он жил в общежитии на Васильевском острове. Рядом много людей, родственных интересов, желаний, и юноши, и девушки по соседству, через стенку, а живут все разрозненно, что делает его как-то особенно одиноким. Почему? В комнате их пять человек, из них двое - его близкие друзья, и все же томит его что-то и здесь. Ему уже не раз приходила в голову мысль снять комнату, зажить самостоятельно, в своем мире... И подружка найдется, или он женится... Странно, ему иногда казалось, что в этом все дело: будет у него свой дом, а там - своя семья, и он будет счастлив, то есть не беден, не обделен судьбой, - с достоинством пойдет по жизни - к сияющим вершинам.

Весь вечер ему было грустно. Но грустно как-то по-хорошему, как в детстве только бывало... Он стоял у окна, облокотившись на подоконник. Днем прошел снег... Напротив через улицу освещенные по вечерам окна всегда привлекали его внимание. Там люди жили в каком-то особом мире, куда его тянуло, манило, как будто он и сам некогда жил там, может быть, в раннем детстве...

В одном из окон внизу, поверх коротких занавесок, он заметил молодую девушку. Она раздевалась. Снимая чулки, она как бы нарочно медлила, не поднимая головы, точно знала, что на нее смотрят, и из невольного лукавства разглядывала ноги. Были отчетливо видны интерьер ее комнаты, ее головка, молодое тело в легкой рубашке, словно освещенные тихим светом, когда все - красота, правда, жизнь.

Выпрямившись, она взглянула в окно, очень похожая на Веронику, и Владимир Мостепанов отошел, смутившись, словно это действительно была его ученица.

Было ясно, что Вероника произвела на него сильное впечатление.

Через неделю, подходя к дому на Рубинштейна - прекрасной старинной архитектуры, правда, с облупившейся штукатуркой, как сплошь и рядом выглядели дома в те времена, - Владимир оказался во власти странного представления, будто он уже видел этот дом некогда во всей чистоте его первоначального облика. Где? Когда?

На этот раз он поднялся по парадной, мраморной лестнице и обнаружил на двери в 37-ю квартиру несколько электрических кнопок с фамилиями жильцов.

Дверь открыла Вероника, снова в каком-то необыкновенном, старинного фасона платье, мягком, струящемся; серьезная, хорошенькая, она несомненно играла некую роль, только вряд ли для репетитора.

- Не знал я, что в наше время носят такие платья, - сказал Мостепанов с недоумением.

- Вы правы, не носят, - Вероника ответила сухо.

В гостиной Владимир увидел на стене гравюру с изображением дома, в который сейчас он вошел. В этом было что-то удивительное и вместе с тем понятное, близкое, так он чувствовал себя в Русском музее. Даже Вероника с ее живостью и невозмутимостью была чем-то странно близка ему. Она занималась деловито, с упорством, переспрашивала с вызовом.

Владимир оперировал формулами скорее интуитивно и не любил объяснять, что к чему, когда и так все ясно, должно быть ясно. Вопросы Вероники вынуждали его вдумываться в смысл физических величин и законов, и он ловил себя на том, что ему не хочется вдумываться, скучно как-то или вообще надоело. А занимало его совсем другое, раздумывал он над совершенно иным. Например, у Вероники были длинные тонкие пальцы, всегда растопыренные как-то изящно, словно в них и через них она ощущала прелесть девичьего облика, женской души. Это выходило у нее естественно. Она ведь нарочно не улыбалась репетитору, держалась с ним деловито, предельно сдержанно, даже настороженно-сурово. Владимир вдумывался в язык ее пальцев. Русые волосы девушка на этот раз собрала на затылке узлом и как будто наспех заколола шпильками, которые постоянно поправляла, надавливая на них, причем кончики ее пальцев сгибались немилосердно и все-таки не ломались.

Он вроде ничего не видел, ни на что не обращал внимания, но уносил с собой образ девушки, движение ее рук, потаенную живость ее светло-карих глаз, зеркальные окна, лепные узоры на потолке, мрамор камина, атлас или шелк дивана, гравюру на стене с изображением старинного дома с четырьмя пилястрами... И открывались перед его взором, затуманенным мечтой и грезой, целые миры, во что он вглядывался с таким самозабвением, что на лекциях уже ничего не слышал, все пропускал мимо ушей.

Влюбился ли он в Веронику? Нет. Она держалась с ним отчужденно, свысока, как и он, между прочим. И это в их положении было лучше всего. Сугубо деловое сотрудничество, и ничего больше.

Но было что-то бесконечно привлекательное в мире, в котором жила Вероника. Мир, которого он был лишен из-за войны и смерти родителей? Или это житейски не существующий, но исторически реальный мир культуры, наивысшим воплощением которого выступал сам город? Этот мир привлекал Владимира и звал повсюду, где бы он ни соприкасался с ним, - в Русском музее, у решетки Летнего сада, на Мойке у дома, в котором жил Пушкин, - и душа его отзывалась с трепетом, словно этот прекрасный, старинный, вечный мир обещал ему высшую жизнь, счастье и совершенство.

Впрочем, все это он осознал лишь впоследствии, а тогда все же именно Вероника мерещилась ему всюду, как в освещенном окне напротив. В те дни примерно то же случилось с ним и на катке. Он любпл с детства кататься  на коньках. В ЦПКиО простора деревенского, конечно, уже не было, но деревья в инее, снег, островок природы на окраине города, и яркие огни фонарей. и музыка, и множество молодого, юного люда! Каток его манил, как совершенно особый праздник, даже холод горячил кровь и воображение обещанием любви и счастья. Он несся по кругу, ловко обходя фигурки девчонок и мальчишек, в стареньком лыжном костюме, впрочем, не выделяясь из толпы, ибо в те времена все одевались в неброские вещи, и звучала песня: «Догони! Догони! Только ветер...» И тут пронеслась сквозь толпу, сквозь всеобщее кружение девушка в брюках (вообще тогда еще новость!), в короткой меховой шубке и меховой шапочке с длинными ушами...

«Вероника!» - закричал про себя Мостепанов и устремился за нею. Девушка оглянулась и умчалась вперед. Он усомнился: она или не она? Если даже это и Вероника, он не станет гоняться за нею. Еще чего!

Наконец он решил, что надо что-то делать, он уже нигде не находил себе места. В один из светлых морозных дней он отправился на Садовую, туда, где - и откуда он знал? - собирались те, кто сдавал и снимал угол, комнату. Никого не было, толкучки он не нашел - пришел рано или холод всех разогнал. Он потоптался на месте, оглядываясь вокруг, и уже направился к трамвайной остановке, как вдруг увидел сошедшую с трамвая женщину.

- Молодой человек! - обратилась она к нему. - Не намерены ли вы снять комнату?

- Да.

- Предлагаю угол. То есть платить будете, как за угол, но у вас будет как бы отдельная комната. Согласны?

- А нельзя посмотреть?

- Конечно, конечно. Тут недалеко.

Проехав на трамвае до Невского, дальше пошли пешком. Женщина была худа и по фигурке, и на лицо, одета в поношенное демисезонное пальто, как-то неприметно чем-то принижена, может быть,  своим одиночеством, ибо то, что она одинока, бросалось в глаза. Вместе с тем по всем жестам, по голосу, по интонации было ясно, что она человек воспитанный, понимающий многое с первого взгляда, добрый и отзывчивый. Она, например, не спросила, кто он. А когда он сказал о себе, лишь улыбнулась:

- Так я и предполагала.

У стенда с афишей о концерте в Большом зале филармонии она остановилась и проговорила как бы про себя: «Надо будет сходить».

- Как ни странно, - продолжала она, - мне кажется, я вас уже видела где-то...

В этот момент они свернули на Рубинштейна... Мостепанов оживился: забавно! Подошли к дому со старинной гравюры... Владимир и вовсе рассмеялся. Очевидно, эта женщина видела его здесь, у своего дома. Но остановились они на площадке третьего этажа и именно у 37-й квартиры.

- Вы живете здесь?..

- Да.

Никуда не годится. Точно во сне. Владимир Мостепанов, не говоря ни слова, перепрыгивая несколько ступенек, побежал вниз. И вдруг раздался звонкий, задорный смех. Да, у этой женщины и голос звучал молодо, смех - такой молодой, веселый, что он невольно вернулся на среднюю площадку, чтобы взглянуть на нее. Как должен выглядеть человек, который  так хорошо смеется?

В самом деле, уже ничего от пришибленной горем или одиночеством вдовушки! Стояла на верхней площадке молодая розовощекая женщина, полная жизни.

- Простите! - смеялась она. - Ей-богу, не нарочно. Я только сию минуту узнала вас. Значит, Вероника, моя племянница, успела вас допечь, что вы готовы удрать без оглядки.

Владимир не знал, как быть.

- Держитесь монахиней, - проговорил он, - а смеетесь, как...

- Хорошо, хорошо, - поспешила сказать Ольга Михайловна, так звали тетю Вероники. - Если вам почему-то нельзя поселиться у нас, никто не станет настаивать. Идемте. Вы продрогли. Согреетесь и уйдете. - Между тем она открыла дверь. - Не бойтесь Вероники. В конце концов, она тут не живет.

- Как - не живет?!

- Живет у себя, у родителей, по улице Фурманова. Нас навещает по детской привычке. Мама будет рада вас видеть.

Лидия Владимировна, кутаясь в белую шаль, выглянула на лестницу со словами: «Да с кем ты там говоришь?»

Владимир поднялся и вошел в квартиру, где на этот раз ему предлагали поселиться. А что? Почему бы и нет? А Вероника пусть думает себе как хочет, даже не знается с ним. Эта большая петербургская квартира, где неслышно, неприметно живут несколько семей, привлекала его до странности, как иных горожан - память о деревне, о больших патриархальных семьях.

- Квартиранта веду. - Ольга Михайловна снова расхохоталась с милым торжеством, рассказывая матери, как нашла репетитора Вероники.

Лидия Владимировна привечала Владимира, как всегда. Сели пить чай - с маслом и дешевой ливерной колбасой. Всего понемножку, зато каждый бутерброд - как праздничное угощение и особое внимание к гостю. В магазинах все было по сравнению с первыми послевоенными годами, но излишеств в еде не допускали - как принято издавна у интеллигентов. Не тем люди жили.

- Владимир, - распорядилась Лидия Владимировна, - коли все так случилось - значит, судьба. Вам нужно уединение, тишина для занятий, - это понятно. Вы даже можете у нас столоваться. Это не будет нам в тягость, а для вас - здорово.

- Спасибо! Получается, будто берете меня в свою семью, - заволновался он.

- Почему бы и нет? Вы для нас уже не первый встречный.

Пахнуло давним, точно из детства, лаской и добротой человеческих отношений. Бывало, окликнет его какая-нибудь тетя и спросит, как мать, а то вспомнит про отца, каким он был молодцом, -  и хорошо так вдруг станет, точно весною повеяло, точно тебе сказали слова любви и признания. И тетя, сама тоже растроганная, даст конфету из кулька, припасенного для ее детишек. Было холодно и голодно, были и обиды, детские, безысходные, злые, но рос он именно в той постоянной атмосфере добра и ласки, и это сливалось с тем, чем веяло от города с его красотой, от любимых книг, вообще от представления о Родине, о России...

Выйдя на Невский в тот вечер, Владимир Мостепанов прежде всего нашел театральную кассу и приобрел два билета в филармонию на концерт, куда собиралась пойти Ольга Михайловна. На следующий день после занятий он собрал чемодан, рюкзак и маленький чемоданчик, с которым ходил на лекции, в спортзал или баню, по моде тех лет. Товарищи не удивились его решению, так как успели привыкнуть к тому, что Мостепанов не умеет жить, как все студенты, все что-то выдумывает... Спонтанно самостоятельный, казалось, он жил какой-то особенной жизнью, как взрослый среди подростков, или, наоборот, как подросток среди взрослых... Теперь они просто подумали, что он не комнату снимает (зачем?), а временно переезжает к любовнице!

В те годы расстояния в городе казались куда более протяженными, чем сегодня, и люди ездили в троллейбусе, на трамвае терпеливо, как в начале века на конке. И выехать с 5-й линии Васильевского острова, где общежитие, или со Среднего проспекта, где химфак, на Невский для Владимира Мостепанова всегда было событием, равным по нынешним временам чуть ли не короткой поездке в Москву.

Мороз спал, повеяло теплыми ветрами весны... На Невском не было того многолюдья и обилия машин, как сегодня, но фонари горели, казалось, ярче, и улица, просторная, тихая, далеко освещенная, с празднично настроенными прохожими, подбегающими к зданиям театров, напоминала что-то вековечное, пушкинское, гоголевское, лучась живой жизнью.

На Рубинштейна его уже поджидали с ужином, вернее с поздним обедом. Ольга Михайловна только что пришла с работы. Владимир показал ей билеты, она рассмеялась и ничего не сказала. За обедом Лидия Владимировна расспрашивала его о родителях, о планах на будущее... Затем он сел за небольшой столик Ольги Михайловны во внутренней комнатке, разложил книги и открыл тетрадь по органической химии... Тихо было во всем доме, во всем городе... Он вздохнул, почти счастливый, но не занималось...

Вскоре его позвали принять ванну. В доме было печное отопление, в ванной топилась колонка. Когда он, помывшись, пришел к себе, кровать его была разобрана. Стало неловко: зачем это? Он сам. И все же разлегся на приготовленной для него постели с тихим, по-детски трепетным чувством благодарности...

За шкафом и занавеской он слышал голос Ольги Михайловны, тоже принявшей ванну, - застенчивый, томный... Фантазия его разыгралась, он вообразил себя женатым на ней... Почему бы и нет? А Вероника? Владимир предчувствовал, что они не поладят...

Это подтвердилось быстрее, чем он ожидал.

Вероника лишь пожала плечами, узнав от бабушки, что Ольга сдала свою комнату ее репетитору. В первую минуту ей показалось, что для нее это не важно, а для бабушки с Ольгой - лишние деньги. Но в день занятий она уже не приехала заранее, как прежде, о переодеваниях не могло быть и речи, то есть неудобства оказались очевидными. Прибежала она в последнюю минуту, замерзшая и сердитая бог знает на кого. Дверь ей открыл Мостепанов. Это тоже ей не понравилось.

Владимир улыбнулся по-домашнему, как хозяин гостье, заждавшись и невольно обрадовавшись. Он помог ей снять шубку, уже знакомую, и увидел Веронику в юбке и свитере, облегающих плотно ее стройное, молодое тело.

- Значит, это все-таки вас я видел на катке в ЦПКиО, - сказал он, вешая шубку и слегка приглаживая мех.

- Так это были вы? - проговорила Вероника с удивлением. - Зачем же вы позвали меня, и таким тоном, как будто я назначила вам свидание?

- Неужели? Помнится, я прокричал ваше имя про себя. - Владимир был в этом абсолютно уверен.

- Как же я услышала? Почему же все на меня оглянулись? Я, конечно, не испугалась, но все вышло так неожиданно. К тому же я была не одна. - Тут Вероника вдруг покраснела и приняла серьезный вид. - Приступим.

Пока они занимались - уже без прежнего старания, - пришла с прогулки Лидия Владимировна и захлопотала с чаем.

- Послушайте, - сказала вдруг Вероника, - ведь вам физика не интересна; ах да, вы химик. - И добавила: - Ну да все равно.

Владимир понял, что в его услугах не нуждаются. Вероника положила на стол деньги. Он машинально взял их и пошел к себе.

- Вероника! - с упреком проговорила Лидия Владимировна.

- Сударь! - девушка чуть ли не вбежала к нему, откидывая край занавеса. - Вы меня не поняли. Я не отказываюсь брать у вас уроки. Ученице привередничать во всех случаях неприлично. Простите!

- Репетитору привередничать - тем более, - отвечал Мостепанов. - Только нужны ли вам эти уроки?

- Как! - Вероника, против обыкновения, улыбалась или даже, скорее, смеялась. - Зато вам нужны!

Это Лидия Владимировна надоумила ее. Добрая душа! А Вероника все стояла перед ним и смотрела с любопытством.

- Не беспокойтесь за меня, - отвечал он скорее Лидии Владимировне, чем Веронике. - Я всегда найду способ заработать деньги. У меня есть еще два урока. А за вашими занятиями я готов последить, если вы не возражаете. По всем предметам. Согласны?

- Не представляю, каким образом...

Смутное чувство беспокойства и разлада охватило его. В те дни, можно сказать, в те годы на него постоянно накатывало это острое чувство неудовлетворенности, недовольства собой, ходом своей жизни. Он лег спать с сожалением, что ничего не успел сделать за день и вообще за свои двадцать один год, когда жизнь казалась уже на исходе (ведь старость не в счет), да и умереть, думалось, лучше молодым, не лучше, а необходимо, потому что великие люди, как правило, умирали рано.

Обычная ошибка молодости! В нетерпении своем она вернее всего теряет себя и с тем свою будущность.

«Тоска, тоска. Ах, какая тоска!» - твердил он, собираясь на занятия. Никуда не хотелось идти. Не влюбился же он в Веронику? Было в ней нечто такое - сила красоты без задушевности и такта, что ли?

У Ольги Михайловны тоже были свои недостатки, но здесь понятно: человек одинок, работает бухгалтером, любит до самозабвения музыку. Тут не роза с шипами, а кактус, который редко, но может вдруг выпустить диковинный, чудный цветок, столь дивный, какой даже и не приснится.

Обычно вся в хлопотах, нервная, изредка разговаривая с ним, она улыбалась так тепло и нежно - всегда на миг, - что он, ложась спать, говорил про себя: «Ага! Ольга Михайловна, я что-то про вас знаю. Я знаю вашу тайну. Вам только кажется, что вы стары, некрасивы и слишком несмелы, чтобы любить и быть счастливой. Вы убедили себя, что лишения и голод ленинградской блокады навсегда истощили вас. Вам надо только полюбить без оглядки и жить с той самоотверженностью, какая вам свойственна. И вы будете счастливы! А с вами и я, может быть. Я хочу вашей любви, я хочу любить вас!»

Так он, как мальчишка, грезил, засыпая. А наутро или днем, встречая Ольгу Михайловну, всегда чем-то взволнованную, но к нему неизменно ровную и доброжелательную, Владимир начисто забывал о своих ночных грезах, то есть держался с нею не очень внимательно, что, впрочем, вполне соответствовало их отношениям - взрослой женщины и взрослого мальчика.

Утром он отправился в университет, а там - на урок, откуда поспешил на площадь Искусств. Время еще было, и он подошел к памятнику Пушкину... Повеяло чем-то родным... В эту пору зимой уже ярко горят фонари. Публика растекалась по площади, где, кроме Русского музея, расположены четыре театра. На Невском, в «Гостином дворе» и «Пассаже», все еще шла бойкая торговля, а здесь, вокруг сквера с большими деревьями и памятником Пушкину, царило тихое, праздничное оживление, словно взрослые люди, обремененные заботами, научными идеями, проблемами, снова сделались наивными детьми, взволнованными предвкушением феерии театра, будь то драма или музыкальная комедия, опера или балет, или - музыка, чистое царство звуков и грез...

У главного входа в Большой зал Владимир немного потоптался, не сразу узнав Ольгу Михайловну в ее легком демисезонном пальтишке, закутанную в светло-серую шаль, в которой она выглядела нарядной. Тонкая, выше среднего роста, в ботиках с матерчатым верхом - «прощай, молодость», она с кем-то раскланивалась.

- Ах, вы здесь! - подошел он к ней.

- Добрый вечер! - сказала она со спокойной улыбкой, довольно для нее необычной, но которая ей шла. И все вокруг невольно оглянулись на них.

Ольга Михайловна чуть смутилась и повела его в сторону - куда же? - от главного подъезда к боковому входу. Скинув шаль, пальто и ботики, она оказалась в мягком, очень нарядном платье темно-коричневого цвета, на руках золотые браслеты, на пальцах кольца с рубином и сердоликом, в ушах старинные серьги из серебра, маленькая кожаная сумочка, откуда она потом достала бинокль, тоже старинный, перламутровый, с позолотой...

Владимир не обратил особого внимания на ее украшения, так как, во-первых, Ольга Михайловна держалась просто, как всегда, и вместе с тем празднично, во-вторых, он и ожидал увидеть на ней платье старинного покроя, как на Веронике. В семье, где хранят подобные вещи, есть и фамильные драгоценности. Но Ольга Михайловна все-таки удивила его, когда, взяв под руку, входила в зал, поглядывая перед собой с тем свободным и вместе с тем интимным вниманием, что свойственно не просто молодым, а по-настоящему красивым женщинам. Красота и молодость - это всегда и невольное торжество.

- Спасибо! Спасибо! - говорила она, посматривая вокруг и время от времени раскланиваясь, очевидно, с такими же меломанами, как и она. - Вообще-то вам следовало взять билеты и Веронике, и маме... Но я рада, даже если вы пригласили меня в пику моей племяннице.

- При чем тут Вероника? Мне хотелось отблагодарить вас за ваше доброе участие, - отвечал Владимир Мостепанов, с легкой самоуверенной улыбкой поглядывая вокруг.

- Я еще ничего для вас не сделала, - возразила Ольга Михайловна. - Я не тотчас узнала вас там, на Садовой, эта ошибка мне может дорого стоить. Мне и так нелегко с Вероникой, ведь с бабушкой она делает все, что захочет, а родителям не до нее. Теперь я вовсе, она считает, встряла не в свое дело.

- Откуда у нее эта вызывающая самонадеянность? - воскликнул Мостепанов.

- Это молодость, - сказала Ольга Михайловна с грустью, слегка наклоняя голову.

- Молоды и мы! - заявил Владимир и невольно рассмеялся. Улыбка у него была хорошая, ободряющая, словно он говорил даже не о себе, а именно о ней.

- Увы! - Ольга Михайловна только вздохнула.

Большой белоколонный зал сиял громадными и, видно, очень тяжелыми люстрами, которые, чего доброго, могут упасть при мощных звуках оркестра или громе рукоплесканий. К счастью, они не падали, словно их поддерживали на весу волны музыки. Все здесь было пронизано музыкой - и колонны, и кресла, и публика, какая-то особенная, под стать Ольге Михайловне, с ее платьем и украшениями.

Места их оказались на хорах, чему Ольга Михайловна обрадовалась - и дешево, и вообще она привыкла слушать музыку сверху.

Потом Владимир никак не мог вспомнить, кто выступал и что исполнялось на этом все-таки памятном для него концерте. Кажется, Шопен. Владимир загорелся его свободой, его тонкой и изящной гениальностью, это был идеал человеческого совершенства, как Пушкин, идеал, который зовет нас к чему-то высокому. И чья душа в молодые годы не отзывалась на этот вечный призыв!

Как Ольга Михайловна ни любила музыку, она была удивлена мучительной и вдохновенной восприимчивостью своего спутника, теми душевными бурями и порывами, какие молодость вкладывает в свое восприятие искусства. Порывы благотворные, но поскольку они личного свойства, то часто обманчивые, забываемые в суете дней, в погоне за сиюминутными наслаждениями.

Они вышли на пустынный, ярко освещенный Невский. В домах гасли и зажигались окна, точно по уговору, - тут гасли, там загорались, а над городом сияла луна.

Ольга Михайловна все благодарила Володю, а он - так Шопен на него подействовал, - как никогда прежде, осознал необходимость сделать что-то совершенное, высокое, не терять больше времени, с головой уйти в науку и т.д. Он сумел какими-то словами выразить свои надежды, еще совершенно смутные и которые, как правило, остаются втуне.

- Ах, Володя! - Ольга Михайловна изо всех сил принялась трясти его руку. - Как это хорошо! Большому кораблю - большое плаванье. Мне же, увы, даже мечтать уже не приходится.

Странное дело, Ольга Михайловна, несмотря на свойственный ей скептицизм, не усомнилась ни на минуту, что Владимир Мостепанов может свершить в жизни нечто замечательное. О, это объяснялось просто! Она еще не знала, что увлечена им. Она видела и чувствовала Мостепанова совсем иначе, чем других мужчин. Во всяком случае, пока. Любой его порыв она бы поддержала. А мысль, что он может стать великим ученым, ее обрадовала не совсем бескорыстно. Вдумчивая, она живо интересовалась всем, много читала; уже в силу своего одиночества она искала какого-то выхода, прорыва в большой мир... Самая ее потребность, природная, женская, иметь мужа, ребенка, помноженная на ее восприимчивость к музыке, приобрела уже давно какой-то несбыточный характер, слишком возвышенный, можно сказать, нелепый. И вот случай сводит ее с человеком, который точно воплощает в себе образ, столь желанный ей, образ мужчины и ребенка, иными словами, образ великого мужа... Конечно, она видела, что Володя еще невежда, но задатки для высокого развития у него несомненно есть: при первом соприкосновении он безошибочно чувствует все подлинное, высокое в литературе и музыке.

Жизнь Ольги Михайловны приобрела совершенно особый для нее смысл. Приходя под вечер домой, Владимир заставал ее теперь в веселом возбуждении - в настроении праздника и вместе с тем как бы розыгрыша. Она пекла пирог или обсуждала с матерью новости с важностью и со значением. Для них было большим событием, если по радио звучала любимая ими симфония Чайковского или Шостаковича в исполнении прославленного оркестра.

- Шостаковича трудно слушать, - говорила Ольга Михайловна. - Но не слушать нельзя, как невозможно не помнить о пережитом. Мне кажется, почти вся его музыка - о войне... Сначала как предчувствие, затем - явь, страшная явь, потом - память...

- Чайковский...

Как музыку, так и литературу, в ее высших образцах, Владимир откроет для себя позже. Он слушал двух одиноких женщин с некоторым недоверием и состраданием и невольно просиживал с ними все вечера. И именно эти вечера, как свет под желтым матерчатым абажуром, освещающий круглый стол и диван карельской березы, навсегда остались в его памяти.

- Нынче будем читка, - говорила иной раз Лидия Владимировна, заранее усаживаясь в кресле с вязаньем.

Ольга Михайловна, стоя у бюро в характерной для нее позе тонкой, угловатой женщины с порывистыми движениями, принималась читать Бунина или Зощенко, Гоголя или Чехова.

Прошли три-четыре недели, а Владимиру уже казалось, что дом со старинной гравюры и его обитателей он знает целую жизнь. Лишь Вероника, нет-нет забегая к бабушке, смущала его. Сдержанная с ним, бабушку она заговаривала всевозможными пустяками, а с Ольгой Михайловной препиралась запальчиво и вызывающе. Предметом раздора был, кажется, друг Вероники, некий Мельс, вполне определенное представление о котором Владимир получил позже. Вероника переодевалась в старинные вещи отчасти ради него. Она любила часы, проведенные в гостиной у бабушки, в сказочно нарядном платье еще потому, что под вечер заходил за нею Миша. Она выбегала открывать ему дверь, и Миша весь вспыхивал от ее вида, сраженный, убитый и воскрешенный для любви и счастья.

Розовый от мороза, он уже горячо дышал, его бросало в жар, и мягкие кисти его рук, податливые, точно неживые, оказывались влажными, что вообще-то неприятно, но сам Миша был широк в плечах, крупноголов, бородат и казался очень сильным мужчиной.

Историк по образованию, он много ездил по северным деревням, при случае скупал за бесценок иконы и старопечатные книги... Собирал, в общем, для себя, ну и перепродавал... Деньги у него водились, он любил жить широко, с оглядкой на Запад.

Вероника знала его с детства. Он дружил с нею - по инерции или с умыслом - вполне целомудренно. Иной раз, правда, Вероника пугала его - держалась с ним слишком уж смело и послушно. Он не верил себе, то есть ему казалось, что Вероника с ним лишь играет до поры до времени, может быть, завороженная его опытностью, которой он не таил от нее. Характер их отношений Ольга Михайловна прекрасно понимала, потому что Миша был с нею даже более откровенен, чем с Вероникой. Разговорить его Ольге Михайловне не стоило ничего. Впрочем, она относилась к нему хорошо, гораздо лучше Вероники. Она боялась лишь одного: что Вероника любопытства ради сойдется с Мельсом, а замуж (что и рано ей) не захочет, и получится ерунда. Вот Володя Мостепанов - иное дело! Но тут Ольга Михайловна сама себе говорила: «Стой! Стой!! Она уже стирала и гладила его вещи и на его удивление и смущение отвечала, смеясь: «А что? Это входит в мои обязанности хозяйки!» Заботы о нем доставляли радость, удивительную радость нового ее бытия, как бывало, кажется, только в детстве...

На лето Ольга Михайловна снимала дачу для матери. Владимир решил лето провести в городе, но неожиданно все переменилось.

Как-то под вечер, когда он сидел у себя, откуда-то пришли вместе Ольга Михайловна и Вероника. Они о чем-то живо переговаривались, и вдруг Вероника сказала:

- Ну ясно, ясно, ведь ты влюблена в него!

- Что? В кого? - переспросила Ольга Михайловна, снижая голос.

- Отлично знаешь, о ком идет речь! - бросила с вызовом Вероника.

- Ты хочешь сказать - в Володю?

- Да, да! Ты, Ольга, влюблена в Мостепанова по уши!

Ольга Михайловна не отвечала. Владимир не выдержал и вышел в гостиную. Вероника смутилась, Ольга Михайловна в недоумении произнесла:

- Так вот... Впрочем, я не отрицаю... Но... - И тут она заметалась, не находя себе места.

- Пройдите к себе, - сказал ей Владимир, указывая на занимаемую им комнатку. - А вы, Вероника, уходите. Не надо думать и говорить за других, тем более когда вас об этом не просят.

Вероника задержала на нем испуганный взгляд и, опуская голову, без единого слова вышла. Бабушка, слышно было, проводила ее до дверей; в гостиной Лидия Владимировна появилась с грустным, озабоченным видом.

- Я пойду пройдусь, - сказал Мостепанов.

Может быть, ему следовало не уходить, а как-то успокоить женщин. Оставшись одни, они решили, как им ни жаль, предложить ему съехать...

- Как это грустно! - говорила Лидия Владимировна. - Я так привыкла к вам, Володя. Но что поделаешь!

Ольга Михайловна, прощаясь, держалась с легким смущением, чуть виновато, а в глазах ее светилась откровенная ласка и нежность.

Все лето и сентябрь он провел на целине, в Казахстане, со студенческим отрядом. Степь, зной, ветры, дожди... Работа от зари до зари, а потом и по ночам при свете прожекторов... Товарищество, братство юношей и девушек... Во всем этом есть что-то изнуряющее до крайности и вместе с тем благодатное... Он помнил и думал об Ольге Михайловне, чувствуя себя влюбленным в нее, и в этом он ощущал даже некое превосходство над сокурсницами, словно был значительно старше их.

По возвращении в Ленинград он нашел среди писем к нему записку от Ольги Михайловны. Она писала о болезни матери и о том, что мама хотела его видеть. Владимир поспешил привести себя в порядок и под вечер поехал на улицу Рубинштейна. Знакомый город, знакомая улица, а все внове, как будто он жил здесь в детстве...

Дверь ему открыли соседи, какие-то молчаливые. Ольгу Михайловну он застал одну. Она сидела за круглым столом и курила, хотя уже бросала курить по настоянию врачей.

- Садись, - сказала она. - Мама скончалась вчера. Она отмучилась и успокоилась наконец. И я, как ни странно, не убиваюсь, не плачу, а будто отдыхаю, точно боль отпустила на время... И тут ты! Похоже на сон. Иначе не скажешь. Здравствуй, дорогой...

- Меня не было в городе. Приехал только сегодня. - Он тоже сел за стол, собираясь закурить.

- Да, я знаю, - отвечала Ольга Михайловна, вздохнув. - Если уж начистоту, я искала тебя... Ты, наверное, голоден? А у меня нет ничего.

Владимир вскочил.

- Я сбегаю в магазин. Денег заработал порядочно. Ольга Михайловна, возьмите их...

- Деньги действительно нужны.

Он отдал ей все, что заработал.

- На днях получу стипендию...

- Деньги нужны, - повторила она, и он понял, что она не о том думает и не того ждет от него. Он подошел к ней, обнял за плечи, поцеловал...

- Я сейчас!

- Идем вместе, - она поднялась. - Мне пройтись, да еще с тобой, будет гораздо лучше, чем томиться здесь. Одна я не боялась, а теперь боюсь.

- Может, пойдем в столовую? - предложил Владимир, когда они выбрались на улицу.

- Да, в столовую. Мне кажется, я уже давным-давно ничего не ела и меня гложет голод, как в блокаду.

Возвращаясь назад, накупили продуктов, прихватили вина - на поминки.

- Будем чай пить, - захлопотала Ольга Михайловна, а затем, улыбнувшись смущенно, сказала: - А мне бы надо и покрепче?

- А ты не будешь плакать? - спросил Владимир довольно строго. В мелких заботах о ней он неприметно перешел на «ты». Ольга Михайловна рассмеялась и сказала, что ей, может быть, лучше будет поплакать, иначе не заснет ночью. Неожиданно она покраснела и застыдилась. Держась рукой за его плечо и пряча голову за его спиной, Ольга проговорила виноватым, по-детски зазвучавшим голосом:

- Ты можешь остаться? С тех пор как ты жил у нас, я не сплю на своей кровати. Она твоя. Иной раз спросонья я думаю, что ты спишь рядом, и улыбаюсь. Вероника, конечно, права, я действительно влюбилась в тебя по уши. Но я и не подозревала, что это так серьезно. Я очень люблю тебя, Володя! И прошу эту ночь провести со мной.

- Я и не думал оставлять тебя одну, - ответил он, сам сильно взволнованный.

Эта была удивительная ночь. Он все боялся слез, истерики... А она рассказывала шепотом, как жила все это время, даже чуть замуж не вышла, так как мужчины стали вдруг обращать на нее внимание... Но заболела тяжело мама, и она поняла, что это конец. Жизни ее тоже конец. Она любила мать и боялась одиночества пуще всего.

- Отчего ж ты не вышла замуж? - спросил он.

- Спрашивает! - отвечала Ольга. - После тебя - замуж? Это бессмыслица.

- Как - после меня?

- После того как я узнала тебя, после того как я полюбила тебя? И откуда ты взялся?!

- И что же во мне особенного?

- А ничего особенного. И все же ты не такой, как все.

- Это достоинство или недостаток?

- Для кого - как... Для Вероники - недостаток, а для меня... достоинство... или нет, и достоинство, и недостаток одновременно.

- О чем все-таки ты говоришь?

- У тебя очень хороший голос, или интонация... Твои слова, даже самые простые, звучат как-то особенно... И невольно вдумываешься, а это всегда настраивает нас, женщин, на определенный лад. Так что влюбиться в тебя очень легко, тем более если ты того хоть чуточку пожелаешь.

- Так было с тобой?

- Нет, - рассмеялась она, - со мной ты держался как с монахиней... или как сын с матерью... Но ты так  отзывчив на заботу и ласку, что становишься точно влюбленный... не в кого-то, а вообще. По-моему, это свойство, присущее поэтам... А поэты немножко все не от мира сего.

- Тут начинаются мои недостатки.

- Да! - с восторгом рассмеялась она.

Он пугался самого себя, ему казалось, он совсем измучил ее.

- Как! Еще? Ах, куда ни шло - одна безумная ночь за всю жизнь, на всю жизнь.

- Ты устала, Ольга. Усни.

- Я усну. Сейчас. Ах, хорошо бы, если бы мне уснуть и не проснуться больше.

- Что ты? У нас будут еще безумные ночи.

- Как?!

- Скажи всем, что ты выходишь замуж.

- Это за кого же? Неужели за тебя?

Утром мать Ольги похоронили. Лидия Владимировна была верующая. Подъехав в Большеохтинскому кладбищу, внесли гроб в небольшую деревянную церковь, где кроме родных собрались и любопытные. Владимир впервые и, кажется, последний раз присутствовал на отпевании. Хотя и без особой пышности, все происходило примерно так, как описано у Пушкина в «Пиковой даме». Вероника и ее мать, полнотелая блондинка, все плакали. Ольга Михайловна не отходила от Мостепанова, она держалась за его руку, глядя перед собой невидящими глазами мучительно взволнованной невесты... Даже прощаясь с матерью, целуя ее в мертвые губы, она не проронила ни слова, ни слезинки, лишь пошатнулась и упала бы, если б Владимир не подхватил ее.

Был конец сентября, листья с берез над могилами наполовину облетели; с утра моросил дождь, а теперь вдруг и вроде бы некстати, как нет-нет да и улыбалась Ольга, взглядывая на Мостепанова, показалось солнце, осветив деревья, кресты, мокрые желтые листья на земле и лица людей, точно смущенных светом жизни здесь, среди могил.

За оградой кладбища в те времена простирались с одной стороны огороды и деревеньки, с другой - старинные кирпичные корпуса какого-то завода. Старая рабочая окраина, и кладбище, и действующая церковь - все напоминало о Руси уходящей.

После похорон собрались у родителей Вероники. Впрочем, Ольга Михайловна не стала засиживаться у родных, тем более что те догадались о ее новых отношениях с Владимиром Мостепановым, что почему-то никому не понравилось. Вероника буквально накинулась на нее.

- Послушай, Ольга, - улучив момент, поспешила спросить она, - откуда взялся Мостепанов?

- Ты же знаешь, мама хотела видеть его... Но Володя был на целине и приехал только вчера.

- Но ты с ним держишься так, будто он твой муж или любовник, - сказала Вероника не то что с осуждением, скорее с предостережением.

- Так оно и есть, - Ольга неожиданно улыбнулась с радостным смущением. - Только не надо об этом со мной говорить, хорошо?

- Почему?

- Я же не говорю... с некоторых пор с тобой о Мельсе... Люди вы уже взрослые... И мы с Володей тоже.

- Да кто тебе сказал?! - вскипела Вероника.

- Ты что, не любишь его? - удивилась Ольга Михайловна.

Вероника смешалась и отстала.

Владимир и Ольга отправились пешком по Фонтанке. До Невского там рукой подать. Река струилась и сияла на солнце. До вечера было еще далеко. Деревья Летнего сада ярко горели осенней листвой.

- Какой невыносимо трудный и хороший день! - говорила Ольга. - Это все ты, Володя! Ты не устал? Может, тебе надо к себе? Дела какие-нибудь? Девушка?

В это время они проходили мимо того здания Публички, где занимаются студенты. Две молоденькие девушки, перебежав улицу, оглянулись и окликнули его: «Во-ло-дя? Мосте-па-нов!» - нарочито нежнейшими голосами. Он лишь помахал им рукой.

- Однокурсницы?

- Нет, с младших курсов. Да я и не помню, кто такие.

- Тебя девушки обожают.

- Прежде всего они обожают себя.

- Ты умница, Володя! Эти, кажется, как раз из тех, что обожают прежде всего самих себя.

- Такова и наша Вероника.

- К сожалению... Но как хорошо ты сказал: «наша Вероника»!

- Не захваливай меня - зазнаюсь еще.

- Вряд ли. Куда больше? Ты ведь и так зазнавала.

- Это верно!

На Невском Ольга Михайловна остановилась и уговорила его расстаться: ему надо заниматься своими делами, а она устала, ей нужно отдохнуть. Он послушался, и, кажется, напрасно. Приехав на следующий день, он нашел ее в глубоком обмороке. Врачи констатировали крайнее переутомление при врожденном пороке сердца. Покой, полный покой. И витамины, витамины.

Володя проводил у нее все дни и ночи, даже на занятия не ходил. Ольга была уверена, что именно его присутствие и его заботы о ней предрешили исход болезни, что это он ее спас. В этом ее убеждении было что-то детское. Но она уверяла его всерьез, что жить ей остается недолго, что состариться она не успеет, и это - как ни грустно - для нее лучше всего. Он, конечно, и слушать ее не хотел, но она оказалась права.

Три года прожили они счастливо. У Владимира даже характер переменился, он начал писать стихи, чем раньше не увлекался... Она верила в него, стихи его знала наизусть... Оставленный в аспирантуре, он, однако, замешкался, может быть чрезмерно увлекаясь соблазнами молодой жизни - праздниками, футболом и т.п. Ольга любила принимать гостей, нередко она наряжалась в те старинные платья, что хранились в семье, уже неизвестно зачем. Однажды ночью, после того как ушли гости, ей стало плохо. Вызвали «скорую», ее увезли. Она страшно кричала. А под утро скончалась.

Владимир впал в хандру и отчаяние: пережить смерть близкого человека - и жить? Это странно. И вот он точно сам заболел, но не физически, а скорее нравственно: теперь он и в самом деле познал жизнь; в душу его проник холод.

Это настроение мне хорошо было знакомо в ту пору, хотя у меня никто не умирал. Это было время переоценки ценностей. Мы открывали новые пласты культуры. У нас вновь, после 30-х годов, стали переводить и переиздавать многие выдающиеся произведения западной литературы XX века. Джойс и Кафка, Пруст и Камю - прекрасные писатели, которые, впрочем, ничего, кроме изнанки буржуазного общества, бездны человеческой психологии, нового нам не открыли, лишь посеяли тревогу и смущение в наших душах. Я вскоре вернулся к русской классике, этой Вселенной, освещенной солнцем, а Владимир медлил, с мучительной иронией поглядывая вокруг... В эту пору не Фауст, а Мефистофель угнездился, как мелкий бес, в его сердце... К счастью, он не бросился ни в пьянство, ни в распутство, ни в приобретательство, может быть, потому, что страсти эти более всего обнажают уродства людей и бессмысленность жизни, и от всего этого он отворачивался, как у Пушкина: «Душе противны вы, как гробы...»

В то время первые подборки его стихов появились в журналах, и он уже всерьез подумывал о книжке... Писание стихов - дело особое, тем более для взрослого человека, и оно внесло новый элемент в жизнь Мостепанова. Лирика в ее высших образцах - это ведь не что иное, как квинтэссенция культуры, и настоящий поэт не может не впитывать и не осваивать культуру всех времен и народов. Владимир Мостепанов занялся - подавленный тоской, отчаянием, одиночеством - неспешным и восторженным постижением мировой классики. Тут-то и начались для него по-настоящему годы учения, как бы задним числом.

После смерти Ольги ее сестра, мать Вероники, предъявила претензии на мебель и даже на жилплощадь, хотя формально не имела ни на то, ни на другое никакого права. Женщина решительная, она нашла вариант обмена, по которому Владимиру досталась хорошая комнатка в небольшой коммунальной квартире со всеми современными удобствами, а Веронике, вышедшей замуж, - отдельная квартира в новом районе. С тех пор жизнь на улице Рубинштейна отодвинулась в далекое прошлое, и иногда Мостепанову кажется, что он жил там чуть ли не до революции, по крайней мере до войны и в те послевоенные годы, которые видятся нам как старое доброе время.

В гостиной притихли и молча ожидали продолжения. Вообще казалось, словно самая жизнь промелькнула во времени, как при просмотрах старых фильмов. Владимир Иванович переглянулся с Натальей и с Вадимом, они оба знаками выразили полное одобрение, мол, все хорошо, продолжайте в том же духе. Теперь он заговорил так, будто сам тут же сочинял.

Вторая жизнь

В вельветовых брючках и рубашке модного фасона, как у взрослых молодых людей, только все в миниатюре, маленький мальчик держался с достоинством и как-то грустно. Он стоял на кухне у окна, кого-то выглядывая, и обернулся без малейшего смущения. На Владимира Мостепанова глянули зеленоватые зрачки, точнее смесь или мозаика из зеленого, синего и лилового, точь-в-точь как у кота Васьки.

«Конечно, я и не подумал, - рассмеялся Владимир, - что кот Васька превратился в маленького мальчика». Но несомненно было что-то общее между ними. Что? Внутренняя самопроизвольность движений, спокойное выражение осмысленности, всепонимания? Мальчик, правда, еще обладал даром речи, что, в общем, ничего не меняло.

«Кто такой?» - не успел подумать Мостепанов, как мальчик ответил на его вопрос.

- Меня зовут Федя. Вы меня не помните, дядя Володя?

- А ты меня помнишь?

- Да. Я ведь давно бываю у тети Веры, хотя и не часто. А скоро придет тетя Вера?

- Как ты сюда попал? - удивился Владимир.

- С мамой, - отвечал мальчик. - Вы и ее не помните? Нет, ее-то вы, наверно, помните!

- Почему ты так думаешь?

- Мама хорошо вас знает. Она всегда спрашивает о вас у тети Веры. Как сосед? Не женился? А тетя Вера всегда рассказывает...

- А где твоя мама?

- Она уехала за вещами. У нее неприятности.

Разумеется, Владимир прекрасно помнил Федину маму. Небольшого роста, вполне хорошенькая... Он видел ее изредка и мельком, но тем эффектнее запечатлелась молодая женщина в его памяти. К тому же словоохотливая Вера Федоровна, принимая участие в судьбе своей дальней родственницы, любила поговорить при случае на кухне с соседом о всех сколько-нибудь замечательных событиях ее жизни. Уже замужество Юли, как звали маму Феди, было чем-то необыкновенно: кажется, она училась в ПТУ, а жених - аспирант, подающий большие надежды, затем защита диссертации, покупка машины и гаража и т.д. - все находило сердечный отклик у доброй Веры Федоровны, и Владимир невольно был наслышан о счастливой преуспевающей жизни Юли и ее мужа, который казался в самом деле серьезным ученым.

Изредка они всей семьей подкатывали к Вере Федоровне, но, не успев войти, сейчас же мчались куда-то дальше. Случалось, Юля приезжала одна и оставалась у Веры Федоровны, и тогда по квартире разносились ее торопливые шаги и внятный шепот. Владимир только здоровался с ними или с нею, но молодая женщина, как он замечал, поглядывала на него с ясной улыбкой, точно они хорошо, очень хорошо знакомы. Слова Феди прояснили положение вещей: они в самом деле хорошо знали друг друга, правда, как бы заочно, через Веру Федоровну.

Вскоре пришла Вера Федоровна, Владимир пил чай на кухне, а Федя был в комнате.

- Владимир Семенович, вы знаете, какое у нас несчастье! - зашептала Вера Федоровна, впрочем тут же переходя на обыкновенный тон. - Юля просила меня ничего не говорить, и я, конечно, ее понимаю. Но лучше вся правда, чем недомолвки...

- С папой Феди что-нибудь случилось? - спросил Владимир.

- Как вы угадали! Это удивительно! - заволновалась Вера Федоровна. - С ним! Да! Я недаром говорила, что он балаболка! Балаболка и есть!

Все это означало, что муж Юли связался с другой женщиной. Дело, как говорится, житейское.

- Это же смешно! - возмущалась Вера Федоровна. - От Юли, от такой жены, бегать за погаными бабами... Балаболка и есть!

- А как Юля? - спросил Владимир, впервые называя племянницу своей соседки по имени, выказывая тем самым свое невольное участие, что Вера Федоровна оценила и обрадовалась. Настроение у нее переменилось, и она с живостью продолжала:

- Вы думаете, она льет слезы в три ручья? Ничуть не бывало. Вы не обратили внимание на кассиршу в Доме книги? Обыкновенно она сидит в зале на первом этаже со стороны канала Грибоедова?

- Не помню.

- Брюнетка, хорошенькой не назовешь, скорее, дурнушка... Но что-то есть, знаете. - И Вера Федоровна замолкла. Тут открылась дверь комнаты, на кухню вышел Федя.

- Тетя Вера! Пора включать телевизор. Начинается детская передача.

- Какая передача? - переспросил Мостепанов.

- Детская, - повторил Федя.

Слово это в его устах звучало совершенно необычно, совсем не так, как все другие слова. Похоже, он обозначал им особый мир, отличный от окружающего, в котором владыки - взрослые. Этот мир, очевидно, не был для него условностью, как нередко для взрослых, скорее мир взрослых обладал в его глазах туманным непостоянством и резкими диссонансами.

«Кассирша!» - вспомнил слова Веры Федоровны Владимир, оказавшись в тот день на Невском, и нарочно заглянул в Дом книги. Надо сказать, что он вообще был как-то неравнодушен к продавщицам, к тому, как они стоят за прилавками на виду у всех и обыкновенно как бы и без дела. Если ему случалось забежать в «Гостиный двор» или «Пассаж», он невольно наблюдал за ними. Благоразумные и занятые люди высматривали прежде всего вещи, а продавщицы все для них на одно лицо, а он поглядывал на лавки и полки, на оформление отделов и на продавщиц, как правило, молоденьких и больших модниц, что можно угадать по их повадкам и речам, несмотря на то, что они носили рабочую форму - халатики или костюмы, впрочем, не лишенные кокетства.

В большом универмаге всегда можно найти изящно оформленный уголок и продавщицу, которая проста и  ровна со всеми, исполнена тишины и на свой лад особенно хороша собой, и художник, думал Мостепанов, настоящий художник с гармонической душой, как Эдуард Мане, например, уж верно не прошел бы мимо, чтобы не унести с собой ее образ как самый естественный и прекрасный тип современной продавщицы, вообще молодой девушки. Ведь удивительно, с каким милым и невольным торжеством молодой жизни она украшает свой отдел детских игрушек или бытовых товаров! Владимир Мостепанов издали щурился, точно он художник и перед ним его модель, затем невнимательный, рассеянный, а то и сердитый, спешил выйти вон, махнув рукой на покупки, несбыточные для него там, где все только бегут куда-то и толкаются...

Но - странно - пока ехал домой и особенно дома, Мостепанов точно впадал в полусон, и его столь неудачное посещение «Пассажа» представлялось ему уже совершенно в ином свете. Он видел за прилавком продавщиц, молоденьких и хорошеньких, как на подбор. «А потом, входя в возраст, куда интересно они деваются? - спрашивал он. - Или остаются вечно юны? Конечно, невелика услуга вещь показать, в бумагу завернуть, - начинал бормотать Мостепанов. - При этом слушать, что несет подруга (болтают они всегда такой вздор, что лучше бы не открывали рта), и так красиво на нее взглянуть... У них свой мир, свои заботы... Все модно-молоды... Слегка ленивы до работы, и долгий в зеркалах томится взор... Им хорошо, хотя бы ради скуки, - продолжал Мостепанов думать над новым мотивом стихотворения. - Среди вещей живые существа, вещам они нужны, как скрипке - руки, без них душа вещей мертва. И вдруг предстанет мир совсем особый, где новизна вещей - как волшебство, и продавщицы - странные особы, конечно, феи. Вот их торжество!»

В блеске света, новизны вещей, в молодости продавщиц в самом деле разве не возникает ощущение соседства и слияния двух миров, обыденного и сугубо поэтического?

При таком восприятии обыкновенных продавщиц немудрено было Владимиру Мостепанову увидеть и кассиршу в особом свете. Она сидела в кабине с застекленным верхом у бледно-зеленой мраморной колонны в глубине первого зала Дома книги. Владимир подал ей деньги, сказал, сколько и на какой отдел, близко поглядел ей в глаза и окинул ее всю; она невольно шевельнулась, точно ее неожиданно увидели тогда, когда она считала, что до нее никому нет дела: как просто и изящно сидела она на высоком стуле в блузке модного фасона и вельветовых брюках, вся на виду.

Спокойная и приветливая равно со всеми, не то что красивая, а неизъяснимо, неприметно обаятельная, когда уже самая легкая улыбка оживляет лицо, довольно крупное, слегка удлиненное, с большими глазами и губами, она казалась старше своих подруг, что выражалось, правда, только в большей пластике ее движений и жестов.

Она переспросила сумму, улыбнулась тому, что все правильно, и, приподнимая руку, опустила в его ладонь сдачу, и все это проделала с едва приметными телодвижениями, исполненными, казалось, грусти и особенного внимания к нему, будто они хорошо знают друг друга. Инкогнито? В этом не было ничего неожиданного для Мостепанова. Девушки и молодые женщины всегда привечали его, да и что значит мимолетный ласковый взгляд, ясная улыбка и непринужденный смех при тех или иных обстоятельствах на улице, в метро, в гостях? Но для Мостепанова все это имело значение: он, можно сказать, жил в этой особой атмосфере ласки, интереса, любопытства, нежности и даже любви, более того, именно эта атмосфера возвращала его в детство и в конечном счете предопределила его призвание.

Выходя на улицу после работы, забегая в самый обыкновенный продуктовый магазин или заглядывая в Эрмитаж, он вступал в свет и находил его праздничным почти всякий день, что, впрочем, не вызывало в нем особого оживления и веселости, по крайней мере внешне, а лишь втайне, в глубине своей души, он ловил и копил эту праздничность, чтобы запечатлеть ее в своих стихах, и это его свойство личности невольно замечали молодые девушки и женщины с их особой чуткостью к доброму и прекрасному.

Мостепанов с рассеянным видом отошел от кассы и, прихватив завернутую в бумагу книгу, отправился домой. Он никак не мог опомниться. «Как она просто и изящно сидела на высоком стуле, вся на виду, - думал он, - точно не на работе, утомительной и однообразной, а по своей воле, с каким-то тайным значением!» Теперь он понял, почему Вера Федоровна, причисляя ее к «поганым бабам», сказала, «что-то есть» - и примолкла.

Владимир сидел за письменным столом, рука его выводила на чистом листе бумаги одни и те же слова: «Кассиршей работала богиня. Богиня работала кассиршей».

Кто она? И почему она кассирша? О балаболке Владимир не думал. Вере Федоровне о кассирше он ничего не сказал.

Юля с Федей поселились временно у Веры Федоровны, по-видимому, пока решался вопрос с балаболкой и квартирой. По утрам, едва проснувшись, из своей комнаты Владимир слышал голос молодой женщины, как та торопила сына, и они всегда, как нарочно, выбегали поспешно из квартиры, когда он вставал и подходил к окну откинуть шторы... В окно он видел, как они через двор уходили совсем не спеша, переговариваясь о чем-то... Юля оглядывалась и улыбалась, хотя вряд ли могла его видеть...

Между тем образ кассирши в высоком интерьере Дома книги не забывался, а звал, манил Мостепанова, к его удивлению. Снова заглянуть туда? Что-то удерживало его. Балаболка? Юля? Нет, он боялся разочароваться в девушке, которая, по первому впечатлению, всегда самому богатому, казалась чуть ли не богиней, то есть совершенным созданием по пластике образа и движений. Разумеется, она далеко не такая.

Нарочно обходить Дом книги он тоже не хотел. Наконец он пришел и с облегчением увидел, что вместо богини сидит обыкновенная кассирша, пожилая. Может быть, так и лучше? Может быть, он никогда больше ее не увидит, и удивительная сила первого впечатления останется для него всего лишь поэтическим мотивом, то есть как бы предчувствием тайны жизни или как загадка красоты и женственности.

И все-таки было грустно. Владимир довольно долго стоял на остановке автобуса. Был апрель. Вечернее солнце светило тепло, и на перекрестке сиял и играл такой вечерний и вместе с тем весенний свет, что тихой радости Владимира не было предела. Рядом с ним остановились две женщины, не то подруги, не то мать и дочь, потому что одна, довольно-таки полная и плотная, была значительно старше другой, высокой и тонкой, - в одинаковых сапожках, только у молодой они выглядели изящно, у старшей - попроще. Обе хорошо одеты, только у старшей шарф домашней вязки казался чем-то случайным или характерным дополнением ее облика - женщины в годах, матери, когда заботы о себе у нее уже на втором плане. Похоже, они бегали по универмагам и вполголоса обсуждали какую-то несостоявшуюся встречу или покупку.

Старшая, не оглядываясь, небрежно спросила у него, который час. Не успел он ответить, как она сама, посмотрев на его часы, сказала: «Шесть!», точно это он у нее спросил о времени, и не подумала поблагодарить. В эту минуту на него взглянула другая - уже со знакомым выражением приветливости и живого внимания - и улыбнулась:

- Спасибо!

Владимир тотчас узнал ее, кассиршу из Дома книги, и поспешно кивнул, скорее даже раскланялся, потому что она и вовсе засмеялась.

- Добрый вечер! - прозвучал свежий и теплый голос, смеялась она потому, что не могла вспомнить его. Старшая, приосанясь, повернулась к молодому человеку, с которым так весело поздоровалась ее спутница, и Мостепанов, уловив не удивление, а смех в глазах молодой, назвал себя. Тут подошел автобус, весьма переполненный, Владимир подсадил женщин и сам протиснулся, уже весь в пылу нежданного приключения.

Старшая успешно продвинулась вперед и даже уселась. Молодая и Мостепанов невольно держались в этой давке вместе.

- Так вас зовут Владимир Мостепанов, - заговорила она первой. - Скажите, разве мы с вами знакомы?

- Да! - уверенно отвечал он.

Она улыбнулась.

- Но я вас не помню, простите. Может быть, вы просто видели меня за работой в кассе?

- Это правда, - как бы лишь отчасти согласился Мостепанов.

- Хорошо! Меня зовут Софья. Мы с вами знакомы... ну, немножко... А познакомились мы у Анны Дмитриевны, нашей родственницы. Вот пока и все. А теперь Анна должна знать о вас чуть больше - на случай, если мама справится у ней о вас. Скажите поскорее, кто вы и что вы?

Владимир рассмеялся уловке его новой знакомой, простодушной и такой детской, но сказать о себе в двух словах затруднился.

- О себе - в двух словах... Нет, это невозможно!

- Нет, вы просто... анкетные данные, - торопила его Софья.

Он был вынужден сказать, что ему тридцать два года, что он химик, работает в НИИ...

- Хорошо. Тоже хорошо! - Все легко и весело воспринимала девушка, словно забавляясь своей игрой.

- Впрочем, все это вздор, - вдруг добавил Владимир.

- Как это? Что, собственно, вздор? - Софья с изумлением и даже с тревогой уставилась на него, вообще ей симпатичного и все-таки несколько странного.

- И годы мои, и мое образование, и то, что я работаю старшим научным сотрудником в НИИ...

- Не скажете же вы, что вы робот или пришелец из космоса? - с некоторым недоумением пошутила Софья.

- Все может быть, - отвечал Мостепанов вполне серьезно.

Софья улыбнулась и, взглянув на часы, сказала, что опаздывает на занятия. Она училась на вечернем отделении экономического факультета. Владимир предложил встретить ее вечером и проводить домой. Она подумала и согласилась. В автобусе поредело, и Софья села рядом с матерью, а Владимир, попрощавшись с ними, как с хорошими знакомыми, вышел. Над Марсовым полем сиял вечерний свет, веющий холодом сверкающих льдин, вереницей уносившихся по Неве.

Софья, по убеждению матери, как она потом, смеясь, рассказывала о себе Мостепанову, получила прекрасное воспитание. Она с пяти лет изучала английский язык и кончила музыкальную школу. Только смерть отца, полковника в отставке, смешала все далеко идущие планы и намерения семьи. Мама была вынуждена пойти работать страховым агентом, чтобы выправить пошатнувшееся материальное положение и вместе с тем более свободно, чем на производстве, располагать своим временем. Обе так приуныли, что через два года, когда Софья кончила школу, она только по инерции попыталась было поступить в Институт театра, музыки и кинематографии. Провал, может быть, к счастью, оказался столь решительным, что Тамара Осиповна, а за нею и дочь быстро переориентировались. Софья поступила на работу, а через год и учиться.

Они жили вдвоем в большой трехкомнатной квартире на улице Чайковского. Привыкнув к достатку, они не то что чувствовали себя нищими, а любили прибедняться перед знакомыми, хотя жили куда лучше их. Неудивительно, Софья обожала мать, во всем ее слушалась - по привычке с детства, по своему характеру, по природе. Она вполне разделяла тайную мысль матери: теперь главная ставка для них - это такой муж для Софьи, который по специальности, должности с видами на будущее уже сейчас восстановил бы или даже улучшил материальное положение семьи, потому что они не хотели жить кое-как, особенно сейчас, когда так процветают шоферы, продавцы сигарет или мясники... «Это, конечно, резонно», - смеясь, добавляла как бы от себя Софья.

Само собой, молодого человека, возможного кандидата в женихи, Софья показывала маме. Смотрины такого рода редко кто из нынешних юнцов выдерживал. Куда более благосклонно встречала Тамара Осиповна человека средних лет, воспитанного, преуспевающего, но тут уже Софья умела выискать всякие минусы: скажем, мужчина женат или был женат и имеет детей и т.п. «Впрочем, время терпит», - говорила Тамара Осиповна, а Софья еще не сознавала своего положения. Она работала и училась, времени у нее ни на что больше не оставалось.

- Мама! Я ушла! - И Софья помчалась на вечерние занятия в университете, где ее и встретил Владимир Мостепанов уже поздно вечером.

Выяснилось, что фамилия у Софьи - Пилипенко.

- Вы украинка? - спросил Владимир, уловив какую-то особенность, свойственную девушке.

- Да, - отвечала она, точно радуясь его догадке. - Впрочем, моя бабушка была молдаванка, чуть ли не цыганка... Во мне и польская кровь есть, и великорусская... Родилась я в Ужгороде... Поскольку папа был военный, где мы только не жили! В Киеве мы жили три года, когда мне было двенадцать, тринадцать, четырнадцать лет. Вы бывали в Киеве?

- Нет.

- Непременно побывайте, - прозвучал задушевный совет как обещание счастья, которого ищут.

- Вы так нежно любите Киев?

- Естественно.

- А как же Москва?

- Москва есть Москва, - возразила Софья.

- А Ленинград?

- Его (они как раз переходили пешком Дворцовый мост, и Софья кивнула в сторону города) я тоже считаю родным городом и люблю. Но будь моя воля, я бы переехала жить в Киев.

Голос у нее был высокий, теплый, такой свежий... В самом деле, украинка! И вместе с тем нечто чисто русское, почти деревенское по простоте и искренности. А ведь интеллигентка - по стати, по интонации голоса, по взгляду! Нежное, тонкое и, думалось, чистое создание!

Это была памятная для него прогулка. Что с того, что он писал стихи и даже вот-вот должна была выйти его первая книжка? Это было нечто вроде хобби, как у иных собирание марок и увлечение магнитофонами, хобби, правда, тихое, скромное. Они шагали по пустынной набережной. Но Неве плыли белые льдины, по небу проносились белые облака, фонари светились белым нездешним светом... Софья расспрашивала его, и ему надо было объяснить, что он, собственно, не робот, не пришелец из космоса, а... поэт.

- Вы поэт?! - с нежным изумлением переспросила Софья.

И тут на Мостепанова словно снизошло озарение свыше. Мысль, которая и прежде приходила ему в голову, засветилась, точно светлячок, и полетела впереди. Ему было светло, казалось, что и Софье, шедшей доверчиво рядом с ним, держа его за руку, тоже в эту минуту стало светло. Он впервые не то что поверил, а твердо решил стать писателем, разумеется, настоящим, большим писателем.

- До сих пор я писал стихи, так сказать, на досуге, для себя. У меня книжка выходит... Но по-настоящему надо писать и прозу, и пьесы, и киносценарии, - вдруг заявил он.

- Конечно! - горячо заговорила Софья. - Как, писать стихи - и так долго не решиться посвятить всего себя творчеству? Вы правы, Володя! Все побоку - и писать, писать!

- И вас побоку? - рассмеялся Мостепанов.

Они держались за руки и глядели друг на друга с увлечением. Нет, это еще не было объяснением в любви, но все говорило, что оно возможно, близко, желанно. Прощаясь, он слегка притянул ее к себе, она поцеловала его в щеку, и он долго ощущал прикосновение ее сухих губ - как дуновение теплого весеннего ветерка. Все это было для него точно внове. Вероятно, не в нем тут дело, решил он, а в Софье.

Софья скоро свела Мостепанова с Анной Дмитриевной, утверждая, что это знакомство будет для него полезно, потому что Анна - литературовед и сама пишет стихи.

Владимир увидел перед собой среднего роста полную женщину с голубыми глазами, резковатую на язык. Она поминутно курила и отзывалась о мужчинах и женщинах равно пренебрежительно и свысока: «Эти мужчины (или мужики)...», или: «Уж эти женщины...» Любила употреблять сильные словечки - «нахалюга», «шлюха»...

- Володя пишет стихи. У него скоро выходит книжка, - сказала Софья чуть ли не с гордостью.

- Прекрасно! Первая книжка! А сколько вам лет, Володя? - задала Анна Дмитриевна свой коронный вопрос: она придерживалась вполне основательного убеждения, что настоящие поэты формируются рано, о чем говорят примеры из классики.

Владимир охотно ответил, сколько ему лет, так как Анна Дмитриевна была явно старше его.

- Для мужчины, - тут Анна Дмитриевна взглянула на Софью, - прекрасный возраст! А для пишущего стихи, пожалуй, предел, когда надо ставить крест... Я по возрасту всегда определяю, кто из стихотворцев что обещает или больше уже обещать не может.

- Спасибо, спасибо, - отвечал Мостепанов, не вступая в невыгодный для него спор.

- На здоровье! - продолжала Анна Дмитриевна с оживлением, будто произнести такой приговор ей очень весело. - Это правда, по-моему, куда важнее, чем первая и, может статься, последняя книжка стихов. Она ведь только собьет вас. Вы химик? Вот за это и держитесь до конца жизни.

- Но почему, Аня? - заступилась за Владимира Софья. - Ты даже не читала его стихов.

- Он печатается? Фамилия его знакома, а стихи не запомнились!

Софья была смущена и поглядывала за чаем на Володю с нежностью. До сих пор они встречались только на улице. В домашней обстановке их встреча обрела как бы интимный характер. Стоило отвернуться Анне или уйти на кухню - они смущенно замолкали. Вообще Софья казалась не очень словоохотливой, может быть прежде всего с мужчинами, и она просто молчала, но в ее молчании как-то проявлялись и приветливость, и милая интеллигентность; все это она обнаруживала в движении, в речи. Поднявшись из-за стола, она снова усаживалась долго - еле приметные движения стана, плеч, рук, ног, - словно бы никак не удается найти наиболее простую и непринужденную позу, чтобы при случае заговорить своим звучным и теплым голосом - и не просто, а доверительно и взволнованно покачнувшись в сторону собеседника.

Время от времени Анна Дмитриевна упоминала о Семене Семеновиче, и всякий раз Софья, быстро оглянувшись на Мостепанова, делала какой-то знак тете. Владимир вскоре догадался, что речь идет именно о балаболке. Становилось забавно: он знает о девушке некий криминал, а она ведет себя так, как будто ничего этого и в помине нет. При этом живость нрава удивительная. Или это своеобразное кокетство? Во всяком случае, отдает детскостью... Унося чашки на кухню, Софья остановилась и посмотрела на него с живым прелестным выражением на лице... Что она хотела сказать?

Владимир был очарован, и даже упоминание о балаболке не смущало его, а скорее подзадоривало. Он невольно ждал его появления, еще не совсем сознавая, что вмешался в жизнь людей, в их судьбы, вряд ли имея на то право.

Но о «женихе» Софья сама молчала, зато явно отдавала предпочтение ему, охотно идя навстречу во всем: в знакомстве, в свиданиях и нежных мимолетных ласках. Полагать во всем этом коварство, притворство, пылкость неумного существа или испорченность какой-нибудь скверной девчонки не было никаких оснований.

«Сомневаюсь, умна ли она, - рассуждал Мостепанов за письменным столом. - К стихам моим потеряла интерес... А сама более чем любезна - улыбкой, голосом, то есть невольно пытается предстать передо мною в самом лучшем виде, и ей это удается».

Надо было решить, чего он хочет от Софьи. Они виделись почти каждый день, как влюбленные, но всегда ненадолго, поскольку Софья вечно куда-то спешила: работа, учеба, мама...

Однажды она со смущением сказала:

- Мама справилась о тебе у Анны...

- Так что же? - встрепенулся Владимир.

- Анна наговорила бог знает какой вздор. Во-первых, надо тебе сказать, давно собиралась, да язык как-то не поворачивается... Они считают, что у меня есть жених...

- Семен Семенович.

- Да! Откуда ты знаешь?

- Во-вторых?

- Что мы с тобой... - Софья расхохоталась, отворачиваясь в сторону.

- Значит, у тебя есть жених, - подытожил Владимир.

- А почему не быть? - прервав смех, не без вызова сказала Софья.

- А еще у тебя есть любовник.

- Это ты! - снова рассмеялась Софья. - Вот видишь, Володя, какая я ужасная вертихвостка! Нынешние девушки - скажу я тебе!..

По-настоящему Мостепанов тут и должен был бы объясниться в любви, во всяком случае, сказать о своем увлечении ею, но он почему-то загрустил и довольно холодно расстался с Софьей, обескуражив ее не на шутку.

Владимир помнил и думал о Софье поминутно, только теперь писались уже не стихи, а нечто неожиданное... Он садился за стол и видел в своем воображении почему-то Софью-девочку, Соню, когда ей было лет двенадцать-тринадцать, и именно в этом возрасте она возбуждала его любопытство как влюбленного и занимала как поэта. Неловкая, порывистая и даже совсем не красивая (настолько некрасивая и неловкая, что не смела мечтать о сцене, несмотря на свою любовь к музыке и театру), Соня-подросток вытеснила образ молодой девушки с обаятельной улыбкой и походкой балерины, этот образ, бесконечно заманчивый, милый - и трудный для него в жизни...

Он видел Соню в классе, на комсомольском собрании, на переменах, в поездках за город или в театр, как если бы они учились в одно время и в одном классе. Постепенно вокруг Сони сгруппировалась еще несколько детских характеров и судеб, зародился полусказочный сюжет, и совершенно неожиданно для самого себя Владимир начал быстро и лаконично набрасывать прозаическую вещь, хотя считал, что проза ему вовсе не дается. Похоже, это будет повесть, догадался однажды Мостепанов, но странная: в ней присутствовали и кот Васька, не владеющий, правда, пером, как знаменитый кот Мурр, но даром речи обладающий, и наивно-чудесный Федя, настоящий инопланетянин, и, разумеется, школьница Соня Пилипенко.

Поскольку Владимир не утаил перед Юлей, молодой матерью, своего восхищения Федей, называя  мальчика инопланетянином, и своего намерения воспроизвести его образ в повести, она то и дело спрашивала, как идет работа, полагая, будто это дело скорое (или просто проявляя любезность и внимание?).

Вообще она была довольно простодушна и любила наводить порядок и чистоту в квартире, без конца намывая полы... С работы она возвращалась одетая с иголочки, интеллигентная безусловно и в жестах, и в речи... Но дома, хозяйничая на кухне и особенно моя полы, она ходила в старом выцветшем халатике, сидевшем на ней небрежно, казалась слегка неряшливой молодухой... Когда он заставал ее за мытьем пола в коридоре, она, поднимая к нему лицо и оставаясь на четвереньках, с мокрой тряпкой в руках, вся загоралась веселым оживлением, как если бы он похвалил ее за усердие, за любовь к чистоте и порядку, за хозяйственность, чем нынешние жены не отличаются. В общем, ей нравилось быть Золушкой - в тряпье ходить, и вдруг принарядиться в самые модные вещи. Но теперь даже в ее модном облике Мостепанов замечал простонародность, что составляло ее прелесть, когда она сияла улыбкой, и недостаток, когда впадала в уныние и небрежность.

Работа спорилась, и Владимир однажды объявил:

- Почти кончил! Надо садиться за машинку.

Как Мостепанов печатал на машинке, Юля опытным слухом оценила давно. Он постукивал изредка, с большими паузами и, делая ошибки, чертыхался.

- Владимир Семенович, - сказала Юля, - можно мне посмотреть вашу рукопись?

- Что?

- Я неплохо печатаю. Ходила на курсы машинописи, чтобы отпечатать диссертацию мужа...

Владимир привел Юлю в свою комнату, достал рукопись из ящика стола и, волнуясь, точно речь шла не о почерке, а об оценке его произведения, отступил. Юля присела за его стол. Она бегло, как показалось Владимиру, небрежно, - и это было мучительно, - полистала странички.

- Да, - сказала она, поднимая на него синевато-свежие глаза, - к вашей руке надо привыкать... Я не думала, что вы такой нервный человек. Впрочем, работа у вас такая горячая, да? А! Интересно! - воскликнула женщина, продолжая бегло просматривать рукопись. Это уже прозвучало как самая настоящая похвала. Владимир заволновался. - Давайте попробуем так. Вы читайте вслух, а я буду печатать.

Владимир не был готов к такому повороту дела и на первой фразе осекся... Юля легко и быстро простучала несколько слов и подняла на него лицо, умное, деловое, милое:

- Давайте! Давайте, Владимир Семенович! Лиха беда начало...

Он прочел еще фразу и от смущения и какой-то необыкновенной неловкости замолчал.

- Ну, Владимир! - сказала Юля, покусывая губы от нетерпения.

- Не могу! - он бросил рукопись на стол и вышел из дома. Он просто провалился, как новичок, первый раз вышедший на сцену. Сколько было надежд и ожиданий, но страх сковал все силы - страх неудачи, непризнания, провала; и чем выше мечты, тем эта бездна провала кажется бездонней, неотвратимей. Со стихами ничего подобного не было. Владимир долго не решался повернуть в сторону дома, хотя сознавал: Юля - что бы она ни подумала о нем, - вероятно, поджидает его, пусть невольно, пусть даже и в досаде.

Юля сидела за машинкой, когда пришли Вера Федоровна и Федя. Она только выглянула из комнаты Владимира и снова застучала... Для Веры Федоровны это событие оказалось настолько неожиданным или даже пророческим, что она не позволила себе ни единого слова, а только жесты - и то когда ее не могла видеть Юля. Но пантомиму тети Веры некоторое время молча наблюдал вездесущий Федя, а потом прибежал к маме сообщить, что тетя Вера нынче что-то заговаривается.

- Мама, а что случилось? - спросил он. - Где дядя Володя?

- Что она говорит?

Федя покачал головой на манер тети Веры, точно хотел сказать: ну и ну, воздел глаза к небу, помахал рукой в разных направлениях, как дирижер, и, наконец, похлопал себя по лбу и радостно, весь зажмурившись, рассмеялся.

- Действительно, чего это она? - смутилась Юля. - Иди, малыш!

- Ужинать пора.

- Ах да! Ну идем.

Владимир нашел на столе семь страниц машинописного текста, и не содержание и не язык его повести, а сами буквы, их стройный и словно бы нежный ряд, обрадовали его так, как будто это была корректура или даже уже опубликованная книга.

Юля постучалась к нему. Он поднялся ей навстречу.

- Юля! - говорил он. - Юля! Не знаю, что вы подумали. Простите меня. Как хорошо вы печатаете! Теперь, мне кажется, я мог бы диктовать вам.

- Ну, взялась за гуж...

Юля села за машинку и вставила лист. Владимир остановился с рукописью посреди комнаты и заговорил - он словно читал глазами и рассказывал о прочитанном своими словами, переиначивая текст, дополняя, сокращая на ходу. Юля печатала достаточно быстро, чтобы поспевать за ним. Прошел час. Еще час. Он смотрел в текст, а Юля время от времени поднимала на него глаза. Она то смеялась, то хмурилась, вещь ей нравилась, но не во всем, иногда она вздыхала, воздерживаясь, разумеется, от замечаний.

В доме уже все спали, и стучать на машинке становилось неловко, но, не желая обидеть автора, Юля продолжала печатать с некоторым усилием. Лицо ее слегка осунулось и похорошело, глаза поблескивали усталой нежностью. В час ночи Владимир опомнился.

- Замучил я вас?

- Ничего. Ведь я сама вызвалась, - сказала Юля жалобным голосом. - Мне есть хочется. А вам?

На кухне на столе они нашли бутылку кефира.

Юля сказала о повести:

- Это же совершенно детская вещь!

- Детская? - Точно голос Феди отозвался в душе Мостепанова. - Что ж, тем лучше!

- А кто эта девочка? У нее есть, как у маленького инопланетянина, прототип?

- Есть. Это кассирша из Дома книги.

- Что?! Вы шутите или смеетесь надо мной, - совершенно растерялась Юля.

- Ну что вы! Я познакомился с нею случайно, и мы даже успели подружиться. Ее зовут Софья, да? Она украинка. Софья свела меня с Анной Дмитриевной, но той я, кажется, не понравился.

- Когда это вы успели? - спросила Юля недоверчиво и даже сердито, очевидно решив, что он примкнул к стану ее врагов, и, не удержавшись, съязвила: - А ведь вы влюблены в эту кассиршу!

Владимир Мостепанов рассмеялся:

- Этак я влюблен и в вас. Со мной бывает.

Молодая женщина смешалась и поспешила уйти.

На следующий день Юля была с ним невнимательна, словно потеряла всякий интерес к нему, даже не поздоровалась, кажется. С Верой Федоровной о чем-то переругивалась, нарочито употребляя простонародные выражения. Потом Федя в чем-то провинился, и ему попало. Владимир не выдержал и вышел на кухню. Юля что-то бросила в мусорное ведро, уже почти полное.

- Давайте я вынесу! - сказал Владимир. Вернувшись, он тщательно вымыл ведро над раковиной, как делала Вера Федоровна. Юля невольно улыбнулась, и он как ни в чем не бывало позвал ее помочь закончить повесть.

- Сейчас! - отвечала она с неуловимой издевкой, словно отказываясь. Затем, переодевшись, все-таки пришла и сидела за машинкой без прежнего прилежания, с отсутствующим выражением лица, впрочем, хорошенькая, милая, и Владимир, посмеиваясь про себя, деловито диктовал ей. В ночь, прощаясь, он поцеловал ей руку, повторяя: «Мерси, Юля! Мерси!»  Она рассмеялась, и он ощутил сильное желание обнять ее, что смутило его самого. Женщина поспешила уйти.

Только в субботу утром неожиданно они закончили перепечатку рукописи, повесть еще не была завершена. Все же событие это им хотелось отметить, и они решили было отправиться в кино, да случилось вдруг то, что уже мелькало, верно, в странных грезах нашего поэта, а может быть, и Юли, потому что она первая глянула на него так, снизу вверх, с испугом и с негой ожидания не то похвалы, не то ласки...

- Ну вот! - вскоре прошептала она. - Вот я и отомстила моему Сене... Запретный плод... Любовник... Как стыдно, господи боже мой!

Юля убежала. И вовремя - пришли с прогулки Вера Федоровна и Федя. Владимир тихонько выбрался из квартиры, смущенный, в общем довольный, пообедал, побродил по городу и поспешил домой. Что Юля? Как она?

В квартире тишина. Точно никого нет. Под вечер, однако, оказалось - все дома. Юля мыла чашки, стоя у раковины, в своем выцветшем халатике, сидевшем на ней как-то особенно небрежно. Она всего на миг подняла на него глаза и отвернулась. Вера Федоровна заговорила, как всегда, Федя возился с Васькой, и поведение их было точь-в-точь таково, как описал Владимир в своей повести. Оглянувшись, Юля рассмеялась.

- Придешь? - шепнул он, проходя мимо.

Молодая женщина вздрогнула и побледнела.

- Ой не надо, а? - заговорила она.

- Теперь уж что, - пожал плечами Мостепанов.

- Тем хуже! - И она ушла в комнату Веры Федоровны.

Действительно, наверное, не надо. Кажется, заплакала.

Владимир решил действовать. Он, не долго думая, выбрался на Невский. Убедившись, что Софья на работе, остановился у перил канала Грибоедова. Солнце ушло за лиловую тучу, осветив ее края золотом, как раз над Казанским собором. Удивительным казался и Дом книги с его мраморной облицовкой, со стеклянной башней, увенчанной стеклянной сферой, которую держали женские фигуры.

По Невскому шла непрерывная вечерняя толпа... И машины, проезжая вдоль канала, казалось, с трудом находили просвет в людском потоке, чтобы выехать на главную улицу города. Одна из машин остановилась, из нее вышел... Семен Семенович, в джинсах, в кожаной куртке, высокий, широкий в плечах, но не спортивного вида, а весь какой-то мягкий, рыхлый. Раньше они могли «не заметить» друг друга, ибо никогда не были по-настоящему знакомы. На этот раз даже пожали руки.

Владимир ощутил неизъяснимое чувство, нет, не злорадства, не торжества, не сожаления или раскаяния, а скорее сочувствия.

Семен Семенович обычно держался с Мостепановым дружелюбно, чуть ли не запанибрата, но и крайне невнимательно. Он отрывисто бросал: «Как жизнь?», пресекая тоном всякий мало-мальски осмысленный ответ. И нынче он заговорил было как прежде, но осекся...

С Софьей Семен Семенович наверняка познакомился у Анны Дмитриевны, своей сослуживицы. Анна Дмитриевна относилась к нему с должным пиететом: он блестяще защитился на ее глазах, он откровенно смеялся над женщинами, которые приходят в науку заниматься вязаньем или бегают по магазинам в рабочее время, он не отказывал ей в помощи (просматривал и правил ее статьи) и даже охотно присутствовал на ее именинах, оживляя разношерстную компанию родных и подруг. Он не сразу обратил внимание на Соню, однажды машинально вызвался ее проводить, не ухаживал, а повел себя робко и осторожно, принимая ее чуть ли не за подростка.

После этого раза два они, не сговариваясь, встречались у Анны, и та даже пригрозила им пальчиком. Софья только рассмеялась и, смеясь, оглянулась на Семена Семеновича, и тут он, точно впервые, увидел ее и принял легкий жест Анны за сигнал, знак вещий и пророческий.

- Нас подозревают? - сказал он, едва они оказались на улице.

- Интересно, в чем? - рассмеялась Софья непринужденно и весело, как вообще она держалась со всеми.

- Нет? - Семен Семенович внимательно посмотрел на девушку, словно ожидая от нее признаний.

- Что вас беспокоит, Семен? - спросила Софья с легким удивлением, и этот «Семен», без привычного для него отчества, совершенно сразил его.

Он взял ее за руку:

- Нам вроде запрещают встречаться?

- Запрещают встречаться? - с недоумением пожала плечами Софья. - Какие это встречи!

- Я не знаю, как для вас, - Семен Семенович даже обиделся, - но для меня, Соня, наши встречи...

- Не волнуйтесь, нас ни в чем не подозревают.

- Это грустно, - опечалился Семен Семенович.

- И никто не запрещает нам встречаться, - шутя добавила Софья.

- Вот это прекрасно!

Софья-то думала, что все будет, как прежде: увидятся изредка у Анны, поговорят, погуляют, и все. Но Семен Семенович увлекся девушкой не на шутку. Жену свою он по-своему любил и ценил. В Юле была подлинная жизнь. Он нарочно не хотел жениться на какой-нибудь эмансипированной особе из своего окружения. Юля серьезно приняла обязанности жены и хозяйки, и не вообще по отношению к мужу, а именно к тому, что муж ее - молодой, многообещающий ученый. Родители Семена устроили им двухкомнатную квартиру с мебелью, так что ничто не препятствовало молоденькой Юле сразу войти в роль жены и хозяйки. Она терпеливо выстаивала любые очереди, и Сеня имел все, чего его душа пожелает, и одет был так, как не одеваются обыкновенно молодые научные работники, пока не «остепенятся». Юля закончила курсы машинописи только для того, чтобы хорошо печатать рукописи своего мужа. И все шло прекрасно, как в сказке, пока Сеня не защитился. Юля уже думала о новых статьях, о работе над докторской, а он стал все чаще выпивать, и не просто ради веселья, как прежде, а так - словно у него какое горе.

- Что случилось? - спрашивала Юля с беспокойством не за себя, а за него.

- А, пустяки, - бросал он небрежно. - Встретил...

- Одного встретил, другого проводил, у третьего жена родила... Все ничего, только ты напиваешься...

- Разве?

- Конечно. А дело стоит! - уже и вовсе вскипала Юля. - Ты так и не закончил в срок - тому два года - обещанную статью...

Всего обиднее казалось, что она вмешивается в дела, будто что понимает.

- Меньше бы детективами увлекался!

После «вчерашнего», чтобы прийти в форму, Семен Семенович читал романы.

Он, видимо, сознавал, что не скоро наберется сил и знаний для следующего крупного шага вперед, а Юля ждала от него быстрых успехов. Она верила в него, тогда как он, может быть, растерял эту веру. Между тем он никогда еще не чувствовал в себе столько молодой силы и никогда не выглядел столь молодо-солидно, - мужчина в самом соку, как выразилась как-то Тамара Осиповна. Хотелось жить! Хотелось еще и счастья! И о том говорили женские взгляды, которые он частенько ловил на себе.

- Как у вас там мои? - спросил Семен Семенович, взглянув на часы.

- Чудесно! - отвечал Владимир.

Семен Семенович поглядел на собеседника.

- Мы кого-то ждем?

- Да.

- Я тоже.

- Понятно.

Семен Семенович почувствовал беспокойство и смущение.

- Знаешь, - сказал он, - я не уверен, что хочу пережениться... Такая попалась, не хочу упустить...

Владимир Мостепанов выпрямился и посмотрел спокойно вокруг - с чувством превосходства, которое вообще было присуще ему во всяком движении, шаге, жесте, в выражении лица, улыбке.

- Не исповедуйтесь передо мной, - сказал он, - чтобы потом не пожалеть.

В это время Софья широким и плавным шагом балерины, одетая уже по-весеннему, в легком пальто из модного темно-синего вельвета, появилась у машины Семена Семеновича. Увидев обоих своих кавалеров у перил канала, она метнулась к ним, не зная, что они знакомы, желая их свести, заранее предвкушая эффект.

- Семен! - Семен Семенович поспешил поцеловать ее, а она уже потянулась к Мостепанову: - Здравствуй, Володя! Знакомьтесь, друзья мои!

- А мы знакомы, э, - протянул Семен Семенович. - Но откуда ты его знаешь?

- Почему мне его не знать?

- Видишь ли, - зашептал Семен Семенович, - он живет в одной квартире с Верой Федоровной... той самой, что подходила к тебе...

- Родственница твоей жены? Стало быть, и твою жену он знает?

- Прекрасно знает.

- Володя?

- С кем у тебя сегодня свидание, реши, пожалуйста...

- Ни с кем из вас, - вспылила Софья.

- Может, ты ждешь третьего? - Владимир говорил ужасные вещи, но таким тоном - не сердитым и не шутливым, а скорее с одобрением и похвалой, - что Софья смотрела на него с удивлением.

- А если жду?

- Подождем и мы. Как вы, Семен Семенович? Жена и сын ваши устроены, спешить вам некуда.

Семен Семенович, оскорбившись за Соню, теперь уже и вовсе обозлился.

- Ты что, пришел сюда над нами смеяться? - ринулся он, повышая голос. Люди на Невском, стоявшие здесь, у Дома книги, стали оглядываться. Софья потянула Мостепанова за руку...

...Семен Семенович вернулся к своей машине. Софья уходила, не оглядываясь. Она играла им, она смеялась, как девчонка, кокетка... А ведь готова была уступить, это он не спешил, оберегая ее невинность, которой, может, давно уже нет.

Семен Семенович едва вошел в квартиру, как взялся за телефон.

- Вера Федоровна! У меня к вам один вопрос... Это вы подговорили вашего соседа... указали на... девушку... кассиршу...

- Ну хватит! Всё! - услышал Семен Семенович голос своей жены, да не по телефону, а рядом с собой.

Юля стояла перед ним при полном параде, в полном блеске своей еще по-настоящему свежей красоты и вместе с тем чем-то бесконечно смущенная.

Она была смущена и даже сильно раздосадована, когда ее нелепая мысль отомстить мужу за причиненные страдания вдруг претворилась в поступок, стыдный, конечно, сладкий, уже поэтому особенно позорный, и она устыдилась за самое себя и перед Мостепановым, а в общем, рассердилась на мужа, который, собственно, и устроил весь этот сыр-бор.

- Здравствуй, Юля! Здравствуй! Я не знал, что ты дома. Мне что-то нехорошо. А малыш? - И он, уж верно машинально, подошел к жене поцеловать ее.

Юля уклонилась, но не в гневе, а скорее в странном для него смущении.

- Сеня! - заговорила она, складывая руки - ладонь к ладони - перед собой. - Ты опошлился, Сеня, ты ожирел не только телом, но и душой. Это гадко.

Она словно ударила его этими словами.

- Так нельзя больше жить!

- О господи! - забегал по квартире Семен Семенович. - Неужели жизнь прошла? И помечтать о счастье уже невозможно?

- О каком счастье, Сеня? - в полном смущении вдруг вся раскраснелась Юля. - Какой вздор! Сеня! Пора взяться за работу, большую, серьезную, иначе все наши желания и мечты - это всего лишь себялюбивый обман... Иначе восторжествует пошлость...

- Юля! - Семен Семенович опешил. - Откуда ты набралась таких мыслей?

- Разве не ты говорил мне это? Может быть, я наслушалась Владимира, - улыбнулась, краснея, Юля.

- Мостепанова? - удивленно переспросил Семен Семенович. - Всюду этот Мостепанов! Едва я познакомился с тобой - ты заговорила о Мостепанове, молодом соседе Веры Федоровны. Он такой, он то... А потом - я помню! - он был приглашен на нашу свадьбу, только не изволил прийти... А потом - я помню! - как тебе хотелось подкатить на нашей новенькой машине к Вере Федоровне и непременно чтоб дома был Мостепанов! Выясняла по телефону. Как поживает сосед? Не женился ли Мостепанов? И Федю ты хотела назвать Владимиром? Да не было ли у вас там чего? Ну, хорошо, он сосед Веры Федоровны. Я увлекаюсь молоденькой девушкой, и не на шутку! Здесь нет пошлости, уверяю тебя! И тут как тут Мостепанов! Как на часах, черт бы его побрал!

Юля залилась своим незлобивым смехом.

- Он холост, он молод, у него прекрасный рост и простодушный характер. Нет, сколько ему лет? Почему, когда мы прошли уже половину жизни, он все еще молод и только мечтает, кем ему быть? Владимир Мостепанов! - Декламация увлекла Семена Семновича, как веселая шутка, а Юля все заливалась неудержимым смехом, пока не расплакалась, и в изнеможении не опустилась на пол, правда, покрытый чудесным ковром.

В понедельник, возвратясь домой после работы, Владимир сразу заметил, что в квартире все стало, как прежде: инопланетяне покинули Землю или на Земле обосновались на новом месте, только кот Васька снова лежал на кухне. Он поднял голову и поглядел на Мостепанова с грустью - не в его вертикальных зрачках, таинственных и безмолвных, а во всей его мягкой и плавной физиономии, он даже присел и поджал сиротливо лапки.

Мостепанов все понял. Выглянула из комнаты Вера Федоровна. Она всплеснула руками и закивала головой, а затем все как-то туманно благодарила соседа и восхищалась им, ссылаясь якобы на мнение Юли.

Владимир уединился в комнате и живо вспомнил те несколько дней, вернее вечеров, совместной работы с Юлей, точно муза в ее облике посещала его и оставила красиво отпечатанные страницы его первой повести. Вспомнил он и ее нежность, горячую ласку любви уже вполне земную - как свою своеобразную грезу, когда грех и вовсе не касается женщины.

Кого же он любил? Ему казалось, что он мог бы жениться на Юле и был бы счастлив.

А Софья Пилипенко?

Какая бы она ни была, для любви и жизни с нею ему требовалось достичь новой высоты.

Повесть Владимира Мостепанова вышла отдельной книгой в издательстве «Детская литература» в изящном оформлении, с прекрасными рисунками. Как раскупили книжку Мостепанова в Доме книги, Софья не заметила. Зато, придя домой, она нашла на телефонном столике нераспакованный пакет с книгами. Это Тамара Осиповна, увидев очередь у книжном магазина на Пестеля перед концом обеденного перерыва, купила то, что покупали все. Прекрасно изданная детская книга могла пригодиться для подарка. Ей и в голову не пришло, что она принесла домой книгу Мостепанова, потому что далека была от мыслей о нем, ибо Анна в свое время решительно сказала, что этот для Софьи не жених.

- Мама! Мама! Спасибо! Молодец! - кричала Софья, распаковав пакет и нежданно обнаружив книгу Володи.

- А что это... что-нибудь особенное? - с важностью справилась Тамара Осиповна, выплывая из кухни.

- Ах, мама! Это же книга Володи!

- Какого Володи? Того самого? Поэта? Но это, кажется, проза?

- Это повесть обо мне!

- Как о тебе?!

- Ну, какой я была в детстве...

- А откуда ему знать, какой ты была в детстве?

- Может быть, я сама ему все выболтала... Ах, отличная книга! - И Софья убежала к себе читать.

В это время Владимир Мостепанов учился в Москве на Высших литературных курсах. Софья не без смущения решилась заехать к Вере Федоровне показать книжку Володи и заодно узнать его московский адрес. Вера Федоровна заметно состарилась, вся в морщинах, разговорчивая более прежнего.

Софья раза два заходила к Мостепанову, но в силу известных обстоятельств боялась его соседки. Может быть, роман ее с Мостепановым и был бы иным, если б не Вера Федоровна. К себе Владимира она тоже не приглашала - из-за матери...

- Софья! Ты отлично выглядишь! Кажется, даже помолодела?

- Здравствуйте, Вера Федоровна! - Софья со смущением оглядывалась.

- Ты не вышла замуж?

- Нет.

- А я еще не видела, - сказала Вера Федоровна, рассматривая книжку соседа с большим вниманием, но как-то рассеянно. - А! Какой молодец! Это та повесть, которую отпечатала на машинке Юля. Они засиживались за работой допоздна. Прекрасное было время, - добавила пожилая женщина, забывая о том, как она тревожилась за судьбу своей племянницы.

- Юля? Когда это?

- Все тогда же, - проговорила Вера Федоровна с усмешкой и торжеством. - Хочешь чаю?

- Вера Федоровна, прошу вас! Дайте мне его адрес в Москве. Я просто хочу его поздравить.

Вера Федоровна бросила на нее веселый взгляд, нет, совсем без злорадства или торжества, а скорее с полным проникновением в душу.

- Просто поздравить - мало. Я бы на твоем месте кинулась ему на шею, - подмигнула Вера Федоровна.

- Но как это сделать? - наивно проговорила Софья.

- А ты готова?

- Ну, расцеловать его хоть сейчас. Я так рада за него!

- Хорошо! - сказала Вера Федоровна. - Так я ему и передам. Иногда он звонит мне, а теперь, думаю, должен приехать.

- Вы что хотите передать? - переспросила Софья, уже слегка посерьезнев, точно гордость заговорила в ней и она никому не кинется на шею. Вера Федоровна поняла ее и встала, чтобы проводить гостью.

- Не беспокойся, ничего лишнего. Только то, что ты хотела расцеловать его за книгу. Ну, требуется автограф...

- Вера Федоровна, а это можно? Все-таки мы расстались не хорошо, долго не виделись.

- Это все балаболка мутил воду, но и он теперь весь в трудах, монографию пишет... Ну, я рада, рада за тебя, Софья!

- А что я, Вера Федоровна?

- Ты - вся как яблонька в цвету. Это всех радует. Всего хорошего. Счастья. Благополучия.

Софья машинально прошла две или три остановки, обласканная и все же обескураженная: ведь Вера Федоровна так и не дала ей адреса Володи - и, надо думать, недаром. Если даже он и женился там, в Москве, почему она не может его поздравить с книгой? Впрочем, соседка сказала бы о женитьбе.

Выход книги для автора - неизъяснимое событие. Смущение, радость, испуг, разочарование, ожидание - и полная неизвестность... И тут малейший отзыв будоражит... Узнав от Веры Федоровны о том, что приходила Софья, Владимир приехал в Ленинград, чтобы только увидеться с нею. Он вошел в Дом книги не с бокового входа, а в двери напротив Казанского собора, поднялся сначала на второй этаж, где убедился, что его книга распродана, и, довольный, вместе с тем смущенный этим, уже с рассеянным видом спускался вниз, неминуемо приближаясь к той, чье присутствие в этом мире он ясно ощущал, словно видел ее воочию - сквозь стены, этажи, поверх торопливой суеты множества голов и ног, и ему казалось, что она уже знает о том, что он здесь, но не выглядывает, потому что занята делом. Очередь столпилась у кассы, и Мостепанов, до странности еще молодой, с по-юношески припухлыми щеками, черноглазый и черноволосый и вместе с тем весь какой-то светлый, остановился у колонны с тем же затаенным волненьем, как в первый раз, когда увидел ее столь интимно особенную на виду у всех. Она уже подняла на него глаза, не выказывая удивления, а одну радость, точно знала, что он непременно придет сюда.

- Здравствуй, Володя! - сказала она, как бы вся покачнувшись в его сторону, однако не прекращая работы. - Ты подождешь меня?

Им обоим показалось неловко разговаривать при всех. И так продавщицы - уже в большинстве своем юные новые лица - со всех сторон смотрели на них с немым ожиданием и затаенным вниманием к чужой жизни.

И снова потекли у них встречи, теперь уже проще и серьезнее.

- Как ты жила эти годы? - спрашивал он, испытывая почему-то щемящую жалость, точно Софья была долго больна и теперь не совсем поправилась.

Тронутая нежной лаской его голоса, она взглянула искоса, и обида закипела в ее груди, на глаза набежали слезы.

- Как я жила? Как все. В одиночестве девушек еще нет никакой беды. А если ты учишься, то и подавно. Работа и занятия - вот и вся забота! И сейчас надо бежать на занятия. Нынче я кончаю университет.

- Молодец!

- Еще бы! А ты когда?

- В будущем году. В ночь я уезжаю... Приезжай на праздники в Москву.

...Еще в ту пору, когда Мостепанов работал в НИИ, он нет-нет да и ездил в Москву в командировку, чему всегда радовался... Покончив с делами, он шел куда глаза глядят, а в сущности, кружил по центру города, узнавая не только улицы, переулки, но и дома. Пять-шесть часов вечера, москвичи расходятся, разъезжаются по домам, забегая по пути в магазины, и странно видеть, как они покупают картошку, овощи, мясо, и вовсе удивительно наблюдать, как они деловито-весело выбирают торты, вина, точно нынче-завтра праздник, или у них каждый вечер праздник.

Но - самое удивительное - где бы Владимир ни шел - по бульварам или Кузнецкому мосту, заглядывая в книжные магазины, он всюду встречал Ее. Сказать, хорошенькая, красавица, умница - это значит ничего не сказать. В Ней прелесть новизны и простота подобны музыке и чуду, точно он встречал Ее еще ребенком, точно Она - его детская мечта и песня.

Поселившись в Москве, он встречал Ее все чаще и чаще. Однажды он увидел Ее на Садовой, как она переходила улицу у высотного здания министерства иностранных дел. Стройная, она легким размашистым шагом уходила от него в сторону - в свободном бархатном пальто с иголочки... Он узнал Ее и, ошеломленный, не посмел за нею пойти, но видел и Ее, и всю необыкновенную ширь улицы, и множество народу, и небо над городом... И всякий раз Она была иная... И все-таки Она!

Бывало, он встречал Ее с ребенком и следил с умилением и грустью, как она уводит мальчонку, смеясь, по-девичьи юная и чистая, сестра, а не мать.

Да, кто Она? И ему приходилось непрерывно гадать: артистка? Косметичка? Студентка? Инженер из НИИ? Это была чудесная москвичка, неподвластная времени, как Офелия или Наташа Ростова. Время шло ей на пользу, ибо мода становилась все утонченнее, а Она - все совершеннее. Красива. Она была, непосредственна и умна, как никто на свете.

Он бродил по Москве, смущенный и влюбленный, как вдруг увидел, что Она идет рядом с ним, держа его за руку...

И целый год они только и жили свиданиями то в Москве, то в Ленинграде. Побывали в Киеве уже после того, как поженились.

Мы выходили из Летнего сада. На пышных кронах огромных деревьев горели первые желтые листья. Высокое синее небо пролегло над городом нашей юности.

Гостиную осветило вечернее солнце, просиявшее из-за туч над морем. Раздались восклицания и аплодисменты.

- Что-то очень знакомое...

- Это же из жизни наших родителей!

- И нашей жизни в детстве и юности...

- Только овеянное, как сиянием весеннего света, поэзией! - заключил с торжеством Вадим.

Тайны ясновидения

Съехавшись снова в одну из суббот в Петергофе, однокурсники и одноклассницы Олениных не всех досчитались, что, впрочем, не имело особого значения. Зато всплыли новости, вызвавшие обсуждения и догадки. И одна из них, как Наталья влюбилась в профессора, но тут для нее возникла проблема, с которой она не могла не поделиться с одноклассницами - в русле затеянных бесед о любви и сексе.

Молодые женщины уединились.

- Глаза в глаза, поцелуи в губы - здесь ласковая радость  вспыхивала постоянно... Он любит, когда я ему показываюсь обнаженной, при этом мне не следует принимать какие-то позы, тем более что-то выставлять, порнуха исключается, как рана или уродство, чем нельзя любоваться. Женское тело ему нравится как поразительное воплощение красоты, пленительной и сокровенной, как любовь.

- И что дальше?

- Он находит какую-то тайну в строении женского тела, - мужчины в этом плане его не занимают вовсе, - и плечи, и груди, и живот, и изгибы бедра - все исполнено для него таинственного смысла красоты, а туда, где легкая вязь черных волосков обозначает сокровенное женское начало, он взглядывает чуть ли не со страхом и трепетом, здесь для него какая-то пугающая тайна сокрыта, тайна Эроса, может быть.

- Дальше, дальше!

- Он на меня смотрит, уже лежа в постели при свете от бра. Он приподнимается и освобождает мне место, где я опускаюсь на спину, и он видит меня всю и ласкает рукой, и целует всюду: кроме губ, особо любимы плечи, груди и живот, но не ниже, там даже пальцами словно боится прикасаться, но там я сама приглаживаю слегка, когда он целует в груди и в губы, с увлечением, и так до оргазма у нас почти доходит, и это уже такое счастье, что лучше не бывает, думаешь.

- Что, он совсем импотент?

- Со смертью жены, а они любили друг друга до самозабвения, он утратил всякие побуждения иметь дело с какой-либо женщиной, лишь во сне, бывает, он любит жену, но во сне она ускользает, и тогда, принимая душ, он призывает ее и, как наяву, отдается ей, и в какой-то момент эрекция восстанавливается, и он исходит, как бывало в счастьи и в любви.

- Значит, он может?

- Да, когда с заклинаниями, как у Пушкина, сюда, сюда, я твой...

- Это же всего лишь мастурбация! - вокруг рассмеялись.

- Это не секс, это любовь, только половинка в мире ином, - возразила Анастасия Филонова.

Молодые женщины переглянулись.

- Хорошо, - согласилась Наталья. - Только как же мне быть? Играть роль живой куклы может скоро надоесть.

- Я вам помогу, - сказала Анастасия. - Ты станешь его половинкой в этой жизни. Ты хочешь этого?

- О, да! Но дело же не во мне.

- В тебе тоже. Надо тебе разобраться, чего ты хочешь - любви или оргазма, на чем в наше время зациклились женщины, а с пунктиком ничего не бывает в порядке.

- Ты думаешь, у меня пунктик? - вскипела Наталья на доморощенного, на ее взгляд, экстрасенса и мага и бросилась в сторону.

Анастасия пришла к выводу, что ей необходима презентация ее способностей, чем заинтересовался и Виталий Ивик.

Поскольку всё в мире, и магия в том числе, замешано на Эросе, участники бесед о любви решили коснуться и темы ясновидения, то есть порасспросить Анастасию Филонову. Она с готовностью откликнулась из башенки, и кресла были придвинуты ближе к ней, а стекла окон окрасились цветами заката над морем как нельзя кстати - с возникающей аурой чудесного, в которой, казалось, живет, находится, пребывает девушка.

- Как я обнаружила свои способности?  - заговорила Анастасия тоном беседы. - А вот как...  Однажды я возвращалась с поездки за город и в электричке, поглядывая в окна на сосновые с березами леса, болота и луга и небеса, читала книгу о Модильяни и в то же время, по своему обыкновению, невольно видела почти всех и каждого в вагоне, слышала все голоса, но вскоре в поле моего внимания оказался мальчик лет трех, который даже пересаживался напротив меня, в постоянном движении, он ехал с мамой и с братом, который был старше на год или, может быть, моложе, - у меня не было впечатления, что вижу двойняшек, - тот сидел с ногами у окна лицом к матери и ел из коробки ягоды, смесь из садового участка...

Я слышала и голос молодой женщины, она разговаривала внимательно с детьми, если они обращались к ней, а они поминутно с двух сторон восклицали: «Мама!», а остальное дополняли жестами, мимикой, все время шел активный процесс общения, при этом с молодой женщиной разговаривал, вероятно, дедушка, но внуки его, кажется, мало знали; голос у женщины был не очень мелодичный, скорее резковатый...

С опущенными глазами на книгу я видела искоса ее туловище и ноги в джинсовых брюках, наконец, взглянула на ее лицо, - она все время оборачивалась то к одному сыну, то к другому на их обращения «Мама!», -  в фас она показалась мне курносой, вообще нос несколько неправильной формы, в светло-синих глазах, как бы выцветших, ощущалась усталость, а в профиль удивительно правильной формы нос, и было ясно, что это красавица, но явно не из невинных мадонн...

Волосы у нее совершенно особенного цвета - темно-пепельные, невысокого роста... Словом, она мне запала в душу, и я, добравшись до дома, вернувшись к своим занятиям, невольно стала просматривать ее жизнь, как если бы последовала за нею, и тут стали вспыхивать, как говорят ясновидящие, картинки, к утру уже многое прояснилось в ее жизни для меня, только следовало еще разобраться в калейдоскопе происшествий во временной последовательности - из прошлого, настоящего или будущего... Я все время ощущала опасность, какая ей угрожает, и невольно прослеживала, что же было в ее жизни такого, что обернется для нее колоссальной бедой...

Как ее звали, я увидела на памятнике с ее абрисом: Варвара Алексеевна Киссель, - с датами рождения и смерти, она умерла в 32 года, а шел год ее смерти... Дамоклов меч уже навис над нею, когда я впервые встретила ее в электричке... В большинстве картинок, какие возникали, не смыкаясь между собою, проступала нагая особа, то совсем юная, словно позирующая без тени улыбки, но сама красота, фотографу, то уже взрослая, во всех видах и позах порнозвезд, то падающая на тахту, будто ее сбросили с небес на землю...

Послышались голоса:

- Что, это была проститутка или порнозвезда?

- Какая разница...

- И вдруг - как она рожает... Словом, она мелькала передо мной во все потрясающие ее моменты жизни, там были и   сексуальные сцены, похожие на изнасилование... Все это можно было принимать за игру воображения, тем более я писала романы, но тут я решила проверить...

- Как?

- По вывескам, по цифрам, возникающим так же, как картинки, я определила улицу и номер дома, где она жила в городе, ибо какие-то события имели место и в поселке при железнодорожной станции, где позже я действительно нашла ее могилу со свежим памятником... В домофон отозвались ее дети... Они сказали: «Мамы нет дома! Ее увезли в больницу. Говорят, плохи ее дела».

Я поняла, что наваждения, какие на меня находили с детства, как себя помню, были не всегда фантазиями и снами, а видениями таинственных событий в жизни людей и вообще в мироздании...

В гостиной воцарилась тишина удивления и недоумения. Одно дело - слышать об экстрасенсах, совсем иное - в знакомой девушке обнаружить таинственные способности, и как поверить?

Вадиму пришло в голову показать Анастасии фотографию Славы Немирова, и тут естественно зашел разговор о нем. При этом оказалось, что его лучше знали Виталий Ивик и Сергей Дроздов, всю подноготную москвича, который перевелся из областного педагогического института в Москве в Университет на берегах Невы, что удалось бы далеко не всякому.

- Да, Слава Немиров был Дон Жуан, каких поискать! - воскликнула Марина.

Сексуальный озорник

Виталий Ивик с неприметными чертами лица, но с выразительными, прямо артистическими движениями и жестами при случае, так и повел головой, выражая, хотя и не без смеха, возмущение:

- Да, тип Дон Жуана, похожего в большей мере на севильского озорника, он был не просто женолюбом, я думаю, он скорее не был охотником до женщин, а исключительно до девушек, и тут он готов был  воспользоваться любым удобным случаем, вплоть до насилия, сорвать цветок невинности, иногда он бывал по-настоящему влюблен, но чаще лишь пользовался случаем, мгновенно загораясь, увлекая и тут же исчезая... По сути, выходит, что у него не столько любовь и влечение к той или иной особе, а желание, обычно подспудное, вспыхивая мгновенно, требует исхода, это именно склонность к сексу, но ему нужна не просто женщина, а влюбленная в него девушка, весь трепет первой любви... По сути, как убийство, как сорвать цветок, девушки нет, есть женщина, которая его уже мало занимает...

Сергей Дроздов учился в аспирантуре в МГУ одно время с Немировым и лучше знал его московскую жизнь.

- А всё началось у него со связи еще старшеклассником с молодой женщиной, которая после неудачных - в смысле замужества - опытов с мужчинами, сошлась с ним, отчасти по просьбе его матери, и это продолжалось год или два, как она вышла замуж и весьма удачно, но затем возобновила встречи, уже явно обретя довольно причудливый опыт, вскоре обнаружится ее беременность,  именно в этом состоянии она возобновила свидания, поскольку мужу она отказывала на законном основании, что и он первый соблюдал ради потомства, - она, очевидно, полюбила Немирова по-настоящему, ведь он возмужал на ее глазах и в ее объятиях, - и вот однажды он увидел в театре ее с мужем, который представлял из себя обычный в Москве тип министерских служащих из высокопоставленных, старше ее вдвое, Вячеслав его знал из круга общих знакомых и родственников.. С тех пор у него отпала охота иметь с нею дела, а она не отставала, уже на седьмом месяце беременности, и счел за благо уехать в Ленинград, а перевод помог устроить ее муж, она панически боялась родов, возможно, проговорилась, или просто донесли... Так Вячеслав появился на берегах Невы, где уже школьником бывал, и родственники жили...

Здесь-то впервые Слава Немиров обратил внимание на девушек, при этом явно избегая тех, кто откровенно на него заглядывался, а на самых юных и непосредственных, которые, заметив его внимание, тут же влюблялись, доверчиво и смело играя свободу и раскованность, благодаря чему он мгновенно достигал своей цели, и обращал взор к другим, а эти, считая себя его невестами и даже женами, никак не могли поверить, что это был обман... Речь идет во множественном числе недаром, это были почти одновременные истории, сказать точнее, эпизоды..

На вечеринках и в праздники или в именины его друзей Слава Немиров, придя с одной девушкой, запирался с другой, а уходил с третьей, завязав новое знакомство, при этом, должно заметить, что в это время у него вызревал серьезный роман с девушкой из его юности в Москве, он постоянно ездил к ней, и она приезжала в Питер к нему, и тогда все его друзья и знакомые были заняты только тем, чтоб на его невесту не вышли другие особы, обманутые вероломно и все влюбленные в него, или жаждущие мести и справедливости... Они, невольно встречаясь в местах, где бывал их кумир, вели себя как фанатки какой-нибудь знаменитости...

Сергей Дроздов посмотрел на Виталия:

- Пропустим?

- Нет, нет, - подала голос Анастасия из своего места, - мне надо знать, Виталий обещал поведать историю своей двоюродной сестры.

- Лучше ты, - отступил Виталий.

- У Виталия была сестра, еще совсем юная девушка, весьма похожая на Анастасию Вертинскую в роли Офелии, немножко не от мира сего, словно жила она в ауре чудесного - сказки или снов, может быть, ужасных. Во всяком случае, так воспринимал свою двоюродную сестру Виталий с детства и особенно с юности.

Слава Немиров, увидев ее, сразу влюбился, что неудивительно, и она под эгидой своего кузена смело откликнулась на склонность к ней москвича. Однажды девушка встретила Виталия особенно ласково, смело целуя его именно как брата, и стала говорить о том, что она очень скоро выйдет замуж.

- За кого же?

- Не волнуйся, не за тебя, хотя я о том много думала. По секрету, особенно не проговорись перед ним.

- Перед кем?

- Как! Не знаешь? Мы влюбились отчаянно. Я голову потеряла и рада. Он тоже.

- Кто он?

- Как! Слава Немиров!

Девушка вскоре догадывается, что обманута, и затихает, почти ни с кем не разговаривает без особой необходимости, тайна присутствует в ее жизни, вокруг нее, особенно, когда она в стороне от других что-то делает, погруженная в раздумья, и также таинственно, как бы в полусне, вдруг что-то говорит, - всё вокруг нее овеяно аурой чудесного, иногда до жути, что улавливал Виталий, сознавая, что кузина его на грани безумия.

На факультете Виталий, спускаясь по лестнице, увидел на средней площадке Вячеслава, который, выделывая свободно болтающимися ногами нечто вроде галантных шагов, явно охмурял очередную свою жертву, и не сдержался: вместо приветствия и объяснений дал оплеуху, - тот кубарем полетел вниз... Виталий поднял его на ноги и ушел.

Он приехал к кузине с сознанием, что порок наказан, и она может придти в себя. Казалось, девушка почувствовала: что-то произошло. Она подумала, что брат вступился за ее честь, и Вячеслав, раскаявшись, сделал через него ей предложение.

- Что случилось? - справилась она. - Я действительно выхожу замуж?

- Да, - рассмеялся Виталий с такой улыбкой, словно он нашел способ озадачить ее, как любил с нею подшучивать.

- А, за кого?!

- За меня, конечно.

- Шутишь?! - обрадовалась кузина. Она догадалась, что это он так решил приободрить ее, вывести из уныния, и благодарно прижалась к нему, а он стал ее целовать впервые уже не по-братски, как бывало по ее именинам.

- Что делаешь? - рассмеялась она.

- Я не шучу, - отвечал Виталий. - Я люблю тебя. А ты меня всегда любила.

- Это правда! Только до сих я любила тебя как брата.

- Брат - кузен, не совсем брат. Мы это всегда знали.

- Это тоже правда. И мне это нравилось.

- Ты согласна? Выйдешь за меня замуж?

- Да! Если твоя любовь будет для меня очищением от греха.

- Будет!

И девушка предалась любви с кузеном еще до свадьбы, спешила очиститься. И была свадьба. Казалось, всё хорошо, между тем аура тайны ощутимо проступает, будто Офелия сходит с ума...

Но вернемся к истории нашего сексуального озорника. По окончании Университета Слава Немиров вернулся в Москву, поступил в аспирантуру и женился...В это время и я оказался в Москве, в аспирантуре в МГУ и близко сошелся со Славой, а больше с его женой, поскольку, когда бы ни зашел к ним, редко я мог его дождаться... То он засиживался в читальном зале, то всю ночь играл в преферанс. На праздники он уезжал в Питер, это означало, что пробудился в нем севильский озорник... Здесь он всего добивался без проблем, сами девушки вешались ему на шею, сложность возникала лишь в том, как спустить и уйти, исчезнуть... Сорвать цветок невинности сделалось для него нечто вроде хобби, так филателисты охотятся за марками, изнывая от грез и желаний обладания, как иные занимаются мастурбацией, начиная стыдливо и заканчивая чуть ли не злорадно, над собой ли или над женщинами, коих лишил счастья любви, на худой конец, секса.

Но случались все чаще не столь безобидные приключения, которые особенно его вдохновляли. Однажды он шел по бульвару в сторону дома, как заметил двух девушек, одетых, как наши, одна в брюках, другая в платье, но все же явно из иностранок, и они обратили на него внимание, и, переговорив между собою, кинулись к нему, причем та, что в платье, ухоженная и все же без блеска молодости и красоты, чем отличалась та, что в брюках, говорила по-русски с акцентом, а более юная красотка заговаривала то по-французски, то по-английски, и он стал ей отвечать по-английски, что чрезвычайно ее обрадовало, поскольку она не очень верила хорошему знанию русского языка ее наперсницы, иначе они не заблудились бы.

Это были туристки не то из Бельгии, не то из Нидерландов, а может, из Дании, Вячеслав путался, припоминая, откуда они, вероятно, девушки сами запутали его нарочно. Он охотно отправился с ними на прогулку по московским закоулкам и церквям, поужинать они пожелали в обычной забегаловке, и снова отправились гулять по Москве, что их чрезвычайно радовало, как стало потом ясно, они освободились от опеки тех, с кем приехали, он думал поначалу, от опеки старших, и предложил показать им ночную Москву и даже устроить на ночлег в пустующей летом квартире своего друга...

У девушек такое его предложение вызвало бурное обсуждение на языке, которого он не знал, да он старался держаться в стороне, а на него они то и дело поглядывали, и каждая бросала обнадеживающий взгляд от себя, словно обещая уговорить наперсницу. Девушку в платье, весьма разбитную особу, звали Люси, девушку в брюках Кларин. Искушение нежданного приключения в Москве взяло вверх, чему, правда, Слава Немиров не очень удивился. Проблема для него состояла лишь в том, что, воспользовавшись случаем, им явно хотела заняться Люси, что вызывало веселый смех у Кларин, тем более что она ни на что не претендовала по своей красоте и юности, не здесь ей искать признания и любви, а она-то, естественно, сделалась предметом его вожделений.

Так или иначе, девушки явно подпали под магическое влияние ауры приключений, что и влечет людей в путешествия в дальние страны. Вячеслав привел девушек в квартиру своего друга, как он выразился, а принадлежала она его родственнику, недавно разбогатевшему и накупившему антиквариата, он ему помогал и следил за квартирой, когда хозяева уезжали на дачу или за границу.

Девушки освежились под душем, при этом в большой ванной комнате нашлось место и для мужчины, он видел за пленкой женские силуэты, как и они - мужской. Затем у роскошного бара они выпили по бокалу шампанского. При этом девушки были в белых мохнатых халатах, как и Вячеслав.

Люси, ревниво замечая чуть ли не влюбленность русского в Кларин, была вынуждена предпринять меры, охранительные по отношению к последней, ради чего проявила готовность собой пожертвовать. Девушки тут и обсуждали, с бокалами шампанского, эту ситуацию на незнакомом языке, то и дело впадая в веселость и даже шаловливость, бросая соответствующие взгляды на Вячеслава, как он им представился. А ему оставалось лишь глотать шампанское и выжидать своего часа.

Кларин допила шампанское, отказываясь от долива, поблагодарила, попрощалась, посылая издали воздушный поцелуй. Люси выразительно посмотрела на Вячеслава, но, поскольку он не хотел довольствоваться ею, сказала:

- У русских есть пословица: «Лучше синица в руке, чем в журавль в небе».

- А что если я не из синиц, а журавль?

- Даже в стае журавлей есть иерархия.

- Кларин из принцесс?

- Как вы догадались? Но это тайна. Она путешествует инкогнито.

- А вы ее охрана? - рассмеялся Вячеслав.

- Мы убежали от охраны и обрадовались нашей свободе с вами. Завтра придется нам объявиться, чтобы дело не дошло до королевы. Мне не снесут головы, но меня удалят от принцессы.

- Бедная Люси!

- На эту ночь я могу быть счастливее принцессы! - воскликнула Люси, бросая на русского взгляд обольщенья и страсти.

Как отказать? Но ведь здесь принцесса, по всему сама невинность! Иначе она бы не уступила его Люси.

- Хорошо, Люси. Мы встретимся с вами через час в третьей комнате, вот в этой.

- А почему не у вас?

- А вдруг заглянет Кларин, обнаружив ваше исчезновение? А так, она нас не застукает.

- Все поняла. Как только она заснет, я приду.

Люси послала тоже воздушный поцелуй и скрылась в спальне с потаенной дверью, к которой приник Слава Немиров. Кларин заснула, набегавшись за день, едва добралась до постели. Люси, обнаружив это, не стала дожидаться часа и отправилась на свидание. Слава Немиров открыл потаенную дверь, вошел в спальню и закрыл на замок дверь, в которую ушла Люси. Он оказался в сумерках ночи с сполохами огней от вывесок и рекламы наедине со спящей принцессой. Сказочный случай в его жизни.

Слава Немиров скинул банный халат и прилег к девушке, действуя на авось. Она спала нагишом. Спросонья Кларин рассмеялась, принимая его первые прикосновения и поцелуи то ли за сон, то ли за ласки Люси. Когда же он заключил ее по-девичьи стройное тело в объятия, с явными намерениями пойти дальше, она испуганно отпрянула от него.

- Это вы?!

- Кларин?! - он тоже выразил испуг и удивление. - Простите, ради Бога! Ошибся дверью.

- Я вам поверю? - рассмеялась девушка.

- Ошибся дверью, потому что очень-очень хотел ошибиться. Я влюбился в вас, вы это заметили. Мне было жаль, что вы, смеясь, уступили меня Люси.

- Что было делать!  Если мне нельзя... Мне хотелось хоть так отблагодарить вас за прекрасный день в Москве.

- Вам нельзя, потому что я простой смертный, а вы принцесса?

- Нет, нет, я выйду замуж за корону или по любви. В обоих случаях моя невинность станет предметом обсуждений.

- Я люблю вас! - он снова заключил девушку в объятия, наступая на нее и тайным оружием, проявившим свое присутствие.

- Что там? - ей сделалось крайне любопытно наяву увидеть и потрогать то, о чем, конечно, кое-что знала. - Страх!

- Прими же его. Если в новинку, не пожалеешь. Это и будет венец ваших приключений в Москве.

Он целовал ее и обнимал, и девушка отвечала ему в испуге и волнении, но ноги крепко сжимала и вертелась, чтобы он не проник туда, куда весь устремлен. Несколько раз она сбрасывала его с себя, и эта борьба увлекала и ее, и этого бы предостаточно для первого свидания для нее, но второго, как он сознавал, не будет. Если она в самом деле принцесса, то это сказочный случай в его жизни, который упустить он не мог.

После борьбы девушка притихла, у нее кружилась голова, и он при сжатых ногах сумел запустить свой меч, Кларин вскрикнула и уже не сопротивлялась, а потом заплакала. Он винился и утешал, как мог, в дверь стучала Люси. Вдруг Кларин рассмеялась и вскричала  что-то на незнакомом языке. Люси оставила их в покое.

- Что ты сказала ей? - спросил он, нежно целуя ее и вытирая слезы.

- Я сказала: ты не достанешься ей.

- Простила?

- Никогда. Но тебя не виню. Я сама виновата. Интригу вела Люси, а я знала, все будет иначе. Но все же, признайся, ты изнасиловал невинную девушку. А это преступление.

- Прости. Я не мог упустить сказочный случай. Я не взял тебя силой, ты сопротивлялась с волнением и с нежностью. Это ты применяла силу, сбрасывая чуть ли не на пол. А кто проявил силу, ты знаешь. Можно?

- Спрашивает. Люби меня до утра. Пусть это будет сказочным эпизодом в моей жизни.

В гостиной задвигались, переглядываясь.

- Это же сказка!

- В духе «Римских каникул».

Сергей Дроздов продолжал историю Славы Немирова так:

- При всем при том Вячеслав первым защитился из нашего курса, а специализировался он по атеизму и религии... Увы, не все его истории заканчивались столь мирно... Да и наступил в стране бедлам, и иные герои вышли на авансцену... Слава Немиров, что и говорить, любил посидеть в ресторане, и теперь это мог себе позволить лишь тогда, когда ему удавалось выиграть крупную для него сумму в преферанс...

Молодая женщина среди мужчин, годившихся ей в отцы... Он пригласил ее на танец на пари. Она давно заметила его интерес, и сама, рассеянно глядя перед собой, все время как бы опускала на него взгляд... На его приглашение она, смеясь одними глазами, обращенными на него снизу вверх, чуть покачала головой, не «нет», а как бы: «не следует ему этого делать», но один из мужчин, ее муж, наоборот, не только позволил, а буквально велел потанцевать, нечего ей с ними скучать...

Ему всё казалось, что где-то он видел ее, в нарядном платье, похожем на то, что на ней было... На его вопросы она сказала, что, видимо, он видел не ее в подобном платье, она ведь впервые надела его, а Носову в платье от Ламановой на известном портрете Сомова

- Мне говорили, что я на нее похожа, что чрезвычайно обрадовало моего мужа, и вот пришлось заказать такое платье в Париже, где знают искусство русских портних начала века... Вы скажете, это тщеславие нуворишей, и будете правы.Что делать? Привалило, надо же как-то жить среди роскоши.

Он пожелает еще раз увидеться, но она спросит, кто он, кандидат наук, завтра утвердят доцентом, вот хорошо, держитесь за это, а ее ему лучше забыть...

Через какое-то время он увидит ее в церкви, как она в трауре молится, а молодое ее лицо цветет румянцем жизни... Она знаками не дает ему подойти и намечает новую встречу здесь же на следующий день... На этот раз она тоже не дает ему подойти, но после ее ухода одна из женщин передает ему записку с назначением встречи в залах Музея изобразительных искусств имени Пушкина...  Он заговаривает о любви...

- Но ведь вы женаты. Что, жена позволяет вам гулять?

- Она будет рада, если я уйду.

- В любовницы я не гожусь.

- Выходите за меня замуж.

- А вас не смущает, что я очень богата?

- Нет.

- А богатством надо уметь владеть.

- В менеджеры я не гожусь. Впрочем, можно попробовать.

- Я скажу, чтобы вас взяли на работу и натаскали. Но рекомендовать вас будет вот этот человек, который идет за нами.

- Ваша охрана?

- Да. Но он мой брат. Вы готовы?

- На что?

- Оставить жену и кафедру и пойти в бизнесмены.

- Лишь в одном случае: если вы выйдете за меня замуж.

- До этого еще далеко. Этот вопрос встанет лишь тогда, когда я стану хозяйкой моей судьбы.

- Как же я могу решиться на неведомое?

- Все дело в любви. Вы любите меня?

- А вы?

- Я вас полюбила с первой нашей встречи.

- А доказательства?

- Будут любые доказательства, да еще такие, какие вам и не снились. Пока не поздно, можете отступить. Но все равно я вас найду, когда стану хозяйкой своей судьбы. Ведь все может закончиться тем, что либо меня убьют, либо я уйду в монастырь. Я между молотом и наковальней. А куют из ничего золотые монеты.

Он отступил, но не отстал от предмета его вожделений, в чем и состояла его трагическая ошибка. Он то и дело приходил в церковь, когда она там молилась. С ним стал заговаривать ее брат. Из немногих его объяснений положения его сестры, Вячеслав понял, что громадное наследство, завещанное, казалось бы, по всем правилам жене умершего, принадлежало не ему, а братии, скорее всего уголовников, которая была кровно заинтересована в том, чтобы вдова вышла замуж за одного из авторитетов, и между ними теперь шли разборки. Пока суть да дело, пока она не вступила в права наследства...

Он снова увидел ее в ресторане или на какой-то тусовке, но вмешалась охрана заведения, и его выкинули на улицу и сдали в руки милиции... Ночь проведя в кутузке, он позвонил утром жене, она отправила его к черту, и он поплелся куда глаза глядят...

Вячеслав пропал, эта весть дошла до Питера, поначалу все смеялись, ясно, куда пропал... Через месяц нашли его тело в глухом углу подмосковного леса... Это была первая смерть из наших однокурсников, и мы пережили ее остро, что усугублялось и ощущением катастрофы, постигшей Россию, - соприкосновение со смертью и тайной небытия.

По заметкам в его записной книжке в последние часы - с ним произошло что-то ужасное, впрочем, это, может быть, всего лишь переживания его положения... Он с удовлетворением отметил, что нашел глухое место, нечто вроде входа в пещеру, откуда вытекала вода, падая вниз, в узкую расщелину меж обнаженных корней деревьев. Он повесится на своем галстуке... Он испытывал почти радость при мысли, что сейчас перед ним откроются тайны гроба, как перед Дон Жуаном при явлении Статуи Командора... Последней записью в записной книжке была фраза: «Журавли...»

В гостиной воцарилась тишина. Анастасия, которой Марина принесла фотографию Славы Немирова, теперь разглядывала ее внутренним зрением, и в ее карих глазах вспыхивал мерцающий свет, как на экране монитора компьютера, с таинственными зарницами мироздания.

- Перед ним, откуда ни возьмись, запрыгали козлоногие, не то сатиры, не то черти, они гонялись за обнаженными девушками, смеясь и ликуя, сбивая с ног копытцами и покрывая их тут же, и они истекали кровью. Это вакханалия у пещеры нимф... Но и этого уже нет, только сумерки ночи в лесу, что еще ужаснее, и он повисает над темной бездной с петлей на шее из галстука...

- Увы! Вот чем завершаются наши влюбленности и страсти! - со вздохом воскликнул Виталий.

- Ивиковы журавли, - проговорила Анастасия, с улыбкой взглядывая на Виталия.

- А какова судьба Офелии? - справилась Наталья.

- Виталий? - Вадим взглянул на него.

- Рассказывай лучше ты, - уступил Виталий.

- Но это после ужина, - распорядилась Марина.

Однако после ужина всплыла другая тема.

О женском оргазме

Анастасия рассказывала, лучше сказать, вела беседу с выразительными движениями рук и пальцев, в чем проступало неуловимое очарование ее души и тела, как это улавливал Виталий Ивик, может быть, бессознательно, ибо оказывался весь в ауре тайны, тайны ясновидения, и в ауре чудесного, что было присуще несомненно личности девушки, как и Ирины, его кузины, только иной окраски или освещенности. Если у Ирины ее аура просвечивала на грани безумия, то у Анастасии - на грани ее причастности к иной реальности, в которой прошлое, настоящее и будущее присутствуют одновременно, раскрываясь в любом порядке.

- Заинтересовавшись тайнами ясновидения, я познакомилась с известным экстрасенсом и целителем, который прежде всего занялся мной и стал пользоваться моим даром, будучи скорее всего шарлатаном и фокусником; во всяком случае, через нашего Калиостро я прошла курсы магии и любви и теперь нахожусь на перепутье...

- О магии, ладно... А о курсах любви, какие ты прошла у Калиостро, ты должна здесь рассказать, - сказала Марина.

- Поскольку здесь мы ведем беседы о любви и сексе, а наш Калиостро считал себя знатоком любви и всех проблем секса, я поделюсь его высказываниями о женском оргазме, - Анастасия посмотрела на Наталью.

- А о мужском оргазме? - не без смеха возникли и мужчины.

- Тут природа позаботилась с избытком боезапаса и запала, чтобы мужчины не разленились, пока женщины вынашивают детей и кормят их грудью. Соответственно женский оргазм мало занимал матушку-природу, с чем женщины не могли смириться и стали культивировать вакханалии, исступленными плясками доводя самих себя до припадочного состояния, что церковь впоследствии объявила шабашем ведьм.

Но ныне, с равноправием полов, женщины восхотели испытывать оргазм не менее бурно, чем мужчины. При этом именно женский оргазм стал мерой полноценного секса, за что, конечно, спрашивают с мужчины, который оказался несостоятельным, как дикарь, культивирующий и поныне свои первобытные навыки и потенции.

Словом, современный мужчина должен вести себя цивилизованно и культурно, не возникать со своим оргазмом преждевременно, а лучше и вовсе не возникать, только чтобы женщина дошла до оргазма, в чем нет необходимости для зачатия, но она жаждет хоть на миг оказаться вакханкой. Окунуться в далекие века, когда оргазм приводил бедных женщин к припадкам, и природа выработала защитные меры.

Спрашивается, каждая ли женщина может испытывать оргазм? По различным исследованиям, далеко не все. Да и тут природа предусмотрела замещение физиологической ценности оргазма психологическим и морально-эстетическим переживанием. Женщины испытывают удовлетворение от полового акта и без достижения оргазма, а достижение оргазма отнюдь не является катарсисом, то есть чисто человеческим переживанием любви и счастья.

Оргазм физиологически ощущается как тепло или волна судорожных сокращений по всему телу, или сокращения влагалищных мышц, что сопровождается учащенным дыханием или, наоборот, замиранием, вскриками или, наоборот, сжатием челюстей вплоть до хватания предметов зубами... Таким образом, возбуждение в начале полового акта через некоторое равновесие взрывается, что воспринимается как разрядка, - это все чисто животные потенции, но у человека окрашенные всеми его личностными характеристиками и гаммой чувств. Что здесь сильнее ощущается: судороги мышц или гамма чувств? При этом счет идет на секунды. Судороги мышц проходят мигом, а гамма чувств, если она есть, как музыка, все длится...

- Ну, не знаю, - проговорила Марина в некотором замешательстве. - Мне кажется, чувство любви - это одно, а сексуальное возбуждение - нечто совсем иное, и они не взаимосвязаны.

- Следует различать любовные, брачные и чисто сексуальные отношения и связи, - продолжала свою мысль Анастасия. - Любовные отношения возникают с грез и влюбленности, предмет может быть не определен, или уже избран, и сближение идет - до брака или контакта... В браке любовные отношения тоже необходимы, естественно перетекающие в сексуальные...

Но в наше время основная установка - не любовь и не брак, а именно сексуальные отношения и  в любви, и в браке, соответственно здесь юноша и девушка, мужчина и женщина поступают, как Адам и Ева, срывая яблоко с древа познания, то есть совершают грехопадение, или иначе, впадают в секс и начинают всячески его культивировать, сбрасывая все покровы... Таково нынешнее состояние нравов и массовой культуры.

- Увы! Увы!

- Поскольку секс по своей природе кратковременный акт, для большинства мужчин и двух минут достаточно, выяснилось, что женщин это не устраивает, они не самки, которых самцы наскоро покрывают, не заботясь о том, доставляет им это удовольствие или нет, они тоже жаждут оргазма, то встал вопрос о продолжительности полового акта, даже вычислили подходящее число - до 15-30 минут. Это вместо 2 минут сильнейшего возбуждения, как восхождения, достижения вершины, оргазма в 4-5 секунд и исхода.

Оказывается, все это можно и даже нужно протянуть до 15-30 минут. Нужны исполинские силы, как у Геракла? Или бег с препятствиями заменяется спортивной ходьбой? При этом находят, что продолжительность полового акта прямо влияет на силу оргазма. И сила первоначального возбуждения, оказывается, влияет на силу оргазма.

Таким образом, от мужчины требуется и предельное возбуждение, и длительное восхождение, и долгое пребывание на вершине, чтобы женщина испытала сильнейший оргазм, вплоть до припадка. Но оргазм и у женщины длится столько, как у мужчины, 4-5 секунд. При этом однако у трети женщин находят проявления множественного оргазма, он может быть затяжным, волнообразным и длительным.

Боюсь, сексологи вводят в заблуждение мужчин и женщин, изучая проявления секса вне любовных отношений...

- Казалось, всё прояснивается, но снова одни загадки, - смущенно сделала вывод Марина, чему все, разделяя ее мысль, рассмеялись.

- Друзья мои! - Вадим заговорил прочувствованным голосом. - На время летних отпусков мы не станем назначать сборы. Но съезжаться по субботам можно по-прежнему, если мы дома, или предполагаем быть.

ЧАСТЬ IV

ДЕВУШКА ИЗ ПРЕДМЕСТЬЯ

и другие истории

В загородном доме у Олениных в Петергофе съезжались гости, с наступлением осени в субботу, уже не одни однокурсники Вадима и одноклассницы Марины, а и другие знакомые, прослышавшие о вечерах и ночах, посвященных беседам о любви.

- Вы знаете, друзья, мы здесь говорим о любви, забывая о первопричине любви, - заговорил Вадим, поглядывая в ноутбук.

- Об Эросе? – промолвил Виталий Ивик.

- Нет, о женской  красоте! Вот что тут пишут…

Любовь и красота - не надо двух слов, это одно и то же, женская красота, она явилась с Афродитой из ослепительно-радужной игры света в пене морской, со стайкой нимф и нереид, юных женщин Эллады, купающихся в море, с сатирами за скалами, я с ними там был, плененный с тех пор всепобедной грацией женской красоты.

*  *  *

Кто знает, что такое красота?

В особенности, женская?  - Мечта!

Красавиц мало, или нет на свете...

- Нет, на скудеющей планете

Природа, помня вечный идеал,

Фиал любви, чарующий кристалл,

Как встарь, взыскует совершенства,

И игрища в уродства тщетны,

Как беды иль пожар лесной,

Всепожирающий весной.

На пепелище весен и столетий

Цветы цветут, а с ними дети

С рожденьем новым, как в мечте

Всех женщин мира, в красоте.

Раздались одобрительные восклицания и даже рукоплесканья.

- А сейчас слово Кате, - сказал Вадим. – Она давно изъявила желание поведать одну историю, с которой как-то связана ее судьба.

- Не совсем так, - возразила Катя, выходя к овальному столику с планшетником. – Новелла тоже из инета, затронувшая мою душу, словно это история моей матери в юности. Называется она

Девушка из предместья

I

Однажды, когда Савичевы жили еще в старой квартире, к ним позвонили, и в дверях появилась незнакомая девушка с узким, тонким лицом, столь юным и прелестным, что Аркаша и даже его папа невольно загляделись на нее, не приглашая ее войти. Верно, игра света также имела немаловажное значение. Они выглядывали из дневного полумрака их квартиры, а девушка стояла на площадке, освещенной солнцем.

- Здравствуйте! - сказала девушка, узнавая их. - Я - Таня! Вы меня не помните?

Анатолий Николаевич, худощавый, подтянутый, довольно молодой мужчина, рассмеялся и добродушно, в ее тоне, спросил:

- А я кто?

- Папа! - прошептал Аркаша.

- Вы - Анатолий Николаевич! - сказала девушка и покраснела почти до слез, но не плакала, а скорее смеялась. Она стояла у порога, опустив на пол небольшой чемодан и зеленый эмалированный бидон. Стало ясно: Таня приехала из родных мест Анатолия Николаевича, что на севере Калининской области. И теперь, когда бы он ни вспомнил этот день, его обдавало запахом летнего луга, таинственным вкусом меда, и он словно воочию видел ту даль, откуда некогда приехал он сам. Там была маленькая деревушка за лесом, сходившая на нет по мере того, как рос поселок при станции. Этот мир только условно можно было называть деревней. «Где провел отпуск?» - спрашивали сослуживцы. «В деревне!» - отвечал он еще недавно, пока не завел собственную дачу. Издалека так и казалось.

Поселившись у родных на краю поселка, они каждый день приезжали на велосипедах на станцию купить газет, мороженое... Привокзальная площадь с черной землей (от копоти и остатков угля при котельной), полуденное солнце, вызывающее не сладкую дрему, как на реке или открытом лугу, а лень и скуку, и сверкающая сталь рельсов, уходящих в даль зеленых лесов и голубого неба, - всегда производили на них странное впечатление. Так и хотелось взять и уехать еще куда-нибудь. Анатолий Николаевич помнил и такую сценку. В сквере, обсаженном почему-то одними тополями, где даже трава не росла, сидели на скамейке две молоденькие девушки, недурные собою, одетые нарядно. Они никого не ждали и никуда не собирались ехать и не то что скучали, а сидели с таким видом, словно кто-то им велел сидеть, а им не хочется. А чего им хочется, они сами хорошенько не знали. Между тем мимо проносились поезда - деловито и стремительно. «Кого они ждут?» - еще подумал он, а Ирина, словно угадав его вопрос, рассмеялась, и им было радостно при мысли, что они-то свободны и могут уехать отсюда хоть завтра.

Со станции они возвращались лесом, там, за поселком, пролегало шоссе, обычно безлюдное, с редко проносящими машинами. Он помнил светлый ветреный день, когда, казалось, не воздух, а свет обвивает тебя теплом и прохладой. Шоссе идет по холмам - высокие из них прорезая глубоко, а средние - по склону, по макушке, и идешь там или катишь на велосипеде, словно по дну карьера, и над тобою высятся сосны с обнаженными корнями, или вдруг открываются бесконечные дали - и река, и леса, и деревеньки, вся Русь перед тобой, и Москва как будто видна на горизонте. Вдоль шоссе цветет то шиповник, то иван-чай, и розово-малиновый свет светится в глазах...

Таня стояла перед ними, словно вся освещенная не светом из окна, а далекого лета. Ирина и Маргарита - они-то сразу узнали Таню.

Ирина Аркадьевна даже вспомнила, сколько Тане было лет, когда они последний раз приезжали в Кузьминки.

- А сегодня нам... семнадцать, да? А хорошенькая. Молодец! - говорила она, обнимая одной рукой Таню и целуя.

- Да, - отвечала Таня, произнося как-то особенно и полнозвучно такое простое и короткое слово «да».

Она принесла на кухню зеленый бидон, весьма тяжелый, крышка его была затянута наглухо лентой лейкопластыря.

- Мед, - сказала Таня.

Бидон открыли. Действительно, он был весь наполнен светло-золотым, казалось, обладающим живым дыханием медом.

На запах меда, не сговариваясь, прибежали Маргарита и Аркаша. Маргарита принарядилась. Она долго стояла перед трюмо, желая придумать что-нибудь новенькое. У нее была прическа «конский хвост», а то всё носила косички: длинная, худенькая, быстрая, две косички разлетались в стороны. А теперь она нередко выглядела совсем взрослой, и «конский хвост» словно подчеркивал ее отроческую взрослость.

- Мед! - сказала Маргарита сначала довольно-таки чинно, как бы по-взрослому, а потом совсем по-детски еще раз: - Ме-ед! - и кинулась целовать Таню.

Аркаша явился с книжкой в одной руке и с пистолетом в другой.

- Мед? Можно попробовать? - осведомился он деловито, явно не выходя из образа своего героя из книжки.

Таня с улыбкой посмотрела на его оружие и, недолго думая, отлила ему целый стакан меду, раз и навсегда изумив его своей щедростью, ибо и самая ее улыбка была какой-то необыкновенной щедростью.

- Вот здорово! - воскликнул Аркаша уже совершенно иным голосом.

- А мне?! - вскричала Маргарита.

- Я с тобой поделюсь, - поспешил он успокоить сестру.

Таня, вся светло-розовая, полусмеясь, глядела на него, и Аркаша чуть не выронил стакан с медом. Он словно испугался. Чего? Он рассмеялся и все посматривал на Таню за ужином.

- Таня, - говорил он, - ты, наверное, никогда не была в зоопарке? Я сведу тебя туда.

Таня серьезно кивала. Именно дети, как могли, развлекали ее и водили по городу. Анатолия Николаевича она побаивалась, и ему так и не удалось расспросить Таню о ее планах, как-нибудь повлиять на ее выбор, помочь советом или своим опытом. Таня смешно с ним разговаривала, то прикидываясь простоватой, и тогда могла задорно заявить: «Что я? Мы - деревенские!», то была с ним внимательна, то есть как-то послушно-нежна и умна, и когда заходил разговор о деревне, она отвечала с задумчивым выражением на лице, что родилась она не в деревне, а в большом поселке, где жителей семь тысяч... Есть разница.

- А что, деревень уже и нет?

Его тонкие губы морщились в ностальгической улыбке. В движениях была размашистость и вместе с тем какая-то задумчивость, почти стеснительность... Роста чуть выше среднего, давным-давно взрослый и по стати, и по выражению лица, он вдруг обнаруживал симпатичные черты подростка с его застенчивой решительностью и искательной нежностью. И сила, и слабость столь отчетливо проявлялись в нем, что, очевидно, он и счастлив бывал и несчастлив как-то особенно.

- Не знаю, - отвечала Таня. - Откуда мне знать?

А ее голос утверждал то, о чем он тосковал. Савичев уже тогда угадывал: характер у нее - упорный, твердый, склад ее мышления - женский, провинциальный, а в девичьей ее фигурке отмечал мягкость и силу - как основу ее характера и склада мышления. И только в глазах ее, прозрачных и чистых, как ни странно, сияла не деревня, не природа во всей ее первозданности, а как бы уже городская цивилизация и культура, к которой она так стремилась.

II

Таня, закончив восемь классов, не хотела идти учиться, а устроилась на почту сортировщицей и поселилась в общежитии. Этому она так радовалась, что оказалась и разговорчивой, и подвижной, и даже весьма уверенной в себе особой. Она знала: ее подруга работала на почте три года и недавно получила комнату в небольшой коммунальной квартире, а теперь собирается выйти замуж. И такой вариант судьбы, должно быть, как раз и устраивал Таню. Ирина Аркадьевна и особенно Анатолий Николаевич, разговаривая с нею, не удерживались от смеха, и она сама вместе с ними смеялась над своими, столь простыми и обыкновенными мечтами и планами. Но у кого-то они и должны быть обыкновенными.

Над Таней посмеивалась и Маргарита, хотя и она уже, похоже, мечтала о любви и замужестве больше, чем следовало. Только Аркаша, не принимая участия в разговоре, прислушивался к Тане с сочувствием. Но, главное, они еще не знали, что Таня приехала в Ленинград не одна. Маргарита и Аркаша охотно шли провожать ее, а Таня, точно взрослая женщина, как будто скучала с ними. Аркаша еще обратил внимание на то, как Таня, выходя от них на улицу, оглядывалась вокруг... И вот как-то осенью они первый раз увидели Олега Терехина. Он искал Таню. Аркаша открыл дверь и позвал Маргариту, и та, как взрослая, разговаривала с молодым человеком, весьма своеобразным. Таня, оказывается, с ним приехала в Ленинград, но ни словом об этом не обмолвилась.

- Вы студент?

- Да. Инженерно-строительного института.

Он носил темно-синий костюм в крупную полоску, сугубо мужской и по материалу, и по покрою, и можно было подумать, что повзрослевший сын надел отцовский костюм, который и оказался ему впору. Олег в нем выглядел бы явно простовато, если бы не яркая, модной расцветки рубашка и модный галстук. Все это было как-то под стать ему - молодой мужчина-юноша весь светился неброской красотой и силой молодости.

Олег Терехин им понравился, и они обрадовались за Таню... «А какова наша Таня!» - говорила с одобрением Маргарита.

С тех пор жизнь Тани приобрела для ребят двойной интерес.

Правда, Таня и Олег, хотя и знали друг друга с детских лет, заговорили между собою буквально перед самой поездкой в Ленинград. Случилось, они как-то возвращались вместе по шоссе, Таня свернула в свою сторону, Олег последовал за нею, и они оказались в березовой роще: внизу дорога, они же в лесу совсем одни, пусть в двух шагах поселок.

- Я вам завидую, - говорила Таня, взглядывая на него ласково. - Все разъехались кто куда, и вы уедете, и я буду знать...

- Что? - спросил Олег, испытывая волнение уже от одного доверительного тона Тани.

- Прошла моя юность, вот что! - вздохнула она.

Тогда он сказал, что и она может поехать учиться и  что вся ее юность еще впереди.

- Нет, - покачала головой Таня, - впереди... молодая жизнь. Это совсем не то, что юность.

- А что же, по-твоему, юность? - спросил Олег, впервые задумываясь о том, что Тане, казалось, давно ясно.

Вообще она предстала перед ним в новом свете. Таня молчала, о чем-то думала, но как-то рассеянно; ее мысль словно заключалась здесь во всем: в березе, в сосне, в высоком знойно-свежем небе. Не составляла ли одно целое с окружающим ее миром она - Таня Косарева, она же сама - вся природа, ее венец? Вот что в ней ему понравилось.

Таня улыбнулась, отвечая на его вопрос.

- Юность - это когда человек ничего не делает или что-то делает, скажем, ходит в школу, ну а живет мечтами, фантазиями. Когда же мы входим в возраст, выходим замуж, нам уже некогда мечтать, - дом, хозяйство, муж, дети... Еще хорошо, если муж добрый, дети хорошие, а то - конец, да и только.

Олег рассмеялся.

- По-моему, - сказал он, - ты несешь какую-то патриархальщину...

- Кабы все так просто! - засмеялась Таня тоже и заторопилась домой, и весь ее вид говорил: «Я - домой! Я - домой! А ты - как хочешь!»

И в самом деле ей особенно некогда было гулять. У них было большое хозяйство - и парник, и огороды, и пчелы, и корова... Родители Тани были люди хозяйственные и денежные, чем и гордились. На мебель, на обстановку, на наряды дочери не скупились, да Таня сама покупала себе все, что понравится. По праздникам наезжали гости, много пили, много ели, было всегда очень весело. Дядя Степан играл на гармони, и гости пели на весь поселок открыто, задушевно. Считалось ведь, что у Тани есть парень - Мишка Волков, ученик машиниста тепловоза. Мишка сам никогда не танцевал, зато только он и провожал Таню домой с танцев в Доме культуры. И вот - Олег Терехин. Они виделись теперь ежедневно, и не по вечерам как-нибудь, а средь бела дня. Разве так можно - то с одним, то с другим ходить? По совести, ей надо кого-то из них выбрать. Олег уезжал учиться, да она и не пара вроде ему. И Таня точно советовалась с ним:

- Мишка, в общем, парень что надо, всем хорош, красивый! Только не так развит и умен, как ты.

Олегу, конечно, приятно ее такое признание, и он старался быть снисходительным:

- И мне Волков нравится... Но...

- Что? Что? - улыбалась Таня, с любопытством поворачивая голову так, чтобы видеть его лицо. Вероятно, разговор шел не о Мишке Волкове, а о чем-то более важном и веселом для Тани.

- И все же, - сказал Олег почему-то с большим недовольством, - нельзя так жить в наше время! Для него все науки и искусства ничего не значат.

«Это он про меня!» - обиделась Таня, но тут же с беззаботным видом сказала:

- Ах, и я такая!

Олег Терехин так и думал о ней, пока не заговорил и не узнал лучше. Теперь он замечал, как во всяком ее движении проглядывает мысль, добрая и светлая, замечал ту особенную грацию, когда хотелось верить, что это не просто повадки природы, как сказал бы Гете, а ум, своего рода духовность ее существа.

- Нет, Таня, - сказал он, - ты совсем не такая, сама знаешь!

- Какая же я, по-твоему? - Таня остановилась и взглянула на него прямо, с веселым лукавством.

И тут Олег потянулся обнять ее и непременно поцеловать, как бы на прощанье с миром детства, для полного счастья. Он почувствовал ее плечо, руки, ее тело, легкое, казалось, и мягкое, как у ребенка. Таня застыдилась и бросилась от него в сторону, вдруг она споткнулась и упала со всего разбега. Олег подбежал к ней, опустился на колени, она быстро приподнялась, оправила платье и вздохнула. У обоих было такое чувство, как будто они сейчас попали в полосу дождя, а дождь уже минул, небо чисто и они не одни: за стыдливо-женственными березами видно шоссе, по нему несутся машины почти непрерывно, как в городе.

- Не тебя я испугалась, - сказала Таня. - Ах, что мне делать? Кто бы посоветовал...

Так они решили вместе ехать в Ленинград, а там уж видно будет. Таня поспешно собрала чемодан, мать попрятала в ее вещи деньги с наставлениями и наказами: «На житье в городе тебе на первое время, на обнову... И нас не забудь! Ты глазастая! Что попадется - купи, я сейчас деньги и вышлю тебе. Только, доченька, не пей вина, чужого не бери, не загуляй, как иные... Ладно?»

Много еще чего наговорила ей мать, а Таня, взволнованная, как будто выходит замуж, готова была расплакаться и сердито отвечала: «Ничего, ничего, не сомневайся!»

Не верилось ей, что уезжает, до тех пор, пока поезд не тронулся. Еще долго они узнавали за окном родные места, а затем неприметно выехали за пределы того мира, где прошло их детство. В вагоне установилась своя особенная атмосфера и свободы, и терпеливого ожидания, как в летние вечера в деревне.

С Таней заговаривали солдаты, моряки и просто словоохотливые дяди и тети. Таня, смеясь, оглядывалась на Олега, те и с ним заговаривали запросто, и все находили, что они под стать друг другу. А поезд летел, и летела вокруг чья-то жизнь... Мимо болот с рощами берез тянулась тропинка, протоптанная множеством детских, мужских, женских ног из года в год, из поколения в поколение, и проносились поезда, как неуловимое движение времени. Но не было ни тропинкам, ни лесам конца, время нескончаемо длилось во все новых и новых и все же узнаваемых и родных, вековечных пространствах - в этих полустанках, деревнях в стороне, за полем, в рабочих поселках, которые превращались как будто на глазах в новые города.

А на закате, когда косые, почти параллельные земле красные лучи пронизывали самый воздух, еще полный сияния дня, какой всесветной тишиной, каким миром веяло от озера, от леса, от целого квартала новых многоэтажных зданий на окраине старинного городка с маковками церквей! По высокому шоссе проносились машины, сияя стеклами и лаком свежей краски, как бы частички города, и поле, и лес казались частью одного вселенского города, или, наоборот, города растворились в лесах...

- Рада? - спрашивал Олег, уже не ухаживая за нею, а просто проявляя ту заботу, какая была необходима в ее положении, в пути.

- Еще как! - отвечала Таня. - А боюсь! - добавляла она, смеясь.

Вдоль железной дороги замелькали один за другим поселки с высокими платформами для электричек... Это поезд подходил к Ленинграду.

А потом ехали в автобусе, и было так любопытно проноситься мимо множества людей на улице, мимо зданий, знакомых по открыткам. Город звенел, сиял, точно здесь всегда праздник, и Таня тихонько переводила дыхание, чтобы не задохнуться от волнения.

Вот с чем Таня приехала в Ленинград, а родные ее еще долго ни о чем не подозревали.

III

Пока Олег сдавал экзамены, был в колхозе, а потом с удовольствием привыкал к студенческой жизни, Таня потеряла его из виду и решила, что забыта. Она не обижалась на него, понимала, что у него перед нею нет никаких обязательств. Тянуло домой, в деревню... И Таня, уже устроившись на работу, чуть обратно не уехала. Она бы уехала, если бы не устыдилась мысли, что ведь кумушки в поселке поднимут ее на смех: мол, Олег ее бросил, она и вернулась восвояси... «У, Олежка! - грозилась Таня в душе. - Где ты? Или не прошел по конкурсу?»

С работы Таня спешила домой, отказываясь от предложений подруг и приятелей (молодых шоферов машин, на которых развозили почту) пойти в кино или еще куда-нибудь поразвлечься.

- Ах, мне некогда! Мне надо борщ варить, - отнекивалась она и в общежитии в мелких заботах проводила весь вечер, рано ложась спать, потому что и вставать приходилось рано. Или Таня не без удовольствия говорила:

- Сегодня иду к своим!

То, что у нее есть свои в Ленинграде, имело большое значение для Тани, ведь на почте работали сплошь и рядом все приезжие, вроде нее. Но вот праздник. Тут уж остаться одной невозможно, и Таня в компании парней и девушек хлопотала больше всех. А всякий праздник, с веселыми хлопотами, с трепетным ожиданием какого-то счастья, напоминал свадьбу, пусть ни у одной из девушек нет ни фаты, ни подвенечного платья - все одеты нарядно, все взволнованны, всем отчаянно весело.

Застолье для Тани, выросшей в большой сельской семье, было делом важным - собирались братья, сестры отца и матери, уважаемые люди, народ серьезный, в летах, переживший не одну войну, при орденах. Гости ели и пили неторопливо, словно молодели, светлели лицами и запевали песни мирных и военных лет, песни, без которых Родину представить нельзя, и застолье, вообще праздник казались тоже делом важным и серьезным.

А эти парни и девушки, собравшись, как на свадьбу, напивались так скоро, что праздничное настроение улетучивалось. Только гремел магнитофон в открытое окно на всю улицу, вызывая усмешку у прохожих.

В этом шумном веселье казалось, что все правильно. Еще ты сама не знаешь, а вокруг уже знают, кто твой парень. Он танцует с тобой, дымя папироской в лицо, а то просто начинает целовать пьяными губами. Вот и все! Вот, оказывается, кто твой жених, а ты - чья невеста на этой многошумной свадьбе.

Наконец жених заговорщически предлагает бежать с ним. Да куда? К ней! В ответ Таня смеялась, испуганная, взволнованная и сердитая донельзя. Не было уже ни веселья, ни праздника, а тоска и отчаянье до слез.

- Оставь меня! Не хочу! Прочь! - порывается она уйти. Он не верит ей: знаем, мол, вас! Смеется и держит за руку - не вырвешься. Это не насилие. Это игра, правила которой надо соблюдать: или веди себя по этим правилам, или не приходи, сиди себе дома одна и жди...

Кого ждать? Этот ясен, он весь перед тобой, парень, в общем, неплохой, отличный шофер, зарабатывает хорошо... Что ему еще надо? Чего ей еще нужно? Сколько таких парней Таня повидала в Ленинграде, будто и не уезжала из своего глухого поселка, будто она здесь родилась и выросла. Эти парни ясны, даже симпатичны ей, но неужели ради них она приехала в город на Неве?

Встречались Тане и другие, чаще из клиентов, может быть, умные, добрые, но тихие, как она их называла. Таня их невольно чуждалась, с ними ей становилось скучно, как в музее среди множества красивых вещей из золота и драгоценных камней или картин...

«Кого ждать? Как быть?» - все раздумывала Таня в полной растерянности, когда наконец ее нашел Олег Терехин.

Как странно, необычно было Тане, когда она прибежала на свидание с ним, как они условились, на Невском, у памятника Екатерине II. Она в вельветовых брюках, модная мягкая сумочка через плечо, как на сцене театра встретились, если вспомнить перелесок у поселка - то их первое свидание, будто лет двадцать тому назад... Этот контраст и радовал ее, и отчего-то было грустно, и Тане подумалось, что не эту ли грусть иной раз она ловит в глазах Анатолия Николаевича, который, правда, больше посмеивался над нею - чуть свысока.

Таня с тихой радостью на лице подошла к скамейке, где среди случайных соседей сидел Олег и что-то рисовал на листке блокнота. Он с живостью показал на памятник Екатерине:

- Гляди, Таня, скорей! Видишь Потемкина? Голубь сел ему на голову! Потемкин словно чувствует его, а?

Таня рассмеялась: в самом деле, хоть голубь улетел, а Потемкин все поглядывал вверх. Именно в ее смехе Олег снова узнал прежнюю Таню, природное, разумное существо, с простодушной прелестью, как в малом ребенке. Он взял ее за руку, и они слились с толпой на Невском, внешне такие же, как все юные и молодые горожане. Но они были далеко, в мире их детства, где то и дело всплывали грезы и видения реки, леса, березовой рощи, далекого летнего неба.

Таня не могла отнести Олега ни к простым парням, ни к «тихим». Он был и прост и совсем не прост. Он рос, как и она, в селе, копался на огороде, носился на мотоцикле, разгоняя медлительных гусей, ходил в ту же школу, и родители его были такие же простые люди, как у Тани, а вместе с тем он рос интеллигентным мальчиком, как будто приехал из города... И в Ленинграде ориентировался уже так, словно родился здесь. А Таня, к удивлению Олега, не удосужилась даже побывать в Эрмитаже.

- А в «Пассаже» небось была? - сказал Олег.

Таня только засмеялась.

Как ни увлекала Олега студенческая жизнь, еще полная для него новизны, о Тане он помнил и время от времени испытывал сильное желание увидеть ее. Ее чистый образ (глаза - как незабываемые цветы!) не совпадал с живой, реальной Таней, с ее чуть простонародным, или провинциальным, обликом. К тому же брюки в обтяжку слишком ее облегали, и хотя она не была вульгарна, некоторая двойственность облика Тани смущала Олега и по-своему привлекала.

Но и Таня очень неровно относилась к нему: то радовалась ему по-детски, смотрела на него нежно, когда была в хорошем настроении, то едва терпела его и все отсылала от себя. Сердилась она, может быть, не на него. Просто он тоже задевал в ней кем-то уже задетые струны, и его присутствие причиняло ей боль. Иногда Таня упорно отказывалась от встреч, отнекивалась по телефону как-то свысока или небрежно. И за всеми  приливами и отливами ее настроения он улавливал, угадывал течение ее жизни, спонтанное, неровное, таинственное и для нее самой подчас, очевидно, не на шутку мучительное.

Они живо ощущали, как связывает их свежесть и сила прежней, теперь почти родственной, юности в деревне, их неприкаянность и одиночество в большом городе. Эту связь они легко могли бы назвать любовью. А любовь разве не сближение - интересов, желаний и целей жизни? Они же все дальше отходили друг от друга с каждой встречей и с каждой разлукой, иной раз весьма продолжительной.

Так прошли три-четыре года. Как-то Аркаша и Маргарита заехали к Тане и во второй раз увидели Олега Терехина.

Таня жила на улице Восстания, неподалеку от Невского. К тому времени Савичевы уже жили в новом районе, и приехать в центр для ребят было путешествием, исполненным всевозможных приключений. Заглянули в магазин «Восточные сладости» купить что-нибудь вкусное для Тани, впрочем, всем вместе полакомиться. Глаза разбегались, хорошего так много. С тех пор как Таня получила комнату, она всегда звала их в гости и очень обрадовалась им. Но они смутились - у нее был гость.

Олег Терехин, сидя в кресле за маленьким столиком, просматривал тетрадь, очевидно с лекциями. Поздоровавшись с ними без особого внимания, он продолжал свое дело с некоторым усилием. Он отпустил бородку, похудел и выглядел старше своих лет, этаким небрежным счастливцем и интеллектуальным мучеником противоречивых тенденций и веяний эпохи.

А как вынесла это его превращение Таня? Она у себя дома, в обществе молодого человека, предстала совсем в ином свете. К родным в гости приезжала молоденькая девушка, скорее смущенная и стеснительная, чем свободная и веселая. А здесь встретила их молодая женщина, слегка осунувшаяся, мягкая, вся такая привлекательно слабая, до ногтей женщина и больше ничего. Маргарита и Аркаша невольно переглянулись. Таня как бы в свое оправдание сказала:

- Я нынче с утра ходила в баню, - и встряхнула головой, ее волосы вспыхнули нежным блеском. - Зато ничего не успела сварить.

- Да обедал я! - вдруг подал голос Олег. - Давай нам чаю.

Тут Маргарита достала из сумочки кулек со сластями, сама выражая живейшую радость. Олег бросил на нее пристальный взгляд, и Маргарита первая улыбнулась ему.

Между тем Таня ласково отметила, как Аркаша вырос: молодой человек! Аркаша покраснел и спросил у Тани, как идет ее жизнь.

- Да как, Аркаша? Сказать по правде, не очень весело, - отвечала она искренне и захлопотала о чае.

Маргарита, помогая Тане, на кухне спросила у нее горячим шепотом:

- Жених?

- Не-а! - отвечала Таня с таким беззаботным видом, точно она как раз утверждала обратное.

- А кто же?

- Сероглазый король! Помнишь, у Анны Ахматовой? Впрочем, я не разобралась, кто у нее сероглазый король. Вроде не муж... Надо спросить у студента.

Нынче Таня, как и Маргарита, кончала школу, только вечернюю. Она не втянулась в среду, где жила и работала, может быть, из-за Олега, который уводил ее в сторону, приоткрывая ей совсем иной мир тревог, забот, мыслей. Но она не вошла и в мир Олега, отвлекаемая заботами своей собственной жизни. С Олегом они сто раз объяснялись в любви и тут же в сто первый раз ссорились, даже не понять из-за чего. Не проще ли было им отдаться любви или даже пожениться? Но именно эти вопросы, самые мысли и желания на эту тему порождали недоразумения. Похоже, Таня не очень верила ему. Чем горячее он добивался ее ласки, тем недоверчивее она становилась. А иногда сама ласкалась до головокружения. Наконец, они так измучились, что сочли за благо реже встречаться и вовсе не говорить о любви.

Конечно, они любили друг друга, но как-то на старинный лад - страстно, мучительно и целомудренно. Или это было отголоском их деревенского детства?

После чая они выбрались на Невский. Перед ними возник город, осененный влажным пологом весеннего неба. Был еще далеко не вечер, но свежо и как-то особенно светло, как бывает на закате. В это время оказался на Невском и Анатолий Николаевич. Он быстро шел куда-то, а множество людей, идущих мимо, обгоняющих его, едущих в переполненных автобусах, это множество словно говорило ему, что оно молодо, юно, а он стар и одинок. Впрочем, нет, он не чувствовал себя ни старым, ни одиноким. Просто мир обновился на его глазах. Даже защемило сердце, столь красивой, прекрасной ему показалась жизнь вокруг: город вечный, эти витрины, эти кинотеатры, где в фойе так славно посидеть на низких креслах. Интересны и люди! Молодежь! Он приглядывался к прохожим и чувствовал себя в ином мире, словно в кино. Ему хотелось крикнуть на весь Невский: «Красиво живете, братцы!»

Да он и сам незаметно превратился из крестьянского сына в горожанина, весьма холеного, и все же не переставал удивляться, засматриваясь иной раз на ножки бегущих мимо женщин: какие только чулки не выдумали! В черных, например, во времена его юности щеголяли разве только падшие создания где-нибудь в Париже, а теперь - синие, красные, зеленые, черные, ажурные, в клетку, с ромбиками, с папоротниками... «Ух ты!» - смеялся он, а Ирина урезонивала: «Ты что, Анатолий, с Луны свалился? Смотри-ка, какие у меня чулки!»

Иной раз Анатолий Николаевич чувствовал себя даже странно. С одной стороны, красоту и внешнюю раскованность современных женщин он, конечно, охотно принимал, а с другой стороны, он словно бы сожалел об утрате нравственного чувства, на него находило отвращение и вместе с тем любопытство, постыдное, очевидно. Что наша жизнь? Торжество красоты или блеск пошлости? Хотелось об этом спросить у кого-то, и вдруг он увидел глаза Тани.

Она была не одна, с нею шел Аркаша, поблескивая стеклами очков, а за ними Маргарита и какой-то молодой человек с бородкой. Все они вышагивали беспечно и счастливо, словно бы ничуть не озабоченные тревогами современного мира.

Тут он увидел себя, как на черно-белом экране, юного, в простеньком костюме и кепке, каким приехал сюда некогда и шел куда-то по Невскому. Таня окликнула его:

- Анатолий Николаевич! Добрый вечер!

Всякий раз она какая-то иная.

IV

На деревьях листва едва распустилась, стволы их чернели голо, обнаженно, особенно в виду светлых пространств над темнеющей от ряби водой. В Екатерининском парке Таня все дальше отходила в сторону, словно желая уединиться от всех. Маргарита смотрела, что выходит у Олега Терехина, который у самой воды, среди кустов, раскрыв мольберт, водил легко и быстро кистью. Он довольно точно срисовал уголок парка с каменным мостом и теперь негусто, тонкими мазками окрашивал... Поверх деревьев белые облачка таяли в небесно-голубой сини, напоминая чистотой тона голубизну старинных фарфоровых ваз.

Маргарита поехала с ними в Пушкин, как позже утверждала, с одной мыслью. Она все думала: почему он не женится на Тане, ведь ясно, что они связаны друг с другом, как бы втайне, просто и хорошо?

Таня стояла поодаль с таким видом, как будто она к чему-то прислушивается или кого-то ждет. Вот она повернула голову и оказалась как бы заключенной в пейзаж, в натуру, с которой писал акварель Олег (будущий архитектор, он неплохо рисовал и писал, особенно акварели). Маргарита с любопытством взглянула ему в лицо, заходя немного вперед.

- Нет! - сказал он сердито. - Мне с нею не справиться!

- Но почему? - возразила Маргарита. - Вы постарайтесь!

- Нет.

- А я все думаю, - вдруг прямо высказалась Маргарита, - почему вы не женитесь на Тане? Почему?

- Напрасно вы меня прервали, - сказал он ей на «вы».

- Продолжайте, пожалуйста. Мы поговорим после.

- Нет, все вокруг изменилось. Разве не видите?

В самом деле, особенная голубизна неба исчезла, и поверх деревьев проглядывала лишь приблизительная синева светлого весеннего дня. Зато акварель заиграла тем ярче.

- А хорошо у вас получилось! - воскликнула Маргарита. - Настоящая картинка!

Олег рассмеялся над ее своеобразной оценкой и повеселел, довольный своей работой и восхищением девушки.

Потом они ездили в Петергоф. Таня и Олег словно уже не могли обойтись без Маргариты. Разговаривать друг с другом они не умели или разучились, как муж и жена, которым выяснение отношений уже надоело, все обесценено, и только глубоко где-то теплится былая нежность.

Маргарита подружилась и с Таней, и с Олегом. Она держалась с ними на равных. Конечно, Маргарита рядом с Таней - высокая, тоненькая - выглядела еще подростком, но нельзя сказать, уж совсем невинным. В ней постоянно выглядывали два существа: невинный подросток с капризным голоском и взрослая модница, знающая уже кое-что о своих несомненных достоинствах. В ней не было женской привлекательности, как у Тани, но была юность в изящной и как бы прозрачной форме наисовременной моды. С Маргаритой, с ее преданностью товарища и друга, Олегу было легко.

Прошло лето. Олег уезжал со строительным отрядом в Сибирь, и не Таня, а Маргарита вела переписку с ним. А затем она и вовсе влюбилась в него.

В кабине лифта она засыпала и в каком-то полусне входила в квартиру, где уже вставали, скорее, не ложились спать в ужасном, все усиливающемся беспокойстве за нее. О, она это отлично понимала! Но только пожимала плечами. Мама в халатике улыбалась смущенно, полная сочувствия к ней, а может быть, и зависти. Ведь она была еще молода. Как и папа, который не находил слов от возмущения и только бубнил: «Ну и ну!»

Она раздевалась и падала на кушетку, чуть не плача от усталости, и это тоже было запоздалым ощущением счастья. «Потом, потом! - шептала она. - Потом я вам все объясню!»

Она спала недолго, потому что спешила на свидание. Аркаша подогревал ей завтрак, относясь к ней, как к больной. Стоило ей немножко поспать и поесть, принять душ, как силы возвращались к ней, и снова она была весела... Тут Аркаша позволял себе поворчать:

- И долго это будет продолжаться, сестрица?

- Очевидно, до свадьбы, Аркаша, - отвечала она, наклоняя голову над чашкой чаю.

- Нельзя ли по крайней мере узнать, кто он? Брюнет или блондин?

- Аркаша! Как! Ты не знаешь? - Маргарита, вскакивая на ноги, хватала его за руки. - Ты не знаешь?

- Неужели Терехин? - наконец вполне понял он, хотя ведь догадывался.

- Он самый! - Маргарита потянулась поцеловать брата.

- А Таня?! - закричал Аркаша, встряхивая сестру за плечи.

- Да, в самом деле? - спросил Анатолий Николаевич, заглядывая к ним на кухню.

Маргарита испуганно села, будто ей дали оплеуху.

Анатолий Николаевич почувствовал необходимость действовать. Таня уже не бывала у них. Он заехал к ней как-то после работы. На его звонок дверь в квартиру открыли соседи. Анатолий Николаевич постучал в дверь Тани, а затем приоткрыл ее... Олег Терехин сидел в кресле у двери за маленьким столиком, заставленным тесно закуской, бутылкой вина, вазой с цветами... Он смотрел футбольный матч по телевизору, а на кушетке в глубине комнаты вольно и свободно, как на пляже, лежала с закрытыми глазами Таня. Она спала. А он смотрел футбол.

Шторы, лишь наполовину задернутые, окрашивали часть комнаты в светло-золотистые тона, и поэтому казалось, что здесь соседствуют явь и сон, действительность и мечта... Поза спящей была удивительна: особенная свобода и простота, какая достижима, кажется, только в искусстве.

На легкий стук в дверь бородатый юноша повернул голову, кивнул, приглашая войти, что-то положил в рот и снова уставился на экран. Он следил за игрой, но было видно, что он глубоко погружен в задумчивость, как Таня - в сон.

Анатолий Николаевич, несмотря на всю неожиданность для него этой сценки, спокойно отступил назад и вышел вон. Он понял, что там царит особый мир, пусть далеко не идеальный. Было ясно, что Таня изменилась или изменился мир, в котором она до сих пор жила.

Только при чем тут Маргарита?

Анатолий Николаевич поспешил домой и при жене и сыне сказал дочери:

- Послушай, разве ты не знаешь, что Олег Терехин живет с Таней? Это не моя выдумка, поверь.

Маргарита сжала руки и заплакала.

- Это она нарочно! Нарочно! Он влюблен в меня! Ведь он на ней никогда не женится! - кричала Маргарита сквозь всхлипывания.

- Тем хуже.

- Ну в чем я виновата, папа? За что?!

Ирина Аркадьевна наконец увела дочь в ее комнату. Анатолий Николаевич и Аркаша, смущенные, не решались целый вечер поднять друг на друга глаза. Что же, собственно, произошло?

Маргарита не прошла в институт по конкурсу и сильно переживала. Вот еще одно потрясение.

С тех пор Маргарита посерьезнела. Теперь в ней, казалось, окончательно возобладала над подростком юная, но вполне уже взрослая женщина, что ей и шло. Она работала лаборанткой в НИИ и старательно готовилась к поступлению в вуз в будущем году. Она оказалась права. Олег Терехин по окончании института уехал по направлению в Сибирь на одну из крупнейших строек. Вскоре после его отъезда Таня родила девочку.

Как-то ранней осенью Анатолий Николаевич ехал в троллейбусе. На остановке он увидел тонкую, стройную девушку в вельветовом платье, простоволосую; она вскочила в троллейбус, прошла вперед и, не усаживаясь на свободное место, смотрела неотрывно в окно. Это была Таня. Похудевшее лицо ее было серьезно и грустно, только в глазах и около губ светилась прежняя прелесть. Ничто уже не говорило, что она приезжая, из деревни или из предместья, как он думал о ней и ей подобных. И все же он знал: за новой внешней оболочкой Таня осталась прежней, такой, какой она появилась в один прекрасный день с зеленым бидоном, полным меда. Не так-то быстро меняется природа, хотя бы культура (в ее внешних проявлениях) осваивалась легко, но, как видно, не без утрат и потерь.

Анатолий Николаевич, стоя в толпе на задней площадке, все пытался поймать ее взгляд, пока не понял, что Таня давно заметила его, только ждет, чтобы он первый узнал ее и подошел. Он и подошел. Таня обрадовалась, доверительно взяла его за руку, и они вышли из троллейбуса. Она ни о чем его не расспрашивала и молча шагала, по обыкновению женщин, слегка покачиваясь на высоких каблучках.

- Ну как ты, Таня?

- А ничего, Анатолий Николаевич. Дочка растет. Мама у меня часто гостит. Такая у меня, верно, судьба.

- Это Терехин тебя подвел?

- Олег? Нет, скорее я его подвела. И Маргариту. И вас бы подвела. - Она улыбнулась с легкой обидой.

- Что, ты заметила?

- Конечно. Потому я перестала у вас бывать.

Тут он заволновался, как когда-то на Невском. Уже ничего на свете ему так не хотелось, как любить эту девушку, жениться на ней, чтобы все выправить в ее судьбе.

- Таня! - воскликнул Анатолий Николаевич.

- Ау! Я здесь! - засмеялась она. - Я последовала вашему совету - поступила учиться. Олега тянет в Ленинград. Он обожает свою дочку. Может быть, мы еще будем счастливы.

У ее дома они расстались.

Анатолий Николаевич снова вышел на Невский. Ему представилось, что целая эпоха, начиная с его детства, прошла, промелькнула в судьбе Тани, и эпоха эта кончилась.

- Молодец! Браво! – раздались голоса. – Катя! Признайся, это твоя история!

- Я девушка из предместья? – свысока возразила девушка.

Между тем к столику вышел Алексей Князев, который теперь приезжал к Олениным реже и всегда один, несмотря на просьбы Марины и Вадима прихватить с собой жену Елену. Возможно, у них снова что-то случилось.

- Если вы не устали, я поведаю историю, не свою, а тоже взятую из интернета, в которой ставится проблема инфантильности современных молодых людей. С одной стороны, много деловых парней у нас объявилось, а с другой – немалое число, как жалуются женщины, выказывает явную неприспособленность к жизни. Вообще инфантилизм – явление интересное, как проявления детскости у взрослых.

- Да, даже весьма симпатичное, -  согласилась Анастасия.

- Самое удивительное, это может быть проявлением творческого начала у человека, что он не всегда сам осознает. Детскость у великих людей недаром отмечают. Новелла так и называется

Инфантильный индивид

I

Как-то вечером (тому много лет назад) у дверей театра на Литейном встретились случайно два человека. Мужчина и молодая девушка. Мужчина был средних лет, но явно из тех, кого женщины называют не иначе как молодой человек - охотно и просто, иногда со значением, словно бы он на самом деле еще очень молод, и в том заключается его достоинство.

Это неизменно смущало Михаила Стенина, так звали героя нашей истории, и он, вместо чувства благодарности, испытывал прямую досаду и даже сердился, недовольный бог знает чем. Он становился невнимательным и не проявлял той самой элементарной любезности, какой ожидают женщины в ответ на их приветливое и даже интимно-ласковое: «молодой человек».

Похоже, он просто не отдавал отчета в том, что это обращение совсем не говорит о его возрасте и тем более об истинном отношении женщин к нему лично. Бывали случаи, когда где-нибудь на улице, не обращаясь к нему прямо, говорили о нем: “мужчина”. “Я стою за этим мужчиной”, скажем. Казалось бы, что тут такого? Разве он не был мужчиной? Неужели женщины должны называть его “гражданин” или “товарищ”? Однако он, то есть Михаил Стенин, всерьез обижался (про себя, конечно), точно его обозвали чуть ли не бранным словом.

Ничего не поделаешь - старея, всем нам приходится волей-неволей привыкать к новым определениям, что вовсе не так безболезненно. Но постепенно привыкаем, а потом даже начинаем гордиться новым своим возрастом, отыскивая и в нем преимущества. И все же всегда находятся люди, которые почти не вписываются в обычный порядок вещей. Михаил Стенин был одним из них. Он с детства выглядел моложе своих лет - на год, на два, затем - на пять, а теперь, пожалуй, на десять...

Не просто выглядел, а держался, жил, мыслил и чувствовал по сей день, можно сказать, как подросток, великовозрастный подросток... Особенность эта всегда бросалась в глаза; но сам он впервые осознал это во время службы в армии, а потом - в годы студенчества и после - даже нарочно лелеял в себе эту детскость и юность чувств и желаний, пока житейские неудачи не постигли его - от них он и поныне не совсем оправился, что было заметно и в его внешнем облике... Невысокого роста, худощавый, подвижный и стройный как мальчик, он имел лицо не то что полное, но по-юношески светлое, а между тем часто казался усталым, задумчивым и тихим до странности. Ходил он не в молодежных спортивных вещах по моде, а в строгом костюме, правда, редко в рубашке и при галстуке, чаще в свитере... Щеголял и в модном вельветовом костюме, что, впрочем, не бросалось в глаза, ибо он никогда не помнил, во что одет...

Был вечер. Возвращаясь домой, Стенин решил вдруг пойти в театр, так, шутки ради - он не был театралом. При входе предлагали лишние билеты, но он нарочно прошел к кассе, и тут его окликнули доверительным шепотом: “Молодой человек! Вам нужен один билет? На сегодня?”

- Да, - отвечал он с недовольным видом, хотя предлагала билет молодая девушка, безусловно хорошенькая и сознающая это.

- Вот! - обрадованно, словно обращаясь к хорошему знакомому, сказала она. - У меня как раз лишний... пропадает... Подруга подвела, - и она невольно улыбнулась, будто подумала: “Хотите - верьте, хотите - нет!”

- Подруга? - тотчас усомнился Стенин, отдавая ей деньги. - Может, жених?

Она рассмеялась, продолжая его обхаживать, хотя цели своей уже достигла и могла бы угомониться.

- Может быть. Вам не все равно?

- Не все равно.

- Почему же? Идемте, идемте! Кажется, был уже третий звонок, - звенел ее живой ласковый - даже чрезмерно, как казалось Стенину, - голос.

Оглядевшись в пустом фойе, они вошли в зал.

- Я хотел пойти в театр один, посидеть, так сказать, инкогнито, - наконец заговорил более любезным и все же весьма насмешливым тоном Михаил Стенин. - А теперь придется ухаживать за вами, вместо отсутствующей или отсутствующего.

Она повернула свое хорошенькое личико к нему и рассмеялась - тому, как он напускал на себя серьезный и даже недовольный вид, как мальчик, который с трудом (от смущения и волнения) выносит ласку старшей сестры или хорошенькой тети.

- Вам это трудно?

- Конечно, - ответил он. - Ухаживать за незнакомкой - по крайней мере надо иметь воображение.

С его точки зрения, у девушки был один, самый естественный для ее возраста “недостаток”: это молодость. Преимущество, которое так же трудно оспаривать, как и утверждать. А она ему показалась из тех, которые пытаются утверждать. И с билетом она подскочила к нему, явно рассчитывая на обаяние молодости. Разве можно ей отказать? Он потому и дерзил, что девушка, правда, понимала иначе: как своеобразное ухаживание человека в годах. Она наконец при ярком свете люстр разглядела своего нечаянного спутника - в первую минуту приняла его за юношу, за ровню, но теперь была готова посчитать стариком.

Вообще в нем была какая-то странность, не отталкивающая, а, наоборот, вызывающая любопытство и интерес. “Кто такой?” - тотчас хотелось спросить, и девушка потому, видимо, продолжала выказывать особую ласковую обходительность, что пыталась поскорее понять, кто он и почему такой. И когда они уселись на свои места, невольно держась вместе, она взглянула на него тем вопросительно-любопытным взглядом, какой он нередко замечал не только у женщин, но и мужчин.

- Вам любопытно знать, кто я? - он продолжал дерзить.

- А вам разве не хочется знать, кто я? - отпарировала она достойно, как ей казалось.

- Впереди у нас целый вечер. Я еще узнаю о вас все или почти все, - снисходительно и задумчиво произнес он.

- Как это?

- Каждым вопросом, каждым словом вы говорите мне о себе. А кроме того - глаза...

- Чьи глаза?

- Мои. И ваши... да, ваши молодые, еще не очень выразительные, глаза. Красивые - чего же больше? Но ведь еще нужна и душа?!

- Значит, вы полагаете, у меня нет души?

- Вам лучше знать.

- Нет, кто же вы все-таки? - рассмеялась она, не думая обижаться, а проявляя, так сказать, спортивный интерес.

Шел спектакль по пьесе, которая называлась так: “Взрослая дочь молодого человека”. В ней моложавые отцы предавались воспоминаниям о былой юности - не о целине или строительстве Братской ГЭС, а о том, как они боролись за узкие брюки и джазовый оркестрик, в конце концов победили, но это была, скорее, пиррова победа - строить жизнь на одних заимствованиях нельзя, что очевидно.

- Это про вас? - прозвучал вдруг насмешливый голос соседки.

Стенин сердито покачал головой.

- Нет. Все было иначе... Без саксофонов, без модных штучек и завихрений... Это всего лишь комические пассажи на задворках истории... нэпманов моды. Освобождение от догматизма прошлого, конечно, расширило наш кругозор, нам пришлось как бы снова начать с азов, чтобы подняться до вершин мировой культуры. Мы еще не догнали Америку, - хотя исторически мы давно впереди, - мы еще не догнали себя - тех, какими могли бы быть, длжны уже быть...

Сказав это в антракте, Стенин хотел уйти и непременно ушел бы, будь он один. Но оставить девушку или предложить уйти вместе он не решился, да и разговорились они так, словно хорошо и давно знакомы. Зал был неполный, зрители хлопали из вежливости, да и то чуть оживились лишь к концу спектакля.

Вышли на улицу. Над городом сияла светлая беззвездная ночь. Мимо них изредка проносились машины, медленно и сонно проплывали трамваи, троллейбусы. Михаил Стенин уже давно не гулял в белые ночи и предложил девушке пройтись пешком.

Долго шли молча.

- Мне почему-то кажется, - искоса взглядывая на своего спутника, заговорила наконец девушка, светловолосая, синеглазая, в бело-синем модного фасона платье, спокойная в своих движениях, несмотря на живость нрава или просто свободу здорового жизнерадостного существа, - что я вас давно знаю.

- Откуда?

- Кажется, - уточнила она. - Ведь я ничуть не сомневаюсь, что встретились мы впервые. И, расставшись сейчас, может статься, уже не увидимся больше...

Голос ее звучал задушевно, словно ей было жаль чего-то.

- Почему же? - возразил он. - Почему же нам не увидеться?

- А вы хотите? - с сомнением спросила она.

Ведь все время он совсем не набивался в знакомые, не занимал ее и не старался как-то заинтересовать собой.

- Я-то да, - отвечал он. - А вы?

- Я не знаю. Но у меня такое чувство, будто вы в чем-то не уверены - может быть, во мне? Или в себе? То есть, я хочу сказать, в необходимости нашей встречи. Ведь мы по-настоящему не познакомились.

- Нет, нет, тут вы не правы, - опять возразил он. - Мы не только познакомились, но и успели даже немного подружиться. Вот почему вам кажется, что вы знаете меня давно... И я вас тоже давно и хорошо знаю.

- Вот как! Это приятно. А я вот себя совсем не знаю. Интересно, что вы обо мне думаете?

- Я отвечу на этот вопрос... вскоре, как мы расстанемся... Мне нужно время, чтобы впечатления дня, ощущение от нашей встречи сложились в нечто целое, стройное. Вот когда для меня определится ваш образ, тогда я смогу ответить на ваш вопрос.

- Это что, намек, чтобы я дала телефон? - лукаво улыбнулась девушка.

- Нет, - Стенин даже отвернулся от нее, - звонить я не стану. Если хотите, звоните вы. Мой номер легко запомнить, - и он назвал его.

Девушка машинально повторила и рассмеялась:

- Ну нет! Я тоже не буду звонить.

- Как хотите.

И он, повернувшись, собрался уже уходить, поскольку они стояли возле ее дома.

- Послушайте! - окликнула она негромко, последовав за ним. - Ну, что вы - как ребенок. Вы человек свободный?

- Да. Самый свободный на свете.

- Я тоже, можно сказать... Стало быть, ничто не мешает нам встретиться хотя бы еще один раз...

Он предложил увидеться на следующий день на Марсовом поле.

- Почему на Марсовом поле?

- Теперь там цветет сирень, - сказал он. - А я уже и не помню, когда последний раз видел сирень.

Он был неожидан для нее в каждом слове. Никто из ее знакомых не предложил бы пойти специально полюбоваться цветущей сиренью.

- Договорились, - она протянула ему руку. - Меня зовут Марина.

Он назвал себя.

- Стенин? - переспросила она. - Что-то знакомое... Мы не учились в одной школе?

- Когда я ходил в школу, вас еще и на свете не было, - простодушно улыбнулся он.

- Ах да! - рассмеялась она и вмиг исчезла в подъезде дома, хорошо знакомого Стенину, как все здания и улицы вокруг - от Литейного до Смольного. Здесь он родился и вырос.

Стенин отправился в свою сторону быстрым шагом, похожим на бег, весьма довольный неожиданным приключением.

II

Марине Лазакович исполнился двадцать один год, но уже давно, в семнадцать, она вполне обрела тот внешне привлекательный и полный образ молодой девушки, который вызывает у нас невольное восхищение,  и какие-то опасения, и словно досаду, а то и глупую колкость, разумеется, в зависимости от нашего умонастроения и поведения юного, сильного существа, созданного, казалось, лишь для любви и счастья.

То она кажется нам стройным красивым животным, чем-то вроде ласковой лани, то большим, но еще слабым ребенком, склонным к утонченным фантазиям, к слезам от сущих, на наш взгляд, пустяков... Каждый из нас, может быть, и ошибается в чем-то, но все мы - едва ли. Перед нами действительно особое существо, и оно по-своему совершенно. Здесь та же тайна детства и юности, нежность девичества, предшествующего женской судьбе... Это особенное существо в особенный его возраст - как деревце ранней весной, куст или трава, пробивающаяся иногда и сквозь асфальт...

Итак, Марина была молодой девушкой в лучшей ее поре, о чем она помнила, уже боясь (без всякого на то основания), как бы ей не остаться старой девой. Прежде она довольно старательно занималась в школе, теперь так же прилежно училась и в институте, где в группе своей выделялась тем, что была ленинградкой, когда большинство составляли приезжие, и считалось, - может быть, именно оттого, - что вне института идет у нее своя, интересная, особая жизнь.

Она так и держалась, - общительно, ровно, без панибратства; одета была, как правило, в юбку прямого покроя, с каким-нибудь современным изыском в виде складок или пуговиц на боку... Все в ней было продолговатое - и лицо, и бедра, и ноги, вроде бы крупные, но с тонкой, изящной щиколоткой, которую успел разглядеть Стенин. Пожалуй, классический тип, отдаленно похожий на “Спящую Венеру” Тициана, еще подумал он.

Придя домой, Марина, скинув только туфли, вошла к себе, но так и не переодевшись, появилась на кухне, где приготовили чай... К столу не села, а все прохаживалась, решая для себя какой-то вопрос... Ни отец, ни мать, оба еще относительно молодые, может быть, потому как-то осторожно и ревниво воспринимающие жизнь дочери, не добившись от нее ничего, смущенно молчали.

Зазвонил телефон, Марина сняла трубку:

- Славик! Ну вот, по твоей милости я познакомилась с одним... человеком, и завтра у меня с ним свидание.

Слышно было - Славик рассмеялся.

- Я не шучу, - продолжала Марина, улыбнувшись.

- Что, любовь с первого взгляда? - справился он свысока, очевидно не воспринимая всерьез.

- Перестань смеяться. Я бы ничего тебе не сказала, если б дело обстояло так просто.

- Ничего себе - “просто”! Хорошо. По твоему тону я в самом деле вижу, что тебе не до шуток. А что все-таки случилось?

- Еще не знаю.

- Он красивый очень, да?

- Нет. Кроме того, он уже не молод.

- А кто он? Ну, по профессии?

- Не знаю. Я сама все думаю и не могу понять, чем же он меня заинтересовал?

- Мне-то ясно: это ты заинтересовала его.

- Вряд ли. Он и не пытался за мной ухаживать...

- А свидание?! - вскричал Славик.

- Я сама напросилась.

- Он что, знаменитость какая?

- А кто его знает? Может, и знаменитость. Хотя держится, как неуверенный подросток, дерзит и посмеивается... Ну, пока. Завтра я постараюсь его раскусить. Не беспокойся, здесь не любовь с первого взгляда, а чисто человеческий интерес.

- Марина!

- Все, все. Хватит. Уже поздно.

Марина опустила трубку. Мать, небольшого роста миловидная женщина, стояла в дверях кухни, не скрывая своего любопытства.

- С кем это ты познакомилась, Марина? - спросила она полушепотом.

- Но ведь ты слышала, мама, а больше я и сама не знаю...

- А зачем ты сказала Славику? - в ее шепоте слышалось беспокойство.

- А что скрывать? Пусть знает.

- Марина, так нельзя! - заволновалась мать. - Впрочем, - она вдруг что-то сообразила и улыбнулась, - пусть побегает, да?

- Вот видишь, какая я хитрая, - рассмеялась Марина, отступая назад, чтобы пойти к себе. Едва она отвернулась, как улыбка сошла. Она с задумчивым, даже озабоченным видом разделась, накинула на плечи халатик и стала разбирать постель.

Спала она спокойно, без снов, что говорило не просто об ее самочувствии, скорее о настроении - певучем, как она обозначала его, то есть в каком-то предвкушении радости, как бы в ожидании праздника.

Утром Марина отправилась в институт, где нашел ее Славик, высокий, стройный юноша, на первый взгляд мягкого, тихого нрава, студент-заочник. Он подъехал на машине, совсем небольшой, с закрытым кузовом, на котором было написано: “Холодильники. Объединение “Сокол”. Обслуживание населения на дому”. Славик нередко так делал и, если удавалось со временем, отвозил Марину домой, что, впрочем, с некоторых пор ее не совсем устраивало. Славик съедал весь обед, и надо было тут же что-нибудь придумывать для родителей. Кроме того, однажды, когда родители были на даче, он овладел Мариной и теперь при каждом удобном случае старался воспользоваться своим правом. И всегда наспех, и сразу бежать... точно, надкусив яблоко, бросал за недосугом либо теряя всяческий интерес... Да и она спешила его выпроводить, а сама куда-нибудь уходила, будто по делу, чтобы унять волнение и тревогу. Ей уже казалось, что она беременна, что само по себе было и рано и неловко, а Славик не спешил с женитьбой, поскольку работал и учился и не имел своего угла.

- Послушай, Марина, - сказал Славик, - ты это серьезно?

- Что?

- Идешь на свидание.

- При чем тут серьезно или несерьезно? - возмутилась она. - Я же тебе сказала вчера.

Они шли по запутанным коридорам института, где Славик с трудом ориентировался, и это всегда сбивало его с толку.

- А зачем он тебе нужен? - кричал он, размахивая руками и никому не уступая дороги.

Марина заторопилась с ним расстаться, сказав, что ни на какое свидание она не пойдет. Но позже, по пути домой, как бы ненароком все же оказалась на Марсовом поле. Может, ей просто захотелось полюбоваться цветущей сиренью?

Светило солнце, отдельные белые тучки в бледно-синем небе уходили в сторону - далеко за город, где над полями и лесами, верно, им будет веселее нестись туда, куда манит или гонит их ветер... Простор и тишина охватили Марину. И цвела высокими кущами сирень. Узнаваемая и новая. Это-то и было интересно. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Марина оглянулась. Вслед за нею по аллее шел ее новый знакомый, на этот раз в вельветовом костюме, в котором он все-таки не выглядел модно одетым, а так, как люди старшего поколения в чем-то для них давно привычном.

Марина остановилась, не зная, рада ему или нет, подать руку или нет, и он, словно угадав ее сомнения, сдержанно кивнул головой вместо приветствия и продолжал идти по аллее, и ей пришлось зашагать рядом. Это было похоже на то, как бывает во сне. Подходя к ней, Стенин внимательно оглядел ее, не таясь; вид у него был явно взволнованный, и Марина сама невольно заволновалась, уже ощущая неловкость за то, как “холодно” она его встретила. Она еще не сознавала, что тут не ее вина: в нем была какая-то странность и к нему приходилось заново привыкать. “Оттаяв” с опозданием, она с трепетом и невольной лаской выдавила из себя:

- Добрый день!

Он улыбнулся и уже как ни в чем не бывало заговорил о вчерашнем:

- Я могу теперь сказать, кто вы. Только не возгордитесь, - заметил он, оглядывая девушку, как и сирень, как бы издали и словно бы свысока.

- Постараюсь, - насторожилась Марина.

- Вы - красота в ее собственной, идеальной сфере.

- Что? - Марина не совсем поняла, она вообще не считала себя особо хорошенькой. - Это что же, мечта?

- Разве вы мечта? Вы реальность. То есть вы столь же мечта сама по себе и для себя, как и реальность, живое существо со всеми его определениями.

- Допустим. И что же?

- А ничего. Вы есть - и слава богу.

Он говорил вообще. Марина, еще не понимая, чем она недовольна, возразила:

- Хорошо, хорошо! Только от этого мне не легче... Мне есть хочется, у меня недавно был грипп в такой тяжелой форме... А еще мне хочется счастья в полной мере, понимаете?

- Естественно, - улыбнулся он, может быть, радуясь тому, что вызвал ее на откровенный выпад.

- А вам нет? - чуть ли не с издевкой, насмешливо спросила она.

Стенин покачал головой.

- Что - нет? Как - нет?! - не поверила Марина.

- Все это уже было - хватит! - почти грубо отрезал он.

- Что, обожглись? Вы были женаты?

В то время они подошли к краю Марсова поля и направились машинально, перейдя мост через Мойку, по Садовой. Переглянувшись, свернули в Михайловский сад. Кроны деревьев сомкнулись над ними; набежали тучи; легкий сумрак окутал их.

- Простите, - ласково сказала Марина, - если мой вопрос вам неприятен.

- Нет, ваш вопрос к делу не относится, - отвечал он после некоторого раздумья. - Конечно, я был женат. Правда, давно. Целая жизнь позади. Может статься, и не одна, а две-три...

- И что же, вы разошлись с женой? Или она умерла?

- Она оставила меня, обнаружив, что я никак не могу повзрослеть. Я действительно выглядел до недавнего времени совсем как мальчик.

- Вы и теперь иной раз похожи на мальчика. Я думаю, вы ненамного старше меня.

- Вот, вот! - проговорил он, точно находя в ее словах подтверждение своей мысли.

- Что такое?

- Не стоит говорить о моем возрасте. Здесь есть какая-то тайна, - с серьезным видом добавил Стенин.

- Тайна? Какая может быть тайна?

“Тайна рождения, - подумала вдруг Марина. - Он сирота?”

Но Михаил Стенин имел в виду нечто иное.

- Видите ли, - он поднял голову, словно решившись заговорить о себе. - Если бы мы хоть чуточку верили в чудеса, скажем, в легенду о Фаусте - не в ее поэтическую и философскую интерпретацию Гете, а именно в средневековую легенду, - можно было бы предположить, что в моей судьбе тоже приняла участие нечистая сила.

- Что? Что?

- Есть такого рода явление - инфантилизм, - продолжал Стенин, - которое впервые себя обнаружило, кажется, еще в конце прошлого - начале нынешнего века, а в наше время распространилось весьма широко...

- Как и акселерация, - вставила Марина, представляющая из себя как раз этого самого акселерата.

- Да, это два разнонаправленных явления, причем акселерация - из области физиологии и анатомии, а инфантилизм - это явление сугубо духовного порядка. Причины и в том, и в другом случае до конца не ясны. Обвинять молодое поколение в инфантильности, конечно, можно. Но разве это не похоже на наши сетования на погоду, на природу за позднюю запоздалую весну? Все хорошо в свое время. Это справедливо. Но, с другой стороны, есть события и явления, примечательные именно тем, что имеют место не в свое время. Что такое Моцарт или Пушкин? Или поразительные успехи юных гимнасток? Можно не сомневаться: именно детство и юность таят в себе еще неизведанные возможности, какие, если их привести в действие, дают тотчас же или со временем величайшие результаты, что мы связываем с человечским гением и талантом. А дальше и вовсе напрашивается фантастическое допущение, вполне реальное если не сегодня, то в будущем: если индивид по каким-либо причинам - субъективного или объективного свойства - проскочит детство и юность, не раскрыв предполагаемых в нем способностей, то его, по желанию, можно будет вернуть в детство, разумеется, не буквально, а чисто психологически. Представьте, нечто подобное приключилось со мной.

Действительно, повеяло какой-то тайной.

В пруду плавали как ни в чем не бывало дикие утки. От густой листвы деревьев казалось тесно и вообще отдавало волшебством. Марина во все глаза смотрела на Стенина, который представлялся ей одновременно то маленьким мальчиком, то взрослым мужчиной, ровесником ее отца. Слушала она его при этом с таким напряженным вниманием, что ему не понравилось, и он, нахмурившись, замолчал.

- Я слушаю вас, - сказала она испуганно. - У вас очень хороший голос, совершенно особый, - у детей такие голоса бывают.

- Да, я знаю, - отвечал он с грустью. - Но говорить так, на ходу, трудно, да и неловко... Знаете, - вдруг он остановился, - я лучше напишу вам... А теперь как бы дождик не пошел...

Они направились к выходу из заметно потемневшего сада.

- Значит, вы хотите затеять со мной переписку? - спросила Марина дружелюбным тоном, показывая тем самым готовность с ее стороны.

- Вовсе нет. Вам и отвечать не нужно. Мне просто хочется удовлетворить ваше любопытство. К тому же мне самому интересно. Иногда полезно бывает по-новому взглянуть на свою жизнь, произвести, говоря философским языком, переоценку ценностей. Возможно, и у вас когда-нибудь появится такое желание. Пока вы благополучны и молоды, но вы человек думающий, ищущий. Да и пора у вас такая...

- Какая это?

- Пора первых итогов, разочарований, исканий.

- Это правда! - согласилась Марина, вспомнив о Славике.

Они сели в автобус у Летнего сада. Марина вышла на следующей остановке, он же поехал дальше. Дождевые облака пронеслись мимо, и над городом снова засияла синева со светло-белыми тучками.

III

Придя домой, Михаил Стенин сразу сел за стол, стоявший меж двух высоких узких окон, из которых (приподнявшись) он мог видеть дома и крыши до Литейного и Невы. Какое-то время он сидел неподвижно, лишь глаза его светились редким оживлением, можно сказать, ясным счастьем. Это и понятно: перед ним в синем небе, в светло-белых тучках то и и дело всплывал образ девушки в ее сине-белом платье, которое она, видимо, надела, чтобы ему легче было ее узнать.

Он жил в большой коммунальной квартире, в высоком шестиэтажном доме, построенном в начале нынешнего века, в стиле модерн. Занимал комнату, в которой вырос, где умерла его мать и куда он привел было молодую жену, был счастлив, казалось, как никто, а потом снова остался один и, вместо горя и слез, вздохнул с облегчением...

Жизнь свою он не раз обдумывал, со школьных лет вел дневник... Он достал несколько тетрадей, кое-что просмотрел, улыбнулся - и оставил их...

“Надо вам сказать, - начал он набрасывать на больших листах мелким отчетливым почерком, - я родился еще до войны. Вывезенный на Большую землю с детским садом, я вернулся в Ленинград в 1944 году и едва признал мать. Я помнил некое лицо, глаза, руки молодой - даже не женщины, а девушки, может быть, по фотографии, мною утерянной, а встретила меня крикливая некрасивая тетка, которая отчаянно целовала меня и говорила неестественно ласковым голосом: “Мишутка! Сыночек мой! Не узнаешь ты меня, родненький? Не узнаешь? Я твоя мамочка!” - “А папа где?” - спросил я, освобождаясь от ее больших грубых рук. “Папа погиб. Мы одни с тобой на свете остались, совсем одни. Слава богу, хоть ты уцелел! И каким чудом ты уцелел? Слава богу, и я выжила. Миленький ты мой? Какой ты хорошенький! Если бы папа увидел тебя, то сказал бы, что не зря погиб. Ты очень похож на него. Отрада моя! Счастье ты мое! Горе ты мое!”

Безудержные ее ласки смущали меня и утомляли, казались мне незаправдашними. Я так до конца и не признал ее, то есть в моем отношении к ней оставался холодок смущения и как бы унижения... Подростком я уже совсем запретил ей ласкать себя... Впрочем, это в порядке вещей. Хуже, я все больше отбивался от рук... Надо вам знать, что мы учились отдельно - мальчики и девочки, в мужских и женских, так сказать, гимназиях...

Как видите, дела давно минувших дней, преданья старины глубокой... И вдруг нас соединили - в восьмом классе мы оказались вместе - мальчики и девочки - в одной школе, в одном классе, за одной партой... Что это было! Так любопытно, интересно и стыдно! Романы, романы, романы! Мы все, особенно мальчики, были сущими дикарями, а я - пуще всех, самолюбивее и дичее своих сверстников. Я совершенно перестал учиться и школу окончил благодаря матери - она постоянно была в родительском комитете. Я не хулиганил, хотя изредка и дерзил учителям, я витал в облаках. Я был вечно в кого-то влюблен, и довольно счастливо, как теперь понимаю, но все это лишь сбивало меня, и я уносился куда-то на подножке трамвая (в те времена деревянные двери деревянных трамваев закрывались на уровне пола, поверх ступенек, и, встав на эти ступеньки, держась за поручни, можно было ехать снаружи при закрытых дверях, едешь, разумеется, бесплатно, а кондуктор тебе грозит в окно...).

После школы мама привела меня на завод, где работала токарем еще с блокады, а сама года не прошло как слегла. Я начал зарабатывать, но продолжал по вечерам бить баклуши, пробовал вино и выглядел этаким рабочим пареньком, к тому же из отпетых... А маму уже дважды увозили в больницу, затем завод выделил ей путевку в санаторий... Но она так и не поправилась... В Ленинграде живут мои дядья и тетки, они и похоронили ее... Я не плакал, все косо смотрели на меня, считая, видимо, виновником ее смерти...

Как люди бывают несправедливы, и особенно самые близкие! Когда мама моя заболела, к ней вернулись и мягкость ее и спокойствие, интимная женская привлекательность, какую будто я помнил из довоенной поры. Я полюбил ее, и она это видела. Она уже знала и верила: во мне есть нечто, что не даст сбиться с пути. Когда ее снова положили в больницу, я понял: это все - и прибежал к ней. Она смеялась, глядя на меня сквозь счастливые слезы, ее умиляло, какой я у нее уже взрослый. Лишь позже я сообразил, что мне было тогда почти столько же, сколько моему отцу, когда они поженились и у них родился сын - и началась война... Они точно предчувствовали, что война отнимет у них все: и счастье, и любовь, и молодость, и самую жизнь.

Это случилось весной, в мае, и когда пришла повестка из военкомата, я обрадовался. Я не мог оставаться дома, мне нужно было куда-то уехать. Меня призвали в армию, и здесь, на службе, когда вчерашние юнцы взрослеют, превращаясь в мужчин, со мной приключилась странная, неожиданная метаморфоза.

Солдатская форма, вообще-то довольно-таки нелепая, идет молодым парням, они скоро осваиваются с ней и чувствуют себя как рыба в воде. Я же все три года выглядел как ополченец, среди новобранцев редко кто имел среднее образование, и начальство смотрело на меня как на интеллигента, как сегодня, пожалуй, смотрят на тех, кому приходится служить уже по окончании института...

Правда, мне повезло и в том отношении, что я попал в войска связи, но не разъезжал по лесам и болотам, а сидел при части в качестве писаря и кладовщика. У меня был досуг, и впервые в жизни я читал запоем - буквально дни и ночи. Время от времени (а я служил в Подмосковье) с непосредственным начальством своим я ездил в Москву, где иной раз мы застревали на неделю и больше. В Москве у меня были родственники. У них я переодевался в гражданский костюм и мог целыми днями бродить по Москве. Разумеется, я не раз побывал в Третьяковке, в Музее изобразительных искусств, - и неожиданно для себя полюбил живопись. Да, это случилось не в Ленинграде, не в Эрмитаже или в Русском музее, куда нас водили на экскурсии и где шедевров не счесть...

В те же годы я познакомился с одной девушкой, вернее молодой женщиной... Она одевалась по моде тех лет и сильно красилась, все это у нее получалось вызывающе и как-то беспомощно. Было ясно, что девица, раз кем-то обманутая или совращенная, гуляет без зазрения совести... Приголубить солдата она даже сочла своим долгом. Вспоминаю о ней, в зависимости от настроения, не без брезгливости или с благодарностью... В ее отношении ко мне под конец стало проглядывать что-то материнское. Она как-то успокоила меня по части женщин, то есть страстей, что властвуют над нами и неведомо для нас определяют нашу будущность, толкая на всевозможные авантюры.

Но женщина, как и армия, не сделала из меня мужчину, а, наоборот, словно бы вернула меня в детство. Завершая службу, я мечтал об одном - о возвращении в “классные комнаты”. Мне хотелось снова пойти в школу, так, класс в восьмой... Мне это столь явственно представлялось, что и поныне иной раз вижу сон - будто бы я и в самом деле осуществил свое намерение, я снова в классе, при этом и во сне я помню, что уже успел окончить университет, что меня ничуть не смущает.

Приехал я домой уже в штатском, в новом светло-сером импортном костюме, с чемоданчиком и солдатским вещмешком. Соседи меня едва узнали. Уезжал на службу разбитной малый, лихой рабочий паренек, одетый в телогрейку, а появился перед ними чуть ли не интеллигент, во всяком случае, студент, каковым я вскоре и стал.

Позади осталась еще одна жизнь, настолько отличная от той, какая у меня была при матери, что казалось, у меня было два детства - и тем не менее я только-только вступал в жизнь. Конкурсные экзамены - на удивление самому себе - я сдал на пятерки, только по английскому языку получил четыре. Сразу после последнего экзамена, еще до решения приемной комиссии, меня отправили в колхоз, где я оказался среди таких же счастливчиков, как и сам. Никто не давал мне моих лет, я подружился с семнадцатилетним юношей со своего курса, с нами, как с ровней, держались вчерашние школьницы, те, что родились уже после войны, сплошь модницы и интеллектуалки, так сказать.

Одна из филологинь все время была возле меня, на поле, по дороге лесом... Был конец августа, прекрасная пора лета... Она молча и выжидательно посматривала на меня, у костра в ночь садилась так, чтобы видеть мое лицо, и я испытывал почти неудержимое и вместе с тем робкое искушение коснуться ее плеча, лица, глаз рукой, она догадывалась, и волнение охватывало нас обоих. Я снова был отроком. В последний вечер я осмелился взять ее за руку, и она не отняла ее. Полночи мы оставались одни, в условиях весьма благоприятных. Но я не решился пойти дальше, ведь у каждого возраста есть свой предел допустимого, когда самая нетронутость исполнена доверия, нежности и счастья, может быть, более полного, чем минутная неловкая страсть обладания наспех.

Она была недостаточно благоразумна, но, видимо, не догадывалась, с кем имеет дело. Как же она удивилась, узнав, что я успел отслужить в армии и на целых пять лет старше ее! Выведав каким-то образом о моем московском “романе”, она - как ни странно - почувствовала себя как бы польщенной даже. О, юность, которая ценит опытность там, где она ничего не стоит!

Не чувствовал я за собой никакой опытности, не ведал никакого знания! Там было совсем не то... Меня, как никогда, занимала тайна любви и счастья... Впрочем, как и сегодня...

В том новом состоянии, по существу отрочества, в каком я пребывал тогда, студенческие годы промелькнули быстро, незаметно и, смею думать, в высшей степени плодотворно.

Здесь следует сказать, что мы с филологиней в городе вновь встретились и немудренно было нам увлечься, полюбить друг друга, свободу, самую любовь и страсть. Мы тотчас решили пожениться, хотя на свою стипендию я не мог прокормить даже одного себя. Сложили две стипендии, и выходило, по моим расчетам: жить можно. Я собирался, конечно, подрабатывать, но всерьез этим так и не занялся, по своей беззаботности. Маша (так я назову ее здесь) была из вполне обеспеченной семьи, и нас подкармливали, а Машу и одевали - и хорошо одевали. Она была серьезной, училась старательно, вела нашим расходам скрупулезный счет, а я, отдав ей свою стипендию, не знал никаких забот.

О счастливых годах рассказывать нечего. Остались в памяти Гегель и Шеллинг, Сартр и Камю, Блок и Рильке... В один-два года по окончании университета все переменилось. Я и в аспирантуре продолжал жить, как прежде, и получал ненамного больше. Маша работала в школе, постоянная нехватка денег, а главное, мой уход, как она говорила, от забот о семье, о ней стали ее раздражать... Она забеременела, я уже стал свыкаться с мыслью, что мне предстоит стать отцом, то есть надо повзрослеть, взять всю ответственность за семью и вообще за жизнь на себя... В мысли этой есть что-то неизъяснимое и необходимое...

И вдруг Машу увезли в больницу, у нее выкидыш. Врач априори сказала, что она приняла какие-то лекарства, не желая иметь ребенка. Случившееся сильно потрясло Машу. Она похудела и как-то сразу повзрослела. Раньше она не любила одна бывать у родителей, теперь же все чаще уходила к ним, все лето прожила на даче и даже съездила с ними на юг. Я же сидел в городе, за машинкой, чувствуя все яснее и яснее, что диссертация моя не вытанцовывается, получается нечто сухое, неинтересное, и в тот момент, когда я ее закончил, я понял - дитя мертворожденное, никому оно не доставит радости, даже если защита пройдет успешно.

Я это понимал отчетливо уже тогда. Но ведь все так пишут - и диссертации, и статьи, и монографии... Профессиональные философы друг друга читают, занимаются критикой буржуазных теорий, но все это вне внимания, вне интереса широкой публики... Мне с самого начала моих собственных философских изысканий хотелось, чтобы слово проникало в сердца людей, находило отклик в их душах, помогало им в извечных поисках человеческого духа перед лицом жизни и смерти.

Изредка приезжая с дачи в город, Маша толковала мне о том, что как бы хорошо было, если б я был просто ее другом... “А как муж, ну кто ты? Тебе ведь не до меня!” - говорила она.

Маша менялась на глазах. Она оставила школу и работала... Теперь уж не знаю, кем и где... Менялся и я. Чувствовал я себя, как никогда, больным и старым, а главное - был словно в каком-то безысходном тупике... Две статьи мои, написанные в новом духе, в живом стиле, нечто вроде философского эссе, вернули мне из научного журнала, посоветовав опубликовать их в литературно-художественном, а из “толстого” журнала вернули, объявив, что это не их профиль... Что и говорить, от философской критики мы отвыкли, а до философских эссе еще не доросли. Я этого тогда не понимал, находя прежде всего беспомощным и слабыи самого себя. Нередко среди ночи я просыпался с таким ощущением, будто поверх одеяла бегают мыши...

Все это стало невыносимо, и мы решили расстаться. Я знал, да и Маша тоже верила, что один я скорее встану на ноги, скорее приду к чему-то определенному. Я боялся за Машу. Она не выносит одиночества... Не сразу, но она все же призналась, что у нее есть неплохая возможность устроить жизнь. Она назвала имя человека, которого я, в общем, знал, вполне устоявшаяся личность. На каком уровне - это дело другое, у него передо мною было неоспоримое преимущество: он устоялся.

Мы расстались.

На сегодня, пожалуй, хватит”.

На следующий день Михаил Стенин сделал приписку: “Следовало бы все это переписать или даже отпечатать на машинке, да боюсь засушить или вообще потерять интерес... Посылаю с условием, что вы вернете мне эти десять страниц”.

IV

На третий день, как письмо было опущено в почтовый ящик, позвонила Марина.

- Оказывается, мы с вами соседи, - весело сказала она, радуясь, может быть, тому, что номера телефона она не спутала и он отозвался, потому что тотчас уже иным тоном - некоторого недоумения продолжала: - Я прочла ваше письмо-исповедь, признаюсь, с удивлением и недоверием. Не пойму, какую цель вы преследуете?

- Какую цель! - воскликнул от неожиданности Михаил Стенин. - Вы имеете в виду по отношению к вам?

- Да.

- По отношению к вам, смею уверить, никакой. “Цель поэзии - поэзия”. Это слова Пушкина. Цель исповеди - исповедь. Если она не вызывает у вас интереса или почему-либо неприятна, верните поскорее мне письмо - и все! Этого следовало ожидать, - добавил он.

- Нет, нет! Вы мне все хорошо объяснили. Мне просто никогда не приходилось получать таких писем. Ваша искренность подкупает. И впечатление хорошее, светлое, чистое... Это и понятно: вы как-то до сих пор не вышли из детства, в которое вас словно бы  и на самом деле вернули... Между тем... вы из поколения моих родителей, и ваша исповедь проясняет мне многое в их воспоминаниях о юности... Так что, прошу продолжения.

- Хорошо, - рассмеялся Стенин. - Мне и самому уж не остановиться.

- А потом мы с вами как-нибудь увидимся, да? - Марина не успела подумать, как произнесла эти слова, словно бы снова напрашиваясь на встречу. Он не ответил, может быть, уже не услышал их.

Стенин вернулся к себе и долго прохаживался по комнате, смущенный, точно обласканный Мариной или вообще добрым отношением людей к нему или друг к другу. Как человек пишущий, он ценил всякий отзыв и отклик - даже на письмо.

Занявшись неотложными делами, затем, уже улегшись спать, Стенин поминутно ловил себя на том, что продолжает разговор с Мариной, то есть целые фразы проговаривались в уме, переиначивались и т.д. За окном сияла белая ночь. Он никогда не занавешивал окна, зимой, засыпая, видел звезды, а в эту пору розовую феерию белых ночей. Сон не шел. Наконец он приподнялся и, опершись о подушку спиной, начал писать:

“Припомнив, на чем я остановился в прошлый раз, я вижу, что почти все уже рассказал, разумеется, в том плане, в каком возник вопрос... Никакого фантастического допущения не требуется, хотя элемент чудесного сохраняется. Инфантилизм не есть моя индивидуальная черта. Робким и нерешительным перед людьми и жизнью, безвольным и ленивым, капризным и требовательным, то есть, говоря попросту, маменькиным сынком я никогда не был. Если в армии и особенно в университете я с головой ушел в мир науки и искусства, весь поглощенный поэтическим и философским (эти два определения для меня идентичны) постижением Природы, Истории и Культуры, то это ведь естественно. Мне посчастливилось, может быть, и в том отношении, что заботы о семье, о детях не обременяли меня, и в том, что беспокойство духа, нетерпение и страсти, отвлекающие внимание и силы молодости, были усмирены женитьбой, и, главное, в том, что я постигал науки и искусства с увлечением, можно сказать, вдохновенно, как поэт.

Разумеется, чисто эмоциональное восприятие философских систем и произведений искусства, к тому же весьма избирательно, отдает дилентантизмом, но я всегда знал, что не могу, да и не хочу, быть философом академического склада, то есть солидным и всезнающим комментатором чужих идей и чужих трудов.

Меня, таким образом, занимала не собственно философия, а нравственное и эстетическое самосознание личности, в первую очередь моей и в то же время каждого из нас. А это вечная тема, содержание и форма искусства.

Оставшись один, я решил было забросить диссертацию, чтобы все - и жизнь - начать заново, на новом уровне. К счастью, научный руководитель настоял на обсуждении моей работы на кафедре. Это был для него и для меня своего рода необходимый отчет. Мы с ним уже не ладили, и в случае моего провала он мог официально отказаться от меня. Обсуждение прошло более чем успешно, а защита - вообще с триумфом. Не испытывал радости я один. Не хуже других усвоив навык холодного, сухого, так сказать, строго научного, объективного теоретизирования, весь в плену методологических проблем вне живого философского миросозерцания нашего современника, то есть человека новой эпохи и новой культуры (ибо в мировоззрении буржуазного человека вот уже лет сто нет никакой новизны), я лишь до конца прояснил, по крайней мере, для самого себя, бессодержательность, безжизненность подобного пути, уходящего от конкретики живой жизни в пустые абстрактные построения и схемы.

В то же время одну из моих статей отметили премией на Всесоюзном конкурсе работ молодых ученых. То и дело приглашали меня участвовать в конференциях и семинарах... Но со мной что-то происходило... Врачи нашли крайнее переутомление, нервы, сосуды и т.п. Я был болен буквально телом и душой года три. Это отдельная тема. Всего не расскажешь, да и не нужно.

И все-таки, несмотря на глубокие морщины, прорезавшие мой лоб, никто не давал мне моих лет, а еще мой “успех” - меня принимали, смешно сказать, чуть ли не за вундеркинда, молодые девушки и женщины из круга, условно говоря, интеллектуальной элиты улыбались мне и заглядывались на меня так, что я до сих пор не могу понять, кого они во мне видели? Чего им хотелось?

Я невольно отворачивался от них, иной раз дерзил и убегал... Однажды буквально удрал - уехал в ночь из Москвы в Ленинград за день до завершения какого-то мероприятия, на котором меня обхаживала молоденькая девушка безупречной внешности, сотрудница “Литгазеты”, как она мне представилась. А чего я боялся? Теперь, когда моя будущность определилась, мне хотелось повзрослеть, прийти в соответствие со своим настоящим возрастом, но что-то не срабатывало во мне.

Если возвратное движение в детство и отрочество, пришедшееся на студенческие годы, было бесконечно плодотворно, теперь, замешкавшись там, я в самом деле превратился в инфантильное существо, творчески бесплодное и беспомощное. Именно это состояние оказалось для моего организма чем-то противоестественным и гибельным. Получалось как будто так: силы, что вернули меня в детство с добрыми намерениями, забыли обо мне - или, если это были инопланетяне, покинули Землю, а я - объект их эксперимента - так и остался в детстве, будучи все же взрослым, уже почти пожилым человеком.

Я был болен и вместе с тем словно постоянно выздоравливал - на дню по нескольку раз, и тогда мир, город я видел обновленным, как бывает после болезни... Я воспринимал, скажем, произведения Пушкина, знакомые до каждого слова, как первый раз... То иду я по улице, никого не видя и не слыша (стараясь), сердитый на суету, спешку, столпотворение людей и машин, на пьяниц, на толстых бабок, как правило, весьма нахальных, на юнцов и девчонок, выросших словно на задворках западных столиц, примитивных, вызывающих и жалких, - то тут же, будто солнце выглянуло после грозы и проливного дождя, все менялось вокруг - откуда-то одни красивые, умные молодые лица, чудесная осанка, волшебная походка, нежный взгляд, и я точно молод и юн...

Несмотря на нездоровье, я работал еще больше, чем прежде, но все как-то впустую. Все выходило не то... Я долго искал причину своих неудач, пока не понял: это - инфантилизм!

Что такое инфантилизм? Это не детскость, чудесное свойство детей и великих людей. Это - боязнь жизни, может быть, из-за болезненной восприимчивости к ее гримасам, но и к ее красоте, что тоже пугает. Некоторая осторожность, страх - это еще идет на пользу в детстве и в юности, но позже становится тормозом... Затоптавшись на месте, человек обнаруживает под ногами песок, в который уходят жизни и нерасцветшие дарования.

Я долго разбирался во всем этом, в истории болезни, понятно, не только моей. Теперь мне яснее ясного: инфантилизм сродни дилетантизму, равно губительному для личности, для таланта. Да и для общества в целом. У нас слишком много развелось дилетантов - от науки, от производства, от сельского хозяйства, от литературы и искусства. Вред они наносят громадный. И чем скорее мы это осознаем, тем лучше.

Теперь, когда я по нечаянному случаю раскрыл перед вами тайны своей души, - видимо, не следовало мне этого делать, - я вынужден распрощаться с вами. Жизнь, счастье - все это у меня было. А у вас еще впереди. Я нахожу, что душа моя осмыслилась, я чувствую в себе силы исполнить мои планы. Остается слишком мало времени, ничто уже не должно меня отвлекать.

Прощайте! Будьте злоровы и счастливы!

М. Стенин.

Неожиданный постскриптум удивил и озадачил Марину. Что бы это значило? Зачем? Ведь не исповедуются перед первым встречным! Нет, не исповедуются. Она понравилась ему. Еще бы. Красота в ее собственной, идеальной сфере. Если он видит ее такою и раскрывается перед ней, значит, между ними установилась какая-то важная, серьезная связь. И он хочет оборвать ее? Не может быть. Скорее она могла и должна была первой пойти на это.

Но именно в эти дни Марина узнала о Михаиле Стенине нечто новое.

- Ну, кто он, твой новый знакомый? - все приставал Славик.

- Я думаю, он философ, - сказала Марина не совсем уверенно.

- Разве в наше время еще есть философы?

- Конечно, есть.

- Что-то не слыхал.

- Ну откуда тебе знать?

- Это верно. Но знаешь, ведь я никогда не читал ни Аристотеля, ни Платона, а имена мне известны. Философ - это же непременно крупная величина, он как Эльбрус или Монблан должен возвышаться над миром. Иначе... он, как все мы, у каждого своя профессия, вот и все.

- Не скажи, - возразила Марина. - Я раньше всегда думала: “Какой у меня папа умный!” И мама не промах. А Михаил Стенин...

- Как ты сказала? Стенин? Вроде я слышал эту фамилию, и именно в этом плане...

- В каком плане?

- В философическом...

- Ну?

- Да, говорили про него... и чуть ли не у вас! Спроси у мамы.

Славик съел весь обед и уехал. В тот же вечер Марина справилась у матери. Людмила Ивановна, не долго думая, заявила, что Михаил Стенин - это литературный критик.

- Ты уверена?

Людмила Ивановна, улыбнувшись, нашла номер одного из “толстых” журналов за прошлый год со статьей М. Стенина, которую и Марина читала с интересом.

- Мама! Это и есть мой новый знакомый! - с легким торжеством рассмеялась она.

- Поздравляю! Как это случилось?

- Как это случилось, ты знаешь. Билет у меня с рук взял именно он... Мы разговорились и познакомились. Но он ни словом не обмолвился, кто он такой.

- Он что, молодой?

- На первый взгляд не старше Славика... Но ему столько же примерно, сколько тебе или папе... Странный он какой-то, но интересный!

- И между вами завязалась переписка?

- Как видишь.

- Он увлекся тобой? - Людмила Ивановна перешла на шепот, чтобы до поры до времени не посвящать отца в неординарную историю дочери.

- Не знаю, - смутилась Марина.

- А что он пишет?

- Мама, сама понимаешь, без его разрешения я не могу показать тебе письмо... Он пишет вообще, то есть больше о себе...

- Хорошо, - мать не настаивала. - Перечитаем его статью.

Семья из года в год выписывала один-два “толстых” журнала, а Людмила Ивановна вообще обожала разговоры на литературные темы.

- Ты знаешь, - сказала она позже, - мне нравится его статья. Он пишет искренно и прямо, без обиняков. Мне бы очень хотелось с ним познакомиться. Ты можешь это устроить?

- Пожалуй, - рассмеялась Марина, ибо мать говорила шутливо-важным тоном, как она обыкновенно разговаривала при гостях. Журнал, статья, автор которой словно вошел в их жизнь, вдруг представили разговор матери с дочерью в новом свете, уже в не индивидуально-личном, а как бы в более широком плане, как небо открывается над городом, когда выходишь на улицу... Впрочем, Людмила Ивановна, в характере которой всегда присутствовало это стремление к более широким горизонтам жизни, не забывала и о том, что она мать.

- Кстати, - сказала она, - это и необходимо, чтобы ваши отношения не зашли куда-нибудь не туда. Ты меня понимаешь?

- Да, мама, - отвечала Марина, как примерная и послушная дочь, какой она чаще всего и была.

- У меня к нему много вопросов.

Вопросы были и у Марины, но он - “Прощайте! Будьте здоровы и счастливы!”

V

Марина заколебалась: как быть? Оставить Стенина в покое, как он того хочет? Тогда - зачем была эта исповедь?

Чтобы долго не гадать, она позвонила ему.

- Мы можем с вами встретиться? - спросила без лишних слов.

- Случилось что-нибудь? - голос его звучал отстраненно, словно он никак не мог оторваться от своих мыслей.

- Можно сказать, да.

- Хорошо! - откликнулся он наконец. - Когда? Где?

- Приходите к нам. Кстати, мама моя знает вас по вашим публикациям, папа - тоже... Они так загорелись... Разумеется, я не показывала ваших писем. Приходите запросто! Придете? - Марине, пока она уговаривала, отлично сознавая, что для него это приглашение, в сущности, бессмысленно и даже, может быть,  неприятно, самой почему-то очень захотелось, чтобы он пришел, и в последнее слово она невольно вложила тайный, волнующий смысл интимного обещания.

Но Стенин, неожиданный для Марины во всем, спокойно ответил:

- Нет, Марина.

- Почему? - уже капризно и нежно, как бы не таясь, справилась она. - Но почему, Михаил?

- Разве неясно? Я охотно увижусь с вами... Если не боитесь, приходите ко мне. Отказываясь от вашего приглашения, - добавил он, по своему обыкновению, продолжая думать вслух, - я должен ответить любезностью. - Приходите. Кстати, занесете мои... опусы.

- И вы ожидаете, что я соглашусь? - задала вопрос Марина скорее риторически, ибо в его предложении она не усмотрела ничего неприличного.

- Почему нет? Впрочем, мы можем встретиться... например, в Таврическом саду.

- Знаете, я зайду к вам. Когда лучше?

- Да хоть сейчас.

- Видите ли, мне о многом хотелось бы расспросить вас и поговорить, так сказать, по душам. Это можно?

- Конечно, - сказал он и объяснил, как его найти.

Дома никого еще не было, и Марина без задержки отправилась на свидание, довольно для нее неожиданное. Через полчаса она входила в дом по проспекту Чернышевского, на который и раньше обращала внимание, высокий, коричневый, с узкими на верхних этажах окнами, облицованный снизу мрамором.

Поднявшись в старом громыхающем лифте на пятый этаж, Марина в окно на среднем пролете лестницы увидела внизу верхушки деревьев и крыши соседних домов... Чувство было такое, будто она оторвалась от земли... Не успела она позвонить, как дверь отворилась, и Марина оказалась в узком длинном коридоре, направо и налево двери, за ними слышны голоса, музыка, радио, и вдруг свет и снова ощущение - будто ты на крыше, а внизу город, - это Михаил открыл дверь в свою комнату, ярко освещенную солнцем, повисшим где-то над морем...

Марина прищурилась и всплеснула руками. Ей все представлялось, что она идет по крыше, без опоры, как бывает во сне.

- Вы живете в поднебесье, - сказала она.

Одетый в костюм, как для выхода на улицу, новенький, темно-серый, Стенин был при параде и дома как бы не находил себе места. Марина даже остановилась, не усаживаясь в кресло, которое он придвинул к столу у окна. Но он поспешил уверить, что никуда не торопится, что дел у него никаких. Небольшая комната, вся заставленная вдоль стен книжными шкафами красного дерева, напоминала чисто прибранный кабинет - с маленькой кушеткой. Да и хозяин (теперь Марина ясно видела) походил на работающего человека, который принимает гостя, не прерывая своих занятий, во всяком случае, раздумий.

- Я в самом деле не помешала вам? - спросила Марина.

- Как вы можете помешать? Вот ласточки летают, - он показал в окно, раскрытое настежь. - Как и они, помешать вы не можете.

- Это они свистят? - спросила Марина; последние  его слова внезапно задели ее, и она даже заволновалась.

- Да, ласточки удивительные существа, - сказал он, выглядывая в окно.

Марина была в темно-синих вельветовых брюках, в босоножках на босу ногу, в полосатой блузке с короткими рукавами и с открытой шеей. Все это так к ней шло, будто она в них родилась. Босые ее ноги, еще совсем не загоревшие, на свету отливающие нежной белизной, привлекали его внимание. Марина то выглядывала в окно, то садилась к его столу, то опускалась на кушетку, не зная, куда на время спрятать свои ноги. Она чувствовала неловкость и смущение, исходившее и от Стенина, который всегда бывал взволнован, когда наведывались к нему приятели, а тут - и подавно. Он не предлагал чаю, ни о чем не спрашивал, и она молча посматривала вокруг, не решаясь взглянуть ему в глаза. Между тем он прохаживался по комнате, оглядывая ее как бы издали.

- Уф! - наконец вздохнула она, сидя на кушетке, и рассмеялась. Глаза их встретились, он смотрел на нее с ласковым восхищением. Марина покраснела и опустила голову. Он подошел, сел с нею рядом и взял ее за руку.

- Ну, что? - сказал Стенин. - Какие проблемы мы решаем?

- Да нет, - проговорила она, осторожно отнимая руку, - внешне пока все нормально.

- Рассказывайте.

Поднявшись, он снова заходил по комнате.

- О чем рассказывать?

- Обо всем. О семье. О детстве... Ведь я высказался, теперь и вы хотите ответить мне тем же. Это естественно.

- А зачем все-таки вы... исповедовались передо мной? - спросила Марина, словно желая определить предварительные условия ее исповеди.

- Какая исповедь? Это были наброски эссе под названием “Инфантильный индивид”.

Марина вскочила.

- Вы хотите сказать...

- Нет, нет. В этих набросках, конечно же, много автобиографического, но все же мне хотелось создать в какой-то степени обобщенный образ, портрет, составленный, так сказать, из пороков целого поколения.

Марина, стоявшая к нему спиной у окна, обернулась.

- Какие пороки? Разве инфантилизм - порок?

- Инфантилизм, или, может быть, лучше инфантильность, - это определенное психологическое состояние души человека... Мягкость, податливость, нерешительность - свойства, которые служат основой других, далеко не безобидных проявлений личности, социальной или гражданской незрелости, например...

- А разве инфантильный индивид - это не антипод так называемого делового человека или всевозможных дельцов?

- Да, но не всегда. Сами дельцы чаще всего крайне инфантильны по своим представлениям о мире, о жизни, на этом, кстати, и горят в конце концов. Ну, бог с ними! Я слушаю вас, Марина.

На чистом небе появились светло-синие кучевые облака. Они постепенно надвинулись на солнце, и тотчас стало заметно, что наступил вечер.

- Почему вы не пришли к нам? - спросила Марина полушепотом.

- Ну, зачем мне знакомиться с вашими родителями? Это же нелепо. Ведь я не собираюсь жениться на вас, да вы и не пойдете за меня! - воскликнул с горячностью Стенин, как человек, собеседник которого не понимает самых простых вещей.

Марина вздрогнула и всполошилась:

- Мне, очевидно, надо уйти?

- Помилуйте! Я оскорбил вас?

- Нет, вы, конечно, правы. Но я не могу, - теперь она забегала по комнате, а он неподвижно стоял у окна. - Не понимаю, зачем я прибежала сюда? И почему вы решили, что я бы не пошла за вас?

Он рассмеялся и осторожно обнял ее.

- Боже мой! Что вы со мной делаете? - спрашивала она, близко всматриваясь в его лицо, в его глаза. - Что вы играете со мной, как кошка с мышкой? Вам хорошо, а мне? Обо мне вы подумали?

На глазах показались слезы, она улыбалась ему с виноватой лаской. Он невольно отпустил ее, превозмогая искушение поцеловать, и она села на кушетку, поправляя локон на лбу.

- Ты права, Марина, - отступил он. - У тебя молодость, у меня ум, каждый из нас играет своей силой. Не надо плакать, если на этот раз ты потерпела поражение. Надо, наоборот, радоваться.

- Чему, чему радоваться? - переспросила она, засмеявшись. - И почему ты думаешь, что я потерпела поражение? Стоит мне поманить, - и она загоревшимся, исполненным лаской взором взглянула на него и чуть даже поманила его рукой.

- Как! - удивился он. - Ты это нарочно?

- Что?

- Чудный взгляд, волнение до слез, нежность... И это всего лишь минутная импровизация?

Марина смутилась.

- Жаль, - проговорил он, тоже смущенный, - жаль. Я уже никогда не забуду, какой ты была минуту назад. Если бы это не понарошке!

- Что же тогда?

- Что тогда... Да и пусть понарошке! Ты победила, Марина. Это я потерпел поражение. Ну, что ж! Почему бы и нет?

- Что случилось?

- Не понимаешь?

- Нет, - и снова ее глаза загорелись шаловливой лаской.

- Честно? Или опять понарошке?

Марина покраснела и, потупившись, тихонько промолвила:

- Ничего не понарошке. Вот уж не думала, что меня сочтут за кокетку.

- Марина, - Стенин остановился в двух шагах от нее. - Мне кажется, я влюбился в тебя. Боже мой, какое ты счастье, ты и сама не знаешь!

Она подняла голову.

- Почему не знаю?

- Ты была влюблена? Тебя любили?

Марина вскочила, словно наконец вспомнив свои обстоятельства, и засобиралась. Ей хотелось поговорить со Стениным о многом, и даже о своих отношениях со Славиком, ведь со стороны виднее. Но теперь уж нельзя.

- Да, - отвечала она честно. - Я пойду. Не надо меня провожать. Хочу побыть одна и подумать...

- Можно мне поцеловать вас?

- Мы с вами, кажется, перешли на “ты”, - и снова в глазах ее вспыхнула ласка и нежность. Он приблизился к ней, обнял и стал целовать, страстно, неудержимо.

- Довольно! - Марина испуганно отшатнулась.

- Да, это безобразие, - проговорил Стенин. - Дорвался. Прости. Ничего подобного я больше себе не позволю. Звони и приходи запросто. По вечерам, да и с утра я обыкновенно дома.

Он вызвал лифт, и она спустилась в громыхающей кабине вниз, вышла на улицу с ощущением какого-то наваждения или сна. Что же было? Почему она повела себя так? “Звони и приходи запросто”. На что он рассчитывает? Он увлекся ею, но по своему характеру или даже просто по возрасту не может, не хочет бегать за нею, то есть звонить, искать ее и добиваться встреч, а будет ждать инициативы с ее стороны. Ну, а ей он зачем, когда у нее есть Славик? Марина вышла к Неве, добралась до Летнего сада, Марсова поля и все не могла додумать каких-то своих мыслей, на чем-то остановиться...

Солнце село, было поздно, хотя и светло как днем и многолюдно... Никто не думал о сне, все куда-то шли или просто прохаживались в ожидании чего-то... Марина поспешила домой.

VI

Дома Марина застала Славика, который не просто поджидал ее, а вел какие-то переговоры с родителями. Все они сидели на кухне за остывшим чаем и с явным смущением глядели на нее.

- Что это с вами? - рассмеялась Марина.

- Нет, ты лучше скажи, что с тобой происходит?

Как ни странно, тоном выговора эти слова произнес не папа и даже не мама, а именно Славик. Между тем он продолжал сидеть за столом, катал хлебный шарик, показывая тем самым, очевидно, что вопрос задал от имени семьи, будто он муж ее или жених, с которым полностью солидарны родители. А она, стало быть, в чем-то провинилась перед ними. Ничто так не задевало Марину, как самый намек на ее вину, виновата она или нет. Обычно рассудительная и спокойная, она повернулась и ушла к себе, прикрыв за собой дверь.

Все неловко молчали. К счастью, зазвенел телефон, и папа заговорил с сослуживцем о предстоящей командировке.

- Марина! - Людмила Ивановна заглянула к дочери. У нее был смущенный, но, в общем, веселый вид. - Ты знаешь, о чем толкует Славик? О свадьбе, дорогая моя!

- С чего это?

- А разве вы об этом не говорили?

- Нет, почему же? Он обещал, он клялся никогда не бросать меня, непременно жениться, если что случится, добиваясь своего...

- Вот он и говорит...

- Что говорит?

- Боже мой! Ну, вы уже не дети. Я догадывалась, понимаешь? А твой папа давно порывался поговорить со Славиком...

- Поговорил?

- Не делай из нас... каких-то там... Мы понимаем... У нынешней молодежи...

- Ни стыда, ни совести!

- Я этого не говорю! И ты не кричи.

- Ну да, у меня современные родители. А ведь вы росли в иных условиях, зачем же вы приноравливаетесь к нам? Вы пасуете перед юнцами, которые только и знают, что сегодня модно, и больше ничего. Ничего!

- Вообще-то ты права, Марина, - смущенно улыбнулась Людмила Ивановна. - Но Славик тебя любит. Он уверяет, что и ты к нему привязана, только тебе не по душе... свободная связь... Он и решил узаконить ваши отношения... Уф! Это буквально его слова, - Людмила Ивановна покачала даже слегка головой, словно желая сказать, какая, однако, галиматья.

- Кто это его обязывает? - усмехнулась и Марина.

- Что, Марина, разве ты не любишь его? - понижая голос, спросила Людмила Ивановна.

- Как же, как же! Я еще недавно была от него без ума...

- Это прошлым летом, когда он приезжал на дачу, было заметно. А теперь что?

- А теперь я как-то забываю о нем... от свидания к свиданию, и мне спокойнее быть одной, жить с вами...

- Коли так, - посерьезнела Людмила Ивановна, - надо прекратить отношения либо выходить замуж. Или - или. И папа твой так скажет. То есть он уже сказал Славику.

- А что Славик на меня накинулся?

- Ревнует. Он и слышать не хочет о том, что Стенин тебе в отцы годится.

- Он прав, - тихо улыбнулась Марина.

- Что ты хочешь сказать?

- Потом, мама, потом!

Было решено, что Марина остается в своей комнате, Славик отправится домой, им надо еще раз хорошенько обо всем подумать...

- Мне думать нечего! Я все решил! - громко говорил Славик. - Завтра зайду!

Марина не усидела в своей комнате, выскочила и закричала, как дети кричат:

- Инфантильный индивид! Подрасти сначала, акселерат!

Никто ничего не понял, но все невольно рассмеялись и разошлись.

Что ни говори, Марина оказалась в затруднительном положении. Славик хлопочет о свадьбе, а она в это время заводит роман на стороне, разве это не глупость? В самом деле необходимо собраться с мыслями и хорошенько все обдумать. Она ждала каких-то советов от Стенина, но теперь придется одной все решать, потому что для родителей никаких проблем больше не было, коль скоро Славик сделал предложение. Этот факт, которому она еще недавно безумно обрадовалась бы, нынче вызывал тревогу. Может быть, это естественно, ведь как-никак поворотный момент в ее жизни, с чем неизбежно связано то, что Стенин называет переоценкой ценностей.

Воспользовавшись случаем, Марина поселилась в студенческом профилактории на время сессии. Но Славик нашел ее и там. Он торопил с окончательным решением, находя, как и родители, что она напрасно тянет, ведь исполняется всего лишь ее желание, заветная мечта всякой девушки... Проходя, кстати, в профилактории определенный, чисто символический курс лечения, Марина не без основания смотрела на себя, как на больную, и просила томным голосом жениха подождать до полного ее выздоровления... Славик всерьез начинал беспокоиться и становился послушным, ручным, что на него мало было похоже.

Забегая домой переодеться, Марина неизменно спрашивала:

- Мне не звонили? Кто?

Стенин не давал о себе знать. Не хочет брать на себя инициативу? Оставить его, забыть? Или просто позвонить, сказать о своем замужестве и распрощаться с человеком по-хорошему?

Между тем Михаил Стенин, влюбленный, особенно много и плодотворно работал в эти дни, прислушиваясь к телефонным звонкам... Марина не звонила, и его, погруженного в работу, которую надо было скорее закончить, это даже устраивало. Прошла неделя, и он забеспокоился... И чем больше он впадал в тревогу, сомнения и раздумья относительно Марины, тем труднее ему было просто взять и позвонить девушке. В субботу он уехал на дачу к приятелю и вернулся лишь на другой день под вечер. Впервые в жизни он “унизился” до расспросов у соседей: “Мне не звонили?”

Стенин без всяких на то оснований обиделся на Марину и, желая, как он внушал себе, вывести ее на чистую воду, позвонил сам. Никто не отозвался. Он вздохнул с облегчением. Теперь он мог спокойно ждать еще неделю. Она позвонила в среду - ей предстояло решительное объяснение со Славиком, и речь должна была пойти о дате свадьбы, о свадебном путешествии, о жилищном кооперативе, то есть о сроках и финансах... Ее согласие подразумевалось само собой.

- Видимо, вы уже забыли обо мне? - сказала Марина. - Между тем я, кажется, выхожу замуж - и очень скоро.

- Этого следовало ожидать, - после некоторого раздумья отвечал Стенин глуховатым голосом. Ей уже приходилось слышать от него такие слова в том же тоне недовольства не то собою, не то ею. На этот раз, скорее всего, ею, и она невольно съязвила:

- А вы и рады?

- Представьте, да. Разумеется, за себя - меньше соблазна... А за вас - не знаю... Кто ваш жених?

- Как вам сказать... Ему двадцать четыре, то есть старше меня на три года... Он работает и учится... Из интеллигентной семьи... Очень услужливый, все может достать...

- Как это?

- Не понимаете?

- Нет, я не понимаю, как вы можете в таком уничижительном тоне отзываться о вашем женихе?

- А что такого я сказала?

- Он все может достать. Или вы это в похвалу ему сказали?

- А что, если и в похвалу?

- Да с кем это я разговариваю? Вы - Марина?

- Я! Я! Вы меня совсем не знаете, - отвечала Марина, оскорбленная до глубины души. - Мы люди маленькие. Нам тоже надо как-то устраиваться, жить...

- Марина! Мы маленькие постольку, поскольку ставим перед собой маленькие задачи!

- Не все же могут ставить большие задачи...

- Почему нет? Великий талант, гений действительно редкость, но я имею в виду нечто чисто человеческое: прожить все жизни всех великих людей, всех людей на Земле в ее прошлом, настоящем, да и в будущем, - вот что дано каждому из нас. Здесь заключается, может быть, высочайшая цель всемирной истории, слияние человечества и индивида в непрерывном, по-детски живом развитии... Способность сопереживания, сочувствия, эстетическая восприимчивость, то есть, по существу, всемирная отзывчивость Пушкина и русского народа - вот что высшая цель и идеал... Вот залог... Только животному дается одна жизнь, за пределы которой ему не выйти, а человеку столько, сколько он может вместить в себя и вынести... Жизнь велика и необозрима, и вся она - жизнь каждого из нас, если мы не замыкаемся в узкие рамки индивидуального существования, в жалкие пределы эфемерных веяний моды. - После некоторой паузы он сказал: - Мы можем увидеться? Или нет, я лучше напишу... завершение истории инфантильного индивида.

- Вы не все рассказали? Так я и думала. Жду.

Он был для нее неожидан во всем, как человек из другого мира, из другой жизни. Что же она обещала? “Жду”. Теперь она ничего не решит со Славиком, пока не получит письма от Стенина. Возникла непостижимо странная для нее ситуация. Ни она сама, ни ее родители, ни Славик решали ее судьбу, а словно бы совершенно чужой человек. Но по какому праву?

Стенин так продолжал свою исповедь: “Я буду по возможности краток. Лет семь тому назад, в пору, когда я уже понемногу выздоравливал и выходил на настоящую дорогу, меня познакомили с молодой женщиной, которая знала меня понаслышке, видела несколько раз мимолетно... Дело было на даче у моего приятеля, где я и поныне ее вижу - изредка и издали. Что-то было в ней... Высокого роста, гибкая, сильная - с таким свежим и чистым цветом лица, что вся она светилась нежным, молочно-розовым светом... Так и чувствовалось, что наследственность и природные данные у человека исключительно счастливые, и это светлое превосходство молодой женщины казалось не только природой во всей ее чистоте, но именно свойством ее личности, высокой и совершенной, о чем словно бы говорила ее легкая, смущенно-самолюбивая улыбка.

Мы отчаянно влюбились, чему способствовали море, пустынный берег и прибрежные сосны, в которых свистел ветер даже в тихую погоду. Но я-то стреляный воробей, я уже не хотел повторения того, что у нас было с Машей, да и времена переменились... Она знала о Маше от жены моего приятеля.

- Ты же от меня потребуешь всего, - сказал я ей, - чего ожидала и не получила Маша... Устроенного быта, уюта, заботы, благополучия...

- Я сама тебе все это создам! - отвечала Таня (так я ее назову здесь) с уверенной улыбкой человека, привыкшего иметь все, чего душа пожелает.

- Да, - впадал я в еще большее сомнение, - ты будешь хлопотать вокруг меня, когда все это пустяки и не нужно.

Таня смеялась надо мной, как над маленьким мальчиком и не очень слушала мои рассуждения (в чем, пожалуй, и состояла ее ошибка). Ей я казался ясным. Она считала, что я не живу, мало с кем общаюсь, а так нельзя. Она знала, как жить, а я не знал.

Представьте нас на берегу Финского залива в час заката. Волей-неволей нам становится грустно, будто жизнь наша уже прошла. В конце концов она обвинила меня в том, что я просто струсил, испугался жизни, любви, счастья, как известный всем Рудин.

Возможно, и так. Но мне представлялось иначе. Если испытания любовью герой Тургенева (как и в повести “Ася”) не выдерживает, я полагал, что у меня иной случай. У меня была любовь. А теперь пришла пора добровольного самоотречения (это уже мотив Гете), чтобы стать властелином своей творческой силы. Суть человека, кем бы он ни был, - в творчестве, как где-то сказано, и справедливо. Задача каждого человека - самоосуществиться. Только на этом пути достигается полнота жизни, что и есть высшее счастье.

Мы расстались. Сегодня я, может быть, поступил бы иначе. Не потому, что иной раз мне кажется, что я продолжаю ее любить, скорее из-за нее. Дело в том, что она, может быть, и довольна собой, но что у нее за жизнь? Она замужем, все у нее есть, но в чем-то она неуверенна, и эта неуверенность проявляется, в частности, в том, что она курит. Она курит, даже наклоняясь над коляской ребенка. Встретив ее на дороге среди сосен, с коляской, можно  ослепнуть от этого скромно-победного сияния “чистейшего образца”. Увидев ее мельком, легко перенестись из обыденной жизни в мир вечный и прекрасный, в небеса, куда Рафаэль переносил изображения мадонн... Все хорошо, пока Таня идет с коляской сына, все еще хорошо, когда и закурит, но стоит ей заговорить - все пропало!

У нее хороший голос, но интонация ее неровная и вольная до глупости. Почему?! Разговор и круг ее понятий самый примитивный и пошлый. Поручик Пирогов, может быть, и обрадовался бы такому обстоятелсьтву, но бедный художник Пискарев не выдержал бы и, верно, сейчас бы сошел с ума, не в силах совместить ангельский вид молодой особы и ее вульгарные, впрочем, самые обыкновенные, понятия.

А теперь представьте такую сценку, похожую для меня на сновидение. Высокие сосны, освещенные солнцем, и горячий песок, не совсем чистый, с примесью дерна, сухих сучьев у травы и с зеленой массой водорослей у воды... Купающихся нет - еще вода холодна. Зато раздолье тем немногим, кто выбрался на природу в один из весенних, уже по-летнему теплых дней.

Вот компания молодых парней и девушек. Как чинно и празднично появились они здесь. Впереди всех вел коляску с грудным младенцем весьма приличный с виду молодой мужчина, а рядом вышагивала высокого роста молодая женщина с красивыми волосами. Это она! Сразу за ними следует группа парней и девушек под стать им, только явно еще не связанных не только узами брака, а ничем не связанных. Лишь двое из них то и дело целовались.

Раздеваясь, все зашумели, загалдели, а из коляски с транзистором у ног ребенка раздался торжествующий голос зарубежного певца... И в мире высоких сосен, освещенных солнцем, с видом на тихую, светлую воду залива, что-то резко изменилось. Никто не думал купаться, все боялись холода, зато тотчас достали из-под коляски три бутылки вина, вместо закуски стали поспешно закуривать. Женщины пили и курили наравне с мужчинами. Напиться они не могли и не хотели, просто это был некий ритуал, во исполнение его все и делалось. Они говорили заведомо всякого рода глупости и хохотали, пугая весенних птиц в кустах, и те надолго замолкали. Они “отдыхали”. Все они были не какие-нибудь бездельники, бесплодные отпрыски богатейших фамилий по ту сторону моря, а работяги, как они говорили о самих себе. Умели вкалывать, зато умели и “отдыхать” на всю катушку.

А те двое, теперь лежа на песке, чуть в стороне от других, назойливо и слепо целовались.

Все это осталось в памяти моей возмутительным и пошлым наваждением. Впечатление такое, как от сценки между Гигантом и Блудницей в “Божественной  комедии” Данте: он бьет наотмашь свою преданную подругу за единый ее взгляд в сторону Поэта.

Только во сне, в жутком сне все смешивается - и добро, и зло, и чистота, и грязь. Но это был не сон.

У нее уже двое детей. Навещая приятеля на даче, где я и познакомился с нею, изредка вижу ее, обыкновенно с детьми... Ведет за руку старшего, а впереди катит в колясочке малыша... В последний раз видел ее на велосипеде... Я не показываюсь ей на глаза, но мне кажется, она всегда знает, когда я из-за сосен слежу за нею... Она взглядывает в мою сторону, слегка встряхивает головой и, заторопившись, проходит или проезжает мимо...

Теперь она все чаще грустна, и эта грусть ей идет. Теперь у нее трудная пора. Она стоит, говоря философским языком, перед выбором, который каждый человек рано или поздно должен сделать. На то нам и дан разум.

И вы, Марина, стоите перед выбором. И это хорошо. Потому что выбор один. Альтернативы нет. Дело не в вашем замужестве, хотя это важный повод и случай для нравственного выбора, который определит вашу человеческую сущность и будущность.

Прощайте! Обо мне не жалейте. Я вас люблю, и на том спасибо. Вы одарили меня тем, что хорошо знали Данте, Петрарка, Пушкин: безответная любовь и есть высшая форма любви”.

VII

На этот раз Марина едва дождалась и раскрыла письмо Стенина с большим нетерпением, ожидая окончательных разъяснений... Только вот - относительно чего? Она сама уже хорошенько не знала. В первую минуту письмо сильно задело ее, в особенности в той его части, где упоминается о Гиганте и Блуднице, вообще пляж, молодая компания, в которой она узнала Славика с его приятелями и себя в одну из веселых, безалаберных минут, впрочем, довольно невинных. Марина сначала невольно рассмеялась и влруг заплакала. Но тут же усмехнулась при мысли, как давно она не плакала, уже и не припомнить... И ей было приятно поплакать, точно что-то тяжелое оторвалось от сердца.

Она полулежала на тахте и, поплакав, даже вздремнула немножко, так, не совсем забываясь и точно грезя наяву: “Я вас люблю, и на том спасибо”. Чудак, право, это какое-то донкихотство в новом роде! Конечно, он правильно сделал, что не женился на этой Тане. Устроила бы она ему жизнь! Но как он одинок... И дело даже не в его инфантильности, она в конце концов ему идет, а в его непостижимом одиночестве. А он словно не сознает его или сознает, как свою свободу... Он словно вне времени, как человек, который действительно прожил две-три жизни... Он представлялся одновременно и старым, и юным. Он поведал ей историю своей души. Это непрерывное, по-детски живое, органическое развитие человека, в чем прослеживается не только его судьба, но и жизнь общества в известный период, вселяло в ее душу оптимизм.

Хотя он в очередной раз распрощался с нею, ей хотелось написать ему: “Вы превращаетесь для меня в миф, в некий символ... Но этого я не хочу, я хочу вас видеть таким, каков вы есть, я хочу, чтобы вы любили меня и никогда не покидали... Теперь я знаю, не я вам нужна, как вообразила я себе (пустое самомнение юности), а вы - мне... Мне нужно пройти хотя бы часть того пути, какой вы уже прошли. Кто же мне поможет, если не вы?”

Марина очнулась. Людмила Ивановна, вернувшись из магазина, заглянула к ней.

- Ты дома? Что, опять письмо получила? От Михаила Стенина? Интересно?

- Если хочешь - прочти.

- Можно?

Марина поднялась и прошла на кухню, захватив мамину сумку с продуктами. Выкладывать из сумки покупки она любила с детства.

- Послушай, Марина, - с недоумением спросила Людмила Ивановна, выходя к дочери, - о чем это он пишет?

- О себе.

- Нет, он любит тебя и предостерегает от замужества!

- Разве он не прав? Кому нужно мое замужество?

- Он любит тебя!

- Это его дело.

- Какое он имеет право вмешиваться в твою жизнь?

Беспокойство Людмилы Ивановны легко было понять, но Марина, как нарочно, упорствовала и выводила мать из себя. Людмила Ивановна схватила дочь за руку, чтобы сейчас же пойти к Стенину, но тут пришел Славик.

- Пойдешь и ты с нами! - властно приказала Людмила Ивановна, сумбурно передавая ему содержание письма, считая и его оскорбленным этим вмешательством.

Марина, которая уже не знала, плакать ей или смеяться, все же сохранила самообладание, улыбнулась грустно и посоветовала матери просто позвонить и высказать Стенину все, что она о нем думает.

Людмила Ивановна опомнилась. Она даже поправила прическу перед тем, как снять трубку. Марина продиктовала номер телефона и увела Славика на кухню.

Стенин отозвался быстро, и разговор был вполне корректен.

- Простите, ради бога! Вас беспокоит мама Марины. Прежде всего хочу сказать, что мы все, всей семьей, с большим интересом читаем ваши статьи... Да... О многом хотелось бы расспросить вас, да нынче вот голова не тем занята. Марина выходит замуж... Вы знаете? Спасибо, спасибо! Но, понимаете, женихи страшно ревнивы... Ваша переписка...

Михаил Стенин усмехнулся, обещал больше ничем не возбуждать ревности жениха и попросил позвать к телефону Марину. Поколебавшись, Людмила Ивановна все же позвала дочь.

- Кажется, вам досталось из-за меня и от мамы, и от жениха? - спросил Стенин.

- Мне? Скорее им от меня, - отвечала Марина сердито.

- Что вы хотите сказать?

- Не сразу, когда соберусь с мыслями, я вам напишу.

- Но нам как будто запрещают переписку...

- Ответа не потребуется, как вы не требовали его от меня. Все будет по-вашему! Прощайте!

Прошло лето. Вскоре по возвращении из отпуска Михаил Стенин получил письмо от Марины Лазакович. Она писала: “Я сделала все, что вы требовали от меня с первой минуты нашей встречи. Имеется в виду ваш нравственный максимализм. Я рассорилась с родителями, порвала с женихом, я близка к тому, чтобы бросить институт, куда поступила бессозательно, по выбору родителей (а они известно чем руководствовались)... Ума не приложу, как вы, все время отстраняясь от меня, достигли этого? Если бы я полюбила вас, тогда бы еще можно было это понять. А ведь я не люблю, скорее сержусь на вас и испытываю досаду. Никого и ничего не боялась я в жизни, а теперь всего боюсь. Я вздрагиваю от грубого слова в случайном разговоре мужчин и женщин в автобусе, на улице... Я краснею от нескромного взгляда... Я не нахожу себе места, когда родители переругиваются, на что никогда не обращала внимания, как дети то делают и - для своего возраста - весьма разумно. Поистине я теперь представляю собою слабый пол - и больше ничего. Я чувствую себя беззащитной, легкоуязвимой, но в чем-то и сильной. Мне кажется, я могу пойти на подвиг, на самопожертвование, хочется в жизни чего-то большого, яркого.

Как видите, мне мало “красоты в ее собственной, идеальной сфере”. Теперь я отчетливо понимаю цель вашей исповеди или эссе: вам хотелось пробудить мою душу, вы достигли ее. А дальше что? “Пусть вас носит судьба”?

Впрочем, этот вопрос я ставлю не перед вами. Жизнь все решит.

М. Л.”

Фраза “Пусть вас носит судьба” была из последней повести Антона Павловича Чехова “Невеста”. Марина вольно или невольно отвела ему роль “Александра Тимофеевича, или попросту Саши”, которого героиня, перевернувшая свою жизнь под его влиянием, любила, как хорошего, самого близкого человека, ясно сознавая при этом, что “от его слов, от улыбки и от всей его фигуры веяло чем-то отжитым, старомодным, давно спетым и, быть может, уже ушедшим в могилу”.

Если и не Марина, то Михаил Стенин все чаще смотрел на себя именно так.

Но от прошлого до будущего - всего один шаг, миг настоящего. Не принадлежа еще прошлому, Михаил Стенин впервые в жизни думал о наступающей старости со смирением, в котором сквозила своего рода важность зрелого мужа или глубокого старца. Он знал, что вступает в период свершений и, не осуществив своих планов хотя бы в главнейших чертах, не умрет. А замыслов накопилось много.

Кто знает, может быть, тот, кто был долго молод, да не в усладу себе, а перерабатывая и усваивая всю человеческую мудрость и культуру, проживет и в старости не одну жизнь?

Остается добавить, что переписка и телефонные звонки между Мариной и Стениным на этом не прекратились, да и трудно было им это сделать. Через год после описанных событий Марина вышла замуж за Стенина, который на новом витке своего развития нашел, что отказываться от жизни нельзя, что жизнь, какая бы она ни была, и творчество - взаимосвязаны. Наконец он стал Мужем, в котором детскость составляет одно из самых привлекательных свойств.

Есть читатели, которым не нравится счастливый конец. Я не считаю его таковым. Впереди - еще целая жизнь...

- Но это же давняя история. Интересно, как сложилась у них жизнь, - проговорила Катя.

- А как сложилась жизнь у девушки из предместья? – шутливо усмехнулся Виталий Ивик.

- Это же почти готовый сценарий! – воскликнул Вадим. – Кто автор?

У хозяйки давно был накрыт стол, поэтому обсуждение решили совместить с ужином, но, конечно, отвлеклись, а после вечерней прогулки застали Анастасию у овального столика. Она приготовилась рассказать историю из жизни одной семьи, знакомой ей с детства.

Все быстро расселись и утихомирились, ожидая нечто необычное. Анастасия заговорила с легкой улыбкой в глазах:

Одинокий молодой человек

Проснувшись, Саня лежал в постели. Вчера он вернулся из деревни, через неделю в школу, вольная пока птица, как хорошо!

Его папа, Сергей Павлович Букин, позавтракав кое-как, одевался перед трюмо. Невысокого роста, коренастый, с лысеющей головой, он имел преуспевающий вид, хотя вечно спешил, волновался и обижался на кого-то. Он давал сыну веселым голосом поручения – сходить в универсам, заплатить за квартиру (просочил, все некогда!), позвонить матери…

- Хорошо, папа! – отвечал Саня, щурясь от света, еще сонный. – У-а-у! Будет сделано.

С тех пор, как папа овдовел, то есть умерла его вторая жена, Саня жил с ним и не уклонялся от хозяйственных забот, что было удивительно, так как он вечно витал в облаках.

- Обязательно позвони матери!

Саня понимал, почему папа настаивал на этом: маме он должен показаться, чтобы та навела порядок в его гардеробе к новому учебному году, с учетом его нового роста.

- Тебе бы не худо, Саня, увидеться и с дядей. Ты написал хоть одно письмо ему за лето?

- У-а-у! – Так хорошо он зевнул, что отвечать уже не хотелось. – Нет, папа.

- Эх ты! Он будет недоволен. Ты же его знаешь…

- Да я собирался, папа, пробовал… Не получилось.

- В стихах, что ли, пробовал?

- Да нет, прозой. Вот проза и не дается.

- Поэт! – захохотал Сергей Павлович, уходя. – Гуд-бай!

После такого хохота нечего было думать еще вздремнуть. Саня почувствовал себя задетым. Вся его жизнь прошла в скитаниях, но он до сих пор, по крайней мере, не жаловался на судьбу. Родившись в Ленинграде, он помнил заполярный Норильск и Громово (поселок под Ленинградом), - родители его жили то врозь, то вместе, пока не выяснилось, что папа их бросил ради какой-то особы в Ленинграде, где и поселился вновь. Саня продолжал ходить в школу в Громове у бабушки, а мама работала библиотекарем в Норильске, пока тоже не вышла замуж и не обменялась на Ленинград.

Сане казалось, что большую часть своей жизни он провел на вокзалах и в полетах – в постоянном ожидании кого-то и чего-то… Наконец и он перебрался в Ленинград, где бывал проездом много раз, и, считая его своим родным городом, любил, изучая по книгам и карте, а ныне ни дня не мог усидеть дома… Странно было чувствовать себя пришельцем в родном, столь знакомом городе, и в этом заключалась некая тайна его судьбы.

Он ехал в трамвае (он действительно ехал), вместе с тем видел себя как бы со стороны, где-то впереди, и ехал он буквально по стенам знакомых зданий, с ним рядом сидел дядя Олег, очень похожий на папу, только выше ростом и тоньше лицом, одетый аккуратно, вполне прилично, но не очень-то современно.

Папа одевался куда более изысканно и модно, умея, как говорила мама, зашибать деньгу. “Что, папа – мошенник?” - спрашивал Саня, словно бы еще не понимал многих вещей. “Он, конечно, мошенник, только на свой лад”. – “Как – это?” - “Представь себе: человек работает оператором газовой котельной при жилконторе. Кто он?” - “Как – кто? Ты же сказала: оператор…” - “Так у людей. А когда Сергей Павлович работает оператором, это только видимость, ну и заработок, ну и жилплощадь в придачу, само собой разумеется… Он студент! И студент не вечернего или заочного отделения, нет, это слишком просто, он студент дневного отделения, получающий стипендию. Как это называется? Разве не мошенничество? Так он всю жизнь. Обмана прямого как будто и нет, ест за двоих, работает за троих, а еще… Ну об этом тебе рано знать”.

Дядя Олег, как и папа Сани, тоже окончил университет. Вскоре он поступил в аспирантуру, но, неудачно женившись, как говорили, затянул работу над диссертацией. Если папа был из тех мужчин, кто бросает женщин, то дядя Олег был, видимо, из тех, кого бросают женщины.

Саня, сидя у окошка в трамвае, щурился, точно всматривался в даль. Конечно, он грезил, то есть пребывал в том особенном настроении, которое поэты называют вдохновением. Ему часто представлялось – во сне и наяву – одно из первых его впечатлений от дяди: в пору, когда он был женат, а Саня еще совсем мал, лет восьми… Он гостил у дяди. Дядя Олег сам купал его в ванне… Саня был уже довольно крупный мальчик, с длинными ногами, неловкий и по-деревенски застенчивый… И с тех пор Сане казалось, что дядя Олег всякий раз, как он появлялся у него, устраивает ему ванну, душ, трет ему мочалкой спину и окатывает водой. С дядей нелегко. Он всегда требовал полного и ясного отчета: как прошел год, как Саня жил, что читал, как папа, как мама, а потом – как мачеха, что отчим… А это всё были очень трудные вопросы.

Однажды, прилетев из Норильска, Саня и его мама, чтобы на ночь глядя не тащиться электричкой в Громово, заехали к дяде Олегу. Перед тем они, наверное, долго не виделись. Ведь когда папа влюбился, как неоднократно слышал Саня, он привел молодую девушку к брату и сказал, что это первый раз он по-настоящему полюбил, мол, думает, развестись с Люсей, то есть с мамой Сани, и дядя Олег поверил, что у папы настоящая любовь, какой он не испытал с мамой Сани. Таким образом, мама считала, что не только папа, но и его брат предали ее, и она долго не видалась с дядей Олегом. Но с тех пор как дядя выпустил тоненькую книжку в издательстве Ленинградского университета, то есть как бы определилась его будущность, мама всегда вспоминала о нем как об очень близком человеке, за которого следует держаться Сане. И она, преодолев себя, заехала с Саней к его дяде.

Открыл дверь он сам и не сразу узнал их. Мама располнела и сделалась в движениях своих чуть ли не вульгарна, к тому же носила короткое, по моде, платье, как девчонка, - это при ее полных, некрасивых ногах.

- Людмила? Это вы, жена моего брата? – переспрашивал дядя Олег, шокированный, вероятно, ее видом, и Саня не мог не почувствовать, в чем тут дело. – Простите! Так неожиданно.

- Жена? – рассмеялась мама. – Соломенная вдова, вернее будет сказать.

- Простите! А, это мой племянник! Ну здравствуйте! Откуда вы?

Мама, чтобы разбить лед, вытащила припасенную на случай бутылку какого-то вина. А искренняя ее радость по поводу выхода в свет книги и вовсе смутила дядю. “Какая книга, - говорил он, невольно улыбаясь, - так, брошюрка”.

- Начало, начало!

Восторг мамы был, видимо, приятен дяде, потому что папа уже давно поговаривал о том, что Олег – как ни грустно – “ушел в песок”. Она вспомнила, как Сергей привел ее, молодую жену, познакомить с братом. И вот так же наскоро был собран стол, выпили вина, поговорили о том о сем и разошлись.

Как давно это было! И какие, в сущности, они были еще дети!

- Я помню, - говорила она, - хорошо помню, как мы возвращались домой через весь город… Было холодно, темно… И я готова была заплакать… Только-только по горячей, безрассудной любви вышла замуж за доброго молодца – и грустно отчего-то до слез. “Ах как жалко! – говорила я Сергею, который был очень доволен тем, что его младший брат от души мне понравился. – Если бы я знала его, ни за что не вышла бы за тебя! Почему ты раньше не познакомил нас? Ах какая ошибка!” Вот так я убивалась в тот далекий апрельский день, когда свел нас Сережа. Вероятно, это было предчувствие, что жизнь у нас с ним не сложится. Так оно и вышло!

Когда мама вышла замуж во второй раз, пришли трудные дни для Сани. Он перебрался из Громова в Ленинград, но поселился не у нее, а у отца, у которого в это время умерла молодая жена. К отцу надо было привыкать и, главное, жалеть его, то есть не жить своей волей, как привык. Хуже было встречаться с мамой. Необычно до странности. Он узнавал ее, ее облик, улыбку, широкую, милую, которая то разгоралась, то быстро гасла, и она точно задумывалась о чем-то серьезном, трудном. Он узнавал ее вещи и даже обстановку в ее новой квартире, но у мамы для него не было места, кроме как на кухне, где она старалась всячески его побаловать, потому что готовила отлично. И это казалось обидно и горько.

Мама, обычно крайне словоохотливая, о новом муже молчала. А затем она, где бы они ни встретились, принималась плакать. “Ужас! Ужас!” - говорила она, как во сне, словно ее поместили в одну клетку с неким чудовищем. – Боже мой! Я не вынесу этого!” - говорила она, поспешно закуривая.

Человек действия, она подала на развод. Летом она часто приезжала в Громово, похудевшая, похорошевшая, одетая строже и лучше, чем когда-либо. И тут Саня увидел, соединил в своем воображении мать и дядю – и выскочил из трамвая… “Ах господи! Как просто! Почему я раньше не мог сообразить!” Со всем пылом отроческой своей мечтательности Саня решил действовать.

- Мама! Я приехал! Когда мы увидимся? Конечно, здоров. Понятно. Есть.

- Дядя Олег! Это я. Как живете? Я буду на площади Искусств, у памятника Пушкину. Да.

В сквере на площади Искусств, чуть в стороне от памятника, за деревьями, прохаживались Саня и его мама Людмила Ефимовна, среднего роста, подвижная, в легком летнем платье с поперечными оборками, вполне хорошенькая женщина. Только угадывалось что-то тяжелое не то в характере, не то в настроении в эту минуту. На взгляды проходящих мимо мужчин она не обращала внимания, глядела куда-то в сторону, но, разговаривая с сыном, улыбалась с явным расчетом на публику.

Между тем Саня говорил, не без смущения сознавая, что на них из-за живости его матери обращают внимание:

- Мама, мама! Ты только не смейся. Прошу тебя. Я хочу сделать тебе очень важное, жизненно важное для нас предложение. Ты не сердись, хорошо?

- Ну говори, говори же! Я навострила уши и слушаю тебя внимательно, как ни одна мать не слушает сына.

- Мама!

- Молчу и слушаю.

- Поскольку тебе ужасно не повезло с моим отцом, как ты много раз толковала…

- Так что же ты мне напоминаешь, негодный мальчишка! – Мать, только что улыбавшаяся очаровательно, надулась и даже ударила его по руке.

Саня, кажется, готов был заплакать, но превозмог боль, душевную боль за странную, непостижимую переменчивость в матери.

- Поскольку тебе не менее круто не повезло и со вторым мужем…

- Да ты, кажется…

- Мама! Я же просил тебя не сердиться, и ты обещала. Выслушай меня, пожалуйста!

- Ах мой философ! Говори, говори наконец! Я очень рада, что ты нашел время подумать обо мне… Утешенье мое! Радость моя!

- Мама! Поскольку речь идет о твоем счастье и моем спокойствии, вот я хочу, чтобы ты позволила мне выбрать тебе мужа.

- Что? Я не ослышалась? Мужа? Тебе выбрать мне мужа? Ха-ха!

На глазах Сани показались слезы, он тяжело дышал.

- Впрочем, изволь. Кого ты имеешь в виду?

- Мама, - в голосе мальчика звенели слезы, - это пока секрет. Необходимо, чтобы ты привыкла к мысли о замужестве, если вообще это может случиться еще раз, по моему выбору.

- Если серьезно, милый, ты немножко поздал. У меня есть жених.

- Это ужасно. Кто он?

- Ты его не знаешь. Это он устроил меня оператором ЭВМ в НИИ. Но я вас познакомлю. Я даже думаю, что он тебе понравится.

- А я так сильно сомневаюсь…

- Ну хорошо! У меня, дорогой мой, будет выбор. Где ж ты нашел мне жениха? Надеюсь, не в деревне?

- Мама! Это дядя Олег.

Людмила Ефимовна не рассмеялась.

- Коротко и ясно, - произнесла она.

Удивительно, ведь это была и ее тайная мысль, нечто вроде девичьей мечты о лучшей судьбе, которая обыкновенно остается втуне и оживает в любви к сыну, может быть. Это идеальная сторона дела. А житейски? Тоже, вне всякого сомнения, наилучший вариант для сына, для нее самой – для победы над Сергеем, который всегда ревниво относился к младшему брату.

- Хорошо, Саня. Только это невозможно, - серьезно и взволнованно отвечала мать сыну. – Я всегда боялась его как огня. Этот не чета твоему отцу. Ты ведь никому ничего не говорил, кроме как мне, да?

- Конечно. Тебе неприятно, мама?

- Нет, дорогой мой, грустно. Как мы спешим все испытать, боясь не успеть, а не остается времени на самое лучшее, ради чего только и стоит…

Людмила Ефимовна замолчала, задумавшись.

- Мама, а я не все тебе сказал. Я позвонил и дяде. Он велел мне подождать его здесь.

- Здесь?

- Да. Он должен вот-вот подойти. Но он ничего не знает. Ты можешь быть спокойна.

- Когда это я бываю спокойна? Ну хорошо. Можно ли мне закурить, как ты думаешь? Ведь он не курит.

- Кури, конечно. Ты же не любишь себя стеснять, как и папа…

Саня вздохнул.

- Это упрек? Послушай, Саня, это удивительно: ты совсем взрослый юноша!

Людмила Ефимовна не успела закурить, как из-за деревьев по боковой аллее подошел к ним не очень высокого роста молодой мужчина с сильно поредевшими волосами. Это и был Олег Букин.

Здороваясь за руку с племянником, он не сразу обратил внимание на Людмилу Ефимовну.

- Как ты вырос, Саня! – воскликнул Букин, широко и весело заулыбавшись.

- Да, дядя Олег, - отвечал Саня вполне серьезно, - меня чаще называют не мальчик, а молодой человек.

- Да, да, молодой человек, - подтвердила Людмила Ефимовна, с ласковым смущением поглядывая равно как на сына, так и на его дядю.

- Я снова не узнал вас! – удивленно рассмеялся Олег Букин. – Невероятно, как это нынешние женщины долго сохраняют молодость! Вечно молоды!

- Стараемся. Иначе зачем и жить, - отвечала Людмила Ефимовна, явно польщенная. – Как ваши дела? Творческие и сердечные? Впрочем, успеем обо всем поговорить. Предлагаю, друзья, поехать ко мне. У меня дома все есть. По привычке набираю всего, что попадется хорошего, а сама почти ничего не ем – соблюдаю диету. – И тут слегка повела плечами, как бы демонстрируя гибкость и относительную стройность фигуры. – Саня! Олег! Поехали! Ради такого случая возьмем такси.

Запахло настоящим приключением. Машина сделала круг по площади Искусств и выехала на Садовую. Людмила Ефимовна усадила рядом сына (Олег впереди), шепталась с ним о чем-то оживленно и тут же рассеянно поглядывала в сторону. Живость и переменчивость ее настроения были поразительны.

“Нет, она не вульгарна, как мне иногда казалось, - подумал Олег Букин, тоже охваченный почти детским чувством нежданного приключения, - и пошлости в ней нет. Она настоящая. И сколько в ней жизни! Откуда? И что это значит?”

Переехав Неву и Охту, на Большеохтинском проспекте остановились.

- Олег, вы гость. Плачу я, - сказала Людмила Ефимовна. – Выходите.

- Ну нет, - возразил Олег и расплатился. Чего он терпеть не мог, это когда женщины командуют. – Людмила Ефимовна, мы с Саней заглянем в книжный магазин. Сейчас придем.

- Хорошо! А то я боюсь, у меня дома беспорядок.

В книжном магазине с отделом канцелярских товаров набрали, кстати, тетрадей для Сани. Дядя Олег, по своему обыкновению, расспрашивал, как провел лето, что читал, как отец…

- Работает, - сказал Саня и с оживлением заговорил о другом: - Дядя Олег, один папин товарищ попал в больницу…

- Что?

- Представьте себе: он возвращался ночью домой под… ну, был, видимо, пьян… И вдруг навстречу ему две фары. Он решил, что это два мотоциклиста, и встал между ними… А это машина шла – и чуть не насмерть. Чудак, правда?

Олег не сразу понял, о чем идет речь, он вообще опасался, как бы старший его брат не спился. Но был это, верно, анекдот, - и расхохотался. В самом деле, встать между двумя фарами, несущимися тебе навстречу, даже если это мотоциклисты, - решение неожиданное.

Пришли в однокомнатную квартирку Людмилы Ефимовны, отделанную точно для выставки. Сколько сил, времени и денег ей это стоило – Людмила Ефимовна могла без конца рассказывать.

Было уютно, все на месте. Для полноты жизни не хватало лишь шума и небольшого беспорядка, что внесли Саня с Олегом. Угощая гостей, сама хозяйка почти ничего не ела и целый вечер не курила. Саня, поев хорошенько, включил телевизор.

Людмила Ефимовна оказалась весьма осведомленным собеседником. Она даже выписывала два толстых журнала, правда в складчину с сослуживцами.

- Телефона у меня только нет, но будет.

Олег верил: телефон у нее будет. Он с удивлением посматривал на нее и слушал, хотя знал с первой встречи, когда она только-только вышла замуж за его брата, что она такая и есть: подвижная, простодушная, умная, с милым красивым лицом, суетная, глупая и серьезная, остро чувствующая и радости, и горести. И все грани своего характера она как нарочно подчеркивала, играя ими и забавляясь, иногда до слез.

- Милые вы мои, вам пора! Если вам у меня понравилось, приходите еще. Хоть в субботу. Я живу теперь одна, не зову ни подруг, ни приятелей, надоело всех развлекать, а самой лишь плакать. Саня! Как бы я хотела жить с тобой вместе!

- Устроится все еще как-нибудь, - проговорил Саня, целуя мать и взглядывая на дядю, словно спрашивая, не хочет ли и он последовать его примеру. Взглянула на Олега и Людмила Ефимовна – открыто, с увлечением, вопросительно. И вдруг он наклонился и поцеловал ее в щеку и в губы.

Людмила Ефимовна замерла, сдвинула брови, словно он причинил ей боль, и подтолкнула обоих к выходу:

- Идите, идите! Ишь какие нежности! Не забывайте меня!

Закрыв дверь, она пришла на кухню, поспешно закурила и расплакалась. Что-то новое, хорошее открывалось перед нею, хотя рассудком понимала, что из затеи Сани ничего путного не выйдет. Но почему? Почему?

Однако попытка не пытка. Никто – ни Саня, тем более его дядя – не догадывался, что Людмила Ефимовна начала военные действия, разумеется, на свой, совершенно особый лад.

В десятом часу Саня и Олег добрались до Краснопутиловской. Сергей в майке и джинсах на босу ногу хозяйничал на кухне, что-то стирал в ванне, то и дело вытирая руки полотенцем, подходил к телевизору и затягивался, доставая горящие сигареты из самых неожиданных мест… И все это он продолжал проделывать, встретив сына с веселой снисходительностью, смысл которой Саня отлично понял, ведь он не выполнил ни одного поручения, но вины не чувствовал, потому что дело затеял он нешуточное.

За Саней показался Олег, и Сергей вовсе обрадовался:

- Олег! Молодец, что выбрался к нам наконец. Откуда вы?

Саня знал, что его слова ошеломят папу.

- Мы были у мамы, - сказал он с легким вздохом, словно все случилось не по его воле.

- Как! И дядя Олег?!

- Да. Мама нас пригласила на ужин. Ты же знаешь, как мама умеет готовить.

- Ничего подобного, - возразил отец. – Ничего подобного! Я помню, как она варила борщи, - бухает туда, что попало под руку, не глядя, и даже не попробует. А мясо и рыбу мне всегда самому приходилось разделывать и жарить.

- Нет, мама, теперь великая мастерица на все руки. Дядя Олег, ведь это правда?

- О чем речь!

- Впрочем, - отступил Сергей, - за десять лет… Жизнь всему научит.

- А уж я не говорю о том, как мама квартиру свою отделала. Прямо все сияет!

- Что, лучше, чем наша? – Сергей Павлович уделял квартире немало сил и времени, но поскольку ремонтом занимался он сам и почти никогда не доводил его до конца, конечно, никакого сравнения не могло быть.

Саня ушел к себе почитать и готовиться ко сну.

- Ты когда последний раз видел Людмилу Ефимовну? – спросил Олег.

- Люську? Да весной. Не этого, а прошлого года, когда она вышла было замуж и важничала. Хочешь пива?

- Давай. Я тоже тогда ее видел, - рассмеялся Олег. Он был на голову выше своего брата и посматривал на него свысока. Оба стояли у стола. Однако старший брат тоже, как привык с детства, поглядывал на Олега свысока, хотя и снизу вверх. – А сегодня я ее не узнал. Она решительно помолодела лет на десять! А красива была она всегда.

- Красива? Гм, - усомнился бывший муж. – На личико – да. Бюст – хоть куда. А фигурой не вышла, то есть никогда не умела одеваться, все у нее выпирало… Баба и баба. А бабы мне быстро надоедают.

- Нет, она решительно сбавила вес и теперь тонка, подвижна, как в восемнадцать лет, когда ты впервые свел нас.

- Что, она понравилась тебе тогда? – с мечтательным видом спросил Сергей.

- Конечно! Но именно как твоя жена. Вы уже тогда чем-то были похожи друг на друга.

- И ты ей тогда приглянулся. Помню, она чуть не расплакалась с досады, что поспешила выйти за меня, когда у меня есть такой брат. Уверяла, что никогда бы за меня не пошла, если бы познакомилась с тобой чуть раньше. Не в том дело, разумеется, что она в тебя влюбилась или могла бы полюбить, нет. Рядом с тобой я всегда проигрывал в одних глазах и выигрывал – в других. Когда меня предпочитают, мне, конечно, приятно, будем откровенны. Но когда отдают предпочтение тебе, это всегда для меня было хорошим знаком – моментом истины, так сказать…

- Это я знаю. – Олег допил стакан и опустил его на стол. – Я хочу сказать о Людмиле Ефимовне. Знаешь, она в высшей степени талантливая личность. Это есть и в тебе. Но в ней – это сила, блеск, красота, жизнь!

Сергей удивленно вскинул голову.

- Ага! – проговорил он. – Ну и ну! Значит, она принялась за тебя. Ну нет, этот номер у нее не пройдет.

Олег весело рассмеялся.

- Но почему? – возразил он. – У меня всегда было и есть к ней родственное чувство – то, чего, кстати, я почти не испытываю по отношению к тебе и совсем не знал по отношению к твоей второй жене. Странно, до чего эта несчастная женщина оказалась случайной в твоей жизни! А внесла бед и страданий – на всю жизнь.

- Может быть, ты прав, - неохотно согласился Сергей.

- Уже поздно. Мне пора.

- Саня, дядя Олег уходит.

Саня выглянул из своей комнаты и таинственно проговорил:

- Дядя Олег, не забудьте.

- А? Что такое? – насторожился Сергей Павлович.

- Ах, папа, все равно мне надо будет предупредить тебя. На субботу мама позвала нас на обед.

- Как? И меня?

- Нет, о тебе речи не было. Меня и дядю Олега.

- Мне от этого не легче! – Сергей Павлович шумно вздохнул и вспылил: - Черт! Что это она надумала? В субботу я вас к этой дурехе не пущу!

- Почему, папа? Или ты хочешь поехать с нами?

- Еще чего! Она и добивается, чтобы мир вертелся вокруг нее, чтобы мы плясали под ее дудку.

- Она хорошая, папа! – заявил Саня дрожащим от слез голосом. – Она добрая! Она хочет помогать всем. Она бы охотно помогала нам, если бы ты согласился на это. А что ты дуешься на нее, если сам первый бросил ее, да еще с малым ребенком на руках?

- Хватит! Я вижу, она уже успела забрать тебя в свои руки. Она хорошая, она добрая… А я негодяй и подлец…

Олег невольно рассмеялся и распрощался.

Он жил в старом доме, в небольшой коммунальной квартире, с соседями пенсионного возраста, продолжающими, впрочем, работать. В комнате его едва помещались старый диван у двери, шкаф и письменный стол у окна с видом (в отдалении, и то если привстать) на Литейный мост с “Авророй” в устье Большой Невки. Вся стена справа у входа была заставлена книгами – единственная роскошь и отрада одинокого отшельника, ибо, имея такое пристанище, весьма далекое от современных удобств, поневоле станешь им. Приятели не засиживаются, а какая-нибудь приятельница, нечаянно забежав к нему, чувствует себя так, как будто оказалась в его объятиях. Это, конечно, мило, но как можно жить здесь? Так, не обойденный вниманием молодых женщин, Олег Букин жил один, находя свое положение удобным для решительного движения вперед. Он был (по современным меркам) молодым ученым, настоящая карьера которого еще вся впереди.

Он вошел к себе, переоделся, расстелил постель и сел за стол собраться с мыслями. Людмила Ефимовна явилась его внутреннему взору, - в ее глазах, круглых, светло-карих, светилось живое, чистое влечение. Удивительная женщина! И она может одарить тебя счастьем и окружить заботой.

“Да, да! Я могу!” - улыбалась она тихо, словно сдерживая в себе любовь и страсть к созиданию, к жизнетворчеству, тем более сильную, что ее постоянно сбивали с пути истинного то обстоятельства, то мужчины.

“Я верю! – отвечал он ей. – Но беда в том, что ты была и останешься в моих глазах женой моего брата”.

“Соломенной вдовой, - проговорила она, ломая себе руки. – В том-то и драма моей жизни!”

Он выключил свет и растянулся в постели, но все равно разговаривал с Людмилой Ефимовной, закрывая глаза, то есть уже погружаясь в сон.

Братья виделись редко. Слишком самостоятельные и нетерпеливые в суждениях, они не искали опоры друг в друге, а если сходились, то, о чем бы между ними речь ни зашла, например о дрейфе материков, о битниках или “культурной революции” в Китае, все рождало непримиримые разногласия. Случалось, в горячке спора они вступали даже в драку, и один выставлял другого из своего дома. Правда, уже у дверей гнев сменялся то у одного, то у другого, а чаще у обоих смехом, и братья расходились, вполне отдавая должное друг другу, что на расстоянии уже ничем не омрачалось. Казалось, всегда и во всем они воплощали два начала. Если один был деятелен, другой – созерцателен, если один впадал в иронию и интеллектуализм в восприятии жизни, то другой лелеял в себе наив и природу, если один гордился своим знанием жизни, разумея под ним изнанку жизни, другой презрительно отворачивался от страстей человеческих и т.д. При том при всем все эти свойства были проявлениями не столько различий их характеров, в чем-то совпадающих и близких, сколько отражали как бы состояние мира, быстрые перемены в нем…

На следующий день вечером Сергей заехал в гараж, долго провозился с машиной, а наутро в ней выехал на работу. Зачем он это сделал, он вполне осознал к концу рабочего дня, когда поспешно подкатил к институту, в котором работала Людмила Ефимовна.

Он не вышел из машины. Опершись о руль, смотрел перед собой, не замечая яркого света и мельтешенья нарядной публики за ветровым стеклом. Он думал, нет, он чувствовал усталость и равнодушие. С годами все труднее становилось жить – чисто психологически, радостей никаких. А там – старость и смерть. Странно, зачем все это?

Вдруг его глаза различили свет, публику и знакомую, отчаянно знакомую головку с девичьей прической “конский хвост”. В светло-желтом, модной ткани, костюме, в самом деле молодая и красивая, черт ее дери! А он уже наполовину поседел и вообще выглядит старше своих лет. Людмила уходила одна. Она пересекла Невский, забежала в парфюмерный магазин и, выходя, направилась в сторону Гостиного. Теперь он мог, проезжая мимо, заметить ее и окликнуть:

- Люся! Садись! Подброшу, куда тебе надо.

Людмила Ефимовна только ахнула. На них смотрели прохожие и невольно оглядывались. Кому могло прийти в голову, что это встретились разведенные супруги? Наоборот, в воздухе повеяло началом романа. Нет ничего легче сыграть минутную роль счастливого существа.

- Сережа! Добрый день! Поехали, - Людмила Ефимовна села в машину, и она понеслась вперед. – Только мне некуда спешить. “Ямщик, не гони лошадей…” - чуть нараспев произнесла она.

- Здравствуй, Люся, - сказал Сергей Павлович дрогнувшим голосом. Он был сентиментален, а с годами – все больше.

- Будет лучше, если ты скажешь прямо, чего тебе от меня надо.

- Так уж прямо, - обиделся Сергей Букин.

- Ты десять лет проезжал мимо, не останавливаясь. Зачем же сегодня?

- Десять лет проезжал мимо!

- А что, не так?

- Красиво сказано!

- Красиво живем. А все горько плачем.

- Ну, Люська! – восхищенно произнес Сергей.

- Я тебе дам Люську!

Сергей Павлович даже голову втянул в плечи, так ее слова прозвучали, - как ударила она ими.

- А, испугался! – Людмила Ефимовна весело рассмеялась.

- Что я хочу тебе сказать… - Сергей Павлович решил высказаться сразу, без обиняков. – Оставь моего брата в покое.

- Ах вот оно что! Это Саня придумал.

- Что он придумал?

- Выдать меня замуж.

- Выдать замуж? За кого?

- За дядю. Это он нас свел. Сватает. А ты против?

- Конечно, против!

- Почему?

- Неужели ты всерьез приняла детскую фантазию?

- Этот мир прекрасен детскими фантазиями.

- Знаешь, ты уже стала рассуждать совершенно, как Олег.

- Между нами много общего. Чему я так рада…

- Оставь его в покое.

- Ну что ты заладил! У него своя голова на плечах, и не чета твоей. Пожалуйста, не вмешивайся. Соблазнять его не стану, а если он полюбит меня – не обессудь, совета ни у кого не спросим. Совет дан.

- Кем это?

- Я тебе сказала: Саней! – с торжеством заявила Людмила Ефимовна. – Останови. Я выйду здесь. Мне нужно. Будь здоров!

Людмила Ефимовна поняла: Сергей не зря забеспокоился; очевидно, Олег отозвался о ней как-нибудь очень хорошо, и она страшно обрадовалась, и тут же одернула себя: “Ямщик, не гони лошадей. Мне некуда больше спешить… Ямщик, не гони лошадей…”

В пятницу Людмила Ефимовна переговорила по телефону с сыном и выяснила, что, хотя отец и пытался запретить Сане ехать с дядей к ней, вынужден был отступить, зато вызвался их сопровождать, чтобы ничего не решали за его спиной, мол, он этого не любит. На одну минуту Людмила Ефимовна огорчилась было до слез, а потом решила: пусть так. Так даже интереснее. Идею Сани, детскую фантазию, не могла же она принять всерьез, а играть имеет смысл лишь в открытую. Насчет обеда она не беспокоилась, а вин и водки нарочно не припасла. В гости ожидала, что ни говори, не посторонних мужчин, а своих, когда обхаживать их особенно не пристало, в ее-то положении брошенной и одинокой.

И все-таки, несмотря ни на что, Людмила Ефимовна отлично понимала, что настал час ее торжества. Главное, не надо теперь спешить. “Ямщик, не гони лошадей!” Песня эта, самый ее мотив, обещали не конец, а начало нового пути. Глупо суетиться и спешить, когда веришь. А она верила. Впрочем, она всегда верила, ошибаясь и получая синяки.

В субботу Людмила Ефимовна встала позже обыкновенного: отоспалась как следует, чтобы выглядеть как можно лучше. И пока готовила обед – звонок. В дверях стоял Саня.

- Ты один? – испугалась Людмила Ефимовна.

- Здравствуй! Почему один? Папа и дядя Олег внизу, у универсама. Спрашивают, не нужно ли чего взять.

- Обед у меня готов, голодными не останутся.

- Ну так я сейчас.

Саня, высокий, с длинными руками, горбился, вероятно, волновался. Ведь для него тоже событие: в кои-то веки всей семьей, существовавшей если не реально, то идеально в его мире, они собираются вместе.

- Саня, ты не волнуйся.

- Да я, мама, против дяди ничего не имею, - вдруг выпалил он, - а люблю папу.

- Что ты хочешь этим сказать? – Людмила Ефимовна затащила сына за руку в квартиру и прикрыла дверь. – Уже взял сторону отца против меня?

- Почему против тебя? Мне в голову пришла простая мысль: отчего бы вам не пожениться снова?

- Пожениться снова – мне и твоему отцу?! Куда тебя еще занесло? Если так дело пойдет, ты, в конце концов, выдашь меня замуж… за папу римского. Отцу сказал?

- Что?

- Свою простую мысль.

- Нет. Но он сам выказался в этом роде.

- Как он выразился? Точные его слова повтори.

Саня замялся.

- Он сказал: “Лучше я сойдусь с нею… снова, чем позволю ей погубить моего брата”.

- Значит, так? Ну, ты сходи за ними. Скажи: ничего не нужно, всё есть. Праздники устраивать рано.

Саня, повеселев, выбежал вон.

“Десять лет! Десять лет – коту под хвост! – в сердцах твердила Людмила Ефимовна, не находя себе места и не зная, как теперь быть. – Прохиндей! Остолоп! Дурак!”

Сергей Букин – как это ни удивительно – искренне полагал, что ему надо спасать брата от своей бывшей жены.

- А ты знаешь, - сказал он брату доверительным тоном, стоя в очереди в универсаме, - это ведь идея Сани…

- Какая идея?

- Он сводит тебя с мамой, желая устроить ее судьбу, то есть выдать замуж за хорошего человека, ха-ха!

Сергей Павлович хорошо знал брата и думал смутить его и даже “обратить в бегство”.

- Какой хитрец! – широко заулыбался Олег. – Нет, как он додумался? А как ты?

- Что – я? – удивился Сергей Павлович.

- Как ты на это смотришь?

- То есть?

- А Людмила Ефимовна знает?

- Конечно! Теперь я думаю, - с важным видом продолжал Сергей Павлович наступать на брата, замечая с удивлением, что тот не шокирован и не обращается в бегство, - все это она сама и придумала, а только делает вид, что мысль о ее замужестве принадлежит Сане… Сама же подсказала ему… Подумала вслух, не замечая этого или нарочно. Вот такие дела!

Братья выбрались из универсама. Олег казался смущенным, но не пытался бежать. Он слегка щурился, высоко поднимая голову. Сергей Павлович испуганно поглядел на него и яснее, чем прежде, заметил, как поредели его волосы. Не только он сам, но и его младший брат, оказывается, уже немолод, и нет у него ни семьи, ни квартиры, и перспектив никаких… Грустно. И идут они к его бывшей жене, будто в ее руках их судьба. Насмешка какая-то.

По ту сторону Невы виднелся Смольнинский собор. День синел и сиял. У универмага “Юбилей” толпились люди. Саня появился с веселым лицом:

- Папа! Мама сказала, ничего не нужно. Праздники устраивать рано.

- Поздно? – переспросил Сергей Павлович.

- Рано!

Теперь Саня почувствовал неловкость перед дядей: ему казалось, что он его подвел и чуть ли не предал, так как его первоначальная идея хотя и была естественна, но ошибочна. Это была плодотворная ошибка, потому что без дяди Олега ничего бы не случилось: папа не забегал бы… вокруг мамы. Саня пошел рядом с дядей и даже просунул свою руку в его, как в детстве.

- Дядя Олег, - сказал он, - как бы хорошо, если бы папа и мама снова поженились, правда?

- Правда! – весело рассмеялся Олег Букин и поглядел в глаза племянника и брата: ах вы интриганы! – Вот идите одни, без меня, и попытайтесь все уладить. Желаю удачи!

Сергей Павлович, казалось, искренне возмутился:

- Вы что, смеетесь надо мной? – Но брата удерживать не стал, а лишь поспешил закурить.

Круг замкнулся.

Обед прошел мирно и весело. Саня то и дело говорил: “папа” или “мама”, соединяя в единое целое бывших супругов, проведших в разлуке и вражде десять лет жизни.

В какой-то момент, уйдя на кухню, Людмила Ефимовна позвала:

- Саня! Нет, Сережа, иди-как сюда! Помоги мне.

- Иду! – охотно отозвался Сергей Павлович, снисходительно улыбнувшись сыну, и первое, что он сделал, это обнял свою соломенную вдову, прося прощенья.

- Хорошо, хорошо, мы поговорим с тобой после, - отвечала поспешно Людмила Ефимовна, роняя – почти что нарочно – чашку из сервиза, хоть жалко ее было.

Снова усаживаясь за стол и разливая чай, Людмила Ефимовна подмигнула сыну. Саня все понял, но почему-то не обрадовался, а почувствовал большую неловкость. Он покраснел и поднялся.

- А можно, я чай буду пить потом?

- Можно. А что ты хочешь делать?

- Пройдусь немножко. На Неве люди с удочками стоят.

- Но ты ненадолго? – сказала Людмила Ефимовна.

Саню как ветром сдуло.

Бывшие супруги снова сошлись, словно успешно завершив бег по кругу в разные стороны в поисках счастья. Тут-то настали для Сани самые трудные годы из всех его детских и отроческих лет и скитаний. Теперь отец и мать, с которыми Саня привык иметь дело в отдельности, оба занялись им – и по многим причинам. Конечно, им довольно сложно было начинать совместную жизнь наново, и Саня служил громоотводом и посредником… К счастью, у него родилась сестренка, и внимание семьи переключилось на нее. Между тем Саня окончил школу и – в смутных мечтах стать не то кинорежиссером, не то сценаристом – пошел в киномеханики, чтобы просмотреть все наиболее интересные фильмы кадр за кадром много раз, а заодно иметь досуг для подготовки к конкурсным экзаменам. Он это сделал по совету дяди – вопреки намерению отца устроить сына в какой-то институт по знакомству.

Весной, еще до экзаменов, к которым Саня не очень-то готовился, его призвали в армию. Дядя считал, что и это хорошо: один его друг именно в армии взялся за ум и, имея стаж, запросто поступил в университет и даже с отличием его закончил. Сане служить было нетрудно (физически он был ловок и вынослив), но грустно. Странно, ему также бывало грустно, когда он выезжал со строительным отрядом в область или в Западную Сибирь. В непривычных условиях он не терялся, наоборот, он с легкостью переносил и усталость, и дождь, и жару, но грусть, большая, таинственная грусть, обволакивала его, как облаком, точнее – как бы тихим ясным светом. После армии, поступив учиться, Саня поселился в маминой квартире по Большеохтинскому проспекту и тоже оказался в непривычных условиях свободы и одиночества.

Не успел он заметить, как пролетели пять лет, и вот теперь он был воистину молодой человек. И на работе (младший научный сотрудник в Институте социально-экономических проблем Академии наук), и среди родных не думали и не говорили о нем иначе, как о женихе. Говорили так, как будто это единственное, на что он еще годен и чем еще интересен. Обидно. Даже родные в Москве высматривали невесту и звали его в гости, не без переговоров с его мамой, разумеется, звали, заранее купив билеты в Большой театр. Саня вылетал в Москву – не свататься, конечно, и в ту же ночь возвращался домой поездом. И нельзя было сказать, что Саня Букин боялся или избегал женщин. Напротив. А о том, что он влюблялся вплошь и рядом, и говорить не приходится. Все это было для него даже слишком горячо, чтобы он мог легко снести все перипетии любви (ухаживаний) или возможной женитьбы. Либо слишком просто, когда девушки как-то бездумно и легко уступали сразу и вдруг. Но чаще девушки оставляли его, находя его странным, существом до крайности инфантильным и абсолютно неуправляемым. У них даже возникало ощущение, что Букин живет тут и еще неизвестно где, может быть, еще в мире детства. Внешне спокойный, одетый хорошо, он был, однако, очень неровен с людьми, особенно с близкими.

Родители – это был уже народ степенный, разумный и вообще добрый – удивлялись: в кого Саня такой? Почему он живет одиноко, точно прислушиваясь к чему-то в постоянном ожидании? Цвел ромашкой, одуванчиком, а вышел чертополох, голубой чертополох романтизма, как выразился однажды Олег.

Была суббота. Саня, по своему обыкновению, встал поздно, в десятом часу. Солнце заглядывало к нему рано утром, а затем уходило в сторону, и создавалось впечатление, что он проспал весь световой день. Досадно и грустно, точно он самое интересное на свете проспал. В ясную погоду под вечер его квартиру снова заливало светом, но уже отраженным – от множества окон напротив, и тогда он усмехался. Только вот над кем? Скорее всего над самим собой. Что с того, что он кончил университет? Он получает теперь немногим больше, чем киномеханик. А его сверстники, самые бесталанные, не кончившие даже порядочного ПТУ, преуспевают каким-то образом вовсю. Впрочем, что значит преуспевать вовсю? Нет, ему бы не хотелось преуспевать вовсю, особенно за счет левых заработков, как отец…

Куда интереснее складывалась жизнь у дяди! Он уже давно защитился, женился, получил трехкомнатную квартиру в новом районе и нередко выстал со статьями в газетах, а однажды Саня увидел дядю в телевизионной передаче “Панорама”: его представили как секретаря партбюро известного в стране художественного вуза. Но самое удивительное для Сани оказалось в том, что Олег Букин говорил серьезно, нервно, умно или вдруг улыбался широко, весело – совершенно как в жизни, но как-то значительнее и лучше, - так и чувствовалось, что человек достиг каких-то вершин в своем развитии, отрешился от мелких пристрастий и страстей, которые его долго водили за нос, и обрел должную полноту и масштабность в восприятии явлений жизни и искусства.

Чем-то обнадеживающим повеяло на Саню даже от знакомых морщин дяди и вполне определившейся лысины.

Саня вспомнил детские честолюбивые мечты – не о славе, нет, а о перестройке жизни с ее неразберихой, для чего необходимо вступить в сотворчество со множеством людей, как показывал опыт жизни дяди, - но вот тут-то у него пока ничего не получалось, кроме идеальных устремлений.

Поднявшись поздно, Саня выбрался в город после полудня. Заглянув в книжные магазины на Невском (все напрасно!), он в нерешительности остановился на остановке у Казанского собора. Посматривая вокруг, он заметил молодую женщину, до странности грустную и знакомую… Саня тотчас вспомнил совсем небольшого роста девчушку, нескладную, неловкую, особенно в брюках, которые не шли к ней; лицо у нее было еще детское, с пухлыми щеками, в светлых очках, золотые локоны… Она пришла работать в кинотеатр “Художественный” почти одновременно с ним и уже покуривала, что вообще казалось нелепостью, так был по-детски чист ее облик… Саня посмеивался над нею, качал головой, а она улыбалась сквозь светлые очки, как из иного, детского или полусказочного мира, так радостно, точно он не осуждал ее, а восхищался ею, то есть, по ее разумению, он проявлял к ней внимание. Взрослый юноша, он держался с нею как с девочкой-подростком – чуть свысока, задиристо и даже, может быть, где-то и грубовато, но с тайным вниманием, можно сказать, с тайной нежностью к уходящему детству. Смешная она была и такая маленькая.

- Тебе бы, Галка, еще в школу ходить! – обронил он однажды.

Она весело рассмеялась и сказала ласковым голосом:

- Саня! А я ведь школу кончила.

- Да ну?

- Вот тебе и “да ну”!

Пока аппарат гудел, прищелкивал и сноп света уносил изображение на экран в темном зале, Галка усаживалась почитать журнал, книгу… Читала она с интересом все подряд.

- Что ты читаешь? – спрашивал он.

Галка поднимала голову, ее чистое личико в светлых очках с готовностью освещалось слегка смущенной, чуть виноватой улыбкой, словно она прекрасно сознавала, что читает с увлечением вздор, вместо того чтобы зачитываться чем-то по-настоящему интересным и важным.

- А что? – спрашивала она смеющимся голосом.

Он брал в руки журнал или через ее головку прочитывал вслух несколько строк, интонацией показывая, какой это вздор на самом деле. Галка начинала смеяться вместе с ним. Иной раз она прятала книгу за спину или чуть ли не под себя, как в школе, и когда он протягивал руку, она вскакивала, отбегала в сторону, и если он не отставал, она все веселее, все неудержимее смеялась, полагая, видимо, что он так с нею заигрывает, ухаживает… Обычно Галка держалась несколько скованно, даже сердито и могла злиться и даже дерзить кому угодно. Но в этих случаях она никогда не обижалась, а всегда очень охотно вступала в игру, хохотала и кричала, выказывая недюжинную жизнерадостность и темперамент.

- Потише вы! – шикали на них, потому что публика в зале, слыша какие-то голоса над головой и возню, оглядывалась и даже смеялась.

Прошло какое-то время, и все чаще он стал заставать Галку на лестнице с сигаретой. Она уже привычно затягивалась, спокойно глядя сквозь светлые очки, о чем-то думала, и тогда ему она казалась уже не маленькой девочкой, а юной женщиной, сохранившей детский цвет лица и пухлость щек.

- Уже курить научилась, - бросал он с упреком.

- А что?

В сердцах однажды он попытался отобрать у нее сигарету: она снова приняла за игру, задорно хохоча, стала увертываться, он схватил ее за плечо – и тотчас отпустил. И никогда не мог забыть: мягкое и упругое, как у малого ребенка, ее плечо нежно и ласково отозвалось на прикосновение его руки, а сама Галка просияла глазами как-то особенно… И стало ясно, что она не остерегается его, нравится он ей или нет, она с готовностью идет ему навстречу – бездумно, без расчета, увлекаясь скорее всего своею собственной жизнерадостностью, чем им, его какими-то достоинствами и силой, - и пойдет ненароком, сдуру или с умыслом, с тайной и для нее самой, может быть, целью до конца, если он того захочет. Мысль в ней еще не пробудилась, зато соки жизни, как в березе по весне, заструились неудержимо и сладко, и куда с этим деваться, что делать, она сама хорошенько не знала.

Она ждала кого-нибудь, а он, хотя и сам пребывал в таком же положении, лишь спустя годы догадался обо всем и помнил о Галке, точно был в нее влюблен страстно, и она разделяла его чувства… “Галка, Галка! Где ты?” - восклицал он иной раз, читая книгу перед сном или уже засыпая. Не странно ли?

Был свежий, словно бы с легким морозцем день начала апреля. Небо над Невским проспектом, над Казанским собором чисто, лишь местами повисли белые клочки исчезающих облаков, и странно было, когда время от времени начинал откуда-то идти снег… На остановке у Казанского собора Саня Букин посматривал на молодую женщину с серьезным и грустным выражением лица. Если бы очки, он бы сразу в ней признал Галку, разумеется, повзрослевшую и несомненно похорошевшую, одетую в модного покроя и цвета демисезонное пальто, в сапожках, чуть сношенных, но как раз по ноге, легких, изящных. На голове мужская меховая шапка. Одета неброско, но обдуманно и прилично, без вызова и деловитости, что обнаруживают баснословно дорогие дубленки и кожаные пальто.

Саня все больше и больше убеждался, что перед ним стоит не кто иная, как Галка, Галина Сергеевна, или как там ее по батюшке. Он радовался про себя тому, как в лучшему изменилась Галка, обрела стать и красоту молодой, несомненно замужней, интеллигентной женщины, матери, может быть, не одного, а двух или трех детей, и самая озабоченность матери и жены отдает в ней той грустью, на что он прежде всего обратил внимание и что идет к ней.

Она, конечно, заметила его взгляды, но никак не отреагировала, то есть раза два взглянула на него без тени улыбки и узнавания. Она вполне могла и не узнать его. Но почему-то ему казалось, что она тоже и даже, может быть, первая, узнала его, а показать не хочет, и тому могут быть причины. Разве они так уж хорошо знали друг друга, чтобы при случайной встрече поспешить возобновить знакомство? Если отношения между ними не сложились тогда, когда они оба были молоды и свободны, что же может быть теперь? Да и она явно не просто грустна и задумчива, а озабочена чем-то и расстроена настолько, что избегает ненужных встреч.

Пришел переполненный автобус. Она спокойно пропустила его и посмотрела на молодого человека: мол, и вы не уехали, - и тут нечто вроде улыбки промелькнуло в ее милых, знакомых, теперь таких женских глазах, - она чуть прищурилась.

- Галка! – произнес неожиданно для самого себя Саня Букин.

Удивление и какая-то мука отразились на ее грустном и серьезном лице.

- Вы? – спросила она.

- Букин. Александр Букин, - заговорил он с какими-то новыми для него самого интонациями в голосе. – Вы могли меня и забыть. Не мудрено, сколько лет прошло с тех пор, как мы с вами… в “Художественном”… Вы могли меня забыть, а я помнил! Это странно, не правда ли? Я помнил о вас, и хотя вы изменились совершенно… настолько… к лучшему, что и ожидать нельзя было…

Молодая женщина наконец чуть улыбнулась и отошла от толпы на остановке – к дорожке сквера перед Казанским собором.

- Галка? – переспросила женщина, и глаза ее наполнились слезами.

- Что с вами? У вас несчастье? И на остановке вы стояли такая грустная, прямо жалко.

- Нет, ничего. Так, я вспомнила вас, - улыбнулась она, смахнув слезинки с лица.

- Вы спешите? Может быть, где-нибудь посидим, перекусим, кстати, - предложил Саня Букин. – Столько лет не виделись!

- Да. Ну кто вы, что вы? Помнится, вы мечтали стать кем-то там?

- Эх, Галка! – вздохнул и махнул рукой Саня.

- Что так? – с сочувствием заглянула она в его глаза. – Впрочем, и я мечтала… Вы не курите? Дома я не курю, но сейчас я бы закурила, - прервала она себя на полуслове.

Он достал пачку сигарет, и они, стоя на виду прохожих на Невском, закурили. И снова откуда-то пошел снег.

- Галка, - говорил Саня с оживлением, для него довольно-таки редким, - вот ты закурила, я тебя все больше и больше узнаю… Хотя, надо сказать прямо, тогда ты была все равно что гадкий утенок, а нынче…

- Гадкий утенок! – грустно воскликнула молодая женщина. – Бедная Галка!

- Почему же бедная? Если вы…

Он не находил слов для выражения своего восторга, женщина чуть улыбнулась и заторопилась:

- Я все-таки поеду. Мне пора.

- Я провожу вас.

- Нет, нет!

- Но мы встретимся, Галка?! – вскричал Саня, устремляясь за нею с отчаянием и тоской, удивившей женщину. Она обернулась к нему с изумлением и, как бы успокаивая, коснулась его руки.

- Если хочешь, - сказала она. – Только я найду тебя сама.

Он поспешно написал на листке из записной книжки номер своего телефона и отдал ей.

- Галка! Непременно позвони. Я буду ждать!

- Да, хорошо! – И она протиснулась в автобус. И сразу ее заслонили, затолкали. Саня чуть не взвыл и пожалел, что послушался ее и не отправился ее провожать. Обычно спокойный и несколько меланхолично настроенный, Саня подпрыгнул на месте, махнул рукой, очевидно, в досаде на себя и зашагал куда глаза глядят.

Весь день ему казалось, что в жизни его что-то переменилось к лучшему, что-то очень хорошее произошло… Поздно вечером он добрался до дому, уже буднично настроенный, и Галка отодвинулась куда-то далеко. Конечно, она замужем, дети, наверное, муж из интеллигентов, иначе бы Галка не переменилась к лучшему настолько, что ее просто не узнать, - небо и земля… В семье своей она вполне счастлива, а то, что была грустна или тихо серьезна, - это от усталости, а может быть, от сознания счастья, когда человек не впадает в самодовольство и снобизм.

Саня включил приемник и сел за стол почитать на сон грядущий. Как человек думающий, горячо, хотя и подспудно, переживающий многие события и явления жизни, он засыпал плохо. За столом, над книгой, правда, он мог и вздремнуть, но в постели сон отлетал… И вот буквы замелькали то ярче, то слабее, будто водил он перед глазами лупой, как вдруг зазвонил телефон.

- Алло! Алло! – Женский голос просил и требовал его как можно скорее отозваться.

- Галка! – узнал он.

- Это я, - отвечала она. – Что ты делаешь? Ты один? А голоса?

- Минутку. – Он выключил приемник.

- Я звоню из автомата, - заторопилась она.

- Откуда?

- У метро “Площадь Восстания”.

- А где ты вообще живешь?

- Вообще далеко.

- Я сейчас к тебе подъеду.

- Разве ты так близко?

Он сказал где.

- Сиди, - рассмеялась она. – Я сама подъеду. Не удивляйся. Я все тебе объясню.

Она подъехала на такси. Он встретил ее на улице и привел к себе. При ней, когда они встретились на Невском, кажется, ничего не было. Теперь – сумка и модный матерчатый баул.

- Ты куда это собралась на ночь глядя? – спросил Саня.

- В командировку, - рассмеялась она.

Расспрашивать в его положении было неудобно, а Галка не пускалась в объяснения, присматриваясь к нему.

- Ты живешь один. Как хорошо! Ух, совсем забегалась.

- Кофе? Чай?

- Ах да! Ведь я ничего не ела с того часа, как мы расстались на Невском…

- Так идем на кухню. Сообразим что-нибудь.

- Сообразим? – рассмеялась она.

На ней было нарядное, светло-серое платье, в котором она выглядела и стройнее, и женственнее, чем прежде, однако с той же молодой силой, столь памятной для него.

- По правде, я бы не отказалась выпить немножко вина. Найдется?

Нашлись и вино, и кое-какая еда. Гостья, несомненно таящая в себе какое-то несчастье, повеселела, оказалась настоящей красавицей, молодой и яркой.

- Ох! – говорил Саня, ударяя себя по лбу. – Уж не снится ли это мне?

- Я совсем не пью и вот опьянела, смотри-ка!

Саня уже начал между тем побаиваться, что это отчаянное веселье кончится слезами, истерикой, к чему он был совершенно непривычен. Но она точно забыла все беды, если они и были… Говорила о Фолкнере, о Михаиле Булгакове (“Мастер и Маргарита”), авторах столь же трудных, как и модных, читала даже стихи наизусть… Казалось уже невероятным, что это Галка. Она и не она, скорее всего не она.

- Галка, можно у тебя спросить?

- По секрету?

- Да.

А она вдруг произносила:

Что ж делать?.. Речью неискусной

Занять ваш ум мне не дано…

Все это было бы смешно,

Когда бы не было так грустно…

- Послушай, ты Галка?

- А кто же я? Не знаешь? Я, может статься, привидение. Нынче снова поветрие на чудеса.

- Привидения не бывают столь прекрасны, как ты. Ты и не греза моя, это я знаю точно.

- Хочется мне произнести сейчас одну из “Молитв” Лермонтова. Знаешь, какую?

Я, матерь божия, ныне с молитвою

Пред твоим образом, ярким сиянием,

Не о спасении, не перед битвою,

Не с благодарностью иль покаянием,

Не за свою молю душу пустынную,

За душу странника в свете безродного;

Но я вручить хочу деву невинную

Теплой заступнице мира холодного…

Она буквально молилась, со слезами на глазах.

Тут он встал из-за стола и, подойдя  к гостье, опустился на колени.

- Дай и мне произнести стих из Лермонтова, - сказал он.

- Какой? – с живостью отозвалась она.

- А вот:

Расстались мы, но твой портрет

Я на груди моей храню:

Как бледный призрак лучших лет,

Он душу радует мою.

- Хорошо, - сказала она и закончила:

И, новым преданный страстям,

Я разлюбить его не мог:

Так храм оставленный – все храм,

Кумир поверженный – все бог!

Произнесла она стих вопросительно. Саня в упоении, с неведомым волнением обнял ее за талию. О, еще никогда он не был так счастлив, исполненный любви и желания. Молодая женщина прижала его голову к груди и вздохнула.

- Галка, у тебя тяжесть какая-то на сердце? Откройся, - проговорил он, обнимая молодую женщину все радостнее и нетерпеливее.

- У меня все хорошо. Ты только обещай мне: не расспрашивать меня ни о чем больше и, слышишь, никогда не искать.

- Почему же?

Она поцеловала его, лаской заставляя замолчать.

- Скажи, какое у тебя самое заветное желание в этот час?

- Чтобы ты не уходила, чтобы ты осталась у меня.

- Слушаю и повинуюсь, - ответила она шутя, а между тем голос ее вздоргнул.

- О Галка!

- Мне надо, пока не забыла, позвонить.

“Папа, - сказала она совсем иным тоном, - я буду завтра. Не спрашивай. Алешка спит? Хорошо. Не волнуйся. Спокойной ночи!”

Опустив трубку, она некоторое время со смущенным видом просидела за столом, словно не до конца уверенная в принятом решении. Неловкость и волнение почувствовал и Саня. Между тем в эту минтуту раздумья или невольного, столь естественного колебания Галка была особенно хороша. Он быстро подошел к ней, она вышла из-за стола, и они обнялись, пряча друг от друга глаза. Трепет и юность – девяти лет как не бывало!

- Мне надо принять душ, а лучше ванну, - сказала она. – Можно?

Саня разложил диван и сменил белье. Выключив люстру, он оставил лишь лампу на столе, краем она освещала подушку, так что можно было читать лежа. Раздевшись, Саня бросился в постель и сладко растянулся… “Господи! Господи! Почему я еще девять лет назад не влюбился в Галку и не женился? Почему? Разве она не удивляла меня еще тогда детской чистотой своего облика и силой, силой нежного, юного существа, созданного для любви и счастья? Что в ней была еще некоторая неловкость подростка, что за беда? Зато все эти годы она составляла бы мое блаженство, и жизнь моя была бы исполнена высокого смысла… Она бы меня поддерживала во всем, служила опорой и идеалом…”

Упиваясь грезами несбывшейся жизни, Саня еще слышал, как льется вода в ванной… Галка плескалась там… Это похоже на чудный сон! И тут он заснул.

Проснулся он уже при свете дня. В постели он лежал один. Некоторое время он ничего не мог понять. Где Галка? Или весь вечер он лишь грезил о ней? Нет, игра воображения никогда не захватывала его столь сильно. Галка была у него. Они пили вино. Пока она принимала ванну, он заснул. Но неужели она не могла разбудить, кажется, не из робкого десятка, знает, чего хочет?

Правда, иной раз бывает разбудить его довольно-таки трудно. Она не сумела добиться толку и в досаде уехала?

Саня вскочил на ноги – в передней не было вещей гостьи, на кухне никаких следов вчерашнего пира, все убрано и вымыто, разве лишь более тщательно и чисто, чем у него выходит. В ванной из крана капала воды – так он обыкновенно не оставляет. Он бросился в комнату и оглядел стол – ни записки, ни одной забытой вещицы. И все же, и все же он ни минуты не сомневался в том, что вчера Галка звонила и заезжала к нему. В воздухе его квартиры веяло еще ее присутствием, чем-то нежным, ласковым, милым. Она была необыкновенно хороша! Несомненно у нее какое-то горе, может быть, разлад в семье, и потому она звонила к папе, куда, поссорившись с мужем, собралась. Он, может быть, давно в разладе с мужем, что отнюдь не весело… Вот он подвернулся, из ее юности, и она отозвалась… А он заснул!

А ей, очевидно, стало обидно, обидно и горько до слез – не на него даже, а скорее на мужа, и она, наспех одевшись, сбежала – от греха подальше.

Забыв о завтраке, Саня Букин сидел за столом и курил, посматривая на телефонный аппарат. Он знал о Галке только ее имя – ни фамилии, ни адреса, где она жила или живет, - ничего. Вообще можно усомниться даже в ее имени, то есть она, может статься, и не Галка вовсе, уж слишком хороша – и по одежде (это, положим, дело наживное), и по стати, а главное, не просто как женщина, а как человек, как личность. Вот это самое в ней удивительное. Она прелесть и правда, она нежность и разум, - твердил он себе. Она не могла так уйти, исчезнуть, если даже и обиделась на него и рассердилась. Не оставив записки, она непременно должна будет позвонить.

И он не ошибся.

Около полудня зазвонил телефон.

- Доброе утро! – прозвучал спокойно-радостный, уже так хорошо знакомый ему голос. Ни тени упрека или обиды, скорее даже тихая, как бы слегка утаенная нежность.

И тогда Саня решился не то что покаяться, что заснул, а слегка упрекнуть ее:

- Что же ты не разбудила меня?

- Это не по-мужски, - тем же спокойным тоном, точно знала заранее, что речь у них пойдет в этом плане, продолжала она. – В чем же ты меня упрекаешь, а? Сам же заснул… Впрочем, я и звоню с тем, чтобы объяснить свое странное поведение… Загадала я тебе загадку?

- В общем, да. Но могу тебе сказать, что подобные истории случаются со мной не первый раз, - без всякого умысла задеть сказал Саня, но, в сущности, весьма некорректно.

- Ты хочешь сказать, что не всякий раз засыпал сном младенца? Верю, - сказала она шутя и все же раскаялась. – Прости! Я ни в чем не упрекаю тебя. Я благодарна тебе и за вчерашний день, и за память о Галке. Знаешь, у меня двое детей. Мой муж – человек в общем хороший, но гуляка… тз пьющих. Я долго терпела, до тех пор, пока ему не взбрело в голову оставить нас. Он пропадет. И вот я воюю с ним… Он требует развода, я не даю… Права я или нет, это уже другой вопрос… Вчера я заезжала домой… и поехала к родителям… И тут вспомнила о тебе и о Галке…

- Как, о Галке?

- Ты слушай. Так я появилась у тебя. Боже мой, я человек веселый, люблю гостей, а когда в семье разлад – какие гости, какие праздники? Все крысы бегут, как говорится… И вот я дала себе волю… Ты был очень мил, тебе бесконечно благодарна. Но, принимая ванну, я расплакалась и так расстроилась, что готова была удавиться, утопиться… Ох, никогда так тяжело мне не было. Ну, конечно, вино, незнакомая обстановка… И куда деваться? Я пришла на кухню, убрала стол, а тебя не слышно… Знаешь, как только я увидела, что ты спишь, так спокойно спишь, я успокоилась. Меня потянуло в сон, и я в одну минуту заснула, устроившись в твоем большом кресле, что у окна. Там, однако, дует, и я простудилась. Около семи я проснулась… “Утреет. С богом! По домам…” Оделась, уже не боясь разбудить тебя, и выбралась на улицу. А теперь лежу с температурой и считаю, что легко отделалась. Нет, нет, Саша, не от тебя, я вообще говорю. А что касается тебя, я должна признаться… Ты принял меня за Галку, а я одна из ее младших сестер. А сестра наша умерла… два года тому назад. Жизнь у нее не сложилась. Я все порывалась рассказать тебе о Галке. Но потом, видя твое увлечение и радость, и я загорелась, что греха таить… Но, как ты говоришь, подобные истории для тебя не новость… Прости!

- Как вас-то зовут? – спросил Саня со спокойной твердостью в голосе, вообще ему свойственной.

- Я бы хотела остаться для вас Галкой.

- Вы и останетесь для меня Галкой навсегда.

- Спасибо за сестру мою. Ей и в голову не приходило, что вы к ней неравнодушны. Вы так всегда ее распекали. Вашими словами она распекала меня, и, кажется, благодаря ей я и школу кончила успешнее, чем она, и в вуз поступила сразу…

- Вы меня знали?

- Видела вас несколько раз. Ведь я пользовалась тем, что сестра работает в кинотеатре. Вы и тогда нас путали.

- Не помню.

- Что ж, пусть я останусь Галкой для вас, одной-единственной.

- Но вы и Галка – это небо и земля!

- А вы между небом и землей?

- Как хорошо вы смеетесь надо мной! Я люблю вас! Сознаю, понимаю, что между нами нет ничего общего, как между небом и землей. Прощайте!

- Это неделимо – небо и земля, - возразила она.

- Я все-таки утверждаю, что ты Галка! Голос, интонация…

- Это я нарочно разговаривала ее голосом. Иначе, то есть вне ее образа, я бы никогда не появилась у вас.

- Спектакль можно повторить.

- На сцене – да, но не в жизни. Простите, в квартиру входят, я слышу голоса моих детей… и мужа! Забеспокоился все-таки, куда я пропала… Благодарю вас от всего сердца за все, за все!

Милая, прекрасная женщина, жена и мать, “прокутившая” вчерашний вечер у него, счастливо засмеялась, опуская трубку.

Солнце уже ушло в сторону. Небо, как вчера, в редких хлопьях облаков синеет, и откуда-то идет частый и крупный снег. Он помнил о Галке, а ее уже два года нет на свете. Где-то ее могила, и на нее падает, падает снег.

Нет! Приходила к нему сама Галка, только лучше и прекраснее, какой не была и никогда не будет.

Как-то приехала Людмила Ефимовна к сыну (произвести уборку, хотя Саня всегда протестовал, снести белье в стирку, пополнить запасы продуктов в холодильнике) и застала Саню в ровном, светлом настроении, в каком чаще всего он пребывал в детстве, а с годами все реже и реже.

“Ага!” - подумала Людмила Ефимовна и со вниманием осмотрелась. Бывало, что греха таить, она не без смущения обнаруживала в холостяцкой квартире сына следы пребывания, даже проживания женщины или просто ее присутствия в его жизни. С одной особой Людмила Ефимовна познакомилась (это была студентка, приезжая, большая модница и, кажется, вполне серьезный человек) и даже ожидала, что Саня на ней женится.

Нынче никаких явных следов женщины Людмила Ефимовна не нашла, кроме особенного порядка и атмосферы тихого уюта и ожидания. Саня при случае мог навести порядок в своей квартире не хуже, чем мать. Ковры, освещение, музыка, книги - как будто все здесь уже вне времени... Сам Саня тих и прост.

- А, мама, - сказал он, продолжая сидеть за столом и поминутно делая поправки в какой-то рукописи, - опоздала! Я даже белье снес и получил. Даже холодильник разморозил и загрузил. Ну как?

- Молодец! Ты кого-нибудь ждешь? - Людмила Ефимовна задала вопрос так, как бы случайно. - Я выпью чаю. Ты будешь?

- Да, если ты не станешь меня ни о чем расспрашивать.

- Напускаешь туману и хочешь, чтобы я молча пила чай с тобой? Зачем я приехала? Ты же знаешь меня: мне нельзя загадывать загадки, я после ночей не сплю и все думаю... когда думать не о чем... Это мучительно.

- Не бойся, ничего страшного не случилось. Скорее всего, все уже кончилось. Так, небольшой эпизод из “Тысячи и одной ночи”. Нет, пожалуй, два эпизода, - Саня бросил карандаш и вышел из-за стола, - или три…

- Сразу три загадки! – воскликнула Людмила Ефимовна, весьма располневшая и моложавая, с хорошим цветом лица. – Милый мой, я не дервиш или кто там, чтобы разгадывать твои загадки.

- Ну хорошо. Представь себе: я, оказывается, был влюблен – и не на шутку – в одну девушку, этакое нелепое создание в светлых очках… еще в ту пору, когда я работал киномехаником… Ну да, я помнил о ней, как, впрочем, помню о многих…

- Ты ее встретил?

- Да, если хочешь… Я ее встретил и узнал, что она умерла два года тому назад.

- От кого ты узнал? – встревожилась Людмила Ефимовна.

- От нее. Она была здесь.

- Саня! Ты шутишь? – испуганно взмолилась Людмила Ефимовна.

- Я же тебе сказал: эпизод из сказки. А в сказках все возможно. Разве нет?

- Допустим. – Собравшись духом, Людмила Ефимовна решила все выслушать.

- Она была здесь. Это была она… и не она, а лучше, красивее и несравненно умнее, какой я ее помнил.

Наступал вечер, и квартиру Сани осветило ярким отраженным светом от окон напротив, точно все люди внимательно всматривались в его жизнь.

- У нее тяжесть была на сердце, а держалась так непринужденно и просто, читала стихи к месту совершенно, как в арабских сказках… И, знаешь, пока она принимала ванну, я уснул – от счастья, от ее близости, а проснулся утром – ее нет.

- Так это всего лишь сон? – с облегчением рассмеялась Людмила Ефимовна.

- Нет, не сон. Около полудня она позвонила… Как я и предполагал, она замужем, у нее двое детей, с мужем у нее разлад… Но, кажется, потеряв ее на одну ночь, муж решил помириться с нею…

- Штучка, - проговорила невольно Людмила Ефимовна.

- Не спеши. Утверждает, что она младшая сестра той, что умерла два года тому назад. Похоже, что так и есть. Галка была что гадкий утенок, а она… Ах, мама, более совершенной женщины я не встречал в своей жизни! Да нет, внешне, может быть, ничего особенного. Но для меня она – Галка, в которую я был влюблен, не ведая о том, Галка в ее идеальном развитии, тихое, живое совершенство. Я люблю ее!

- Бедный мой мальчик! Галка не Галка, а двое детей… и муж.

- Ах, при чем все это! Она одарила меня нашей нечаянной встречей на Невском, своим внезапным появлением здесь, своим присутствием в мире. Она чудесный, милый идеал! Я даже не знаю ее имени. Ведь я все время принимал ее за Галку. Я не знаю, где она живет. Может быть, даже не в Ленинграде. У меня одна надежда: возможно, она позвонит…

- С какой стати ей звонить? Обещала, что ли?

- Нет. Но я люблю ее! И она не может не помнить обо мне!

- Ну, Саня! Муж, дети… И особа, мне сдается, довольно-таки двусмысленная…

- Ты была во сто крат двусмысленней, чем она, однако я люблю тебя, мама! – Саня, сидя за столом на кухне, схватился за голову.

Бедная Людмила Ефимовна опешила, всплакнула и успокоилась.

- Что же теперь будет, Саня? – спросила она. – Как бы мне хотелось взглянуть на нее хоть одним глазом! Я верю: она милая, славная, добрая, умная. Именно такая, какая тебе нужна. Совершенство, милый идеал.

Лучи света гасли за окном. Во всем доме установилась странная тишина.

- Мне хорошо пока, мама. Есть такое выражение: жду и надеюсь…

- Как ты похож на своего дядю в молодости!..

- Кстати, вы не смотрели телепередачу с его участием?

- Нет. Но нам все уши уже прожужжали… Олег Павлович Букин. Отец твой удивлен и шокирован. То твердил – помнишь? – он ушел в песок, а теперь говорит: жила, далеко пойдет. Я всегда в него верила – и рада за него. Мне кажется, ты, Саня, чего-то затоптался на месте, замешкался… Посоветуйся с дядей!

- О, я теперь его побаиваюсь.

- Это хорошо, Саня! А то не верим мы ни в бога, ни в дьявола и слепо следуем нашей природе и моде. Надоело уже как-то.

- Как папа? – спросил Саня.

- Все так же. Пессимист страшный. Все ему не то, все ему не так. Тоскует по деревне, хотя отроду там не жил… Ну и иные мировые проблемы, - рассмеялась Людмила Ефимовна и засобиралась домой. – Светланка обожает отца, только боюсь, как бы она не заразилась его нытьем.

- Ты на машине?

- Да. Не подбросить ли тебя куда?

- Кабы я знал – куда!

Саня Букин продолжал ходить на работу, гулять на свадьбах своих товарищей, успевших пережениться, а сам все чего-то ждал, к чему-то готовился. Все чаще он стал предаваться воспоминаниям детства и юности, словно ему уже много-много лет, и нет-нет в его памяти всплывала Галка…

“Галка! Галка! Где ты?” - взывал он, забывая о том, что она в могиле.

А сестра ее – какая бы она ни была в жизни – осталась в его грезах недоступной мечтой, милым идеалом, которым он невольно мерил молодых девушек и женщин, и ни одна не выдерживала сравнения. Красивых по природе или модно одетых было много на свете, но та интимно, человечески была близка ему.

Иной раз в толпе он замечал женщину, очень похожую на Галку, то есть на ее сестру. Вообще у молодых матерей есть что-то общее, находил он, - таинственная, нежная серьезность, какая-то женская детскость или детская женственность, как в мадоннах Рафаэля.

Однажды Букин забрел в Эрмитаж и узнал Галку в “Мадонне Конестабиле”. Тонкое лицо, маленький подбородок и рот… Сестра ее имела чуть более соразмерные, по-современному совершенные черты.

Почему ей не позвонить? Однажды вечером, по настроению, просто так… Не могла же она забыть его, совсем не думать о той ночи, она, вдумчивая, восприимчивая, с готовностью произносящая стихи…

Так прошел ровно год. Он помнил число и отметил про себя годовщину. Он сидел дома. И вдруг звонок.

- Саша! – Ее голос.

- Я слушаю, - проговорил он сухо.

- Это я, не узнали? Галка.

- Узнал. Только никто на свете не ведает, кроме нас, о том, что нынче даже в могилах установлены телефоны и можно разговаривать с потусторонним миром.

Она рассмеялась.

- Ты, Саша, прелесть. Если хочешь знать, я тебя люблю.

- Да, да. Как сказано у поэта:

Пускай холодною землею

Засыпан я,

О друг! Всегда, везде с тобою

Душа моя.

- Очень мило! – с живостью отозвалась она.

Что мне сиянье божей власти

И рай святой?

Я перенес земные страсти

Туда с собой.

Но, уже вкладывая для себя прямой смысл, Саня Букин продолжал:

Коснется ль чуждое дыханье

Твоих ланит,

Моя душа в немом страданье

Вся задрожит.

Случится ль, шепчешь засыпая

Ты о другом,

Твои слова текут пылая

По мне огнем.

- Саша, ты меня пугаешь…

- Постой, ты что-то сказала?

- Я люблю тебя.

- Как же это может быть?

- Не веришь? А ты как? Не женился?

- Нет. Я весь год помнил и думал о тебе. Ты совершенство. Я люблю тебя. Это не мудрено.

- Легко быть совершенством по телефону. Когда увидимся?

- Сейчас же! Я подъеду к тебе. Где ты живешь?

- Мы встретимся с тобой… на кладбище…

Саня Букин невольно вздрогнул и холодно проговорил:

- Ты все смеешься надо мной.

- Ничуть. Прости, пожалуйста! Я так задумала нынче. – В ее голосе послышались слезы. – Давай встретимся у могилы моей сестры. Это она нас свела. А там – увидим.

- Добро. Скажешь наконец, как тебя зовут?

- Зачем? Зови меня всегда Галкой. Я привыкла. Под этим именем я помнила и думала о тебе. Под этим именем я полюбила тебя.

- Неужели это правда, Галка? И это не сон?

- Нет, нет, не засыпай, пожалуйста! Ха-ха-ха!

- Ха-ха-ха! – вторил Саня Букин ей.

Анастасия замолкла.

- Неужели здесь конец?

- У новеллы – да.

- Да, что еще лучше? Сказка!

- Свидание у могилы…

- Они еще молоды и влюблены…

- Но сказка, связанная с юностью, кончилась.

ЧАСТЬ V

ДИАЛОГИ ВЛЮБЛЕННЫХ

1

- Эй! Ты любишь меня? – О, не смейся!

Ведь мы встретились сдуру для секса…

По весне в нас беснуется кровь.

- Это ж жизнь, что во мне, и любовь!

- Если любишь, скажи, что же значит?

- Это счастье – с любимым спознаться!

Вся душа затрепещет, как плоть.

Я люблю, а в тебе только злость.

- Это ж страсть! Разве это плохо?

- Нет, всего лишь звериная похоть.

Я хочу бесконечно любить,

Ты ж готов, не отдайся, убить.

- Я охотник, а женщина – жертва,

Тут нельзя обойтись нам без зверства,

Чтобы ты испытала хоть раз

Без игры настоящий оргазм.

- Не нуждаюсь в чувственных встрясках!

Только нега и нежность в ласках

Упоительней в мире всего,

Здесь венец и любви торжество!

- Что же я лишь напрасно старался

Быть крутым для твоего же счастья?

- Я хочу, чтоб любовь никогда

Не кончалась и была навсегда!

- Только есть ли такая на свете?

- Нам расскажут о том наши дети,

Коль достойны мы этой любви,

Как поют на заре соловьи.

2

Здесь кстати лирические отступления или интермедии в жанре диалогов влюбленных.

*  *  *

Влюблен до одури, до дрожи,

С лица сошел, все строит рожи.

И как юнца не пожалеть, -

Да он не знает, как залезть!

Сюда! Сюда! Самой все делать?

Давай, давай! Играем в детство.

И кончил вдруг, начав едва.

И рад, дурная голова!

Нет, так со мной нельзя. Поди же!

Целуй сюда. Сюда. И ближе...

Соси мне грудь, касайся там -

Пупка и ниже, милых тайн.

Ах, вот теперь ты в полной силе!

Ты мной любим, мужчина милый.

*  *  *

А за окном какая ночь!

И шторы, и одежды прочь...

Наедине мы в целом мире,

Забыться вправе в пире

В честь юности твоей

И возмужалости моей.

Открой же милый ротик,

Прими же мягкий дротик

Эрота-шалуна,

И пусть завидует луна.

Целуй, соси, не бойся,

Ласкай, играй по-свойски,

Как я впивался в грудь,

Глотая счастья грусть.

*  *  *

Чудесно, милый! Не пора ли?

Уста мои устали.

Запустим дротик между ног,

Где отличиться он бы мог.

Так, хорошо, он словно ожил,

Эрота заиграли вожжи.

О, не спеши, ямщик. Постой!

Весь миг овеян красотой:

Луна здесь, на твоей макушке.

Мы здесь и там, как две лягушки!

Смешно? Мы над Землей летим.

Поем любви вселенской гимн.

А ты же продолжай, дружище,

Пусть небо будет нам жилище.

*  *  *

Эротика влюбленных, что стихи

Пленительные, отнюдь не грехи.

Здесь головокружительная нега

Светлей и чище снега.

О, друг мой, не спеши!

Любовь - ведь пробуждение души,

Стремленье к высшей красоте

И преданность мечте.

Грех начинается с измены,

И нет печальней сцены,

Когда влюбленность - лишь туман,

Или прельстительный обман.

Любить же, сердцу верить,

Как жизнь до звезд измерить.

3

Остров Лесбос. Юля перед свадьбой упросила родителей отпустить ее в Грецию с ее подругой Адой, как девушки задумали, на девичник. В Афинах, на Акрополе, они встретили одноклассника Рому, который вообще учился хорошо и проявил столь удивительную для них осведомленность о Сафо, правильнее Сапфо, и об Алкее, что девушки пригласили его с собою на остров Лесбос. Инициатива была Юли, хотя Ада отговаривала ее от этой затеи.

- Ты же знаешь, он был влюблен в тебя, - заявила шепотом Ада.

- А если и я? – Юля рассмеялась.

- Тем более нельзя! Категорически!

- Почему?

- Ты его погубишь.

- Но он без нас не доплывет до острова Лесбос, - у Ромы не было лишних денег, как девушки уже прознали. – А так проехать морем ему очень хочется. Он будет нашим гидом.

- Тебе мало лесбийской любви! – обиделась Ада.

- Конечно, мало.

- Ты же замуж выходишь!

- Да не будет у меня ничего с Ромой. Если хочешь, возьми его себе.

Поездка на остров Лесбос прошла сказочно, благодяря морю, небу и рассказам Ромы.

САПФО И АЛКЕЙ

Благословенный остров Лесбос, славный

Рождением Алкея и Сапфо,

И Дафниса и Хлои, с Митиленой

Вдали от деревень по горным склонам,

С пещерой нимф и пастбищами коз,

А также и овец, приснился мне,

Как мир из детства, юности моей.

1

Большим казался остров, с городами, цветущая страна среди морей, с названием столицы Митилена, где все звенело песней и пернатых, и самых первых лириков Эллады, а знать, и Рима, и Европы всей.

Алкей играл в войну, твердя Гомера, пел в Хоре мальчиков во время празднеств всегородских и свадеб, рос как воин, к защите родины всегда готовый. Он видел девушек во время празднеств, да только мельком и украдкой ту, чей облик нежный и веселый, чудный, всегда он помнил - с детства, как себя, из круга высшей знати государства.

Почти что сверстники, но мальчик юн, а девочка-подросток уж невеста, блистающая грацией и счастьем, союзница Эрота, сладу нет!

Нет мочи мельком на нее взглянуть. ослепнув, шлепнешься, как в бездну с гор, сорвешься голосом, звучащим в Хоре, - ее уж нет, Хор девушек ведущей вкруг рощи к храму высоко над морем.

Товарищи все знают и смеются, к Сапфо уж сватались; она не хочет с замужеством спешить: свобода ей милей, хотя и любит петь на свадьбах и собственные песни. Поэтесса, какой во всей Элладе не сыскать!

Алкей смеется, чтобы не заплакать; уходит, прячется от всех в горах; к пещере нимф несет дары влюбленных, впервые пробуя слагать стихи, беспомощные, ну, так пишут все и все, смеясь, читают свитки с веток.

«О боги!» - вслух вскричал Алкей от мысли, что если свиток мой прочтет Сапфо и стих бездарный возмутит ее, сорвет и бросит, пожалевши нимф.

Алкей решил писать, так лучше всех, призвав Орфея и Гомера тоже, чтоб строками его зачитывались все у пещеры нимф, - сюда примчалась Сапфо из любопытства, кто такой из юношей поэтом объявился!

Стихи Алкея стали узнавать и отвечать, поэта выследили его ж друзья, придав огласке имя, дошедшее до слуха и Сапфо.

«Алкей?!» - Сапфо с подружками в саду гуляла, с книжкою в руках, читая то вслух, то про себя, забывшись словно, вся в трепете волнений и видений...

«Да это ж тот, в тебя влюбленный с детства, - кормилица сказала, рассмеявшись. - Ребенком лет семи он здесь бывал, и вы в саду, как на лужайке дикой, играли, забывая все на свете, нередко мужа и жену, ласкаясь, и ты его учила целоваться...»

«Эй, замолчи! - вся вспыхнула Сапфо. - Ну, что несешь? Да, разве это было? Я думала, из снов моих девичьих о старине еще времен Гомера, из сказок, где деяния героев вершатся свадьбой, или ночью сладкой, во славу Афродиты и Эрота, о чем мне с детства слышать было стыдно, а ныне сладостно до слез и муки и  снова до стыда - в руках Эрота».

«По-твоему, Алкей - Эрот, Сапфо? Эрота ты учила целоваться?» - смеются девушки лукаво-звонко в полупрозрачных туниках, слегка спадающих с нежнейших юных плеч.

«Эротом прилетал к тебе Алкей, а ныне явится, смотри, поэтом, единственным соперником твоим, достойным в состязание вступить», - сказала юная жена буквально, уж выданная замуж, ей на горе, за старого купца, с расчетом вскоре ей овдоветь, с приличным состояньем, чтоб молодость в веселье провести.

«Он приглашен на репетиций Хора не мной, а стороною жениха, как будто я для мальчиков не пела, как я пою для девочек сама. И здесь не состязание, а дело, приятное с полезным сочетанье».

2

Алкей в дверь постучал не без волненья, в ответ лишь тишина и пересвист с подлетом ласточек к гнезду под крышей. Стук повторил, впадая в нетерпенье, и дверь ему кормилица открыла:

«Ну-ну, не опоздал, пришел ты рано, в послеобеденное время сна. Здесь выйди в двор и в сад пройди, в беседку; там отдохни, а можешь и вздремнуть, как в детстве на лугу, где сад разбит, какого ты не видел в Митилене».

Алкей проходит через двор с бассейном и там, где прежде луг с кустами цвел, с лазурью моря и небес вдали, он входит в сад, диковинно чудесный, с деревьями, лианами увитых, что крыша, вся цветущая весной.

Алкей вошел в беседку из колонн под сенью дуба, с вазами цветов, благоуханных, в сон клонящих в зной. Он в дрему погрузился; вдруг вошла с воздушною стопой фигурка нимфы.

«Сапфо! Иль это снится мне из детства Пленительная нимфа, первообраз всех юных женщин, мне запавших в душу, с тем я и рос, влюбленный в красоту».

«Алкей! Ты спишь и бредишь? Или это

Стихи для Хора мальчиков?» - Сапфо взглянула на него, как проглотила змея птенца, с умешкой и с любовью, с любовью, да, иначе не умела, вся нежность к жизни, женственность сама, хотя и смуглая, и даже очень, с глазами - ярче ночи со звездами, невелика и ростом, вся движенье, как в танце, с грацией любви и неги.

«Стихи для Хора? Нет!» - Алкей взволнован, как никогда, ему почти что дурно, бросает в пот, в висках стучится дятел, сбежать бы без оглядки, а куда?

И он из свитка к нимфам произносит:

«Сапфо фиалкокудрая, чистая,

С улыбкой нежной! Очень мне хочется

Сказать тебе кой-что тихонько,

Только не смею: мне стыд мешает».

Сапфо, застыв на миг в раздумьях скорых, с опущенной головкой удалилась. На репетиции держалась скромно, с Алкеем говорила, как со всеми, и он притих, с надеждой на удачу со временем, и так ведь поспешил.

И вдруг, как гром средь неба ясного, услышал с уст других, ответ стоустный, стихи Сапфо с его признаньем вкупе.

«Когда б твой тайный помысл невинен был,

Язык не прятал слова постыдного, -

Тогда бы прямо с уст свободных

Речь полилась о святом и правом».

3

Алкей, снедаем грустью и тоскою, бродил в горах, охотой увлечен, и рад бы был сразиться с кабаном и пасть, растерзан зверем, как Адонис.

Друзья, предвидя помыслы такие или опасность, бросились искать поэта юного с чудесным даром, под стать Сапфо, прекрасной митиленки, чья слава пронеслась по всей Элладе, Гомером пробужденной к новой жизни, с явлением богов Олимпа в небе, с рожденьем Афродиты и Эрота, когда любовь - стремленье к красоте, не Эрос буйный, как у кабана.

Алкей, снедаем грустью и тоскою, с вершин предгорья видит Митилену, любимый город, с гаванью тишайшей и в бурю в море с волнами до неба.

В саду укромном видит он Сапфо, среди цветов, с венком на голове, всю розовую, в белоснежном платье, - ее любить, с волненьем до озноба, как сметь признаться в том в ее глазах, чарующих, пленительных до счастья любви и неги, страсти и соблазна, с предчувствием сплетенья юных тел в невинности желаний - до стыда перед запретным, как «святым и правым».

В чем тут вина его? Эрот измучил, но о «постыдном» он не помышлял.

Остались бы одни, с сплетеньем тел, - ведь в том уже для юности - все счастье, - в невинности объятий и лобзаний.

Алкея обвинить в постыдных мыслях, да в песне, что запели в Митилене, смеясь лукаво над самой Сапфо, да это же огреть его, как плетью, с Эротом всемогущим заодно.

Ведь стрел его не избежать Сапфо, тогда-то запоет и о «постыдном» с мольбою обращаясь к Афродите, слагая гимны ей, каких не пели еще нигде, ликуя и скорбя.

Весна живит Алкея, он слагает стихи как песни, песни как стихи, впервые, с голосом своим, без рифмы, с мелодией стиха, как в песне стройной, с созданьем лирики, с Сафо в союзе и в спорах, в перекличках двух поэтов, как птиц пернатых по весне...

ВЕСНА

И звенят и гремят

вдоль проездных дорог

За каймою цветов

многоголосые

Хоры птиц на дубах

с близких лагун и гор;

Там вода с высоты

льется студеная,

Голубеющих лоз -

всходов кормилица.

По прибрежью камыш

в шапках зеленых спит.

Чу! Кукушка с холма

гулко-болтливая

Все кукует: весна.

Ласточка птенчиков

Под карнизами крыш

кормит по улицам,.

Хлопотливо мелькнет

в трепете быстрых крыл,

Чуть послышится ей

тонкое теньканье.

4

Стрела Эрота и Сапфо настигла. Какие песни, прав Алкей, запела во славу Афродиты, с ней дружна; на зов Сапфо богиня к ней сходила с Олимпа, чтоб любимице помочь в делах любовных, к сердцу близких ей.

Алкей меж тем политикой занялся, поскольку государство в распрях гибло, а остров Лесбос, хоть большой, - корабль в бушующих волнах войны гражданской.

Сапфо в изгнании, как и Алкей, в разлуке, на чужбине жизнь проходит, а вести - песнопения поэтов, прославленных теперь по всей Элладе.

Алкей смеется, слыша, как Сапфо с мольбою к Афродите шлет стенанья, узнавши муки безответной страсти, приворожить ей юношу, о, просит.

И тут же с гневом укоряет брата, которого сама растила с детства, за мать с отцом, осиротевши рано, в беспутстве - за любовь к гетере верной.

В изгнаньи вышла замуж за купца, к ревнивой зависти Алкея, словно по-прежнему любил ее и любит, но песнь ее о дочери поет: «Родной и золотой», - вся жизнь, как песня, звенящая с небес по всей Элладе.

И как привет из юности далекой:

«Я негу люблю,

Юность люблю.

Радость люблю

И солнце.

Жребий мой - быть

В солнечный свет

И в красоту

Влюбленной».

5

Сапфо в Сицилии, Алкей в Египте - в изгнанье песнь звучит стократ сильнее.

Сапфо поет любовь, Алкей - войну, взывая к митиленцам, нанося удары Питтаку стихом стозвонным, что тот за благо счел простить Алкея, затем Сапфо с ее всесветной славой.

Как встретились они - Сапфо с Алкеем в расцвете молодости и таланта, с воспоминаниями о былом, о юности заветной, как любовь, томительной и пламенной, как счастье, что с новой встречей кажется утратой, ничем невосполнимою, как смерть.

Еще смуглее кажется Сапфо, подвижна, как подросток, вся в цветах, в пурпурном платье, с речью, как вещунья, Алкей с ней дружен, но не более, как и Сапфо, ведь он утратил юность, свою влюбленность, слишком много пьет, найдя отраду, с темой песнопений, в вине, чем славен Лесбос, как Дионис, веселья до безумья бог вина.

Сапфо придумала себе занятье (В то время умер муж ее, купец.) по склонности своей: открыла школу гетер, то есть подруг, для девушек из знати с целью обученья к танцам и к пенью, с воспитанием для света, чтоб женщины вносили красоту в жизнь города, а не сидели дома, как взаперти, когда мужья гуляют.

И новая пора настала в жизни Сапфо с ее любовью к красоте и к юности, что в песне зазвенело впервые откровеньем женской страсти и к девушке, как к юноше в цвету, чем упивались до сих пор мужчины, всех женщин принимая за рабынь, наложниц, жен - для ублаженья плоти.

Любовь же для свободных духом - новость, как новизна весеннего цветенья и юности с ликующею кровью, она, как песня, что поет народ, как песня, зазвеневшая в душе, бросающая в трепет и томленье.

Какая радость и какая мука! И близость - как разлука или смерть.

Воспитанниц своих Сапфо любила, как дочь свою, но влюблена  была в Аттиду, повзрослевшую, невесту, увидеть с женихом  ведь потрясенье...

«Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос

И прелестный смех. У меня при этом

Перестало сразу бы сердце биться:

Лишь тебя увижу, уж я не в силах

Вымолвить слова.

Но немеет тотчас язык, под кожей

Быстро легкий жар пробегает, смотрят,

Ничего не видя, глаза, в ушах же -

Звон непрерывный»

*  *  *

«Было время, тебя, о Аттида, любила я,

И была я тогда еще в цвете девичества....

Ты казалась ребенком невзрачным и маленьким...»

*  *  *

«А прощаясь со мной, она плакала,

Плача, так говорила мне:

«О, как страшно страдаю я.

Псапфа! Бросить тебя мне приходится!»

Я же так отвечала ей:

«Поезжай себе с радостью

И меня не забудь. Уж тебе ль не знать,

Как была дорога ты мне!

А не знаешь, так вспомни ты

Все прекрасное, что мы пережили:

Как фиалками многими

И душистыми розами,

Сидя возле меня, ты венчалася,

Как густыми гирляндами

Из цветов и из зелени

Обвивала себе шею нежную.

Как прекрасноволосую

Умащала ты голову

Миррой царственно- благоухающей,

И как нежной рукой своей

Близ меня с ложа мягкого

За напитком ты сладким тянулася».

*  *  *

«Не увижу ее я вновь!

Умереть я хотела бы!»

Лесбийскую любовь Сапфо воспела, но не она ее изобрела и, не замкнувшись в ней, любила в жизни все высшее, прекрасное на свете, как солнца свет, как юность и цветы.

Прекрасному учила девушек, а с ними юношество всей Эллады.

Десятой Музой назовет Платон фиалкокудрую Сапфо Алкея, земное воплощенье девяти, чудесный светоч века золотого.

Вот что поведал Рома о Сапфо и Алкее, словно вызвав их из глубин тысячелетий, и Юля как впервые увидела его, юношу, влюбленного в нее, безмолвно, только взгляды, как солнца ослепительный блеск.

А еще он утверждал:

- В произнесении самой поэтессы ее имени на эолийском диалекте звучали дважды «п» - Псапфа буквально, поэтому, видимо, будет правильнее Сапфо, чем Сафо, хотя так мягче. Но Сапфо отнюдь не была мягкой по характеру и темпераменту, только нежной и любящей по природе своего дара.

Что же касается легенды о том, будто Сапфо бросилась с Левкадской скалы из-за любви к моряку Фаону, она не соответствует действительности. Сапфо прожила до старости, пользуясь всеобщей любовью и уважением, в Митилене чеканили монеты с ее изображением, как и Алкея, на вазах воспроизводили сценку неудачного объяснения Алкея с Сапфо.

Школа гетер Сапфо - это первый в своем роде «институт благородных девиц». Гетеры в те времена - просто подруги; ученицы Сапфо были подругами, нередко из одной семьи или страны; в кого-то из них могла влюбиться Сапфо, что изливалось в песне, а пела она лишь о «святом и правом», то есть о Любви с большой буквы.

В 1073 году книги Сапфо и Алкея публично были сожжены по распоряжению церковных властей в Константинополе и в Риме. Сохранились лишь чудом уцелевшие отрывки из лирики Сапфо и Алкея, чаще на папирусах в Египте.

По возвращении в Москву Юля постоянно позванивала и навещала Рому. Их встречи промелькнут перед нами в нескольких сценах.

Сцена 1

Квартира; в окнах виды Москвы; Рома и Юлия предстают то в одежде, то в постели, то в ванне и снова в одежде, чтобы выйти в город.

- Ты мой Ромео, милый симпатяга! Один твой вид и взор – о, Боже, сколько счастья!

- Мой взор – то зеркало любви моей. Мой взор сияет красотой твоей!

- Хорош ответ, и поцелуй твой сладок. Ну, как еще со мной, Ромео, сладишь?

- Ромео? Нет! И ты ведь не Джульетта, хотя прекрасна ты на целый свет. Зачем нам роли в пьесе этой, когда ее печальней нет?

- Печаль в конце, а смерти не минуешь. Да ты еще меня весьма ревнуешь.

- Не ревность это и не зависть, - страх, что я никто в твоих родных глазах.

- Что мне до них, Ромео, я Джульетта, влюбленная в запой, как у поэта, и звезды в небесах – то мой венец, с гирляндами созвездий, как колец.

- Любовь как плавание в океане, хотя плескаемся с тобой мы в ванне.

- Да, наши страсти смехотворны, секс скоропалительный – то наш успех!

- Смеешься надо мной? Сам любишь натиск, когда и не поймешь, что это значит.

- А что тут понимать? Струится кровь, в объятиях моих сама любовь, нежна, стройна, живот и стан Киприды, в очах же неги сокровенной виды…

- Когда увидимся?

- А, как вернусь!

- Неделя? Месяц? О, какая грусть! Когда мы влюблены – к чему разлука? И так вся жизнь – сплошная мука!

- Займись делами, милый мой, чтоб я всю жизнь была с тобой!

Сцена 2

Квартира; входит Рома; улица, по которой идет Юлия; диалоги по телефону.

- Как город изнывает в сизом смоге, была я целый день в тревоге… Не отзывался, не звонил! Когда бы только разлюбил?

- А что случилось? Я ведь отключаюсь, когда в работе иль бесцельно маюсь…

- Мне все мерещилось: ты весь в крови… Я плакала впервые от любви! Она столь сладостна и столь безмерна, как открывается всей жизни бездна. И Ад, и Рай не выдумки, о, нет!

- Увы, таков весь этот белый свет!

- Да, жизнь не вся в любви и в розах. Мне надо знать о всех угрозах…

- Что ж, в розах есть шипы, я весь изранен. Ты знаешь, я душою горд и раним…

- Они с тобой поговорили, да? Тебе я недоступна, как звезда…

- Постой! Для них я мальчик, как собачка, тебе всего лишь для прогулок, бяка. Ему ль мечтать как о своей невесте? Так, граф Парис сосватался к Джульетте?

- А мне какое дело, если ты все звезды неба, слезы и мечты! Я ехала к тебе, чтобы остаться. Встречай! У нас ночь счастья!

Сцена 3

Комнаты в отелях в Париже; Юлия и Рома с мобильниками.

- Не стану я играть с тобою в прятки. Я в мире, где иные уж порядки, где правила блудет не мой отец, а всемогущий Золотой телец… И как ты догадался? Я в Париже…

- А голос ласковый – нельзя быть ближе! Нельзя быть искренней и веселей – на рану жгучую бальзам, елей! А в зеркалах красавиц словно стая и роскоши аура золотая.

- Ты здесь в отеле? В номере моем?

- С тобою в мире мы всегда вдвоем.

- Ужели это дух твой? Ты ж не умер? Спасти тебя, любовь оставив втуне, решилась я и изменить сюжет, заемный исстари, как этот свет.

- Увы, в отступничестве нет спасенья!

- В разлуке быть с живым, о, без сомненья, чем с мертвым, лучше, жизни нет цены, как небу и цветению весны. Из худших бед я выбрала разлуку, любовь мою и жизнь нести, как муку. Вступилась я за жизнь твою, любя ее, как жизнь свою.

- Во всем права. Прости! Одна лишь встреча, любви торжественное вече! Над Сеной в час заката на мосту я видел несравненной красоту. Я видел с негой грусти парижанку… Увижу ль завтра спозаранку?

Сцена 4

Мост над Сеной. Юлия и Рома, приметные среди прохожих своею юностью и красотой.

- Зачем приехал? Это же безумье.

- На праздник жизни? В этом шуме легко ведь затеряться без следа, как в Сене блещет легкая вода.

- Я думала, привиделось всего лишь лицо твое, как набежали волны волненья на глаза в тумане слез и радость хлынула кустами роз!

- Увидеться с тобой, хотя бы мельком, вот все, чего мне здесь еще хотелось, с явлением в просвете бытия прекрасного лица… О, жизнь моя! И все исполнилось! Теперь исчезнуть в любви моей нирване будет честно!

- Мы свиделись. И это все, мой друг! Мы на чужбине, оглянись вокруг.

- Да, это не Париж, а Вавилон! Смешенье рас и всех племен… И здесь ты всех прекрасней, любовь моя, и жизнь моя, и счастье!

- Нет, я не столь безумна. Уходи. И от меня уж ничего не жди. За мной идут. А здесь ты лишь прохожий, когда я для тебя всего дороже!

Сцена 5

Номер в отеле. Рома лежит в постели; звонит снизу и входит Юлия.

- Ты жив! Сейчас я поднимусь к тебе…

- О, нет! Доверься ты своей судьбе! Меня ж оставь. Прости, прощай, Джульетта! Всегда есть варианты у сюжета…

- Ты болен? Иль заспался, милый мой, ночь проведя, конечно, не со мной.

- Ты шутишь… О, я счастлив напоследок! Стрелок, как видишь, был не очень меток.

- Ты ранен? Я сейчас… Врача! Врача! В тебя стреляли? Или… сгоряча?

- Уж поздно. Уходи. Тебе припишут… Оружье где-то здесь… Его отыщут…

- А вот оно!

- Не трогай.

- Я взяла. Не я ж в тебя стреляла, здесь была. Теперь же покажи мне рану… Боже! Стреляют в сердце, что всего дороже… Не можешь говорить? Молчи. Сейчас… Ничто уж больше не разлучит нас, о, мой Ромео, я твоя Джульетта, мы разыграем роли в пьесе этой, как подобает, до конца в пример влюбленным до венца!

(Стреляет в сердце.)

РЕПЕТИТОР

1

Вдоль улицы Чайковского с небес

Над городом, Северной Пальмирой,

Чудесный предвечерний свет сиял...

У здания классической эпохи

Остановилась иномарка; дверцы

Открылись, и выходят две особы,

Одетые, как все, но столь изящно,

И обе стройны, с грацией движений,

Как будто в том вся радость бытия.

Синхронно хлопнув дверцами, смеются; машина, тронувшись, в туннель двора уходит. У подъезда на ступеньках особ встречает молодой красавец Сережников Евгений, репетитор.

Своим ключом он открывает дверь, впускает мать и дочку, с ними в лифте, теснясь, глаза в глаза, взлетает вверх... Улыбки, реплики, невольный смех, касанья, лифт-то старый, весь трясется; у женщины, еще ведь молодой, и красота, и макияж, и шарм успешной, деловой, ну и богатой; у девочки-подростка, взрослой уж, и юность ломкая, как понарошке, и живость грациозная до счастья, и грусть, что ничего еще нельзя.

Открыл им дверь водитель (и охранник), прошедший с черной лестницы в квартиру, просторную, на весь этаж, с ремонтом под старину в гостиной, в спальне, кроме столовой с кухней, современных кстати.

«Мартын, до завтра ты свободен. Завтра, - хозяйка повелела, - как обычно!»

Мартын, довольный, поспешил уйти, взглянув на репетитора ревниво, крупноголовый, плотный мужичок.

2

Мария принялась готовить ужин, прислушиваясь к голосам в столовой, где Ксения уроки отвечала, переходя порою на английский по знаку репетитора, который как бы случайно поправлял ее, - его слова приятно повторить.

Его слова невольно повторяла и мать на кухне, ведь уроки он и ей давал; училась в институте заочно, чтобы преуспеть в делах и с полным правом фирму возглавлять.

Училась Ксения в гимназии, почти что частной и весьма престижной, а уследить за нею, как дела Мария не могла, забыв познанья из школьных лет за юность бурную, ну, начисто, как будто не училась.

Вот потянулась мать за дочерью да с репетитором к вершинам неким, ошибки молодости выправить и выйти из задворков в высший свет.

Но муж не захотел понять Марию, интеллигент, успевший обрести вид уголовника, ухоженного, но в мыслях, с речью из сплошного мата и вспыльчив в спорах до рукоприкладства, что смолоду вело к горячке страсти, все примиряющей в истоме... смерти?

Максим Суханов жил один в квартире, где жили вместе до приобретенья квартиры антикварной, со свободой холостяка, в загул пускаясь, словно в отместку шлюхе, взявшей в оборот студента, озабоченного сексом, сыгравшей роль невинности и жертвы, с поспешною женитьбой, - понесла!

И с олухом предстала перед крестным отцом, натешимся уж ею всласть. С приданым отпустил, чтоб муж затеял дочернью фирму, он и преуспел, трудясь, поди, как на галере раб.

Теперь Мария - гендиректор фирмы, принадлежащей Ксении, - наследство от крестного отца, - какая щедрость!

Что это означает, ясно всем. Сухановым попользовались просто, со всех сторон и гонят вон взашей!

Максим для объяснений заезжал домой; за спорами и ужином, когда без крика, мирно, вдруг Мария смолкала, пальцем призывала в спальню, наедине, без дочки, посчитаться, - с нахлынувшим волненьем как бороться, природа и привычка брали вверх, а трахнуться они всегда любили, - но это к примиренью не вело, скорее  возрастали стыд и злость. Она гнала его, он не остался б, чтоб ночью вдруг не задушить ее.

3

А ныне уж развод - вопрос решенный, да вот еще: когда бы ни приехал, здесь репетитор, а Мартына нет.

«Здесь чисто? - справился Максим при встрече с Мартыном. - Занимаются всерьез?»

«Ну да! Послушать, можно одуреть», - Мартын с цепочкой мата произнес.

«Да, Ксюша - умница. Что и Мария?» -

«Она-то учится и по-английски выпендривается не хуже Ксюши».

«А ночью?»

«Ночью я не знаю, дома я сплю. Меня же отпускают на ночь».

«А ты и рад! И кто же этот чертов... Ты разузнал? Не подсадная утка?»

«Нет, репетитор самый настоящий, ни Ксюше, ни Марии не спускает ни лени, ни заигрыванья с ним».

«А что они?»

«Обхаживают обе, в соперничество меж собой вступая. Известно, женщины, да все одни...»

«С Марией - ясно, юноша смазливый...»

«Но Ксения-то с ним играет вволю, в открытую, с подружками болтая по телефону, обсуждают тему, как репетитора ей соблазнить».

«Ну, хорошо. Пускай на нем свихнутся. А мы подумаем, как им помочь».

«О, нет, меня не впутывай, Максим!» - Мартын насупился, как бык, готовый, опасность чуя, броситься вперед.

4

В квартире двери все раскрыты настежь, и Ксения все слышала, когда хотела слышать разговоры старших, как ныне, с выясненьем отношений, всю подноготную узнаешь близких, а если то касается тебя, развесишь уши, можно и заснять, оставив краба невзначай, где надо.

«Все знают, ублажала ты его и после, выйдя замуж за меня...» - Отец твердит о крестном, ну, а мама: «Все, все, кроме тебя, сказать ты хочешь!»

«Не смей ты издеваться надо мной!»

«Тебе же можно!»

«Черт!»

«Не чертыхайся. И лучше не касайся этой темы».

«Но, черт, с какой же стати завещал он фирму нашей дочери, ублюдок?»

«Чтоб ты не приложил к ней руку. Фирма - мое детище. Это справедливо. Уж верно, Бог  его надоумил!»

«Ну да! А я сыграл роль Гавриила». -

«На что пожаловаться можешь ты? Любила я тебя...»

«Еще бы! Лучше архангел Гавриил, чем Господь Бог, принявший вид голубки».

«Знаю я, о чем ты. «Гавриилиаду» в школе еще читала. Лучше эту тему тебе оставить».

«Лучше? Для кого? Я был уверен: Ксюша - дочь моя. Признайся!»

«В чем должна признаться я?»

«Ты убедила босса при смерти, что Ксюша - дочь его, чтоб фирмой...».

«Ух ты!» - воскликнула Мария с восхищеньем.

«Я угадал?!»

«Сказать бы мне, мол, да. Но лучше правда. Пусть все прояснится. Благополучье дочери всего дороже мне».

«Что это значит, черт?»

Меж тем у мамы с папой встал вопрос, хорошенькое дело, кто отец их дочери единственной, любимой, и спорам не было конца и ссорам, с вмешательством в слезах кричащей Ксюши.

«Тебе хотелось верить, ты и верил, что Ксюша - дочь твоя. Так было бы, когда б не эта фирма, с ней срослась душа моя, как с делом рук моих. Однажды шеф подъехал - на прощанье, ведь жить осталось считанные дни. Он знал, главою фирмы не оставят меня его наследники, что делать. А Ксения вертелась тут вокруг, скакала, прыгала, как понарошке, стараясь всех привлечь к своей особе. Он улыбался, глядя на нее... Я и сказала, пусть, мол, фирму ей оставит. Пальцем мне он: не шути! Уехал...».

«И оставил фирму Ксюше, решив, что от него ты понесла...»

«При завещаньи экспертиза - все, как надо, Господь Бог надоумил».

«Со всех сторон меня ты обошла!»

«Никто тебя не обходил, ты сам. увел от старика, затеял дело, что же, и загулял, в бандита превратился. Мы вынуждены жить с охранником!»

«И с репетитором!»

«О, здесь для нас как раз отдушина. Его не трогай: ты головою отвечаешь, знай!»

«Но Ксюша - дочь моя, я спас бедняшку от матери ее и от убийцы, уверовавшего, ну, как же, в Бога. Я спас тебя, женившись по любви с опасностью для жизни...»

«Это знаю. Интеллигент, влюбившись в шлюху, слабость двойную выказал, - пришлось спасать из нас кого? С его-то благородством и восхищеньем женской красотой...»

«О чем ты говоришь?»

«Натешившись, меня б забыли, если б не явился влюбленный рыцарь, Дон-Кихот несчастный, я заложила душу дьяволу, чтобы его спасти, я стала шлюхой, какой он не встречал, я им играла, а он содействовал моей карьере, да и твоей... На что ты жалуешься?»

«Ах, значит, все прекрасно, милая маркиза? Я обязан жизнью ей, гетере, сколочившей состоянье, и леди из гламурного журнала! Но только это пиррова победа. Дом на песке. Гламур и Голливуд».

5

Подвижность детская, прыжки, скаканья у Ксеньи чаще превращались в танцы, как на тусовках, или у шеста, в телодвиженья стриптизерш нарочно, ко смеху взрослых; опыт обретя, решилась репетитору представить игру со съемкою на видео.

А он, унять ее не в силах, вышел за дверь, она - за ним полуодета, смеясь тому, что обратила в бегство. Мария поняла, что приключилось, велела дочери пойти к себе и справилась у Жени, что в стриптизе он тоже разбирается? Откуда?

«Еще бы нет! - Евгений рассмеялся. - Сужу по впечатлениям своим... Да, я заглядывал в ночные клубы, по фильмам Голливуда все ясней, но больше я по женщинам сужу, как ходят все, одетые едва, ведь юбка укорочена иль блузка, полуоткрыты талия и груди; а в брюках, то в обтяжку - щеголяют, как обнаженные во всех движеньях, еще чуть-чуть и танец у шеста. Когда есть грация, то все прекрасно, или всего лишь шаржи и уродство».

«А это вам уже не нравится?»

«Я убежден, что красота не может, о, не должна она служить пороку, и даже оголяться, снисходя до низменных страстей, в чем нет отрады, как в войнах и убийствах, только стыд».

«Вы правы совершенно. Я согласна. Вы, видно,  репетитор по призванью. Но где всего вы этого набрались? Вы даже за границей не бывали...»

«Я думаю, от матери моей, - заметил вдруг Евгений с грустью нежной. - Она была учительницей...»

«Что? Была? Наверное, красивой очень...»

«Нет слов. Я рос у бабушки, а мама жила в Москве. Ее я видел редко. И рано умерла, во что поверить мне трудно: ведь она всегда со мной, присутствие ее, как светлой гостьи в часы раздумий, ощущал всегда».

«Как! И сейчас?»

«Поскольку думаю и говорю о ней сейчас я с вами».

«А знаете, присутствие ее я тоже чувствую и зависть в сердце».

«Есть нечто в женщинах красивых, то, что светится в их облике, в глазах, - сиянье красоты. То есть и в вас».

Мария рассмеялась: комплимент нежданный и какой, - вся загорелась и с восхищеньем на него глядела, давно ни на кого так не глядела. Но взгляд такой, как счастья зов и вызов, и радует, и создает проблемы, - Евгений отступил не без досады, поспешно собираясь выйти вон.

«Мне удивительно в вас то, как вы о матери храните в сердце память...»

«С ее фамилией и именем Сережникова Женя - я ей тезка Сережников Евгений, как брат с сестрой, она всегда со мной».

«А вы не гей?»

«О, нет!»

«Мне все равно и все же рада».

Показывается Ксения:

- Я не подслушивала, но все слышала, поскольку все двери у нас настежь. У меня есть вопросы по физике.

- Хорошо. Позанимайтесь полчаса. А я спеку пирог.

- На чай я не останусь, - вдруг заявил Женя Сережников.

- А что такое? - с изумлением в шутку справилась Мария.

- Вы делаете из меня домашнего человека, а я репетитор. Я беру деньги за работу, а не за общение с вами.

- А это же самое интересное! - воскликнула Ксения. - Общение с репетитором. Мне все девочки завидуют. Я показываю им видео, как он со мной занимается.

- Ну да, общение дошло до стриптиза. Хоть об этом не проговорись в школе.

Все рассмеялись, и Женя Сережников счел за благо уйти.

- А физика?!

- Отстань от него. У него свидание, - съязвила Мария.

Дверь за репетитором закрыли, в наступившей тишине мать и дочь прильнули друг к другу, как бы с осознанием их одиночества, как вдруг обе вздрогнули, ощутив чье-то присутствие в квартире.

Это был Мартын, который появлялся, когда ему вздумается, соблюдая безопасность хозяек.

- Что ты здесь ходишь? Я же тебя отпустила, - резко выговорила Мария.

- Возникли проблемы с закрытием двери на черную лестницу. Теперь все в порядке. Ухожу.

Мартын демонстративно хлопнул дверью. По взгляду матери Ксения включила сигнализацию и сказала:

- По-моему, Мартын ревнует тебя к Жене.

- Еще чего! - возмутилась Мария, тем более и сама заметила изменение повадок охранника по отношению к ней с тех пор, как Максим загулял, а теперь дело дошло до развода. Он оберегал ее с дочкой ревниво, как бы не в службу, а в дружбу, что естественно, но это был соглядатай Максима. - Я его уволю!

- А нашим водителем-охранником будет Сережников?

- Нужен нам охранник. Это придумал твой отец, чтобы держать меня на мушке. А машину я сама могу водить и постоять за себя и за тебя тоже.

- Но было бы здорово, если бы мой репетитор приезжал за мной в гимназию.

- Ну, конечно!

6

Женя Сережников приехал на дачу к отцу, с которым стал чаще видеться уже после смерти бабушки, и впервые прямо спросил, как случилось так, что он носит фамилию матери и вообще как появился на свет, если мама его жила в Москве, у нее была своя семья, у него - своя...

- Все так, все так, - невольно рассмеялся Кирилл, плотный детина, крепкоголовый и краснощекий, не скажешь, старик, но по всему мужчина почтенного возраста, полный однако энергии и жизнерадостности, и тут же тишины и грусти. - И все же сказать: обыкновенно, так бывает, - я не могу... Скорее всего, здесь все необыкновенно, словно у нас было несколько жизней, у меня, у нее, кроме той, из нашего детства, которая, вся сотканная из моих грез и воспоминаний, протекала где-то, сближая нас вновь и вновь - в яви, что чудеснее сна. Можешь не прятать усмешку над романтическими бреднями, каковыми ты их находишь...

- Нет.

- Ваше поколение.

- Мы тоже романтики, только отринувшие рефлексию, разъевшую ваши души.

- Но я-то веду речь не о том, не о романтических бреднях, от которых у нас все свихнулись. Я о жизни, то есть об ее поэзии, как выразился один художник, светлой гостье в часы раздумий.

Мария вернулась к разговору о матери Жени Сережникова, и он воспроизвел воспоминания отца в виде новеллы

СВЕТЛАЯ ГОСТЬЯ В ЧАСЫ РАЗДУМИЙ

I

Летом Женя, несмотря на недавнее, в мае, замужество, предприняла небольшое путешествие с родителями на машине. Алеша не мог, он брал отпуск именно в мае, а Жене надо было отдохнуть как следует, ибо год у нее был тяжелый и предстоял, может быть, еще более тяжелый. На этот раз проехались по средней полосе России с заездом в Москву, где у родственников (в самой Москве и на даче) провели две недели. Обыкновенно Женя вела машину, что отвлекало ее от невольных раздумий о школе. И только по возвращении домой она вполне осознала, что поездка была какая-то особенная. Живя в Ленинграде, как-то привыкаешь к северной природе, не сравниваешь ее с югом; думаешь, что те же сосны и березы, те же леса и луга повсюду. Но в Подмосковье Женя увидела все то же и не то. На лугах трава зеленее и сочнее, по холмам высятся такие мощные сосны и ели, точно там живут и люди-великаны, по перелескам и опушкам пышно и ярко цветут все цветы, какие есть на свете, и с какого-нибудь поля открываются разбросанные там и тут березовые рощи и деревни - мир Левитана, Чайковского, Блока во всей полноте и свежести живой, мирно-лучезарной природы.

И Москва вырастает на этих исконно русских лесах и холмах чудесным видением. И думалось, что и жизнь там, и люди несут на себе печать и природы, и города в их полном, совершенном развитии. А Московское море: этот тихий и величественный разлив воды с топкими берегами, точно на картине барбизонцев, - это же целый мир, от которого так и веет утренней тишиной, чистой и вечной.

Это была одна из лучших поездок Жени с детских лет. И всю дорогу она думала о прошедшей практике в школе в Ленинградской области (нововведение, которое, кажется, не укоренилось). Она впервые жила в деревне зимой и ранней весной, может быть, поэтому в ее воспоминаниях сиял снег, щебетали птицы... Приходилось страшно много готовиться к урокам, далеко за полночь, а самое трудное начиналось в классе... Она училась видеть класс. Если не умеешь владеть вниманием детей, то неизбежно кто-то отвлекается. Девочки переговариваются с невинным видом, мальчишки исподволь тузят друг друга, и постепенно уже все, как бы забывшись, кричат, смеются, спорят... Нет ни у кого злого умысла, но уже иные силы овладевают классом. Детям, может быть, хорошо, весело, а для учителя класс стал неуправляем, урок сорван... Конечно, в конце концов удается все-таки восстановить порядок, но каких это усилий стоит!

После подобного рода происшествий, на первый взгляд, невинных, Наталья, подруга Жени (она работала в первое полугодие, а Женя - во второе), уходила в лес курить и плакать. Это обстоятельство произвело на Женю сильное впечатление.

- Ну, дети! Вот это народ! - говорила Наталья с изумлением. - Неужели и мы такими были? И с чего нам вздумалось пойти в учительницы?

- Действительно, - пугалась Женя, хотя она-то с детства мечтала работать в школе. Потом, правда, она думала о преподавательской работе в вузе, хотела совмещать ее с занятиями наукой. Это уже Женя брала пример с тети.

Практика у Натальи, в общем, все-таки прошла хорошо. Она была боевая девушка. Женя держалась мягко и робко, не сознавая своей красоты и привлекательности.

К счастью, первые дни, недели, месяц в школе дались Жене относительно легко, к ее удивлению, может быть, благодаря новизне обстановки и всякого рода трудностям чисто внешнего порядка. Ее поселили в маленькой комнатке в каменном доме с паровым отоплением, а в большие морозы в январе где-то лопнули трубы, их не скоро починили, и мама, приехав навестить Женю, пришла в ужас. Проведя у нее полдня, уверяла, что простудилась.

Женя посмеивалась, в школе-то ей было жарко. Она ко всему приготовилась и держалась настороже, чтобы не пасть духом из-за каких-нибудь пустяков, и спать в холодной постели, - у нее нос мерз среди ночи, - заниматься за столом, кутаясь в шубку, - все это даже было как будто кстати.

- Как в блокаду! Как в блокаду! - шумела Ольга Захаровна. - Неужели ничего нельзя придумать?

Блокада не блокада, а Женя чувствовала себя, как на войне. Ей предстояло доказать прежде всего самой себе, на что она способна. Мысль о войне приходила ей в голову, наверное, оттого, что иногда из-за холмов доносился артиллерийский гул.

В эти трудные, одинокие дни Женя жила в каком-то странном, чудном полусне. Возможно, это действовала необыкновенная для нее зимняя тишина, когда даже шум и гам детей в классе и в школе словно приглушены сугробами до самых окон. Под серым небом утренние сумерки не рассеиваются до ночи. А солнце проглянет, сияющий снег наполняет окрест таким чистым, по-весеннему ярким светом, какого Женя никогда раньше не видела, и она словно просыпалась. Поглядывала она с изумлением на открывающуюся синеву в пелене облаков, а на фоне этой синевы высоко высились белые березы. Это впечатление синего и белого, зимы и отдаленной весны вместе бесконечно нравилось, хорошо было выйти утром из дома или днем из школы, как-то было всегда весело, свежо и ново.

Вообще в ту зиму было много снега, чистого, молодого снега, и вскоре родные Жени стали приезжать не столько навестить ее, сколько покататься всласть на лыжах. Приехала однажды Софья Николаевна. Давно она уже не вставала на лыжи, а тут ушла в лес и пропала, что Женя обнаружила, придя из школы после уроков. Она забеспокоилась и на лыжах мамы поспешила в лес.

Софья Николаевна не спеша, поглядывая на верхушки сосен, возвращалась назад.

- Чудесно! - говорила она. - Я помолодела лет на десять. И думается мне почему-то, что это моя последняя зима, последний снег.

- Ну что ты, тетя!

- Нет, это скорее весеннее чувство, мне хорошо и весело, разве ты не видишь? - возразила Софья Николаевна.

Одинокая с войны, с блокады, когда погиб ее молодой муж, она много лет жила в семье брата, но жила по-своему... Если папа и мама Жени работали в своих НИИ «от и до», то Софья Николаевна была все равно что человек свободной профессии. Зато, и сидя дома, она трудилась ночи напролет. А по вечерам, когда все смотрели телевизор и гремел магнитофон, Софья Николаевна, досадливо морщась, одевалась и уходила из дому. Обычно вечера она проводила в Публичной библиотеке. Возвращалась домой пешком, что ей доставляло большое удовольствие после усиленных занятий предметами, очень далекими от жизни, как находили папа и мама. Они оба считали самих себя чернорабочими в науке, а тетя в своей области непременно хотела «хватать звезды» прямо с неба, что они, люди благоразумные, в ней не одобряли. Кроме того, они были «физики», а Софья Николаевна - «лирик» (лирик, впрочем, буквально, - она переводила стихи Рильке). В семье папа и мама, действуя сообща, «забивали» Софью Николаевну своим «прямолинейным невежеством». Хуже всего, Андрей усвоил это слегка ироническое отношение родителей к тете. Начались всякого рода споры, что кончалось хлопаньем дверью, впешательством сердобольных родителей, и это маме наконец так надоело, что она предприняла решительные шаги, чтобы получить от института отдельную квартиру.

Софья Николаевна осталась одна-одинешенька, среди чужих людей. Конечно, и она бы могла устроить себе отдельную квартиру в конце концов, но не хотела расставаться со своей комнатой, высокой, светлой, в три окна, со старинной мебелью, с высокими книжными шкафами, с которыми ведь не въедешь в современную квартиру, да и предпочитала она жить с людьми, как привыкла с детства.

Что касается Андрея, Женя теперь видела, как по-своему права была Софья Николаевна. Он умудрился вырасти, как трава в поле. Учился кое-как, так и по жизни шел.

Всех чаще приезжал, конечно, Алеша - приятель Андрея по институту киноинженеров, который Андрей так и не кончил. Алексей Мелин не мог не нравиться: маленький подбородок и прямой нос - все черты исполнены свежести и изящества юности, а волосы, вообще прямые, на висках кучерявились. Он был из тех высоких и подвижных мужчин, достаточно легкомысленных и достаточно серьезных, которым и то, и другое идет, к их росту, к их повадкам.

Кататься на лыжах он ленился, и Женя, за множеством дел, спешила его выпроводить. Она шла проводить его до станции, чтобы самой прогуляться и заодно заглянуть в книжный магазин с канцелярским отделом. Все время ей нужны были тетради, тушь, клей...

Солнце ярко сияло на безоблачном небе, а шел откуда-то снег... Нет, какой это снег, догадалась Женя, это иней слетает с берез.

- Видишь, Алеша?

- Я все бросил и приехал к тебе, а ты меня гонишь, - ворчал Алеша.

- Мне, право, неловко перед тобой, да так некогда, что страшно подумать, - оправдывалась Женя.

Алексей Мелин закуривал, а Женя прислушивалась, как пели синицы: «Тю-ви! Тю-ви!», точно вопрошая: «Че-го вы? Че-го вы?!»

Они шли пешком в сторону станции. Далеко впереди, у подъема на холм, замелькали фигурки солдат. Жене всегда было удивительно - откуда они внезапно появляются?

Шоссе, как обычно, пустынно. Деревня осталась справа, в низине, а слева - заснеженные луга и леса. С гулом высоко проносились самолеты, оставляя след инверсии через все небо. Снег подтаивал, и шагать в сапожках мягко. Шоссе поднималось на холм и уходило прямо - в сторону Ленинграда.

В ожидании электрички они заглянули в книжный магазин. И там Женя испытала странное чувство, которое уже потом не могла забыть. Против обыкновения, в магазине было много народу. Просматривая книги у стеллажей, Женя все время ощущала на себе чей-то взгляд. И скоро она увидела того, кто так упорно посматривал на нее. Это был рослый солдат. И тотчас нахлынули воспоминания детства, и всплыло серьезное лицо мальчика, из тех, из дворовых, что растут, как трава в поле. Его звали Кирилл. Племянник Софьи Николаевны по мужу, который погиб в войну, то есть не родной племянник. Женя лучше знала его отца. Крупный, веселый, словоохотливый мужчина, он раза два в год обязательно навещал Софью Николаевну. Приносил он с собой копченую колбасу, апельсины - непременно что-нибудь съедобное... Застолье с его участием всегда проходило весело, он любил выпить и умел возбуждать веселье у женщин своей простоватой жизнерадостностью. И Женя считала, что Семен Михайлович, как ни странно, пользуется успехом у женщин. Он ведь умел и с нею поговорить. Только теперь она что-то давно не встречала его у тети.

Она знала Кирилла в ту пору своей жизни, когда ей мечтать о любви было рано, и она не мечтала, но отличала Кирилла, как отличала его отца.

И вот встреча! Но почему он солдат? Кирилл ведь учился в Университете, и Софья Николаевна вспоминала об этом много раз в пику, в укор Андрею. Может быть, все-таки не он?

В это время Алексей позвал ее:

- Женя, пора!

- Сейчас! - И она взглянула на солдата. Он! Удивление выразилось на его молодом, отмеченном природной силой лице, но он почему-то отвернулся. Женя, проходя мимо, с легким упреком и не без внутреннего торжества сказала:

- Мы ведь с вами знакомы, Кирилл?

- И да, и нет, - отвечал Кирилл с волнением и так серьезно, что Женя удивилась про себя. Вышли из магазина; и тут выяснилось, что Кирилл никуда не ехал. Прощаясь, Алексей поцеловал Женю, и она почему-то почувствовала неловкость перед Кириллом. Электричка умчалась, и теперь, возвращаясь назад, Жене хотелось взять Кирилла за руку или даже поцеловать его, чтобы восстановить справедливость, нарушенную - кем? Как это странно!

Но еще необычнее чувствовал себя Кирилл. В детстве он воспринимал Софью Николаевну как весьма беспокойную, молодящуюся женщину. Она еще и курила! И не в студенческие годы, а лишь в армии он случайно наткнулся на одну ее статью в «Вопросах литературы» и зачитался. Как хорошо писала Софья Николаевна! И не предмет исследования привлек его, а та изящная пластика языка, культура, что, просвечивая сквозь сугубо академический текст, как бы воссоздавала образ автора, хорошенькой женщины с утонченным умом и молодою душою, - и этот образ легко угадывался за ее стилем, правдивым и всегда нравственно точным. И вот он видит перед собой молодую девушку, которая поразила его и сама по себе, и каким-то несомненным сходством с внутренним образом Софьи Николаевны.

Она стояла отдельно от всех, зайдя за прилавок, в мужской меховой шапке и дубленке с вышивкой, вещи модной, но довольно-таки бесформенной. Она сразу показалась ему несколько странной. Он видел ее светлый, тонкий профиль, и у нее был вид новичка у книжной полки. Между тем она выглядела ничуть не растерянной, а спокойно-медлительной, внимательной. Конечно, она заметила его взгляд и стала так поворачивать лицо, чтобы взглянуть на него. И в это время ее окликнули: «Женя, пора!»

Молодой человек тоже был под стать ей, тоже в дубленке и дорогой меховой шапке. Вот парочка! Никак принц и принцесса! Так подумал Кирилл с усмешкой над своим собственным восхищением, как вдруг узнал в незнакомке Женю Сережникову.

- Как поживает Семен Михайлович? - спросила Женя с улыбкой. - Все так же деловит и имеет успех у женщин?

Кирилл с удивлением посмотрел на Женю, а она не сразу заметила перемену в нем. Она продолжала невпопад расспрашивать его:

- Что? Трудно служить?

- Служить? Нет, я здоров и все перегрузки переношу даже с удовольствием. А как Софья Николаевна?

- Ничего. Жалуется на соседей, на хвори, а вообще она довольно бодрая у нас.

- Она живет все там же, на Суворовском? Одна?

- Да, - виновато ответила Женя.

- Я давно ее не видел, - заговорил Кирилл, оживившись. - А здесь, просматривая «Вопросы литературы», июньский номер, зачитался ее статьей. Удивительно она пишет.

- Да?

- А вы читали? - спросил он, впервые прямо взглянув на нее близко.

- Нет, - честно призналась Женя.

Они вышли к вершине холма. Наступал вечер. Солнце еще высоко, но уже не светит - виден только краснеющий диск сквозь синие облака. Именно синие. И все небо сияло светло-синими облаками.

- А мой отец умер... шесть лет назад, - сказал Кирилл.

- Как! Он ведь был еще не стар?

- Старое ранение.

- А я и не знала, Кирилл!

У Жени на глаза навернулись слезы. Она не замечала их, глядя не мигая на Кирилла. Ее глаза, полные слез до краев, изумили его - не состраданием к нему, к его отцу, а красотой, в них словно отразилось сияние светло-синего неба.

Кирилл возвращался к себе в часть, удивленный и взволнованный, точно купил редкую, прекрасную книгу. Он нет-нет да и вспоминал Женю, в сущности, часть лица - лоб, глаза и нос, - и ее спутника. Впечатление какой-то чистоты и первозданности снова оказывало возвышающее и очищающее действие на душу, смущенную необычной обстановкой его нынешнего существования.

«Кто они? - спрашивал себя Кирилл в ночи, далеко в лесах. - Лучшие из лучших, высшие существа, какими быть им дано столь щедрой к ним судьбой и природой? Или всего лишь удачные образцы современной моды?»

Как бы там ни было, он был явно влюблен, и все тяготы службы сделались для него легки до смешного. И что его влюбленность запрятана в эти леса, точно он в пионерском лагере, ему тоже нравилось. И было ясно, что это его чувство идет из детства и обращено в детство. Не стоит, пожалуй, и искать с нею встреч, думал он.

- Кирилл! - сказала Женя, прощаясь и показывая сверху на дом у дороги, в котором она жила. - Будет возможность - заходите, пока я здесь.

II

Зачем она его позвала, Женя сама не знала. Что, если он зачастит к ней? Необычность положения каждого из них, видимо, возбуждала в ней сочувствие к нему. И все же она не без опаски поджидала его появления. Уезжая в город или возвращаясь одна со станции, Женя невольно оглядывалась вокруг, точно где-то за деревьями ее поджидает Кирилл. И вот однажды под окном замолк шум подъехавшего мотоцикла, и раздался радостный возглас Андрея. Кого это он там встретил? Кирилла.

Поднимаясь по лестнице, они переговаривались непринужденно, по-приятельски, хотя не виделись много лет. Женя не очень обрадовалась им. Кое-как усадив их в своей маленькой комнатке, она продолжала проверять тетради. Впрочем, она разговаривала с ними и приглядывалась к Кириллу. С нею он держался внимательно и сдержанно, а с Андреем - добродушно и весело, то есть так же, как Андрей. Удивился, почему Андрей не учится.

- А, порох давно вышел! - сказал Андрей, громко смеясь. - Видишь ли, мне показалось мало быть киноинженером, как Алексей, захотел стать кинорежиссером. Мальчишество и только!

Теперь он работал водителем троллейбуса, спокойно и деловито.

- Что-то не верится, - возразил Кирилл. - С виду ты человек положительный...

- Да, - отвечал Андрей, - мне тоже так кажется. И не только с виду. В основании моего характера есть положительность... а чего-то и нет!

- Ну, это чувство и мне хорошо знакомо, - улыбнулся Кирилл. - Вообще надо признать, - заговорил он с видом человека, занятого переосмыслением своей жизни, - дети у нас не получают определенного воспитания, освященного традициями, а все подвержено каким-то временным влияниям и веяниям... Можно подумать, что еще со времен Льва Толстого у нас все перевернулось и только теперь что-то начинает укладываться и устанавливаться...

Андрей порывался встать, Женя остановила его. А Кирилл продолжал уже добродушно, с легкой, почти неуловимой насмешкой:

- По-настоящему, нас только кормили. И в школе, и дома. И хорошо кормили, не правда ли? Нет, нет, я не жалуюсь, в этой свободе и воле нашего детства было много хорошего. Я помню наши экскурсии в Казанский собор, в Эрмитаж, где мы так же мало и невнимательно слушали, как в школе, занятые какими-то своими отношениями, и пусть картины Ватто или Пикассо я открыл лишь позже, в нашей непослушной, нетерпеливой, самоуверенной, дурашливой стайке девчонок и мальчишек шла своя таинственная жизнь, как где-нибудь там, где бобры устраивают свои плотины...

- Бобры? - засмеялась Женя.

- Мне пора! - вскочил на ноги Андрей, и через пять минут его мотоцикл взвился с грохотом и унесся в сторону Ленинграда.

Неожиданно оставшись наедине с Кириллом, Женя немножко смутилась, а он, кажется, уже освоился и посматривал на нее с улыбкой, чуть свысока.

- Вы живете по-прежнему на Васильевском острове? - спросил он.

- Да. Но откуда вы знаете?

- Как не знать! - усмехнулся он. - Я однажды специально поднимался на Кировский мост, чтобы сверху поглядеть на Васильевский остров...

- Что? - не поняла Женя. - Что вы хотите сказать?

- Это была, пожалуй, моя первая большая прогулка по городу, - заговорил Кирилл с видом воспоминания. - Получилось это само собой. Как только прозвенел звонок, я выбежал на улицу со смутным предчувствием чего-то необычного. Шел снег еще с утра, слегка морозило, и солнце сияло поверх Михайловского замка и уходило как бы назад, с запада на восток, по мере того как я продвигался вперед по мосту Пестеля со старинными фонарями и двуглавыми золочеными орлами. История царей и история декабристов, поэтов, революционеров так переплелись в мире, что я долго еще путал поэтические создания и действительные исторические события, ибо мир настоящего - жизнь моя в семье, школа - был пронизан, как город, синим небом, волнующими событиями прошлого... Я держусь того убеждения, что существует высший мир, как небо, как звезды, мир добра, мир поэзии... К этому миру мы всего ближе в детстве, - добавил он и продолжал: - Я вышел на Марсово поле, и вдруг стало далеко до города, до Кировского моста, который словно уходил в небо... Снег лежал, легкий, пушистый, разлетающийся, как пух, от малейшего движения воздуха, - что-то светлое и нежно-живое, будто это цветы расцвели, вроде ландышей... Я ушел далеко, поднялся на Кировский мост и увидел, точно впервые, Васильевский остров вдали... Что-то особенное мне померещилось, и я догадывался: там живет Женя Сережникова.

- Что? Когда это? - Женя вертела в руках ручку. Она уже не пыталась работать.

- Давным-давно это было, - продолжал Кирилл. - Она мне даже не очень нравилась, и виделись мы редко, иногда, по праздникам. Она жила недалеко, пока не уехала на Васильевский остров. Но я постоянно слышал о ней, как и она, возможно, обо мне, потому что семьи наши одно время были дружны. А по-настоящему Женя вошла в мою жизнь с того лета, когда я гостил у тети на даче в Юкках.

- В Юкках? Мы там только одно лето жили. Сколько же мне было? - сказала Женя, уже не удивляясь, что Кирилл говорил о ней в третьем лице.

- Маленькая Женя жила для меня самой таинственной жизнью, - Кирилл словно не обращал внимания на Женю нынешнюю, - уже потому, что я, находясь с нею под одной крышей, далеко не каждый день видел ее: то она поднималась очень рано, то спала до полудня, иной раз Женя уезжала в город, а я, не зная о том, ходил вокруг дома, спешил на обед с мыслью увидеть ее, а Жени нигде не было. И все же она была. Это я знал, словно видел, как она спряталась за шторой, за деревом, поспешно прошла по тропинке к озеру... И когда я меньше всего ожидал увидеть ее, Женя появлялась передо мной, словно всегда знала, где меня найти, в пустующей мансарде, где я любил читать, свесив ноги в открытое окно. Внизу блестело озеро, неширокое и длинное, похожее на реку, с топкими берегами, заросшими осокой и камышами... Это было дикое озеро, а купались все на соседнем, похожем, на большой искусственный пруд...

- Это я помню! - согласилась Женя.

- Я ничего и не выдумываю, - заметил Кирилл. - Или Женя выходила к этому дикому озеру, где я удил рыбу либо просто гулял, - узкая тропинка вдоль озера, местами топкая, с выступающими из-под земли корнями кустов и деревьев, и вода у самых ног, ракушки, мальки, длинные травы в воде - все привлекало внимание и вместе с тем пугало, и такое же чувство детского страха и любопытства я испытывал при чтении, особенно фантастики или интересных статей в журналах о тайнах Вселенной или микромира. Оттого, может быть, проводил я целые часы на озере, что оно заменяло мне чтение. Иногда я уходил далеко от дома, воображая себя альпинистом где-нибудь на Кавказе, взбирался по крутому склону невысокого холма. С каким торжеством я падал, если случалось падать, зато вершина была невелика и далей особых не открывала, и пока я отдыхал, сидя на лишайнике старого валуна, среди редких на каменистом холме берез, вдруг появлялась Женя. «Привет!» - восклицала она и тоже садилась на камень, хотя Софья Николаевна все лето ей повторяла: «Сидеть на камне нельзя! Особенно девочкам нельзя». Женя послушно вскакивала, но, точно еще не сознавая, что она девочка, все-таки садилась на камень.

Женя нынешняя улыбнулась. Она никак не могла понять: это объяснение в любви или просто случайное воспоминание детства?

- Да, нечто особенное для меня было в ней, и Женя, казалось, это знала. Но держалась со мной спокойно и молчаливо. После лета, почти всю зиму, я часто вспоминал о ней и время от времени испытывал настоятельную потребность увидеть ее... Но, кажется, именно в ту зиму вы перехали. И вот я остановился на Кировском мосту, догадавшись, что там, на Васильевском острове, как в старинном городе за морем, живет Женя Сережникова.

Кирилл замолчал.

- А вас опасно слушать, - сказала Женя. - Вы мне почти доказали то, чего не было вовсе: будто бы вы были влюблены в маленькую Женю, как и она - в вас.

- Почти? - улыбнулся Кирилл, но, не желая ловить ее на слове, отступил. - Впрочем, в кого мы не были влюблены в детстве - хоть на час, хоть на одну минуту! Правда, такая минута иной раз запоминается на всю жизнь. Я заговорил вас. Мне пора.

Тут Женя решила сказать ему, что она выходит замуж.

- Как он вам? - спросила она.

- Кто? Андрей?

- Алексей Мелин.

- В книжном магазине, по первому впечатлению, я вас принял за принца и принцессу, - сказал Кирилл, собираясь уходить.

- Как? За принца и принцессу?

- Не обольщайтесь, - остановил он ее с веселой усмешкой, - это хорошо, но не ахти еще что.

- Что, это может быть и плохо?

- Это всего лишь счастливое обещание юности. Ваш брат тоже обещал. Только в сказках принцы и принцессы оказывались на высоте своего положения.

- В высшем мире?

- Да!

- Так я и не поняла, хорош Алексей Мелин или нет, на ваш взгляд, Кирилл? - переспросила Женя, на чем-то настаивая.

- Хорош, хорош! Сами знаете. Ведь он ваш жених? Или возлюбленный? Или друг, как нынче модно говорить?

- Жених! - Женя смутилась. - Вы когда ко мне зайдете, Кирилл?

- Не знаю. Вряд ли, ведь вы скоро вернетесь в город.

- А вы?

- Осенью.

Жене стало грустно за него. Но как она может ему помочь? Он ушел.

Перед сном Женя вышла на улицу немножко пройтись. Тающий снег к ночи совсем не смерз, и веяло теплым весенним воздухом над темной землей.

Женя подняла голову: почти полная луна сияла в синем небе сквозь легкие белые облака, словно там, в вышине, продолжался день.

Весна и эта близость к природе, как никогда, радовала Женю. Между тем ей становилось все труднее: и к урокам готовилась долго, теряя много времени и усилий впустую, а уроки давала с таким мучительным напряжением сил, что в душу закрадывались сомнения - не ошиблась ли она в выборе призвания?

С наступлением теплых майских дней в низине у склона холма, по которому росли высокие столетние деревья, а выше - сосны, расцвела ветреница. Женя спускалась в эту низину, где почему-то вповалку и на весу лежали сорванные с корнем деревья, и тут же свежий лужок, вокруг него-то и проросла ветреница с первыми распустившимися лепестками. В склянке с водой она совсем расцветала и стояла почти всю неделю, и пахло свежей зеленью.

Практика шла  к концу, и Женя неплохо, очевидно совсем неплохо, справилась, потому что и завуч, и директор школы, и коллеги в один голос и поздравляли ее и уговаривали остаться у них в школе.

Последние две недели Женя была уже настолько свободна, что почти каждый день уезжала в город. С Алешей они подали заявление во Дворец бракосочетания. Наконец Андрей приехал за сестрою на машине. Пока Женя уходила в школу попрощаться со всеми, он деловито погрузил ее вещи и почему-то вспомнил о Кирилле.

- А он знает?

- О чем?

Андрей показал движением руки: мол, она уезжает, ее уже здесь нет.

- Я не видела его больше с тех пор, как он был здесь с тобой, - сказала Женя с беззаботным видом. Но Андрей удивился.

- Солдата, - сказал он, - тянет на огонек.

Женя, конечно, помнила о Кирилле и даже невольно ждала его. Затем успешное завершение педпрактики и предстоящее замужество ее отвлекли. На вершине холма Женя велела брату остановить машину.

Лес в одну сторону редел, а за далекими березовыми рощами проглядывали поля, и если хорошенько присмотреться, как видение, как мираж вдали сиял белый стройный город с телевышкой, выступающей почти до основания. А вокруг на сотни верст леса, перелески, болота под светло-синим небом, с облаками такого цвета и тона, как на полотных великих русских художников. А может быть, это просто утро, раннее, весеннее утро, когда в безлистном еще лесу даже хвоя елей и сосен на солнце так свежа, точно это множество тончайших распускающихся листьев, а березы тут же белеют молочно-свежей корой, с мелкими прозрачными листочками, отдающими милой беспечностью детей.

Все это запомнилось Жене как нечто, что Кирилл называет высшим миром. Не слышно ни самолетов, ни артиллерийской стрельбы. Тишина, словно с весною война кончилась.

- Андрей, - спросила Женя, садясь в машину, - а возвращаться будем так же?

- Нет, мы можем поехать другим путем. А что?

- Поехали другим путем!

III

У Алеши была комната. Ее обменяли на однокомнатную квартиру, разумеется, с доплатой, которую внесли родители Жени. Так у молодых появилась своя квартирка в районе новой застройки Васильевского острова, где, кстати, открылось несколько школ, и там, в двух шагах от дома, Женя нашла себе работу. Если Алеша все лето провозился с устройством в новой квартире, то Жене пришлось принять участие в уборке, подготовке школы к открытию. И снова, как в деревне, полная нагрузка и классное руководство, и Женя закрутилась как белка в колесе.

Алеша и сам был очень занят, но в ночь, когда Женя устраивалась на кухне готовиться к урокам, он ворчал. Расстраивалась и Женя: ей казалось, что она ничего не успевает, а главное, ничего не понимает в физике. «Не выдумывай, пожалуйста!» - сердилась мама. А Женя уже жалела, что выбрала как-то бессознательно физику, а, скажем, не литературу, как Софья Николаевна. Теперь Женя нет-нет да и уезжала к тете, чтобы поговорить о своих делах и тем самым отвлечься. Однажды она позвонила из школы, и Софья Николаевна сказала:

- Ты знаешь, объявился Кирилл! Он был у меня и обещал зайти...

- Кирилл? - И Жене вспомнилась зима в деревне: вид с холма - точно всю Россию завьюженную, просыпающуюся по весне видишь. - Ну каким ты его нашла?

- Он молодец! Очень похож внешне на отца, а пошел по стопам своего дяди, прирожденного интеллигента во всем, что, впрочем, было общей метой того времени, как я сейчас понимаю... Его оставили в аспирантуре, и место за ним сохранили. Мне показалось, у него к тебе какое-то чувство.

«Ах зачем нам Кирилл?» - подумала Женя и все же в первый свободный день поехала к тете с мыслью о нем.

Выйдя из метро, Женя не стала втискиваться в троллейбус, а не спеша зашагала по аллее с желтеющей листвой. Когда она входила в Таврический сад, переданный детям и носивший теперь название Городской детский парк, стал накрапывать дождик. Во времена раннего детства Жени сад с вековыми дубами и кленами, с чистыми прудами и с густыми зарослями трав у глухих уголков имел весьма запущенный вид, то есть более естественный, как островок леса в городе, в чем и состояло его очарование. Сад и в ту пору принадлежал детям, разумеется, вкупе с бабушками и дедушками, даже если последние приходили сюда посидеть на солнышке одни. Так же была устроена площадка с песком для малышей, и был театр, открытый, летний, на сцене которого выступали дети по праздникам. Стоял скромный дощатый павильон у пруда с названием «Игротека». Еще стадион, где осенью и весной проводились уроки физкультуры, а зимой заливался каток, - веселый, чудный мир для ребят. Это все было и осталось, лишь выстроили коттедж из серебристо-серого плитняка в середине сада, где организовали различные кружки - стрелков, футболистов, шахматистов, фотолюбителей, юннатов, как гласят объявления с забавными рисунками при входе в парк.

Сад теперь просматривался из конца в конец; можно подумать, вычищенный, он уменьшился вдвое. И Жене трудно представить, как здесь, в Таврическом саду, по словам Софьи Николаевны, до войны устраивались большие народные гулянья. Работал настоящий театр, цирк-шапито, был ресторан со множеством киосков, публика гуляла, каталась на лодках, играл духовой оркестр...

Одна эпоха сменила другую. Какая лучше - гадать нечего. Одни воспоминания у Софьи Николаевны, другие - у Жени, будут совсем иные у тех мальчиков и девочек, которых поспешно уводят домой мамы и бабушки, опасаясь дождя.

Женя под зонтиком неторопливо шла по аллее. Кажется, именно дождь, свежесть в воздухе под деревьями с мокрыми листьями, почти что сумерки и отдаленный шум города заставляли Женю вздрагивать, и она встряхивала головой, понимая, что это осень, и она несла, как зима, и весна, и лето, свои перемены в жизни, и Женя вдруг засмеялась, как в детстве.

Пройдет ли вдруг дождь, как весело было закричать: «Дождь пошел! Дождик!» - и спрятаться под грибок. Повалит ли снег, как радостно ловить снежинки, которые тают, еще не коснувшись ладоней. Но вот ты в школьной форме и чувствуешь себя, как артистка на сцене, да ты и на сцене, потому что и парта твоя, и класс твой, и школьные коридоры и лестницы - это ведь сцена, где ты то с важным видом, то с веселым и забавным играешь роль школьницы, хорошей, примерной, пусть не всегда это и удается, и сколько глаз наблюдает за тобой с одобрением или с легким порицанием! А вот однажды ты, уже большая, катаешься на катке и замечаешь впервые, как на тебя обращают внимание взрослые мальчики. Как стыдно это и весело!

Женя шла вдоль пруда. Дождь кончился, стало заметно светлее. Как ни мал теперь сад, а здесь поселились утки. Серые, крупные, подвижные, сидя на воде, словно играючи перемещаются вдоль берега. Утки всеми своими повадками напоминали Жене детей. Ясность и простота живой жизни исходили от них.

Женя переходила второй мостик, когда в воде засияла синева - это в расходящихся тучах выглянуло чистое небо. Отступили сумерки, и снова заблистал день, и тут показалась Софья Николаевна, завершающая свой круг.

- А я, милая, давно тебя заметила, - сказала она. - Идешь, задумавшись так, словно ты забрела сюда во сне. Ты о чем это?

- Я? Ничего!

- Ну идем.

Как странно входить в дом, в котором прошло твое детство, в квартиру, где все не так и не то, и встречать лица людей, с которыми ничего общего не имеешь. Но не они здесь, а ты чужая. Только у Софьи Николаевны всё - как встарь, точно это музей-квартира вне времени, и под стать музею бросаются в глаза книги в шкафах с застекленными лверцами, картины и гравюры по стенам...

Не успели отпить чай, как в дверь позвонили три раза.

- Поди открой, - сказала Софья Николаевна без особой радости. - Я думаю, это он.

- Кирилл?

Это был он. В сером свитере и потертой кожаной куртке, словно бы с отцовского плеча, Кирилл оказался и большеголов, и ростом высок, и имел вид совсем не интеллигентный, а как бы простонародный, правда, с той, едва уловимой особенностью, что все-таки выдает интеллигента. «Кто такой?» - невольно хотелось у него спросить.

Встретились, как старые знакомые. А у Жени вообще был такой нрав: к каждому, кто проявлял к ней симпатию или должен был ее проявлять, по ее мнению, она относилась крайне доверчиво, что делало ее словоохотливой, даже излишне. Черта чисто детская. Кирилл слушал ее внимательно, лишь изредка качал головой, не соглашаясь, и Женя переводила дыхание, соображая, не сказала ли она глупость. Вроде нет.

- Скажите, - новая мысль увлекала ее, - вы так и не были женаты?

- Нет, - Кирилл рассмеялся с легким удивлением.

- Неужели вы не были влюблены ни разу, ну, достаточно серьезно... чтобы жениться?

Софья Николаевна покачала головой.

- Что же вы хотите знать? Мои романы? - лукаво улыбнулся Кирилл.

- А нельзя? - засмеялась Женя, явно кокетничая с ним, уж конечно, в шутку.

У Софьи Николаевны на стене висела одна из фотографий Жени.

- Надо Женю снять в профиль, - сказал Кирилл. - Профиль у нее чудный. Однажды я влюбился было в профиль, знаете, кого? Анны Петровны Керн на известном рисунке Пушкина.

- Я вижу, - сказала Женя, - вы все превращаете в мечту, даже профиль молодой женщины.

- Право, Женя у нас умница! - сказала Софья Николаевна.

- В мечту? Может быть, - отвечал Кирилл. - Но для меня мечта не есть недоступность, не просто игра фантазии. Это форма освоения действительности, особенно искусства и красоты.

- Хорошо, - сказала Софья Николаевна. - Женя, а ты что скажешь?

- Таковы, положим, поэты, а вы ведь избрали научную карьеру! - засмеялась Женя.

- Да, Кирилл?

Кирилл как-то уже совсем не обращал внимания на хозяйку и не отводил глаз от Жени. Она собралась домой, он последовал за нею, не совсем корректно и по отношению к Софье Николаевне.

Усадив Женю в троллейбус, Кирилл отправился домой пешком, чуткий к новизне мира и к красоте женщин более обыкновенного. Он несся сквозь вечернюю толпу, свободный и даже гордый духом. Открывая ему дверь, Женя вся засветилась нежным удивлением. Его же ошеломить было легко. Один мимолетный взгляд девушки, промелькнувшей в толпе, мог его смутить или обрадовать не на шутку. Но подобного рода соблазны - это ведь как цветущий луг, это краски жизни, ее лучший миг. Красота не имеет вне себя цели. Он уже встречал девушек, как-то нарочито легкомысленных внешне и целомудренных просто и естественно. Знал он и таких, для которых учеба и совместные занятия наукой служили, казалось, всего лишь поводом для уступчивости, стоило только пожелать ласки, что с ним случалось «в прежни годы».

Но, не обойденный нежным вниманием молоденьких женщин, он тем не менее стал с годами как-то нерешителен и робок с ними: более внимателен и строг. Он так же, как прежде, влюблялся, но уже словно бы посмеивался над собой. Свое же постоянное, всеобъемлющее внимание к женщинам, как, впрочем, и к маленьким детям, как и к природе, не говоря об искусстве, он обозначал теперь как любовь к жизни, как любовь к красоте и пластике во всех ее проявлениях.

И в этом его всеобъемлющем чувстве, в котором присутствовали, по сути, все люди на Земле, наравне с миром вымышленных героев мировой классики, все, начиная с матери и отца и кончая всеми, на ком останавливался его взор во время его прогулок, в этом чувстве любви, похожем на вдохновение, Женя Сережникова - как ни странно - занимала далеко не центральное место. Новая встреча - и он снова ходил влюбленный, а Женя словно разговаривала с ним, отвечая на его речи в поселке у станции Пери.

«И я вас хорошо помню с самого детства, - говорила она. - Я видела вас у тети, но не всякий раз показывалась, особенно с тех пор, как однажды я поила вас чаем. Помните? Вы позвонили, а мне следовало сказать, что никого нет дома. Но я хорошо узнала ваш голос и открыла дверь. Может быть, я одна соскучилась дома. Я пустила вас и предложила вам чаю. Мне кажется, кокетничала с вами напропалую. Не помните? Слава богу! Мы пили чай с бисквитным тортом. А потом я все спрашивала у вашего отца: как поживает Кирилл, как учится? И он шутил с тетей, что я неравнодушна к его сыну. Это хорошо. Он хороший парень. Я не отрицала, а начинала скакать на одной ноге, петь и вообще вести себя так, как будто еще и шуток не понимаю. Вот с каких пор у меня осталось хорошее чувство к вашему отцу. Но не к вам, к сожалению...»

Так Женя продолжала разговаривать с ним несколько дней кряду, чему бы она очень удивилась, если бы узнала о том. Но всякая греза тускнеет и улетучивается, тем более если ее не питать живым общением, и Кирилл, хорошо зная это, с грустной усмешкой над своими детскими фантазиями уже хотел расстаться с ними, как вдруг к ним позвонили и раздался знакомый голосок Жени, спрашивающий о нем.

Открыв дверь из своей комнаты, Кирилл увидел Женю в плаще, столь хорошенькую и вместе с тем такую простую и весело-нежную в каждом движении и в улыбке, что кажется чудеснее сновидения и грез.

- Простите! - воскликнула она. - Я всего на минуту. Дела у меня никакого нет. Просто шла мимо и узнала ваш дом, вспомнила даже лестницу и квартиру вашу... Как-то с тетей я была у вас.

Кирилл предложил пойти на выставку в Летнем саду, в павильоне Росси.

На выставку не попали. Вышли к Неве.

- Как давно я так не гуляла! - говорила Женя.

Она расстегнула плащ и держалась как самое беззаботное существо на свете.

Кирилл остановился у Кировского моста и глядел на город над невским плесом, некогда безмерно огромным водным пространством для него, все равно как море. И не такой ли широкой и пустынной, с парусными кораблями, изображали Неву художники XVIII-XIX веков? Васильевский остров казался ему и теперь, как во времена детства, далеким, таинственным миром, как старинные города на гравюрах, где жизнь кипит, а вместе с тем - тишина, безмолвие и свет...

Женя посматривала то на город, то на Кирилла... Прохожие с любопытством оглядывались на них, принимая их за приезжих. Дул сильный ветер, на Неве вода поднялась, и Кириллу в сущности было очень хорошо и от вида Васильевского острова, и от близкого присутствия Жени. А она вспомнила его рассказ о первой его большой прогулке и спросила, что же было дальше.

- Дальше? Пять лет Университета... И та новая встреча, и эта... Очевидно, я влюблен в вас и люблю!

Женя всего ожидала, но не так скоро и прямо.

- Постойте! - сказала она, касаясь его руки. - Я совсем недавно вышла замуж. И вообще мне... не до романов.

- Так я и думал! - вздохнул он чуть ли не с облегчением. - Прощайте!

- Нет, - возразила Женя, протягивая руку, - мы с вами наверняка еще увидимся, и не один раз, захотим того или нет.

- Зачем это? - Он вдруг обнял ее и поцеловал. - Прощай!

Он повернулся и неторопливо ушел в сторону.

Женя, покраснев, в странной досаде последовала далее вдоль Невы.

IV

Эта не совсем современная история имела вот какое продолжение и конец.

Открывая дверь, Женя поняла, что Алеши нет дома. Они жили уже в двухкомнатной кооперативной квартире. На кухне мама Алеши оставила записку. Обыкновенно она заезжала, когда ей, по счастливой случайности, удавалось достать что-нибудь редкое, хорошей рыбы например. Алеша не оставил записки, значит, полагал быть дома ранее ее.

Женя переоделась и забегала по квартире. В своих делах женщина всегда как дитя. Женя, забывая, что у нее есть и муж, и ребенок ( уже четырех лет), напевала и сокрушалась бог весть о чем, совершенно как неприкаянная девчонка.

Пришел Алеша. Было видно, что человек основательно пообедал, от него попахивало пивом.

- Приезжала мама?

- Да. Достала вот этой рыбы... Оставила подробную инструкцию, что из нее я должна сделать, чтобы тебя побаловать... Может быть, сам попробуешь?

- Оставь. А ты куда?

- Заеду к нашим, надо мне навестить тетю. Ей так нехорошо, а в больницу не хочет. Не поедешь со мной?

- Нет. Засяду за работу. А где сейчас Сережка? - вспомнил он о сыне, которй, собственно, жил у родителей Жени.

- Дома уже. А знаешь, напрасно мы поспешили с ним.

- А что?

- Не успеем оглянуться - он сделает нас бабушкой и дедушкой. В школу сейчас водят детишек такие молодые деды и бабушки! Я уж не говорю о папах и мамах! Эти сплошь и рядом юнцы и девчонки, в джинсах, а панбархате и во всем, что хочешь. А твои дела как?

Алексей работал нервно и быстро, читал лекции с задором, старался на кафедре и на факультете держаться на виду. Он еще точно не знал, что ляжет в основу его докторской, однако считалось, что он будет в порядке очереди защищаться в таком-то году, а там и профессор... Карьера его ясна, хотя нужно держаться начеку: как бы его не обошли и не оттеснили на второй план. Между тем он успевал бывать на футбольных и хоккейных матчах, играть в преферанс ночи напролет - для разрядки, вообще вел жизнь довольно-таки разгульную. С ним нередко гулял и Андрей. Женя особенно не беспокоилась, - так жили все его товарищи и друзья, народ вполне серьезный.

- Хорошо, поработай. По-моему, ты много гулял в эти дни.

Поскольку Женя жила как бы на два дома, да еще в постоянной спешке, она носилась туда и сюда на машине родителей. Из нового района в старый - словно живешь в двух городах одновременно или  в одном городе в двух временных отрезках... Родителей Женя застала в большой тревоге. Днем Софью Николаевну увезли в больницу. Павел Николаевич только что вернулся оттуда. Его допустили к больной всего на минуту. Софья Николаевна, увидев брата, очнулась и пожелала умереть дома, в своей комнате, среди своих книг. Она велела брату упросить врачей отпустить ее домой завтра, а Женя пусть заедет за нею после уроков.

Ольга Захаровна неодобрительно отозвалась на такое пожелание Софьи Николаевны.

- В больнице уход, - говорила она. - Там медицинская техника! А дома кто будет за нею смотреть?

Павел Николаевич редко сердился на жену, а больше отделывался шуточками. Тут он не выдержал и высоким, старческим фальцетом закричал:

- Кто будет смотреть?! Я буду смотреть!

- Папа! - сказала Женя с упреком, и тут она поняла, что дело плохо, хуже некуда.

Возвращаясь по ночному  городу, Женя хотела сделать круг и заехать в больницу. Но было уже слишком поздно.

Дома Алеши не оказалось. Судя по записке, к нему заехали два приятеля, - один из них приезжий, из Ташкента, - и он уехал с ними, зная, что Женя не любит нежданных гостей.

К ночи погода решительно испортилась. Шел дождь. Женя, не ложась спать, долго стояла у темного окна. Внизу, на лужайке с молодыми деревцами и кустами, под светом фонарей вдоль песчаной дорожки краснела гроздьями стройная рябина. За лужайкой начиналась ухоженная детская площадка, где собрались подростки, как нарочно, под дождем, время от времени они издавали крики, своего рода «разбойные свисты, от которых легко умереть».

Слева, наискосок, высился большой дом, - во множестве окон этаж за этажом горел свет, освещая интерьеры комнат - с книжными полками или кухонным набором, с сервантом, уставленным рюмками, фужерами, вазами... Люди в них двигались, разговаривали, смеялись, и, казалось, эта светлая, безмолвная жизнь полна тишины и счастья.

Но о чем же кричали подростки?

Женя проснулась от щелчка в замке. Было утро, она чуть не проспала. Это явился Алеша, побледневший, вполне нормальный, тихий. Жене было уже не до него. Выбежав на улицу, она позвонила на работу и помчалась в больницу.

Ее сразу допустили к тете. Софья Николаевна узнала племянницу, но сказать уже ничего не могла. У нее отнялась речь, и она вся мелко дрожала. Она ухватилась за руку Жени, поглядела в ее глаза с какой-то жестокой жалостью и предостережением.

К вечеру она скончалась.

Лишь на следующий день Женя собралась позвонить Кириллу.

Он услышал взволнованный и печальный голос Жени откуда-то сверху. Он не успел еще подумать, что должно было случиться нечто чрезвычайное, чтобы Женя вспомнила о нем. Он радовался ее голосу.

- Алло! Вы слушаете меня?

- Да, Женя, - отвечал Кирилл, произнося ее имя как-то осторожно и с нежностью, удивившей ее, и она успела подумать, что Кирилл, наверное, уже знает о смерти Софьи Николаевны. У Жени задрожали губы и навернулись слезы на глаза. Ольга Захаровна, Павел Николаевич и Алексей с сыном сидели на кухне за вечерним чаем и прислушивались к голосу Жени: что-то звучало странное, такое, что было для них непривычно, - и жалоба, и мольба. Правда, легко это связывалось с событием, задевшим ее как-то особенно.

- Софья Николаевна... умерла... вчера. Что делать? Пока ничего. А потом, я надеюсь, вы поможете мне разобраться в бумагах Софьи Николаевны, да?

Кирилл спросил о судьбе книги Софьи Николаевны, рукопись была сдана ею в издательство года три назад.

- Какая книга? - не поняла Женя. - Книга самой Софьи Николаевны? Я не знаю. Хорошо, мы с вами увидимся.

Ольга Захаровна удивилась:

- Зачем ты постороннего человека привлекаешь к этому делу? Что, мы сами не сумели бы разобраться? Алеша хотел сам заняться..

- Алеша - технарь, такой же, как все мы тут. Уж лучше Кирилл, чем кто-нибудь чужой.

Алексей криво усмехнулся, вскочил на ноги и засобирался домой.

- Между прочим, - сказал он, - по нынешним временам, ее библиотека - это целое состояние!

- Ну да, - вспылила вдруг Женя, - ты бы пустил ее на распродажу...

Ольга Захаровна и Павел Николаевич переглянулись между собою и принялись успокаивать детей: не стоит спорить, спешить, да это как-то и нехорошо... Положим, книги нынче в цене, некоторые издания - на вес золота, все равно, о каком состоянии тут можно говорить, смешно.

Забеспокоился о книгах Софьи Николаевны не один Мелин, но и Кирилл. Однако, не обнаружив в глубине своей души особой привязанности к умершей, он устыдился своих упований заполучить ту или иную книгу за любую цену. Он успокоился, отвратившись от этого живого, почти детского, нетерпеливого желания, неуместного в данном случае. Он корил себя уже за то, что почти с радостью предвкушал возможность порыться в книгах и бумагах Софьи Николаевны, как в тех случаях, когда получал доступ в архивах к материалам, сокровенным для него по тем или иным причинам.

Осень была в самом разгаре. В день похорон светило солнце. На старом кладбище тесно от высоких и низких оград, от больших надгробных плит и памятников из черного и белого мрамора. Женя искала глазами Кирилла и увидела его лишь в последний момент, когда все стали расходиться. Сколько лет не виделись, а он даже не поздоровался как следует. И Женя не подошла к нему. Что-то удерживало их на расстоянии. Все направились к выходу, к машинам и автобусу, а он стоял один у свежей могилы, уставившись на пронизанные солнцем желтые листья берез. Затем спустился к озеру и пешком побрел в город.

Родители Жени решили поставить на могиле Софьи Николаевны памятник из белого мрамора. Что памятники стоят дорого, не имело значения, так как остались сбережения Софьи Николаевны.

Всё она оставила Жене. Рукописи и всякого рода материалы, кроме семейных, следовало передать в Архив литературы и искусства. Однако непосредственно Кириллу Софья Николаевна ничего не завещала. Это показалось Жене странно. Почему тетя допустила столь явную несправедливость к нему? У Жени шевельнулось давно забытое детское чувство жалости к Кириллу за то, что он ненастоящий племянник. Вся научная литература из ее библиотеки - это как раз для Кирилла, а для нее - зачем? И Алеше совершенно ни к чему.

После похорон Женя не скоро выбралась на Суворовский разбирать вещи и книги тети. Она все тянула, отговариваясь перед родными особой занятостью. Но в сущности она прислушивалась к внутреннему голосу, который говорил ей, что тетя жива, она сидит у себя в своих вечных трудах, а не дает о себе знать, потому что заработалась, как оправдывалась она обыкновенно. Разобрать ее вещи, все вывезти и сдать ее комнату - значит навеки лишиться и этой иллюзии, от которой нет никому вреда, а Жене, забывшись, думать, что тетя жива, было так хорошо, как почему-то не думалось никогда раньше.

Но тут выяснилось, что надо срочно освободить комнату. Женя созвонилась с Кириллом.

Он стоял на улице, когда подъехала Женя. Она мало изменилась, нашел он, все ее повадки были еще совершенно девичьи, то есть ничего дамского, как сказали бы во времена Чехова. Даже спешка и нервность, кажется, благотворно действовали на ее красоту, более совершенную, чем когда-либо. Кирилл узнал прежнюю Женю, но лучше и красивее, чем в его воспоминаниях. Сердце его замерло и застучало: тук-тук-тук. «Ого!» - сказал он себе. Он почти не понимал, о чем толковала ему Женя, пока они входили в квартиру, открывали дверь в комнату Софьи Николаевны.

Хозяйки нет. И совсем не так, как бывает, когда человек выйдет и отсутствует какое-то время. Ее не было, зато каждая вещь, будь то книга на столе или шторы на окнах, будь то картина, - все вещи вместе спешили напомнить: «Мы - Софья Николаевна!»

Эту жизнь, онемевшую, затаившую дыхание, они должны разъять и разрушить. Зачем? Когда они сами едва ли способны создать лучший мир?

Кирилл присмирел и только разглядывал книги, не решаясь их трогать. Женя всплакнула. И тут подъехали ее родители и Андрей. Они увезли на машине вещи, именно вещи, а книги трогать Женя им запретила. Алексей Мелин не приезжал.

Женя сходила в магазин, чтобы приготовить ужин. Работа затягивалась, а Кирилл не хотел пойти куда-нибудь перекусить. Он весь ушел в бумаги и книги. Казалось, он мгновенно прочитывал всякий исписанный лист, и работа спорилась бы, если бы он не брал в руки редкие книги, листал, не в силах отказать себе в этом. Он так радовался, что Женя сама брала в руки какое-нибудь редкое издание и рассматривала, с улыбкой слушая его восклицания и комментарии.

Настал вечер. Кирилл продолжал работать.

Женя опустилась в кресло и во все глаза глядела на Кирилла. Ведь так же среди своих бумаг и книг ночи напролет просиживала Софья Николаевна. Кирилл показался ей взрослее, крупнее, и чувствовал он себя как дома.

Женя вскочила на ноги, подошла близко к окну, - шторы с карнизов были сорваны: взошла луна, и множество освещенных окон немо перемигивалось меж собою и луной, полной и яркой.

- Сколько раз так заглядывала к нам луна, пока я жила здесь, а не помню, - сказала Женя интимно зазвучавшим голосом.

Стало вдруг тихо.

- Да, природа нас окружает больше, чем мы думаем, - сказал Кирилл, подняв голову. - Урбанизация и тому подобные вещи - все это с преодолением, разумеется, крайностей, та же природа. Для меня и город наш, и даже Эрмитаж - та же природа.

- Кирилл, вы не женились?

- Вы мне уже задавали такой вопрос, - усмехнулся Кирилл.

- А... ваша влюбленность в меня... давно прошла?

- Этого вам не надо знать, - отвечал он шутливо и вместе с тем строго.

- Но почему?

- Здесь все обстоит не совсем так, как вы представляете. Вы были в моей жизни и останетесь.

- Как это?

- Это почти то же самое, что означают ваши вопросы. Вы помнили обо мне. Моя жизнь вам небезразлична. Так же отношусь и я к вам. Мне это почему-то дороже, чем если бы я был вашим мужем.

- А нельзя это назвать платонической любовью?

- Я думаю, нет. Ведь так я отношусь не только к вам, так я воспринимаю природу, искусство, жизнь. Помните, у Блока: «Твое лицо мне так знакомо, как будто ты жила со мной. В гостях, на улице и дома я вижу тонкий профиль твой...»?

- Это поэзия.

- Да, поэзия... Как сказал один художник, светлая гостья в часы раздумий... Почему же ваш образ не может быть поэзией, созданием нашей жизни, со всеми ее плюсами и минусами?

- Значит, вы помнили обо мне?

- Да.

- Поэтому перестали бывать у Софьи Николаевны?

- Не совсем. Просто я не умею обхаживать женщин, тем более старушек, для которых даже чисто внешняя воспитанность не пустой звук.

- Ах так! Мне спать захотелось.

Женя задремала в старом кресле. Всю ночь Кирилл тихонько двигался, садился и бесшумно листал бумаги... Просыпаясь, она улыбалась ему и снова засыпала. Совершенно проснулась уже при солнечном свете. Кирилл не сомкнул глаз.

- Много еще осталось?

Он показал рукой на два шкафа. Порядочно.

- А время у вас есть?

Он кивнул и с некоторым смущением спросил, что он может взять себе на память.

- Что хочешь, - улыбнулась Женя.

- Нет, Женя, я серьезно.

- Понимаю. Вы очень серьезный человек.

- Такова воля Софьи Николаевны?

- Такова моя воля!

- Понятно, - сказал он, и было видно, как он огорчился.

- Что? Что случилось, Кирилл? Я сказала что-нибудь не так?

- Ну, я понял, моего имени в завещании нет. Это естественно. И оставим это.

Он обиделся на Софью Николаевну.

- Кирилл! Ты прекрасно знаешь, что большая часть этих книг, в особенности журналы, мне не нужны. Я отдам их тебе. То же самое сделала бы и Софья Николаевна, если бы ты не исчез из ее жизни. А исчез ты из-за меня. Если хочешь, это приданое твоей принцессы! Из сказки.

Женя обрадовалась: как хорошо она придумала! Но не тут-то было. Кирилл усмехнулся:

- Что вам не нужно?

Женя наскоро приготовила чай и помчалась на работу, обещав, впрочем, вскоре вернуться.

К полудню самый предварительный разбор бумаг Кирилл закончил. Среди массы рукописей, среди массы выписок на трех языках были тетради с дневниковыми записями, были письма, а среди последних - и письма дяди Кирилла, которого он никогда не знал, - все это требовало долгого и кропотливого изучения. Хорошо бы все это оставить у себя на время, рассуждал Кирилл. Но, даже сдав в Архив литературы и искусства, по завещанию, он мог в них на досуге рыться. Да и вся библиотека Софьи Николаевны, заключая в себе лишь малую толику книжных сокровищ, доступных ему в крупнейших книгохранилищах мира, представляла лишь соблазн личного свойства: иметь под рукой у себя на книжной полке - это, конечно, мечта...

Когда Женя приехала, Кирилл расхаживал по заставленной связками книг и папок комнате, рассеянный и грустный.

- Кончено? - спросила Женя.

Кирилл кивнул.

- Что вы отложили себе?

- В будущем году должна выйти книга Софьи Николаевны «Заметки о лирике». Название скромное, а это будет уникальное исследование о структуре лирического стихотворения.

- Вы хотите сказать, что отложили себе не изданную еще книгу?

- Да.

- Вы смеетесь надо мной?

- Ничуть.

- Теперь я знаю, - сказала Женя с ласковой решительностью в голосе и во всех своих движениях, - как поступить. Сейчас придет машина. Мы все это погрузим и увезем к вам, Кирилл! Ни слова больше!

Как она это сказала! Он рассмеялся и не смог ни оспорить ее слова, ни забыть уже никогда.

V

Бедный Алеша! Но Женя уже ничего не могла поделать. Из каждой прогулки по книжным магазинам он возвращался расстроенный и хмурый. Во всякую минуту разлада он вспоминал о библиотеке Софьи Николаевны и, как по поводу отсутствия телефона в их новой квартире, сердился до того, что терял сон и покой.

Всю зиму прожили холодно, и Женя даже обрадовалась, когда ей предложили ехать в Москву на курсы усовершенствования при МГУ.

С этой новостью Женя прибежала домой.

- Это же не сравнить, Алеша! Как ходят на курсы здесь! Скука! А там - Москва будет!

Но он не обрадовался за нее, а проворчал:

- Как хочешь.

- Я-то хочу! Но как ты?

- Я говорю тебе: как хочешь!

- Нет, вот я чего боюсь: как ты тут будешь жить без меня? Не загуляешь? Мне кажется, ты в последнее время что-то... все напеваешь.

- Загуляю, уж это точно!

Женя ушла на кухню. За чаем она снова заговорила:

- Нет, ты мне скажи, что тебе не нравится?

- Прекрасно знаешь! - отвечал Алексей. - Я никогда не примирюсь с тем, что ты книги Софьи Николаевны отдала Кириллу.

- Такова была ее воля, - устало сказала Женя.

- Это неправда! - закричал Алексей.

- И говорить об этом не хочу! - рассердилась в свою очередь Женя и ушла к себе.

Мелин всегда уступал, когда Женя, обычно терпеливая с ним, рассердившись, замолкала.

- Ну хорошо, Женя, - пришел вскоре он к ней. - Давай тихо-мирно обсудим этот вопрос, чтобы к нему больше не возвращаться.

Женя улыбнулась.

- Ты мне скажи, как это получилось?

- Алеша, я уж не помню.

- Как? Он что, просил, умолял, требовал?

- Нет.

- Или ты была сама не своя?

- Может быть. Ведь мы там жили, жила Софья Николаевна, и всему конец.

- Что вы делали всю ночь?

- Оставь это! Ему эти книги как хлеб насущный, как воздух! Любим вещи, даже книги превратили в род вещей, дорогих и модных, как вазы и ковры. Надоело!

- Ты отдалась ему в ту ночь? - примирительно, точно готовый покориться судьбе, спросил Алеша.

Женя вздохнула.

- Я сделала больше, если хочешь знать. Я влюбилась в него, как девчонка.

- Что?!

- Ах, Алеша, - проговорила Женя с легким вздохом и взяла его руки в свои, - эти книги принадлежат ему по праву. Это его мир, его жизнь. А потом, ты же знаешь, тетя оставила мне кучу денег. Пусть у нас будут деньги, а у него книги. Мы можем купить машину. Хочешь иметь машину?

- Постой! - Точно опомнился Алеша. - Ты, Женя, что-то не то говоришь... Откуда у тебя этот цинизм? Почему ты этого Кирилла понимаешь по-человечески, а меня - черт знает как?

Женя сама удивилась, подумала и ответила:

- Его трудно понимать иначе.

- Послушай, Женя, ты разлюбила меня?

- А ты, Алеша, любишь меня?

Они оба замолчали, точно прислушиваясь к отдаленному шуму города и волн Финского залива.

Что касается Кирилла, он всю зиму рылся в книгах Софьи Николаевны, бесконечно радуясь и раскладывая их по полкам, число которых пришлось увеличить, кажется, в десять раз, и теперь его комната напоминала настоящее книгохранилище. Одно смущало его - как же быть с Женей? Ведь недаром она отдала ему все. Он выбегал на улицу и предпринимал восхитительные по весне прогулки.

Однажды, заглянув в «Академкнигу» на Литейном, он испытал странное, неизъяснимое чувство. На прилавке среди множества книг лежала небольшого объема изящно изданная книга, которую он как будто уже где-то раньше видел. «Заметки о лирике». С первой страницы глянула на него живая, необычно моложавая Софья Николаевна. Кирилл даже слегка вздрогнул. Он купил книгу Софьи Николаевны и поспешил домой. «Заметки о лирике» оказались совершенно новы по содержанию, классически просты и ясны по языку. Это было не только уникальное исследование структуры лирического стихотворения, а нечто большее. Как в стиле Пушкина, его лирики, прозы и писем он неизменно ощущал двух его времени, культуру его эпохи и личность самого Пушкина, так в «Заметках о лирике», казалось бы сугубо теоретическом исследовании, он слышал и видел Софью Николаевну как живую и даже молодую. В мыслях и в языке научного труда, как в поэтическом произведении, может быть совершенно нечаянно для автора, запечатлелась ее душа, ее внутренний образ - как воплощение культуры нашего времени.

Поделиться со своей радостью он хотел прежде всего с Женей, разумеется. Увидеться с нею у него был теперь повод. Он не знал точно, где она живет, но, с ее слов, имел представление о доме известной ему серии из тех, какие впервые начали возводить на самой кромке Васильевского острова. За рекой Смоленкой, которую одевали в гранит, как будет одет в гранит весь берег моря, Кирилл оказался в новом городе со столь быстро возводимыми домами, либо высокими, либо длинными, либо высокими и длинными одновременно, что, казалось, с заселением запаздывали. В некоторых домах люди жили, но улицы еще пустынны. А там - ветер, блеск солнца на голубых волнах - какой простор! Далеко в дымке тают облака, словно воспаленные от летнего зноя.

Тут он оглянулся назад, в сторону города, и увидел Женю. Она шла в легком, развевающемся, как туника, платье.

- Как это вы сюда забрели, Кирилл? Здравствуйте!

- Я шел к вам, - сказал Кирилл. - Есть новость!

- Новость? Очень хорошо! Какая же?

Кирилл показал Жене книгу Софьи Николаевны и заговорил о том, как завиден удел тех, чья жизнь, чье слово становится фактом, явлением культуры. Голос его дрожал от волнения. Женя все внимательнее приглядывалась к нему, так как он звал ее к чему-то, что-то хотел сказать именно ей, и она невольно отзывалась всей душой.

Они шли по новой улице, поглядывая на новые дома, словно искали свою квартиру. Каково им здесь будет?

Но Женя здесь жила уже два года. Она показала на свой дом.

- Хотите взглянуть, как мы живем? - спросила она.

- Нет, - покачал головой Кирилл.

- Хорошо, - согласилась она и прошла мимо своего дома.

Вскоре они вышли на старые улицы, где и тесно, но все как-то особенно уютно и хорошо.

- И у меня есть новость, - сказала Женя. - Я уезжаю в Москву.

- Как, в Москву?

- На курсы усовершенствования при МГУ. На месяц. Курсы курсами, а у меня такое чувство, как будто в моей жизни что-то начинается.

Кирилл решил, да и Женя, может быть, сама думала, что это связано с ним. У дома по 7-й линии, где Женя жила до замужества, они расстались.

Весь июнь он много работал, закончил большую статью и написал рецензию на книгу Софьи Николаевны. Женя прислала шутливое письмо, в котором сообщала, что в Москве ей очень нравится и она много гуляет по Москве в сопровождении троюродного дяди, который, между прочим, чуть старше его. Кирилл отправил запрос: хорош ли собой троюродный дядя, женат ли он, умен ли и вообще кто он?

Женя не отвечала. Кирилл забеспокоился, хотя не ему, а Алексею Мелину стоило скорее беспокоиться.

Прошел июль. Кирилл изо дня в день ждал звонка от Жени. Ему казалось, что Женя, едва приедет из Москвы, сразу позвонит ему. Наконец он сам позвонил на 7-ю линию. Трубку снял сын Жени. Они познакомились. Сережка сказал, что мама в Москве, отдыхает на даче у родных.

- А когда мама приедет? - спросил Кирилл.

- Не раньше, чем я поеду к ней, - прозвучал ответ.

- Ты собираешься ехать в Москву?

- Да, с бабушкой и дедушкой.

- А папа?

- Его не хотят, - отвечал мальчик.

- С кем ты там говоришь? - послышался голос Ольги Захаровны. Кирилл страшно смутился, он хотел уже закончить разговор с Сережкой, как вдруг тот сказал:

- Поговорите с бабушкой, дядя!

- А вы знаете, Кирилл, - Ольга Захаровна говорила отрывисто и решительно, - что выкинула Женя? Представьте, разводится с мужем. И это не все. Она выходит замуж в Москву!

- За троюродного дядю? - усмехнулся Кирилл.

- Ах, вы все знаете? Вот такая история!

Вот такая история! Кирилл выбежал на улицу. Предчувствие не обмануло Женю. С Мелиным ее жизнь была уже изжита, хотя она и не спешила на что-то решиться. Вскоре Женя прислала небольшое письмо, написанное как-то наспех. «Расстаюсь с вами с хорошим чувством, - писала она. - Я люблю вас, вы милый, славный. Ваша жизнь полна иллюзий, грез и мечтаний, точно едва вам исполнилось четырнадцать лет. А вместе с тем я верю, что вы талант, и рада, что библиотека Софьи Николаевны у вас. Постарайтесь совершить что-нибудь немаловажное, чтобы и ваша жизнь, ваши грезы сделались тоже достоянием культуры нашего времени. Только таланту это дано. Что касается меня, то я могу только жить - лучше или хуже, не мне судить. Но и самая жизнь на этом свете кое-что значит. Будьте счастливы! Потом, потом, когда вы будете в Москве, непременно найдите меня, чтобы я увидела, что вы, что с вами сталось. Смотрите!»

Подписалась Женя так: «Принцесса из вашей сказки».

С той поры Женя жила в Москве.

Кирилл нашел, что так и лучше. Ему нравилось думать, что однажды, будучи в Москве, он увидит Женю Сережникову, как встретил ее в книжном магазине в поселке тогда, зимой. Он знал, что его влюбленность в Женю со временем снова утихнет или совсем пройдет, но не спешил. Он радовался тому, что Женя рассталась с ним с хорошим чувством, со словами любви и нежности.

Выходя на прогулку по городу, он нет-нет да и уносился мыслями в Москву и словно видел Женю Сережникову в многолюдной толпе, среди современных зданий, среди московских перспектив с башнями Кремля. И все чаще стал замечать девушек, похожих на Женю, как ее младшие сестры. Ему казалось, Женя была всюду и жила где-то в Москве, как некогда в старинном городе за морем.

Евгений Сережников замолк.

- Это все? – спросила Мария деловито.

- Да.

- Вероятно, однажды Кирилл приехал в Москву...

- Да. Они не переписывались. По старому адресу он ее не нашел и решил, что так лучше. Он стоял на берегу Москвы-реки, у моста, я забыл, как он называется, когда рядом с ним остановилась молодая женщина: он почувствовал, что это Женя прежде, чем взглянул на нее. Инстинктивно, как во сне, он обернулся и обнял ее.

- Как! Вы все еще любите меня и решительнее, чем раньше? - рассмеялась Женя с восхищением.

Несомненно здесь случай сыграл свою роль: он спутал корпуса дома, а когда он уходил - медленно, все оглядываясь, ведь здесь жила Женя Сережникова - через дворик, в окно Женя заметила нечто знакомое и узнала Кирилла... Она только что пришла с работы и тут же выбежала на улицу, последовав за ним безошибочно - к Москве-реке...

- Уже горячо, - сказала Мария взволнованно.

- Больше я ничего не знаю, кроме моих пробуждений, то есть моментов, как я помню себя лет трех, с воспоминаниями о матери уже после ее посещения и ухода.

- Но и так все ясно, - Мария потянулась к нему и поцеловала его в губы. - Вы мне не откажете?

- В чем?

- В любви, - смутилась от нахлынувшего волнения молодая женщина.

- В сексе, хотите сказать?

- Ну да, - и вовсе раскраснелась Мария. - Но это любовь и прежде всего ваша любовь к молодой женщине, к вашей матери, она-то и запала в мою душу, и меня потянуло поцеловать вас, приласкать...

В это время пронесся зумер звонка в дверь. Подъехала подруга, чему Мария даже обрадовалась: ведь репетитор мог отказать в ее желании, и тогда придется с ним расстаться.

- Я пойду, - сказал Сережников полушепотом и поцеловал молодую женщину с явным намерением показать ей, что он оценил ее порыв.

Открыв дверь, Мария выпустила молодого человека и впустила подругу, весьма дородную особу, которая так и впилась маленькими глазками в репетитора.

- Чем это вы тут занимались? Я не видела тебя никогда такой смущенной и счастливой.

- Он давал мне уроки любви.

- А я-то думаю, это ты давала ему уроки любви.

- Ты думаешь о сексе. Он говорил о любви...

- Он говорил о любви, а ты развесила уши?

- Развесила. Я всегда знала, что любовь - это нечто, а секс - просто так, игра, которую затеваешь с интересом, даже с волнением, а заканчиваешь с досадой. То есть расстаешься с партнером. Что ни говори, в сексе всегда есть обман или самообман; с этим и остаешься после веселой игры.

- А что такое любовь?

- Тело жаждет секса, а душа - любви...

- А если у меня тело и душа - не разлей вода?

- Тело свое ты чувствуешь всегда, а душа неуловима; она есть и ее нет, как жизнь и смерть... Это он так говорит.

- Репетитор?

Между тем Максим вступился за Мартына и решительно воспротивился идее Ксении нанять водителем-охранником репетитора, что весьма удобно для всех, прежде всего для гимназистки.

- Это мысль Ксении, - повторила по телефону Мария. - Я еще не говорила с Сережниковым по этому поводу...

- И не заговаривай, иначе я сам его отважу, - раскричался Максим, вставляя вереницу мата между слов.

- Послушай! Я знаю, он не согласится, не беспокойся зря. Мне достаточно сменить коды и замки и прежде всего от вас обоих.

- ...

Мария и Ксения, каждая по-своему, почувствовали упоительную свободу - от постоянного присутствия охранника и Максима с его появлениями, как к себе домой, - и Сережников невольно больше времени проводил с ними...

7

Под утро он очнулся на земле от холода и жгучей боли в теле, с догадкой жуткой, что с ним приключилось. Из-за кустов он вышел на дорогу у самого Обводного канала, с тем стало ясно, где он и побрел вдоль насыпи к Московскому вокзалу.

Кто-то вошел в квартиру, думали, Мартын, совсем некстати, без звонка, Мария: «Да знать его я больше не хочу!» - вскричала.

Сережников решил сам показаться: охранник не охранник, взять ключи, - но, сбитый с ног, едва поднялся, снова он отлетел, ударился о дверь железную и рухнул мертвецом, но слышал голоса, как хор и плач на сцене бытия.

Мартын ли посчитался с ним, а может, с Максимом, боже, что за чертовщина! «Какое дело мне до них, до жизни «честных контрабандистов»! – рассудил Евгений.

Ни сумки с ноутбуком, ни ключей, ни телефона, - он решил уехать на дачу, где не ожидал застать отца, который там и был и кстати.

«Да, Женя, на тебе повсюду кровь!» - встревоженный отец глядел печально.

«Я думал, кровь моя? О боже! Боже! Я слышал крики женские и плач, но словно бы беззвучные, как снится, когда от ужаса проснуться тщится…»

Изнемогая от догадок страшных. как молнии, слепящие глаза, заснул и беспокойно, в забытьи, лежал до вечера, до новостей, привлекших слух отца, и он в тревоге позвал Евгения послушать вести, сейчас и промелькнувшие в эфире:

«О женщине и дочери ее… Двойное там произошло убийство с особою жестокостью, сказали. Грабителям чем было поживиться.

На улице Чайковского? Да, там…»

Евгений как проснулся наконец и с пробужденьем ужас возрастает: случилось там неслыханное зверство, и словно он участник вне себя, поверить – значит как сойти с ума!

С тем стало ясно, он не потерпевший, скорей подозреваемый в убийстве, недаром ведь оставили в живых, пометили и кровью двух бедняжек.

Прослушав новости по всем каналам, Евгений понял: репетитор назван с намеком и его, конечно, ищут. Явиться самому дать показанья? А что он скажет? А вдруг задержат, да еще засудят, как ныне суд неправедный вершится?

«Останься здесь пока, - решил отец. – Я встречусь с теми, кто ведет уж дело, встревоженный за сына, как и есть. Могли и с ним расправиться бандиты».

Вот так они решили разминуться. Отец уехал в город, а Евгений остался на даче, на всякий случай у хороших знакомых. И что-то стало выясняться…

Мартын, прослышав об убийстве, понял, чьих рук оно, а спросят ведь с него. Максим тут позвонил, мол, подозренье на репетитора упало… «Ладно! – схитрил Мартын. – Я думал, на меня.»

«Расспросят и тебя. Болтай, что хочешь. Но про меня ни слова, мол, не знаешь, Имел ты дело лишь с хозяйкой… Понял?»

Мартын явился как охранник, правда, уволенный на днях. В столовой кровь повсюду – на столе, полу, буфете… Тела увезены… Мартыну стало почти что дурно, зашатался даже… На фотографии взглянуть не смел…

Система наблюдения была отключена, и данные изъяты. Мартын спросил о крабе, и его нашли под шкафом обувным в передней, куда его заслали, верно, с силой; разбитый, сохранил он сцены драки двух масок с репетитором у входа и голоса по всей квартире эхом с невнятными, зловещими словами, с девичьим вскриком: «Папа!»

Тут Мартын заплакал и озлился: вот подонок!

И все ж Мартын попал под подозренье, пока Максим подельника не выдал, виня себя с каким-то торжеством: с волками жить по-волчьи выть, выходит!

На следственный эксперимент был вызван Сережников, вновь пережить воочью кровавое, нелепое убийство мужем жены и дочки, ставших вдруг чужими до умопомраченья и насилья, исполненного словно с сладострастьем.

Вдоль улицы Чайковского над городом, Северной Пальмирой, сиял чудесный предвечерний свет... У здания классической эпохи

Сережников застыл, как у гробницы. Казалось, жизнь уж промелькнула вся, земная – в череде тысячелетий.

©  Петр Киле

Content

Петр Киле
ТАИНСТВА ЛЮБВИ
Новеллы и беседы о любви.

ПОСВЯЩЕНИЕ

ЧАСТЬ I ОГНИ МОСКВЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

ЧАСТЬ II БЕСЕДЫ О ЛЮБВИ

Жемчужная раковина

«Я вас любил...»

Студенческий монастырь на Васильевском острове

Успешные женщины

ЧАСТЬ III ЖЕНЩИНЫ В ЕГО ЖИЗНИ

В старые годы

Вторая жизнь

Тайны ясновидения

Сексуальный озорник

О женском оргазме

ЧАСТЬ IV ДЕВУШКА ИЗ ПРЕДМЕСТЬЯ и другие истории

Девушка из предместья

I

II

III

IV

Инфантильный индивид

I

II

III

IV

V

VI

VII

Одинокий молодой человек

ЧАСТЬ V ДИАЛОГИ ВЛЮБЛЕННЫХ

1

2

3

4

5

6

7