Раевская Фаина

Анекдот о вечной любви

Фаина Раевская

Анекдот о вечной любви

— …Бурачок для борща нужно брать упитанный. Хилый бурак — сплошная туфта. От него никакого цвета, вонь одна… — почетная пенсионерка нашего провинциального городка Агафья Назаровна Петухова, девяностовосьмилетняя, но очень бойкая старушка, свои слова сопровождала действиями, и небольшая свекла мастерским броском, достойным Шакила О’Нила, была отправлена в мусорное ведро. Проследив взглядом за полетом корнеплода, я растянула губы в дежурной приветливой улыбке:

— Потрясающе! Продолжайте, пожалуйста! Телезрителям не терпится узнать рецепт классического украинского борща от бабушки Агафьи. Кстати, ваш омлет с провансальской горчицей и лимонным соком очень понравился всем, кто его попробовал. В редакцию прислали массу писем!

Бабулька, просияв, горячо залопотала слова благодарности, а я тем временем пыталась оправдаться перед собственной совестью за столь откровенную ложь. Письма от зрителей действительно были, но в основном ругательные: народ недоумевал, как бабе Агафье удалось смешать яйца, горячее молоко, горчицу и лимонный сок?! У них почему-то все сворачивается!

Зовут меня Василиса Ивановна Никулина. Коллеги кличут меня Васькой, Василисой Никулишной и, самое гадкое, Василием Ивановичем. Я не имею ничего против легендарного командарма и героя анекдотов, но все же обидно!

Примерно два с половиной года назад наше городское телевидение в лице главного редактора Виктора Викторовича Сокова приняло меня в свой дружный коллектив. Начинала я с коротеньких репортажей о разных мелочах провинциальной жизни, затем епархия моя расширилась. Теперь я не только делаю большие тематические репортажи, но и заведую рубриками «Кулинарные секреты», «Четыре лапы» и «Голос разума», где представлена вся мелочевка — от аномальных явлений, если таковые случаются в нашем городе, до профи-лактических бесед с молодежью о вреде алкоголя и пользе здорового образа жизни.

Службу на местечковом ТВ я считаю первой ступенькой в своей карьере блестящего тележурналиста и верю: однажды мне подвернется тема для сногсшибательного репортажа или расследования, а то и полнометражного документального фильма. После чего все московские телеканалы будут умолять, чтобы я перешла на работу в их штат, а там, глядишь, и до ТЭФИ рукой подать…

Бабушка Агафья отправила в кастрюлю все необходимые для борща ингредиенты. Теперь предстояло самое сложное: дождаться, когда чудо-супчик будет готов, а потом снять пробу. Оператор Володя, он же по совместительству водитель редакционной «Газели», выключил камеру и уставился на меня тоскливым взглядом, в котором читалась хроническая усталость от процесса дегустации готовых блюд героев кулинарной рубрики. Наши граждане все усерднее осваивали рецепты приготовления экзотических блюд: в супермаркетах сейчас можно купить любые продукты, а те, которые нельзя, горе-кулинары заменяют чем-нибудь другим — по вдохновению. Консоме с пашотом, например, отличается изысканным вкусом, но только в том случае, если оно приготовлено в строгом соответствии с рецептурой.

А если в этом самом пашоте имбирь заменить ядреным российским хреном, как это сделал один из героев нашей передачи, то блюдо превращается в настоящий кошмар. Перед камерой-то мы с Вовкой честно изображаем полный восторг, а потом втихаря плюёмся…

— Ты выключил свою машину-то, сынок? — поинтересовалась Агафья Назаровна, косясь на камеру. Получив положительный ответ, она предложила: — Тогда пойдемте в комнату, покуда борщ доходит, я расскажу вам о своем героическом прошлом.

— Делать репортажи о кошечках и попугайчиках мне нравится намного больше, — пробормотал Володька.

Я согласно вздохнула: это верно, птички и кошечки, к счастью, тщательно скрывают свое прошлое.

— …А борщ у бабульки знатный вышел. Да, Василь Иваныч? — сыто икнул Володька.

Наелись мы с ним от пуза. Борщ Агафья Назаровна случайно сварила великолепный!

Я разомлела на соседнем с водителем сиденье, поэтому свой очередной вопрос Володьке пришлось повторить трижды.

— Что? — сонно пробормотала я.

— Я говорю, куда едем?

По плану нам следовало посетить главу местных байкеров по кличке Акела. Он обещал поделиться с телезрителями рецептом салата с загадочным названием «Харлей крейзи». Затем — визит в ветеринарную клинику, где нас ждал дежурный доктор Сережа, который должен был дать ряд советов владельцам братьев наших меньших о том, как их питомцам перезимовать без вреда для здоровья. Однако после угощения бабушки Агафьи загружать в себя байкерский салат не хотелось: кто знает, может, Акела в качестве ингредиентов использует запчасти от мотоцикла «Харлей», а машинное масло идет в качестве заправки? Набег на ветклинику я тоже отвергла — на дворе декабрь, а зимы все еще не наблюдается. Природа явно сошла с ума, о чем ежедневно сообщает Ленка Сорокина в конце выпусков местных новостей. Температура воздуха не опускается ниже плюс десяти градусов, на деревьях набухают почки, коты женятся сутками напролет, а в ближайшем лесочке недавно обнаружились грибы. Решив, что Серегины советы могут подождать, я сонно пробормотала:

— Поехали в контору, Вов. Смонтируем Агафью с ее борщом, если монтажная свободна. В случае чего, дадим вечером запись с гинекологом…

— Хи-хи… Это фондю в шоколаде? — хрюкнул Вовка.

— И ничего не хи-хи! Меня потом три дня изжога донимала.

— А как быть с молодежью? — не унимался дотошный оператор. — Ты утром говорила, что сегодня обязательно нужно сделать репортаж о тусовке в ночном клубе. Дескать, наша молодежь дружно отказалась от пива и других слабоалкогольных напитков и перешла на кефир. В массовом порядке!

Краска стыда залила мои обычно бледные щеки. Внутренний голос твердил, что репортаж из ночного клуба на ТЭФИ никак не потянет. Я разозлилась и упрямо повторила:

— В офис, а репортаж о молодежи будем делать ночью. Сейчас в клубе все равно никого нет.

Коридоры редакции городского телевидения «Сфера» каждые сорок минут наполняются жутким гвалтом. Это происходит с завидным постоянством почти круглый год, исключая летние месяцы. Собственного телецентра в нашем городе пока нет, вот и приходится Вик Вику, главному редактору, арендовать левое крыло обычной школы. Дети к нам не забредают, но шум, без которого не обходится им одна нормальная школьная перемена, все равно сюда проникает.

— Как успехи? Чем сегодня кормили? — поинтересовался высокий, чуть сутуловатый парень, первый, кто встретился нам в редакции.

Петька курил на лестнице, уныло созерцая бесснежный зимний пейзаж. Он работает по криминалу — ведет на ТВ «Милицейскую хронику». По долгу службы ему приходится ежедневно выезжать на происшествия. В ментовке Петька уже давно стал своим человеком, ему даже выдали удостоверение внештатного сотрудника органов. Ежедневное созерцание человеческих трагедий сделало Петра философом-пессимистом, он смотрит на жизнь как на карточную игру и, подобно Воланду, уверен, что «человек смертен, причем иногда внезапно смертен».

— Нормально. Кормили украинским бортом, — буркнул Володька и поскакал в монтажную, а я притормозила возле Петра. Он молча протянул мне початую пачку «Парламента».

— Вик Вик лютует, — с мрачной усмешкой сообщил Петр.

— Что так? — с наслаждением затянувшись канцерогенами, поинтересовалась я. Шефу положено лютовать, на то он и шеф! Вик Вик отличается скверным характером и по крутости нрава может заменить десять исламских террористов: угодить ему невозможно в принципе.

— Хочет от меня заполучить часовой репортаж, — нервно дернул щекой Петр, выщелкивая из пачки очередную сигарету.

Часовой репортаж — вещь серьезная, требующая от его создателя напряженной работы — с бессонными ночами, литрами кофе и прочей атрибутикой, присущей гениям. Но, с другой стороны, такой репортаж автоматически делает автора элитным журналистом, которому сами собой открываются ворота в светлое будущее. Я втайне позавидовала везунчику и полюбопытствовала:

— А в чем проблема?

— Проблема в материале.

— Менты всю преступность в городе искоренили?! — ахнула я.

— Наоборот. Ты, Вась, разве не слышала о пяти трупах?

— Слава богу, нет! А что?

— В течение последних двух недель, — заунывно начал Петька, — в разных частях города найдено пять трупов…

— Маньяк?!

— Хуже, — покачал головой Петр. В моем понимании хуже маньяка может быть только стоматолог. Я заинтересовалась Петькиной проблемой и, выудив у него еще одну сигарету, заметила:

— Хорошие у тебя ответы, информативные! Как инструкция по пользованию туалетной бумагой. А если подробнее? Только без кровавых деталей, пожалуйста.

— Могу подробнее и без деталей.

По словам Петра, жить стало не просто опасно, а смертельно опасно. В течение последних двух недель в разных частях нашего юрода было обнаружено пять трупов. Логичную версию о маньяке пришлось оставить как несостоятельную — по нескольким причинам. Во-первых, все жертвы были убиты разными способами. Во-вторых, среди погибших — трое мужчин и две женщины. Для серийного убийцы это тоже нехарактерно. В-третьих, деньги, ценные вещи, украшения — все было на месте.

— Единственное, что пропало у всех жертв, так это мобильные телефоны, — печально закончил Петр, закуривая третью сигарету.

— Может, их и не было вовсе? — неуверенно предположила я.

— Не смеши меня, Василь Иваныч! Сейчас разве что у грудных младенцев нет мобильника, да и то — только потому, что они говорить не умеют. И потом, из пятерых покойников четверо были достаточно обеспеченными людьми, а один так и вовсе — бизнесмен не из последних. Как думаешь, мог он без трубы обходиться? Он небось и спал с ней, и в туалет бегал.

— Н-да, верно, — я задумчиво погрызла ногти. — А что же ты жалуешься, что материала нет? Тут такое спецрасследование можно забабахать!

Петруха печально вздохнул — ему, должно быть, тоже приходила в голову мысль о спец-расследовании.

— Менты не разрешают, — скривился Петька. — Не хотят раньше времени народ пугать. Придется Вик Вику часового репортажа дожидаться сто лет, а мне — всякую мелочь в эфир пускать, типа милицейского рейда в ночной клуб. Опять будут наркош отлавливать.

— Это в какой такой клуб? — обеспокоилась я.

— В «Подводную лодку».

— Сегодня? — упавшим голосом уточнила я. Как раз туда я и собиралась! Вот тебе и кефир… пополам с травкой!

— Ага.

— Ясно, — настроение у меня испортилось окончательно. Ох, как же долог и тернист путь к вершине журналистской карьеры! Я уже предчувствовала тоскливый вечер перед телевизором в компании с моей хвостатой подружкой, белой крысой Клеопатрой, как вдруг неожиданно для самой себя брякнула:

— Петь, возьми меня с собой, а?

— Куда? — опешил коллега.

— Ну… На рейд… В клуб.

— Адреналину захотелось? — усмехнулся Петруха.

— Адреналину, конечно, тоже, — я не стала спорить. — А в основном просто дома сидеть не желаю.

— Ладно, поехали. Я дам тебе знать…

Остаток дня прошел в обычном рабочем режиме — в полном сумасшествии. Монтажная, как всегда, была занята — то новостной группой: у них имелись горячие новости, которые следовало дать в эфир немедленно, то репортером Томочкой с актуальным интервью с главврачом инфекционной больницы. Потом Вик Вик устроил экстренное совещание, на котором разнес всю нашу братию за плохую работу — словом, день прошел не зря! Когда я добралась до монтажной, часы показывали половину девятого вечера, а настроение упало ниже плинтуса. Я с чувством, но неумело материлась, чем здорово веселила Володьку.

— Василь Иваныч, — расхохотался оператор после моего очередного перла, — ты зачем ругаешься? У тебя так неловко получается… Может, не надо, а?

— Надо, Вова, надо! Русский язык без мата превращается в доклад, — глубокомысленно изрекла я и после недолгих раздумий добавила: — Иначе мои эмоции выразить просто невозможно.

— А ты попробуй, — хитро прищурился Володька. Я добросовестно напыжилась в надежде обрисовать языком Пушкина, Толстого и Чехова свое душевное состояние в данный момент, но вспомнила «Гавриилиаду» и «Сказ о царе Никите и сорока его дочерях». Владимир с хитрым выражением лица наблюдал за моими мучениями.

— Не получается! — с чувством воскликнула я.

В этот момент в дверь монтажной просунулась лохматая голова Петрухи.

— Василиса Никулишна, карета подана! — прошептал «криминалист». Я с мольбой посмотрела на Вовку. Работы был еще непочатый край, сидеть в монтажной предстояло часов до трех ночи…

— Иди уж, горемычная! — великодушно разрешил оператор.

До отделения милиции мы добрались на Петькином выкидыше отечественного автопрома — старой «копейке» — и пересели в милицейский транспорт.

Грузовик трясло на колдобинах. Мой организм сотрясался в такт, но даже тени недовольства я не проявляла: сидела на жесткой скамье со счастливой улыбкой на бледном лике и с монашеской покорностью принимала испытания, на которые сама напросилась. Мне очень хотелось оказаться дома… или в Петькином «лимузине»… или в монтажной рядом с Володькой. Это все-таки лучше, чем сидеть в компании десятка крепких мужиков в камуфляже! Один вид форменной одежды вызывает во мне ужас. Если Господь хочет наказать, он исполняет наши желания: адреналин в моей крови уже зашкаливал за максимальную отметку. Я мысленно пожалела Петруху: какая же у него нервная работа!

Фургон с омоновцами остановился у служебного входа в ночной клуб. Хлопцы посыпались из машины, как горох. Они ловко прыгали на землю и, повинуясь безмолвным знакам командира, занимали одним им известные позиции. Совсем как в крутом боевике! Я залюбовалась слаженностью их действий и даже ощутила гордость за родную милицию — могут же, черти! Гордиться дальше помешал Петька.

— Ты отсюда будешь наблюдать или все-таки с нами в клуб пойдешь? — раздраженно прошипел он. Вид у коллеги был крайне сосредоточенный, словно это именно он был начальником и идейным вдохновителем отряда омона.

— Извини, — пробормотала я, сообразив, что, если стану ловить ворон, могу и не увидеть главное действо. — А это что? — я ткнула пальчиком в миниатюрную кожаную сумочку, висевшую на плече Петрухи.

— Цифровая видеокамера, — пояснил он, вылезая из фургона и помогая выбраться мне. Я благополучно приземлилась и снова проявила любопытство:

— А зачем?

Петька обиделся:

— В отличие от некоторых, у меня нет ни персонального оператора, ни личного водителя. Все приходится делать самому!

— Не сердись, Петь!

Петр фыркнул.

— Пошли, что ли? — робко спросила я.

Петька откликнулся с преувеличенным энтузиазмом:

— Ага, пойдем, а то все самое интересное пропустим!

Наверное, то, что происходило дальше, в его понимании и было самым интересным. По-моему, это был провинциальный Армагеддон.

Обошлось без выстрелов, но и без того ребята из ОМОНа наделали много шума. Когда они ворвались в клуб и грозно рявкнули: «Всем оставаться на местах!» — началось нечто невообразимое. Никто из «клубящихся» отроков оставаться на местах и не подумал — наоборот, они принялись метаться по просторному помещению. Девицы верещали, парни матерились, и все это сопровождалось грохотом убойной музыки, которую в суматохе забыли выключить. Кое-кто из посетителей клуба попытался прорваться к выходу, но стоящие там омоновцы вежливо попросили их вернуться, сопроводив свою просьбу тычками и пинками.

Петруха снимал это безобразие и выглядел при этом абсолютно счастливым. Я старалась держаться поближе к коллеге, опасаясь, что в суматохе могу запросто угодить под раздачу. Наконец, кто-то сообразил выключить музыку. Тишина навалилась внезапно. Отроки, к ней не привыкшие, угасли и дальнейшие указания руководителя группы захвата выполняли безропотно, хоть и пытались сохранять при этом независимый вид.

— Ну, детки, как дела? — поинтересовался главный омоновец. — Веселитесь?

Детки хранили молчание, но на их лицах отражалась целая гамма чувств: от откровенного испуга до холодного презрения. Веселья не наблюдалось вовсе.

— Добре. Ну что, наркоту сдавать будем? — продолжал процесс воспитания дядя-милиционер. — Давайте-ка, мальчики, девочки, добровольно, тихо, мирно… Наркотики — это плохо, вред здоровью, да и срок хороший вырисовывается!

— Вот, блин! — выругался Петька. — И чего он рассусоливает?! Мне экшн нужен, а он лекции читать удумал, Макаренко хренов!

Я опасливо покосилась в сторону ближайшего омоновца — не слышал ли? Вряд ли: боец тщательно обыскивал карманы хилого паренька. На лысом черепе юноши красовалась татуировка огромного паука. Жутковатое зрелище! Создавалось впечатление, что паук запустил свои лапы прямо в мозг молодого человека. К горлу внезапно подкатила тошнота.

Шепнув Петрухе, что отлучусь по срочной надобности, я поспешила в дамскую комнату.

В туалете витал какой-то противный аромат. Пахло чем-то кислым и тухлым одновременно. С тошнотой быстро справиться не удалось, а мне вдруг приспичило и по малой нужде. Я рванула на себя дверцу ближайшей кабинки.

Сперва я даже не сообразила — что я вижу. Просто стояла и смотрела на человеческую фигуру, скрючившуюся рядом с унитазом. Ни фигуре были старенькие джинсы, огромные ботинки на толстой подошве и безразмерный свитер. И на свитере, и на джинсах, и даже на ботинках имелось множество дырок разного диаметра — по моде. Определить по одежде, кто передо мной — парень или девица, не удалось. Хотя по логике фигура должна быть женского пола. Я перевела взгляд на лицо…

А вот лица-то у нее и не было! Вместо него… Даже не знаю, как описать то, что я увидела. Помнится, в школьном учебнике анатомии было схематичное изображение мышечной системы человека. Примерно то же самое я увидела и сейчас — в натуре. Содержимое моего желудка обрело свободу. Я заголосила на запредельных децибелах…

Чья-то рука зажала мне рот, перекрыв доступ кислорода в глотку. Мне это не понравилось: я принялась брыкаться, лягаться и даже попыталась укусить руку, мешавшую дышать.

— Ай! — раздался за спиной голос Петрухи. — Ты чего зубы распускаешь?

Вместо ответа я издала слабое сипение, успев заметить, что пара омоновцев застыла над унитазом, вглядываясь в жуткую фигуру.

— Василь Иваныч, приглашаю тебя на шашлыки! Это супер! Бомба!!! — прошептал Петька.

Интересно, мне показалось или в его голосе в самом деле прозвенели нотки восторга? Представив себе куски мяса на вертеле, я чуть не умерла. Желудок мой снова вывернулся наизнанку, оросив содержимым Петрухины штаны.

— До чего ж вы, женщины, хилый народ, — посетовал коллега, оценив ущерб. Но Петька не обиделся и даже не рассердился. Он подрыгал ногами и выдохнул: — Я все снял! Ты, Василиса, не волнуйся. Сейчас тебя немножко допросят, а потом отпустят… Ох, какой материал!!!

— Что это было, Петя? — я намеревалась с минуты на минуту скончаться, поэтому последнее желание умирающего выговорила четко, почти по слогам: — Только правду, слышишь? Не надо меня жалеть…

— Ты имеешь в виду гражданина в кабинке? — догадался Петр. — Так его кислотой обвили. В страшных мучениях умер человек!

— Кислотой… — эхом отозвалась я. — Ужас какой! Ему, наверное, было очень больно. Слушай, Петька, а почему он не орал?

— Орал, конечно, да кто его слышал за грохотом музыки?

Петька рассуждал здраво: музыка в клубе гремела, как канонада на линии фронта. Но трудно представить, что в момент совершения преступления в туалете никого не было. Девицы не могут и получаса прожить без того, чтобы не бросить на себя в зеркало оценивающий взгляд: все ли в порядке с макияжем, не испортилась ли прическа? Так что наверняка кто-то из клубных деток что-то видел. Я поделилась этими соображениями с Петькой, однако он моего энтузиазма не разделял:

— Если кто и видел что-то стоящее, то этот товарищ уже давно дома сидит и зубами бряцает от страха. Кому же захочется оказаться свидетелем преступления? Это, знаешь ли, опасно для жизни.

Петруха явно был прав. Я приуныла, но тут в туалет вошли еще двое мужчин. Неловко как-то! Туалет дамский, а мужиков в нем, что грибов в лукошке.

— A-а, Петро! И ты здесь! Как всегда: в нужном месте, в нужное время, — один из прибывших, мужчина лет сорока пяти, с добрым лицом, обменялся с Петькой крепким рукопожатием. Второй дядька, крайне неопрятного вида, ограничился угрюмым кивком и, стрельнув в меня колючим взглядом, мрачно поинтересовался:

— Она, что ли, тело обнаружила?

— Ага, — подтвердил Петруха.

— Кто такая?

— Василиса Ивановна Никулина, журналист городского телевидения, — я, робея, представилась. Отчетливо ощущалось, что прибывшие дяденьки имеют право задавать вопросы.

— Что, вот так прямо и Василиса? — подивился Угрюмый.

— Да еще Ивановна… — хохотнул Добряк, а потом неожиданно сообщил: — Безымянный.

— В каком смысле? — обалдело моргнула я.

— В смысле, я — Безымянный.

— A-а… Бывает, — я сочувственно кивнула, а Петька вдруг развеселился.

Даже Угрюмый вытянул губы ниточкой, что, должно быть, означало у него смех. Безымянный товарищ тоже улыбнулся, после чего пояснил:

— Это фамилия такая. В детдоме присвоили. А зовут меня Гаврила Степанович.

— Ага, — снова согласился Петька и быстро шепнул мне на ухо: — Это следователи. Сейчас допрашивать начнут. Не бойся, Вася!

А я уже и не боялась, разве что самую малость. Сейчас мне хотелось только одного: забраться в постель, натянуть одеяло на голову и рассказать Клеопатре об обрушившихся на меня тяжких испытаниях. Уж она-то сможет утешить!

Допрос, как и обещал Петруха, длился недолго, всего-то полтора часа, но вымотал меня изрядно. Пришлось заново пережить трагические события. После допроса я еще полчаса дожидалась Петруху. Он развил бурную деятельность. Со своей камерой он носился по клубу, подобно Фигаро, и создавалось впечатление, что Петьки слишком много и он повсюду. Потом коллега о чем-то долго совещался с Безымянным и Угрюмым, настоящего имени которого я так и не узнала. Я почти засыпала, сидя в уголочке, когда Петька, злой как черт, выдернул меня из уютного кресла и потащил к выходу из клуба. Уже в машине Петруха от души выругался.

— Опять часовой репортаж накрылся! — Петька в сердцах хлопнул руками по рулю, под капотом старенькой машины что-то жалобно звякнуло.

— Почему? — искренне удивилась я. — У тебя такой потрясающий материал: рейд ОМОНа и — бац! — труп на руках! Знаешь что? Поехали в контору! Вовка наверняка уже покончил с Агафьей… Мы быстренько все смонтируем, я тебе помогу, а завтра в прайм-тайме ты выдашь сенсацию. По-моему, идея неплохая, а, Петь? Поворачивай коня, друже!

У меня даже усталость куда-то пропала, а ведь часы показывали половину пятого утра! Невероятно, но Петька, фанат своего дела, от предложенного мною плана решительно отказался.

— Нет, Василь Иваныч, — голосом Македонского, потерпевшего внезапное поражение, молвил Петруха.

— Почему? A-а, опять не разрешили?

В ответ Петька что-то буркнул.

— Петенька, не горюй. Сам знаешь: пока ведется следствие… Думаешь, Порфирьев сразу стал Порфирьевым? Сколько рабочего материала у него ушло «в стол»! Ему тоже многое запрещали. Зато потом — и «История Петровской эпохи», и «Революция глазами рабочего и крестьянина», и «Отечественная война без купюр». У тебя тоже все получится, я уверена.

— Много ты понимаешь, — пробубнил себе под нос Петруха, впрочем, заметно успокаиваясь. — Ты ментов не знаешь! У них следствие годами может тянуться, как резинка на трусах.

…Спустя двадцать минут моя мечта о постельке наконец осуществилась. Усталость и нервное напряжение вновь навалились на меня, потому сил на водные процедуры уже не осталось.

— Извини, милая, — обратилась я к Клеопатре, — баня сегодня отменяется. Я иссякла. Оно и понятно: такие испытания пережить! Вот я тебе сейчас расскажу, лезь под одеяло…

Но, едва моя голова коснулась подушки, как я провалилась в тяжелый сон без сновидений.

…Утро следующего дня облегчения не принесло. Проснулась я с неприятным ощущением ломоты во всем теле и с нечеловеческой головной болью. Во рту пересохло, язык походил на рашпиль и царапал горло. Классические признаки простуды.

— Только этого мне не хватало! — просипела я, усилием воли вытаскивая себя из постели. Тут, как назло, ожил телефон. В голове застучали сто молотков одновременно.

— Что ж так не вовремя… — Я с тяжким стоном кандальника сняла трубку городского телефона: — Говорите, если ваша совесть скончалась.

Трубка отозвалась протяжными гудками. Я их послушала и в сердцах запульнула телефон на кровать с негодующим возгласом:

— Лечиться надо! Стоп, — секунду спустя я сменила гнев на милость: — Что это за вопли?

Слух все еще терзала страшная какофония, нечто среднее между криками гориллы, ставшей на тропу войны, и стоном курицы, зараженной птичьим гриппом. Сон с меня окончательно слетел, я осознала, что леденящие душу звуки издает вовсе не городской телефон. Они доносились из моего рабочего рюкзачка, самодельной джинсовой торбы, которую я таскаю и в пир, и в мир. Мне пришлось вывернуть торбочку наизнанку, чтобы определить, что же так противно верещит. Оказывается, орал мобильный телефон. Только не мой! Пока я очумело моргала на миниатюрный аппарат и гадала, откуда в моей торбе взялось это чудо, он умолк, оставив после себя лаконичное сообщение на экранчике: «Один непринятый вызов».

Любопытство заставило меня взять чужой гелефон в руки и попытаться выяснить имя звонившего. Я хотела объяснить — телефон попал ко мне случайно, я готова вернуть его хозяину. Однако мои благие намерения рухнули — на дисплее красовалось: «Номер засекречен».

— Дела-а, — покачала я головой, запихивая разбросанные по кровати вещи обратно в торбочку. — Хрен с ним. Перезвонит, коль надобность будет.

Чужой аппарат я решила прихватить с собой на работу. У нас есть рубрика «Доска объявлений», дам сообщение о найденном телефоне. Игрушка дорогая, хозяин, наверное, горюет. Я убрала противный позывной и переключила трубку на режим вибровызова, иначе испугается еще кто-нибудь этих диких звуков.

Офис телевизионной редакции расположен в пяти автобусных остановках от моего дома. Обычно я езжу на маршрутке. И все равно умудряюсь опаздывать.

По счастью, в маршрутке оказалось не так много народу, мне даже удалось занять место рядом с водителем. Редкостная удача!

— Девушка, у вас вибрирует! — сверкнул белозубой улыбкой смуглый паренек.

— В каком смысле? — растерялась я.

Парень скосил глаза на мои колени, где лежала моя торбочка, — и в самом деле, она странно дрожала.

— Что это, а? — Я испуганно округлила глаза.

— Наверное, вы боитесь ездить в машине, — предположил водитель маршрутки. Говорил он вроде серьезно, но в глазах его строили нахальные рожицы веселые черти. Я это заметила и насупилась:

— И ничего я не боюсь.

— Тогда это, наверное, мобильный телефон елозит, — выдвинул новую версию словоохотливый юноша. — Вы, должно быть, его на вибровызов поставили. О, глядите, как не терпится! Кому-то вы очень нужны…

Упоминание о мобильнике вывело меня из ступора, и через секунду чужой телефон вибрировал уже в моих руках.

— Алло? — дрожащим голоском пискнула я. Неизвестно отчего, но этот звонок меня здорово напугал. Возникло ощущение, что ничего хорошего я не услышу. Интуиция не подвела.

— Начался третий день охоты, — сообщил мне какой-то неживой голос. — Сегодня тебе следует посетить невропатолога. В регистратуре скажешь: «От Марии Ивановны», — возьмешь рецепт. Там найдешь следующую подсказку. И помни: осталось семь дней!

Трубка умолкла. Я продолжала машинально прижимать ее к уху. О том, что видок у меня был безумным, свидетельствовал взгляд улыбчивого шофера. Только теперь он уже не улыбался, а смотрел на меня крайне настороженно.

— Что-то случилось? — озаботился он.

— Сегодня третий день охоты, — ответила я чистую правду. — Осталось семь дней, а меня посылают к невропатологу.

Маршрутка резко затормозила. Пассажиры и салоне невнятно зароптали. Черти из глаз юноши исчезли. Он смотрел на меня с испугом. Я робко вякнула:

— Выходить?

— Поликлиника… — вздохнул водитель с таким видом, словно привез меня не к обычной городской поликлинике, а в психиатричекую больницу. Мне это не понравилось, и я сочла нужным пояснить:

— Между прочим, моя фамилия Никулина. — Предполагалось, что эту фамилию в городе неплохо знают.

— Я так и понял, — убежденно кивнул шофер. — А я — Давид.

— Очень приятно, — предприняла я попытку улыбнуться, хотя никакой приятности по этому поводу не испытывала. — Поехали?

Однако водитель почему-то ехать не спешил.

— Я Давид, — снова заявил он, — Давид Копперфильд.

…Ну и что бы вы сделали на моем месте? За спиной — волнующиеся народные массы, слева — Давид Копперфильд, справа… тоже хреново: тучная тетка в тулупе. По ее глазам ясно читалось — мне лучше выйти.

— Деньги верни, фокусник, — мрачно потребовала я.

Может быть, водитель и вернул бы деньги, но тетка в тулупе хорошо поставленным скандальным голосом бросила:

— Перебьешься! Одну остановку проехала? Стало быть, плати. Я сорок лет кондуктором проработала, порядки знаю! Выметайся, голуба…

Так я оказалась на обочине. В хорошем смысле этого слова. То есть высадили меня из маршрутки прямо у входа в городскую поликлинику.

— Зайти, что ли? — вслух молвила я. Как любому журналисту, мне был присущ некий авантюризм. Вопрос о том, как все-таки чужой телефон оказался в моей торбочке, по-прежнему оставался открытым. Это я решила обсудить с глазу на глаз с верным Петькой. А вот известие о какой-то охоте и подсказке, выписанной невропатологом, меня заинтриговало.

— Я только одним глазочком… Просто посмотрю, и все. Зато, когда хозяин мобильника объявится, я ему и рецепт заодно передам. Вот уж обрадуется человек! — уговаривала я саму себя, в то время как ноги несли меня к поликлинике.

Не люблю я медицинские заведения, а поликлинику — особенно. Во-первых, потому, что из-за какой-нибудь одной-единственной справочки приходится обходить несколько кабинетов. Во-вторых, из-за невозможности миновать регистратуру. А в нее — большая очередь. Всегда. Я вздохнула и встала в хвост очереди…

Настал мой черед обратиться с челобитной к работнику одной из самых гуманных профессий, и мне в лицо впились два колючих зрачка. От одного вида грозной медицинской тетки у меня едва не случился энурез. Преодолевая робость и мучительно краснея, я еле слышно пролепетала:

— Здрасте… я… Ну… Это… Мне к нервно… нерво… Короче, к внутриголовному доктору!

— К психиатру, — не то уточнила, не то поставила диагноз регистраторша.

— Зачем? — Я не на шутку перепугалась: неужели все так плохо?

— Сама сказала! Но все равно его у нас нет, — отрезала тетка. — Следующий!

Может, я что-то напутала? Или неправильно поняла механический голос? Нет, он ясно сказал: «В поликлинике». Раз она у нас в городе единственная, значит, нужный мне доктор должен тут быть. Набравшись смелости, я полюбопытствовала:

— А кто есть?

Очередь за моей спиной взорвалась возмущенными воплями. Регистраторша с немалым удивлением посмотрела на меня, словно не веря, что я еще не распалась на атомы. Тут в памяти всплыло имя-пароль: «Мария Ивановна», и я уже более уверенно произнесла:

— Вы не поняли, я от Марии Ивановны… — и вопросительно уставилась на регистраторшу. Она как-то враз потеряла ко мне интерес и, буркнув «Сто второй кабинет», занялась следующим больным. Я с огромным облегчением отошла от регистратуры. До моего слуха донесся скрипучий старческий голос:

— Во жисть пошла! Даже анализы без блата не сдашь…

Очередь, обретя благодатную тему для разговора, взволнованно загудела.

— …Не имеют права! — с надрывом выкрикнул мужской голос, не менее противный.

В полемику с очередью пенсионеров я вступить не решилась. Но пробубнила себе под нос так, чтобы меня услышали:

— Прав у меня больше, чем у вас обязанностей…

Я поднялась на второй этаж. К счастью, у нужного кабинета народу было немного: два благообразных старичка и молодой человек лет восемнадцати. Все они трепетно сжимали в руках серые бумажки, направления, должно быть, и… скромные майонезные баночки, наполовину наполненные… Впрочем, это неважно. Слегка подивившись, что к невропатологу ходят с анализами, я перевела взгляд на табличку на двери и растерянно заморгала — надпись гласила: «Лаборатория».

— Ничего не понимаю, — я потрясла головой, желая отогнать наваждение. — Сказали, к невропатологу, а прислали в лабораторию. Может, мне и правда пора к психиатру?

Я в растерянности стояла перед дверью и решала: уйти прямо сейчас или все-таки остаться, склоняясь к первому варианту. В конце концов, пусть хозяин мобильного телефона сам разбирается и с охотой, и с медициной, а мне пора на службу. Но тут дверь лаборатории со скрипом приоткрылась, и в образовавшийся проем высунулась голова молоденькой девушки в белой косынке.

— Кто тут от Марь Ванны? — пропищала голова.

— Я! — сам собой вырвался из моей груди радостный вопль. Мужчины с баночками дружно вздохнули, смирившись с судьбой. Впрочем, мой визит в лабораторию закончился, не успев начаться, потому что у головы в косынке оказались еще и руки, и в одной из них обнаружился рецепт.

— Вам, — рецепт перекочевал ко мне, а голова все тем же писклявым голосом раздраженно произнесла, обращаясь к мужчинам: — Я же вам сказала, прием мочи сегодня закончен! Завтра приходите, с семи тридцати до девяти тридцати…

Желающие сдать драгоценную жидкость скорбно кивнули, но ни один из них почему-то не тронулся с места.

— Ну, народ! — медицинская голова скрылась за дверью.

— Так ведь пропадет! — с отчаянием воскликнул ей вслед один из старичков.

Заинтересовавшись, я притормозила:

— Что пропадет?

— Так анализ же! У меня простатит, набрать такую порцию — дело серьезное, полночи дежурить приходится, а они, — дедулька мотнул головой в сторону двери лаборантской, — требуют утреннюю мочу. А где ж ее взять-то, когда она еще ночью кончилась?!

— А ты, дед, в морозилку ее поставь, — вступил в беседу юноша. — С утра, часов в пять, разморозишь и доставишь сюда в лучшем виде. А еще, как вариант, можешь бабку свою в дело употребить.

— Это как? — опешил старичок. — В какое такое дело? У нас уже лет десять дел никаких не имеется…

Паренек многозначительно хмыкнул и намекнул:

— Но ведь у нее-то простатита нет, — и с этими словами юноша двинулся к выходу. По дороге он без сожаления отправил баночку с анализами в мусорную корзину. Судя по всему, у него проблем с утренней порцией анализов еще лет двадцать не предвидится.

Оставив дедулю недоуменно хлопать глазами, я с облегчением покинула гостеприимные стены городской поликлиники. Уже на улице полученный в лаборатории рецепт от невропатолога подвергся тщательному изучению. Без особого успеха — у всех медиков без исключения отвратительный почерк.

— И где здесь подсказка, спрашивается? — угрюмо молвила я, таращась на рецепт, как морской еж на кактус. Найти ответ на этот вопрос снова помешал мобильник, на сей раз мой собственный. В трубке раздался недовольный голос Петьки:

— Василь Иваныч, где тебя черти носят?! Рабочий день уже час как начался!

— Меня из маршрутки высадили, — пожаловалась я приятелю.

— Никулишна, не переживай. Хочешь, я кофе тебе сварю? У меня и конфетки имеются… Ты ведь уже на подходе?

— М-м… — неопределенно промычала я. Впрочем, коллега знает меня давно, потому мычание он истолковал верно и опять принялся насмешничать:

— О нет! Только не говори, что ты на минуточку заглянула в салон красоты, у тебя еще сохнет маникюр, а на голове — бигуди. Я, конечно, Вик Вику ничего не скажу, но имей в виду — ты злоупотребляешь его терпением!

— Пусть терпит. Я, между прочим, в поликлинике была. И документ имеется.

— Никак захворала, Никулишна? Или что-то интересненькое раскопала?

Я мстительно хихикнула в ответ и произнесла:

— Много будешь знать, не дадут состариться!

Ты вари кофе, Петенька, и конфеток побольше приготовь — дело серьезное, разговор нам с тобой предстоит долгий, так что готовься к встрече, родной!

Петька попытался еще что-то вякнуть, но я уже отключилась.

Оставшуюся часть пути до офиса я проделала пешком, рассудив, что еще раз подвергать свою нервную систему испытанием маршруткой не стоит. По пути я неторопливо съела брикетик мороженого. Но любимое лакомство почему-то показалось мне на редкость невкусным.

— Из водопроводной воды они его делают, что ли? — проворчала я себе под нос, погружаясь в размышления. Были они невеселыми. Перед глазами постоянно возникал образ облитого кислотой человека, а следом за ним — лица следователей, которые с многообещающей улыбкой доброго Деда Мороза порекомендовали мне и Петьке не покидать родной город в ближайшие несколько недель. Все из-за того, что нежданно-негаданно мы угодили в разряд особо важных свидетелей. Беспокойство вызывало и странное появление чужого мобильного телефона в моей торбочке. Странный звонок, отстраненно сообщивший о какой-то охоте, вкупе с посещением невропатолога, который неожиданно оказался обычной лаборанткой, успокоения в мою душу тем более не внес. Не понравилось и таинственное напоминание: дескать, осталось семь дней. До чего, простите?

В глубине души возникло стойкое ощущение, что я стала соучастницей неких загадочных событий, способных обернуться бог знает чем…

Дух авантюризма, помноженный на здоровое журналистское любопытство, вдруг взыграл во мне со страшной силой. Я пыталась сопротивляться, но осознала, что очень хочу получить ТЭФИ и соорудить головокружительную карьеру!

Осторожная половина моей натуры советовала: не стоит ввязываться в опасную игру! На что вторая моя половина возражала: понять происходящее — дело чести, вперед, Вася! Авантюризм второй половины победил, и я, расправив плечи, отправилась навстречу неизвестности.

В школу я вошла с твердым намерением как можно скорее во всем разобраться. Однако уже у дверей возникло первое препятствие в виде школьной парты, за которой бездельничал прыщавый юнец в черной форме охранника. Если бы не эта форма и не желтая табличка на груди юноши, гласившая: «Охранное предприятие ««Кобальт»», парня можно было бы принять за семиклассника. Я, пребывая в полной уверенности, что мою личность охранники изучили вдоль и поперек, с независимым видом попыталась миновать пост. Но именно этот представитель ВОХРа обладал на редкость дырявой памятью, сотрудника местного телевидения во мне упрямо не признавал и строгим голосом и с упорством собаки, ловящей на себе блох, требовал подтверждения моей личности. Причем служебный пропуск, которым обладали все сотрудники нашей редакции, парня явно не вдохновлял.

— Та-ак… — пацан и в этот раз не изменил традиции. Он свел брови на переносице и начальственным голосом констатировал: — Опоздала, стало быть… Какой класс?

— Десятый «Г», — нагло заявила я, при том, что десятых в школе всего два. Охранник на мою явную ложь не среагировал. Он уткнулся в толстенную амбарную книгу и задал очередной каверзный вопрос:

— Фамилия?

— Терешкова. Валентина Ивановна Терешкова, — скромно потупилась я.

Юнец оказался не только вредным, но и на редкость невежественным — фамилия первой в мире женщины-космонавта впечатления на него не произвела.

— Ага, Терешкова, значит… Да еще Ивановна… — пацан водил длинным пальцем с грязным ногтем по спискам учащихся. — Что ж ты опаздываешь, Валентина Ивановна? И не в первый раз, как я успел заметить! В школу нужно приходить вовремя! Сперва опоздания, потом — сигареты, пиво, наркотики… СПИД, дачный участок два на два и гробик приталенный! Такие личности, как ты, роняют авторитет молодежи в глазах общественности! Учиться надо, Валечка! Как говорил классик: «Учиться, учиться и учиться», а ты небось вчера в ночном клубе тусовалась до утра?..

Надо же, бдительный страж оказался не таким уж темным! И, сам того не зная, он угадал, как я вчера проводила свой досуг. Совпадение мне не понравилось, я вздрогнула и поспешила прервать разыгравшийся фарс.

— Вообще-то, я с телевидения, — редакционная «корочка» легла на стол перед молодым человеком. — Можно пройти?

Охранник внимательно изучил удостоверение, десяти отличий между оригиналом и фотографией не нашел и, обидевшись, утратил ко мне всякий интерес.

— Идите, — буркнул он и с шумом захлопнул амбарную книгу, из нее при этом вырвался фонтанчик архивной пыли.

Редакционный пост я миновала без проблем: охранник Глеб узнавал меня без предъявления удостоверения. Правда, от ехидной реплики он все же не удержался:

— Василь Иваныч, никак бурная ночь была? Видок у тебя какой-то помятый…

— И что вы ко мне все привязались? Спала я ночью, понятно?!

— Конечно. Что ж тут непонятного…

— Где Никулина?! — грозный рык главного больно ворвался в мой мозг. Похоже, в дальнейшей моей судьбе грядут существенные перемены, не влекущие за собой ничего позитивного. Я втянула голову в плечи в предчувствии беды. Глеб сочувственно хмыкнул и вдруг предложил:

— Слышь, Василь Иваныч, ты, ежели что, к нам в контору иди. Я похлопочу!

— Куда? — обалдела я.

— Ну, в охрану. А что? Сейчас модно, когда баба в телохранителях. Обучим тебя, как полагается, и будешь сторожить чье-нибудь особо важное тело… «Бабулек»… — Глеб мечтательно зажмурился, — что грязи!!! Причем не наших деревянных, а дивного зеленого цвета с симпатичными мужскими мордашками на лицевой стороне!

На бегу я бросила замечтавшемуся охраннику:

— Осторожнее, Глебушка! Любовь к мужчинам, пусть даже нарисованным, может вызвать необратимые изменения в организме.

— …Подать сюда Никулину! Немедленно!!! — вновь прогремел голос главного, да так, что Глеб подпрыгнул и колкость мою пропустил мимо ушей.

— Иди, иди, Вася, — посоветовал охранник, непроизвольно хватаясь за кобуру. — Не бойся, он же маленький…

— Пираньи тоже маленькие, — заметила я, враз забыв обо всех проблемах, терзавших меня до сей минуты.

По пути к кабинету Вик Вика я успела заметить одинокую фигуру Петрухи. Он стоял у дальнего окна длинного редакционного коридора (традиционное место перекура) и меланхолично втягивал в себя сигаретный дым.

— Я отмазывал тебя, как мог, — успел сообщить Петька прежде, чем я распахнула дубовую дверь кабинета нашего главного редактора. — Давай, Василиса, получай порцию пинков, а потом загляни ко мне. Очень хочется пообщаться…

Следующие пятнадцать минут я посоветовала себе вычеркнуть из памяти и забыть, как страшный сон.

Вообще-то, наш главный — мужик правильный, в быту неприхотливый, но работа для него — дело святое. С нас, скромных представителей масс-медиа, Вик Вик по три шкуры дерет. В этом ему равных нет! Вик Вик похож на доброго гнома из детских сказок: невысокий, толстенький, с гладкой, как бильярдный шар, головой и реденькими рыжими усиками. Когда шеф изволит гневаться, они сердито топорщатся, а лицо вкупе с лысиной приобретает яркий оттенок вареной свеклы.

Сейчас Вик Вик буквально исходил ядом по поводу моего полуторачасового опоздания, а я боролась с приступами истерического хохота, потому что в этот момент голова главного напоминала бурачок из борща бабушки Агафьи.

— Назови хотя бы одну причину, Василиса, которая может оправдать твою безалаберность! — прогремел заключительный аккорд его обличительной речи.

Не без труда, но все же мне удалось справиться со смехом. Я выдвинула в качестве алиби единственный аргумент, способный охладить горячую голову начальника:

— Я проверяла сигнал об отвратительной работе городской поликлиники. Моя соседка сверху пожаловалась: дескать, без проблем можно попасть лишь к патологоанатому, а к специалисту — только по блату. Вот я и решила выяснить… Попробовала посетить невропатолога.

— И как? — лысина главного на глазах поменяла цвет со свекольно-красного на вполне человеческий, младенчески-розовый. Это означало, что Вик Вик успокоился и версию о моем журналистском рвении проглотил.

— Форменное безобразие! — активизировалась я. — Везде очереди: в регистратуру, в кабинеты, даже чтобы анализы сдать, нужно ожидать у лаборатории часа полтора! И то не факт, что примут. Некоторые пациенты уже замораживают…

— Кого? — уже совсем спокойно уточнил Вик Вик.

— Так анализы же! — Я попыталась придать взгляду детскую непосредственность. Должно быть, удалось: главный, сердито посопев для порядка, великодушно разрешил:

— Иди, Василиса, работай, готовь репортаж о коррупции в сфере здравоохранения. Две недели сроку. Выполнять, мать твою!!!

Получив благословение начальства, я стремительно покинула кабинет с твердым намерением кого-нибудь немедленно убить. В противном случае имелся реальный шанс заработать нервное расстройство.

По счастью, дубовую дверь кабинета Вик Вика сиротливо подпирал верный Петька.

— Ну что? — оживился коллега, когда улегся воздушный фонтанчик, поднятый мною.

— Что — «что»? — рявкнула я.

— Вик Вик…

— Послал, естественно!

— Куда? — опешил Петруха.

— Туда! Обратно, к невропатологу. Две недели выделил. Напросилась на свою голову. А все ты!

— А я-то при чем? — Петруха выглядел совершенно несчастным. Недолгие размышления убедили меня, что он-то тут ни при чем, убивать его мне расхотелось, и я сбавила обороты:

— Ладно, проехали… пошли покурим, что ли. Ты, кстати, еще и кофе обещал. С конфетами!

За сигаретой я поведала товарищу о последних событиях, приключившихся со мной. Коллега оказался благодарным слушателем.

— Везет же тебе, Василь Иваныч! — завистливо вздохнул Петька, когда я умолкла. — А ну, покажи рецепт.

— Сперва кофе, — напомнила я, и мы с Петрухой направились в его персональную вотчину: крохотную комнатушку, которую он высокопарно величал кабинетом. Уму непостижимо, как он умудрился втиснуть в клетку размером «два на два» компьютерный стол, офисное кресло на колесиках и стул для посетителей, которых у Петьки сроду не наблюдалось. Зато там имелась настоящая кофеварочная машина, причем она функционировала, выпуская из своих загадочных недр поистине волшебный кофе.

Впервые за сегодняшний день я испытала острый приступ счастья, когда сделала первый глоток свежесваренного кофе и съела шоколадную конфетку. Петька тем временем занялся изучением чужого мобильника, но не преуспел: батарейка приборчика тревожно пикнула и окончательно разрядилась.

— Черт! — досадливо сморщился Петруха. — И тут не везет! Ну, это ничего, у меня такая же марка трубки, дома заряжу…

— А может, ну его, Петь? — я с надеждой подняла глаза на коллегу. — Оно нам надо?

— Что? — не понял Петька. — Чего надо?

— Да всего. Чужой мобильник, охота какая-то непонятная, рецепты от невропатолога, которые почему-то выдают в лаборатории… Мне из-за этого придется репортаж делать о плохой работе городской поликлиники. Вик Вик две недели сроку дал… А у меня сил нет! Я после вчерашнего никак отойти не могу! — вспомнив обезображенное тело в туалете ночного клуба, я зябко поежилась, но все же полюбопытствовала: — Кстати, есть какие-нибудь новости?

Однако Петька счел вопрос несущественным. Он вдруг напустился на меня с гневной обличительной речью:

— Ты рассуждаешь удивительно непрофессионально, Василий Иваныч! Даже странно слышать от тебя подобные слова: «Оно нам надо?»!

— Что же тут странно? — хрюкнула я, прячась за большой кружкой с надписью «Вася». Обвинение в непрофессионализме показалось мне обидным.

— Мы с тобой кто? — озадачил меня Петька каверзным вопросом.

— В каком смысле? — я окончательно потеряла нить разговора.

— Мы журналисты, Никулишна! — коллега назидательно поднял указательный палец.

— Ах, ты об этом…

— Ну да. А ты о чем подумала? — Петька настороженно шевельнул ушами, словно кот, следящий за беспечной добычей.

Я смутилась:

— Так, ерунда, печки-лавочки… Бухти дальше.

Петька вздохнул:

— Да… Так я к чему все это говорю-то? Мы — журналисты, нам положено совать свой нос во все дела, даже кажущиеся на первый взгляд незначительными. А ты говоришь — ну его! Вася, веришь, нет, но мое чутье буквально вопит, что дело с телефоном не просто таинственное… Это может вылиться в грандиозное спецрасследование! Замутим с тобой такой материал! А потом продадим его на какой-нибудь центральный канал.

— Ага, если к тому времени нам не свернут шеи таинственные охотники. Охота ведь началась, — я попыталась вернуть коллегу с заоблачных высей на грешную землю, однако не преуспела: он беспечно махнул рукой и заявил:

— Так называемая охота ведется не на тебя, а на хозяина мобильника. Нам-то уж точно ничто не угрожает. Разве только широкая известность и международное признание…

Лицо Петрухи озарилось радужными мечтами. Он, должно быть, уже представлял себя в смокинге, с заветной статуэткой ТЭФИ в руках и с Пулицеровской премией в кармане. Я немедленно вообразила себя, стоявшую рядом с ним. Выходило ничего себе, особенно если надеть платье с таким глубоким декольте, куда даже Кусто не нырял, сделать красивую прическу, а на шейку повесить изящное бриллиантовое колье… Да, и туфельки на шпильке! Видение получилось настолько реальным, что пришлось даже помотать головой из стороны в сторону, чтобы его отогнать.

— Чутье, говоришь… — протянула я. — С ним не поспоришь. О’кей, я согласна. С чего начнем?

— Перво-наперво нужно выяснить, когда, где и как телефон попал к тебе в мешок.

— Это не мешок, — обиделась я, — это торбочка. Очень удобно, между прочим.

— Неважно. Можешь выдвинуть какие-нибудь версии? Вспомни вчерашний день в мельчайших подробностях.

Петруха проявил доселе невиданную деловитость и серьезность. Я добросовестно напрягла память.

— Да, в общем-то, ничего особенного. Проснулась, приняла душ, выпила стакан кефира…

— Подробнее, Василь Иваныч, — строго потребовал Петька.

— Про кефир? — удивилась я.

— Про душ, — коллега приготовился внимать.

— Дурак! — я обиженно запыхтела.

Петька рассмеялся:

— Ладно, ладно! Не сопи, это всего лишь шутка: ты была такой напряженной, что дружеская хохма была кстати. Ну, давай серьезно, Василь Иваныч: весь свой ум на дело напряги.

Я последовала его совету, но все равно — получалось как-то очень уж обыденно. Одно могу сказать точно: вчера утром, когда я отправлялась на работу, в торбочке никаких посторонних предметов не было. У самого подъезда меня ждал оператор Володя, и мы отправились к бабушке Агафье. Наличие у старушки дорогой модели сотового телефона вызывает серьезные сомнения. Подозревать Володьку тоже как-то не с руки… После Агафьи мы отправились в редакцию. Фокусы со стороны коллег исключены: для нас мобильник — это не забава, не плеер, не фотоаппарат, а рабочий инструмент. Многие журналисты ночью даже кладут трубку под подушку. Некоторые мужья и жены крайне недовольны этим обстоятельством. Ну, а потом я и Петруха отправились в ночной клуб вместе с ОМОНом…

— Все, — развела я руки в стороны.

— Ага! — многозначительно почесал затылок Петька и нервно забегал по «кабинету». Я пристально наблюдала за метаниями приятеля до тех пор, пока он не налетел на кофеварочную машину. Если бы не моя молниеносная реакция, жить ей осталось бы не больше мгновения.

— Не разводи цунами! — завопила я, торжественно водружая личный тотем на его персональный пьедестал — то есть на подоконник. — Носится, понимаешь, в замкнутом пространстве, как по просторам Вселенной! Что с тобой, Петь?

— Телефон тебе подбросили в ночном клубе во время рейда! — торжественно провозгласил Петька через секунду.

— Да ты что?! — всплеснула я руками. У меня лично этот факт уже не вызывал сомнений, однако я не могла отказать себе в удовольствии поиздеваться над коллегой. — Как это ты догадался?!

— Все дело в уме, Василь Иваныч, — назидательно произнес Петруха, не уловив подвоха с моей стороны.

— Ух ты! И что с твоим умом приключилось?

И на этот раз приятель иронии не заметил. Он на полном серьезе пустился в рассуждения, почерпнутые из средств массовой информации:

— Может, я открою для тебя Америку, Никулишна, но последние исследования ученых доказали, что мозг здорового мужчины весит на двести граммов больше, чем мозг здоровой женщины. Ты уж не обижайся, Вась, ничего личного, но против науки не попрешь… — Петька вздохнул и устремил на меня печальный взгляд, словно виновата в заблуждениях ученых мужей была именно я и будто мои мозги вообще весят намного меньше, чем предписано наукой. Пришлось обидеться за всех женщин планеты Земля. Кое-что по этому вопросу мне изучать доводилось, потому, вспомнив все, я бросилась в атаку:

— Зато у женщин работают оба полушария мозга одновременно, а у вас, слабых мужских персон, попеременно!

Это замечание привело Петруху в замешательство. Он немного прибалдел, а потом, как это заведено у мужиков, быстренько перевел разговор в иное русло:

— Сейчас не об этом! Вернемся к нашим баранам, то есть к телефону и к тому, что с ним связано. Итак… В первую очередь нужно выяснить, кому принадлежал мобильник.

— Угу, но как?

Петруха снисходительно потрепал меня по плечу и самодовольно надулся:

— Василь Иваныч, ты, наверное, забыла, где я работаю и кто у меня, как говорила золотая рыбка, на посылках!

— В смысле, у кого ты на посылках? — уточнила я.

— Сейчас не об этом! — повторил Петька. — По номеру мобильника можно запросто определить имя и фамилию хозяина, а уж найти его адрес — дело техники.

— А тебе его номер уже известен? — я не могла упустить случая, чтобы не подтрунить над всезнайкой. Впрочем, Петька и тут не растерялся! Находчивости и логическому мышлению он наверняка научился у своих друзей в серых мундирах.

— Так я ж тебе с него позвоню! — воодушевленно сообщил Петр. — У тебя номер и определится!

— Хрен тебе! — не без злорадства я скрутила дулю перед носом коллеги. — Когда мне звонили с просьбой навестить невропатолога… То есть не мне, конечно, а настоящему хозяину мобильника… Так вот, на экране было написано: «Номер засекречен».

— Тундра ты, Василь Иваныч, — сокрушался Петька, — или даже дальше… Это ТЕБЕ звонили, понимаешь? Ну, не тебе, а мистеру Z…

— Почему Z? — неизвестно почему испугалась я.

— Для разнообразия. Не отвлекайся, Вася, следи за мыслью.

Я налила себе еще кофе и постаралась продемонстрировать повышенный градус внимания. Петька, убедившись в интересе «масс», с явным удовольствием продолжил:

— Звонили мистеру Z, а я позвоню на твой телефон с ЕГО мобильника! Сперва заряжу его, конечно. Как тебе?

Определенная логика в словах коллеги присутствовала, но мне она показалась сомнительной. С легким намеком на свое умственное превосходство я заметила:

— Мобильник может быть зарегистрирован на кого угодно: на маму, папу, тетю, дядю, соседа, приятеля…

— Может, — покладисто согласился Петька, с изрядной долей сомнения вздохнул, но тут же оптимистично продолжил: — Но и в этом случае отследить концы возможно. Хуже, если телефон ворованный… Тут остается надеяться на удачу, Василь Иваныч. В нашем деле госпожа Удача — первейший друг и помощник!

Спорное утверждение. Удача — барышня капризная. Сегодня она широко тебе улыбается, а завтра, глядишь, уже повернулась неприличным местом. Но выбора не было: мой первоначальный план — дать объявление по местному телевидению и вернуть аппарат его владельцу — Петька зарубил на корню. Я согласилась принять участие в очередной авантюре и смиренно произнесла:

— Хорошо. Попробуем положиться на удачу. Сейчас-то что делать?

До этой минуты Петька с напряжением следил за мной. Получив мое согласие, он с энтузиазмом рявкнул:

— Начинаем поиски твоего стрингера!

— Ч-чего? — я икнула и густо покраснела, потому что не поняла — что нужно искать и зачем Петьке вдруг понадобились мои, пардон, трусики? Как они могут помочь в затеянном нами расследовании?

К чему Петру, мужчине по всем параметрам, интимный дамский аксессуар? Кроме того, мои стринги — сорок второго размера, на его пятьдесят шестой они и не налезут! Я так прямо и заявила коллеге:

— В мои ты не уместишься, а стрингов твоего размера легкая промышленность не выпускает.

Петька выглядел слегка озадаченным и даже обиженным.

— Кого не делает? Почему?

Призвав на помощь все свои дипломатические способности, довольно хилые, я постаралась доходчиво объяснить Петрухе данный недостаток в работе легкой промышленности:

— Видишь ли, в чем дело, Петя… Как бы это помягче выразиться… Стринги пятьдесят шестого размера — все равно что парашют с одним стропилом…

— Стропом, — поправил меня коллега.

— Ага. Пикантная деталь задней части стрингов такого размера теряется в целлюлите их обладателя! А это, согласись, неэстетично!

Лицо у Петрухи вытянулось, выражая полное согласие с данным постулатом, но в глазах его сквозило явное недоумение. Оно нашло свое подтверждение в последующих словах Петьки:

— В общем, да, целлюлит пятьдесят шестого размера — зрелище не для слабонервных и беременных. Детям до шестнадцати, кстати, тоже не рекомендуется. Но при чем здесь я?!

— Ты ведь собрался искать мои стринги, сам сказал, — напомнила я с терпением, которому позавидовал бы китайский император Мин, славившийся небывалой выдержкой. — Так вот, родной, я ничем помочь тебе не могу!

На какое-то время в «кабинете» установилось тягостное молчание. Петька моргал на меня в полной прострации, а потом вдруг рухнул на стол и замолотил руками и ногами по воздуху. Из его горла вырвались булькающие звуки, перешедшие в раскаты демонического хохота. Я вздрогнула и поспешила эвакуировать подальше кофеварочную машину. С недоумением и испугом я наблюдала за коллегой, который корчился в пароксизмах непонятного веселья.

Смех еще колол Петьку тысячью лимонадных иголок, когда он, утерев рукавом проступившие слезы, почти нормальным голосом произнес:

— Спасибо, Василь Иваныч, давно я так не смеялся, расслабился. А теперь позволь кое-что объяснить. Ты в компьютерные игры играешь?

— Только в карты… пасьянсы разные, девятка, покер. В покер, правда, редко, чаще на желание гадаю.

— Оно и видно! Карты, дорогая, — это для зачуханных лузеров вроде тебя и для замороченных пенсионеров. А вся продвинутая молодежь нынче в «Контр Страйк» режется. Сутками от компа не отлипают!

Я по-прежнему не улавливала связи между моими стрингами и новым повальным увлечением молодежи, но терпеливо ждала пояснений.

— Не стану загружать твой мозг тонкостями игры, — продолжил Петруха, — скажу только, что «Контр Страйк» — банальная, на первый взгляд, стрелялка. Правда, там столько нюансов, что даже самому замороченному лузеру разобраться без транслейтера практически невозможно. Конечно, если лузер — гений вроде Билла Гейтса или Гарри Каспарова, тогда, пожалуй, что-нибудь у него получится. И то вряд ли… — В обществе таких знаменитых людей я почувствовала себя так же одиноко, как железный рубль в пачке долларов. Петька, видя мое состояние, сжалился над несчастной девушкой и объяснил: — Так вот, в игре имеется персонаж под ником Стрингер, вольный охотник, стало быть. Короче говоря, Василь Иваныч, никаких видов на твои… м-м… на твою интимную недвижимость я не имею!

— Тебе повезло, — проворчала я.

…Следующие полтора часа мы с Петькой провели в тщетных попытках расшифровать рецепт, полученный мною якобы у невропатолога, а на самом деле — в лаборатории по приему анализов у населения. Криптограмму от доктора пытались расшифровать все: от охранника Глеба до, страшно сказать, самого Вик Вика. Иероглифы, зашифрованные в рецепте, оказались не под силу никому, даже нашему главному. В ответ на наши с Петькой молящие взгляды начальник веско заметил:

— Надо идти в аптеку. Они там письмена майя разбирают без переводчика, а ваш рецепт расшифруют, как два байта переслать! Слушай, Никулина, так ты правду сказала, что в поликлинике была? — Я смущенно потупилась, понимая, что журналист, говорящий правду, — явление необычное. Вик Вик продолжил: — Ну, вот что, друзья мои, отправляйтесь-ка в аптеку прямо сейчас, только сперва в поликлинику наведайтесь. Петр, проконтролируй. Володьку с собой возьмите…

— Не, Володьку нельзя, — замотал головой Петруха. Мы с Вик Виком уставились на него в легком недоумении.

— Если мы заявимся с Вовкой, да еще с его камерой, никакого разговора не получится, — пояснил Петька. — Пенсионеры сразу начнут скандалить, а врачи, наоборот, всеми способами будут пытаться избежать беседы. Хорошо если без эксцессов обойдется, а то ведь могут и охрану вызвать… Эх, нам бы скрытую камеру! — мечтательно зажмурился Петруха.

— Совсем оборзел, журналюга, — усмехнулся главный, но как-то по-доброму. — Это ты к дружкам своим из ментовки обращайся, глядишь, подкинут что…

— Ага, они подкинут, — понурился Петруха, — сами знаете, материальная база у них того… подкачала. У них бензин-то не всегда есть, а вы говорите о скрытой камере!

— Свалились вы на мою голову! Будто без вас дел нету! — хватаясь за телефон, проворчал главный, но в его тоне отчетливо слышались нотки удовлетворения и гордости за своих подчиненных. После недолгих переговоров с каким-то Геной Вик Вик, удовлетворенно крякнув, отпустил нас с Петькой на задание и напоследок даже благословил:

— Ступайте, дети мои, вас ждут великие дела! Перед поликлиникой загляните к дружку моему, Генке Свиридову. Он ждет вас в своем офисе, вот адрес… — Главный протянул бумажку. Я хотела ее забрать, но Петька оказался проворнее, так что место расположения офиса загадочного Генки временно осталось для меня неизвестным. — Он согласился снабдить вас кое-какими техническими средствами, под мою личную ответственность, слышите?! Все, свободны…

Мы с облегчением покинули кабинет шефа. Причина для счастья была проста, как внутреннее устройство атомной подводной лодки: сам главный дал добро на проведение журналистского расследования, которое на все сто процентов совпадает с нашими личными интересами! А это дорогого стоит!

Пока я радовалась открывшимся перспективам, Петька вертел в руках полученную от Вик Вика бумажку.

— Ого, — присвистнул коллега, — а Гена-то этот — не простой парень!

— Да? А кто же он? Резидент вражеской разведки? — легкомысленно предположила я.

— Почти. Он учредитель, руководитель и сотрудник детективного агентства «Шерлок и сыновья».

— Единый в трех лицах?! — прошептала я восхищенно. В голове немедленно зазвучал благовест, а ум напрягся в попытке вспомнить какую-нибудь молитву, подходящую к случаю. Как назло, дальше первой строчки «Отче наш» дело не пошло. Не думаю, что Петька был утомлен знаниями больше меня, но, на всякий случай осенив себя крестным знамением, он заметил:

— Все-таки темная ты, Василиса!

— Почему это я темная? И ничего не темная! Это Гена — темный. Надо же, как обозвал свою контору: «Шерлок и сыновья». Разве у него были сыновья?

— У кого? — обалдел Петруха.

— У Холмса, естественно!

Не знаю, то ли я плохо выражаю свои мысли, то ли Петруха не знаком с классикой детективного жанра, а может, сегодня повышенная солнечная активность, но коллега еще какое-то время смотрел на меня с легким недоумением. Потом, решив не углублять пропасть непонимания в наших рядах, он махнул рукой и буркнул себе под нос:

— Пошли, Василь Иваныч…

И долго еще я, идя позади приятеля, слышала его маловразумительное ворчание.

Офис многодетного Шерлока, судя по адресу, полученному от шефа, располагался на другом конце города. Петруха не рискнул ехать со мной общественным транспортом и тормознул частника. Я не упустила случая съязвить насчет его собственного «ландо», в очередной раз отказавшегося служить своему хозяину верой и правдой. На что приятель ответил невнятным междометием.

Быстро сговорившись с пожилым бородатым шофером, отдаленно напоминавшим Фридриха Энгельса в преклонном возрасте, Петька проявил благоразумие и усадил меня на заднее сиденье.

— Только молчи, Вася! — напутствовал коллега. — Не нарывайся на конфликт.

В ответ я лишь неопределенно хмыкнула: мол, постараюсь, но гарантий дать не могу. Петрухе подобная неопределенность пришлась не по душе, и он всю дорогу вертелся, посылая в мою сторону предостерегающие взгляды-молнии и строя зверские рожи. Такое поведение пассажира слегка взволновало товарища Энгельса.

— Молодой человек, вам следовало бы сесть сзади, — неожиданным тенором заметил он.

— Почему это? — на долю секунды Петька застыл на месте.

— Вы буквально глаз не спускаете со своей подружки. Того и гляди, дыру в обивке протрете, — усмехнулся в бороду Энгельс.

Я робко хихикнула с заднего сиденья, но, помня Петькины наставления, от комментариев воздержалась, хотя запросто могла отпустить какое-нибудь ядовитое замечание — и по поводу подружки, и по поводу обивки. Машина Энгельса — старенькая «Волга», с оленем на капоте и ручным управлением, по возрасту и по техническому состоянию вполне могла соперничать со своим хозяином. А то, что он называл обивкой, походило на древний, выгоревший, с проплешинами плюшевый плед, рисунок которого не смог бы опознать даже человек с богатым художественным воображением.

О чем-то в этом роде высказался и Петруха, что не вызвало восторга у владельца кареты прошлого. Он резко затормозил и зло потребовал:

— А ну, вылазь!

Тут уж я не удержалась и захохотала в голос.

Петька пытался что-то возразить, как-то оправдываться, пару раз даже выкрикнул: «Извините», — но Энгельс остался непреклонен.

— Выметайся! — упрямо повторил он.

Делать нечего, пришлось подчиниться. Однако Энгельс на этом не успокоился. Когда Петька покинул кабриолет, а я только продвинулась к выходу, дядька милостиво предложил:

— Девушка, а вы оставайтесь. Я вас бесплатно домчу, куда скажете.

В душе у меня прочно угнездилось чувство торжества, в отличие от Петьки, который окончательно осатанел. Я подумала, что бросать товарища в таком состоянии негоже. Еле сдерживая рвущееся наружу ликование, я вежливо отказалась:

— Спасибо, но мы уж вместе…

— Только не надо слов! — прорычал Петька, когда «Волга» с капризным Энгельсом укатила в светлое будущее.

— Хорошо, дорогой, как скажешь, — смиренно потупилась я. Впрочем, в мое смирение Петька ничуть не поверил: он снова издал грозное рычание голодного медведя, которого неосторожно потревожили во время зимней спячки, схватил меня за руку и потащил на автобусную остановку. Остальной путь до офиса детективного агентства «Шерлок и сыновья» мы проделали без приключений.

Агентство располагалось в двухэтажном здании красного кирпича еще дореволюционной постройки. Когда-то, на заре XX века, здесь жили рабочие ткацкой фабрики. Она до сих пор высится на окраине города мрачной громадиной. По своему прямому назначению фабрика функционировала до середины девяностых годов прошлого столетия, после чего ее просторные цеха ушлые бизнесмены новой волны приспособили под свои нужды: под склады, фирмочки по производству железных дверей, окон ПВХ и прочее. А один оборотистый армянин открыл даже цех по выпечке национального блюда — лаваша. Правда, выпекали лаваш почему-то трудолюбивые вьетнамцы. Там же они и жили. Получали работяги гроши, но жизнью были довольны — ровно полтора года. По истечении этого срока выяснилось, что армянин страдал хроническим склерозом: он все время забывал платить налоги в городскую казну. Городу это не понравилось, и цех прикрыли. Враз погрустневших вьетнамцев отправили на далекую нищую родину, а самого хозяина подпольной пекарни объявили в федеральный розыск.

Фабричное общежитие, а точнее, барак, по прямому назначению уже давно не используется. Здание отремонтировали и отдали на потребу бизнесменам — уже второй волны. Теперь здесь находится множество мелких и крупных контор, начиная от фотолаборатории и заканчивая страховыми компаниями.

«Шерлок и сыновья» занимал большую комнату, разделенную гипсокартонной перегородкой на две неравные части. В меньшей за безликим офисным столом со стандартным набором оргтехники сидела долговязая девица и со скучающим видом изучала свой маникюр. На наше появление она отреагировала легким взмахом густо накрашенных ресниц и снова погрузилась в созерцание ногтей.

Из-за двери с начищенной латунной табличкой, со сдержанным достоинством сообщавшей, что именно там трудится главный Шерлок, то есть — директор, доносился приглушенный рокот приятного баритона.

— Мы к Геннадию, — с вызовом заявила я, в то время как Петька пускал слюни и обалдело моргал на девицу. И что это его так разбирает? Будь я мужиком, на это чудо природы даже не посмотрела бы! Ну, бюст пятого размера, элегантно обтянутый трикотажной кофточкой, ну, миленький кулон белого золота, как бы невзначай заблудившийся в ложбинке… Ну, ярко-алые губки средней припухлости, кудряшки блондинистые… Готова поспорить на мою будущую Пулицеровскую премию, что мозгов у девушки не больше, чем у ее прототипа — куклы Барби.

— Он занят, — нараспев протянула барышня. В ее голосе сквозило явное утомление жизнью вообще и назойливыми посетителями в частности.

— Он нас ждет, между прочим. Давно и с нетерпением, — раздражаясь, я повысила голос, потому что Петруха продолжал предаваться эротическим фантазиям и произнести что-нибудь вразумительное не мог. — Мы с телевидения.

— Да хоть из Голливуда, — девица смерила меня изучающим взглядом, после чего ее губы тронула слегка презрительная усмешка. Оно и понятно: в сравнении с ней я — Гаврош на парижских баррикадах!

— Слушай, ты, Мэрилин Монро рязанская… — окончательно зверея, зашипела я, но шипение тут же перешло в жалобное поскуливание из-за боли, неожиданно возникшей в моей правой ноге. Это коварный Петька наступил на нее своим сорок пятым размером.

— Не конфликтуй, Вася, — шепнул Петр мне на ухо, а вслух, щурясь, как мартовский кот на выданье, произнес: — Леди, у вас потрясающей красоты руки! Такие нежные, изящные… А пальчики какие! Длинные, тонкие… Будь я художником, непременно написал бы ваш портрет маслом в стиле ню. Но, увы, господь не дал мне такого таланта…

Дальше началось полное безобразие: коллега приблизился к столу, сграбастал лапку Барби в свои тиски и за три минуты наговорил столько пошлостей, которые девица восприняла как комплименты, а Петька — как высший пилотаж обольщения, что я в изумлении уронила нижнюю челюсть, да так и осталась стоять с открытым ртом. Надо будет как-нибудь поинтересоваться — где Петруха так поднаторел и кто был его гуру?

Неизвестно, сколько бы еще продолжался сеанс соблазнения блондинки, но тут включилась селекторная связь, и все тот же приятный баритон, принадлежавший, несомненно, Шерлоку-отцу, мягко, но властно приказал:

— Зина, зайди ко мне.

Я громко фыркнула: надо же, у косящей под Барби девушки оказалось такое банально-деревенское имя! Девушке, должно быть, стало неловко, она довольно миленько покраснела и поднялась…

Возможно, у нормальных людей процесс вставания из-за стола занимает доли секунды, но у Зины-Барби это элементарное действо превратилось в настоящий парад-алле. Сперва бюст пятого размера улегся на стол, аккурат угодив на крышку ноутбука, затем над стулом вознеслись шикарные бедра, обтянутые набедренной повязкой, которую эта Барби по скудоумию считала юбкой. Из этой повязки вызывающе торчали… Черт знает, как это называется! Я бы ЭТО назвала столбами линии электропередачи, только очень стройными. Их невероятную длину увеличивал умопомрачительный каблук-шпилька. Глядя на эти каблуки, я против воли прониклась к Зине уважением: виртуозно владеть ими — целое искусство, ей-богу!

Петька пустил-таки слюну.

— Ух, е-мое!!! — выдохнул он, окончательно сваливаясь в эротическую нирвану. — Зиночка, так я могу надеяться?

Судя по тону, каким был задан вопрос, надеялся Петр, по меньшей мере, на горячий стриптиз при свечах в его двухкомнатной берлоге. И даже его старушка-мать, с которой проживал мой холостой приятель, препятствием в этом деле не стала бы.

Коварная Зиночка с деланым равнодушием блондинки, знающей себе цену, кокетливо изогнула бровь и томно произнесла:

— Я доложу Геннадию Петровичу о вашем визите. — С этими словами Барби удалилась в кабинет шефа, так вильнув бедрами напоследок, что Петька с глухим стоном скрестил руки в паху.

— Ох, бывает же такое! Где их разводят, интересно? — смущенно молвил Петруха, с трудом приходя в себя от пережитого потрясения.

— В Лондоне, на Бейкер-стрит, — съязвила я.

Однако Петька шутки не понял:

— Ты это точно знаешь? — оживился он и неожиданно вспомнил: — Блин, я же уже два года в отпуске не был! А что, Василь Иваныч, не махнуть ли мне в страну вечных туманов?

— Махни, отчего же, — равнодушно зевнула я, — только учти, согласно последним исследованиям британских же ученых, влажный местный климат крайне отрицательно влияет на потенцию.

— Иди ты! — не поверил Петька.

— Факт! Думаешь, почему у Шерлока на родине детей не было? — Коллега поморгал, задумавшись над проблемой, а я с воодушевлением продолжила: — То-то! Зато, как к нам приехал, сразу — бац! — и сыновья образовались!

Да, глупость, видимо, передается воздушно-капельным путем, как ОРЗ. К этому выводу я пришла, глядя на обалдевшего Петруху. Вообще-то, он парень неглупый. Во всяком случае, был — до встречи с Барби-Зиной. Он любит фантастику, детективы, иногда балуется стишками — по какому-нибудь поводу, а порой сочиняет и прозу. Я лично читала его рассказ под названием «Убей меня». Ничего, впечатляет, мне даже понравилось… местами.

Но сейчас с товарищем моим что-то случилось. Он мучительно переваривал откровенную «чернуху», которой я его загрузила. Того и гляди, замкнет процессор в мозгах у бедолаги! Господи, и почему это мужики в одночасье глупеют при виде женских прелестей?! Стоит потрясти у них перед носом полуобнаженным бюстом пятого размера — все, мгновенное разжижение мозгов!

Снова открылась дверь директорского кабинета, и на пороге возникла Зина в сопровождении элегантно одетого мужчины лет сорока пяти. При виде его сердце мое сладко заныло, потому что он удивительным образом походил на мужчину моей мечты: высокий, великолепно сложенный, с копной стильно подстриженных темных волос и изумительно синими глазами на смуглом лице. Даже небольшой шрам над левой бровью не портил общего впечатления, наоборот, он шел мужчине необычайно и делал его еще более мужественным. Должно быть, это и есть Геннадий Петрович Холмс, глава сыскного агентства.

— Здравствуйте. Вы от Виктора, — скорее утвердительно, чем вопросительно молвил главный Шерлок.

У меня нашлись силы лишь на неопределенный кивок, да и он вышел каким-то неубедительным. Частный сыщик, вероятно, знал, какое впечатление он производит на женщин, оттого не стал усугублять мою растерянность и посмотрел на Петруху.

Однако тот таращился на Зину, и слова Геннадия повисли в воздухе.

— Пройдите в мой кабинет, — со вздохом пригласил детектив. Как загипнотизированная, я сделала шаг в указанном направлении. В эту минуту я готова была последовать куда угодно, хоть в бассейн реки Амазонки или в клетку с голодными тиграми, стоило только Геннадию лишь обмолвиться о предстоящем маршруте, а главное — самому сопровождать меня в путешествии. К сожалению, пока придется довольствоваться всего лишь его кабинетом. Ухватив остолбеневшего Петьку за рукав, я вошла в святая святых детективного агентства «Шерлок и сыновья».

Своей элегантностью кабинет вполне соответствовал хозяину: все просто, лаконично, с безупречным вкусом и безумно дорого. Не дожидаясь приглашения, я плюхнулась в удобное даже с виду кожаное кресло. Подобная невоспитанность объяснялась просто: ноги мои буквально вибрировали. От нахлынувших эмоций, должно быть.

Петьке мое состояние явно не нравилось, поэтому он хмурился и активно играл желваками.

— Виктор сказал, вам нужна камера, — усевшись за стол, поведал Геннадий Петрович.

И снова я лишь слабо кивнула, зато Петька с вызовом заметил:

— Нужна!

— А могу я поинтересоваться, зачем? Только не подумайте, что я спрашиваю из обывательского любопытства. Просто, если вы обратили внимание, я занимаюсь частным сыском и могу оказать помощь не только технического характера, но и…

— Обойдемся как-нибудь, — было заметно, что Петьке не терпится поскорее покинуть кабинет «Холмса» и еще раз поглазеть на секс-бомбу в приемной. Я же, напротив, готова была провести остаток жизни в кабинете Геннадия Петровича или даже на пороге этого кабинета.

— Как угодно, — мой принц проявил удивительную выдержку и на грубость Петра никак не отреагировал. Он подошел к шкафчику, недолго там покопался и извлек на свет какую-то штуковину. Описать ее не берусь, потому что мне было не до технической стороны дела, но наверняка это и была камера, раз мы пришли за ней.

Геннадий Петрович пустился в подробные объяснения, связанные с принципом действия хитрого технического устройства. Я его не слушала, рассудив, что Петька лучше разберется в этом деле. У меня нашлось занятие поприятнее: я предалась девичьим грезам и обдумывала имя нашего с Геной первенца.

«Стоп, — скомандовало подсознание, — у него уже есть дети».

«Откуда ты знаешь?» — испугалась я.

«Контора называется «Шерлок и сыновья». Стало быть, сыновья имеются», — резонно заметило подсознание. Я было опечалилась, но тут же решила не брать на веру выдумки глупого подсознания, а прояснить этот вопрос немедленно.

— Скажите, — робко начала я и подивилась тому, как пискляво прозвучал мой голос. Откашлявшись, я повторила попытку… Нет, мой голос сегодня мне решительно не нравился, да и не только голос, если честно! Прическа… Хрен знает что, а не прическа! Разве может приличная, романтически настроенная барышня носить короткую, почти мальчишескую стрижку?! Ей больше к лицу этакие воздушные кудряшки, которые трогательно разлетаются при малейшем дуновении ветерка. А как я одета?! Просто абзац! Вытертые джинсы с дизайнерскими дырками под коленями, китайские кроссовки — по случаю бесснежной зимы, свитер с вытянувшимися рукавами, а для форсу — длинный шарф, связанный мною собственноручно еще в школе под чутким руководством бабушки. Безобразие! Завтра же, нет, сегодня вечером наведу ревизию в гардеробе!

Вдохновившись принятым решением, я в третий раз попыталась задать волновавший меня вопрос. Слава богу, получилось.

— Скажите, а почему ваше агентство так необычно называется? — в волнении пролопотала я, стараясь прикрыть торбочкой наглые дырки на штанах. Геннадий Петрович прервал объяснения, с полминуты понаблюдал за моими манипуляциями, после чего тонко улыбнулся и охотно пояснил:

— Это мой отец название придумал. Он просто обожал Конан Дойла. Когда я ушел в отставку — раньше я во внешней разведке служил — и задумал открыть частное сыскное агентство, батя попросил обозвать его именно так.

— Но ведь у Холмса сыновей вроде бы не было? — пожала я плечами.

— Зато у бати моего их трое, — широко улыбнулся Геннадий Петрович, — и еще две дочки.

«Плодовитый папенька», — подумала я, а вслух спросила:

— И что, ваши братья тоже… э-э… по сыскной части подвизаются?

— Помогают иногда…

На языке вертелась еще пара-тройка вопросов, касающихся в основном семейного статуса предмета моей страсти, а также вакантных мест в его сердце, но я поостереглась их задавать из чувства самосохранения. Вдруг ответ окажется неверным? И что мне тогда делать?

Вскоре ликбез по пользованию шпионской аппаратурой был окончен, и мы покинули обаятельного сыщика. Причем я покидала его с неохотой, а Петька — с заметной радостью.

Я уже мысленно прощалась навсегда с любимым человеком и даже готовилась всплакнуть по этому поводу (не здесь, разумеется, а дома, в компании с Клеопатрой), как волшебный баритон Геннадия Петровича неожиданно предложил:

— Господа журналисты, если все-таки вам вдруг понадобится моя помощь или просто консультация, буду рад помочь.

Визитная карточка с координатами главного Шерлока замаячила у меня перед носом. Петькины мысли были уже в приемной, потому я, мило улыбнувшись, приняла визитку и бережно спрятала ее во внутренний карман курточки, поближе к сердцу, а про себя твердо пообещала Геннадию Петровичу, что непременно обращусь к нему за консультацией в ближайшее же время.

Петрухе не повезло: Зина-Барби в приемной отсутствовала. По этой причине коллега вышел из офиса «Шерлок и сыновья» мрачнее тучи.

— Что, Петруччо, когда в Англию-то отбываешь? — не удержалась я от подколки.

— А ты тоже хороша! — внезапно взорвался Петька, чем, признаться, немного меня напугал: такой прыти от обычно сдержанного приятеля я не ожидала. — Увидела мужика и растаяла… И лепечет, и лепечет… Курица, блин!

— Кто курица?! Это я курица?! Да ты… Ты бы на себя посмотрел! Вел себя, как взбесившийся самец, ей-богу! «Ах, Зиночка, у вас такие ручки, такие ножки, такие сиськи… Я могу надеяться?!»

— Про сиськи я ничего не говорил!

— Зато думал!

— С чего ты взяла? — набычился Петька.

— С того самого. У тебя организм на мысли быстрее реагирует, чем на слова.

Приятель смущенно зарделся:

— Ты заметила?

— Такое трудно не заметить, — польстила я коллеге.

Петруха пробормотал что-то вроде: «Да ладно тебе», — но выглядел он при этом страшно довольным. Конфликт был исчерпан, и мы приступили к обсуждению планов кампании. Я предлагала начать расследование с похода в аптеку, рассуждая следующим образом: раз в рецепте содержится подсказка, значит, получить ее следует именно в аптеке, потому что по рецептам отпускают только там. Петька же настаивал на более решительных действиях: следовало вернуться в поликлинику, взять за жабры регистраторшу и вытрясти из нее нужную информацию. Честно говоря, я, вспомнив грозную тетку из поликлиники, засомневалась, удастся ли взять ее за жабры, а тем более что-то из нее вытрясти. Но возражать Петьке не стала: во-первых, это бесполезно, а во-вторых, не очень-то и хотелось, потому что коллегу я безоговорочно признала директором нашего предприятия.

— Хорошо, — согласилась я с приятелем. — Пошли брать за жабры. Только давай сперва съедим что-нибудь… Вредный чебурек, к примеру, или шаурму. Тоже, конечно, не сильно полезно, но очень кушать хочется!

— Это да, — согласно кивнул Петруха, — я бы тоже в себя что-нибудь закинул. Вот что, Никулишна, приглашаю тебя в кафе.

Я обрадовалась, но на всякий случай уточнила:

— За чей счет?

— Раз я приглашаю, то мне и платить. Мужик я или где?

Уверив Петруху, что мужик он самый настоящий, я ходко потрусила в сторону небольшого уютного кафе с чудным названием «Котайк». Кто такой Котайк и чем он знаменит — об этом история умалчивает. По правде сказать, я давно хотела побывать в этом кафе — по отзывам некоторых моих знакомых, там бесподобная кавказская кухня и настоящие грузинские вина. Я являюсь страстной поклонницей шашлыков, и отведать деликатес, приготовленный шеф-поваром грузином, было моей голубой мечтой. Осуществить ее до сих пор мне не удавалось по причине хронической нехватки финансов. Вик Вик платит нам достойное жалованье, просто деньги у меня как-то очень уж быстро заканчиваются. Только неделю назад я получила зарплату, а сегодня утром в кошельке обнаружилась пугающая космическая пустота. Пришлось собирать по карманам мелочь, чтобы добраться до работы. И подобные казусы происходят с пугающей периодичностью. По этому поводу меня давно терзают смутные сомнения насчет своего «глазного» здоровья: может, у меня со зрением плохо, оттого я и денег не вижу?

…Помните, как у Чехова: «Каштанка опьянела от еды»? Примерно то же самое произошло и со мной, когда полтора часа спустя мы с Петькой покидали благословенный «Котайк». Шашлык оказался изумительным, вино настоящим, официант — душкой, а цены вполне демократичными. Свою благодарность я возжелала выразить лично шеф-повару и пообещала в ближайшем будущем наведаться сюда с Володькой, чтобы снять небольшой сюжет о работе кафе. Батоно Дато Гургенидзе, так представился шеф-повар, на радостях подарил мам «продуктовую корзину», в которую вошли фрукты, овощи и большой глиняный кувшин с редким и дорогим грузинским вином.

— Жаль, что ты не замужем, — неожиданно заявил Петруха, когда мы толкались на задней площадке автобуса в компании с группой подростков, пенсионеров и прочих граждан.

— Почему это? — вяло удивилась я. В этот момент у меня было более неотложное дело, чем разгадывание ребусов коллеги: я героически боролась с дремотой, одолевшей меня после сытного обеда.

— Если бы случайно отыскался псих, который бы добровольно на тебе женился, я бы смог тебя шантажировать, — честно признался Петька.

— Иди ты! — не поверила я, прервав очередной зевок на самом интересном месте. — Чем же, интересно?

Вместо ответа Петька с таинственным видом похлопал себя по груди и веско произнес:

— Вот тут хранятся кое-какие любопытные моменты твоей встречи с этим батоном из кафе. Все зафиксировано: и как ты ему глазки строила, и как он к твоей ручке припал… Ты не волнуйся, Вася, я много не возьму! Пара тысяч евриков, и компромат твой!

— Хрен тебе! — не без злорадства я показала Петьке язык, догадавшись, что он снимал скрытой камерой мою беседу с шеф-поваром «Котайка». — Тоже мне, шантажист выискался!

Петр сокрушенно вздохнул, а я хотела еще добавить, что мой будущий муж будет непременно принцем и уж никак не психом, но не успела — со мной вдруг стали происходить невероятные вещи.

Как уже говорилось, в автобусе было полно народу. Мы с Петрухой томились почти у самых дверей. Автобус начал притормаживать у светофора, двери неожиданно открылись, и вдруг какая-то непреодолимая сила потащила меня наружу. Это грозило обернуться настоящей катастрофой, потому что автобус, намереваясь повернуть, стоял на внутренней левой полосе, а по внешней продолжали двигаться машины. Можно было попытаться ухватиться за что-нибудь или кого-нибудь руками, но они оказались заняты подаренной корзиной, точнее, пакетами, куда мы переложили ее содержимое. Все произошло в доли секунды. Я успела лишь негромко вскрикнуть, а потом вылетела на мостовую. Содержимое пакетов оказалось там же, как и кувшин с вином. Он, разумеется, разбился, окрасив асфальт в красный цвет. «Что-то он мне напоминает», — подумала я, приземляясь на осколки кувшина и со странным равнодушием наблюдая, как безуспешно пытается затормозить большой черный джип. Последнее, что я видела, было перекошенное ужасом лицо девушки, сидевшей за рулем джипа…

Бег по длинному полутемному коридору, в конце которого виделось какое-то призрачно-голубое сияние, — занятие утомительное, тем более когда не хватает воздуха. Однако я была уверена: стоит остановиться, как произойдет что-то страшное, непоправимое. Приходилось напрягать последние силы и бежать, бежать, бежать… Только сияние почему-то не становилось ближе. «Может, полететь»? — пришла в голову простая мысль. Не успела я обдумать ее хорошенько, как ноги сами оторвались от пола, тело стало удивительно легким, и я… полетела, причем с такой уверенностью, будто всю жизнь только этим и занималась. В целом, полет проходил нормально, правда, слегка раздражали голоса, появившиеся невесть откуда.

— …пятьдесят допомина, кевзол внутривенно… первая отрицательная и экстубируем… — гремел мужской бас так громко, что было больно не только ушам, но и всему головному мозгу. Очень хотелось, чтобы голос заткнулся и не мешал мне продолжать приятный полет. Однако он не унимался и продолжал выкрикивать малопонятные слова, более того, к нему присоединилось еще и визгливое женское контральто. Ну разве можно летать в такой обстановке?! Естественно, я шлепнулась на пол и тут же ощутила ужасную боль во всем теле. Казалось, в организме не осталось ни одной клеточки, которая не посылала бы сигналов тревоги.

— Просыпайся, Василиса Прекрасная, — потребовал мужской голос. К счастью, на этот раз он прозвучал не как иерихонская труба, а вполне по-человечески. — Открывай глазки. Извини, целовать не буду. Во-первых, я в маске, а во-вторых, давно и прочно женат. Давай, давай, девочка!

Просьба сопровождалась довольно чувствительными шлепками по щекам. Этот аргумент оказался решающим, и я не без труда разлепила веки. Призрачно-голубое сияние, наконец, приблизилось, причем настолько, что стало нестерпимо ярким, и я снова зажмурилась.

— Выключите солнце, — попросила я. Просьба прозвучала слабо, точнее, совсем не прозвучала. Вместо нее из меня вырвалось маловразумительное шипение, больше похожее на глас рассерженного скунса.

— Уберите лампу, — приказал голос. Судя по тому, как быстро исполнили его приказание, именно он был здесь главным. — Теперь лучше?

— Лучше, — согласилась я, потому что свет внезапно погас и перестал терзать мои измученные нервы. Я немедленно этим воспользовалась и задала весьма актуальный на данный момент вопрос: — Я умерла?

— Уже нет, — успокоил голос. Немного подумав, насколько это получилось больной головой, я все-таки открыла глаза.

— Ой, мама! — прямо над собой я увидела огромные квадратные окуляры, за которыми едва угадывались крохотные голубые точки. Если бы не медицинская маска, закрывавшая нижнюю часть лица склонившегося надо мной объекта, я бы решила, что разговариваю с инопланетянином. Схожесть с представителем иной цивилизации довершала светло-зеленая униформа, местами покрытая бурыми пятнами сомнительного происхождения. На всякий случай я решила уточнить, с кем имею дело:

— Вы кто?

— Бог, — просто ответил инопланетянин.

— Ага! А говорили, что я не умерла. Нехорошо обманывать, грех! — попеняла я Всевышнему. Бог неожиданно рассмеялся:

— Фамилия у меня такая! Бох Евгений Арсеньевич. Вообще-то я хирург и со всей ответственностью специалиста заявляю: вы живы. Есть кое-какие повреждения, но я их устранил и теперь надеюсь побывать на вашей свадьбе. Кстати, ваш жених грозился разнести нашу клинику на молекулы, если я не смогу вам помочь! Так что, я спас не только вас, но и всю нашу больницу, за что мне полагается большое человеческое спасибо. А вот второй участнице ДТП повезло меньше, — Бох заметно опечалился, а я неожиданно вспомнила все и похолодела:

— Что с ней?

Вопрос о моем женихе остался пока открытым. В данный момент меня больше интересовала судьба девушки, которая, судя по всему, все-таки сбила меня своим джипом.

Бох ответить не пожелал, решив пощадить мою нервную систему. Он утратил ко мне интерес и, обращаясь к кому-то неизвестному, отдал новое приказание:

— В палату.

Пока два дядьки, должно быть, санитары, не слишком осторожно везли меня в палату, я, стараясь не обращать внимания на ноющую боль во всем теле, мучительно размышляла о случившемся. В особенности о том, какой такой жених собирался нанести непоправимый ущерб больнице, и о девушке на джипе. Почему Бох ничего о ней не сказал? И, кстати, почему он ни словом не обмолвился о травмах, которые я получила?

— Мне нужен Бох, — заявила я санитарам, когда они без лишних церемоний переложили мое бренное тело с каталки на кровать.

— Он всем нужен, — философски заметил один из санитаров.

— Точно. Только не всем везет, — поддержал его другой.

Хоть голова у меня и болела нестерпимо, по я все-таки сообразила, что мою просьбу санитары сочли бредом больного воображения. Следовало прояснить ситуацию.

— Вы не поняли, наверное… — задушевно начала я. — Мне нужно поговорить с доктором, Евгением Арсеньевичем. Он меня только что спас… Ну, мне кажется, что спас.

— Он всех спасает. Работа у него такая, — равнодушно отозвался первый санитар и тут же добавил: — Хирург от Бога. Да ты не волнуйся, девушка. Он обязательно тебя проведает.

— Но…

— Не спорь. Бох сейчас занят. А ты отдыхай, болезная. Отдых и сон для тебя сейчас — первейшее лекарство. Спи, дочка! Придет Зинаида, капельницу тебе вставит, свой знаменитый коктейльчик вколет, глядишь, и полегчает! — второй санитар заботливо накрыл меня одеялом, после чего они удалились.

Возможно, добрый санитар и был в чем-то прав, утверждая, что сон — лучший лекарь в моей ситуации. Только я спать не собиралась и, когда пришла Зинаида, полная медсестра с простым деревенским лицом, поинтересовалась:

— Где мои вещи? Мне нужен телефон.

— И-и, милая, спохватилась! От вещичек твоих рожки да ножки остались. Ты ведь как из автобуса-то вывалилась, еще по земле катилась… Ох, страсть какая! Считай, повезло тебе, красавица, повезло необыкновенно! Цела ведь осталась. Изрезалась малость да головушкой тюкнулась, а так — ничего страшного. Бох сказал, что ты в рубашке родилась. Недельку у нас полежишь, подлечишься… — Зинаида говорила, не умолкая, и постоянно двигалась, отчего возникало ощущение присутствия в небольшой палате едва ли не десятка медсестер. У меня голова пошла кругом, затошнило.

Пришлось закрыть глаза, чтобы желудок успокоился. Зинаида тем временем сделала мне укол, довольно болезненный, и поставила капельницу.

— Вообще-то, вещички твои жениху отдали, — продолжала свой бесконечный монолог медсестра. — Ох и лютый мужик у тебя! На доктора с кулаками как попрет! Но наш Бох — мужик тертый и не таких успокаивал. Вот слушай, случай был лет десять назад… Ну, когда бандиты бесчинствовали повсюду. Привезли к нам, значит, братка одного. Раненого. А Евгений Арсеньевич как раз плановую операцию проводил. Так бандюги эти прямо в операционную завалились! Спасай, говорят, лепила, другана нашего. Выживет — слава и деньги, помрет — и ты следом отправишься.

— И что Бох? — я против воли заинтересовалась рассказом медсестры. Тошнота прошла, но голова по-прежнему кружилась. Ко всему прочему, неудержимо захотелось спать. Возможно, я бы и заснула, но желание услышать продолжение героической саги об отважном хирурге оказалось сильнее.

— А что Бох? — вроде бы удивилась Зинаида. — Послал, разумеется…

— Куда?

— Ну… Сперва по матери, а потом к другому хирургу. Между нами говоря, — понизила голос словоохотливая медсестра, — у парня-то пустяковое ранение было, всего лишь ляжку ему прострелили. Так что жених твой притих на некоторое время.

Что-то в словах медсестры заставило меня насторожиться: это что же должно было произойти, чтобы сверхактивный Петруха притих?

— В каком смысле? — пролепетала я, всерьез озаботившись судьбой приятеля.

— Да ты не волнуйся, ничего страшного. Твой-то, когда с кулаками на Боха набросился, сильно возбудился. Арсеньевич его и успокоил…

— Как?!

— Обыкновенно: кулаком в глаз — и успокоительный укол в задницу. Отдыхает твой жених.

— Он не жених, он — Петька, — поправила я Зинаиду, после чего силы меня покинули окончательно и наступило спасительное небытие.

«Должно быть, я лунатик. Точно, точно, лунатик! Иначе чем объяснить, что волшебный Зиночкин коктейль не действует? По идее, мне сейчас следует спать, а я вот лежу, сама с собой разговоры разговариваю и таращусь на естественный спутник Земли, как таракан на дихлофос. А главное, в голове — ни единой мысли! Наверное, я все-таки сильно башкой тюкнулась и весь ум отшибла напрочь. Теперь буду жить овощем. Прощай, ТЭФИ! И ты, Пулицеровская премия, прощай…»

Луна занимала добрую половину больничного окна. Широкая серебряная дорожка тянулась прямо к моей кровати. Минут десять я усердно изучала неровности лунного рельефа и прикидывала, где именно высадились американцы и на фига им это было нужно. Размышлять далее по этому поводу помешал тревожный сигнал организма. Он требовал немедленного освобождения от накопившихся излишков жидкости.

Существовало два пути решения проблемы. Первый — самый легкий: нажать кнопку вызова медсестры. Зинаида явится злая, как цепной пес, оттого, что ее посмели потревожить глубокой ночью, подложит под меня холодное судно, и дело будет сделано. Второй способ: самостоятельно доковылять до туалета, благо он находится здесь же, в палате.

— Мы не ищем легких путей. Славные комсомольские традиции следует соблюдать, — убеждала я сама себя, со стоном поднимаясь с кровати, — комсомольцы, как известно, сперва придумывали себе трудности, а потом героически их преодолевали. Пойду-ка и я их проторенным путем.

И ведь пошла, мужественно борясь с тошнотой и болью во всем теле. Хорошо хоть до туалета было значительно ближе, чем до светлого коммунистического будущего, вернее, прошлого.

Свет в удобствах я не включила, решив, что мимо горшка не сяду, да и естественного лунного освещения вполне достаточно. Балдея на унитазе, изо всех сил гордилась как собой, так и комсомольцами, а заодно и пионерами-героями. Приятное занятие прервал осторожный звук открываемой двери. Я было решила, что с ночным дозором нагрянула бдительная Зинаида, но тут же отмела эту мысль. С чего бы Зинаиде красться в темноте? Да и вообще, медсестра наша — дама не робкого десятка, и днем и ночью в палату заходит, как хозяин. Затаив дыхание, я наблюдала за поведением неожиданного гостя в приоткрытую туалетную дверь.

А вел он себя странно, если не сказать — подозрительно.

Тенью пришелец скользнул к кровати, на которой должна была лежать я. На фоне большой круглой луны внушительный силуэт гостя выделялся очень отчетливо.

«Интересно, что он собрался делать? — озадачилась я. — Может, это мой тайный поклонник? Вряд ли. Нет у меня поклонников, ни тайных, ни явных. Да и не являются поклонники, аки тати в нощи. Тут что-то не то…»

В задумчивости я поскребла перебинтованную голову, скривилась от боли, схватила эмалированное судно на случай, если придется иступить в неравную схватку, и притаилась в своем убежище.

Тем временем мужчина совершил несколько манипуляций, окончательно сбивших меня с толку. Вместо того чтобы проверить наличие меня под одеялом, он извлек из кармана нечто, по виду похожее на шприц (из моего укрытия определить точно было затруднительно), после чего вставил иглу в капельницу и, удовлетворенно ухнув, надавил на поршень. Капельницу еще с вечера подготовила заботливая Зинаида, сказав:

— Я утречком загляну. Вставлю тебе иголочку, даже не разбужу, вот увидишь. Натренировалась, поди, за двадцать лет. Ты будешь спать, лекарство — капать себе потихоньку, а я каждые десять минут проверять стану.

К счастью, Бох поставил мне подключичный катетер, потому что мои вены не годились для вливания. Это значительно облегчало задачу медсестры по введению в меня лекарственных препаратов через капельницу. Действия гостя мне не нравились. Я хмурилась и с трудом сдерживалась, чтобы не наброситься на него со своим грозным оружием.

— Порядок, — изрек пришелец, после чего аккуратно извлек шприц из резиновой пробки большого пузырька с лекарством и, надев на иглу наконечник, убрал его обратно в карман.

А потом вдруг произнес загадочную фразу, которая еще довольно долго не давала мне покоя: — Три ноль в мою пользу! То ли еще будет…

Сказать, что я испугалась, — значит сказать неправду. Я не боялась, а просто тряслась от страха, особенно в тот момент, когда гость задержался в непосредственной близости от моего убежища.

«Что такому бугаю какое-то судно? — думала я, выстукивая зубами «Танец с саблями» из балета «Спартак». — Даже жалко больничный инвентарь портить — погнется ведь!

А башка-то как раз уцелеет. Да и не смогу я, наверное, живого человека судном по голове… Не по-христиански это как-то…»

Пока я рассуждала подобным образом, незнакомец покинул палату. К немалому моему облегчению, причем не только моральному.

Когда я добралась до кровати, во всем теле наметилась непонятная слабость, а также дрожание всех конечностей, включая голову. В свете пуны капельница выглядела особенно зловеще и напоминала средневековую дыбу.

Дальнейшие мои действия можно объяснить разве что сотрясением мозга и, как следствие, помутненным сознанием. Я аккуратно сняла бутыль с лекарством со штатива, после чего вылила ее содержимое… в судно — никаких других емкостей в палате не оказалось. Затем набрала в бутылочку обычной воды из-под крана и снова закрепила ее на штативе. Все эти нехитрые действия отняли у меня массу сил. Минут десять я сидела на краешке кровати, дыша, как загнанная лошадь, которую следовало бы пристрелить — из гуманных соображений. Как только силы более или менее восстановились, я улеглась в кровать, перекрестилась, а потом нетвердой рукой шарахнула капельницу об пол и заголосила благим матом.

— Что ты орешь? — через довольно длительный промежуток времени в палате возникла сонная Зинаида. — Всех больных перепугала. Не-ет, я точно переведусь в морг! Там спокойно, тихо, клиенты не орут, опять же, процедур им никаких не надо… Ой, что это? Ты, что ль, капельницу кокнула?!

— Я случайно, — робко пискнула я, натягивая одеяло по самые брови и уже оттуда немедленно пояснила: — Сон страшный приснился: будто кто-то проник ко мне в палату и подменил капельницу. Вот я ее и махнула на всякий случай. Зиночка, я вдруг подумала: а что, если это был не сон?! Вы ничего подозрительного не заметили? Ну, может, мужчина какой молодой ко мне приходил…

Глаза медсестры приобрели очертания чайных блюдец, а из груди ее вдруг вырвалось негодующее рычание:

— Никогда!!! Я на дежурстве никогда не сплю, мимо меня муха не пролетит, не то что мужчина!!!

Заспанная и слегка помятая физиономия медсестры красноречиво свидетельствовала о ее бдительности. Сразу стало ясно: при наличии определенного желания мимо ее поста запросто проскользнет незамеченной небольшая армия под командованием террориста-камикадзе. Но я не стала заострять на этом внимания, а обратилась к медсестре с вопросом:

— Зиночка, вы не знаете, где мой… кхм! В смысле, Петька?

— Дома уже твой Петька. Грозился с утра пораньше явиться, да кто ж его пустит, буяна такого?

— Зиночка, голубушка, мне очень нужно с мим поговорить! — взмолилась я, слабо надеясь на положительный ответ. Так оно и вышло: Зинаида посмотрела на меня, как на душевнобольную, и величаво выплыла из палаты. Вернулась она пару минут спустя с веником и совком, а из кармана нахально выгадывала новая бутылочка с лекарством. При виде ее я невольно поежилась, а потом принялась снова штурмовать неприступную крепость по имени Зинаида. Только на этот раз в ход пошла грубая лесть и откровенный подкуп.

— Зиночка, должна признаться, вы оказались удивительно прозорливой, — со смущением молвила я, сконфуженно опуская глаза, — Петька на самом деле мой жених, и мне очень нужно с ним поговорить. Давайте так договоримся: вы мне разрешите позвонить, а я, когда выйду отсюда, покажу вас по телевизору. Вы, должно быть, знаете, что я на нашем городском телевидении работаю? Могу организовать прямой эфир… «Беседа со знаменитыми земляками». По-моему, звучит! Представьте: вы сидите в студии, звонят телезрители и благодарят вас за ваш благородный труд…

Тут я, конечно, загнула: в прямой эфир Вик Вик меня ни за что не выпустит, для этого у нас специально обученные люди имеются, пофактурнее, чем я. Но на войне, в любви и в искусстве обольщения все средства хороши, тем более если они приносят свои плоды. Зинаида зарделась, глаза ее азартно заблестели, и я наконец услышала долгожданные слова:

— Ладно уж. На вот, — медсестра сняла с мощной шеи старенький мобильник, — только недолго! Я пока еще не Рокфеллер.

— Спасибо! — искренне поблагодарила я женщину и послала ей нетерпеливый взгляд, дескать, соблюди приличия, дай человеку с женихом поговорить тет-а-тет. Слава богу, Зинаида все поняла.

— Ну, поговори со своим Петенькой, — голосом доброй бабушки произнесла она, — а я покуда пойду, кое-какие дела свои поделаю… Может, тебе судно еще дать?

— Нет, нет, не надо! — сердце у меня на миг замерло: там же ценная улика! — Я пока не хочу!

Таинственно моргнув, Зинаида меня покинула.

…Петька ответил сразу, словно и не ночь была на дворе:

— Кто это?

Несмотря на серьезность ситуации, я решила подшутить над приятелем.

— Вас беспокоят из городской больницы, — зажав нос двумя пальцами, прогнусавила я.

В трубке что-то грохнуло, на несколько секунд установилось тревожное молчание, за время которого я успела пожалеть о своей шутке, а потом раздался взволнованный Петькин голос:

— Что с Васькой?! Я хотел сказать, с Василисой Ивановной. Она жива?

— Петь, я жива, — виновато отозвалась я.

Коллега с облегчением перевел дух:

— Фу, дура ты, Никулишна, прости господи! У меня ж чуть инфаркт миокарда не приключился! Вот с таким вот рубцом!

— Извини, неудачная шутка.

— Какие уж тут шутки! Василь Иваныч, у меня для тебя важная информация, можно даже сказать, жизненно важная!

— У меня тоже, Петь, — перебила я коллегу. — И тоже жизненно важная. Слушай, я с чужого телефона звоню, еле удалось медсестру уговорить, чтоб разрешила поговорить с женихом. С тобой то есть…

В трубке опять что-то грохнуло, а я подивилась: какая, однако, у товарища нервная система расшатанная! Завязывать ему надо с ментами дружить! Когда я услышала Петькино сопение, продолжила:

— Твоя информация подождет пока, ладно?

— Валяй…

— Слушай внимательно, Петр. Только не подумай, что у меня проблемы с головой после травмы. Я нахожусь в здравом уме и трезвой памяти…

— Короче, Склифосовский! Сама говорила — времени мало.

— Ага. В общем, Петь, кажется, сегодня меня хотели убить, — я, наконец, смогла сформулировать давно терзавшую меня мысль — и сама похолодела от страха, так что следующие слова Петрухи моего сознания не коснулись.

— Опять? — немного растерянно молвил он.

— Ты должен немедленно приехать ко мне в больницу, слышишь?

— Кто ж меня пропустит ночью? Я утром хотел, да и то не уверен, что после вчерашнего меня будут рады видеть…

— Ты мне нужен не завтра, а сейчас! Придумай что-нибудь, до утра я могу и не дожить! Ты мужик, в конце концов! — в панике зашипела я. — К тому же внештатный сотрудник милиции. Короче, действуй, Петя! Да, чуть не забыла: захвати какую-нибудь одежду для меня и банку.

— Чего? — обалдел Петька.

— Банку. Обыкновенную стеклянную банку с крышкой.

— Пустую? — приятель сегодня проявлял редкостную бестолковость.

— Ну, помести в нее свои анализы!!! Все, Петька, я тебя жду, — сообщила я и отключилась. Вовремя, надо сказать, потому что вернулась Зинаида. В одной руке у нее был шприц, а в другой стакан не то с чаем, не то с компотом. Кажется, мой рейтинг в глазах медсестры взлетел до небес, и теперь больничные блага посыплются на меня как из рога изобилия.

— Поговорила? — Я в ответ кивнула и со словами благодарности вернула телефон его законной владелице. — А я тебе компотику принесла. Попей-ка, Василиса. Имя-то у тебя красивое какое…

— Спасибо, — еще раз произнесла я, на этот раз за компот. Пить и правда хотелось, а еще неудержимо клонило в сон, но спать никак было нельзя: я не сомневалась, что Петька найдет способ попасть ко мне в палату. Немного смущал шприц в руках Зинаиды… После известных событий этот медицинский инструмент вызвал у меня понятное чувство недоверия. Заметив косые взгляды, которые я на него бросала, медсестра пояснила:

— Коктейльчик тебе уколю. Спать будешь, как младенец, и никакие кошмары не побеспокоят.

— Не надо, пожалуйста. От лекарств меня уже тошнит, а завтра еще капельницу ставить. Я засну без коктейля, — желая продемонстрировать, что так оно и будет, я крепко зажмурилась.

— Ну, как знаешь. Жми на кнопку, если что… — пожелав спокойной ночи, Зинаида удалилась.

Чтобы и в самом деле не заснуть, я включила небольшой светильник над кроватью и погрузилась в размышления.

Раньше жизнь моя протекала спокойно, даже безмятежно — между кулинарными шедеврами дорогих телезрителей, советами ветеринара и мечтами о карьере. Самым страшным, что со мной происходило, были традиционные разносы главного редактора. Но случались они по пять раз в неделю, так что у меня успел выработаться стойкий иммунитет.

Однако в последнее время все изменилось. Я оказалась втянутой в какие-то малопонятные события, носящие явно криминальный характер и, как следствие, чрезвычайно опасные для здоровья. И что хуже всего — совершенно непонятно, откуда эта опасность исходит?

Выводы показались мне неутешительными, и я принялась вспоминать свои грехи, а заодно соображать, у кого имелись причины желать мне… смерти? Тут неожиданно всплыло Петькино растерянное «опять» в ответ на мое сообщение о несостоявшемся покушении. Что значит — «опять»? Почему — «опять»?! Выходит, меня уже хотели убить?! Страшное открытие не внесло успокоения в мою душу, наоборот, добавило нервозности, причем настолько, что улежать в кровати не представлялось возможным.

Стараясь не обращать внимания на слабость и головокружение, а также на резкие приступы боли в разных частях организма, я заметалась по палате. Металась я недолго, минут пять, пока меня не посетило озарение, заставившее без сил опуститься обратно на кровать. Чтобы озарение оформилось во что-нибудь путное, я вслух по слогам произнесла:

— Падение из автобуса — не несчастный случай. И Петьке об этом известно!

Утвердившись в этой ужасной по своей простоте мысли, я с еще большим энтузиазмом и отчаянием забегала взад-вперед в ожидании коллеги.

Когда он наконец явился, я уже успела намотать по палате примерную длину экватора и принять решение помочь покушавшимся на меня личностям. Иными словами, покончить жизнь самоубийством. Я уже обдумывала завещание, а главное — куда пристроить любимую Клеопатру (сиротинушку!), как дверь в палату бесшумно отворилась и в проеме возник знакомый силуэт.

— Почему так долго?! — со слезой в голосе воскликнула я, бросаясь навстречу Петьке.

— Думаешь, просто ночью попасть в больницу? — слегка обиделся он. — Шел тайными тропами, через приемный покой. Пришлось даже закон нарушить.

— Закон земного притяжения?

— Почти. Уголовный кодекс.

— Это нехорошо, — копаясь в пакете, принесенном приятелем, попеняла я. — Кодекс надо чтить. И что же ты натворил?

— Взятку дал, — горестно вздохнул Петька.

Я попробовала успокоить бедолагу:

— Ничего, тебе придется дать еще одну, чтобы мы смогли выйти отсюда… Ты что мне притащил?! — возмутилась я, когда содержимое пакета было разложено на кровати.

Для возмущения причины имелись: взору моему предстали Петрухины джинсы пятьдесят шестого размера, его же футболка, кожаная куртка и кроссовки, по виду напоминавшие два разношенных чемодана.

— Что нашел, то и принес. У меня дома не бутик, поди! Я решил, что моя одежда подойдет тебе больше, чем матушкина.

Осознав правоту приятеля и беспочвенность собственных претензий, я быстренько заткнулась: матушка у коллеги — дама таких размеров, что ей впору устанавливать габаритные огни на особенно выдающихся частях тела.

Продолжая ворчать, больше для порядка, я облачилась в маскарадный костюм, иначе и не назовешь. В компании с Петькой мы смотрелись довольно комично: я в одежде с чужого плеча — и Петька с темными солнцезащитными очками на носу в сумерках ночи. Этот атрибут меня развеселил.

— Ты зачем очки напялил? Прямо Джеймс Бонд какой-то, — негромко рассмеялась я.

Вместо ответа Петруха снял очки, явив на обозрение довольно симпатичный «фонарь» под правым глазом.

— Ух ты, класс! Как говорят в народе, подбитый глаз уменьшает обзор, но увеличивает опыт, — польстила я приятелю, догадавшись, что это — последствия встречи Петькиного глаза и кулака Евгения Арсеньевича Боха.

Петруха хмыкнул что-то маловразумительное о том, что шрамы и синяки украшают мужчину, а потом извлек из кармана пустую майонезную банку с крышкой. Я тихо ойкнула — чуть не забыла о важной улике!

За моими последующими действиями Петька наблюдал в состоянии ступора, напавшего на него после того, как я аккуратно, соблюдая величайшую осторожность, перелила содержимое судна в баночку и прочно укупорила ее крышкой.

— Я тебе потом все объясню, — пообещала я коллеге, — а теперь пора. Главное, не нарваться на Зиночку. Ты, кстати, как мимо нее проскочил?

— Как, она тоже здесь? — в свою очередь озадачился Петруха.

— А где ж ей еще быть, раз здесь ее рабочее место.

— Да-а? А как же там? — последовал замысловатый жест рукой в воздухе, который остался непонятен для моего больного разума.

Я нахмурилась:

— Что такое «там»? Там — это где?

— У Шерлока в офисе. По-моему, Зиночка там вполне на своем месте, — плотоядно облизнулся Петруха.

Все ясно: любвеобильный коллега при имени Зиночка сразу видит образ красотки Ьарби из приемной Геннадия Петровича. Вспомнив о Мужчине Моей Мечты, я слегка пригорюнилась и, сочувственно погладив Петруху по руке, молвила:

— Мой бедный друг, твое либидо мешает твоей умственной деятельности! Ну ничего, это пройдет…

— Не приведи господи! — истово перекрестился Петька на капельницу. — Пошли, что ли, Василь Иваныч? Неуютно тут как-то…

И мы пошли. Впереди верный ординарец Петька, а позади, согласно теории знаменитого красного командарма, Чапай на лихом коне, то есть я с беспрестанно спадающими штанами.

Вскоре я поняла, каким образом Петьке удалось проскочить незамеченным мимо бдительной медсестры: на посту никого не было, только одинокая настольная лампа освещала рабочее место Зинаиды. Зато из-за приоткрытой двери сестринской комнаты отдыха доносился мощный храп. Переливчатый, с замысловатыми руладами…

— В синкопе пиццикато на четверть запаздывает, — с умным видом изрек Петр после того, как примерно с полминуты послушал соло в исполнении Зинаиды.

…Второй раз нарушать Уголовный кодекс Петьке не пришлось. В приемном покое, к счастью, все были заняты вновь прибывшим больным — синеньким мужичком в видавшем виде пальтишке, рукав которого насквозь пропитался кровью. Несмотря на это печальное обстоятельство, дядька энергично размахивал руками и, как мог, отбивался от обступивших его врачей, медсестер и медбратьев. В эту минуту им всем было явно не до нас, никто не обратил внимания на странную парочку, по-шпионски втихомолку покидающую больницу.

Как оказалось, Петруха проявил невиданную, но похвальную рыцарскую дальновидность: его собственный «жигуль», ровесник Куликовского сражения, внезапно захворал, потому Петька позаимствовал у какого-то своего приятеля железного коня, не менее древнего, но пока еще более или менее здорового, по имени «Москвич». В машине я со всеми подробностями поведала Петрухе о ночном пришельце. Коллега внимательно выслушал, но удивленным не выглядел. Наоборот, он сосредоточенно кивал, пока я говорила, а когда рассказ мой подошел к концу, удовлетворенно заметил:

— Быстро работают, молодцы! Вась, а ты вообще как… В смысле самочувствия? Голова не болит?

— Опомнился, — проворчала я. — А насчет самочувствия я тебе так скажу: одно копыто я уже отбросила. Если мы срочно ничего не предпримем, второе откинется само!

Пророчество мрачноватое, но — оно недалеко от истины. Я внимательно посмотрела на медный профиль приятеля и, холодея от предчувствий, задала вопрос, не дававший мне покоя последние полчаса:

— Петя, ты ведь знал, что меня хотят убить?

— Знал, — не стал спорить Петька. Я ожидала продолжения, каких-то пояснений, но их не последовало: приятель молчал, сосредоточенно глядя на ночное шоссе. После недолгих сомнений было решено применить в отношении коварного друга оружие массового поражения — я разревелась в голос. Не так чтобы по правде, но с чувством, с толком, с расстановкой. Ординарец сразу заволновался:

— Василь Иваныч, завязывай с мокрым делом, слышь?! Не люблю я этого!

— Ты знал — и не сказал, не предупредил…

Друг называется! — судорожно всхлипывала я, причем уже вполне серьезно.

— Да не знал я, не знал! Я потом уже понял, когда все случилось…

— Это как так?

— Да так! Помнишь, в автобусе я хотел тебя шантажировать? Ну, типа, если бы ты была замужем и все такое…

— Конечно, еще бы не помнить, — давешняя обида присоединилась к свежей, и я зарыдала с удвоенной силой.

— Да не реви ты, ей-богу! — разозлился Петруха. — Слушай дальше. Я камеру-то в карман куртки спрятал, а глазок видоискателя в дырочку для пуговицы просунул. Все, как Шерлок Петрович советовал. В автобусе давка была, ну, и камера-то возьми да и включись! Впрочем, — смутился приятель, — может, я сам забыл ее выключить. Техника незнакомая… Короче, уже дома я просмотрел отснятый материал…

Петруха снова умолк. Не то выдерживал театральную паузу, не то проверял мою нервную систему на прочность. Только напрасно это, мамой клянусь! Я нынче на голову стукнутая, так что терпения у меня совсем нету. Его у меня и при здоровой-то голове не шибко много… В общем, двинула я Петеньке по его богатырской спинушке, чтоб впредь не повадно ему было издеваться над больным человеком, который дважды за день стал жертвой покушения.

Экзекуция оказала на Петруху благотворное влияние — слова из него посыпались со скоростью пулеметной ленты. После литературной обработки и некоторой цензурной правки выяснилось, что за несколько мгновений до несчастного случая за моей спиной отирался молодой мужчина. Детина, жлоб, по словам Петьки.

— Понимаешь, Вась, я сразу обратил на него внимание еще там, в автобусе, — повинился Петька. — Очень уж он не походил на пассажира общественного транспорта. Даже по приблизительным, грубым прикидкам, упакован он тысяч на пять-семь баксов. Такому самое место в салоне «мерса» или «Ауди», на худой конец. И рожа у него, прошу заметить, глумливая.

— Ну, допустим, у тебя рожа тоже не крем-брюле, — заметила я, имея в виду чисто мужское украшение под Петькиным глазом.

— У меня это временное явление, а у него пожизненное, — припечатал приятель и, тяжко помолчав, глухо произнес: — В ментовку идти надо, Василий! К Кольке Зотову. Молодой следак, но талантливый — страсть. У него нюх, как у собаки. И глаз, как у орла.

Предложение друга меня почему-то здорово разозлило.

— Да пошел ты со своим Зотовым!!! — рявкнула я так, что Петька даже подскочил на водительском сиденье. — Дружкам твоим, известное дело, труп нужен. А так — нет тела, нет дела! А я не хочу смотреть на свое прекрасное тело в виде трупа. У меня, между прочим, Клеопатра на руках и папа старенький в деревне под Рязанью! Да и что мы можем твоему Зотову предъявить? Манию преследования? Мол, товарищ… Кстати, кто он по званию?

— Старлей…

— Ага, товарищ старший лейтенант, мы тут ехали в автобусе, и морда одного мужика нам не глянулась! Натурально, подозрительная морда. А еще он рядом отирался в своих дорогих одеждах, после чего Василиса Ивановна из автобуса вывалилась. Даже запись с камеры — еще не доказательство. Болтался парень позади, так ведь толчея какая была! Хрень все это, Петенька!

— Ты не права, Никулишна! Во-первых, Колька — толковый мужик, из новой формации ментов. Во-вторых, на записи почти четко видно, как мужик за твоей спиной проявляет подозрительную активность, совершает какие-то пассы руками, после чего ты вылетаешь из автобуса. Ну, и в-третьих, как я понял, у тебя тоже имеются кое-какие доказательства, что покушение на тебя — не плод буйной дамской фантазии. В баночке ведь не анализы. Или я ошибаюсь?

— Ты гений, Петька! — радостно завопила я, а гений снова подпрыгнул на месте.

— Завязывай, Василь Иваныч, орать-то, — приходя в себя от испуга, проворчал себе под нос Петруха. — Тебя не поймешь: то гений, то придурок, то жених… Ты уж определяйся скорее с моим статусом!

— Гений, гений, — успокоила я приятеля. — Знаешь, что нужно сделать? Ты свяжешься со своим Колькой Зотовым и попросишь его о помощи чисто по-дружески: дескать, Колян, проведи экспертизу содержимого судна. Тьфу, баночки, естественно. Сможешь убедить друга? Он тебе не откажет?

— Возможно, и не откажет. Только если в банке окажется что-то неправильное с его точки зрения, вопросами замучает.

— А мы его — ответами! — беспечно отмахнулась я, потому что в эту минуту меня больше интересовали не вопросы мента новой формации, а содержимое баночки. И еще кое-что: — Петька, мне срочно нужно посмотреть запись из автобуса.

— Думаешь опознать своего ночного гостя? — догадался Петруха.

— Ага.

— Ты же не видела его лица.

— Зато фигуру хорошо разглядела. Очень миленькая, между прочим. Как у древнегреческого атлета. Я такие только в Эрмитаже видела, на шедеврах великих мастеров.

— Это ты говоришь мне, своему жениху?..

В целях соблюдения моей безопасности было решено, что Петруха заночует у меня. Я закрыла входную дверь на все замки и на цепочку, но этого мне показалось мало, и я заставила Петьку пододвинуть к двери еще и тумбочку для обуви, после чего со смешанным чувством облегчения и тревоги улеглась на диван.

Пока Петька суетился в кухне, пытаясь соорудить хоть какой-нибудь ужин (или уже завтрак?) из того скудного продуктового набора, что имелся у меня в холодильнике, я горячо жаловалась Клеопатре на судьбу. Крыса слушала крайне невнимательно, ее больше занимала моя забинтованная голова и клапан катетера, торчавший под ключицей. В спешке, с какой мы покидали больницу, я про него совсем забыла. Надо вытаскивать! Я же не могу ходить с торчащей из меня трубкой!

— Знаешь, Василиса, я отказываюсь от юрдого звания твоего жениха. Уж извини, — заявил Петька, появляясь на пороге.

— Не очень-то и хотелось, — слабым голосом отозвалась я, но заинтересовалась: — А почему?

— Ты не хозяйственная. Разве может в холодильнике у нормальной женщины храниться крем для лица, молочко для тела и упаковка сушеной лаврушки? Ни тебе колбаски, ни пельмешек, даже яиц нету!

— Яйца есть вредно, сплошной холестерин. А колбаса — вообще отрава!

— Серьезно? Знаешь, я бы с удовольствием отравился каким-нибудь сервелатом или, на худой конец, «Докторской». Но за неимением отравы я гречку сварил и кофе. А ты чего кислая такая? Плохо себя чувствуешь?

Петька с аппетитом набросился на гречневую кашу, а меня, по правде сказать, при виде еды затошнило, но кофе я с удовольствием попробовала.

— Ты сможешь достать из меня катетер? — поинтересовалась я у приятеля. Тот поперхнулся кашей и мучительно закашлялся. Я терпеливо дожидалась, когда он снова сможет дышать полной грудью и адекватно реагировать на ситуацию. Наконец Петька обрел дар речи.

— Что, добрый доктор забыл внутри тебя какую-то дрянь? — утерев слезы, предположил умник. — Вот так и получается: доктор насвинячил, а Петька убирай! Я что, ассенизатор, что ли?

— Дурак ты, а не ассенизатор! Никто во мне не свинячил. Бох поставил мне подключичный катетер, чтоб за каждым разом вены не дырявить, так вот его нужно достать.

Примерно с минуту Петька пристально меня разглядывал, таинственно мерцая фиолетовым синяком, а потом с жалостью в голосе произнес:

— Вась, а может, ты зря из больницы сбежала?

— Почему это зря? — не поняла я. Вообще-то, мое состояние здоровья на данном отрезке времени оставляло желать лучшего. Возможно, я и полежала бы еще в больнице под присмотром бдительной Зинаиды, тем более что в ее глазах я недавно приобрела непререкаемый авторитет. Но где гарантия, что коварные «покусители», узнав о постигшей их неудаче, не довершат начатое? В третий раз фортуна может оказаться не на моей стороне.

— Мне почему-то кажется, — осторожно пояснил Петруха, — что голову тебе стоит получше подлечить, а то вишь, как ты думаешь: сам Господь Бог капельницу тебе ставил…

— Говорю же — дурак, — пожала я плечами. — Бох — это не Бог, а врач!

— Вот-вот!

— У врача фамилия Бох. Евгений Арсеньевич Бох. Между прочим, медальон под твоим глазом, — кивнула я на Петькину красу, — его рук дело. Золотые руки, право слово!

— Угу, золотые… Ладно, где эта твоя клистирная трубка? Только предупреждаю, я не профессионал.

— Это не страшно. Ковчег был сооружен дилетантом, профессионалы построили «Титаник», так что не робей, дружище! — с этими словами я с негромким, но жалобным стоном стянула с себя футболку.

— Упс… — или что-то в этом роде слабо вякнул Петька и с грохотом повалился со стула. Тарелка с гречневой кашей прилегла рядом.

Шустрая Клеопатра, почуяв халяву, оставила в покое мою голову в бинтах и с видимым удовольствием приступила к незапланированной трапезе. Странно! Что это так взволновало приятеля? Наверняка не стерильные медицинские нашлепки, которыми меня щедро украсили в больнице. Учитывая род занятий Петрухи, могу с уверенностью утверждать, что ему доводилось видеть и не такое. Опустив глаза, я тихо ойкнула и с поспешностью, на которую только была способна, выбежала из комнаты. Дело в том, что, кроме нашлепок и клапана катетера, на мне ничего не оказалось. То есть совсем. В смысле нижнего белья. Напяливать бюстгальтер на свежие раны, а потом еще и носить его с достоинством — пытка покруче «испанского сапожка», который широко применялся средневековой инквизицией. К тому же Петька забыл прихватить эту пикантную деталь дамского туалета, когда принес мне в больницу свои вещи. Да и где бы он взял лифчик — у маменьки? Я бы в нем утонула.

В крайнем смущении я закрылась в ванной. Как же это я не подумала, что своим неглиже могу так смутить мужественного криминалиста? Да и то сказать, на Петьку я давно смотрю как на подружку, то есть друга, а вот в качестве мужчины как-то его не воспринимаю. Хотя на чей-то вкус он, наверное, настоящий мачо. Вопрос в том, как Петька воспринимает меня. Интуиция подсказывает — чисто дружеские отношения в его планы не входят. А может, он просто не может справиться со своим либидо?

В дверь ванной деликатно поскреблись.

— Василь Иваныч, Клеопатра всю гречку слопала, — в голосе Петрухи явно сквозили виноватые нотки. — Заворот кишок может случиться… С голодухи нельзя сразу так много кушать. Неплохо бы ей желудок промыть.

— Отвали! — рявкнула я, маскируя под суровостью глубокое смущение.

— Фу, грубо, Вася! Животное в опасности, а тебе хоть бы хны…

— Отвали! — повторила я. Все еще находясь в растрепанных чувствах, я дрожащей рукой схватилась за клапан катетера и потянула… Словно прозрачный червяк, его трубочка нехотя выползла наружу. К немалому моему удивлению, оказалось, что трубочка эта имеет приличную длину. Даже чудно, как она во мне поместилась! Под ключицей образовалась сочащаяся кровью ранка. К счастью, в ванной имелась мини-аптечка, так что оказать самой себе посильную медицинскую помощь я сумела. Подумаешь, одной нашлепкой стало больше!

— Вась, только ты не подумай… — снова заскулил из-за двери Петька. — Просто… Ну… неожиданно как-то… Столько шрамов будет!!!

Вот вам, пожалуйста, и о чем с таким типом разговаривать?! Я-то думала, что он обалдел от красоты неземной, а на самом деле приятель просто позавидовал моим будущим шрамам!

— Ты пижон, Петя, — горько всхлипнула я. — Ты сам пижон, и дети твои будут пижонами, и внуки тоже. Ты Кольке своему позвонил? Мне срочно нужны результаты экспертизы! И, кстати, подготовь к просмотру необходимые видеоматериалы. Я выхожу…

Даже из-за закрытой двери ванной я почувствовала, как заволновался Петр.

— Выходишь! Уже?! Ага, хорошо… — в коридорчике послышалась торопливая беготня. — Выходи, Вась, выходи и ничего не бойся, слышишь? Я сейчас вмиг достану из тебя эту клистирную трубку. Между прочим, кое-какие медицинские познания у меня имеются. Извлеку катетер — глазом не успеешь моргнуть. Не хуже твоего Боха!

— Не ври, — попеняла я приятелю. — Пять минут назад ты уверял, что в области медицины ты полный профан.

— Ошибся я, Вась! А сейчас вспомнил: когда я был маленьким, лечил всех больных зверушек: и жучков, и паучков… Собачек разных, кошечек… Особенно кошечек любил! Они такие мягкие, пушистые! To есть беззащитные, — поправился Петька, сообразив, что он малость увлекся. Впрочем, заострять на этом внимание я не стала и, натянув на себя махровый халат (на этот раз свой собственный), с достоинством английской королевы выплыла из ванной с зажатым в руке злосчастным катетером.

— Продолжай тренироваться на кошках, Петр.

С этими словами я повесила катетер на плечо друга и вернулась в комнату. Когда Петька ко мне присоединился, я допивала уже остывший кофе. Приятель выглядел смущенным, боялся поднять глаза и внимательно изучал ковровое покрытие на полу. Должна прижаться, я тоже испытывала некоторую неловкость, а потому, чтобы ее скрыть, выглянула из-за кружки и потребовала:

— Звони Кольке, Петя. Боюсь, анализы пропадут!

— Побойся бога, Василь Иваныч! Половина шестого утра…

— Это ты его бойся, — посоветовала я приятелю, — а то второго глаза лишишься. Ты же уверял, что Колька — новый мент! А менты по определению должны быть на страже порядка и законности круглосуточно. Как в песне поется? «Мы поможем, мы все время на посту»! — нежно промурлыкала я, однако эта нежность немедленно трансформировалась в агрессивность и отчаянную решимость: — Звони менту, мать твою!

Могу сложить голову на пьедестале истории — мой старенький папа, который прошел суровую школу жизни, а в данное время окучивает скромный огород в Рязанской области, завязал бы свой язык морским узлом, если бы вдруг услышал, какие слова изрекает его дочь! Наверняка потом к моему мягкому месту плотно приложилась бы хорошо всем знакомая пряжка со звездочкой, но сперва папуля испытал бы законное чувство гордости… Петруха вдруг разом исчерпал свои доводы и схватился за телефон, как зарвавшийся игрок хватается за случайный выигрыш.

— Колян, вставай, труба зовет! — нарочито бодро гаркнул Петька спустя примерно пару минут, когда его дружок сообразил, что звонит вовсе не суровое начальство.

— Хм! — я легонько повела плечом и покосилась на своего верного ординарца. А все потому, что пресловутый Колька Зотов, мент новой формации, с чутьем и зоркостью, достойными классиков иронического детектива, произнес столько знакомых, но в то же время малопонятных слов, что даже моя Клеопатра смутилась и прикрыла ушки хвостом. Переговоры Петьки с дружком завершились полным согласием сторон, иными словами, Коля обещал прибыть примерно через полтора часа.

— Вот и славно, — зевнула я, — а теперь можно и кино посмотреть. Включай машину, Петя…

Однако Петька почему-то вдруг решил проявить характер. Он встал в третью позицию, уперся руками в бока и твердо заявил:

— Ты как хочешь, Василь Иваныч, а я спать желаю! Чересчур много на сегодня впечатлений, моя нервная система не приспособлена к подобным нагрузкам. Ум уже отказывается функционировать. Кстати, тебе тоже не мешало бы отдохнуть: вон какая ты бледная, аж зеленая вся.

В словах приятеля, должно быть, имелась доля истины, но следовать его совету я не спешила.

— Нельзя сейчас спать, — снова зевнула я. — Во-первых, скоро придет твой Колька Зотов. Ему нужно передать баночку и попытаться избежать вопросов, которые он непременно задаст. А как же иначе? Ментам положено проявлять любопытство. А во-вторых, следует как можно скорее разобраться в ситуации, иначе я рискую расстаться со своей непутевой, но все-таки молодой жизнью. Грустно осознавать, но сейчас время работает против нас, и, если я не умерла вчера, из этого вовсе не следует, что я буду жива сегодня. Так что, мой сонный друг, как сказал великий русский поэт: «Покой нам только снится».

Эх, умею я быть убедительной, когда того требует ситуация! Петька тоже это понял: он внимательно меня выслушал, проникся и больше всяких глупостей не болтал, кроме одной:

— Может, расскажем все Кольке?

— Только попробуй! — я продемонстрировала приятелю кулак. Не думаю, что его впечатлила демонстрация грубой женской силы, скорее, Петрухе просто надоело со мной спорить.

Следующий час мы провели с пользой — просматривали отснятый Петькой материал. Вернее, просматривала я, а приятель мужественно боролся со сном.

— Ну, Василь Иваныч, теперь убедилась, что я был прав и твое падение из автобуса — не простая случайность? — Петруха посмотрел на меня затуманенным взором в то время, как я уже раз пятнадцатый изучала запись.

— Угу. Плохо, что лица парня не видно.

— Так ведь камера-то была на уровне груди. А фигура-то знакома? Кого-нибудь напоминает? Похож он на твоего ночного гостя?

Я в задумчивости поскребла затылок и, страдая от неразрешимых противоречий, неуверенно произнесла:

— Вроде бы похож, а вроде и нет… Надо еще разок посмотреть.

— Сколько же можно, Никулишна?! — возмутился Петька. — Я уже наизусть запись выучил!

— Сколько нужно, столько и будем смотреть. До тех пор, пока я что-нибудь не соображу, — твердо заявила я, не особенно на это надеясь. В самом деле, возможно ли опознать человека, которого я видела очень недолго, в неверном лунном свете, да еще будучи со стукнутой головой? Однако чем дольше я просматривала запись, тем больше уверялась в том, что фигура парня мне все-таки знакома и видела я ее уже не в первый и даже не во второй раз. Об этом я и сообщила Петрухе, но в ответ услышала только сладкое посапывание.

— И что это мужики такие… нестойкие? — Петруху вдруг стало жалко: намаялся, бедняга, настрадался из-за меня, опять же, пострадал физически. Пусть вздремнет малость, решила я и заботливо укрыла приятеля пледом, а сама снова включила видеозапись…

Звонок в дверь прозвучал как пушечный выстрел. Даже для меня, потому что я все-таки умудрилась заснуть. Не разобравшись спросонья, что это за тип развалился в моем кресле да еще под моим любимым пледом, я заголосила. Петька вскочил, запутался в пледе, шмякнулся на пол и тоже возмущенно завопил:

— Что? Кто? Кто меня закатал?!

Во входную дверь еще раз настойчиво позвонили, а потом, услыхав наши крики, замолотили, по-моему, даже ногами.

— Откройте, милиция! — раздался встревоженный голос с лестничной площадки.

— Петь, ты милицию вызывал? — испугалась я, помогая приятелю распутаться.

— Нет, — так же испуганно ответил он.

— А они приехали. Открывать?

— Конечно, с ментами шутки плохи: высадят дверь, мордой в пол, руки в гору… Лучше открыть по-хорошему.

Кому, как не Петьке, знать о дурных манерах своих дружков! Сочтя доводы коллеги разумными, я направилась к двери, двигаясь при этом в фарватере Петра. На всякий случай.

Пока мы разбирали баррикады, напряжение милиционеров по ту сторону достигло критической отметки, о чем свидетельствовали замечания и выражения, малопонятные воспитанным барышням. Наконец Петрухе удалось справиться с замками, и дверь распахнулась…

— Всем на пол лицом вниз, руки за голову!!!

Петька спорить не стал и покорно принял требуемую позу. У меня дела обстояли значительно хуже, потому что быстро привести свое израненное тело в горизонтальное положение никак не получалось! Зато получилось зажмуриться.

— Колян, ты что это так разошелся? — раздался с полу Петькин голос. — Не узнал, что ли?

— О, здорово, Петр! — Колян, к счастью, дружка опознал, так что никаких дальнейших санкций не последовало. — Извини, инстинкт сработал. Слышу из-за двери вопли, ну, думаю, смертоубийство началось! Рефлекс, ничего не поделаешь…

Обрадовавшись, что все обошлось легким испугом, я отожмурилась и с любопытством посмотрела на мента новой формации. Пожалуй, в одном Петька был прав — Колян молодой. Насчет его профессионализма я гадать не берусь, но, судя по тому, как молниеносно срабатывает его ментовский рефлекс, с этим тоже все в порядке. Единственное, что меня смутило, так это простое, открытое, добродушное Колино лицо и лучистый взгляд зеленых глаз. Мне кажется, следователю неприлично носить такое лицо, любой преступник решит, что перед ним лох чернильный, обмануть которого — дело чести. А впрочем, может, так оно и лучше: преступник будет уверен, что Колян — пацан несмышленый, а тот — бац! — и прижмет бандюгана к ногтю неопровержимыми уликами.

— Здравствуйте, девушка, — наконец, опомнился милиционер и церемонно представился: — Старший лейтенант Зотов Николай Ермолаевич. Можно просто Коля.

— Никулина Василиса Ивановна, — не менее церемонно представилась и я. — Можно просто Василий Иванович.

— Ух ты! — рассмеялся Колька. — Вы прямо как Чапай и Петька, только Анки не хватает. А что у вас с головой, Василь Иваныч? И у Петьки фонарь под глазом… Никак на засаду белых нарвались? Или… хи-хи… междоусобные войны частного характера?

— Мы вас по делу пригласили! — сердито насупилась я, потому что не люблю ни подобных сравнений, ни туманных намеков. Петька глупо улыбался, непонятно было, чему он так радовался.

— Конечно, по делу, — покладисто согласился Зотов, — милицию просто так не зовут.

— Точно, она сама является, причем тогда, когда ее меньше всего ожидаешь, — я не удержалась от шпильки, но тут же прикусила язычок: а ну как привлечет меня за оскорбление должностного лица при исполнении? Впрочем, мент новой формации, судя по всему, уже привык к нелестным замечаниям в адрес органов правопорядка и мое ехидное замечание пропустил мимо ушей.

Петька не стал отнимать у служивого драгоценное время. Он быстренько сгонял на кухню и вернулся с майонезной баночкой, в которой плескалось содержимое судна. Ну, в том смысле, плескалось то, что я перелила в судно из пузырька с лекарством. Пока Петруха отсутствовал, Зотов с интересом меня разглядывал и улыбался, а потом даже подмигнул. Я смущенно рдела.

— Вот, — протягивая банку Николаю, торжественно произнес Петька. Веселость с Зотова как ветром сдуло.

— Что это? — вмиг сделавшись серьезным, спросил он.

— Как раз это вам и предстоит выяснить.

Осторожно! — воскликнула я, заметив, что мент хочет открыть крышку. — Там может быть яд!

— Что-о?! — опешил Зотов.

— Э-э… Колян, пойдем чайку попьем, — поспешно предложил Петруха, — я тебе все объясню…

Мужчины удалились в кухню. Колян успел бросить в мою сторону пару недоуменных взглядов, а я — украдкой показать Петьке кулак: дескать, избегай подробностей. Пока Петруха с Колькой чаевничали, я в триста двадцать восьмой раз просматривала видеозапись и никак не могла отделаться от ощущения, что фигура парня мне все-таки знакома.

— Запомнить легко, вспомнить трудно! В который раз убеждаюсь в мудрости народных поговорок, — проворчала я. — Но я все таки попробую.

С этими словами и с твердым намерением вспомнить все я устроилась в кресле, прикрыла глаза и принялась шаг за шагом анализировать последние два дня собственной жизни. В какой-то момент мне показалось, что в сознании появился некий проблеск, но тут вернулись ребята, и пришлось отложить решение головоломки на потом.

Колька Зотов покидал мою квартиру крайне озабоченным. Он хмурился, бросал на меня настороженные взгляды, но молчал, хотя несколько раз и порывался что-то сказать или спросить. Петька тоже выглядел так себе, то есть растерянным, и избегал смотреть мне в глаза. Все это казалось подозрительным: уж не расколол ли толковый мент моего приятеля?

— До свидания, Василиса Ивановна. — Зотов на миг замер у порога, малость потоптался, а потом вдруг произнес загадочную фразу: — Надеюсь, наша встреча была не последней…

— Что он имел в виду? — опешила я, когда за Зотовым закрылась дверь.

— Работы у него много, — несколько невпопад ответил Петька. — А знаешь, Вась, Кольке поручили дело из клуба. Ну, я имею в виду твой труп. То есть не именно твой, конечно, а тот, что ты в туалете нашла…

— Что ты сказал? — я широко растопырила глаза и уставилась на Петруху. Этого мне показалось мало, я схватила его за грудки и потребовала: — Повтори, что ты сказал?!

Петька испуганно заморгал и попытался оторвать мои руки от своего свитера. Да только напрасно, ей-богу, потому что хватка у меня, что у бультерьера, в особенности когда волнуюсь, а сейчас я как раз разволновалась не на шутку. Да и было отчего: вспомнила я, где фигуру покусителя видела, вспомнила!!!

О чем немедленно и сообщила Петрухе.

— Петька, он был в ночном клубе! — горячо заговорила я. — Точно, был!

— Да отпусти ты, барракуда, блин! — приятелю наконец удалось отцепить меня от себя. — Что ты вспомнила? Кто был в клубе?

— Парень из автобуса! Я его видела в клубе, когда мы вместе с ОМОНом на рейде были… И в больнице он тоже был… Кажется, нет, теперь я уверена — это он. Что он ко мне прицепился, а, Петь? — заскулила я, вдруг осознав, что этот парень почему-то хочет от меня избавиться и непременно доведет начатое дело до логического финала. Щеки сразу сделались мокрыми, я интенсивно зашмыгала носом, а Петька забеспокоился:

— И что у тебя за привычка, Никулишна, чуть что — сразу в слезы! Ты давай завязывай с этим делом, слышь? Я же не нянька, в конце концов, чтоб сопли тебе утирать. И вообще, объясни все толком!

Пришлось подчиниться чужой воле. Я потерла кулачками глаза, еще раз судорожно всхлипнула и поведала:

— Во время рейда я здорово перепугалась, и мне, как ты помнишь, приспичило в туалет. Так вот, когда я шла, в коридоре столкнулась с этим типом. Он так спешил, что едва не снес меня. И глаза у него были совершенно… невидящие. Кажется, он меня даже не заметил. Вернее, мне так казалось — он не извинился, когда на меня налетел, и глаза такие… ненормальные. Ой, Петенька! — я схватилась за щечки, потому что на меня вдруг свалилось озарение. — Кажется, я поняла, почему он на меня охотится!

— Да ну! — не поверил Петька.

— Ну да! Я же свидетель. Может, даже единственный!

— Свидетель чего?

— Ох, до чего ж ты тупой, а еще друг милиции! Свидетель убийства! Ты вспомни, Петя, это ведь я труп в туалете нашла, и теперь я уверена — именно этот тип того и убил, а сейчас, стало быть, начал на меня охотиться, потому что я его застукала на месте преступления. По-моему, все сходится.

— Н-да, — после недолгих размышлений Петька нехотя согласился, — кое-какие совпадения имеются. Но все равно, как-то уж очень… э-э… экзотично: якобы несчастный случай в автобусе, потом — предполагаемое покушение в больнице…

— А он — оригинал! Вспомни, как был убит товарищ из туалета? Кислотой в лицо! Тоже, знаешь ли, оригинальный способ.

— Товарищ из туалета скончался от передоза. Колька сказал. А еще он предполагает, что кислотой в лицо покойному плеснули, чтобы его было невозможно опознать.

Неожиданная новость, но и она меня с толку не сбила.

— От передоза, говоришь? А вот интересно: передоз он сам себе организовал или ему помогли? То-то и оно, — не скрывая торжества, веско молвила я, заметив, как задумался Петруха. Тут я вспомнила еще кое о чем, что имело непосредственное отношение к той злополучной ночи: — Где телефон?

— Дома у меня. Я не знал, что он понадобится.

— Еще как понадобится! Нам теперь все понадобится, хоть отдаленно относящееся к клубу. Кстати, Петр, ты же снимал рейд ОМОНа. Где материал?

— Ментам отдал, — пожал плечами Петька.

— Черт! Ну ладно, обойдемся как-нибудь. Погнали за телефоном!

— Нет уж, дудки! — скрутил перед моим носом дулю коллега. — Я один поеду, а то вдруг ты опять откуда-нибудь вывалишься или еще чего хуже. Заодно машину товарищу верну. А ты, Василь Иваныч, сиди дома, никому дверь не открывай, газ, воду не включай, телевизор тоже, колющие и режущие предметы в руки не бери. Знаешь что? Почитай книжечку. Легкое чего-нибудь, сказку, к примеру. Я мигом, одна нога здесь, другая там. Все поняла?

Я кивнула:

— Поняла. Только одно непонятно, Петь: когда ты вернешься, тебе тоже не открывать?

— Я возьму твой ключ, — сердито засопел приятель. — Все, Вася, я погнал…

Сказано — сделано. Петька нацепил солнцезащитные очки, отчего приобрел невероятное сходство с тайным агентом вражеской разведки, и изволил отбыть.

Разумеется, никакие сказки я читать не стала — до них ли теперь, когда такие дела творятся! Немного послонявшись по квартире в поисках подходящего занятия для своей возбужденной нервной системы, чтобы хоть как-то успокоиться и попробовать разобраться в той каше, которая заварилась в голове.

Наверное, стоит поесть. Говорят, неторопливое поедание чего-нибудь вкусненького активизирует мозговую деятельность и повышает уровень серотонина, гормона радости. При мысли о еде мой желудок обрадованно заворчал.

— Вот и славно. Надеюсь, последствия ушиба головы не помешают удовлетворить голод телесный, — вслух сказала я и, прихватив по пути полусонную Клеопатру, отправилась в кухню.

Картина, отрывшаяся моим глазам, удручала своей безрадостностью. Признаться, когда Петруха говорил об отсутствии продуктов в моем холодильнике, я не слишком ему верила. Известно ведь, что мужчина может умереть от голода у битком набитого холодильника только потому, что нужно что-либо разогреть или приготовить. Теперь же, стоя перед пустым агрегатом, я убедилась в правоте приятеля.

— Нет, я не могу есть крем для лица и запивать его молочком для тела! Это совсем не вкусно, даже с лаврушкой, — пожаловалась я Клеопатре. Пушистая подружка таращила на меня свои глазки, отдаленно напоминающие две красные икринки. Заметив или, скорее, почувствовав с моей стороны гастрономический интерес, Клеопатра в волнении забегала по моему плечу. Чтобы интерес не перерос в искушение, я отнесла крысу в ее уютно обустроенную клетку, закрыла дверцу и вернулась в кухню. Есть хотелось все сильнее.

— Сварю-ка я макароны! — пришла в голову светлая мысль. Однако и от нее пришлось отказаться, потому что в шкафчике не обнаружилось ни одной макаронины. И вообще, кроме сушеного гороха и набора специй (интересно, как они ко мне попали?), имелся в наличии только кофе, зато в большом количестве.

— Петька прав, — я печально вздохнула, — я не хозяйственная.

Кофе без сахара — не самая вкусная еда на белом свете, это стало понятно уже после первого же глотка, так что вместо гормонов радости во мне в значительном количестве стали вырабатываться гормоны разочарования и крайнего недовольства собой. Находясь под их разрушительным воздействием, я позвонила на работу. Следовало сообщить коллегам и начальству о приключившемся со мной недуге.

Разговор с Вик Виком был коротким, но содержательным. Главный, как водится, побушевал малость, я повинилась, чистосердечно признала себя лентяйкой, после чего мы тепло простились, весьма довольные друг другом.

Ожидая возвращения Петрухи, я нарушила еще один его наказ и включила телевизор. Там какой-то упитанный фермер с упоением рассказывал о разведении домашних птиц в своем хозяйстве. В особенности он упирал на значительное увеличение поголовья кур. Мне стало совсем тоскливо.

— Курица — это не птица, это еда такая, — ворчливо заметила я глупому фермеру и переключила программу. Но и тут меня постигло разочарование, потому что я попала на наш канал, где в повторе как раз шел сюжет про бабушку Агафью и ее фирменный украинский борщ. Я моментально вспомнила его вкус и негромко заскулила.

— Вот так, что имеем — не храним, потерявши, плачем, — шмыгнула я носом, после чего еще раз сбегала на кухню, втайне надеясь, что там что-нибудь изменилось. В смысле еды, разумеется. Увы, чуда не произошло.

— Это просто безобразие! Придется идти в магазин, — громко заявила я, но тут же опомнилась и загрустила: — Ага, как же, в магазин… Петька ключ забрал, а без ключа мне не выйти. Это раз. К тому же денег нет, разве только на жвачку и хватит.

От грустных мыслей меня отвлек телефонный звонок.

— Здравствуйте, Василиса Ивановна, — мягко проворковал знакомый баритон. При первых же звуках милого голоса мысли о еде разом покинули мою голову, впрочем, все остальные тоже куда-то исчезли, и я, с трудом соблюдя приличия, едва смогла пролопотать:

— Здрасте, Геннадий Петрович…

— Как ваше здоровье? Я беспокоился…

Хм, что-то я сомневаюсь, что о состоянии моего здоровья сообщали все средства массовой информации! Зато последняя фраза прозвучала прямо-таки песней: «Я беспокоился»! Я молчала, не зная, что и говорить, но Геннадий Петрович — не зря все-таки он детектив! — верно истолковал мое недоуменное пыхтение и пояснил:

— Я только что разговаривал с Виктором. Он сказал, что вы больны. Вот, выпросил у него ваш телефон в обмен на охоту.

Феноменальная сделка, достойная пера аналитика с какой-нибудь мировой биржи, ей-богу, в особенности если учесть специфику работы моего собеседника. Тем не менее версию я приняла, но при слове «охота» непроизвольно вздрогнула.

— К-какую охоту? — прошелестела я еле слышно. К счастью, помимо прочих достоинств, Геннадий Петрович обладал еще и великолепным слухом.

— Мы с Виктором — любители поохотиться на досуге. У меня егерь есть знакомый, вот мы время от времени и развлекаемся.

— Зверушек, значит, беззащитных убиваете, забавы ради. Ничего себе развлечение! Вам их не жалко? — попеняла я собеседнику. Зато теперь стало понятно, откуда у нашего главного ветвистые рога. То есть не у самого Вик Вика, конечно, а на стене в его кабинете. Висят они аккурат за креслом редактора, и, когда он во время разноса расправляет плечи, со стороны кажется, что рога самым естественным образом произрастают из его головы. Сперва всех это забавляло, но теперь мы привыкли и даже приклеили шефу еще одно прозвище — Лось.

— Вы когда-нибудь видели разъяренного кабана? — в свою очередь поинтересовался Геннадий Петрович. В ответ я отрицательно мыкнула, а про себя подумала, что разъяренный кабан наверняка не намного страшнее разъяренного Лося. Геннадий Петрович продолжал: — Уверяю вас, милая барышня, когда на вас несется этакая лохматая громадина с горящими глазами, меньше всего думаешь, что перед тобой — безобидная зверушка. И потом, мужчина по природе своей охотник, ему положено… э-э… загонять жертву, а потом ее убивать. Василиса… Вы позволите вас так называть? — спросил Геннадий Петрович, в лучших традициях Штирлица неожиданно меняя тему разговора. И снова моих речевых способностей хватило лишь на невнятное мычание. — Может, вам лекарства нужны? Или услуги профессиональной сиделки? Я мог бы помочь.

— Как сиделка?! — изумилась я и густо покраснела: когда же мой язык перестанет болтать глупости, в особенности в беседе с Мужчинами Моей Мечты?! Чего доброго, меня примут за пустоголовую идиотку. В ответ на мою… хм… бестактность Геннадий Петрович раскатисто рассмеялся, отчего сердце у меня сладко заныло:

— Вам на язычок лучше не попадаться — срежете одним махом! У меня один из братьев в госпитале Бурденко работает, может порекомендовать надежного человека.

— Спасибо, не стоит. У меня есть кому за мной присматривать, — вежливо отказалась я, имея в виду Петруху.

— Ну хорошо, коли так. Скажите, а ваше болезненное состояние никак не связано с расследованием, которое вы затеяли со своим странным приятелем?

Вопрос Геннадия Петровича прозвучал, мягко говоря, неожиданно. Вообще, я заметила, что сыщик любит людей ставить в тупик. Такая вот особенность характера у человека.

Я попыталась сохранить хорошую мину при плохой игре и равнодушно полюбопытствовала:

— С чего это вы вдруг о каком-то расследовании заговорили? Странно даже… — что-то подсказывало мне, что это был первый разумный вопрос, заданный мною за последние пять минут.

— Вы меня удивляете, Василиса! Я все-таки в некотором роде сыщик и кое-какими дедуктивными способностями обладаю. К тому же у меня много друзей в самых разнообразных внутренних и внешних органах…

«О, еще один друг милиции. Тенденция, однако…» — отстраненно подумала я. Тут Геннадий Петрович произнес нечто в высшей степени волнующее:

— Василиса… — баритон главного Шерлока звучал маняще. Я сразу забеспокоилась: а ну как заманит он меня в романтические дали и бросит там пропадать в одиночестве? Хотя положа руку на сердце скажу: по зову этого баритона я готова была отправиться сию секунду в любые дали, включая оба полюса, все необитаемые острова, вместе взятые, и даже самые отдаленные переулки Вселенной. Да что там Вселенная! Я бы и на МКАДе с удовольствием заблудилась в компании с обладателем волшебного голоса. Впрочем, подобных подвигов от меня и не потребовалось. Геннадий Петрович с некоторой долей смущения, если, конечно, мне не показалось, осведомился:

— Можно я вас навещу?

Вопрос оказался слишком смелым, неожиданным и провокационным, чтобы я в него поверила вот так, с ходу. Наверняка это Вик Вик засылает своего дружка с разведывательными целями! Теперь понятно, почему шеф, когда я с ним связалась, буйствовал совсем недолго, а разговор закончил непривычным: «Выздоравливай, Вася, ты нужна нам». Если разобраться, не такая уж я важная персона у нас на телевидении, чтобы казачков столь высокого ранга засылать в мой лагерь. Короче говоря, я только наполовину прониклась, вторая половина подавала недвусмысленные сигналы тревоги, которые я упорно предпочитала не замечать — все-таки Мужчина Моей Мечты, и вообще… какое-то неясное томление вдруг началось… Если бы хоть одна романтически настроенная барышня в данной ситуации ответила отказом, то ровно через год знаменитый скульптор сваял бы ее в своей традиционной манере: три метра на полтора-два… Я не стала изобретать велосипед и, как положено романтической барышне, тоже смутилась и не своим голосом проблеяла:

— Как-то неловко, право… Я нездорова и, честно говоря, выгляжу не лучшим образом… Да и угостить вас нечем…

— Если дело только в этом, не беспокойтесь. А внешний вид больной, но симпатичной девушки — это, поверьте старому разведчику, самое трогательное зрелище на свете. Кстати, не один резидент на этом засыпался…

— Вы хотите попасть в их число? — брякнула я, должно быть, от испуга.

— Я приеду, Василиса… — пообещал Геннадий Петрович, понизив голос до шпионской конспиративности, после чего, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Примерно с полминуты я балдела в предвкушении неожиданного счастья, но вдруг вспомнила, что в скором времени должен прибыть верный ординарец. Не успела я об этом подумать, как во входной двери заелозил ключ, и через мгновение послышался Петькин голос:

— Никулишна, встречай дорогого гостя!

Без особенного энтузиазма я поплелась на зов. Дорогой гость сиял, как тульский самовар, и был обвешан пакетами, словно новогодняя елка. В ответ на мой немой вопрос Петька довольно сообщил:

— Еду принес. Матушка кое-что передала, да и я всяких разностей по пути прикупил. Сейчас перекусим, а потом, благословясь, телефоном займемся.

Странное дело, каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут назад я готова была грызть сушеный горох и запивать его бульоном из лаврового листа, а теперь аппетит снова куда-то подевался…

Петька оживленно хозяйничал на моей кухне, я рассеянно за ним наблюдала, а сама прикидывала, как бы подготовить приятеля к предстоящему визиту Мужчины Моей Мечты. Что-то подсказало мне: Петр не слишком обрадуется этому визиту. Спустя полчаса мы с Петькой уселись за стол, ломившийся от еды. Петька с завидным аппетитом приступил к трапезе, а я вяло возила вилкой по пустой тарелке. Приятель, увлеченный процессом утоления голода, не сразу заметил мое сумеречное состояние.

— Ты чего, Вась? — кусок свиной отбивной замер на пути к Петькиному рту. — «Ну-ко, душу мне излей. Отчего ты черта злей? Аль в салате по-милански не хватает трюфелей?»

Я с тяжким вздохом, в свою очередь, процитировала любимое произведение Филатова, правда, с некоторыми искажениями:

— Я твое, Петрусь, меню исключительно ценю! Только жизнь мою, Петруша, загубили на корню…

— Опять плохо себя чувствуешь? — участливо осведомился Петька, и сочный кусок мяса почил-таки в бозе, то есть в желудке коллеги.

Неопределенно дернув плечом, я решила подождать, пока товарищ насытится и начнет воспринимать реальность более оптимистично. Наконец, этот момент настал, причем еды на столе заметно поубавилось. Петька перевел дух, как человек, который долго и добросовестно трудился, и одарил меня взглядом кота, сожравшего крынку сметаны. Момент благоприятствовал, потому я, еще раз маетно вздохнув, уронила будто бы в пространство:

— Мы ждем гостей…

— Гостей? Славно. Надеюсь, приятных?

— Как тебе сказать… — я задумчиво поскребла затылок. Геннадий Петрович, конечно, человек, приятный во всех отношениях и вроде похож на Мужчину Моей Мечты, даже очень похож! Но он сыщик и, кажется, профессионал высочайшего класса, раз с ходу определил, что мы с Петрухой затеяли самостоятельное расследование. Есть серьезные основания полагать, что Геннадию Петровичу не составит труда вытянуть из нас нужную информацию, а мы и глазом не успеем моргнуть, как расколемся. Оно нам надо?

Петруха, кажется, даже задремал, пока я размышляла подобным образом.

— Геннадий Петрович обещал меня навестить, — наконец призналась я.

— Кто такой? — не понял Петруха, оттого, должно быть, что и у него, как у всех мужчин, при сытом желудке мозг выключается.

— Тот самый. Из детективного агентства.

— A-а, многодетный Шерлок, что ли? — догадался Петруха, а я согласно кивнула:

— Потрясающие дедуктивные способности!

Тут я предприняла попытку улыбнуться, однако Петька на лесть не повелся и радоваться за компанию со мной не собирался. Наоборот, он озабоченно свел брови у переносицы и сквозь зубы процедил:

— Это ты его пригласила? Что, уже консультация понадобилась? Или ты в него втюрилась?

Гневно сверкнув очами, я возмутилась:

— Кто втюрился?! Я втюрилась?! Это ты в Зинку втюрился, аж слюни до пупа повесил! — но все-таки я покраснела, что не ускользнуло от внимания приятеля.

— Так я и знал! — презрительно скривившись, он хлопнул себя по коленке. — Ну, Василиса, не ожидал! Где твоя девичья гордость? Едва увидела мужика, сразу к себе домой завлекаешь. Интересно, что сказал бы по этому поводу твой старенький папа?

— Папу не трожь! — обиделась я. — И девичью гордость тоже — с этим у меня все в порядке. А Геннадий Петрович, между прочим, сам позвонил. Я сообщила на работу, что приболела. Геннадий Петрович об этом узнал и выпросил у Вик Вика мой телефон в обмен на охоту. На разъяренного кабана пойдут, — важно закончила я, изо всех сил гордясь храбростью Геннадия Петровича, и немножко — отвагой главного.

— Что ты мелешь, убогонькая?! Какие кабаны?! Ты когда-нибудь видела в нашем лесочке хоть какую-то живность, кроме комаров? — недовольство Петрухи здорово забавляло. В другой ситуации я бы решила, что он банально бесится от ревности, но сейчас списала все на здоровую конкуренцию мужских особей.

— А кто говорит о нашем лесочке? — пожала я плечами. — У Геннадия Петровича есть знакомый егерь. Вот к нему в угодья они с Вик Виком и ездят.

— Ага, и егерь специально для них дразнит домашнего борова, а потом выдает его за дикого кабана. Не смешно, Василь Иваныч! Признайся, сама ведь позвонила Шерлоку Петровичу?

Я не удостоила приятеля ответом, а только с сожалением вздохнула: мол, ничего не поделаешь, коль у тебя с головой проблемы! Однако Петька неожиданно поверил и не менее неожиданно заявил:

— Подозрительно это, Вася, тебе так не кажется?

— Что? — я обалдело заморгала и даже испуганно оглянулась по сторонам в поисках чего-нибудь подозрительного. Ничего не нашла и уставилась на Петруху в полном недоумении. Тот снисходительно молвил:

— Неужели ты действительно так наивна и всерьез полагаешь, будто твои прелести ошеломят такого мужика, как Шерлок Петрович? У него в приемной сидит такая… — Петруха вожделенно прорисовал в воздухе несколько замысловатых фигур. Глаза его при этом заблестели, как два солнышка. Из данной мимики мне следовало сделать какой-нибудь умный вывод. Дальше констатации факта о гипертрофированном сексуальном влечении приятеля к пустоголовой блондинке с пышными формами мои выводы не распространились. — Словом, не по Хуану сомбреро, Вася!

Я хотела было потребовать у приятеля сперва извинений, а потом пояснений — что в Зинкиных прелестях особенного, чего нет у меня, но тут в дверь позвонили. Съежившись под насмешливым взглядом Петрухи, я потрусила открывать. От одолевшего меня волнения с замком удалось справиться не сразу, зато когда удалось, разочарованию не было предела: вместо Геннадия Петровича на пороге стоял Колька Зотов. Против обыкновения, он не улыбался, скорее, наоборот, хмурился, кривил губы, даже нервно подергивал щекой — словом, выглядел крайне озабоченным и мрачным.

— Петька здесь? — осведомился Зотов, буравя меня взглядом. Получив утвердительный ответ, он без приглашения протопал в комнату, бросив через плечо: — За мной!

В другое время я возмутилась бы подобной бесцеремонностью, но приказание было отдано таким тоном, что я сочла разумным подчиниться и направилась следом за Зотовым, смутно предчувствуя недоброе.

Петька, увидев друга, сперва обрадовался, но под суровым взглядом Коляна радость его померкла, уступив место растерянности.

— Вот что, голуби, — с места в карьер начал Зотов, — дело серьезнее, чем я думал… Петр, говори, где взял банку? Только не надо сказок, и на Васькину больную голову ничего не списывай. Итак?

— Пусть она сама тебе расскажет, — кивнул в мою сторону Петруха.

Непонятно почему, но я вдруг испугалась и, заикаясь не то от страха, не то от волнения, как на духу выложила Зотову историю визита подозрительного незнакомца ко мне в больницу. Когда я умолкла, в комнате повисло тягостное молчание.

— Ну, что? — сипло спросил Петька, первым не выдержавший напряжения. — Анализы готовы?

— Не анализы, а результаты экспертизы, — поправил Зотов.

— Какая, хрен, разница! Готовы?

Следователь утвердительно кивнул, но делиться знаниями почему-то не спешил, а пристально меня разглядывал, причем его тяжелый взгляд не обещал ничего хорошего. Мне сделалось здорово не по себе, и я почти физически ощутила, как в душе моей нарастает паника.

— Колян, не томи, — простонал Петька. — Не видишь, Васька с минуты на минуту скончается. Что в банке?

— Кадаверин, — коротко ответил Зотов.

— Мамочки! — ахнула я. И хоть мне было неизвестно, что такое кадаверин, это не помешало испугаться до полуобморока.

— Ни фига себе! — присвистнул Петруха, но по его глазам было видно, что он знает о кадаверине не больше меня.

Срочно потребовалось прояснить ситуацию, что я и сделала, со слезой в голосе простонав:

— Это хуже клофелина или лучше?

Зотов снисходительно усмехнулся моей дремучести:

— Клофелин! По сравнению с кадаверином это просто сироп от кашля.

— Может, все-таки объяснишь, что за кадаверин такой страшный? — пролопотала я, без сил опускаясь в кресло.

— Объясню, — не стал упрямиться Колян. — Кадаверин — трупный яд! Токсичное вещество, смертельно опасное для человека. Вызывает паралич нервной системы, заражение крови и, как следствие, мучительную смерть. При вскрытии тела кадаверин не обнаруживается.

— Чьего тела? — прошептала я.

— Предполагалось, что твоего, — откровенность Зотова умиляла, но не радовала. Петька застыл с отвисшей челюстью и смотрел на меня с таким ужасом, словно меня уже вскрыли. Сам Зотов, явно привыкший ко всякого рода жизненным загогулинам, эмоциям не поддался, а приступил к следственным мероприятиям. Иными словами, начал приставать с вопросами, главным образом ко мне:

— Опознать его сможешь?

— Труп? — я с надеждой подняла глаза на Коляна, однако понимания с его стороны не встретила. Наоборот, он почему-то удивился, причем, как мне показалось, искренне:

— Почему труп?

Я растерялась:

— Ну… как же… в кино все время трупы опознают…

— Не смотри кино, Вася, не надо, — посоветовал следователь, а потом наизусть процитировал: — В соответствии со статьей 193 Уголовно-процессуального кодекса РФ при соблюдении ряда общих правил предъявляют для опознания людей, предметы, животных, помещения или участки местности, трупы или части трупов. Ясно?

А что ж тут неясного? Парень был явным отличником в институте или как там это у них называется? Академия, курсы повышения квалификации? И преподаватели у него были толковые — вдолбили курсанту УПК так, что он его без учебника наизусть шпарит. Неясно только, какие части трупа он имеет в виду сейчас. На эту тему у нас с Зотовым возникла небольшая дискуссия. Я упорно пыталась представить сперва ночного гостя в виде частей, потом себя в таком же виде. Неизвестно, чем бы закончился спор, потому что накал страстей достиг максимума, но тут вмешался Петька:

— Ну, хватит! Василь Иваныч, уймись, никаких трупов пока нет. Коля, у нее голова… Давайте по существу. На Ваську покушались! Причем не один раз. Вопрос первый: кто? На него более или менее можно ответить, потому что Василиса злодея узнала в записи. Вась, ты ведь узнала? — После того, как я утвердительно кивнула, Петька продолжил: — Вопрос второй, а заодно третий, четвертый и так далее: зачем? Кому нужно непременно убить Ваську? Почему не меня, не Ваню Пупкина, а именно Никулишну?

Очень хотелось получить ответы на все эти вопросы, и я уставилась на Зотова с тайной надеждой во взоре: уж он-то ответ точно знает.

А как же иначе? Особенно занимал последний вопрос: почему именно я? И вообще, хотелось бы узнать прогнозы на будущее. Может, мне пора подумать, куда пристроить главную ценность моей жизни — Клеопатру?

Удовлетворить жгучее любопытство мне помешал звонок в дверь.

— Кто это? — профессионально насторожился Зотов.

Я опустила очи долу, потому что точно знала, кто пришел, а Петруха, ехидно прищурившись, небрежно махнул рукой:

— Не напрягайся, Коля, это к нашей Никулишне кавалер пожаловал. Иди, Вася, открывай счастью ворота…

По пути к счастью я не удержалась и на мгновение замерла перед зеркалом. Собственное отражение не впечатляло: бледная испуганная девица с темными тенями под глазами и на висках и с перебинтованной, как у героя Гражданской войны, головой. Настроение испортилось окончательно, хотя, казалось, куда уж дальше.

От Геннадия Петровича пахло романтически: дорогим одеколоном и шашлыком. Как я определила методом дедукции, запах жареного мяса исходил из одного из пакетов, коих у сыщика оказалось в избытке. Увидев мою голову, гость удивленно присвистнул:

— Неужели все так серьезно?

С глубоким вздохом я удрученно кивнула.

— Ну ничего, до свадьбы заживет! — Тут я смущенно зарделась, а Геннадий Петрович, словно не замечая этого, продолжил: — При больной голове главное — хорошее питание. По дороге к вам я заскочил в Рэдиссон-шашлычную…

— Куда-куда?

— Это я так одно чудное кафе именую, «Котайк». Не бывали? Очень приличная у них кавказская кухня, поверьте старому гурману. А все потому, что местный повар — настоящий грузин.

— Знаю, — кивнула я, — Дато батоно. Проходите в комнату. Только ничему не удивляйтесь…

— Вы меня заинтриговали, — улыбнулся Геннадий Петрович, и сердце у меня сладко заныло: если он ТАК улыбается, то как же целуется! Предаваясь сладким грезам, я проследовала за Мужчиной Моей Мечты.

— Здравствуйте… — как мне показалось, несколько растерянно поздоровался Геннадий Петрович с Зотовым и Петрухой. Наверное, он никак не ожидал застать у меня еще двоих представителей сильной половины рода человеческого. Представители выглядели мрачнее самого заядлого пессимиста, смотрели недобро, хмурились, в общем, вели себя очень невежливо по отношению ко вновь прибывшему. Гениальный сыщик, коим является Геннадий Петрович, не мог не просечь напряженность международной обстановки в моем анклаве. Было заметно, как он внутренне подобрался, но, сохраняя хладнокровие истинного детектива, ненавязчиво поинтересовался: — Что-то случилось?

Поскольку Петька с Коляном хранили надменное молчание, я взяла на себя роль толкователя.

— В принципе ничего особенного. Просто почему-то меня хотят убить, — скромно пояснила я после того, как представила Геннадия Петровича Зотову. Представлять его Петьке смысла не было.

Выражение лица Коляна заставило меня задуматься о роли языка в жизни — моего собственного языка, который, по неясным пока причинам, работает независимо от моих желаний. Надо будет на досуге проблему эту проанализировать.

— Стало быть, вы все-таки влипли, — вынес неожиданный вердикт Геннадий Петрович.

— Хотите знать, почему я до сих пор не женился? — лениво зевнув, полюбопытствовал Зотов.

Я с готовностью отозвалась:

— Потому что мент в мужьях хуже керосина!

Все трое мужчин одарили меня взглядом, от которого я скукожилась, как жухлый лист от мороза, и еще раз напомнила себе о необходимости поработать с языком.

— Василиса, иди на кухню, разбери пакеты, — строго приказал Петька.

— А… — робко вякнула я, но мужчины в один голос воскликнули:

— Василиса!!!

Перевес сил оказался явно не в мою пользу, спорить и напоминать, что покушались все-таки на меня и я имею полное право участвовать в совещании, не имело смысла. Потому я направилась на кухню, бормоча под нос собственное мнение по поводу мужского шовинизма. Там я распаковала пакеты, принесенные Геннадием Петровичем… Неплохой продуктовый набор! Очень похож на тот, что Дато батоно подарил нам с Петрухой. Только вместо кувшина с вином в набор вошла пол-литровая бутылка мартини и шампанское. Наверное, эксклюзивным вином Дато батоно одаривал исключительно особ, приближенных к императору. Шашлык пах изумительно и был еще горячим. Тут и желудок очень кстати напомнил о своем полуголодном существовании. Мужчин я звать не стала из принципа — пусть занимаются решением глобальных задач — и уселась за стол в гордом одиночестве.

Спустя какое-то время, когда глазами я бы съела еще чуть-чуть, а потом еще немного, но желудок, впав в глубокую задумчивость, словно говорил: «Пошто ж ты, хозяйка, так меня напрягаешь?», на кухне появились мои мужчины.

— Мальчики пришли! — довольно промычала я, при этом физиономия моя против воли расплылась в счастливой улыбке. — Вы уж не серчайте, господа, не дождалась я вас и вот… слегка перекусила.

— А заодно и немного выпила, — констатировал Зотов, указывая на пустую бутылку из-под мартини.

— Пр-разительноя пр-прзрливость! А что оставалось делать, если меня волевым решением отстранили от участия в собственной судьбе? Ну что, граждане, вы уже выработали какой-нибудь план? Ни-ни, ничего не говори! — энергично замахала я руками, заметив, что Петька открыл рот для ответа. — А то я непременно кому-нибудь из вас проболтаюсь. Женщины, как известно, болтливы без меры.

Шутка показалась мне удачной, я весело рассмеялась, потом уронила голову на руки, и через минуту реальность перестала для меня существовать.

Пробуждение проходило мучительно: голова гудела, язык во рту не умещался и царапался, как рашпиль. Несколько успокоило меня то обстоятельство, что проснулась я на собственном диване под уютным пледом. В кресле напротив дремал верный ординарец Петруха. На коленях у него покоился мобильный телефон.

— Петя! — позвала я и с жалобным стоном снова закрыла глаза, потому что свет из окна проникал, казалось, в самые отдаленные закоулки мозга, вызывая непереносимую боль.

— А? Что? — встрепенулся Петруха.

— У-у, что ж ты так орешь-то, изверг?!

— Проснулась, алкашка? Это ж надо было так напиться! Что, головка бо-бо?

— Ох, бо-бо, Петенька, — призналась я и попросила: — Дай водички, а?

— Тебе не водичка нужна, поверь моему опыту. Я сейчас, мигом… — пообещал приятель, выбегая из комнаты с ужасным топотом.

Богатый жизненный опыт Петрухи рекомендовал употреблять с похмелья горячий чай с лимоном. Это средство оказалось чудодейственным, и примерно через полчаса я смогла взглянуть на мир более или менее осмысленно.

— А где все? — задала я волновавший меня вопрос, обнаружив отсутствие Зотова и Геннадия Петровича. Естественно, отсутствие последнего особенно волновало, но, с другой стороны, немного и радовало, потому что по причине моего… м-м… неблагопристойного поведения меня грызла беспощадная совесть. Разборки с совестью я отложила до более спокойных времен и с немым вопросом в глазах уставилась на Петруху.

— Отбыли. Причем оба по неотложным делам. Но они обещали вернуться, — голосом фрекен Бок сообщил Петька.

Я немного повздыхала, а потом решилась-таки поинтересоваться:

— Что вы решили-то, Петь?

— Ты о чем? — вроде бы удивился Петруха.

— Сам знаешь, о чем! — разозлилась я.

— A-а! Тут, Василь Иваныч, дело серьезное! — глубокомысленно изрек Петруха, чем окончательно вывел меня из себя.

— Сколько можно ходить вокруг да около! — прорычала я, сатанея. — В последнее время я только и слышу: «Дело серьезное, дело серьезное», и никто ничего не объясняет! Разве так можно жить?!

Я приготовилась разреветься, но Петьки опередил:

— Не волнуйся, Вася, если так пойдет и дальше, жить тебе вовсе не придется…

Что и говорить, перспективка так себе. Да что там! Хреновая перспектива! Бросив на Клеопатру прощальный взгляд, я скрестила на груди руки и вытянулась на диване с твердым намерением скончаться немедленно: чего уж мучиться! Действия эти я сопроводила протяжным стоном. Ординарец сообразил, что не стоило так сразу, без соответствующей подготовки, сообщать мне трагическую весть, потому поспешил успокоить:

— Мы с мужиками решили тебя спасти.

— Спасибо, конечно, но вряд ли получится. Если меня задумали убить, то убьют непременно, — горько покачала я головой, а Петька почему-то обиделся:

— Полагаешь, трое здоровых, неглупых мужиков не способны защитить одну слабую, бест… кхм… я хотел сказать, отчаявшуюся женщину?

— Способны, — успокоила я друга, не особенно веря в свои слова.

Оказалось, кое-какие шаги в нужном направлении уже делаются. Перво-наперво Совет Старейшин решил не оставлять меня без присмотра ни днем ни ночью. С этой целью им был разработан график круглосуточного дежурства.

— Это как? — пролепетала я, смущенно алея. Смущение объяснялось просто: я вдруг представила, что Геннадий Петрович будет круглые сутки находиться рядом и волновать мою девичью фантазию. Да кто ж такое выдержит?!

— Потом объясню, — отмахнулся Петька, тоже почему-то смутился и оттого, должно быть, рассердился: — Ты будешь слушать или нет?

Кивком головы выразив готовность внимать, я не без труда отогнала милый образ.

Особое внимание мужчины уделили телефону, в частности SMS. Их содержание очень заинтересовало Зотова. Он все тщательно переписал в свой служебный блокнот и обещал разобраться, а заодно по номеру мобильника выяснить личность его владельца. Геннадий Петрович, естественно, со своей стороны сулил любую помощь, впрочем, по мнению Петрухи, без особого энтузиазма. Я приятелю не поверила, но уличать его во лжи не стала.

— Ну, а нам-то с тобой что делать? — резонно спросила я, когда Петька умолк.

— Будем сидеть дома и отстреливаться, ежели что, — вполне серьезно ответил орднарец.

— Иными словами, ждать, когда меня укокошат, — поправила я его.

— А я на что? Сегодня я твой персоналный телохранитель. Вик Вику позвонил, сообщил, что нахожусь на задании. Он, как водится, полютовал малость, но потом сменил гнев на милость…

— Ночью тоже караулить будешь?

— Сегодня очередь Зотова. У меня маман, сама знаешь, какая… Отсутствовать дома две ночи подряд — расстрельная статья.

Это верно. Восьмое чудо света по имени Галина Николаевна — сто двадцать килограммов живого веса при росте метр девяносто, с запястьями, как ляжки тяжелоатлета, и с холкой Майка Тайсона — блюдет своего сыночка в плане невинности надежнее, чем погранцы охраняют рубежи нашей родины. Единственная отмазка для Петрухи — срочное редакционное задание. Но две ночи подряд это не сработает, маман запросто позвонит главному с напоминанием о необходимости соблюдать КЗОТ. Неудивительно, что девушки, которые время от времени появляются в Петрухиной жизни, после знакомства с Галиной Николаевной исчезают, не сказав последнего «Прощай».

Но дело не в этом. Если с присутствием Петрухи в своем доме я еще могу смириться — коллега все-таки, верный ординарец и надежный товарищ, то ночное бдение какого-то Зотова будет действовать мне на нервы. Человек он, может, и неплохой, опять же следователь, наверное, пистолетик имеет, но я его знаю всего ничего. Это, стало быть, ни в туалет спокойно не сходишь, ни вздохнешь, образно говоря, ни охнешь… Геннадия Петровича близким знакомым тоже не назовешь, но лучше бы уж он бдил в моих апартаментах, потому что присутствие любимого человека здорово будоражит нервную систему и не ограничивает полет фантазии.

— Петь, а может, ну его, твоего Зотова? — я с надеждой посмотрела на приятеля. — Может, я сама как-нибудь, а? Что я, маленькая, что ли? Пусть Колька только пистолет мне даст. Уж с пистолетом-то я за себя знаешь как постою?! Супостатам мало не покажется!

Петруха кивнул:

— Знаю. Помню, как ты с судном на супостата… Только теперь этот вариант не пройдет, и пистолет тебе никто не даст — ты ведь с перепугу зажмуришься, начнешь палить без разбору, зашибешь кого ненароком, сядешь… Так что смирись, Василь Иваныч. Я понимаю, тебе бы хотелось, чтобы Шерлок Петрович лично нес вахту в твоем будуаре. Не волнуйся, и до него очередь дойдет.

Мне показалось или в Петрухиных интонациях сквозило огорчение? Я присмотрелась к другу, ничего подозрительного не обнаружила и решительно потребовала телефон для изучения. Не то чтобы я не доверяла сильным и умным мужчинам, но для порядка следовало осмотреть его самой.

Первым делом я, как любой порядочный хакер, влезла в «меню», выбрала там раздел «сообщения», после чего погрузилась в чтение чужой переписки. Число коротких сообщений оказалось невелико, но и этого было достаточно, чтобы сделать два важных вывода: хозяин телефона — молодой человек, скорее всего студент, и попал он в сложную ситуацию, даже опасную.

Примерно неделю назад на него началась охота. Далее сообщалось, что условия охоты, инструкции и первые подсказки ему следует забрать в условном месте и в строго указанное время. Место это находится в городском парке на детской площадке в кабинке паровозика (это аттракцион такой) под сиденьем.

— Прямо шпионский детектив какой-то, — проворчала я, закончив чтение сообщений, открыла в «меню» телефона «галерею» и стала просматривать фотографии. На большинстве из них была снята худенькая симпатичная девушка. Где-то она смеялась, где-то строила забавные рожицы, а на одном снимке ее обнимал высокий юноша и тоже счастливо улыбался. Но меня заинтересовала другая картинка, где этот же юноша пил пиво из высокого стакана с логотипом «Подводная лодка» в компании с каким-то подозрительным мрачным типом. То есть это мне он показался мрачным, ибо ни тени улыбки на его лице не было. А человек, который не улыбается, когда пьет пиво, крайне подозрителен.

— Мутный тип, — сделала я вывод. Петька со мной согласился и с таинственной улыбкой посоветовал:

— Видео посмотри. Довольно интересно, доложу я тебе!

Я нахмурилась: мимика Петрухи мне не понравилась. С чего это его так разбирает?

Может, какие-нибудь эротические картинки? Однако то, что я увидела, оказалось куда любопытнее откровенного видео!

Камера мобильного телефона запечатлела… тот самый рейд ОМОНа в ночной клуб, в котором мы с Петькой принимали непосредственное участие. Клип длился не более тридцати секунд, но этого времени хватило, чтобы я успела разглядеть и Петруху, и свою собственную взволнованную физиономию.

— Ой, Петька, это же мы! — радостно возвестила я. — А вот и бравый полковник Макаренко…

Петруха отчего-то радости моей не разделял. Он протянул руку и разжал ладонь. Там лежал небольшой серый прямоугольник. Даже я поняла, что это — какое-то чудо технической мысли.

— Это из арсенала Геннадия Петровича? Новая игрушка? — предположила я.

— Нет, — покачал головой Петька, — эту «игрушку» я извлек из телефона.

— Иди ты! А что это такое?

— Ты, Вася, все-таки женщина, темная особь, поэтому тебе персонально растолкую. Это — устройство слежения. С его помощью, всегда можно определить, где находится владелец мобильника. Правда, для этого еще нужен компьютер. Но ведь должен же он где-то быть!

— И… такое устройство есть во всех сотовых телефонах? И в моем, и в твоем тоже?

Ординарец снова отрицательно качнул головой:

— Не-ет, на заводах подобные штучки не устанавливают. Это из арсенала спецслужб! Ты погоди с вопросами, Василь Иваныч, лучше скажи — ты внимательно фотки смотрела?

Мне-то казалось, более чем, но, раз Петька спрашивает, я могла что-то упустить. Пришлось вернуться к снимкам.

Таращилась я исправно, разглядывала каждое изображение с усердием нерадивого студента, пытающегося за одну ночь постичь глубины сопромата… И примерно с таким же успехом: ничего подозрительного в фотографиях я не нашла, потому посмотрела на Петьку встревоженно.

С едва заметным, но все же ощутимым намеком на превосходство своего интеллекта над моим Петруха завладел телефоном, нашел фотографию двух парней и вернул аппарат мне с торжествующим:

— Вот!!!

Минут пять у меня ушло на изучение снимка. Ну, сидят два товарища, пьют пиво, один доволен жизнью, другой не очень… Может, у него драма, а на более крепкие напитки денег не хватило? Или геморрой парня мучает, оттого он и не веселится…

— Можно звонок другу? — наконец сдалась я.

— Эх, Вася, не возьмут тебя в милиционеры, — Петька сокрушенно вздохнул, а я обиделась:

— Почему это?

— Наблюдательность отсутствует категорически. Впрочем, ты контуженная, а это накладывает свой отпечаток. Ты, Василь Иваныч, на одежку-то посмотри, — посоветовал товарищ. — Того, который справа…

Справа как раз сидел веселый паренек. Из одежды удалось рассмотреть только безразмерный свитер, но отчего-то именно при взгляде на него у меня возникло странное ощущение — знаком мне этот предмет верхней одежды. Видя мое смятение, Петруха испустил тяжкий вздох и, как бы про себя, заметил: «Голова все-таки — самый главный орган человека», — после чего намекнул:

— Труп в женском туалете…

Тут озарение не замедлило явиться. Обидно, что явилось оно после откровенной подсказки коллеги. Надо будет с ним, как и с совестью, на досуге разобраться… С озарением, я имею в виду.

Бесформенный безразмерный свитер Студента (так я нарекла веселого парня с фотографии) казался удивительно знакомым потому, что именно в него был облачен труп, обнаруженный мною в туалете ночного клуба. Только на тот момент на свитере имелось множество дырочек — последствия соприкосновения с кислотой.

— Это что же получается? — рассеянно молвила я. — Это телефон трупа попал ко мне? Но… Как? Зачем? Петя…

— Вот! — ординарец с умным видом поднял указательный палец. — Следи за полетом мысли.

— Ага…

— Супостаты начали на тебя покушаться после того, как у тебя появился телефон убитого парня. Мы ведь уже не сомневаемся, что трубка принадлежала именно ему? — Лично я ни в чем не была уверена, поскольку уже не ожидала от жизни ничего хорошего, но, полагаясь на опытного ординарца, согласно кивнула. Петьку мой ответ удовлетворил. Он, в свою очередь, кивнул и продолжил: — А в трубке мы нашли…

Петруха выжидательно на меня посмотрел.

— Фотографии! — пискнула я.

— Да нет! В телефоне мы нашли устройство слежения! Значит, за парнем следили!

— Естественно, раз за парнем шла какая-то охота.

— Именно! — радостно рявкнул Петр, чем здорово меня напугал. — Охота! А теперь охота ведется на тебя, Никулишна. Андестенд?! — в волнении Петька перешел на иноземный язык, который я тоже в волнении поняла:

— Андестенд, Петенька, еще как андестенд! Только не очень…

Ординарец так энергично забегал по комнате, что у меня закружилась голова, и я в изнеможении прикрыла глаза.

— Господи, ну почему у женщин логика в зачаточном состоянии! — простонал Петька.

— У меня голова стукнутая, — напомнила я, обидевшись за всех женщин.

— Ладно, объясняю на пальцах: сперва телефон был у Студента. За ним охотились, преуспели, а телефон подбросили тебе. Вместе с ним тебе по наследству досталась и охота. Теперь ясно?

После недолгих размышлений правота Петрухи стала очевидной. Смущало только одно незначительное обстоятельство.

— Допустим, ты прав и объектом охоты теперь стала я, но ведь, когда я лежала в больнице, телефона у меня не было, он был у тебя. Почему же охоту продолжили на меня?

Петька замер и напрягся в попытке найти ответ. Усиленная работа мысли явственно отражалась на его лице. Так прошло минуты три, после чего Петруха с глубоким вздохом вынужден был признать:

— Сие тайна великая есть. Ничего конкретного сказать пока не могу.

Я опечалилась, а ординарец неожиданно предложил:

— Вась, давай что-нибудь съедим? На голодный желудок плоховато соображается.

Мне не особенно хотелось есть, больше мучила жажда, но я кивнула, и мы пошли в кухню.

Пока приятель ел, я предавалась размышлениям. Касались они моего ближайшего будущего, в котором ничего светлого не ожидалось, и мысли мои носили безрадостный характер. Я томилась, вздыхала и бросала на Петьку жалобные взгляды. В конце концов он не выдержал:

— Ну что ты все дышишь, Никулишна?! Аж кусок в горло не лезет!

— Как же мне не дышать, Петенька? Когда такие дела творятся! Думаешь, приятно ощущать себя жертвой? А мы, вместо того чтобы что-то предпринимать для моего спасения, сидим в четырех стенах и дожидаемся, когда охотник закончит свое грязное дело.

— Так надо. Так велел Зотов, — посуровел Петруха, мигом сообразив, что на этот счет у меня имеются особые соображения. Находясь под их влиянием, я немедленно взорвалась:

— Что — Зотов?! Кто такой Зотов? Не знаю я никакого Зотова! И вообще, тебе, Петя, скажу как родному: твой Зотов — осел!

— Но-но, — предостерегающе нахмурился приятель. — Колька — профессионал.

— Да ладно тебе! Профессионал! Что же твой профессионал телефончик не изъял? Он должен был в первую очередь это сделать, раз телефон принадлежал убитому.

— Он хотел, только я ему не дал. Убедил, что в интересах следствия телефон должен оставаться у нас. Василь Иваныч, я слишком хорошо тебя знаю, — вдруг признался Петруха. — Не обижай Зотова, не надо! Лучше прямо скажи, что ты задумала?

Вскоре мы с Петькой, нервно озираясь, двигались в сторону городской поликлиники. То есть озиралась я: мне всюду мерещились злые охотники, а Петруха всю дорогу читал мне мораль и ворчал в том духе, что распоследний он лопух, раз позволил себя уговорить нарушить предписание Зотова.

Не могу сказать, что это было легко — Петр никак не мог взять в толк, зачем нам нужно немедленно поговорить с регистраторшей.

— Как ты не понимаешь, — кипятилась я, досадуя на его бестолковость. — Во-первых, мы уже хотели допросить регистраторшу, но помешал несчастный случай. Тогда мы еще не знали, что в телефоне есть фотографии. Теперь мы можем их предъявить дамочке — вдруг она кого-нибудь узнает?

Самой себе я казалась убедительной, да и Петька вроде бы соглашался, но для порядка продолжал жаловаться на меня, а заодно и на всех женщин, которые вертят мужиками, как хотят.

На наше счастье, в регистратуре сегодня трудилась та же тетка, что и в предыдущий мой визит в поликлинику. Марь Ванна, кажется. Дождавшись, пока очередь к окошку более или менее рассосется, Петруха, напустив на себя важный вид, развернул перед суровой регистраторшей удостоверение внештатного сотрудника милиции. Только на тетку «корочка» впечатления не произвела. Она скрестила руки на груди и равнодушно поинтересовалась:

— Ну и что?

— Вы Мария Ивановна, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес Петька.

— Нет, я Анна Семеновна, — спокойно отозвалась тетка, а я от неожиданности изумленно разинула рот. Петруха с кривой ухмылкой взирал на меня с высоты своего роста, как утомленный жизнью аксакал взирает на безусого юнца.

— То есть как это — Анна Семеновна? — заволновалась я. — Почему же в прошлый раз вы были Марь Ванной?

— Девушка, я уже пятьдесят восемь лет Анна Семеновна, никакой Марь Ванной не была, а вас вообще первый раз вижу, — с этими словами регистраторша повернулась к нам спиной, дав понять, что аудиенция окончена и нечего здесь торчать.

В крайне подавленном состоянии я поплелась к выходу, стараясь не встречаться взглядом с ординарцем. На его лице застыла саркастическая ухмылка, но было заметно, что и он обескуражен подобным поворотом событий. Остановившись на крыльце, я стрельнула у Петьки сигарету, глубоко затянулась и с отчаянием воскликнула:

— Ничего не понимаю! В тот раз она отзывалась на Марь Ванну, а сегодня вдруг сделалась какой-то Анной Семеновной.

— Бывает, — нервно затягиваясь, пожал плечами Петруха.

— Да не бывает! Она врет, это же ясно!

— Когда? — коротко поинтересовался приятель.

— В каком смысле? — опешила я.

— Когда врет: тогда или сейчас? А вообще — то, нам без разницы, кто она на самом деле. Все равно от такой толку не будет, не станет она никого опознавать.

Чудилась в словах Петрухи смутная правда — кем бы ни оказалась противная регистраторша, сотрудничать со следствием она вряд ли согласится.

— Ребятки, угостите сигареткой! — раздался откуда-то снизу сипловатый голос. Я оглянулась. У высокого крыльца переминался с ноги на ногу пожилой, невероятно смуглый бомж, чем-то неуловимо похожий на обмазанного шоколадом Кикабидзе. Вахтанг был, как и положено бомжу такого уровня, аристократичен. Внутреннее достоинство проглядывало во всем: в драповом пальто без пуговиц и с оторванными карманами, в широкополой шляпе с дыркой на тулье для вентиляции, и даже в незастегнутом гульфике на широких штанах. В этой незастегнутости сквозила целая бездна изящной небрежности, байронизма, дендизма и бог знает, чего еще.

Отказать столь колоритному персонажу в его скромной просьбе было так же невозможно, как отказать ребенку в конфетке.

— Я слыхал, вы о нашей Аннушке беседуете? — примкнул к разговору шоколадный Кикабидзе, сдержанным кивком головы поблагодарив Петьку за сигарету. — Видная женщина! Мы тут все в нее немножко влюблены.

— Кто это «мы»? — ради приличия поинтересовалась я.

— Наше сообщество, — последовал ответ, полный достоинства и тайной гордости. — Мы тут неподалеку, в подвале соседнего дома, обосновались. В больничку-то захаживаем время от времени. Как же без этого? В основном, конечно, в травмпункт: народ у нас эмоциональный, чуть что — сразу конфликт. А место тут хлебное, для работы очень подходящее: хворые — они обычно щедрые. Охранники к нам привыкли, не шугают уже, а Семеновна иной раз даже иногда работенку кой-какую подкинет. Двор подмести, коробки выбросить… не безвозмездно, разумеется.

Сообщение Вахтанга меня заинтересовало:

— Стало быть, у поликлиники постоянно кто-нибудь из ваших… э-э… коллег работает?

— Непременно. С утра и до вечера с часовым перерывом на обед. Все в полном соответствии с предписаниями КЗОТа.

Я потребовала у Петьки телефон, нашла фотографию Студента и Мрачного и продемонстрировала ее бомжу, сопроводив действие вопросом:

— Кого-нибудь из этих двоих видели?

Дядька некоторое время усердно разглядывал снимок, подслеповато щурясь, а потом ткнул шоколадным пальцем в Мрачного:

— Его. Буквально пару-тройку дней назад. В то утро мы Егорыча как раз в травмпункт отвели — он накануне вечером ногу сломал. Всю ночь водкой лечился, а к утру, протрезвевши, говорит: мочи нет, болит, стерва! Ну, мы его и сопроводили. А когда, значит, мимо регистратуры корячились, я краем глаза заметил, как наша Семеновна с этим типом шушукается. Он ей еще не то конверт, не то бумажку какую-то сунул…

— Рецепт! — обрадовалась я, в то время как Петька с явным недоверием внимал шоколадному Кикабидзе.

— Не знаю, врать не приучен. Но что-то сунул, видел своими глазами.

— А ты не обознался, дядя? — по-прежнему с недоверием спросил Петька, чем, кажется, обидел товарища.

— Никак невозможно. У меня на лица профессиональная память. Я ведь в раньшие времена гранитчиком работал.

— Кем, кем? — не поняла я.

— Гранитные памятники на могилки усопших готовил. Пока одну доску смастеришь да установишь, лицо клиента как родное становится. Потом с закрытыми глазами мог место захоронения найти.

— A-а, ну тогда, конечно! — со значением протянул Петруха.

Бомж махнул рукой и отправился восвояси, стрельнув на прощанье еще пару сигарет и содрав с нас за информацию пятьдесят рублей.

— Петя, я неожиданно все поняла, — после короткого молчания торжественно провозгласила я. — Вернее, вспомнила. Анна Семеновна говорит правду. Никакая она не Марь Ванна.

— Поздравляю с открытием! — хохотнул ординарец.

— Не смейся, я серьезно. Просто я немного запамятовала, что простительно с моим сотрясением. Когда мне позвонил Голос, он велел, чтоб в регистратуре я сказала пароль: дескать, я от Марь Ванны. Тогда будет мне подсказка. Ну, я сказала, и меня отправили в лабораторию, а там дали рецепт…

— Вечно ты вводишь массы в заблуждение, — проворчал Петруха.

— Давай попробуем поговорить с ней еще раз, — предложила я.

— Бесполезно. Этот монумент даже не посмотрит в нашу сторону. Легче мумию Ленина разговорить.

— Странно слышать подобные речи от добровольного помощника милиции. Пошли, есть идея…

И мы вернулись: я — с твердым намерением расколоть неприступную регистраторшу, а Петька — с желанием посмотреть бесплатный цирк.

При виде нас Анна Семеновна сжала губы в ниточку и сделала вид, что наше повторное появление перед окошком осталось ею незамеченным.

— Здравствуйте, Анна Семеновна, это опять мы! — сообщила я регистраторше, выказывая небывалую радость по поводу нашей встречи. — Вы не могли бы уделить нам пару минут вашего времени, столь щедро оплачиваемого государством? Между прочим, это в ваших же интересах!

Не знаю, что именно проняло тетку: моя лучезарная улыбка или туманный намек на ее тайные интересы, но она вышла из-за стойки и, недружелюбно глядя на меня сверху вниз, сквозь зубы процедила:

— Чего надо?

В двух словах я попыталась объяснить даме, что в соответствии с УК РФ получение взятки должностным лицом, находящимся при исполнении, карается лишением свободы сроком от трех до семи лет с полной конфискацией имущества. Однако мы с коллегой согласны закрыть глаза на это серьезное правонарушение, если уважаемая Анна Семеновна согласится кое-что рассказать…

Регистраторша отпираться не стала. Она просто и коротко ответила:

— Не докажете.

— Докажем, голубушка Анна Семеновна, — еще лучезарнее улыбнулась я. — Мы совершенно случайно — бывает же такое везение! — буквально на пороге поликлиники нашли свидетеля, который видел, как некий молодой человек пару дней назад мило с вами побеседовал и в знак благодарности вручил вам крупную сумму денег. Свидетель готов дать показания в суде…

Я откровенно блефовала, но на Анну Семеновну, как ни странно, это произвело впечатление.

— Тоже мне, крупная сумма денег! Тысяча рублей… Хотя и услуга-то невелика.

— О какой услуге шла речь? — задала я очередной вопрос.

— Парень оставил рецепт. Сказал, за ним придут от Марии Ивановны.

— А почему этот рецепт мне выдали в лаборатории?

— Народу в регистратуре — что китайцев в Шанхае, и телефон тарахтит беспрерывно. А в лаборатории тихо после десяти часов, к тому же дочь у меня там работает. Я ей рецепт и отдала. Когда вы, девушка, от Марь Ванны явились, позвонила я Лариске. Она ведь отдала вам рецепт?

— Отдала. А теперь посмотрите: кого-нибудь узнаете? — с этими словами я протянула Семеновне телефон, на котором все еще «висела» фотография ребят.

Регистраторша глянула одним глазом на снимок и авторитетно заявила:

— Этот, — ее палец с коротко остриженным ногтем остановился на физиономии Мрачного.

…Покидала я поликлинику с понятным чувством глубокого удовлетворения. Повиснув на руке Петрухи, я весело щебетала, в основном на тему собственных дедуктивных способностей. Ординарец, со слегка ущемленным достоинством, в смысле, с ущемленным чувством собственного достоинства, слушал рассеянно и время от времени сокрушенно вздыхал.

Когда мы подошли к дому, у Петьки прибавился еще один повод для волнений. Возле подъезда взад-вперед мотылялся Колька Зотов и нервно курил. Даже с расстояния двадцати шагов было видно, что следователь пребывает в крайне раздраженном состоянии. Зотов маялся, злился и сердито вращал очами. Завидев медальную фигуру Петькиного дружка, я малость струхнула, с перепугу больно прикусила язык и схоронилась за широкой спиной верного ординарца. Не то чтобы я очень боялась какого-то там Зотова, просто… как бы это сказать? «Минуй нас пуще всех печалей» ментовский гнев и… в общем, их же внимание. Петруха тоже притих. Он даже слегка замедлил шаг, но потом вспомнил, что он мужчина, которому в принципе броситься грудью на танк — как два байта переслать, расправил могучие плечи и с приветливой улыбкой шагнул навстречу судьбе.

— О, Колян! — удивился Петр, но так ненатурально, что даже я не поверила. Разумеется, не поверил и Зотов. Профессионал все-таки! Однако мне вдруг показалось, что оставлять товарища один на один с разъяренным оперативником некрасиво, потому, решительно выдвинувшись в авангард, я с вызовом произнесла:

— Мы в поликлинику ходили! Мне срочно приспичило к доктору, а Петька… Ему-то вообще деваться некуда! Он был использован в качестве сопровождающего. Если бы ты сегодня дежурил, то и тебе пришлось бы. Я же того, — я тронула рукой голову, — контуженная. Мне нужно постоянное сочувствие. В смысле, медицинское наблюдение.

Внимательно выслушав меня, Зотов серьезно кивнул:

— Насчет твоей головы я уже давно все понял. Домой!!!

Жирные дворовые коты, до этой минуты лениво наблюдавшие за происходящим, услыхав начальственные интонации следователя, с пронзительным мяуканьем ринулись по подвалам. Животные интуитивно поняли, что этот товарищ имеет право приказывать. Мы с Петрухой тоже прониклись и ходко потрусили домой.

Следующие двадцать три с половиной минуты вспоминать не хочется. Скажу честно: после покушения и единственной отцовской порки в глубоком детстве эти минуты стали самым сильным впечатлением в моей недолгой и ничем не примечательной жизни. Значение некоторых слов, произнесенных Коляном, осталось вне зоны моего восприятия, но общий смысл был понятен. Впрочем, разносы для меня — дело привычное, и против них мною давно найдено чудесное средство. Я закрываю глаза и представляю себя… только не смейтесь! В Гваделупе. Это не то, что вы подумали. Это страна такая, которой не повезло с названием, зато повезло во всем остальном. Разумеется, там я никогда не была, но однажды видела по телевизору и поняла: Гваделупа — рай на земле. Там есть лазурное море, в котором не водится абсолютно никаких ядовитых гадов, и мелкий, как сахарная пудра, песок на пляже. Жизнь там течет неторопливо, спокойно, без каких-либо катаклизмов. Смуглые креолы и креолки, полные чувства собственного достоинства, пьют гваделупский ром (страшная смесь, близкая по составу к ракетному топливу) и неспешно обсуждают особенности национальной гваделупской политики. Там вообще не то что никто никуда не спешит, там даже не знают, что такое «быстро ходить». А слова «бегать» они вообще не слыхали! Быстро идущий гваделупец — звучит как «шустрый эстонец». Есть, правда, в Гваделупе комары устрашающего размера, но по темпераменту они меланхолики, всегда сильно выпимши и от закуски в виде человека их воротит. Словом, в Гваделупе хорошо: там море, солнце круглый год, страстные креолы-гваделупяне и ром в неограниченных количествах. А главное, никакой охоты и рассерженного Зотова…

— Василиса! — безжалостно разбил на осколки мой хрупкий гваделупский рай голос Коляна. — Все ясно?!

Все еще пребывая в сказочной стране, я рассеянно кивнула:

— Ясно…

— И учти, — на унимался Колька, — это я тебе не как друг заявляю, а как официальное лицо.

Я пожалела о своем невнимании, но решила, что в качество официального лица Колька не мог сказать ничего хорошего, значит, потеряла я немного. Но на всякий случай еще раз кивнула. После этого официальный представитель правоохранительных органов немного успокоился и позволил Петрухе отбыть домой. Ординарец уже заранее волновался, предчувствуя нелегкие объяснения со своей маман.

Мы с Зотовым остались одни. По этому поводу я испытывала чувство неловкости, а еще меня разбирало любопытство — что удалось узнать следователю о владельце телефона, но спрашивать об этом напрямик было боязно. К счастью, Зотов сам заговорил на интересующую меня тему, начав издалека:

— Тебе Петька, наверное, рассказывал об убийствах?

— Петька почти всегда только о них и говорит. Специальность у него такая, — я пожала плечами, вроде бы равнодушно, но важность предстоящего разговора прочувствовала.

— Значит, тебе известно о пяти убийствах, которые произошли в городе практически одно за другим через равные промежутки времени…

— Это закрытая информация, — смутилась я, вспомнив, что Петруха в самом деле о них рассказывал.

Зотов не стал спорить:

— Закрытая, но не для тебя. Сперва мы решили, что эти убийства никак между собой не связаны: убитые — слишком разные люди, и по возрасту, и по статусу. На серию тоже вроде не похоже. Серийные убийцы обычно убивают каким-нибудь одним излюбленным способом и не столь изощренно… Кроме того, у убитых все ценности, деньги, украшения похищены не были, только документы и мобильные телефоны. Ну, личности убитых мы быстро установили. Друг друга они не знали, общих знакомых не имели и совместных дел тоже…

Я внимательно слушала Зотова, но никак не могла сообразить, зачем он все это рассказывает, тем более что Петька уже посвятил меня в кое-какие детали этих убийств, взяв обещание молчать. Однако в глубине души я начала испытывать смутное беспокойство. Ощущалось, что все это имеет ко мне прямое отношение. Между тем следователь продолжал меня запугивать:

— Однако после бесед с родственниками и друзьями погибших выяснилась одна любопытная деталь: за несколько дней до смерти все они получали одно и то же сообщение: дескать, охота уже началась. Соображаешь, Вася?

Я соображала, причем в нужном направлении, что и подтвердила печальным вздохом.

— Убитый парень в клубе — тоже жертва, — сообщил Зотов.

— Угу, а теперь, по всему выходит, моя очередь?

— Выходит, так. Ты погоди печалиться-то, Василь Иваныч, — Зотов ободряюще подмигнул, заметив, что мои глаза заволокло слезливым туманом. — Мы работаем в этом направлении. В том смысле, чтобы ты не стала очередной жертвой. Все убийства объединили в одно дело, создана оперативно-следственная группа, охотника ищем…

— А найдете? — шмыгнула я носом.

— Обязательно! — с преувеличенным оптимизмом воскликнул Колька, однако особенной уверенности в его голосе мое чуткое ухо не уловило. — Правда, нелегко это будет сделать. Здесь чувствуется почерк профессионала. Наверняка за охотником или охотниками стоит мощная организация с хорошей материально-технической базой. Ну ничего, мы тоже кое-чему обучены. Рано или поздно накроем охотничков!

— Лучше, конечно, рано, а то ведь я могу и не дожить до этого светлого часа. Вон Чикатило сколько народу загубил, пока его поймали…

Зотов, как мог, заверил меня, что поймает охотника не в пример быстрее Чикатило, после чего поведал о ходе расследования. Мне, как непосредственному участнику событий, эта информация была жизненно необходима.

Следователю удалось установить имя убитого парня, а по совместительству — владельца телефона. Им оказался Егоров Андрей Витальевич, студент второго курса Первого мединститута. Или наоборот, я не очень вникла, по причине страшного волнения, которое мешало восприятию. Впрочем, главное я поняла: с этой минуты мне предстояло стать не только жертвой для охотника, но и приманкой для ментов. В том смысле, что они будут ловить охотника при помощи меня.

Сообщая эту потрясающую новость, Зотов лучезарно улыбался, словно мне предстояло всего лишь прокатиться на велосипеде. Не могу сказать, что я обрадовалась: быть приманкой — дело хлопотное, более того, смертельно опасное, это вам не шубу в трусы заправлять!

— И что я должна делать в роли приманки? — мрачно поинтересовалась я, уже не ожидая от жизни ничего хорошего. Все в полном соответствии с пятым законом Мэрфи.

— Ничего особенного! — пожал плечами Колька, по-прежнему чему-то радуясь. — Живи обычной жизнью: поправляй здоровье, ходи по магазинам, салонам красоты… Куда там еще вы, женщины, ходите?

— В основном на работу, — с готовностью подсказала я. — Салоны, шопинги, фитнесы — это для кого-то другого, у кого, во-первых, есть куча денег, а во-вторых, свобода. В том смысле, что их жизни ничто не угрожает. А мне на фига салон красоты, если меня со дня на день грохнут?! Чтобы в гробу лежать красавицей?!

Мой голос звучал неприлично визгливо, грозясь вот-вот сорваться на истерику. Улыбка с лица Зотова сползла, но профессионализм дал о себе знать. Колька шарахнул кулаком по ручке кресла и голосом разгневанного директора Олимпа прогремел:

— Прекратить истерику!!! — Я тут же заткнулась и увяла, как будто из меня разом выпустили воздух. Уже спокойнее Зотов пообещал: — Никто тебя не грохнет.

Недоверчиво покосившись на следователя, я благоразумно промолчала.

— Никто тебя не грохнет, — еще раз повторил Колька. — Разработана спецоперация, в которой ты — главное действующее лицо. Где бы ты ни была, куда бы ни отправилась, повсюду будешь под присмотром. Уже сейчас за домом ведется наблюдение.

Я бросилась к окну, желая убедиться в правоте Зотова.

Привычную картину типичного провинциального дворика ничто не нарушало. У подъезда скандальная соседка Нинка распекала своего мужа, вернувшегося домой в легком подпитии. Дядя Боря слушал рассеянно, все время пытался приобнять сварливую супружницу, открыв тем самым пути к примирению. Возле лавочки под окном кучковалась молодежь. Парни пили пиво, мусорили, обсуждали какие-то свои дела и громко ржали. На детской площадке было пусто ввиду противной погоды и относительно позднего времени. Все как всегда… Может, Колька в своем стремлении уговорить меня на сотрудничество слегка преувеличил? Я украдкой посмотрела на следователя. Выглядел он как обычно, то есть абсолютно спокойно, без малейшего намека на хитрость, и вроде бы был даже чем-то доволен.

— Ну что? Убедилась? — с хитрой улыбкой поинтересовался Колька.

Эта улыбка мне не понравилась совсем. Перво-наперво, не люблю, когда мужчины демонстрируют свое мнимое превосходство, а во-вторых, кому приятно ощущать себя полной дурой?

— Хорошо маскируются, — словно невзначай уронила я.

— А где? — проявил искренний интерес Колька.

Вопрос поставил меня в тупик. Я еще раз внимательно осмотрела двор. К этому моменту Нинка закончила выяснять отношения с супругом. Дядя Боря, милейшей души человек, обиженно потирая ушибленные во время разборки места, обреченно поковылял домой. Интуиция подсказывала ему, что это был только пролог, основное действие развернется дома, вдали от посторонних глаз. Ар-кашка с друзьями дошел до критической отметки. Компания, пошатываясь, покидала насест. Детская площадка по-прежнему радовала глаз пустотой.

Зотов проявил небывалую выдержку. Он меня не торопил и, кажется, даже веселился, глядя, как я с похвальным усердием изучаю каждый сантиметр опустевшего двора. Нужно было срочно реабилитироваться в глазах следователя, потому я наугад брякнула:

— Вороны и голуби не считаются. Думаю, мужчина средних лет и ничем не примечательной внешности. В доме напротив. Третий этаж.

Сказать, что Колька удивился, значит, согрешить против истины. Нет, он не удивился. Он просто изменился в лице и сквозь зубы процедил:

— Уволю к едрене фене! Работнички, блин! Спецы!

Еще какое-то время он бушевал, призывая страшные кары на головы своих коллег, а я про себя от души радовалась и не собиралась признаваться в своем невинном обмане. Раз уж мне удалось попасть в точку, ткнув пальцем в небо, так тому и быть. Пусть Колька считает меня умной!

В конце концов следователь утих и, слегка смутившись, попросился в душ. Вскоре оттуда послышался шум льющийся воды в сопровождении Колькиного тенорка. Я же не находила себе места: моя кипучая натура требовала действий. Заверения Зотова, что он со товарищи поймает Охотника раньше, чем тот меня завалит, покоя в душу не внесли, скорее, еще больше взволновали.

— Надо срочно что-то предпринимать, — задумчиво проговорила я, останавливаясь перед зеркалом в прихожей. Из зеркала на меня встревоженно таращилась зелеными глазищами незнакомая девица с бледным осунувшимся лицом, художественно украшенным мазками зеленки и с грязно-белой банданой на голове. Присмотревшись повнимательнее, я все же смогла опознать в незнакомке себя, а в бандане — медицинскую повязку от сотрясения мозга, которой меня украсили в больнице. Повязка уже порядком загрязнилась и мало напоминала стерильный бинт. Голова неожиданно зачесалась со страшной силои, и я принялась спешно разматывать бинты.

— Такое ощущение, что у меня не голова, а земной шар, — бубнила я, ловко работая руками. — Этим, пожалуй, можно было бы всю Землю обмотать по экватору. Причем раза два.

Тут мой взгляд совершенно случайно упал на скромный портфельчик Николая Зотова…

В жизни каждого человека бывают моменты, о которых впоследствии он вспоминает с легким намеком на стыдливость. До этой минуты у меня был лишь один подобный эпизод — однажды классе в седьмом я нарисовала в классном журнале против своей фамилии парочку пятерок по алгебре. Этот предмет всегда давался мне с трудом. Наверное, с тех самых пор стройные ряды цифр странным образом волнуют мою гуманитарную натуру.

Ничем не примечательный портфель следователя манил меня ничуть не меньше, чем сокровища инков манят исследователей. Я метнулась к ванной и припала ухом к двери. Зотов старательно исполнял арию Мистера Икса из известной оперетты. Кое-какие слова, им забытые, Колька заменял невнятным мычанием или обычным «ла-ла-ла». По всему выходило, что в ближайшие несколько минут покидать ванную следователь не собирается. Немного подивившись репертуару Николая, я вернулась к его портфелю.

— …Слушая скрипку, дамы в ложах вздохнут, скажут с улыбкой: «Храбрый шут», — невольно вступила я в дуэт с Зотовым, а сама тем временем внимательно изучала содержимое его портфеля. Милицейское удостоверение после тщательного осмотра я вернула на место. Табельное оружие впечатлило намного больше. Тяжелый, прохладный пистолет внушал уважение и странную уверенность в собственных силах. На миг я ощутила себя отважным героем какого-нибудь боевика, этаким Брюсом Уиллисом, в очередной раз спасающим человечество, и даже лихо прицелилась на Колькины ботинки. Соблазн был велик, но я с глубоким вздохом сожаления убрала пистолет обратно в портфель. Газету «Криминальная хроника», усохший бутерброд с позеленевшим от древности сыром, завернутый в пищевую пленку, и худой бумажник я оставила без внимания, а вот в чтение служебного блокнота следователя погрузилась с удовольствием.

Да уж! Тяжела и неказиста жизнь простого гимназиста, то есть простого следователя. Все записи я изучать не стала, хотя там было много интересного. Петька бы уж точно впал в экстаз от такого обилия материала! Тут дел на целую документальную серию, не то что на какой-то часовой репортаж! А там, глядишь, и до ТЭФИ рукой подать. Не без труда подавив в себе нехорошее чувство зависти, я приступила к изучению последних записей, сделанных Зотовым. Среди непонятных схем я увидела главное: адреса и телефоны жертв Охотника, в том числе и бедолаги Студента. Я быстро переписала их все на клочок бумаги, на всякий случай наспех срисовала пару схем и с чувством выполненного долга убрала блокнот. Однако, против всех ожиданий, облегчения не наступило. Наоборот, жажда деятельности охватила меня еще сильнее. Пришлось еще раз провести сеанс прослушивания. Зотов выходить не собирался. Он сменил репертуар и теперь мурлыкал песенку Львенка: «Я на солнышке сижу»…

— Вот и сиди на здоровье, — посоветовала я следователю, схватила трубку городского телефона и набрала номер, записанный против фамилии Студента. Зачем я это сделала, что буду говорить, если мне ответят, я не знала, но упрямо слушала длинные гудки.

— Да… — наконец ответил усталый мужской голос.

Зря, наверное, я позвонила, потому что кроме невнятного «Здрасте» ничего произнести не смогла.

На том конце провода немного подождали, а потом тот же голос произнес:

— У вас, должно быть, имеется веская причина звонить сюда в одиннадцатом часу вечера.

— Извините, — проблеяла я, лихорадочно подыскивая причину. — Я… мне… Студенческий Совет нашего института в моем лице выражает вам соболезнования по поводу кончины Андрея. Вы ведь его отец?

— Да, отец. Спасибо, дочка. У Андрея было много друзей. Ему так казалось. А когда его не стало, все куда-то пропали… Вы первая позвонили. Похороны послезавтра в одиннадцать. Приходите, если сможете.

— Конечно, обязательно. Но прежде мне желательно встретиться с вами, поговорить об Андрее. Мы хотим выпустить некролог. Хочется избежать формальных слов…

— Нет, нет, я не могу — слишком тяжело. Да и Надюша больна, мама Андрюшеньки. Сердце… Ты вот что, дочка, позвони Никуше. Они с Андреем с первого класса дружат. Дружили…

— Хорошо, — обрадовалась я. — Вы дадите телефон?

Мужчина продиктовал номер телефона девушки Студента и, пожелав мне спокойной ночи, отключился. Не теряя времени, которого было немного, потому что вода в ванной перестала шуметь и Зотов должен был вот-вот появиться в первозданной чистоте, я связалась с Никой. Версию о Студсовете девушка приняла равнодушно, но на встречу согласилась. По всему видать, Ника сильно переживала по поводу смерти своего парня. Даже необычное время встречи, назначенное мною, ее ничуть не удивило.

Теперь предстояло самое важное: как-то нейтрализовать Зотова и незаметно покинуть собственную квартиру — вдруг Колькины наблюдатели не такие уж олухи и по ночам бдят, не зная усталости?

— Ты с кем говорила? — с подозрением глядя на меня, поинтересовался Зотов. Он вышел из ванной, излучая сияние и источая аромат моего геля для душа.

— Папе звонила, — честно призналась я, однако не уточнила, с чьим папенькой беседовала.

— А кто твой папа? — уже без подозрения спросил Колька.

— Мой папа, страшно сказать, пенсионер!

В прошлом военный, майор внутренних войск. После смерти мамы он купил себе домик в деревне под Рязанью и теперь живет там. Как он любит говорить, на воле. Я частенько совершаю туда набеги, — охотно пояснила я, радуясь, что разговор свернул с опасной темы. — Чай будешь? Хочешь, ромашку заварю? Папа сам собирал и сушил. Говорит, она успокаивает.

Успокаиваться ромашкой Колька не пожелал, заявив, что он не барышня, чтобы пить какую-то травку для успокоения нервов, они и так в полном порядке. А вот рюмочку чего-нибудь крепенького он бы пропустил с удовольствием.

— По телевизору слышал: сто грамм коньяку очень полезны для здоровья, — как бы извиняясь за свою ментовскую наглость, пояснил Колька.

— Тебе же хуже! — я злорадно хихикнула, устремляясь к бару.

Коньяк у меня имелся. Его я держала для папеньки. Кольке я немного приврала. Набеги на рязанскую деревушку, где проживает мой родитель, я совершаю всего два раза в год — в рождественские каникулы и осенью, в пору заготовок. Ну, не могу я жить без цивилизации! Без горячей воды зимой и летом, без теплого туалета, без центрального отопления, без своей работы и без любимой Клеопатры. Папулю это устраивает: толку от меня в деревне мало, скорее вред один. В прошлый свой приезд, осенний, я затеяла печь пироги. Это действо в условиях рязанской деревни — настоящий подвиг. Промучившись полдня, пока папка закручивал в банки щедрые плоды рязанской земли, я вынуждена была констатировать: кулинар из меня фиговый. Тесто объявило забастовку и категорически отказалось подходить. Даже после того, как я в сердцах швырнула в опару целую пачку прессованных дрожжей. Папуля понимающе ухмылялся в сталинские усы, но от комментариев воздерживался. Дело кончилось тем, что всю кастрюлю с погибшим, как мне казалось, тестом, я вылила в туалет. Такой, деревянный, который обычно занимает почетное место в дальней части участка. Папенька, увлеченный заготовками, уму-разуму меня научить не успел. Немного пошутив по поводу моих поварских умений, папа хряпнул стаканчик местного самогона и занялся тарелкой с молодой картошкой.

Сентябрь в тот год выдался жарким. Даже ночью температура воздуха не опускалась ниже двадцати градусов, а днем зашкаливала аж за тридцать два…

Утром из туалета сильно запахло. Причем пахло независимо от направления ветра, а на следующий день ОНО поперло со страшной силой. Как потом объяснил папка — дрожжи «взошли». Ассенизаторские машины в тех местах — редкость типа шестисотого «мерса» на Северном полюсе. То есть ассенизаторы в округе есть, но появляются они редко.

Два дня ЭТО бродило, бурлило и удобряло папкин огород. Все это время я благоразумно отсиживалась на чердаке, потому что папа со своим военным характером на расправу был скор. Он, старательно шлепая в резиновых сапогах по удобрению, виртуозно ругался матом, изредка перемежая его ласковыми словами. Они меня не впечатляли, и папенька слышал с чердака лишь мои невнятные извинения.

Гостеприимный родительский дом я покинула на третьи сутки, глубокой ночью, когда папенька, угостившись самогоном, заснул в неудобной позе. На столе, рядом с отцовским ухом, осталась записка со словами: «Папа, прости».

После этого случая фазер заявил, что будет сам меня навещать, а мое присутствие в тихой деревушке нежелательно. Точнее, оно под абсолютным запретом.

«Таких деревень мало осталось, — пояснил папенька. — Твое присутствие смертельно для них опасно. Я сам, пока есть силы, буду к тебе приезжать». Робкие мои возражения папули отмел как несущественные.

— Не спорь! — повысил командирский голос родитель, и я покорно понурилась. — Главное, чтоб у тебя всегда снотворное имелось.

— Завтра же куплю в аптеке! — с готовностью новобранца отозвалась я, на что папа с чисто рязанской прямотой возразил:

— Не-е, микстуры нам ни к чему. Мое снотворное в магазине продается.

Я намекнула фазеру на возможный ущерб здоровью от магазинного лекарства, но папа авторитетно заявил — мол, норму свою он знает и лишнего в организм не введет. После этого у меня в баре появился коньяк. Но на всякий случай я приобрела в аптеке и настоящее снотворное…

— Главное, не ошибиться с дозировкой, — бубнила я, изучая инструкцию к таблеткам. Руки предательски дрожали. Что и говорить, опыта в деликатном деле нейтрализации сотрудника милиции у меня маловато, но на что только не пойдешь в интересах дела!

— А ты? — вопросительно глянул на меня Зотов, но тут же опомнился: — Ах, прости, ради бога! Я забыл, что ты предпочитаешь мартини.

Язвительное замечание следователя я оставила без внимания, справедливо рассудив, что мосле крепкого здорового сна ирония с него слетит сама собой. Прошло полчаса. За это время Колька успел тяпнуть еще рюмашку, а нот спать почему-то никак не собирался.

«Наверное, с дозировкой я все-таки просчиталась. Или таблетки попались неправильные. А может, я вообще их перепутала по неосторожности? Вдруг я дала ему слабительное?» Пока я выдвигала разные версии, одну нелепее другой, с Зотовым стали происходить странные, но ожидаемые метаморфозы: он то и дело ронял голову, с видимым усилием воли поднимал ее, но лишь за тем, чтобы уронить снова. Глаза его заволокло туманом, а слова сделались путанными и малопонятными.

— Коля, может, баиньки? — ласково предложила я Зотову. — Спальное место у меня в единственном числе, зато есть раскладушка. Старенькая, но вполне еще в рабочем состоянии. Я поставлю ее в кухне, ладно?

— Я должен тебя охранять, — пробормотал Колька. В борьбе со сном он явно терпел поражение.

— Конечно, конечно! Сейчас ты поспишь полчасика, а потом охраняй на здоровье со свежими силами. Ты, Коленька, живой человек, тебе отдыхать нужно. А за полчаса со мной ничего не случится. Хочешь, я сама себя поохраняю? Ты только пистолетик мне дай… — энтузиазм из меня так и пер. Особенно велико было желание взять в аренду служебное оружие Зотова: очень оно пригодилось бы в предстоящем свидании. Для уверенности.

— Пистолет не дам, это святое. Но поспать, право слово, не мешало бы. Устал я что-то, — Колькин язык заплетался, мне с трудом удавалось вникать в смысл слов. — Ты верно говоришь, Вася, за полчаса с тобой точно ничего не случится. Да и ребята там… Они-то уж точно не спят. Но ты все-таки буди меня, если что, ладно?

Заверив Коляна, что непременно так и поступлю, я уложила следователя на раскладушку, и он тут же захрапел.

— Спи спокойно, дорогой товарищ, — я заботливо накрыла Коляна пледом.

Надо было спешить: до встречи с Никой оставался всего час, а мне еще нужно добраться до места. Но самое главное — требовалось замаскироваться. Если Колькины дружки, в отличие от него, бдят круглые сутки, то мой уход из дома будет замечен.

Вспомнив наставления Джеймса Бонда, а также приемы маскировки, почерпнутые в основном из отечественных сериалов, я решила изменить внешность радикально. Ну, не то чтобы сменить пол и сделать пластику, а так, слегка… После недолгих размышлений было решено забеременеть. Причем сразу месяцев на восемь. С этой целью я привязала к животу небольшую подушечку, сверху натянула плотную водолазку и просторный свитер. Получилось очень реалистично. Правда, сразу же возникла проблема: джинсы застегиваться не желали. Поковырявшись в шкафу, я нашла шерстяные легинсы. Они оказались впору и лаже шли мне необыкновенно. Получилась такая миленькая будущая мамочка. Очень кстати пришлось и старое, еще со школьных времен, пальтишко-трапеция, невесть как сохранившееся в кладовке. На голову по самые брови я натянула вязаную шапочку. Попробовала еще обмотаться длинным шарфом, но решила, что для нынешней зимы это явный перебор. После придирчивого осмотра я осталась собою довольна.

Зотов мирно сопел, уткнувшись носом в подушку…

— Ну, пора, мамочка, — прошептала я, бросая последний взгляд в зеркало.

Трусила я отчаянно. Вдруг Охотник поблизости? Одна надежда, что он не разглядит в беременной женщине свою жертву. Неожиданно в голову пришла гениальная мысль: следует предупредить кого-нибудь, куда я иду и с кем встречаюсь. Чтобы, в случае чего, люди знали, где искать мое остывшее тело. Зотов отпадал сразу — действие снотворного продлится, по меньшей мере, часа три. Разбудить следователя сейчас просто невозможно. Кандидатура Петрухи тоже отвалилась из-за его маман. Оставался последний телохранитель.

Маетно вздохнув пару раз, я не без душевного трепета набрала номер Геннадия Петровича.

— Василиса? — бодро отозвался сыщик, словно был разгар рабочего дня, а не полночь.

— Ага. Здравствуйте, Геннадий Петрович, — мне приходилось говорить вполголоса, потому что акустика в тишине подъезда была потрясающей.

— Просто Гена…

— Ага! Геннадий Петрович… То есть Гена.

Я хочу предупредить, что отправляюсь на важную встречу.

— Одна? — уточнил Геннадий Петрович. Я замялась, покраснела, но все-таки призналась:

— Одна.

— А где Зотов? Сегодня его очередь, — враз посуровел сыщик, а я покраснела совсем уж неприлично:

— Он это… того… дома. У меня дома. Спит. А мне очень надо встретиться с одной девушкой. С подружкой.

— Ночью?

— Так уж вышло. Да вы не волнуйтесь, Геннадий Петрович! В смысле, Гена. Я замаскировалась, меня теперь даже папенька родной не узнает!

Тут я ничуть не кривила душой. Родитель и себя-то не всегда узнает в зеркале, а уж опознать в беременной девице родное чадо точно не смог бы. Особенно после рязанского самогона. В эфире легким флером витало тягостное молчание. Наконец, Геннадий Петрович строгим голосом приказал:

— Говори адрес. Я приеду.

— Нельзя! А то она не будет говорить!

Я-то хотела как лучше, а получилось как всегда! Сыщик вдруг заволновался:

— Стало быть, ты умудрилась ускользнуть от Зотова и теперь отправляешься навстречу с неизвестной девицей глубокой ночью, — уверенно констатировал Шерлок вместе со всеми сыновьями. — Рискну предположить, что ты разжилась кое-какой информацией, которую тебе знать вовсе ни к чему. Теперь тебе не терпится ее проверить… Осмелюсь выдвинуть еще одно предположение — действуешь ты, в твоем понимании, в интересах дела. А теперь позволь вопрос, Василиса Ивановна!

Полным именем меня называют разве что в официальных организациях да в бухгалтерии в день зарплаты, когда нужно расписаться в ведомости, потому обращение по имени-отчеству меня насторожило. Я смогла лишь еле слышно пискнуть:

— Позволяю…

— Благодарю покорнейше. Отдаешь ли ты себе отчет в том, что последствия твоей ночной вылазки могут быть самыми печальными?

— Отдаю… — виновато прошептала я. Геннадий Петрович немного помолчал, а потом неожиданно предложил:

— Вот что, Василиса, давай поступим следующим образом: раз уж ты замаскировалась, топай на встречу с подругой. Только скажи мне, где она состоится. Я подъеду, но из машины выходить не буду. Вы поговорите, после чего я благополучно довезу тебя до дома. Ну, а если что не так пойдет, со всей рыцарской страстью брошусь на помощь своей Прекрасной Даме. Такой вариант тебя устроит?

Геннадий Петрович всерьез меня озадачил — упоминанием о страсти и употреблением наименования Прекрасной Дамы. Я опустила глаза на свой забеременевший живот.

О чем это он? Но времени на романтические нюни не оставалось, и я быстро продиктовала адрес явки Геннадию Петровичу, а сама поспешила на встречу с девушкой убитого парня.

Нику я приметила еще издалека. Она сидела на детской площадке, в самом низу загогулистой горки, словно только что с нее скатилась. Осмотр местности результатов не принес: посторонних лиц мною обнаружено не было. Как и присутствия Геннадия Петровича. «Опаздывает, должно быть, или заплутал. Оно и к лучшему», — с этой плохо успокаивающей мыслью я направилась к Нике. Подушка важно виляла из стороны в сторону, отчего походка моя со стороны напоминала резвый бег пингвина на льдине.

— Здравствуйте, Ника! — вежливо поздоровалась я, когда до девушки оставалось не больше пяти шагов.

Девушка на приветствие никак не среагировала. Она оставалась неподвижной и соблюдать этикет была явно не настроена. Вот что горе-то с человеком делает!

Я приблизилась к скрюченной фигуре вплотную, прочистила горло и выдала неслабый монолог, полный человеческого участия.

— Папа Андрея, — проникновенно заговорила я, — говорил, что вы с детства дружили. К сожалению, родители не всегда понимают своих детей. Да и дети порой не могут быть откровенными с родителями. Я знаю по собственному опыту, иной раз предпочитаешь поговорить по душам с ровесником, одноклассником или даже вовсе с незнакомым человеком… Отчего-то кажется, что посторонние незаинтересованные лица способны понять тебя лучше, чем близкие. Я уверена, Андрей говорил с вами не в пример откровеннее, нежели с предками. Скажите, Ника, что вам известно о так называемой охоте? Андрей рассказывал об этом?

Девушка по-прежнему молчала. Видя такое дело, я с отчаянием воскликнула:

— Ника, не молчите, ради бога! Сейчас многое зависит от того, что вы скажете. Дело в том, что я — следующая жертва! Андрея убили, ему уже ничем не поможешь, но меня еще можно спасти. Не молчите, пожалуйста, Ника!

Не дает ответа! Мало того, даже ухом не ведет, словно и не слышит.

— Уснула, что ли?! — я тронула ее за плечо. Но вместо того, чтобы хоть как-то среагировать на мое появление, обрадоваться или огорчиться, Ника не проявила никаких эмоций, а просто-напросто… завалилась на бок. Тут уж ее нежелание разговаривать стало понятно: девушка была мертва, окончательно и бесповоротно. Ее живот кто-то вспорол — снизу доверху, так, что строение человека изнутри можно было рассмотреть во всех подробностях.

Пугаться я не стала — привыкла уже, должно быть, а просто стояла и смотрела в лицо мертвой девушки без единой мысли в голове. На фотографии из мобильного телефона Студента была именно она. Желтый свет уличного фонаря едва достигал детской площадки, но и его хватало, чтобы оставить все сомнения по этому поводу.

…Откуда-то издалека, из другого мира, до моего слуха донеслось завывание сирены. Оно неумолимо приближалось, и это заставило меня очнуться. Милиция? Только этого не хватало! Если они уже едут, значит, их кто-то вызвал. Кто-то? Да не просто кто-то, а тот, кто видел труп Ники. Если менты обнаружат меня рядом с ним… с ней… начнутся осложнения, от которых меня даже Зотов не сможет избавить. Сложностей в моей жизни и без того хватало, и я ходко потрусила прочь от детской площадки.

Короткий путь к дому пролегал через проходной двор, за которым начинались владения ГСК «Янтарь». Сразу за гаражами, примерно в десяти минутах ходьбы энергичным шагом, я оказывалась в родном дворе…

— Девушка! — окликнул меня чей-то не совсем трезвый голос. Душа немедленно опустилась в нижние конечности, и я ускорила шаг. Случайные встречи глубокой ночью в принципе не сулят ничего хорошего, а уж в моем положении — и подавно. Голос не унимался:

— Поздновато гуляете, барышня. Не страшно?

Я еще прибавила скорости, но это не принесло результатов. Спинным мозгом я ощущала, как сзади неумолимо надвигается что-то страшное.

До дома оставалось совсем немного. Парень уже не заговаривал со мной, но и не отставал. Запах алкоголя становился все сильнее… Следовало немедленно положить этому конец, и я, пугаясь собственной храбрости, гневно воскликнула:

— Отстаньте от меня, срочно! Меня муж встречает. Он, между прочим, милиционер, и вам не поздоровится, если…

Дальше все произошло быстро, но мне показалось, что время вдруг растянулось, как в замедленной съемке. Произнося свою гневную речь, я развернулась и почувствовала, как что-то горячее скользнуло по моим ребрам и впилось в живот. Точнее, не в мой собственный живот, а в подушку. Удар был довольно сильным, я не удержалась на ногах и свалилась на стылую землю. Дыша перегаром, темная глыба нависла надо мной с совершенно определенными намерениями. В ужасе я закрыла глаза и приготовилась принять мученическую смерть.

— Васька… Василиса! Куда ты пропала, черт побери?!

До этой минуты шикарный баритон Геннадия Петровича казался мне волшебным, но теперь он звучал просто божественно, а главное, где-то совсем рядом. Глыба, висевшая надо мной, грязно выругалась и скрылась в темноте зимней ночи. В боку ощущалось явственное жжение. Я провела рукой по тому месту, где зудело. Пальцы нащупали дырку в старом пальто и еще что-то липкое и крайне неприятное.

— Что это, а? — холодея от догадки, пролепетала я. Тут у гаражей появился Геннадий Петрович. В темноте я узнала его не сразу. Он беспрестанно выкрикивал мое имя.

— Он мне пальто порвал, — пожаловалась я сыщику, как только он подошел. — А еще вот…

С этими словами я протянула руку.

Геннадий Петрович, как и положено профессионалу, быстро разобрался в ситуации. Он достал мобильник, нажал какую-то кнопочку, и в его неверном голубоватом свете я разглядела на ладони собственную кровь. Увидел ее и Геннадий Петрович. Некоторое удивление вызвал у него мой выпирающий живот, однако все вопросы сыщик отложил на потом, помог мне подняться и деловито осведомился:

— Сама идти сможешь?

— Разумеется, — гордо ответила я, после чего всем своим бараньим весом рухнула на руки своему спасителю. Что он там говорил о страсти и Прекрасной Даме? Вот пусть теперь и расхлебывает. Только не думайте, что я испугалась вида собственной крови или еще чего-нибудь такого… Просто… Ну, как бы попроще объяснить? Вдруг захотелось ощутить реальное мужское плечо. Зато как было приятно путешествовать в сильных руках Геннадия Петровича!

А вот о том, что было, когда мы спустя какое-то время появились во дворе, и вспоминать не хочется.

Зотов маячил возле подъезда, причем не один, а в компании с Петрухой. Они явно выясняли отношения, отчаянно жестикулируя. Едва завидев эту сладкую парочку, я захотела свалиться в обморок по-настоящему. Издав душераздирающий стон, я крепко зажмурилась. Дальнейший ход событий воспринимался мною исключительно при помощи слуха.

— Как ты мог поддаться на ее уловки?! Ты мент или так, рядом пробегал?! — гремел верный ординарец. Мое сердце наполнилось умилением: примчаться среди ночи, наплевав на бдительную маман… Это дорогого стоит! Надо будет на досуге пересмотреть свое отношение к коллеге.

Зотов, чувствуя свою вину, робко возражал:

— Сморило меня как-то разом. Не надо было, наверное, в ванной так долго валяться…

— Ты, значит, в ванной валялся, а Васька тем временем хрен знает куда свалила! Где же твои спецы хваленые?! Кто мне говорил: «Мимо них даже муха не пролетит без визы». Господи, с кем приходится работать! Где теперь ее искать?

— Не надо никого искать, — сообщил Геннадий Петрович, подходя к подъезду. Я болталась у него на руках безвольной тряпичной куклой и сквозь ресницы наблюдала за происходящим.

Зотов с Петькой разом прекратили браниться. Они бросились навстречу сыщику, наперебой засыпая его вопросами:

— Что с ней?

— Она жива?

— Она что, беременна?! — вытаращил глаза Петруха на мой округлившийся живот. — Когда только успела? Надо же, я и не замечал… А кто отец?

— Дурак! — не удержавшись, фыркнула я и открыла глаза.

— Так я и думал! — резюмировал Петька. — Разве умный человек с тобой свяжется?

— Я имею в виду тебя.

— Меня?! — ординарец не на шутку перепугался и принялся невнятно оправдываться: — А почему сразу я-то? Вась, ведь не было же ничего! Нет, вообще-то, я не отказываюсь. Ты, главное, роди, а там разберемся. Что вы стоите, придурки?! — вдруг заорал Петька. — Она же рожает! Видите, сколько крови?! Звоните в «Скорую», а я метнусь к ней домой, вещички кое-какие соберу. Ну, халатик, тапочки, зубную щетку…

Активность друга веселила и злила одновременно. Я попробовала засмеяться, но в боку вдруг резко кольнуло, смех перешел в стон, после чего я все-таки потеряла сознание…

«Где-то я уже это видела. Дежавю, — отстраненно думала я, пролетая по знакомому коридору. — И голоса, по-моему, слышала… умирать, оказывается, так скучно!»

На этой пессимистичной ноте я решила вернуться к жизни и открыла глаза. На этот раз вместо приятных лиц медицинских работников, отягощенных клятвой Гиппократа, передо мной маячили физиономии Зотова, Петьки и где-то в отдалении — Геннадия Петровича. Колька смотрел на меня недобро, Петруха виновато, а Геннадий Петрович не смотрел вовсе. Вернее, он бросал в мою сторону озабоченные взгляды и вполголоса говорил по телефону.

— …скользнуло по ребрам. Кожу рассекло, возможно, задело мягкие ткани… Если бы не подушка… Кровотечение мы общими усилиями остановили. Что? Нет, братан, тебе этого не понять. Скажи лучше, что дальше делать? Так… Ага… Куда вставлять? Шутишь? Все, Сережа, спасибо. Нет, не приезжай, сами справимся. Тут все специалисты… — Геннадии Петрович смерил злым взглядом взволнованных бледных товарищей.

Специалист Зотов чувствовал себя главным виновником случившегося и суетился больше других. Специалист Петруха, попавший в неловкую ситуацию с моей «беременностью», упрямо прятал глаза и тоже не знал, куда деваться. Только Геннадий Петрович сохранял присутствие духа. О своем духе я не говорю — он пребывал на глубоко отрицательной отметке.

Судя по выражению лица сыщика, разбор полетов предстоял нешуточный, но ввиду моего плачевного состояния откладывался. А состояние было совсем фиговым. Раненый бок болел нестерпимо. Геннадий Петрович, как всегда, оказался прав: если бы не моя маскировка, нож, скользнув по ребрам, вспорол бы мне брюхо, и я находилась бы сейчас примерно в таком же состоянии, что и Ника.

Вспомнив об убитой девушке, я тихонько заскулила, потому что ощутила смутное чувство вины. А вдруг это именно мой звонок стал косвенной причиной ее смерти? Если бы я не назначила встречу глубокой ночью, а Ника на нее не согласилась бы, кто знает, может, она осталась бы жива?

— Что? Василь Иваныч? Болит? Где? Гена, может, все-таки вызвать «Скорую»? — бросаясь ко мне, наперебой заголосили Петька с Коляном.

— Не надо, — сморщился Гена. — Рана пустяковая. Серега посоветовал тугую повязку, по мы сделали, велел дать обезболивающее и, пардон, вставить ей свечку с успокоительным и жаропонижающим средством, название я записал. Василиса, у тебя есть требуемые медикаменты?

Я отрицательно хмыкнула. В моей аптечке обычно пусто, как в магазинах времен перестройки: кроме цитрамона, лейкопластыря и термометра, там можно обнаружить разве что горчичники с давно истекшим сроком годности. Никакими хворями серьезнее ОРЗ я отродясь не страдала, потому и не держу в доме лекарств. Геннадий Петрович укоризненно качнул головой, слегка разочарованный моей нехозяйственностью, и вопросительно посмотрел на ребят. Зотов с готовностью откликнулся:

— Ща!

С этими словами он скрылся из виду, и из коридора послышался его голос, твердо отдающий кому-то приказания. Через минуту Колька вернулся и отрапортовал:

— Все будет. Бойцы заряжены!

— Заряжены! Бойцы! Какие же это, к чертям собачьим, бойцы, если девчонку не угля дели?! Она что, агент 007 или гений маскировки?! Как можно было пропустить эту пигалицу?

Это Петруха снова дал выход своим эмоциям, которые явно не давали ему покоя. Ординарец в крайнем волнении носился по комнате, изрыгая проклятия в адрес своих друзей из милиции, а я словно бы со стороны следила за ним и прикидывала, на каком витке его голова придет в соприкосновение с висюльками от моей люстры. Это случилось на пятом заходе. Петька непонимающе уставился на висюльки, но буянить перестал. И слава богу, потому что его мелькание начало действовать на нервы. И не только мне: Зотов собрал брови в кучку, робко присел на краешек дивана, но под пристальным взглядом Петрухи немедленно отбежал в дальний угол и уже оттуда, с безопасного расстояния, потребовал:

— Делись информацией, Василиса!

Вскоре в моей кухне образовался «совет в Филях» в миниатюре. Полководцы активно обсуждали сложившуюся ситуацию, а я, как и положено разведчику, подслушивала, стараясь никак не обнаруживать своего присутствия. Иными словами, притулилась в коридорчике v стены, аккурат за поворотом, ведущим в кухню.

После того как меня подлечили — обмотали бинтами так, что дышать я могла только через раз, скормили мне две таблетки «Пенталгина» и выдали свечку (поставить ее в нужное место я вызвалась самостоятельно, а мужчин на время процедуры скромно попросила удалиться), я чувствовала себя вполне работоспособной и готовой к новым подвигам. Впрочем, моим телохранителям знать об этом было не обязательно, поэтому «совет в Филях» проходил без моего участия, но под контролем.

— Господа, — проникновенно начал Геннадий Петрович. Голос его звучал скорбно и торжественно одновременно. — Несмотря на предпринятые меры безопасности, Васька попала в беду. Словом, мы обоср…

— Я в ванной… Разморило… — поспешно перебил его Зотов.

— Да пошел ты, опер недоделанный! — взорвался обычно сдержанный ординарец. Стало ясно, что почетное звание добровольного друга милиционеров для него уже неактуально, а вера в правоохранительные органы подорвана окончательно и бесповоротно.

— Все заткнулись! — рявкнул Геннадии Петрович. Я в испуге присела в своем закутке, парни резко умолкли. Вне всяких сомнении, сыщик умел убеждать. — Кто прав, кто виноват, разбираться будем после.

«Угу, — охотно согласилась я. — После того как меня все-таки добьют. Скорее бы уж, честное слово! Все нервы измотали!»

— Что по трупам, Коля?

— Новых пока нет, — ворчливо отозвался Зотов.

— И то слава богу.

— Да что вы все о трупах?! — встрял Петруха. — О живых надо думать, о Ваське, к примеру. На нее уже третий раз покушались! Причем уже не маскировали покушение под несчастный случай. Это значит, что время Охотника поджимает. Он, похоже, от Василисы не отстанет, пока не добьет. Мы не должны этого допустить! Надо что-то делать!

«Умница, Петенька, — тепло подумала я, — золотой души человек, настоящий друг. Вы уж, господа, постарайтесь что-нибудь придумать, чтобы меня спасти. Четвертого покушения я не переживу. Даже если оно не удастся, я сама скончаюсь».

— Ничего нового мы не изобретем, — сообщил Зотов. — Будем придерживаться первоначального плана.

«Это какого?» — озадачилась я, а Геннадий Петрович, словно прочитав мои мысли, с усмешкой спросил:

— Это какого? Не спускать с нее глаз, что ни? Установить наблюдение? Так вроде мы уже пробовали. И к чему это привело?

«Вот именно, — мысленно поддакнула я. — Вы уж, Геннадий Петрович, вразумите их».

После непродолжительного молчания сыщик предложил свой план. Он не очень сильно отличался от предыдущего, только исполнитель менялся. Роль моего телохранителя намеревался исполнять сам Геннадий Петрович. Петьке предлагалось вернуться к маман, а Зотову, как не оправдавшему доверие, был вынесен строгий выговор, поле чего ему позволили отбыть восвояси. Колька ушел злой как черт, обещая как следует прочистить мозги своим наблюдателям. К тому моменту я уже лежала в кроватке и усердно делала вид, что крепко сплю.

Когда все ушли, Геннадий Петрович неслышно вошел в комнату, склонился надо мной и долго и пристально разглядывал. Надо ли говорить, что дышала я взволнованно, стараясь унять бешеное сердцебиение.

— Спит, как ангелочек, — глубоко вздохнул Геннадий Петрович через пару минут, а потом вдруг загадочно молвил: — Даже жалко…

Сказав это, он вышел, я же осталась наедине со своими трепетными мыслями. Чего это ему жалко? Что я сплю? Если уж ему так приспичило, мог бы разбудить меня страстным поцелуем. Инструкция по применению такою поцелуя самым подробным образом описана еще А.С. Пушкиным. Но, должно быть, сыщик решил, что мое моральное и физическое состояние далеко от совершенства, и по этой причине он с явным сожалением (или мне так показалось?) меня покинул.

После такой мизансцены уснуть уже не представлялось возможным. Смятение вдруг овладело мною со страшной силой. Кажется, даже температура поднялась, невзирая на поставленную свечку. То жар, то холод накрывали меня с четкой периодичностью: когда я думала о том, что Геннадий Петрович имел в виду нечто не относящееся к разделу чувства, озноб поднимал даже мои коротко остриженные волосы. Когда же вспоминались интонации, прозвучавшие в голосе Геннадия Петровича сомнений во взаимности этих чувств не оставалось. И тогда температура вдруг подскакивала до максимума.

Промаявшись подобным образом довольно долгое время, я решилась: встала и, повторяя шепотом имя любимого, словно лунатик, двинулась в сторону кухни. Именно там Геннадий Петрович занял раскладушку, доставшуюся ему по наследству от Кольки Зотова.

Тут неожиданно зазвонил городской телефон. С сильно бьющимся сердцем я бросилась обратно в кровать. Геннадий Петрович ответил, и по первым же фразам стало ясно: на проводе Зотов. Уверена: он терзался чувством мины и пытался сделать вид, что контролирует ситуацию. Сыщик коротко доложил обстановку: дескать, я, утомленная жизнью в целом и покушениями в частности, сладко сплю, а сам он, как и положено телохранителю, охраняет мой сон и преданно бдит.

Я лежала в кровати и отчаянно злилась на Кольку.

«В кои-то веки собралась личную жизнь обустроить, — распаляла я себя, — так ведь нет! И тут родная милиция вмешалась. Почему бы им не заниматься своими прямыми обязанностями? Ловить преступников, к примеру. Впрочем, я давно поняла, что милиционеры гораздо охотнее выходят на след преступника, чем на него самого. А как бы все складно могло получиться: я люблю Геннадия Петровича, он меня любит… Сегодня, может быть, единственный наш шанс объясниться»!

Я разозлилась до такой степени, что готова была накатать гневное письмо министру внутренних дел о вопиющих безобразиях, творящихся в его ведомстве. Впрочем, это можно сделать и завтра, а сейчас следует повторить попытку сближения с объектом.

Придав физиономии выражение легкою романтического флера, я уже сделала было робкий шаг навстречу своему светлому семейному будущему, как на прикроватной тумбочке завибрировал мой мобильник. Романтический налет с меня как ветром сдуло. На экранчике телефона обозначился номер ординарца.

Не сдержавшись, я грязно выругалась в ею адрес, но на звонок ответила.

— Вася, ты как там? Спишь? — шепотом поинтересовался Петька и, не дожидаясь ответа, авторитетно заявил: — Это правильно. В твоем состоянии сон — первейшее лекарство. Тебе теперь нужно сил набираться, чтоб, значит, к новой жизни возрождаться…

Ситуация напоминала анекдот, когда муж будит жену среди ночи и заботливо сообщает: дорогая, срочно проснись, ты забыла выпить снотворное! Наставления Петрухи пришлись кстати, я как раз и собиралась именно этим заняться, о чем с раздражением сообщила Петьке.

— И что вы все ко мне пристали, как банный лист к заднице?! — страстно шипела я.

От таких эмоций с моей стороны, да еще среди ночи, Петруха слегка прибалдел:

— Ты что такая злая? Костяную ногу ломит? К дождю, наверное…

— Дурак ты, Петя. Я давно об этом догадывалась, а теперь вот убедилась. Ты на часы смотрел, премудрый ты мой?

— Нет, а что такое?

— Да ничего особенного! Просто сейчас половина третьего ночи. Или утра, как тебе угодно. И именно в эту минуту я собралась выйти замуж!

Ничего не ответил Петька, лишь хвостом по воде плеснул. То есть отключился. Я снова (в который раз!) настроилась на романтический лад и пошла соблазнять Геннадия Петровича.

— …Ты что творишь, а?! — я в первый раз услышала жесткие, даже жестокие нотки в голосе сыщика, оттого замерла на месте как вкопанная. Кажется, и на этот раз моя семейная жизнь не сложится! — Сколько можно с одним клиентом работать? Все сроки уже вышли. А может, тебе деньги не нужны? Так скажи, мы быстро найдем тебе замену. Природа, знаешь ли, не терпит пустоты, поэтому на место одного дурака всегда приходит другой. Что? Слушай, ты по жизни такой дурак или просто сегодня что-то праздновал? Значит, так, мои миленький. Дело должно быть сделано… — какое-то время Геннадий Петрович слушал неведомого собеседника. Я стояла ни жива ни мертва, боясь обнаружить свое присутствие неосторожным движением. — Нет, ты сам ввязался в эту игру! Так что теперь и выкручивайся сам. Я, если помнишь, всеми силами пытался тебя отговорить. И запомни: только по одной причине я даю тебе два часа. Постарайся использовать их с толком. Помогать я тебе не буду, но и мешать не стану. Не успеешь — считай себя почетным членом крематория. Правила одинаковы для всех, и для тебя в том числе. Кстати, свою физиономию ты уже засветил. Ума не приложу, как тебя еще не обнаружили… Да, везет, наверное. Все, от меня подсказок больше не жди.

Разговор с загадочным собеседником, судя по всему, был окончен. Я слышала, как Геннадий Петрович ходит по кухне: вот он налил воду прямо из-под крана, потом присел на раскладушку. Под его весом она жалобно пискнула. Сыщику это не понравилось.

— Черт! — негромко выругался он. — Рухлядь какая…

Я обиделась. Какая ж это рухлядь? Ей всего-то около пяти лет! Между прочим, мой папка, когда меня навещает, остается очень ею доволен. Да и Колька Зотов никаких замечаний в адрес раскладушки не высказывал.

Впрочем, это обеспокоило меня меньше всего. Как-то не понравился мне разговор Геннадия Петровича! Не понравился, и все тут! Особенно насторожила фраза о подсказках. Можно допустить, конечно, что Геннадий Петрович, глава детективного агентства, воспитывает своих подчиненных…

«Разумеется, так и есть, — убеждала я саму себя, продолжая жаться к прохладной стене в коридоре. — Он ведь начальник, вроде нашего Вик Вика. Вправляет мозги очередному своему детективу. Ну и что, что обмолвился о какой-то подсказке? Просто у меня из-за всей этой охоты немного поехала крыша, только и всего. Я скоро собственного ординарца начну подозревать. Да что ординарца! Себя в зеркале стану бояться…»

— Василиса, — голос Геннадия Петровича, неожиданно раздавшийся в непосредственной близости, заставил меня вздрогнуть. Я подняла глаза на сыщика. Красивый он мужик все-таки! Только сейчас он выглядел озабоченным и смотрел на меня с ласковым сочувствием. — Ты что тут делаешь?

«Вообще-то, я шла за вас замуж», — мысленно призналась я, а вслух виновато произнесла:

— Мне надо в туалет.

— A-а… Ну, иди. А потом, когда вернешься, я расскажу тебе сказку. Тебе ведь в детстве рассказывали сказки, чтобы ты уснула?

Сидя на унитазе, я пыталась привести мысли в порядок. Получалось не очень. Да и как можно сосредоточиться, когда обладаешь только обрывочными сведениями, а в голове — полный бардак? Волновало и обещание Геннадия Петровича рассказать сказку. Что, интересно, он имел в виду?

В бесплодных терзаниях я провела в туалете полчаса. Задерживаться дольше в этом заведении было уже неприлично — сыщик мог подумать невесть что, поэтому я, вздохнув пару раз, вернулась в комнату.

Геннадий Петрович сидел в кресле с закрытыми глазами и, казалось, дремал. Но стоило мне войти, как он открыл глаза, улыбнулся сногсшибательной улыбкой, от которой у меня сладко заныло сердце, и озабоченно осведомился:

— Сама уляжешься или тебе помочь?

Вопрос прозвучал несколько двусмысленно. Я смутилась, покраснела, тут же разозлилась на себя за это и со всей возможной прытью, на которую только была способна в нынешнем своем положении, нырнула в кровать. Только там, натянув одеяло по самый подбородок, я почувствовала себя относительно спокойно. Хотя о каком спокойствии может идти речь, когда рядом такой мужчина?!

— Итак, сказка, — задушевно начал Геннадий Петрович, усаживаясь на пол рядом с кроватью. При этом он нахально запустил руку под одеяло, нащупал мою ногу, сграбастал ее и принялся легонько поглаживать. Ощущения были приятными, оттого, должно быть, начало сказки я слушала крайне невнимательно, гадая, ограничится ли он моей ногой или предпримет более активные действия? Однако выше лодыжек рука сыщика не поднималась. С одной стороны, я была слегка разочарована этим фактом, а с другой — получила прекрасную возможность сосредоточиться, наконец, на сказке.

Геннадий Петрович оказался тем еще Андерсеном! Он очень увлекательно интертре-пи… прети… Черт, его рука все-таки мешает нормально формулировать свои мысли. Короче говоря, сыщик излагал свою версию сказки про Чиполлино, щедро добавляя в нее элементы русского народного фольклора:

— …и послал отец-луковка своих сыновей…

— Послал? Куда? — осмелилась я подать голос из-под одеяла.

— На поиски смысла жизни, — охотно пояснил Геннадий Петрович, явно польщенный вниманием слушателя. — Ну, а заодно велел и денег заработать. Дескать, королевство в упадок пришло: воинской братве жалованье платить нечем, а без жалованья они отказываются рубежи охранять, дворец давно евроремонта требует, а маменьке срочно операция нужна. В мозгах ее луковых что-то замкнуло. Себя не помнит, детей не узнает, а папу-луковицу и вовсе вредителем мнит. Сидит маменька в своей неремонтированной каморке и какие-то картинки малюет. Из жизни овощей… Дети прониклись родительскими проблемами и отправились на поиски смысла жизни и денег. Да только не все детки оказались покорными родительской воле. Ну, в семье не без урода!

Один братец-луковка непутевым сделался. Женился на какой-то… морковке, ребенка родил несуразного…

Тут Геннадий Петрович скорбно качнул красивой головой и крепко задумался, вернее, опечалился. Жизнь овощей, похоже, крепко его волновала. Я осторожно заметила:

— А дальше?

— Что? А-а… — Геннадий Петрович вскочил и взволнованно забегал по комнате, изредка бросая взгляд на часы. Я недолго наблюдала за ним, а потом попросила:

— Не отвлекайтесь, — при этом моя нога нахально вылезла из-под одеяла.

— Да, извини, Василь Иваныч. На чем я остановился?

— На ребенке.

— Ребенок. Да-а… Этот самый непутевый братец-луковка в детстве переболел свинкой, и своих детей у него быть не могло. Даже от морковки. Естественно, ни папенька, ни маменька ему об этом не сообщили, поэтому, когда в этом нелепом браке родился долгожданный сын, по умолчанию все считали его сыном морковки и младшего Чипполино. Однако вскоре Чипполино-младший стал врачом и по мере приобретения опыта стал понимать, что никак не может быть отцом собственною ребенка…

Геннадий Петрович продолжал повествование, увлекаясь все больше, а мне его сказка нравилась все меньше, потому, наверное, что я мало что в ней понимала, и это было неприятно: дурой я себя отродясь не считала. Натянув одеяло до бровей, я пыталась сосредоточиться, но жизнь овощей запуталась до такой степени, что сам черт в ней не разобрался бы. Пришлось оставить попытки, раз они все равно результатов не приносили. Наверное, моим сотрясенным мозгам требовался отдых. Эта идея мне понравилась, к тому же Геннадий Петрович продолжал наглаживать мою ногу. Границ приличия он не переходил (к счастью или к сожалению, я пока не разобралась), а сам массаж успокаивал и расслаблял. Неудержимо клонило в сон. Скорее всего, я уснула бы, убаюканная малопонятной сказкой, но тут во входную дверь тихонько постучали. Геннадий Петрович прервался на полуслове, я дернулась под одеялом, словно от удара током, и испуганно пропищала:

— Кто это?

В моей раненой голове сразу же образовалось столпотворение версий.

«Это наверняка Петька, — решила я, но тут же себе возразила: — Нет, это точно не он! Во-первых, из-за маман. Во-вторых, у него есть ключи от моей квартиры, а в-третьих, чего бы ему тащиться ко мне среди ночи, раз мы недавно говорили по телефону и я недвусмысленно ему намекнула о своих матримониальных планах. На глупого влюбленного мавра он не похож, стало быть, мешать этим планам из ревности у него резона нет. Может, Зотов? Терзаемый страшными угрызениями совести, он решил, что Геннадий Петрович доверия не заслуживает, и, не вняв заверениям сыщика, решил лично убедиться в моей безопасности. Тоже не вариант — с чего бы Зотову не доверять Геннадию Петровичу?»

Все эти мысли мгновенно промелькнули в моем мозгу. Не найдя подходящего объяснения позднему визиту неизвестного гостя, я вознамерилась было свалиться в обморок, но не преуспела, еще больше перепугалась и повторила:

— Кто это?

По лицу Геннадия Петровича было не заметно, что он удивлен или напуган. Наоборот, в глазах его засветилось плохо скрываемое торжество, и смотрел он на меня с сочувствием. В дверь снова поскреблись. Слабо надеясь на положительную реакцию сыщика, я робко предложила:

— Давайте Кольке позвоним. Или в милицию…

— Обязательно позвоним, — успокоил меня Геннадий Петрович, но как-то неубедительно, после чего, испустив глубокий вздох сожаления, произнес: — Извини, солнце мое, это для твоего же блага…

С этими словами Мужчина Моей Мечты двинул меня по шее, и я вырубилась.

Сколько времени мне довелось пребывать в беспамятстве, судить не берусь. Когда я очнулась, ощущение движения подсказало, что меня куда-то везут на машине, при этом на глаза давит тугая повязка, а руки крепко связаны за спиной. От неудобной позы все тело затекло, к тому же нестерпимо хотелось в туалет. Однако обнародовать свое возвращение к жизни я на всякий случай не стала. Пусть глаза у меня завязаны, но уши-то действуют! Но, как я ни напрягала органы слуха, услышать ничего не удалось — по той простой причине, что мои похитители не обмолвились ни словом. Ожидая от жизни самого худшего, я принялась рассуждать по возможности здраво. Выходило как-то очень уж мрачно и печально. И печаль эта не оставляла никаких надежд на светлое будущее. Ясно одно: Охотник, наконец, нашел свою жертву, а Геннадий Петрович оказался казачком засланным. Сомнений в этом не оставалось, хотя бы потому, что он собственноручно двинул меня по шее. Это, конечно, нехорошо, но больше пострадало мое женское самолюбие: как я могла принять такого подлеца за Мужчину Моей Мечты?! Видно, права народная молва, утверждающая, что любовь зла. Ну, ладно, у меня башню снесло от одного только вида Геннадия Петровича. Но Петька?! Он-то как не разглядел коварного злодея под маской друга? Впрочем, справедливости ради отмечу, что ординарец сыщика невзлюбил с первого взгляда. Мне бы прислушаться к мнению доброго приятеля, но тогда я списала его мнение на сексуальный экстаз от прелестей секретарши Зиночки. К сожалению, правота ординарца открылась слишком поздно: я связана, хочу в туалет, и, кажется, Охотник на этот раз завершит свою миссию.

— Батя, а ты не переусердствовал? — молодой голос звучал чуть встревоженно. — Что-то она долго в себя не приходит…

— Все нормально, — без намека на волнение произнес знакомый баритон. Еще вчера он звучал привлекательно, а теперь вызывал лишь отвращение. — Умение на время нейтрализовать жертву у меня доведено до совершенства. Ты забыл, где я полжизни прослужил?

— Не забыл. Как не забыл и то, что тебя уволили из организации за превышение служебных полномочий. Ты убил свидетеля, помнишь?

— Не надо, сын, напоминать то, о чем я хочу забыть, — проворчал Геннадий Петрович. — Этот, как ты говоришь, свидетель был моим агентом и очень много знал. Чересчур много. А знания значительно укорачивают жизнь.

«Это точно», — отстраненно отметила я. Разговор Геннадия Петровича и его… сына?.. меня увлек, однако ясности в сложившуюся ситуацию не внес. Наоборот, еще больше все запутал.

— Все-таки она подозрительно долго в обмороке пребывает, — не унимался молодой.

— Так ведь у нее голова уже стукнутая. Возможно, сказалась старая травма, поэтому ее хрупкий девичий организм до сих пор находится в бессознательном состоянии.

Где-то впереди послышалось легкое шевеление. На всякий случай я затаила дыхание. Обнаруживать присутствие сознания в родном теле не хотелось, это могло помешать получению ценной информации.

— Жива…

Должно быть, Геннадий Петрович какое-то время пристально меня разглядывал. Видеть этого я не могла, но по волне дорогого одеколона догадаться об этом было несложно. Я вознамерилась и дальше валять дурака, но организм решительно не согласился с моими планами, подал сигнал, который не подлежал двоякому толкованию, и я страстно застонала.

Мои мучители несказанно обрадовались.

— Здравствуй, Василь Иваныч! — радостно поприветствовал меня Геннадий Петрович. — А то я уж засомневался: не переборщил ли ненароком? Сила-то у меня на здорового мужика рассчитана.

— Ничего, переживу, — успокоила я сыщика и его… м-м… наверное, все-таки сына, а по совместительству — сообщника. Впрочем, это лишь мои персональные выводы. На самом деле все могло обстоять иначе…

— Вот и я говорил Арсению, что ты переживешь, — согласился Геннадий Петрович. — Ты вообще на редкость живучая.

— И вас это, кажется, расстраивает?

— Меня лично — нет. Наоборот, я искренне рад… — лица сыщика я не видела, но, судя по тону, радость его и в самом деле не знала границ. — Ты мне симпатична.

— Угу, охотно верю. Только как быть с жизненным опытом?

— Что? — не понял сыщик.

— Я говорю, куда его девать? Он мне недвусмысленно намекает, что чаще всего под раздачу попадают именно симпатичные особы.

Арсений, так, кажется, Геннадий Петрович назвал своего спутника, заржал.

— Засунь свой опыт знаешь куда?

— Знаю, — поспешно согласилась я, решив не злить своих похитителей. Кто знает, что у них на уме? Коварство их планов было несомненным, но вдруг моя покладистость сослужит добрую службу и меня убьют быстро? В том, что меня везут убивать, я уже не сомневалась.

— Сеня, не груби тете. Она хорошая, нервная только, — ласково посоветовал Геннадий Петрович. Мне бы воспользоваться ситуацией, пустить жалостливую слезу, но в меня словно черт вселился: я здорово разозлилась и вдруг перестала бояться. Что уж там бояться, когда жить осталось считаные минуты!

— Сеня, как я поняла, и есть сын морковки и младшего Чипполино, которому не повезло со здоровьем? На самом деле отцом этого гибрида является другой братец-луковка?

Сеня опешил:

— Что она такое несет?

— Говорю же, стукнутая она, — с печалью и голосе напомнил Геннадий Петрович. — Будь ты ловчее, Арсений, девушка сейчас бы не мучилась.

Какое-то время в салоне машины слышалось только гудение двигателя. Арсений молчал, молчал и Геннадий Петрович, а уж я — и подавно. О чем думали мои спутники, я не знала. Я пыталась изобрести план собственного спасения, хотя в моем положении это было крайне затруднительно. Но надежда умирает последней!

— Мне в туалет надо, — поделилась я сокровенным.

— Обойдешься, — зло бросил Арсений, раздосадованный упреком Геннадия Петровича.

— Как знаешь, — равнодушно заметила я. — Только существует вполне реальный шанс, что я оскверню обивку, а она, кажется, не дешевая.

— Что, так приспичило? — сочувственно осведомился сыщик.

— Ага. У меня это..; ну, медвежья болезнь. На нервной почве диарея случается. Впрочем, не хотите, как хотите. Мне, конечно, неловко, но придется справлять нужду прямо здесь. Извините, джентльмены, но бороться с потребностями организма уже нет сил.

Словно в подтверждение сказанного, мой живот угрожающе заурчал, но вовсе не по той причине, которую я назвала двум джентльменам. Хотя какие они джентльмены, если везут больную юную леди невесть куда в совершенно непотребном состоянии? Со скрученными руками и завязанными глазами. А живот у меня урчал по причине банального голода.

— Останови машину, Арсений, — велел Геннадий Петрович, впечатлившись демонстрацией моих возможностей, — и помоги девушке.

— Что?! — возмутился гибрид морковки и луковки.

— Останови машину и помоги девушке, — терпеливо повторил сыщик, в голосе его слышалась явная угроза. Арсений ее уловил, послушно притормозил и не слишком вежливо извлек меня из машины. Не джентльмен, одним словом.

На улице заметно похолодало, что для нынешней зимы являлось небывалой редкостью. Морозную аномалию я ощутила собственной шкурой: из дома меня вывезли в легкой шелковой пижаме и коротеньком халатике. Я ощущала себя Зоей Космодемьянской: босиком по стылой земле, в пижаме, со скрученными за спиной руками и повязкой на глазах — то еще удовольствие! Не хватает только деревянной таблички на шее с корявой надписью: «партизан». Проникшись духом легендарной комсомолки, я нахально заявила:

— Штаны сам с меня снимешь?

— Может, тебе еще и задницу вытереть? — прошипел Арсений, на что я согласно кивнула:

— Скорее всего, придется. У меня же руки связаны. Так что приступай, Луковка!

Арсений грязно выругался, после чего попытался стянуть с меня пижамные брюки. Разумеется, мне это не понравилось, и я громко заверещала. На визг откликнулся Геннадий Петрович.

— Что там, Арсений? — крикнул он. Судя по тому, как смело вели себя похитители, сознательных граждан поблизости не наблюдалось, иначе с чего бы им рисковать?

— Я начал штаны с нее снимать, а она орет, — пожаловался Арсений.

В ответ раздался взрыв хохота, после чего Геннадий Петрович милостиво разрешил:

— Развяжи ее, но далеко от себя не отпускай. Впрочем, она девочка умная, глупостей делать не станет. Да и не до того ей. Побудь поблизости.

Маленькая победа меня взбодрила. «Конечно, умная, — думала я, пока Арсений возился с веревкой. — Сейчас вот возьму и убегу! Как Колобок, который и от бабушки ушел, и от дедушки ушел. Правда, лисичка его все-таки слопала. Но на то она и лисичка, а я все-таки не Колобок. У него все тело было одной головой, только вот ума в ней не шибко много было. А у меня головушка хоть и сотрясенная, но все же способность соображать не утратила».

— Только без выкрутасов, — грозно предупредил Арсений. Руки были свободны. Я немного ими потрясла, восстанавливая кровообращение, после чего ловко сорвала с глаз повязку и огляделась.

Как я и предполагала, мы находились за городом. По обочинам пустынного шоссе произрастал хиленький лесочек, а вдоль дороги свечками торчали фонари, которые горели не подряд, в лучшем случае — через один. Тут мой взгляд уперся в Арсения. Хоть и темно было, но я смогла в нем признать мрачного парня, пившего пиво вместе с убитым Андреем в «Подводной лодке». Сеня хмурился, смотрел недобро, а я нагло ухмылялась, поражаясь собственной храбрости, но в глубине души трусила отчаянно. Ведь ему ничего не стоило взять и прихлопнуть меня немедленно, прямо здесь. И никто потом не найдет мой хладный труп. Разве только весной, когда начнется сезон пикников и в лес потянутся туристы.

Впрочем, у Геннадия Петровича и Арсения на мой счет имелись какие-то свои планы, мне неведомые.

— Зачем повязку сняла? — мрачно спросил Арсений, глядя на меня исподлобья.

— А ты пробовал нужду справлять с закрытыми глазами? — в свою очередь поинтересовалась я. — Да не бойся, Сеня! Куда я денусь в таком виде?

— Я и не боюсь. Деваться тебе и в самом деле некуда — до ближайшей деревни километров двадцать. Но на всякий случай знай, у меня есть одна штучка… — с этими словами Арсений полез в карман джинсов, а я с интересом наблюдала за его неторопливыми движениями, прикидывая, что это у него в штанах за штучка, и потихоньку начинала замерзать. Я все-таки не Порфирий Иванов: зимний холод, пусть и не лютый, для моего организма противопоказан.

Наконец, Арсений извлек загадочную штучку из штанов. Ею оказался обычный пистолет. Вид оружия меня впечатлил, но не настолько, чтобы заставить отказаться от своих планов.

— Ты отвернешься или предпочитаешь наблюдать? — поинтересовалась я, хватаясь за пижамные брюки.

Арсений хмыкнул, но отвернулся и даже отошел на несколько шагов. Я села на корточки и принялась осматривать землю в поисках какого-нибудь подходящего предмета потяжелее. Он вскоре нашелся. Вот этот симпатичный камушек подойдет. Взвесив его на ладони, я убедилась, что камень достаточно тяжелый.

— Ты скоро? — через плечо спросил Арсений.

— Уже, — обрадовала я его, после чего размахнулась и с удовольствием опустила камень на головушку Сене. Что-то хрустнуло, парень хрюкнул, вроде бы даже удивился, но возмущаться не стал, а плавно опустился на землю.

— Отдохни пока, — посоветовала я Арсению. Он не возражал и, кажется, был рад возможности отдохнуть от дел неправедных. Прихватив пистолет, я направилась к машине. Геннадий Петрович уже начал проявлять нетерпение и даже вышел мне навстречу. Он быстро сообразил, что ситуация вышла из-под контроля и теперь развивается не по его сценарию. Пистолет в моей руке убедил Геннадия Петровича в правильности его предположений.

— Где Арсений? — задал разумный вопрос сыщик.

— Сынок ваш? — проявила я смекалку, чем невероятно расстроила Геннадия Петровича. Он вдруг зарычал и сделал шаг в мою сторону. Мне это не понравилось: кто знает, что у него на уме? Я без лишних церемоний нацелилась прямо в живот Геннадию Петровичу. То есть это мне показалось, что в живот, а сыщик почему-то скрестил руки в паху и зло произнес:

— Опусти волыну! Оружие — детям не игрушка.

— А кто сказал, что я играю? — пожала я плечами, но пистолет не убрала.

— Не шути, девочка, он может выстрелить.

— Может. Я даже уверена, что это случится, если вы не отдадите мне ключи от машины. Стрелок я неважный, да и пуля, как известно, дура. Так что не советую испытывать судьбу.

— Ты знаешь, что здорово рискуешь, девочка? — усмехнулся Геннадий Петрович.

— А я вообще рисковая девушка. Ключи, ну? — для убедительности я потрясла пистолетом, там что-то щелкнуло, и он сам собой выстрелил.

Я взвизгнула, а Геннадий Петрович почему-то сложился пополам и принялся злобно материться. Его виртуозное владение ненормативной лексикой впечатлило бы даже матерого прораба, а меня смутило до крайности. Однако и убедило в том, что рана не смертельна — тяжело раненный человек не может так душевно выражаться. Дождавшись паузы, я еще раз напомнила Геннадию Петровичу о ключах.

— Они в машине, — прорычал Геннадий Петрович. — Ты не сказала, где Арсений.

— Ах, извините. Метрах в ста отсюда. У него голова как-то внезапно разболелась, и он прилег отдохнуть. Вы сможете его проведать, как только закончите свое выступление, — с этими словами я поспешила укрыться в теплом салоне автомобиля: я уже основательно замерзла, да и задерживаться тут дольше мне не хотелось.

— Мы еще встретимся! — с угрозой пообещал Геннадий Петрович, на что я резонно заметила:

— Не в этой жизни, — и, махнув дяде ручкой, покинула сыщика.

Куда ехать, а главное, как, я не имела понятия. С машиной управляться я более или менее умею, спасибо Петьке, дал несколько уроков вождения. Но, к сожалению, скорее — менее. Держаться за руль и переключать скорость я могу, а вот правил дорожного движения не знаю, разве только сигналы светофора. Но тут светофоров нигде не было. Но и других машин — тоже. Я ехала по пустынной дороге, дрожала крупной дрожью и тихонько скулила. Сказывалось состояние постоянного стресса, в котором я пребывала последние несколько дней.

— Надо остановиться и привести нервы в порядок, иначе быть беде. Не стоит погибать, когда удалось так счастливо избежать очередного покушения! — посоветовала я себе и подивилась разумности совета. Погони опасаться не стоило: раненый Геннадий Петрович вряд ли сможет передвигаться быстро и без посторонней помощи. Арсений в этом деле ему не помощник — очень уж громко хрустнула голова парня! Успокоив себя подобным образом, я съехала на обочину, несколько раз судорожно всхлипнула, после чего уронила голову на руль и горько разрыдалась.

Так прошло минут двадцать. Слезы принесли некоторое облегчение, но успокоения в душу не вселили. Я одна, в чужой машине, в пижаме, босиком, и не знаю, куда ехать. В лучшем случае, меня примут за сумасшедшую, а в худшем — сдадут в ближайшее отделение милиции. Хм, а это мысль! Может, мне самой сдаться? Доеду до первого же поста ГИБДД и сдамся в руки органов, попробую толково им все рассказать, глядишь, стражи порядка проникнутся и помогут мне.

— Знать бы еще, где этот пост, — проворчала я. Страшно хотелось курить. Вспомнив, что, когда меня везли с завязанными глазами на заднем сиденье, кто-то из мужчин курил, я решила проверить бардачок — вдруг там обнаружатся сигареты?

Сигареты обнаружились, а вместе с ними — и сотовый телефон. Тот самый, с которого начались все мои злоключения. Порадовавшись про себя и моля Бога, чтобы батарейка не оказалась разряженной, а на счету имелось бы достаточно средств для звонка, я его включила. Удача явно была на моей стороне — мобильник работал. В волнении я не сразу вспомнила номер трубки ординарца. В конце концов, Петька ответил. При первых же звуках его голоса мне снова захотелось расплакаться, но невероятным усилием воли я сдержала слезы и с дрожью в голосе позвала:

— Петенька…

— Васька! — дурниной заорал Петруха, пришлось даже отстранить трубку от уха, чтобы ко всем моим хворям не добавилась еще и глухота. — Ты где, Василиса?! Что случилось?! Тебя в розыск объявили, Зотов рвет и мечет!

— Съел что-нибудь, наверное, вот и рвет! — даже в таком плачевном состоянии души и тела у меня нашлись силы для шутки.

— Васька, — немного сбавив обороты, снова заговорил ординарец, — с тобой все в порядке? Где Геннадий?

— Со мной все нормально, если не считать, что я сижу в чужой машине в пижаме и босиком и понятия не имею, где нахожусь. Геннадию повезло меньше, как и его сыну. Арсению я проломила голову, а сыщика подстрелила.

В трубке что-то грохнуло. Только бы Петька не свалил сказанное мною на последствия сотрясения мозга! Прозвучало все это так, словно я не хрупкая раненая девушка, а киллер-профессионал, но ведь я же сказала правду! Должно быть, Петька все-таки не поверил. Когда он снова смог говорить, первыми словами его были:

— Бывает. А машина чья? Почему ты в пижаме?

Мысленно пожелав себе терпения, я объяснила:

— Машина Геннадия Петровича или Арсения, точно не знаю, а в пижаме я потому, что он ночью двинул меня по шее, я потеряла сознание и больше ничего не помню. Очнулась уже за городом. Чудом удалось сбежать от них, вернее, не совсем чудом, а путем проведения хитроумной операции по собственному освобождению. Они хотели меня убить! А главное, Петя, мне удалось узнать, что Охотник на самом деле — сын Геннадия! Слушай, Петь, давай я тебе все объясню потом, а сейчас начни что-нибудь делать.

— Я перезвоню, — пообещал Петруха. — Свяжусь с Колькой и перезвоню, а ты, Василь Иваныч, поезжай потихоньку куда-нибудь.

— Куда? Я же не знаю, где нахожусь, — напомнила я.

— Неважно. Любая дорога куда-нибудь ведет. — Тут Петька повторил мою собственную мысль: — Если увидишь на дороге гаишников или пост ГИБДД, тормози, поняла?

— Надо же, мы еще и мыслим одинаково!

— Что?

— Эх, если бы не ты, Петька, мы с тобой были бы идеальной парой!

Молчание ординарца говорило о том, что он ни хрена не понял. Возможно, он уже давно отказался от всяких попыток меня понять, по этому, печально вздохнув, напутствовал:

— Ну, с богом, Васька. Не гони только — Шумахер из тебя никудышный.

— Сам ведь учил, — заметила я, слегка обидевшись, хотя что на правду обижаться?

— Учил, да, видать, не доучил. Нет, вообще-то ты нормально водишь. Только один недостаток есть у тебя…

— Какой?

— Путаешь педали «тормоз» и «газ», — не дожидаясь моего ответа, который наверняка бы его расстроил, Петька отключился.

— Сам ты тормоз! — проворчала я, осторожно трогаясь с места. Совету ординарца не торопиться я последовала. Ехала не быстро, внимательно следила за дорогой и постепенно обретала душевное равновесие. Очень тому способствовали две сигареты, выкуренные одна за другой, и тот факт, что я наконец согрелась. Где-то внутри неожиданно появилось слабое ощущение счастья.

«Кажется, жизнь налаживается», — осторожно порадовалась я про себя и потянулась за очередной, третьей по счету сигаретой. Но тут мой взгляд случайно упал на зеркало заднего вида. Там отчетливо были видны два желтых глаза, вне всяких сомнений, принадлежавших какому-то автомобилю. Я сразу решила, что это настоящая погоня, и гонятся именно за мной. Должно быть, Геннадий Петрович пришел в себя, оказал первую помощь Арсению, тормознул какую-нибудь тачку, сочинил для водителя очередную сказку (в этом деле он мастер!), и теперь вся эта компания страстно жаждет моей крови. А может, это вовсе и не Геннадий Петрович? «Может, — вступило в свои права подсознание, — но если это он, тебе хана». Спорить с собственным внутренним голосом — бесполезное занятие. И стоило ли брать грех на душу и мочить двух человек? Ох, неужели мои злоключения еще не закончились?

— За что все это, Господи? — прохныкала я, на мгновение воздев очи к светлеющему небу. Господь не ответил. Занят, наверное, более важными делами. Оно и понятно: просящих-то много, а он один. Работает в авральном режиме, и мой вопрос ему по барабану. Хотя, по идее, спасать паству свою — его прямая обязанность.

— Ну, погоди! — погрозила я кулачком небу, после чего, злясь на весь свет, решила действовать самостоятельно.

Я внимательно посмотрела на педали под ногами и попыталась вспомнить: ху из ху. Училась я мастерству вождения на старом Петькином «кабриолете» выпуска 1974 года, снабженного пугающим клеймом «Сделано в СССР». А сейчас я восседала в шикарном «Лексусе», где педали отличались от «жигулевских» примерно так же, как здоровая лошадь от больного пони. Средняя педалька обладала внушительными габаритами, явно рассчитанными на мужскую ногу в ботинке пятьдесят первого размера. Обе мои босые ступни размещались на ней с комфортом, и даже еще место оставалось. Педали слева и справа тоже были крупнее привычных отечественных. Ну, ничего: Петька уверял, что назначение педалей во всех автомобилях одинаково. Меня больше пугал рычаг переключения передач. Выглядел он очень солидно, здорово отличался от рычага Петькиной «копейки», а на мои прикосновения никак не реагировал. Я на всякий случай решила не трогать его вообще. Впрочем, умный «Лексус» ехал словно сам по себе, повинуясь малейшему нажатию на правую педаль. Мне даже лучше — не нужно отвлекаться на прослушивание работы движка и на переключение скоростей.

— Эх, какой же русский не любит дураков на дороге! — впадая в азарт, громко воскликнула я. Это меня приободрило, нога от всей моей широкой русской души вдавила педаль газа в пол…

Не знаю, в какой стране собирают «Лсксусы», но по широте души его сборщики вполне могут поспорить с нашими. Автомобиль, утробно рыкнув многосильным двигателем, устремился вперед со скоростью, которой позавидовал бы любой пилот «Формулы-1». Стрелки спидометра обреченно свалилась вправо, а и вжалась в сиденье водителя. Я бы с удовольствием зажмурилась, но необходимость следить за дорогой обязывала к предельной внимательности.

Придорожные фонари бледнели от моей смелости. Белые полоски на шоссе вздваивались. Дорожные знаки, изредка возникавшие на пути, испуганно пятились назад. Я не огорчилась — картинки на них не яснее японского алфавита. Была у меня и причина для маленькой радости, потому что фары подозрительного автомобиля заметно отстали.

— Врагу не сдается-а-а наш гордый «Варя а-аг»! — Я была довольна собой и дала выход эмоциям.

Но тут, как это обычно бывает, удаче ми стал полный абзац: впереди, с какого-то бокового отростка дороги, совсем по-шпионски показалась морда «КамАЗа». Я заволновалась Расстояние между мной и желтой кабиной многотонного грузовика неумолимо сокращалось.

— От твою господа бога в душу мать! — элегантно выразилась я фразой, которую услышала в каком-то кинофильме. Невесть почему, она прочно застряла в моей голове. — Где ж тут бибикалка?! Нет, ну кто так строит? Кто так строит?! — я почти рыдала, проклиная конструкторов «Лексуса». Не найдя клаксон, я и исступлении заголосила: — Ты только не высовывайся, родной! Я умею рулить только прямо, а правила движения для меня не намного понятнее закона Кулона. Короче, мужик, сворачивай на хрен!!!

Может, водитель фуры и услышал мои вопли. Скорее всего, заметив несущийся со скоростью света «Лексус», он проявил похвальное благоразумие и, выпустив клуб ядовитого дыма, отъехал назад. Я искренне порадовалась смекалке дальнобойщика:

— Молодец, мужик!

Волнение мое улеглось. С управлением иноземным средством передвижения я кое-как освоилась, преследователи, если они, конечно, были, безнадежно отстали, а сама я уверенно неслась по дороге в неизвестном направлении.

А между тем уже совсем рассвело. Петька почему-то не перезванивал, хоть и обещал, а гаишников на дороге все не было. Занятно! Хотелось бы знать, где они все и куда я все-таки еду? Этак занесет меня нелегкая в какой-нибудь Сыквтык… Сыктык… Вот уж имечко у города, не приведи господи!

Ну ладно, гаишники любят в кустах прятаться, но где люди-то?!

Соблюдая меры предосторожности, я огляделась по сторонам. Пейзаж несколько изменился, но по-прежнему не вдохновлял. Чахлая лесополоса сменилась бескрайними полями, такими, какими их обычно рисуют в букварях, снабжая изображение трогательной надписью: «Просторы родины». Крайне редко попадались встречные машины, в которых я видела исключительно врагов, а потому тормозить не спешила.

Внезапно сзади раздался грозный голос, усиленный динамиком:

— Василий 2-5-1 Петр, Николай! Немедленно остановитесь! Немедленно остановитесь!

Сзади, в паре десятков метров, ехал хищного вида автомобиль с синей мигалкой на крыше и с характерным бело-голубым колером. Сперва я даже не поняла, к кому обращается строгий голос — номера «Лексуса» мне были неизвестны. Однако замечательная женская логика не подкачала и на этот раз: коль едут за мной и на дороге в радиусе километра никого больше не наблюдается, значит, прибыли по мою душу. Наверное, я — единственный водитель, который с такой радостью воспринял появление милиции. Я уже собралась затормозить и броситься на шею людям в форме, как в голову взбрела шальная мысль: а вдруг там и Геннадий Петрович с ними?

Нога автоматически впечатала в пол педаль газа. Очень быстро подозрительный автомобиль заметно отстал.

— Береженого бог бережет, — словно извиняясь за свое дорожное хамство, заметила я.

Однако вскоре бело-голубой автомобиль снова возник сзади и сразу же возмущенно заголосил. На этот раз он принялся угрожать, что откроет огонь на поражение, если я не остановлюсь. Сомнения вновь одолели меня со страшной силой.

«Точно, это Геннадий Петрович! — решила я. — Родная милиция просто так на поражение не стреляет. Знаем, сериалы смотрим. Им, чтобы кого-нибудь замочить, нужно сделать предупредительных выстрелов на пол-обоймы, а потом, если они вдруг преступника завалят, объяснительные писать полгода. Гена это с Арсением, к гадалке не ходи! Ну ничего, мы и сами можем открыть огонь на поражение! — я с любовью посмотрела на пистолет, изъятый у Сени. — Мой маленький друг! Мы же сможем ответить на ультиматум? Правда, я пока не представляю, как это сделать — либо рулить, либо стрелять, но… Все когда-то приходится делать в первый раз».

Друг, мягко отразив свет одинокого фонаря, подтвердил свою полную боеготовность.

Как показало дальнейшее развитие событий, граждане из подозрительной милицейской машины не шутили. Через мгновение я услышала хлопки, в которых без труда опознала звуки выстрелов. Высунувшись из окна, дядя в фуражке целился в колеса моего «Лексуса». Не моего, конечно, а угнанного мною самым нахальным образом. Пришлось немного повилять и одновременно попробовать рассуждать хладнокровно. Хотя о каком хладнокровии может идти речь, когда в тебя стреляют?!

За такой относительно короткий промежуток времени Геннадий Петрович не смог бы обзавестись милицейской формой, а тем более автомобилем. Если только он не завалил настоящих милиционеров, что вполне вероятно. Но сыщик ранен, как и его Арсений, стрелять из летящей на полном ходу машины его теперешнее состояние вряд ли позволило бы. К тому же «Лексус» все-таки его. Тачка дорогая, солидная, уродовать ее собственноручно Гене вроде бы ни к чему. Но желание прикончить меня может оказаться намного сильнее его любви к движимому имуществу.

Так и не придя к какому-нибудь толковому решению, я продолжала ехать по загадочной траектории в сопровождении редких одиночных выстрелов.

Бог знает, сколько бы еще продолжалась эта сумасшедшая погоня и чем бы она закончилась, но тут впереди возникло препятствие в виде стоящей поперек дороги фуры. По обочинам, слева и справа от нее, возбужденно мигали синими маячками две милицейские машины.

— Ну, блин, вы даете, мужики! — покачала я головой. — Прямо как в кино! Так и быть, остановлюсь. Что ж я, камикадзе японский?! Вас-то мне и надо…

Обе босые ступни легли на широкую педаль тормоза…

Это, наверное, был самый длинный тормозной путь в истории человечества. В моей жизни — точно. «Лексус» на предельно высокой ноте, которую только мог себе позволить легендарный Фаринелли-кастрат, зарыдал всеми своими тормозами, но, кажется, все равно не успевал. Фура надвигалась роковым айсбергом… Повинуясь могучему инстинкту самосохранения, я заголосила, вывернула руль вправо, на всякий случай зажмурилась и приготовилась к встрече со своими предками…

Дай господь здоровья конструкторам, сборщикам, а также всем, кто хоть раз прикоснулся к этой шикарной тачке! Наверное, они установили в ней стопроцентную защиту от дураков, иначе чем объяснить, что и я, и машина в полной сохранности притулились на обочине. Голову я на всякий случай прикрыла руками. С завидной оперативностью рядом возникли богатыри в форме с автоматами наперевес. Дула автоматов были направлены в мою сторону.

Мой пижамный прикид ребят впечатлил, однако от своих гнусных намерений они не отказались:

— Выходи из машины! Руки в гору!

Спорить под дулом четырех автоматов — неосмотрительно, и я поспешила исполнить просьбу, вновь оказавшись босиком на холодной земле. Должно быть, только суровость профессии помешала ребятам посмеяться от души. А может, им довелось столько повидать на своем веку, что мой необычный внешний вид их не удивил.

Стоя со сцепленными за головой руками, я мило улыбнулась и со всей возможной вежливостью поинтересовалась:

— Я что, забыла включить поворотник?

— Тут «ствол», — громко заявил один из милиционеров после тщательного осмотра салона. — Это твой?

— Нет, конечно, — пожала я плечами. — Машина тоже не моя, и вообще, мне холодно, и я хочу сделать заявление!

— Успеешь, — заверил меня высокий плечистый парень такого зверского вида, что поверить его словам при всем желании я бы не смогла. Нельзя таких типов брать на службу, чтобы не дискредитировать родную милицию! Впрочем, парню мое мнение было неинтересно. Больно ткнув меня автоматом в раненый бок, отчего я слегка побледнела, он предложил: — Двигай в машину. В отделении разберемся.

— С превеликим удовольствием, — превозмогая боль, я сделала попытку улыбнуться, однако на ментов это впечатления не произвело: ответных чувств с их стороны я не дождалась. С кротостью овечки, ведомой на заклание, я проследовала в указанном направлении. По иронии судьбы, и на этот раз мои руки были несвободны — то есть сцеплены за спиной железными наручниками. При малейшем движении они сильнее впивались в кожу, что доставляло серьезные неудобства и боль. Уже в машине я попросила:

— Ребят, возьмите мой телефон. То есть не мой. Он у меня случайно оказался. Я жду звонка. А лучше я сама позвоню, если вы не против.

Сидящий справа от меня парень со зверской физиономией только хмыкнул, а сосед слева, мордатый мент с большим пивным животом, на котором не сходилась даже форменная куртка, огрызнулся:

— Обойдешься.

Я вежливо напомнила о правах человека и заявила о своем праве на один звонок. Ответ милиционеров оригинальностью не отличался, но был весьма информативен. Иными словами, перед моим носом возник здоровый кукиш с кратким пояснением, что это такое.

— Вам же хуже, — злорадно усмехнулась я.

— Слышь, Гарик, она еще угрожает! — искренне изумился Злобный.

— Да на здоровье, — равнодушно зевнул мордатый по имени Гарик. Имя ему совсем не шло. На месте родителей я бы назвала его Гришей — уж больно походил дядька на любителя сала и горилки. — Срок ей и так немалый корячится: угон, ношение огнестрельного оружия… Ствол еще проверим, наверняка из него кого-нибудь замочили. Ну и сопротивление при задержании, угрозы в адрес правоохранительных органов… Теплый прием в холодной Воркуте девушке обеспечен.

Перспектива блестящая, но я ничуть не испугалась, потому что бояться уже устала, и еще потому, что была уверена — Зотов не дремлет, и совсем скоро эти два придурка будут приносить мне свои искренние извинения. А уж я-то заставлю их извиняться, или я не Василий Иваныч!

Вскоре мы прибыли в отделение милиции какого-то местечка поселкового типа. Располагалось оно в нескольких метрах от железной дороги. На синей табличке над входом я успела прочитать: «Линейное отделение внутренних дел пос. Родники».

«Эк, куда меня занесло! — подумала я. — Это где ж такое? Надеюсь, цивилизация сюда докатилась, и информация, касающаяся меня, уже получена. Иначе несладко мне придется».

Дежурный, пожилой майор с жиденькими рыжими волосами, даже привстал за стеклянной перегородкой, когда наша живописная группа нарисовалась в дверях. Какой-нибудь художник-футурист непременно впечатлился бы: хрупкая девушка в легкой шелковой пижаме и босиком, с кровоточащей раной на боку, бледная, но с наглой ухмыляющейся физиономией, в сопровождении группы товарищей в форме с автоматами наперевес и с хмурыми лицами. Картина называлась бы: «Правосудие всех достанет».

— Это что, мужики? — присвистнул майор.

— Принимай клиента, Кузьмич, — молвил Злобный. — Оформляй протокол задержания, и к следователю…

— За что задержали-то? — проявил понятное любопытство Кузьмич.

— У-у-у, тут букет приличный! Да она сама тебе расскажет. На вот, — Злобный протянул в окошко ключи от «Лексуса» и пистолет, — вещественные доказательства.

Кузьмич присвистнул и приступил к исполнению служебных обязанностей. Меня сопроводили в крохотную каморку. Главным украшением в ней был стол, похожий на школьную парту времен Никиты Сергеевича, то есть деревянный, и такие же скамейки, прикрученные к полу по обеим сторонам стола. Выкрашенные в веселенький синий цвет стены даже самого Кузьмича заставили зябко поежиться, а я вдруг впервые в жизни испытала приступ клаустрофобии.

— Замерзла, дочка? — неожиданно спросил Кузьмич, при этом в его тоне совсем не было слышно официальных ноток. Наоборот, сквозило в нем что-то нормальное, почти отцовское. Я ощутила тепло человеческого участия, неожиданно для самой себя громко всхлипнула, а потом начала сбивчивое повествование о событиях последних нескольких дней. Тут было все: и труп, облитый кислотой в туалете ночного клуба, и чужой телефон, и падение из автобуса, и кадаверин в капельнице… А главное — предательство человека, которого я приняла за рыцаря и Мужчину Моей Мечты, а он оказался сволочью обыкновенной. Есть такой тип людей: класс «гады», отряд «сволочи».

Когда слезы и слова иссякли, я испустила тяжкий вздох и заткнулась.

— Посиди здесь, я скоро вернусь, — неожиданно пообещал Кузьмич, срываясь с места.

Можно подумать, у меня есть выбор — пойти прогуляться или остаться здесь! На деревянном столе я заметила пачку «Беломора» и коробок спичек.

Мой папка, сколько себя помню, предпочитает именно эту марку папирос. Его усы насквозь пропитались терпким «беломорским» дымом. Я ловко сложила бумажный мундштук гармошкой и глубоко затянулась, стараясь успокоить разгулявшиеся нервишки. Папиросный дым оказался на редкость противным и крепким. Я мучительно закашлялась, отчего бок разболелся еще больше.

В камеру вернулся Кузьмич в сопровождении милиционеров, которые так нелюбезно обошлись со мной. Только теперь они выглядели растерянными, прятали глаза и в мою сторону старались не смотреть. Вместо автоматов в руках у них была милицейская форма и кирзовые сапоги. Сам Кузьмич торжественно нес огромный термос.

Судя по всему, информация обо мне получена, злоключениям пришел конец, очень на это надеюсь!

— Что ж ты, дочка, сразу-то все не рассказала? — сочувственно вопрошал пожилой майор Кузьмич, сноровисто наливая крепкий чай в крышку от термоса.

— Я пыталась, — шмыгнула я носом. Вышло по-детски и очень жалобно. Милиционеры совсем смутились и принялись с преувеличенным вниманием изучать бетонный пол под ногами. Видя такое дело, я добавила: — Только меня не слушали, Воркутой грозили и в бок автоматами тыкали. А он у меня, между прочим, только после ножевого ранения, а голова — после сотрясения. И даже не извинились…

— Они извинятся, — заверил меня Кузьмич. — Правда, мальчики?

«Мальчики» изумленно переглянулись. Чувствовалось, что извиняться они не привыкли, может, даже и слов-то таких не знают. Я выжидательно уставилась на мужчин. После паузы, во время которой они явно вспоминали уроки вежливости из курса начальной школы, Гарик невнятно пробормотал:

— Прости, сестренка, ошиблись. Не вникли сразу.

Второй кивнул, словно бы соглашаясь с коллегой, и, протянув милицейскую форму, порадовал:

— Это тебе, а то замерзла небось… Извини, твоего размера не нашлось, но мы выбрали самый маленький.

Извинениями я осталась довольна, милостиво качнула головой, с достоинством приняла подношение и даже одарила смущенных милиционеров слабой улыбкой. Парни обрадовались, немного потоптались на месте и покинули камеру.

Самый маленький размер болтался на мне, как мешок на палке. Форменную рубаху я заправила в сине-серые брюки, а их — в сапоги сорокового размера. Штаны то и дело норовили с меня свалиться. Иногда я успевала подхватить их рукой. Кузьмич, видя мои мучения, таинственно мигнул и куда-то исчез. Не было его минут десять. За это время я успела выпить четыре кружки чая и съесть бутерброд с вареной колбасой, невесть как оказавшейся на столе. Стряхнув крошки с милицейской рубахи, я заметно повеселела и огляделась.

«Хорошо, что я здесь! Конечно, камера, точнее, комната для допроса — не самое красивое место на свете, но все же лучше живой сидеть здесь, чем лежать мертвой на лоне природы. Пусть Зотов сперва обезвредит Геннадия Петровича и Арсения, а я покуда на нарах попарюсь».

Внезапно где-то на задворках сознания замаячила очень неудобная мысль: «А вдруг они умерли? Все-таки у Арсения башка здорово хрумкнула! Да и неизвестно еще, куда я попала Геннадию Петровичу. Вернее, не я, пистолет сам выстрелил. Но кого это будет интересовать в случае их смерти?»

Эта мысль разрасталась, крепла и вскоре достигла невероятных размеров. Я впала в панику. Усидеть на месте не могла и забегала по камере, производя страшный грохот ментовскими сапогами. Почему-то вдруг представилось, что эта камера станет постоянным местом жительства до конца дней моих.

«Кому докажешь, что действовала я в состоянии аффекта и в ситуации, сопряженной с реальной угрозой для жизни?! — паниковала я, путаясь в штанах. — Ну, одного убила в состоянии аффекта. А второго? Не то привычка, не то рецидив… Даже доказать, что убитые на меня покушались, невозможно! А что я была в пижаме и босиком… Любой самый зеленый адвокат без труда докажет: мол, такие у меня эротические фантазии!»

В конце концов мне удалось запугать себя до такой степени, что я в отчаянии бросилась на тяжелую железную дверь. Она оказалась заперта…

— Замуровали, демоны! — в отчаянии грохнув по двери кулачком, я со стоном сползла по стене, устроилась на холодном полу и горько заплакала.

В таком плачевном, в буквальном смысле слова, состоянии и застал меня вернувшийся Кузьмич.

— Ты что, дочка? — заволновался он, опускаясь передо мной на колени. — Болит что?

— Меня арестовали-и! — икая от рыданий, призналась я.

В ответ товарищ майор так энергично замахал руками, что у моего лица образовалось воздушное завихрение:

— Да ты что?! Разве ж можно?! А дверь я запер машинально. Привычка… Вот, погляди, что я тебе принес.

С этими словами Кузьмич протянул мне… ремень. Я уставилась на аксессуар в некотором недоумении. Ремешок, конечно, солидный: натуральная змеиная кожа, качество выделки великолепное, элегантная пряжка инкрустирована стразами «Сваровски». Штучка дорогая и в прошлой жизни явно принадлежала светской львице — простая смертная не может себе позволить отвалить пару тысяч баксов за подобную безделушку. Удивляло другое: откуда в поселковом ОВД такая дорогая вещь? Ни за что не поверю, что престарелая супруга майора Кузьмича запросто выделила ремешок из своего гардероба! Словно догадавшись о моих мыслях, Кузьмич, краснея, пояснил:

— Из вещдоков изъял на время. Тут один педик… кхм… гомосексуалист, — поправился майор, — задержан до выяснения. Сам к нам приперся, уверяет, что этим ремешком любовника задушил… Но это еще точно не установлено!

Если Кузьмич думал меня напугать, то зря старался, ей-богу! Главное, чтобы ментовские штаны с меня не спадали. Да и чем можно удивить человека, недавно завалившего двух придурков подряд?! Без лишних слов я взяла у майора элегантный ремень и с удовольствием подпоясалась. Удовольствие объяснялось просто: во-первых, спадающие штаны уже порядком надоели, а во-вторых, едва ли в обычной жизни я смогу щегольнуть подобной штучкой.

— Так-то лучше, — удовлетворенно крякнул Кузьмич, когда штаны самого маленького размера охватили мою талию. Стразы «Сваровски» таинственно мерцали в свете тусклой казематной лампочки, для безопасности забранной решеткой. — Пошли…

Происходящее начинало мне нравиться все больше, внушая долю оптимизма. Я проследовала за Кузьмичом в неизвестном направлении, рассудив, что арестованных формой и ремнями не снабжают. В кино все с точностью до наоборот: отбирают не только ремни, но даже шнурки, потому вопросов я не задавала.

К счастью, в этот утренний час в отделении народу почти не было. Единственное, кто нам встретился в длинном коридоре, — пьяненький мужичок бомжеватого вида в сопровождении сонного сержанта. Когда я поравнялась с мужчиной, он неожиданно поднял голову, оживился и с чистейшим оксфордским акцентом поприветствовал:

— Hello! How are you? Fine?

Я машинально откликнулась:

— Fine! Thanks…

Сержант равнодушно зевнул, лениво подтолкнул мужичка в спину со словами: «Я тебе покажу швайн», мы разминулись, а я с гордостью за Отчизну сделала вывод: никогда не победить ту страну, где даже пьяные бомжи говорят по-английски, а менты их не понимают.

Слов нет, я благодарна Кузьмичу за экскурсию, но хотелось бы уже куда-нибудь прийти, а то на моих ножках появятся мозоли от чужих сапог. Едва я об этом подумала, как пожилой майор притормозил у ничем не примечательной двери, снабженной пояснительной табличкой: «Инспектор по делам несовершеннолетних Серебрякова Наталья Константиновна». Ну, конечно, куда же еще можно было меня привести?

— Пришли, — счастливо улыбнулся Кузьмич и загремел ключами.

Дверь легко подалась, и через секунду я очутилась в просторном теплом кабинете с таким количеством игрушек, что он больше напоминал кабинет заведующей в детском саду, чем официальное помещение поселкового ОВД. Главным ее украшением был огромный фикус в красивом глиняном горшке. Горшок стоял в углу у окна и занимал добрую половину кабинета. Фикус словно чувствовал себя здесь хозяином, остальные предметы интерьера казались случайными гостями. Кроме широкого дивана, особенно меня порадовавшего. Он органично вписывался в обстановку и мог без проблем ужиться с фикусом. А вот письменному столу, древнему сейфу, стеллажу с книгами и потрепанному двустворчатому шкафу повезло меньше — фикус взирал на них с откровенным презрением.

— Вот, — явно довольный собой, Кузьмич сделал приглашающий жест рукой. — Проходи, дочка, обустраивайся. Наталья Константиновна в отпуске, так что кабинет в полном твоем распоряжении. Твои скоро прибудут, а я пойду к себе. Скоро дежурство заканчивается, нужно дела в порядок привести.

Сказав это, добрый майор меня покинул. Я осталась в детской комнате милиции одна. Диван притягивал меня к себе со страшной силой. Он как бы говорил: «Иди ко мне, Василиса! Уложи свои многострадальные уставшие косточки на мою мягкую поверхность. Отдохни, забудь на время обо всех проблемах, тем более что они, похоже, уже заканчиваются. Здесь ты в безопасности. А мы с фикусом о тебе позаботимся».

Спорить с мудрым диваном я не стала, отдохнуть и в самом деле не помешало бы. Уютно устроившись под фикусом, я закрыла глаза и через мгновение уже спала…

Разбудил меня громкий вопль, страшным эхом прокатившийся по гулким коридорам отделения. Вопль отдаленно напоминал глас разгневанного Владыки Вселенной, правда, матерился он при этом совсем по-человечески.

— Петруха, — вслух произнесла я, с трудом разомкнув сонные вежды, и счастливо улыбнулась.

Дверь в детскую комнату с грохотом распахнулась. Я зажмурилась, решив поиграть в Спящую Красавицу. Ординарец с порога взревел:

— Вася!!! Ты жива? Что они с тобой сделали?! — одним скачком он преодолел расстояние от двери до дивана и принялся энергично меня ощупывать, не слишком заботясь о приличиях.

— Они ничего, а вот ты, кажется, точно сведешь меня в могилу. Прекрати лапать сейчас же. И не тряси меня, ради бога, я же не груша! — пробормотала я.

— Жива! — крикнул Петруха куда-то в пространство. Из-за распахнутой двери доносились голоса, в которых я без труда узнала зотовский гневный тенорок, извиняющийся голос Кузьмича (хотя ему-то за что извиняться?) и еще какие-то басы и баритоны, невесть кому принадлежавшие. Они звучали не в пример тише остальных, но чувствовалось в них что-то особенное, солидное, даже начальственное.

— Как ты себя чувствуешь, Василь Иваныч? — я отчетливо ощутила взволнованное дыхание ординарца на собственной шее. Испугавшись, что он вздумает применить какой-нибудь сказочный прием для «оживляжа» Спящей Красавицы, я распахнула очи и тут же притворно сморщилась:

— Нигде от тебя нет покоя. Как же ты мне надоел!

Тут начали твориться совсем уж невообразимые вещи. Ординарец неожиданно счастливо рассмеялся, потом вдруг всхлипнул, а затем… В общем, наверное, он недавно перечитывал инструкцию по применению поцелуев и теперь решил проверить на практике — действительно ли она работает?

Сперва я решила возмутиться бесцеремонностью приятеля и посоветовать ему тренироваться на кошках, но неожиданно поймала себя на мысли, что Петькины поцелуи, в общем-то, и не противные вовсе. Скорее наоборот.

Против воли я увлеклась процессом оживления, Петька тоже, но нас прервали на самом интересном месте. Кабинет наполнился таким количеством народа, что даже фикусу стало не по себе. Среди визитеров я опознала только Кольку и Кузьмича, остальные официальные лица были мне незнакомы и вызывали если не подозрения, то настороженность.

— Свои, — успел шепнуть ординарец, с явным сожалением отрываясь от моих губ.

Небрежным кивком головы я поприветствовала гостей, извинилась за то, что мой внешний вид далек от совершенства, и, все еще находясь под влиянием Петькиных поцелуев, рассеянно выразила готовность сотрудничать со следствием.

Не теряя времени, официальные лица при ступили к делу. Наша беседа длилась не менее часа, все это время Петруха держал меня за руку, чем здорово волновал и мешал сосредоточиться. Время от времени он давал кое-какие пояснения. Колька Зотов тоже не остался и стороне, хотя и выглядел виноватым. Говорил он толково, по делу, не отвлекаясь на романтические бредни. Время от времени следователь бросал на нас с Петькой косые взгляды, и которых читалось не то сожаление, не то зависть — не разобрать. Да и разбираться-то было некогда, потому что после разговора с Колькой официальные лица принялись за меня основательно. Особенно усердствовал красивый брюнет в форме необычайно насыщенного синего цвета, почти как у летчиков. Однако это оказался вовсе не летчик, а, по словам Петьки, самый настоящий прокурор. Прокуроров до этой минуты мне видеть не доводилось, я таращилась на него, как бог на черепаху, и путалась в показаниях. Не могу сказать, что это радовало прокурора: он по нескольку раз задавал одни и те же вопросы, хмурился, порой недоверчиво ухмылялся, а то и вовсе бросал в мою сторону откровенно подозрительные взгляды. Словом, дяденька вел себя совсем не по-джентльменски.

В конце концов я окончательно запуталась и, не придумав ничего лучшего, разрыдалась. Петруха страстно сжал мою ладонь и неожиданно для всех грозно рявкнул:

— Ну, хватит!

Официальные лица изумленно воззрились на ординарца. По его нервному вздрагиванию стало ясно, что он скорее бросится под танки, причем без гранаты, чем позволит вести допрос дальше.

— Хватит, — уже спокойнее повторил Петр. — Вы что, не видите, в каком Васька состоянии? Она ранена, устала… Ей нужен отдых. Короче, следующий допрос состоится через неделю, не раньше. Вопросы будут?

Вопросов не было, и мы покинули отделение, к большому моему удовольствию. Ремень я вернула Кузьмичу со словами искренней благодарности, а на обещание в ближайшем будущем вернуть форму самого маленькою размера он лишь махнул рукой:

— Да ладно, оставь на память. У нас этою добра хватает!

Добрый майор еще долго стоял на крылечке, провожая взглядом кортеж из двух машин Сюда-то все приехали на одной, ничем не примечательной серой «Волге», а обратно уезжали на ней и на «Лексусе». А как же, он теперь тоже, как и пистолет, — вещественное доказательство! За рулем «Лексуса» сидел Зотов. По глазам Петрухи я видела, что он страсть как завидует своему другу, но оставить меня без своего присмотра ординарец не ре шился. Уже в машине я вспомнила о Геннадии Петровиче и Арсении и поинтересовалась их судьбой. Хотелось узнать — могу я чувствовать себя в безопасности в родном городе или нет? По тому, как замялся Зотов, стало ясно — нет.

— А ну, поворачивай обратно, — решительно потребовала я. — Я, пожалуй, еще и детской комнате милиции посижу, раз Наталья Константиновна в отпуске. Лягу на знакомый диванчик под сенью фикуса и буду ждать, когда вся эта бодяга закончится. Кузьмич меня охранять будет… Что-то не тянет меня на родину.

— Да ты не волнуйся, Василиса, — несколько виновато вздохнул Зотов. — Ситуация под контролем.

— Знаешь, когда так говорят, всегда случается какая-нибудь гадость. Доказательства, надеюсь, предъявлять не надо? — съязвила я, имея в виду свое недавнее похищение из-под носа у Колькиных коллег. Однако не удержалась и потребовала объяснений.

Как оказалось, зря я недооценивала способности наблюдателей. Хотя Геннадий Петрович и соблюдал меры предосторожности, потому что знал о существовании круглосуточного поста в доме напротив, ребятам все же удалось засечь и даже заснять на пленку несколько любопытных моментов. Появление Арсения, к примеру. Вообще-то, как пояснил Зотов, парни фотографировали всех входящих и выходящих из моего подъезда, а заодно и машины, подъезжающие на стоянку неподалеку. Правда, в темноте снимки получались не очень качественными, но все же хоть что-то.

«Лексус» Геннадия Петровича был снят еще и тот момент, когда его хозяин приехал на смену Зотову нести вахту в моей квартире. По номе рам установили владельца, им оказался владелец детективного агентства, и успокоились на некоторое время. Каково же было изумление наблюдателей, когда они увидели, как Геннадий Петрович в сопровождении молодого человека, вошедшего в подъезд некоторое время назад, загружает мое бесчувственное тело на заднее сиденье шикарной иномарки!

— А почему же они не пришли мне на по мощь? — с обидой поинтересовалась я. — Почему позволили меня увезти? Я столько страху натерпелась, лишений всяких, а все почему?

— Потому, что нам нужно было установить кое-что, — буркнул Колька.

— Да ладно врать-то, — махнула я рукой. — Просто без согласования со своим руководством вы и шагу ступить не можете!

Зотов еще немного сердито посопел и про должил рассказ, который уже подошел к концу, то есть к тому моменту, как меня увезли. Оперативники быстро связались с Зотовым, тот выслал ориентировки на «Лексус», а заодно проверил мою пустующую квартиру.

— Следов борьбы я не обнаружил, решил, что ты жива. Связался с Петькой, рассказал ему все, как есть, ну, и отправились мы на поиски.

— Нашли что-нибудь? — не удержалась я от усмешки.

Однако Колька не обиделся на шпильку. Он серьезно кивнул и просто ответил:

— Нашли. Обыск в офисе агентства и в доме Геннадия Петровича кое-что нам дал.

На все мои попытки выяснить, что же такого интересного милиционеры нашли у Геннадия Петровича, Колька упрямо отвечал: это пока закрытая информация и разглашению не подлежит. Как я ни билась, разглашать ее Зотов никак не хотел. Тогда я насупилась и обиженно уставилась в окно. Какое-то время мы ехали молча.

— Вась, а ты не помнишь, где… Ну, где тебе удалось сбежать от них? — первым нарушил молчание любопытный Колька.

— Как я могу помнить, если меня везли с завязанными глазами? — напомнила я следователю немаловажную деталь.

— Это понятно, — не унимался Зотов. — Но ведь ты же потом ехала на машине. Должна была какие-нибудь дорожные указатели видеть.

— Какие указатели, Коль? Я дорогу-то с трудом различала. Даже если указатели и попадались, то прочитать их у меня не было никикой возможности. Не говорю уж про дорожные знаки. Для меня они — что письмена древних инков.

Колька только головой покачал, словно удивляясь моей дремучести, после чего с изрядной долей оптимизма успокоил:

— Ну, ничего, мы этих субчиков быстро найдем. Ты их все-таки здорово приложила!

— А они не могли случайно умереть? — с тайной надеждой поинтересовалась я.

— Это вряд ли. Если сразу не умерли, значит, оклемаются.

У меня такой уверенности не было, в особенности относительно Арсения, но я не стали спорить со следователем: в этом деле опыт у него не в пример богаче моего. Желая меня успокоить, Зотов добавил:

— Они раненые. Далеко не уйдут. Мы на всякий случай сообщили во все больницы го рода, что у них могут появиться пациенты с характерными повреждениями…

Наверное, Колька ожидал, что, услыхав это, я обрадуюсь. Не тут-то было! Я обрадовалась, но по другому поводу.

— Коля! — заорала я радостно. — Не пой дут они ни в какие больницы! У Геннадия Петровича брат — военный врач! И, кажется, даже хирург. Это отец Арсения. То есть это он так думает, на самом деле отец Сени — Геннадий Петрович. Впрочем, может, хирург и догадывается, кто на самом деле его морковке сыночка сотворил. Даже наверняка догадывается — он же врач как-никак… Да вы сами разве не помните? Когда меня ножом пырнули, он же при вас брату своему звонил.

— Было такое, — признался Петька. — Только откуда тебе известно, что его брат — именно военный врач, а не простой хирург в какой-нибудь областной больнице?

— Просто Геннадий Петрович мне потом сказку рассказывал, — смутилась я. — Вроде как про Чиполлино и про другие овощи, но на самом деле, как я потом поняла, он рассказывал о себе. Так вот, в сказке был братец — луковка, который стал военным врачом…

Понятное дело, слова мои прозвучали совершенно безумно, но Колька, как ни странно, поверил, кому-то позвонил и коротко обрисовал ситуацию, после чего замолчал и всю дорогу до дома хмурился и нервно кусал губы. Переживал, должно быть, за свою ментовскую честь, которая понесла серьезные потери.

Следующие три дня я провела в постели, вставая лишь для того, чтобы умыться, принять душ, насколько это представлялось возможным с раной в боку, и сходить в туалет Верный Петруха с радостью взвалил на себя обязанности сиделки и блестяще с ними справлялся. Целыми днями он исполнял мои самые незначительные прихоти, а в перерывах готовил вкусные обеды, радуя меня разнообразием и изысканностью блюд. Важный момент — продукты для них притащила с рынка… его маман, потому что в целях безопасности Петька категорически отказался оставлять меня даже на короткое время. Я не возражала, потому что с некоторых пор смотрела на ординарца влюбленными глазами.

Матушка Петра, Галина Николаевна, впервые появилась в моем доме в тот же вечер, когда мы вернулись из Родников. Бурная деятельность, развернутая вокруг моей особы ее единственным отпрыском, ей сперва не понравилась. Она скептически кривила губы, разглядывала меня, как под микроскопом, и при этом подозрительно щурилась. Однако после того, как Петькино счастливо-глупое выражение лица убедило ее в искренности наших чувств, Галина Николаевна милостиво качнула высокой прической и даже попробовала мне улыбнуться. Вышло кривовато, но на первый раз вполне приемлемо. Правда, покидая нас в тот день, она все-таки заметила Петьке, отправившемуся провожать ее до двери:

— Худенькая уж очень. Ну да ладно, откормим.

Я здорово испугалась, но виду не подала. На следующее утро Галина Николаевна забила мой холодильник до отказа. Агрегат, до сей поры не видавший такого изобилия рабочего материала, несказанно удивился, потом обалдел от счастья и принялся исправно нагнетать холод.

Все эти дни то я, то Петька по моей просьбе с завидным постоянством звонили Кольке Зотову с одним-единственным вопросом: где Геннадий Петрович и Арсений? До вчерашнего дня Колька разнообразием ответов нас не баловал и оптимизма не добавлял. Но вдруг вчера вечером Зотов нарисовался у меня в квартире собственной персоной, довольный, пахнущий морозной свежестью и водкой. По всему видать, явился товарищ с новостями, должно быть, хорошими, раз уже начал праздновать.

Мною овладело волнение, из-за которого я на какое-то время натурально онемела. Не в силах вымолвить ни слова, я уставилась на следователя круглыми глазами.

— Как самочувствие, Василиса? — слабо пошатываясь, следователь растянул непослушные губы в улыбке. Получилось у него это примерно с третьего раза. В ответ я только кивнула: мол, спасибо, не дождешься! Зотов словно не замечал моего нетерпения и продолжил глумиться:

— Голова еще болит, наверное? А бок? Ну, ничего, Василь Иваныч, до свадьбы заживет, — не без труда сформулировав эту народную мудрость, Колька хитро посмотрел на появившегося в комнате Петьку и от души рассмеялся. Конечно, выглядел ординарец забавно: в моем фартуке с веселыми солнышка ми на голубом фоне, повязанном прямо на обнаженный торс (очень впечатляющий, уверяю!), и со счастливой улыбкой на довольной физиономии.

— Ну что, Колян, отловил супостатов? — словно и не особенно интересуясь ответом, проявил любопытство Петр. На самом деле эта проблема не давала ординарцу покоя даже по ночам. Кольке пришлось отвечать на прямо поставленный вопрос:

— Да!

Я радостно взвизгнула, немедленно обрела голос и с удовольствием принялась засыпать следователя вопросами:

— Геннадий Петрович жив? А Арсений? Они арестованы? Вы уже начали их допрашивать? Что они говорят? Коль, Коля, я теперь в безопасности? За мной уже не охотятся?

Слушая мой лепет, Петька счастливо млел, совсем не замечая сочувственных взглядов, которые бросал Зотов на своего друга: дескать, прими мои соболезнования, повезло тебе, братуха! Петруха его взглядов не поймал, потому что с плохо скрываемой любовью смотрел в мою сторону.

— Вот видишь, Васька! Я же говорил, что Колька — профи в своем деле. Все будет хорошо! — чувства переполняли ординарца. Не в силах с ними справиться, он не сдержался и запечатлел на моих губах страстный поцелуй. Он длился намного дольше, чем позволяли рамки приличия. Колька немного подождал, пока мы освободимся, но быстро сообразил, что это занятие нам обоим доставляет удовольствие, робко кашлянул и смущенно молвил:

— Ну, ладно… Вы тут целуйтесь, а я пойду. Собственно, я что заходил-то: хотел пригласить вас завтра к себе на свидание, кабинет 218, для дачи свидетельских показаний. Получите повесточки… кхм… на столик их положу, потом в них распишетесь. Жду в одиннадцать. Впрочем, там все зафиксировано. Да, кстати, будет очная ставка…

Ровно в одиннадцать часов мы с Петькой, крепко держась за руки, вошли в кабинет Зотова. Я отчаянно трусила, даже голова разболелась. Предстоящая встреча с Геннадием Петровичем страсть как меня волновала, больше беспокоила разве только встреча с Арсением. Как-никак неоднократно покушался на меня именно он. Петька играл желваками, выглядел недовольным и мрачным до неприличия и, казалось, сдерживал себя с трудом. Меня это волновало. Еще утром, когда мы собирались на встречу со следователем, Петр, хмурясь, твердо заявил:

— Я их убью!

Тон, каким были сказаны эти слова, а также крепко сжатые кулаки не оставляли сомнений в серьезности его намерений. Пришлось потратить добрых полчаса, чтобы уговорить Петьку не калечить наши молодые жизни, потому что, если он начнет убивать злодеев, я непременно ему помогу, благо кое-какими практическими навыками в этом деле владею. И тогда вместо долгой счастливой жизни мы будем коротать дни свои на значительном расстоянии друг от друга. Я — в Воркуте, а Петька — в солнечном Магадане.

Взяв с любимого твердое мужское слово, что во время очной ставки он будет держать себя в руках, я немного успокоилась, но не настолько, чтобы потерять бдительность.

Однако сейчас, когда мы переступили через порог Колькиной вотчины, волнение снова накрыло меня: сможет ли Петька сдержать обещание, ведь он у меня такой страстный, то есть, я хотела сказать, эмоциональный! Может, попросить у Кольки наручники и приковать Петруху к батарее? Тоже не выход — у ординарца не только руки, но и ноги длинные. При желании он и ногами достанет супостатов.

Так и не решив, как в случае чего утихомирить Петьку, я несмело устроилась на краешке стула напротив следователя. Второй стул занял Петр. В антураже официального кабинета Зотов производил впечатление. Ни дать ни взять — настоящий следователь!

Я немного поморгала, после чего напомнила Кольке о своем конституционном праве на информацию, сформулировав его в простой вопрос:

— Что нового по нашему делу?

Однако Зотов, вместо того чтобы пуститься в подробные объяснения, придвинул к себе бланки протоколов допроса и приступил к выяснению наших с Петькой личностей. Процедура эта длительная и страшно нудная. Утомила она меня страшно, и я уже начала откровенно скучать, когда Колька, наконец, попросил со всеми подробностями поведать о моих злоключениях. Протокол он на время отложил в сторону, заменив его диктофоном, и я начала (уже в который раз!) давать показания, без особого желания. Очень скоро я против воли увлеклась, и Кольке несколько раз пришлось даже направлять мой рассказ в нужное русло при помощи наводящих вопросов.

Показания я давала примерно час. В конце концов, эта пытка прекратилась. Смочив пересохшее горло водой, любезно предложенной мне Зотовым, я устало прикрыла глаза. Должно быть, вид у меня был очень несчастный, потому что Петька вдруг сочувственно погладил меня по голове и, как обычно, полез с поцелуями. Зотов волевым решением прервал процесс моей релаксации и официальным тоном призвал нас к порядку. Тут открылась дверь, и на пороге появился Геннадий Петрович в сопровождении конвоира. На этот раз уже его, Геннадия Петровича, руки были сцеплены за спиной наручниками, что не могло не радовать. Выглядел сыщик бледновато, слегка помято, но все равно — шикарно. Даже щетина а-ля трехдневный муж его не портила, на оборот, придавала шарма.

Увидев меня, Геннадий Петрович хищно улыбнулся:

— Здравствуй, Василиса. Я же говорил, что мы еще встретимся!

— А я обещала, что не в этой жизни, — не осталась в долгу и я. — Как видите, я оказалась права: я жива и на свободе, а вы в наручниках и в неволе.

— Ну, это ненадолго, — нагло заявил Геннадий Петрович.

Петька напрягся, словно собрался броситься на нахала подобно голодному бультерьеру. Мне даже показалось, что в глазах ординарца появился охотничий блеск. Геннадий Петрович, напротив, держался спокойно и с достоинством, а в целом казался довольным жизнью, явно ощущал свое превосходство и взирал на нас с легким намеком на презрение.

— Боюсь, что разочарую вас, Геннадий Петрович, — было заметно, что Зотов с трудом сдерживает эмоции, — но ваше участие в организации шести убийств и покушении на седьмое у следствия сомнений не вызывает. Давайте перейдем к делу…

— Я не собираюсь говорить без моего адвоката.

И не надо! — Зотов растянул губы в искренней улыбке. — Я сам все за вас расскажу.

Лицо бывшего сыщика перекосила презрительная усмешка, но слово он сдержал — не проронил ни слова, пока Колька говорил.

Как оказалось, я была права, когда сказку о новом Чиполлино приняла за легкий намек на жизнь самого Геннадия Петровича. Жаль, что я не вникла до конца в ее смысл. Правда, сделать это в тот момент мне было затруднительно по двум причинам. Во-первых, Геннадий Петрович усердно наглаживал мою ногу, и это меня волновало, потому что тогда он еще был Мужчиной Моей Мечты. А во-вторых, от ношения между морковками, луковицами, сельдереем и горохом были настолько запутанными, что разобраться в них не представлялось возможным.

К счастью, Колька Зотов страстью к Геннадию Петровичу охвачен не был, и ему удалось блестяще разобраться в хитросплетениях овощной жизни.

…Примерно двадцать — двадцать пять лет назад Геннадий Петрович, в ту пору еще просто Гена, по протекции своего отца, потомственного военного, генерала в отставке, был принят на службу в органы госбезопасности. Там же, в КГБ, уже служил и старший брат Геннадия — Петр. Он был у руководства на хорошем счету и быстро шел в гору. Младший, Сергей, учился в какой-то военной академии на хирурга. Словом, нормальная генеральская семья.

Геннадий резво взял старт на службе — умом, смекалкой и сообразительностью господь молодого человека не обидел. Как и импозантной внешностью. Все эти слагаемые Гена быстро научился использовать себе во благо. Вот только не надо думать, что он, благодаря своим природным данным, коллекционировал победы над хорошенькими женщинами. В те времена за подобные шалости можно было лишиться не только престижного места, но и головы. Потому родители быстренько нашли своему сыну кандидатку на место супруги — офицер КГБ обязан состоять в браке, причем в образцово-показательном. Ни отца, ни мать не смущало то обстоятельство, что на тот момент молодой человек переживал страстный роман с хорошенькой учительницей начальных классов и даже всерьез подумывал о женитьбе на ней.

Отец-генерал тщательно изучил биографию педагога, после чего категорически запретил Геннадию строить матримониальные планы. Дело в том, что дед учительницы провел пятнадцать лет в Колымских лагерях, да не абы за что, а по 58-й статье, пункты 10 и 11. Статья политическая, если коротко — измена Родине со страшно отягчающими обстоятельствами.

В итоге женился Гена на дочери близкого друга отца, тоже офицера госбезопасности.

Более нелепую супружескую чету, чем Геннадий — Ольга, трудно было вообразить. Шикарный, высокий, умный красавец атлет — и полная, глуповатая брюнетка с заплывшими глазками и двойным подбородком.

— Зато своя, проверенная. Ее дед, между прочим, пламенный революционер, потомственный рабочий! — припечатал папа-генерал и велел сыну всерьез задуматься о карьере. Геннадий послушался, тем более что делать-то по большому счету все равно нечего: семейная жизнь скучна, как доклад ЦК КПСС, налево не сбегаешь, остается только служба. И отдался ей Геннадий со всей страстью.

Начальство часто посылало перспективного сотрудника в длительные командировки. Геннадий с удовольствием мотался по всему миру, блестяще выполняя особо важные задания партии и правительства.

Вернувшись однажды с такого задания, Гена застал все свое многочисленное семейство в перманентном состоянии сильной паники, грозящей обернуться инфарктами, инсультами, ударами — словом, катастрофой.

Расспросив сестер, мужская часть семейства толково объяснить суть ЧП не могла, потому что все время срывалась на крик и едва не вступала в кулачный бой друг с другом. Гена понял суть конфликта. Младший братец, любимец семьи, наплевав на традиции и все условности, окончил свою академию, получил диплом военного врача-хирурга и… женился, без родительского на то благословения. Мало того, он уехал с молодой супругой в Ленинград, поскольку она проживала там с матерью, санитаркой какой-то не то больницы, не то поликлиники.

Без лишних разговоров Гена отправился в город на Неве с целью увещевать непутевого братика и разъяснить ему особенности международной и внутриполитической обстановки. Обстановочка была еще та! Начало нового этапа общественной жизни с пугающим названием «перестройка» сопровождалось волнением не только в народе, но и во всех государственных структурах. КГБ особенно волновался — у населения появилось много вопросов, ответов на которые не знал даже господь бог.

Сереге на всю эту обстановку было глубоко наплевать. Он наслаждался семейной жизнью, работал в Центральном Ленинградском военном госпитале, выглядел вполне счастливым и ничего в семейной жизни менять не собирался.

Все «правильные» слова застряли у Геннадия где-то на подходе, едва он увидел Лизу. Голубоглазый ангел с длинной русой косой и голоском-колокольчиком напомнил уже заматеревшему Геннадию Петровичу его первую любовь, ту самую неблагонадежную учительницу младших классов.

— Ты молодец, братуха! — только и смог вымолвить Геннадий Петрович. Исключительно профессиональным усилием воли ему удалось загнать подступивший к горлу комок на место. — Ты, наверное, прав. Да нет, ты точно прав! Если бы я тогда… А теперь… Только, знаешь, возвращайтесь-ка вы домой. Отец с матерью с ума сходят. Да не переживай, Сере-га! Сейчас многое изменилось. Я замолвлю словечко, Петька подсобит… Все будет нормально.

Через неделю Сергей с испуганной Лизой вернулся в родные пенаты. К тому времени Геннадий Петрович при поддержке старшего брата провел среди родителей пару сеансов политинформации, они вроде бы смирились с судьбой, однако на Лизу первое время смотрели настороженно. Мама откровенно ревновала, а папа супил бровь оттого, что эта пигалица заставила ее сына наплевать на семейные устои.

Очень скоро и как-то незаметно жена Сергея прижилась в большом доме. Только вот подарить генералу и генеральше внуков у нее не получалось. Лиза с Сергеем печалились по этому поводу, родители скорбно кивали головами, но чувствовалась в этом некая недосказанность. И вот однажды, смущаясь и робея, Лиза за ужином сообщила, что через определенный, отпущенный природой срок осчастливит семью наследником. Будущий отец изо всех сил гордился собой. Родители почему-то пребывали в легком недоумении. Причина этого недоумения выяснилась лишь многие годы спустя, когда Лизы уже не было в живых (она умерла при родах), а Сергей стал высококлассным военным врачом. Оказывается, в детстве младший сын генерала переболел свинкой и детей иметь никак не мог. Оставалось только гадать — кто же настоящий отец ребенка? Прояснить ситуацию мог бы Геннадий Петрович, но в это время он находился далеко от дома, в очередной командировке в горячей точке.

Именно эта командировка впоследствии перевернула всю его жизнь.

Служба в КГБ — далеко не сахар, зачастую приходится сталкиваться с человеческими трагедиями, а то и со смертями. Но для Гены они были некой абстракцией, реальностью, ничуть не трогавшей души. А в горячей точке он вдруг увидел смерть собственными глазами. Даже занятно: вот бежит человек, стреляет, что-то кричит, вдруг — раз! — и он уже ничего не может кричать, а только хрипит и дергается в предсмертных конвульсиях. Убивать Геннадий Петрович научился в той же командировке. Ему нравился и сам процесс, и власть над жертвой, и отчаянный ужас в ее глазах.

Позднее были и другие командировки в не менее горячие точки, но первую жертву он помнит и по сей день.

Шли годы. Некогда могучая страна в одночасье развалилась, появилось какое-то ближнее зарубежье, недружественные бывшие республики, и вообще все изменилось. Даже всесильный КГБ пережил реформу, после чего рассыпался на отдельные конторки: ФСБ, ФАПСИ, ГРУ и прочие отделы. Творилось черт знает что. Да еще деньги вдруг как-то разом обесценились: быть-то они были, но купить на них ничего было нельзя. Впрочем, скоро ситуация с деньгами изменилась в обратную сторону: купить можно, что угодно, а денег не хватает.

Что ж, решил Геннадий, каждый устраивается как может, и стал потихоньку «сливать» информацию, полученную на службе, заинтересованным лицам, получая за это неплохую прибавку к жалованью. Неизвестно, сколько бы это продолжалось и к чему бы привело, но однажды Геннадию Петровичу пришлось собственноручно убить своего же агента, вдруг вздумавшего его шантажировать. Дело замяли не без помощи уже старого, но все еще влиятельного папы-генерала. Геннадия Петровича попросили уйти из органов, взяв с него расписку о неразглашении секретной информации. Хотя что там было разглашать? При нынешней демократии секретной информации почти совсем не осталось.

На гражданке надо было как-то выживать, и задумал Геннадий Петрович открыть частное сыскное бюро. Отец затею одобрил, даже подбросил деньжат на раскрутку нового дела, и вскоре детективное агентство «Шерлок и сыновья» начало работу. Вначале клиенты были из породы атлетически сложенных, коротко стриженных новых бизнесменов. Услуги им нужны были в основном одного характера, а именно — сбор компромата на конкурентов. Геннадий Петрович злился, но скрепя сердце занимался чернухой — за нее неплохо платили.

Как-то вечером, когда сыщик, устав от трудов праведных и неправедных, сидел перед телевизором в гордом одиночестве (с женой он развелся, как только ушел из органов) и ностальгировал, глядя на какие-то кровавые разборки, в дверь неожиданно позвонили.

— Арсений! — дядя тепло обнял явившегося племянника. Он принимал в судьбе мальчика живейшее участие, любил его, баловал, как мог, а мальчишка тянулся к нему, как к отцу родному.

Поужинав, дядя и племянник вместе посмотрели американский боевик сомнительного содержания, в котором несколько богатых скучающих придурков устроили настоящую охоту на живого человека. Как волка, его загоняли на флажки, после чего хладнокровно пристреливали. И только доброму дяде Ван Дамму удалось разгромить преступную организацию.

— Глупость какая, — заметил Геннадий Петрович, выключая телевизор.

— Не скажи, дядя Гена. Охота — занятие очень увлекательное! У нас в институте, к примеру, тоже есть клуб охотников.

— Да? И вы так же убиваете людей? — заинтересовался сыщик.

— Нет, что ты.

— А в чем тогда смысл?

— В адреналине. Жертва знает, что на нее ведется охота, и всеми способами пытается, во-первых, вычислить охотника, а во-вторых, по возможности уйти от него. И у жертвы, и у охотника одна цель: первым добраться до условленного места. Вот и все. Вроде бы ничего особенного, а будоражит здорово.

Остаток вечера Арсений с увлечением рассказывал Геннадию Петровичу об особенностях национальной охоты. Сыщик внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы, проявлял живейший интерес. Арсений ушел уже за полночь, а Геннадий Петрович, вместо того чтобы лечь спать, уселся в кухне и принялся думать.

«А ведь в этом что-то есть, — размышлял он, выпивая пятую по счету чашку крепчайшего кофе. — Если подойти к организации охоты с умом, можно неплохие бабки заработать».

К утру план организации Клуба Стрингеров был готов. Заключался он примерно в следующем: в клуб может вступить любой желающий из числа обеспеченных людей, заплатив при этом солидный вступительный взнос в твердой валюте. На роль жертвы тоже подходит кто угодно, от пионера до пенсионера. Жертве подбрасывается сотовый телефон с установленным там устройством слежения, ей сообщается, что с этой минуты на нее ведется охота и у нее есть, к примеру, неделя, чтобы вычислить Охотника и первой добраться до утешительного приза, который будет оставлен в условном месте. За всеми передвижениями Жертвы, которые благодаря устройству слежения фиксируются и передаются в координационный центр, следят наблюдатели. Охотник, если он вдруг упустил Жертву, может купить у наблюдателей подсказки: первая подсказка стоит тысячу долларов, вторая — две, и так далее. Общее число подсказок не должно быть больше пяти. А теперь главное — призом в этой охоте явится крупная сумма денег. Разумеется, Клуб Стрингеров будет закрытым: только для своих.

Геннадий Петрович был весьма собой доволен. План просто замечательный! Кто же в наше время откажется от денег, да еще в конвертируемой валюте?! Это что касается Жертвы. А богатые дяди-бизнесмены и олигархи с удовольствием выложат свои денежки за новый вид развлечения, сулящий им небывалый всплеск адреналина.

Жизнь внесла свои коррективы в гениальный план Геннадия Петровича. Первым Охотником стал его приятель, владелец одной московской хлебопекарни. Он с удовольствием принял условия игры, но заявил, что одной жертвы мало. Тогда правила усовершенствовали: теперь Охотнику нужно было завалить семь жертв, причем разными способами. После седьмой жертвы Охотник получал семьдесят семь тысяч долларов. Если жертве удавалось уйти, деньги эти получала она. Но за пять лет существования клуба еще ни одной жертве так и не удалось этого сделать.

С появлением клуба работы милиционерам прибавилось. Трупы стали появляться с завидной периодичностью, а убийц все никак не удавалось вычислить. Надо заметить, что Геннадий Петрович не слишком увлекался. Охота проводилась всего один раз в год… Геннадий Петрович однажды тоже примерил на себя роль Охотника и получил ни с чем не сравнимое удовольствие, даже посильнее того, какое испытал тогда, в горячей точке.

…Колька умолк. Я с ужасом смотрела на убийцу, иначе и не назовешь этого страшного человека. Бывший сыщик сидел с отсутствующим видом, словно бы и не о его злодеяниях только что рассказывал следователь.

— Последние шесть убийств, включая молодого человека из ночного клуба, совершил очередной Охотник. Ваш родной сын Арсений, Геннадий Петрович. Не жаль было калечить парня? — Зотов устало посмотрел на Геннадия Петровича.

— Почему калечить? — удивился тот. — Из него должен вырасти настоящий мужчина, который открыто смотрит в лицо смерти. Слабаки в нашей семье отродясь не водились. Разве только Серега. Ну, в семье не без урода.

— Это точно, — подтвердил Петруха, имея в виду совсем не брата Геннадия Петровича.

— Я должна была стать седьмой жертвой? — полуутвердительно произнесла я дрожащим голосом. — Но почему именно я?

— Просто ты оказалась в ненужное время в ненужном месте, — пожал плечами Геннадий Петрович. — По правилам, телефон убитой жертвы подбрасывается кому-нибудь, и уже этот человек становится очередным объектом охоты. Тогда, в клубе, когда Арсений убил парня, телефон достался тебе, детка. Вот и все. Его величество случай. Случай для нас счастливый, потому что ты видела Сеню и, учитывая специфику твоей работы, могла его опознать. Так что убирать тебя все равно пришлось бы, а заодно и этого, долговязого, — Геннадий Петрович кивнул в сторону Петрухи. Ординарец побледнел от негодования, было видно, что он с трудом сдерживается, чтобы не наброситься на сыщика с кулаками. — Вот и пришлось совмещать приятное с полезным. А знаешь, Василиса, с тобой было интересно работать. Ты забавная! И шустрая. Я был даже в тебя немножечко влюблен… Смешно было наблюдать, как твой приятель бесится от ревности.

Тут уж Петька не сдержался:

— Ничего, теперь влюбляться будут в тебя! На зоне такие, как ты, в большой цене.

— На зоне? — удивленно вскинул брови Геннадий Петрович. — Не смешите меня, юноша. Через неделю я выйду отсюда — целым и невредимым.

— Ну, это вряд ли. Невредимым уже никак не получится, — усмехнулась я, имея в виду пулю, выпущенную мною в сыщика из его же пистолета. — Жаль, что я тогда промахнулась!

— Увести, — велел Зотов конвоиру.

Сыщика увели. Некоторое время мы все молчали, но думали об одном и том же.

Меня беспокоила последняя фраза Геннадия Петровича.

— Коль, — в волнении обратилась я к Зотову, — неужели ему и правда удастся выйти отсюда?

— Нет, конечно. Он, должно быть, рассчитывает на своих влиятельных клиентов, но они тоже засветились на Охоте. Возбуждено сразу несколько уголовных дел, так что от пожизненного срока Геннадию Петровичу точно не уйти.

— А Арсению?

— Лет двадцать пять отсидит и, как говорится, на свободу с чистой совестью. Ну, ребята, если вопросов нет, можете идти, — разрешил Колька, подписывая наши повестки. Мы с Петькой переглянулись и дружно ответили:

— Есть вопросы!

— Понимаю, — почесал затылок Зотов. — Журналиста могила исправит. Ладно уж…

Две недели спустя большая часть населения нашего городка намертво прилипла к экранам своих телевизоров и напряженно следила за развитием событий в документальном фильме под названием «Грязная охота». Фильм по материалам настоящего уголовного дела (об этом сообщалось в начале) сняли наши операторы, режиссерами и авторами сценария были мы с Петькой при непосредственном участии Николая Зотова. События были реконструированы с помощью добровольных актеров, а имена и фамилии в интересах следствия изменены. Вик Вик впервые на моей памяти похвалил своих сотрудников за работу и даже выписал нам премию, что было совсем уж чудно. Но и это — еще не все чудеса, которые явил главный. В целях восстановления моего серьезно пошатнувшегося здоровья он дал мне недельный отпуск. Петька, естественно, возмутился: мол, его здоровье тоже нуждается в поправке.

— Ух, журналюга, — покачал головой Вик Вик, но отпуск подписал и ординарцу.

Четыре дня подряд мы с Петькой восстанавливали свое здоровье, изредка вылезая из кровати, чтобы что-нибудь съесть. На пятый день я возмутилась тем, как однообразно мы проводим отпуск, и предложила как-нибудь развлечься. Петруха даже не сразу понял:

— Это как? Тебе хочется чего-нибудь пикантного? Ну, ты шалунья!

— Петя, попробуй отключить свое либидо хотя бы на время, — посоветовала я возлюбленному.

— Не могу, — честно признался он, снова подступая ко мне с объятиями…

Через час я вернулась к теме однообразия нашего отпуска.

— Ну, хорошо, — устало согласился Петька. — Я так понимаю, что у тебя есть какие-то идеи на этот счет.

Идеи у меня имелись. Вернее, одна, но очень увлекательная. Недавно мне позвонила моя приятельница и, захлебываясь от восторга, рассказала, что она записалась в исторический клуб «Скифы». Члены клуба в свободное время как бы переносятся во времени и живут в Древней Руси по обычаям тех времен. У них даже есть поселение, построенное специально для этих целей. Там они ходят в костюмах тех лет, отмечают праздники, устраивают бои дружинников — словом, развлекаются на полную катушку.

— Сегодня у них как раз какой-то праздник, — поведала я Петьке. — Будет самое настоящее ристалище. Поедем, а?

После долгих уговоров Петруха согласился, и вскоре мы уже тряслись в его «копейке» по пути к «скифскому» поселению. Правда, всю дорогу пришлось слушать Петькино ворчание, но оно ничуть не испортило мне настроения.

Поселение «скифов» впечатляло: в лесу стояли аккуратные домики, словно сошедшие с лубочных картинок. Между домами бродили люди в древнерусских одеждах, а некоторые даже в военных кольчугах, с настоящими мечами и пиками. Видно было, что люди готовятся к предстоящему сражению. Женщины собирали своих мужчин на бой, в нетерпении ржали лошади, бегали детишки, старики, объединившись в живописные кучки, обсуждали свое житье-бытье.

— Красота! — восхищенно молвила я. Петька нехотя согласился, мы поцеловались и принялись слоняться по поселению вместе с такими же праздными зеваками. Вскоре в лагере скифов произошло движение, и ристалище началось, совсем как у классика: «Смешались в кучу кони, люди…» Действо захватывало, и я даже начала громко повизгивать от переполнявших меня чувств. А когда все закончилось и усталые воины отправились по домам, взору изумленных зрителей предстала пугающая картина: на земле лежал окровавленный человек, а из его груди торчала скифская пика.

— Ничего себе! — присвистнул Петька, усаживаясь на корточки перед несчастным. — Насквозь пробить грудную клетку этой штуковиной… Сила нужна приличная. Что делать-то будем, Вась?

Ни секунды не размышляя, я твердо ответила:

— Преступление раскрывать, что же еще? Ты со мной, напарник?

Content

Раевская Фаина Анекдот о вечной любви

Фаина Раевская Анекдот о вечной любви